Эль Косимано

Буря времен года

Пролог

Уинтергрин, Вирджиния

21 декабря 1988 г.

Джек

Есть некий скрытый изъян в доме, в который легко попасть и из которого трудно выбраться. Академия для мальчиков «Уинтер Ридж» подходит под обе эти категории. Мне уже удалось вставить в пазы четыре из пяти штифтов замка, и я практически ощущаю вкус просачивающегося из-под двери сладкого бодрящего воздуха свободы.

Парни сгрудились за моей спиной, разогретые контрабандным ромом, воодушевленные перспективой провести ночь вне этих стен, несмотря на риск быть пойманными.

Нас не хватятся. Я целый месяц разрабатывал план – примечал время смены охранников, составлял карты их маршрутов патрулирования после отбоя, размышлял над тем, как вернуть нас назад до утренней переклички. Если кто и заслуживает нескольких часов на воле, так это мы.

Потому что мы – самые отъявленные хулиганы, которых даже родители не пожелали забрать домой на праздники. Последний обход спален был час назад. Учителя разъехались на Рождество, да и охранников осталось всего ничего – по пальцам пересчитать. Если я смогу незаметно провести нас мимо уличных сенсорных фонарей, то никому и в голову не придет искать.

– Давай скорее, Салливан! Что ты там копаешься?

– Тише! Я почти закончил.

Они похожи на щенков – приглушенно тявкают, повизгивают и посмеиваются, неуклюже возятся в своих толстых куртках за моей спиной. Один из них толкает меня, вгоняя в пот. Я налегаю на дверь, и последний штифт встает в паз.

Замок щелкает.

Куча мала за моей спиной распадается, и, тесня друг друга, мальчишки выглядывают у меня из-за плеча, дыша перегаром. Дверь со скрипом открывается, прочерчивая на снегу широкую дугу, похожую на крыло ангела. Я отталкиваю их назад и высовываю голову наружу. Безмолвный лес поглощает любые звуки.

Все выходы из школы оборудованы сигнализацией. Кроме этого. Полускрытая в глубине старой котельной, покрытая слоем пыли щербатая дверь и заржавевший замок почти не оказали нам сопротивления. Эта часть общежития вплотную прилегает к лесу и не видна из остальной части кампуса. Летом она густо зарастает сорняками и дикими травами, пробивающими себе путь в тени склоненных чуть не до земли ветвей дубов и каштанов, окружающих школу. О существовании этой двери как будто забыли. Охранники сюда и не заглядывают. По утрам, когда нас выводят подышать свежим воздухом, это единственный незатоптанный снежный участок на территории школы.

– Идите же, – шепчу я, придерживая дверь для остальных. Натягиваю лыжную куртку и шапку. В свете луны на толстом слое снега отчетливо проступают следы. Я бегу за ребятами и, хоть щеки пощипывает от мороза, широко, почти до боли улыбаюсь. Огни школы гаснут за спиной.

Легкие у меня горят огнем, в груди тоже полыхает пламя. Кажется, что впервые за долгие годы – с тех пор, как попал в школу, – я обрел способность свободно дышать. Велико искушение отделиться от группы и продолжить просто нестись вперед, исчезнуть, но по условиям моего испытательного срока мне осталось провести в стенах этого заведения всего полгода.

А что потом? Куда, черт подери, мне податься после окончания школы?

Я роюсь в кармане, пытаясь нащупать контрабандный виски, но его нет. Посмотрев вперед, замечаю, как лунный свет отражается от пустой бутылки, зажатой в чьей-то руке в перчатке.

Мой сосед по комнате бросает мне банку дешевого пива, и я ловлю ее, прижав к груди. Пойло изрядно взболтано и еще хранит тепло общежития, где было спрятано.

– С днем рождения, Джек, – бормочу я.

Я открываю банку и припадаю к ней ртом, прежде чем забрызжет пена. С ужина минула, кажется, целая вечность. Пиво ударяет мне в голову, а желудок остается пустым, даже после того, как я опрокидываю в себя добавку.

Мы идем, пока не немеют лица. Пока не оказываемся у высокого, обнесенного цепью забора, отделяющего школу от горнолыжного курорта с другой стороны.

– Здесь, – сообщаю я.

Месяц назад я набросал карту этого места. Во время каникул в колледже старший брат моего соседа по комнате работает в пункте проката лыж. Кто-то мне сказал, что он копит деньги на машину. Тогда я убедил ребят из соседних спален скинуться на взятку, написал на клочке бумаги размеры наших ботинок и передал брату того парня вместе с деньгами и картой, перехватив его две недели назад во время воскресного визита. Было бы жаль упустить шанс покататься на лыжах по склонам, которые видны из некоторых окон нашего общежития.

В сосновом лесу обнаружился торчащий из-под снега валун – именно в том месте, которое я отметил на карте.

Мы опустились вокруг него на колени и принялись копать. Когда я извлек на свет божий шесть комплектов лыж с палками, послышались возгласы «Да!» и «Черт возьми!». Также мы выудили мусорные мешки и, разорвав их, обнаружили по паре ботинок для каждого из нас.

– Джек, ты просто гребаный гений!

Один из парней пьяно чмокает меня в лоб и тут же толкает обратно в снег. Металлическая ограда гремит, когда мы просовываем снаряжение через отверстие. Острые края звеньев цепи звякают снова и снова, пока последний из нас не проникает на территорию с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

С лыжами и палками мы пробираемся через лес и останавливаемся, только когда деревья остаются позади. На нас снисходит благословенная тишина.

Склоны, припорошенные «пудрой» – сверкающим точно звезды свежевыпавшим снежком, – теряются во мраке ночи, которая, кажется, принадлежит нам одним и будет тянуться бесконечно.

Я надеваю лыжи и зависаю над гребнем там, где склон встречается с тропой. На моих глазах парни с дикими криками устремляются вниз, виляя вправо и влево по склону с маркировкой двойного черного ромба[1].

Склон обрывается, когда я пытаюсь смотреть на него в упор. Краем глаза ловлю какое-то движение и замечаю клубящуюся у основания деревьев тень, похожую на завиток темного тумана.

– Ты в порядке, Джек? – спрашивает мой сосед по комнате.

– Да, все отлично, – отвечаю я охрипшим от холода и смеха голосом. Отвожу взгляд от деревьев, мысленно давая себе хорошего пинка за то, что выдул две банки пива на пустой желудок. – Никогда еще не чувствовал себя таким живым.

– Жаль, что спуститься можно только один раз, – сетует он.

Один раз. Это все, чем мы можем довольствоваться. Склоны закрыты. Подъемники не работают. К тому времени, как вскарабкаемся по горе и вернемся в школу, почти рассветет, и на следующие шесть месяцев я снова стану узником. Все, что мне нужно, это один идеальный спуск, несколько мимолетных мгновений, когда ничто не будет меня сдерживать.

– Оторвись по полной, Джек. Второго шанса не представится. – Безрассудно сверкнув глазами, мой приятель отталкивается. – Встретимся внизу.

Из-под его лыж доносится мягкий свист, и он исчезает из виду. Я стреляю глазами в сторону леса, но тут же заставляю себя смотреть прямо перед собой, игнорируя заползшего мне в голову червячка сомнений.

«Это единственная ночь, когда ты не привязан к этому месту. Единственная ночь, когда тебе не нужно ни перед кем отчитываться. Не теряй самообладания».

Я пониже натягиваю шапку на уши и еду за своим другом. Ветер обжигает лицо, похищает дыхание. Я со свистом несусь в ночи, не успевая рассмотреть, что впереди. Первые несколько поворотов делаю осторожно – слишком осторожно – и огибаю пару кочек.

«У нас есть только одна попытка… никаких вторых шансов».

Я расслабляю колени и мягко вхожу в повороты, ловя ветер. Наконец я отталкиваюсь от земли и в следующую секунду взмываю в воздух. Сердце поет в груди. Лыжи приземляются, начинают скользить по насту. Я пытаюсь затормозить, но по инерции продолжаю нестись в темноту, точно меня тянут на буксире.

Склон исчезает, а мое радостное возбуждение сменяется паникой. Деревья, кажется, мчатся прямо на меня.

Раздается треск, у меня внутри все сотрясается, ветви хлещут по коже. Удар так силен, что выдергивает из лыж и швыряет спиной в снег.

Я лежу с закрытыми глазами, в ушах стоит оглушительный звон. Я моргаю, постепенно приходя в сознание, и вижу над головой сияющие звезды. Мое теплое дыхание клубится на холоде, как дым от обломков на месте аварии.

Боли нет. Поначалу, во всяком случае. Я испускаю низкий стон, и меня посещает тревожное чувство, что я что-нибудь себе сломал. Шапка куда-то делась, затылку холодно и сыро. Последние крики друзей затихают внизу.

«Мне нужно подняться. Нужно догнать их».

Я пытаюсь пошевелить ногами… но они не реагируют. Я не чувствую ни боли, ни холода – вообще ничего. Тело ниже пояса будто онемело. Мной овладевает страх.

«Дерьмо, Джек. Какого черты ты натворил?»

Я открываю было рот, чтобы позвать на помощь, но не могу выдавить из себя ни звука. Мне не хватает воздуха. Острая боль пронзает ребра, ширится, растет до тех пор, пока становится невозможно дышать и даже мыслить.

«Прошу вас, нет! Не бросайте меня здесь!»

Ночное небо то становится четким, то снова расплывается перед глазами, боль тоже накатывает волнами. Снег просачивается за воротник моей куртки. И в перчатки. Сердце бьется медленнее, руки дрожат, а зубы… Боже, я не могу перестать стучать зубами.

«Ты облажался, Джек. И теперь ты умрешь».

– Только если сам этого захочешь.

У меня перехватывает дыхание. Услышав женский голос, я открываю глаза и, устремив взгляд к лесу, пытаюсь что-то там высмотреть, хотя едва могу удержать фокус.

«Пожалуйста… помоги мне! Пожалуйста, я не могу…»

Мне кажется, что корни деревьев лезут из земли и начинают извиваться по снегу, как живые. Я снова закрываю глаза. Ну вот, вижу то, чего нет. Галлюцинации. Крепко же я головой ударился. Когда я снова поднимаю веки, корни продолжают двигаться, сплетаются воедино, образуя приподнятый над снегом настил.

В конце которого появляется женщина.

«Мама?»

Ее имя застревает в горле, причиняя боль.

– Можешь звать меня Геей, – говорит женщина.

Нет. Это не моя мать. Моя мать никогда бы не пришла. И не придет.

Длинное белое платье женщины светится в темноте. По мере приближения очертания ее фигуры становятся отчетливее. С каждым шагом дорожка у нее под ногами удлиняется, тянется прямиком ко мне. Сплетенные корни изгибаются и образуют лестницу, по которой она сходит вниз, а затем распутываются и исчезают в снегу.

Женщина опускается рядом со мной на колени. Мой взгляд медленно фокусируется на ее лице в обрамлении серебристых волос. Только глаз я рассмотреть не могу. Они мерцают, как бриллианты. Или, может, это я плачу. Мое дыхание становится прерывистым. Я ощущаю вкус крови во рту. Испугавшись удушающего запаха меди и железа, я в слепой панике тянусь к ней.

«Я умер?»

Ее теплая ладонь касается моей щеки. От нее пахнет цветами. И весной в горах.

– Пока нет, но уже недолго осталось, – говорит она. – У тебя разрыв селезенки. Ребро проткнуло легкое. Ты умрешь от ран, прежде чем они успеют исцелиться.

«Но мои друзья…»

– Они за тобой не вернутся.

«Нет».

Все это мне только кажется. Не может она знать таких вещей. Но в глубине души я понимаю, что происходящее реально, что женщина права. Каждое слово причиняет боль. Каждый вдох раздирает меня на части.

– Я предлагаю тебе выбор, Джейкоб Мэттью Салливан, – продолжает она. – Возвращайся домой со мной и живи вечно, но по моим правилам. Или умри здесь и сейчас.

«Домой». Волна боли захлестывает меня изнутри. Последний вздох как будто придает мне сил, и я хватаю женщину за запястье.

«Прошу тебя! – умоляю я ее. – Пожалуйста, не дай мне умереть».

Часть первая

1

Пришел как лев, уходит как ягненок

12 марта 2020

Джек

– Не двигайся! – отрывисто рявкает Флёр. – Я же могла тебя порезать.

– Я думал, именно в этом и заключается твоя цель.

По крайней мере, мы так договорились. Флёр собиралась применить менее жестокий метод, чем в прошлом году. А я просто хотел, чтобы все случилось быстро и чисто. После продолжительного спора о бесчисленных способах, коими она может меня уничтожить, мы в конечном итоге сошлись на ноже.

У меня кружится голова, и чтобы не упасть, я смотрю поверх ее плеча на линию горизонта. Стоя так близко к ней, я весь горю, мне трудно смотреть ей в глаза. Ветер ерошит ее розовые волосы, и в красноватых отсветах передатчика у нее в ухе они кажутся спутанными, а за ее спиной плывет по холмам Вирджинии кроваво-красное сияние. Красиво. Похоже на картинку из лихорадочного сна.

– Какого черта ты творишь, Джек?

Я дергаю головой, чтобы избавиться от звучащего в ней голоса, такого нервного, что я едва не принял его за свой собственный. Чиллу прекрасно известно, что я творю. За свои действия я схлопочу знатный нагоняй, когда проснусь через три месяца, но сейчас мне не хочется выслушивать нотации, которые он норовит излить мне в уши. Да, я поддался Флёр, позволил ей настичь себя. Дал ей возможность загнать себя в угол, потому что устал убегать. И еще мне требуется чуть больше времени. Всего несколько минут наедине с ней, прежде чем меня не станет. На этот раз я решил сам выбрать, каким будет наше прощание.

Закусив губу, Флёр прижимает острие ножа к моей коже ниже ребер, возвращая к настоящему моменту. Весна пришла, а мой сезон закончился. Наше с ней время истекло, и теперь ее задача – отправить меня домой.

При этой мысли я ощущаю растерянность. Обсерватория никогда не станет мне настоящим домом. Как только я умру, то буду полностью отрезан от Флёр, меня протянет по лей-линиям на другой конец земли, как сдувшийся воздушный шар, и я окажусь запертым под землей, где и буду пребывать, ожидая следующей зимы. Я вздрагиваю, поскольку острие клинка Флёр заставляет меня чувствовать себя не в своей тарелке.

Ее лоб прорезают глубокие морщины, и она крепче сжимает рукоятку.

Я не могу отвести глаз от ее хмурого лица, от того, как она облизывает губы, чтобы сосредоточиться.

Мы стоим на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Слишком далеко.

– Печень у меня располагается немного выше, – хрипло подсказываю я и слышу ругательства Чилла в свой адрес. – Она глубже. Между третьим и четвертым ребрами. Пожалуй, тебе стоит подойти поближе. – В моем передатчике раздается глухой стук – это Чилл бьется головой о стол.

Воздух становится разреженным, когда Флёр делает шаг вперед. Теперь она так близко, что я ощущаю исходящий от нее запах лилий. Чувствую жар ее судорожного вздоха у себя на лице. Я думал, раз мы на возвышении, где земля еще укрыта снегом, а ветви деревьев затеняют извилистые тропы национального парка, у меня будет чуть больше времени, но она такая теплая, что я не могу…

– Так лучше? – уточняет она.

Я морщусь, чувствуя головокружение, когда острие ножа глубже впивается в кожу, и ловлю на себе пристальный взгляд ее темных глаз. Она стоит так близко ко мне, что я не в силах произнести ни слова, и потому просто киваю, украдкой рассматривая контур ее губ и гадая, каковы они на вкус. Чем зря представлять, проще умереть.

– Если тебе слабо, можем попробовать что-то другое.

Она застывает на месте.

– Что, например?

– Джек? – Чилл повышает голос. – Мне не нравится, что там у вас происходит.

Флёр не отстраняется. Не говорит нет. Через мгновение все закончится. Краткая вспышка боли и света – и меня не станет. Но перед смертью мне хочется хотя бы раз познать вкус ее поцелуя. Я наклоняю голову, чтобы она, если захочет, могла соприкоснуться губами с моими.

Ее дыхание становится прерывистым. Мой пульс учащается, когда ее рот устремляется ко мне. Наши губы так и не встретились – Флёр резко отпрянула. Все же мы стоим так близко, что я слышу, как Поппи орет ей в ухо. Щеки Флёр раскраснелись под стать цветам секвойи у нее за спиной – которых, готов поклясться, еще минуту назад не было.

– Мы не должны этого делать, – сообщает она мне. – Это ужасная идея.

– Почему же? – огрызаюсь я. – Потому что Поппи так говорит?

– Потому что у нас будут неприятности. Ты же знаешь правила.

Уж кому, как не мне, их знать. Поцелуй не только причинит боль идущему на убыль Времени года, но и в ускоренные сроки вернет его в Обсерваторию. О сопутствующих штрафах и наказаниях мне и вовсе не хочется вспоминать. Но я бы все равно ее поцеловал.

– Тебе, можно подумать, следование правилам помогло, – саркастически замечаю я.

Она вздрагивает, и я тут же начинаю себя ненавидеть. Чилл упоминал, что Флёр с Поппи сдают позиции в рейтинге. Возможно, из-за ее чересчур снисходительного ко мне отношения.

«Идиот».

Подчиняйся она правилам, прикончила бы меня еще неделю назад.

– Не бери в голову, – бормочу я. – Ты права. Это глупый способ умереть.

– Ну и отлично, – цедит она сквозь зубы и перехватывает клинок с ловкостью, свидетельствующей, что она с самого начала точно знала, как с ним управляться. – Тогда на счет «три».

– Не глупи, – предупреждает меня Чилл.

«Слишком поздно».

Я собираюсь с силами. Мое дыхание учащается. Через секунду мое время года закончится, а сам я окажусь запертым в пластиковой камере на глубине тридцати этажей под землей и буду спать до окончания сезона Флёр.

– Отойди от девушки, Джек.

И лишь через полгода, когда наступит осень, мне в следующий раз удастся глотнуть свежего воздуха. Я буду слишком занят преследованием Эмбер, которая, к слову сказать, терпеть меня не может…

– Я твой куратор, Джек, и велю тебе отойти от девушки сию минуту!

Потом должно пройти еще три месяца, прежде чем Флёр снова разыщет меня. Мы не увидимся целый год…

– Подожди, – говорю я, чувствуя, что мне не хватает воздуха.

Чилл велит мне немедленно убегать.

– Нет-нет, погоди! Я не…

Мы с Флёр одновременно отшатываемся друг от друга, и она царапает меня лезвием и теряет равновесие. Ее глаза расширяются, она роняет нож на землю и яростно трясет рукой, будто ею завладела иная сущность.

– Во имя Кроноса, Флёр! Ты меня порезала! – выкрикиваю я срывающимся голосом.

– Ты же сам мне велел!

Выше. Мне просто нужно подняться повыше. Если я сумею добраться до места, где попрохладнее, то выиграю еще немного времени. Бок взрывается болью, когда я снимаю с себя куртку и бросаю ее на ветку дерева. Для Флёр. Она не выносит холода – он истощает ее магию и делает медлительной.

Хрипя и испытывая головокружение, я продолжаю карабкаться вверх и, наконец, падаю в островок снега, чудом сохранившийся у подножия вечнозеленой ели. Я вслушиваюсь в отзвук шагов Флёр, а дерево тем временем стряхивает со своих иголок последние капли зимы. Размеренная капель звучит как-то странно, и, глянув вниз, я с удивлением замечаю лужицу малиновой жидкости. Меня сотрясает приступ мучительного кашля. Я приваливаюсь спиной к стволу и пытаюсь зажать пальцами края раны, но тщетно. Я лишь оттягиваю неизбежное.

Нет смысла прятаться от Флёр. Ее магию тянет к моей как магнитом, поэтому она все равно меня найдет.

– Я знаю, что ты здесь, Джек, – доносится до меня ее голос, сопровождаемый усталым вздохом. – Я чую твой запах.

Да, от меня воняет потом и кровью. Мой срок годности истек.

– Замри, – шепчет Чилл мне в ухо. – Я придумаю, как тебя оттуда вытащить. В тебе осталось достаточно сока, чтобы протянуть еще один день. Легко.

Я отрицательно качаю головой. Моя сила почти иссякла, утекла, как заряд из батарейки. Я сейчас существую исключительно за счет краденого времени, и нам обоим это известно. Я, конечно, могу и дальше спасаться бегством, но какой в том прок? Уж лучше принять смерть от руки Флёр, чем долго и мучительно умирать в одиночестве.

Я осторожно выглядываю из-за дерева и вижу, как Флёр просовывает руки в рукава моей куртки, натягивает ее и крепко прижимает к себе. Потом она опускается на полянку в нескольких метрах от меня, и вокруг нее тут же вырастают полевые цветы и вспархивают бабочки. Я зарываюсь руками в быстро уменьшающийся островок снега, отчаянно желая, чтобы он не таял. Замерз. Удержал меня здесь.

– Уже конец марта, Джек. Зима закончилась, – угрюмо сообщает Флёр.

Стерев мою кровь с ножа, она снова падает в траву. Ее сапоги ударяются о землю, а длинный свободный подол юбки задирается до колен. Ярко-оранжевая бабочка садится ей на волосы, и она раздраженно фыркает, прогоняя ее. Длинная розовая прядь соскальзывает со лба, но бабочка перебирает лапками и не сдает позиций.

– Хватит уже пялиться, – донимает меня Чилл. – Поищи-ка лучше способ выбраться отсюда.

В приступе раздражения я выключаю передатчик.

Облизав пересохшие губы, я дышу на полянку холодом, заставляя юбку Флёр шелестеть. Она сильнее кутается в мою куртку. Бабочка взмахивает крылышками раз, другой – и падает замертво на щеку Флёр. Замерзла. Я снова вжимаюсь в ствол дерева, испытывая головокружение от приложенных усилий и ругая себя за глупость. Сам не знаю, зачем я это сделал. Возможно, просто чтобы доказать, что могу.

Флёр садится и трогает бабочку пальцем. Щеки ее бледнеют, как от прикосновения чего-то холодного, и она поворачивается и свирепо смотрит в мою сторону. Баюкая бабочку на ладони, она дует на нее. Пространство у нее между пальцев озаряется сиянием, таким слабым, что я гадаю, не лихорадка ли заставляет меня воображать то, чего нет? Тут Флёр раскрывает ладони, и бабочка вспархивает с них и улетает прочь с порывом ветерка.

– Ты не можешь убегать до бесконечности. Знаешь ведь, чем это закончится. – Эхо ее высокого чистого голоса доносится до меня со всех сторон. – Ты и так оттягивал неизбежное дольше положенного. Если я не отправлю тебя восвояси в ближайшее время, кто-нибудь заметит.

– Заметит что?

Она снова падает в траву и закрывает рукой лицо.

– Что я не хочу отпускать тебя.

Мне становится больно дышать. Прежде она никогда не говорила ничего подобного.

– А чего ты хочешь?

– Разве это имеет значение? – безнадежно спрашивает она. – Все равно ничего не изменится.

– Для меня это важно.

Удивляюсь искренности своих слов. Много лет назад я уже задавал ей этот вопрос в отчаянной попытке отсрочить собственную смерть от ее руки. Флёр тогда замерла, разинув рот и выпучив глаза, будто никогда ни о чем подобном и не задумывалась.

