Ольга Клюкина

Визажистка

Глава 1

В РУИНАХ

Первого февраля Вера проснулась утром на собственном родном диване и вдруг увидела над головой трещину.

В первое мгновение ей показалось, что она все еще смотрит странный сон, от которого пыталась всю ночь отделаться, но он, наоборот, как будто еще больше разрастался и становился многолюднее.

Как будто бы Вера все же купила сыну конструктор «Лего», возле которого тот может часами стоять в «Детском мире». (Шестьсот семьдесят три рубля! Безумие! — прострелила сквозь сон реальная цифра.) Разумеется, Антоша немедленно начал строить свои домики и замки, но вдруг под его руками они каким-то образом сделались большими и принялись с треском рушиться, почему-то при этом отскакивая в разные стороны, как мячи. Вера испугалась, что сейчас разноцветные обломки упадут на самого строителя, которого почему-то теперь нигде не было видно. И от этого с каждой минутой становилось страшнее: может, Антон где-нибудь уже лежит, придавленный и зареванный, а ей за грохотом не слышно, откуда он зовет маму?

Но к ужасу примешивалось и другое, неизбывное, гложущее материнское чувство вины: вот-вот, сама купила, своими руками устроила такую жуть, никто ведь не заставлял. Получила? Сидел бы ребенок спокойно за столом, красками рисовал, — к тому же и экономия.

Вера бросилась искать Антошку и вдруг лицом к лицу столкнулась с молодым мужчиной, который нес на голове ящик с кистями и красками.

Ничего себе, да это же был художник Карл Павлович Брюллов, изобразивший сам себя в таком виде на знаменитой картине «Последний день Помпеи»! Вера пригляделась и увидела, что все вокруг действительно поразительным образом напоминает кошмарную фантазию художника на тему извержения Везувия, который когда-то похоронил древний город под пеплом. Если только представить, что все здания и башни были сделаны из пластмассового конструктора «Лего», а люди в развевающихся древних одеждах остались точь-в-точь такими же, как на картине Брюллова, и даже издавали гортанные крики на непонятном языке.

«Главное — ничего не боись, хуже того, что есть, не бывает», — вдруг по-русски и совсем по-простецки сказал Вере великий живописец, подмигнул одним глазом, а потом наперерез толпе полуобнаженных, обезумевших от страха людей протиснулся в здание с башенками, откуда жители лего-Помпей, наоборот, в ужасе выбегали.

«Ага, это он мне подсказывает, куда идти, потому что он — русский, свой. Значит, Антошка тоже может быть там», — по-своему поняла странные слова Вера и следом за художником ринулась в дом. А потом здание стало медленно раскачиваться, подпрыгивать под ногами, и вдруг появилась как раз эта трещина на потолке…

Вера поняла, что должна немедленно, срочно проснуться, поморгала глазами, но трещина не исчезала.

И только тогда Вера все вспомнила.

Ну конечно, ведь она сегодня первую ночь провела в своей новой, а точнее, очень, и даже слишком, старой квартире, где, засыпая, невесело размышляла об этой самой трещине, весеннем ремонте, стройматериалах. Но больше всего — о деньгах, которых на ремонт все равно в ближайшее время не предвиделось, потому что в первую очередь нужно было отдавать долги за эти самые руины.

Наконец-то остались позади волокита с обменом квартиры, хождения по каким-то деревянным сараям, в которые ее с Антоном норовили заселить веселые и услужливые маклеры, простаивание в бесконечных очередях за справками с печатями и планами квартиры, заполнения бланков… И росписи, росписи, росписи, множество закорючек с росписями, поставленных на разных бумагах.

Такое ощущение, что за все годы работы в школе Вере не приходилось ставить столько подписей, сколько за один последний месяц.

Клем… с хвостиком, а потом в скобках, уже разборчиво: Клементьева В.М. Что, гражданочка Клементьева Вера Михайловна, — никак переселились? Поздравляем! Но что это вы теперь не радуетесь, а грустно таращитесь на потолок?

Самое тяжелое в обменной эпопее для Веры было то, что ей слишком часто приходилось в разных конторах по необходимости встречаться с Сергеем и его молодой женой. Квартира-то у них, которая продавалась и теперь поделилась на две, все же как-никак была общей, и потому встреч в казенных домах, где Сергей тоже под договорами и квитанциями должен был ставить свою подпись, избежать оказалось невозможно.

СКл… А дальше витиеватая гордая закорючка и расшифровка — Клементьев С.В., Сергей Владимирович. То есть в недавнем прошлом — законный муж.

Хуже всего, что Сергей почти никогда не появлялся один, а приходил под ручку с Лерой, с которой он сочетался законным браком буквально через месяц после развода. Вере постоянно казалось, что при встречах Лера слишком уж пристально и почти что покровительственно разглядывает ее своими большими серыми глазами, словно знает некую засекреченную формулу счастья, о которой другим ведать не дано, не положено.

Только рядом с этой девушкой Вера впервые в жизни начала ощущать свой возраст, о котором раньше особенно не задумывалась.

Хотя — ну что тут такого особенного? — разница-то всего на каких-то семь лет: Вере почти тридцать, а новенькой жене… далеко не тридцать. Впрочем, ровно столько, сколько было и самой Вере, когда она выходила замуж за Клементьева С.В., правда, уже в придачу с Антошей, который родился через четыре месяца.

И легкое к ней участие, как к безнадежной больной, и кроткие, полные обожания взгляды на Сергея, и новые щеточки для мытья посуды, деликатно выглядывающие из сумки, — все в этой девушке вызывало у Веры сильнейшее раздражение, почти что протест.

Даже одно только имя — Ва-ле-рия.

Ее имя, как ни склоняй, ни возводи в степень и ни уменьшай, все равно будет звучать коротко и просто — Вера. А эта, видишь ли ты, — Валерия, Валерочка, Лерочка, даже — Лерчик.

«Мне нужна моя женщина», — высказался накануне новой женитьбы Сергей.

«А я — чья?» — удивилась Вера.

«Ну, не знаю, — пожал он плечами и вдруг прибавил раздраженно: — У Сократа своего спроси».

«При чем тут Сократ?»

«Значит, у этого, как его… Эмпедокла. Или у кого-нибудь еще из этих, бородатых…»

«Хорошо, а Антон тогда — чей?» — не сдавалась она. Но Сергей отвернулся и промолчал.

«Получается, Антон — мой, только мой», — впервые в жизни сделала Вера такой вывод и чуть не заплакала от внезапной жалости к себе, и особенно к Антошке. Но сдержалась, оставила слезы на потом.

«Это мы еще посмотрим», — пробормотал Сергей, но как-то невнятно, без особого выражения. Типа того, что там будет видно, как в новой семье сложится, — зачем зря заранее загадывать насчет мальчишки?

Именно после этого короткого разговора Вера поняла, что теперь точно все, конец. Их общий мир, который казался когда-то сияющим и нерушимым, рассыпался окончательно и бесповоротно, и нет никакого смысла пытаться что-то собирать заново, выяснять отношения, захлебываться от рыданий. Лучше как можно быстрее пройти через все формальности, дележки, обмены…

Вера еще раз посмотрела на трещину: мощная, однако.

Как там обычно пишут в старинных романах? «Ее жизнь внезапно дала трещину».

Вот бы она удивилась, если бы еще год назад кто-нибудь сказал, что Клементьева Вера Михайловна скоро проснется в полуразрушенной коммуналке, главное достоинство которой — высокие, но очень сильно потрескавшиеся потолки, побелить которые сможет только верхолаз. Бред какой-то… Хорошо еще, что Антошка не замечает всего этого убожества и радуется, что теперь они будут жить в самом центре города, близко от цирка.

Давно надо было вставать — Вера не привыкла залеживаться, — но сегодня подниматься с кровати почему-то особенно не хотелось.

Сколько раз, глядя в чей-нибудь затылок в очереди Регистрационной палаты, Вера вынашивала утешительные мысли, как замечательно, прекрасно, свободно, независимо она начнет другую жизнь. Как бы родится заново в новой, пусть даже и совсем старой на вид квартире.

Ведь живут же многие женщины годами одни, без всяких мужей, — и прекрасно себя чувствуют! И потом даже рассказывают всем по телевизору, какими они после развода сделались свободными и счастливыми.

Приподняв с подушки голову, Вера оглядела разруху, царящую после вчерашнего дня в обеих комнатах, и содрогнулась. Да уж, вот оно — счастье. «Вот уж точно: хуже того, что есть, не бывает», — вспомнила она фразу из недавнего сна.

Вчера только к ночи кое-как удалось затащить на третий этаж шкафы, ящики и тюки — еле успели до темноты, — все сбросили в общую кучу, и теперь это барахло надо было как-то разбирать. Одной.

Пустая кровать Антошки, к счастью, уже стояла на своем месте. Вера зорко вчера проследила, чтобы ее сразу же поставили в нужный угол. Сам Антон, самозабвенно таскавший в машину маленькие связочки детских книг и коробки с игрушками, на выходные дни был отправлен к бабушке. Подразумевается, что за это время Вера расчистит ему пространство для жизни.

«Хоть бы эта крепость продержалась как можно дольше, — подумала Вера про свою мать, снова вспоминая жутковатый сон. — Нет, пока я все же не совсем одна, нечего зря ныть…»

Вера еще раз окинула глазами коробки с посудой, ящики, связки книг. Вроде бы до переезда и не заметно было, что книг в доме накопилось уже так много. Самые любимые, по античной философии и искусству, заботливо лежали в отдельных коробках. Можно было бы сейчас, чтобы поднять себе настроение, начать разборку именно с них. Но тогда вначале нужно книжный шкаф каким-то образом придвинуть к стене, а то потом он и вовсе сделается неподъемным.

Значит, книги отпадают. Шифоньер тоже пока стоит посередине комнаты — получается, что и с одеждой возиться пока не стоит.

Вера отыскала глазами ящик, в котором лежали старые письма, фотографии, записки в роддом — то, что до недавнего времени она считала своей главной драгоценностью. К этим пакетам она не прикасалась уже несколько лет, но при переезде их тоже пришлось извлечь из дальнего угла шкафа и даже прочитать несколько первых попавшихся строк…

«Верушкин, дорогой мой котенок, как же я переживал, когда…»

Знакомый почерк говорил, что все это когда-то было на самом деле: чувства, переживания, нежность, общие мечты.

Но куда же тогда подевалось? Почему исчезло?

«У Сократа своего спроси. Или у других своих, этих, бородатых…»

Фалес Милетский однажды сказал, что между жизнью и смертью нет никакой разницы.

— Почему же ты тогда не умираешь? — спросили его ученики.

— Как раз поэтому, — ответил философ, живший на земле в шестом веке до нашей эры.

«Точно, как раз поэтому, — мысленно согласилась с ним Вера и еле заметно улыбнулась. — Вот и мне теперь тоже все равно».

В последнее время у Веры незаметно выработался свой, личный способ внутренней самозащиты. В самые трудные минуты жизни она научилась думать не о сегодняшних проблемах, а мысленно переключаться на античную эпоху и вспоминать изречения древних мудрецов. И с этой точки обзора все ее личные обиды постепенно начинали казаться не слишком большими, а потом уже маленькими, совсем крошечными, пока вовсе не исчезали из виду.

Подумаешь, тайна не сложившейся личной жизни Клементьевой В.М., жительницы города Саратова! Сотни историков разных веков и народов так и не смогли толково объяснить, почему, в конце концов, античный мир превратился в руины, а многие древнейшие восточные цивилизации до сих пор существуют и даже процветают.

А ведь примерно то же самое происходит и с любовью.

Никто не может объяснить, почему у кого-то… Дзинь, дзинь! У кого-то она внезапно исчезает… Дзинь, дзинь, дзинь!..

В дверь явно трезвонили. Вера еще не привыкла к новому звонку, и потому не сразу поняла, что кто-то рвется именно в ее дверь. Она сразу же вскочила, набросила халат.

«Только бы не Сергей. Может, забыл что-нибудь? А я, как нарочно, в таком виде, даже не умылась», — по привычке пронеслось у Веры в голове.

Но она услышала женский голос:

— Здрасьте! Она все еще дрыхнет! Во дает!

В глазке двери, обитой черной потрескавшейся клеенкой, Вера разглядела круглое лицо соседки и сразу же начала возиться с замками, которые не очень-то торопились слушаться новую хозяйку.

— Все дрыхнешь? А я гляжу, тебя, Вер, и не слышно что-то, — ввалилась через порог Ленка, занося вместе с собой в дом морозный воздух и одновременно аппетитный запах чесночной колбасы. — Думаю, схожу-ка к соседке. Может, чего двинуть надо? Или при колошматить? У меня задница, Вер, видишь, вон какая стала, любой шкафчик одна запросто ломану…

— Ой, спасибо, — невольно растрогалась Вера. — А я как раз думаю: как бы книжный шкаф в угол поставить? Он вообще-то не очень тяжелый. Но может, сначала чаю хоть попьем? А то я только что… проснулась.

— Чаю? Можно и чаю, — согласилась Ленка, которая уже с деловым и весьма неодобрительным видом расхаживала по комнатам, осматривая стены и потолки. — А покрепче после переезда разве уже ничего не осталось? Неужто грузчики, гады, все подчистую вылакали?

— Нет, что-то вроде оставалось. А ты хочешь?

— И не спрашивай. У меня, Вер, сегодня трудный день. Можно сказать — стрессовый. На переломе, Вер, всей моей судьбы: быть или не быть. С утра хожу сама не своя, просто жуть.

— Снова недостача, что ли?

— Да нет, Вер, я, кажись, наоборот, теперь лишку, через край хватила. Так высоко закинула, что — о-го-го! Кстати, я тут на всякий случай огурчиков прихватила соленых, колбасы и половину батона — у тебя ведь небось в этом бардаке с утра и куска хлеба не найдешь. С голоду тут лежишь пухнешь, думаю, вот потому и притихла.

— Точно, — еще раз удивилась Вера догадливости соседки. — Ой, спасибо…

— Ничего, главное, Вер, сначала посуду найти — кастрюли, ложки, чашки, а остальное как-нибудь приложится. В каком, говоришь, ящике? Не помнишь? Могла бы фломастером подписать. То ты у нас вроде как ученая чересчур, а когда надо, крестика на ящике поставить не можешь. Чудная ты, Вер, все же, как я погляжу, — заворчала Ленка, открывая один за другим картонные ящики из-под конфет, печенья и водки, которые Антошка приносил для переезда пустыми из ближайшего продуктового магазина, а потом непременно покупал у добренькой продавщицы свои любимые леденцы на палочке.

Ленка Калашникова сегодня с утра тоже была не в форме: ненакрашенная, одетая в теплый фланелевый халат и сильно потертые шлепанцы на босу ногу.

Обычно Вера видела соседку в более цивильном виде, и теперь невольно удивилась природной неказистости этой полной тридцатипятилетней женщины: ее большим, выпирающим из выреза халата грудям и бесцветным ресницам на бледном, несколько конопатом лице.

— Эх, страхолюдина! — сама себя оценила Ленка, остановившись перед зеркалом, кое-как прислоненным к стене, и слегка вертя перед ним своим объемным задом. — М-да-а-а, прямо скажем — не Клавка Шифер. Ну, ничего, мы к вечеру в парикмахерской на своей крыше такого шифера положим и так заштукатуримся, что любой закачается. Я забыла, ты, что ли, училась на парикмахершу? Или это не ты, Вер, рассказывала?

— На курсы ходила, два или три месяца. Где твой батон? — отозвалась Вера, открывая ящик, в котором оказались ножи и вилки, а также чашки и заварочный чайник.

— А на какой фиг тебе курсы? Ты же у нас училка вроде? Историчка?

Ленка все еще стояла перед зеркалом: теперь она распахнула на груди халат в виде декольте, что есть силы поджала живот, томно вздыхала и закатывала глаза.

— Ну, Павлуша, берегись! Бери меня всю — я твоя! — проговорила она многозначительно, обращаясь к кому-то в зеркале.

— Да тетя у меня в центре квалификации работает, где курсы всякие — и компьютерные, и парикмахерские, и даже плетения из лозы. Ты, случайно, не хочешь плетению научиться? Могу с ней поговорить. Зато я теперь Антошку сама подстригаю.

— У меня на всякое плетение все равно терпежа никакого нет, — хохотнула Ленка и потянулась к бутылкам, не дожидаясь, когда Вера закончит приготовление бутербродов. — Ты что будешь: водку или вино?

— Вино, наверное. Да я не очень-то хочу утром…

— Утро вечера мудренее, а вечером мы тебе уже что-нибудь другое нальем. И как ты только, Вер, можешь эту краску пить? Потому ты у нас и худая такая, что беленькую не признаешь.

— Да это же сухое вино! Хорошее!

— Марганцовка. Для больных — кишки полоскать, — заявила Ленка авторитетно. — Ну что, махнем? За новую жизнь, новоселье и все такое прочее.

— А, ладно, махнем.

С Ленкой Калашниковой Вера познакомилась случайно, когда та возле школы торговала на лотке канцтоварами, то и дело зубоскаля со старшеклассниками, а в обеденный перерыв обменивая у них же пирожки на шариковые ручки.

Но так получилось, что именно Ленка в августе первой узнала про Верино сокращение из школы. Когда ей вдруг сообщили, что, мол, глубоко сожалеем, Вера Михайловна, но часы сокращаются, и, вроде того, вы должны понять, что мы не можем просить об уходе Абрама Семеновича, заслуженного историка, но в то же время высоко ценим ваши способности и не теряем надежды… И так далее, что-то в этом же роде — журчащим и равнодушным потоком слов.

Вера спокойно, не дрогнув, вышла в тот день из школы, весело поприветствовала двух попавшихся навстречу учеников из своего класса, а потом остановилась у лотка с тетрадками, повернулась к главному входу спиной и не выдержала — всхлипнула, разревелась. И мало того — начала зачем-то рассказывать незнакомой круглолицей продавщице про все свои напасти, которые вдруг словно намертво сцепились в один клубок.

Сын должен пойти в первый класс — и перед первым сентября вывихнул на пляже ногу, теперь пропустит первые недели, а то и целый месяц. Муж все лето вел себя как-то странно: то и дело являлся домой навеселе, постоянно уезжал с сослуживцами то на рыбалки с ночевками, то на турбазы, все время рассказывая про «мальчишники», и «деловые встречи без жен и детей». Огурцы, которые летом с мамой закручивали, и те вдруг взрываться ни с того ни с сего начали — наверное, забыли в банки чего-нибудь положить. А теперь вдруг оказалось, что она к тому же осталась без работы.

— Полоса поперла, — серьезно подтвердила Ленка, почему-то сильнее всего отреагировав на огурцы. — Главное, не раскисай, дальше еще хуже будет, вот увидишь. Пока замри и не дрыгайся.

— Почему — хуже? — даже несколько обиделась Вера. Ничего себе — успокоила!

Но Ленка только пожала плечами и в порядке обмена опытом рассказала историю про своего братишку-наркомана, который недавно задремал ночью на унитазе с зажженной сигаретой, уронил окурок в таз с бельем и прожег насквозь ее выходное платье, колготки, новый кружевной бюстгальтер. В общем, как раз все то, в чем Ленка накануне ходила в гости к своему любовнику и собиралась потом одним разом простирнуть.

— Вот и пришлось мне тогда из-за моего гаденыша исколотого с интересным мужчиной расстаться, — подвела итог Ленка. — Скажешь, не обидно?

— Почему? — не поняла Вера.

— Ну, ты балда! Потому что пока я, Вер, себе новое нижнее белье для интимных встреч купила, он себе уже другую нашел, не стал меня дожидаться. Зато тогда я раскусила, что это за принц, а то как в тумане вся была. Не было бы счастья, Вер, да несчастье помогло, то-то!

И ведь Ленка как знала, что дальше у Веры действительно в жизни начнется такая полоса, когда августовские всхлипы у лотка покажутся просто детскими вздохами. Уже в конце сентября Сергей рассказал про свои «мальчишники» вдвоем с Лерой и сразу же ушел из дома, в ноябре оформили развод и начали искать размен квартиры, в декабре молодые поженились.

Новый год Вера встречала одна — нарочно отвела Антошу к маме и отказалась от всех приглашений, чтобы как следует собраться с мыслями, настроиться на что-то другое, светлое, совсем новое. Маме, конечно, пришлось сказать, что будет праздновать вместе с новым другом, которому пришлось на ходу придумать имя — Александр.

Но вместо этого Вера выпила в одиночку половину бутылки водки и заснула на диване прямо в одежде, не дожидаясь боя курантов, а последние мысли в старом году были про Сергея и Валерию — как они там сейчас?

Наверное, сидят вдвоем, или скорее всего давно уже лежат вдвоем, обнимаются, пьют шампанское, а Сергей небрежно держит в одной руке пульт от телевизора и улыбается…

— Еще по рюмочке? — предложила Ленка. — Подмахнем?

— Я еще эту не допила…

— Как хочешь. А я махну. Мне сегодня, Вер, надо быть в тонусе и в идеальной форме. Погоди, ты мне еще за эту квартирку спасибо скажешь, попомни мое слово.

— Да я и так говорю спасибо, — согласилась Вера, с удовольствием дожевывая нехитрый бутерброд.

— Но это ты пока так, не от всей души, просто из-за своей дурацкой учительской вежливости. Но скоро, Вер, ты совсем по-другому запоешь.

А ведь действительно, так получилось, что именно Ленка, которую Вера случайно встретила на базаре (в то время она уже торговала в продуктовых рядах) и с которой снова по привычке заговорила о своих новых проблемах, теперь уже с обменом, рассказала про эту квартиру. Оказалось, что в Ленкином «старом жилфонде», этажом выше, сосед в ускоренном порядке по дешевке продавал квартиру.

«У нас со Стаськой были кое-какие дела, — шепотом пояснила тогда Ленка, перегибаясь через прилавок и задевая грудями блюдо с малосольными селедками. — Сугубо интимные. Он теперь все сделает под мою дудочку. Неплохой мужик, не жадный, вот только агрегат у него плохо работает».

«Какой агрегат? Смеситель, что ли?» — не поняла Вера, которая как раз в это время ежедневно занималась смотринами различных комнат и хибар, где ей непременно показывали унитазы, трубы, раковины, эффектно демонстрировали работу сливных бачков.

«Другой агрегат, — усмехнулась Ленка. — Я про него сейчас как про мужчину, Вер, говорю. Совсем от пьянки испортился. Вот и торопится поскорее к жене бывшей прописаться, пока та еще не до конца разобралась. Поняла, что ли? Тебе, Вер, сроду все надо по сто раз объяснять, ты как с луны свалилась».

«Ну да, поняла», — торопливо кивнула Вера. Она не имела никакого желания вникать в чужую личную жизнь.

Главное — квартира. Вот она, родимая, так и появилась: с промасленными обоями, вся в трещинах, зато просторная — хоть танго танцуй. С Антошкой.

— Слушай, давай-ка я теперь, Вер, шкаф твой двину, а то, чую, силушка могучая распирает. И чего это я все время вширь ползу? — поднялась Ленка со стула, зевнула и подмигнула новой соседке: — Мужичка бы сейчас сюда, а?

— Нет уж, не надо, — сразу как-то поскучнела Вера.

— Балда! Чтобы шкафчики толкать. А ты что подумала? Эх, жалко, брательник мой, Вовчик, совсем стал слабосильным. На одних конфетках живет.

— Он что, конфеты очень любит? — спросила Вера, вспоминая при этом своего Антошку — родного, румяного, с леденцом на палочке.

— Да ты не знаешь, Вер, что ли? Нарки — они ведь все на сладком помешаны. Я после брата дома полное мусорное ведро нахожу всяких оберток от кексов и шоколадок, и под диваном тоже. Ни кусочка, подлюка, сроду не оставит. Да мне, Вер, и не жалко. Я и сама, когда деньги есть, ему халву покупаю. Младший он у нас в семье, слабеньким уродился…

Все это время Ленка не просто вела вслух свой привычный рассказ о младшем брате, но при этом ловко двигала коробки, расчищая место для мебели. Затем, распластавшись на полу, принялась подкладывать под ножки шкафов и диванов какие-то тряпки и дощечки, чтобы легче было двигать.

— А вы его лечить пробовали? — осторожно поинтересовалась действующая на подхвате Вера.

— Да без толку! К тому же он тут с бандитиками местными крепко связался, спасу от них никакого нет.

— С кем? — переспросила Вера.

Ей послышалось — «с бантиками», опять что-то совсем детское.

— С бандитами, я говорю. Конечно, попадаются среди них и нормальные пацаны, душевные, ничего не могу сказать. Но по многим тюрьма давно плачет. Да ты, Вер, и сама скоро всех увидишь, всех до одного узнаешь, они всегда тут крутятся, — пообещала Ленка, с силой налегая на шкаф, который медленно поехал и сразу же вписался в нужный угол. — Гол! За точное попадание полагается премия — наливай.

Не прошло и получаса, как основная мебель Веры худо-бедно стояла по своим углам. По крайней мере можно было разбирать из мешков и раскладывать по полкам одежду, расставлять книги и приводить жилище в порядок.

После физической работы и стакана красного сухого вина Вера раскраснелась и даже расхрабрилась. Права Ленка: чего зря унывать? У людей и похуже бывает!

— Я, главное, вот чего еще к тебе заскочила, — сказала Ленка, обмахиваясь газетой. — Ты, Вер, ко мне вечерком обязательно приходи, гости будут — посидим по-соседски. У тебя пацан где?

— У мамы пока.

— Вот и нормально, тем более дергаться не будешь.

— Нет, я сегодня, наверное, не того… — замялась Вера. — Настроения нет. И видишь, дел еще сколько.

— Ты меня не поняла, — нахмурилась Ленка. — Я же тебя не просто на пьянку-гулянку зову. Вопрос, Вер, можно сказать, всей моей дальнейшей личной жизни. Ты должна мне помочь.

— Да что я могу? У меня самой…

— Понимаешь, он сегодня должен увидеть, что я не простая торгашка с рынка, а такая, что с интеллигентными людьми дружу, Вер, которые не только про колбасу разговаривают. Расскажешь разочек вслух что-нибудь умное, историческое, из школьной программы, вот и все дела. Знаешь, Вер, я ведь, кажется, втрескалась по самую макушку, как никогда в жизни. А теперь и сама не знаю, что делать, прямо вся напрочь извелась.

— Ну и хорошо. Радуйся.

— А ты угадай, кто он? Вот угадай сначала, а потом говори, — непривычно разволновалась Ленка.

— И кто же?

— А ты угадай, пошевели мозгами.

— Президент России, Путин. В него, говорят, сейчас многие по телевизору влюбляются, особенно когда он речи на немецком языке говорит. Ну ладно, наш губернатор. Неужели не угадала? Никогда раньше не видела, чтобы ты так из себя выходила.

— Смешно тебе, ну, конечно, смейся теперь, — обиженно надула Ленка свои полные губы, обычно вызывающе накрашенные ярко-малиновой помадой, а сегодня — бледненькие, несчастные.

Уж кого-кого, но свою соседку Вере меньше всего хотелось бы сейчас обидеть, и она постаралась сделаться серьезной.

— Не обижайся. Наверное, ты познакомилась с каким-нибудь предпринимателем, бизнесменом.

— Бери выше.

— С банкиром.

— Недолет!

— С профессором, с академиком, с космонавтом?

— Мимо кассы.

— Может, он как раз заведует в городе всей твоей торговлей? Ты меня совсем запутала.

— Бери еще выше.

— Правда, я больше не знаю.

— Он артист! — громко объявила Ленка, и Вера с трудом удержалась от смеха при виде ее торжественной физиономии. — А ведь я, Вер, с самого детства мечтала познакомиться с настоящим артистом. И могу теперь сказать громко: да, я спала с артистом! И очень даже ему понравилась — он мне сам про это прозрачно намекнул.

— Вот и славно, я рада, — улыбнулась Вера. — Да ты кому хочешь понравишься.

— Думаешь, я вчера просто так не помогала тебе шмотки наверх тягать? Думаешь, Вер, я забыла? Нет, я просто была… в самом вихре, в буре страстей, на вершине блаженства, — сказала Ленка, закатывая зеленые, бутылочного цвета, глаза.

«А моя жизнь дала трещину», — вспомнила Вера фразу из примерно такого же «мыльного» жанра и впервые за утро засмеялась.

— Смеешься? — с осуждением покачала Ленка головой.

— Да нет, что ты, это я над собой…

— Нет, вижу, что смеешься. А я, Вер, почти что плачу. Смотри сюда: Павлик — артист, так? Ничего, что он пока играет маленькие роли. Но ты, как только его увидишь, сразу поймешь, что скоро он будет в кино на самых главных ролях сниматься. А я кто такая? Ты же знаешь — я сейчас, Вер, вообще толком нигде не работаю.

— Но это же временно…

— Ясное дело. Но на лотках, Вер, я тоже больше не хочу свои последние женские органы застужать из-за всяких жирных гадов. Да я, главное, Вер, и сама не знаю пока толком, чего хочу. Не могу понять, что мне надо. Вот тебе в твоей школе нравилось работать?

— Нравилось вообще-то. Если бы только денег побольше платили. И если бы педсоветы по пять часов не длились, и открытых уроков для показухи не заставляли проводить, — вспомнила Вера. — Да, и еще чтобы директриса была другая и не нужно было бы кабинет с Абрамом Семеновичем делить, который все время карты на свой ключ запирал. А так — ничего, нормально.

— Вот видишь, тоже полная фигня, — обобщила Ленка и снова просительно и даже робко поглядела на Веру. — Так ты как, придешь вечерком-то, часам к девяти? Все равно к этому времени притомишься…

— Приду, — пообещала Вера, и Ленка сразу засобиралась, вспомнила, что надо идти в парикмахерскую, покупать продукты к столу.

— Только ты, Вер, того, смотри, на Павлика-то… — вдруг остановилась она в дверях.

— В смысле? Потом сказать тебе, понравился или нет?

— Да нет. Я имею в виду — смотри глаз на него не положи. Мы хоть, Вер, вроде как и подружки, но я не обещаю…

— Не сомневайся! — второй раз за это утро рассмеялась Вера. С замками на этот раз удалось справиться гораздо легче. Но вообще-то в газетах пишут, что при переезде в другую квартиру нужно первым делом сменить замок. Вера задумалась: потратить на замок последние деньги? А вдруг потом Антошку будет кормить нечем?

— Да ты, Вер, не грусти, — по-своему поняла Ленка озабоченность, появившуюся на лице соседки. — Павел с собой сегодня друга детства приведет. Настоящего журналиста, между прочим, не шухры-мухры. У меня все рассчитано, как в аптеке! Немного вместе посидим, а потом вы с ним сюда подниметесь. Нечего тебе, Вер, в тоске тут одной сохнуть. Это не для нас — красавиц!

Глава 2

БИТВА ЗА ЕЛЕНУ

Как только Вера присела на стул, то сразу почувствовала, как сильно от усталости дрожат руки и ноги, непривычно ноет спина. Многое из того, что сейчас пришлось делать — приколачивать гвозди, прилаживать вешалки и веревки, таскать тяжелые коробки, — по сути дела, Вере довелось осваивать впервые, и нельзя сказать, чтобы это доставило ей особое удовольствие.

Наоборот, скорее раздражение: ну почему? За что?

Может быть, теперь ей еще прикажете нарядиться в оранжевый жилет и отправиться вместе с другими бабами шпалы ворочать или асфальт укладывать? Позвольте, но зачем тогда надо было учиться в университете, а потом вместо предложенной аспирантуры сдуру потратить столько лет на замужество?

Из окна новой квартиры была видна ночная зимняя улица, и напротив — слабо освещенное фонарем здание нежилого общежития, явно под снос. Когда-то на его первом этаже кочегарила столовая, от которой еще и теперь осталась вывеска, и, похоже, от постоянного пара и чада дом состарился и пришел в негодность гораздо раньше отпущенного срока.

«Вот и я скоро стану такой же развалюхой. Нет, не хочу оранжевый жилет, не хочу подъезды мыть. Нет, Сереженька, и не надейся, — подумала Вера, с неприязнью разглядывая свои покрасневшие после уборки руки и вспоминая утреннюю решимость заниматься какой угодно работой ради Антона. — Это мы еще поглядим».

Вера еще раз посмотрела на стену общежития. Странно, что на этом убогом желтом строении все же сохранилось незатейливое украшение, что-то наподобие античных колонн. Над центральным подъездом, между симметрично расположенными и одинаково ржавыми водопроводными трубами, можно было различить четыре выступа, изображающих колонны ионического ордера — когда-то Вера учила своих учеников различать их по характерным закруглениям в верхней части.

Немыслимо, каким же невыразимо прекрасным было, должно быть, античное искусство, если его осколки, росчерки, тени долетели через несколько тысячелетий в такую невообразимую даль, как Саратов — провинциальный российский городок, где Вера родилась и прожила всю свою жизнь, почти что тридцать лет!

Вера рассматривала выщербленную стену с четырьмя белыми вертикальными линиями с таким видом, словно перед ней был неразгаданный ребус, она и про уставшие свои руки давно забыла, когда в дверь кто-то нетерпеливо позвонил.

— Все. Приплыли, — объявила сразу же на пороге Ленка. — Полный кобздец.

— Ты чего? — встревожилась Вера. — Кто-нибудь обидел?

Вид у Ленки и правда был странный — из-под шапки в разные стороны торчали растрепанные светлые волосы, губы дрожали, под глазами виднелись потеки черной туши.

— Огра-а-абили! — выдавила из себя Ленка и с грохотом опустилась на детский стульчик Антона, стоящий в коридоре. — Всю выпотрошили, сучки черные. Теперь — все! Хана.

— Кто ограбил? Да ты толком говори!

— Цыганки на базаре, кто ж еще! Я и понять ничего не успела, а они, Вер, окружили меня скопом — шала-бала, шала-бала по-своему, а кошелька нет. Все деньги стащили, до последней копеечки!

— Погоди, они набросились на тебя, что ли? А люди вокруг?

— Зачем, Вер? Я погадать по-человечески захотела, и вот тебе, получила, — всхлипнула Ленка и попыталась вытереть глаза, но еще больше размазала по щекам тушь.

— Ну перестань, пошли на кухню, успокоишься. Может, чаю выпьешь?

— Не хочу-у-у, ничего теперь не хочу-у-у! — прогудела Ленка, но все же, не разуваясь, прошла на кухню и села за стол с сосредоточенным видом человека, с которым случилось страшное, непоправимое несчастье.

— Хочешь, я тебе взаймы дам? У меня осталось немного денег…

— Не в этом дело, — вздохнула Ленка. — Все равно я теперь к вечеру уже ничего не успею. Значит, такая моя судьба. Вот, погадала.

— Ты что же, веришь цыганкам? — решила тогда зайти Вера с другого боку.

— А ты не веришь, что ли? — удивленно подняла на нее Ленка зареванное лицо.

— Нет вообще-то…

— Вот и дура. Знаешь, как все сходится? В копеечку. Это только сейчас мне случайно такие стервы попались. В общем, выхожу я, Вер, с рынка — хорошо еще, что сначала все-таки продуктов закупила! — а одна цыганка молоденькая, беременная, смотрит на меня и говорит: «Красавица, давай погадаю. Вижу, что тебя сегодня ждет встреча с твоим принцем. Позолоти ручку — и я скажу, что у тебя с ним дальше будет». Ну я, Вер, само собой, прямо обалдела от таких слов, сразу за кошельком и полезла…

— Да что такого? Они всем так говорят.

— А вот и не всем, не болтай зря, раз ничего в этом деле не понимаешь! А эта девчонка к тому же так посмотрела на меня, так посмотрела, как будто через глаза меня всю наизнанку вывернула и все там про нас с Павликом увидела. Вот так посмотрела!

Ленка сделала большие глаза и не мигая исподлобья уставилась на Веру — ни дать ни взять местный экстрасенс.

— Ты прямо у нас как… адепт черной и белой магии, народная колдунья республики Елена Калашникова, — не смогла удержаться Вера от улыбки.

— Ты что, и в это тоже не веришь? В разные целительные сеансы?

— Что-то не очень.

— Может, скажешь, Вер, ты еще и карт не слушаешься?

— Не знаю, мне, честно говоря, толком никто и не гадал, — ответила Вера уклончиво, чтобы уж совсем не уничтожиться разом в глазах соседки.

— А давай погадаю!

— Да ты чего? Не надо.

— А чего — не надо? На тебя, наоборот, легко будет гадать, раз ты чистенькая. Вот те, кто по три раза в день на себя по-разному перегадывает, — с ними, Вер, и правда одна морока. Но у меня и с такими получается.

— Ты же подготовиться хотела к встрече…

— Не будет никакой встречи. Позвоню в его театр и скажу, что заболела, заразу какую-нибудь подхватила. Сейчас знаешь, Вер, как грипп гонконгский людей косит? А я чего, железная, что ли?

— Ты что это вдруг так резко передумала?

— А ты сама не видишь?

— Да нет, — не поняла Вера.

— Очки надень! — рассердилась Ленка. — Не видишь, что ли, какой у меня шухер на голове? Я же как раз с базара хотела в парикмахерскую пойти, химию нормальную сделать, а эти прошмондовки меня как окружат… Я потом как крикну во все горло: «Где мой кошелек?» А цыганочка беременная с большими глазами, которая вот так смотрела, говорит: «Какой еще кошелек? Ты мне только пятирублевик давала, красавица, вот он», — и протягивает его назад с такой улыбочкой…

— Может, правда сама потеряла?

— Ну конечно! Там старуха у них одна, карга столетняя с железными зубами, вся в каких-то тряпках, как кукла, в меня пальцем ткнула и говорит: «Никогда мало гадалкам не давай — ослепнешь!» И заржала как лошадь: «Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!» Я думала, у нее зубы изо рта посыплются. И потом все цыганки сразу как сквозь землю провалились.

— Слушай, да у тебя просто талант на всякие приключения, — удивилась Вера.

— А, ладно, нечего сопли зря гонять, — шмыгнула носом Ленка. — Что же теперь поделаешь? Ты, Вер, тут пока чайку поставь, а я картишки все-таки принесу.

Ленка вернулась буквально через пять минут, одетая уже в свой любимый халат с малиновыми розами и белые шерстяные носки на голые ноги. Под мышкой она снова держала какой-то сверток.

— Сейчас тогда мы с тобой вдвоем пировать будем. Смотри, чего я тут накупила. Даже вот этих, мохнатеньких.

— Киви, — удивилась Вера, заглядывая в пакет, по-летнему пахнущий земляникой. — Смотри, как много!

— Почему-то Павлик по этим киви прямо с ума сходит. Говорит, что они — овощи жизни и нужно хотя бы по одной штуке каждый день съедать, чтобы быстро от нашей экологии не окочуриться. Но мне бананы все равно больше нравятся.

— Оставь тогда человеку.

— Интересное кино: а нам с тобой что, разве жить неохота? И вообще, Вер, давай про него пока не будем больше, — грозно нахмурилась Ленка. — Не судьба сегодня свидеться — значит, не судьба. Она все, злодейка… А он у меня правильный попался, за здоровьем следит. Или, может, передо мной спектакли гоняет?

И с серьезным видом Ленка принялась тасовать карты, предварительно как следует поплевав на пальцы.

— Свечку бы зажечь. Свет у тебя какой-то дурацкий — отвлекает, — попросила она Веру, с любовью глядя на замусоленную колоду. — На этих картах еще моя бабка гадала, покойница. Увидишь, здесь у одного короля кое-что подрисовано — это она на своего деда — кобеля гуленого так сильно злилась, что не сдержалась.

Вера послушно зажгла свечу в красивом керамическом подсвечнике — хорошо, что сегодня повкалывала, зато многие нужные вещи сразу же нашлись.

Что-то шепотом считая и приговаривая, Ленка долго раскладывала перед собой колоду то в одном, то в другом порядке и вдруг резко, с ошарашенным видом, откинулась на спинку стула:

— Во даешь! Ну ты, Вер, даешь!

— А что там такое? — невольно заинтересовалась Вера, которой просто сейчас нравилось сидеть в полутьме, есть фрукты, рассматривать колебания теней на непривычно высоком потолке. Она и трещин-то наверху никаких не замечала!

Каким-то образом к ней по каплям возвращалось ощущение если еще не покоя, то смутного довольства жизнью, порядком подзабытое и приятное. Сейчас Вера испытывала прямо-таки настоящую нежность к своей сумасбродной, доброй и щедрой соседке.

Но сейчас Ленка в упор, как прокурор, смотрела на нее большими глазами, которые в темноте казались черными.

— Вот смотри сама, — торжественно показала она на свой расклад. — Ты у меня, Вер, крестовая дама, и твой мужик бывший соответственно тоже крести. Так? Значит, здесь у вас выпадает разлука, случайные встречи в казенных домах и его бубновый интерес, то есть новая его мадамочка…

— Да ты же просто все знаешь!

— А если бы и не знала? Гляди сама — на крестового короля одни бубны ложатся: тут тебе и бубновый интерес, и бубновая дорожка. Они ехать, что ли, куда-то намылились?

— В Туапсе, вроде бы он говорил… У Сергея там родители.

— Я про то и говорю. А теперь смотри дальше: черным по белому написано, что откуда-то тебе привалит богатство — раз! И не просто там какая-то мелочь, а о-го-го! Потом вдруг король пиковый, главный сердцеед, появляется, и у тебя с ним выходит любовь. Но тебе, Вер, нужно вести себя с ним осторожно…

— Это тот, у которого подрисовано?

— Хватит смеяться, глядим дальше. Бац — чья-то смерть. Погоди, или, Вер, наоборот, свадьба? Но все равно, для тебя это снова к хорошему, опять к большим деньгам. Нет, ну ты, Вер, только посмотри! Я, сколько ни гадала, сроду не видела, чтобы у кого-нибудь такие карты выпадали! Будешь нарочно подтасовывать — ни за что не получится, — взволнованно бормотала Ленка.

— Хотелось бы, конечно, верить, — сказала Вера уклончиво, чтобы не слишком расстраивать гадалку своим скепсисом. — Особенно в богатство.

— Хочешь — верь, хочешь — не верь, от тебя уже все равно ничего не зависит. Тут все как есть написано, — сделала вывод Ленка, собирая карты. — Эх, мне бы хоть разочек вполовину этого выпало. Счастливая ты все же, Вер.

— Точно. Девать счастье некуда.

— Может, я и правда слишком мало тогда дала? Цыганочке той глазастой. Беременная все же, и чего я, идиотка, пожадилась? — снова вспомнила о своей истории Ленка. — Эх, пойду Павлу в театр звонить. Злосчастная все же моя житуха, и сроду так, Вер, у меня в любви.

— Погоди, ну почему ты вдруг так резко решила?

— А как я в таком виде буду? Ты же видишь, Вер, — у меня не волосы, а мочалка на голове. А мою химию цыгане сейчас, наверное, пропивают. Им-то хорошо, они и так, подлюки, кучерявые.

— Но тогда ведь ты ему и так, без парикмахерской, понравилась, — не отставала Вера. — Что изменилось-то? Вымоешь голову, сделаешь как было…

— Нет уж, лучше тогда никак, — покачала головой Ленка. — Понимаешь, Вер, я ведь хочу не на одну только ночь, а на всю жизнь, чтобы он в меня влюбился без памяти. И потом, я посмотрела, какие у них там в театре фифы отборные ходят — одна другой лучше, что артистки, что зрительницы. И тут, значит, я рядом, такая чувырла. Здрасьте вам с кисточкой!

— А хочешь, я сама тебе сейчас такую прическу сделаю, что он ахнет? — предложила Вера и сама удивилась, что это на нее вдруг такое нашло.

— Ты? — с сомнением посмотрела Ленка. — Ты же говорила, что только на лысину умеешь!

— Да это я так, образно. Все же кое-чему на курсах научилась.

— И химию разве сможешь? Там же растворы всякие нужны специальные, палочки с резинками. У тебя есть, что ли?

— Не пойму — зачем тебе химия? — с видом знатока осмотрела Вера жиденькие светлые волосы Ленки, длиной чуть пониже плеч, а сейчас завязанные в хвостик. — Можно придумать что-нибудь и поинтереснее…

«Не боись!» — вспомнила вдруг Вера, как подмигнул ей во сне художник.

Может быть, он как раз этот момент имел в виду? Вера снова мысленно увидела страдальческие лица молодых помпеянок — у Ленки сейчас было примерно такое же.

Эту картину — «Последний день Помпеи» — Вера когда-то подробно разглядывала в Русском музее, а потом не раз видела на репродукциях. Девушку на первом плане, опустившуюся на колени, у которой в волосы вплетена синяя лента, почему-то всегда хотелось спасти в первую очередь.

— А что, если мы тебе сделаем прическу в… античном стиле? — спросила Вера.

— Как это? — удивилась Ленка, без особой радости, но все же и без особой печали разглядывая в зеркале свое простоватое лицо.

— Понимаешь, у гречанок, а потом и у римлянок тоже было в ходу огромное разнообразие причесок, гораздо больше, чем у нас сейчас. Они носили и такие особенные пучки на затылке, распущенные и перевязанные на конце лентами, и двойные косы, и делали кудри со спиральными локонами, причем постоянно вплетали в волосы ленты, украшали себя диадемами и венками.

— Ну конечно, мне только венка на башке не хватает или диадемы, — пробурчала Ленка.

— Смотри, мне кажется, будет очень красиво, если волосы собрать на затылке — у тебя же красивый, высокий лоб! — а потом вплести в них ленты. Я как раз сегодня вещи перебирала и целый пакет разных ленточек нашла. И потом все это можно оригинально соединить в виде цветка, — отчего-то по-настоящему разволновалась Вера. — Правда, придется немного концы подстричь и потом завить по бокам, чтобы получились такие трогательные локоны, которые вроде бы сами собой из-за ушей выпадают. Ну, ты знаешь, видела, наверное, на многих картинах…

— А, валяй, делай что хочешь! — разрешила Ленка. — Я даже глаза закрою, чтобы не расстраиваться. Он ведь у меня артист. Я заметила — ему чем чуднее, тем милее.

А Вера вдруг почувствовала прилив настоящего вдохновения, когда даже вслух что-нибудь запеть ни с того ни с сего хочется.

Правда, она петь не стала, но зато начала непривычно много говорить, крутясь перед Ленкой с расческой и ножницами.

Раньше Вера удивлялась: почему все приличные парикмахерши такие болтушки? Чем лучше стрижет — тем больше говорит.

Но теперь Вера и сама принялась Ленке рассказывать все подряд, что только приходило в голову. Впрочем, ясно почему: этим самым она незаметно отвлекала клиентку от пытливого самосозерцания в зеркале, незаметно расширяя границы для вольной импровизации.

— А ты знаешь, что воспетая многими художниками и поэтами египетская царица Клеопатра имела на редкость отталкивающую внешность? Можно сказать, была настоящей уродиной.

— Да ну, брось ты, — округлила свои зеленые глаза-крыжовники Ленка. — Это та, которую потом змея укусила? Да я кино видела — всем бы быть такими уродинами. Девять или даже десять раз баба замуж выходила. Вот это я понимаю!

— Кто? Элизабет Тейлор? Так это же актриса! А я говорю про настоящую, историческую Клеопатру. Сохранились монетные изображения, где хорошо виден ее длинный, загнутый книзу нос и острый подбородок, как у Бабы Яги. Однако, заметь, именно в эту женщину был страстно влюблен Цезарь, а потом римский полководец Антоний, провозгласивший Клеопатру «царицей царей»…

— Деньжищ, наверное, Вер, была куча? Вот все мужики и липли.

— Богатство, конечно. А еще — обаяние. Шарм, — уверенно ответила Вера, накручивая щипцами пряди волос и принимаясь фоном рассказывать про первую красавицу Рима Поппею Сабину, которая поддерживала свою божественную красоту при помощи ванн из молока ослиц и необыкновенных кремов собственного приготовления.

— И что, ее тоже кто-нибудь укусил?

— Еще хуже — она была женой императора Нерона. И, когда Поппея была беременна, Нерон убил ее, а потом решил обожествить и заказал множество скульптурных изображений. Но почему-то ни одна из этих статуй до наших дней не сохранилась, и мы лишь можем гадать, как она выглядела.

— Я же говорю — судьба проклятая. Не змея, так мужик ужалит, — вздохнула Ленка. — Знаешь, Вер, а интересно ты эти свои сказки рассказываешь. Прямо заслушаешься. Ты за столом сегодня тоже не молчи, ладно?

— Какие же сказки? Это все было на самом деле!

— Вот я и говорю — сказки. В жизни так не бывает.

— Но ведь было! Только очень давно. Поэтому нам теперь трудно представить. Но на самом деле они были такими же, как и мы, так же чувствовали, любили, мучились… так же гадали, наверное. Ну, почти что…

— Чудная ты все же, Вер. Я таких, как ты, раньше сроду не встречала, — улыбнулась Ленка, пристально разглядывая в зеркале свое новое обличье. — Слушай, а ведь ничего! Как будто и не я, а какая-то твоя Помпея из Греции. Пойдет.

— Вот только макияж я бы тоже посоветовала немного сменить. Никаких малиновых помад! Светлая пудра, слегка серебристые веки, чтобы ты была немного… ну, как это сказать? Как статуя! Тебе, с твоей внешностью, пойдет некоторая прохладность и неприступность.

— Ладно, я побегу тогда к столу все скорее готовить, а лицо мы потом нарисуем, — вихрем сорвалась с места Ленка. — Ну, Вер, ты, оказывается, мастак! Тыща поцелуйчиков, встречаемся внизу. Да, я у тебя подсвечник на вечер возьму — уж больно красивый! Будем трескать при свечах, как в греческом зале. И с мужчинами, черт бы их всех побрал!

Мужчин пришло двое.

Один из них оказался, можно сказать, писаным красавцем — голубоглазым, кудрявым, даже с ямочками на щеках. Но это был журналист — Борис К., как сообщил он с загадочным видом. Можно было не сомневаться, кому в театре доставались бы все роли царевичей-елисевичей и принцев, если бы Борис не предпочел трудиться в местной газете.

Павел был высоким, худым и очень бледным человеком далеко за тридцать, а на фоне бойкого, подвижного друга вообще казался сонным и скучным. Возможно, такое впечатление возникало из-за его карих, невыразимо печальных глаз, прикрытых большими темными веками.

«Глаза — как раковины», — почему-то подумала Вера, с любопытством разглядывая избранника Ленки.

Но особенно впечатляюще выглядели густые черные брови, которые словно жили на лице у Павла своей отдельной жизнью — то удивленно поднимались, то хмурились, то иронично подрагивали, при том, что его глаза даже в минуты всеобщего веселья продолжали хранить странное, застывшее выражение.

«Болеет, может быть, чем-нибудь? Странный какой-то», — пронеслось у Веры в голове в первый момент, когда Павел как-то нервно запрокинул голову и церемонно приложился губами к ее ручке.

То же самое, но уже с веселыми ужимками, как бы передразнивая старомодные манеры друга, проделал Борис, с миловидного лица которого никогда не сходила ироническая, многозначительная улыбка. Как будто бы он настолько хорошо понял, что и зачем делается на этом свете, что находил это забавным и не стоящим серьезного внимания.

— Елена! Ты прекрасна! — воскликнул Борис, театрально прикладывая руку к груди. — Я бы даже сказал стихами.

…Был день, в который, по Творце вселенной

Скорбя, померкло солнце. Луч огня

Из ваших глаз врасплох настиг меня:

О, госпожа, я стал их узник пленный!

Благодарю. Это не я — это Петрарка. Аплодисментов не надо. Лучше продуктами…

— Ой, спасибо, — как-то сразу растерялась Ленка. — Пойдемте к столу — у меня тут сегодня продуктов много. А что, правда я — ничего?

— Неординарно, — сквозь зубы пробормотал Павел, и Ленка прямо-таки просияла, действительно что-то в ней такое появилось вдруг от «о, госпожи!».

— Шарман! — прищелкнул языком Борис. — Наши дамы — на все пять.

— Сколько я тебя, Борька, помню, ты всю жизнь один и тот же сонет читаешь, который в школе к Восьмому марта выучил, — заметил Павел. — Сменил бы пластинку.

— А зачем? Может, я добиваюсь подлинной глубины, а? — парировал Борис, нисколько не смутившись.

Он уже уселся за стол, сразу же выбрав место рядом с Верой, и ясным, просветленным взглядом окинул блюда с закусками.

— Копаю, можно сказать, под каждую букву? Ты же сам рассказывал, что Михаил Чехов со сцены простую телефонную книгу читал, а зрители рыдали. При чем здесь вообще слова?

Можно подумать, что Борис был артистом, а не наоборот, и это уже становилось забавным.

— Сравнил тоже, — сказал Павел хмуро. Но Борис вовсе не обиделся, а лишь лучезарно улыбнулся и принялся ловко чистить банан.

— Может, лучше скорее пожуем? — встряла Лена. — Наверное, это вы от голода сцепляетесь.

Застольное веселье набирало обороты как-то с натугой, тяжело, но водка и постоянные шуточки Бориса все же постепенно делали свое дело. Он сразу же положил посередине стола два плода киви, между ними пристроил самый большой банан, и эта эротическая композиция вызвала у Ленки долгий припадок смеха.

Павел ел как-то вяло, задумчиво оглядывал всех из-под сонных век, подолгу задерживаясь взглядом то на одном, то на другом лице, и пил только одну газированную воду.

— Везет человеку: совсем не пьет, спортом с утра до вечера занимается, на у-шу ходит. А тут — тяжелые будни журналиста, фуршеты за фуршетами, и везде выпивка на халяву, — притворно вздохнул Борис, в очередной раз разливая по рюмкам водку. А потом вдруг повернулся к Вере, спросил: — А ты, Верунчик, чем у нас в этой жизни занимаешься?

С первой же минуты он начал выказывать Вере повышенное внимание: наполнял ее рюмку первой, подкладывал на тарелку кружки апельсина и даже умудрялся временами слегка приобнимать Веру за талию, держа в другой руке то вилку, то ложку и мелькая ими в воздухе с быстротой фокусника.

Чувствовалось, что по женской части Борис был профессионалом высшего разряда — многостаночником.

— Не скажу, — ответила Вера.

Ей почему-то не хотелось сейчас объявлять, что она — простая «училка-историчка», к тому же уволенная из школы по сокращению штатов, и вообще — безработная.

— А я и так, сам отгадаю! — не отставал Бориска, у которого, видно, были свои, хорошо накатанные приемы знакомства с симпатичными девушками. — Спорим? У меня такая профессия, что я всех людей насквозь вижу.

— Попробуй, — сказала Вера, а про себя подумала: «В самом деле, а чем я занимаюсь? Да ничем! Ни за что не отгадает».

— Мне кажется, ты занимаешься рекламой в каком-нибудь агентстве. Или на телевидении. Где-то я тебя видел. Правильно? — широко улыбнулся Бориска, и на щеках его еще сильнее обозначились прелестные ямочки.

— Нет, не угадал, — покачала головой Вера.

— Ага, тебе штрафная, — тут же придумала новую игру Ленка, наполняя до краев рюмку водки. — Пей до дна.

— Ой, мама родная, за что? — притворно взмолился обрадованный Борис. — Тогда вот что: я почти уверен, что Вера — врач. Точнее, нет — работает фармацевтом в аптеке, в общем, где-нибудь в белом халатике на каблучках ходит, ножки красивые всем показывает.

— Чего это тебе вдруг в голову взбрело? — удивилась Ленка. — Да ты только посмотри на мою соседку, разуй глаза! Ее бы в фотомодели отдать, а ты — в аптеку!

— Ага, значит, фотомодель пока отпадает, а напрасно, — сделал вывод Борис. — Павлуша, выручай — я столько не выпью.

— Мне кажется, что Вера… — начал Павел, — ну, что-то вроде биолога. Цветы где-нибудь выращивает.

— Пей до дна! — приказала Ленка.

— Не буду. — Павел посмотрел на всех строго и печально.

— Ну хоть губы помочи. У тебя что, торпеда, что ли, вшита? — хмыкнула Ленка.

— Не буду, — повторил Павел. — Не хочу.

А Вера подумала, что догадка Павла была «горячее» — после школы она сильно колебалась между биофаком и истфаком и не сразу сделала выбор.

— «Мамы всякие нужны, мамы всякие важны», — вспомнила Вера вслух стишок из детской книжки, которую непонятно почему одно время обожал Антоша, заставляя до одури читать про то, как «Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал».

Происходящее за столом чем-то сильно напоминало диалог из стихотворения Михалкова и уже начинало порядком утомлять.

— Ну конечно! Ты же у нас молодая кормящая мать, как я сразу не догадался! — разочарованно воскликнул Борис.

— Сыну восьмой год. Но все равно — кормящая, и почему-то приходится кормить все больше и больше, — сказала Вера с улыбкой.

— Но все же — кто? — спросил снова Борис, и на какое-то время за столом повисла неприятная тишина.

Вера даже смутилась, потому что еще не придумала, что сказать, слишком заигралась.

— Ладно, так и быть, придется расколоться, — пришла тогда на выручку подруге Ленка. — Она у нас классные прически делает, и особенно макияж всякий. Мастер мирового класса во всех направлениях красоты.

— Стилист-визажист? — подсказал Борис.

— Точно. Настоящая визажистка. В салоне одном работает. К ней народ валом прямо валит, не протолкнешься.

Ленка уже изрядно выпила и ощущала в себе насущную, естественную потребность красиво сочинять. А точнее — врать.

— Но вообще-то так не говорят — «визажистка», это неграмотно, — отчего-то усомнился Павел. — Говорят — «визажист».

— А у нас — визажист и К°, в смысле, компания. У меня компаньоны есть, — пришла Вера на помощь соседке.

— Однако! Мне это очень даже нравится! — заулыбался Бориска. — Модная профессия. Может, салончику в нашей газете рекламу организуем?

— В рекламе не нуждаемся! — с гордым видом отрезала Ленка.

Разговор вскоре переключился на другую тему, и Вера облегченно вздохнула.

Павел ни с того ни с сего сердито заговорил о каком-то спектакле, который, кроме него, все равно никто не видел, то и дело называя постановку «идиотской» или «глюками старого маразматика». Остальные ели, делая вид, что им интересно.

— Слушай, Павлик, а ведь нам как раз для рекламы понадобится хороший визажист! — вдруг перебил его Борис. — Я все равно хотел куда-нибудь идти договариваться, а тут мастер под рукой.

— Нет уж, — чуть не поперхнулась Вера.

— Она занята. К ней очередь на месяц вперед по строгой записи, — быстро прибавила Ленка. — Даже и не уговаривайте.

— Да вы чего, девки, там же деньги хорошие заплатят. Скажи, Павлик? Я договорился, чтобы ролик был сделан по самому высшему тарифу — и костюмы, и грим… Они на все согласны. Да скажи хоть ты, что ли, что-нибудь! Ты же там сниматься будешь, — подтолкнул Борис застывшего друга.

— Обещали вроде, — неохотно сообщил Павел.

— Вот это да! Так ты в кино будешь сниматься? — громко восхитилась Ленка. — И молчишь, сидишь, ничего не говоришь!

— Да какое там кино? Так, реклама. Халтура.

— Ну уж нет, я им сразу сказал, что никакой халтуры лично мы делать не будем! — разгорячился Борис. — Бизнес так бизнес, по полной программе. Со сценарием, настоящими актерами…

— А вы что будете рекламировать? Какой-нибудь шампунь? Тоже будешь как Дима Маликов? — пожирала Ленка глазами Павла, словно он уже сделался мировой знаменитостью.

— Какой там шампунь! Водяру, — строго сдвинул Павел свои знатные брови. — Деньги позарез нужны, а так бы я ни за что…

— Да что ты теперь выделываешься? Нормальная работа, — возмутился Борис. — И сюжет интересный, из литературы. У них водка называется «Геракл», вот они и хотят что-нибудь такое в древнем духе изобразить. Другой артист от счастья кипятком бы писал, а он — «ни за что»!

— И что, ты, Павлуша, будешь Гераклом? — не могла успокоиться Ленка, глядя на артиста гипнотическим взглядом, почти таким же безумным, как во время гадания на картах.

Вера даже подумала, уж не пора ли оставить их наедине.

— Не знаю, сценарий пока не утвержден, — потупился Павел. — Там видно будет. Он что-то длинный получился.

— Наверное, двенадцать серий, — подсказала Вера.

— Почему двенадцать? — не понял Борис.

— Ну как же, двенадцать главных подвигов Геракла…

— Не знал. Так мы, значит, еще больше размахнуться сможем, хорошо, что подсказала. Значит, завтра в двенадцать вся творческая группа собирается в офисе фирмы «Алкей», улица Тараса Шевченко, дом два. Учти, Верунчик, мы тебя там ждем.

— Эх, мы вот тут сейчас веселимся, а на пятом этаже Толян-слесарь покойником лежит, — вдруг вздохнула, закатив глаза к потолку, Ленка. — Надо хоть одну выпить за него, не чокаясь. Кто теперь мне прокладку в кране заменит или батарею из ЖКО украдет?

— Да? А я ничего не знала… — удивилась Вера.

— Откуда тебе всех знать? Ты же к нам только вчера въехала. До смерти наш Толян отравился. Хоронить завтра будем.

— Чем это он? — поинтересовался Павел.

— Препарата «Троя» слишком много выпил. Сильная вещь — такого мужика свалила! Вот кто героем был…

— Может, зря мы тогда шумим? — поежилась Вера. — Не надо нам было сегодня.

— Ну уж конечно! Он, наоборот, сейчас лежит и радуется, что у нас тут все в порядке, застолье чин-чинарем.

Выпили за Толяна, за новоселье, за здоровье всех соседей… Но тут послышалось, как кто-то отпирает входную дверь ключом.

— Ой, Вовчик мой, — прошептала Ленка, мигом выскакивая из-за стола.

В дверях кто-то тихо выматерился, и в комнату, не раздеваясь, зашел щупленький чернявый паренек в длинном пальто нараспашку, заснеженной шапке и ярко-красном шарфе.

Ни за что невозможно было с первого взгляда подумать, что это младший родной брат пышной зеленоглазой Ленки, настолько разной была их внешность.

Зато финансовые проблемы, как оказалось, у них были общими.

— Эй, дай денег, Ленк, — сказал братишка, равнодушно скользнув взглядом по гостям. — Я тебе оставлял сегодня. Срочно надо хоть стольник. Если что — завтра подброшу.

— Ой, Вовчик, а ты чего? Ты же сказал, не придешь сегодня больше.

— Дай денег, некогда мне с тобой, — мотнул головой Вовчик.

Было видно, что он сильно не в духе, чем-то заметно раздражен.

— Слушай, а я как раз хотела тебя с соседкой нашей новой познакомить. Вот, Вер, мой братишка. Помнишь, я тебе сколько про него хорошего рассказывала? Ты садись, Вовчик, махнешь с нами рюмашку, — продолжала юлить Ленка.

— Я тебе по-русски сказал: бабки гони. Меня в машине Валет ждет.

— Но… у меня нет, — наконец призналась Ленка. — Выйдем в коридор, я тебе все сейчас объясню.

— Куда столько дела, дура? — и не подумал стронуться с места Вовчик. Он по-прежнему стоял посреди комнаты, не вынимая из карманов рук и нервно раскачиваясь на каблуках.

— Цыганки. Цыганки скрали, стервозы. Скажи, Вер, — сжалась под его взглядом Ленка, которая сразу стала похожа не на «о, госпожу!», а на самую жалкую из рабынь.

— Цыганки, говоришь? — втянул в себя воздух Вовчик и только теперь с хищным прищуром оглядел собравшуюся в комнате компанию.

И особенно — стол, на котором тут и там виднелись пустые салатницы, банановая кожура и свеча в подсвечнике, интимно освещающая бутылочные горлышки, а также нетронутую эротическую композицию из фруктов.

— Пьете-жрете? Я, значит, выкручиваюсь, из последних сил бобы срубаю, а у тебя тут все пристраиваются, кормятся на халяву? — взвизгнул вдруг Вовчик неожиданно тонким голосом. — Думаешь, я такие бешеные бабки заколачиваю, чтобы весь город кормить?

— Мастер, по-моему, нам пора, — шепнул на ухо Вере Борис.

— Перестань, Вовчик, пошли, я тебе все объясню, — схватила Ленка за локоть своего «младшенького», но тот выдернул руку и так сильно заехал ей по щеке, что Ленка с размаху упала на стол, погасила свечку, громко вскрикнула в темноте. Следом послышались звон разбитой посуды, звуки борьбы.

Вера вскочила, принялась испуганно шарить рукой по стене.

Она уже запомнила, где в ее квартире расположен выключатель, и здесь он тоже отыскался на том же самом месте.

Свет загорелся — и стало видно, как Павел на полу катается с Вовчиком, сцепившись с ним клубком, причем братик Ленки от бессилия плюется ему в лицо.

— Не нада-а-а! — причитала Ленка без особой надежды в голосе. — Вы чего? Не нада-а-а-а…

Вдруг каким-то ловким восточным приемом Павел так заломил противнику руку, что тот громко взвыл от боли.

— Давай, Пашка, мочи его! — подсказал Бориска со своего места.

— Отпусти мальчишку! Видишь, ему же больно! — заорала вдруг Ленка дурным голосом и, выскочив из своего угла, огрела Павла по голове керамическим подсвечником, который тут же разлетелся на мелкие кусочки. — И нечего лезть в наши дела, вот, и нечего тут. Мы в своей семье уж как-нибудь сами разберемся… — сказала она в наступившей тишине.

Шмыгнув окровавленным носом, Павел выразительно сдвинул свои брови и медленно выпрямился во весь рост.

Вере показалось, что она сейчас видит кадр из какого-то нашумевшего боевика, когда оскорбленный в лучших чувствах герой поднимается с земли, на глазах делается словно бы в два раза больше, берет в руки огнемет и теперь уже собирается по-настоящему расправиться с врагами.

— Ой, что делать? Кто виноват? — округлил глаза Борис, на всякий случай тоже вооружившись вилкой и десертным ножом и выставляя их перед собой. — Не жди меня, мама, хорошего сына!

Но случилось непредвиденное: ни на кого не взглянув, Павел молча шагнул к выходу, сорвал с вешалки пальто и с перекошенным от отвращения лицом выскочил в дверь.

— Шапочку! Ты шапку свою забыл! Там же холодно! Мороз минус двадцать! — закричала ему вослед Ленка в полном отчаянии. — Февраль же сегодня только начался!

— Мудрое решение, следует принять во внимание и занести в протокол, — заметил Борис и, взяв Веру за руку, тоже стал пробираться к выходу.

— Как же он без шапки-то? — глядя на дверь, продолжала растерянно приговаривать Ленка. — Я же… я и так всю голову ему расшибла. Ведь мороз же, заболеет теперь из-за меня, а ему в кино сниматься.

От ее макияжа и прически в античном духе больше не осталось и следа: синяя шелковая ленточка удавкой болталась на груди, волосы как пакля торчали в разные стороны. К тому же Ленка в полном отчаянии теперь размахивала руками, давая понять, чтобы ее все, и даже Вера, как можно скорее оставили в покое.

— Ну вот, повеселились, — пробормотал Борис, сосредоточенно разбираясь в прихожей со своей верхней одеждой. — Мне в этом доме сразу подъезд не понравился, у меня на такие вещи нюх…

Зато Вовчик с видом смертельно оскорбленного хозяина уже уселся за разгромленный стол, налил в первую попавшуюся рюмку водки, опрокинул в нервно перекошенный рот.

— Топаем к тебе? — сказал Борис, когда они с Верой оказались наедине на лестничной клетке.

— Зачем это?

— Да ладно тебе притворяться, чего тогда вообще собирались? — сердито оборвал ее Борис, который после боевой сцены все еще был сильно не в духе. Не дожидаясь приглашения, он начал первым подниматься наверх. — Какой, ты сказала, этаж, пятый? Как будто сама не зна-а-а…

И вдруг по подъезду эхом прокатился его вопль и грохот, заставивший Веру застыть от ужаса на месте.

— Чего шумите? — высунулась из двери косматая голова Ленки. — Прямо тут, что ли, балуетесь?

— Я там это… того… уронил…

— Ослеп, что ли? Это же от Толяна крышка. А ну, ставь теперь как было!

Но Бориска вихрем пролетел мимо, скатился вниз по лестнице, хлопнул дверью подъезда.

«К черту… этот дурдом», — расслышала Вера отдельные слова, когда он пробегал мимо.

— Ну вот, и этот тоже сбег! — вздохнула Ленка. — Да и пускай все катятся подальше. Мы и без них обойдемся. Чао-какао!

Глава 3

СЫНОВЬЯ МЕДЕИ

Почему-то Вера была уверена, что после такого праздничка с утра у нее будет раскалываться голова.

Однако ничего подобного, даже малейшего намека на вчерашнюю хандру она сегодня не ощущала, а наоборот, удивительный прилив сил. Вера быстренько прикинула в уме, что нужно сделать за день, чтобы вечером со спокойной душой забрать у мамы Антошку, бодро встала с постели. А причесываясь перед зеркалом, невольно вспомнила про Ленку: вот, наверное, кому сейчас несладко!

Поставив на плиту чайник, Вера несколько раз тихонько постучала ножом по батарее: мол, если что — я с тобой, имей в виду и не унывай.

Неожиданно в ответ раздался такой грохот, что Вера подпрыгнула на месте, и уже через несколько секунд круглое, лицо Ленки виднелось в дверном глазке.

«Нужно успокоить человека, пусть хотя бы расскажет, как там было дальше, выговорится», — подумала Вера, открывая дверь и одновременно подыскивая в уме нужные слова.

Но, к великому удивлению Веры, Ленка выглядела не просто довольной, а даже просто-напросто счастливой, ее глаза так и лучились от счастья и казались с утра ярко-зелеными.

— Чего сигналишь? — спросила с порога Ленка, смачно дожевывая на ходу большой соленый огурец. — Еще, что ли, чего двинуть надо?

— Хочу зеркало повесить. Посмотри, чтобы было ровно, ладно? — тут же на ходу придумала Вера.

— Я подержу, а ты сама смотри, — сразу же включилась в работу Ленка. — Откуда я знаю, как тебе нравится?

Вид зеркала, перед которым накануне вечером происходило создание образа Прекрасной Елены, тоже не вызвал у Ленки ровным счетом никаких эмоций и воспоминаний.

«Может, у них здесь всегда, каждый день так? И чего я зря разволновалась?» — удивилась про себя Вера, но все же спросила для порядка:

— Сильно тебе еще вчера досталось? Что потом было?

— Вчера? Да нет, все нормально вроде, — беспечно отозвалась Ленка. — Потом Валет зашел за братом, посидели вместе немного, и мальчишки дальше куда-то умчались, они же у нас деловые. Ничего особенного. А что?

— Да нет, ничего.

Тихонько напевая, Вера стала мыть посуду, но Ленка вовсе не торопилась уходить, а принялась вслух рассуждать, каким порошком сейчас дешевле всего и лучше стирать и одновременно отчищать сковородки, затем рассказала новый рецепт, как сделать коврижку из теста на подсолнечном масле, не потратив на выпечку ни одного яйца.

— Что-то я не пойму… А ты разве, Вер, никуда не торопишься? — спросила вдруг Ленка, и в голосе ее послышалось искреннее недоумение.

— А куда мне торопиться? — в свою очередь, удивилась Вера.

— Ничего себе… А как же съемки? Про героя? Ты же должна им там красоту, Вер, наводить.

— Ты что, совсем, что ли, сбрендила? — Вера почувствовала, что начинает тихо выходить из себя. Как когда-то в школе, когда приходилось иметь дело с особо тупыми учениками. — Я и так вчера чуть под стол со стыда не залезла с этой твоей… визажисткой.

— Да? Уж больно ты скромная, — неодобрительно покачала головой Ленка.

— Какая есть.

— Надо исправляться. В наше время, Вер, так не проживешь — затопчут и кишки по асфальту размажут.

— Как-нибудь проживу.

— И чего ты теперь такая, не пойму? — тоже нахмурилась Ленка. — Я вон тебе рекламу бесплатную среди мужиков сделала… И работа хорошая — уж куда лучше, чем училкой.

— Не нужна мне никакая реклама. Я что, просила?

— Ах, не нужна?

— Обойдусь.

— Вот прямо так? — сощурилась Ленка.

— Прямо так.

— Ладно, я тогда домой пошла. И не стучи больше. Ни за что не приду.

Но сама не сдвинулась с места, а просто положила ногу на ногу и поправила сбившийся шерстяной носок.

— Слушай, а ты хоть помнишь, что вчера было самое главное? — вдруг тихо спросила Ленка и мечтательно, загадочно улыбнулась.

— Ничего не помню, — пробормотала Вера, у которой и так половину ночи стоял в ушах визг, звон разбитой посуды, матерщина — в подобной истории она участвовала первый раз в жизни. — Бред какой-то. Страшный сон.

— Да ты что? А я, Вер, поражена в самое сердце. Помнишь, как Павлик тогда бросился меня защищать? Нет, ты видела?

— Не видела. Темно было.

— Правда, досталось ему потом от Вовчика по зубам, да и от меня тоже, но это не важно! Главное, что он вел себя как рыцарь, как лев, как… настоящий Геракл.

— Безумец, — сказала Вера.

— Ты про кого? Про моего Павлика?

— Про Геракла, про кого же еще, — вздохнула Вера. — Этот Геракл в припадке безумия отправил на тот свет свою жену Мегару, бросил в огонь троих детей, случайно убил своего учителя и смертельно ранил друга… В общем, тоже натворил дел.

— Врешь! — поразилась Ленка.

— Зачем мне врать? Возьми книгу — там все черным по белому написано.

— Нет, поклянись! Просто ужастик какой-то. Но почему же он тогда считается героем? Раз детей своих поубивал? У меня, Вер, даже морозом по коже продрало.

— Потому что, несмотря на множество роковых ошибок, он потом взялся за ум и начал делать хорошие дела, совершать подвиги, — вспомнив свое недавнее учительское прошлое, подвела итог Вера. — Неплохой сюжет, скажи?

— Павлику подойдет. Так ты к ним сходишь? — сразу оживилась Ленка.

— С чего ты взяла? Нет, конечно.

— А я бы, Вер, пошла. Но мне пока нельзя Павлу на глаза показываться. Хотя бы три дня, пока с него обида за битье не схлынет. Как же он теперь, Вер, будет без шапки? Он ведь какую попало не наденет — модный он очень, артист.

Вера промолчала, сделала вид, что плохо слышит Ленкины причитания за шумом льющейся воды.

— Тебе что, деньги, что ли, не нужны? Сама говорила, что долгов прорва, — помолчав, сказала Ленка. — Слышала же, что у этих водочников деньги реками льются, только руки подставляй? И Павлику шапку заодно отнесешь, узнаешь, сильно ли он там на меня злится, намекнула бы…

— На что намекнуть?

— Ну, что я тут того, сильно по нему плачу, — подумав, сказала Ленка, и, глядя на ее веселую, хитрую физиономию, Вера невольно улыбнулась.

А потом вздохнула: ничего себе, деньги не нужны! Несколько походов на базар за продуктами, а дальше — полная неизвестность.

Не подъезды ведь ей мыть, в самом-то деле! И не асфальт укладывать. Вот и мама постоянно спрашивает: ты, мол, как, подыскиваешь работу? Может быть, и правда на этих съемках понадобится какая-нибудь историческая консультация за умеренную плату? Или рискнуть и попробовать макияж кому-нибудь сделать? А почему бы и нет?

— Знаешь, Вер, что-то я тебя не понимаю. Странная ты очень. Тебе люди непыльную работенку предлагают, а ты кочевряжишься… Отличное ведь дело — визажистка, никакой ответственности, и никогда недостачи не бывает, — словно подслушала сейчас ее мысли Ленка. — Кисточкой помахала — и готово дело! А если не понравится, скажи: вы ничего не понимаете, от моды отстали, в Париже все сейчас под глазами себе зеленой краской мажут. Тебе там и делать ничего не надо, только деньги загребай.

— С одним маленьким исключением: я этим делом никогда в жизни не занималась! — уточнила Вера.

— Ну и что? Что тут такого? — даже вскочила от возбуждения со стула Ленка. — У тебя с первого раза нормально получается! Скажешь, на курсах не училась? Училась! Книжек и журналов не читала? Да у тебя этого добра — вон, полные ящики! Чего еще-то?

— Но у меня и косметики никакой нет. Чего ты, из меня посмешище хочешь сделать?

— Ух ты, какие мы гордые! С косметикой решим. А ты пока сходишь вроде бы как на поглядку. Послушаешь, прикинешь, что к чему, с умным видом. Там же пока будут только переговоры. Вот и нужно с самого начала в дело встрять, чтобы потом им уже деваться от тебя было некуда.

Вера прикинула: вообще-то улица Тараса Шевченко — это как раз по дороге к базару.

Почему бы и не заглянуть на всякий случай в офис, вдруг и правда какая-нибудь работа обломится?

Все лучше, чем ходить по объявлениям, где каждый второй пытается тебя заставить распространять какие-нибудь пилюли или продавать газеты.

— Слушай, Вер, а ты сейчас для тренировки себе глаза покрась и — вперед! Хоть шапочку человеку по-человечески отнесешь.

Через каких-то полчаса после этого разговора Вера стояла на заснеженной автобусной остановке, пряча нос в воротник старенькой дубленки. Поднялась метель, от которой Вера безуспешно пыталась укрыться за газетным стендом, начиная тихо проклинать себя за слабость и сговорчивость, но еще больше Ленку, и ее Павла, и Вовчика, а заодно Клементьева С.В. вместе с Лерой и весь белый свет. Как назло, перед глазами оказалась колонка криминальной хроники, и Вера еще сильнее содрогнулась, уже не только от холода.

С одной фотографии на Веру смотрело совершенно ужасное лицо с открытым ртом, а точнее — застывшая маска неизвестного убиенного мужчины, который овалом лица и залысинами на широком лбу кого-то ей напоминал, кого-то из древних…

Вера помотала головой, отвернулась, но искоса жуткое лицо с провалом рта еще больше было похоже на античную театральную маску — символ трагедии.

Некоторые ученые считают, что древние греки были самой жизнерадостной нацией из когда-либо существовавших на земле. Но интересно, почему тогда именно у них возникла трагедия и стала любимым народным зрелищем?

Клитемнестра, безжалостно зарубившая топором своего мужа и его любовницу.

Орест, убивающий мать, которая молила о пощаде, рассказывая, как он в младенчестве сладко засыпал у нее на груди.

Иокаста, повесившаяся в спальной комнате прямо над супружеским ложем…

Эдип, с громким воплем выкалывающий сам себе глаза…

Слава Богу, подошел автобус, и Вера оторвала взгляд от газетного стенда… И зачем только она так долго смотрела на это лицо?

Недалеко от дома номер три на улице Тараса Шевченко Вера невольно обратила внимание на двух странных типов, которые топтались под голым заснеженным деревом и о чем-то оживленно переговаривались между собой.

«Какие-то наемники», — подумала Вера, невольно убыстряя шаг.

Один из них не по сезону был одет в весеннее элегантное пальто, черную шляпу с большими полями, надвинутую на лицо, на котором все равно можно было разглядеть узенькие солнцезащитные очки. Другой, в ярко-красной куртке, что-то с итальянским темпераментом втолковывал товарищу, размахивая во все стороны руками в кожаных перчатках с высокими, мушкетерскими, раструбами.

Вера только недавно видела по телевизору фильм, где убийца, душивший в ванной свою жертву, предварительно надел примерно такие же перчатки, чтобы не оставить следов.

— Чего стоишь? Иди сюда, — вдруг махнула в ее сторону рука в перчатке, и только тогда Вера узнала в опасных типах своих недавних знакомых. В шляпе и черных очках Павел был просто неузнаваем.

— Пришла? — нисколько не удивился ее появлению Борис и с озабоченным видом посмотрел на часы. — Вот и хорошо, как раз пора. С этими воротилами бизнеса нужна точность до секунды, они это любят.

Павел молчаливым кивком поблагодарил Веру за шапку, торопливо сунул ее в сумку, но ничего больше не сказал и не спросил.

Вера решила, что, наверное, и ей пока лучше не приставать с разговорами, а следует дождаться более удобного момента, когда дело будет сделано.

В воскресный день секретарши в офисе не оказалось, но из-за одной из дверей был слышен чей-то негромкий, монотонный голос.

— Друзья мои! — проникновенно говорил голос. — Братья! Вы — русские люди. Поэтому вам не могут быть безразличны мои слова, и программа нашей партии — очистить местное правительство от жидомасонов, которые упорно прикрывают свою национальную принадлежность русскими фамилиями. Но начать можно с малого и прямо сейчас, с того, что по силам каждому: отказаться от употребления импортных винно-водочных изделий, от дорогой и неподходящей для нашего климата заморской одежки и обувки… Нет, лучше сказать, обуви и одежки… Или — заморской одежки и обувки? Обувки? Обуви — обувки? Обувки — обуви?

— Заело, — прошептал Борис, останавливаясь за дверью с блестящей табличкой: «Роман Анатольевич Сумятин, вице-президент фирмы “Алкей”». — Самое время протянуть другу руку помощи…

— Бред сумасшедшего, — коротко высказался Павел, открывая дверь в кабинет, где в воскресный день царила уютная, почти домашняя атмосфера.

Видно было, что здесь скорее отдыхали, чем работали: на столе стояло несколько бутылок импортного пива, тарелка с аппетитно нарезанным сыром и колбасой, открытый пакетик с фисташками. Видеомагнитофон в углу беззвучно показывал какой-то боевик.

А на кожаном диване, задрав ноги, лежал сам Роман Анатольевич Сумятин — пожилой толстенький мужчина, с небольшой русой бородкой и славянской прической на прямой пробор.

В лакированных ботинках господина Сумятина слегка отражался свет хрустальной люстры. Больше в комнате никого не было — он разговаривал сам с собой.

— Чего надо? — повернул он голову в сторону гостей.

— Роман Анатольевич, нам на это время назначено, — ответил за всех Борис и по-военному приложил руку к своей курчавой голове. — Творческая группа артистов, визажистов, а также писателей прибыла в полном составе для выполнения особо важного задания.

— А, вон вы чего, — вздохнул мужчина, присел на диван и начал нехотя застегивать на груди рубашку и заправлять ее в брюки. — Ну, пришли — значит, пришли, куда теперь от вас денешься. Вы же из-под земли достанете.

— Кто? Мы? — удивился Борис.

— А, все. Какая разница!

Мужчина нагнулся и вдруг принялся зачем-то рукавом дорогого замшевого пиджака полировать свои шикарные ботинки — сначала один, а потом второй, и затем снова первый. Похоже, что такой нелепой процедурой он занимался даже не ради демонстрации своего прикида, а просто так, от нечего делать, чтобы потянуть время.

— Так мы насчет рекламного фильма, про Геракла, — напомнил снова Борис. — Вот, я актера на главную роль привел.

Вера заметила, как выразительно при этом Борис уставился на бутылки с пивом. Казалось, он вложил в свой вопросительный радостный взгляд всю силу актерского мастерства, но недостаток профессиональной подготовки явно давал о себе знать.

— Да я уже понял. Эх, голова сегодня совсем не варит, — доверительно сообщил хозяин офиса, наливая лишь себе до самых краев фужер пива с густой шапкой медленно оседающей пены. — Перебрал вчера, приходится подлечиваться.

— Мы тоже вчера… того, сильно… — начал было Борис, но Павел дернул друга детства за рукав, и тот заткнулся на полуслове.

— Слушайте, актер на главную роль, снимите, к чертям собачьим, свои черные очки, — вдруг повернулся в сторону Павла хозяин офиса. — Невозможно ни о чем разговаривать. Как, кстати, ваша фамилия?

Пожав плечами, Павел снял очки, и теперь всем стал хорошо виден затекший кровью печальный глаз.

— Крошевич. Павел Крошевич, — ответил тот, даже не моргнув подбитым глазом.

Только теперь Вера поняла, почему Ленка с утра до вечера гоняет у себя внизу одну и ту же песню: «Крошка моя, я по тебе скучаю…», вкладывая в нее свой, совершенно конкретный смысл.

— Значит, так, сценарий пока не утвержден начальством, — скучным, монотонным голосом заговорил Роман Анатольевич. — Скажу откровенно: мы с самого начала немного промахнулись с названиями своих изделий, и теперь из-за этого приходится постоянно менять политику продаж. Наши конкуренты, которые продают водку «Илья Муромец» или «Добрынюшка», находятся в более выгодных условиях, им не нужно ничего снимать про авгиевы конюшни… Или, к примеру, про орла, который клевал чью-то там печень. Как бы наши клиенты не поняли это напрямую, как напоминание, что водка разрушает печень… К тому же с «Гераклом» мы все равно думаем пока повременить, потому что думаем к лету запустить в производство новый винный напиток «Медея»…

— Извините, как будет называться напиток? — переспросила Вера.

— «Медея». В том смысле, что это будет настойка на меду… Вам что-то не нравится?

— Наоборот, нравится. Ох, — не выдержала Вера и, закрыв лицо руками, вдруг рассмеялась — частично виной этому было нервное перенапряжение и чувство неловкости. — Простите меня, пожалуйста, но…: это так смешно… нет… Все, я больше не буду, сейчас…

— И что же тут смешного? — нахмурился Роман Анатольевич.

— Но ведь Медея — это была такая женщина, очень… недобрая, — постаралась справиться с собой Вера. — Она зарезала двух своих маленьких детей, а девушку, которая отбила у нее мужа, отравила. Ой, может быть, даже какой-нибудь такой медовухой. По одной версии, она сопернице каким-то ядом пропитала рубашку, а по другой… Нет… сейчас, я больше не буду…

Но Вера смеялась так заразительно, что все вокруг тоже невольно заулыбались, включая и самого Романа Анатольевича.

— Точно, а мы сыграем сыновей Медеи, — сказал Борис, кивая на покрытого синяками Павла. — Которые кое-как сумели от нее отбиться.

Его слова вызвали новый приступ дурного смеха.

— Черт, надо сказать завтра нашим, — первым остановился вице-президент. — А то ведь снова вляпаемся. Вы, девушка, тоже у нас артистка?

— Нет, я… как-то нет, — смутилась Вера. — Я…

— Она у нас мастер-визажист… первой категории, — подсказал Борис. — Не поверите — с трудом уговорил сегодня прийти, к ней весь город валом валит…

— Вот это подарочек! — вдруг воскликнул Роман Анатольевич. — Быть не может! А как ваша фамилия, голубушка? Зовут вас как?

— Кле… Клементьева… Вера Михайловна.

— Впрочем, она мне все равно ни о чем не скажет, это моя супруга всех парикмахеров, визажистов и массажистов в городе знает. Вот что, Верочка, а приходите-ка вы послезавтра часикам к шести в ресторан «Злата». Там фуршет будет в честь дня рождения моей благоверной, полно народу, но она всегда жалуется, что слишком много вокруг старичья, а у нее от этого потом бывают сильные депрессии. Можете и подружку с собой какую-нибудь прихватить, такую же молоденькую и хорошенькую…

— А дружка? — невинно хлопая глазами, поинтересовался Борис.

— Дружков у нас своих хватает, — ответил Роман Анатольевич, похлопывая себя по животику и явно имея в виду себя самого. — Не нужно, Верочка, слишком скромничать, хотя вам это, конечно, идет, я на всякий случай внесу вас в список. И про Медею заодно начальству расскажем, вы мне поможете, а то я не запомнил. А дела мы пока на потом отложим, сами видите, не до того мне сейчас…

На улице по-прежнему метался снег, метель никак не хотела униматься.

Павел аккуратно положил шляпу с полями в пакет, натянул на уши принесенную Верой вязаную шапочку, но снова ничего не сказал про Ленку. Молча поднял воротник пальто и, кивком попрощавшись, торопливо завернул за угол.

— Смотри уши не отморозь, а то одних танкистов всю жизнь играть будешь, — прокричал ему вслед Борис, но тут же переключился на Веру. — Ты как, наверное, уже прикидываешь, что послезавтра вечером наденешь?

— А я и так знаю: домашний халат, — ответила Вера. — Мне в квартире убираться надо, мы только что переехали.

— Ты что, не собираешься пойти на фуршет? Там же самые сливки общества соберутся, шампанское рекой…

— Не имею ни малейшего желания. Если надо будет, я лучше дома с Ленкой выпью.

— Всегда так. Нет, все же жалко, что я не твоя подружка, — такую светскую хронику потом можно было бы отгрохать, пальчики оближешь! А про Ленку лучше не напоминай. Из-за этой дуры у Пашки калым сорвался — двенадцать серий! — вдруг разозлился Борис. — Целый сериал, чтоб ей самой пусто было.

— Почему это — из-за нее?

— А ты сама не видела, как Ромашка от фингала отшатнулся? И сразу же передумал. Слушай, а как ловко ты ему про Медею ввинтила! Ты откуда знать могла? Заранее готовилась? — вспомнил Борис.

— Заранее. Всю жизнь, — пробормотала Вера, с трудом удерживая равновесие на скользком льду.

Она спешила по направлению к базару, чтобы успеть купить продуктов, но Борис почему-то вовсе и не думал от нее отставать, скользил рядом.

— Ты за меня возьмись, а то упадешь, — подставил он Вере услужливо свою руку крендельком. — А я чувствую, ты нам еще сильно пригодишься. Мы теперь с тобой в одной связке. Скажешь, нет?

Вера промолчала, но под руку его подхватила. Она не испытывала к Бориске никаких чувств, даже в зачаточном состоянии, и поэтому в его обществе не ощущала даже тени неловкости.

— Послушай, а чего твой друг всегда такой смурной? — спросила Вера.

— Пашка, что ли? — сразу понял Борис, о ком идет речь. — У него сейчас проблемы — и в театре, и вообще в жизни. Хотя, на мой взгляд, он просто дурью мается. Представляешь, у него год назад брат помер, они с ним были типа близнецов или двойняшек. Что-то у Кольки с кровью там приключилось, я точно не знаю. И теперь этот вбил себе в голову, что тоже должен умереть, чуть ли не обязан… Постоянно то про смерть говорит, то про Гамлета, разными цитатами сыплет… Я уже слышать всего этого не могу, хоть уши затыкай.

— Ну надо же, — даже замедлила шаг Вера.

— То-то и оно. Я поэтому вчера обрадовался, когда он вдруг меня к бабе какой-то позвал. Ну, думаю, отпустило! Но для него эта Ленка — тоже не вариант, он у нас по уши в достоевщине погряз. Я уж и рекламой его нарочно отвлекать пытаюсь. Но, знаешь, тоже надоедает нянчиться. Вот куда он сейчас поперся? В театр? А может, вешаться? Фиг его знает! — в сердцах проговорил Борис.

Но как только они вышли на площадь перед базаром, заполненную лотками с мороженым и стеклянными ящиками, внутри которых в пламени свечей согревались обморочные зимние цветы, Вере пришлось схватиться за локоть спутника еще крепче.

Навстречу, из здания рынка, выходили Сергей с Лерой, нагруженные тяжелыми сумками.

— Привет, — остановился от неожиданности бывший муж, с интересом глядя на улыбающуюся Веру и особенно на смазливую до неприличия, румяную от мороза мордашку Бориса. — Гуляете?

— А чего нам? Прогуливаемся перед сном, — с готовностью улыбнулся словоохотливый Бориска. — Кто это, Верок? Познакомь.

— Дед Пихто, — сказала Вера, сама не зная зачем.

Сергей был одет в новую куртку, новый клетчатый шарф. Из-под козырька шапки выглядывала ровная челка — волосок к волоску.

Вера вдруг подумала, что у бывшего мужа почему-то всегда были на редкость чистые, холеные руки — даже когда он сидел в лесу возле костра и разгребал угли, копал землю. Ее всегда удивляло, насколько Сергей даже в мелочах был продуман, подтянут, — он казался ей взрослеющим мальчиком из дворянской семьи, человеком, обладающим какой-то врожденной способностью устраивать вокруг себя свой собственный порядок, хотя родители его явно были не из аристократов.

Когда-то Веру это необыкновенно умиляло, даже восхищало.

А теперь? Что от этого всего осталось теперь?

Чтобы не выдать своего волнения, Вера старалась смотреть не на лицо Сергея, а на каракулевую шапку с козырьком, которую он носил уже несколько зим.

Они вместе покупали эту самую шапку тогда, когда ни у кого еще и мысли не было, что когда-нибудь они навсегда расстанутся, и потом лишь изредка случайно будут встречаться на улице.

Вера подумала: и почему в такие моменты в голову всегда лезут глупости? При чем здесь шапка?

Она дернула Бориса за рукав и поспешно отошла в сторону, заметив краем глаза, какое недовольное и вместе с тем затравленное выражение появилось на лице у Сергея — как всегда, когда он начинал злиться.

«Ленка бы сказала, что Сергей меня еще любит, раз так его перекосило, что я уже с кем-то под ручку хожу. Или что-то другое?» — вздохнула про себя Вера, смешиваясь с рыночной толпой.

Одно время Сергей прямо-таки гордился, что его жена окончила истфак университета и имеет высшее образование. Но потом начал называть ее училкой или историчкой — сначала в шутку, разумеется.

Впрочем, интерес Веры к культуре древних греков и римлян он всегда считал сильным «задвигом».

Ну ладно еще, когда она писала диплом: хочешь не хочешь, а приходилось рыться в старых книгах и альбомах. Но когда женщина, кормящая грудью ребенка или катающая коляску, в другой руке держит какого-нибудь Плутарха или Гомера — это Сергею казалось полнейшей дикостью, ненормальностью. Или, как он любил говорить, — аномалией.

И особенно он ненавидел все эти афоризмы на латыни, непонятные словечки, рассказы из жизни древних с такими подробностями, словно речь шла о соседях по дому.

«Ты все же чокнутая, — сказал однажды Сергей за ужином, со стуком отставляя тарелку. — Честное слово, чокнутая. Все, что ли, исторички такие? Я тебе дал денег, чтобы ты себе на день рождения купила не тонну макулатуры, а что-нибудь путное. Сама же говорила: нужны новые туфли. Я бы понял, если бы ты себе пусть какие-нибудь серьги дорогие купила или другую бабскую безделушку. Но тут… Опять эти книги. Неразумно».

«Но ты же сам сказал: купи то, что хочешь», — напомнила Вера.

«Только не надо меня уверять, что ты именно этого хочешь. Не зли меня, ладно? Нормальная баба — вроде пока не похожа на этих обезьян очкастых в библиотеках, — действительно не на шутку разозлился отчего-то муж. — И не надо только идиота из меня строить, о’кей? Ведь туфли все равно покупать придется».

Этот неприятный разговор случился задолго до появления Леры, до развода, до сегодняшних руин.

Вера вспомнила, что после подобных сцен она действительно старалась совсем не разговаривать с Сергеем на исторические темы, и даже старалась при нем книг в руках не держать, чтобы лишний раз не раздражать.

Но все же иногда было обидно.

Она же не запрещала мужу читать все эти дурацкие глянцевые журналы с изображением множества похожих коробочек — новинок в области техники!

Новые марки телевизоров, музыкальных центров, каких-то непонятных для Веры агрегатов — все это Сергей мог часами разглядывать в журналах, лежа на диване, и делиться вслух своими соображениями насчет преимуществ лазерных головок и каких-то принимающих устройств.

В это время Сергей уже работал старшим продавцом-консультантом в фирменном магазине видео- и аудиотехники и, похоже, очень болезненно переживал тот факт, что не в состоянии купить всех суперновинок, захватывающих его воображение.

Но с другой стороны, кто-то все эти вещи постоянно раскупал. Мало того — многие покупали. Подходили к прилавку, интересовались с прищуром, что тут самое последнее и «навороченное», и тут же, без всяких раздумий, выписывали товарный чек.

Это были и мужчины и женщины, и молодые и старые, но, естественно, не из тех, кто за гроши с утра до вечера работает в школе и читает по ночам на кухне старые, размахрившиеся книжки.

Так было: Сергея порой раздражал даже просто вид книг, особенно если они случайно оказывались лежать на красивой, блестящей, новенькой аппаратуре. Он вообще с какой-то брезгливостью относился к любым старым вещам, будь то письменный стол, табуретка или допотопный коврик, который могла притащить откуда-то в дом Вера или теща.

При разделе имущества Сергей забрал только свою одежду и аппаратуру. Впрочем, оказалось, что это были самые крупные и дорогие покупки за всю их совместную жизнь.

Вере достались кое-какая мебель, которую Сергей называл рухлядью, повседневная посуда, связки с книгами и семилетний сын. И теперь еще двухкомнатная квартира в старом жилфонде, которую придется ремонтировать, наверное, до конца жизни. Жалко, что нельзя было уехать в другой город или вообще переселиться на Луну.

— Ты чего вдруг словно окаменела? — спросил Борис, который по-прежнему был рядом.

— Сейчас, погоди немного, что-то сердце кольнуло…

Вера остановилась возле места, где кучковались частники, пристроившиеся возле стены рынка продавать с ящиков и перевернутых коробок все, что у них было, и теперь никак не могла оторвать взгляд от странной вещи.

На одном из ящиков стояла большая голова козла с совершенно человечьей бородкой и мефистофельским выражением застывших, мертвых глаз. Именно к этой рогатой голове приценивалась сейчас старушка в сером пуховом платке.

— Прошу двадцать, не уступаю, — весело твердил ей старичок, приплясывая на месте от мороза и тыча пальцем не то в рогатую голову, не то в единственное желтое, старое копыто, которое лежало тут же.

— Ай-ай-ай, так ведь не хватает же, никак не хватает, милок, — просительно заглядывала старушка в глаза деду.

— Отходи, хозяйка, не заслоняй зря товар — глядишь, у других хватит, кто тебя побогаче, — ответил старичок, любовно поглаживая рог на козлиной голове с вдохновенно закатившимися глазами. И вдруг скосил в сторону Веры глаза и подмигнул ей, как заговорщик.

Вера еще раз посмотрела на ящик и содрогнулась: неужели из этой рогатой башки вообще можно приготовить какое-нибудь варево?

В сценке с козлиной головой был словно скрыт какой-то тайный смысл, знак, который необходимо было разгадать, и Вере вдруг пришло в голову, что именно сейчас, в эту самую минуту, в ее жизни может произойти что-то очень важное. Прекрасное и ужасное. Трагическое — и до одури счастливое. У нее вдруг перехватило дух, и сердце кольнуло уже по-настоящему.

— А знаешь, как переводится с древнегреческого слово «трагедия»? — спросила Вера Бориса почти автоматически, чтобы справиться с дыханием. — «Песнь козлов».

— При чем здесь козлы? Ты не на меня, случайно, намекаешь? — притопнул от холода Борис.

— Ну как же, ведь сначала были не пьесы, а дифирамбы в честь Диониса, которого сопровождали сатиры, козлы, силе…

Вера не договорила и остановилась на полуслове.

Из больших дверей рынка вышел и теперь шел в ее сторону незнакомый молодой мужчина.

Но Вера могла бы поклясться чем угодно, что она в мельчайших подробностях помнила и откуда-то знала это лицо, которое показалось ей сейчас невероятно, божественно красивым.

Какой-то секунды хватило, чтобы охватить взглядом иссиня-черную прядь спускающихся на лоб волос, чуть заметную горбинку на носу, нежные, капризно сложенные губы и даже крошечный порез на подбородке от торопливого бритья.

Мужчина прижимал к груди несколько больших пакетов, в которых просвечивали апельсины, яблоки, а сверху виднелась крупная гроздь черного винограда, совершенно нереальная в этот февральский метельный день. Поравнявшись с Верой, он посмотрел в ее сторону, но… поскользнулся, на время потерял равновесие, и несколько красных яблок покатились в разные стороны по растоптанному снегу. Вера подняла яблоко, подкатившееся к ее ногам, но мужчина только улыбнулся и отрицательно мотнул головой.

— Спасибо, но у меня все равно руки заняты, я связан по рукам и ногам, — сказал он шутливо, пожав плечами.

А так как Вера все еще растерянно держала яблоко на весу, прибавил:

— Кого-то вы мне напоминаете? Вы, случайно, не Адам и Ева? Как вас зовут?

— Вера…

— Значит, Адам и Вера. Тоже звучит неплохо… Хорошая вы парочка.

И вдруг протянул Борису пакет с апельсинами.

— Это… за что это? — не понял журналист.

— За удовольствие. Приятно увидеть в первый же день в родном городе такие лица. Я два года в Саратове не был, и мне казалось… А, ладно.

Махнув рукой и не договорив, он прошел мимо, в сторону шоссе.

«Наверное, я смогла бы его полюбить, — растерянно пронеслась у Веры в голове странная мысль — первая за последние месяцы после развода, когда она приказала себе отказаться от спонтанных влюбленностей и всевозможных глупостей. — Точно, смогла бы».

Казалось удивительным, что на мужчину никто не оглядывался и не обращал особого внимания. Зато Вера отчетливо, в мельчайших подробностях, все еще видела перед собой его лицо, словно на мгновение освещенное вспышкой яркого света.

Ей даже пришло в голову, что сейчас этот человек непременно снова посмотрит в ее сторону и улыбнется. Но он остановился возле машины цвета кофе с молоком, каким-то быстрым, неуловимым, интимным движением открыл дверцу, небрежно бросив на переднее сиденье свои пакеты, положил на руль руки — как показалось Вере, жестом пианиста.

— Ты говорил, что почти всех в городе знаешь? — быстро спросила она Бориса, кивая на машину. — Кто это? Кого-то ужасно напоминает.

— Не знаю, — удивленно сказал Борис. — Он же сказал, что приехал откуда-то, два года его тут не было. Нет, все равно не помню. Но вроде бы среди политиков я его физиономии не видел. Может, бизнесмен какой-нибудь, новый нерусский?

— Вряд ли, — сказала Вера, отводя глаза, чтобы не видеть, как машина цвета кофе с молоком будет отъезжать, но потом все равно разворачиваясь всем телом в сторону шоссе.

— Слушай, а с тобой интересно. Обратила внимание, как он нас назвал? Кажется, это намек, имей в виду, что я почти согласен. Эй, ты не заснула? Ты же на базар идти хотела, что-то покупать, — постучал пальцем в спину Борис. И Веру почему-то сильно, болезненно поразило странное ощущение, словно под лопатку ей попала та самая пресловутая стрела амура, которую все равно не может вынуть никто из смертных.

— Нет, все в порядке, — очнулась Вера.

Ей подумалось, что за одну эту минуту она вполне могла даже внешне измениться до неузнаваемости, сделаться другой с ног до головы. И было немного странно и обидно, что Борис ничего этого не заметил, видел ее прежней, точно так же смотрел в глаза с радостным, щенячьим обожанием.

Вера не выдержала и еще раз оглянулась на дорогу.

Машины цвета кофе с молоком на ней видно не было, но над тем местом, где она только что стояла, под только включенным фонарем, снежинки метались особенно взволнованно, отливая при этом всеми цветами радуги.

«Не судьба, — подумала Вера. — Не встреча».

— Можно, я дальше одна пойду? — устало спросила она Бориса. — Не обижайся, но мне сейчас так надо.

…Через пару часов Вера поднималась домой по лестнице и несла с собой не только тяжелую сумку, но и целый ворох невеселых мыслей и нерешенных проблем.

У Антошки заболело горло, и мама на несколько дней оставила его у себя, — это ужасно, но в то же время хорошо, что есть время для уборки. В одном месте требуется учитель истории, но с зарплатой четыреста пятьдесят рублей, и к тому же школа находится на другом конце города. Соглашаться или попробовать поискать что-нибудь другое? Сергей поглощен своей новенькой, с иголочки, жизнью и, похоже, не собирается им с Антошкой больше помогать. По крайней мере сегодня он снова не сказал об этом ни слова. И она опять не спросила, не сумела победить свою гордость. А ведь дала себе слово напомнить ему, что Антону к весне нужна новая куртка…

А где-то существует совсем другой мир, где живет тот немыслимо красивый человек с монетным профилем, в походке которого чувствуется и сила, и кошачья хищная грация — что-то совершенно неотразимое. Она, Вера, даже голос его теперь знает и то, что у него есть чувство юмора и привычка к красивым жестам. Она знает, как он улыбается, пожимает плечами, кладет руки на руль… Но его мир все равно мерцает так далеко, что наверняка теперь их пути больше никогда не пересекутся, даже случайно. А яблоко она Антошке отдаст, даже на вкус не будет пробовать…

Больше всего Вере сейчас хотелось бы побыть одной, посидеть в тишине. Поэтому она чуть не застонала вслух, увидев на кухонном столе записку, написанную размашистым почерком.

«Срочно спускайся, жду, — было написано Ленкиной рукой, и ниже — с тремя восклицательными знаками: — Срочно!!! Сюрприз!!!»

«Лучше сразу на минутку забежать, — решила Вера, — а то ведь потом все равно вытащит среди ночи из постели».

Веру несколько удивило, что Ленка не сразу бросилась отпирать дверь. Она позвонила еще раз — дверь открылась нараспашку, но за порогом было темно и тихо.

— Эй! Лена, ты чего? — осторожно позвала Вера.

— Оп-ля-ля! — послышался в тишине голос Ленки. И вдруг повсюду резко загорелся свет, на полную громкость загремела музыка.

«Крошка моя, я по тебе скучаю, крошка моя…» — сотрясался весь дом от звуков песенки, которую Ленка особенно обожала и, как уже могла Вера по-соседски убедиться, была готова слушать до бесконечности.

В комнате на диване сидели две незнакомые девушки, а сама Ленка, в короткой юбке и в туфлях на высоких каблуках, танцевала, интенсивно крутя в разные стороны объемным задом.

— Что это у вас тут такое? — поинтересовалась Вера. — Снова гулянка?

— Не у вас, а у нас, балда греческая, — поправила ее Ленка, не останавливая свой танец. Судя по тому, как она время от времени проводила руками по шарообразным грудям и закатывала к потолку глаза, он был явно эротического направления. — Не гулянка! Презентация!

— Нет уж, я не хочу сегодня пить!

— Шампанского! Пли! — скомандовала Ленка, и темненькая, испуганного вида девушка, встряхнув и подняв на вытянутых руках над головой бутылку шампанского, громко бабахнула.

Вторая незнакомка, с рыжим, туго затянутым на затылке хвостом, с визгом начала подсовывать под горлышко бутылки стаканы, чтобы не вся пенящаяся жидкость вылилась на пол.

— А теперь смотри сюда! — перестала дергаться в конвульсиях Ленка, и стало понятно, что ее безумный танец имел особую цель — заслонять телом «сюрприз».

Вера увидела, что старомодное трюмо, которое еще вчера стояло у Ленки в коридоре, теперь было перенесено на почетное место у окна. Перед трюмо стоял стул с высокой спинкой, накрытый каким-то балахоном. А на тумбочке в трогательном порядке были разложены три разнокалиберных расчески, пара ножниц, тюбик с кремом, знаменитая Ленкина губная помада ярко-малинового цвета и флакон туалетной воды «Цветы России» с таким густым ландышевым запахом, по которому соседку можно было безошибочно отыскивать в самой кромешной мгле.

Но особенно бросалось в глаза, что стена возле трюмо была теперь залеплена картинками из журнала «Плейбой» и других подобающих изданий с обнаженными красотками, стоящими и лежащими в самых откровенных позах.

— Ну как? — победно спросила Ленка.

— Зашибись! — вспомнила Вера слово из лексикона Бориса. — А что это?

— Ты чего? Не поняла? Это же салон! Ты здесь, Вер, теперь будешь клиентов обслуживать, стричь там, всякие маски делать, а я — тебе помогать, на подхвате. Хватит дурью маяться, будем, Вер, свое дело открывать, — объявила Ленка. — Без презентации, сама понимаешь, никак нельзя.

— А я, глядя на картинки, подумала про другое обслуживание, — улыбнулась Вера. — Может, лучше тебе не тратить зря времени, а сразу организовать более прибыльный бизнес?

— Ни фига! Не смейся Ты еще главной новости не знаешь, — нисколько не обиделась Ленка. — Я сегодня с Вовчиком моим перетолковала, он нам денег взаймы на открытие своего дела подбросил — на первоначальный капитал. Пока пару тыщонок, у него сейчас больше нет. Но учти, они с Валетом тоже будут в доле.

— Долларов? Или золотых динариев?

— Да ладно тебе — рублей, конечно! Чтобы мы могли всякой косметики накупить, ножницы хорошие и все, что надо. Он сказал, что будет нам тоже клиентов пригонять. А что? У него теперь свой интерес, чтобы мы ему побыстрее должок отдали и начали на общую кассу работать.

— Ты думаешь, у нас с тобой даже клиенты будут?

— Уже есть! — воскликнула Ленка, показывая на подружек. — Вот видишь, уже целая очередь собралась. Я им рассказала, как мне вчера стихи посвящали после твоей прически, — они тоже хотят. Знакомься, обе Люськи. Можно сразу загадать желание. Правда, они денег пока не дадут, они уже шампанским расплатились, на последние деньги, Вер, купили…

Вера посмотрела на разлитую по полу лужу шампанского и поняла, что другого выхода нет — придется подстригать первых клиенток. Как получится.

— Ладно, — сказала она Ленке. — Тогда я приглашаю тебя на вторую часть презентации нашего, так сказать, салона. Она будет проходить послезавтра в ресторане «Злата»…

Не успела Вера договорить, как в дверь позвонили, и Ленка, топая каблуками, побежала открывать. Но вернулась одна, с озабоченным лицом.

— Слушай, Вер, там мой братец просит тебя с ним съездить куда-то. Говорит, дело очень важное. Совсем ненадолго, — шепотом сообщила Ленка.

— Меня? — удивилась Вера.

— Да, тебя. Ты не пугайся, они же свои. Там в машине еще Васька, брат Валета. Говорят, по дороге все объяснят. Да ты чего, боишься, что ли?

— Да нет, почему же, — пожала плечами Вера.

И шагнула из двери в темноту.

Глава 4

ТРАГЕДИЯ

(Из жизни козлов)

Вера села на переднее сиденье «жигуленка» с прицепом, за рулем которого в полумраке можно было различить грузную фигуру парня с большой лысой головой.

«Гоблин какой-то, — подумала Вера. — Или вообще уголовник».

Лысый молча завел мотор, и машина тронулась с места.

— Куда едем? — спросила Вера, оглядываясь на Вовчика.

— А, в одно место, тут недалеко, — нехотя ответил Вовчик, и Веру поразила странная гримаса какого-то звериного страдания на его худеньком подвижном лице.

В полумраке автомобильного салона глаза Вовчика лихорадочно блестели, почему-то он то и дело шмыгал носом. Вере пришло в голову, что брат Ленки, наверное, только что кольнулся или нанюхался какой-то своей гадости.

— Но я тут при чем? — забеспокоилась сразу Вера. — Я там, в этом месте, куда мы едем, зачем нужна? Зачем?

— Надо, — подал свой хриплый басок лысый, который гнал машину по городу на полной скорости — благо ночные улицы были почти что пустынными.

— Но зачем?

— Слушай, отвянь, не до тебя сейчас, — сморщился Вовчик. — Не убьем, чего задергалась?

— Жива будешь, — подтвердил лысый, но таким тоном, что Вера сразу же начала в этом сильно сомневаться.

— Остановите машину, я выйду, — по-учительски строго сказала Вера, стараясь не выдавать охватившей ее внезапной паники.

— Сиди! — повысил голос лысый и как-то опасно повел своими квадратными плечами, хмыкнул.

От этого человека буквально исходило неуловимое чувство опасности, чего-то невыразимо жуткого. Вера бы нисколько не удивилась, если бы ей сейчас сказали, что лысый шофер до нее уже убил и расчленил десяток человек, предварительно прокатив их с ветерком по ночному городу до ближайшего леса.

Но пока машина, громыхая на поворотах прицепом, мчалась по ярко освещенным огнями и рекламными вывесками знакомым улицам, и это поневоле обнадеживало.

«Может, хоть гаишник какой-нибудь остановит? — подумала Вера. — Вон ведь как несемся, и еще прицеп этот болтается. А у меня к тому же ремень не пристегнут. Я как раз быстро успею выскочить, начну кричать, звать на помощь…»

Она почти что возликовала в душе и даже развернулась всем корпусом к дверце, заметив на краю дороги приткнувшуюся машину дорожной инспекции и человека в форме. Но гаишник, вглядевшись в автомобиль, кивнул шоферу, словно хорошему знакомому, и при этом даже широко улыбнулся.

Его плоское, выхваченное на одно мгновение из темноты огнями фар лицо с темной щелью рта, изображающей улыбку, заставило Веру содрогнуться.

— Михейка работает, глянь-ка, пришипился, — тихо прокомментировал с заднего сиденья Вовчик. — Я же говорил, что мы все-таки его уделаем…

— Козел, — кратко высказался лысый.

Вера почувствовала, что по-настоящему влипла в какую-то непонятную, темную историю. Какой черт ее дернул добровольно садиться в машину?

Начать с того, что не черт, а все та же Ленка. Но ведь Вера уже имела некоторое представление об их семейке, чтобы у нее хватило ума не связываться с этой компанией! Ленка и не скрывала, а даже с некоторой гордостью неоднократно сообщала, что ее Вовчик — самый настоящий бандит, по которому давно тюрьма плачет, хотя потом и прибавляла, как любит и жалеет своего «младшенького». И говорила, что подробностей о его делишках она не знает и знать не желает. Или просто делала вид, что не знает?

Вере неожиданно пришло в голову, что ведь и с самой Ленкой она вплотную знакома всего несколько дней. Может, у них метод такой: сестра усыпляет бдительность, а потом брат…

Но что дальше должен по плану делать брат, у Веры почему-то сочинялось туго. Чего сейчас они от нее хотят, эти лысые? Прибить? Изнасиловать? Но зачем? Как будто у них нет других кандидатур, и зачем понадобилась именно она?

Что еще? Убить, а потом спокойно обчистить квартиру?

А что, вот это уже вполне возможно! Появляется одинокая соседка, в случае пропажи которой никто быстро не спохватится. Соседка перевозит домой вещички, потом ее увозят в лесок… Можно спокойно заходить и брать все, что понравится. Вера вдруг живо вспомнила, как подробно Ленка осматривала ее вещи, одежду, с нескрываемым интересом рылась в коробках, помогая расставлять все по своим местам.

«Дикость, там брать-то нечего», — подумала Вера, окидывая мысленным взглядом свое нехитрое хозяйство.

Но с другой стороны, она слышала и совершенно дикие истории, когда наркоманы за любую дребедень, которую можно по дешевке продать, убивали людей, лишь бы купить себе зелья. Уж что-нибудь из одежды и посуды у Веры продать при желании все же было можно, Ленка сама только вчера громко нахваливала новый плащ Веры, а потом еще джинсы…

Но как только Вера вспомнила круглое улыбающееся лицо соседки, подобные домыслы показались ей полнейшей чушью.

«Нет, не может быть», — подумала Вера.

«Все тоже так думают: нет, не может быть, — возразил ей тут же другой голос. — А потом весной из-под сугроба чьи-нибудь ножки выглядывают».

«Я буду громко орать, кусаться, драться. Нет, так просто я этим придуркам не дамся — они меня хотя бы запомнят».

«А как ты думаешь, почему они тебя на переднее сиденье посадили? Не догадываешься? Сейчас город проедем, и Вовчик сзади ремешок на горло накинет… Вот тебе и вся презентация. Ты не зевай, следи».

«А прицеп у них зачем? Может, там уже кто-нибудь лежит? Ну и рожа у этого шофера… Нужно уже сейчас звать на помощь…»

Но тут машина резко остановилась, и путаные истеричные мысли Веры тоже резко замерли на месте.

— Все, приехали, — объявил Вовчик. — Пошли, народ.

У Веры только что появился план — если вдруг машина каким-то чудом все же остановится, сразу же выскочить и бежать в темноту со всех ног, а там видно будет. В такой ситуации и заорать не грех — авось кто услышит!

Но теперь от удивления Вера о своем плане тут же позабыла. Машина остановилась в таком месте, которое Вера могла бы узнать с закрытыми глазами, — в университетском городке. Фары тускло высветили знакомые очертания корпусов и стен, где прошла ее свободная и счастливая юность. И этот родной, любовно истоптанный, исписанный, воспетый тысячами студентов уголок города точно не мог сулить Вере ничего плохого.

— Ты как, здесь пока посидишь? Хотя нет, пошли лучше на всякий случай с нами, а? — совершенно будничным голосом, спокойно спросил Вовчик, и Вера поневоле устыдилась тех кровавых картин, которые разыгрались по дороге в ее воображении.

И хотя ей до сих пор было непонятно, что затевает странная парочка, но то, что к продолжительности ее жизни это не имеет ни малейшего отношения, было очевидно.

Мало того, раз Вера была им для чего-то нужна, значит, наоборот, сейчас они от нее зависели. Но вот только зачем она им все-таки понадобилась?

Страх у Веры совершенно прошел, и сразу же включилось любопытство.

— Ладно, пошли вместе, — согласилась она.

— Отсюда зайдем, я пробовал, — сказал Вовчик, показывая на разбитое подвальное окно. — Там по низу можно пройти. А на обратном пути Юрик сам выпустит, куда он денется?

Буквально через минуту Вера начала жалеть, что согласилась идти с Вовчиком и его лысым товарищем: получалось, что они сейчас вместе, втроем, шли «на дело». Или куда?

Но теперь при всем желании она бы уже не смогла найти дорогу назад, к тому разбитому окошку, в которое еле-еле протиснулась.

К тому же Вера не сомневалась, что «мальчишки» собрались воровать книги. А она им, выходит, понадобилась в качестве эксперта, чтобы подсказать, какие вытаскивать наиболее ценные. Она вспомнила, что в библиотеке действительно есть отдел редких книг, где за каждое издание настоящий коллекционер может отвалить целое состояние. Правда, этот отдел наверняка хорошо охраняется. Но если там ждет какой-то подкупленный Юрик, который мог заранее что-нибудь хапнуть и теперь ночью поджидать дружков с готовеньким товаром, то ведь ограбление может и получиться?

Скорее всего именно туда, к хранилищу редких книг, они теперь двигались в полумраке через запутанные подземные переходы. Причем Вовчик то и дело ловко открывал отмычкой внезапно появляющиеся из полумрака двери и потом снова их за собой аккуратно запирал. Один раз пришлось проходить через совершенно жуткий коридор университетского корпуса, на стенах которого в лунном свете белели какие-то таблицы и диаграммы.

«Физики, что ли? Или мехмат?» — пыталась сориентироваться Вера, которая окончательно запуталась и теперь совсем не понимала, в каком месте университетского городка они находятся.

Но Вовчик, похоже, хорошо знал, куда они держат путь, и его могучий лысый друг неслышными шагами двигался следом, почему-то придерживая рукой правый бок.

— Что, болит? — дрожащим шепотом спросила Вера, чтобы хоть немного разрядить напряженную тишину.

Лысый строго на нее оглянулся, молча приоткрыл куртку, и Вера увидела, что за ремнем у него торчит пистолет.

«Во-первых, если начнут спрашивать мое мнение, буду нарочно хвалить самые плохие книги, которые не очень жалко, — лихорадочно закрутился в голове у Веры новый план. — Главное, надо постараться запомнить названия книг, которые будут выносить. Потом нужно придумать способ, как сообщить в милицию, чтобы меня не…»

Но тут Вовчик открыл очередную дверь, и в лицо Вере ударил странный, приторно-сладковатый запах.

Она сделала в темноте несколько шагов, споткнулась о какую-то тележку и вскрикнула — на ней лежало накрытое белой простыней тело.

— Что… это? — в ужасе прошептала Вера. — Кто это?

— Морг, чего же еще? — проворчал лысый. — С покойниками. Ничего, дальше светлее будет, гляди в оба.

Вере, наоборот, захотелось как можно сильнее зажмурить глаза, чтобы ничего больше не видеть. Но открылась еще одна дверь в помещение, залитое неестественным дневным светом, и Вера увидела перед собой живого человека с приятным, румяным лицом и в белом медицинском халате.

— Кто? Как? Пришли? — спросил человек, испуганно вставая из-за стола. — Как это вы? Дверь же закрыта?

— Когда приспичит, мы и сквозь стены можем, — заметил Вовчик, глядя на него в упор блестящими безумными глазами.

— Но, ребята, все равно вам крупно не повезло — не успели. Как говорится, увы и ах…

— Что? Чего не успели? — хмуро переспросил лысый.

— Если бы вы меня предупредили, Василий, забыл, как по батюшке, хотя бы немного раньше, я бы разместил вашего братишку в отдел неопознанных и невостребованных трупов… У нас таких до пятисот в год бывает — никто бы особо ничего не заметил, но теперь — извините, ничем не могу помочь…

— Ты чего, Йорик, крутишь? Что-то я тебя не пойму, — снова как-то опасно передернул квадратными плечами Вася, и человек в белом халате быстро уловил его движение.

— Я объясняю — в журнал регистратор уже занес его основные данные, как у нас обычно делается, — засуетился он сразу. — Разрез глаз, особые приметы, татуировки там всякие. И милиция сегодня уже интересовалась сведениями по вашему брату, потому что дежурный судмедэксперт, который выезжал на место преступления, вынес заключение о насильственной смерти. Я, когда соглашался вам посодействовать, не владел такой информацией, вы же сказали, что это — случайность, никакого криминала…

— Случайность, — глухо повторил Вася. — Оплату в два раза поднимаю. Ладно — в три.

— Нет-нет, когда начинаются подобные дела, прокуратура и все такое прочее, то я — пас, даже говорить на эту тему не хочу, — заволновался Йорик. — Милиция уже затребовала подробное заключение о причинах смерти. Наверное, будет заведено уголовное дело…

— На Валерку? Не будет.

— Ведь получается, что его кто-то выбросил с балкона, а предварительно душил.

— Сам упал. По пьянке. Мы видели, — сказал Вовчик. — Когда «скорая» приехала, он еще дышал. Суки, не смогли откачать.

— Но вы меня тоже должны понять, — сказал Йорик, лицо которого стало покрываться неестественно красными пятнами. — Я же не знал, что покойный, о котором у нас предварительно шла речь, связан с преступной группировкой и сразу же окажется под прицелом милиции. Поэтому наша договоренность не может оставаться в силе. И потом, как раз вскрытие и может доказать, что смерть произошла вовсе не насильственным путем, как вы сейчас тут утверждаете…

— Вскрытия не будет, — сказал Вася.

— Но как же?

— Не дам копошиться, скорее тебя самого распотрошу. Где он? — И с этими словами Вася схватил Йорика за грудки и приподнял в воздух.

— Но… я не знаю…

— Смотри вспоминай скорее, а то мы всю твою мертвецкую сейчас плясать заставим — хуже будет, — хрипло пообещал лысый.

Вера очень плохо понимала, что происходит, и с трудом вникала в диалог. Большими от ужаса глазами она смотрела на дверь, приоткрытую в соседнюю комнату. Там на столе лежал труп мужчины, который почему-то был ярко-лимонного цвета. Вера понимала, что надо как можно скорее оторвать от него взгляд, но никак не могла этого сделать — наверное, с ней случилась своеобразная форма шока, что-то вроде столбняка.

Вовчик не стал больше ждать и смело ринулся за эту дверь.

— Ты куда? Направо не ходи. Там только объекты! — воскликнул Йорик.

— Какие еще объекты? — притормозил на ходу Вовчик.

— Ну, когда остаются уже совсем только одни кусачки. Здесь лаборатория.

Неожиданно громко, натужно зазвонил телефон — словно кто-то пытался, но никак не мог дозвониться с того света на этот, но Вася своей широкой лапой накрыл телефонный аппарат, а второй — вынул из-за пояса пистолет и приказал коротко:

— Веди. Некогда.

— Но учтите… — начал было Йорик, но потом покорно поднялся с места. — Он там, в комнате с фанерными перегородками.

— Держи телефон, — приказал Вере лысый. — Чтобы не тренькал.

Но так как она по-прежнему смотрела на него непонимающими, ошалевшими глазами, сам взял ее руку и вложил в нее пикающую короткими гудками телефонную трубку.

— Раз договорились — всегда надо расшибиться, но сделать. Учти, за такие отмазки ведь и пришить как-нибудь могут, — излагал свою философию жизни Вася, сопровождая под конвоем совершенно смирившегося со своей участью ночного дежурного областного бюро судебно-медицинской экспертизы, а попросту — морга при медфаке, о существовании которого Вера раньше знала лишь понаслышке.

Через некоторое время из распахнутых дверей вынесли носилки, накрытые белой простыней.

— Значит, так, — говорил на ходу Вася. — Слушай теперь внимательно. Можешь сказать, что труп украли. Мы тебя для порядка даже связать можем и, если хочешь, по роже надавать. Но кто, что, зачем — ты ничего не видел и не знаешь. Скажешь, в масках были, сразу дали по мозгам, ничего не помнишь. Но учти, если вдруг накапаешь лишнего, я тут же узнаю. И тогда лежать тебе самому вон за той дверью, где у тебя объекты… Ясно излагаю?

— Ясно, — пробормотал Йорик. — Но я теперь из-за вас, может, вообще работы лишусь.

— Тю, чумной, нашел о чем страдать, я бы, наоборот, радовался, — оскалил свое обезьянье лицо Вовчик, у которого после обхода и знакомства с работой этого заведения до сих пор мелко тряслись руки. Почему-то его впечатлило не столько главное хранилище, сколько небольшой селекционный зал, где проводились вскрытия.

Вовчик нервно хихикнул, а потом поинтересовался простодушно:

— Неужто не боишься кромсать-то?

— А чего тут бояться? Живых боюсь! Вас боюсь! — не выдержал и закричал Юра по прозвищу Йорик, но тут же быстро взял себя в руки. — Идите отсюда скорее! Я дверь за вами закрою! Ведь нарочно же заперся. Как вы только сюда просочились? Здесь у нас тараканы и то не водятся! И девку зачем-то с собой приволокли, как будто у нас тут бордель…

Выйдя на улицу, Вера остановилась и чуть не упала, захлебнувшись свежим воздухом. За все это время она не только не произнесла вслух ни слова, но даже ни разу как следует не вздохнула. «Девка», «бордель» — кошмар какой-то! Как страшный сон.