Она резко отдергивает руку от лица и хмурится, глядя в небо.

– Ты меня даже не знаешь.

Если бы ей довелось увидеть, какое толстое досье собрал на нее Чилл, она бы так не говорила.

– Так расскажи что-нибудь о себе.

Я снова захожусь кашлем и прижимаю руку к боку в попытке замедлить кровотечение, но пальцы у меня онемели, а земля вокруг насквозь пропитана красным.

Флёр отвечает не сразу, будто решает, какие сведения о себе раскрыть.

– Что именно тебя интересует?

Все. Я крепко зажмуриваюсь, стараясь оставаться в сознании. Хочется расспросить ее о многом. Например, зачем она вырезает мои инициалы на коре дерева в конце каждой весны. Но на сегодня я и так уже достаточно разозлил Поппи.

– Какая твоя любимая еда? – спрашиваю я, хотя ответ мне известен.

Она колеблется.

– Пицца, – наконец признается она, прихлопывая красный глазок у себя в ухе.

– Какая пицца? – скрипучим голосом уточняю я.

– С грибами, перцем, луком и колбасой. – Я выжидаю. – И двойным сыром.

– Любимая группа?

– U2.

– Любимый фильм?

– «Тельма и Луиза».

– Шутишь, да? – говорю я со смехом, который тут же переходит в кашель. Много времен года назад я счел бы, что у нас с Флёр нет ничего общего. Я сползаю по стволу дерева, потому что от слабости больше не могу держаться на ногах. – А зачем ты читала те книги?

– Какие книги?

– Ну те, с трагическим концом.

В ее библиотечной карточке царит сплошное уныние. Раньше я брал книги, которые она возвращала из года в год, но обычно просто кидался ими в стену.

– Ты их прочел?

– Может быть, – говорю я, злясь на себя за то, что слишком много болтаю. На меня нахлынуло безрассудство, какое бывает, когда переберешь пунша и несешь всякий бред. – Признаю, некоторые я действительно прочел, – сообщаю я. – Но под поэзией подвел черту. – Поэтические сборники, которые Флёр берет в библиотеке, старинные. Многие были написаны еще в XVII веке. Сколько бы я ни пытался понять, что она в них находит, всегда терпел поражение. Голова у меня тяжелеет, мир становится зыбким. Я упираюсь затылком в ствол. – Ну, «1984» еще куда ни шло, но «Орфей и Эвридика», «Анна Каренина» и «Грозовой перевал» просто ужасны. А Ромео с Джульеттой просто дураки. Сама подумай, кто так легко сдается и пьет яд?

– Для них не было надежды на будущее, – возражает она, высовывая голову из сорняков. – Недаром же этот жанр называется трагедией!

– Надежда-то была, а вот план у них оказался дерьмовый.

– Как будто сам придумал бы лучше. – Она садится и вырывает из земли пучок травы. – Я серьезно, Джек! Что бы ты сделал на их месте?

Она говорит резко. Отрывисто. Картинка у меня перед глазами снова обретает резкость.

– Я бы забрал ее и убежал!

– Некуда им было бежать!

– А ты бы убежала… если б было куда?

«Заткнись, Джек».

Я прячу лицо в ладонях.

Долгое время Флёр не произносит ни слова. Ее молчание затянулось.

– Возможно, – наконец признается она. – Хотя какая разница? Это же просто история. Воображаемая. В действительности так не бывает.

Мне ненавистны нотки смирения, звучащие в ее голосе. Она свыклась с особенностями своей жизни. Нашей жизни. И самое ужасное в том, что она права. Передатчики привязывают нас к Обсерватории. Если бы мы сняли их и попытались бежать, то не выжили бы вне лей-линий. Тем не менее последние тридцать лет я только об этом и думаю, пытаюсь найти выход. Как находил его прежде.

«Посмотри, к чему это привело», – напоминаю я себе.

– Ромео и Джульетта обратились за помощью не к тем людям, вот и все.

– Это трагедия, – упрямо говорит Флёр. – Счастливые концовки им не полагаются.

Во мне вскипает волна чего-то горячего. Не знаю, злюсь ли я больше на нее за то, что сдалась, или на себя, за то, что умираю.

– Да? Если им обоим все равно было суждено умереть, возможно, следовало погибнуть, сражаясь!

Лишь когда Флёр вскакивает на ноги, я понимаю, что натворил.

Флёр

– Вот, значит, что ты думаешь? Что нам следует сражаться! – Выхватив нож, я осторожно шагаю к деревьям. Кровавый след выдает попытку Джека отползти от меня поглубже в лес. – Что ж, отлично, давай дадим Кроносу с Геей то, чего они хотят!

– Он в твоей власти, Флёр! – торопит меня Поппи. – Прикончи его!

– Нет, – выдыхает Джек. Его черные волосы прилипли к бледному лбу, грудь тяжело вздымается и опускается. – Нет-нет-нет, я не это име…

Я направляю свое сознание в толщу мягкой земли прямиком к корням молодого сеянца, мысленно проникаю в дерево, сообщая ему свое намерение, и оно с готовностью соглашается, тянется корнями на звук голоса Джека и хватает его за лодыжку.

Пальцы Джека судорожно пытаются нащупать за что схватиться, футболка на нем задирается, пока я злобно волоку его по земле. Он пинается так отчаянно, что я отступаю на шаг. За ним по траве тянется красный след, и он судорожно вцепляется пальцами в кровавое месиво у себя за спиной. Я рывком подтягиваю Джека к себе, и он подкатывается к моим ногам, ухитрившись при этом добыть кусок льда и заморозить его в форме ножа.

Он грозит мне своим самодельным оружием, которое дрожит у него в руке. С острия ножа срываются розовые капли и стекают по костяшкам пальцев. Джек мог бы полоснуть лезвием по моим корням и высвободиться, оставив мне уродливый шрам. Я бы не стала ему мешать – одной Гее известно, что я заслуживаю и этого, и много большего, – но он так не делает. И не сделает.

– Это ты имел в виду, говоря о сражении? – На глаза мне наворачиваются горячие слезы, и лицо Джека становится расплывчатым. – Именно этого они от нас и ждут, Джек.

Этого хотят Поппи и Чилл. И Кронос с Геей тоже. Джек единственный, кому есть дело до моих желаний. Мне больше не хочется с ним бороться.

Я не стремлюсь убивать парня, который знает, как тяжело мне причинять ему боль. Который оставляет для меня куртку холодной ночью. И который скорее умрет, чем поднимет на меня руку.

Я убираю свои корни.

Голова Джека мягко падает на землю. Взгляд его по-декабрьски серых глаз стекленеет и затуманивается, пальцы разжимаются, и ледяной нож выскальзывает из ладони и шлепается в траву. Джек отворачивается от меня, сжимается в комок и, дрожа всем телом, сотрясается в приступе кашля.

– Сделай это, Флёр!

– Заткнись, Поппи! – огрызаюсь я дрожащим голосом, стоя над Джеком, сжимая в кулаке нож, пытаясь схватить его поудобнее. Занести под правильным углом. В подходящий момент. Джек потеет и трясется, как раненый зверь. У меня перехватывает горло. Он выбрал смерть от клинка, потому что она кажется быстрее и менее болезненной. Возможно, так и случилось бы, если бы не мое колебание.

– Хватит тянуть время! Если убьешь его сейчас, возможно, нам удастся заработать несколько очков.

– Я же сказала, заткнись, Поппи!

– Время пришло, Флёр…

Я шлепаю по своему передатчику, обрывая ее, хоть и знаю, что она права. Я ничего не могу сделать для Джека. Чем сильнее становлюсь я, тем слабее он. Если я дотронусь до него, то сделаю ему только хуже. Я стою так близко, что температура моего тела, вероятно, уподобляется для него медленной пытке. Если я его поцелую – о, Гея, если бы только поцелуем можно было все исправить! – мы окажемся в еще большей беде. Все мои действия и так изучаются чуть не под микроскопом. Боюсь, мы с Поппи долго не протянем. Наш рейтинг падает и уже находится в опасной близости от Линии Зачистки. Пора моего царствования коротка, зато среднеатлантические зимы тянутся мучительно медленно. Это потому, что я слишком долго выжидаю, прежде чем отправить Джека домой. И потому, что иногда позволяю ему ускользнуть, чтобы гоняться за ним по нескольку дней, а Кронос за сострадание дополнительных очков не дает. Его правила любви не одобряют. Вся его система зиждется на противостоянии. А еще на страхе и враждебности. Я могу выжить, лишь убив Джека, но больше не хочу этого делать.

И никогда не хотела.

Веки его тяжелеют и опускаются, взгляд гаснет. Сквозь прореху в футболке видно, как по ребрам течет кровь. Я не хочу причинять ему еще больше боли.

Я опускаюсь на колени рядом с ним. Его ресницы трепещут. Он задерживает холодное дыхание. Его губы так близко, когда я склоняюсь над ним, прижимая нож к его боку. На мгновение мне кажется, что он спит. И что моя миссия окончена.

– Чего ты ждешь? – шепчет он. – Мы оба знаем, чем это заканчивается.

2

Пятьдесят пять дней спустя

Джек

Меня окутывает приторный запах полевых цветов. Я моргаю и просыпаюсь. Льющееся сквозь окно моей стазисной камеры сияние слепит глаза. Я смотрю на белый кафельный потолок и на развешанные по стенам плакаты, стараясь сообразить, как я сюда попал.

– С возвращением, Джек, – раздается из динамиков у моей головы скрипучий голос Чилла.

Я морщусь. Все вокруг слишком яркое, слишком громкое и нахлынуло разом. Пальцы рук – и сами руки тоже – покалывает, в груди болит, и я дотрагиваюсь до того места под ребрами, куда пришелся удар Флёр.

У меня из руки выпал букетик крошечных белых лилий. Сидящий за столом в противоположном конце комнаты Чилл загружает данные в свой планшет: дату, время и состояние моего пробуждения. Пока он не видит, я подношу поникшие цветы к носу. У них запах Флёр – тягучая сладость, таящаяся в бледных смятых лепестках.

Мне вдруг приходят на ум слова, сказанные профессором Лайоном, когда он застукал меня ковыряющимся в замке в катакомбах под Зимним крылом. Я пытался выбраться из Обсерватории и заявил ему, что больше не хочу влачить жалкое существование, будучи запертым в дурацкий цикл смены времен года. Он же ответил, что мое намерение осуществить невозможно, и в доказательство процитировал один физический закон, гласящий, что «общее количество энергии в замкнутой системе не может быть ни создано, ни уничтожено». Еще он добавил, что, «подобно воде, устремляющейся к небу с поверхности моря, мы просто меняем одну форму на другую, после чего снова возвращаемся в первоначальное состояние».

Должно быть, Флёр вложила лилии мне в руку до того, как я умер, и букетик каким-то чудом добрался сюда вместе со мной. Его материя и энергия оказались спрятанными внутри моей собственной и тоже стали частью этой безнадежной круговерти.

Чилл поворачивается вместе с креслом, и я прикрываю лепестки пальцами.

– Сколько я провалялся в отключке? – В горле у меня пересохло, голос охрип от долгого молчания.

– Совсем немного. Можно сказать, слегка вздремнул. – Я наблюдаю за его движениями сквозь крышку в плексигласовом цилиндре, окружающем меня, как кокон. Чилл приглушает льющийся в окно искусственный свет, понижает температуру на термостате и натягивает еще один свитер, чтобы согреться. – Всего-то пятьдесят пять дней. Твои периоды покоя раз за разом становятся короче, а время действия, наоборот, удлиняется. Ты становишься сильнее год от года, Джек. Надираешь другим задницы и карабкаешься по служебной лестнице.

Только потому, что Флёр все менее охотно убивает меня, а мне все отчаяннее не хочется умирать. Я поднимаю голову, насколько позволяет замкнутое пространство, и разражаюсь проклятиями, стукнувшись о крышку. Нащупываю защелку, но камера все еще заперта снаружи.

– Полегче, Спящая красавица, – говорит Чилл. – Всего пятьдесят пять дней прошло. Дай своему мозгу минутку на адаптацию, прежде чем выскочишь на волю.

Он ставит пузырек с пилюлями и стакан воды на стальную тележку у моих ног.

Я опускаю голову обратно на платформу, испытывая клаустрофобию и дезориентацию после сна, и с нетерпением ожидаю щелчка открывающейся задвижки.

– Пожалей себя. Последние несколько дней ты держал Флёр в напряжении, благодаря чему мы поднялись в рейтинге на ряд пунктов. Если станем продолжать в том же духе, то получим право на переезд.

Стена за спиной Чилла пестрит картами вверенного нам региона. Синие булавки отмечают все места, где я убил Эмбер, а красные символизируют GPS-координаты в среднеатлантической полосе Соединенных Штатов, где Флёр убивала меня. Торжествующе улыбаясь, Чилл откидывается на спинку кресла, но я не в настроении праздновать.

Постучав пальцем по экрану своего планшета, Чилл отмыкает замок моей камеры. Крышка отползает в сторону, и запертый внутри холодный воздух устремляется наружу, а в камеру врываются знакомые запахи нашего общежития. Я осторожно вдыхаю резкие нотки хвойного очистителя, которым смотрители моют плиточные полы, и мятного освежителя воздуха, нагнетаемого через вентиляционные каналы в потолке. От химического запаха крахмальных простыней с нашей двухъярусной кровати в соседней комнате и сырного – из открытого пакета купленных украдкой кукурузных чипсов «Доритос» на столе у Чилла меня начинает мутить.

Я сажусь и осторожно перекидываю ноги через край камеры, стараясь не запутаться в паутине проводов, подсоединенных к моей груди. Склонив голову к коленям, я снова прокручиваю в голове похожие на дурной сон подробности моей недавней смерти.

Последнее, что я помню, – как Флёр втыкает мне под ребра нож, чтобы отослать обратно. Перед глазами снова встает выражение ее лица. Я бросаю лилии на пластиковую кровать, пока Чилл их не заметил, и, потерев глаза, чтобы прогнать образ Флёр, опускаю ноги на пол. Чувствую голод и пустоту внутри. Все тело болит. Как любит напоминать Гея, такова цена бессмертия.

Открыв глаза, вижу стоящего передо мной Чилла.

– Я скучал по тебе, старик. – Он поднимает кулак, и мы стукаемся костяшками пальцев, но я делаю это машинально, без чувства. – Я чуть со скуки не рехнулся. Тут так пусто, пока ты лежишь без сознания.

Ради него я выдавливаю из себя улыбку. Это самое меньшее, что я могу сделать, потому что именно я в той или иной степени виноват в том, что Чилл застрял под землей в тридцати этажах ниже Королевской обсерватории в Гринвиче и Нулевого меридиана. До тех пор пока Чилл будет оставаться моим куратором, он не покинет этого места. Единственное его предназначение в мире – как можно дольше растянуть мое время года, поддерживая меня живым, а потом снова доставить мое тело сюда по подземной сети электромагнитных линий и нянчиться с ним до следующего восстановления.

Кажется сложным, но на самом деле схема очень проста. Мой дистанционный передатчик представляет собой антенну, связывающую меня с Чиллом, а сам Чилл – это беспроводной маршрутизатор, соединяющий меня с лей-линиями. Когда мое время года на земле заканчивается, тело распадается на молекулы, превращаясь в световой шар, и Чилл направляет все, из чего я состою – вещество, магию и энергию, – домой. Цикл завершается в стазисной камере, представляющей собой конденсаторную батарею, сохраняющую мою сущность, пока идет процесс ее преобразования обратно в физическое тело – точно такое же, каким и было. В течение нескольких месяцев моя пластиковая темница выступает гигантским зарядным устройством, а потом я выскакиваю из нее, под завязку заполненный магией, представляющий собой вечно юную нейтральную систему, реагирующую на риски и поощрения, как Гея с Кроносом и задумали.

Чилл хлопает меня по плечу. Он мой GPS-навигатор, ремонтная бригада, администратор и носильщик гроба на похоронах – все в одном лице. А еще он единственный человек в мире, кому я доверяю и кто (поскольку иное не оговорено) является моим единственным другом. В 1988-м я выбрал Эри Берковича по прозвищу «Чилл». Вообще, выбирать Гея позволяет нам только трижды.

Первый раз: жить или умереть. Но какой же это выбор, когда болтаешься над пропастью, подвешенный за собственные яйца? Столкнувшись со смертью нос к носу, все хотят жить. Поэтому, когда Гея протягивает свою скользкую руку с обещанием второго шанса, о последствиях никто не задумывается, а просто хватается изо всех сил.

Второй выбор касается куратора. Вырвите еще одного парня или девушку из лап смерти – и он или она всю жизнь будет у вас в неоплатном долгу. Только нужно помнить, что твоя связь с этим человеком продлится до скончания веков, потому что, раз сделав выбор, изменить ничего нельзя. Ирония в том, что времени поразмыслить о продолжительности вечности у нас тоже не бывает.

И, наконец, выбор номер три: новая личность, любое имя, какое душе угодно, чтобы навсегда покончить с прежней жизнью. Но – и это подтвердят почти все Времена года – на самом деле единственный наш свободный выбор касается только имени.

Я предпочел называться Джеком.

Не уверен, что действительно выбрал Чилла.

Он хмурится через очки, проверяя мои жизненные показатели. На самом деле это всего лишь черная оправа без корректирующих линз. Гея гарантирует ему стопроцентное зрение и отменное здоровье до тех пор, пока мы остаемся частью программы. Тем не менее тридцать лет назад Чилл заставил меня выловить его очки со дна замерзшего пруда, из которого я извлек его самого, уверяя, что без них он чувствует себя голым. «Даже боги носят набедренные повязки, и очки – это моя», – заявил Чилл, трясясь передо мной в насквозь вымокшей одежде, с которой стекала вода. Нацепив оправу на нос, он добавил: «Я Эри» и протянул мне руку. «Теперь тебя будут звать по-другому», – возразил я.

В отличие от меня Чилл никогда не выказывал явного недовольства своей новой жизнью, не возражал, что застрял тут со мной. Скорее всего, я самый лучший друг из всех, что у него когда-либо были, и это печально, потому что я совершенно уверен, что не заслуживаю его. Чаще всего мне кажется, что я ничуть не лучше тех придурков из нашей школы, которые заставили его выйти на замерзший пруд и разбежались, стоило ему провалиться под лед. Иногда мне кажется, что ему было бы лучше, если бы мы вообще не встретились. За тридцать лет он единственный, кого я спас, но когда он смотрит на меня сквозь свою пустую оправу, будто я его личный герой, мне трудно выдержать его взгляд. Я никогда не считал спасение Чилла осознанным поступком, но сам он по непонятным причинам продолжает раз за разом вызволять из передряг меня.

Чилл бросает мне пару боксерских трусов.

– Теперь, когда ты возродился, возможно, Поппи перестанет меня доставать. Она преследовала меня каждый день, ждала, когда ты проснешься, приставала с вопросами. Кстати, о вопросах – ты собираешься рассказать мне, что все это значит?

Поправив очки на носу, Чилл выжидающе смотрит на меня сквозь пустую оправу.

– Что именно?

Я морщусь, натягивая трусы и стараясь при этом не зацепиться капельницей за ткань. Вытаскиваю катетер и принимаюсь разминать плечи, чтобы стряхнуть с себя пятидесятипятидневный сон.

– Да то, что ты отключил меня, когда был на том горном перевале. – Он бросает мне бутылочку с витаминами, и я едва не роняю ее, но все же ловлю, прижав к груди.

– О чем ты толкуешь?

Я принимаю протягиваемый им стакан воды, вытряхиваю себе на ладонь пару таблеток и медленно глотаю их.

– Ты хоть представляешь, сколько времени мне потребовалось, чтобы разыскать тебя и вернуть обратно? В горах эту дерьмовую операцию не так-то легко провернуть, даже с передатчиком.

Я делаю последний глоток и едва не давлюсь. Мой передатчик не работал.

Воспоминания о том дне все еще неясны, подернуты туманной дымкой лихорадки. Помню, как спорил с Флёр… как отчаянно мне хотелось провести с ней наедине хоть мгновение. Помню, как отключил передатчик, потому что злился на Чилла, но не помню, чтобы снова его включал.

Я присаживаюсь на краешек стазисной кровати. Как, черт возьми, я вообще здесь оказался? Должно быть, Чилл использовал сигнал Флёр, чтобы вычислить мое местоположение и доставить меня домой.

– Ты же мог там умереть, – резко говорит он. – Насовсем. Навсегда. Твоя магическая задница рассеялась бы в воздухе, если бы Флёр не удерживала…

Чилл резко замолкает. Я сижу на краю кровати, ожидая, когда он закончит фразу, но он нащупывает планшет и делает вид, что изучает что-то на экране.

– Что? – Мое сердцебиение ускоряется. Чилл не отвечает, и я наклоняюсь ближе. – Что она удерживала?

– Отойди назад. – Он разгоняет рукой воздух, морща нос. – У тебя изо рта воняет.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не выбить из него продолжение силой.

– Не «что», а «кого» – тебя. – Чилл со вздохом откладывает планшет в сторону. – Она удерживала тебя целых три долбаных минуты, которые мне потребовались, чтобы определить твое местоположение и вернуть в сеть.

Я дотрагиваюсь до того места, куда пришелся ее удар ножом.

Я чуть не истек кровью. Каким бы слабым я ни был, моя смерть – смерть навсегда – должна была быть быстрой. Без связи с Чиллом и с лей-линиями меня никак нельзя было вернуть назад. Чилл прав. Мои частицы развеялись бы в эфире, разнеслись ветром над Аппалачами задолго до истечения трех минут.

– Но почему?

Я потираю приставшую к ладони пыльцу. Должно быть, Флёр осознала мою ошибку и снова включила мой передатчик. Но даже в этом случае Чиллу потребовалось бы куда меньше времени, чтобы засечь мой сигнал – тем более если он уже определил ее местоположение. – Почему ты так долго не мог нас найти?

Однако ответ мне уже известен.

– Потому что Флёр тоже выключила свой передатчик.

* * *

Я все еще торчу, как приклеенный, у стазисной камеры, пытаясь осмыслить сказанное Чиллом, когда монитор над его столом оживает.

– Включи же камеру, Чилл! Я знаю, что ты там.

На экране возникает лицо Поппи Уиверс. Она постукивает по объективу своей камеры и нетерпеливо барабанит пальцами по столу.

Чилл тяжело вздыхает.

– И так. Каждый. Треклятый. День, – шепотом сообщает он.

– Я слышала, что ты сказал, – тут же реагирует Поппи. – Не забывай, что у тебя микрофон работает.

Бормоча себе под нос, Чилл включает камеру, а я быстро подбираю лилии со стазисной кровати и зажимаю их в кулаке, чтобы скрыть от посторонних глаз.

Поппи наклоняется ближе к монитору, с любопытством осматривая нашу комнату.

– Хвала Гее! – нетерпеливо фыркая, заявляет она. – Ты, наконец, проснулся. – Поппи питает склонность к театральности. Возможно, потому, что провела детство прикованной к больничной кровати, и все драматические ситуации старшей школы прошли мимо нее. Она самая раздражающая шестнадцатилетка из всех, кого я встречал. Здесь, внизу, это говорит о многом. – Может, кто-нибудь расскажет мне, что, во имя Кроноса, случилось наверху? Почему передатчик Флёр был выключен?

– Ты ее куратор, – цежу я сквозь зубы. – Почему бы тебе самой ее не спросить?

– Да спрашивала я! Она не говорит. – Поппи тычет пальцем в камеру. – Если ты сделал ей больно…

– Ха-ха! – Я отлепляю присоски от груди и бросаю спутанную кучу проводов на пол. – Если я сделал ей больно? У нас тут геонаука, а не ядерная физика. Она Весна, а я Зима, Поппи! Я не смог бы причинить ей боль, даже если бы захотел!

Она прикусывает губу, вероятно, признавая мою правоту. Заступающее на свой пост Время года находится в расцвете сил, и его практически невозможно уничтожить. Ну а то, что идет на убыль, будучи найденным, слишком слабо, чтобы покушаться на жизнь своего последователя. Даже будь дело просто в везении или счастливом стечении обстоятельств, кара за нарушение цикла достаточно страшна, чтобы удержать нас от попыток. Поэтому мы убегаем, прячемся и в конце концов умираем. Строго в соответствии с законами природы.

– Назад! – рявкает Чилл. – Джек только проснулся. Из-за тебя у него жизненные показатели подскочат!

Брови Поппи ползут вверх, пока не исчезают под белокурой челкой.

– Или что? Выломаешь мне дверь и применишь силу? – Чилл бормочет что-то нечленораздельное. Поппи отлично известно, что в одной комнате им встретиться не суждено. – Так я и думала, – заявляет она, отстраняясь от монитора.

За ее спиной видна стазисная камера Флёр, все еще темная и пустая, и я тут же начинаю вспоминать наши последние мгновения вместе. И то, в чем она мне призналась.

– Разве тебе никуда не нужно идти? – отрывисто интересуется Чилл.

Поппи барабанит обгрызенными ногтями по столу, проверяет свой планшет и со вздохом отталкивается от камеры.

– Мне действительно нужно присмотреть за Флёр, – говорит она с легким раздражением. – Согласно графику Хулио выпустят сегодня утром. Так что скоро Флёр будет готова к перемещению.

Это значит, что Флёр скоро умрет.

Что-то тут не сходится.

– Погоди-ка! – восклицаю я, пытаясь произвести в своем одурманенном сном сознании кое-какие подсчеты. – Чилл сказал, что минуло всего пятьдесят пять дней. Сейчас только начало мая. Почему Флёр уже должна быть готова к перемещению?

Чилл часто моргает, явно не меньше меня сбитый с толку. Тогда на горе Флёр казалась очень сильной. В наилучшей форме, я бы сказал. Хулио никак не может ее так быстро прикончить. У нее в запасе должно быть еще как минимум две, а то и три недели, прежде чем Поппи заберет ее под землю.

– Все дело в Хулио, – жалуется Поппи, закатывая глаза. – Флёр сама облегчает ему задачу.

– Что это значит?

– Не смотри на меня, – оборонительным тоном отвечает Поппи. – Мне, как и тебе, не нравится Хулио. Откуда мне знать, что она в нем находит?

Злость застилает мне глаза. Ох уж этот Хулио Верано (в прошлой жизни – Джейми Веласкез) – томный красавчик-Лето. Я гоню от себя образ, как он скользит на своем серфе, натертом воском для лучшего сцепления, выставляя на всеобщее обозрение смазанный кремом от загара обнаженный торс. Стараюсь не думать о бесчисленных способах, которыми он может убить Флёр. Остается надеяться, что ее передатчик включен. И что он не даст волю своим большим глупым губищам.

Поппи постукивает ручкой по столешнице.

– Что мне написать Гее в отчете?

– Мне-то откуда знать? – ворчливо отзываюсь я. – Не я же питаю слабость к Мистеру Будет Жарко.

– Да я не о Хулио говорю, а о том, что случилось тогда на горе! С тобой.

Я запускаю руку в волосы, изрядно отросшие за два месяца сна. Поппи права. Пропадание из сети – это серьезное нарушение правил. А уж если так поступают два Времени года одновременно, то и вовсе кажется подозрительным. Мы должны охотиться друг на друга, убивать и отправлять домой. Любое иное взаимодействие строжайше запрещено. Вся система устроена так, чтобы держать нас порознь. В узде. «Чтобы поддерживать природное равновесие», как говорит Кронос. Но временами я задаюсь вопросом, не стоит ли за этим нечто большее.

Поппи все еще ждет ответа. Наши с Флёр рассказы должны совпадать. Когда Флёр окажется в состоянии покоя, пройдут долгие месяцы, прежде чем она проснется.

– Разве у тебя нет заснятого на камеру материала, которым ты могла бы воспользоваться?

Она покусывает ноготь. Вздергивает бровь.

– Ты имеешь в виду те прекрасные десять секунд, когда Флёр выволокла тебя, брыкающегося и орущего, из леса? Ну да, есть.

Я едва сдерживаю колкое замечание.

– Вот и предоставь, что есть. После того, как она меня настигла, возникли технические трудности, и у меня пропал сигнал.

– И у Флёр тоже? – спрашивает она, посасывая зуб и явно не веря ни единому моему слову.

– Я пнул ее ногой и выбил ее передатчик. Она в ответ ударила меня ножом. Из-за тумана ей потребовалось больше времени. Чилл доставил меня домой. Тут и сказочке конец.

Я вытягиваю руку из-за спины Чилла и выключаю камеру. Чилл потирает глаза через пустую оправу и, моргая, смотрит на погасший экран.

– Ненавижу ее.

– Держи с ней ухо востро. – Я отрываю от груди последние липучки и иду в душ. – И дай знать, когда Флёр вернется.

Я захожу в комнату, примыкающую к нашей с Чиллом спальне, и открываю шкаф. На меня тут же обрушивается лавина свернутых планов Обсерватории, ловя которые, я случайно расплющиваю в кулаке лилии. Заталкиваю пыльные рулоны в дальний угол. Сто лет в них не заглядывал. Я составил их давным-давно, скрупулезно отмечая каждый лифт, вытяжное отверстие и дверь шкафа. Я нанес на план каждый выход в город и проход в катакомбы, который сумел рассмотреть через плексигласовые стены в конце нашего крыла, воссоздав то немногое, что еще помнил о расположенной под землей администрации. Все тщетно. Лайон повторял мне это всякий раз, как ловил за попыткой вскрыть замок или ползком выбраться из туннеля, в котором мне вообще не положено было находиться. «Сам посуди, Джек, – бывало, говорил он мне с вызывающей улыбочкой. – Даже сумей ты выбраться из Обсерватории, как бы ты выжил?»

Флёр права. Из этого места есть только один выход. И только один способ вернуться назад. Возможно, бороться и правда бесполезно.

Используя дверцу шкафа как ширму, я достаю из устроенного в старых кроссовках тайника отмычки и засовываю стержни в маленький металлический ящик в полу. Крышка откидывается, и я кладу сплющенные лилии поверх хранящейся внутри коллекции рождественских украшений. Всего их двадцать семь – по одному на каждый год, когда Флёр убивала меня. Из осени в осень я нахожу такой сувенир висящим на ветке дерева неподалеку от места моей последней смерти – и вырезанные на коре инициалы Дж. С. Я даже Чиллу никогда об этом не рассказывал. Вообще никому не признавался, что каждую зиму первым делом отправляюсь на поиски, а потом каждую весну организую пересылку украшения на свой собственный адрес.

Когда в первый год я обнаружил подвешенную на красной нитке хрупкую стеклянную снежинку вкупе со своими инициалами и датой смерти, то решил, что Флёр надо мной издевается. Но год от года эти подношения приобретали все более личный характер: кукла из молочного стекла с розовыми волосами, глиняный золотистый ретривер с выбитой на ошейнике кличкой, серебряный ангел с оттиском местной детской больницы, стопка крошечных фарфоровых книг с тщательно выписанными на корешках названиями… Каждое украшение давало новый ключ к пониманию личности Флёр, это были маленькие подсказки о ее настоящем или прошлом: о ее увлечениях, о месте, где прошло ее детство, о любимых школьных предметах, оттенках и цветах. От прошлогоднего сувенира – цветущей вишни, заключенной в стеклянный снежный шар, – у меня и вовсе перехватило дыхание. Мне показалось, что это ее видение будущего.

С лилиями, лежащими поверх разношерстного содержимого, мой серый ящик больше напоминает надгробие. Место, где желания умирают и обретают последний приют.

Я с грохотом захлопываю крышку и выхватываю из шкафа полотенце.

– Хоть мне-то расскажешь, что произошло? – спрашивает Чилл. Я замираю, не в силах повернуться к нему спиной, как бы ни хотелось. – Я твой куратор, Джек. И моя работа – знать, где ты находишься. Как прикажешь себя вести, когда ты меня отключаешь? Что на самом деле случилось наверху?

Я не хочу ему лгать. Просто не знаю, что сказать. Сам не понимаю, что происходит между мной и Флёр. И почему. И что это все означает. Перебросив полотенце через плечо, я шагаю в душ.

– Дай мне несколько лет, и я во всем разберусь.

3

Гончие зимы

Флёр

Ни намека на приближение лета. Ночь холодная и мрачная. В городе по-прежнему пахнет весной. Трижды нарушив правила, я перехожу Вудмаунт-авеню на красный, шлепая кроссовками по мелким лужам, отражающим яркие огни кинотеатра, в котором мы обычно встречаемся с Хулио. Я прижимаюсь спиной к стене, укрываясь от дождя под красным навесом. Лица спешащих мимо прохожих почти неразличимы под капюшонами и зонтами.

– Видишь его где-нибудь? – Я съеживаюсь в куртке Джека, поднятый воротник которой защищает от нагоняемых ветром клочьев тумана. Передатчик у меня в ухе безмолвствует. – Перестань, Поппи. Сколько можно дуться!

Со времени случая с Джеком на горе минуло почти два месяца. Я не рассказала ей всего, что произошло после того, как я выключила передатчик, чтобы ей не пришлось из-за меня лгать. Я не обязана докладывать ей все до мельчайших подробностей только потому, что она мой куратор. Некоторые моменты жизни я хочу сохранить для себя одной.

Но Поппи моего мнения не разделяет.

В 1991 году, когда мы обе умерли, Поппи была на полтора года младше меня, и тогда эта разница в возрасте казалась непреодолимой пропастью. Ей до восемнадцати лет было еще расти и расти. В ту ночь Поппи, должно быть, увидела в палате Гею. Та сидела на стуле в изножье моей кровати, озаренная лучом света с парковки под окном, и с любопытством перелистывала мои стихотворные сборники в ожидании моей смерти. Все в больнице спали, а Поппи лишь притворилась спящей. Она отключила свой аппарат искусственного дыхания в ту самую секунду, когда моя земная жизнь оборвалась, решительно настроенная последовать за нами, будто ей больше не за кого было держаться, кроме меня.

Временами ее хватка становится слишком сильной.

– Ну перестань! – Я теснее прижимаюсь к кирпичной стене, сливаясь с отбрасываемыми навесом тенями. – Всего-то одна ночь – один паршивый фильм, черт возьми. Не знай я тебя как свои пять пальцев, решила бы, что ты ревнуешь.

– Вовсе я не ревную, – неохотно отзывается она.

Мимо со смехом проносится молодая пара, спасающаяся от дождя. Они так поглощены моментом, что не обращают внимания на низко нависающую прямо перед ними ветку. Я направляю мысленный приказ к корням дерева, поднимаюсь по стволу и наконец достигаю тяжелой ветви и приподнимаю ее ровно настолько, чтобы она не задела парочку. Они не замечают движения в темноте, а я ощущаю укол одиночества, наблюдая за слиянием их губ.

– Держу пари, что за десертом он сделает ей предложение, – произношу я достаточно громко, чтобы Поппи услышала. Не сомневаюсь, что она тоже заметила этих влюбленных.

Она тяжело вздыхает.

– А на десерт у них будет чизкейк с арахисовым маслом.

– Потом они поселятся вместе в квартирке в Джорджтауне.

– Нет, в большом доме в пригороде.

– И на Рождество она подарит ему щенка.

– Возьмет собаку из приюта, – уверяет Поппи.

– У них будет двое детей. – На этот раз вздыхаю я.

Мы начали играть в эту игру задолго до того, как стали теми, кем сейчас являемся. Помню наши отражения в окне больничной палаты: кислородные трубки Поппи и трубка моей капельницы опутывают нас, а по стеклу, к которому мы прижимаемся носами, глядя на людей на парковке, растекается облачко тумана. Было что-то обнадеживающее в том, чтобы предсказывать будущее незнакомым людям. Похоже на бросание монеток в фонтан, хотя самим нам впереди ждать нечего. Теперь эта игра причиняет мне боль, заставляя желать…

– Он еще не появился? – спрашиваю я, отталкиваясь от стены.

Толпа у кинотеатра заметно поредела. На тротуаре почти никого нет. Поппи не отвечает. Я смотрю на часы над билетной кассой и снова вздыхаю, понимая, что последняя надежда утекает сквозь пальцы. Десятичасовой сеанс уже начался.

– Если ты меня слышишь, спешу сообщить, что прямо сейчас я возвращаюсь в свою комнату. Завтра попытаюсь снова. – Но и тогда она по-прежнему будет чертовски зла на меня.

Поппи не нравится, что мы с Хулио ладим. Это ее тревожит. Мы с ней и так падаем в рейтинге. На самом деле это продолжается уже несколько лет, с марта 1997 года, когда я настигла Джека в мужском туалете на автовокзале в Балтиморе. Съежившись в кабинке, он пытался отгородиться от меня с помощью металлической двери.

– Чего ты хочешь? – крикнул он.

– От тебя? – удивилась я, как будто ответ был не очевиден.

– От всего этого!

То был первый раз, когда кто-то поинтересовался подобным. Я прислушивалась к его тяжелому дыханию по ту сторону двери. Сколько лет прошло, а он все еще боится умирать. Сама мысль о смерти приводит его в ужас. Готов сражаться до последнего вздоха, хотя исход предрешен. Никто никогда не интересовался, чего я в действительности хочу от жизни. Предполагалось, что я так долго не протяну. В день, когда мне сообщили смертельный диагноз, моя жизнь кончилась – и началась снова уже после смерти. Оказалось, что Поппи увязалась за мной и теперь выбирает нам имена, а Гея тем временем объясняет правила. Никто не потрудился спросить, чего же я хочу, за что готова сражаться.

Никто, кроме Джека.

Его вопрос настолько выбил меня из колеи, что я позволила ему уйти. Потому что до того момента не знала ответа.

Я выныриваю из-под навеса и бегу, лавируя в потоке машин, под шорох дворников по лобовому стеклу и яркий свет фар, а небо изливает на землю потоки воды. Мой отель находится в двенадцати кварталах к северу, и я промокаю до нитки, не преодолев и половину пути. Все, чего мне хочется, это свернуться калачиком в теплой постели и поспать. Зайдя в универсальный магазин, я брожу между рядами полок в поисках чего-нибудь съестного, что можно взять с собой. Мои кроссовки поскрипывают по плиточному полу. Тянусь рукой за пакетиком «M&M’s», и тут у меня возникает чувство, что за мной наблюдают. Из соседнего прохода слышится негромкое потрескивание, будто кто-то разминает костяшки пальцев.

Я бросаю взгляд поверх перегородки, и стоящий с противоположной стороны светловолосый парень тут же прячет глаза. Я несу «M&M’s» к кассе и, пока кассир отсчитывает мне сдачу, бросаю быстрый взгляд через плечо, но белобрысой макушки с торчащими во все стороны острыми прядками уже нет. Я поворачиваюсь, чтобы уйти.

Колокольчики на двери звякают, когда она закрывается за мной. Почти сразу же снова раздается перезвон, означающий, что из магазина вышел кто-то еще. Я ускоряю шаг, чувствуя, как волоски сзади на шее встают дыбом, как случилось много лет назад, когда на меня охотился Хулио. Я втягиваю носом воздух, но ощущаю лишь запах шоколада в кармане и мусорного контейнера в ближайшем переулке. Заворачивая за угол, оглядываюсь с опаской, и сквозь прилипшие к лицу мокрые пряди волос различаю силуэт парня, спешащего следом за мной.

– Поппи? – шепчу я. – Мне кажется, меня преследуют.

Что-то движется впереди, слева от меня. Еще одна темная фигура переходит дорогу, спеша ко мне, а третья шагает вровень со мной по противоположной стороне улицы. Не раз подвергавшаяся преследованиям, я отчетливо понимаю, что эта троица явилась за мной.

– Поппи, мне нужно выбираться отсюда. – Хоть я и Весна, их трое против меня одной, а все оружие, которое я могу призвать себе на помощь – корни, ветви, стволы деревьев, гнездится в бетоне. Я слишком далеко от своего отеля и никогда туда не доберусь. – Через полквартала я сверну на восток. Вытащи меня отсюда.

Ответом мне становится оглушительная тишина, нарушаемая только шагами идущего за мной по пятам парня. Где же Поппи, черт подери? Что-то она слишком долго молчит. Она никогда не бросила бы меня в подобной ситуации, даже если бы очень разозлилась.

Зловоние становится сильнее. Я резко забираю вправо и иду на доносящийся из переулка запах. Едва завернув за угол, припускаюсь бежать со всех ног. Мелькающие мимо двери заперты на засовы, окна заколочены досками или закрашены черным. Темная дорога передо мной светлеет по мере приближения к концу коридора, и я резко останавливаюсь перед высокой кирпичной стеной.

Тупик.

– Поппи, где ты?

Я поворачиваюсь, сжав кулаки. Три неясные фигуры блокируют мой единственный путь к отступлению. Тот, кто посередине, шагает ко мне, и в льющемся над стеной призрачном свете становится видна его белобрысая макушка. Вспыхнувшая в его ладони искра превращается в пламя, которое, разгоревшись ярче, зависает в воздухе, освещая вышитые на рукавах всей троицы серебряные серпы. Кровь холодеет у меня в жилах.

Стражи Кроноса.

– Твоему куратору дали выходной на сегодняшний вечер, – говорит Страж, держащий пламя.

Рядом со мной распахивается тяжелая металлическая дверь, придерживаемая возникшей на пороге четвертой фигурой – на этот раз женской. Светловолосый Страж кивком подбородка указывает на заброшенное здание.

– Шагай внутрь, Флёр Аттвел. Хотим перекинуться с тобой парой слов в спокойной обстановке.

Мысленно я выискиваю какой-нибудь корень поблизости – любую растительность, которую смогла бы контролировать, – но это сродни поиску иголки в стоге сена. Страж бросает предупредительный взгляд на мои скрюченные пальцы, и огонь на его ладони вспыхивает сильнее.

– Я не буду повторять дважды.

О побеге и попытке скрыться нечего и мечтать. Я не чую запаха Стражей и не могу одолеть их с помощью своей природной магии – у них она гораздо сильнее. Они с легкостью загонят меня, как зверя во время охоты, и тогда на мою голову падет куда более страшное наказание за неповиновение, чем если я просто покорюсь и узнаю, что ждет меня по ту сторону двери.

Когда я прохожу мимо, Страж отводит пламя в сторону. Я задеваю плечом девушку-Стража в дверном проеме, проталкиваясь мимо нее в чернильно-черный мрак комнаты. Звук капающей воды и размеренное бульканье протекающей трубы перекрывают эхо шагов Стражей за моей спиной. В воздухе воняет мочой и какой-то гнилью, и я стараюсь ступать осторожно, чтобы не споткнуться обо что-нибудь отвратительное в темноте. Меня толкают в спину, принуждая продвигаться в глубь здания, и я бреду по засыпанным мусором узким коридорам, а потом поднимаюсь по винтовой лестнице на пару пролетов.

Мерцающий впереди тусклый свет становится ярче, и я останавливаюсь на пороге пустой комнаты без окон, все стены которой густо изукрашены граффити. В дальнем углу горит керосиновая лампа, отбрасывая зловещие длинные тени на потолок с водными потеками. В центре одиноко стоит стул.

Светловолосый Страж толкает меня через порог. Намеренно избегая стула, я вжимаюсь спиной в стену. Друг за другом Стражи проходят в комнату, их нашивки сверкают отраженным светом. Первым идет высокий блондин с взъерошенными волосами – должно быть, предводитель, – за ним следует открывшая мне дверь темноволосая девушка-Страж с непослушной кудрявой шевелюрой и свернутой веревкой в руках. Третий – Страж с каштановыми волосами – прислоняется к дальней стене и, опираясь о нее одной ногой, принимается чистить ногти перочинным ножом. На мгновение оторвавшись от своего занятия, он безразлично осматривает меня одним глазом и снова возвращается к ногтям. Второй глаз, украшенный темно-фиолетовым синяком, заплыл и почти не открывается.

Последней в комнату просачивается поджарая азиатка с коротко остриженными волосами. Бросив на пол свой рюкзак, она проверяет дистанционный трекер у себя на запястье. Я осторожно втягиваю носом воздух, пытаясь догадаться, кем они были до того, как стали Стражами, но никаких намеков на Времена года не осталось. Теперь они просто верные псы Кроноса, наделенные мощью всех четырех стихий, и их прекрасно сбалансированная магия маскирует запах – одним словом, идеальные охотники.

– Садись, – велит предводитель, пододвигая ко мне шаткий стул.

Я делаю шажок в сторону от него.

– Не припомню, чтобы мы были знакомы.

Я стараюсь говорить громко и твердо, но моя жалкая попытка не оказывает должного воздействия. Предводитель поднимает брови.

– Я капитан Дуглас Лаускс, – представляется он с изрядной долей сарказма. – А это Ноэль, Ликсу и Денвер. Мы займемся твоим восстановлением.

Капитан негромко хрустит костяшками левой руки, и я пячусь в угол.

– Восстановление?

Вот как Кронос это называет. Остальные говорят как есть – коррекция поведения посредством телесных наказаний, или, по-другому, медленная пытка, призванная напомнить нам, кто мы такие. До всех доходили слухи о том, что бывает с Временами года, которые слишком сближаются. Нас просвещали о возможных рисках – изменениях климата, ураганах и наводнениях, а также неурожаях, приводящих к голоду. Как любит повторять Кронос, в природе все идет своим чередом, и мы должны поддерживать этот баланс и не преступать границы. Мы с Хулио всегда были осторожны, следили за тем, чтобы не нарушить порядок и не причинить никому вреда. Старались не привлекать к себе внимания. Не потому ли Хулио опоздал на встречу? Вот из-за чего его здесь нет? Я кошусь на Стража с каштановыми волосами и заплывшим глазом, и мое сердце замирает. Должно быть, стражи добрались до Хулио прежде, чем он нашел меня.

– Не надо так удивляться, – говорит капитан, мыском сапога придвигая стул ближе ко мне. – Нельзя же просто выключить передатчик и решить, что никто этого не заметит.

Я качаю головой, вжимаясь пятками в стену. Мы с Хулио не раз нарушали правила, но передатчик я выключала всего однажды… с Джеком.

Я пониже натягиваю рукава куртки Джека, жалея, что не могу раствориться в ней целиком и исчезнуть, и по очереди осматриваю лица Стражей. Дуглас Лаускс, Ноэль, Денвер, Ликсу… Капитан недаром перечислил их имена – такие холодные, северные. Зимние. Как и у всех Времен года, имена выдают их с головой. Прежде все эти Стражи, подобно Джеку, были Зимами. В самом деле, кто лучше них сумеет меня наказать? Заставить страшиться холода? Разбудить такую ненависть к Зимам, чтобы я смогла прикончить Джека и отправить его домой с бесстрастной расчетливой эффективностью, которой от меня и ждут?