Она стояла в стороне и мрачно наблюдала, как ее спутники пристраивают носилки в прицепе, о чем-то между собой тихо переговариваясь.

Вера до сих пор не понимала, какое она имеет или должна иметь отношение ко всей этой истории, и потому не представляла, как себя вести дальше. Молча развернуться и пойти домой? В гордом одиночестве зашагать по ночному темному городу? Но после только что увиденных картин смерть от ножа в подворотне с бесплатной доставкой к Йорику казалась почему-то на редкость реальной и убедительной, почти что неизбежной.

Впрочем, больше всего, сильнее самых леденящих душу картин Веру сейчас поразило другое — будничное, равнодушное отношение Йорика к покойникам и к «объектам». И в нем, в этом равнодушии, была скрыта какая-то простая, безутешная правда жизни. Пока человек живет и трепыхается, вокруг него в воздухе словно бы расходятся круги из волнений, забот, переживаний, бед и несчастий — но это еще ничего, не самое худшее, что может быть. А вот потом…

Вера даже испытала некое подобие симпатии к лысому Васе, который и после смерти брата относился к нему как к существу одушевленному и был готов на любой риск, чтобы эту одушевленность отстоять, отвоевать у равнодушной вечности.

— Садись давай, — кивнул Вовчик, забираясь в машину, и Вера молча села снова на переднее сиденье.

Она не знала, о чем сейчас говорить, зачем, да и нужно ли это вообще — произносить вслух какие-нибудь слова. И потому упорно хранила молчание.

— Он того, разбился немного… лицом, ну, когда падал, — первым заговорил Вася, лихо выруливая на ночной проспект. — Ты его сейчас подкрасишь маленько, чтобы матери показать можно было.

Вера промолчала.

— Я там у сеструхи, у Ленки, захватил всяких ваших красок, коробку с гримом. Ты уж того… постарайся. Он, Валет, знаешь какой парень был… нормальный, — добавил Вовчик.

— А куда мы едем? — спросила Вера.

— В Евсеевку, в деревню нашу — это всего ничего, каких-то семьдесят километров от города. Мы его прямо завтра и схороним, чтобы милиция не докапывалась. Пацаны уже могилку роют, надо не забыть водки им завезти, — вдруг разговорился Вася, у которого оказался не такой уж и сиплый голос, а в речи проскальзывали степенные интонации деревенского мужика, хозяина.

— Интересно: искать будут или обойдется? — помолчав, обратился к товарищу Вовчик. — Может, надо было с Йориком еще построже, как следует припугнуть? Как бы менты не набежали.

— Не набегут. Они живых-то не ищут, а ты хочешь, чтобы за трупами… Бумагу какую-нибудь состряпают — и все дела. Но если уж сильно соваться начнут, откупимся, — заверил его Вася и прибавил снова с невыразимой тоской в голосе, как песенный припев: — Мы его завтра сразу и схороним.

— Зачем? — спросила Вера.

— Чего — зачем? — не понял Вася. — Хоронить, что ли? Да уж лучше, чем в печках жечь.

— Я о другом — зачем вы его… украли?

— Ты же видела, как он уперся со вскрытием, — пояснил Вася. — А нам нельзя, у нас мать сильно верующая. Будет потом говорить, что душу раньше времени выпустили, обрекли на вечные муки, — я слышал, она сильно ругалась на кого-то. Нет, нельзя нам этого. У нее всего-то два сына, и вот один…

Вера покачивалась в машине, глядя на заснеженную дорогу, и в голове у нее крутились совершенно бессвязные мысли.

Надо же, мать сильно верующая, а оба сына настоящие бандиты. А бывает и наоборот: у какой-нибудь пьяницы вырастает вдруг светило науки. Интересно, будет ли Антошка уважать ее в старости, как Вася свою богомольную старушку? А вдруг у нее тоже когда-нибудь родится второй сын? Или лучше все же девочка, дочка?

Потом Вера вдруг почему-то вспомнила миф о любви Афродиты и бога войны Ареса, у которых было пятеро детей — четыре мальчика и одна девочка.

Старшие — Эрос и Антиэрос — были похожи на мать и указывали людям на неразрывную сущность притягательной и отталкивающей силы любви.

Младшие сыновья — Деймос и Фобос, или по-другому, Страх и Ужас — унаследовали основные черты отца и сопровождали Ареса в битвах.

Имя же дочери было — Гармония. Именно она воплотила единство противоположностей своих родителей.

«Хочу дочку — свою Гармонию», — заныло неожиданно в груди у Веры, когда она, подпрыгивая на ухабах, мчалась в какую-то неведомую темень, но еще быстрее незаметно въезжала в свой сон. Потому что пространство вокруг нее постепенно становилось светлее и начало заполняться странными полупризрачными глыбами, похожими на куски льда, но только с тем отличием, что сквозь них просвечивали еще не вырубленные античные скульптуры…

— Приехали! Гляжу, прикемарила немного? — участливо заглянул Вере в лицо Вася. — Ты сейчас здесь… того, сделаешь, подкрасишь ему лицо как надо, а я пока мать схожу подготовлю. Это мой дом, а мамка на другой улице живет.

«Что я могу сделать? Я же не умею. Тем более с покойниками», — подумала про себя Вера, но Вася понял ее медлительность по-своему:

— Да ты не бойся. Он тебя не обидит.

— Я и не боюсь, — сказала Вера.

— Вот чего: я могу тебе паспорт Валеркин дать с фотокарточкой. На всякий случай. Да ты хотя бы просто синяки ему на лице замажь, и то хорошо. А то еще подумает, что били.

Вера покрутила в руках паспорт: оказывается, Валет в жизни на самом деле был Валерием Летовым, — отсюда, наверное, и прозвище.

С первой вклеенной в паспорт фотографии на Веру смотрел конопатый мальчишка с оттопыренными ушами. Со второй, должно быть совсем недавней, — парень в белой рубашке, с настороженным, словно чего-то выжидающим, взглядом. Третьей фотографии никогда не будет.

Спрятав в карман пальто паспорт, Вера вошла в дом, прошла через сени, увидела большой деревянный стол, на котором уже лежало тело покойника.

— Только ты быстренько, ладно? А то одевать надо и вообще… Мы где-то на полчасика. А ты, Вовец, на кладбище сгоняй пока — посмотри, как там дела, — отдавал распоряжения Вася. — Твоя сумка с красками вон там, в углу…

Вера открыла сумку: там действительно лежала коробка с театральным гримом, который у кого-то в свое время выторговала в театре Ленка, какие-то блестящие баночки. В этом мрачном деревенском доме с закрытыми ставнями содержимое сумки казалось оскорбительно легкомысленным, беспечным.

Подняв глаза, Вера увидела, что она теперь уже осталась в комнате совсем одна. То есть не одна — наедине с Валетом.

Тихими шагами и зачем-то на цыпочках Вера подошла к столу и, слегка зажмурившись, отдернула от лица покойного простыню.

Но она не увидела никакого лица — перед ней была застывшая маска страдания. Почти точь-в-точь такая же, как на той газетной странице, от которой она долго не могла оторвать взгляд на автобусной остановке.

Только эта маска была еще к тому же испорченной, изуродованной шрамом через всю щеку, синяками.

Ну почему ему, недавнему лопоухому мальчишке, досталась такая жестокая смерть? А за что ей, Вере, сейчас выпала эта работа?

Как все же никогда не хочется думать о грустном, о страшном, о смерти, как тяжело видеть перед собой чье-нибудь изуродованное лицо!

Но рок непостижим. О нем нет смысла ни думать, ни говорить. Но тогда можно вовсе замкнуться в себе, замереть душой в неизбывном страхе, еще при жизни окаменеть…

И Вера вдруг подумала о том, что когда-то этот страх был человечеством преодолен. Столкнувшись вплотную с ужасом смерти, древние греки сумели найти в себе силы сначала приоткрыть рот — в любом варианте античной маски: уголками губ вверх или вниз, — а потом сделать и жест, издать громкий протестующий звук.

Они придумали театр. А в театре — трагедию.

По сути дела, тем самым сделали отчаянный по своей смелости шаг в сторону жизни и света, сумели увидеть со стороны и тем самым практически свести на нет идею неотвратимости человеческого страдания.

Они просто превратили смертный ужас в зрелище, в общедоступный театр, в трагедию…

Отец, собственными руками убивший любимую дочь Ифигению…

Медея, с криком зарезавшая любимых детей…

Ну, вот и все. Представление закончено, тысячи зрителей встают со своих мест, стряхивают со щек слезы и капли пота, допивают вино, берут в руки подушечки, подложенные для удобства на каменные ступени, и с довольным видом расходятся по домам.

Жить дальше.

Несмотря ни на что — просто жить дальше.

Наверное, именно тогда, еще в глубокой древности, люди впервые бесстрашно заглянули в лицо собственной судьбе, смерти, року — и громко захлопали в ладоши.

Прости, Валерка, но другого пути у живых нет и не будет.

Твое представление закончено.

Вера взяла на кончики пальцев грим и опустила руки на холодное лицо Валета, испытывая теперь только одно чувство и желание — сделать его как можно красивее, суметь преобразить, победить безобразную гримасу смерти.

Она потеряла счет времени и очнулась, когда в комнату начали входить какие-то люди.

— Родненький, сынок, как будто спит спокойненько! — зарыдал за спиной Веры женский голос. И тогда она отошла в сторону, догадавшись, что ее работа принята самым пристрастным и самым несчастным в мире судьей.

— Я скоро в город поеду, кое-что докупить надо, отвезу тебя, — сказал шепотом Вася и что-то сунул Вере в карман. — Это тебе, за работу. А Вовчик передал, что он с тебя долг какой-то снимает. Ну, в смысле, за Валета, они сильно с ним дружили.

— Что? — переспросила Вера, которая никак не могла разом стряхнуть с себя странное чувство, которое испытывала впервые в жизни. Что-то очень печальное, но одновременно трагическое, торжественное.

— Не должна ты ему ничего больше. Поняла? — терпеливо пояснил Вася. — Денег не должна.

— Поняла.

— Может, приляжешь где-нибудь? Тут по идее в любом доме можно.

— Нет, все равно не засну, — покачала головой Вера.

— Они думают, что ты его девчонка, поэтому одна тут сидела. Пускай?

— Хорошо, пусть, — сказала Вера.

Вера вернулась в Саратов, когда в городе открывались магазины, в молочной февральской мгле вдоль дороги уютно светились витрины газетных киосков, круглосуточных мини-маркетов, ларьков.

— Останови на минутку, — попросила Вера, когда Вася проезжал мимо «Союзпечати».

Нащупав в кармане деньги и достав несколько сотенных бумажек, Вера на радость заспанной киоскерше скупила все толстые женские журналы, если в них хоть что-то было написано про косметику, новые прически или встречались советы модных визажистов.

— Для работы очень нужно, — пояснила Вера Васе, который не ждал от нее никаких объяснений и был погружен в свои мрачные думы. — Хочу живых людей делать красивыми. Я теперь действительно этого хочу.

* * *

Несколько раз дома сквозь сон Вера слышала, как Ленка призывно колотила по батарее, да и потом, когда она уже проснулась, с нижней площадки то и дело доносились громкие взвизги, смех, хлопанье входной двери.

«Клиентки валом валят, — невесело усмехнулась Вера. — Ничего, пусть подождут, пока я разберусь, что с ними делать…»

Вера пролистывала один за другим журналы, все больше удивляясь, как сложен и многообразен мир, куда ее вдруг занесло случайной волной.

Разумеется, можно кем угодно назваться. Но вот как сделаться действительно хорошим визажистом? Не поздно ли? Все-таки уже не восемнадцать…

«Ну нет, в самый раз, — жестко оборвала сама себя Вера, вспомнив загадочно-насмешливый взгляд Лерочки. — В древних Афинах считалось, что сорок лет — вершина развития человеческих способностей, возраст расцвета, а мне еще гораздо меньше…»

В дверь раздался звонок — пора было выбираться из-под одеяла, с Ленкой долго не залежишься.

Но на пороге стоял взволнованный Борис.

— Ты извини, я на минутку. У тебя Павла, случайно, нет?

— С чего бы это? — удивилась Вера.

— Да это я так, на всякий случай. Забежал узнать, может, он у твоей нижней соседки, и заодно к тебе на огонек погреться. И дельце одно есть. И мороз на улице.

— Заходи, — пригласила Вера. — Погрейся. Только не очень приглядывайся вокруг — я только что переехала, ремонт делать надо.

— Ладно, я только на тебя буду смотреть, — сказал Борис, но Вера сделала вид, что не расслышала, пошла на кухню ставить чайник.

— Знаешь, а меня сегодня в редакции уговаривали в городском конкурсе красоты участвовать. Вот анекдот, правда? — улыбнулся Борис, усаживаясь за кухонным столом и вынимая из кармана большую шоколадку. — Там хотят, чтобы были люди разных профессий.

— Почему анекдот? Нормально.

— Ты так считаешь?

— У тебя есть шанс всех сразить одной своей улыбкой.

— Надо же, я так и думал, что ты будешь смеяться.

— Да я и не смеюсь.

Борис снова выжидающе посмотрел на Веру:

— Так, значит, ты мне поможешь?

— Что? Я? При чем тут я?

— Ну, с макияжем, говорю, поможешь? Ты ведь у нас как-никак визажистка!

— Знаешь, раз такое дело, тебе лучше все же обратиться к более опытному мастеру, — нахмурилась Вера.

— Нет, я так про себя решил: если ты согласишься, тогда я тоже буду. А так — нет.

— Вот глупости! Да я же ничего еще не умею! Мне учиться надо! — решила выдать себя Вера. — Тебе нужен настоящий профессионал.

— Или ты, или никто, — твердо сказал Борис. — У меня к тебе с первой минуты — как бы это выразить? — неосознанное доверие.

— Но ты же никогда не видел, как я работаю! И работаю ли вообще? Да, может быть, мы просто тебя разыграли!

— Мне без разницы, что ты сейчас будешь говорить. — С этими словами Борис засунул в рот лимон и сделал такую гримасу, при виде которой невозможно было удержаться от улыбки. — Меня интересует только одно слово — да или нет. Точнее, меня интересует одно слово из этих двух. Угадала какое?

— Да, — сказала Вера.

— Я так и знал, что ты все же согласишься, — обрадовался Борис.

— Но я не это имела в виду! Ты нарочно меня подловил!

— Заметано! Так что деваться некуда. Теперь Павлушу бы только отыскать… Он, говорят, сегодня на спектакль не пришел, в театре все переполошились. Дома у матери тоже нет. Подумал, вдруг все же со своей мадам загулял?

— Вряд ли, они же тогда поссорились, — пожала плечами Вера. — Хотя лучше у нее самой спросить. Погоди, сейчас мы по нашему мобильному быстро все узнаем.

И Вера простучала по батарее начало песни про крошку, по которой кто-то так безумно скучает, что про это слышно во всем доме и днем и ночью.

«Бум, бум, бум!» — прогремела в ответ батарея.

«Бум, бум, бум!» — сразу же раздались на лестнице тяжелые шаги Ленки.

— Сила! — прошептал Борис восторженно. — Нет, все же я ошибался: нашего Павлушку только такая и сможет оживить. По крайней мере шансы на реанимацию есть.

— Ты где весь день пропадала? — обрушилась Ленка с порога на Веру. — Тут народ приходил, все услуг хотели…

— А ты сама где ходишь? Я к тебе заходил — а тебя тоже дома нет, — тут же вступился за Веру Борис.

— Да я же только подружку одну выходила проводить до автобуса. А чего ты на поминки Валета не осталась? — сразу переключилась Ленка на другую тему. — Хорошо было. Жалко, вот только Галку, соседку из второго подъезда, не застали дома. Вот кого нужно было точно с собой прихватить…

— Она что, тоже Валета… в смысле — Валеру знала?

— Не в том дело! Представляешь, насчет похорон у человека настоящий талант! Сама по характеру жестокая, любого с полслова отбривает, не подступишься. Но зато уж если плакать начинает — как крокодил, невозможно остановить. Ее вся родня и все знакомые, если что случится, первым делом зовут. Так плачет — от гроба не оттащишь…

— Н-да! Однако, ндравы у вас тут! — покачал головой Борис. — А Павлика вы с собой на поминки, случайно, не прихватили? Он сегодня в театр на «Вишневый сад» не явился — в жизни такого, говорят, с ним не было. Он там прохожего играет, пьяного на кладбище.

— Не было? — сразу изменилась в лице Ленка. — Может, что случилось? А что же ты тогда молчишь? Чего тут тогда расселся?

— Да нет, я говорю. Вот… пришел… Ищу, — несколько растерялся от такого напора Борис.

Такое ощущение, что еще минута — и Ленка начнет трясти его за грудки, выколачивать сведения.

— Но где он может быть? Может, чего случилось?

— Да кто знает, что у него на уме. — И Борис выразительно поглядел на Веру, которая поняла, что он имел в виду. — Вообще-то Павел с матерью живет, но есть еще одна квартира, после Николая которая. Он там не любит бывать, вот только если…

— Поехали, — скомандовала Ленка. — Посмотрим, с кем это он там без меня развлекается. Ты хоть знаешь, куда ехать?

— Тут недалеко. Я там даже жил одно время, с месяц примерно, с одной девчонкой… Ну вот, бегай теперь за этим артистом по всему городу, как будто мне делать нечего, — заворчал Борис.

— Поехали! — зарычала Ленка с удвоенной силой.

Ехать на такси до нужного дома действительно оказалось минут десять, не больше.

Еще несколько минут понадобилось, чтобы подняться на пятый этаж ничем не примечательного серого крупнопанельного дома и всем по очереди несколько раз нажать на кнопку звонка.

— Никого, я так и думал, — оглянулся на девушек трезвонивший последним Борис. — Не представляю, куда он мог запропаститься. Все, теперь точно не знаю. По домам.

— А ну-ка, погоди, — оттеснила его Ленка, еще раз нажала на кнопку и долго не отнимала от нее палец. — Должен подойти, от такого звонка и мертвый вскочит.

— Шуточки у тебя, однако, — вдруг разозлился Борис. — Ненормальная! Хоть думай иногда, что языком мелешь. Пошли.

Но Ленка всем своим крупным телом припала к двери и вдруг сказала:

— Вроде как кто-то бормочет. Может, радио не выключили?

— Нет там у них ни радио, ни телевизора, я точно знаю, я же жил тут, — удивился Борис. — Один диван.

— Будем ломать, — решила Ленка. — Здесь дверь-то — на соплях, еле держится.

— Погоди. Я раньше, когда ключ забывал, умел ее гвоздем открывать или чем-нибудь еще острым, — вспомнил Бориска.

— А чего же молчал? — закричала ему в ухо Ленка так громко, что Борис отшатнулся, спрятался за Веру.

Он достал брелок с маленьким ножичком, на удивление ловко открыл замок, но изнутри дверь оказалась запертой еще и на цепочку.

— Точно, здесь он, здесь, голубчик! — обрадовалась Ленка. — Закрылся изнутри, притаился. Павлик! Павлуша! Ты тута?

Из темноты послышались какие-то странные всхлипы, хрипы, непонятное хрюканье.

«Опять какой-то сюрприз», — вдруг вспомнила Вера недавнюю Ленкину «презентацию», поездку в морг, а затем в Евсеевку, и у нее по спине пробежали мурашки.

— Чего ждать-то? — сказала Ленка и с этими словами так мощно несколько раз навалилась на дверь, что цепочка порвалась и ее куски беспомощно закачались в воздухе. — Айда!

Борис щелкнул выключателем. На диване в пальто, свернувшись калачиком, лежал Павел. Он был один и тихо, беспомощно стонал.

— Что с тобой? Говори! — подскочил и начал трясти друга за плечо Борис. — Эй, ты что? Что случилось?

— Кто? Ребята? Откуда? — поднял наконец Павел всклокоченную голову. Стало видно, что он просто мертвецки, до невменяемости пьян.

— Ой, ребята? А вы чего тут?

— Две бутылки. И третья начата, — прокомментировал Борис, показывая на валяющуюся возле дивана пустую тару. — Ты почему на спектакль не пришел? Там режиссер твой взбесился.

— Проспал. Не смог я, заснул. Испугался. Ничего не смог, — залился вдруг Павел пьяными слезами. — Слышишь, Борь, не смог я. Тварь я дрожащая.

— Слышу. Это точно — еще какая тварь, — нехотя отозвался Борис. — Я бы столько в одного тоже не осилил.

— А вы не лезьте к нему теперь, нечего тут обзываться, — заслонила грудью диван Ленка. — Ему теперь покой нужен, и еще газировки бы какой-нибудь гадкой выпить, чтобы как следует проблеваться. А я ведь как сердцем чуяла, что он — скрытный алкоголик. Меня судьба только с алкашами состыковывает.

— Елена, ты прекрасна! — проговорил заплетающимся языком Павел. Он попытался было приподняться на локтях, но не смог, снова рухнул на диван.

— А ты зачем «Трою» пил? Водки нормальной, что ли, не мог купить? Зачем препарата косметического нажрался? — пригляделась Ленка к бутылкам на полу. — Это же только болячки протирать, чтобы скорее отсыхали!

— А я нарочно… Может, у меня в душе как раз болячка… э-э-э… — попытался выразить какую-то туманную философскую мысль Павел, но у него ничего не получалось, и он не нашел ничего лучшего, как растопырить руки и громко воскликнуть: — Елена, ты прекрасна! Из-за тебя погибла Троя! — А потом прибавил испуганным шепотом: — Только меня того… немножечко тошнит.

— А он не отравился? Может, «скорую» нужно вызвать? — забеспокоилась Вера.

— Не нужно никакой «скорой», я тут с ним сама разберусь, привычная. А вы идите, идите, — оттесняла спутников к выходу Ленка. — Видите, он вас стесняется, вон аж как весь позеленел от натуги.

— Пошли. Мой друг в надежных руках, — сказал Борис, выходя за дверь. — Он взял «Трою», нашел свою Елену. Счастливый человек.

Глава 5

ЛУКУЛЛОВ-ПАТИ

— Только такси! — еще раз повторила Вера, выходя из подъезда, и на этот раз Ленка промолчала. — Или ты забыла, куда мы едем?

Хотя первоначальное ее мнение было — не «профуфыкивать» зря деньги, которые можно было потратить на обустройство салона.

Похоже, Ленка постепенно входила во вкус новой жизни. Особенно после того, как Вера утром проделала над ее головой сложный эксперимент и при помощи всевозможных пенок и оттеночных шампуней придала волосам Ленки нежно-рыжий, золотистый тон.

Удивительно, но после этого на лице у Ленки как-то еще заметнее стал чувственный росчерк пухлых губ, загадочно заблестели зеленые глаза.

Но гораздо более трудным делом оказалось убедить Ленку в том, что любое платье до колен поневоле будет делать ее фигуру слишком толстой. Переворошив весь гардероб, пришлось заставить ее нарядиться в длинную, до пола, черную юбку и свободную шелковую блузу с широким вырезом, в которой она сразу сделалась ну прямо-таки величественной дамой.

И теперь эта дама по привычке рвалась втиснуться в переполненный автобус. Ни за что!

Вера и сама чувствовала себя этим вечером в особенно приподнятом настроении.

А началось все со случайного разговора с Ленкой, когда та от нечего делать, томясь в ожидании, когда можно будет после окраски помыть голову и посмотреть, какой получился цвет, взяла у Веры с книжной полки первый попавшийся альбом и начала рассеянно рассматривать репродукции.

— Слушай, — вдруг спросила она, — а вы в детстве на картинки гадали?

— На картинки? Как это? — удивилась Вера. — Хотелось бы знать, на что ты у нас вообще не гадала…

— Да как же? Неужто и на картинки не пробовала? Вот темнота. Мы так играли: берешь любой альбом музейный, вроде этого, и спрашиваешь по кругу: сейчас кто будет? Другой говорит, что, допустим, Ирка Сапожникова, в нашем дворе была одна такая девчонка. Хлоп, открываешь, а там какая-нибудь старушенция скрюченная нарисована.

— Ну и что?

— Смешно же! А вот была умора, вспомнила, — одному пацану, Вер, все время картинка выпадала, где мужик руку костлявую тянет и подписано: «Помоги». Он, кстати, потом у нас вором стал, сел годков на десять. Скажешь, не судьба?

— Она, злодейка.

— А другой мальчишка, Дрюня, помню, один раз даже заплакал. Как сейчас помню, потому что я тогда гадала — и ему какая-то древняя скульптура выпала, у которой руки, ноги и даже пиписька отломаны, только яички видно, и он вот так стоит, как будто что-то кидает… А Ирка Сапожникова к нему тогда привязалась, говорит: покажи, может, у тебя тоже так? Пристала к нему: покажи да покажи, она к нему неравнодушна была. Вот что, сейчас я на тебя тоже погадаю, вспомню детские годы. Погоди, только настроюсь.

Ленка захлопнула том «Истории искусства» и с сосредоточенным видом закатила к потрескавшемуся потолку глаза.

«Чем бы дитя ни тешилось», — подумала про себя Вера, продолжая отглаживать черное вечернее платье, которое особенно подчеркивало ее стройную фигуру.

— Раз, два, три. Кто тут Вера — посмотри! — объявила Ленка, открывая наугад альбом, и вдруг громко взвизгнула: — Ой, мамочки родные!

— Чего там такое? — поинтересовалась Вера, не отрываясь от работы, — она уже гораздо меньше обращала внимания на бесконечные выходки соседки.

— Мамочки, да это же вылитая ты, Вер! — изумилась Ленка. — Никогда бы не поверила, что бывает такое сходство! Это же твой прямо двойник! Гляди сюда — и глаза, и рот, и ноги прямо один к одному сходятся! Вот только у этой волосы длиннее и развеваются. А если ее постричь как тебя, то и не отличишь. Как будто с тебя нарисовали!

— И не говори, с меня, причем еще в пятнадцатом веке, — улыбнулась Вера, заглядывая к подружке через плечо. — Это же «Рождение Венеры» Боттичелли. Видишь, она из пены морской родилась, стоит на раковине…

— Да какая, к шутам, разница, что в пятнадцатом веке, — начала серчать Ленка. — Я тебе точно говорю, Вер, — одно с тобой лицо. Нарочно будут с тебя рисовать, и то так похоже не получится. Вот смотри, если волосы убрать.

И Ленка закрыла ладонью ту часть репродукции, где у Венеры волнистыми прядями развеваются на ветру волосы, еще больше подчеркивая ее рождение из бурной морской стихии.

— Вообще что-то есть. Вот только она Венера, а я Вера. Одного слога не хватает, — согласилась Вера, еще раз посмотрев на репродукцию, которую много раз видела, но никогда прежде не рассматривала с такой автобиографической точки зрения.

— Вот и я про то. Какого-то одного слога не хватает и волос длинных, а все остальное — вылитое. Давай я теперь на себя погадаю, — снова захлопнула книгу Ленка.

Но ей не повезло: выпала почему-то знаменитая «Смерть Марата», где мертвый мужчина откинулся в ванне, сжимая последнее послание в ослабевшей руке.

Ленка тихо выругалась и закрыла книжку, сказав:

— Это не про меня. Про мужика какого-то. — Но потом подумала и грустно добавила: — Хотя, может, про моего Вовчика, а? Вдруг с ним что случится от передозировки? Наркомашки, они знаешь, как мало живут? Пять лет еще от силы, да и то если все время детокс делать…

— Каких деток делать? — переспросила Вера, у которой не было до сих пор тесного знакомства ни с одним наркоманом. — В смысле, женщины все время нужны? Ну… как сладости?

— Если бы деток! Я сказала: детокс — полная очистка крови так называется. У них в компании один паренек есть, из богатеньких, — он уже пять раз прочищался, а все равно толку нет. Этот Олежка вообще смертник, уже в глаз колется.

— Не выдумывай, как это — в глаз? — содрогнулась Вера.

— Ну, в веко, вот сюда, чтобы следов не было заметно, — пояснила Ленка, оттягивая пальцем нижнее веко. — Чтобы родители не догадывались, продолжали ему денег отсыпать. Гляди, а этот на картинке такой же тощий, на моего Вовчика похож.

— Да нет же, это случайность, — начала утешать ее Вера. — Могла бы какая-нибудь другая картинка попасться, не эта…

— А почему тогда эта?

— Случайно же.

— Вот и я о том: почему именно она? Ты знаешь? Вот то-то, и я о том же, — покачала головой Ленка. — Вот увидишь, что-нибудь случится.

Вера до сих пор раздумывала: стоит ли рассказывать Ленке про странные, суицидные настроения Павла, о которых ей поведал Борис?

Кто знает, как она это воспримет?

А теперь, глядя на несчастную Ленку, Вера тем более решила пока про это молчать. Кстати говоря, при виде мертвого Марата в ванне ей тоже почему-то стало сильно не по себе.

А еще Вера подумала, что, если как следует разобраться, она действительно жила долгое время в своем, отдельном мире, где ей почти что ничего не было известно о другой, неприглядной стороне жизни. И вот теперь как будто бы вдруг родилась, вышла на берег, как мифическая Вера-Венера.

Не ждали? Здравствуйте, как у вас здесь? Почему так хреново?

Правда, разница в том, что Вера все же, увы, не богиня. И потому надо учиться на этом, новом берегу жить среди людей, постигать их законы, принимать жизнь такой, какая она есть, без прикрас…

Есть ли что-нибудь на свете труднее этого?

Появление на званом вечере двух эффектных молодых особ вовсе не оказалось незамеченным среди публики ресторана «Злата».

Две красивые молодые женщины — одна стройная, длинноногая, с модной короткой стрижкой, а вторая — томная рыжая толстушка с откровенным декольте — вошли в зал и сразу же принесли с собой атмосферу легкого скандала.

Как-никак на фуршеты в провинции принято приходить со своей «второй половиной» или по меньшей мере с любовниками, поэтому кое-кому первым делом пришла на ум вполне определенная мысль: уж не лесбиянки ли пожаловали? Или девушки в поисках клиентов?

Под впечатлением утреннего гадания по альбому Вера вдруг вспомнила, что в сознании древних на самом деле существовали две Венеры — Венера Урания, или любовь созерцающая, возвышенная, рожденная от неба, и так называемая Венера Пандемос — простонародная, богиня телесной красоты.

И сейчас они с Ленкой как раз и представляли двух таких разных Венер, а вместе — совершенную женщину.

— За мной должок, — подкатился сразу же к Вере с веселой улыбочкой Роман Анатольевич и, несколько понизив голос, доверительно сообщил: — Ведь я теперь, красавица, твой должник. Вы бы только слышали, девчата, как я сегодня на совете директоров блеснул перед всеми эрудицией! Ну, когда речь зашла про Медею и медовуху. Вы уж меня не выдавайте, ладно?

— Ни в коем случае, — кивнула Вера и сразу решила перейти к делу: — Вы что-то говорили о возможной работе.

— О работе? — удивился вице-президент. — О какой такой работе?

Господин Сумятин пожал плечами, наморщил лоб и улыбнулся обезоруживающей улыбкой мальчиша-плохиша.

— Ну, с Гераклом, — подсказала Ленка. — С богатырем.

— Ах, насчет ролика? Проект уточняется, пока не могу сказать ничего нового. Погодите, вы же, Верочка, кажется, тоже артистка?

— Визажистка, — строго поправила его Ленка.

— Ах да! — обрадовался Роман Анатольевич. — Славненько, что напомнили. У меня ведь была идея познакомить вас со своей супругой — она всех визажистов в городе знает как пять пальцев… на своей ноге. Пойдемте, я думаю, у вас найдется о чем поговорить.

— Вы так думаете? — слегка растерялась Вера и оглядела огромный стол, заставленный по-фуршетному варианту тарелками с красивыми бутербродами, фруктами, сладостями. — Может, сначала все же следует перекусить? Познакомьте нас лучше с самыми вкусными здесь закусками и посоветуйте, с чего стоит начать.

— Естественно, нам некуда торопиться, — согласился Роман Анатольевич, накладывая себе на тарелку корзиночки из теста с горками салатов, аппетитные грибочки. — Вот эти грибочки особенно рекомендую!

Торжественный прием был построен по специальному сценарию, чтобы концертная программа незаметно разбавляла чинное поглощение закусок.

На маленькую сцену-ракушку по очереди выходили певцы или артисты, исполняли в честь супруги Сумятина, «прекрасной Юлии», свой номер, а потом говорили тост. После этого наступала очередная пауза, во время которой гости с приятными улыбками передвигались вокруг стола, угощались, обмениваясь друг с другом ничего не значащими фразами и ожидая, кто будет их развлекать следующим номером.

Зато сама именинница — немолодая дама с иссиня-черными волосами — вела себя на редкость оживленно: она то громко, по-детски, хлопала в ладоши, то лезла с кем-то обниматься или просила исполнить понравившийся номер на бис.

— Смотри-ка, и этот здесь! — вдруг прошептала Ленка, сильно толкая Веру в бок. — Олежка, про которого я говорила, что он в глаз колется. Ничего себе, оказывается, сегодня у его мамашки день рождения. Ну и занесло же нас с тобой, Венера. В самые верхи! Помнишь, я тебе говорила? Они же страшные богачи!

От возбуждения Ленка даже перестала жевать и принялась на повышенной скорости перебирать глазами гостей.

— Слушай, Вер, значит, где-то тут и дядька его должен быть. Марк — самый крутой в городе «водочный король». Олежка рассказывал, что он только что с женой разошелся, новую себе ищет. А сестра его младшая за границу с каким-то хахалем сбежала и деньжищ с собой хапанула как следует. Вот у них тут жизнь, представляешь? Денег куча, а счастья ни шиша. Кто же из них этот Марк? Интересно, очень интересно на него посмотреть.

— Зачем?

— Как это — зачем? Жених богатый.

— Интересуешься?

— Ну уж прям, я про тебя, Вер, думаю, — улыбнулась Ленка. — Ты у нас теперь одинокая. А мне и Павлуши пока хватит.

Ленка на минуту куда-то исчезла, а потом снова пристроилась рядом с Верой, горячо зашептала:

— Вон тот, с лицом таким длинным, как у лошади. Он и есть Марк Семенович. Нет, Вер, тебе такой не подойдет. Какой-то еврей надутый. Но, говорят, богатый — кошмарное дело!

Вера посмотрела, куда потихоньку показывала соседка: у мужчины, стоящего во главе другого конца стола, и впрямь был такой надменный и недовольный вид, будто он еле-еле сдерживал по отношению к присутствующим сильнейшую личную обиду. И к тому же лицо его выделялось среди окружающих каким-то особым кирпичным оттенком. Как снова пояснила Ленка, этот Марк Семенович был младшим братом «прекрасной Юлии» и главой фирмы «Алкей». Своему родственнику, мужу сестры, он доверил должность вице-президента.

— Смотри, смотри, Вер, как он сейчас посмотрел на тебя, этот Марк, — взволнованно прошептала в ухо Ленка. — Откровенно, Вер, прямо раздевает. Похоже, ты ему понравилась. Смотри, глаз с тебя не спускает.

— Отвернись. Тебе показалось, — сказала Вера. — Это он на тебя смотрит, я тут ни при чем.

— Ну не скажи, Венера, я в этих делах пока еще не последняя дурочка…

Но Вера только вздохнула, решив для себя, что в этом ресторане сегодня ей светит лишь одна радость — вкусно поесть.

— А ты чего застыла? — спросила она Ленку, заметив, что та растерянно стоит возле стола с тарелкой, на которой возвышалась целая гора закусок, составленная из бутербродов, рыбы, ломтиков апельсина и к тому же скрепленная каким-то салатом.

— Шпротка упала, — тихо сообщила Ленка.

— И пусть, другую бери, — не узнавала Вера своей бойкой соседки.

— А у меня вон прямо сюда, — скосила Ленка глаза, показывая на свое декольте — между ее мощными грудями и впрямь торчал рыбий хвостик, точно попавший в расщелину.

— Ну ты даешь! — рассмеялась Вера. — Как это ты так смогла? Давай доставай.

— Смотрят же…

— Да никто не смотрит! Давай я тебя загорожу.

— А ты повернись тогда ко мне лицом, вот так, поближе…

— Ку-ку! А я сама иду к вам знакомиться, — услышала Вера у себя за спиной незнакомый женский голос. — Нехорошо отворачиваться от старших!

Хозяйка банкета и именинница — Юлия Семеновна Сумятина — собственной персоной стояла возле Веры, укоризненно покачивая большой копной черных волос на голове, а точнее — экстравагантным париком «под цыганку». При этом «прекрасная Юлия» с нескрываемым интересом заглядывала Вере через плечо, пытаясь выяснить, чем это занимаются молодые интересные девушки и почему они прилюдно исследуют друг у друга вырезы платьев. Неужели теперь так принято?

— О, вы правы, — кивнула она Ленке, которая быстро, с ловкостью медведицы на рыбалке, засунула в рот шпротину. — Я тоже сегодня ем одну рыбу. Такие гадкие в этом ресторане все же стали делать жюльены и салаты — в рот не возьмешь. А мне мой Ромашка на вас показал, рассказал, кто вы такие, — дай-ка, думаю, не буду ждать, пока вы друг на друга налюбуетесь…

— Мы вас тоже поздравляем и желаем… — начала было Вера заздравную речь.

— О, не нужно, — улыбнулась именинница. — Знали бы вы, девочки, сколько мне уже лет! А вы сами как думаете? Только, чур, по секрету, между нами.

— Тридцать… девять, — тут же бойко ответила Ленка.

— Шутница! — с чрезвычайно довольным видом засмеялась Юлия Семеновна. — У меня сыну, Олежке, уже под тридцать, вон какой орел вырос!

— Это точно, кочет, — подтвердила Ленка, посмотрев на своего знакомого, который со скучающим видом, нахохлившись, слушал сейчас песню о любви в исполнении молодого артиста филармонии и явно никого не замечал вокруг.

— Значит, вы, милочка, — визажист-стилист? С Федотовым, надеюсь, знакомы? — поинтересовалась именинница.

— Нет, — честно ответила Вера. — Как-то… нет.

— Неужели? — отчего-то еще больше развеселилась Юлия Семеновна. — Это невозможно. Знали бы вы, сколько он уже денег потратил на рекламу! Ну ничего, так ему и надо, я всегда была от него не в восторге и говорила, что это — пшик, и ничего больше. В городе есть мастера куда лучше, которые при этом не пускают клиентам пыль в глаза. А вас, кстати, как зовут?

— Be… Ве-нера, — сообщила с набитым ртом Ленка, кивая на свою соседку.

Теперь Ленка без тени смущения уплетала за обе щеки бутерброды с черной икрой, вернувшись в свое обычное настроение.

У нее получилось «Фенера», чуть ли не «фанера», но Юлия Семеновна все равно поняла.

— Да? Это такое имя? Венера? Оригинально. Мне нравится.

— Ой, нет, — сказала Вера.

— Значит, я так понимаю, это название вашего салона? Где же он находится?

— Вообще-то я сейчас предпочитаю работать на дому, — уклончиво ответила Вера.

— Вас легко понять! Мой личный мастер, Альбиночка, тоже предпочитает принимать клиентов дома. У нее так миленько, особенно в зимнем садике. Надеюсь, вы хотя бы не берете триста рублей в час, если даже беспрерывно пьете чай, как моя Альбина? — засмеялась Юлия Семеновна. — Она говорит, что я — целиком ее творение, могу даже быть ее визитной карточкой, так что вы можете быть знакомы.

Вера внимательно на нее посмотрела.

Несмотря на тщательный грим и тонкую талию, было хорошо заметно, что Юлии Семеновне явно за пятьдесят, как ни пытается она изображать из себя юную девушку. Да и вообще — стоит ли так стараться обмануть время? Может быть, нужно, наоборот, более бесстрашно входить в его поток?

— Двести, — вдруг сказала Ленка. — Мы берем двести в час. А иногда даже сто пятьдесят — если клиентка приглянется.

— И много у вас клиентов?

— Уже более чем достаточно, — ответила Ленка с гордым видом, а Вера с трудом удержалась от улыбки, вспоминая двух ее Люсек.

Люська Первая, темненькая, та, которая неловко бабахнула шампанским, оказалась кондуктором трамвая и давнишней Ленкиной подружкой. Она скромно попросила Веру хотя бы подровнять ей челку, которая и правда сильно налезала на глаза. Было заметно, что бедная, замотанная жизнью Люська, признавшаяся, что каждую свободную минуту мечтает, как бы и где поспать, невесть сколько времени уже не была в парикмахерской. Вера попыталась, как могла, придать ее стрижке современную форму и, наверное, больше часа трудилась над ее головой, то и дело клонившейся ко сну, слушая рассказы про двоих Люськиных детей и алкоголика-мужа и какую-то злыдню в диспетчерской трамвайного депо.

Люська Вторая, совсем юная и конопатенькая, с рыжим хвостом, оказалась в прошлом девушкой Валета, и подружки называли ее между собой «Люсьен». На длинных жестких волосах Люсьен, в которые словно была вплетена медная проволока, оказалось очень интересно экспериментировать с плетением косичек и сооружением всевозможных причесок. Удивительно было наблюдать, как различные прически и новый макияж сразу же до неузнаваемости изменяли выражение хищного остренького лица Люсьен, устраивая игры с ее возрастом и даже с характером.

— Что ж, любопытно. Дайте адрес — вполне возможно, я загляну к вам на досуге, посмотрю, какими вы пользуетесь новыми средствами, — задорно тряхнула своей шевелюрой Юлия Семеновна.

Вера еще раз посмотрела на ее лицо в мелкой сеточке морщин и живо представила его выражение при виде Ленкиного порноуголка.

— Как назло, супруг некстати затеял дома ремонт… — начала Вера.

— Евра! — радостно уточнила Ленка, на тарелке у которой снова откуда-то появилась огромная гора закусок.

— Ну тогда вы ко мне заходите, я давно хотела проконсультироваться насчет макияжа с кем-нибудь из новеньких — свежий глаз, как говорится, никогда не помешает. Может, прямо завтра и поработаете со мной, милочка, тем более в ближайшие дни я навряд ли куда-нибудь выберусь…

— Как, наговорились про свои помады? А теперь, девушки, пошли со мной. Один человек вами очень, очень даже заинтересовался, — с чрезвычайно довольным видом сообщил Роман Анатольевич, нетерпеливо оттесняя в сторону жену. — Я Марку Семеновичу доложил, что это я вас, красавицы, пригласил. Но ведь правда же это я? Пойдемте, подойдем вон к тому столу, он хотел вас разглядеть поближе…

И, не ожидая согласия, господин Сумятин подхватил девушек под руки и вроде бы как в шутку, но достаточно настойчиво потащил к тому месту, где маячило лицо брата именинницы, того самого «страшного богатея», на которого недавно показывала Ленка.

Кстати, Ленка и не подумала расстаться со своей тарелкой и теперь трогательно прижимала ее на ходу к своей пышной груди, придерживая сверху ладонью бутербродную горку.

— Марк Семенович изъявил желание выпить в компании прекрасных дам, — на ходу объяснял вице-президент. — Он большой поклонник женской красоты. И я, кстати говоря, хорошо его понимаю. Ох, если бы не наша мадам, его сестрица…

— Двести рубликов за час! — успела выдохнуть Вере в ухо Ленка. — Ну, Венера! Чуешь, как мы разворачиваемся? Справа по курсу — твой жених с мешком денег. Да что ты такое лицо сразу строишь, хуже, чем у него? Да ладно, ладно — наш спонсор. А ты еще картам моим верить не хотела! Интересно, сколько ему лет, а? Вроде еще не старикан.

На вид президенту фирмы «Алкей» можно было дать от двадцати пяти до пятидесяти лет. Почему-то его внешность не несла никаких примет времени, и лишь ровный, непривычно бурый цвет лица и отсутствие морщин свидетельствовали все же в сторону молодости Марка Семеновича. По выражению лица «водочного короля» было как-то не похоже, что он является любителем прекрасных дам, веселых пирушек до утра и звонких застольных песен.

Только теперь, подойдя ближе, Вера поняла, чем брат именинницы так разительно отличался от окружающих: свежим морским загаром! Этот человек мог себе позволить переживать суровые российские зимы в более теплых краях, и его кожа была кирпичного оттенка, как у восточного султана.

Он и вел себя как султан. Едва поприветствовав девушек легким кивком, Марк молча оглядел каждую с головы до ног, с равнодушной миной сделал небольшой глоток из своего бокала и сразу же отвернулся в другую сторону.

— Ничего, вы все равно здесь стойте, никуда пока не уходите. Он с кем-то из вас хотел поближе познакомиться, вы уж меня не подведите, — подобострастно шепнул Роман Анатольевич.

— Да на этом краю стола нам даже еще лучше! — обрадовалась Ленка. — Смотри, и коньяк совсем другой, вон там даже лев на горлышке припечатан, и ветчина дорогущая. Ни фига себе, неужто осетр? Его как, прямо кусками брать?

— Стер-р-р-лядь, — вдруг сказал, по-прежнему ни на кого не глядя, Марк Семенович, раскатисто выговаривая букву «р».

— Нет, не буду, наверное, жесткая, — сразу почему-то передумала Ленка и перекинулась на большое блюдо с заливным языком. — Интересно, а торты тут будут? Или что-нибудь еще сладкое?

— На десер-р-р-т, — прокаркал Марк, и Вера заметила, что Роман Анатольевич прямо-таки сияет от счастья, что начальство начало с ними незаметно общаться.

А Вере вдруг резко захотелось домой.

Наелись, напились, насчет какой-то непонятной работы с именинницей договорились, снова всем напрасно голову заморочили — пора бы и откланяться.

Но видно было, что Ленка придерживалась на этот счет совсем другого мнения и не собиралась уходить, не дождавшись праздничного торта.

— Что, девчонки, наверное, не видели никогда такого стола? — спросил, потирая ручки, Роман Анатольевич. От него, похоже, не укрылась Ленкина прожорливость. — Не буду говорить, сколько это нам стоило, вы все равно не поверите. Марк Семенович для своей сестренки сегодня неплохо постарался, разве не так? Ну, красавицы, разве вы когда-нибудь бывали раньше на таком пире?

— Почему же, бывали, — сказала Вера, которую начинало злить такое откровенное бахвальство.

— Не может быть! Неужели где-то еще так же ломились столы? — хохотнул господин Сумятин. — Интересно, интересно… И чем же вас там потчевали? Сравним, сравним…

Вера заметила, что Марк Семенович тоже развернул в их сторону маленькое, словно отполированное, ухо и приготовился слушать.

— Там… в том месте было несколько перемен блюд, — начала вспоминать Вера. — Посередине закусочного стола там стоял такой бронзовый ослик с тюками на спине, и в них лежали черные и белые оливки, сливы и гранатовые зерна — в общем, все то, что возбуждает аппетит. Пока мы это потихоньку ели, постепенно привыкая к гостям и новой обстановке, вдруг принесли большую корзину, сверху которой, как наседка на яйцах, сидела, расставив крылья, деревянная курица…

— Деревянная курица? Зачем это? — От удивления Роман Анатольевич даже на время перестал жевать.

— Вот-вот, мы тоже удивились. Особенно когда официанты начали ловко доставать из-под нее крупные яйца и по очереди раздавать всем гостям. Но оказалось, что скорлупки у этих яиц были сделаны из особого песочного теста, а сами они начинены изумительными паштетами, которые буквально таяли во рту. Тем более под эту закуску всем снова налили вина…

— Ор-р-р-ригинально! — развернулся в сторону Веры Марк Семенович и в упор посмотрел на нее серыми глазами-буравчиками.

— А какое вы пили вино? — поинтересовался Роман Анатольевич.

— «Фалерн», разумеется. Красное сухое вино. Так вот, через некоторое время в зал внесли огромное блюдо — издалека мне даже показалось, что это небывалых размеров торт. Но потом мы все увидели, что на блюде кучками разложены какие-то непонятные вещи. Например, горох…

— Гор-р-рох?

— Ну да, оказалось, что там кольцом изображены двенадцать знаков Зодиака, и возле каждого по смыслу были разложены соответствующие кушанья. Например, над Тельцом лежали кусочки говядины, над Водолеем — тушеный гусь, над Рыбой — жареная рыба и так далее. Блюдо пронесли по кругу и заставили всех гостей взять в тарелку то, что ему полагалось по его знаку. Таким образом, все еще больше познакомились, узнали, кто под каким знаком родился, приблизительные черты характера…

— А если я — Скорпион? — спросил кто-то из-за стола, с любопытством прислушавшись к разговору. — Неужто мне пришлось бы есть тарантулов?

— Скорпионы ели, кажется, каких-то морских раков.

— А Близнецы?

— Говяжьи почки под соусом. Их же две — этому знаку положено есть все двойное. Мне тоже пришлось. Но оказалось — довольно вкусно.

— И ты хочешь сказать, что такими игрушками все сразу наелись? — спросил ворчливо Роман Анатольевич. — Вот уж радость кому-то досталась — гороха погрызть.

— Да нет, конечно. Но как только мы разложили все, что нам полагалось, по тарелкам, раздался возглас: «А теперь прошу приступить к обеду!» Поднос со знаками Зодиака сняли — и оказалось, что он — всего лишь крышка, прикрывающая какое-то очень вкусное кушанье из птиц в сложном ореховом соусе…

— И где так пр-р-ринимают? — поинтересовался Марк.

— В Риме, — улыбнулась Вера.

— Надо же — Александр тоже только что из Рима. Эй, Александр, подойди сюда! Здесь такие чудеса про твой Рим рассказывают! — вдруг замахал кому-то рукой незнакомый мужчина, стоявший возле Веры. — Сейчас узнаем, что он там у нас ел…

Вера оглянулась и обмерла.

С другого конца зала к ним приближался тот самый человек, который недавно подарил ей на рынке яблоко.

«Александр! — молнией пронеслось у нее в голове. — Как подходит ему это имя. Ну надо же, снова встретились!»

Но теперь Александр был не один, а держал под руку молоденькую блондинку в широком серебристом платье, которая что-то быстро говорила на ходу, а он еле заметно ей в ответ улыбался и кивал головой.

Вера почувствовала, что сердце ее сначала сжалось, как будто на время остановилось, а потом, наоборот, бешено застучало в груди.

Александр посмотрел с веселым любопытством на компанию, окинул взглядом Марка Семеновича, Ленку…

Вере показалось, что при взгляде на нее у него несколько удивленно приподнялись брови, словно он пытался вспомнить, где они могли встречаться раньше. Но так и не сумел, разумеется, не узнал. Или сделал вид, что не узнал.

— Извините, мне пора, — быстро сказала Вера и посмотрела на руку, где не было никаких часов. — Я уже и так задержалась, опаздываю…

И, не думая больше ни о ком и ни о чем, Вера развернулась и пошла, чуть ли не бегом побежала из банкетного зала.

Ее охватила настоящая паника, и автоматически Вера подумала: «паникой» раньше называли бегство стад, напуганных истошным голосом Пана — полубога-получеловека с ногами козла и с козлиной бородой.

«Бежать! — пронеслось у Веры в голове, и она догадалась, о чем ее на базаре пыталась предупредить ужасная рогатая голова. — Он не один… он женат… любим… Зачем мне все это? Спасаться бегством, пока не поздно. Ленка не маленькая — сама дорогу найдет, если захочет. А мне тут нельзя!»

Но Ленка горячей кобылицей топала следом за Верой, догоняла.

— Ты чего вдруг подхватилась? — спросила она Веру в гардеробе.

— Хватит. Надоело, — сказала Вера. — Устала…

— Слушай, а там вдруг сразу же драка какая-то началась ужасная. Этот вдруг накинулся на того…

— На кого?

— Ну, наш «водочный принц» на того парня, которого кто-то позвал. Такой смазливенький, с черным чубом. Марк на него прямо огнем зашипел, как увидел, а потом как махнет рукой… Представляешь, даже стерлядь мою опрокинули, она на самом краю, как назло, стояла. Я так и не поняла: чего они вдруг не поделили? Вроде бы только что все улыбались. Гляжу, ты побежала, а я скорей за тобой…

Но Вера ее не слушала, думая про другое, непонятно о чем: «Может, зря я сейчас струсила? Хотя бы познакомились. И вообще — что это со мной? Теперь уж точно — все, теперь мы больше никогда не увидимся. Вот и хорошо, все правильно, так и надо. А вдруг я от своей судьбы сбежала? Чушь! Какая чушь! И при чем здесь какая-то драка?»

Она так и не поняла, кто, почему и зачем подрался, и не имела желания вникать в сбивчивый рассказ Ленки.

«Ну конечно, нужно было с первого взгляда догадаться, что его зовут Александром, — в смятении вспоминала Вера. — Александр. Он недавно был в Риме. Интересно, что он там делал? Самое мое любимое мужское имя. Имя человека, способного завоевать целый мир. И не важно, что все страны давно уже кем-нибудь завоеваны и поделены. Он способен с первого взгляда завоевать внутренний мир женщины, покорить одной своей робкой улыбкой…»

«…Внешность Александра лучше всего передают статуи Лисиппа. Этот мастер сумел точно воспроизвести то, чему впоследствии подражали многие из преемников и друзей царя, — легкий наклон головы и томность взгляда», — написал Плутарх об Александре Македонском.

«Как точно, — подумала Вера, вспоминая, как Александр наклонял голову, выслушивая свою спутницу. — Нет, все же мне нужно было побольше узнать — кто он, откуда, долго ли еще пробудет в Саратове».

Вера вспомнила, как неторопливо, расслабленной походкой победителя подходил вчера Александр к своей машине, и постаралась еще раз мысленно увидеть его монетный профиль со спадающей на лоб черной прядью непокорных волос.

— Слушай, Вер, я вообще офонарела: когда это ты у нас в Риме была? — вторглась в размышления Ленка, бесцеремонно дергая соседку за рукав. — Ты что, спишь, что ли, на ходу? Так сморило? Я тебя про Рим спрашиваю…

— Может, и была, но только в Древнем Риме, — отозвалась Вера и, увидев озадаченное лицо Ленки, пояснила: — Я им все из книги одной сейчас рассказывала, «Сатирикон» Петрония. Первый век нашей эры.

— Да ты чего? Правда, что ли? — изумилась Ленка. — А так интересно, я прямо заслушалась!

— Это еще что: хорошо, что я удержалась и не рассказала, как сначала там всем помыли ноги и остригли ногти, а между сменами блюд ополаскивали вином руки. Или что-нибудь из лукулловых пиров, чтобы не слишком хвалились своими стерлядями. Не они первые, не они последние лопать любили, ничего нового…

Почему-то у Веры заметно кружилась голова.

От шампанского, что ли? Да она и не пила почти что. Но все равно — земля плыла под ногами, и Вера почти не понимала, куда она идет…

Глава 6

РОЖДЕНИЕ ВЕНЕРЫ

— О, ты все же пришла, милочка. Кто бы знал, как мне сегодня плохо! Если бы кто-то только знал! — такими словами на следующий день встретила Веру с порога Юлия Семеновна Сумятина, бросаясь к ней навстречу, как к закадычной подружке. — Вот, а я все думала, где тебя найти. Оказалось, никто из наших не знает, и Роман Анатольевич тоже не в курсе. А ты мне, Верочка, позарез нужна. Правильно я тебя называю?

— Правильно… Но почему такая спешка? — удивилась Вера.

— Проходи, сейчас все узнаешь. Не обращай внимания на мой внешний вид, сегодня мне ни до чего…

— Но тогда я зачем?

— Иди же, иди, скорее.

Признаться, Вера с утра долго раздумывала, стоит ли ей идти к супруге вице-президента, составлять конкуренцию неведомой Альбине с ее зимним садиком, или сначала набраться опыта.

Но потом все же решила рискнуть. Не приди она сегодня в назначенное время, потом совсем будет неловко появляться в этом доме, и все надежды на возможную работу в фирме «Алкей» полетят в тартар, в тартарары. А вдруг все же для рекламы понадобится консультант на исторические темы? Или что-нибудь еще в том же духе? Как любит повторять Ленка: «Риск — благородное женское дело».

— Хорошо… спасибо… — пробормотала Вера, раздеваясь в прихожей перед непривычно большим, во всю стену, зеркалом, в котором ей было видно себя с головы до ног, вплоть до отпечатка подошвы на сапоге, который остался от кого-то на память после автобусной давки.

— Говорят, ты исчезла так загадочно… просто как настоящая Золушка. Марк потом очень интересовался, откуда муж тебя знает, кто ты такая да откуда взялась, — с откровенным интересом рассматривали Веру темные, беспокойные глаза Юлии Семеновны, похоже, ее первой настоящей клиентки.

И Вера мысленно похвалила себя за то, что с утра до тонкостей продумала свой внешний вид, стараясь выдержать его в стиле сдержанной элегантности.

— Вот только принц почему-то не бросился вслед, — улыбнулась Вера, мгновенно вспоминая взгляд Александра и слегка краснея.

«Дорогие мои сограждане, братья мои! — послышался из-за одной из дверей монотонный знакомый голос. — Вы можете сказать: у нас больше нет сил бороться с трудностями, мы хотим просто жить. Но то, что мы предлагаем, вовсе не потребует от вас особенных усилий. Нам предлагают умываться только мылом «Камей», чистить зубы дорогим «Бленд-а-медом», есть сомнительные паштеты, когда можно просто купить нормального мясца и выпить в честь праздника родной, отечественной водочки… И вот тут-то вы никак не обойдетесь без нас, братья мои…»

— Не обращай внимания, милочка, — с раздражением кивнула в сторону закрытой двери Сумятина. — Сегодня у него запись на радио. Аж голова трещит! Спятить можно, как мне это все осточертело.

— Юлечка! — вдруг позвал Роман Анатольевич. — Меня ни для кого дома нет! Ты как думаешь, говоря про отечественные товары, про презервативы надо упоминать, или народу покажется грубовато?

— Как ты еще это слово не забыл? — огрызнулась супруга. — Тебе не у меня надо спрашивать.

— Ясно, пожалуй, скажу. Женщинам это будет близко.

— Ненавижу, — тихо и отчетливо сказала Юлия Семеновна, как только они с Верой вошли в просторную комнату и закрыли за собой дверь. Хозяйка села на диван и разрыдалась. — Господи, никто, никто на всем белом свете не знает, как я одинока! Ну за что мне все это, за что? Что я такого всем сделала? Ну почему, за что мне такое?

Вера от неожиданности растерялась.

Только вчера именинница шумно резвилась, хохотала в окружении огромного количества гостей, заполнивших банкетный зал, а сегодня было и впрямь похоже, что более одинокого и затравленного жизнью человека нет на всем белом свете.

«Наверное, из-за сына, — подумала Вера, подсаживаясь к ней на диван и гладя по плечу. — Ленка же говорила, что он — наркоман, и такой, что его даже уже и вылечить нельзя. И представить невозможно, какое это несчастье».

— Извини, не обращай внимания, — проговорила Юлия Семеновна, наконец-то отнимая руки от заплаканного лица и вытирая слезы. — Это какой-то заговор. Самый близкий мне человек, моя сестра… Но кому нужен был весь этот скандал? Разумеется, я знаю, я прекрасно знаю, что мой супруг нарочно все это подстроил, потому что тайно ненавидит Марка, мечтает занять его место. Но я тут при чем? И скажи, зачем, зачем устраивать весь этот кошмар на мой день рождения? Скажи! Нет, этого я им всем никогда не прощу, они меня еще запомнят… Он ведь нарочно сказал, что Марка якобы в ресторане не будет, что он в командировке…

Вера смутно припоминала, что Ленка что-то говорила про разыгравшуюся сразу же после ее побега драку. Но кого, с кем? Хоть убей, она ничего не помнила.

— Извините, но я рано ушла… — начала она.

— И слава Богу, — перебила ее Юлия Семеновна. — Хоть перед одним человеком не так стыдно. Но ведь они пришли только передать поздравление и подарок от моей Диночки, ничего другого. Откуда в людях столько злости, зачем?..

— Дина — это ваша сестра? — уточнила Вера.

— Да, моя Диночка, я так по ней скучаю… И Альбина, как назло, неожиданно выкинула фокус, — торопливо продолжала Юлия Семеновна, словно радуясь, что можно хоть с кем-то поговорить, всласть выговориться. — Нет, ты только представь: совершенно неожиданно Альбинка с каким-то своим очередным мальчишкой укатила на Средиземное море, никого ни о чем не предупредив. Я не слишком им завидую, сейчас на побережье не самое лучшее время, еще не сезон. И потом, так ведь можно окончательно растерять всех своих клиентов. Ты представляешь?

— Представляю, как сейчас хорошо на море, — сказала Вера. А про себя подумала: «Вот бы сейчас на море — в любую погоду!»

У Гомера встречается такой эпитет: винно-цветное море.

Что и говорить, февраль в городе, по крайней мере в Саратове, — это настоящее испытание, которое нужно пережить, чтобы потом получить в награду весну и хоть немного тепла, зелени…

— А мне сегодня вовсе ни до чего, — вздохнула Сумятина. — С утра после всех этих переживаний разыгралась ужасная мигрень, буквально места себе нигде не нахожу. Какие тут могут быть косметички, когда охота в петлю? Сама видишь, на кого я похожа. И пусть, пусть… Чем хуже, тем лучше.

Юлия Семеновна сегодня действительно выглядела неважно. Цыганские волосы, которыми она так темпераментно встряхивала в ресторане, сейчас были спрятаны под странное сооружение на голове, типа чалмы из полотенца, и от этого все черты немолодого лица женщины выглядели чересчур заостренными, резкими.

А черные стрелки на глазах и неровно обведенные, по всей видимости, дрожащей рукой, карандашом губы придавали ее лицу какое-то особенно болезненное, исступленное выражение и поневоле делали Юлию Семеновну похожей на несчастную восточную рабыню.

Вера в очередной раз подумала о том, как все-таки несколько росчерков карандаша и умело подобранные тона могут полностью менять выражение человеческого лица. Тайна какая-то…

И что самое удивительное — вовсе не всегда успех находится в прямой зависимости от количества денег. Альбина, пытаясь изобразить из богатой клиентки эдакую «знойную женщину», Кармен пенсионного возраста, явно в своем рвении теряла всякое чувство меры. Не нужно было быть большим профессионалом, чтобы увидеть это с первого взгляда.

— Значит, мы сейчас работать не будем? — переспросила Вера удивленно.

Первая клиентка, оказывается, вовсе не нуждалась ни в каких услугах. Странно, но почему же она тогда ее так ждала, вспоминала? Неужели и впрямь бедняжке поговорить не с кем?

— Дело вот в чем, — начала теперь говорить более деловым тоном госпожа Сумятина. — У дочери моей лучшей подруги — увы, сейчас мы вынуждены общаться только по телефону! — послезавтра свадьба, и я пообещала, что беру на себя услуги визажиста, естественно, подразумевая Альбину. И вот она откалывает так некстати такой номер. Теперь понятно? Но ты ведь тоже сможешь сделать невесте хорошенький свадебный макияж?