Напрягшись, я сажусь на стул, но не протягиваю руки вперед. Тогда капитан кивает девушке-Стражу с веревкой – Ноэль, она подходит ко мне и, избегая взгляда в глаза, дергает на себя мои упрямые руки. Ее ладони так холодны, что могут обморозить кожу, и я стискиваю зубы, чтобы не закричать, когда она заламывает мне руки за спину и начинает связывать. Веревка нещадно впивается в запястья. Внезапно Ноэль замирает.

Капитан хмуро смотрит ей в лицо.

– Что такое?

Я слышу, как Денвер за моей спиной отрывается от чистки ногтей.

– Ничего, – отвечает Ноэль, безуспешно стараясь придать своему голосу твердость. Она тянет вниз рукава моей куртки. Капитан подходит ближе, и меня накрывает волна страха. – Сказала же, все в порядке, – сквозь зубы цедит Ноэль.

Капитан отталкивает ее в сторону и, до боли стиснув мне плечо, задирает рукав куртки, выворачивая руку, и подтаскивает ее к свету, чтобы рассмотреть шрам. Мне кажется, что Стражи безмолвно обмениваются какими-то репликами, после чего Дуглас Лаускс обходит стул кругом, чтобы смотреть мне в лицо.

– Похоже, кто-то из моей команды слишком внимательно следит за Джеком Соммерсом – и за тобой по умолчанию тоже. – Капитан принюхивается и внимательно осматривает мою куртку, будто почуяв запах Джека. – Я нашел дерево… дуб, на котором ты вырезала его инициалы и дату смерти. – Я едва сдерживаюсь, чтобы не вздрогнуть. Не показать никакой реакции, пока он расхаживает перед моим стулом. – Больно, должно быть, делать такие зарубки на память. – Он поворачивается к Ноэль. – Интересно, каково это – быть таким верным. Таким яростно преданным кому-либо.

Он пронзает Ноэль взглядом своих холодных голубых глаз, и она поникает.

– Преданность тут совершенно ни при чем, – огрызаюсь я. – Я вырезаю инициалы Джека на дереве неподалеку от каждого нового места его смерти, чтобы смягчить собственное чувство вины. Мне кажется неправильным, что Джек один истекает кровью. Только чудовище может испытывать радость, причиняя боль другому существу.

Капитан замирает на месте и разражается мрачным смехом.

– Хочешь сказать, что происходящее здесь и сейчас доставляет мне удовольствие?

Он выдергивает у меня из уха передатчик, и я ахаю.

Поппи! Не уверена, что не выкрикнула ее имя вслух. В том месте, где капитан коснулся кожи, расползается обморожение.

– Верни!

Он перебрасывает передатчик над моей головой Денверу.

– У меня сложилось впечатление, что тебе нравится приправлять свою жизнь толикой опасности.

Я сглатываю, ощущая во рту кислый вкус паники, и, видя, что Денвер засунул мой передатчик себе в карман, принимаюсь ерзать на стуле. Капитан склоняется надо мной и заявляет, обдавая ледяным дыханием:

– Расскажи мне, что произошло между тобой и Джеком Соммерсом на той горе, и мы тебя быстро отпустим.

Меня пронзает раскаленное добела пламя гнева. Я делаю выпад головой и слышу хруст костей. Капитан разражается ругательствами, у него из носа течет густая струя крови. Я всю жизнь готовилась к смерти, но будь я проклята, если сдамся Дугласу Лаусксу без боя.

В комнате воцаряется полнейшая тишина. Слышно даже, как стекает на пол гордость капитана. Воздух потрескивает от магии и напряжения. Снаружи доносится раскат грома. Мысленно я снова отчаянно принимаюсь искать поблизости какую-нибудь подземную растительность – дерево или корень – хоть что-то, что я могла бы призвать себе на помощь.

Схватив рукой за подбородок, капитан пронзает меня морозным взглядом. В его дыхании отчетливо ощущается запах железа. Я отшатываюсь.

– Я питаю глубокую личную неприязнь к твоему виду, так что будь очень, очень осторожна при обращении со мной.

Он отталкивает мое лицо, оставляя покалывающие следы ледяных пальцев на моих щеках.

– Я шел сюда с твердым намерением оставить тебя в живых. Не заставляй меня передумать. Я легко выдам твою смерть за несчастный случай. – Он утирает окровавленный нос рукавом и продолжает низким голосом: – Некто из моей команды зафиксировал интересное явление – сбой сигнала сразу двух передатчиков. Это случилось пятьдесят пять дней назад, то есть ровно тогда, когда ты убила Джека Соммерса и отправила его домой. Та же дата вырезана на коре дерева и у тебя на коже. В записях с камер наблюдения за тобой и Джеком имеется трехминутный промежуток, идеально совпадающий с прерыванием ваших сигналов. А теперь, – продолжает он голосом достаточно резким, чтобы пресечь любые возражения, – поведай мне о том, что произошло между вами на той горе. – Я до боли прикусываю щеки. –  Как именно ты его убила?

– Вся информация указана в отчете моего куратора.

– Тот отчет – ложь, и нам обоим это отлично известно. – Он появляется в поле моего зрения, и я снова слышу потрескивание костяшек пальцев – такое же, что предшествовало перечислению имен Стражей. Это не угроза, а, скорее, намек на то, что его терпение на исходе. – Ты его поцеловала? – Ноэль резко вскидывает голову, привлекая внимание капитана. Они обмениваются взглядами, в которых застыла боль, и он продолжает допрос: – Ты его любишь? И достаточно глупа, чтобы думать, будто и он любит тебя?

– Заканчивай, Дуг, – спокойно советует Денвер.

Побледневшая Ликсу тревожно переводит взгляд с лица одного парня на другое, будто ожидая, что капитан сорвется, но тот оставляет Денвера безнаказанным и принимается мерить шагами тесную комнату, будто в попытке взять себя в руки.

Ликсу достает из рюкзака бутылку воды и протягивает ему. У меня сердце замирает, когда я вижу, как капитан наливает немного жидкости себе на ладонь и смывает кровь с подбородка. Хватит и нескольких капель этой воды, чтобы убить меня. Раз Дуглас Лаускс достаточно силен, чтобы вызывать огонь, то без труда сможет утопить меня на месте. Должно быть, он уловил страх в моих глазах и принял молчание за покорность.

– Что ж, хорошо, – говорит он, медленно закручивая крышечку на бутылке. – Будем играть по твоим правилам. Предположим, что ты не питаешь к Джеку Соммерсу никаких чувств. Зачем же тогда выключать передатчик в присутствии врага, когда так близка к падению ниже красной черты?

Я высматриваю в его лице признаки того, что он лжет. От его сочувствующей улыбки у меня сжимается желудок. Я знаю, что мы с Поппи опасно близки к Линии Зачистки, что из-за своих действий я рискую быть исключенной из природного цикла. Я позволяла зиме Джека тянуться слишком долго. Лишилась контроля над своими эмоциями и спровоцировала затяжные весенние дожди. Я разрешала Хулио убивать себя слишком быстро, без каких-либо усилий с его стороны. Мой рейтинг катился под откос не один год, постепенно ускоряясь, но время здесь ощущается очень странно: его трудно почувствовать, оно мимолетно и бесконечно и дразнит обещанием бессмертия. Выключив передатчик, я не переставала думать о том, какую цену придется заплатить за несколько мгновений наедине с Джеком.

Следующая смерть может стать для меня последней.

Я вздернула подбородок и стерла следы страха с лица. Что бы эти Стражи для меня ни планировали, я пройду через это в одиночку и не потащу Джека за собой.

– Раз я так близка к рубежу, то, возможно, заслуживаю наказания.

Какая-то искра мелькает в ледяных глазах Дуга.

– Вот скоро и узнаем, не так ли?

Я резко втягиваю в себя воздух, когда он бросает бутылку Ноэль, и она ловит ее, прижав к груди. Их взгляды встречаются, и капитан объявляет хриплым от эмоций голосом:

– Если ты не признаешься в своих чувствах к Джеку Соммерсу, мне придется провести испытание твоей преданности.

Денвер чуть слышно ругается.

– Оставь это, Дуг. Да, она совершила ошибку. Но с тех пор много воды утекло.

– Это ничего не значит, – негромко возражает Ноэль.

– Если для тебя это не имеет значения, зачем же ты до сих пор просматриваешь записи видеонаблюдения за ним?

Ноэль с трудом сглатывает, и ее кадык дергается вверх-вниз.

– Давайте просто сделаем то, за чем пришли, и отправимся домой, – предлагает Денвер и, щелкнув лезвием своего перочинного ножа, прячет его. Я подскакиваю от резкого звука. Как бы я ни дергала веревку, она не поддается.

– Дуг… – начинает было Ноэль.

– Капитан! – поправляет он ее, заставляя покраснеть.

– Капитан, – тут же повторяет она. – Мне не кажется…

– Кому именно ты боишься причинить боль, лейтенант? – с вызовом произносит он. Ясно, что какой-то ее поступок сильно ранил его, а от последствий пострадаю я.

Я все еще пытаюсь высвободиться, и стул подо мной скрипит.

Побледнев как полотно, Ноэль сильнее вцепляется в бутылку. Температура в комнате стремительно падает. Я вздрагиваю от характерного треска замерзающей воды и слышу протестующий стон пластика, разрываемого изнутри расширившимся объемом льда. Взгляд Ноэль стекленеет, глаза будто затягивает туманом. Я наблюдала то же самое у Джека, когда мы спорили. Стены покрываются изморосью, которая с шипением отскакивает лишь от горящей масляной лампы. Ликсу и Денвер подступают ко мне, заставляя стучать зубами от холода. Моя магия забивается в глубь тела, чтобы не замерзнуть.

Дыхание вырывается облачками пара. Каждый глоток морозного воздуха жжет легкие, и замкнутое пространство вокруг меня быстро наполняется запахами магии Стражей: перечной мяты, падуба, сосны, дымка из камина…

Запахи зимы. Запахи Джека. Запахи, которые я вдыхала ночью, прижимая к себе его куртку.

Я смотрю Стражам прямо в глаза, чтобы ничего не забыть, когда все закончится. Чтобы я смогла впоследствии узнать их лица и понять, что они – не он. Я воскрешаю в памяти полуночно-черные волосы Джека и его серые, как штормовое море, глаза. Тени от ресниц на щеках, когда он лежал без сознания в моих объятиях. Я помню каждую мельчайшую подробность, каждую мягкую уязвимую черточку, отчаянно цепляюсь за воспоминания о тех мгновениях, когда обнимала его. От соприкосновения наших тел кожа к коже я ощущала электрическую пульсацию магии, ослабляющую меня.

Когда наши передатчики были выключены, все казалось правильным и каким-то иным. Тогда мы действительно остались наедине.

Совсем не как сейчас.

Что угодно, только не так.

Мои глаза закрываются от действия холода, и я забываю, кто я такая и чего хочу. Остается лишь уверенность в том, что я скоро умру.

4

Майские цветы

Флёр

Хулио даже не пытается скрыть своего приближения. Солнце проглядывает из-за туч, и температура в бассейне реки Потомак становится не по сезону теплой за мгновение до того, как он меня находит. Парень плюхается на влажный песок на берегу и придвигается ближе ко мне, следя, однако, чтобы наши тела не соприкасались. Дрожа от холода в джинсах и ветровке, он дует себе на ладони в попытке согреть их. Изо рта у него сильно пахнет жвачкой, а от кожи исходит едва уловимый аромат какао-масла и моря. В прошлой жизни эти запахи мне очень нравились, но теперь вызывают нервную дрожь. Каким бы Хулио ни был красавчиком, он явился убить меня. Если до убийства вообще дойдет дело.

– Многовато тебе потребовалось времени, чтобы сюда добраться, – замечаю я, не поднимая головы.

Длинные пряди волос выбились у меня из капюшона и, пропитавшись влагой, прилипли к лицу, в некоторой степени маскируя синяки. Не в силах больше выносить запаха Джека, я сдала его куртку в секонд-хенд, а себе взамен взяла толстовку.

– Я заскочил к тебе в отель сразу по прибытии сюда, но мне сказали, что ты уже съехала.

Я срываю растущую из земли у моих ног травинку и отбрасываю ее прочь.

– Пришлось. Персонал на стойке регистрации начал задавать вопросы.

Они интересовались, где мои родители, почему я не в школе, откуда у меня синяки. В приличных гостиницах на это обращают внимание, поэтому три дня назад я перебралась в дешевый придорожный мотель, где на многое закрывают глаза.

Хулио откидывается назад, опираясь на локти, и вытягивается на ярком солнце. Полы его ветровки расходятся, являя туго обтянутые футболкой рельефные мускулы на груди и животе. Хоть еще не его сезон, он уже достаточно силен и излучает тепло.

– Я быстро нашел тебя здесь. Могла бы, по крайней мере, сделать вид, что прячешься от меня. Если ты сдашься слишком скоро, то лишишь меня всего удовольствия.

Поппи не говорит ни слова, позволяя Хулио сделать ее работу за нее.

– Я ждала тебя неделю назад.

– Признайся, что скучала по мне, – говорит он с ленивой ухмылкой и подставляет свое бронзовое лицо под солнечные лучи. Периферийным зрением я замечаю, как мягко рассыпаются его черные кудри.

– Я хочу домой.

– Ах! – восклицает он, потирая грудь. – Постараюсь не принимать это заявление на свой счет.

Я прикусываю щеку. Сказать по правде, я действительно по нему соскучилась. Мне недоставало наших веселых словесных перепалок и его безобидного флирта. Он умеет меня рассмешить и никогда никого не воспринимает всерьез, включая и самого себя. Обычно я с нетерпением жду наших встреч. Рядом с Хулио я чувствую себя человеком. Но в этом году, столкнувшись с наиболее болезненной частью своего бессмертия, я предпочитаю погрузиться в сон.

У него вытягивается лицо.

– Прости, я и не догадывался, что тебе так не терпится вернуться. Даже купил нам билеты на игру «Нэтс» в четверг. Борьба за чемпионство в Мировой серии – слышала о такой? «Продолжай бороться», все дела?

Я не отвечаю, и солнце прячется за тучкой. Поппи, к счастью, продолжает хранить молчание.

– Я ждала тебя у кинотеатра, – ворчливо говорю я. – Куда ты запропастился?

– Меня задержали. Под домашний арест попал.

– За какие же грехи?

– Один из приспешников Кроноса застукал меня возвращающимся в комнату после комендантского часа.

Мои разбитые губы неохотно растягиваются в улыбку.

– Сердцеед, – бормочу я, бросая на него взгляд украдкой, прикрываясь волосами, и качаю головой в ответ на его распутную ухмылку.

В Обсерватории слухи о Хулио распространились далеко за пределы перегородок, отделяющих крыло одного Времени года от другого. Летние девчонки – единственные, кто может его заполучить. Как бы то ни было, я слышала разговоры в Весенней комнате отдыха и читала признания, выведенные мелким мечтательным почерком на стенках шкафчиков в раздевалке. После того как по общежитию распространилась стопка фотографий с камер наблюдения, многие девушки-Весны клялись, что с радостью пожертвуют рейтингом за одну чумовую ночь в объятиях Хулио Верано.

– Я находился в своем треклятом крыле, а этот заносчивый прилизанный парень-снежинка с нашитым на рукаве серпом грозился лишить меня рейтинга из-за пары часов, проведенных у девушки в комнате. Я так и заявил, что ему нужно придумать причину получше.

– А потом что?

– А потом я ему вмазал.

Я ошеломленно смотрю на него.

– Во имя Кроноса, Хулио! Ты ударил Стража? Повезло еще, что отделался домашним арестом. – Неделю назад я бы рассмеялась, но теперь угроза никогда его больше не увидеть кажется слишком реальной и болезненной, так что и вовсе не хочется о ней думать. – Если не будешь осторожен, тебя могут исключить из программы.

Хулио медленно принимает сидячее положение и, разом посерьезнев, скользит взглядом по моему лицу.

– То же самое могу сказать и о тебе.

Хулио тянется к моему капюшону, и я резко вдыхаю носом воздух. Он уже много лет относится ко мне по-доброму, но у меня до сих пор тело ноет после процедуры исправления, провоцируя оборонительную реакцию. Я замечаю бледно-фиолетовый синяк на костяшках его пальцев и гоню от себя воспоминания о холодной комнате, стараясь думать исключительно о Денвере – Страже с каштановыми волосами и подбитым глазом. Надеюсь, именно ему достался тот удар, из-за которого Хулио посадили под домашний арест.

Хулио откидывает капюшон с моего лица и поджимает губы, глядя на то, как меня разукрасили. Небо темнеет, налетает порыв горячего ветра, вызванного вспышкой его гнева, рассеивает лепестки цветущей вишни над водой. Над маленькой бухтой, где полным-полно туристов, сверкает молния, заставляя их с криками бежать в укрытие. Женщина среднего возраста с висящей на шее камерой притормаживает рядом с нами. На ее лице – материнская обеспокоенность. Увидев наши синяки, она наверняка напридумывает себе всяких ужасов. Хулио насылает на нее порыв ветра, заставляя поспешно ретироваться, кутаясь в куртку.

– Кто сотворил с тобой такое? – низким голосом грозно вопрошает он, когда женщина скрывается из вида.

– Стражи Кроноса, – отвечаю я чуть слышно. – На прошлой неделе четверо из них подстерегли меня в темном переулке.

– Ради исправления.

Я вскидываю голову, не в состоянии скрыть удивление. Разлившаяся по его лицу горечь свидетельствует, что и самому ему эта процедура не чужда.

– Это из-за меня? – уточняет он.

Понимаю ход его мыслей. Я и сама так поначалу подумала. В отчетах о моей смерти никогда нет ни слова о борьбе или кровопролитии. Но прежде в Центре Управления на это никогда не обращали внимания.

– Нет, – отвечаю я. – Не из-за тебя.

Я прикусываю изнутри свои и без того болезненные щеки, чтобы скрыть румянец.

– Что ты натворила? – сдавленно интересуется он.

Я не знаю, как объяснить так, чтобы не представить ситуацию в еще более худшем свете.

– Черт, Флёр, неужели ты…

– Нет! А даже если и так, это не твое дело.

Я с корнем вырываю из земли одуванчик. Никого не должно волновать, кого я поцеловала или с кем хочу уединиться. И уж конечно только меня касается, в кого мне влюбляться.

– Я как раз хотел спросить, задумывалась ли ты о том, как опасно близко подобралась к красной черте?

– Большое спасибо! – восклицает Поппи у меня в ухе. – Рада, что хоть один из вас проявляет благоразумие.

– Тише ты, – шепчу я, наблюдая, как последние туристы прячутся от непогоды. – Не нужно устраивать сцен.

– Просто я беспокоюсь о тебе.

Из передатчика Хулио доносится приглушенный поток ругательств. Мари, его куратор, на дух не переносит нашу ежегодную болтовню. Меня она и вовсе ненавидит, но я не могу ее винить, ведь именно им с Поппи приходится прикрывать нас после подобных разговоров – уничтожать записи камер наблюдения, редактировать снимки, подделывать отчеты…

Я пытаюсь украдкой стереть слезу, прежде чем Хулио заметит, но замедленные рефлексы подводят.

Осторожно, чтобы не дотронуться до кожи, он привлекает меня к себе. Мне хочется насладиться этим утешительным жестом – прикосновением, которое, разнообразия ради, не причиняет боли, но, тесно прижавшись к нему, я слышу все, что Мари выкрикивает Хулио в ухо – практически слово в слово повторение угроз Дуга.

Хулио не обращает на нее внимания.

– А ты что скажешь? – Он осторожно сжимает мое плечо, будто точно знает, откуда у меня синяки. – У тебя в запасе еще почти целый месяц, а рейтинг хуже некуда. Давай устроим охоту, как в старые добрые времена. Замутим долгое кровавое действо. Готов дать тебе фору!

– Драться глупо, – бормочу я ему в ветровку.

– Так же как и опускаться ниже красной черты, – шепчет он мне в волосы. – Ты заслуживаешь лучшего.

Я шмыгаю носом и прерывисто вздыхаю. Гром прекратился, враждебный ветер тоже утих. Последние осыпавшиеся лепестки безвольно трепещут на берегу. Поверхность реки ими просто усеяна. Разгар цветения, когда люди съезжались со всего света, чтобы насладиться прекрасным зрелищем, миновал неделю назад. Теперь же розовые лепестки побурели по краям и сбились в мокрые кучки на берегу.

У меня не хватает духу признаться Хулио, что я уже опустилась ниже Линии Зачистки. Возможно, Мари это известно, но она мудро держит сведения при себе. Если бы Хулио узнал, то просто исчез бы, растянув мое умирание на несколько недель и заставив меня саму искать встречи с ним. Он готов пожертвовать собственным рейтингом в тщетной попытке спасти мой, но у меня не хватит сил продержаться достаточно долго, чтобы драться с ним.

На цветок клевера, растущий неподалеку от того места, где мы сидим, садится шмель. Я поднимаю голову с плеча Хулио и с опаской смотрю на насекомое, вдруг осознав, что оно вьется поблизости на протяжении всего нашего разговора.

– Шпионы проклятые, – бормочет Хулио.

Буднично махнув рукой, он собирает в воздухе клубящийся сгусток тумана, который превращается в водяную каплю-пулю, зависшую у его выставленного вперед указательного пальца. Зажмурив один глаз, он целится в соглядатая Геи, нажимает воображаемый спусковой крючок и сбивает шмеля с цветка. Насекомое с жужжанием улетает прочь, а Хулио самодовольно ухмыляется. Я же не перестаю беспокоиться о том, сколь много шмель увидел, и не придется ли Хулио расплачиваться.

– Что случилось? – тут же настораживается Поппи.

С тех пор как Дуг вернул мой передатчик и она увидела отражение моего лица в зеркале отеля, ведет она себя как настоящий параноик.

– Ничего особенного. Просто пчела, – отвечаю я. – Уже улетела.

– Тебе бы лучше убраться оттуда, Флёр. На остановке за твоей спиной только что остановился пригородный автобус. Если поспешишь, успеешь до закрытия дверей.

Хулио тоже оглядывается через плечо на автобус. Должно быть, Мари советует ему толкнуть меня под колеса.

Поппи права. Шпионы Геи уже близко, и мне нужно устроить зрелищное шоу, постаравшись хотя бы ради Хулио. Но у меня нет желания это делать.

Я подпираю щеку рукой.

– Чего ты хочешь? – спрашиваю я, косясь на Хулио.

– Хочу, чтобы ты купила мне большую коробку мармелада и отвела на новый фильм Тарантино.

– Не прямо сейчас. Я имею в виду, чего ты больше всего на свете хочешь от своей жизни?

– Больше всего на свете? – Он морщит нос, будто мой вопрос с подвохом, и в задумчивости устремляет взгляд на поверхность реки. Вокруг его глаз появляются морщинки, когда он, наконец, отвечает, не скрывая ностальгии: – Хочу поймать большую волну. Еще один раз в жизни. Рябь на Восточном побережье не идет ни в какое сравнение с зимами у нас дома.

– Зачем же тогда ты тратишь время здесь со мной?

Он мягко стукается своим коленом о мое, и из-за тучи показывается солнце, согревая меня.