— Конечно, — кивнула Вера, вспоминая, что во всех пособиях, которые она видела, свадебный макияж считается самым простым: побольше светлых, воздушных тонов, губы в виде нежных лепестков роз…

И потом — ведь свадьба будет только послезавтра, а значит, впереди еще целая вечность, за которую можно научиться всему, что только понадобится.

— Дело в том, что если я не сдержу обещания, то после вчерашнего Ирина точно подумает, что я тоже заодно с ними, с этими… Боже, знали бы они, чего меня лишили… Кого-то еще черт несет, — прервала Юлия Семеновна свой сумбурный рассказ, услышав звонок в дверь и поспешив открывать.

Пока она с кем-то, кого принес черт, разговаривала в коридоре, Вера с интересом огляделась вокруг.

Светлая мебель и двери из какого-то пластика, немецкие обои на стенах, картины в помпезных рамах — и все же жилище этих безбедно живущих людей казалось почему-то слишком неуютным, холодным. Хотелось как можно скорее убежать домой, к родным стенам в трещинах.

— Смотри не вздумай уходить, не оставляй меня с ним наедине, — быстро шепнула Юлия Семеновна, уловив желание Веры, а вслух громко сказала: — Сейчас я принесу кофе, ведь сегодня такая промозглая, сырая погода!

— Ты же знаешь, что я не пью кофе, но всякий раз зачем-то говоришь одно и то же, — сердито буркнул, заходя в комнату, незнакомый старик — очень высокий и неестественно худой. — Ничего мне не надо. Я ненадолго, даже не буду раздеваться.

От старика почему-то было трудно оторвать взгляд. Он был одет в элегантную меховую кепку с козырьком и длинное черное пальто, а в руке держал старинную трость с красивым резным набалдашником.

Старик стоял неестественно прямо — про таких в народе говорят: «как кол проглотил» — и казался преисполненным чувства собственного достоинства и даже величия. Он был совершенно не похож на нынешних пенсионеров, которых совершенно забила нужда, умеющая напрочь стирать с лиц «необщее выраженье».

«Иностранец он, что ли? — подумала Вера. — Или — артист? Но сейчас таких и во МХАТе не найдешь…»

Слегка кивнув в сторону Веры, старик присел на кресло в углу, облокотился на трость и уставился на хозяйку немигающими, пронзительными глазами, которые казались неестественно светлыми, почти что белыми.

«А суровый-то какой! — подумала Вера. — Суровый и древний. Настоящий Старик, Старче…»

Пифагор когда-то таким образом предложил разделять человеческую жизнь: первые двадцать лет жизни — мальчик, следующие двадцать лет — юнец, еще двадцать — юноша, и последние двадцать — старец. Великий грек полагал к тому же, что каждому из этих возрастов соответствует свое время года: весна, лето, осень, зима.

Человек, который сидел в кресле, даже если судить по щадящему Пифагорову летосчислению, был старцем в самой глухой зимней поре. Пожалуй, замерзшее оконное стекло за его спиной могло бы стать превосходным живописным фоном для его портрета, если бы кто-то взялся сейчас его изобразить.

— Познакомься с моим новым мастером-визажистом, — сказала Юлия Семеновна, которая в присутствии старика снова начала заметно нервничать и даже кусать губы. — Это Вера… А это мой дядя, Георгий Александрович, дядя Жора. Родной дядюшка, так сказать. М-да, он не так уж часто балует нас своим посещением.

— Они все называют меня дядей Жорой, хотя я ненавижу это имя, — сказал Старче, ни к кому конкретно не обращаясь. — Ха, дядя Жора! При том, что уже несколько лет я почти совсем ничего не ем.

Вера только молча пожала плечами — она не поняла, то ли старик пошутил, то ли это была жалоба.

Ей еще сильнее захотелось откланяться, но она не знала, как это сделать поделикатнее. И потом — она еще не узнала адрес, по которому ей послезавтра нужно будет топать к невесте!

— Я пригласила нового мастера, потому что моя Альбина неожиданно для всех укатила с молодым любовником на море. Представляю, что было бы, если бы я позволяла себе такие выходки! — снова пожаловалась вслух Юлия Семеновна, желая как-то наладить общую беседу.

— Всякому овощу — свое время, — коротко сказал Старче, окинув хозяйку таким ледяным взглядом, от которого та сразу съежилась.

— Георгий Александрович, а вы с прошлого раза как будто бы еще больше похудели, — помолчав, вздохнула Юлия Семеновна, изо всех сил стараясь голосом выразить участие. — Продолжаете по-прежнему бегать от врачей?

— Зачем мне твои врачи? — надменно поднял брови Старче. — Я и без них знаю, что скоро умру. И ты сама знаешь, что у меня рак. Что они могут сказать нового?

— Но я не это имела в виду, — замешкалась племянница.

— Надеюсь, — коротко ответил Старче и снова замолчал.

Он по-прежнему сидел не шевелясь, с прямой спиной, опираясь обеими руками на трость с наконечником в виде львиной головы. И при этом словно продолжая обдумывать какую-то одну бесконечную думу.

— А я ведь не просто так к тебе зашел, а по делу, — наконец проговорил старик, снова в упор уставив на племянницу свои леденистые глаза. — Я сегодня был у Таси, и она мне на вас снова пожаловалась…

— Ну конечно! Она пожаловалась, а вы ее больше слушайте! — темпераментно воскликнула Юлия Семеновна. — Мы купили ей все необходимые, самые новые лекарства по безумным, фантастическим ценам, я самолично наняла сиделку. Таисии Александровне постоянно приносят фрукты и все, что она попросит. Что еще нужно?

— …и она мне на вас пожаловалась, — продолжил Старче свою речь с того же самого места, на котором его прервали патетической вставкой. — Сначала о родных детях: Марк заходит ровно на пять минут, и то все это время смотрит на свои идиотские часы…

— Швейцарские, между прочим, — не удержалась от реплики Юлия Семеновна.

— Не буду ничего говорить про тебя, — несколько повысил голос Старче. — Ты — дочь, и у вас с Тасей свои отношения, которые мне никогда не были понятны. Диночка теперь далеко — этой темы я тоже сейчас не хочу касаться. Получается, что, вырастив троих детей — а я знаю, чего ей это стоило! — моя сестра оказалась в изоляции…

— Никто не спросит, не знает, как мне… — начала было Юлия Семеновна, и глаза у нее моментально увлажнились от жалости к себе. Но, увидев, как грозно сдвинулись белоснежные брови дядюшки, она прервала свои всхлипы, покорно уставилась на свою нервно раскачивающуюся ногу в атласной тапочке.

— Но больше всего моя сестра страдает от того, что за целый месяц к ней в больницу ни разу не заглянул ее любимый внук, Олег. Именно об этом я и зашел у тебя узнать.

— А что я могу вам сказать? — нервно вскинулась Юлия Семеновна. — Олег — уже взрослый человек, и он сейчас очень занят, учится…

— Я в курсе, где, благодаря кому и за сколько учится ваш сын, — с холодным спокойствием произнес старик. — И сколько денег приходится платить, чтобы он продолжал числиться в институте. Меня интересует сейчас не этот вопрос. Олег должен заходить к бабушке хотя бы один раз в неделю, но желательно все же два.

— Да он сюда, в родной дом, порой неделями не заходит! Я сама с ним только по телефону общаюсь!

— Это ваши проблемы. Меня они не касаются. Я свое слово сказал, ваше дело — принимать либо не принимать мои замечания к сведению, — сказал старик, рывком поднимаясь с кресла. На этот раз трость послужила ему чем-то вроде рычага. — Вот за этим, собственно, я и приходил.

И, пристально посмотрев на Веру, которая за все время его присутствия не сказала ни слова, сердитый Старче покинул гостиную.

— Старый маразматик! — громко воскликнула Юлия Семеновна, возвращаясь в комнату, когда в прихожей захлопнулась входная дверь. — Боже, ну почему на меня сразу все сегодня валится! Кто его сюда только принес? Дома ему не сидится — так и шастает по нотариусам что-то исправлять в своем завещании и нас всех держит на крючке! Попробуй вытури его сейчас! Знаешь, сколько это будет стоить? Э-э, ты этого и представить не можешь! «Ваше дело — принимать либо не принимать мои замечания». Если бы!

— Я пойду, — не выдержала Вера, направляясь в прихожую. — Вы мне обещали адрес написать, куда послезавтра приходить, или хотя бы телефон…

Зачем ей знать про чужие деньги, вникать в чьи-то дрязги и болезни? Со своими бы как-нибудь разобраться.

Вера торопливо вышла из дома и увидела, что возле подъезда стоит старинная белая «Волга» с приоткрытой дверцей, в салоне которой величественно восседает все тот же нелюбезный дядюшка Юлии Семеновны.

— Вас подвезти? — спросил он Веру в своей обычной, резкой манере, без особой любезности в голосе.

— Не нужно. Мне недалеко.

— Безразлично куда, — понял по-своему ее ответ Старче. — Я никуда не тороплюсь. Садитесь. Мне хотелось бы с вами кое-что обсудить, я вас тут нарочно дожидался.

— А если бы я там до вечера засиделась?

— А, бросьте, пожалуйста. Видно было, что вы там как на иголках сидели, не знали, как сбежать…

«Все лучше, чем толкаться в автобусе», — решила про себя Вера, усаживаясь рядом со сварливым стариком на заднее сиденье автомобиля, больше похожее на старомодный диван из бордового плюша.

Машина была старой, но непривычно уютной, в духе шестидесятых годов. Она легко тронулась с места и поехала по дороге медленно-медленно, с какой-то сновиденческой скоростью.

— Не удивляйтесь, это я так гуляю, на колесах, — пояснил старик, похлопывая сзади по плечу молчаливого шофера. — На ногах хуже получается. Надеюсь, вы не слишком торопитесь? Погуляем вместе? Давно я не ходил почти что под ручку с молодой девушкой.

— Да нет, не тороплюсь, — отозвалась Вера.

Старец замолчал, и Вера тоже отвернулась к окну, разглядывая улицы, которые неожиданно приобрели волнующий весенний вид.

Днем внезапно выглянуло солнце, снег начал слегка подтаивать, впервые робко закапало с крыш, с реактивной скоростью забегали по дворам коты — и все вместе это рождало ни с чем не сравнимое предчувствие весны, от которого счастливо начинало ныть сердце.

«В конце концов, это у него был ко мне какой-то разговор, вот пусть и говорит, — лениво подумала Вера. — Я к нему в машину не напрашивалась. А где-то по городу сейчас, наверное, ходит Александр, — вдруг пришло ей в голову без всякого перехода. — Или разъезжает на своей кофейной машине. Может быть, он даже мчится нам навстречу и сейчас меня увидит…»

— Послушайте, это вы сегодня так уродливо раскрасили Юлию? — наконец нарушил молчание Старче. — Она сегодня больше обычного была похожа на ведьму.

— Нет, я не успела, — улыбнулась Вера. — Она сама.

Не отрываясь от окна, Вера теперь выискивала глазами на улице машины цвета кофе с молоком, и ей сейчас, пожалуй, трудно и даже невозможно было бы испортить настроение.

— Это хорошо, — сказал Старче. — Я так и подумал, что не вы. Так вот что я хотел спросить: приходилось ли вам когда-нибудь по своей работе иметь дело со старыми, я подчеркиваю — очень старыми лицами? Например, как у меня?

— Как ваше? — оглянулась Вера и посмотрела в изможденное лицо человека, которому, похоже, было уже за восемьдесят. — Нет, никогда.

— Это хорошо, — одобрительно отозвался Старче и даже улыбнулся какой-то особой, весьма своеобразной улыбкой — одними уголками твердых голубоватых губ.

«Это точно хорошо, — подумала про себя Вера. — Что можно сделать с таким лицом? Непонятно, к чему он клонит».

— В таком возрасте, когда стоишь одной ногой в могиле, глупо думать о том, как ты при этом выглядишь. Вы ведь это хотели сказать? Морщины, как у меня, утюгом не разгладить. Правильно я говорю?

— Да нет… Не то чтобы… Но в общем примерно так, — пробормотала Вера неопределенно — почему-то врать этому старику с прозрачными глазами было на редкость трудно.

— Я и сам это знаю. Но проблема заключается в том, что раз в неделю мне приходится выезжать в город — в больницу к сестре, в банк или к моему нотариусу, — и всякий раз люди, с которыми я встречаюсь, наперебой рассказывают мне о том, как я постарел и ужасно выгляжу. И вообще удивляются, что я до сих пор еще не лежу в могиле. Да вы и сами могли сейчас в этом убедиться.

— Вы явно преувеличиваете, — заметила Вера.

— Ничего подобного. Наоборот, скорее преуменьшаю. Ведь всем нравится доставлять себе маленькие удовольствия, особенно напоследок, под занавес… В общем, мне нужно, чтобы кое-кто, я не буду сейчас говорить, кто именно, думал, что я еще ничего, крепкий старикан. По крайней мере до того, как я закончу одно важное для себя дело. Именно что для дела нужно.

Старец снова замолчал и на некоторое время впал в задумчивость, оцепенел.

А Вера увидела, как в этот момент их обогнала машина цвета кофе с молоком, и прильнула к окну. Нет, за рулем, увы, сидел не Александр, а какая-то молодая незнакомая женщина.

Вера вспомнила, как нежно держал Александр под руку на банкете свою спутницу, и сразу почувствовала, что у нее начало портиться настроение. А может быть, это происходило из-за невнятных, тоскливых речей ее странного спутника?

«Ну что тебе надобно, Старче?»

— И вот что мне пришло в голову, причем только что, — продолжил Старче. — Мыслю, стало быть, существую! А что, если бы всякий раз перед выходом в город кто-нибудь, допустим вы, немного подготавливал бы мое лицо… так сказать, для обзора? Наверное, это покажется глупым… Но это очень бы мне помогло. Как вы думаете, наша хитрость может получиться?

— Почему бы и нет? Даже если только поработать одними румянами…

— Нет-нет, не нужно никаких подробностей, — прервал Старче. — Я ничего этого не хочу знать. А то я сразу начинаю чувствовать себя невестой на выданье или кем-то в этом духе. Это ваше дело, что и как вы там будете делать. Меня интересует только конечный результат. Два дня в неделю: среда и пятница. Вам эти дни подходят? Примерно в десять утра. Оплата — по самому высокому тарифу, сколько там у вас бывает. Желательно, чтобы про наши раскраски никто не знал, так будет лучше. Годится?

— Вполне, — сказала Вера, вспомнив, что пока в ее рабочем графике — сплошь пустые клетки. Но чтобы Старче не подумал, что она уж вовсе не имеет клиентов, торопливо добавила: — Только в пятницу я свободна не всегда. Свадебный день — иногда выпадает много работы.

— Договорились, — кивнул старик. — Юлия как-то говорила, что она платит своей сумасшедшей Альбине, которая за год сделала из нее настоящее пугало, сто долларов за вызов. Врет, разумеется, как всегда. Если у нас все пройдет хорошо, то я каждую неделю буду вам понемногу плату прибавлять. Как в советские времена — помните систему коэффициентов за ударный труд? Я сегодня наблюдал за вами. А потом подумал, что именно с вами у нас могло бы получиться.

— Почему? — простодушно поинтересовалась Вера.

— Вы умеете хорошо молчать, — сделав паузу, ответил Старче. — В наше время это большая редкость. И еще — ваше присутствие меня почему-то совершенно не раздражает. А это уж вовсе большая редкость, признаться, я давно не испытывал ничего подобного.

— Спасибо. Для меня это хороший заказ, но я хотела спросить… — начала Вера и вдруг замолчала на полуслове.

— Договаривайте, о чем вы, Вера, хотели узнать? — спросил Старче, и Вера отметила, что он не забыл ее имя.

— Моя мама уже немолодой человек, она сейчас на пенсии и не всегда может себе позволить купить шоколадных конфет…

— Я понял ваш вопрос, — спокойно проговорил Старче. — Не скрою, я достаточно богатый, скажем так — обеспеченный по нашим временам человек. В свое время я занимался нефтью и сумел не подарить всех денег государству. А сейчас мне осталось настолько мало жить, что я могу позволить себе любую прихоть, если она способна хоть на миллиграмм поднять мне настроение, а тем более помочь делу. Вот, скажем, как с нашим планом.

Вера вдруг вспомнила холодное лицо Валета и почувствовала жалость к этому незнакомому ледяному старику, который сейчас так спокойно, бесстрастно говорил о своем конце, словно речь шла о постороннем человеке и сам он просто терпеливо досматривал до конца длинное представление под названием «жизнь». Комическое и трагическое одновременно, с множеством главных и второстепенных персонажей, импровизационных вставок и с неизменно четким финалом.

— Значит, до среды, — уточнил Старче, когда машина остановилась возле дома Веры. — Буду вас ждать в десять утра. Вот визитка — здесь адрес, номер кода. Приходите.

Дома на Веру прямо в дверях набросился Антоша, повис на шее и счастливо замер, уткнувшись в холодное пальто.

— Уйди скорей, ушки застудишь! — прикрикнула на него выглянувшая из комнаты мама. — Ты где так долго была, гулена? Мне уже идти нужно. Что с работой? Антошка сегодня хорошо поел, нужно завтра ему еще творога купить… Так как, говорю, с работой?

— Нормально. Устроилась.

— Ладно, потом расскажешь — я и так уже опаздываю. Сколько хоть часов в неделю?

— Часов? Пока не знаю…

— Вечно тебя в твоей школе лишними часами нагружают. А мы с Анастасией сегодня договорились к одной женщине пойти — она крючком удивительно вяжет. Я и так задержалась тут с тобой… — сразу же засобиралась мама. И Вера поняла, что не сможет сегодня поделиться с ней своими сомнениями и рассказать, что теперь она будет работать вовсе не учительницей, а…

Да и нужно ли это? Мама ведь только испугается, скажет, что все это чистая авантюра. И будет совершенно права, разумеется.

— Ну как — уже освоился в новой квартире? — спросила Вера сына, как только они остались одни, сели на диване в обнимку.

— Мы же ремонт хотели делать, — вспомнил Антон. — Чтобы красивее было. Я после школы к Димке за тетрадкой заходил — знаешь, как у них в коридоре все сверкает. Там у них вообще все здорово, не то что у нас!

— У нас еще лучше будет, — пообещала Вера. — Потом. Скоро.

— Мамуль, а можно, я прямо сейчас начну ремонт делать? — вскочил Антон, который совершенно не умел сидеть долго на одном месте и всегда хотел все начинать прямо сейчас, не откладывая ни на какие «потом».

— Делай, — разрешила Вера. — Можешь пока в коридоре старые обои отрывать — все равно скоро придется.

— Ура! — громко закричал Антоша. — Это же, мамочка, моя любимая работа. Только я долго буду, пока не устану. А по телевизору как раз сейчас мультики будут.

— А обои?

— Так я все вместе буду делать — глазами смотреть, руками отрывать, — удивился непонятливости мамы Антон. — А ртом конфеты есть.

Только теперь Вера остро ощутила, как за эти дни она соскучилась по неугомонной воркотне сына — чуть ли не до слез. Так приятно все же заниматься самыми простыми, нехитрыми делами — например, сочинять какой-нибудь ужин, а не новую свою невообразимую жизнь.

Когда она вернулась в комнату, Антошке уже надоело бороться со старыми обоями, и теперь он лежал на ковре перед включенным телевизором, глядя на расставленных на полу солдатиков и время от времени переводя задумчивый взгляд на экран.

Шла программа местных криминальных новостей. Раньше Вера ее никогда не смотрела, а теперь поневоле уселась перед телевизором на диван.

«Вот сейчас скажут: разыскиваются трое, похитившие из городского морга труп известного в городе бандита по кличке Валет. Особые приметы преступников: молодая женщина, на вид лет двадцать пять… Составлен фоторобот. А Антоша сейчас поднимет от игрушек глаза и скажет: “Мамочка, да это же вылитая ты!”» — закрутилось у Веры в голове.

Однако по телевизору пока шел сюжет про подпольный завод «левой» водки, который обнаружили прямо в центре города, на улице Кутякова.

Неожиданно на экране появилось знакомое лицо, и Вера с интересом прислушалась.

«— Подобные случаи должны нас постепенно чему-то учить, — узнала Вера каркающий голос Марка. — Потому что на отр-р-раве, которую здесь изготавливали, были фирменные этикетки импор-р-ртных винно-водочных изделий. А вы спр-р-росите этих двух лиц кавказской национальности, которые оказались под арестом: почему они не пытаются фальсифицировать пр-р-родукцию нашей фирмы «Алкей»? И они вам скажут — потому что благодаря нашей продуманной политике в области этикеток и акцизных мар-р-рок это попросту невозможно…

— Но обычно преступники пытаются подделывать те изделия, которые пользуются у населения повышенным спросом, — попытался вставить свое слово худенький длинноносый телеведущий, но сейчас у него почему-то это плохо получилось.

— А сейчас я вам конкр-р-ретно докажу, каким спросом пользуется у населения отечественная, местная пр-р-родукция фирмы «Алкей», — тут же прервал его Марк. — И в особенности дешевые, но высококачественные, так называемые винные напитки, водочные изделия, пор-р-ртвейны. Докажу, так сказать, языком цифр-р-р…»

И дальше, пользуясь случаем и даровым эфирным временем, Марк плавно перешел на рекламу своих винно-водочных изделий, совершенно не обращая внимания на слабое сопротивление ведущего.

Потом пошла и прямая местная реклама: на экране весело запрыгали макаронины, распевая, какие они вкусные и неповторимые. Затем улыбающаяся во весь рот девушка с испуганными глазами, осторожно облокотившись на кожаный диван, скороговоркой рассказала о преимуществе дорогой мебели из Италии. Устроители городского конкурса красоты приглашали для участия в шоу новых спонсоров и перечисляли уже существующих, среди которых фигурировала фирма «Алкей».

«Надо же, я и заметить не успела, как оказалась в самом эпицентре событий, — снова удивилась про себя Вера. — И все из-за новой квартиры, не иначе. Нет, определенно — такое со мной началось сразу же, как только я сюда переехала. Ну, Ленка…»

— Мам, а там под обоями какая-то картинка была. Я не стал отдирать, потому что она красивая, — вдруг поднял голову от солдатиков Антоша и тут же переключился на свою армию. — Огонь! Пли! Огонь!

— Какая картинка? — не поняла Вера.

— Нормальная. Я же сказал — красивая. Ну, там, в коридоре, где пальто висят. Ты сама погляди, — сказал Антон, которому неохота было отрываться от игры. — Она все равно не отдиралась.

— Если не поддается, водичкой надо, — посоветовала Вера и пошла в коридор убрать с пола куски старых обоев.

Рядом с вешалкой в прихожей действительно белела какая-то картинка, приклеенная прямо на стену с потрескавшейся штукатуркой, что-то наподобие детского рисунка.

Вера включила в коридоре свет и пригляделась — нет, на самом деле это был очень профессиональный, можно даже сказать, мастерски выполненный графический рисунок, на котором был изображен стол с разложенными на нем предметами — трубка, карандаш, лист бумаги, маленькая безрукая статуэтка Венеры Милосской. Внизу под рисунком стояла размашистая роспись: «H. Matiss».

— Анри Матисс, — автоматически перевела Вера, и только теперь до нее дошел смысл этих слов.

«Да нет, не может быть, бред какой-то! — вихрем пронеслось в голове. — Как — Матисс? Здесь? У меня дома? С какого перепуга? Полный бред!»

Вера вернулась в комнату, достала с полки художественный альбом, где, в частности, был раздел французской живописи начала века, и ее невольно бросило в жар. Под иллюстрациями наиболее знаменитых работ Анри Матисса можно было различить точно такую же подпись, лишь свое имя великий художник иногда подписывал полностью, а иногда сокращал.

— Антоша, ты смотри не трогай этот листик. Я его пока загорожу, чтобы не испачкать, — сказала Вера сыну, еще раз вглядываясь в линии, в которых чувствовалась уверенная рука мастера, удивительная раскованность и одновременно — точность, осознание формы.

— Что ты, мам, — отозвался из комнаты Антон. — Я сам не стал его рвать. Он даже какой-то бумажкой был сверху шелестящей накрыт.

— Какой еще бумажкой? — снова удивилась Вера, но, приглядевшись к обрывкам обоев, поняла, что сын имел в виду. Под старыми зелеными обоями в цветочек, которые неизвестно сколько лет прослужили бывшим хозяевам, можно было различить по меньшей мере еще три слоя бумаги — теперь они превратились в единую корку, достаточно легко отходящую от стены. Но в том месте, где обнаружился рисунок, на нижний слой обоев был приклеен еще кусок тонкой полупрозрачной бумаги вроде кальки, который должен был оберегать его от порчи. Значит, кто-то спрятал рисунок специально и надеялся таким образом сохранить! И человек, который прятал рисунок, прекрасно понимал его ценность.

Выходит, это и впрямь был подлинный рисунок Матисса, который неизвестно каким образом оказался на стене старого дома, в центре провинциального города? Города, о котором великий француз наверняка никогда в жизни даже не слышал.

— Все, теперь ужинать. На сегодня хватит, а то я сейчас умру, — сказала вслух Вера, аккуратно закрывая рисунок большим куском белого ватмана, сохранившегося от учительских времен.

— Пошли, я тоже есть хочу, — согласился Антоша, тут же сгребая в кучу солдатиков и радуясь возможности поскорее заняться чем-нибудь новым. — А красиво кто-то, мам, нарисовал, правда? Мне особенно нравится трубка с дымом.

Глава 7

ПОД ФАКЕЛОМ ГИМЕНЕЯ

— Снова что-нибудь случилось? — спросила Вера, увидев в пятницу с утра пораньше на пороге большую заснеженную фигуру Ленки — ни дать ни взять снежная баба.

— Решила до автобуса к тебе забежать. Случилось! У меня, Вер, новый гениальный план! Как все сейчас в телевизоре говорят — проект века. Но только ты должна мне помочь, без тебя, Вер, точно ничего не заладится, раз тебе козырная карта повалила.

— Нет, только не сегодня! Я тебя прошу — все, что угодно, но только не сегодня! — взмолилась Вера.

Она только что отвела Антона в школу и даже не успела позавтракать.

— Мне сегодня на свадьбу идти, и вообще… Пошли лучше спокойно кофе попьем. Знаешь, мне в последнее время и так кажется, что я с ума схожу.

— Не люблю я, Вер, кофе. Не понимаю, зачем вообще люди эту горечь пьют.

— Как хочешь. Могу и чаю заварить.

— Нет, Вер, некогда. Я собралась к матери за продуктами в деревню съездить, они свинью должны были резать. А то мой Павлик после той «Трои» до сих пор никак не отойдет — синенький стал, как птенчик, и вздыхает часто. Вот так — вздохнет, Вер, а потом — выдохнет и чего-то все время расстраивается. А мне некогда вздыхать — хочу с тобой одно дельце со всех сторон обговорить.

— Слушай, а я как раз тоже хотела тебя о бывших жильцах расспросить, — вспомнила Вера. — Кто в моей квартире раньше жил?

— А что? На попятную решила? Назад разменяться?

— Да нет. Просто. Интересно стало. У меня, может быть, тоже дело важное появилось.

— Ты же сама знаешь: Стасик тут жил до тебя, пьянчужка, — удивилась Ленка. — Забыла, Вер, что ли?

— А раньше?

— Раньше? Мамаша его — она рано померла, и бабка совсем чокнутая. А дальше я не помню.

— А почему — чокнутая?

— Слушай, я что тебе, врач, что ли? Или Глоба какая-нибудь? — начала возмущаться Ленка, распутываясь из своего огромного пухового платка, как из кокона. — Откуда я знаю, почему люди на свете с катушек съезжают? У каждого своя дорожка. Ну ты, Вер, даешь!

— Но почему все-таки ты утверждаешь, что она… того? — не отставала Вера. — Ты сама видела? Или слышала от кого-нибудь?

— Как же, видела, увидишь ее! Да ее, эту бабусю, почти никто из наших не видел, потому что она годами вообще не то что из дома, но даже из своей комнаты не выходила. Прикинь, годами! Какая-то тетка ей иногда принесет еды, ведро помойное выбросит, а та все сидит, сидит. Говорят, вокруг нее зеркала всякие стояли, книжки, свечки… Потом, когда Стасик с матерью сюда переехали, хоть шаги какие-то наверху слышно стало и хоть матерные, но все же слова человеческие. И то, Вер, хлеб. А то ведь было — полная тишина, в страшном сне такое не приснится.

— А почему она не выходила? Болела?

— Да в том-то и дело, что нет! — воскликнула Ленка. — Я вначале тоже, Вер, подумала: может, парализованная или что еще, пожалела ее даже. А потом кто-то сказал, что эта бабка не выходит на улицу, потому что, видите ли, не хочет. Противно, говорит, и все тут. Не выношу, говорит, нынешний дух. Нет, Вер, ты только представь — нам всем ничего, а ей противно! Тоже мне, герцогиня дырявая!

— Но может, и впрямь она из какого-нибудь старинного дворянского рода? Откуда тебе знать?

— Да конечно! Стасик как-то говорил, что его дед, тоже по фамилии Матвеев, в цирке нашем до войны работал. Вот тебе и дворянский род. Ха, и знаешь кем? По-русски говоря, дерьмо за лошадьми выгребал и жил хуже последнего нищего, а бабка все равно до последней минуты в чепчике кружевном сидела и по-французски с ним разговаривала. А ты говоришь — графья!

— По-французски? Может, она француженкой была?

— Ага, как ты догадалась! Только вот звали ее Пелагеей. Но это все ерунда! Ты теперь послушай, Вер, какой у меня появился план! План захвата. Тоже, кстати, связан с квартирными делишками.

Ничего не поделаешь — Вере пришлось слушать.

В общих чертах план Ленки и впрямь был связан с захватом новых территорий.

Оказывается, не так давно в квартире через стенку с Ленкой, где раньше жила некая Мария Ивановна Вечкина, уехавшая насовсем в Сибирь в какую-то религиозную секту, поселился ее не менее странный брат — Иван Иванович Вечкин. По описаниям Ленки — совершенно одинокий старичок, у которого были «не все дома», не имел мебели и занимал в огромной трехкомнатной квартире всего одну комнату.

Сходив к соседу за солью, зорким глазом окинув пустующие пространства и выяснив между делом, что больше у Вечкиных никаких родственников не наблюдается, Ленка тут же решила взять над Иваном Ивановичем шефство. Другими словами — оформить над ним опекунство с дальнейшим наследованием жилплощади. А если первый план не пройдет — уговорить обменять его хоромы на ее квартиру через стенку за небольшую доплату плюс услуги по хозяйству.

Конечно, еще лучше было бы прорубить стенку, объединить обе квартиры и проживать вместе, учитывая, что сумасшедшему дедушке вполне хватает и одного укромного уголка.

Вернувшись домой, Ленка тут же начала прикидывать, в каком месте в стенке лучше всего было бы прорубить дверь и как они все вместе могли бы неплохо устроиться, чтобы и «дурику» было не так одиноко, и им, с учетом будущих детей, уже не так тесно. Она так размечталась, что в тот день даже забыла суп посолить и расстроилась, потому что на языке народных примет это означало «быть несолоно хлебавши». Но Ленка была не из тех, кто привык быстро сдаваться.

— Я не поняла: зачем тебе еще одна квартира? — спросила Вера, выслушав рассказ соседки. — У тебя же есть.

— Дура! — выразительно постучала Ленка пальцем по своей круглой, теперь уже рыжеволосой голове. — Ты чего, вообще, что ли, в жизни ничего не сечешь? Это же недвижимость: ее чем больше, тем лучше. Тем более такой случай, Вер, подвернулся. Лишние квадратные метры — прямо под боком, через стенку.

— Но… я как-то не уверена, что он захочет.

— Ничего себе! — возмутилась Ленка. — Да он счастлив будет, бедный старикашка! Ему стакан воды подать перед смертью — и то некому будет.

— А почему это ты решила, что он собрался умирать? Он что — совсем старый?

— Да нет вообще-то. Не очень. Среднего возраста. Я пока не спрашивала. Но то, что он со сдвигом, — это, Вер, точно, с первого взгляда видно. А за такими тоже уход дополнительный нужен, мне один юрист знакомый рассказывал.

— Тебя послушаешь — все вокруг чокнутые, кроме тебя.

— Да нет, просто вокруг меня всегда всякие алкаши и дурачки кучкуются, от моей доброты, — широко улыбнулась Ленка. — И вообще — я человека хоть супчиком домашним иногда накормлю, то да се, ему и словечком будет с кем перекинуться, с детишками поиграть.

— С какими еще детишками?

— А как же! Глядишь, мы с Павликом жениться надумаем. Вовчика тоже не выкинешь — он без моего присмотра совсем в дым сколется. Какой-никакой, а свой. Где мы все тогда разместимся? Да я же, Вер, этому Человечкину счастливый билет в руки даю, последним дураком надо быть, чтобы этого не понять, — громко убеждала сама себя Ленка. — А он еще не последний. Он, Вер, просто с приветом.

Потом Ленка принялась уговаривать Веру прийти к ней в гости в ближайшее воскресенье, именно в этот день, притом она явно что-то недоговаривала, путала следы. Как удалось постепенно выяснить, она решила в воскресенье устроить фиктивный день рождения, чтобы заманить к себе в гости «бедного Человечкина» и предпринять первую атаку. Точнее, разведку боем.

— Нет, — сразу сказала Вера. — Я такими делами заниматься не буду. Не хочу. Вам надо — и полный вперед! Я и так с тобой попадаю во всякие авантюры, голова кругом…

— Но Человечкин этот из каких-то там бывших ученых, мне одной с ним точно не управиться, — упрашивала Ленка. — А с тобой он, Вер, глядишь, и разговорится. А дальше уж я сама. От тебя ведь, Вер, больше ничего не нужно — только первый разговор завязать, вначале всегда труднее всего бывает. А я от мамки сегодня самогонки побольше привезу, чтобы создать теплую домашнюю обстановку, грибочков соленых на закуску. Дело-то совсем простое. Да и дела даже никакого нет — так, треп один. Не пойму, чего ты ломаешься. Познакомитесь просто по-соседски, его, Вер, Иваном Иванычем зовут.

— Нет, — отрезала Вера. — Хоть академиком Лихачевым. Пусть твой Павел ему зубы заговаривает, если ты сама не можешь.

— Да ты что! — испугалась Ленка. — Я Павлику пока даже говорить ничего про свой план не буду. Потом скажу, когда все хорошо сложится. У него в воскресенье как раз репетиция, его и дома не будет. Я же, Вер, для всеобщего счастья хочу это сделать…

— Нет, — повторила Вера, чувствуя, что начинает тихо раздражаться. — Извини, но в коллективное благополучие я что-то плохо верю.

— Ну, как знаешь, — обиделась Ленка и сразу начала собираться на свой автобус. — Конечно, ты ведь у нас теперь крутая стала, куда уж нам! По ресторанам ходишь шикарным, с всякими шишками хороводишься! Тебе со мной уже и не с руки.

Вера решила сдержаться, промолчать — каких-нибудь пять минут причитаний, и Ленка исчезнет за дверью, помчится в деревню за самогонкой, а вскоре и вообще забудет про весь этот разговор, охладится в пути.

— Не ожидала, — никак не могла уняться Ленка, в сердцах застегивая на своих полных икрах сапоги. — Я к тебе, Вер, как к человеку, вон даже ключ от своей квартиры дала — все, что хочешь, делай, нате, пожалуйста, когда меня нет. И привести кого хочешь можно, чтобы ребенка не смущать, и вообще… Все мы, Вер, женщины! Не по-соседски это совсем! Отдавай тогда ключ! Гони назад.

— Возьми, — сказала Вера, даже радуясь в душе, что теперь ей можно будет не ходить в самопальный Ленкин «салон». — Слушай, а может, мне тоже в полу дырку тогда к тебе прорубить? А чего? Почему ты только с одним Человечкиным хочешь объединиться? Сделаем одну большую квартиру на двух уровнях, с витой лестницей.

— Ну и чего? Тут, говорят, раньше так и было, до революции, когда цирковые дед с бабкой жили. Подумаешь, удивила! Это весь дом ихний был!

— Чего уж там скромничать? Я еще тогда дверь прорублю к жене, ты говорила, у нее часто обманутые вкладчики какого-то фонда собираются. Вот интересно будет! Тут им и наша парикмахерская сразу же под боком. Удобно.

— Умничаешь? — зло сверкнула глазами из-под платка Ленка. — Все вы такие — умники, где не надо. Вот и сосед мой, я так чувствую, один от голода когда-нибудь загнется, а потом собирай его в целлофановый пакет. А тоже из себя — умный чересчур, музейный работник…

— Экскурсовод, что ли?

— Да прям, если бы! Он же заика — двух слов связать не может! Говорит, эксперт какой-то, не знаю только по чему. Все чего-то с лупой по пыли всю жизнь ползал, экспертизу делал, вон как много наумничал…

— Я приду в воскресенье, — неожиданно сказала Вера. — Во сколько?

— Правда, что ли? — удивилась Ленка. — Чего это ты вдруг?

— Хочу с соседом нашим музейным познакомиться. Дело есть.

— Так бы и сразу! Чего зря кочевряжилась? — медленно расплылось в улыбке круглое лицо Ленки, которое сразу же сделалось добродушным, ну прямо-таки родным. — Чао-какао, Вер! До встречи в воскресенье за столом переговоров. Если кто меня будет спрашивать — скажешь, у мамки я, в деревне, в субботу к вечеру только вернусь. А ты гляди на свадьбе не загуляй, ты нам еще в воскресенье нужна…

* * *

Вера не стала никому говорить, что сегодня впервые в жизни она шла на свадьбу в новом качестве — как визажист, зарабатывать деньги. И Ленке тоже ничего на всякий случай не сказала, из суеверия, что тогда точно ничего не получится.

Зато вчера она нарочно сходила в модный салон Егора Федотова, попросила сделать себе «макияж невесты».

И снова смогла убедиться: в том, что этот молодой человек с эффектной белой прядью в темных волосах (то ли выкрашенной просто для красоты, то ли с намеком на жизненный опыт) равнодушно делал с ее лицом, последовательно нанося на него пудру, тушь, тени, помаду, не было ничего особенно трудного или хитроумного.

В основном макияж делался исходя из собственного вкуса мастера, который явно не выходил за рамки журнальных стереотипов.

Зато, пока юноша изображал из Веры «невесту», стараясь придать ее смугловатой коже более прозрачный, розовый тон, она успела подробно рассмотреть все маленькие щеточки, губки, кисти, карандаши, которыми он пользовался, и сразу же после посещения салона побежала по магазинам искать то, чего в ее наборе недоставало.

Особенное удовольствие испытала Вера, когда узнала, что многие визажисты предпочитают работать художественными колонковыми кистями, при помощи которых гораздо легче наносить на лицо пудру нужного оттенка и добиваться естественных тонов. Эта деталь каким-то образом подтверждала тайные мысли Веры об особенностях ее новой профессии.

Все свое косметическое хозяйство «седочубый» юноша, гордо называющий себя визажистом-стилистом, хранил в небольшой сумке со специальными отсеками. Вера поняла, что именно с такими чемоданчиками принято выходить к клиентам на дом. Поэтому, помимо новой косметики, Вера купила себе удобную кожаную сумку, которую без труда можно было приспособить под рабочую, выездную.

При этом она невольно с благодарностью вспоминала лысого Васю, брата Валета: той жуткой ночью, в порыве щедрости, он сунул ей денег, которых как раз впритык хватило на тот минимум косметики, без которого невозможно было начинать работать.

Свою заветную «тыщонку» Вера потихоньку тратила исключительно на продукты, стараясь как можно сильнее экономить. И при этом мысленно удивляясь самой себе: одной рукой, доставая деньги как бы из одного кармана, она теперь покупала самые дорогие и качественные туши, помады, пудры и контурные карандаши, нередко ловя на себе восхищенные взгляды вечно глазеющих на витрины девчонок. Зато другой рукой уже через несколько минут показывала продавщице: нет-нет, пожалуйста, не той колбасы, а вот этой, которая на пять рублей дешевле.

Но в этой странной двойной жизни Вера чувствовала какое-то невыразимое удовольствие, неведомый прежде азарт, что-то под стать игре в рулетку. О которой она к тому же никому, кроме Ленки, не рассказывала — и от этого было еще интереснее.

Без особого труда отыскала Вера дом и квартиру «своей» невесты и сразу же, еще с лестницы, окунулась в атмосферу праздничной суеты наиважнейшего семейного события.

Квартира оказалась такой огромной, что в ней запросто можно было потеряться.

— Вы от Юлии? Идите, Женечка там, в спальне, — встретила Веру в дверях маленькая, коротко подстриженная женщина с озабоченным лицом, как выяснилось, мать невесты. — Только не слишком обращайте внимание на ее капризы. Она у нас на третьем месяце беременности. Токсикоз замучил.

Вера прошла в спальню и… остолбенела.

В кресле сидела та самая девушка, которую она видела в ресторане с Александром.

Ну конечно, это была она. А как мило, оживленно они тогда о чем-то разговаривали — действительно как очень близкие люди.

Так вот кто, оказывается, жених, из-за которого, сбиваясь с ног, по квартире сейчас металось столько озабоченных людей… Из-за которого она сама сюда спешила со всех ног, несколько раз поскользнулась и даже чуть не упала.

Вера продолжала стоять на месте, чувствуя, что не может теперь почему-то пошевелить ни рукой, ни ногой — они словно онемели.

Нужно было что-то делать, говорить, но она так и стояла в дверях неестественно прямо, не в силах оторвать взгляда от девушки с пушистыми светлыми волосами в широком белом платье.

«Сейчас они поженятся, потом у них родится ребенок. Они будут жить долго и счастливо и умрут в один день, — тяжело прокрутилась в голове у Веры расхожая фраза. Одна из тех, которые в моменты сильного отупения почему-то всегда первыми выбираются на поверхность из глубины отчаяния. — А моя жизнь дала трещину».

— Что, такая страшная? — по-своему поняла замешательство Веры невеста, шутливо хватаясь за щеки. — Ай-ай-ай! Ну и плевать. Ты, кстати, откуда: из парикмахерской? Тут мама такую бурную деятельность развила, я и не знаю, кого еще ждать. Сначала договорились: распишемся, глотнем шампанского — и всем до свидания. Потом решили все-таки в кафе собраться, чтобы родители между собой лучше познакомились. А тут теперь целая свадьба: пупсики на машинах, к какому-то памятнику космонавтам все ехать собрались, фотографироваться. Как будто я — Валентина Терешкова. Я им говорила: люди, ведь я же не в космос собираюсь, а замуж, опомнитесь… Все напрасно. Пришлось сдаваться.

И Женя озорно засмеялась, усаживаясь перед большим зеркалом и встряхивая волосами.

У нее был очень хороший смех — смех совершенно счастливого человека, который не верит и даже не подозревает, что с ним когда-нибудь может случиться что-нибудь горькое и обидное.

— Я — визажист, — проговорила наконец Вера, давясь словами. — Ну, макияж. — А про себя подумала: «Если бы меня любил Александр, мне, наверное, тоже ничего не надо было бы. Никакого космоса. Я бы тоже так же смеялась, как в детстве».

— Да? Ну, все равно. Пусть будет макияж. Только давай по-скорому, лишь бы мамулю зря не расстраивать. А то сейчас уже должен подойти, как они его называют, «женишок», — улыбнулась Женя. — Тут и так с утра у всех нервы на пределе. Боже, скорее бы все закончилось.

Вера кивнула и торопливо открыла свою сумку — передвижной салон, теперь думая лишь о том, чтобы управиться как можно быстрее и постараться не встретиться с Александром.

Все, что угодно, только не это!

— А ты чего такая бледная? — участливо спросила Женя, когда Вера близко наклонилась к ее лицу и начала первым делом наносить тонкий слой основы на небольшие пигментные пятнышки на лице, нередко появляющиеся у беременных женщин.

Прежде чем подобрать нужный тон и равномерно наложить его на лицо, начиная с верхнего века и постепенно продвигаясь все ниже, нужно было закрасить коварные пятнышки — а эта процедура занимала немало времени.

— Я всегда такая бледная, — соврала Вера, чувствуя под пальцами нежную, совсем детскую кожу Жени.

Надо же, в ее руках было лицо, которого наверняка уже не раз касались губы Александра.

— Не беременная? — поинтересовалась Женечка, все мысли которой с некоторого времени были сосредоточены в одном направлении.

— Нет, — односложно ответила Вера, обрабатывая пудрой пространство вокруг ясных, золотистых, цвета прозрачного янтаря, глаз невесты и торопясь как можно скорее перейти к подбородку и губам.

— Тоже всякие румяна не любишь? А приходится с другими возиться, да? — не отставала Женя. — Вот и я — с детства ненавижу всякие правила, законы, а пришлось в юридический поступить, отец заставил. А там к тому же всякие поправки, новые постановления… Скорей — бы в декрет уйти и забыть про все это хотя бы на какое-то время. С малышами ведь хорошо возиться, да? У тебя есть дети?

— Да, — выдохнула Вера.

— Они уже пришли! Смотри, никак не терпится. Пусть войдут? — заглянула в дверь мать невесты. Вера вспомнила, что ее зовут Ириной Владимировной — так было записано в ее блокноте. Как будто это хоть что-то могло теперь изменить…

— Тук-тук-тук! — послышался незнакомый голос.

— Конечно, мамуля, мы уже закончили! — сразу же вскочила с места Женечка, шепнув Вере: — Хватит пока, потом, ну его…

«Не успела», — поняла Вера, растерянно оглядываясь вокруг.

Спрятаться в комнате было негде — не под диван же залезать!

Не придумав ничего лучшего, Вера подошла к окну, отвернулась и стала разглядывать улицу.

За окном большими мягкими хлопьями падал снег, и дворик казался на редкость тихим и каким-то задумчивым.

Только что можно было подумать, что в городе началась небывало ранняя весна, но зима снова одумалась и взялась за привычную работу: засыпала снегом деревья, крыши, легковые машины, стоящие возле детской площадки, песочницу… И снег все продолжал падать, падать и падать с небес. Неторопливо, стараясь надолго рассчитать свои силы, чтобы хватило до апреля.

— Ага, вот и «женишок»! Димочка, да ты сегодня сам на себя не похож! Ты, случайно, не передумал на мне жениться? — громко воскликнула Женя, и Вера поневоле обернулась.

Женя держала под руку совершенно незнакомого молодого человека в светло-сером костюме, с длинными волнистыми волосами, по случаю забранными в хвостик.

А чуть подальше, в дверном проеме, как картина в продолговатой раме, стоял… Александр, который хмуро, без тени улыбки, смотрел на молодоженов.

«Он глядит иссиня-черным взглядом хищного дракона», — вспомнила вдруг Вера строчку из трагедии Эсхила. Как же это точно — глубоким, иссиня-черным взглядом…

Значит, он вовсе не был никаким женихом.

Может быть, свидетелем, другом?

Вера вдруг почувствовала, что от радости она способна сейчас устроить черт знает что. Ей вдруг сразу же захотелось много шампанского, танцев, глупых шуток — да все равно, чего именно, лишь бы это соответствовало улыбке, в которой теперь невольно, сами собой, на ее лице разъезжались губы!

Юный жених казался ей таким симпатичным, замечательным, современным! А Женя? Ну просто само совершенство!

Невозможно представить более очаровательной, подходящей друг другу пары.

Но похоже, Александр был на этот счет вовсе другого мнения.

— Лично я, Дима, на твоем месте еще подумал бы, — сказал сердито Александр — у него оказался глубокий, мягкий голос. — Ты, Женька, словно нарочно задалась целью довести родителей до инфаркта! Жалко, что ли, надеть на голову эту штуковину, раз тебя так просит мать? Совсем они тут тебя без меня избаловали!

— Да ты сам посмотри, какое уродство! — возмущенно воскликнула Женя, хватая в руки венчик из мелких беленьких цветов. — Посмотри — как на могиле! Ненавижу искусственные цветы! Ненавижу! Вот какие нужны цветы!

И Женя схватила в руки большой букет белых роз, который стоял в вазе перед зеркалом, встряхнула в воздухе и прижала его к груди, не обращая внимания на мокрые стебли и шипы.

«Как красиво! — невольно восхитилась Вера, увидев этот букет в ее руках и представляя, как осторожно, должно быть, будут ложиться снежинки на белые лепестки и густо-зеленые листья. — Какой красивый, удивительный день!»

— И не упрашивай меня, братик, сказала — не хочу! Не хочу как мертвец, я уже сейчас заплачу! — воскликнула Женя, и Вера заметила, как Александр еще более недовольно сдвинул черные брови.

— Почему как мертвец? — сказала тогда Вера, подумав, что вполне имеет право сказать сейчас свое слово, как заказной стилист-визажист. — Венец — это символ, прекрасный древний символ, и ничего больше. Гименей, греческий бог брака, всегда изображался в виде красивого юноши с факелом в руке и с венцом на голове, такой же был и у невесты. Эта традиция идет еще с древних, античных времен. Видите, она и до наших дней сохранилась.

— Это кто? — повернулся Александр в сторону Веры, а затем обратился к сестре: — Ты нас не познакомила.

— Это… Это… — уже крутилась невеста перед зеркалом, пытаясь то так, то эдак примерить ненавистное украшение, чтобы не вступать сегодня в спор с целым миром.

— Вера, — зачем-то неловко протянула Вера руку.

Александр взял ее, но не стал по-товарищески трясти или со светской учтивостью прикладывать к губам, а просто слегка сжал и осторожно покачал в воздухе, как будто определяя на вес.

— Осторожно, золото! — тут же прокомментировала этот странный жест Женя. — Золотые ручки — она же визажист! Послушай, Вера, я хочу, чтобы ты осталась на свадьбе до конца. Побудь хоть ты со мной, а? Как назло, из моих девчонок институтских многие не могут прийти, разъехались по домам после сессии. Ты такая славная! Побудешь с нами, ладно?

— Конечно, она остается, мы теперь все равно никуда ее не отпустим, — ответил за Веру Александр, осторожно выпуская ее руку из своей удивительной ладони — нежной и одновременно магнетически сильной.

Вере тут же захотелось приложить свою руку, запомнившую это тепло, к щеке или ко лбу, но она побоялась сразу же выдать себя с головой таким откровенным жестом.

Александр пристально, с интересом заглянул ей в глаза.

Или только показалось?

Но нет — такое невозможно ни придумать, ни заметить. Везде: в городском загсе, на улице, в кафе, под вспышками фотоаппаратов и в тени коридоров — Вера ощущала на себе пристрастный, всегда как будто бы случайный, но неотступный взгляд Александра. Даже на расстоянии десяти шагов друг от друга они были вместе, рядом. Он словно бы продолжал, не отпуская ни на секунду, держать ее за руку, ласкать глазами. Они и за столом оказались почти что напротив друг друга, немного наискосок…

Смешно, конечно, но почему-то Веру втайне восхищала даже его манера оставлять в бокале хотя бы один глоток вина и не доедать до конца самое вкусное блюдо.

Где бы Вера теперь ни находилась, с кем бы ни разговаривала, ни танцевала, она все равно могла бы с закрытыми глазами определить, где в этот момент находился Александр, — словно он обладал особым, только для нее ощутимым излучением, был источником света.

Чаще всего он сидел возле матери или подолгу разговаривал с сестрой, слегка склонив голову на грудь. Впрочем, иногда танцевал с женщинами, некоторые из которых были молодыми и красивыми.

Но Вера видела — он делал это без охоты, формально. А ее он почему-то ни разу не пригласил.

Неотрывно смотрел — и тут же отводил глаза, призывно улыбался — и вдруг резко отворачивался, словно боясь того, что все равно уже произошло. Их встреча была неизбежной, неотвратимой, а это всегда немного страшно.

При раскопках древнейшей минойско-микенской культуры ученые нашли таблички, на которых встретились самые первые в истории человечества упоминания о судьбе. На них были впервые начертаны странные слова — «судьбинный день», «день судьбы».

Вера знала: сегодня в ее жизни был такой, судьбинный, день. И потому, как ни странно, она вскоре почувствовала себя совершенно спокойной, почти что умиротворенной. Будь что будет! Да что там? Уже есть.

Вера очнулась. Только что, после криков «Горько!», невеста с женихом начали Так отчаянно долго целоваться, что за столом кто-то выразительно присвистнул. И в этот момент Вера снова встретилась глазами с Александром. Он еле заметно улыбнулся и кивнул ей головой, словно подтверждая: да-да, и у нас так будет, совсем скоро, и даже еще и не так…

Это было настолько неожиданно и откровенно, что Вера покраснела, отвернулась.

Гости постепенно входили в азарт: все чаще бабахало шампанское, еще громче и надрывнее звучала музыка, повсюду мелькали возбужденные лица…

Вера потихоньку разглядывала родителей Александра и Жени — немолодого, подстриженного седоватым бобриком мужчину и худенькую женщину с правильными, резко очерченными чертами лица, которая утром открыла ей дверь. Дверь в другой мир, в котором был Александр… А ведь когда-то он был младенцем, лежал в этих самых руках, лепетал первые слова.

Вдруг Вера спохватилась: Боже, ведь она в предпраздничной суматохе забыла у них в квартире, в комнате невесты, свою сумку с косметикой!

Подхваченная под руку кем-то из гостей, совсем потеряв голову от встречи с Александром, она выбежала из дома на заснеженную улицу налегке, с большим букетом цветов в руках. Как же она завтра будет работать?

— Ничего, это дело поправимое, — кивнула Женя, когда Вера, улучив минутку, сообщила ей о своей оплошности. — Сейчас Саньку попросим, он на машине быстро туда-сюда сгоняет, свозит тебя, я ему сейчас ключ дам…

Вера почувствовала, как бешено заколотилось у нее сердце — громче барабанов, отбивающих лезгинку, под звуки которой по залу весь вечер волчком крутился какой-то неугомонный друг жениха.

Прошла минута, а может быть — час. Александр уже шел в ее сторону.

— Что, поехали? — сказал Александр, небрежно покручивая на пальце ключ от машины.

— Поехали, — ответила Вера, мгновенно успокаиваясь.

На улице по-прежнему шел снег — еще медленнее, торжественнее. Теперь, при свете фонарей, весь город казался серебристым, каким-то особенно драгоценным для глаз.

Снег на какое-то время сумел повсюду скрыть неприглядные детали и подробности — облезлые скамейки на остановках, привычно валяющийся вдоль дороги мусор и куски металлолома. Он спрятал всю убогость окружающего мира и, наоборот, выставил напоказ и подчеркнул в нем только самое красивое, неповторимое.

«Снег — вот кто самый великий визажист, — подумала Вера, глядя на расплывающиеся в нежном, мерцающем мареве огни домов, величественные очертания деревьев, на мягкие отсветы фонарей, то и дело появляющиеся на щеке Александра. — Нет, точнее, снег лишь орудие, художественная кисть. Природа — главная визажистка, у нее можно учиться до бесконечности…»

На дорогах из-за снега были сплошные автомобильные пробки, машина то и дело останавливалась. Вера заметила, что Александр, когда нервничает, слегка покусывает губы, но при этом царственно-лениво и как-то совсем незаметно прикасается ладонями к рулю.

Непонятно было — то ли он вел сейчас машину, то ли она сама их везла туда, куда считала нужным, то и дело ворчливо урча и буксуя, пытаясь слабо сопротивляться незримому повелению судьбы.

Откуда-то из-за снежной пелены вдруг показался конный всадник, который медленно, как во сне, прогарцевал мимо здания Главпочтамта и снова исчез за углом.

Вера увидела, как Александр проводил заснеженную конную фигуру удивленным взглядом, но при этом ничего не спросил. Она где-то недавно читала, что в городе существует отряд конной милиции, — наверное, это был кто-то из них. Но сейчас и неподвижная фигура всадника, и белый от снега круп лошади сильно напоминали ожившую мраморную скульптуру.

— Смотри, как античный храм, — сказала Вера, показывая на колонны Главпочтамта, которые при таком освещении тоже имели непривычно величественный вид.

Александр еле заметно улыбнулся.

— Да, я недавно тоже был в Афинах. Похоже, — кивнул он и вдруг добавил печально: — А мне скоро снова уезжать.

— Из города?

— Нет, из страны, я сейчас живу во Франции, — сказал он спокойно. — Выбрался на свадьбу к сестре. Если сказать честно — с риском для жизни. Мне нельзя здесь оставаться. Нельзя жить дома. Без которого я и жить-то не могу. Всем можно, а мне — нельзя.

— Почему?

— Долгая история. Долгая и запутанная. Если бы у тебя был свой бизнес, ты бы лучше меня поняла. А, не хочу сейчас об этом.

Вера хотела сказать: «У меня есть свой бизнес!» — но вовремя прикусила язык, чтобы не позориться. И спросить: почему во Франции? С кем во Франции, в конце-то концов?

Но она лишь отвернулась к окну, сделав вид, что ей это не слишком интересно, словно бы не расслышала, и принялась за привычную свою игру: отыскивать глазами на проплывающих мимо зданиях, построенных в классическом стиле, античные элементы.

Наверное, никто, кроме Веры, никогда не замечал, что на карнизах, над арками, на стенах Саратова — везде, буквально повсюду! — таится множество маленьких купидонов, веерообразных раковин, львиных голов, мускулистых атлантов, полуобнаженных богинь, химер и прочих знаков принадлежности к древнему миру, к вечности.

Но пожалуй, Вера и сама прежде никогда не видела их так отчетливо, как сегодня, в зимнем февральском городе. Она испытывала странное, дивное ощущение, что передвигается сейчас не по Саратову, а по незнакомому городу, в котором остановилось время. Она была готова так ехать всегда. Чтобы рядом, за рулем, сидел Александр с загадочной улыбкой на своем неповторимом лице, которая тоже останется на нем всегда, вечно.

Когда-то в школе Вера давала своим ученикам на факультативных занятиях специальное задание — выписывать в отдельную тетрадку самые запомнившиеся строки и афоризмы из античной литературы.

Ничего, что потом приходилось десятки раз читать про реку, в которую нельзя войти дважды, или про истину, что гораздо дороже Платона.

Как бы то ни было, но одно Вера знала точно: в те мгновения, когда шариковые ручки детей бесшумно скользили по бумаге, навеки исчезнувший античный мир снова реально существовал — пусть хотя бы только в воображении старательно-равнодушных подростков.

Никого из них, разумеется, не приводил ни в восторг, ни в священный ужас тот факт, что понравившиеся строчки были написаны тысячелетия тому назад. Нынешние мальчики и девочки живут в таком измерении времени, когда и начало двадцатого века уже представляется несусветной, унылой далью, населенной мертвыми прабабушками. Хорошо еще, что эти ко всему скептически настроенные дети хотя бы не сомневались, что прошлые времена, со всеми своими искусствами, религиями и причудами, существовали на самом деле, и доверяли тому, что было черным по белому написано в учебниках.

Хотя упорно не хотели понимать, какое отношение вся эта древность может иметь лично к ним — таким новеньким, живым, переполненным планами на будущее.

Нет, конечно же, Вера не слишком обольщалась на собственный счет. Но порой ей все же казалось, что это в ее силах — дать каждому из учеников хотя бы шанс осознать, что на самом деле мы все живем в одно, единое, неделимое время, которое лишь для удобства исчисления пришлось поделить на дни, годы и столетия.

И тогда происходит великое открытие, настоящее прозрение, и вся мировая культура представляется могучим, вечнозеленым, плодоносящим деревом, на котором не могло вырасти ничего лишнего или случайного. На каждой ветке — свой, неповторимый плод, терпкая мудрость…

Иногда Вера приводила еще более понятное для детей сравнение: в мировой культуре действует примерно тот же принцип, как в детских конструкторах «Лего». Если есть выемка — ищи деталь с выступом, если поэзия Горация кому-то кажется скучной, то не плюйся, а знай, что где-то для тебя стоит книжка хулигана Катулла, и так далее, до бесконечности.

В общем, познавай, складывай, строй, удивляйся великому многообразию…

Но желательно все же начать с самого начала, с основания мировой культуры — античности. Пусть хотя бы с одного записанного на факультативе афоризма или стихотворной строки, переписанной в тетрадку детским неровным почерком.

В темном подъезде на лестнице Александр молча взял Веру за руку. И это движение было таким простым и естественным, что никому не надо было говорить вслух, куда и зачем они теперь вместе так торопливо идут.

Отомкнув ключом дверь, Александр не стал включать свет, а властно повел Веру за собой, и лишь в одной из дальних комнат резко развернулся, притянул ее к себе и поцеловал в губы.

Вера почувствовала, что он тоже буквально переполнен ярким желанием, которое древние называли коротким, как вспышка света, словом — эрос.

«Все, скоро он уедет. И возможно — навсегда», — вспомнила Вера и поняла, что для того, чтобы потом не проклинать себя всю оставшуюся жизнь, сейчас нужно целоваться еще и еще, познать друг друга больше, добраться до самой глубины, до конца, до полного изнеможения, иначе она будет непоправимо навеки несчастна.

Как сумасшедшие, не сговариваясь, они начали расстегивать, снимать друг с друга одежду.

Александр медленно расстегивал молнию на платье Веры, то и дело касаясь ее пальцами, скользя вниз по ее спине, позвонкам, поднимая из глубины тела волну встречного жара, нестерпимого желания.

Она и не заметила, как вторая рука Александра незаметно спустила вниз черные тонкие колготки вместе с кружевными, словно ненастоящими, трусиками и оказалась в самом пламени пожара.

Вера закрыла глаза, тоже продолжая на ощупь раздевать Александра и удивляясь, что даже прикосновение к прохладным пуговицам на пиджаке и на мужской рубашке доставляло ей ни с чем не сравнимое удовольствие. А поскрипывающая кожа ремня, на котором держались брюки, была и вовсе до безумия эротична! Преодоление каждой преграды воспринималось как маленькая победа, и сразу же — награда.

Какое это все же неизбывное счастье — чувствовать в своих руках тепло, нежное тепло любимого мужчины!

Но когда с ремнем, брюками, а затем и рубашкой удалось справиться, Вера в полной мере почувствовала упоительный запах тела Александра, в котором смешались отзвуки какой-то горьковатой туалетной воды, мужского пота, паров бензина и шампанского. И поняла, что ошибалась, — лучше бы они с самого начала были обнаженными и беззащитными друг перед другом, как первые люди на земле.

Александр мягко пододвинул Веру к дивану, и когда она ощутила на себе горячую тяжесть его тела, то стало окончательно ясно: нет, вот оно, самое лучшее, ничего другого совсем не надо.

Точнее, теперь Вера вообще ни о чем не думала и просто ощущала, как с каждой секундой они с Александром становятся все более слитным и во всех смыслах совершенным существом, одним человеком. Нет, даже не так — на какое-то время они сделались и вовсе богоравными. И стали бессмертными, как загадочное древнее божество.

Вера ни теперь, ни потом никогда не могла сказать, сильным ли Александр был любовником или «так себе», как любила говорить про своих мужиков Ленка. Она и представления не имела, долго ли продолжался их волшебный танец или всего несколько мгновений. Но одно она знала точно — никогда в жизни ей не было так хорошо, как сейчас.