– Жизнь тебе спасаю, вот зачем. Одна задача за раз.

Я от души смеюсь, впервые за несколько месяцев, и мне становится очень хорошо, несмотря на боль в разбитых губах и ушибленных ребрах.

– Я серьезно.

– И я тоже. Кто-то же должен следить, чтобы ты не скатилась ниже красной черты. У тебя самой получается препаршиво.

– Так избавь меня от страданий и отправь домой прямо сейчас. Это повысит твой рейтинг. Возможно, даже заработаешь переезд в Калифорнию.

Мне кажется, что сокровенное желание Хулио осуществить нетрудно. Я легкая добыча. Он смотрит на меня как на сумасшедшую.

– Свой шанс я давным-давно прошляпил.

– Как так?

Я упираюсь подбородком в колено. Его уклонение от разговора раззадорило мое любопытство. Мгновение спустя он пожимает плечами.

– Забросил свой передатчик внутрь границы территории и отправился пешком. В июне девяносто первого. – Я быстро произвожу в голове подсчеты. Это случилось за год до нашего с Хулио знакомства. – Я решил, что, путешествуя автостопом, через три дня доберусь до Западного побережья и смогу пару месяцев заниматься серфингом, прежде чем… – Он замолкает и уносится мыслями прочь. Его глаза цвета морской волны стекленеют. – Не важно, – заключает он, качая головой. – Не прошел я и десяти миль по Западной Вирджинии, как Гея меня нашла. Так что шанс, что она отпустит меня домой, равен нулю.

Хулио еще повезло. Выход за пределы подведомственной территории карается исключением из программы. От осознания, что именно на это он, возможно, и рассчитывал, у меня сжимается сердце. Он теснее прижимает меня к себе и растирает плечи, чтобы согреть.

– Здесь не так уж и плохо. Мне нравится тусоваться с тобой.

Тут его передатчик выплевывает очередную порцию брани, и Хулио, чертыхнувшись, затыкает Мари пальцем.

– Одно я знаю наверняка, – говорит он, выуживая из кармана кусочек жвачки, закидывая его в рот и принимаясь энергично жевать. – Если я когда-нибудь вернусь домой, то только на собственных условиях. И треклятого передатчика при мне не будет.

Вынув изо рта розовый комочек, он разделяет его на две части и одной залепляет передатчик у себя в ухе, а второй – у меня. Разом воцарившаяся тишина взрывается тревожными звоночками у меня в голове.

– Расслабься, – советует Хулио, должно быть, заметив вспышку страха на моем лице. – Твой передатчик по-прежнему включен. Технически мы никаких правил не нарушаем.

Снова закусив больные щеки изнутри, я принимаюсь высматривать в траве шпионов Геи. Наша несовместимая магия, бесконечные правила, раздельные кампуса с ловушками, камеры видеонаблюдения и Стражи Кроноса… Все создано специально для того, чтобы держать Времена года подальше друг от друга. Тем не менее вот мы сидим рядышком, так что можем даже дотронуться друг до друга через одежду. Заглушив передатчики, мы делимся друг с другом секретами.

– Почему мы? – спрашиваю я, прижимаясь к его теплому боку.

– О чем ты?

– Почему мы ладим?

– Не ты ли только что сказала, что драться глупо?

– Да, но это похоже на нечто большее.

Хулио прячет мечтательную улыбку.

– Помнишь ту ночь, когда я настиг тебя в туалете в баре в Феллс-Пойнте? Тебя тогда наизнанку выворачивало.

Я морщусь. Это случилось в 1997 году, когда я только поняла, что влюбляюсь в Джека. Тогда мне казалось, что довести себя до беспамятства, перебрав дайкири, – отличная идея.

– Было очень мило с твоей стороны придерживать мои волосы, вместо того, чтобы прикончить, утопив в унитазе.

– Насколько я мог судить, ты и сама прекрасно справлялась с собственным убийством.

Мои воспоминания о той ночи в лучшем случае туманны. Вроде я несколько часов просидела на кафельном полу, изливая Хулио душу. А когда наконец тошнота отступила, Хулио взял меня на руки и вынес из бара. Я была уверена, что он порешит меня в первом же попавшемся темном переулке и что я проснусь только через три месяца. Но проснулась я на следующее утро в своей постели в гостинице. На мне по-прежнему была моя одежда, и я страдала от жуткого похмелья.

– Трудно хотеть убить кого-то после того, как этот кто-то спас жизнь тебе, – торжественно объявил Хулио.

– Но я же тебе жизнь не спасала.

– Ты удивишься, если я расскажу.

Мысленно я возвращаюсь на вершину горы с Джеком. Как глупо мы себя повели, когда оба отключили передатчики в стремлении провести несколько мгновений наедине и побыть уязвимыми. Что-то случилось в те минуты, когда он, умирающий, лежал в моих объятиях. Когда мы соприкоснулись. Когда были только вдвоем.

Я набираюсь смелости, чтобы задать Хулио вопрос, который снедал меня не одну неделю.

– Когда твое время года подходит к концу, не чувствуешь ли ты себя… как-то по-особенному?

– В каком смысле?

– Не знаю, – отвечаю я, пытаясь подобрать для описания правильные слова. – Как странный всплеск, ослабляющий тебя, когда к тебе прикасается Эмбер.

– Постоянно.

Он многозначительно поигрывает бровями и тут же морщит нос, показывая, что мой вопрос не имеет смысла. Для него все идет своим чередом. В сентябре, когда его настигает Эмбер, он превращается в уходящий сезон. Она обязана высасывать его силы при соприкосновении, точно так же, как я поступила с Джеком, после того как ударила его ножом. Его сила перетекла в меня и заструилась по мне, подобно электрическому току. Первое касание ранило Джека, ослабило его, точно так же, как Хулио ослабил бы меня сейчас, не будь мы осторожны.

– Когда я прикасаюсь к Джеку, то сама не должна испытывать слабость, но именно это случилось, когда я обнимала его, – признаюсь я, благоразумно умалчивая об отключенных передатчиках. Узнай Хулио об этом безрассудстве, и мне не удастся легко отделаться.

Хулио тяжело вздыхает, будто собираясь вынести мне приговор.

– А ты крепко в него втюрилась, правда?

– Кому, как не тебе, это знать.

Я пожимаю плечами, не высвобождаясь из его объятий, и он бросает на меня удивленный взгляд.

– Что ты имеешь в виду?

– Не надо так на меня смотреть. Я же не идиотка. – Выражение лица выдает его с головой. Его маска уверенности спадает всякий раз, стоит только упомянуть имя Эмбер Чейз. – Эмбер знает, что ты влюблен в нее?

Кончики его ушей краснеют, он резко отдергивает руку и прячет ее в карман. Я сразу же узнаю этот уклоняющийся маневр.

– Какое это имеет значение? Почти уверен, что она меня ненавидит.

– А может, она просто испытывает чувство вины и не знает, как сказать тебе об этом?

– Или ей просто нравится раз за разом вгонять мне нож в спину.

Я срываю несколько травинок, передав им часть своего сознания, чтобы ощутить тянущее ощущение в груди. Интересно, какие чувства Джек испытывает ко мне? Может, тоже гадает, не ненавижу ли я его? Почувствую ли я ненависть, когда увижу его в следующий раз? Смогу ли когда-нибудь смотреть на него, не представляя при этом лицо Стража?

У меня осталась всего одна весна, чтобы спасти себя. Придется мне проявить жестокость, когда наступит час пробуждения. Я должна буду вступить с Джеком в схватку, пока он еще силен, и без колебаний убить его. Прояви я хоть каплю сострадания – и мне самой придет конец. Нужно оттолкнуть Джека, если хочу снова его увидеть. Я должна буду совершить поступки, чтобы заставить его возненавидеть меня.

– Ты ведь уже проходил через это прежде, правда? – спрашиваю я. – Через Исправление? – Напрягшиеся челюсти Хулио оказались красноречивее тысячи слов. Он старше меня почти на десять лет, а Эмбер – лет на двадцать старше его. Их вражда длится с 1989 года, когда Эмбер направили сюда. – Легче когда-нибудь станет?

В его взгляде мелькает тень, а лоб прорезает морщинка.

– Нет, никогда.

Автобус отъезжает от остановки у нас за спиной, выбросив в воздух облако выхлопных газов.

Я сажусь, и мои сломанные ребра протестуют. Мне хочется глотнуть напоследок свежего воздуха, но я понимаю, что время пришло. Я вытягиваю руку, готовая уйти.

Негромко выругавшись, Хулио достает из кармана пузырек и вынимает пробку, но не спешит отдать склянку мне.

Я подаюсь вперед. Прозрачная жидкость внутри источает сладкий запах смерти. В последний момент Хулио отдергивает руку с пузырьком.

– Было бы куда веселее поцеловать тебя, – говорит он, склонившись ко мне лицом и отлепляя жвачку сначала от своего передатчика, потом от моего. Он вздергивает бровь, заставляя меня вымученно улыбнуться.

– Ни за что на свете.

Я снова тянусь к пузырьку, но что-то в его взгляде останавливает меня.

– Пообещай мне, – просит он с такой искренностью, что моя улыбка тает. – Пообещай, что спасешь себя, какие бы чувства к нему ни испытывала. Пообещай, что будешь сражаться.

Хулио выкупает мою смерть, будто у меня есть выбор. Будто мои действия имеют значение.

– Обещаю.

Я беру флакон, убеждаюсь, что Поппи в эфире и что никто не смотрит, и подношу яд к губам. Я чувствую, как рука Хулио подхватывает меня, не давая упасть. А потом соскальзываю в благословенную бесчувственность.

5

Лев и дымный туман

Джек

Уже восемь дней, как я выбрался из стазисной камеры и целую неделю уклоняюсь от рекомендаций Геи по безопасному возвращению в программу. Никаких тренировок в зале. Никакой твердой пищи. Предполагается, что я буду восстанавливаться у себя в комнате, посасывая еду через трубочку, как пациент после операции, но мой желудок выводит такие рулады, что хочется проломить стену и слопать треклятую книгу правил Геи.

Чилл ушел обедать двадцать минут назад. Стоило ему открыть дверь – и мои легкие наполнились запахами еды, сочащимися из Зимней столовой, нанюхавшись которых, я напрочь лишался способности мыслить здраво. Ложное окно за диваном имитирует яркое полуденное освещение, и я принимаюсь бездумно кликать пультом, выискивая пейзаж, который не напоминал бы мне о Флёр. Экран по ту сторону оконной рамы переключается с заснеженных сосен на скованные льдом ручьи. Фантомная боль пронзает мне ребра с левой стороны, и я быстро пролистываю эти изображения до того, на котором дети катаются на санях в Гринвич-парке.

Я нажимаю кнопки на пульте, понижая температуру в комнате до тех пор, пока вентиляционное отверстие не покрывается изморозью и металл не начинает потрескивать. Затем я зарываюсь под одеяло на нашем продавленном, видавшем виды диване и принимаюсь сверлить взглядом кафельный потолок. Кажется, что Гринвич-парк находится на другом конце света, а не отделен от меня всего лишь тридцатью этажами плотной земли и каменной породы – расстояние, которое можно свободно преодолеть на лифте. Подо мной разветвленный лабиринт туннелей и катакомб, ведущих в неизвестность. Даже если бы я смог найти выход, куда, черт возьми, мне идти? Моя жизнь за пределами этих стен рассчитана ровно на один сезон. Возможно, я смогу протянуть достаточно долго, чтобы добраться до какого-нибудь места с постоянной минусовой температурой. Но какой в том смысл? Ну, застрял бы я где-то в Сибири, одинокий, скрывающийся от Кроноса с его прихвостнями, страшащийся в любой момент быть пойманным. Без передатчика и без связи со стазисной камерой, позволяющей подзаряжать мои магические батарейки, я был бы обречен. Флёр права. Мы можем сколько душе угодно искать выход из этого места, но финал будет одним и тем же.

Я прижимаю руку к лицу. От голода у меня начинается мучительная головная боль, делающая раздражительным. Когда терпеть больше нет сил, я отбрасываю одеяло и медленно поднимаюсь, потирая глаза. После длительного нахождения в стазисном состоянии чувствую я себя как похмельный и жду, когда стены комнаты перестанут качаться.

Мне нужен воздух. И еда.

Я надеваю туфли и высовываю голову за дверь нашей комнаты в общежитии. Не успеваю я сделать и пары шагов по коридору, как меня накрывает первая волна дымной мглы. Темно-серый туман выплывает из вентиляционного отверстия в стене, собирается в клубящееся облако, опускается на пол и преследует меня, точно призрак. Я пинаю его, требую убираться, и он мгновенно рассеивается. Но ненадолго. Упорный гаденыш перегруппировывается и зависает на безопасном расстоянии от меня.

Эти дымные туманы я ненавижу почти так же сильно, как пчел, мух и ворон, которых, кажется, тут можно встретить за каждым углом. Все мы слышали истории о том, что бывает, когда происходит Зачистка Времени года и Гея забирает нашу магию – магию, связанную с нашими человеческими душами. Она высасывает ее из наших пустых оболочек и вдыхает в какое-то другое жалкое создание, обреченное сделаться ее домашним любимчиком. Наша магия, воспоминания и души принадлежат ей, даже когда мы прекращаем свое существование. Бывшие Весны становятся пчелами, которые шпионят за нами из ульев в стенах общежития, а Осени получают тела ворон. При мысли о незавидных судьбах Летних Времен года я неизменно содрогаюсь. Они превращаются в жирных черных мух, наводняющих кухню. Совсем как личинки, пожирающие труп. Но дымные туманы – холодные, беспокойные призраки бывших Зим – самые жуткие из всех.

Оглянувшись через плечо, я не удивляюсь, заметив по-прежнему плывущее за мной маленькое серое облачко. Вероятно, это та же самая неотступная тень, которая всегда следует за мной по пятам, будто только и ждет, когда я совершу какую-нибудь глупость. Почему бы и нет? Если это одно и то же облако, то оно уже не раз становилось свидетелем моих безрассудных поступков.

Когда я толчком открываю двери столовой, дымный туман рассеивается и исчезает в воздуховоде. Я его не виню. В помещении царит несмолкаемый гул разговоров на десятках языков, эхом отражающийся от металлических скамей и стен из шлакоблока. Флуоресцентные лампочки режут мои чувствительные после стазиса глаза, и я морщусь, изо всех сил пытаясь приспособиться. Из-за того, что мои рефлексы еще замедленны, я не успеваю вовремя увернуться и получаю снежком в плечо. Ледяные брызги летят мне в лицо.

– Джек! Ты проснулся! – нараспев произносит Габриэль, луизианская Зима.

В его ладони возникает новый снежок. Как будто одного было недостаточно, чтобы привлечь мое внимание, и он создает новый, замораживая поступающий из вентиляционных отверстий в потолке увлажненный воздух. Работница столовой в сетке для волос орет на него, грозя уборкой учиненного беспорядка. Устроившаяся в дальнем конце помещения хулиганская банда южных Зим смеется над ней так громко, что привлекает внимание Стража, который прекращает жевать и устремляет взгляд на их стол. Группка тут же умолкает, позабыв о снежках.

Стражи ничем не лучше дымного тумана. Единственная причина, по которой они едят в нашей столовой и спят в наших общежитиях, заключается в том, что они присматривают за остальными. Зимы замирают в ожидании, пока Страж потеряет к ним интерес. Когда он, наконец, возвращается к еде, Юкио машет мне, приглашая за их столик.

Я без энтузиазма машу в ответ и шагаю дальше. Друзьями я их назвать не могу. В действительности, нет. Я просто провожу с ними время, когда наше пребывание в общежитии совпадает, что случается довольно часто, поскольку мы Зимы из схожих климатических зон в одной части света. Габриэль, Юкио и другие… на первый взгляд они кажутся нормальными и мало чем отличаются от парней, с которыми я учился в школе-интернате для несовершеннолетних. Тем не менее, как бы мы ни притворялись, практически любой из находящихся в этой комнате прикончил бы Зиму, сидящую напротив, если бы дело дошло до переезда – или Зачистки – одного из нас.

Столы по обеим сторонам прохода заняты кураторами, но Чилла легко заметить: сидя в окружении группки высокопоставленных кураторов, он с упоением потчует их новой, улучшенной версией моей последней смерти и даже не замечает, что я прохожу мимо. История в его пересказе стала более кровавой, чем я запомнил, и идеально сочеталась с тем, что они с Поппи изложили в своих отчетах. Подавляя приступ тошноты, я беру поднос и иду в конец очереди на раздачу.

Вокруг меня порхают привычные сплетни, и я изо всех сил стараюсь не обращать на них внимания.

«Рейтинги… Дни наверху… Десятка лидеров… Переезд…»

Я продвигаю свой поднос по направляющей, расположенной перед исходящим паром раздаточным столом и сквозь сгущающийся туман внимательно изучаю, что можно взять. Жареные летние овощи, пассерованные зимние овощи, запеченные корнеплоды… Веганские меню Геи – сущий кошмар любого мясоеда. Я готов заколоть кого-нибудь за двойной бургер с беконом и сожалею, что так и не сходил в «Burger King», прежде чем Флёр меня настигла.

– Добро пожаловать домой, Джек, – сквозь пар приветствует меня Холли. Слово «дом» терзает слух, но я все равно заставляю себя улыбнуться в ответ.

Тяжело смотреть, как Холли старится здесь. Чем Время года сильнее, тем медленнее должна стареть, когда выйдет в отставку, но мне это кажется дерьмовой наградой. Карьера Холли, похоже, завершилась давным-давно. С каждым последующим годом на заслуженном отдыхе вокруг ее глаз появляются новые морщины, и волосы сильнее белеют. Она пахнет ментолом. Не уверен, то ли это крем от артрита, то ли запах давней зимней магии, льнущий к ее отошедшим от дел костям.

В стоящей в вестибюле Зимнего учебного центра витрине славы есть старая черно-белая фотография Холли, сделанная, когда ей было семнадцать. Выглядела она тогда сногсшибательно: с пухлыми губами, искоркой в глазах и шелковистыми светлыми волосами, уложенными такими жесткими волнами, что кажется, по ним можно на лыжах кататься. Этот снимок 1969 года, когда Холли вышла в отставку из подведомственной ей территории в Мичигане, чтобы работать здесь (к слову сказать, Эмбер в том же году заступила на службу), но теперь в это трудно поверить, глядя на старческие руки Холли в пигментных пятнах, ставящие мне на поднос чашку пустого бульона.

Я хмуро смотрю на поднос.

– Серьезно, Холли?

– Правила тебе известны. Строгая больничная диета в течение двух недель после пробуждения.

Я перевожу взгляд с Холли на других помощников, надеясь, что кто-то из них меня не знает. К несчастью, я слишком долго живу в этом треклятом месте.

Склоняясь над исходящим паром столом, я понижаю голос до шепота:

– Ну перестань, Холли. Ты убиваешь меня!

Жесткие морщинки вокруг ее губ смягчаются.

– Это будет нашим секретом, – говорит она, выкладывая мне на поднос несколько пачек соленых крекеров и тут же отгоняя прочь. – А теперь иди. Не задерживай очередь.

Стоит мне взять в руки поднос, как за спиной Холли распахивается дверь, и Борей[2], поставщик продуктов питания для Зим, вкатывает свою тележку, груженную пустыми ящиками для овощей, маскирующими контрабандные товары, которые он потихоньку продает студентам. Он приветствует меня кивком.

– Рад видеть тебя, Джек. Нужно что-нибудь?

Кроме лопаты, чтобы выкопать себе путь на свободу?

– Нет, ничего такого в голову не приходит, – отвечаю я.

– Скажи Чиллу, что его заказ прибыл. Занесу ему завтра.

С этими словами Борей, пятясь, выходит через другую дверь, волоча за собой тележку. Вот что ожидает нас с Чиллом после нескольких десятков лет продвижения по службе – пленительное завершение полной магии и жестокости карьеры.

Наши золотые смертные годы пройдут в бытовом услужении Гее и Кроносу. Подобно Борею и его кухонной команде, мы также станем за небольшое вознаграждение украдкой возить на служебном лифте вяленую говядину и табак.

Понимая, что аппетит у меня пропал, я несу свой поднос в обеденный зал и тут замечаю Дуга Лаускса с его треклятой нашивкой с изображением его ранга. Не могу не задаться вопросом, сколько Времен года ему пришлось подсидеть, чтобы так быстро получить продвижение по службе. Он впивается в меня своими холодными голубыми глазами, в которых сталью сверкают отголоски былых расправ.

Ноэль была права. Он никогда не позволит мне искупить прегрешения.

Мы с Ноэль Истман были партнерами по учебно-тренировочной борьбе. И все на этом. Не следовало мне соглашаться провожать ее в комнату после того, как она поссорилась с Дугом. Но она казалась такой расстроенной, и я решил, что поступаю правильно.

Я мог бы возложить вину в том, что произошло дальше, на распитую нами бутылку контрабандного мятного шнапса, но это было бы ложью. Я был подавлен и одинок, и когда она наклонилась, чтобы поцеловать меня, я ей позволил. С тех пор чувствую себя из-за этого дерьмово.

Опустив голову, я начинаю обходить Дуга. Его лучший друг Денвер заступает мне дорогу и выбивает поднос у меня из рук. Содержимое разлетается во все стороны, слышен звон битого стекла и звяканье серебряных приборов по кафельному полу. Все кураторы и Зимы вытягивают шеи, чтобы посмотреть, что случилось. Чилл неспешно оборачивается на звук, и его улыбка тут же гаснет.

– Смотрите-ка, кто вернулся. – Дуг пинает пачку крекеров мыском сапога. – Едва из стазисной камеры вылез, и уже создаешь проблемы.

Я бросаю многозначительный взгляд на его сломанный, только-только начавший заживать нос.

– По всей видимости, не я один.

Дуг потирает переносицу. Украшающий ее желтовато-зеленый синяк идеально сочетается с таким же под левым глазом Денвера. Топча сапогами осколки стекла, Дуг подходит ко мне вплотную.

– Это очень увлекательная история, Соммерс. Ты просто обязан ее услышать.

Я делаю шаг назад.

– Не хочу ввязываться в неприятности.

– Слишком поздно. – Он негромко щелкает костяшками пальцев левой руки. Я настороженно наблюдаю за ним, наполовину ожидая, что он меня ударит. – Гея зовет тебя к себе в кабинет. Немедленно. И куратора твоего тоже.

Я потрясенно молчу, и он презрительно кривит губы. Схватив Чилла сзади за ворот рубашки, Денвер грубо сдергивает его с места и тащит в коридор. Мне больно видеть плещущийся в глазах Чилла страх.

Выждав немного, чтобы дать им фору перед Перекрестьем, Дуг пихает меня вслед за ними. Как только створки двойных дверей сходятся за нашими спинами, он берется за меня всерьез.

– У меня состоялся весьма занимательный разговор с твоей подружкой, Соммерс.

– Я же тебе тысячу раз говорил, что мы с Ноэль…

Дуг разворачивается на каблуках и хватает меня за грудки.

– Не смей произносить ее имени!

– Во имя Кроноса, Дуг! Мы с ней просто друзья.

– Ну а я говорил о Флёр.

Он отталкивает меня от себя.

Упоминание имени Флёр ранит, подобно удару. Мне приходится заставлять себя идти дальше. И следить, чтобы голос не дрожал. Мы медленно шагаем к Перекрестью.

– Тебя дезинформировали, Лаускс. Когда я в последний раз видел Флёр, она затащила меня на гору и всадила мне нож в селезенку.

– Ты в этом уверен? Готов биться об заклад, что единственная дезинформация, поступающая в Центр Управления, содержится в отчетах ваших кураторов.

Я сдерживаю гнев, остро ощущая закручивающийся у лодыжек дымный туман.

– Между мной и Флёр ничего нет.

– Забавно, что сначала она утверждала то же самое. Но Исправление умеет вытягивать из Времени года правду.

Я слышу негромкое пощелкивание его покрытых синяками костяшек, а в голове крутится одно-единственное слово. Исправление. Они подвергли Флёр этой процедуре. Позволили Дугу терзать ее – и все по моей вине. Когда она проснется, будет ненавидеть меня за это. И все, связанное со мной, тоже.

Дуг отрицательно качает головой.

– Поначалу я и сам сомневался. Она упрямо стояла на своем, выгораживая тебя. Уклонялась от вопросов о выключенных передатчиках. – Он наблюдает за мной с жадностью, ожидая хоть какой-то реакции, но я не даю ему лишнего повода подозревать Флёр. – Черт возьми, Соммерс, что в тебе есть такого, что порождает такую преданность? Вспомнить хоть те зарубки, что она вырезает на деревьях… – Он морщит лоб от отвращения. – Можно подумать, она действительно в тебя влюблена.

Его слова пронзают меня насквозь, так глубоко, что я едва могу дышать.

– Это ничего не значит, – цежу я сквозь стиснутые зубы. – Просто метки. Трофеи.

Его самодовольная улыбка говорит, что он точно знает, чем именно они являются. У меня возникает чувство, что он вторгся в некую тайну, нечто святое между мной и Флёр. Как будто он перехватил личное письмо и зачитал вслух, и мне вдруг отчаянно захотелось убить его за это.

– Возможно. Я пока не решил, то ли она без ума от тебя, то ли просто наказывает себя. В любом случае, она обладает впечатляющей терпимостью к боли. – Он наклоняется ближе ко мне, будто собирается поделиться сокровенной тайной. – Она крепче, чем кажется. Мне потребовалось несколько часов, чтобы сломать ее.

Мое зрение затягивает инеем. Я успеваю всего разок заехать Дугу в челюсть, прежде чем он хватает меня за воротник и возвращает удар в троекратном размере. Денвер берет меня в удушающий захват сзади. Разъяренный Дуг вызывает пламя. Оно извивается на его ладони, приближается, и я пытаюсь увернуться, высвободиться из захвата Денвера.

– Мистер Лаускс.

Мы все замираем от знакомого строгого голоса за спиной Дуга. Профессор Лайон.

Дуг гасит пламя, чертыхаясь себе под нос, а я в жизни ничьему появлению не радовался так, как сейчас.

– Вы и ваш коллега свободны, – объявляет профессор. – Я сам провожу мистера Соммерса и его куратора. – Чилл съеживается в комок позади профессора.

Дыхание Дуга обжигает мне лицо. Он сжимает кулак, его тело натянуто, как струна.

– Отвали, старик. Это тебя не касается.

Чилл напрягается, широко раскрывая глаза в пустой оправе очков. Хоть Даниэль Лайон и ушел в отставку, он по-прежнему остается легендарным Зимним Львом[3], который три сотни лет держал в повиновении самый холодный регион мира. Его здесь уважают.

– Старик? – эхом повторяет профессор Лайон и презрительно улыбается. – Вы полагаете, что я слаб? Что я держу вставные челюсти в банке на прикроватной тумбочке? – Арктические голубые глаза профессора темнеют, когда он наклоняется ближе к уху Дуга. – У меня есть оружие поострее зубов во рту, мистер Лаускс. Не советую вам со мной связываться.

Денвер убирает руку с моей шеи, и я оседаю на пол, пытаясь восстановить дыхание.

Ноздри Дуга раздуваются, а губы дергаются, когда он произносит предупреждение:

– Молись, чтобы Флёр урыла тебя, когда в следующий раз встретит. – Он напоследок толкает меня ладонью, все еще обжигающе горячей от огня. – Знай свое место, Соммерс. И держись подальше от моей девушки.

Дуг отступает, не сводя с меня пристального взгляда, и Денвер кладет руку ему на плечо и уводит обратно в столовую. Когда они скрываются из вида, я опираюсь на колени, потирая ожог в том месте, куда он меня толкнул. Рядом со мной появляются парадные туфли профессора Лайона.

– Спасибо, – выдыхаю я, все еще испытывая острую нехватку воздуха.

Лайон поправляет манжеты, не глядя на меня.

– Следуйте за мной, оба. Вас ожидают в Центре Управления.

Никакого сочувствия. Никаких нотаций или обычных заверений. Не сказав больше ни слова, Лайон шагает к Перекрестью.

«Они все знают. Знают, что произошло на горе. Они думают, что мы влюблены друг в друга. Что мы что-то скрываем. И Флёр они уже наказали».

При мысли о том, что нас ждет, мое тело наполняется холодным ужасом.

6

Из пыли в пыль, из праха в прах

Джек

Дымный туман по пятам следует за профессором Лайоном, быстро спускающимся по лестнице к Перекрестью. Кампус поделен на четыре крыла по сторонам света: северное зимнее, южное летнее, восточное весеннее и западное осеннее. Обособленные жилые помещения расходятся от центра кампуса в разные стороны, как спицы колеса. А в центре, на месте ступицы, находится Перекрестье.

Круговой коридор разделен серией контрольно-пропускных пунктов, предназначенных для ограничения доступа из крыла в крыло и для регулирования посещения расположенных в нижнем ярусе административных этажей.

– Как думаешь, чего они хотят? – шепотом спрашивает Чилл, когда мы проходим мимо поста Стражей в конце своего крыла.

– Не знаю. – Мне куда проще солгать, чем сказать правду.

Профессор Лайон подносит ключ-карту к сканеру, на плексигласовой панели загорается зеленый глазок, и пневматическая дверь в Перекрестье отъезжает в сторону. Нас встречает порыв прохладного воздуха, от которого у профессора запотевают очки. В ожидании лифта он снимает их и протирает толстые линзы носовым платком, который достает из нагрудного кармана блейзера.

Перекрестье густо пропитано диссонирующими запахами из других крыльев. За прозрачной перегородкой слева от меня смутно виднеется вход в весеннее крыло, затянутый усиками ползучего плюща, растущего в гигантских кадках у ворот. Где-то в глубине этого крыла спит Флёр. Я потираю распухшую губу. Подбородок болит от удара Дуга. Наша потасовка длилась не более пары секунд, а Флёр…

Дуг сказал, что ее экзекуция продолжалась несколько часов. Вот сколько времени ему потребовалось, чтобы сломить ее.

– Приведите себя в порядок, мистер Соммерс.

Я нехотя отворачиваюсь от крыла Флёр. Когда мы входим в лифт, профессор, не встречаясь со мной глазами, протягивает мне свой носовой платок, и я беру его и прижимаю к разбитой губе. Меня беспокоит тон Лайона хотя бы потому, что профессор упорно избегает моего взгляда.

Мистером Соммерсом он называет меня всякий раз, как я балансирую на грани совершения того, чего не следует. Его всегда забавлял мой выбор фамилии[4]. Ожидается, что мы возьмем имя в соответствии со своим временем года, чтобы оно наложило отпечаток на нашу новую личность, подобно дерьмовой тюремной татуировке. Тот факт, что я выбрал имя, идущее вразрез с ожиданиями Геи, является для профессора неиссякаемым источником любопытства.

Во время моего первого года пребывания здесь он окрестил меня мятежником, когда застукал за ковырянием старого железного замка, висящего на ведущей в катакомбы под школой двери. Он всегда смотрел мне в глаза и даже улыбался, когда ловил на совершении очередной глупости. И ни разу не подвергал дисциплинарному наказанию.

По крайней мере, до сих пор.

Я засовываю испачканный носовой платок в карман, и в этот момент зеркальные двери лифта открываются. Коридор с высоким потолком на другой стороне залит искусственным светом. Чилл запрокидывает голову и раскрывает рот от удивления, глядя на куполообразный сапфировый потолок, усыпанный переливчатыми звездами. Он останавливается у каждой скульптуры, у каждой мозаики. Чилл несколько десятков лет упорно трудился, чтобы заработать шанс пройти по этим полированным мраморным залам. Он отчаянно хотел быть выбранным для продвижения по службе. Стены его комнаты до сих пор оклеены теми же плакатами, что он повесил в конце 1980-х, когда мы только попали сюда. На них изображены сверкающие романтические пейзажи самых желанных зимних регионов: Канадские Скалистые горы, горизонт в Торонто, северное сияние над Фэрбенксом, Аляска – места, которые он никогда не увидит. Сколько я его знаю, он всегда был одержим глубоко укорененным желанием стать в чем-нибудь лучшим, завоевать уважение сверстников. И тут я выключаю чертов передатчик, чтобы побыть наедине с девушкой, и умудряюсь все испортить.

Лайон мягко подталкивает меня вперед, точно так же, как тридцать лет назад, когда я только-только здесь оказался. В галерее, ведущей в Центр Управления, тепло, как мне и запомнилось, и мысли о ней по-прежнему заставляют меня содрогаться. На стенах висят все те же портреты. Отец-Время, размахивая серпом, за лодыжку поднимает в воздух свое дитя. Время подрезает крылья Амуру. Я опускаю взгляд и смотрю в пол, пока мы не проходим мимо худшего из них – барочного изображения титана Кроноса, схожего с настоящим только именем (и, вероятно, темпераментом), зубами вырывающего сердце из груди собственного ребенка.

А вот портретов покойной жены Кроноса, Ананке, здесь нет. Как и скульптурных изображений его дочери Геи. Похоже, Кроносу нравится выставлять напоказ только те мифологические сюжеты, которые ему импонируют. Здесь всем правит Время.

Единственное исключение составляет фреска на сводчатом потолке высоко над головами. Нарисованные события нашей истории тянутся по всему периметру галереи. Мы идем, а над нами нависает Кронос со своим посохом времени, и прищуренные алмазные глаза Ананке следуют за нашей процессией до самого Центра Управления.

Как гласит легенда, в начале были Кронос и Ананке – Время и Неизбежность. Их руки сдерживали и контролировали Хаос, пустое пространство, содержащее только материю и энергию. Из Хаоса родилась Гея. Ее образ материализуется в конце коридора. У нее серебристые волосы и сверкающие глаза, и она выносит из мрака воздух, воду, ветер и огонь. Из этих четырех элементов она создала нас, Времена года.

Кронос любит напоминать нам, что наша магия берет начало из Хаоса. Что мы опасны и непредсказуемы, подобно нашей матери. Он уверен, что мы сумеем достичь баланса только у него под пятой – точнее, под серпом. Учитывая молчание Геи по этому вопросу, я предполагаю, что ее устраивают оба эти варианта.

Конец галереи обрамляет беседка с древними фигами. Слышится журчание воды в расположенном по другую сторону фонтане, которая извилистым ручейком стекает по грубой каменной стене в вырезанный в мраморном полу резервуар. Чилл поднимается у беседки на цыпочки и, запрокинув голову, вдыхает просачивающиеся через вентиляционные отверстия чарующие запахи остролиста и вечнозеленых растений.

Наши отражения плывут, точно призраки, мимо зверинцев Геи, мимо пчел, мух и птиц в богато украшенных клетках и причудливых террариумах – искусственных жилищах за толстыми стеклянными стенами. Ворона склоняет голову, следя за нами со своего насеста. Но Чилл ничего не замечает, зачарованный мерцающим кварцем, подмигивающим ему со стен, и замысловатыми бронзовыми факелами.

Прежде мне доводилось всего раз проходить по этому коридору, и я тогда тоже взирал на его чудеса раскрытыми глазами, наивными и нетерпеливыми. Я был очарован магией, опьянен вниманием Геи и своей способностью управлять ветром, вызывать снег и обманывать собственную смерть… Пока за мной не закрылись двери Центра Управления, и тогда я наконец осознал собственное бессилие.

Видя, как Чилл приближается к Центру Управления, я борюсь с желанием схватить его за шиворот, задержать. Никак не могу избавиться от ощущения, что иду сломя голову прямиком в логово льва, из которого нет возврата.

Профессор Лайон шепчет что-то дежурной. Одетая в блузку с высоким воротником и с планшетом в руках, она прижимает палец к губам, призывая сохранять молчание, проводит нас через арочные двери из дерева и железа и велит ждать в задней части комнаты.

Кабинет Геи обставлен точно так же, как я запомнил. Высокие потолочные балки и скамьи красного дерева придают ему поразительное сходство с залом суда. Стены за гладко оштукатуренными и отполированными деревянными панелями – это тот же самый песчаник и глина из катакомб под нами. Среди смешанных запахов, исходящих от горстки Времен года, уже сидящих на деревянных скамьях, я различаю сочащееся сквозь холодный каменный пол зловоние смерти.

Единственные звуки в комнате – это тихое перешептывание нескольких девушек, сидящих в первом ряду, и пощелкивание клавиш установленных за столом Геи рядов компьютеров. Центр Управления Кроноса резко контрастирует с роскошной деревянной отделкой и старинными бронзовыми факелами в кабинете Геи, будто он намеренно вклинил его в узкое пространство за ее спиной, просто чтобы напоминать ей о том, как легко ему заглянуть ей через плечо.

От встроенных в стену обтекаемых телевизоров с плоским экраном исходит мерцающий свет. По ним на дюжине языков крутят бесконечные новостные сводки, а также демонстрируют спутниковые снимки и карты погоды. Цифровые приборы отмечают часовые пояса по всему миру с точностью до миллисекунды, а на последнем экране, как на табло прилета и вылета в аэропорту, меняется информация по нашим рейтингам.

Под ними за компьютерами сидит дюжина Стражей, занимаясь мониторингом данных, поступающих со всех концов земного шара и из каждого уголка Обсерватории, и их жесткие диски и вентиляторы создают несмолкаемый белый шум.

– Что здесь происходит? – шепчет Чилл. – Что мы здесь делаем?

– Не знаю.

– А что, по-твоему, они здесь делают? – спрашивает он, подбородком указывая на сидящих на передней скамье девушек.

Я втягиваю носом воздух. Судя по запаху, здесь присутствуют одна Весна и одно Лето со своими кураторами. Две парочки, расположившись чуть поодаль друг от друга, переговариваются приглушенным шепотом.

– Не знаю.

Гея сидит, склонившись за своим столом, спиной к экранам, наблюдая за смоляно-серым туманом, клубящемся внутри декоративного стеклянного шара в центре стола.

Это напоминает мне бойцовских рыбок, ряды крошечных аквариумов с которыми я видел в витринах зоомагазинов. Рыбки бьются головами о стекло, пытаясь вырваться наружу и добраться друг до друга.

Я стараюсь не смотреть ни на шар, ни на Гею. Ее платиновые волосы сверкающими прядями струятся по плечам. Они того же мерцающего оттенка, что и ее глаза, и не дают ни малейшего представления о ее возрасте, который никому из нас не известен и поинтересоваться которым никому не достает смелости.

Я вздрагиваю от стука посоха Кроноса об пол. Заостренный кончик вонзается в камень, а расположенное на верхушке тонкого стержня хрустальное око, кажется, начинает вращаться, наблюдая за нами с высоты. Изогнутое лезвие серпа Кроноса покачивается в такт его целеустремленным шагам. При виде его, шествующего по проходу с двумя своими Стражами, шепотки стихают. Одна из Стражей – Ноэль Истман. Бросив на меня взгляд, она встает рядом с Кроносом, как часовой, и у меня все внутри обрывается. Он отпускает Стражей, сидевших за компьютерами в Центре Управления. Пока они гуськом выходят, я оглядываюсь через плечо, ища глазами профессора Лайона. Но когда двери закрываются, в комнате не оказывается никого, кроме меня, Чилла и девушек на передней скамье.

Кронос стряхивает воображаемые пылинки с лацкана своего пиджака. Его серебристая борода идеально подстрижена, а волнистые волосы безупречно уложены над единственным холодным голубым глазом. Вторая – по слухам, пустая – глазница скрыта простой черной повязкой, из-под которой виднеются шрамы. Говорят, что глаз ему выцарапала Ананке.

Кронос подзывает девушек с передней скамьи к возвышению. Лезвие его серпа отражает свет, а расположенное над ним хрустальное око рассыпает по полу радужные блики. Вдруг цвета превращаются в образы, заставляя девушек напрячься. Изучая эти изображения, Кронос хмурится сильнее.

– Сомнительных претендентов ты в последнее время выбираешь, – обращается он к Гее, отвлекая ее внимание от шара на столе. – Хаосу здесь не место. Так же как и своевольным детям. Я понятно выражаюсь?

Она скованно кивает, сжимая челюсти, а Кронос берет со стола пульт дистанционного управления и выключает экраны за ее спиной. Все, кроме одного.

Это запись шторма в беззвучном режиме. Циклон бушует, как чудовище, вырывает с корнем деревья, сносит крыши домов, смывает машины и отправляет под воду целые города вдоль побережья Северной Австралии. Гибнет более ста тридцати семи человек… Я отворачиваюсь, не в силах смотреть на эту картину разрушений.

– Что явилось причиной? – вопрошает Кронос. Когда молчание слишком затягивается, он цепляет Весну за шею своим серпом и осторожно притягивает к себе. – Ну?

Она натужно сглатывает, стараясь не делать резких движений.

– Море… было слишком теплым. Я не знала…

Кронос небрежным движением отшвыривает ее от себя.

– Ты – Время года. Твоя работа в том и заключается, чтобы знать.

– Я новенькая! – Весна ощупывает тончайший порез у себя на шее и с удивлением обнаруживает на пальцах кровь. Она указывает на стоящую рядом девушку-Лето. – Это Кай сильная! Она пробыла здесь дольше меня.

Лето продолжает безмолвствовать. Она стоит по стойке «смирно», бледная, сотрясаемая стазисной дрожью, ее волосы прилипли к влажной от пота шее. Она из южного полушария и, наверное, только проснулась и вышла из камеры. Удивительно еще, что ее не стошнило Кроносу на ботинки. Он изучает ее высокий подбородок и яростную позу.

– Как тебя зовут, дитя мое? – вопрошает он.

– Кай Сэмпсон, Отец.

Кронос наклоняет свой посох к свету, морща лоб от проецируемых на пол изображений.

– Любопытный выбор места размещения. – Он поглаживает кончики бороды, бросая подозрительные взгляды на Гею, которая вращает хрустальный шар против часовой стрелки. – Почему Лето не заработало регион, более подходящий для раскрытия ее талантов?

– Это было временное размещение. Там образовалась вакансия, – негромко поясняет Гея.

Склонив голову, Кронос меняет направление движения своего посоха, поворачивая его на несколько градусов по часовой стрелке. Он замолкает, устремляя взгляд сначала на Кай Сэмпсон, затем в дальний конец комнаты. На меня.

Он насквозь пронзает меня своим голубым глазом, делая меня совершенно беспомощным. Его щека дергается под повязкой, и я расслабленно выдыхаю, когда он наконец-то отводит взгляд. Он закрывает эту сторону лица рукой, чтобы не было видно спазма.

– Проследи, чтобы Кай записали на обучение со Стражем из моей свиты, – приказывает он Гее. – Она будет докладывать непосредственно капитану Лаусксу. Мисс Сэмпсон и ее куратор свободны.

Кай и ее куратор спешат прочь из комнаты, унося с собой сладкий запах цветов пустыни. Весна поворачивается, провожая глазами свою удаляющуюся противницу. Кронос пренебрежительно отмахивается от нее, возвращая пульт дистанционного управления на стол Геи.

– А Весну исключить за ее безрассудство.

Весна резко поворачивает голову. Ее куратор ахает. Стоящий рядом со мной Чилл затаивает дыхание, и испытанное мной мгновение назад облегчение испаряется, будто его и не было.

Губы Геи приоткрываются. Она делает неуверенный шаг к Кроносу.

– Отец, – говорит она с мольбой в голосе. – Шторм был неизбежен. Весны от природы чрезвычайно чувствительны, а она к тому же очень молода. Это было неверное побуждение, но я уверена, что она не хотела…

– Прекрати! – Его рык рикошетит от стен Центра Управления, помещения, предназначенного специально для того, чтобы услышать и наказать каждую поверенную шепотом тайну. Мускул задергался под повязкой на глазу Кроноса, и он поднес к ней руку, чтобы поправить. – Ты говоришь совсем как твоя мать. Ананке, бывало, несла такой же вздор.

Ноздри Геи раздуваются.

– Все же мне кажется, что ее проступок не заслуживает исключе…

Мгновенная вспышка хрусталя и серебра – и серп оказывается у горла Геи. Комната заполняется треском. Уголки рта Ноэль ползут вниз, как будто она знает, что за этим последует. Как будто уже видела подобное прежде.

Острием лезвия Кронос приподнимает подбородок Геи, заставляя смотреть себе в глаза.

– Неужели ты ничему у нее не научилась? – Кадык Геи дергается, когда она смотрит в холодный голубой глаз отца, на его повязку и шрамы. – Позволь одному ребенку отступить от правил, и остальные тут же сбросят тебя. Если не будешь поддерживать порядок в моем доме, я найду тебе замену с той же легкостью, с какой ты меняешь своих любимчиков. – Он поворачивает ее подбородок в сторону, чтобы ей был виден дымный туман, заключенный в стоящий на столе стеклянный шар. – Твоя привязанность к ним ослабляет тебя, и так было всегда. Если ты сама не сделаешь то, что должно, я сделаю это за тебя.

Гея сглатывает, едва дыша, когда он опускает косу. Ее глаза закрываются, но не от облегчения, а от того, что она сдается.

Весна пятится назад, упрямо сжимая кулаки.

– Но это же несправедливо! Я следовала правилам Геи!

Кронос поворачивается к ней, и сверкающее в его единственном глазу возмущение, кажется, высасывает из комнаты весь воздух.

Чилл нащупывает мою руку.

– Справедливее было бы позволить тебе сгнить в гробу после того, как ты встретила свою смерть. Смерть, ставшую причиной импульсивного выбора. Хоть Гея и вернула тебе твою никчемную жизнь, живой ты остаешься только по моей воле и подчиняешься моим правилам!

Ноэль смотрит прямо перед собой на стену в другом конце комнаты. Гея прячет глаза. Даже понимая, что сейчас произойдет, я не успеваю отвернуться от молниеносной вспышки серпа в воздухе. Весна кричит. По ее светло-желтой рубашке расползается красное пятно. Чилл хватает меня за руку, и тут раздается крик падающей рядом с Весной ее девушки-куратора. Воздух вокруг них начинает шипеть и потрескивать, посылая в потолок снопы искр. Их тела сморщиваются и изгибаются, прежде чем рухнуть на пол. По комнате со свистом проносится ветер, будто устремляясь к какой-то невидимой трещине.

Потом все стихает.

Мы с Чиллом едва смеем дышать, парализованные видом двух маленьких кучек пепла на полу. Кронос вышагивает перед ними, будто ему не терпится оказаться в каком-то другом месте. Серая кучка пыли, еще минуту назад бывшая куратором Весны, не двигается. А пепел Весны – девушки достаточно сильной, чтобы вызвать циклон, начинает искриться. Маленькие светящиеся лучики света поднимаются от ее останков, как светлячки с поля.