Вера могла бы поклясться чем угодно: то, что она испытала в конце, был не просто сильнейший оргазм — вспышка наслаждения просветила все ее тело от макушки до кончиков пальцев и сумела обозначить какую-то другую, неведомую глубину, о существовании которой она раньше в себе и не подозревала. И в этом откровении было что-то сладкое, на редкость волнующее, но в то же время — пугающее, жуткое…

Некоторое время они лежали молча, не в силах пошевельнуться и хотя бы на миллиметр отодвинуться друг от друга. Казалось совершенно нелепым, невозможным сейчас буднично встать, включить свет, начать одеваться, совершать привычные действия. Александр тоже это почувствовал и лишь пошарил рукой в груде валяющейся на полу одежды, пытаясь отыскать сигарету.

— Что ты там говорила сегодня про факел Гименея? — спросил он, щелкая в темноте зажигалкой. — Можно, я нам посвечу? И заодно покурю?

Маленький огонек выхватил на мгновение из темноты его черный, бездонный глаз, неповторимую линию профиля. Даже темные, непроницаемые зрачки Александра сейчас имели какой-то нежный, сливовый оттенок — так и хотелось дотронуться до них губами.

— Конечно, — кивнула Вера, посмотрев на огонек сигареты, замерший возле его губ — таких горячих и нежных.

Вере вдруг пришла в голову крамольная мысль, что загадочная красота и золотистый пушок на щеках Александра, заметный при лунном свете, пожалуй, и есть основное неоспоримое доказательство существования ее любимого золотого века в истории человечества. А все остальное — лишь бутафорские руины и изъеденные червяками рукописи.

— Если бы я мог здесь остаться… — вдруг вздохнул Александр. — Какая нелепость; уезжать именно сейчас, когда я тебя встретил.

— Ты никак не можешь остаться?

— Пока нет.

— А когда?

— Если бы я только знал!

— А если я найду и убью того человека, который тебя преследует?

— О, тогда конечно. Но это очень трудно. Его не найти.

— Я — смогу. Я теперь все смогу. Ну что ты смеешься? Ты мне не веришь?

— Верю, что ты. Это я просто дымом поперхнулся. Вера. Хорошее у тебя имя.

— Погоди, а за что тебя Марк ненавидит? Я имею в виду — Марк Семенович, из фирмы «Алкей»? Почему он на тебя в ресторане с кулаками полез?

— Потому что я осмелился зайти на его территорию. Но мне нужно было передать подарок, меня попросили. И вообще — я не ожидал, что он так это воспримет, иначе не пришел бы и тем более сестру не привел.

— От кого подарок? От сестры, от Дины? Ты привез его с собой, оттуда? Знаешь, я пока совсем ничего не понимаю.

Александр потушил сигарету, замолчал.

— Ты много знаешь, хорошо. А зачем тебе понимать? — сказал он усталым, каким-то мертвым голосом. — И незачем знать еще больше. Это давняя история. И к тому же опасная. Даже то, что кто-нибудь увидит нас вместе, уже может быть опасно для тебя. Знаешь, я — дурак. Не нужно было…

— Тс-с-с! Теперь уже поздно сожалеть. Скажи только одно, последнее, это не Марк?

— Нет, — помолчав, сказал Александр. — Это было бы слишком просто. Но ты обещала больше ничего не спрашивать. Тебя все это не должно касаться. Я не мог не приехать на свадьбу своей единственной сестры. Хотя не должен был этого делать.

— Знаешь… я спасу тебя.

— Я начинаю не верить твоим обещаниям. А ведь я ответил на твой последний вопрос. Можно, я лучше у тебя кое о чем спрошу?

— Нет, — покачала головой в темноте Вера. — Только не сейчас.

— Почему? У тебя тоже свои «парижские тайны»? — усмехнулся Александр еле заметно.

— Да нет как будто, — призналась Вера. — Просто, о чем бы мы сейчас ни говорили, ты ведь все равно уедешь. Разве не так? Наверное, у тебя уже и обратный билет есть.

Она старалась говорить спокойно и даже как можно более равнодушно, но в последнем вопросе все же вырвалась, выпорхнула наружу тайная надежда. А вдруг останется?

— Да, ты права, скоро уеду, — сказал Александр, помолчав. — И билеты есть. Я не могу пока тебе всего рассказать.

— О чем же нам тогда вообще говорить? — спросила Вера, невесело улыбнувшись. — О погоде в Париже?

Александр лежал сейчас рядом с Верой совершенно голый и усталый, в позе Адама с потолка Сикстинской капеллы — так же свободно раскинувшись по всему дивану и подогнув под себя колено. Но теперь между ними была пропасть предстоящего расставания, которую невозможно преодолеть, протянув руку.

Неожиданно Вера посмотрела на потолок и вздрогнула — при свете луны было видно, что сверху на них смотрел огромный разноцветный глаз. Надо же, а ей и впрямь почему-то постоянно мерещился на себе чей-то неотвязный взгляд, как будто бы все это время кто-то за ней наблюдал, причем явно не из добрых намерений.

— Кто это? — спросила она, показывая наверх. — Там, на потолке.

— Где? — удивился Александр. — А, это плакат какого-то кинофестиваля, я точно не помню, какого года. В этой комнате осталось почти все так же, как было в детстве. Мама говорит, что так ей кажется, будто я все еще дома. Она так любит меня.

— А отец?

— С отцом у нас всегда были сложные отношения. Но ничего, как-нибудь… Мы совсем разные люди.

Вера еще раз посмотрела на потолок и подумала, что для этого любопытного плакатного глаза они с Александром тоже, должно быть, сейчас представляют собой что-то вроде живой классической фрески, собственной версии о сотворении мира и любви.

Фрески, которая, едва возникнув, сразу же взорвалась, разлетелась на множество разноцветных осколков.

«Я все равно спасу тебя, — упрямо подумала про себя Вера. — И сделаю так, чтобы ты мог просыпаться в этой комнате. Чтобы мы вместе могли утром смотреть на этот глаз. Я не знаю, что для этого нужно сделать. Но я все сделаю, все…»

— Пойдем, — встала Вера. — Отвези меня, пожалуйста, домой.

— Ты не хочешь вернуться к сестре?

— Нет, мне нужно побыть одной.

Похоже, к ночи весь снег все же высыпался из небесного мешка и теперь ровным слоем лежал на земле, покрывая пустынный ночной город.

— Жаль, скоро все растает. Передавали, что завтра будет потепление, — сказал Александр почти весело, усаживаясь за руль. — У нас тоже там сейчас так.

«Где — там?» — хотела спросить Вера, но в самый последний момент удержалась.

Потому что дальше непременно захочется узнать: почему там, а не здесь? А главное, с кем — там? Где ты там живешь? О чем думаешь?

И почему все это не с ней, не с Верой?

Но тогда точно конец, снег растает, все сразу же закончится, встанет на свои места. Останется только темнота со светящейся табличкой: «Выход». Она ничего, ничего не должна о нем спрашивать, узнавать! Но как же тогда спасти его?

Пока что нужно просто успокоиться и лечь спать. Только спать. Древние греки когда-то верили, что по ту сторону северного ветра, Борея, существует особая страна, где живут одни только счастливые люди.

Пусть Александр пока живет там — в стране гипербореев, в краю вечного блаженства.

Александр снова закурил. Вера почувствовала, что он нервничает, думает о чем-то своем.

— Я… буду тебя вспоминать, — сказал Александр, когда машина остановилась у дома Веры.

Он тихо, ласково провел холодной рукой по ее щеке и вздохнул. Наверное, в этот момент надо было сказать: «Я тоже, тоже! Я и не собираюсь тебя забывать!» А потом еще хотя бы один раз прижаться всем телом, обнять…

— Tanto brevius tempus, quanto felicius est, — тихо вместо этого пробормотала Вера. Она привыкла произносить звучные латинские слова непременно вслух.

— Что ты сказала? — переспросил Александр.

— Время чем короче, тем счастливее, — ответила Вера, быстро выскакивая из машины и отворачиваясь. Ей не хотелось, чтобы Александр при свете фар заметил на ее лице слезы.

Глава 8

О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Ленка открыла дверь и подмигнула, показывая на комнату, где виднелся угол накрытого стола.

«Сплошные праздники, — невольно подумала Вера. — После переезда в этот дом жизнь каким-то образом стала принимать форму праздничного застолья. Значит, это для чего-то надо. А завтра к тому же и у Антошки день рождения — не забыть бы торт купить».

Убранство стола красноречиво говорило о том, что поездка в деревню и налет на погреб матушки у Ленки прошли с блестящим успехом. Помимо большой бутыли самогона и скромного графинчика какой-то домашней наливки («Для меня!» — невольно умилилась Вера, которая не любила и не умела пить водку), на столе красовались аппетитные грибочки под кольцами лука, соленые помидоры и огурцы, горка квашеной капусты, приправленной какой-то красной ягодой наподобие брусники.

О хозяйственно-заготовительных способностях Ленкиной матушки свидетельствовал также большой, разрезанный на щедрые ломти соленый арбуз, красная мякоть которого казалась вызывающе свежей в студеный зимний день.

За столом с чрезвычайно довольным, если не сказать счастливым, видом сидел один-единственный гость — немолодой мужчина в больших очках, закрывающих чуть ли не все его круглое лицо. Мужчина был по-детски ровно подстрижен «под горшок» и почему-то с первого взгляда производил весьма забавное впечатление. Вера поняла, что это и был тот, кого Ленка называла Человечкиным.

Судя по всему, Человечкин уже выпил немного самогонки и теперь блаженно почавкивал, сосредоточенно вытягивая содержимое из большой розовой помидорины. Но как только увидел Веру, тут же вскочил со стула, невероятно чудовищно покраснел и замер, вытянув руки по швам.

— Ив, ив, ив, ив, — никак не мог выговорить даже первого слова сосед, и при этом покраснел еще больше.

Вере показалось, что его лицо от напряжения сделалось прямо-таки бурого цвета, а ровный кружок седых волос на голове засветился в зимнем полумраке комнаты слабым фосфорическим светом.

— Он хочет сказать, что его зовут Иван Иваныч Вечкин, а мы и так уже знаем. Да садитесь вы, горе луковое! Здесь все свои, — легонько подтолкнула его на место Ленка.

Сосед послушно сел на свое место, снова взялся за помидорчик.

— Слушай, имей в виду, он, оказывается, заикается, уж и не знаю, как мы тут с ним справимся, — потихоньку шепнула Ленка Вере. — Но план остается в силе. А он ничего, вроде бы безобидный. Да ты не сиди, болтай что-нибудь…

— Уже беседуете? — вслух поинтересовалась Вера.

— Да нет — поем, — огрызнулась Ленка, которая казалась сегодня сильно не в духе.

— Что-что?

— Вот балда! Я же сказала — поем. Ля-ля-ля, ля-ля-ля, — пропела Ленка зычным голосом, который вполне мог бы стать украшением любого русского народного хора.

— Что, уже запели? — покосилась Вера на только початую бутылку самогона. — Вроде бы я не слишком опоздала. А что поете?

— Мысли в основном, — сообщила Ленка, с хрустом откусывая огурец.

— Эту вот, что ли: «Мои мысли — мои скакуны»?

— Да нет, Вер, без скакунов. Просто мысли. Все, что приходит в голову. У него, Вер, не всегда говорить получается, а вот песней хорошо идет.

Человечкин кивнул и со счастливым видом потянулся за капустой.

Широкое и словно бы немного вогнутое вовнутрь лицо Человечкина и особенно его младенческие светло-голубые глаза невольно делали соседа похожим на пришельца с другой планеты. Как-то не верилось, что он жил через стенку с Ленкой и ее братцем.

— Он мне, Вер, уже спел, что у него эта штуковина называется невротическим или каким-то нервическим заиканием. Я вначале не расслышала, Вер, думала, что эротическое, на почве воздержания. Но он мне даже на бумажке написал, как его болезнь называется, можешь сама посмотреть.

Вера взглянула на какой-то газетный обрывок. Там действительно было написано три слова: «логоневроз, психогенное расстройство». Вера пожала плечами и положила бумажку на стол.

— В общем, если сказать русским языком, Иван Иванович и сам никогда не знает, когда начнет заикаться, а в какой момент — сорокой трещать. Все от нервов проклятых зависит, — с готовностью пояснила Ленка. — Вот видишь, пока слова сказать не может, только поет. И знаешь, что он мне тут напел? Как будто бы в нашем доме еще до революции мужик один жил из музыкантов или там каких-то художников, в трубу дудел. Вот, говорит, здесь у нас поэтому теперь аура такая, пению способствует. Только я лично в эти глупости, Вер, не верю.

— Здравствуйте! Ты же во все веришь! Во все гадания на свете, в любых карточных королей!

— В королей, может, и верю, а как кто-нибудь начинает про всякие энергетические поля распространяться — нет уж, от этого дела у меня прямо с души воротит.

— Так ведь энергетические поля и правда существуют, наукой доказано, — удивилась Вера.

— А мне плевать на науку. Я сама себе наука, — огрызнулась Ленка. — Сказала же — не верю, вот тебе и все.

— Налей гусару, Тамарочка! — вдруг старательно, достаточно приятным голосом пропел Иван Иванович.

— Я не Тамарочка. Ленка я, Елена. Вы что, уже забыли, что ли?

— Это стихотворение такое. Ле-ле-ле… — попытался было разъяснить, но снова споткнулся на слове Иван Иванович.

— Ленка, — подсказала хозяйка, подливая соседу в рюмку. — Вы же мне пели, что у вас от выпивки разговор открывается! Что-то пока не заметно.

— Ле-лермонтова стихотворение, — выдохнул сосед. — Про Тамарочку.

— Спроси у него что-нибудь, видишь, вроде бы разговор налаживается, — прошептала Ленка и даже подтолкнула Веру ногой под столом, напоминая: давай, давай, не молчи…

— Скажите, а вам доводилось бывать в музее Лермонтова в Тарханах? — спросила Вера, тут же вспомнив, что сегодня ее пригласили сюда не есть, а вести исключительно ученые беседы. — Я несколько раз собиралась, но почему-то не сложилось.

— Ну, давай, Иван Иваныч! Жми хотя бы романсом, а там разговоришься, — подсказала Ленка. — Чего вы стесняетесь? У вас же козлитон, почти как у Козловского. Что-нибудь про ваши музеи.

— Я бывал там не раз, в этих славных местах, — действительно запел Иван Иванович дребезжащим, трогательным «козлитоном». — И многое видел своими глазами, уникальные вещи. Я видел парадный носовой платок Марии Михайловны, матери Лермонтова…

— Ого! Никогда не слышала, чтобы носовые платки на выставках показывали, я теперь тоже на всякий случай никогда в жизни сморкаться не буду, — не удержалась от ехидной реплики Ленка.

— А еще я бывал в музее Горького, на улице Качалова, в доме шесть дробь два, — сменил вдруг Иван Иванович лирический мотивчик на более бодрый, задорный. — В прихожей у Алеши стоят отличные галоши…

— Галоши? — переспросила Вера и не выдержала — рассмеялась.

Все, что здесь происходило, было настолько нелепо и смешно, что Веру уже не могло смутить даже надутое, недовольное лицо Ленки.

— А на столе лежат очки, пепельница, мундштуки, спички, сигареты…

— Курить хочу. Сдохну, если не покурю, — вдруг вспомнила Ленка, сбегала за пачкой «Петра Первого» и закурила, с видом мученицы вслушиваясь в весьма оригинальную песнь соседа. — Послушайте, Иван Иваныч, это у вас, наверное, в такой большой квартире, на просторе, голос так развился, — наконец вставила Ленка свое слово. — Уж больно много у вас там лишнего места.

— Мало, — лаконично ответил Человечкин, засунул полотенце под ворот рубашки наподобие слюнявчика и взял большой кусок арбуза. — Ка-ка-ка-катастрофически мало.

— Да как же мало? У вас ведь и комнаты все пустые, даже вещей никаких нет, — удивилась Ленка. — Я же своими глазами видела. Пустота!

— Вещей нет, — произнес Иван Иванович, который почему-то почти перестал заикаться. — Потому что я давно уже вещей стараюсь у себя не держать. Исключительно самые необходимые материалы. Ведь у меня музей.

— Какой еще музей?

— Музей меня, — пояснил Человечкин, и в комнате на некоторое время повисла тишина. — Ну, скажем, не только одного меня, но также многих моих милых, неприметных современников. Я бы назвал его так — музей нашего времени, музей-мемориал вот этих самых дней, в которые мы живем, может быть, даже вот этой самой минуты.

Даже Вера некоторое время не нашлась что сказать. А Ленка — та и вовсе дико вращала глазами и выпускала изо рта клубы дыма.

— Знаешь, Вер, лично я поражена в самое сердце, — наконец проговорила Ленка, обращаясь теперь только к Вере и словно не замечая странного соседа. — Вот судьба у человека! И все из-за какой-то одной безмозглой рыбы. В голове не укладывается.

— Какой еще рыбы?

— Он тут мне спел, что, когда однажды на речке купался, на какую-то черную рыбу случайно сел, да так испугался, что заикой сделался. Эх-хе-хе, вот и пришлось человеку всю жизнь молчком по музеям с лупой проползать. А теперь видишь, куда дело зашло. Дальше некуда. Музей, говорит. Да-а-а…

— Я вижу, что вы несколько шокированы моим заявлением, — вздохнул Иван Иванович. — Но я привык, и другой реакции, признаться, не ожидал. Так устроено человечество, что все новое оно воспринимает в штыки, так сказать, негативно…

— Послушай, а ты не зря назвала его Человечкиным, и как ты только догадалась, — тихо хмыкнула Вера.

— Но все гениальное — просто! — с воодушевлением продолжил свою мысль сосед. — Однажды мне в голову пришла простая, но совершенно гениальная мысль сделать музей, посвященный жизни самого обычного человека, любого человека, самого незаметного. Ведь такого еще никогда не было. И я… я… не вижу в этом ничего смешного.

— Это вы-то обычный? — гоготнула Ленка. — Ну-ну, не буду говорить, где я таких нормальных видала!

— Сейчас я говорю не только о себе. Центром исследования может быть любой человек, я готов… Но вы же знаете, я одинок, сестра и то уехала. А вторгаться в чужую жизнь бывает не слишком-то удобно, кому-то может не понравиться… да что там скрывать, уже не нравилось… Но я с удовольствием и вас включу в свою экспозицию, вы правильно заметили, что я располагаю для этого весьма обширной площадью. Собственно говоря, именно за этим я сюда и пришел. И потом, наш дом, как никакой другой, идеально подходит, чтобы его увековечить.

— Это чтобы мы все тут повымерли, что ли? — нахмурилась Ленка. — Вы на это намекаете? И не мечтайте даже, мы вас первого по-соседски на бугор снесем…

— Но… но я не в этом смысле. Вы… вы… вы… слишком все огрубляете, — заметно разволновался сосед. Он без приглашений налил себе полную рюмку самогона и залпом выпил. — Я знаю, мое слабое место в том, что я не могу пока донести свою идею так, чтобы она стала понятной без исключения каждому. Это слишком трудно, но все же возможно. Ничего, время пока терпит. Пусть сейчас вы меня не поняли, но потом…

— Послушайте, вы, мистер Человечкин, — вдруг зло сощурилась Ленка. — А это не вы, случайно, у нас тогда с крыши телевизионную антенну сперли? Может, приватизировали для своих экспонатов, а? В музейчик притырили? До меня только сейчас дошло.

— Нет-нет, — быстро ответил Иван Иванович. — Я только коврик.

— Какой еще коврик?

— Старенький, ручной работы — он у вас под дверью лежал, совсем потертый. Вы тогда еще об него споткнулись и сказали, что его выбросить пора. Вот я и решил тогда…

— Ну, знаете ли, — даже задохнулась от возмущения Ленка. — А еще культурного человека из себя строите! Очки на нос нацепили, заикаетесь нарочно, чтобы голову нам задурить, а сами вон чем занимаетесь! Вы хотя бы меня сначала спросили, прежде чем что-нибудь брать. А может, я не хочу в ваш музей, а? Может, мне и так хорошо? Может, я вообще не желаю, чтобы всякий дурак мою жизнь вместе с барахлом и окурками в лупу разглядывал? А потом говорил, что у Калашниковых, по всей видимости, с деньгами было совсем туго! Чтобы сегодня же мне все назад вернули, ясно? До единой тряпки! А то я к вам с милицией нагряну!

— Хо-хо-хорошо, я все верну, — снова начал заикаться Иван Иванович — по всей видимости, от страха или от обиды. — Но смею заметить, что вы совершенно неправильно меня поняли…

— Скажите, Иван Иванович, а вы умеете определить подлинность рисунков или живописных работ? — поскорее вклинилась в разговор Вера, надеясь притушить неизбежный конфликт двух противоположных мировоззрений. — Допустим, если у меня есть предположение, что рисунок — столетней давности и был сделан одним очень известным художником?

— Смогу, — с готовностью поправил очки на носу Человечкин. — Я такие вещи даже с закрытыми глазами определяю. Не-не-несите.

— Но… его пока нельзя принести.

— Фре-фре-фреска? Наскальная картина?

— Да нет. На листе бумаги. Но он у меня сейчас дома.

— Пойдемте! — резко вскочил с места Человечкин, но вдруг покачнулся, схватился за скатерть и рухнул под стол, увлекая за собой тарелки, бутылки, чашки.

— Чего это с ним? — испугалась Ленка. — А я ведь так и подумала, что небось припадочный…

— Но-но-ножку отсидел, — донеслось из-под стола жалобное причитание. — Или… у вас тут внизу пола не было. Где я? Почему здесь так темно?

— Все ясно, напрочь спьянел с трех рюмок! — всплеснула руками Ленка. — Еще один скрытный алкоголик! Ну почему мне так с ними не везет?

— Да я совсем непьющий, — подсказал из-под стола Человечкин. — Это я для храбрости, ради науки, чтобы свою идею гладко изложить. Я вам хотел сказать, что согласен стенки прорубить, мне для музея места не хва-хва-хва-хватает…

— Только попробуйте! И вообще — шли бы вы лучше, Иван Иваныч, домой с глаз долой, пока целы, хватит тут квакать. Нам тут с вами теперь убираться до вечера. Эх, глаза бы мои никого не видели! Все вокруг какие-то чокнутые, ни одного нормального человека в доме нет, как будто тут и правда кто воздух испортил.

Человечкин кое-как вылез из-под стола и с виноватым видом посмотрел на Ленку.

— Не стирайте скатерть, она тоже живой свидетель… — вдруг проникновенным голосом пропел сосед.

— Чего? — нахмурилась Ленка.

— Она видела и слышала, как общаются люди в первый год двадцать первого века. Я — я — я, я хочу сказать, что примерно такой же экспонат имеется в Доме-музее Менделеева — скатерть, на которой расписывались его современники и оставляли следы…

— Сейчас точно ударить могу, прямо при свидетелях, — прошептала Ленка, глядя на разбросанные по паласу осколки, куски арбуза и маслянистые грибочки. — И не погляжу, что сосед. Смотри-ка, мало того что ворует все, что не так лежит, так он еще распоряжаться будет, что мне, видите ли, стирать, а что гладить…

— Приятно было познакомиться, — прошептал Человечкин, поразительно быстро исчезая за дверью.

— Идиот! — выдохнула Ленка, когда они с Верой остались наедине. — Настоящий псих. Нет, Вер, ну почему мне в жизни так не везет?

— А мне, наоборот, показалось — ненастоящий, — сказала Вера. — Смешной какой-то.

— Ну почему, вот скажи, почему мне всегда так не везет? — в сердцах повторила Ленка и с раздраженным видом плюхнулась на диван. — Ты скажи, Вер, вот тебе — везет?

— Наверное, — ответила Вера, вспоминая события прошедшей недели, и особенно встречу с Александром, которая теперь никогда, даже во время сна, похоже, не выходила у нее из головы.

— Вот видишь, а мне не везет! — неожиданно шмыгнула носом Ленка и взялась за пачку сигарет. — Ни фига! Вот я на этого сейчас посмотрела — чего, Вер, с такого возьмешь? Даже и связываться бесполезно, себе дороже.

— Значит, ты уже передумала? В смысле квадратных метров?

— Да нет, Вер, если он каждый день будет мне хотя бы по одной мысли петь, то я точно свихнусь. Пусть дома у себя поет, у него места — как в филармонии. Но это, Вер, с Человечкиным, еще полбеды. Мне в другом еще больше не везет. С Павликом.

— Что, опять пьет?

— Да нет. Хуже, — пригорюнилась Ленка. — Я вначале подумала — ему просто пива на ночь нельзя давать. А то он как выпьет маленько — сразу, Вер, засыпает, как только до постели доходит. Ну, думаю, совсем не буду давать спиртного, раз такое дело. Так он тогда ко мне даже и не подходит, ничего и не пытается как мужчина. Он, Вер, что-то совсем ко мне охладел, и все из-за своего театра, чтобы его черти побрали! Словно подменил кто человека.

«…Ибо скорей человек удержит огонь за зубами, нежели тайну в душе», — вспомнила Вера строчку. Особенно она касалась разговоров женщин о мужчинах, которые Вера терпеть не могла. Но теперь другого пути у нее не было.

— Может, у него какие-нибудь проблемы? Ты бы поговорила, постаралась узнать, — осторожно подсказала Вера.

— Какие еще проблемы? Да нет, он здоровый мужик, вот только непонятно, чего хандрить вздумал.

— Я имела в виду другие проблемы. Ну, экзистенциальные…

— Слушай, Вер, ты давай хоть сейчас не выделывайся, без того тошно. Ты бы только знала, какой у меня сейчас бардак в голове! Иногда мне кажется, что он мне просто до сих пор этого фингала простить не может. Ведь артисту, Вер, лицо важно, на него люди каждый день смотрят. А Павлика сейчас из-за побитой физиономии временно даже от массовки отстранили. Вот он и мучается без работы. А я ведь, Вер, без ласки долго выдержать не могу. Волчицей выть начинаю.

— Да ты погоди! Ведь всего неделя прошла, как вы познакомились!

— Нет, ты мне, Вер, сейчас тогда скажи другую вещь: почему этот главный режиссер, Петрович, в театре Павла так притесняет, не дает во весь талант развернуться? — перескочила вдруг Ленка уже совсем на другое.

Видно, у нее и впрямь в голове был бардак еще сильнее, чем сейчас в квартире, после дипломатических переговоров.

— Не знаю, у него свое видение актеров, наверное, — ответила Вера. — Имеет право.

— Смотри чего: видения у него! Привидения! Да все просто! Он, Вер, любимчиков своих вперед толкает, а других, Вер, в упор не замечает! — еще больше разволновалась Ленка. — Это нечестно! Скажешь, не так? Чего он Павлушку моего, Вер, зажимает? Он от этого сам не свой ходит, ничем не расшевелишь…

— Ты, конечно, извини, но это же театр. Здесь даже не как в школе…

— Все! Даже не говори мне ничего больше, — не стала дальше слушать Ленка. — Я и так сама знаю, Вер, что это из-за фамилии. Я, Вер, сегодня телевизор включила, а там мужичок с бородкой, который возле нас тогда в ресторане увивался, речь толкает. Мол, мы — русские, и давайте только русскую брагу пить. Наверное, и этот Петрович лысый в их партии тайком состоит.

— Ты что-то не то говоришь. Знаешь, мне тогда показалось, что Павел все же отравиться хотел. Подумал, что «Троей» у него как раз получится, — решила все же высказать соседке Вера свои опасения. В нескольких словах она пересказала то, что слышала от Бориса, добавив от себя концовку: — По-научному это, кажется, называется «фобический невроз навязчивых состояний» — я про такое слышала.

— Это что еще за муть? — нахмурилась Ленка.

— Ну, когда все время мысли о смерти, панический страх какой-нибудь неизлечимой болезни или, наоборот, попытки самому уйти из жизни…

— Болтун твой Борис, — отрезала Ленка. — Язык без костей. Даже слушать не хочу. Тут, Вер, совсем другие делишки. Я точно знаю — меня не проведешь.

— И какие же?

— Баба, что же еще? Он, оказывается, женат был, а теперь развелся. И баба его бывшая, как я случайно узнала, Вер, в этом же театре работает. Они и ходят везде вместе, и репетируют, и разговаривают. В ней, Вер, вся заковырка.

— Да почему ты так решила?

— Интересное дело! А почему же они тогда вместе ходят как ни в чем не бывало? Нормальные люди если разошлись, так уж и до свидания, на дух друг друга не переносят! — взвилась Ленка.

— Ты погоди, это у всех по-разному бывает, — попыталась успокоить ее Вера. — В творческой среде приняты особенные взаимоотношения, тебе придется в это постепенно тоже вникать. Они могли разойтись — и сохранить друг к другу дружеские чувства, помогать в чем-то при необходимости. Даже целоваться при встрече. Чего ты такие глаза делаешь? Ты же смотришь телевизор? Там актеры и певцы то и дело друг с другом целуются, но это же не значит, что они друг без друга жить не могут. Так, что-то вроде светского ритуала, для съемок.

— Я им покажу ритуал! Знаешь, похоронное агентство в нашем городе одно так называется — «Ритуал»? А второе — «Траур», — скривила губы Ленка. — Я ему всю душу, всю себя без остатка отдаю, а у него, смотрите-ка, поцелуйчики там на стороне! Фига! Фига! Вот ему, вот!

И Ленка непонятно кому начала показывать в разные стороны дулю, мгновенно сложенную из пальцев.

— Я только одно хотела сказать, — терпеливо закончила Вера — в некоторые моменты в ней определенно просыпалась учительница. — Раз ты решила что-то поменять в жизни, то и себя менять придется. Но тут быстро ничего не получится — капля за каплей…

— А, ладно, — махнула рукой Ленка. — Что-то не то ты мне, Вер, на мозги капаешь. В случае чего, с этой артисткой я сама разберусь, просто обидно мне очень… Теперь у меня только на приворотную воду вся надежда. Я когда в деревне была, к одной знахарке забежала, налила себе скляночку.

Ленка открыла дверцу серванта и достала детскую бутылочку с мутной зеленоватой жидкостью, еще даже более мутной, чем первач, — что-то вроде застоявшейся болотной водицы.

— Не пей, дружочек, козленочком станешь, — вспомнила Вера строчку из сказки, невольно улыбнувшись, с каким благоговейным трепетом разглядывала склянку соседка.

— Поздняк метаться, — усмехнулась Ленка с довольным видом. — Он уже выпил. Я ему в суп налила и в кофе растворимый тоже сегодня утречком плеснула. Она же безвкусная совсем, но Матрена говорит, что отлично помогает, прямо в этот же день. Хочешь, и тебе, Вер, немного отолью?

— Нет уж, не надо, — засмеялась Вера, представляя выражение лица Александра, если бы он увидел в своем бокале вместо шампанского эту жижицу. — Спасибо, но я как-нибудь обойдусь.

— Я, кстати, все напрямик спросить хочу: почему ты себе, Вер, мужика никак не заведешь? — вдруг в упор посмотрела Ленка на Веру пронзительным взглядом, который она, наверное, переняла у своей Матрены. — Неужто никак своего благоверного забыть не можешь? Или не нравится никто?

— Почему же? Нравится, — ответила Вера с явной неохотой.

Как ни крути, у Ленки четко срабатывала логика заядлой картежницы: раз она выкладывала перед кем-то свои карты в виде женских откровений, то они должны были быть с лихвой покрыты козырями.

— А чего же тогда? Хватит уж одной-то сохнуть. Бабий век короток — это все знают. Ладно бы ты, Вер, действительно какая-нибудь неказистая, горбатенькая или увечная была. А то я же вижу, как на тебя мужики смотрят. Пожалуйста, кого хочешь выбирай, — продолжала психическую атаку Ленка. — Чудная ты все же, Вер, у нас. В нашем доме все такие собрались, как на подбор.

Только теперь Вера вспомнила, что нынешней ночью ей приснился на редкость странный эротический сон: словно бы она, как и прежде, лежит в постели с бывшим мужем, с Сергеем, который гладит ее обнаженную грудь, но вдруг неожиданно резко отворачивается к стене.

«Что хочешь со мной, то и делай — ты же женщина», — глухо шепчет Сергей в подушку.

Вера протянула к нему руку — и испугалась, тут же отдернула. Белая, мерцающая в темноте спина Сергея на ощупь оказалась холодной, как камень, и явно не чувствовала тепла ладони.

«Ну вот, я всегда говорил: ничего не можешь!» — недобро прошипел Сергей, не поворачивая головы, и Вера вдруг поймала себя на странной мысли, что никак не может вспомнить ни его лица, ни выражения глаз. Ничего, кроме формы большого лба, да и то только потому, что она повторилась у Антона и теперь была ясно видна на всех фотографиях сына.

Вера проглотила слезы и сразу же почувствовала, как ее рот почему-то начал наполняться кровью. Она хотела что-нибудь ответить Сергею в свое оправдание, но испугалась, что тогда закапает кровью всю подушку, а потом она прольется на это чужое тело, потечет между мраморных лопаток, но скатится на простыню… К счастью, в этот момент Вера проснулась и увидела, что лежит одна.

«Рассказать, может быть, Ленке? Но она сразу скажет: мужика тебе надо, и все дела», — подумала Вера, глядя на оживившееся после душещипательных разговоров лицо соседки.

— Это точно, чудная я. Вот и бывший муж говорил то же самое, — только и сказала Вера.

— Ага! — громко воскликнула Ленка. — Значит, еще любишь, раз вспоминаешь! Мне Матрена сказала, что у нее еще другая вода есть, отворотная, как раз для таких, как ты…

— Отвратная? — засмеялась Вера. — Нет, мне не надо.

— А я в следующий раз все равно привезу. Эх, да если бы меня, Вер, мужик бросил, да еще с дитем, я бы не то что про него не вспоминала, я бы… я бы…

— Ну и что бы ты сделала?

— Да я бы… я бы все подштанники его на помойке сожгла, ребенка бы никогда в жизни даже через замочную скважину не показала, а мальчишке бы нарочно сказала, что его папаша за три убийства в тюряге отсидел, чтобы он в случае чего от него сам за километр шарахался. А ты рассуждаешь спокойно.

— Дикость какая-то, — пожала плечами Вера. — Первобытнообщинный строй.

— А ты сюда свою историю зря не впутывай, — возразила Ленка. — Я тебе не про строй, а про женскую жизнь как есть говорю…

Но про женскую жизнь Ленка договорить не успела, потому что вдруг опрометью сорвалась с места.

— Ой, Павлуша, а ты чего так рано вернулся? Ты же хотел еще после репетиции к маме поехать, — услышала Вера испуганный голос соседки.

Павел вошел в комнату быстрыми шагами и сразу же упал на диван. Он лежал с закрытыми глазами с видом страдальца, схватившись руками за живот, и тихо стонал.

— Да чего ты теперь, что с тобой? — закружилась перед ним Ленка.

— Ох, не могу, живот скрутило. Никогда такого не было. Пришлось даже с распределения ролей уйти. Ох, как мне плохо! Не могу! Петрович мне этого ни за что не простит, подумает, что нарочно… — тихо запричитал Павел.

— Ой, а с чего это? Может, поел чего? — удивилась Ленка, но Вера заметила, как при этом она бросила быстрый взгляд на полку шкафа с приворотным зельем.

— Не знаю, — проскрипел Павел. — Я только одно знаю, что Петрович теперь мне в «Гамлете» даже могильщика не даст. Кто бы знал, какие у меня колики! Тол сегодня собирался с нами насчет «Гамлета» говорить, а теперь для меня все — дохлый номер. Только он начал, а тут у меня снова вдруг такие колики! Опять распределение пройдет без меня.

— Может, на нервной почве? Ты ведь такой впечатлительный! — притворно вздохнула Ленка.

— Нет, ну что за жизнь! Что за жизнь! — закатил глаза к потолку Павел. — Лучше уж сдохнуть!

— Нет, не лучше, Павлуша, совсем не лучше, — закудахтала рядом Ленка — с нее тут же сошла воинственность, с которой она только что говорила про «Ритуал». — Сейчас, между прочим, похороны знаешь сколько стоят? Окосеть можно.

— Чушь! — рявкнул Павел. — Можете сжечь меня на костре! Мне теперь все равно.

— Ты чего, чучмек, что ли, какой-нибудь? Туземец? — Ленка подоткнула ему под голову подушку. — Я что-то забыла, Вер, по истории, кого там раньше сжигали?

— Греков, — подсказала Вера. — В Древней Греции.

— Ну, вот видишь, к этим ты точно никакого отношения не имеешь, — сказала Ленка. — Тебя даже на Геракла не взяли пока. Я тебе сейчас таблеточку принесу, а потом ты поспи лучше, не думай ни о чем…

— Ладно, ребята, вы тут лечитесь, а мне пора, — поднялась со своего места Вера.

— Молчи, а то мне крышка! — прошептала ей в дверях Ленка. — Матрена говорила: ни один еще не помер, жить точно будет! Слушай, я сегодня девчонок наверх к тебе отправлять буду, пока у нас тут такой лазарет.

Вера и впрямь теперь время от времени возилась с клиентами, состоящими преимущественно из соседок по дому и многочисленных знакомых Ленки.

Приходила даже та самая Галка с первого этажа, которую «от гроба не оттащишь», — женщина лет пятидесяти с тяжелым подбородком и жесткой, с проседью, копной волос на голове.

Народ был небогатый, но зато и неприхотливый — лучше и не придумаешь для того, чтобы, как сказала Ленка, «набивать на них руку».

Вера делала все, что ее просили, — подстригала, на ходу вспоминая полученные когда-то на курсах навыки, делала разнообразные маски для лица, составленные из меда, лимона, отваров трав, а потом непременно переходила к своему любимому делу — к макияжу.

У Веры складывалось такое ощущение, что простые российские женщины не просто прощались с очередной зимой, а словно покидали поле битвы — лица их были покрыты мелкими шрамами, черными, словно пороховыми, точками, болячками, желтоватыми и синюшными пятнами под глазами и на висках.

Глядя на клиенток, можно было сделать вывод, что на борьбу с трудностями жизни и экономическим кризисом вышла именно прекрасная половина человечества и подавляющему большинству женщин пришлось поневоле превратиться в воинственных амазонок, чтобы защитить от голода и подступившей вплотную нищеты детей, мужей, а заодно — и самих себя. Какой уж тут внешний вид!

Вряд ли Вера смогла бы объяснить, почему она вкладывала в свою нехитрую работу столько старания, зачем с удивительным упорством билась за преображение самого запущенного, ничем не примечательного лица. А когда она просила, чуть ли не умоляла удивленных и растроганных женщин непременно прийти еще раз, пусть даже без денег, в ней говорило одно главное чувство — желание довести свою работу до конца. До воссоздания если не божественной, то хотя бы природной человеческой красоты, которой достойно лицо любого человека.

Ничего, что стремление к совершенству у любой женщины почти всегда начинается с бессознательного желания изменить, преобразить свое лицо — не так уж и мало, если как следует разобраться.

В этот воскресный вечер Вера почти отдыхала после встреч с соседями, занимаясь лицом молчаливой Любы из близлежащего кафе, которая, как выразилась Ленка, «трудилась на пище». Но счастье оказалось коротким. Вовчик никогда прежде не заходил к ней в квартиру, но сегодня решительно перешагнул через порог.

— Работаешь? — с одобрением кивнул он Вере. — Пошли, соседка, поговорить надо. Дело есть.

— Здесь говори, мне некогда, — ответила Вера, окидывая взглядом свой импровизированный «салон». Возле зеркала здесь висела единственная, оформленная в рамку со стеклом репродукция — «Венера» Боттичелли, та самая, которая стоит на большой раковине с развевающимися волосами и прикрывает одной рукой обнаженную грудь.

Вера до сих пор не могла решить для себя один простой вопрос: то ли Венера закрывается рукой от нескромных взглядов людей, то ли она, наоборот, приложила ладонь к сердцу, признаваясь всем в любви? Или, например, просто в любви к жизни, ни к кому не обращаясь конкретно?

В замечании соседки, что Вера чем-то похожа на эту «картинку», определенно что-то было. Теперь, когда Вера поневоле крутилась перед зеркалом и часто видела свое отражение, она все больше убеждалась, что в простодушном открытии была какая-то доля правды — ее глаза, форма губ и носа действительно имели неуловимое сходство с образом, созданным великим художником.

С одним только «но» — если бы Вера имела такую же безмятежную улыбку, блуждающую на губах этой красавицы!

Взгляд боттичеллиевской Венеры был слегка расплывчатым, расфокусированным, какой нередко встречается у только что проснувшегося ребенка. Вера смотрела в зеркало более настороженно, напряженно.

— Значит, того… колдуете? — нерешительно потоптался Вовчик, на которого подействовала непонятно-торжественная обстановка в комнате, словно он и впрямь присутствовал при совершении магических обрядов. — А я тебя вот чего хотел спросить: ты татуировки сделать сумеешь?

— Татуировки? — задумалась Вера. — Не знаю, не пробовала. Терпеть не могу татуировки. И потом — это же так ответственно… На всю жизнь.

— Ну уж прям! — возразил Вовчик. — Я говорил с одним таким деятелем, и он сказал, что сейчас, когда картину делают, какую-то натуральную краску под кожу загоняют, и она со временем рассасывается, можно что-нибудь другое на спине изображать.

— Это сложно — надо врачом быть. Да и оборудование, наверное, дорогое…

— Оборудование я тебе как раз принес, вот тут оно, — потряс Вовчик в руке большой чемодан, в котором что-то загремело. — Здесь одному оно стало не нужно, мы и купили по дешевке, для дела.

— По дешевке — это сколько? — поинтересовалась Вера.

— Да какая тебе разница? Ты работой сможешь отдать, сделаешь всем нашим картины кому где захочется — и полный порядок. И потом — мы же свои люди, соседи, — разберемся.

— Так я же не художник! — удивилась Вера. — И вообще не умею.

— Ничего, ты способная, быстро научишься. Я тут для тебя заодно образцы прихватил и инструкцию.

Вовчик открыл чемодан, в нем лежало множество каких-то непонятных предметов, а сверху — самодельные рисунки.

— Ой, что это? — прямо-таки ахнула Вера, увидев на первой же картинке изображение грифона — мифического существа с львиным телом, а головой, крыльями и когтями — орла. — Кто это у вас античным искусством интересуется?

— Чем-чем? — удивился Вовчик. — Да нет, сейчас нашивки такие мужики носят во внутренних войсках, и вообще эти твари в моде…

Ничего себе — оказывается, грифоны были в моде!

В древнейших преданиях говорится, что грифоны хранили свои несметные сокровища и что их самки откладывали яйца из агата. А всякого, кто покушался на богатство, грифоны запросто разрывали на куски острыми, как кинжалы, когтями. Вера подумала: чем не пресловутые новые русские?

— Да ладно, там картинки еще получше есть, — поторопил Вовчик. — Чего ты застыла?

Остальные картинки оказались вовсе непотребными — голые разверстые бабы с большими грудями, терминаторы, какие-то чудовищные червяки с человеческими глазами, детально прорисованные автоматы.

— Нет, — сказала Вера, откладывая в сторону листы. — Так я точно не смогу.

— Да ты попробуй! Ленка говорила — ты способная.

— Но не на такие художества. И потом, врет она все. Как будто ты свою сестру не знаешь.

— Знаю. А вот тебя и не знаю почти что. Слушай, а чего ты все время одна, а? Хочешь, будешь моей женщиной? А чего такого? Ты не смотри, что я молодой. Я опытный и в обиду не дам. И я собираюсь завязать. Да и квартиры близко.

— Я… подумаю, — сказала Вера, чуть не поперхнувшись от такого неожиданного предложения. Столько любви в один день — нет, все-таки это многовато! — Мне сейчас работать надо.

— Ясно. Быстро только кошки родятся, — перевел на свой язык ее мысль Вовчик. — Я тогда тебе все пока оставлю тут, для татуировок, — тренируйся. Знаешь, я ведь тогда в морге Валета сначала по татуировке узнал. У него на кисти руки якорь был особенный, в виде буквы «Л». Я тоже на всякий случай хочу что-нибудь такое изобразить, чтобы ни у кого больше не было, чтобы в случае чего меня хоть так найти могли. Ты ведь меня понимаешь?

— Приблизительно, — сказала Вера. — Оставляй свой чемоданчик. Я пока ничего не обещаю, но хоть посмотрю, что это такое, на досуге.

Глава 9

АНТИЧНАЯ АМБРА

Одно время, особенно сразу же после развода, Веру по утрам преследовало настойчивое желание — выспаться.

Но это вовсе не означало, что она постоянно хотела спать. Как раз наоборот, всякий раз Вера буквально силой загоняла себя в постель. Потому что хотелось не спать, а именно выспаться, чтобы в одно прекрасное утро вдруг проснуться с ясной головой, румянцем на щеках, полной здоровья и молодых сил. Допустим, досчитать до трех — и очнуться совершенно счастливым человеком, как в сказке, разом забыв обо всех своих горестях и проблемах.

Ведь Вера отлично, до мельчайших подробностей, помнила такие детские утренние пробуждения. Странно, что теперь их никакими силами не получалось вернуть.

Вроде бы только что, совсем недавно, она строила планы на будущее, много хохотала, дурачилась с Антошей, читала в постели до рассвета, беззаботно пьянствовала с друзьями и, в сущности, вытворяла все, что ей угодно.

И вдруг обнаружила, что ничего этого уже делать больше не может. А точнее, не хочет. Словно каждый день ее жизни вдруг покрыла сплошная пелена вековой усталости, и как стремление от нее освободиться, сопротивление — желание выспаться. То есть Вера, конечно, могла бы при случае и выпить, и побалагурить, но уже по-другому — старательно, без всякого энтузиазма. Скорее, из желания доказать самой себе, что она еще по возрасту молода и все может… если захочет. Хотя для этого тоже требовалось для начала как минимум выспаться.

Казалось бы, ничего ужасного, особенного не случилось: просто из жизни ушла любовь. «Увы, меня покинуло чувство влюбленности», как выразилась по телевизору героиня какого-то иностранного фильма. Вот именно: раз — и покинуло, «а мышка бежала, хвостиком махнула»…

В конце концов, после развода Вера стала свободным человеком, свободной женщиной. Но при этом ощутила, что вся ее жизнь словно подернулась прочной дымкой печали и беспокойства, которая со временем грозила сгуститься до вечной, непроглядной тьмы. И вообще скорее всего старость — это не что иное, как просто-напросто постоянно паршивое настроение и даже во сне разрастающееся чувство вины перед теми, кого любишь или хотя бы просто помнишь. И она может накрыть человека в любом возрасте — хоть в тридцать лет, хоть в сорок, а кого-то обойти стороной и в девяносто.

Но все это Вера пережила давно, очень давно, до встречи с Александром — в далекий, так называемый доалександрийский, период ее жизни.

«Душа человека не имеет возраста. И любовь не имеет возраста», — вспоминала Вера слова Александра и его печальный, задумчивый взгляд, когда он лежал на диване в ее комнате в такой странной, нескладной позе, словно ему мешали крылья за спиной.

И ведь действительно — Вера теперь чувствовала себя рядом с ним удивительным, бессмертным существом, не имеющим ни возраста, ни биографии, ни пола. Когда она видела на расстоянии поцелуя голубоватые, мраморные веки Александра, в ней и впрямь словно бы пробуждались неведомые, древние силы.

Она была готова танцевать на углях, петь, сражаться с целым миром и почти наяву слышала надрывные голоса античного хора: «О нет! О нет! Несчастная! Опомнись! Увы тебе! Он все равно скоро уедет!»

Но любые предупреждения были смешны: добровольно отказываться от своего счастья? От этих драгоценных, властно сложенных губ?

Чего ради? Зачем? Никогда! А потом — еще неизвестно, как повернутся события. Вдруг Александру не нужно будет никуда уезжать? Он ведь так хотел бы остаться! А эти люди, которые его преследуют? Кто они? Почему все они не понимают, с какой силой они теперь имеют дело?

«Да пошлют тебе, Александр, боги все, что ты желаешь» — с такого приветствия начинались обычно послания к Александру Македонскому — человеку, завоевавшему целый мир.

Но разве это меньше — завоевать внутренний мир другого человека, все чувства и помыслы женщины? О, они еще просто не знают, с кем теперь имеют дело… Они еще просто ничего не подозревают.

За кухонным окном сыпал маленький, еле заметный снежок. Теперь, при виде снега, Вера сразу вспоминала одно слово — Александр!

Но сегодня не надо было ничего вспоминать. Александр был здесь, дома, сидел на кухне на фоне потрескавшейся стены и внимательно, словно армянская гадалка, разглядывал в чашке кофейную гущу.

Наверное, он делал это чисто механически, думая при этом о чем-то своем. Но было похоже, что он пытался таким образом прочитать на дне чашке что-нибудь про свое будущее, разгадать судьбу.

Казалось, что в своей любимой позе, слегка склонив голову на обнаженную грудь (Вера доподлинно знала, что под ее фиолетовым махровым халатом, который Александр накинул на себя после душа, не было ничего!) и разглядывая кофейные узоры на дне чашки, Александр мог просидеть целую вечность.

А может быть, незаметно и так прошло несколько тысячелетий?

После душа Александр небрежно сгреб свои иссиня-черные волосы назад, и единственная горизонтальная линия, прочерчивающая лоб — то ли слабое подобие первой морщины, то ли просто своеобразный росчерк Создателя, — только еще сильнее подчеркивала его молодость и — беспокойство.

Глядя на стройную ногу Александра, Вера на всякий случай крепко сжала под столом ладонь в кулак. Руками не трогать! Любое неосторожное движение или слово могут грозить землетрясением, обвалом, а то и полным исчезновением загадочной цивилизации из двух человек, возникшей ранним утром из ничего не значащих фраз, из нежных прикосновений, невнятных признаний.

Самой первой художницей в Древней Греции считается женщина, которая догадалась очертить на стене тень от фигуры своего возлюбленного. С этого жеста, полного любви и тайного обожания, началось развитие рисунка и живописи, а не только роспись ваз и изготовление глиняных божков. Увы, ее имя в истории не сохранилось. Возможно, что это вообще лишь красивая легенда. Но сейчас, глядя на тень на стене, которую отбрасывал неповторимый профиль Александра, Вера была уверена, что именно так все и было.

Рано утром Александр пел. Пока Вера варила кофе, было слышно, как он напевал в постели какую-то незнакомую мелодию, похоже, что французскую. И это тихое мычащее пение, помимо воли вырвавшееся из стиснутой мучительными заботами груди Александра, показалось Вере настолько важнее даже слов о любви, что она немного всплакнула, роняя слезы в сахарницу.

Она должна сделать все, даже невозможное, чтобы Александр был счастлив. Да, он чем-то испуган, он что-то скрывает, ему сейчас тяжело. Похоже, у него нет сил бороться с трудностями. Но он не знает, сколько теперь у нее, у Веры, появилось сил. Она готова на все, чтобы это утро никогда не кончалось.

Вера уже знала: два самых любимых слова Александра — никогда и навсегда. Две крайности. Он мог быть и нежным, и сумасшедшим. Как выяснилось, Александр обожал короткий утренний секс — еще с закрытыми глазами, на грани сна и новой яви. И тут же становился осторожным, холодным, недоверчивым.

Все дело в том, что он пока не до конца ей доверял.

У Александра была еще одна странная привычка — он избегал смотреть собеседнику прямо в лицо.

Сегодня они сидели напротив друг друга уже почти полчаса, а он все это время только задумчиво смотрел в окно, ковырял вилкой клеенку, катал хлебные шарики, крошил бутылочную пробку, разглядывал кофейную гущу и почти не поднимал на Веру глаз.

Вначале Вера даже немного про себя обиделась: неужели ему настолько неприятно на нее смотреть? Может, она сегодня плохо выглядит? Да нет, она ведь видела в зеркале свое счастливое и совсем юное лицо.

Но потом Вера поняла: Александр так устроен, что ему вообще мешают любые подробности, мелочи, детали. Они мешают понять главное: насколько он может собеседнику доверять? Он вслушивается в интонацию, во внутренний звук.

«Поверь мне, я люблю тебя, — хотелось сказать Вере. — Скажи мне все-все-все. Будь со мной до конца откровенен, и я помогу тебе».

Впрочем, в манере Александра отворачиваться были и свои неоспоримые преимущества.

В глазах Веры Александр был невероятно, удивительно красив, и, пока он смотрел в окно, можно было сколько угодно не скрываясь разглядывать его гордый мальчишеский профиль. Так и хотелось обвести его в воздухе одним быстрым росчерком пальца или запечатлеть, как тень, на стене.

Но особенно было приятно мысленно пуститься в путь от макушки вниз, по невидимой линии, которая проходила через коротко подстриженный какой-то замысловатой лесенкой затылок Александра, теплую ложбинку на шее и терялась на спине где-то между лопатками.

Хотелось без лишних объяснений запустить туда руку!

— Не спрашивай меня больше ни о чем, ладно? Тебе придется подождать, — наконец сказал Александр, не отрывая взгляда от кофейной гущи. — Главное, нам хорошо друг с другом. Я никогда не знал, что мне может быть так хорошо. Такое не забывается. А все остальное пройдет, как-нибудь решится…

— Ты сегодня уезжаешь?

— Нет, не сегодня. Кроме того, я не люблю расставаний. Мы с тобой не будем расставаться. Я обещаю. Но все очень, очень запутано.

Александр посмотрел на Веру и погладил ее по руке, и при этом выражение его лица было упрямым, нежным и виноватым одновременно. Невыразимо прекрасным и печальным.

— Ты… не жалеешь, что пришел? — спросила Вера, чтобы хоть что-нибудь сказать вслух. Ей стало так грустно, что стало нечем дышать. — Я предупреждала, что у меня тут пока что руины, надо ремонт делать.

— Наоборот, я именно об этом и мечтал, — вздохнул Александр. — Там все наоборот — красивые стены, все блестит, а на самом деле — пустота. Спасибо тебе.

— Да нет — тебе… Но как ты меня нашел?

— Саратов — город маленький. Здесь не потеряешься. И потом — я же видел тогда, в какой ты зашла подъезд и в каких окнах загорелся свет. Ведь я не сразу тогда уехал.

— Я знаю. Ведь я тоже тогда на кухне посмотрела в окно. Вот как раз с этого самого места, на котором ты сидишь. Я знала, что ты придешь. Но… мне не нравится, что ты от меня что-то скрываешь. И мне от этого тяжело. Не поверишь, даже сердце с утра разболелось.

— Хорошо, хочешь, я кое-что расскажу? — вдруг сказал Александр и посмотрел Вере прямо в глаза.

— Ну да, конечно!

— Честно говоря, тут возникла одна новая проблема… — проговорил Александр, подавляя тяжелый вздох. — И даже не столько у меня, сколько у отца. Одна очень серьезная проблема. Я сначала не хотел говорить. Но может быть, и правда лучше, чтобы ты знала? Дело в том, что в тот день, когда была свадьба, из нашего дома пропали некоторые… вещи…

— Какие вещи? — удивилась Вера. — Одежда?

— Я немного не так выразился, — поморщился Александр, и было видно, как неприятно ему об этом говорить. — Вещи — в смысле, документы. Кто-то забрался в письменный стол в кабинете отца и выгреб оттуда все, что там было, в том числе и важные документы. В частности, там хранился протокол о намерениях сотрудничества фирмы отца с одной крупной зарубежной фирмой — отец не хотел, чтобы кто-нибудь узнал об этом раньше времени, потому и работал над своим проектом дома. Но это еще не все. Исчез также и… пистолет, отец тоже хранил его на всякий случай в нижнем ящике стола. Это серьезно, пойми меня правильно. Мы с тобой заходили в квартиру поздно вечером, когда все были еще в ресторане… Помнишь? Не удивляйся, если вдруг к тебе придет мой отец, у него возникли к тебе некоторые вопросы. Данилов Вадим Александрович, на всякий случай будь готова.

— Ко мне? Вопросы? — задохнулась от неожиданности Вера. — Неужели он мог подумать, что я?.. Но я ничего не брала… Ты же знаешь, что я всегда была рядом. Ты же помнишь!

— Помню, — сказал Александр и еле заметно улыбнулся. — И знаю, что ты тут ни при чем. Просто кто-то таким образом объявил отцу войну, это уже не в первый раз. К тому же скоро снова эти выборы в городскую Думу. Отец жизни себе не мыслит без этой проклятой политики, никак не наиграется. Но у него много врагов.

— А при чем тут я? — снова пробормотала Вера.

Но, посмотрев на расстроенное лицо Александра, Вера поняла, что этот вопрос не имел никакого смысла. Теперь она, Клементьева Вера Михайловна, была очень даже при чем. После того, как она впервые увидела Александра, было глупо отгораживаться от неминуемой судьбы. Той самой, что древние называли Ананкой — всеобщей неотвратимостью, а ее помощниц — мойрами. Эти кропотливые пряхи без устали сучили невидимые нити, которые соединяли земную жизнь человека с их причудливыми, непостижимыми задумками.

И все же у Веры никак в голове не укладывалось то, что сказал ей Александр. Неужели сразу же после того, как она испытала счастливые мгновения своей жизни, кто-то следом (Вера подумала, что он непременно должен быть в черных перчатках!) забрался в дом и вытряс из стола все бумаги? Или это случилось еще раньше?

Но от новой, совершенно ужасной мысли Веру поневоле бросило в жар: а что, если вор находился в квартире в тот самый момент, когда они с Александром занимались любовью? Вдруг, затаившись, он терпеливо пережидал за стеной, когда все закончится? Нет, что угодно, только не это!

— Я не брала никаких бумаг, — твердо сказала Вера, чувствуя, что предательски краснеет. — И ничего не знаю о делах твоего отца.

— Да я вовсе не о том! Просто хотел спросить: вдруг ты вечером случайно заметила что-нибудь подозрительное, когда мы вошли во двор или в кварти… — начал было Александр, но остановился на полуслове, беспомощно поморгал глазами. — Слушай, о чем я говорю? Я, например, ничего не помню… Только помню, что мы, кажется, летали.

— Летали, — прошептала Вера, ярко вспоминая все свои ощущения с того момента, когда Александр в подъезде взял ее за руку. — И ты ни разу не выпустил свою руку из моей.

Господи, да разве в эти минуты она могла что-нибудь еще увидеть или услышать?

Но Вера постаралась все же сосредоточиться, спросила:

— Вы… твой отец уже обратился в милицию?

— В милицию? О пропаже оружия? Тот, кто орудовал в нашем доме, знает, что отец этого делать не будет, — покачал головой Александр, и на его лоб упала прядь волос, закрывая один грустный глаз. — Особенно сейчас, накануне выборов. Да, тут слишком все запутано. И ты тут ни при чем. Послушай, а как называются твои потрясающие духи? Никак не могу узнать запах…

— «Античная амбра», — сказала Вера, подавив тяжелый вздох.

Все это было так неожиданно! И так к тому же страшно, как во сне. Вера никак не могла понять, что это происходит наяву и именно с ней.

Александр отвел волосы от своего лица и улыбнулся:

— Не обижайся! Чушь все это! Я просто хотел тебя лишний раз увидеть, неужели не ясно? И предупредить, что отец может тебе позвонить, чтобы ты не слишком волновалась. Он у меня такой настырный, всегда во всем любит разбираться сам и быть первым. Он поэтому и с Марком не сработался, хотя они вместе начинали. Ты сама-то знакома с Марком Семеновичем?

— Я? Да… Нет… Не знаю… Не знаю, как сказать. Нас познакомили тогда в ресторане, на дне рождения Юлии Семеновны, его сестры. А ты меня там не помнишь?

— Да? Нет, не помню, — нахмурился Александр. — Очень, очень плохо. Я не знал, что вы и вправду знакомы.

— Но разве это что-то значит? Мы случайно оказались вместе за одним столом!

— Думаю, отцу это не стоит рассказывать. Так будет лучше.

— Но ведь ты мне веришь? Веришь, что я ни при чем?

— Верю, — сказал Александр, а потом зачем-то добавил: — Вера. Веру. Верой. О Вере. Ты, кстати, в какой школе училась? Я — в семьдесят седьмой. Жалко, даже в школу не успел зайти. Ничего не изменилось, только еще хуже стало.

— Послушай, я понимаю, что ты ничего не хочешь мне говорить. Но скажи только одно: в этом деле замешаны деньги, да? Большие деньги? — вдруг, покраснев, спросила Вера.

— А ты догадлива, — невесело усмехнулся Александр. — Все мерзкие истории происходят из-за больших денег. Уверяю, из-за таких, каких ты никогда в своей жизни не видела.

— Но… если я вдруг нашла бы эти деньги, скажи, ты смог бы сделать так, чтобы тебе никуда не нужно было уезжать?

— Да, конечно. Но не смеши меня. Ты что, нашла клад?

— Примерно. Но это не важно, — сказала Вера и посмотрела на коридор, где был найден драгоценный рисунок. — Я знаю одного человека, который нас спасет.

— И кто же это? Может быть, ты мне для полного счастья скажешь его имя?

— Пожалуйста, — выдохнула Вера. — Георгий Александрович Свирский.

— Кто это? — сразу же сделался серьезным Александр.

— Мой главный клиент. Старче.

* * *

Вера и сама толком не успела понять, как ей удалось за короткое время так тесно сдружиться со Старче, который для окружающих был полумифическим Георгием Александровичем Свирским, тем самым сердитым дядюшкой Юлии Семеновны и Марка, при появлении которого трепетала вся его родня.

Ходили слухи, что некогда Свирский был три раза под арестом, возглавлял какую-то крупную нефтяную компанию, а потом продал всю нефть буржуям, имел пять жен, был «крестным отцом» местной мафии, вставил себе искусственное сердце, почки, желудок, зубы и глаза, а раз в год по специальным каналам получал откуда-то кровь и сперму обезьян, чтобы омолодить свое тело.

Но похоже, все это было вранье. Сам Георгий Александрович ничего не рассказывал о своем прошлом и на вопросы Веры обычно только улыбался и говорил, разводя руками:

— Ничего не помню. Старый стал, все забыл.

Или так:

— Прошлое для меня больше не имеет никакого значения.

Как бы то ни было, но получилось, что именно со Старче Вера могла говорить на любые темы без исключения, в том числе и на отвлеченные, исторические, которые она слишком долго стеснялась с кем-либо обсуждать вслух. Дома, совсем еще недавно, — чтобы не раздражать мужа. С подругами и коллегами по школе — не желая прослыть в их глазах «слишком заумной». Чаще всего они говорили о детях и о том, как «достойно» прожить на грошовую зарплату. Какая там еще античная философия, если в холодильнике ветер гуляет?

Только со Старче, во время подготовки его «к выходу в люди» при помощи достаточно невразумительного макияжа, Вера могла отводить душу и говорить обо всем. Это началось как-то незаметно. Но уже во время третьего визита Вера чуть ли не все о себе рассказала и почувствовала себя почти что счастливой.

Однажды Георгий Александрович с утра чувствовал себя особенно неважно и попросил Веру проводить его к нотариусу. И с тех пор Вера стала сопровождать Старче во время всех выходов «в люди», которые давались ему со все большим трудом.