Наэлектризованные волосы Геи встают дыбом. Когда она открывает рот, чтобы одним глубоким вдохом всосать в себя магию девушки, в ее глазах блестят слезы. Свет гаснет в ее горле. Магии девушки больше нет.

Чилл дрожит, на его коже выступает зловонный пот. Мне и самому кажется, что меня вот-вот стошнит. Зачистки всегда проводятся за закрытыми дверями. Немногие Времена года становились свидетелями Исключений, но ходят слухи, что…

Мой взгляд устремляется к извивающемуся в стеклянном шаре дымному туману, и я вздрагивают от щелчка захлопнувшихся часов Кроноса.

– В течение часа ей нужно найти замену.

Он убирает свои серебряные часы обратно в карман и поворачивается, чтобы уйти, размахивая посохом, как рычагом метронома. Кристалл ловит свет, рассыпая по полу радужные блики, когда он плавно шествует по проходу. Стражи следуют за ним по пятам.

Он останавливается у моей скамьи. Его взгляд скользит по моему лицу.

– Я уже видел тебя прежде. – У меня перехватывает горло, и я не могу произнести ни слова. – Ты та Зима, не так давно отклонившая предложение присоединиться к моим Стражам. И имя у тебя неподходящее.

Ноэль нарушает протокол и смотрит на меня.

– Соммерс, кажется? – Уголки рта Кроноса подергиваются. – Мне следовало бы догадаться. Следовало бы предвидеть по твоей непочтительности и дерзости именно такой выбор. – Кронос неохотно улыбается, отчего шрамы у него на щеке растягиваются. – Твое будущее трудно прочесть. И рейтинги твои расходятся со всеми возможными исходами, – размышляет он, поглаживая бороду. – Действуй осторожно, мистер Соммерс. Будучи Зимой, ты с завидным постоянством демонстрируешь глупую тенденцию ступать по тонкому льду.

– Сэр? – заикаясь, тяну я.

Кронос поворачивает свой посох. Кристалл ловит свет, и упавший на пол у моих ног луч рисует в моем сознании образ, лишенный звуков и запахов – а также и боли, и контекста. Это лишь проблеск моего будущего, похожий на сцену из немого кино. В нем я вижу девушку-Лето, которую отпустили восвояси несколько минут назад, – Кай Сэмпсон. Ее зубы стиснуты, лицо обрамляют неровные темные пряди волос, один глаз прищурен над древком стрелы в луке, и она целится в меня.

Изображение снова мерцает и меняется. Теперь я вижу потрескавшуюся поверхность замерзшего озера. Лед подо мной ломается, погружая меня под воду. Я тону, и вокруг меня пузырится кровь.

Дыхание Кроноса холодит мне ухо.

– Жаль, что тебе придется умереть.

В холоде его шепота я слышу невысказанные слова. Тайный смысл. Это будущее, это видение, которое он решил мне показать, отражает мою окончательную смерть – мое исключение из программы.

Я моргаю, не в силах ни пошевелиться, ни заговорить, а Кронос со своими Стражами выходят из комнаты.

Гея опускает голову над столом и вдруг ударяет по нему ладонями, заставляя меня подпрыгнуть от неожиданности. Она наклоняется над шаром, сжимая губы в тонкую линию, и наблюдает за попытками дымного тумана освободиться из стеклянного плена. Она испускает дрожащий вздох, от которого поднимаются и опускаются плечи, и ее белое платье льнет к полу, отказываясь поворачиваться вместе с ней.

– Подойди ближе, Зима. И куратора своего прихвати.

Мы с Чиллом на нетвердых ногах бредем к возвышению. Взгляд Геи настораживает, он жесток, как алмаз с ослепляющими острыми гранями. Мы приближаемся.

Мое сердце замирает, когда я понимаю, что Гея смотрит на мои синяки. Чилл почтительно опускается на колени. Видя, что я не последовал его примеру, он толкает меня локтем в бедро.

– В формальностях нет никакой необходимости, – произносит Гея низким хриплым голосом. Ее волосы, еще мгновение назад искрящиеся яростью, теперь безвольно рассыпались по плечам. – Полагаю, вы знаете причину, по которой оказались здесь.

Чилл отрицательно качает головой. Гея пронзает меня внимательным взглядом. Я тоже изображаю недоумение.

Она тянется к кнопке интеркома на своем столе.

– Пригласите профессора Лайона.

Двери позади нас открываются. Я не могу заставить себя смотреть на появившегося в моем поле зрения профессора Лайона, держащего в руках откидную хрустальную сферу, внутри которой бьется шмель, царапая стекло лапками.

Гея подходит ближе, ловит взгляд Лайона. Он с тихим почтением наблюдает за тем, как она открывает крышку.

Шмель яростно жужжит и выставляет жало, когда Гея тянется к нему рукой. Воркуя и шепча, она ловит его, подносит сложенные чашечкой ладони к губам и дует в пространство между пальцами. Ее руки озаряются магией – той самой, что она забрала у убитой Кроносом Весны.

Гея отпускает шмеля, но тот льнет к ней. Послушный и тихий, он склоняется под ее прикосновением, когда она гладит его мохнатую спинку. Взмахнув рукой, она отпускает его, и шмель поднимается в воздух, но далеко не улетает. Он садится на подлокотник рабочего стула Геи.

Лайон закрывает крышку. Поверх сферы, которую все еще держит в руках, он бросает взгляд сначала на две кучки пепла на полу, потом на меня.

«Жаль, что тебе придется умереть».

Чилл крепко зажмуривается и шевелит губами, беззвучно твердя молитву. Я не могу просто стоять здесь. Не могу позволить Чиллу распрощаться с жизнью из-за совершенной мной ошибки. Мой пульс учащается, когда я делаю шаг вперед.

– Я могу объяснить.

– В этом нет необходимости. Цифры говорят сами за себя.

Чилл поднимает глаза к мониторам, на которых высвечивается мой рейтинг. Дни, проведенные мной в попытке спастись от собственной смерти, противопоставляются погодным сводкам, сообщениям о гибели людей в результате переохлаждения и дорожно-транспортных происшествий, а также учебным табелям и отчетам о поведении… и все это дает окончательный балл. Рядом с ним на экране так быстро проносится выделенное красным имя, что я едва успеваю его прочитать.

Флёр Аттвел.

Ее рейтинг опустился ниже красной черты.

– Твои успехи за последние несколько лет весьма… хммм… впечатляют, мистер Соммерс.

Флёр. В следующем году она – первый кандидат на Зачистку. От осознания этого у меня подгибаются колени.

– Я не понимаю.

Неужели это я сделал? Разве я несу за это ответственность?

Наблюдая за тем, как имя Флёр пропадает с экрана, я едва слышу обращенные ко мне слова Геи:

– До следующего отбора кандидатов на продвижение по службе еще два года. Однако одна из наших североамериканских зим так и не вернулась с охоты. Она, как мы говорим в таких случаях, растаяла в воздухе.

Я переключаю внимание на Гею, лихорадочно пытаясь схватить суть разговора. Растаявшее в воздухе время года не просто пропадает. Оно умирает навсегда, и его материя рассеивается.

Гея натянуто улыбается.

– Я предлагаю тебе занять ее место.

На экране появляется карта города Анкоридж, штат Аляска. У меня пересыхает во рту.

– О да, черт возьми, да, – шепчет Чилл, раздуваясь от гордости. От сковывающего его всего мгновение назад страха не осталось и следа.

Как же так? Как же это возможно? Дуг знает о моем передатчике. Они в курсе, что я нарушил правила. Нет никакого смысла в том, что за одно и то же действие Флёр подлежит Зачистке, а меня повышают.

– Я направила одного из Стражей Кроноса временно исполнять обязанности Зимы на этой вакантной должности, так что у тебя будет достаточно времени, чтобы подготовиться к переезду. В течение следующего года наш отдел кадров окажет твоему куратору помощь в переводе финансовых счетов и перевозке любых личных вещей на склад в Анкоридже, где они будут ждать твоего прибытия в ноябре следующего года. Следующие полтора года ты станешь работать непосредственно с профессором Лайоном, который поможет с подготовкой. – Профессор кивает. – Он хорошо знает регион и предъявляемые им физические требования. Твои периоды стазиса и восстановления станут длиннее – и сезоны охоты тоже, – а времени на тренировки поубавится. – Она внимательно смотрит на синяки, которыми меня наградил Дуг. – Как я погляжу, ты и так пренебрегаешь правилами, касающимися тренировок во время обязательного периода восстановления. Надеюсь, я могу с уверенностью предположить, что ты готов к возложенной на тебя миссии?

Я дотрагиваюсь до синяка на щеке. Еще один год. У Флёр есть еще один год до зачистки. И у меня есть еще один год до того, как меня отправят в Анкоридж. Мне сдавливает горло. Лайон вопросительно вздергивает бровь.

– Да, Гея, – тихо отвечаю я.

– Хорошо, тогда решено. Профессор Лайон позаботится обо всех твоих нуждах.

Встретившись с ним глазами, Гея проходит мимо, достаточно близко для того, чтобы их руки слегка соприкоснулись. Краем глаза Лайон наблюдает, как она уходит, а сам медлит в ожидании меня.

У меня будто ноги к полу приросли, и, глядя на беснующийся в стеклянном шаре дымный туман, мне кажется, что вокруг меня смыкаются стены.

В комнату входит ассистентка Геи с метлой и совком. Наклонившись, она сметает с пола пепел и без всяких церемоний высыпает в мусорное ведро.

В поднявшемся облаке пыли я отчетливо вижу образ Флёр.

Лайон кладет мне руку на плечо. Я поворачиваюсь и вижу его прищуренные от сочувствия голубые глаза и плотно сжатые губы, будто чтобы не выпустить отчаянно рвущиеся с языка слова.

– Не бойся, молодой Лев, – шепчет он. – Может, корона Зимы и давит своим весом тебе на голову, но в сердце ты носишь вечную весну.

И, ободряюще похлопав меня по плечу, он уходит.

7

Басни и легенды

Джек

Сунув в рот кусочек вяленой говядины, Чилл пристраивает ящик с контрабандными товарами у себя на коленях.

– Зацени! Это твой новый термометр.

Выглянув из-под одеяла, я вижу, как Чилл распаковывает сверкающий новенький прибор. После встречи с Геей он ведет себя, как ребенок на Рождество, и ящик, доставленный Бореем в нашу комнату сегодня утром, лишь поспособствовал этому настрою.

– Такой легкий, – замечает Чилл, взвешивая термометр на ладони. – Я смогу установить его на дрон, и следующей весной мы за милю учуем приближение Флёр. И у Эмбер не будет ни единого шанса.

Дроны, сенсоры, дурацкие очки ночного видения, которые Чилл затолкал в мой багаж в прошлом году… все это не имеет значения. Флёр сейчас спит в соседнем крыле, но я не могу ее увидеть, а уж Эмбер способен отыскать и прикончить и без помощи всех этих безумных штук, которые Чилл для меня покупает. Времена года убивали друг друга на протяжении многих эпох, задолго до появления передатчиков и стазисных камер. Время определено. Смерть неизбежна. Все остальное – операционные счета и надбавки, которые платит Гея, технологии, вводимые в действие Кроносом, и контрабанда, тайком поставляемая Бореем, – всего лишь иллюзия, дающая нам видимость контроля.

– Откуда вообще Борей берет все это добро? – ворчу я.

Чилл пожимает плечами.

– В основном у торговцев электроникой. Ну и еще военные излишки. Он требует с меня дополнительную плату за «Твиззлерс»[5], «Доритос» и прочее, потому что их приходится заказывать с родины.

С родины. Даже по прошествии тридцати лет Чилл не считает место, где мы сейчас обитаем, своим домом. А у меня не хватает духу сказать ему, что «родина» тоже больше не дает ощущения принадлежности. Лучшее, на что мы можем надеяться, – это прожить здесь до скончания веков, украдкой подпитывая свою ностальгию из контрабандных картонных коробок и придумывая, как отсрочить свою смерть.

– Смотри, чтобы тебя никто не застукал, когда будешь мусор выносить, – предостерегаю я Чилла, проглатывая витамины, которые он оставил для меня на прикроватной тумбочке.

– Мне не о чем волноваться. Борей избавится от него точно так же, как принес. – Чилл крутит пропеллеры нового дрона кончиком пальца. – Сегодня овощной день. Значит, в течение следующих нескольких часов на кухне будет царить хаос, пока на служебных лифтах не привезут все ящики. Никто и внимания не обратит на несколько лишних коробок.

– К счастью для тебя.

Я неохотно смотрю на искусственное окно. Чилл перепрограммировал меню изображений в тот же день, когда мы получили новое назначение. Теперь они сменяются каждый час, показывая то городской пейзаж Анкориджа, то железную дорогу через долину Грандвью, то северное сияние над Чугачскими горами, а иногда и лосей. Я зарываюсь головой в диван, чтобы мне больше не нужно было на них смотреть. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу одно и то же – горстку пепла. И слышу предупреждение Дуга.

«Молись, чтобы Флёр урыла тебя».

У Флёр остался всего один сезон. Один шанс подняться над красной чертой и спастись. Для этого ей нужно проявить себя лучше всех остальных ниже этой отметки. Ей придется быстро настичь меня и жестко прикончить, как можно раньше положив конец моему времени года. Но вот пойдет ли она на это? Смогу ли я бездействовать достаточно долго, чтобы позволить ей это сделать, зная, что вижу ее в последний раз?

Я обязан так поступить ради нее.

Она осталась со мной на той горе, обнимала меня, защитила от окончательного угасания. Ради меня она рисковала собственной шеей, а теперь она умрет, а я уеду на Аляску и, наверное, никогда не смогу понять причину этого перевода. Как бы мне хотелось, чтобы мы оба отсюда выбрались! Жаль, что я не могу запихнуть ее в ящик из-под овощей и незаметно вывезти отсюда, не убив при этом нас обоих.

– Ты отключил мое зарядное устройство? – восклицает Чилл раздраженным тоном, которым разговаривает со мной в случае, если я сделаю что-то не так, или когда собирает игрушки со слишком большим количеством деталей.

Откинув одеяло с лица, я обнаруживаю, что Чилл хмуро смотрит на пульт дистанционного управления дроном. Он открывает отделение для батареек. Даже со своего места я вижу, что они установлены наоборот.

– Попробуй повернуть их другими сторонами, Эйнштейн.

Чилл вытряхивает батарейки на пол и снова вставляет в отделение одну за другой, тщательно следя за полюсами: от положительного к отрицательному, от отрицательного к положительному. Когда последняя батарейка встает на место, дрон включается.

Чилл ставит дрон на крышку моей стазисной камеры и запускает пропеллеры, превращая мое человеческое зарядное устройство в стартовую площадку для своей новой игрушки. Наверное, могло быть и хуже. До изобретения стазисной камеры Времена года были, скажем так, одноразовыми. Они сражались до тех пор, пока полностью не истощались или не умирали в бою. Но благодаря (или не благодаря) современным технологиям я получил возможность возрождаться и снова и снова портить отношения с Флёр.

Снова и снова.

Как батарейки Чилла…

Я откидываю одеяла и медленно выпрямляюсь. Чилл тут же отвлекается от руководства по эксплуатации.

– Хорошо себя чувствуешь, Джек? Ты какой-то бледный.

«Времена года убивали друг друга на протяжении многих эпох…»

За назойливым гулом собственных мыслей я едва слышу вопрос Чилла. Если Времена года всегда были одноразовыми, то как стало возможным подзаряжать нас? Нельзя же вставить одноразовую батарейку в зарядное устройство; они для этого не предназначены. Однажды я даже проверил это на практике, но лишь забрызгал все вокруг электролитом и чуть не устроил пожар. Как же тогда получается, что в стазисную камеру можно запихнуть умершее Время года и снова его воскресить?

Биология со времени изобретения стазисных камер не претерпела никаких изменений. Так же как и физика, и даже магия. Только технологии стали другими. Итак, даже если мы действительно были одноразовыми раньше, как удалось сделать наши смерти обратимыми сейчас?

Я провожу рукой по лицу и пытаюсь призвать на помощь логику. Что, если мои умозаключения изначально были неверными? Что, если Времена года никогда и не были одноразовыми? Природа циклична, и паттерны имеют обыкновение повторяться.

Разве, в таком случае, в нашем базовом проекте не должна быть заложена идея о том, что наш жизненный цикл заканчивается и потом начинается снова?

Спотыкаясь, я прохожу мимо Чилла в нашу спальню, чтобы переодеться. Мысли у меня в голове несутся вскачь.

– Я иду в спортзал.

– В спортзал? – окликает он меня. – Ты же только неделю назад вышел из стазиса.

– Вообще-то, десять дней назад, – поправляю я, натягивая толстовку через голову.

– И должен подождать еще четыре!

Пока не окрепну достаточно, чтобы тренироваться без риска регресса. Пока полностью не заряжусь.

Я надеваю пару ярко-белых кроссовок.

– Я выберу низкоударную тренировку. Скоро вернусь, обещаю, – говорю я ему и выбегаю за дверь.

* * *

Я солгал. Ни в какой спортзал я не собираюсь. Но если бы я сказал Чиллу, куда на самом деле иду, то действительно выбил бы его из колеи. Есть только один способ попасть в Архив – спуститься на лифте из Перекрестья.

Низко надвинув капюшон, я пробираюсь через вестибюль с темными кабинетами преподавателей, избегая комнаты отдыха и тренировочного центра, где по выходным собираются почти все Зимы. Сегодня воскресенье. Зимние лекционные залы заперты, коридоры пусты. Датчики движения активируют верхнее освещение, которое, часто помигав, включается – и гаснет снова по мере моего продвижения по коридорам. Тем не менее меня не покидает навязчивое ощущение, что я не один.

Я оглядываюсь через плечо и вижу парящий за моей спиной дымный туман. Я отмахиваюсь от него, но он с легкостью ускользает, протекая у меня сквозь пальцы. Опустившись к самому полу, он сплетается в кольца вокруг моих ног.

– Проваливай отсюда! – шиплю я, резко, но бесполезно пиная туман ногой. Он исчезает в воздуховоде, и я жду, чтобы убедиться, что он не вернется, прежде чем продолжить путь в дальний конец крыла. Не хочу даже думать о наказании, которое последует, если меня поймают по другую сторону стеклянной перегородки в конце этого коридора.

Я останавливаюсь у электрической панели в стене и, открыв ее, заглядываю внутрь в поисках переключателя, который управляет датчиками освещения при движении. Я прижимаю палец к выключателю, заставляя холод растекаться по металлическим проводам. Они потрескивают от воздействия, и огни вокруг меня мигают и гаснут один за другим. Я с тихим щелчком закрываю крышку панели и на цыпочках крадусь по темному коридору в сторону Перекрестья.

Низко пригнувшись, я подкрадываюсь к прозрачному барьеру и стираю пальцем иней со стекла. Расположенное по другую сторону Перекрестье все еще ярко освещено. Подобно всем прочим точкам доступа к изолированным крыльям, Зимний порт представляет собой ловушку – узкий плексигласовый туннель, в обоих концах которого имеются двери, открывающиеся только магнитными ключами, чтобы затруднить несанкционированное проникновение. Интересно, если я заморожу провода пневматических ворот, сколько у меня будет времени, прежде чем кто-то сообразит, что я внутри?

Из-за стекающего по стеклу конденсата расположенный слева Весенний порт почти неразличим. Зато вход в Осеннее крыло по правую руку от меня сухой и четкий. Стражей нигде не видно. Единственный скрытый от меня порт – в Летнее крыло напротив – располагается прямо за цилиндрической шахтой лифта в центре круглого коридора.

Вдруг ворота между Летним и Осенним крыльями разъезжаются в стороны, и я поспешно отступаю от перегородки и теснее вжимаюсь в тени, слыша быстрый топот приближающихся сапог. А когда с шипением раскрывается проход в Зимнее крыло, находящийся менее чем в пятнадцати футах от углубления в стене, где я прячусь, я и вовсе задерживаю дыхание.

Я стою совершенно неподвижно, и девушка-Страж с темными кудрями, подпрыгивающими в такт решительным шагам, быстро проходит мимо. Это Ноэль Истман. Свет, вопреки ожиданию, не загорается, и она замедляется, а потом и вовсе останавливается и, вернувшись назад, поднимает глаза к потолку. Она нюхает воздух, с любопытством склонив голову набок.

– Кто здесь? – В ее ладони вспыхивает искра. Когда она поворачивается, серебряный серп у нее на нашивке отражает свет, и я инстинктивно отшатываюсь. – Джек? – Она прищуривается, поднося пламя ближе. – Что ты здесь делаешь?

Я поднимаю руку, защищаясь от яркого света, и кивком указываю на ее нашивку.

– А ты не говорила, что тебя повысили.

– Возможно, я бы так и сделала, если бы ты удосужился хоть разок перезвонить мне.

Пламя в сложенной чашечкой ладони разгорается ярче, и я вздрагиваю от жара. Когда мы разговаривали в последний раз, Ноэль тоже была Зимой, и магия у нее была такой же, как у меня – уютной, привычной. Осознание того, как она наделена силой другого сезона, раздражает не меньше, чем нашивка на ее рукаве.

– Твой парень ясно дал мне понять, что не хочет, чтобы я с тобой разговаривал. – Каждый синяк, спрятанный под моим капюшоном, тому свидетель.

Пламя Ноэль слегка колеблется.

– Он был расстроен, – слабым голосом говорит она. – У него были на то все основания.

Она сжимает кулак и стряхивает жар с пальцев. Я склоняю голову, давая глазам время привыкнуть к полумраку.

– Я впечатлен.

– Не стоит. – Ноэль массирует себе ладони, будто создание пламени причиняет ей дискомфорт. – Это единственный другой элемент, который мне пока удалось подчинить. Вода слишком неповоротливая. А с растениями и вовсе невозможно вступить в контакт. Даже Дугу это не по силам. – Украдкой бросив взгляд в сторону Перекрестья, она добавляет, понизив голос: – Дуг не так уж плох. У него просто… сложный характер.

Я облизываю шрам у себя на нижней губе.

– Поверю тебе на слово.

– Я серьезно. Он просто ревнует. – Она вскидывает руку, чтобы пресечь мои возражения. – Все дело в том, что произошло между нами, – поясняет она. – Дуг много лет мечтал получить место Стража. Только об этом и говорил. А когда Кронос предпочел тебя, я даже не знаю, был ли Дуг благодарен тебе за отказ или, наоборот, разозлился, что ты не согласился.

– С чего бы ему злиться? – с горечью спрашиваю я. – Он получил именно то, что хотел.

– И теперь он никогда не узнает, действительно ли заслужил эту должность или его выбрали просто потому, что ты посчитал, что слишком хорош для нее.

Ноэль потупила взгляд. Ее голос падает почти до шепота. Я не уверен, что мы все еще говорим о повышении Дуга.

– Ноэль, – мягко объясняю я, – я просто не годился, вот и все.

– Так что это было? – спрашивает она, встречаясь со мной взглядом, будто бросая вызов.