Но Вера видела, что в те моменты, когда подтянутый, заметно посвежевший после макияжа Свирский появлялся где-либо с молодой стильной девушкой и неизменно ловил на себе недоуменные, завистливые, восхищенные, презрительные взгляды «всех этих», он праздновал в душе настоящую победу и хоть на какое-то время оживлялся, веселел.

Пусть на короткое время, но тем не менее. Ей же не жалко! Разумеется, о такой странной паре в городе могли начать говорить черт знает что! Но Вера твердо решила ни на кого не обращать ни малейшего внимания. Плевать! Пусть думают что угодно! Она знала, что Старче, с его гордой, негнущейся спиной, на самом деле необходимо было крепко держаться за чей-нибудь локоть, чтобы не упасть, особенно на ступеньках.

В конце концов, почему ее, Веру, должно волновать чье-то испорченное воображение? Со Старче Веру связывала и чисто коммерческая договоренность — в дни «выходов» он платил ей в два раза больше и еще старался сделать какой-нибудь маленький подарок, называя это своей прихотью. Он был стар, щедр, по-старомодному учтив, а к тому же добр и умен. Можно ли найти лучшего клиента? Вера не скрывала, что даже только тех денег, которые платил ей Старче, им с Антошкой хватало уже на более безбедную жизнь, чем в годы учительства. А если учесть еще и те приношения, которые делали незнакомки, являвшиеся к Вере со словами: «Я от Калашниковой», то за неделю выходило и вовсе не плохо, грех жаловаться.

Во время первой встречи Свирский сказал правду — ему нравились люди, которые умели молчать. Но говорить, оказывается, он тоже любил. Точнее, не говорить, а неспешно обо всем разговаривать.

В день рождения Антона Старче неожиданно подарил Вере изящный флакончик французских духов от «Коти», назвав эту фирму «Наполеоном в мире парфюмерии».

Даже сквозь крышку почувствовался такой нежный, волнующий аромат, который Вера с первой секунды признала своим. К тому же духи назывались «Античная амбра».

— Где вы взяли такое чудо? — поразилась Вера.

— В магазине, — спокойно, в свойственной ему несколько сварливой манере ответил Старче. — Могу себе позволить. Ребенку сегодня подарков, наверное, надарят, а вот про маму наверняка забудут. Как будто бы и не она этого мальчишечку на свет родила.

— Но… откуда вы все знаете? — смущенно пробормотала Вера.

Ей было неудобно брать от Свирского такой дорогой подарок, но выпустить его из рук тоже было трудно.

— Как не знать, если я уже почти сто лет на свете живу? И потом — я по сестре своей все вижу. Думаешь, кто-нибудь про нее вспомнил, когда Юлька свой день рождения отмечала? А Тася моя вроде как уже и ни при чем оказалась. Нет, что-то не сложились у меня отношения с моими племянниками. Кроме Дины, конечно, но она далеко. Уехала от них от отчаяния. Все бросила — и в Лондон махнула, устроилась там на работу, теперь преподает. Конечно, я помогаю ей как могу. А они злятся, что она здесь какого-то богатого спонсора, из дружков Марка, бросила, и это сильно на его делах отразилось. Денежки, понимаешь ли.

— А Марк? Он же деловой человек как будто бы? — спросила Вера, помолчав. — Мне кажется, у вас могло бы быть много общего.

— Деловой человек? — недовольно переспросил Свирский. — Ну нет, у них всех элементарно отсутствует здравый смысл, а мне это непонятно, чуждо. Если дать волю моему племянничку Марку плюс Юлькиному мужу и всей их шайке, то, по их логике, мы снова должны начать жить от сохи. Ходить в отечественных резиновых сапогах, пить только квас, брызгаться «Тройным» одеколоном и полностью забыть, что существуют европейские фирмы, типа той, что выпустила твои духи, которые столетиями отрабатывали качество своей продукции. А самое главное, я прекрасно знаю, что всю эту «патриотическую» бучу они развели только ради того, чтобы все пили сивуху их изготовления, которую и в рот-то брать страшно. Я пробовал, потому и говорю. Одна болтовня и реклама, а на языке — гадость. Конечно, Марк меня поэтому и не любит. Слава Богу, хоть терпит, не трогает, хотя я для него как бельмо на глазу. А, ладно, мне ничего другого от них и не нужно.

— Неправда, всем нужно, чтобы их любили. Хотя бы немного.

— Ты права, детка, но в жизни по-разному складывается. Мы живем в стране крайностей, и время сейчас смутное, трудное. Марк почувствовал, что пришло время местных производителей, но работать он не любит и не умеет, вот в чем беда. А люди тем временем уже распробовали, скажем, вкус настоящих спагетти и научились с закрытыми глазами отличать их от вермишели, которая в кастрюле слипается в один комок. То же самое и с их спиртными напитками. Слава Богу, я уже не доживу ни до их победы, ни до разоблачения. Есть, конечно, третий вариант, что они когда-нибудь постараются научиться хорошо работать, но это навряд ли. Главное — не верь, детка, никаким идеям, а старайся больше прислушиваться к своим личным ощущениям. Я пережил многие тяжелые времена только потому, что вовремя этому научился. Они все, кроме Диночки, ждут моей смерти. Дождаться не могут. Может, поэтому я так долго живу? Может быть, когда-нибудь я тебя познакомлю с моей замечательной девочкой. Она ведь тоже, можно сказать, училка. Я бы советовал тебе вернуться к этому делу, это — твое…

Но Вера на досуге потихоньку обдумывала, как бы она назвала свой собственный салон, если бы он у нее был: «Вера»? «Венера»? А на всякий случай подобрала дежурное название — «Центр античной красоты», чтобы всем было понятно, что она хочет сделать: место, где можно было бы соединить древнейшие способы сохранения женской красоты с самыми современными технологиями.

Сначала Вера на самом деле думала записаться на курсы к какому-нибудь модному визажисту вроде Федотова. Как человек, который хорошо учился в школе, а потом в университете, Вера привыкла к систематическим знаниям в разных областях и потому в роли «визажистки» чувствовала себя кем-то наподобие аферистки, чей обман вот-вот должен раскрыться. Первые дни было особенно непривычно, неловко.

Но уже вскоре, раз уж все равно так получилось, Вере захотелось попробовать нащупать в этом деле свой собственный, неповторимый стиль, который она про себя упрямо называла античным. Возвращение к классике, неоклассицизм в человеческих лицах и образах — вот что теперь волновало ее воображение.

Почему-то все многочисленные рекомендации, советы по технике макияжа на страницах модных журналов сводились к общим схемам, общеупотребимым канонам современного понимания красоты. Может быть, их лучше вообще не знать?

Лицо классической овальной формы — значит, следует делать макияж в коричнево-бежевой гамме, с применением темно-золотистой помады, румян. У клиентки голубые глаза — настоятельно рекомендуется использовать нежно-розовую перламутровую помаду и светло-серые тени для глаз. Ага, у вас зеленые глазки? Значит, поскорее хватайся, дорогой профессионал-визажист, за оранжевые тона и яркие цвета!

Нет, такой подход Веру определенно не устраивал, даже если он считался грамотным и уже был опробованным сотнями других рук.

Нужно было искать и находить что-то свое. Говорят, даже просто для того, чтобы понять для себя, сможешь ты или не сможешь заниматься этим делом, нужно «сделать» как минимум сто лиц.

До этой цифры Вере было еще далеко. Главное — настроиться на длинную дистанцию и не стонать, не хныкать по любому поводу, взрослеть по-настоящему, в конце концов…

Пора понять, что детство, когда можно было сбежать из песочницы, где тебя только что обидели, и забиться дома в любимом уголке на батарее, за цветастой занавеской, навсегда осталось позади. Где теперь, спрашивается, тот дом и теплая батарея, где можно было сколько угодно сидеть в штанишках с начесом и воображать себя принцессой?

Взрослым положено «водиться» со всеми, даже если кто-то так и норовит бросить тебе песок в глаза или растоптать все твои глиняные пирожки. Ничего, пусть себе развлекаются.

С утра на бледном, словно замороженном небе робко проблеснуло солнце, и Вера решила пойти к Старче пешком — всего каких-то четыре квартала по центральной части города.

Бывают такие особенные зимние дни, когда повсюду слышится легкий, но отчетливый звон — застывший в воздухе звук высоких, взволнованных голосов на проспекте, далеких церковных колоколов и словно то и дело повсюду рассыпающихся невидимых мелких предметов.

Это и есть зима в большом городе — почти всегда не слишком лютая, зябкая и в чем-то неуловимо женственная. Когда кажется, что связь между прошлой и оставшейся жизнью еле-еле держится на вот этом, сегодняшнем дне, как на тонкой серебряной цепочке, вот этих невнятных звуках, чьем-то далеком, радостном смехе. Но одно неосторожное движение — и она с легким звоном порвется, разлетится в разные стороны…

Февраль, февраль, февраль — в самом слове словно запрятан колокольчик. Скоро ведь и этот февраль подойдет к концу, и снег растает, и сосульки со звоном разобьются о землю. Но — не сегодня, скоро, потом…

— Когда-то я был влюбчив, у меня было очень много женщин! — признался однажды Свирский, пристально глядя на Веру. — Да, очень, очень много, даже чересчур. Я как-то недавно попытался даже подсчитать, но сбился. Понял, что забыл почти все свои подвиги. Последний раз я спал с женщиной примерно двадцать пять лет назад, но это было уже полное фиаско. Так что вы, Вера, не думайте обо мне ничего такого. Когда вы прикасаетесь к моему лицу руками, я вспоминаю свое детство, маму. Она у меня тоже была молодой и красивой. Но слишком рано от нас ушла. Вы чем-то на нее похожи. Кажется, улыбкой. Да, такой особенной, задумчивой улыбкой. Я говорю это для того, чтобы вы меня не опасались как мужчину. Не скрою, мне было бы это приятно, но я человек реальный и понимаю, что это чистый бред.

— Я и не опасаюсь, — сказала Вера. — Я никого не опасаюсь.

— Ну, это ты, деточка, тоже напрасно, — улыбнулся Старец одними уголками лиловых губ, заметив ее удивленный взгляд. — Скажи, детка, если это не большой секрет: а когда у тебя это было последний раз?

— Что? Ах да… Два дня назад, — помолчав, сказала Вера, вспоминая Александра.

— Видишь, какая нас разделяет бездна: два дня и двадцать пять лет. Целая жизнь. Мне бы очень хотелось, чтобы ты была счастлива.

«Я и так была бы счастлива, — могла бы теперь сказать Вера, вдыхая морозный воздух и рассеянно блуждая взглядом по красочным витринам. — Теперь я не одна. Но что это за ужасная история с пропавшими вещами? Почему Александра кто-то преследует? Нужно что-то делать. Но что? Пока я совсем ничего не понимаю. Только Старче сможет мне помочь. И потом — он хотел купить для своей коллекции рисунок Матисса, значит, у нас будут деньги. Возможно, много денег, и тогда мы что-нибудь сможем решить».

Жизнь, говорил Пифагор, подобна игрищам: иные приходят на них состязаться, иные — торговать, а самые счастливые — смотреть.

«Самых счастливых», по крайней мере на первый взгляд, в Саратове почему-то сегодня было не слишком много. Казалось, что все до единого городские жители распахнули двери своих магазинов, разложили нехитрые товары на прилавках, расставили повсюду, где смогли найти свободные места, лотки, столы, скамейки, ящики — и дружно принялись торговать. Те, кто состязался в количестве больших барышей, естественно, оставались за кадром. Ну а лица большинства людей, которые подходили и разглядывали разложенные прямо под открытым небом горки колбас, селедок, ядовиторозовых пряников, шнурков, кусков мыла, бумажных цветов и прочих вещей, тоже при всем желании трудно было назвать счастливыми или хотя бы просто довольными.

Совсем недавно Вере пришлось случайно оказаться в центре города рано утром, и она была поражена, в какое лихорадочное движение приходит уже с половины седьмого утра пешеходная часть проспекта — по ней непрерывным потоком катили к местам торговли ручные телеги, нагруженные всевозможными товарами. Обычно каждую телегу, сопровождая мускульные усилия беззлобной матерщиной, толкали сразу по нескольку человек. И таких «бурлаков» по направлению к торговым рядам двигалась целая эскадрилья, громыхающий строй. Все они шли на особую войну — за выживание и свое место на рынке, в прямом и переносном смысле этого слова.

Маршрут Веры тоже, как назло, пролегал через торговые ряды, которые никак не удавалось обойти стороной.

Несмотря на будний день, народу в рядах с утра было уже так много, что создавалось ощущение ярмарки, настоящего народного гулянья. Повсюду жарились шашлыки и сосиски, раздавались громкие крики про «свежее маслице», два подростка на ходу откупорили зубами бутылки пива и пили прямо из горлышек, торговка с неестественно румяными щеками лузгала семечки и дула на что-то горячее, держа в одной руке, одетой в перчатку с обрезанными пальцами, одноразовый стаканчик.

Невозможно было представить, что все это происходит в первый год двадцать первого века, в центре провинциального российского города, в один из февральских дней.

Казалось, так было всегда и везде, лишь с небольшими отличиями в одежде, погодных условиях и речи, и в этом был какой-то тайный смысл. А точнее, неизбывная бессмыслица и загадка человеческого существования.

— Ой-ой, красавица, давай погадаю, — дернул кто-то Веру за край пальто, и, быстро обернувшись, она увидела перед собой смуглое лицо молоденькой цыганки.

— Не надо, — отодвинула Вера ее руку, тут же вспомнив приключение Ленки, и зачем-то соврала: — Я и так про себя все знаю.

«Может, и правда та самая вымогательница, вот забавно», — подумала Вера, вглядываясь в совсем детское лицо цыганочки. Если бы не округлый живот, выпирающий из ее многочисленных разноцветных одежд, можно было бы подумать, что этой девочке всего лет десять или двенадцать.

— Что ты можешь знать? А мы с сыночком тебе всю правду про жизнь твою расскажем, — сказала цыганская девочка, поглаживая себя по животу с каким-то женским, многозначительным выражением лица. — Сынок у меня совсем голодный, его кормить нужно, да ты и сама знаешь…

«Господи, что же она имеет в виду? — испугалась Вера. — Что я знаю? А вдруг я тоже беременная? Или она Антошку имеет в виду? Он в последнее время то и дело есть просит».

— Вот, возьми, — протянула ей Вера пятирублевую монетку, которая болталась в кармане пальто, отложенная как-то на проезд. — Больше нет.

Конечно, какие-то деньги еще остались. Вере было немного стыдно врать этой большеглазой беременной девочке, но доставать из сумки кошелек, а потом становиться посмешищем базарной толпы не хотелось еще больше.

— Да ты ладошку-то, ладошку раскрой, покажи, — снова дернула Веру за край пальто цыганочка.

— Вот, — протянула Вера ей руку. — Видишь, больше нет. Но цыганку, оказывается, интересовало совсем другое.

— Сразу могу сказать, что у тебя, красавица, на сердце принц один заморский лежит, только сердце его гложет какая-то черная забота, — забормотала цыганка, схватившись грязными ручонками за запястье Веры и разворачивая его ладонью к свету. — И ты тоже его мысли сейчас занимаешь, он про тебя тоже с утра до вечера думает, только ты одна у него на уме. А скоро он, красавица, будет…

— Заремка! Иди сюда! Шементом! — услышала Вера резкий голос, и девочка, оборвав свое гадание на полуслове, проворно шмыгнула куда-то в щель между ларьками. И исчезла.

«Эй, что там дальше? Что он будет? — чуть не закричала ей вслед Вера. — Что с нами будет?»

Конечно, хорошо, что обошлось без скандала и грабежа. К тому же она не верит ни в какие гадания. Понятное дело, они, цыганки, всем без разбору саратовским женщинам говорили примерно одно и то же, сочиняя про принцев и нечаянные свидания, — то, что каждой приятнее всего услышать.

Уличная цыганская служба в какой-то степени возмещала недостаток психотерапевтической, если бы при этом цыганки не наловчились так нахально воровать чужие кошельки.

Хорошо, но почему тогда именно Вере цыганка сказала про заморского принца? Ведь не все же, как Александр, — заморские. Не случайно же, верно? И про то, что Вера тоже сейчас постоянно занимает его мысли. Она и сама это знает, чувствует…

Сердце у Веры радостно заколотилось. Такое ощущение, что все это утро кто-то не случайно настраивал музыкальные инструменты — постукивал, тихо тренькал, звенел, — и вдруг оркестр наконец-то заиграл слаженно, в полную силу. И сразу что-то такое волнующее, приводящее в дрожь.

Вера на минуту даже остановилась, огляделась вокруг, по привычке поискала глазами автомобиль кофейного цвета, присмотрелась к незнакомому водителю, который стоял возле своей машины, небрежно облокотившись на капот. Неожиданно у молодого человека что-то тихо запиликало под кожаной курткой. Привычным движением он вынул из кармана пейджер, прочитал сообщение, быстро сел за руль…

Странно, но короткий сигнал пейджера почему-то вклинился во внутреннюю мелодию Веры тревожным звуком. Радость внезапно погасла.

Вера попыталась вспомнить: где она последний раз, совсем недавно, слышала подобный писк и почему он так неприятно сейчас на нее подействовал?

Но не смогла — и лишь прибавила шагу. Она уже и без того немного опаздывала.

Глава 10

ЗВУКИ ВИЗАЖИЗНИ

В квартире Георгия Александровича Свирского, как всегда, был разлит таинственный полумрак. И еще — ни с чем не сравнимый запах.

Разумеется, в разные дни из кухни мог доноситься запах чего-нибудь съедобного, из шкафа для верхней одежды отдавать нафталином, а в коридор незаметно просочиться сигаретный дым из подъезда. Но все это перекрывал один невнятный, устоявшийся дух древности.

Так пахло в библиотечных хранилищах и антикварных магазинах. Так пахло дома у Старче.

Вера быстро поняла почему — Георгий Александрович Свирский как раз и являлся собирателем, коллекционером уникальных часов, книг, картин и всевозможных старинных вещей. Недаром в квартире Старче была установлена сигнализация и существовала непростая система дверных запоров, поэтому здесь редко появлялся кто-либо из незнакомых людей без особого приглашения.

Трудно сказать, чем Вера заслужила внезапное доверие Старче, который с немыслимой легкостью допустил ее в свой домашний «храм искусств», где редко появлялись даже его племянники. Может быть, как раз тем, что не очень-то стремилась ему понравиться?

Но факт оставался фактом, это каким-то образом случилось. Подобные вещи невозможно объяснить иначе, чем загадочной игрой Фортуны — весьма непредсказуемой дамы, которую древние недаром изображали с накрепко завязанными глазами.

Старче встретил Веру лежа на диване — из вежливости он смог только присесть, с величественным видом облокотившись на подушки.

С первого взгляда было понятно, что сегодня он снова плохо себя чувствует, «невыездной». И значит, работа, которую Вера до сих пор никак не научилась воспринимать всерьез, откладывается до следующего раза.

— Жаль, что у тебя нет телефона, чтобы в таких случаях не гонять тебя напрасно, — сказал Старче. — Хорошо бы тебе поставить. Ты при случае узнай, сколько это стоит.

— Наверное… дорого, — вздохнула Вера и растерянно улыбнулась.

Старче как будто подслушал ее мысли — она как раз не так давно думала, что, если бы у нее был телефон, она могла бы каждый день разговаривать с Александром. Он ведь мог ей звонить и из другого города тоже. А иногда даже из другой страны.

— Знаешь, в тебе есть какая-то тайна, — помолчав, заметил Свирский. — У тебя необыкновенная улыбка. Было бы мне поменьше лет, примерно так лет… на пятьдесят.

«Великая тайна, что у меня нет телефона, да и вообще ничего почти нет», — подумала Вера.

— В любом человеке есть тайна, — сказала она вслух.

— Нет, как раз не в любом, — возразил Свирский, и было заметно, что ему надоело лежать в одиночестве и хочется поговорить. — Я прожил очень длинную жизнь и могу сказать, что есть люди, в которых мерцает скрытый свет, как угли, которые еще не разгорелись. Посидишь немного со стариком или торопишься?

— С удовольствием, — сказала Вера, присаживаясь в кресло. От долгой ходьбы гудели ноги — ей так приятно было сейчас их вытянуть и просто посидеть в тепле.

— Ну, уж про удовольствие ты явно загнула, — усмехнулся Старче. — Какое в этом может быть для тебя удовольствие? Знаешь-ка, лучше вот что: открой дверцу вон того шкафа и похозяйничай сама в баре. Я сегодня не смогу составить тебе компанию и побыть нормальным ухажером. Но ты порадуешь меня, если согреешься чем-то, что тебе по вкусу.

Вера встала и заглянула в бар, поблескивающий целым рядом диковинных бутылок, хрустальных фужеров, рюмок, низких темных стаканов из толстого стекла.

Честно признаться, только в гостях у Свирского Вера впервые попробовала на вкус дорогие вина и коньяки, которые раньше видела только на витринах супермаркетов, ужасаясь совершенно немыслимым ценам.

При этом Вера искренно удивлялась: неужели кто-то их покупает и пьет? Но теперь она узнала, чем отличался вкус настоящего шампанского «Асти Мондро» от шипучих винных напитков, и почти спокойно выслушивала по этому поводу комментарии Свирского, что за такое удовольствие действительно не жалко платить деньги.

Сейчас, с мороза, Вера плеснула себе в рюмку коньяка «Хенесси» — он отдавал запахом столетнего дуба, ореха, какой-то незнакомой травы и невольно ассоциировался с долгой, загадочной жизнью Старче.

Золотистый напиток по вкусу напоминал пряное вино — только гораздо более крепкое, и его так приятно было пить маленькими глотками, согревая рюмку в ладони, чтобы отчетливее чувствовать дивный аромат.

— Правильно, девочка. Когда в двадцатые годы в Америке объявили «сухой закон», «Хенесси» был единственным из коньяков, на который он не распространился, — одобрил ее выбор Свирский и снова о чем-то задумался, как будто был настолько стар, что пытался теперь лично вспомнить о пережитых когда-то треволнениях.

— Я где-то прочитал, что Ку Лунг, один из самых просвещенных последователей философии kung-fu, просил похоронить вместе с ним двести бутылок отборного коньяка марки «Хенесси». Как ты думаешь, зачем ему это было нужно? — спросил, помолчав, Старче.

— Не знаю, — пожала плечами Вера.

— Вот и я тоже, — сказал он и снова впал в задумчивость, опуская морщинистые веки, которые придавали его лицу сходство со старой, мудрой черепахой. — Наверное, мечтал сразу же по прибытии на тот свет вдрызг напиться и еще гостей угостить. А я на это почему-то не надеюсь.

После коньяка Вера ощутила легкое, приятное головокружение.

Но вовсе не из-за опьянения, а, пожалуй, от той скорости, с которой всякий раз совершался стремительный перелет с заполненных лотками грязных улиц в этот мир изысканных вещей и неспешных разговоров. На какое-то время можно было позволить себе забыть обо всех неизбывных «кусочных» проблемах, говорить и думать о чем-нибудь приятном, отвлеченном. Коньяк разливался по телу комфортным теплом.

Тем более Свирский своим тихим, но отчетливым голосом принялся рассказывать, как проходит на центральной улице Нью-Бонд в Лондоне аукцион «Сотбис» — буднично, без всякой шумихи. Но всякий раз там продаются с молотка уникальные старинные вещи, случайно найденные автографы, оригиналы ценных магнитофонных записей, незаконченные рукописи и нотные партитуры великих людей, представляющие интерес для коллекционеров. Существует множество и других, менее известных аукционов, которые в европейских городах проходят чуть ли не ежедневно и на некоторых из них Свирский бывал, покупал, имел представление о различных юридических тонкостях.

К примеру, что для русских за рубежом весьма существенна проблема доказать свои права на привезенную вещь — все знают, сколько в России развелось воров, которые нелегальным путем вывозят из страны все, что попадается под руку. Не забыл Свирский упомянуть и о том, что при аукционной продаже приходится платить немалые комиссионные — от десяти до пятнадцати процентов от итоговой цены. Но это все равно получается гораздо выгоднее, чем даже продавать раритеты в частные коллекции. Некоторые полотна Кандинского или Шагала оцениваются на аукционах в миллионах долларов, а стоимость оригинальных рисунков — в тысячах.

Вера догадалась, что Старче снова незаметно старался подойти к теме рисунка, который она недавно нашла в квартире.

Старец согласился его купить. Но теперь снова сомневался, считая, что Вера сумеет с большей выгодой для себя продать его за границей. Он даже предлагал ей в этом плане свои услуги. Но Вере нужны были деньги быстро. Желательно — немедленно. Она торопилась, потому что чувствовала, как вокруг Александра сгущаются невидимые тучи. И она была единственным человеком на свете, который мог ему реально помочь, доказать, в конце концов, что все, что между ними было, — для нее вовсе не случайность и теперь ничто и никто не сможет ее испугать.

— Но как же… патриотизм? — спросила Вера, сразу же приходя от страха, что ничего не получится (и от коньяка, конечно), в сильное возбуждение. — Нет, я вовсе не собираюсь продавать рисунок за границу. Только вам, вам…

— Патриотизм? — переспросил Старче и ответил не сразу: — Как ты сказала? На эту тему я вот что тебе хочу рассказать. У меня сегодня была бессонница, и я в окно увидел, как один мой сосед рылся в мусорном баке. Фронтовик, бывший пехотинец. Думаешь, он пьяница? Ничего подобного. В дождливые дни, когда в подъезд заходит, ноги вытирает. Каким словом можно назвать то, что кто-то довел его до такой жизни? Нет, деточка, патриотом я считаю того, кто любит, жалеет человека, а все остальное — полная чушь, пустые слова, трескотня, которые я совсем не хочу понимать.

— Тогда вы меня должны пожалеть, — набралась храбрости Вера. — Потому что мне очень нужны деньги. И именно сейчас. Если вы купите у меня этот рисунок, я смогу спасти человека, одного дорогого мне человека… Вы же знаете, я долго думала, прежде чем пойти на это, но теперь даже это уже не имеет значения.

— Вот как? — высоко поднял брови Старче. — Что-то случилось? Ты должна мне все рассказать. Кстати, может быть, тебе удалось выяснить что-нибудь новое о владельце рисунка? Это было бы очень кстати.

Признаться, пока что Вера не узнала ничего нового, помимо того, что ей удалось по крупицам узнать от соседей по дому, особенно от Ивана Ивановича Вечкина. Он рассказал, что когда-то, еще до революции, в ее квартире жил некий Станислав Ильич Дорофеев, и этот человек много путешествовал, известно, что он неплохо рисовал, играл на трубе в городском парке и цирке. В тридцатые годы он тоже еще какое-то время служил в цирке, но уже убирал в звериных клетках, пока бесследно не исчез. Вероятно, в том же самом направлении, в каком в эти годы исчезали многие из «бывших». Известно, что в молодости Станислав Ильич бывал во Франции, Германии, Англии и вполне мог купить или получить от Матисса в подарок рисунок, стоимость которого оценивалась экспертами в кругленькую сумму.

Вера не сразу поняла, что пьянчужка Стасик был внуком Станислава Ильича Дорофеева и, если говорить по справедливости, законным владельцем рисунка Матисса.

Но с другой стороны, если бы не Антошка, рисунок бы все равно валялся сейчас на помойке вместе с кусками рваных обоев. Законные владельцы сокровища — люди, которые сумели его найти и сохранить. И еще Вера помнила слова, сказанные по какому-то поводу Старче: никогда не пытайся ставить себя на чужое место, если собираешься начать свой бизнес или сделать что-то серьезное для своего благополучия, пусть другие привыкают вставать на твое… Тем более теперь, после встречи с Александром и истории с пропавшими документами, Вера поневоле перестала вспоминать про Стасика, теперь как-то было не до него.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказала все, что случилось, — более настойчиво повторил Старче, и в его голосе почувствовалась тревога. — Что-то произошло?

Вера задумалась: как рассказать ему про пропавшие документы, но при этом обойти стороной интимные моменты? Почему-то Вере не хотелось посвящать Старче в свою личную жизнь — слишком хрупкую и почти что нереальную. А говорить надо, да что там — необходимо. Ведь получалось, что весь этот клубок был как-то связан с отцом Александра, а если быть еще точнее — с Марком, родным племянником Свирского, и всем его окружением. Наверняка Старче знает многое из того, что сможет лучше прояснить картину, в том числе и об Александре. Только теперь Вера поняла, что должна Георгию Александровичу рассказать об Александре. Нужно только собраться с духом и найти точные, правильные слова, чтобы он все понял…

Неожиданно Вера услышала где-то совсем близко навязчивый, тонкий звук.

— Будильник, наверное, — пошевелился Старче. — Если тебе не трудно — встань, нажми на кнопку вон того, красненького.

Простой электронный будильник в пластмассовом корпусе в виде домика, из тех, что продаются чуть ли не на всех лотках, довольно странно смотрелся на полке в окружении своих величественных соседей — старинных, изумительной красоты, часов. Вообще-то Старче много чего коллекционировал, но, похоже, часы были его главной страстью.

В обширной коллекции Свирского Вере особенно нравились часы в виде старинного замка, с множеством окошечек, вьющимся по стенам плющом из какого-то желтого металла и маленьким флюгером на крыше, который сразу же начинал быстро-быстро вертеться от близкого дыхания.

Но сам Старче особенно ценил в своей коллекции загадочный механизм под стеклом, который совсем не был похож на часовой. Как выяснилось, эту штуковину в форме спирали с немалыми сложностями из-за границы с кем-то для «дяди Жоры» переслала Дина, и Старче называл ее настоящей машиной времени. Вера даже выучила, как трудную скороговорку, название часов: «Атмос Атлантис» от Жержер ле Культр. Эти часы получали энергию от незначительных колебаний атмосферы воздуха, заряжались от изменения температуры всего на один градус и потому могли годами идти без дополнительного завода. Георгий Александрович говорил, что человеку тоже надо этому учиться — получать энергию, казалось бы, из ничего, от самых маленьких внутренних событий и перемен, ибо это и есть мудрость.

— И все же почему-то я предпочитаю принимать таблетки по китайскому будильнику на батарейках, который ломается уже через месяц… — пробормотал Старче извиняющимся тоном. — Интересно, почему это? Наверное, из-за трусости, вечность меня страшит…

Вера еще раз посмотрела на будильник в красном пластиковом корпусе — на фоне дерева и бронзы благородных соседей по полке его цвет казался ядовитым и тревожным. И вдруг вспомнила — похожий противный писк она слышала в тот вечер дома у Александра, только тогда он мгновенно стих.

Но почему, спрашивается? Если бы в соседней комнате стоял такой же будильник на батарейках, он бы, наверное, долго пищал, так же как этот. До тех пор, пока кто-нибудь не нажал бы наконец на кнопку.

— Да прихлопни ты его скорее, а то он так и будет скулить, — начал нервничать Свирский, и Вера сделала то, что он просил. Но по-прежнему пыталась понять, что сейчас так ее взволновало, и даже слегка зажмурилась от напряжения.

Нет, все же тот звук, который она услышала в соседней комнате дома у Александра, гораздо больше был похож на сигнал пейджера. Да-да, именно такой сигнал она сегодня запомнила на базаре, когда стоящий возле машины парень лениво достал свой пейджер. Ну конечно, как она могла забыть!

Но у Александра не было с собой никакого пейджера — по крайней мере он ничего такого из кармана не вынимал. В тот момент, когда вдалеке что-то запищало, он лежал возле Веры и задумчиво щелкал зажигалкой, что-то говорил про факел Гименея. Должно быть, поэтому Александр и не обратил внимания на странные звуки за стеной. А Вера увидела плакат на потолке и сразу же отвлеклась, забыла ему про это сказать. Может быть, просто отец Александра забыл свой пейджер дома? Но тогда он призывно пиликал бы гораздо дольше, не меньше тридцати секунд, и звук не оборвался бы так испуганно… Странно, очень странно.

Неужели в тот прекрасный и, как теперь выясняется, злополучный вечер в соседней комнате действительно находился кто-то забывший отключить пейджер? Тот, кто чуть не выдал себя сигналом? Тот, кому пришлось переждать, когда они с Александром «позанимаются любовью» и покинут квартиру? Тот, кого они чуть не застали за грязным, воровским делом, но кто успел вовремя спрятаться? Тот, кто следил, и, должно быть, слышал каждое слово.

Не случайно все это время Веру не оставляло ощущение, что за ней кто-то наблюдает, и она даже обрадовалась, заметив на потолке тот плакат с огромным глазом.

— Засмотрелись на мою коллекцию? — спросил Свирский.

— Ужасно! — выдохнула Вера. — Ужасно… интересно.

Ей все еще не хотелось верить своей внезапной догадке. А вдруг это только ее фантазия?

— Тут некоторые часы у вас сильно запылились. Жалко, они от этого могут испортиться, — сказала Вера, цепляясь глазами за потемневшие веточки плюща на стене замка. Хотелось хотя бы еще на несколько секунд задержать ощущение если не покоя, то хотя бы душевного равновесия, но теперь оно было безжалостно и непоправимо разрушено, буквально вдребезги.

— Ерунда, — отозвался из-за спины Старче. — Вот людей действительно жалко. Которые когда-то делали эти вещи. Люди портятся быстрее, и жизнь, увы, уже никакие мастера не починят. Ты, кажется, хотела мне что-то рассказать?

— Можно, я отсюда позвоню? Срочное дело, — выдохнула Вера и наконец повернулась к Свирскому, пытаясь придать лицу былую безмятежность. Хотя бы слабое ее подобие.

— Конечно, телефон на столе, — сказал Старче. — Что-то случилось? Ты какая-то странная в последнее время, девочка. Такое ощущение, что ты влюбилась, решив не дожидаться весны…

— Нет, не знаю…

Как назло, Александра дома не оказалось. Но трубку взяла Женя, его сестра.

— Алло? Да нет, он сказал, что какое-то время его в городе не будет, — услышала Вера в трубке звонкий голос Жени. — Я ничего не поняла, но, по-моему, он от кого-то скрывается. Раньше он мне все рассказывал, но теперь, из-за того, что я в положении, из него слова не вытянешь. Что-то случилось, да? Не знаю, может быть, он поехал сразу на вокзал? Но сказал, что должен по пути заехать в одно место, к другу…

— А к кому? Он не сказал — к кому? — спросила Вера, задерживая дыхание.

— Да нет, но сказал, что мне туда нельзя. Я Саньку проводить хотела, а он сказал, что этот дом такой старый, что вот-вот развалится, он не может так рисковать следующим поколением. Говорит, что это не дом, а последний день Помпеи… Алло, алло? Ты меня слушаешь? Последний день Помпеи, говорю…

— Да-да, я поняла.

— А я говорю: неужели ты снова ввязался в какую-нибудь любовную историю? Мой брат такой человек, что для него любовь — это все! Он готов… Алло, Вера, ты чего там молчишь?

Но Вера уже положила телефонную трубку. Вдруг как раз в эту минуту Александр звонит в дверь ее квартиры? Почему же она все еще стоит здесь? И вообще — что происходит?

— Мне сейчас нужно срочно идти. Очень важное дело. Я приду завтра. Ой, нет, наверное, послезавтра — завтра у меня конкурс красоты. И все объясню. Вы должны дать мне совет. И рисунок я сразу принесу. А может быть, и сегодня еще успею. Вы на всякий случай предупредите вашу домохозяйку, что я еще и сегодня могу забежать, все зависит от одного дела… — выпалила Вера, поспешно выбегая за дверь.

В ушах у нее до сих пор стоял противный звук коротких телефонных гудков: пи-пи-пи…

— Ну, и чего ты теперь сидишь сама не своя? — спрашивала Ленка. — Из-за того, что я не видела, кто к тебе приходил? Да никого не было!

— Ты просто не видела.

— Вот и неправдушки! Я тебя, Вер, нарочно с самого утра караулила, чтобы сообщить важное известие. И всякий раз, когда слышала шаги, на лестницу высовывалась. Говорю же, никого не было, ни одного лешего. Ой, нет, вру, приходил к тебе один такой, молодой-красивый…

— Вот видишь!

— Борис, наш милый дружок. Просил напомнить, что завтра этот конкурс красоты, где он будет выступать, и чтобы ты за два часа пришла, вроде бы ты знаешь куда.

— Да помню я все, лучше бы и не помнить. А больше точно никого не было?

— Слушай, Вер, извини за грубость речи, но ты вроде как раньше понятливее была. Тебе, случаем, в последнее время сосулька на голову не падала? Или, может, на скользком упала, головой ушиблась? Я тебе — про одно, а ты мне — про другое. И не слушаешь совсем, что я тебе рассказываю. А я ведь, Вер, тебя со своей новостью с самого утра дожидаюсь, думала, что лопну от нетерпения. Извини, но, когда ты мне до утра про свой какой-то «центр античной красоты» втираешь, я тебя не перебиваю.

— Да я слушаю, не обижайся, — поневоле устыдилась Вера.

— Мне совсем некому рассказать, Вер. И Павел тоже ничего знать не должен. Но я была в театре, у его главного режиссера, Петровича. И сама попросила, Вер, чтобы он его на хорошую роль назначил, перестал валять дурака и разинул свои глазки на талант. Но теперь дело в шляпе, я его, Вер, поставила на свое место. А тебе, я вижу, не интересно, как человека спасать, да?

— Да ты что, еще как интересно! Я ведь тоже… Но я так не умею, как ты.

А началась вся эта история с тайного похода Ленки в театр, где работал Павел, для встречи с главным режиссером. Такая мысль пришла к ней сразу после распределения ролей в «Гамлете», на которое Павел не попал, отведав приворотного зелья. Ленка расценила это как «дичайшую несправедливость» и приступила к действиям.

Главный режиссер театра, которого актеры называли между собой Петровичем, будучи человеком крайне занятым, выделил посетительнице пять минут и даже нарочно выразительно посмотрел при этом на свои наручные часы, давая понять, что засек время. Он находился в полной уверенности, что перед ним — очередная безработная, рано потолстевшая и подурневшая актриса, которая пришла проситься на работу в труппу. По соображениям Петровича, этого времени вполне должно было хватить на вежливый, но твердый отказ.

Поэтому поначалу он нисколько не удивился, что, войдя в кабинет, женщина сразу же поставила руки в боки и, не жалея красок и голосовых связок, выдала странную речь про «самодурство и несправедливость», а также про антисемитизм, фашистские концлагеря и страдания принца Гамлета вперемешку. Отрывок был выбран для показа явно неудачный: Петрович терпеть не мог концептуальной прозы. Но читала она его занятно, с неподдельным чувством.

Петрович посмотрел на часы и выделил посетительнице еще несколько минут. Отрывок и впрямь слушался на одном дыхании, актриса оказалась любопытной, способной потянуть сложные характерные роли.

Все нынешнее утро главный режиссер как раз мучительно пытался решить в новом спектакле проблему ритма и безуспешно старался высечь из замученной труппы крупицы темперамента, не говоря уж о шекспировских страстях. Здесь — все было готово, на кончике языка.

Быстро смерив просительницу взглядом, Петрович не смог не признать, что, несмотря на полноватую талию и грудь, которую не спрячешь ни под каким костюмом, в ней есть природный темперамент и даже «огонь» — в последнее время он часто повторял во время репетиций именно это слово. Такой мощной женской натуры у него в труппе точно не было, и теперь, прикрыв воспаленные от бессонницы глаза (ближе к весне у него почему-то всегда начиналась бессонница), Петрович начал мысленно перебирать строчки в штатном расписании. Он прекрасно знал, что там нет ни одного свободного места, но при необходимости всегда можно было отыскать какую-нибудь щель.

— Эх, я как-нибудь без вашего процесса обойдусь, — вдруг сказала женщина, когда Петрович намекнул ей на возможность включения в творческий процесс. — У меня с братом всяких процессов хватает. Но я за Павлушу пришла похлопотать, потому что он вас как огня боится…

И дальше, без всякого перехода, загадочная посетительница стала требовать назначить актера Павла Крошевича на роль Гамлета, поясняя, что у всякого человека, и даже у самого Принца Датского, может не вовремя заболеть живот и приключиться понос, а ведь роль как будто бы нарочно «с него вживую списана».

— Извините, а вы в курсе, что пьеса была написана несколько столетий назад? — поинтересовался Петрович. — И я могу вас уверить — точно не для артиста Крошевича. Вы, кстати, сами ее читали?

— Если бы не читала, может, и не пришла бы, — спокойно ответила Ленка. — Но я нарочно книжку у своей подружки взяла, у самой лучшей в городе визажистки, чтобы поглядеть, чего он так мается. Вначале ничего не понятно было, но ночью, в половине второго, меня словно кто-то по голове шарахнул, и прямо в слезы бросило. Он ведь тоже со мной точно так же обращается, как тот с Офелией, — то говорит, что жить не может, а то весь день как сквозь стенку глядит. Я потом всю ночь заснуть не могла: этот Принц чешет словами моего Павлика, а вы делаете вид, что не замечаете… или нарочно.

— Может, все-таки наоборот? — усомнился Петрович, мысленно вспоминая выражение лица Крошевича, которого он про себя называл спящей красавицей. Но тут же поймал на себе такой снисходительный и жалостливый взгляд Ленки — сверху вниз, как на глупенького. На него уже лет сорок, если не больше, никто так не смотрел.

Не известно, о чем они говорили еще почти целый час, но результат поразил многих: Петрович хохотал!

В театре уже успели забыть, что этот маленький, нервный человек умел так по-детски, взахлеб, смеяться, растирая кулаками слезы на глазах!

А после еще несколько дней Петрович во время репетиций делал лирические отступления, рассуждая вслух о «святой народной простоте», «философии наива» и прочих отвлеченных предметах. Было очевидно, что он до сих пор находился под сильным впечатлением от визита незнакомки.

Мало того, Петрович даже пытался уговорить Ленку поработать в театре распространителем билетов, и она согласилась на это, но только в порядке обмена на Гамлета, «баш на баш». Насчет роли Петрович ничего конкретного так и не сказал, и всякий раз, когда Ленка возвращалась к этой теме, на режиссера почему-то накатывал очередной приступ смеха, только и всего. А на следующее утро неожиданно объявил, что во втором составе на роль Гамлета будет пробоваться Крошевич, и от многих не укрылось, что при этом он снова захихикал.

— И что ты думаешь, Вер, Павел мне за это хотя бы спасибо сказал? — патетически, и впрямь как заправская актриса, воскликнула Ленка. — Ничего подобного! Он мне закатил скандал, назвал последними словами и убежал из дома. Рано утром, когда тебя дома не было. И снова — без шапки! Нет, Вер, ты только подумай, Вер, сколько подлости на белом свете! Я же для него старалась как могла, пылинки, можно сказать, сдувала, пропихнула этого бездаря, Вер, на главную роль! И сама же по мозгам теперь получила.

— Но ты же только что говорила, что он — талант?

Ленка задумалась и ответила не сразу, с неохотой:

— Может быть, конечно, не спорю. Но когда он, Вер, меня обижает, то я сразу вижу, что ничего хорошего в нем нет, сразу все куда-то девается. Вот и с Вовчиком, с братом, у меня точно так же бывает. Иногда — человек, а временами — придушила бы своими руками. К нему сегодня три раза Олег приходил, ну, помнишь, сынок твоей мадамы ресторанной. А я уже знаю — когда он приходит, жди какой-нибудь гадости, он всегда мальчишек на всякие темные дела толкает. Его-то самого родители уже несколько раз от милиции откупали, а мальчишки сидят по его милости. Да и у нас, в случае чего, нет столько денег, чтобы в тюрягу не угодить. Погано у меня что-то, Вер, на сердце, ох и погано. Из-за Павлика, конечно, но не только. Вот увидишь — Павлик еще прибежит мне в ножки кланяться…

— Конечно, прибежит, — вздохнула Вера. — Может, все как-нибудь обойдется?

Она и себе это вслух сказала, для самоутешения.

Однажды Антон ее спросил: «Мама, а вон тот маленький мишка из сказки про трех медведей — он ведь потом Винни Пухом стал?»

Помнится, этот простой вопрос совершенно Веру сразил: он ясно давал понять, что в детском сознании существует единый, неделимый сказочный мир. И в этом мире ничего бесследно не исчезает, а происходят постоянные метаморфозы, превращения. Там одни и те же любимые герои переживают в разных обличьях множество жизней и приключений, непобедимый богатырь под разными именами (хотя бесспорно, что главное тайное его имя — Антон!) совершает подвиги, а потом незаметно переходит наводить порядок совсем в другую сказку.

«Вот так. А моя жизнь дала трещину, а теперь уже и вовсе начала разваливаться на куски, — с тоской подумала Вера. — И я не знаю, что же делать, как ее собрать во что-то целое. Такое чувство, что я проваливаюсь куда-то или до сих пор никак не проснусь».

— Скрытная ты, Вер, все же, как и не подруга, — вдруг вздохнула Ленка. — Как будто я и так не знаю, почему ты такая замороченная? Да ладно, ты можешь ничего не говорить, если не хочешь. Но я видела тебя с тем, с чернявым. И вот что скажу: не нужна ты ему, Вер, совсем. И я Павлу тоже не нужна нисколечко. Никому мы с тобой, Вер, не нужны, горемыки бедные. Знаешь что, давай, Вер, напьемся, а? Плевать нам на всех, точно? Пусть катятся куда хотят! А я только дверью хлопну и плюну еще в спину: тьфу вам всем, тьфу на вас…

— Хватит тебе болтать, — тихо сказала Вера.

— Да уж прям, ничего я не болтаю! — не унималась Ленка. — Видела я твоего как-то на улице, поглядела, как глазки его черненькие так и бегают: туда-сюда, туда-сюда, на баб встречных. А ты идешь с ним рядом, смотришь ему в рот, ничего вокруг не видишь. Я до сих пор понять не могу, и как ты еще, Вер, в канализационный люк какой-нибудь открытый не свалилась, а то пришлось бы косточки твои подбирать.

— Видела? А почему не подошла? Познакомились бы… — немного растерялась Вера.

Они и впрямь один раз выходили вместе с Александром в ближайший гастроном, почти что под покровом ночи, но никого из знакомых по дороге вроде бы не встречали, в том числе и из соседей.

Давно она не видела Ленку такой разъяренной.

— Да если бы я даже и подошла, ты меня, наверное, Вер, в этот момент и не узнала бы совсем. И потом — не хочу я, Вер, с ним почему-то знакомиться, не годится он для тебя совсем. Нет мебели — и это не обстановка.

— Ну о чем ты говоришь? — несколько смутилась Вера. А потом подумала, что ведь Ленка могла иметь в виду кого угодно — и вовсе не обязательно, что она сейчас говорила про Александра.

Может, видела ее, к примеру, с Анатолием Сергеевичем — учителем по биологии из бывшей школы? Или с Сергеем, который как раз недавно приходил навестить Антона?

— Я просто хочу сказать, что ты, Вер, в сто раз его лучше. Он мизинца твоего не стоит, чтобы так на него смотреть, — подвела итог Ленка. — И мне за тебя от всей души было обидно… Эх, Вер, я вообще мечтала бы с тобой насовсем породниться. Я тут с Вовчиком недавно своим говорила — он сказал, что скоро вылечится, бросит всю свою бодягу. Я, конечно, понимаю, что он тебе не пара пока, но кто знает, что с нами дальше будет, ничего нельзя загадывать…

— Это уж точно, — кивнула Вера.

Теперь она поняла, что нападение Ленки на ее неведомого спутника имело вполне конкретную цель. Способ был один, и он был хорошо известен с давних времен, — занять глухую оборону и переждать.

— Ладно, так уж и быть, скажу, прибегал сегодня этот твой чернявенький, беспокойный он у тебя какой-то… — помолчав, сказала вдруг Ленка. — Я его сразу узнала. У него чемоданчик еще был в одной руке заграничный, весь в наклейках, и шарф такой красивый, в клеточку, и весь он был какой-то нараспашку. Он, конечно, ничего смотрится, лучше, чем Вовчик. Как женщина я тебя, Вер, могу понять. И голос приятный. Я, когда он вниз спускался, с лицом таким расстроенным, сказала, что ты только что к клиенту ушла, к старику своему. Я ведь все правильно объяснила?

— А он что сказал?

— Ничего. Головой вот так сделал — и вниз по лестнице дальше пошел.

И Ленка настолько похоже изобразила наклон головы Александра, что Вера чуть не разревелась навзрыд.

— Но может быть, он хоть записку какую-нибудь оставил? Или письмо? Ну, хоть слово? Не мучай меня, скажи, отдай…

— Да нет, ничего не было, честное, Вер, благородное слово, — испугалась Ленка. — Послушай, ну чего ты теперь плачешь? Что-то случилось? Скажи, тебе сразу легче будет. Я тебе сегодня рассказала про Павлика и сразу как будто меньше злиться на него стала. Что там у тебя, Вер?

— Потом, я сейчас не могу… Не сегодня. Я сама пока ничего не знаю.

— Я ведь, Вер, не милиция, чтобы допрашивать, куда и зачем он едет, — виновато пробормотала Ленка. — И не таможня, в самом деле. Только обратила внимание, что чемоданчик у него с собой был солидный, из натуральной кожи. Далеко, наверное, собрался. Ты что, Вер, снова реветь собралась? Перестань уже, а то я сейчас тоже не выдержу. Я тебе с самого начала сказала, что лучше выпить надо, а ты мне почему-то не верила. Эх, ты, Вера-Невера, и что мне теперь с тобой делать?

Глава 11

КОНКУРС КРАСОТЫ

— Слушай, я тебя никогда раньше такой не видел. Ты чего сегодня такая? — Борис заглянул Вере в глаза и улыбнулся, при этом на его щеках сразу же обозначились очаровательные ямочки.

— Нормально. Все в порядке, — отозвалась Вера.

— Не уверен. Хочешь, я тебе что-нибудь смешное расскажу, а? Ты ведь еще не знаешь, что, промежду прочим, я тоже в свое время чуть в артисты не пошел, как Павлик, но этому случай один дурацкий помешал. Рассказать? Про любовь опять-таки.

— Давай рассказывай, только не дергайся, — ответила Вера. В этот момент она как раз сосредоточенно «дорисовывала» ему правую бровь.

— Учти, это быль, все было на самом деле, лично со мной, — продолжил Бориска. — В общем, я в школе был влюблен в одну свою соседку, Маринку, она через стенку с нами жила. И как раз в театральное училище или институт собиралась поступать, а на меня — ноль внимания. Даже когда по телефону к нам приходила звонить, и то встанет, как цапля, на одной ноге — у нее такая привычка была, — отвернется и разговаривает полчаса. А на меня за все это время ни разу даже не посмотрит или так поглядит, как будто я для нее пустое место.

— Даже не верится, — невольно улыбнулась Вера. — Ты же сам как-то говорил, что тебе дамы всех возрастов покоя не дают, до дыр просверливают взглядами.

— Ну, судя по тебе, я бы этого не стал утверждать. В общем, эта Маринка всегда была с большими странностями. Так вот, однажды как-то я все же набрался смелости и, когда услышал через стенку, что ее родители ушли из дому, а она музыку слушает, решил к ней заглянуть на огонек, вроде как случайно. А для храбрости водки полтора стакана выпил: у нас после какого-то праздника дома много всякой неучтенной выпивки оставалось. Прихожу, а Маринка музыку классическую слушает и книжку читает с серьезным таким видом. Но пригласила меня войти, наверное, ей как раз захотелось с кем-нибудь поговорить. И вдруг спрашивает меня в упор: «Ты Чехова знаешь?» Я даже обиделся: «Кто же не знает? Этого «Ионыча» все в школе проходили». Думаю, совсем она меня, что ли, за последнего дурака держит? А Маринка говорит: «Я про другое спрашиваю, про великого актера Михаила Чехова. Он говорил, что каждый человек может представить, как будто у него в голове или груди бьется горячая точка, и все время жить с этой самой точкой, чувствуя вдохновение». И спрашивает меня: «Ты хоть раз чувствовал в себе такую точку? Меня, — говорит, — привлекают только творческие личности, которые знают, что это такое, а не приземленные типы». Это она, наверное, на меня намекала, но я тогда не понял и даже не обиделся…

— Погоди, не вертись, — прервала его Вера. — Прикрой на минуту глаза, мне надо по векам пройтись. Ну, и что дальше?

— А я говорю Маринке: «Подумаешь, я могу прямо сейчас попробовать эту точку представить». Уселся поудобнее, напыжился изо всех сил, задержал воздух в груди, постарался между ребер установить эту точку… И вдруг, не поверишь, мне после водки так плохо стало, что меня прямо под ноги тут же и стошнило, аккурат ей на тапки. И сразу все мое чувство к ней как будто бы тоже прошло, ничего не осталось.

— А она?

— Что она? Ругаться стала, выгнала меня взашей. Но мне уже все равно было. Что-то вдруг раз — и случилось!

— Я не про то. Она стала актрисой?

— Да нет, она сразу же после школы за какого-то военного замуж вышла, где-то теперь в Магадане живет, родители сказали, у нее уже двое детей, и никакого театра. А я после ее упражнения про театр тоже думать перестал, как рукой сняло. А вот про Пашку сроду никто подумать не мог, а он вдруг взял — и в театральный поступил.

— Печальная история.

— Ну вот, а я тебя, наоборот, развеселить хотел. Я ведь веселый парень, просто ты меня еще не оценила, — притворно вздохнул Борис, тряхнув своими рассыпчатыми кудрями. — Про красоту не говорю, с этим и так все ясно. Недостатки у меня тоже, конечно, есть, но это так — мелочь… А к тебе, Верунчик, я, можно прямо сказать, не совсем равнодушен, что для меня большая редкость. В общем, нравишься ты мне. Очень. Все больше и больше. И я давно не против. И даже — за. Короче, ты меня понимаешь.

— Наверное, понимаю. Я всех понимаю. Только теперь пришло время рот закрыть. Я перехожу к губам.

У Бориса была свежая, белая кожа, но когда Вера еще больше усилила светлый тон и наложила грим не только на лицо и шею, но также на плечи, руки, икры ног, то постепенно добилась того, что она называла про себя «эффектом паросского мрамора».

Этот дивный камень обладает способностью пропускать свет на три с половиной сантиметра, благодаря чему сделанные из него скульптуры до сих пор кажутся живыми, пронизанными солнечным светом.

Сначала все эти разговоры о конкурсе Вера воспринимала как шутку, не более того. Нужно же было с Бориской о чем-нибудь говорить, раз он все равно время от времени заглядывал «на рюмку чая» для того, чтобы поболтать о мифической рекламе, репетициях Павла. А в последние дни — о конкурсе красоты, всегда добавляя, что надеется на помощь Веры, очень надеется… И жалуясь, что у него не хватает фантазии придумать что-нибудь такое, чтобы ему самому хотя бы интересно было.

Условия конкурса предполагали, что каждый участник должен был действовать в рамках придуманного им самим же литературного образа, и Борис узнал, что его соперниками обещают быть Рыцарь Красной Розы, Ковбой, Инопланетянин, Тореадор, Пьеро и кто-то еще. Складывалось впечатление, что все «вакансии» были как будто бы заняты.

Вера случайно сказала: «Аполлон, бог любви. Такой же красавчик, как ты, но только возведенный в превосходную степень, неуловимый и недоступный. Если задуман большой городской праздник в честь Дня святого Валентина, нужно бить прямо в цель самыми настоящими стрелами — так вернее всего попадешь, получишь главный приз». И Борис как-то сразу ухватился за эту идею, потребовал у Веры учебник по античной мифологии, художественные альбомы, сборники стихов, удивляясь, что нашлось все, что ему хотелось.

И теперь ей некуда было деваться, нельзя было отступать: получалось, что это все она сама придумала. Пришлось на один день отставлять в сторону все свои самые неотложные дела и тащиться на конкурс, не столько для работы, сколько для моральной поддержки.

Почему-то Вера не думала, что будет перед конкурсом так сильно волноваться. Но чем больше людей собиралось в театре, тем сильнее охватывали ее сомнения: а все ли она сделала так, как положено? Не опозорится ли Борис, который, как ни крути, все же с ее подачи построил и свой танец, и предполагаемое поэтическое состязание исключительно на античной теме. Ведь это она подговорила его привнести в сумбурное, современное шоу чистый звук классики.

Даже в той части конкурса, максимально приближенной к стриптизу, где мальчики и девочки должны курсировать по сцене в купальниках, демонстрируя свои ноги и гладкие попки, Борис должен был появиться перед публикой в коротком хитоне и сандалиях. И лишь на миг скинуть хламиду — небольшой плащ, застегивающийся изящной пряжкой на груди. Костюм Бориса был сшит из легкой золотистой ткани, выгодно оттеняющей белизну кожи, он был в нем божественно хорош! А издалека казался акролифом — особой статуей, обнаженные фрагменты которой выполнялись из камня, а прикрытые одеждой части из окрашенного или позолоченного дерева.

Сейчас ведь трудно, почти невозможно представить, что на самом деле известные нам классические скульптуры античного времени были вовсе не однообразно белыми. Почти все они были ярко раскрашены, с глазами из стекла или самоцветов, с красной медной пластинкой на губах и даже зубами из специальной серебряной чеканки. А цельными и столь прекрасными их незаметно сделало время: убрало все лишнее, стерло вызывающие краски, приглушило слишком уж заметное сияние начищенной бронзы, зато оставило самое главное — совершенную форму. Точнее, чувство восхищения, пережитое когда-то художником от своей натуры и запечатленное в форму.

Вера последний раз провела мягкой кисточкой по щеке Бориса.

— Так ты ничего и не поняла? — вдруг спросил Борис и задержал руку Веры в своей ладони.

— А что я должна понять?

— Ну… что я тебе делаю предложение. Я люблю тебя. Правда. Ты мне с самой первой минуты понравилась, у Ленки, когда сидела за столом такая усталая, родная… Не знаю, почему ты смотришь на меня как на дурака. Я не дурак, любого спроси. А на работе меня так вообще за слишком умного держат… Но это все ерунда, я не о том… Когда ты дотрагивалась до моего лица, я чуть с ума не сошел… Да я, если ты хочешь знать, только ради этих минут и на этот конкурс дурацкий согласился! Думаешь, он мне нужен? Но я опять не о том, я хочу о тебе… Я же вижу, что ты совсем одна. Или не одна? Может, я чего-то не знаю?

Вера вздохнула и молча отрицательно покачала головой.

— Ну и что? Я все равно тебе не верю! Ты сейчас нарочно так говоришь! — сказал Борис и сморщился, как от боли, хотя до тех пор, пока макияж не закончен, ему это было противопоказано. — Я же вижу — ты нарочно как будто бы маску нацепила… Наверное, ты в жизни много всякого пережила. Какая-то ты мерцающая. Но меня ты не обманешь, я лучше всех тебя знаю. Просто ты сейчас запуталась, сама себя не понимаешь. Точно?

— Может быть. Но я привыкла как-то сама во всем и распутываться, — тихо, но твердо проговорила Вера.

— Ничего, значит, придется подождать. Вообще-то я человек терпеливый, это только кажется со стороны, что во мне мало серьезного, но ты когда-нибудь меня по-настоящему узнаешь.

— Харис… — пробормотала Вера.

Борис, услышав это, сразу занервничал:

— Ты о чем? Ты что-то сказала? Переводи хотя бы.

— Харис — так древние греки называли любовь, основанную исключительно на благодарности и уважении. У них для каждого вида любви были свои названия, много разных названий. Интересно, правда? Тебе во время конкурса это может пригодиться. А еще бывает эрос.

— Понятно… — кивнул Борис. — Но для начала уважение — это тоже неплохо. Пусть будет сначала харис, как ты говоришь. А вот у меня к тебе и харис, и эрос, и… я даже таких слов не знаю.

— Давай больше никогда не будем говорить на эту тему, — нахмурилась Вера и прикусила губу, чтобы не зареветь. Если бы Александр хотя бы раз сказал ей что-то подобное! Хотя бы один только раз!

— Нет уж, я как-то говорил тебе, что никогда нельзя говорить «никогда». Давай лучше так: если я сегодня получу первое место, мы с тобой еще один раз об этом поговорим, а? — невесело улыбнулся Борис. — Ты же сама знаешь, у меня все равно нет никаких шансов, и это почти то же самое, что твое «никогда». Но зато моя совесть будет спокойна.

— Ладно, считай, что мы договорились. Вот что, я во время конкурса буду за кулисами, — сказала Вера уже спокойнее, чтобы поскорее перевести разговор в другое русло. — Наверняка придется что-нибудь подправлять, нам всем разрешили там стоять. А сейчас пройдусь немного по фойе. Ты неотразим! Представь, что ты — вечное божество красоты и залетел в наш город случайно, всего на один вечер… Что я болтаю? Нет, ты правда очень, очень хороший… Я и мизинца твоего не стою, если честно.

За кулисами царило небывалое оживление: тут и там сновали длинноногие полуобнаженные красавицы и множество разностильно одетых юношей, кто-то в смокингах, другие — в набедренных повязках. Группа молодых людей в сомбреро продолжала отрабатывать в коридоре под звуки бубна какие-то ритмичные движения. Повсюду мелькали цыганские юбки, кокошники, слышались нервные смешки, шутки, беззлобные окрики.

Вера невольно засмотрелась, как ее коллега-визажист старательно припудривал манекенщице шею и плечи. Еще неизвестно было, получится ли праздник для зрителей, но актеры, танцоры, музыканты, работающие с моделями парикмахеры, костюмеры, визажисты уже за несколько часов до начала шоу испытывали настоящую эйфорию. Вера читала, что особый, подиумный макияж считался высшей ступенью пилотажа, и многие визажисты годами мечтали о возможности поработать с яркими моделями и затем публично продемонстрировать свое мастерство.

Надо же, а ей повезло так неожиданно и быстро! Точнее, в кавычках «повезло», потому что на самом деле почему-то было неинтересно и не нужно.

Навстречу Вере виляющей походкой пробежал сам великий Федотов, посмотрел невидящими глазами и, даже не ответив на приветствие, снова поспешно скрылся за дверью. Что поделаешь, она была для него одной из многочисленных случайных клиенток, не более того. Между визажистами и парикмахерами тоже сегодня разворачивалось соревнование. Это чувствовалось по их лихорадочному виду. Да что там — буквально носилось в воздухе закулисья.

«Интересно, есть ли здесь Альбина? — вспомнила Вера. — Похоже, она единственная, о ком я еще слышала от Юлии Семеновны. От нее чего только не узнаешь…»

Не в меру разговорчивая госпожа Сумятина уже сообщила Вере, что недавно рассказала по телефону этой неведомой Альбинке про новую знакомую визажистку, зачем-то назвав Веру «мастером салона “Венера”».

Альбина отреагировала мгновенно:

— «Венера»? — хмыкнула она в трубку. — Наверное, в ней есть что-то венерическое. Будь осторожнее, дорогуша.

Юлия Семеновна передала эти слова Вере как остроумную шутку, но ей сделалось противно. И понятно: в этом мире тоже шла жестокая борьба за клиентов, нужно быть готовой ко всему, к любым гадостям.

«Нет, «Венера» и впрямь не подходит. А неплохо было бы назвать свой салон, если он когда-нибудь будет, «Верт-рум» — здесь проглядывает и мое имя, и имя римского божества, который ведал сменой времен года. К тому же и весна совсем скоро», — на ходу придумала сейчас Вера замену «венерическому» названию.

Не успела она вспомнить про Юлию Семеновну и сразу же — про Марка, который теперь занимал все ее мысли, как тут же увидела в холле знакомые лица.

Юлия Семеновна шествовала по залу с глубокомысленным видом, осторожно неся на голове уникальное сооружение из копны черных волос и держа под руку толстенького, как-то виновато улыбающегося супруга. Заметив Веру, они еле заметно кивнули и тут же прошли мимо. Впрочем, Веру это вполне устраивало и нисколько не задело: ей ни с кем не хотелось общаться, а тем более обсуждать этот дурацкий конкурс. В голове крутилось только одно: поскорее бы все прошло, завтра утром она пойдет посоветоваться обо всем со Старче и наверняка что-нибудь узнает. Теперь же главное — с наименьшими потерями дожить до завтрашнего утра, отсидеться где-нибудь в незнакомом месте. А вдруг, если повезет, она случайно что-нибудь узнает и услышит об Александре? Ведь здесь и Марк должен где-то тоже быть, раз ходит его сестра и помощник. Сегодня она сможет за ними всеми понаблюдать из-за кулис, это важно. Важно не подавать виду, что ее чертовски интересует теперь все это семейство, до спазм в животе…

Людей в театре постепенно собиралось все больше и больше. Повсюду сверкали вспышки фотоаппаратов, молодые люди ходили с банками пива в руках, должно быть, так было модно. Буфет пользовался сегодня невероятной популярностью и, видимо, был в театре еще более важным местом, чем сцена.

Да и публика, которая сегодня здесь собралась, была мало похожа на театральную: судя по стоимости билетов, предстоящее зрелище было завзятым театралам и студентам явно не по карману.

В Древней Греции, во времена Перикла, для самого бедного населения было введено специальное государственное пособие на оплату театральных мест, так называемый «террикон» — зрелищные деньги. На сегодняшний конкурс красоты за неимением такого пособия собрались лишь богатейшие.

Казалось, что главный показ мод будет проходить не на сцене, а уже проводился здесь, в раздевалке, холле и буфете драматического театра, своими размерами и современным дизайном чем-то напоминающим стадион. Именно сегодня по какой-то причине в зале разом собрался весь городской бомонд, должно быть, в надежде встряхнуться после долгой зимы и настроиться на весенний лад. Разумеется, такое скопление местной знати было и следствием хорошо организованной рекламы, так как устроители шоу задались целью как следует отработать спонсорские деньги и привлечь новых толстосумов.

Неожиданно Вере показалось, что по полутемному коридору прошел Александр, и сердце ее болезненно ёкнуло. Ну да, та же неторопливая походка победителя, фигура, стрижка, прядь черных волос, спускающаяся на лоб.

Может быть, он на самом деле никуда не уехал, а просто на время спрятался? Или уже вернулся?

— Эй! — тихо окликнула Вера.

Молодой человек оглянулся, откинув челку: нет, это был не Александр.

— Вы ко мне? — спросил он и с готовностью улыбнулся.

— Нет, я ошиблась, — прошептала Вера, сразу же почувствовав себя несчастной.

Только теперь Вера отчетливо поняла, что, как бы ни сложились обстоятельства, Александр все равно скоро уедет, и, может быть, навсегда. А ей останется только миф, и ничего больше. И все потому, что она не умеет, не хочет бороться за своего любимого мужчину, а умеет только придумывать и мечтать.

Хотя, если разобраться, все женщины в конечном счете только тем и занимаются, что создают, творят из окружающей жизни собственную мифологию, населяют ее божествами точно так же, как и древние эллины.

И вообще, что это такое — голая правда? Каков человек без оболочки мифа? А ведь миф по-гречески дословно обозначает слово. Слово о богах и героях. Слово о жизни. Слово о самом себе. Интересно, а что останется, если миф убрать?

Прозвенел второй звонок, и Вера быстрыми шагами пошла за кулисы. Она издалека заметила Бориса: задумчиво застыв в скульптурной позе, он держал в своей «мраморной» руке сигаретный окурок, и рука его дрожала от волнения.

Об Эроте, которого изваял Пракситель, говорили, что он сильнее любых стрел поражал зрителей неотразимой силой томного взгляда.

То же самое можно было сейчас сказать и о Борисе.

С задумчивым выражением лица, обиженный на весь белый свет и особенно на его женскую половину в лице Веры, но тем не менее взволнованный предстоящим выходом на сцену, он действительно выглядел сегодня особенно неотразимым.

— Сандалии жмут, — сказал Борис как ни в чем не бывало, увидев Веру, и отвел глаза. — Все ноги в волдырях. Я даже от боли слова забыл. Так что, считай, тебе повезло, Верунчик. Ты где будешь стоять, чтобы тебя не искать?

— Вон там, в уголке. Мне оттуда заодно и зал будет видно.

— А кто там у тебя в зале? — невесело усмехнулся Борис.

Вера промолчала и торопливо отошла на свое место.

Она почти не видела зрелище, которое происходило на сцене в этот вечер. Во-первых, потому, что стояла за кулисами. Во-вторых, все ее внимание поневоле было направлено на внешность Бориса. После каждого его выхода на сцену для нее сразу же находилась какая-нибудь работа: поправить макияж, после конкурса танцев подсушить вспотевшие волосы феном, чтобы снова придать прическе хорошо продуманную вольность, или убрать светлым гримом слишком уж ярко проступивший румянец, который нарушал цельность задуманного образа. Кроме того, приходилось учитывать, что шоу снимало телевидение, а значит, взыскательные глазки видеокамер грозили публично разоблачить мельчайшие погрешности на лице, требовали еще более внимательного отношения ко всем мелочам.

Да ей и не хотелось оценивать, кто сегодня был лучше всех. Она неотступно думала о своем, безуспешно пытаясь отыскать глазами в зрительном зале Марка. Хотелось когда-нибудь понять, что за тайна скрывается за этим человеком. Но почему-то его нигде не было видно. И это тоже было тревожно, как-то мучительно, тошнотворно.

Судя по реакции зала — то взрывам смеха, то бурным аплодисментам, — сегодняшнее шоу под названием «Конкурс красоты» многим пришлось по вкусу. Наверное, сказывалась элементарная усталость от зимней, замкнутой жизни. Людям хотелось простых развлечений, отдыха, юмора, радости для глаз.

«Феб тебя подери!» — услышала она звонкий голос Бориса и невольно улыбнулась: похоже, он неплохо вошел в роль!

Но когда начался небольшой поэтический турнир, Вера стала прислушиваться с удвоенным интересом — Борис не зря вынес из ее дома целую сумку книг. Даже невероятно, как сильно и пронзительно звучали в переполненном театре строчки античного поэта Ивика, жившего в шестом веке до нашей эры, «Феб знает когда»:

…Но никогда надо мною.

Страсть не смыкает очей:

Точно палящий грозою

Ветер фракийский Борей,

Вдруг на меня налетает

Волей Киприды Эрот, —

жаловался вслух на свою судьбу Борис, и почему-то такие подзабытые слова, как «страсть», «любовный жар», произнесенные со сцены, казались особенно выразительными: все это было большинству зрителей не вполне понятно, но зато на редкость притягательно. Если бы Борис вдруг сейчас со сцены ругнулся матом, то это вряд ли кого-нибудь сильно удивило бы. Но строчки тысячелетней давности почему-то казались особенными, первозданными.

Нет от Эрота лекарства:

Любовь не запьешь, не заешь,

Заговорами от нее не избавишься,

Средство одно — целоваться друг с другом,

Всегда обниматься, нагими телами

крепко прижавшись, лежать, —

закончил свою композицию Борис. Похоже, никто в этот вечер не разбередил в зрителях столько скрытых под толщей зимних снегов желаний, как этот невесть откуда взявшийся Аполлон, порхающий по сцене в развевающемся золотистом плаще. Он был одновременно сердцеедом и сердцелекарем, но определенно — настоящим вестником скорой весны.

И все же Вера испытала настоящий шок, когда Борис с сияющей физиономией победителя подбежал к ней за кулисами, схватил за руку и вытащил на ярко освещенную сцену.

— Я хочу сказать, что своей победой сегодня я во многом обязан своему визажисту, можно сказать, создателю, скульптору, ваятелю, — громко прокричал он в микрофон. — Запомните это имя: Вера Клементьева. Она знает, как сделать любого человека неотразимым, и я готов публично целовать ей руки…

Публика принялась хлопать с новой силой, проникаясь еще большей симпатией к своему избраннику. Ведь как ни крути, но в провинции не слишком было принято публично хвалить и выставлять на всеобщее обозрение тех, кто кропотливо за кадром делал из обыкновенных людей кумиров. В этом было что-то нездешнее, сентиментальное, как если бы какая-нибудь голливудская звезда вдруг начала расхваливать перед восторженными поклонниками пудинги своей любимой тетушки из Канзаса, уверяя, что именно им обязана своим ростом, упитанностью, неизменна хорошим настроением и всеми победами.

Защелкали фотоаппараты, умилительный момент, как местный «король красоты» целовал руки и публично опускался на колени перед своим мастером-визажистом, был запечатлен сразу же на нескольких пленках.

С ярко освещенной сцены Вера не могла как следует разглядеть лица зрителей, но она впервые в жизни ощущала сейчас на себе горячее дыхание зала, особый сгусток атмосферы, наполненный чувствами, настроениями множества людей, и эта мощная энергия была способна убить наповал или дать заряд к чему-то новому, совершенно неведомому.

Борис крепко держал Веру за руку, так что она при всем желании не могла убежать со сцены и вынуждена была стоять среди участников конкурса все время, пока проходила торжественная процедура награждения и вручения подарков от спонсоров.

К счастью, пример Бориса вдохновил других конкурсантов, и теперь «мисс Очарование», «мистер Юмор» и прочие лауреаты считали делом чести вытащить на сцену кого-нибудь из своих помощников, парикмахеров, костюмеров, постепенно собрав на сцене изрядную толпу, в которой было все же не так страшновато.

— А теперь слово главному спонсору сегодняшнего конкурса, президенту компании «Алкей», — объявил подсевшим от перегрузки голосом конферансье, немолодой симпатичный дядька, подстриженный бобриком.

Во время шоу он постоянно сохранял на лице такое выражение, словно вот-вот должно начаться что-то самое интересное, даже еще более занимательное, чем все, что происходит сейчас, и под конец, похоже, сильно переутомился.

На сцену с улыбкой поднялся Марк, уверенным жестом взял из рук конферансье микрофон и начал произносить хорошо подготовленную речь, в которой лишний раз объяснил необходимость подобных «праздников красоты» для города и не забыл подчеркнуть свою личную заинтересованность в том, чтобы подобных праздников было как можно больше.

Вера слушала его рассеянно — мешало волнение. Она лишь невольно обратила внимание, что в выступлении главного спонсора чаще остальных звучали такие слова, как «денежные средства» и «патриотизм».

— В депутаты тоже рвется, — шепотом пояснил Борис. — Видишь, как гладко говорит. А ты не забудь, что ты мне обещала, ладно? Как-нибудь мы с тобой все-таки еще поговорим…

— Поговорим? — переспросила Вера, как глупенькая. — Ах да, конечно, я все помню… Послушай, я все забываю тебя спросить: а ты, случайно, не знаешь Данилова? Вадима Александровича? Ты ведь по работе со многими сталкиваешься…

— Так… слышал. Он личность известная. Про него столько всяких сплетен ходит, только успевай записывать. Но мне теперь с ним нельзя контачить, если пока с «алкеевцами» работаю.

— А ты мне все расскажешь? Расскажешь все, что знаешь? Про Данилова и про Марка, а? Мне нужно…

— Но не сейчас же… На нас и так уже все смотрят. Посмотри, нам уже из-за кулис кто-то из спонсоров кулак показывает, чтобы мы не мешали…

Раздался гром аплодисментов: оказывается, Марк объявил призы от фирмы «Алкей». «Королева красоты» получила путевку в Париж, где сейчас как раз проходили дни высокой моды, а Борис — путевку в Грецию на два лица.

Вера почувствовала, как Борис незаметно пожал ей влажную руку: мол, на два лица, имей в виду.

— Вот в Афинах как раз и поговорим, — шепнул ей Борис, улыбаясь. — Учти, ты обещала…

А Вера подумала: ну надо же, как странно, именно в Грецию! Она так любит все, что связано с древней Элладой, но никогда не была в этих местах и даже не мечтала: смешно на учительскую зарплату грезить о заграничных круизах. А тут — пожалуйста тебе…

— Но наша пр-р-рограмма еще не закончена, — рыкнул в микрофон Марк. — Наша фирма приготовила еще один сюр-р-рприз — это дегустация великолепных отечественных спир-р-ртных напитков от фирмы «Алкей», которую мы устраиваем для всех участников конкурса и организаторов. Столы накрыты, обратите внимание, что на них нет никакого импор-р-рта! На столе будет все только родное, губернское! Предлагаю не терять больше времени и перейти к главной части нашей сегодняшней программы.

— Делу — время, потехе — час, — смягчил его реплику конферансье, подмигивая зрителям, которым открытым текстом давали понять, чтобы они поскорее сматывались.

— Ой, я не пойду, — шепнула Вера Борису. — Домой хочу. И голова у меня что-то разболелась.

— Надо, — ответил Борис. — Ты что, с ума сошла? Мы же победители.

— А я тут при чем? И потом, ты же видишь, у меня сегодня что-то настроение не того…

— При чем тут настроение? Надо — значит, надо. Кстати, сейчас самый подходящий момент снова про рекламу поговорить, так сказать, начинать ковать деньги, не отходя от кассы. Все равно я тебя сегодня не отпущу. И ты же меня просила о Данилове рассказать. Забыла?

— Да… да, тогда пойдем.

В просторной комнате за сценой уже был накрыт большой стол буквой «п», на котором стояла целая батарея бутылок от фирмы «Алкей». Патриотические закуски состояли преимущественно из колбасы местного производства и крошечных бутербродов с икрой — все это бесследно исчезло со стола в первую же минуту. Имел место также большой самовар, на котором сидела тряпичная купчиха с вышивкой на спине «Королева красоты», вязанки бубликов, россыпи пряников и всякого печенья. Обилие так называемых хлебобулочных изделий красноречиво говорило о главном богатстве края. Особенно если учитывать, что именно оно служило неиссякаемым источником для получения спирта и впоследствии — продукции фирмы «Алкей».

— Ага, вот ты у меня где, голуба! — вдруг громко воскликнула в ухо Юлия Семеновна, обнимая сзади Веру за плечи и улыбаясь настолько широко, насколько ей позволяло узкое, тщательно раскрашенное лицо. — А я думаю, куда подевался мой личный мастер? Хочу, дорогая, поздравить тебя с успехом. А заодно уточнить, когда сможешь ко мне в следующий раз прийти. Знаю, знаю, я плоховато выгляжу. Но если бы ты только знала, у меня такие неприятности!

— Неприятности? — сразу же насторожилась Вера. — Что-нибудь… с братом?

— Если бы… С сыном, с Олежкой. А, ладно, ты все равно про него ничего не знаешь. Потом, потом… Он у нас совсем от рук отбился. И все из-за своего слабого характера.

Многие знакомые Юлии Семеновны отмечали, что во время отпуска Альбины она все равно стала выглядеть гораздо лучше. Должно быть, потому, что на ее лице немного приглушились слишком яркие контрасты черного и алого цветов — они придавали и без того своеобразной внешности этой женщины что-то демоническое, отталкивающее. И к тому же при близком рассмотрении Сумятина казалась и впрямь чем-то расстроенной, сильно обеспокоенной.

«Вот кому я задам несколько вопросов, она мне сейчас все выложит, — решила про себя Вера. — У них там что-то творится, а я никак не могу понять. Только чувствую, что теперь мне тоже угрожает опасность, кожей чувствую».

— А ведь у меня поручение — брат попросил тебя к нему подвести. Пойдем, он хотел с тобой о чем-то поговорить, — негромко сказала Юлия Семеновна. — Что-то очень важное.

Почему-то в этот момент Вере вдруг сделалось по-настоящему страшно. Что-то неотвратимое, гибельное подбиралось к ней совсем близко, вплотную.

— Нет, не пойду я никуда, — ответила она быстро. — Не хочу. Я что, пленная рабыня, что ли, чтобы меня к нему подводить?

— Смотри, какая гордая, — усмехнулась Юлия Семеновна. — Думаешь, ты тоже — королева? Или богиня красоты?

— Ничего я не думаю, просто мне домой пора. Сына с соседкой пришлось оставить. Замучил он ее, наверное, совсем своими сказками.

Но Вера не успела сделать шаг в сторону, как ее остановил Роман Анатольевич.

— Выпьем, жены и друзья, — предложил Ромашка, игриво подмигивая Вере. — За вашу победу, в которой лично я ни минуты не сомневался. Особенно после того, как Марк сказал, что этот амурчик нашей продукции неплохую рекламу делает.

— Понятно, значит, вы поэтому сегодня ему первое место присудили? — спросила Вера, оглядываясь на оживленного Бориса, который как раз сейчас давал интервью кому-то из своих коллег.

— Мы учитывали многие факторы, в том числе и этот, — пояснил Роман Анатольевич. — Но надеюсь, вы не в претензии. Кстати, мы с Юленькой тоже давно не были в Афинах, прошу заметить.

Почему-то Вере неприятно было сейчас на него смотреть. Она не выдержала и отвернулась. Вроде как заинтересовалась напитками на столе.

— А ты уже попробовала наше новое шампанское? — обратился к ней Роман Анатольевич. — Нет? Тогда, как говорится, пей до дна… Сегодня дегустация, я собираю отзывы. Можно сказать, и здесь приходится быть на работе.

— Спасибо, — отхлебнула Вера глоток из протянутого ей фужера.

Шипучий напиток сильно отдавал спиртом, брагой и немного медом. Неужели встреча с «Медеей»?

— И как называется ваше шампанское? — спросила Вера, стараясь по возможности не морщиться.

— Мы решили на этот раз несколько отклониться от канонов и дать этому оригинальному изделию простенькое, но выразительное название — «Губернаторское». Звучит?

— Пойдет, — вздохнула Вера.

— А ведь я все стою и жду, когда ты начнешь свои интересные застольные рассказы.

— Какие еще рассказы?

— Ну, про римские пиры…

— Вы явно меня с кем-то путаете, — сказала она.

— Нет, так быстро ты не отвертишься. Наш шеф тоже вспоминал про твои байки, очень даже тобой интересовался. Я бы даже так сказал: заметно интересовался. Спрашивал: замужем ли ты? Есть ли у тебя дети? А если есть, то какого возраста? Я не знал, что ему сказать. Это непорядок.

— Возможно, вы меня путаете с Апицием, — выпалила Вера, беспокойно озираясь по сторонам и отыскивая себе путь к побегу. — Был такой человек в Риме, который прославился на века как великий чревоугодник. Странная это была личность: промотав на пирах огромное состояние, он покончил жизнь самоубийством от страха, что не сможет дальше вести такую же роскошную жизнь и питаться паштетами из соловьиных языков. Но это уже Рим — упадок, почти полный распад античной культуры.

— Браво! — вдруг захлопал в ладоши Ромашка. А потом повторил еще несколько раз, глядя куда-то мимо Веры: — Браво, какие мы умные!

Вера непроизвольно оглянулась. За спиной у нее теперь стоял Марк. Роман Анатольевич вдруг куда-то подевался, как сквозь землю провалился. Юлия Семеновна тоже быстрыми шагами уходила в другой конец комнаты, подхватив под руку какую-то дамочку.

Они с Марком остались один на один. Он молча разглядывал Веру своими маленькими глазками, серыми и пронзительными.

— Мне пора домой, — тихо сказала Вера, с преувеличенной осторожностью ставя на угол стола фужер с так называемым шампанским.

Почему-то ей не хотелось сейчас делать никаких резких движений, даже совсем простых. И как-то зябко сделалось, холодно. Видимо, комната плохо отапливалась, а сегодня мороз снова усилился. Шипучка, кстати, тоже была холодной, обжигающей горло.

— Куда это ты собралась? — спросил Марк насмешливо. И таким тоном, что Веру невольно покоробило, как будто они сто лет были знакомы. Нет уж, не надо такого счастья!

— Разве мы на ты? — спросила Вера. — Я что-то не помню.

Но Марк словно бы не услышал.

— Так куда ты все же так тор-р-ропишься? — повторил он властно. — К сыну, говоришь?

Вроде того: а ты уверена, что у тебя вообще еще есть дом? И почему ты думаешь, что тебя там кто-нибудь ждет? Стоит ли торопиться? И можно ли назвать твои руины домом?

Но главное, откуда Марк знает про сына, про Антошку? Почему она ничего о нем не знает, а он задает такие вопросы? Что вообще все это значит? Вера от волнения не могла найтись, что и сказать.

И вдруг Марк отчетливо произнес:

— Стер-р-рва.

— Что? — поразилась Вера.

— Стер-р-рва, — повторил он спокойно, глядя в глаза. — Хитрая сучка. Я это тогда еще с первого взгляда понял. Кр-р-репко ты за нашего стар-р-ричка взялась, ничего не скажешь. Настоящая гетер-р-ра. Я не удивлюсь, если он тебе подарит все побрякушки из своей коллекции, которые, говорят, стоят…

— Что вы себе позволяете? — перебила наконец-то его Вера. — Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Все ты прекрасно понимаешь. Но вот я точно не понимаю, как тебе удалось к стар-р-рикану пролезть. Ни у кого не получалось, без тебя он даже жить не может, даже умирать сразу передумал, помолодел лет на двадцать. Может, и мне с тобой несколько годков скинуть, а?

— Перестаньте, — сделала шаг, чтобы уйти, Вера, но Марк крепко схватил и больно сжал ее запястье. Так сильно, что из глаз Веры чуть не брызнули слезы.

— Думаешь, я слепой, не вижу, как ты под его наследство копаешь? — продолжал Марк. — А точнее, под наше, под мое наследство? Ты смотри, поаккур-р-ратнее… Несколько рублей ты, конечно, за интимные услуги взять можешь. Но в рамках действующих на данный момент тарифов, поняла мою мысль, красотка?

— Пустите. Я сейчас кричать буду, — прошептала Вера.

— Не глупи. Кстати, мне даже такие, как ты, нр-р-равятся, — и не думал отпускать ее руку Марк. — На вид — ангелок, да и только. Никогда не скажешь, что ты можешь в любой момент, едва скинув на ходу пальтишко… Интер-р-ресно было бы тоже посмотреть, я бы не отказался…

— Да пошел ты! — все же выдернула свою руку Вера, с ненавистью глядя ему в лицо. — Даже и не мечтай — все равно ничего не выйдет!

И, вытирая на ходу злые слезы, рванулась к двери. Но больше всего Веру поразило сейчас другое.

Что он там сказал про пальтишко? От внезапной догадки у Веры даже потемнело в глазах: Марк явно намекал на недавний случай с Александром. Значит, ему об этом кто-то уже рассказал? Получается, Марк сейчас сам признался, что это он подстроил кражу документов из стола Вадима Александровича. Да, но ведь их разговор все равно больше никто не слышал, так что ничего не докажешь. Что же делать?

А главное — где же Александр? Господи, и какая же на улице темнота кромешная! И везде в ее жизни — тоже мрак. Почему она вдруг очутилась в такой темноте? Ничего не понятно.

Глава 12

ПОСЛЕ БАЛА

Мрак, какой по ночам на улицах Саратова иногда сгущается мрак, никаких тебе огней золотых!

И имя у него такое же — Марк, мрак…

«Да нет, вот как раз имя-то у этого гада такое же, как у мудреца, Марка Аврелия, — со злостью вспомнила Вера бурое лицо Марка. — Наступили такие времена, что одни только имена и остались, да и то как пустые оболочки, кожурки…»

Рано все же темнеет зимой на улицах в феврале, слишком рано!.

Вера быстро вышла через служебный выход из здания театра, направилась к остановке. Но вдруг ей показалось, что от одного из деревьев в театральном сквере отделилась какая-то фигура и двинулась ей вслед. Неужели кто-то от Марка?

Она быстро оглянулась — никого. Но когда пошла по дорожке между деревьями, снова услышала за спиной отчетливые шаги. Вера опять на полном ходу оглянулась: чья-то длинная фигура метнулась в палисадник, что-то вроде неясной тени. Но теперь Вера окончательно убедилась, что за ней кто-то следил.

«Этого еще только не хватало! Началось! — заколотилось сердце. — Почему? Наверное, Марк понял, что проговорился, выдал себя с головой, и теперь… и теперь…»

Вера прибавила шаг и почти побежала по театральному скверу, чтобы выйти поскорее на освещенное место.

Но не очень-то много оказалось на улице прохожих в этот холодный зимний вечер. Зрители из театра после представления уже разошлись, где-то вдалеке на дороге маячила лишь фигура человека, вынужденного в любую погоду прогуливать своего дога. Но человек с собакой был слишком далеко, чересчур…

Более-менее многолюдно было только на трамвайной остановке: городской транспорт и зимой, и летом работал одинаково отвратительно. Зимой — из-за внезапно выпавшего снега, обледеневших дорог, заносов, аварий, весной — из-за растекающихся повсюду ручьев и канализационных луж, осенью — потому что автобусы отправлялись на уборку урожая, а на трассах повсюду появлялись ямы, словно и из-под асфальта тоже пытались выкапывать картошку.

Вера решила, что сейчас ей лучше всего затесаться среди людей, постараться спрятаться в многолюдстве. И потом, не домой же, к Антошке, ей сейчас вести за собой «хвост». Она до сих пор с содроганием вспоминала, каким ледяным, презрительным голосом Марк поинтересовался про сына. Все, что угодно. Нет, только не это!

Как раз из-за угла выкатился трамвай, и Вера быстренько, вместе с другими, нырнула в салон. Но, оглянувшись, она все же успела заметить, как мужская фигура выпрыгнула из темноты и в последний момент успела заскочить в заднюю, уже закрывающуюся дверь.

«Боже, он успел! Он здесь, — обмерла Вера, плюхнувшись на свободное сиденье. — Что делать? Сейчас как шарахнет из пистолета в затылок! Наверняка он вооружен. Ну нет, на ходу он стрелять не будет, потому что не успеет сразу же выскочить. Подождет до остановки, когда дверь откроется. Что же делать? Может, он меня не заметит?»

Вера вынула из пакета газету со статьей Бориса и постаралась закрыться ею со всех сторон.

В этом номере была напечатана какая-то большая, чуть ли не во всю полосу, статья Бориса о проблемах скорого весеннего сева. Он нарочно принес ее Вере, чтобы она убедилась, что он на самом деле человек серьезный и занимается не только одними безделицами типа конкурса красоты.

«Февраль! Достать семян — и думать!» — такой был у его статьи заголовок. При виде безжалостно изуродованной строки стихотворения Пастернака ей стало муторно, как-то противно заныло в животе. И читать статью дальше расхотелось.

Может, преследователь ее все же не заметит? А если даже сейчас ее видит, пусть думает, что Вера сама его не заметила, так потом проще будет что-нибудь придумать. Нужно постараться сделать вид, как будто ничего не происходит. Пока это самое правильное и… самое трудное.

«Февраль! Достать семян…»

«Достать семян…»

Нужно было хоть как-то отвлечься.

«Черт возьми, — подумала Вера, глядя в темное стекло и пытаясь по отражениям узнать своего убийцу. — Наступило время каких-то сплошных огрызков, объедков от того, что мы привыкли называть культурой».

«Февраль, достать семян…»

Похоже на гигантские челюсти, которые с хрустом перемалывают, употребляют все самое вкусное и ценное, что было создано за многие столетия. Диагноз — глобальный авитаминоз духа, нехватка витаминов и минералов, чтобы не угасало сердце. Общество, чтобы выжить и худо-бедно перевалить в двадцать первый век, сделалось судорожным идиотом потребления, неразборчивым и прожорливым.

Хотя осколки античности до сих пор для многих слишком тверды на зуб. Их не получается перемолоть без остатка — мрамор с легкостью не прожуешь, длинные цитаты быстро не переведешь в пустую шутку, в болтовню. И от этого у многих они вызывают нешуточное раздражение и отторжение — слишком далеко, скучно, давно, не у нас… А где? На другой планете, что ли?

Вера посмотрела на свои руки: они дрожали.

Наверное, она впервые в жизни почувствовала в полной мере, что вся ее жизнь, как и жизнь любого другого человека, на самом деле держится на волоске, на этой вот самой минуте, и может оборваться в любую секунду.

Но почему? Спрашивается, за что? Что она такого сделала? Античные люди не задавали себе таких глупых вопросов.

И все же почему, как нарочно, она в тот день забыла в квартире злополучную сумку? Ведь глупость же, случайность! Откуда она могла знать, что за дружбу со Старче когда-нибудь наступит такая жестокая расплата? Неужели и шагу нельзя ступить, чтобы не угодить в какую-нибудь ловушку? Лишь по дорожке до школы на работу и обратно, до детского сада и обратно, к бочке за самым дешевым утренним молоком и обратно можно было ходить спокойно, по заданному нехитрому маршруту. А стоит хоть немного отклониться от него в сторону…

Трамвай остановился, и Вера машинально втянула голову в плечи. Именно сейчас, когда многие пассажиры покидали вагон, у преследователя была оптимальная возможность успеть нажать на спуск, выскочить и навсегда скрыться в непроглядной тьме.

Нет, двери снова со скрипом закрылись, и Вера все же не выдержала, оглянулась. Кто из этих людей сейчас за ней охотится? Тот парень в пижонской, не по погоде, кепке? Толстяк с добродушным на вид лицом?

Она снова закрылась газетой, словно тонкая бумага могла послужить ей броней, и беспомощно заскользила глазами по рекламным объявлениям, задерживаясь взглядом на тех призывах, где рекламировались игрушки.

«Антошка ждет меня дома, — снова вспомнила Вера. — А вдруг я его никогда больше не увижу?»

Газетная полоса была сплошь составлена из разнокалиберных рекламных объявлений, и теперь Вера тупо разглядывала три крупных буквы в рамочке — «ГСМ» и рядом цену этого самого «ГСМ». Подразумевалось, что все знают, о чем идет речь. Но она почему-то не знала. А что такое, к примеру, шпон, кардиганы, интерфейс, щетинистое покрытие, тик матрацный, амтел в ассортименте стоимостью пять восемьдесят три, какая-то дося, пьедестал за восемьдесят? Люди, что все это значит?

«Фирма продает мотопомпу и газонную траву». Неужели даже и траву?

«Наращивание ногтей». Антошка бы точно спросил: «Мама, а кому могут понадобиться лишние ногти?» Он и свои-то собственные терпеть не мог подстригать.

Дальше, столбец за столбцом, следовало перечисление продуктов питания и цен для оптовиков.

…Рис, гречка, горох, пшено, соль, сахар…

Кстати, а куда она едет? Ведь она нарочно не вышла на своей остановке. А вдруг на кольце водитель заставит всех выйти? А в трамвае к тому времени окажется только она, преследователь да пара старушек.

…Водка, портвейн, греческие коньячные напитки «Ника», «Сократис», «Александер»…

Веру даже передернуло: Александр! Точнее, «Александер», с ударением на последнем слоге. Как он вместе с Сократом умудрился затесаться среди мешков с крупой?

Вера вспомнила гадкий вкус дешевого псевдоконьяка, который ей однажды пришлось попробовать, — бр-р-р, хуже гадости и придумать невозможно. Но почему-то именно эти так называемые греческие «коньяки» под разными античными названиями были одним из самых популярных напитков во время учительских застолий. Из-за цены, конечно. И потому, что бутылка и коробка красивые — как настоящие.

А может быть, все бросить и вернуться в школу? Ох, что делать?

Трамвай снова остановился, несколько человек вышли, дверь вот-вот должна была закрыться.

Не раздумывая больше ни минуты, Вера вскочила с места и, подтолкнув по пути какую-то девушку, выпрыгнула в открытую дверь и сразу же бросилась прямо через дорогу, побежала по сугробам к ближайшим домам. Она была уверена, что через минуту трамвай остановится, за ее спиной послышатся крики и тот, кто послан по ее душу, бросится за ней в след. Но трамвай не остановился, а с равнодушным дребезжанием покатил дальше, в темноту.

«Неужели мне все это только показалось? — поразилась Вера, останавливаясь посреди сугробов и с трудом переводя дух. — Да нет, быть не может…»

Она подняла руку и остановила такси, мечтая только об одном: как можно скорее добраться домой. Но нервы все равно были на пределе.

Войдя в темный подъезд (опять кто-то выкрутил все лампочки!), Вера буквально кожей почувствовала, что там, на площадке между этажами, кто-то топтался, слегка кашлянул. Не иначе ее кто-то здесь поджидал.

«Убью! — вдруг отчетливо подумала Вера. — Не дай Бог что-нибудь с Антошкой. Всех убью. А самого первого — Марка».

Увы, сейчас у нее не было с собой не то что никакого оружия, но даже газового баллончика. Вера нерешительно остановилась возле двери Ленки. Подниматься выше было страшно.

«Ленке нужно позвонить», — пронеслось у нее в голове, и она положила палец на кнопку звонка своих нижних соседей. А потом вспомнила, что ведь Ленка сидит сейчас у нее дома и караулит Антошку, значит, за дверью никого нет. Да и окна в ее квартире были темными. А если что-то случилось дома у Веры, то Ленке тоже все это пришлось пережить.

— Эй, кто там есть? — крикнула Вера громовым голосом. — Выходи, а то стрелять буду!

— Это я-я-я, Ив-ив-ив… — услышала она заикающийся, знакомый голос Ивана Ивановича Вечкина.

— Боже, что… вы там делаете? — чуть не выругалась Вера. — Вы меня кошмар как напугали.

— Ва-ва-вас жду, — отозвался Человечкин.

— И давно ждете? — опросила Вера, поднимаясь наверх.

— Н-н-не знаю, — сказал сосед. — У меня нет часов. Да я так: то выйду, то снова зайду, потом опять выйду. А тут слышу — вроде как шаги. И даже бежит, что ли, скоро.

— Да уж, побежишь тут. А что у вас, какое-нибудь дело?

— По-понимаете, мне нужно еще раз срочно посмотреть на рисунок. Если м-м-м-можно, конечно. У меня есть новые дан-н-н… — еще сильнее начал заикаться Человечкин, и Вере стало стыдно за то, что она так неприветливо с ним разговаривала.

Он-то здесь, бедняга, при чем? Ведь старается изо всех сил. Просто попал под горячую руку!

— Пожалуйста. Смотрите сколько угодно. Да вы проходите, не стойте в дверях. Я только на ребенка взгляну, все ли в порядке.

Антошка сидел в комнате за столом и старательно склеивал что-то из разноцветной бумаги.

— Ма, я уроки сделал, один труд остался. Ты мне поможешь коробочку склеить? А то у меня уже третий раз криво получается…

— Сейчас, погоди, родной, разденусь сначала. И нужно одно дело сделать.

Вера принесла из своей комнаты рисунок, протянула его Человечкину, отвернулась к Антошке.

Но случилось непредвиденное: прижав лист к груди, Иван Иванович Вечкин с необычайным проворством выскочил за дверь, погремел вниз по лестнице.

— Иван Иванович! Эй, вернитесь! Верните! Да что же это такое?

В ответ только громко хлопнула дверь подъезда. Бежать за ним по снегу босиком, раздетой? Вера прикинула, что, пока она будет одеваться, Ивана Ивановича уже и следы исчезнут. И потом, опять выходить на улицу, в кромешную темноту?

«Значит, и правда подлинник, — устало подумала Вера. — Наверное, я сегодня сойду с ума. Нет уж, лучше я коробочку склею, никаких сил больше нет».

Ленка лежала на диване и смотрела телевизор, она даже не слышала, что произошло.

— Слушай, Вер, а тут сегодня на «Поле чудес» один чудик березовый веник умудрился купить за пять тысяч рублей. Он думал, что в черном ящике миллион лежит, а там — веник. Я тут прямо живот надорвала… Видела бы ты его лицо!

«Все, хватит, надоело, — твердо решила про себя Вера, глядя на расплывшееся в улыбке лицо Ленки. — К черту Марка, к черту все их дела и махинации. Пусть сами между собой разбираются. Я ничего не знаю и знать не хочу. Завтра все расскажу Старче, он придумает, что с ними делать».

Спать и видеть сны, забыть о реальной жизни.

…Неожиданно под окном завизжали тормоза, послышались крики, непривычно громкие хлопки.

— Ой, стреляют! — восхищенно воскликнул Алеша Пчелинцев и потянулся к окну.

— Куда? Быстро все под парты! — закричала Вера страшным, каким-то глухим, утробным голосом, который сама сейчас у себя не узнавала.

Зазвенело и посыпалось оконное стекло, как раз то самое, возле которого сидел Алешка. За окном снова раздался чей-то надсадный крик, слышно было, как отъезжают машины, тут же завыл сигнал милицейской сирены.

— Бабушка говорит, что недавно на базаре тоже перестрелка была. И там одну тетеньку, которая на проходе семечками торговала, даже в живот ранило, она сейчас в больнице лечится, — сообщила из-под парты Оля Ермакова, на редкость обстоятельная девочка, почти отличница.

— А теперь можно посмотреть? — снова встрепенулся Алешка.

— Нет! — сказала Вера. — Продолжаем урок. Но вы пока так сидите.

— Как это? Прямо под партами?

— Ничего, вы же все равно там все время что-то ищете, вот и сидите. Итак, если говорить современным языком, главные герои «Илиады» — это гордые и надменные мужчины, любящие богатство и власть…

Вера потихоньку выглянула в окно: как раз в этот момент из милицейской машины выскочили трое человек, подбежали к белой «девятке» и открыли дверцу: на асфальт из машины грузно вывалилось тело мужчины в светлом пиджаке. Вера мельком успела заметить окровавленную щеку.

— …Некоторые ученые придерживаются мнения, что вовсе не патриотизм и даже не борьба за прекрасную Елену, а именно жажда добычи была основным мотивом, двинувшим греческую рать на Троянскую войну, которая длилась десять лет, — продолжала говорить Вера спокойным учительским голосом. — Они все хотели богатства.

— Денег, да? — пискнул кто-то из-под парты.

— Денег, да, да, только денег… — рассеянно повторила Вера, снова подходя к окну.

Тело унесли в милицейскую машину, но на асфальте осталась темная лужа крови. К месту происшествия со всех сторон сбегались старшеклассники и, несмотря на окрики милиционеров, которые теперь занимались осмотром «девятки», продолжали обступать машину все более тесным кольцом.

— …Обратите внимание, в какую ярость приходит вроде бы внешне свободный и наиболее благородный герой гомеровской поэмы Ахиллес, когда Агамемнон обходит его добычей:

Нет, несмотря, что тягчайшее бремя томительной брани

Руки мои поднимают, всегда, как раздел наступает,

Дар богатейший тебе, а я и с малым, приятным

В стан не ропща возвращаюсь, —

прочитала Вера строчки «Илиады» и хотела еще что-то сказать, но не успела, потому что в класс забежала директриса школы Татьяна Алексеевна с абсолютно белым лицом.

— Вера Михайловна… Никто из детей?.. Пуля — прямо в окно… не пострадал… сволочи… буквально возле школы… — задыхалась она от бега и еще больше от пережитого ужаса. — Кажется, все уехали.

— Все в порядке, — сказала Вера. — Дети, вылезайте.

— Вон, одна пуля прямо в стену попала, продырявила, — тут же с видом знатока установил Алеша Пчелинцев. — Где стенгазета висит.

— А что там дальше было, Вера Михайловна? — спросила Оля. — Ахиллесу отдали его добычу?

— Что? Дальше? — очнулась Вера, которая никак не могла оторвать взгляд от этой проклятой дырки в стене.

Она вдруг представила, как безобидно, возможно, выглядела незнакомая комната, где в ящике стола только что лежал этот самый пистолет, из которого сейчас чудом не был убит ребенок. Вера в подробностях видела стоящий в углу уютный диван, картинки на стенах, шелковые занавески в полоску, старый письменный стол, а в ящике… Потом она заметила в коридоре монетный профиль молодого мужчины с упрямо выдвинутым подбородком и спадающей на лоб прядью волос, рядом чью-то фигуру в длинном, почти до земли, черном кожаном пальто…

И — проснулась. Или не спала вовсе? Ведь она просто так, на несколько минут, прилегла на диван, после того как выпила таблетку от головы. Похоже, она все же простудилась вчера. Или начинался грипп. Может быть, она просто думала о школе? Но откуда тогда взялась эта история с пулей, перестрелкой?

Нестерпимо сильно болела голова. Но если сначала боль ярко обозначилась двумя пульсирующими точками на висках, то теперь медленно красно-коричневой радугой расползалась по окружности головы и накрепко сцепила ее со всех сторон свинцовым обручем.

К тому же кто-то изо всех сил барабанил во входную дверь. Наверное, Антошка вернулся. Почему-то по детской привычке он не любил звонок, до которого давно стал дотягиваться, а предпочитал по-прежнему стучать в дверь.

Только что Вера после долгого упрашивания отвела его на день рождения к дворовому другу, но строго приказала не возвращаться одному, дождаться, пока она сама за ним сходит. Неужели прошло уже два часа? И впрямь время пролетело со скоростью пули. Все утро Антошка провел в сложных раздумьях, какой дарить подарок: ту игрушку, которую не жалко отдавать, или, наоборот, которую сам бы хотел получить. Вроде бы только что…

— Тоша, ты? — спросила Вера.

— Откройте, милиция, — раздался из-за двери незнакомый мужской голос.

Вера приоткрыла дверь, держа ее на цепочке: кто знает, что это за личности? По радио в последнее время неоднократно предупреждали, чтобы граждане не пускали в дом воров под видом незнакомых водопроводчиков, сантехников, милиционеров, телефонных мастеров, коммивояжеров, распространителей религиозной литературы и восточного вида женщин с детьми.

— Вы, наверное, что-то перепутали… — начала было Вера, со страхом вглядываясь в незнакомые физиономии двух мужчин: пожилого, слегка смахивающего на рыжего кота, и худенького белобрысого юноши, на вид совсем мальчишки.

— Клементьева Вера Михайловна. Ты, что ли? Ордер на обыск, — протянул рыжий какую-то бумажку. — Открывай, что ли?

Вера открыла дверь, и представители правопорядка, не разуваясь, прошли в квартиру, по-хозяйски оглянулись.

«Господи, что еще? Наверное, из-за рисунка? Или из-за пропавших документов? Неужели отец Александра распорядился сделать у меня обыск? Но по какому праву? Что? Кто?» — замельтешило у Веры в голове.

— Я не брала никаких бумаг, честное слово, — сказала она дрожащим голосом.

— Каких еще бумаг? Нам железки нужны.

— Что?!

— Струмент, — коротко ответил рыжий и блеснул целым рядом металлических зубов.

— Чего? — не разобрала Вера с первого раза. — Извините, я что-то…

— Да ладно, хватит придуриваться! — оборвал он ее строго. — Клементьева Вера Михайловна. Это ведь ты всякими примочками и татуировками занимаешься? Значит, у тебя струмент должен быть краденый. Поступили сведения.

— Ах, так вот в чем дело! — поняла и даже почему-то обрадовалась Вера. — Вы тут пока постойте, я принесу чемодан. Он внизу, у соседей.

— У соседей? Их дома никого нет Мы звонили в дверь.

— А у меня ключ есть.

— Ясно — одна шайка-лейка, — кивнул рыжий. — Тащи.

Буквально через минуту милиционеры уже рассматривали диковинное содержимое чемодана, состоящего из флакончиков, иголок, каких-то блестящих острых предметов, переводных картинок. За все это время Вера его открывала только один раз, а потом снова задвинула в дальний угол.

— Где взяла? — достав из кармана замусоленный блокнот, приступил к допросу рыжий.

— Купила.

— У кого?

— У соседа снизу. У Вовчика. То есть Владимира.

— Ясно, значит, приобрела у Владимира Калашникова? Сбыт краденого.

— У Калашникова.

— Работала с ним?

— С кем? С соседом? Нет, что вы!

— Да нет, я про струмент тебя пока спрашиваю.

— Пока даже не дотрагивалась.

— Не ври давай. Наклепала им уже чего-нибудь?

— Чего?

— Ты этим своим дружкам уже успела какие-нибудь татуировки сделать? Или как? — блеснул зубами милиционер.

— Вы о чем? Кому? Да нет же, я говорю… О ком вы? — удивилась Вера.

— Пока что о двоих — о Владимире Калашникове и Василии Летове, которые в данный момент скрываются от органов правопорядка. Спрашиваю, ты на них точно еще ничего не наклепала? Я бы добавил в особые приметы. Когда есть какие-нибудь наколки или приметные родинки, легче искать, а особенно по всяким рисункам. А ихней шкуры все равно не жалко.

— Нет, — ответила Вера. — Я ничего не делала. Это чересчур сложно. Учиться надо.

— Жалко, — сказал рыжий. — Лучше бы пометила их всех для пользы дела.

Вера не сказала, что потренироваться один раз ей все же пришлось. И не на ком-нибудь, а именно на Вовчике, Владимире Калашникове, который буквально допек ее своими бесконечными просьбами что-нибудь изобразить на его не по возрасту желтоватой, безжизненной коже. То и дело, буквально каждый день, он появлялся в «салоне», где чувствовал себя вполне естественно, как дома, разваливался на диване и начинал показывать Вере разные похабные картинки и наклейки, варианты того, что хотел бы запечатлеть на своей руке или груди.

Наконец Вера не выдержала натиска и сдалась, согласившись попробовать по специальной инструкции сделать на предплечье у Вовчика маленький пробный узор — традиционную античную раковину в виде веера.

Вера тогда еще подумала: ведь как раз в это место младенцам делают обычно прививки, чтобы они потом не болели страшными, смертельными болезнями. Пусть и у Вовчика будет на руке что-то вроде прививки против «озвериности».

Для Веры раковина всегда была особым, тайным символом.

Она часто представляла: вот маленькая ракушка лежит на дне огромного океана, вокруг нее — подводный мир. Наверху бушуют бури, тонут корабли, рыбы и диковинные морские существа ведут неустанную борьбу за существование… А раковина лежит себе тихо, незаметно, и кажется, с ней ничего не происходит. Но между тем внутри ее непонятно из чего — из песка, влаги, комочка неодушевленной плоти — появляется драгоценная жемчужина.

И ведь точно так же и в душе человеческой. Причем в самой тихой, незлобивой душе…

Конечно, братец Ленки наверняка мечтал бы увидеть на своей руке огнедышащего дракона, которого оседлала голая амазонка, но Вера сказала: «Слишком сложно, для начала только это смогу», — так что ему пришлось согласиться.

Господи, сколько глупостей все же у нее в голове! Вот ведь и теперь…

«Нет», — ответила сейчас Вера милиционеру не задумываясь. И сразу же пришла в ужас: получалось, что этим ответом она ставила себя на сторону преступников, скрывала особые приметы, отказывалась помогать органам правопорядка, то есть поневоле становилась соучастником их темных дел.

«Ничего, все равно Вовчик говорил, что скоро сотрется, такая краска», — придумала она себе мысленное оправдание. И перевела дыхание.

— А чего же купила, если струмент краденый? — хитро прищурился рыжий.

Его юный подручный, казалось, спал с открытыми глазами: похоже, все происходящее ему было до лампочки, и он разглядывал книжную полку.

— Откуда же я знала?

— А он чего сказал? Калашников?

— Сказал, что какой-то знакомый этим делом занимался, а потом ему надоело. Вот и продает по дешевке.

— Надоело, значит, — усмехнулся рыжий. — Тебя табуреткой по голове шандарахнуть, тоже небось надоело бы сразу. Придется конфисковать.

— Берите, — разрешила Вера.

— Значит, про покражу ничего не знала? Так и записываю.

— Нет.

— А ты здесь откуда, с луны, что ли, сюда свалилась? — вдруг спросил рыжий.

— Почему? Переехала недавно.

— Может, совсем неграмотная? Или глухая?

— Я, между прочим, учительницей работала, — начала обижаться Вера.

— По рисованию, что ли?

— Нет, по истории, — сказала Вера и вдруг снова вспомнила недавний сон. Надо же, кажется, она никогда детям так не рассказывала о Гомере. Как-то обычно все же по-другому, в более поэтическом духе.

— Во всех газетах и даже по телевизору в новостях передавали про ограбление косметического салона на улице Кутякова. Весь струмент там своровали, парики всякие, краски. Хочешь сказать, ты одна ничего не знаешь?

— Нет, не знаю, первый раз слышу, — покачала головой Вера.

— Да брось дурочку ломать! Вон у тебя на столе газетка раскрытая лежит. Небось этим делом как раз интересуешься… Если как раз криминальную колонку смотришь, тогда все понятно! — воскликнул рыжий и тут же прыгнул к столу, зашуршал газетой.

«Правда, как кот, ловкий какой. И хитрый», — подумала Вера.

Но газета, которую утром принес нетерпеливый Борис, лежала нераскрытой. Потому что фоторепортаж с конкурса красоты был опубликован на первой полосе: на одном из снимков крупным планом Борис картинно припал к руке Веры.

— Вот, тут и про меня есть, — показала Вера на фотографию, чтобы переключить внимание рыжего.

— Ё-моё! — сразу же очнулся молоденький милиционер, похожий на студента, который листал какую-то книгу. — Я все гляжу: лицо какое-то знакомое, а вспомнить не могу.

— Смотри-ка, да она вроде как королева! — удивился вслух рыжий, поглядев на снимок. — Вот смех! Королева, а живет в таком сарае!

— В каком смысле? Что вы себе позволяете?

— Все нормально. Давай ключ, мы к соседям еще заглянем, поглядим, что там у них, — махнул он рукой.

— Не дам я вам ключа от чужой квартиры. С какой еще стати?

— Все равно, надо будет, мы ведь и дверь сломаем, — пригрозил рыжий.

— Вот и ломайте, потом отвечать будете. А ключ все равно не дам. У вас что, ордер на погром есть? Или где-то уже доказано, что это именно Вовч… Калашников салон ограбил?

— А ты давай не лезь не в свое дело. Ключ гони, — сказал рыжий и вдруг ловко схватил Веру за локоть, начал выкручивать ей руки. — Давай, Олежек, доставай ключ у нее из кармана, хватит разговаривать…

— Ну, ты опять, бать… не того, — почему-то даже не сдвинулся с места его подручный. — Хватит горячиться, мы же сюда не за этим пришли. Потом снова объяснительные писать придется за превышение, знаю я тебя. Потом придем к соседям, когда у них дома кто-нибудь будет. Какая тебе разница?

Но так как рыжий все равно ее не отпускал, Вера изловчилась и вцепилась зубами в его плечо. Она и сама не ожидала, что у нее это так умело получится.

— Е-мое! Да она еще и кусаться умеет! — удивился он, сразу отпуская свою мертвую хватку.

— Слышь, у нее наверняка какой-нибудь спонсор есть, раз она из этого конкурса. Мне про это дело много чего рассказали. Не трогай лучше, — сказал молоденький, поставил книгу на полку и первым отправился к двери.

— Для свидетельских показаний тебя вызовут отдельной повесткой, королевна, — сказал рыжий милиционер и послал Вере в дверях щедрую улыбку из нержавеющего металла.

Пора было бежать в соседний дом за Антошкой. Но Вера не успела натянуть свитер, как услышала звонок в дверь. На этот раз это была Ленка.

— Ушли? — спросила она, озираясь. — Фу, пронесло. Отсиделась. Я ведь их, Вер, по стуку уже узнаю и не пускаю. А теперь ты мне, Вер, скажи, что они еще про моего братишку говорили?

— Что он вор.

— Ну уж прямо и так! — усмехнулась Ленка. — Пускай сначала докажут.

— Не волнуйся, докажут.

— Нет, правда, чего ты в последнее время такая, Вер? — помолчав, спросила Ленка. — Я тебя прямо не узнаю: ты Вера или не Вера?

— Невера, — ответила Вера и вздохнула. — Ко мне первый раз из милиции домой приходили, с ордером. Руки выкручивали. Вот, даже синяк теперь, наверное, тут будет.

— Тю, ерунда, было бы из-за чего нос вешать! И потом, ты что, своими глазами видела ордер на обыск? И как он выглядел?

— Не знаю, — попыталась припомнить Вера. — Бумажка с печатью.

— Ну ты даешь! Бумажка, — беззлобно передразнила ее Ленка. — А может, это вовсе был не ордер? Или там совсем другая фамилия была вписана? Может, им просто понадобилось проникнуть в дом с какой-нибудь своей целью? А? Что скажешь?

— И откуда они меня знают? Но он же сказал: Клементьева Вера Михайловна…

— Я тоже могу сказать: Клементьева Вера Михайловна, руки за голову, я тебя сейчас на этой люстре вешать буду без суда и следствия! И ты что, сразу руки за голову?

— Нет, — нахмурилась Вера.

— Подумаешь, менты: пришли да ушли. Подумаешь, руки выкручивали. Ничего ведь с тобой не случилось? Точно? Глупости все это.

— Тебя послушать, так и в тюрьме тоже нормально сидеть, особенно в предварительной камере, — не выдержала и взорвалась Вера. — Сидишь, ничего не делаешь, глядишь за решетку, а тебе бесплатно похлебку дают. Удивляюсь я тебе. Не понимаю.

— В тюрьме? — задумалась Ленка. — Смотря в какой компании. От этого многое зависеть будет.

— Вот что: не хочу я больше визажисткой работать, — помолчав, сказала Вера. — И ключ возьми. Мне он больше не понадобится.

— Чего так?

— Не хочу.

— Интересное кино… А чем же ты заниматься будешь? Только-только деньги поперли, а ты…

— Сказала: не буду. Не для меня это все. В школу вернусь. Не знаю пока.

— И к старику своему золотоносному тоже ходить, что ли, не будешь? Ну, Вер, это надо совсем уже последней дурой быть, чтобы от такого отказываться.

— Сегодня последний раз схожу, и точка, — сказала Вера. — И даже сумку с собой не возьму. Мне поговорить с ним кое о чем нужно.

Вера не стала сейчас рассказывать соседке, как среди ночи к ней заявился «Человечкин», который жил в каком-то своем измерении, и сообщил, что найденный рисунок вовсе не принадлежит, не принадлежал и никогда не мог принадлежать Матиссу. Он отнес рисунок какому-то известному в городе специалисту, который сказал, что некто, вполне возможно, дед Стасика, лишь попытался сделать копию с известного сюжета. Но, должно быть, такая попытка подражать великому французу показалась ему крамольной для своего времени, и он спрятал рисунок под обоями.

При этом Иван Иванович не скрывал своего восторга: «Вы-вы-вы-вы даже не представляете, какой это ценный документ, символизирующий время тридцатых годов. Это будет самым ценным экспонатом в моем музее!»

А Вера подумала, не обращая внимания на его запинающееся бормотание: все, никаких денег не будет, никакой помощи. Но что еще может она сделать для Александра? Что?

И самое главное: что нужно сделать? Только один человек мог ей хоть что-нибудь теперь посоветовать.

Глава 13

ГЕТЕРА

Трамвай оказался переполненным, но, вздохнув, Вера все же шагнула на ступеньку второго вагона.

Пассажиры на остановке подробно обсуждали между собой случившуюся на линии «обесточку». Это значило, что в ближайший час городской транспорт все равно будет до отказа заполнен замерзшими на остановках людьми.

Впрочем, можно было развлекаться мыслью, что в мире с каждым годом остается все меньше трамваев и для многих они уже стали легендой.

— Вот в Лондоне, наверное, уже нет трамваев. И в Нью-Йорке тоже давно нет. И в Париже…

Ну уж нет, про Париж Вера сейчас себе вспоминать не разрешала.

— Подумаешь! А зато здесь есть, пока ползают, родимые. Хотя в такой ледяной мартовский день, да еще когда на линии вдруг случается авария, тоже начинает казаться, что никогда в жизни больше из-за угла не покажется красный, бодро громыхающий вагон. А он все равно едет, спешит всех забрать.

— Ой-ой-ой, куда пихаешь? Не видишь, что ли, тут я стою! — запричитала на весь вагон старушка, которую теснил вперед осанистый старик с белой, заснеженной бородой Деда Мороза.

— Ничего, бабка, не скрипи! Нам бы с тобой только как-нибудь до лета дотянуть, а там пенсию получим и на Кипр махнем! — отозвался дед, и по вагону прокатился смех, мигом снимая волну взаимного раздражения и тесноты.

Вера тоже невольно улыбнулась.

А что, действительно, скоро лето. А еще раньше весна, самое любимое время года. Не случайно ее имя так созвучно со словом «весна» на латыни — ver, veris. Хотя сегодня, глядя в замерзшее стекло трамвая, совершенно невозможно было представить, что уже через каких-нибудь два-три месяца повсюду будет ярко светить солнце, зеленеть трава и над цветами закружатся бабочки. Уже сейчас, как говорят знающие люди, под корой деревьев тихо заструились новые соки, и природа понемногу пробуждается от зимнего оцепенения. Но поверить в это, видя перед глазами голые, обледеневшие ветки, у Веры почему-то никак не получалось.

В том-то все и дело, что весна никому не позволяет догадываться о той борьбе и великом труде, который она всякий раз совершает, чтобы снова воцариться, казалось бы, на насквозь промерзшей земле. Нет, об этом никто из людей не должен знать. Почему-то ей нравится выглядеть в глазах людей беспечной, радостной особой, порхающей по земле в веночке из цветов, и никто не должен видеть на ее юном лице выражение поистине нечеловеческого усилия и муки.

— Предъявите проездные документы. Девушка, что у вас? — услышала Вера за спиной недовольный голос кондуктора. — Заранее деньги готовь, коли еще необилеченная…

Вера нащупала в кармане монетки, но женщина заглянула ей в лицо и радостно воскликнула:

— Ой, Вера! Извини, а я тебя со спины и не узнала. Ты куда? К клиенту?

— Да… наверное.

Это была Люська, подружка Ленки и одна из самых первых клиенток доморощенного салона.

— Слушай, а я ведь снова к тебе собираюсь. А еще девчонки из депо, когда меня тогда увидели, попросили узнать: можно им тоже подойти?

— Приходите, — кивнула Вера, но тут же одумалась: — То есть, я хотела сказать, только не сейчас, потом… Я пока не работаю.

— Ладно, я потом у Калашниковой узнаю. Они будут говорить, что от меня, от Люси Смирновой, пойду я деньги дальше собирать. Мужчина, вы чего ко мне прижались, как к родной, в самом-то деле! — привычно огрызнулась кондукторша и, быстро орудуя локтями, начала протискиваться к передней площадке, приговаривая нараспев: — При-и-приготавливаем заранее проездные документы, студенческие билеты, ра-а-азворачиваем инвалидные справки, у вас не у каждого на лице написано, кто тут из вас инвалиды…

Неожиданно Вера почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд, оглянулась и от неожиданности покраснела.

Совсем недалеко, зажатый толпой в угол вагона, стоял Йорик, тот самый, из морга, и рассматривал ее горящими глазами с таким выражением лица, что на нем можно было прочитать и злость, и испуг, и презрение, и одновременно жгучий интерес.

Вера поняла, что он ее узнал, несомненно, узнал и словно хотел сейчас спросить: и кто же ты на самом деле такая, голубка? Чего от тебя еще можно ожидать? Ей показалось, что Йорик даже дернулся в ее сторону, намереваясь подойти. Или схватить?

Вера быстро протиснулась к выходу, прячась за чью-то широкую спину в лохматой шубе, и поспешно выскочила на ближайшей остановке.

Уж лучше идти пешком, чем такие встречи! Впрочем, из этого района до дома Свирского уже можно было добраться и на автобусе: здесь трамвайные рельсы шли параллельно большой дороге.

Вера снова вспомнила про своего случайного попутчика, из-за которого ей приходилось прятаться и убегать: уму непостижимо, что этот человек, похоже, всерьез ее ненавидел и боялся. Кого? Недавнюю учительницу истории из школы номер двадцать три? Бедный, бедный Йорик.

«Интересно, а смогла бы я убить Марка? — впервые подумала Вера. — За что? А за все сразу, чтобы весь это кошмар для меня закончился и чтобы Александр был рядом…»

Но сама же ужаснулась таким мыслям.

«А правда, эй, кто же ты все-таки, голубка? — пронеслось у нее в голове следом. — И на что ты еще способна? И как это ты смогла милиционера в плечо укусить?»

Наконец показался знакомый дом, подъезд, лестница, дверь, кнопка звонка… Но почему-то дверь никто не открывал, и это было более чем странно.

Неужели Свирский ее не дождался и впервые за все это время уехал в город один? Нет, это было не в его правилах. Или заболел в ее отсутствие? Может быть, так серьезно, что пришлось вызвать «скорую помощь», которая и увезла Старче в неизвестном направлении?

Позвонив на всякий случай еще пару раз, Вера медленно спустилась по лестнице. Что делать? Подождать или прийти еще раз, позже?

От быстрой ходьбы у Веры сильно стало колотиться сердце, и она остановилась перевести дух.

Ну надо же, с самого утра все пошло наперекосяк — так бывает. И с погодой, и с транспортом, и с милицией — хуже не придумаешь.

Возле подъезда, прислонившись спиной к дереву, курил подросток, держа в руке пачку сигарет «Родопи».

У Веры засосало под ложечкой: ей вдруг остро захотелось курить! Вообще-то она последние пять лет не курила и даже не думала об этом, а тут хоть выхватывай у мальчишки из рук сигаретную пачку. Чушь какая-то!

Или потому что это были «Родопи» — сигареты ее школьной юности?

По крайней мере в то время, когда она их впервые попробовала курить, Вера была абсолютно уверена, что ее будущее сложится так же складно, как какая-нибудь песня из девчачьего песенника. Она и не представляла тогда, что может быть так погано и беспокойно на душе с самого утра, как сейчас, и мечтала скорее повзрослеть.

— Ты тут давно стоишь? — спросила Вера подростка.

— Не-а, — ответил он неохотно, голосом смертельно уставшего человека.

— Не видел, случайно, старик высокий из подъезда при тебе не выходил?

— Не-а.

— Может, «скорая» приезжала?

— Не-а.

Вера в нерешительности потопталась возле подъезда, начала разглядывать окна.

И вдруг остановилась в полном изумлении.

В комнате Свирского были отдернуты занавески, которые всегда были плотно задвинуты: ведь обычно его ужасно раздражал дневной свет! Почему-то Старче был убежден, что именно от солнца и света у него начинаются сильные мигрени, и переспорить его насчет этого пунктика было совершенно невозможно.

Даже зимой он предпочитал выходить на улицу в черных, солнцезащитных очках, сразу делаясь похожим на шпиона ЦРУ или на персонаж из сказки Андерсена, недаром Старче всегда окружало столько легенд и нелепых слухов.

Но почему же тогда сейчас занавески в его комнате отодвинуты? Пришли какие-то особые гости? Забыл закрыть? Нет, такой ситуации Вера не могла вообразить: все-таки она Старче уже немного знала.

Увы, даже свою работу по макияжу ей приходилось делать в полумраке, и это порождало массу проблем. Хорошо, что почти сразу она стала сопровождать Свирского в его поездках к нотариусу или в банк и имела возможность на ходу кое-что исправить. Но представить, чтобы он вот так, по доброй воле, сидел дома при дневном свете? Все, что угодно, только не это.

Вера почти бегом направилась к соседнему подъезду, где в квартире номер восемь жили бессменный личный шофер Свирского по фамилии Громов и его тихая, незаметная жена (между собой они называли ее в шутку «Гром-баба»), которая помогала Старче по хозяйству.

Громовы приходились Свирскому какими-то дальними родственниками и были самыми молчаливыми людьми, которых Вера когда-либо встречала в своей жизни. Наверное, теперь они имели возможность на собственном опыте подтвердить, что молчание — это если и не золото, то все же весьма ценный капитал, подаривший им возможность много лет припеваючи жить за счет богатого, весьма своеобразного старика.

Вера на ходу пыталась мысленно успокоить себя, но волнение только увеличивалось.

Что там скрывать? Предчувствия были на редкость скверными. Когда человеку под восемьдесят, в такие минуты в голову не приходит ничего утешительного. Вдруг у него случился сердечный приступ и он не смог дотянуться до телефона? Может, Свирский хотел открыть окно в надежде кого-нибудь позвать с улицы? А что, если уже поздно?

— У кого ключ от квартиры Свирского? — быстро спросила Вера у заспанного Громова, открывшего ей дверь. — У вас или у жены?

— Зачем еще… — начал было шофер, но Вера не дала ему договорить до конца.

— Нужно срочно открыть дверь. Там что-то случилось.

— А мы-то чего? Пусть милиция, если надо, открывает. Мы люди маленькие, подневольные. Тогда уж надо милицию вызвать, а мы-то чего, нет уж, — испуганно забормотал Громов.

Глядя на этого лысого дядьку с затравленным выражением лица, Вера совершенно не могла вспомнить, почему водитель Свирского раньше казался ей таким симпатичным, милым и чуть ли не мудрым? Тем, что все время молчал как рыба, кивал головой и умел ездить по городу на предельно медленной скорости?

— Я вас сейчас не спрашиваю, кого надо вызывать. Где ключ? — повторила Вера. — Нельзя терять ни минуты. Может быть, что-то еще можно сделать.

— Нет, но… — начал снова возражать Громов. — Никому не велено ключ давать. А я человек маленький.

Вера сама не поняла, что на нее накатило, но в следующую секунду она уже держала Громова за воротник халата и с силой трясла его за грудки, словно надеясь таким образом окончательно пробудить от спячки.

— Давай ключ, — прошептала она, глядя в его перекосившееся лицо и сама удивляясь тому, как крепко вцепилась в этого человека, от которого в данный момент могла зависеть жизнь Свирского.

А вдруг Старче как раз сейчас издает последний хрип, пока этот болван рассказывает, какой он никчемный и маленький человек?

Как ни странно, но встряска мгновенно произвела на Громова нужное действие.

— Ладно, пойдем уж, открою, — сдался он, высвобождаясь из рук Веры. — Только учти: если что, я всем скажу, что ты сама меня заставила, прямо с ножом к горлу. Я тут ни при чем. Не мое потому что это дело…

— Это я уже слышала. Пошли, — скомандовала Вера, подумав, что годы работы в школе все же не прошли для нее совсем даром.

С самыми наглыми или тупыми учениками приходилось вести себя беспощадно и порой даже жестоко, чтобы они потом весь год не плевали тебе из трубочек в спину.

— Пусти ее — вынь да положь! А вдруг человек отдыхает? — сварливо ворчал Громов, останавливаясь возле двери Свирского и рассматривая связку ключей. — Чего я ему скажу?

Наконец Громов сумел справиться с кодовым замком, и Вера первой шагнула за порог.

— Георгий Александрович, вы дома? — громко спросила она.

В квартире стояла глубокая, какая-то кромешная тишина.

— Пойдемте посмотрим, — оглянулась Вера на Громова.

— Сама иди, если тебе так надо, — буркнул он, пожимая плечами. — Я тут при чем?

Вера разулась и зачем-то на цыпочках подошла по коридору к комнате Свирского, открыла дверь.

А потом крепко зажала себе рот рукой, чтобы не закричать.

Сдернутая с окна штора валялась на полу, и при ярком утреннем свете, непривычном в этой вечно затемненной комнате, увиденная картина показалась Вере особенно жуткой.

Свирский сидел откинувшись в своем любимом кресле, но в странной позе: с неестественно вывернутыми кистями рук, на которых виднелись глубокие порезы, а под ногами у него растеклась целая лужа крови. На морщинистом, обычно бесстрастном лице Свирского с удивленными, высоко поднятыми бровями сейчас была видна гримаса нечеловеческого страдания. Глаза его были полуоткрыты и казались издалека совсем белыми, как два куска льда, которые теперь уже не сможет растопить никакая весна.

Не оставалось никаких сомнений — Свирский был мертв.

— О Боже! — воскликнула Вера, еле отлепив руку от своего рта. — Что же это? Как же? Нужно срочно вызвать милицию.

— Чего там такое? Неужто преставился? — спросил Громов, выглядывая у Веры из-за спины и тут же в испуге отшатываясь назад: он явно не ожидал увидеть столько кровавых ручьев, растекшихся по паркету.

Темной, густой кровью были перепачканы также бумаги на столе Старче, залита его белая рубашка, светлые, щегольские брюки, край занавески. Вера никогда в своей жизни не видела сразу столько крови и почувствовала, что может вот-вот потерять сознание.

Но Громов куда-то вдруг исчез, и надеяться было не на кого. Вере ничего не осталось делать, как шагнуть в комнату, где на столе стоял телефонный аппарат.

Телефонная трубка тоже была забрызгана мелкими капельками крови.

Мертвый Старче сидел от Веры теперь в двух шагах и следил за каждым ее движением. Только теперь Вера заметила, что возле кресла валялся пистолет, но не стала до него дотрагиваться. По фильмам она знала, что теперь нельзя ни до чего дотрагиваться. Так же, как и до лежащей на столе раскрытой тетради большого формата, в которой время от времени Старче делал какие-то записи неразборчивыми, очень крупными буквами. Несмотря на плохое зрение, Свирский никак не хотел отказываться от привычки что-то для себя записывать или конспектировать в эту, как он называл, «амбарную книгу».

Но сейчас Вере было не до чтения.

Она вдруг с ужасом обнаружила, что, оказывается, не знает самых простых вещей, известных любому ребенку. Например, для того чтобы вызвать милицию, надо звонить ноль два или ноль один? Или ноль один — когда случается пожар? Погодите, а как же тогда «скорая помощь»? Может, в таких случаях положено вызывать еще и «скорую»? Хотя, с другой стороны, спасать здесь уже некого.

Дрожащим пальцем Вера набрала «02» и тут же в трубке услышала женский равнодушный голос:

— Милиция, восьмое… Алло, чего вы там молчите? Заснули, что ли, на проводе?

…Вера нисколько не удивилась бы, довелись ей встретиться с человеком такой наружности, допустим, в ресторане или кафе.

Он сидел напротив нее в весьма элегантном костюме, отстукивая что-то по столу длинными музыкальными пальцами с безукоризненными ногтями, на одном из пальцев поблескивало обручальное кольцо.

У этого мужчины были приятный, мягкий голос, небольшая интеллигентная бородка и несомненный талант слушателя. Пока собеседник что-нибудь говорил, он одобрительно улыбался, глядя ему в глаза, но при этом словно тихо размышлял о чем-то своем и еле слышно аккомпанировал своим мыслям пальцами.

Почему-то у Веры никак не укладывалось в голове, что этот приятный человек являлся официальным представителем органов правопорядка, следователем особого отдела Юлием Валентиновичем Малковым.

Она давно уже ответила на все вопросы, но Юлий Валентинович не торопился ее отпускать, а по-прежнему оживленно рассматривал своими карими лучистыми глазами, будто надеясь, что вот сейчас наконец-то Вера перестанет валять дурочку и скажет ему самое главное, именно то, из-за чего они здесь собрались.

Но Вера сидела молча, не зная, что ему сказать. Хотелось, к примеру, кому-нибудь пожаловаться, что с того самого злополучного утра ей повсюду мерещилась кровь.

Дома она не могла смотреть на красные цветы на чайной чашке, на крышечку от шампуня, узор на ковре…

Вот и теперь крапины на шелковом галстуке Юлия Валентиновича чересчур сильно напоминали капельки крови.

Так и подмывало сказать: «Юлий Валентинович, снимите, пожалуйста, свой галстук. Зачем вы вообще его носите»?

Но тогда он точно подумает, что у нее непорядок с головой. А на самом деле, все ли у нее в порядке?

Вера вдруг вспомнила, что, по первой, наиболее древней версии, Венера родилась вовсе не из пены морской, а из крови оскопленного Урана, которая вышла из его брошенного в море члена.

Кровь, семя, пена смешались, и тогда…

Господи, ну почему ей было так плохо? Даже привычный способ переключения на античные темы нисколько не помогал.

— Значит, вы продолжаете утверждать, что убитый называл вас гетерой исключительно в шутку и не имел в виду интимных связей? — с легкой улыбкой, как бы между делом, переспросил Юлий Валентинович. — Признаюсь, пока вы меня не убедили.

Вера и так уже прочитала ему небольшую лекцию об античных гетерах, пытаясь объяснить, что их вовсе не следует путать с нынешними проститутками.

Дословно «гетера» означает «спутница», и в древние времена так называли лишь самых образованных женщин, ведущих независимый образ жизни, которые помогали мужчинам в самосовершенствовании.

История до сих пор сохранила для нас имя Аспасии, верной подруги, а позднее и жены Перикла. Гетера по имени Фрина без устали позировала знаменитому скульптору Праксителю, Гликерия была верной спутницей комедиографа Менандра, и так далее и так далее…

Вера так увлеклась, что зачем-то начала описывать Юлию Валентиновичу известный бронзовый барельеф, где гетера Аспасия изображена рядом с Сократом, который ей внимает, как самый послушный ученик: по преданию, эта женщина поражала своими знаниями даже философов.

Но потом, встретив удивленный взгляд следователя, осеклась на полуслове: чего это она разболталась, как в школе? Должно быть, на нервной почве.

— И все же я не понял, почему Свирский тоже называл вас гетерой, — сказал, помолчав, Юлий Валентинович. — Вот вы сейчас пытаетесь убедить меня, что в шутку. Хорошо, ладно. Но как тогда быть с той странной записью в тетради, которая открытой лежала у него на столе в день убийства. Там, как вы уже знаете, слово «гетера» было подчеркнуто, и причем очень криво, наспех, рукой самого убитого. Как это расценивать? Как предупреждение? Или как попытку в последнюю минуту сообщить об опасности? Что?

— Я… не знаю, ничего не понимаю. Я просто хотела сказать, что в определенном смысле и была его спутницей, совсем недолго, повсюду его сопровождала, а он так шутил. И потом, мы часто беседовали с ним на исторические темы, он тоже любил древность. С ним можно было сколько угодно говорить о подобных вещах. Он же был коллекционер.

— На этом вопросе мы остановимся отдельно. Значит, вы по-прежнему уверяете, что пару раз в неделю приходили к Свирскому лишь для того, чтобы делать макияж? — поинтересовался следователь.

— Да, именно так. И еще — беседовать, общаться.

— Макияж восьмидесятилетнему старику? Согласитесь, это звучит как-то неправдоподобно.

— Я все уже объяснила. Как могла.

— Можно понять, если хотя бы массаж пяточек или других… частей тела. Лично я не нахожу в этом ничего предосудительного. Но не только же говорить о возвышенном, верно? И за это деньги, как правило, не платят. Как известно, за каждый визит к Свирскому вы получали вознаграждение. Или от этого, Вера Михайловна, вы тоже будете отказываться? Предупреждаю, что говорю это сейчас на основании свидетельских показаний.

— Нет, я не отказываюсь. Но… я ничего от вас сейчас не скрываю! Почему вы мне не верите?

— Это не входит в круг моих профессиональных обязанностей, — спокойно ответил Юлий Валентинович, пробарабанив пальцами какую-то только ему ведомую мелодию.

— Тогда я вообще буду молчать!

— Предупреждаю, что это вовсе не в ваших интересах. Хорошо, хорошо, в конце концов, это ваши личные дела, будем считать, что так. Если вам не нравится эта тема, давайте перейдем к философии. В частности, меня интересует, касались ли вы когда-нибудь в ваших исторических беседах со Свирским темы самоубийства? Может быть, вспоминали вместе о каких-нибудь знаменитых самоубийцах? — спросил Юлий Валентинович.

— Нет, не помню.

— Хорошо, а вы сами могли бы мне назвать исторических личностей, ушедших из жизни, перерезав себе вены? Мне хотелось бы получить от вас некоторые сведения.

— Это может помочь следствию? — усомнилась Вера.

Она не могла сообразить, сколько времени провела уже в этом кабинете, и хотела только одного — домой, скорее домой.

— Не всякому, но этому делу — несомненно, — строго сказал Юлий Валентинович. — Иначе я вас не спрашивал бы. Обычно я задаю только те вопросы, которые необходимы для следствия.

«Сомневаюсь», — могла бы возразить Вера, если сейчас она вообще могла о чем-нибудь спорить. Если бы это было возможно, она легла бы прямо на пол в кабинете, настолько мало у нее было сил. Неизвестно, сколько времени они болтали о чем угодно, но только не о самом главном — о том, что Старче был убит, мертв!

— Это был самый распространенный способ ухода из жизни, которым пользовались древние, — выпустить из себя кровь, — со вздохом сказала Вера. — Поэт Лукиан, приговоренный Нероном к казни, еле-еле вымолил у императора возможность покончить жизнь самоубийством именно таким образом, и посчитал это за великое благо. Так же ушел из жизни и Сенека: получив приказ умереть, он с помощью врача вскрыл себе вены и умер, изрекая слова, которые за ним записывали секретари. А Петроний, тот вообще перерезал себе жилы за пиршественным столом, причем до последней минуты не хотел говорить ни о каком бессмертии души, а распевал веселые песни и декламировал непристойные стихи.

— Смотрите, как вы много про это знаете! — почему-то обрадовался Юлий Валентинович. — Это очень, очень интересно. А вот в моей практике, признаюсь, не встречался прежде случай, когда человек выбрал для ухода из жизни именно такой способ. Обычно как-то все происходит более грубо, невежественно…

— Но при чем здесь способ ухода из жизни? Свирского убили! Это же ясно как день. Он вовсе не собирался уходить из жизни, я знаю! И потом, там был пистолет. Кто-то заставил его сделать это. Или скорее всего сами перерезали ему жилы. Негодяи! Какие же негодяи!

— Не волнуйтесь так, Вера Михайловна, к этой теме мы еще вернемся, всему свое время. Найденным пистолетом пока занимается экспертиза. Значит, вы утверждаете, что Свирский никогда не делился с вами мыслями насчет самоубийства. Я внесу это в протокол. Разумеется, я вижу, Вера Михайловна, что вы не вполне здоровы, помню ваши слова насчет температуры и потому задержу вас совсем не долго. И все же почему вы так решительно утверждаете, что мы имеем дело с убийством? Вы что-то знаете? Разве нельзя предположить, что Свирский мог прибегнуть и к оружию, когда увидел, что не может справиться со своими старыми артериями?

— В комнате были видны следы борьбы, — терпеливо принялась повторять по третьему разу Вера. — Сорванная с окна занавеска, разбитые об пол уникальные часы, которыми он особенно дорожил. Эти часы заряжаются… впрочем, это сейчас не важно… Он не мог бросить их просто так, потому что был не варваром, а настоящим коллекционером. И еще я думаю, что Свирский хорошо знал убийцу, раз сам пустил его в квартиру. И стрелял в себя не он. В крайнем случае его кто-то заставил. Да, но кому, зачем понадобился этот ужасный спектакль с руками? И столько крови…

— Вы так убежденно говорите, как будто сами все это видели, — заметил следователь. — Заслушаться можно. Надеюсь, в скором времени я тоже составлю точную картину преступления. И все же я пока не могу понять, что означают слова в его предсмертной записке про гетеру: «Гетера правильно сказала: не кляни смерть…» Как? Разве я еще не говорил, что в записке на столе были именно такие слова?

— Но почему вы так уверены, что это была именно записка? — перебила его Вера. — Почему вы так думаете? В этой тетради Свирский постоянно делал какие-нибудь записи. И не исключено, что записал какой-нибудь наш разговор.

— Значит, вы по крайней мере не отказываетесь, что здесь воспроизведены ваши слова? Я имею в виду — из вашего разговора с убитым?

— Ну что вы! Эти слова принадлежат Марку Аврелию: «Не кляни смерть, а приветствуй ее как одно из явлений, в которых выражается непреложный закон природы…» Разумеется, я не отказываюсь, что могла их вспомнить по какому-нибудь случаю. И не удивляюсь, если Свирскому они понравились и он захотел их потом по памяти записать. Но… я ничего, ничего не понимаю! Кто-то нарочно положил дневник Свирского на видное место и открыл эту страницу.

— Хочу заметить, что на это дело можно поглядеть вовсе не так драматично, как сейчас делаете вы, давайте попробуем немного отвлечься, — спокойно проговорил Юлий Валентинович. — В конце концов, умер старый и неизлечимо больной человек. Если закрыть глаза на некоторые подробности, вполне можно предположить, что он покончил жизнь самоубийством, потому что самому себе стал в тягость. Кстати, его богатая коллекция, на которую мог бы позариться любой вор, осталась в целости и сохранности. Родственники покойного подтвердили, что все ценные экспонаты на месте, а это — главное.

Вера не могла бы сказать точно, сколько времени они неотрывно смотрели друг другу в глаза, как будто играли в детскую игру «Кто кого переглядит».

— Главное? — наконец выдохнула Вера. — Для кого — самое главное? Для Марка? Для его сестры? Для кого? В конце концов, они добились своего и все прибрали к своим рукам, всю его коллекцию. Они его убили. Я не знаю точно, кто именно, но — они, все они. Я буду настаивать на расследовании этого дела до конца.

— Хорошо, но в таком случае я должен вас кое о чем предупредить, — проговорил следователь, усмехнувшись. — Во-первых, следствие уже давно началось и идет полным ходом — это раз. По мнению большинства, именно вы — подозреваемая по этому делу номер один. Это — два. Ни для кого не секрет, что у вас с потерпевшим были весьма своеобразные отношения, в том числе и финансовые, в которых придется как следует разбираться. Это — три. Предчувствую, что на свет выплывет много, так сказать, новых исторических подробностей, так что вы должны быть к этому готовы. Я сказал, что найденный на месте преступления пистолет находится на экспертизе, но не познакомил вас с первыми выводами. Доказано, что старик был убит из пистолета, который принадлежал некоему Данилову. Вам ни о чем не говорит эта фамилия? Не поверю, она слишком известна в нашем городе, чтобы вы, как образованный человек, о нем ничего не слышали. Я нарочно открываю перед вами, Вера Михайловна, все карты, чтобы вы знали, на что вы идете и с кем вам придется иметь дело.

— Да, это он, — тихо произнесла Вера.

— Что вы сказали? — не расслышал Юлий Валентинович.

— Опять Марк. Это он. Он поймал меня в ловушку. Я что, арестована? Знаете, у меня ужасно болит голова, мне нужно прилечь… хоть где.

— Ну, пока что не на нары, — улыбнулся следователь. — И потом, кто вам сказал, что вы арестованы? Я просто обрисовал, Вера Михайловна, в общих чертах положение дел. К тому же я еще не сказал, что у вас есть алиби, что убивали не вы, и тысячи свидетелей. Просто благодаря вашей помощи я пытаюсь составить более подробную картину преступления. Прямо скажем, довольно… экзотического во всех смыслах. С некоторыми, так сказать, историческими иллюзиями.

— Какое алиби? — прошептала Вера. — Почему — тысячи свидетелей?

— В то время, когда было совершено убийство, вы находились в театре драмы, где проходил городской конкурс красоты, где вас видели и за кулисами, и на сцене. Пока у меня нет прямых оснований подвергать вас, Вера Михайловна, аресту. Но, как вы понимаете… Да что там, мне кажется, вы все и так хорошо понимаете…

Но похоже, на самом деле Вера мало что понимала: она молчала, тупо глядя на квадратики линолеума на полу, которые почему-то медленно разъезжались в разные стороны из-под ног.

— Хорошо, я могу вам еще кое-что подсказать, — продолжал тем временем следователь, — чтобы вы убедились в том, что я с вами говорю откровенно. При осмотре места преступления найдены почти невидимые частицы наркотических веществ, в частности кокаина, в результате чего легко предположить, что один из преступников определенно имел пристрастие к наркотикам. Теперь вам понятно?

— Нет, — еще больше удивилась Вера. — Вообще-то я… не балуюсь.

— Но, насколько я осведомлен, у вас в этой среде есть неплохие товарищи.

— У меня? Кто?

— Ну-ну, не нужно делать вид, что у вас тут же отшибло память. Я делал запрос и выяснил, что, к примеру, находящийся сейчас в розыске Владимир Калашников обеспечивал вас по соседству необходимым инструментом и крадеными косметическими препаратами. А уж он неоднократно находился на лечении именно от наркотической зависимости. Надеюсь, вы хотя бы не станете отрицать, что с компанией Калашникова у вас были какие-то связи.

— Да, соседские, — покорно ответила Вера, у которой уже не было сил чему-либо удивляться.

Она только сосредоточенно следила, чтобы шахматные квадраты под ногами, которые сейчас делали что-то вроде рокировки, насовсем не скрылись из поля зрения. Что тогда с ней случится? Может, она провалится в тартар, в тартарары?

— Пока у следствия к вам больше нет вопросов, — сказал Юлий Валентинович. — Заметьте, я сказал — пока. Наверное, на сегодня вам и так хватит информации.

— Да… хватит. Но нет, у меня тоже есть один вопрос, — внезапно встрепенулась Вера. — Скажите, а Георгий Александрович успел оформить документы на передачу своей коллекции в музей? Он говорил, что составил дарственную и оставались какие-то формальности.

— Нет, — покачал головой Юлий Валентинович, посмотрев на нее с пристальным вниманием. — В юридическом смысле его договоренность с музеем осталась неоформленной. Коллекция принадлежит наследникам, ближайшим родственникам, прежде всего — его родной сестре.

— Точнее, ее детям. Насколько я знаю, Таисия Александровна последние полтора года находится в больнице и шансы на ее выздоровление не слишком велики, — сказала Вера. — Но разумеется, вы не сможете доказать вину Марка. Разумеется, им хочется всех убедить, что Старче… простите, Георгий Александрович устал цепляться за жизнь и сам лишил себя жизни, наслушавшись моих россказней. Господи, да от этого с ума можно сойти! Что же делать? Что?

— Первым делом идите домой, Вера Михайловна, и смерьте температуру. Похоже, вы и впрямь нездоровы: в городе свирепствует грипп. Признаться, я представлял вас совсем иначе. Вы не слишком похожи на… гетеру, хотя, с другой стороны, мне трудно судить… Но вам все равно придется подписать подписку о невыезде и явиться по первому зову.

— Да, да, конечно…

Клем… с хвостиком, а потом в скобках, уже разборчиво: Клементьева В. М. Что, гражданочка Клементьева Вера Михайловна, никак снова готовитесь к переселению? Поздравляем! Но что это вы снова не радуетесь?

Глава 14

ПЛАСТИКОВЫЙ ВЕК

Значит, так. Теперь нужно постараться все начать сначала, вспомнить, как все было с самого-самого начала. Только так можно хоть что-нибудь понять.

Итак, получается, что, по древнейшему мифу о творении, мир сотворила восставшая из хаоса Богиня всего сущего. Именно — женщина, богиня… Потом она превратилась в голубку и снесла большое яйцо, в котором были до времени сокрыты все существующие в нынешнем мире, знакомые нам чувства: радости, печали, забвение, любовь, досада, сомнения, обиды — все, все, что только может быть. Потому что когда настал срок и яйцо раскололось, то все эти чувства заполнили холодное пустующее пространство и сделали его живым, теплым. И если как следует разобраться, получается, что не только Богиня, но и каждая женщина на самом деле смутно догадывается о существовании в себе такого «мирового яйца». Потому что она тоже способна, как та первая голубка, окружить и себя, и всех, кого любит, целым океаном нежности и чувств, ни с чем не сравнимым теплом.

Нет, что-то не то, совсем не то. Оттого, что голова Веры была слишком пустой и гулкой, заполненной болезненным жаром, она снова унеслась в мыслях куда-то далеко и забыла, что должна думать о главном, вспомнить, с чего все началось.

Сначала была трещина, «Последний день Помпеи». Чемоданчик с принадлежностями для макияжа. Документы. Какие-то пропавшие документы. И — оружие. Погодите, разве было и оружие? Кажется, пистолет. Да, может быть, и так, уже все равно. Старче. Лужа крови, кровавые ручьи на полу. Часы, которые заряжаются от малейших колебаний атмосферы, от любых изменений. Часы, похожие на человека. Нет, человек, похожий на часы. Ну да — Марк. У него лицо бронзового цвета, бесстрастное, как циферблат.

И спать, только спать, ничего больше. Спать, чтобы выспаться. Видимо, у нее просто резко подскочила температура и начался сильный жар. Возможно. Хорошо бы ее теперь посадили в тюрьму, где можно будет спать, но только в одиночную камеру, чтобы рядом никого не было, никаких соседей.

Вера с трудом разлепила глаза и посмотрела на градусник — тридцать девять и четыре. Похоже, грипп! Не зря же во многих школах объявили карантин и горожанам по радио настоятельно рекомендовали как можно меньше появляться в публичных местах. Так вот почему конкурс красоты так настойчиво напоминал пир во время чумы. Точнее, пир во время гриппа. А ведь пир и впрямь был, и тогда Марк признался…

— Мама, а ты меня в школу сегодня почему не разбудила? Проспала? — заглянул в комнату Антон.

— Проспала.

— Ура! Ну ты и мама! Давай тогда поваляемся и поразговариваем, как будто сейчас воскресенье.

— Ко мне близко не подходи. Нельзя. Заболела я, — сказала Вера, с трудом выговаривая слова.

Язык почему-то заметно заплетался, а жар, кипящий в голове, теперь равномерно разливался по всему телу, время от времени сменяясь внезапным ознобом, мертвенным холодом.

— И вот еще что: сходи к соседям за стенкой, позвони бабушке, пусть она тебя на время к себе заберет.

— А ты чего, правда разве совсем заболела? — удивился Антон, который привык видеть маму молодой и здоровой и ничего другого не мог себе даже представить.

— Похоже, грипп. И ради Бога, закрой дверь и не подходи ко мне близко. Тебе сейчас придется сходить за лекарством. Возьмешь сто рублей, я напишу на бумажке, что нужно купить.

— Я? — изумился Антон. — Сто рублей? Я же только за хлебом могу…

— Ничего, надо всему учиться, ты же мужчина, — через силу выговорила Вера. — Вот и проверим заодно, как тебя в школе считать научили. И еще запомни, ты сейчас, пока бабушка не пришла, мой охранник, патруль, понял? Ко мне никого не пускай. Понял, часовой Клементьев?

— Понял. Справимся, — пообещал Антоша, наполняясь чувством собственной важности.

— В случае успешной службы вы получите медаль за особые заслуги. Шоколадную медаль, — слабо улыбнулась Вера. — А теперь — шагом марш в аптеку!

Вера закрыла глаза. Нужно было сосредоточиться и хоть что-нибудь вспомнить, понять, что с ней происходит.

Но она никак не могла сосредоточиться, остановиться на чем-то одном: в полузабытьи мелькали знакомые и незнакомые лица, дома, окрестности. То вдруг почему-то увиделся Александр, как две капли воды похожий на Александра Македонского со знаменитой мозаики, найденной в доме Фавна при раскопках Помпей. На той мозаике запечатлен момент, как Македонский настигает Дария Третьего, который пытается спастись от него бегством. С развевающимися волосами, широко открытыми темными глазами, надменными, капризными губами — да, конечно, это был он, Александр. Он спасет ее. Защитит от Марка.

Вера увидела перед собой, совсем близко, лицо Марка. Точнее, перед ней был крупным планом почему-то только рот Марка и его язык, облизывающий губы. Этот красный, сладострастный язык шевелился совсем близко, как отдельное существо, и внушал беспредельный ужас.

«Вот, хочу тоже соловьиных языков попр-р-робовать, хочется мне, хочется», — раздался голос Марка из влажной пещеры, и язык начал вытягиваться еще больше, явно собираясь укусить.

«Змея, — догадалась Вера. — Это же не язык, а ядовитая змея. Вот почему мне так страшно. Она хочет меня ужалить, и тогда — мгновенная смерть. Нет, не дамся…»

«Или нет, это не Марк, а Абракас. Ужасный получеловек с маленькой петушиной головкой и змеями между ног. Только у этого еще и изо рта змеи…»

Каким-то образом Вере удалось в последнее мгновение увернуться, выпорхнуть прямо из открытой пасти. И она почувствовала, что и впрямь летит, очень быстро летит над городом, построенным из разноцветных кубиков конструктора «Лего», который был такой же, как настоящий. Вера видела сверху дома, площади, парки, где можно различить маленькие скамейки, песочницы и цветочные клумбы.

«Все правильно, — нисколько не удивилась Вера. — Я про это читала: сначала на земле был Золотой век, когда все люди были спокойны и счастливы, затем на смену ему пришли Серебряный и Медный века с беспощадными войнами и убийствами. А вот теперь — новый, Пластиковый век. Когда ничего не осталось прочного…»

Вера зажмурилась и как будто начала снижаться: на одной из стен были нацарапаны какие-то слова. Она подумала, что если ей удастся их прочитать, то она сразу все поймет, потому что в словах этих должен был содержаться ответ Юлию Валентиновичу, следователю, а может быть — императору, который собирается осудить ее на казнь.

Но на красной пластиковой стене (почему-то вокруг было нестерпимо много красного!) были чьей-то неведомой рукой старательно выведены хулиганские заборные надписи, только и всего: «Эпикура — в ЛТП, Диогена — в бочку!»

Вера снова взмыла вверх и полетела еще быстрее, с немыслимой реактивной скоростью. Она и до этого не могла понять, на кого она со стороны похожа, какую имеет форму, но теперь это казалось и вовсе не возможным. Неожиданно она различила перед собой размытые очертания знакомой школы, где одно окно было открыто, зияло черной пустотой. Вера поняла, что летит как раз именно туда.

«Все ясно. Я — пуля, — догадалась она с ужасом. — Мне туда нельзя, там же сейчас дети. Надо суметь как-то остановиться. Лучше умереть, чем туда…»

Вера сделала нечеловеческое усилие, открыла глаза и вдруг увидела, что напротив нее с каменным выражением лица сидит незнакомый мужчина.

Прошло несколько мгновений, прежде чем Вера поняла, что перед ней сидит отец Александра. Да, она видела его на свадьбе и хорошо запомнила, потому что подумала, что Александр когда-нибудь тоже станет таким — с седым жестким бобриком волос, благородными, хотя и несколько более резкими чертами лица, таким же гордым наклоном головы.

После пережитого перелета она все еще тяжело дышала и почувствовала, как лоб и тело покрылись испариной.

Вера недоуменно тряхнула головой, и внутри сразу что-то тихо зазвенело, напоминая любимую игрушку детства — калейдоскоп. Встряхнешь трубку, посмотришь в глазок, а там каким-то образом уже без твоего участия сложился другой, еще более красивый узор, а потом — третий, десятый…

Однажды в детстве Вера не выдержала, расковыряла картонную трубку и увидела перед собой на столе горку неровных, тусклых стекляшек…

Но в данном случае картинка не изменилась: Вадим Александрович сидел в ее комнате на стуле, в длинном кожаном пальто, и ждал, когда Вера очнется.

«Антоша, я же просила никого не пускать. Какой же ты после этого охранник?» — хотела упрекнуть сына Вера, но почувствовала, что не может выговорить ни слова: горло буквально горело огнем, было трудно не то что дышать, но даже говорить.

— Я на одну минуту, — сказал строго Вадим Александрович. — Знаю, что вы больны, но мое дело не терпит отсрочки. Мне позвонили и сообщили, что именно у вас в доме можно найти что-то из моих пропавших бумаг. И даже сказали, где именно искать. Может, вы сами вспомните?

— Что? Нет, я ничего не знаю, — прошептала Вера и глупо спросила: — А кто позвонил? Александр?

— Этот мерзавец не представился, — сказал Данилов-старший, так холодно поглядев при этом в глаза, что Вера еле заметно передернулась от озноба. — Но может быть, вы мне сами отдадите мои вещи? Это может кое-что изменить в вашей судьбе. Вы что, ничего не понимаете?

— Нет, — сказала Вера честно. — Ничего. Я ничего у вас не брала. Ничего не знаю.

Вадим Александрович встал, прошел к книжной полке, затем в его руках мелькнули какие-то белые листки.

— Вот. Как и сказали — именно здесь. Но не все. Самого главного здесь нет. Ну, и как вы это можете объяснить?

— Не знаю. Но я не брала! Кто-то подложил. Марк. И вообще — все они… Послушайте, но это ужасно!

— Вспомните, кто в эти дни был у вас дома, — помолчав, сказал Вадим Александрович. — Вы кого-нибудь подозреваете?

— Ленка… Борис. Да, Борис — он же знаком с «алкеевцами». Но он не мог, я точно знаю. А еще… милиционеры. Молоденький как раз разглядывал книжную полку и все время молчал. Я еще подумала: зачем он вообще пришел? Это он, точно. Да, его кто-то подослал. А я не брала, нет…

— Значит, вы утверждаете, что не выносили документы из моего дома?

Вера помотала головой и начала сбивчиво рассказывать про звук, похожий на сигнал пейджера, который она слышала за стеной. Отец Александра слушал ее не перебивая, но лицо его по-прежнему выражало недоверие — оно было отчужденным и хмурым.

А она вдруг в мельчайших подробностях вспомнила горьковатый запах туалетной воды, исходящий от тела Александра, его странную комнату, оклеенную плакатами, картой мира, картинками с видами неизвестных городов, лежащие на книжной полке морские раковины, кораллы, куски горных пород, запыленные сувенирные машинки… Это была самая обыкновенная детская комната с разбросанными повсюду игрушками, в которой ребенок пытается укрыться от взрослой жестокости и коварства.

И тут Вера поняла, что она больше никогда в жизни не увидит этой комнаты. Но главное — она больше никогда не увидит Александра. Почему? Объяснить это было невозможно, но дело обстояло именно так. Она внезапно увидела это и заплакала громко и безутешно.

Вера последний раз стояла у окна этой комнаты, смотрела на ночной двор, медленно падающий снег…

— Что с вами? Не надо, что вы, — несколько смягчился Вадим Александрович.

— Но… погодите! — подняла она голову. — Да, снег и машины во дворе. Я еще вот что вспомнила: когда мы все выходили из дома в загс, машин было две, а ночью — три. Да, три, и одна совсем недавно подъехала, красная «девятка»… Господи, но почему я только сейчас про это вспомнила? Наверное, там и был тот, кто потом украл документы.

— Почему вы думаете, что она только что подъехала?

— Я же говорю — снег! Весь день был снегопад, и две машины к ночи были похожи на сугробы, а эта стояла и поблескивала, можно было даже разобрать, что она красного цвета. Мне кажется, когда мы с Александром вошли в квартиру, там уже кто-то находился. Не знаю, сколько человек, но один из них — с пейджером, который забыл отключить. А приехали они на этой красной машине… Можно попробовать опросить соседей, может быть, кто-то еще что-нибудь видел? Ух!

И Вера перевела дух, как будто одолела сейчас высокий подъем, и откинулась на подушку.

— А вы помните точно, во сколько зашли в дом?

— Да. Примерно без десяти минут девять. В машине были часы, и я по привычке посмотрела время.

— А во сколько вышли?

— Примерно… через час или чуть больше.

— И все это время вы искали свою сумку?

— Почему же? Мы… разговаривали.

— Понятно. Он по-прежнему не упустит ни одной юбки, — проговорил Вадим Александрович с неожиданной злостью. — Мерзавец!

— Зачем вы так? На родного сына! Конечно, он мне говорил, что у вас сложные отношения… Теперь я его понимаю.

— Начать с того, что не родного, а приемного… А что он там говорил… Скажите, а Александр был здесь, у вас дома?

— Но… зачем вам…

— Пока я спрашиваю только одно — да или нет? — властно повысил голос Вадим Александрович. Только скажите мне честно — это очень важно для вас.

— Он был здесь. Но… неужели вы можете подумать, что это он своровал документы у… своего отца? Или… почти отца? Это невероятно!

— Я тоже так думал до последней минуты. Но теперь я в этом не сомневаюсь. Не думаю, чтобы он испытывал ко мне какие-нибудь чувства. Разве что как к конкуренту…

— Но только не впутывайте Александра в свою политику. Он ненавидит политику.

— Может быть, — спокойно подтвердил Вадим Александрович. — Но зато любит баб и деньги. И по всей видимости, деньги он стал любить еще больше, если пошел на это… Ведь я поверил ему, что он и впрямь приехал из-за свадьбы сестры, я почти ему поверил… Продажная тварь!

— Но где сейчас Александр? Я уверена, что он все вам объяснил бы! Что вы такое говорите? Зачем? Вы все — злые, жестокие, вы все просто помешались на своих деньгах…

— Где? — очнулся Вадим Александрович от тяжелой задумчивости. — Во Франции, наверное. Уехал. И теперь он нам ничего не объяснит. Думаю, остальные бумаги тоже там… если он их, конечно, еще не продал моим врагам. Сам-то он, может быть, и не сумеет, но вот его жена… Да, скорее всего так и есть. Хорошо еще, кто-то из его помощников, догадавшись, что он всех кинул и смылся, решил выжать из меня хоть какие-то копейки, пообещав сообщить, где хранится часть моих вещей. И назвал ваш адрес.

— Подождите. Вы сказали: его жена? Разве он женат? — ошарашенно спросила Вера.

— Ну да. Диана. Но не принцесса, разумеется, отнюдь. А вы хотите сказать, что ничего про это не знаете? Три года назад весь город только и говорил про это. Или вас тогда в Саратове еще не было?

— Да нет, была. Но я была… в школе. Погодите, а какая Диана? Сестра Юлии Семеновны и Марка?

— А вы как думаете? Тогда наш влюбленный в дамочку, старше его лет так на пятнадцать, тоже изрядно наколобродил. Но все же не так, не так… Послушайте, да у вас сильный жар! Вам плохо? Может, вызвать «скорую»?

— Нет, ничего не надо, оставьте меня, — прошептала Вера, кутаясь в одеяло и потом вообще на всякий случай накрываясь с головой, прячась от всего мира.

Почему-то всякий миф, вымысел неизбежно заканчивается возвращением в исходную точку. Тот, кто когда-то появился из камня, окаменевает. Тезей, сын морского бога, не умирает от ран, а именно под конец тонет, то есть возвращается к своему отцу.

В таком случае Александр тоже должен когда-нибудь смешаться с безликой базарной толпой, стать никем.

Но для этого он должен умереть в ее душе. И теперь он умирал под ватным одеялом — в корчах и муках.

— Мам, он сам прошел, я говорил, что нельзя, — выглянула из-за двери пушистая темноволосая голова Антошки. — Что, теперь шоколадной медали не будет?

— Будет, будет, — прошептала Вера.

Сын напомнил, что, несмотря ни на что, ей самой нельзя было умирать.

— А еще тетя Лена пришла, она говорит, какую-то траву принесла, чтобы ты выпила. Тебе сразу легче станет. И дядя Боря уже три раза приходил, он сейчас пошел в аптеку. А еще я сегодня на балконе дядю Пашу видел. Знаешь, мам, а хорошо все же, что он снова в нашем доме живет, мы теперь снова будем в театр бесплатно ходить. Ты давай скорей выздоравливай…

— Ты скажи пусть все потом, потом… Я хочу одна.

Но Ленка уже сидела рядом, подсовывала какое-то горькое лекарство на ложечке.

— Что, отворотное зелье? — слабо улыбнулась Вера. — Мне бы лучше чего-нибудь такого, чтобы сразу умереть, долго не мучиться.

— Вот дурища бестолковая! — рассердилась Ленка. — Я тебе покажу — умереть, смотри-ка что задумала! Мне Вовчик рассказывал, у них недавно один знакомый нарк деда своего укокошил, все жилы ему нарочно исполосовал и теперь под следствием. Так он все равно надеется как-нибудь выкрутиться, за жизнь цепляется, хотя почти все доказано. Да и какая ему радость от жизни, если он дозу довел почти до критической отметки и сейчас в коме валяется. А ты вон куда — умереть, понимаешь ли…

— Деда? — Вера резко приподнялась с подушки. — Жилы, говоришь? Это ты про кого?

— А, ладно, все равно уже проговорилась, что теперь? Только ты смотри — никому пока, Вер, чтобы как могила… Да я тебе показывала того паренька на презентации, Олежку. Его кто-то приезжий из-за границы на убийство толкнул, денег дал… А тому все равно, лишь бы было на что ширяться, ты же знаешь. Я пока толком не вникала, но вроде бы этот дед собирался все свое богатство или еще там какое-то барахло в музей сдать, прежде чем сам на тот свет отправится. А Олежка вроде все сделал, как тот ему сказал, а потом не выдержал, сломался, сам во всем признался… А ведь я, Вер, тебя сильно поблагодарить хотела, потому что Вовчик из-за чемоданчика с инструментами тогда сильно струхнул и спрятался, а то, не дай Боже, и его бы еще в это мокрое дело втянули. Он ведь у нас младшенький, слабенький уж очень… Ой, Вер! Ты чего? Ты чего теперь встаешь? Ты чего теперь так глядишь, Вер? Может, я пока пойду, а?

— Ну уж нет… — прошептала Вера, с трудом узнавая свой собственный голос. — Садись. Теперь я тебе все расскажу по порядку.

Вера стояла на набережной и смотрела на реку. Выяснилось, что избежать встречи с Юлией Семеновной совершенно невозможно — она оказалась вездесущей и разыскивала ее буквально повсюду. А после того как Вера узнала, что ее бывшая клиентка собралась прийти к ней домой, пришлось согласиться на встречу на любой нейтральной территории. Нет уж, только не дома. Никого из них не должно быть дома, нечего отравлять воздух. Достаточно того, что они свободно ходят по улицам, по базарам, что они — везде… Они — как болезнетворные бактерии.

«Наверное, вы согласны, что по большому счету это чисто семейное, внутр-р-реннее дело, которое касается исключительно нашей семьи, — так высказался Марк во время встречи с Верой относительно смерти своего дядюшки. — И мы в нем р-р-разберемся сами, сами накажем виновных, а какие-то вещи, возможно, не будем выносить на всеобщее обозрение… Надеюсь, я понятно выражаюсь».

«Понятно, — сказала Вера. — Можете не волноваться: мне не хочется даже думать об этом и нестерпимо вспоминать. Разбирайтесь сами как хотите… Мне все равно».

Почему-то больше всего Веру удивило и, признаться, сильно покоробило, что Марк говорил с ней свободно и откровенно, можно сказать, по-приятельски. Как будто и она теперь имела какое-то отношение к темной жизни их семейства! Как будто эти ужасные люди включили ее в свой круг. Он не скрывал, что сейчас делает все возможное, чтобы вызволить «Олежку», который до сих пор находился под следствием, потому что «этого сестра просто не пер-р-реживет» и из тех соображений, что «парня надо элементар-р-рно лечить», и теперь он якобы займется этим вопросом самолично.

Относительно Александра Марк сказал, что в данный момент «этот человек» скрывается за границей, но он сам намерен его разыскать и наказать. Впрочем, говорил он про это без злости и даже вообще без какого-либо энтузиазма, скорее, просто так, для порядка.

«А на кой, Вер, ему злиться? — так пояснила это потом Ленка. — Получается, что этот коршун всю их стаю выручил, когда старика заклевал. Ведь теперь все барахло антикварное у них осталось, и они спокойно между собой его поделят. Еще, Вер, надо разобраться, может, они сами, Вер, его для этого из-за границы вызвали. Или просто он сам оказался такой сообразительный и примчался, когда узнал от своей супружницы, что старик все в музей отписать собирается. А тут еще ты как раз подвернулась, Вер, простая душа. Он еще под шумок и у отчима своего успел кое-что стибрить. Тебе еще молиться надо, что под конец все открылось и не упекли тебя куда следует. Такое частенько бывает: у кого много денег нет — тот всегда крайний».

«Да, это точно — они и теперь называют Свирского сумасшедшим стар-р-риком, который ни с того ни с сего вдруг возомнил себя местным Саввой Мамонтовым, — подтвердила Вера, передразнивая Марка. — Разумеется, себя они считают нормальными. Но как же я могла быть такой… слепой? Что со мной было, а?»

«Женское помешательство, — подумав, авторитетно высказалась Ленка. — Ближе к весне такое с каждой из нас может случиться. И еще сколько всякого будет, вот сама увидишь. Что же теперь?»

«Ну нет, не будет!»

«Поглядим — увидим!»

«Мне хотелось бы, чтобы многое из того, что произошло, осталось нашей семейной тайной и не расползалось по городу, — открытым текстом сказал тогда Марк. — Но я знаю, что некоторые тайны стоят дор-р-рого».

«Ничего не надо, — повторила Вера. — Самым большим счастьем для меня было бы забыть о вашем существовании».

«Но я слышал от сестры, что вы открыли или собираетесь открыть в гор-р-роде собственный косметический салон. Не думайте, что это так просто и кто-нибудь вам даст развернуться по-настоящему. Без поддержки влиятельных людей из вашей затеи все равно ничего не выйдет, в этом можете не сомневаться! Но я гар-р-рантирую вам поддержку, в том числе и материальную, если вы сумеете частично… потерять память».

«У вас неверные сведения, — как можно спокойнее ответила Вера. — Я возвращаюсь работать в школу и не собираюсь открывать никаких салонов. Моя специальность — история».

«В школу? Но ведь там платят сущие гр-р-роши!»

«Мне хватит».

Разумеется, у Веры не было никакого желания подробно рассказывать этому индюку, что только что случайно освободилось место историка в классической гимназии и благодаря каким-то давним знакомствам Бориса ей удалось туда устроиться на работу. Конечно, было и собеседование, и множество волнений… Но теперь все осталось позади, а точнее — впереди: она уже провела несколько уроков, видела лица детей.

«Есть надежда, что они не превратятся в таких скотов, как ваш племянник и прочие родственники…» — подумала Вера, но промолчала.

На этих людей ей не хотелось тратить даже свою злость.

«Это ваше дело, — нахмурился Макс. — Мое — пр-р-ре-дупредить».

«Надеюсь, мы с вами больше никогда не увидимся, — посмотрела Вера ему прямо в глаза. — И тогда все будет хорошо, правильно? Это — единственное и главное мое условие. Никогда».

Уже несколько дней стояла оттепель: снег на льдинах был влажным, да и сам лед казался рассыпчатым, аппетитным, как сахар, подмоченный в слабо заваренном чае. На замерзшей реке тут и там виднелись неподвижные, сосредоточенные фигурки рыбаков, а мальчишки на набережной уже с гиканьем носились на своих досках по оттаявшему клочку асфальта, и их звонкие возгласы на редкость напоминали птичьи. Даже спор проходящей мимо в обнимку юной парочки о том, что вкуснее — эскимо или пломбир, казалось, имел сегодня какой-то особый поэтический смысл.

А правда, что вкуснее? Вот Антошка на такой вопрос мигом бы ответил, а она уже затрудняется.

Вчера Борис в лицах показывал, как после конкурса красоты его разыграли шутники из его редакции: зная его манеру быстро, буквально на ходу, одеваться и раздеваться, кто-то додумался незаметно пришить к куртке в районе подмышек две мочалки.

Он очень смешно изображал, с каким гордым лицом он стоял в автобусе, держась за поручень, чувствуя на себе взгляды пассажиров и впервые в полной мере понимая, что это такое — слава, настоящая слава победителя. И лишь спустя несколько остановок Борис заметил у себя под мышками спутанные красные клочья мочалки, выразительно смотревшиеся на темном фоне куртки.

Видя настроение Веры, он ни о чем ее не спрашивал, а просто старался при встречах веселить и рассказывал множество всяких небылиц, повторяя, что смех — самое лучшее лекарство.

Теперь он в шутку называл ее Верой Холодной, говоря, что она тоже держала от мужчин дистанцию, но все равно заболела гриппом, который в то время назывался «испанкой». И хотя Вера Холодная от гриппа все же умерла, по счастью, наша Вера осталась в живых и постепенно даже теплеет…

«Да в гробу я видел такую работу!» — громко сообщил кому-то мужчина в синей рабочей робе, поравнявшись с Верой.

Надо же, а она как раз сильно заболела и не видела Свирского в гробу. Может, ничего этого и не было? Нет, было, было, и теперь об этом никогда нельзя забывать.

Совсем недавно, почти на этом самом месте набережной, они стояли вдвоем со Старче и долго молча смотрели, как маленький ледокол методично вспарывал под мостом лед, оберегая опоры от перегрузок.

Несмотря на мороз, покрасневший нос и уши, Свирский ни за что не хотел уходить, пока не досмотрел это удивительное представление до конца. Он ведь так любил жизнь и ценил каждую ее минуту!

Наверное, он до последней минуты пытался сопротивляться. Когда-то мифический старец Иолай умолил Зевса вернуть ему всего лишь на один день юность и былую мощь, чтобы расправиться со своим заклятым врагом. Да что там, если бы Старче мог вернуть свою былую силу хотя бы на несколько минут, он бы расправился со всей этой нечистью. А потом, как Иолай, спокойно вернулся назад, в свою старость, чтобы до последней секунды дожить отпущенный на его долю век.

Но это сказки, мифы. Нужно научиться жить с ясной головой. Нужно научиться любить эту жизнь, свое время.

И, не прощаясь, а тем более не оглядываясь, Вера быстро пошла домой.

Что и говорить, в древности люди были предельно честны во многих вещах. В том числе и в отношении к смерти. Они не признавали, не могли признать полного уничтожения. В их царстве мертвых люди превращались в тени, но с тех пор мечтали только об одном — испить каплю жертвенной крови и хотя бы на мгновение вспомнить ощущения своей земной жизни — эту загадочную, неповторимую смесь из любви, ненависти, обид, разочарований, надежды… Только эта надежда позволяла им терпеть холодный Аид, надежда на одно короткое мгновение. Это ли не урок нам всем, кто пока владеет таким богатством без счета? Урок живым: жить, просто жить…

Юлия Семеновна подошла сзади как-то неслышно и крепко схватила Веру за локоть. Она была одета уже совсем по-весеннему: пестрый шелковый платок на голове, крупные клипсы, яркая помада… Но между тем знакомое до мельчайших черточек лицо Сумятиной было неузнаваемым, потухшим: оно постарело лет на десять. Вера подумала с сочувствием: когда в жизнь вторгается настоящее несчастье, беда, никакие косметологи и визажисты уже не нужны, это — пустое…

«Зачем она так долго меня искала, даже в гимназии? Неужели что-то еще случилось? Должно быть, она хочет поговорить со мной о сыне, вряд ли ее сейчас может волновать что-нибудь другое. Или — что?»

— Бедный, бедный дядя Жора, какая ужасная смерть! Мы до сих пор находимся в шоке! — воскликнула Юлия Семеновна таким ненатуральным, веселым голосом, что Вера поневоле удивилась. — Даже не верится, сколько нам пришлось пережить этой зимой. Вы не смотрите так на меня, милочка, я знаю, что пока неважно выгляжу. Но теперь Альбиночка вернулась и возьмется за меня как следует… Неужели это правда, что ты пошла работать в школу?

Как и прежде, она обращалась к Вере то на вы, то на ты и почти наверняка забыла ее имя.

— Да, — односложно ответила Вера, вглядываясь в лицо своей собеседницы. Похоже, душа Юлии Семеновны была загримирована еще более старательно, и она никого не собиралась туда пускать. И пусть, если ей так лучше и легче.

— Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло, — продолжала оживленно рассказывать Юлия Семеновна, все так же крепко держась за локоть Веры. — Сразу же после похорон прилетела моя Диночка, и мы с ней обо всем наговорились как следует. Кстати, несмотря на свой возраст, она удивительно, просто потрясающе молодо выглядит. Сразу видно, что над ней работали лучшие косметологи и визажисты мира, и она мне много чего интересного подсказала. Но знаете, эти ужасные обвинения, которые выдвигают Сашеньке, ее мужу, только из-за того, что, видите ли, он в момент убийства как раз оказался в Саратове… Привязались к словам Олежки… А ведь он совсем больной человек, у нас есть все справки, что порой у него случаются такие галлюцинации и он говорит про такие вещи…

— Я про это ничего не знаю и знать не хочу, — сказала Вера, высвобождая свой локоть. — Я думала, что нужна вам по какому-нибудь важному делу, а так — мне некогда…

— Нет же, нет, у меня совсем другой вопрос, как к специалисту. И я пришла именно по важному делу. В одном журнале я однажды прочитала про интересный метод омоложения, называется «золотое подкожное армирование», оказывается, он давно широко используется на Западе, но в нашей стране только-только начал применяться. Ты, случаем, про это не слышала?

— Понятия не имею, — пробормотала Вера.

— О, я расскажу, все очень просто: тоненькие золотые нити вводятся под кожу на расстоянии нескольких сантиметров друг от друга и, пересекаясь в разных направлениях, образуют невидимую сеть, которая разглаживает на лице морщины и в течение многих лет поддерживает эластичность кожи. Ученые установили, что этому методу около трех тысяч лет, омолаживающие золотые нити носили под кожей еще древнеегипетские царицы, и предприимчивые французы лет двадцать назад просто сумели вспомнить хорошо забытое старое.

— Может быть, но я этим больше не занимаюсь. Ведь я уже говорила вашему брату.

— Конечно, здесь нужна практика, — продолжала как ни в чем не бывало щебетать Юлия Семеновна. — Например, чтобы не повредить кровеносные сосуды, но всему этому можно научиться, особенно если есть хороший Заказчик… Верно?

— Но я тут при чем? — спросила Вера, теряя всякое терпение. — Извините, но мне некогда.

— Дело в том, что когда я рассказала про это дяде Жоре, он сказал, а уж не ввести ли ему тоже под кожу метров пятьдесят золотых нитей, чтобы таким образом все свои накопления унести с собой на тот свет и заодно сделаться красивым, как Аполлон, — смущенно улыбнулась Юлия Семеновна, собирая на густо напудренном лице сеточку морщин. — И я подумала, что вы могли бы про это знать. Он ведь был… экстравагантный старик и мог что угодно устроить. Честное слово, эта мысль уже много дней не выходит у меня из головы, я даже спать как следует не могу…

— Вы обратились не по адресу, — засмеялась Вера нервным смехом. — Соберите всех ваших и сходите ночью на кладбище, раскопайте могилу… Впрочем, что же это я говорю? Выбросите, Юлия Семеновна, это из головы, ничего такого и в помине не было, опомнитесь, в конце концов, что с вами? Он просто пошутил. Он любил… шутить. И боялся оставлять вам деньги. Но теперь уже все равно, это не имеет никакого значения. Мне пора, и не ищите меня больше, не надо.

Вера шла по маленькой, тихой улочке, которая поднималась от реки параллельно главному городскому проспекту. Наверное, эта улица имени революционера Кутякова, с перекошенными одно- и двухэтажными домишками, облезлые ставни и давно не мытые окна которых с головой выдавали умонастроения хозяев, вполне могла служить наглядной иллюстрацией хрестоматийного образа глухой провинции любых времен и народов. Если бы, конечно, кому-нибудь захотелось создавать такую унылую хрестоматию.

Возле пункта приема стеклотары, гремя бутылками, стояла группа небритых мужиков. Они о чем-то нехотя переговаривались между собой и время от времени сплевывали под ноги. Вера услышала несколько нецензурных характеристик, брошенных ей в спину, впрочем, вполне одобрительных: мол, как бы они с ней, да кто бы с ней…

Какой-то старичок, поскользнувшись на ступеньках и чуть не сбив Веру с ног, вместо извинений сердито пробормотал под нос: «Раздери твои веники!»

«Господи, да веники-то при чем?» — несколько удивилась Вера.

Потрескавшуюся баню она прошла несколькими домами раньше, сразу после аптечного киоска под названием «Континент здоровья».

«Мир красоты», — гласила вывеска на железной двери магазинчика со ступеньками, возле которой Вера поневоле сбавила шаг, потому что тротуар здесь оказался до невозможности скользким. За стеклом витрины «Мира красоты» с хозяйственной аккуратностью были расставлены пузырьки одеколонов, освежителей воздуха, лаков для ногтей, коробки с компактными пудрами и тенями.

Вера остановилась перед витриной: с флакона лака для волос на нее смотрела та самая, «ее», боттичелиевская Венера, в ужасе закрывающая рукой грудь от окружающей срамоты.

«А мой порносалончик чем был лучше? — вспомнила Вера картинку на стене в Ленкиной квартире. — Вот и нечего глаза зажмуривать: смотри теперь, любуйся, вспоминай про свою «Венеру»…»

Но не успела она про это подумать и сделать несколько шагов дальше, как, будто в сказке, увидела приоткрытую дверь с вывеской «Венера». И дальше, более мелкими буквами, пояснение: «Парикмахерская для милых дам, косметические услуги».

«Ничего себе, — остановилась Вера в изумлении. — Конкурирующая фирма, туды ее веники».

— Скажите, и какие здесь у вас есть услуги? — спросила она, заходя в небольшое помещение, пахнущее ацетоном и хранящее в своих стенах неистребимый банный дух.

— Что надо, то и сделаю, — отозвалась толстая женщина с карими, слегка навыкате, глазами. Гомер таких красавиц называл волоокими.

— А все же?

— Да проходи, не стесняйся. У меня маникюр всего за десятку, такой дешевки в городе нигде не найдешь. Могу и подстричь, и брови выщипать. Захочешь, химию сделаю или стрижку по-всякому, как только скажешь.

Вера с сомнением посмотрела на круглое лицо мастерицы, волосы которой были собраны на затылке в куцый хвостик.

— Слышь, или ты тоже пришла про Клеменову узнать? — вдруг спросила женщина.

— Про кого?

— Да у меня тут прямо заспрашивались: и звонят, и ходят, все спрашивают: работает ли здесь какая-то Вера Клеменова. А я про такую сроду никогда не слышала… И чего она всем вдруг понадобилась?

— Ой, не знаю, — сказал Вера, поспешно выбегая из салона. Прежде чем свернуть к своему дому, она зачем-то еще раз оглянулась на улицу, уходящую вдаль, к реке.

Когда-то Плутарх писал, что в Афинах было больше статуй, чем живых людей. Преувеличение, конечно, но как хотелось бы в это верить! Потому что красоты вокруг — красивых вещей, домов, звуков, запахов, линий — должно быть не просто очень много, а избыточно, невероятно много, чтобы она постепенно начала проникать и в человека. Сначала — в его дом, одежду, лицо, потом — еще глубже. Подходя к дому, она издалека увидела Антошку, который с упоением, ничего не замечая вокруг, вместе с другими мальчишками пускал в бурлящем потоке кораблики. Вера невольно остановилась: нужно было звать сына домой, но не хотелось отвлекать его от игры.

Из подъезда вышла Ленка, неся в руках щетку и старенький коврик, из которого во все стороны торчали разноцветные нитки.

— Вытрясти или выбросить — вот в чем вопрос, — спросила Ленка, делая глубокомысленную гамлетовскую гримасу. В последнее время она часто развлекалась тем, что передразнивала Павлика — тот день и ночь пропадал на репетициях. — Нет, лучше выброшу. Мы с тобой, Вер, лучше все новое, хорошее заведем, точно? — сказала она и зашвырнула коврик в мусорный бак. — Чего нам зря мелочиться? Если что — пускай Человечкин для своего музея забирает, мне не жалко… Где ты только зря ходишь с утра? Тебя Борис заждался. Вон он, на скамейке сидит, глаз с тебя не сводит.

На скамейке под большим тополем действительно сидел Борис, и у него было такое нежное, счастливое лицо, что Вера невольно улыбнулась.

— Что хорошего? — спросила Вера, подходя ближе.

— Все хорошее, — ответил Борис. — Погода — хорошая, ты — хорошая, я — хороший, жизнь — штука тоже хорошая… Кстати, я тут две путевки принес, в Грецию, за конкурс красоты. Пора ехать. Пришел сказать, какие документы нужны для оформления загранпаспорта. Я все равно сейчас этим делом занимаюсь, заодно и тебе сделаем.

— А больше ты мне ничего не хочешь сказать? — помолчав, спросила Вера. — Может, поговорим?

— Сейчас? Нет, я тебе все остальное в Афинах скажу. Возле Эгейского моря. Или на фоне каких-нибудь древних руин. Пока точно не знаю. Как получится. Но обещаю, что это точно будет очень красиво.

В том ручье, который протекал у Веры под ногами, можно было различить мелкие щепки, старые листья, конфетные обертки. Он словно задался целью сплавить куда-нибудь с глаз подальше весь мусор, который виднелся сейчас в его мутном, пенистом потоке. И все же было похоже, что из этой химической пены под ногами, из мусора и полной беспросветности в мир снова являлась, мучительно продиралась красота.

Пришла весна — первая в этом столетии и даже тысячелетии. Совершенно новая, какой не было еще во все времена.

Еще вчера она была бедной учительницей из провинциального городка…

А сегодня она — ВИЗАЖИСТКА! Профессионалка, от которой зависит и успех поп-див, и удача «новорусских» красавиц.

Но… сколько можно создавать ЧУЖУЮ удачу, не мечтая о собственном счастье?

Или же счастье ожидает ее, современную Золушку, буквально за углом?

В конце концов, кто способен предсказать миг, когда Золушка найдет своего Принца?..

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Ольга Клюкина
Визажистка

Глава 1 В РУИНАХ

Глава 2 БИТВА ЗА ЕЛЕНУ

Глава 3 СЫНОВЬЯ МЕДЕИ

Глава 4 ТРАГЕДИЯ (Из жизни козлов)

Глава 5 ЛУКУЛЛОВ-ПАТИ

Глава 6 РОЖДЕНИЕ ВЕНЕРЫ

Глава 7 ПОД ФАКЕЛОМ ГИМЕНЕЯ

Глава 8 О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Глава 9 АНТИЧНАЯ АМБРА

Глава 10 ЗВУКИ ВИЗАЖИЗНИ

Глава 11 КОНКУРС КРАСОТЫ

Глава 12 ПОСЛЕ БАЛА

Глава 13 ГЕТЕРА

Глава 14 ПЛАСТИКОВЫЙ ВЕК