– Просто мне это показалось неправильным. – Было бы гораздо проще, если бы я почувствовал хоть что-то, когда мы целовались. Быть с Ноэль безопасно, ведь мы с ней очень похожи. Такие отношения не запрещены. Но, целуя ее, я ощущал себя беспомощным, будто отказался от стремления желать чего-то большего. То же самое я чувствовал бы, если бы присоединился к Страже Кроноса. Любое общежитие, нуждающееся в охранниках, на самом деле просто тюрьма. А после Исключения, свидетелем которому я стал вчера, я скорее съем нашивку Кроноса, чем присягну ему на верность. – Я очень рад за вас с Дугом. Серьезно. Но сам я в Стражи не гожусь. После того, что я увидел в кабинете Геи… – При воспоминании о девушке-Весне и ее кураторе у меня во рту появляется привкус пепла. – Я бы просто не смог этого сделать.

Ноэль резко вскидывает голову.

– Не я зарезала их серпом.

– Нет, ты просто стояла и смотрела. – Свет в ее глазах тускнеет, как будто в ней только что умерла какая-то частица магии. – Прости. Я перешел границы дозволенного. Забудь все, что я тебе наговорил.

Я прячу руки в карманы толстовки и, бочком обходя Ноэль, собираюсь вернуться в свою комнату. Чем дольше я здесь остаюсь, тем хуже становится наш разговор. И я ни на йоту не приблизился к пониманию того, как пройти через Перекрестье.

– Джек, подожди. – Она неуклюже хватает меня за толстовку и случайно стягивает с моей головы капюшон. Я медленно поворачиваюсь к ней лицом. Ее рот распахивается, а я откидываю волосы с глаз, чтобы она хорошенько рассмотрела мои синяки. – Мне очень жаль. – Она натужно сглатывает. Должно быть, в темноте мое лицо выглядит еще хуже, чем при свете, и я ощущаю себя большим негодяем из-за того, что заставляю ее чувствовать себя виноватой. – Просто Дуг такой мудак. Она тянется ко мне. Клянусь тебе, Джек, если бы я знала, что они и тебя тоже заставят пройти курс Исправления, то никогда бы не доложила о том, что видела на тех записях с камер наблюдения…

До меня медленно доходит смысл сказанных ею слов. Внезапно мне кажется, что я разговариваю с незнакомкой.

– Так это была ты? – Я сжимаю ее ладонь, но она все еще горячая, и я отдергиваю руку. – Ты доложила о нас Дугу?

Неужели Ноэль тоже участвовала в расправе над Флёр? Стояла и смотрела?

Я жду, что она выдаст какое-нибудь неубедительное оправдание. Станет настаивать, что просто выполняла свою работу. Что она не шпионила за нами. Что записи попали к ней случайно.

– Мне очень жаль, – только и говорит она.

– Не стоит, – отзываюсь я таким холодным голосом, что сам его едва узнаю. – Не ты же наносила удары, верно?

Она отшатывается, будто я ее стукнул.

– Не смей снова перекладывать на меня вину! Это ты нарушил правила! Если бы тебя вызвали в кабинет к Гее из-за того, что ты влюбился в Весну, то это была бы твоя собственная чертова вина!

– Но в кабинет к Гее меня вызвали не ради наказания! И синяки эти я получил не из-за Флёр.

Я поворачиваюсь к Ноэль спиной, прежде чем ляпну что-то, о чем впоследствии пожалею. Мне нужно вернуться в свою комнату, принять душ и привести мысли в порядок. Глупо было вообще приходить сюда.

– Джек! Погоди! – кричит она мне вслед. – Зачем ты прячешься здесь в темноте?

– Я не прячусь.

– Тогда покажи мне свой пропуск.

– У меня его нет, – огрызаюсь я.

Ноэль говорит совсем как Страж, а не как мой друг.

– Ну хоть скажи мне, с кем ты собирался встретиться?

– Зачем? Чтобы ты тут же об этом доложила?

– Чтобы я тебя проводила!

Я не двигаюсь с места.

– Джек, пожалуйста, – говорит она. – Мне очень жаль. Сколько раз тебе повторять?

Ее чувство вины проникает в мои мысли, как отмычка в замок. Я поворачиваюсь и делаю несколько осторожных шагов в ее сторону. Она готова открыть мне путь. Все, что мне нужно сделать, это немного исказить правду и проявить настойчивость.

– Я собирался повидаться с профессором Лайоном, – сообщаю я, пытаясь обуздать свое нетерпение. – Он помогает мне с одним исследовательским проектом. Я должен был встретиться с ним в Архиве десять минут назад, но мой пропуск куда-то подевался, и я застрял здесь.

Ноэль закусывает губу и оглядывается на Перекрестье.

– Хорошо. Но потом мы квиты.

Она взмахивает своим электронным ключом перед сканером на двери, и я ныряю в открывшийся проход следом за ней. В Перекрестье, по крайней мере, на десять градусов теплее, чем в Зимнем крыле, и на моей коже образуется слой инея еще до того, как мы подходим к лифту. Когда камера слежения начинает медленно поворачиваться в нашу сторону, я натягиваю на голову капюшон толстовки.

Из дальнего конца круглого зала доносится топот ног. Узнав грубый баритон Дуга и смех его приятеля Денвера, я весь обмираю. Ноэль чертыхается себе под нос. Двери лифта раскрываются ровно в тот момент, когда эти двое показываются из-за угла, и она заталкивает меня внутрь.

– Ноэль, подожди! – окликает ее по имени Дуг, и я быстро опускаю голову.

– Смотри не делай глупостей, – шепчет она, вкладывая что-то мне в руку, нажимает кнопку административного этажа, и двери закрываются, прежде чем я успеваю сообразить, что она сделала.

Я еду на лифте вниз, глядя на электронную карточку Ноэль у себя в ладони. Я окажусь в Перекрестье без сопровождения, да еще и с ключом от каждого охраняемого крыла в этом месте. Если меня поймают, я все равно что покойник.

«Так что не попадайся», – звенит в моей голове тоненький голосок, похожий на голос Чилла, и я едва не огрызаюсь в ответ, но тут лифт останавливается и двери открываются.

Я засовываю ключ-карту в передний карман и, поскрипывая ботинками по полированному мраморному полу, быстро пересекаю атриум с высоким куполообразным потолком. Взмахивая ключ-картой Ноэль над сканером рядом с массивной стальной дверью, ведущей в старые крылья, я прислушиваюсь, не завоет ли где сигнализация, не раздадутся ли шаги учителя.

Слышится жужжание, и я открываю тяжелую дверь. Воздух здесь сырой и заплесневелый, потолки низкие, свет приглушенный. Передо мной простирается коридор с загадочными дверями по обе стороны, ведущими в бесконечный лабиринт пещер и катакомб под Обсерваторией. Я иду вперед по памяти, вспоминая пыльные карты, которые нарисовал десятки лет назад после последнего похода сюда. Дышать полной грудью получилось, только когда хрупкая белая плитка сменилась каменными плитами и утрамбованными земляными стенами.

На мое счастье, в коридоре становится холодно. Плиточный потолок резко заканчивается, а мерцающие над головой люминесцентные лампы уступают место газовым факелам, вмонтированным в грубо вытесанные стены. Отбрасываемые ими тени двигаются по полу, как дымный туман. Мне приходится напоминать себе, что я здесь один, что никто не знает о моем местонахождении. В древних коридорах нет камер наблюдения. В этих самых старых частях кампуса не заключена никакая сила, кроме разве библиотеки, где генераторы поддерживают требуемую температуру и влажность и находится охраняемый вход в Архив.

Я прислушиваюсь, не раздастся ли жужжание шмеля или карканье вороны, и нюхаю воздух в расположенном впереди туннеле. К счастью, он пуст. Рычание генератора нарастает. Вдалеке мерцает белый огонек – это арочная дверь в библиотеку, украшенная декоративными электрическими светильниками, освещающими изящную резьбу на фасаде.

Я останавливаюсь перед Древом познания с переплетенными ветвями кроны и искривленным стволом и выуживаю из кармана ключ-карту Ноэль. Красный глаз сканера подмигивает мне. Я дрожащими руками подношу к нему карточку и шумно перевожу дыхание, когда с первой же попытки загорается зеленый глазок.

Железный замок распахивается, а двери протестующе стонут, когда я толкаю створки вовнутрь. Датчики движения последовательно включают освещение в первой комнате, затем во второй, третьей, и я представляю падающие костяшки домино. Я замираю на месте, прислушиваясь к гулкой безмолвной тишине. Воздух в Архиве такой же холодный, как в катакомбах, в нем явственно ощущаются средневековые запахи влажного камня, потертой кожи и старинных пергаментов, с легкостью подавляющие лимонной аромат полироля, которым до блеска натирают бесчисленные ряды полок.

– Эй?

Мой голос отражается от высоких каменных стен и не менее высоких книжных шкафов с прислоненными к ним лестницами. Я подскакиваю, испугавшись собственного отражения, глядящего на меня из стеклянной витрины, в которой выставлены свитки и каменные таблички – слишком древние, чтобы храниться в обычных условиях.

В мое первое лето в Обсерватории я был вынужден изучать искусство ориентирования на местности – ускоренный курс по обязательным предметам, призванным помочь не опуститься ниже линии зачистки: самооборона, легкое вооружение и тактика ведения боя, метеорология и политология, управляющие нами законы природы, современная история Времен года… История, кстати, охватывала только отрезок с конца восемнадцатого века и по наши дни. Архив мы посещали исключительно в сопровождении учителей, наши читательские подборки тщательно изучались, а время, проводимое среди груд старых рукописей, строго ограничивалось минутами, необходимыми для завершения задания.

Я иду между полками по памяти, скользя кончиками пальцев по растрескавшимся корешкам и рваным краям пожелтевших страниц, пока не нахожу собрание томов, посвященных интересующему меня периоду времени.

Нас учили, что первые стазисные камеры были сконструированы после появления Лейденской банки – простого стеклянного резервуара, способного сохранять электрический заряд, – которая была изобретена в 1745 году. Вскоре после этого Обсерватория ухватилась за идею и разработала версию Лейденской банки в натуральную величину, воспользовавшись в качестве проводников лей-линиями. Что, если оба эти изобретения были вдохновлены чем-то, существовавшим много раньше? Нами. Что, если само понятие о перезаряжаемой батарейке происходит от потенциальной химической энергии, накопленной в магии каждого Времени года, потому что мы способны перезаряжаться?

«Подумайте хорошенько, Джек. Если бы вы смогли найти выход из Обсерватории, как бы вы выжили?»

Профессор Лайон никогда не говорил, что это невозможно. Он лишь предлагал поразмышлять над тем, как это сделать. Что, если выживание вдали от лей-линий, передатчиков и стазисных камер – это не миф, а реальность? Что, если это действительно возможно?

Я поглаживаю корешки книг. Мне всего-то и нужно отправиться в путешествие по нашей истории до 1745 года и отыскать какую-нибудь мелкую подсказку о том, как мы раньше подзаряжались.

Я останавливаюсь.

«История естественного порядка. Том 121: «Эпоха Просвещения», часть II, 1745–1815 гг. н. э.» стоит на своем обычном месте, прислоненная к тому 122. А вот предыдущей книги нет. И всех, что перед ними. Куда же, черт возьми, они задевались…

– Мистер Соммерс, – раздается за моей спиной тихий голос, от которого у меня едва не случается разрыв сердца.

Я медленно оборачиваюсь и вижу профессора Лайона с зажатым под мышкой потрепанным экземпляром басен Эзопа. Профессор стоит, прислонившись к шкафу с таким видом, будто всегда тут и был, и наблюдает за мной. Как будто мне снова восемь лет и меня поймали, когда я пробрался в дедов сарай для хранения инструментов и возился там со взрослыми вещи, к которым мне нельзя прикасаться и пальцем. Я почти ничего не помню о своем дедушке, только то, что его глаза так же резко блестели, как у Лайона. А еще дед обладал схожей сверхъестественной способностью без всяких усилий незаметно оказываться прямо за моей спиной, стоило мне затеять какую-нибудь шалость.

– Профессор, – заикаясь, бормочу я.

Профессор Лайон неторопливо подходит ближе, и я замечаю выглядывающее у него из-за ноги маленькое серое облачко.

– Я столкнулся с Ноэль Истман в коридоре наверху, – говорит он, насмехаясь над моим удивлением. – Она сообщила мне, что я опаздываю на встречу с вами, вот я и решил немедленно прийти.

Я пронзаю злобным взглядом дымный туман, а Лайон тем временем изучает полку позади меня, склонив голову, чтобы прочитать надписи на корешках.

– Просветите же меня, мистер Соммерс, каково направление наших сегодняшних совместных исследований?

Я прочищаю горло, надеясь, что меня сможет спасти крупица правды.

– Перезаряжаемые батареи.

– Понимаю. – Его голубые глаза скользят по пустому месту на полке. – Похоже, вы ищете предыдущий том.

– Откуда вы знаете? – Вопрос срывается с губ прежде, чем я успеваю прикусить язык.

– Потому что вы прокрались сюда, как вор, а интересующий вас том, как и все предшествующие, находятся в хранилище в закрытых архивах, доступных только для администрации и персонала. – Он наклоняется ко мне и заговорщически шепчет: – Если бы вы явились, чтобы прочитать предназначенную для вас книгу, мистер Соммерс, то запросили бы разрешение.

Не знаю, что я ненавижу сильнее: школу – за то, что обращается с нами как с преступниками, или Лайона – за то, что издевается надо мной.

– С чего бы это школе держать книгу под замком?

– По тем же причинам, по каким современные родители настаивают на дверях, открыть которые детям не под силу, – спокойно говорит он. – За этими дверьми скрываются вещи слишком хрупкие или слишком опасные, поэтому детям их лучше не касаться.

Его снисходительность безмерно раздражает меня. Хоть по возрасту он и годится мне в отцы, едва ли знает хоть что-то о том, каково это – быть родителем.

– Мы же не дети.

– Тем больше причин укрепить замки. – Окинув меня пристальным тяжелым взглядом, он разворачивается, чтобы уйти. В последний момент он швыряет мне книгу басен, которую держал под мышкой. – Считайте это вашим домашним заданием. Мы начнем завтра. Приходите в мой кабинет в девять. Надеюсь, у вас будет достаточно времени, чтобы успеть прочитать книгу. И не опаздывайте, мистер Соммерс.

Глядя на удаляющуюся спину профессора, я ощущаю, что тоненький сборник басен с иллюстрированной обложкой и крупным шрифтом жжет мне руки. Мне хочется сунуть его на ближайшую полку или выбросить в мусорное ведро. Вместо этого я прячу его в нагрудный карман толстовки вместе с ключом-картой Ноэль. Тяжелая дверь Архива захлопывается.

Я кручу карточку в руке, думая обо всех дверях, которые можно открыть с ее помощью. И о том, что Лайон говорил о замках и их назначении.

«За этими дверьми скрываются вещи слишком хрупкие или слишком опасные, поэтому детям их лучше не касаться».

Я напрягаюсь.

Касаться!

Может, в этом все дело? Они не хотят, чтобы мы прикасались друг к другу.

Я вздрагиваю при воспоминании о руке Флёр на моей коже и о пульсировавшем во мне токе, похищающем мою силу, пока наши передатчики были включены. То же самое прикосновение спасло мне жизнь, когда передатчики оказались выключенными.

Мысленно я возвращаюсь к батарейкам в дроне Чилла: один положительный конец, один отрицательный. Положительные и отрицательные заряды притягиваются друг к другу точно так же, как молния притягивается к земле, или как магию наступающего Времени года притягивает к тому сезону, который идет на убыль. Именно так мы и находим друг друга – будто нас влечет некая природная сила.

Что, если для нормального функционирования нам как раз и требуется это различие?

Это многое объясняет… например, почему две Зимы могут безболезненно касаться друг друга. Почему мы с Ноэль могли поцеловаться и ничего при этом не почувствовать. Но я и Флёр… мы реагируем друг на друга.

Внезапно мне становится понятно, почему Гея и Кронос держат нас порознь. Почему наказывают за приближение к другим Временам года и за нарушение правил. Мы живем в отдельных общежитиях, чтобы случайно не выяснили, на что способны, если объединимся. Чтобы не узнали, что произойдет, если мы коснемся друг друга.

8

Теории и доказательства

Джек

Флёр обнимала меня, пока наши передатчики были выключены. Я был несвязан, отсоединен от энергосети и не способен соединиться с лей-линиями. Тем не менее мне каким-то образом удалось продержаться достаточно долго, чтобы Чилл нашел меня, подключил к системе и транспортировал домой. Точно не знаю, как именно, но у меня есть теория на этот счет. Убийственно, что придется ждать еще девять месяцев, прежде чем я смогу ее проверить.

Я прижимаюсь к стене лифта, вознося безмолвную молитву благодарности за то, что в Перекрестье никого нет, когда двери открываются на моем этаже. Я всматриваюсь в круглый зал и делаю несколько осторожных шагов вперед. Вход в Весеннее крыло окутан зелеными листьями и капающим конденсатом. Где-то там спит Флёр, а ключ-карта Ноэль прожигает дыру в моем кармане. Я бы все отдал за возможность увидеть Флёр. Прикоснуться к ней, просто чтобы убедиться в справедливости своих умозаключений. Но даже если бы мне удалось пробраться в ее комнату так, чтобы Поппи меня не поймала, слишком рано открывать ее стазисную камеру и пытаться это сделать.

«Смотри не делай глупостей».

Я должен найти Ноэль и вернуть ей карточку, пока меня не поймали.

Сгорбившись под капюшоном, я обхожу Перекрестье кругом по направлению к Зимнему порту. Быстрый взгляд через загородку в Осеннее крыло обнаруживает конструкцию, идентичную той, что в моей части общежития: привычный длинный широкий центральный коридор, через равные промежутки разветвляющийся на сеть пересекающихся коридоров поменьше. Чему тут удивляться, ведь это место спроектировала Гея. Природа тяготеет к симметрии. Тянется к равновесию. Обсерватория расположена под Гринвич-парком, как гигантская роза ветров, и каждое из четырех крыльев указывает в диаметрально противоположном направлении, а выходы из каждого крыла в прилегающие кварталы, будучи соединенными, образуют на карте идеальный алмаз.

Осознание того, что мне не составит труда сориентироваться в этих коридорах и отыскать Эмбер Чейз, чтобы проверить свою теорию, слишком уж похоже на некий знак. Сейчас десять часов. Самое время для физических упражнений. Зная Эмбер, нетрудно предположить, что она обнаружится в тренировочном центре.

Я жду, пока камера наблюдения повернется в противоположном направлении, после чего прикладываю карту Ноэль к сканеру. Мой пульс учащается, когда Осенний порт плавно раскрывается и в Перекрестье поступает теплый, сухой воздух. Он пахнет опасностью, вроде трута и горячих углей, и я проскальзываю внутрь, прежде чем ворота снова закроются, чтобы не дать себе времени передумать.

Все, что мне нужно, это найти Эмбер и убедить ее не убивать и не доносить на меня. Единственный способ заставить Эмбер сделать что-то – воззвать к ее чувству гордости. Она умна, смертоносна и умела и знает об этом. За все годы, что я охотился за ней, она ни разу не отступила от брошенного ей вызова.

Я двигаюсь быстро, низко надвинув капюшон, чтобы не дать камерам запечатлеть четкий снимок моего лица. Мышечная память направляет мои шаги. Поворот налево, потом направо, и снова налево. Резкий запах химикатов для чистки бассейна и металлический лязг железа свидетельствуют, что я оказался именно там, куда надеялся попасть.

Я выуживаю мокрое полотенце для бассейна из стоящей в раздевалке корзины и накрываю им голову, стремясь перебить запахи отбеливателя и хлорки. Едва выйдя за пределы зоны действия камер, я прислоняюсь к стене и начинаю размеренно и глубоко дышать, чтобы унять подступающую к горлу тошноту – неизбежную спутницу недавнего выхода из стазиса. В вестибюле тренировочной зоны отвратительно воняет заплесневелыми листьями и потом. Через окна в залах видно, что Осени активно занимаются на ковриках, готовясь к охоте – их время года вот-вот наступит.

Меня охватывает приступ паники.

Я здесь один, без Чилла, и они многократно превосходят меня числом. Мороз растекается по спине, пропитывая толстовку. Я воняю зимой и нервным напряжением. Мой запах подобен мигающему маяку, такому же неуместному и привлекающему внимание, как рождественские огни на Хэллоуин, но голос, который подтолкнул меня пройти через Осенние ворота, теперь велит двигаться вперед.

Потуже завернувшись в полотенце, я бросаю быстрый взгляд в окна каждой тренировочной комнаты, высматривая рыжевато-каштановые волосы. Когда я прохожу мимо, некоторые из бойцов замирают и их позвоночники напрягаются. Я быстро перемещаюсь к следующей комнате. Что за глупая идея! Я почти готов отказаться от своих поисков, но тут замечаю рыжеватую вспышку в последней комнате.

Вжавшись в стену, я выглядываю из-за оконной рамы и вижу Эмбер, которая бьет наотмашь противника по голове. Внешне тот выглядит не намного старше ее самой – может быть, лет на девятнадцать. Он худой и мускулистый, с осанкой и короткой стрижкой солдата. Все же я не удивляюсь, когда он спотыкается, а потом очень медленно приходит в себя. Еще меньше я удивляюсь, когда Эмбер ударяет его кулаком в челюсть, не давая очухаться. Он падает на коврик и теряет сознание.

Она отталкивает его ногой, поправляя затянутый вокруг талии черный пояс. Пот струится по ее виску, и она утирает лоб рукой, промокая влагу защищающими костяшки пальцев повязками. Они цепляются за обрамляющие лицо пряди. Основная масса волос заплетена в две тугие французские косы, от которых щеки кажутся острее, а квадратная челюсть и кривоватая усмешка – еще суровее.

Ее противник разматывает с кистей рук атлетические бинты, заталкивает их в потертую зеленую спортивную сумку и забрасывает ее себе на плечо. Он не сводит глаз с Эмбер, поэтому меня не замечает. Когда он открывает дверь, я поспешно прячусь за ней, стараясь держаться с подветренной стороны и по возможности незаметно.

– Увидимся, Хантер! – кричит Эмбер ему вслед.

Он на ходу показывает ей средний палец, посылая подальше, чем тут же завоевывает мою симпатию. Триумфальная улыбка Эмбер гаснет, когда она замечает меня, смотрящего на нее через окно.

Я вхожу в тренировочную комнату, и она отступает на шаг, вцепившись в ярко-желтое солнце, вышитое на воротнике ее кимоно как талисман от холодов. В тренировочных залах слишком тепло, в воздухе стоит удушающий запах агрессии. Мои пальцы начинает покалывать, и я едва сдерживаю желание призвать мороз.

– Как ты сюда проник? – Она стреляет взглядом в сторону закрывающейся за мной двери, мысленно просчитывая расстояние.

– Это не составило труда.

Я вытаскиваю из кармана и демонстрирую ей ключ-карту – не всю, а лишь серебристый краешек. В комнатах для тренировок нет ни камер наблюдения, ни тревожных кнопок, и мне как никому другому известно, что гордость не позволит Эмбер позвать на помощь. Она снова смотрит на дверь, потом на окно. Если ей в самом деле отчаянно нужно выбраться отсюда, то неизбежно придется пройти мимо меня.

Она изгибает пальцы, чтобы вызвать пламя, но повязки на костяшках затрудняют доступ кислорода.

– Что ты здесь делаешь?

Эмбер хмурится, видя, что я сбрасываю ботинки и стягиваю с головы полотенце. Вообще-то мне следовало задать себе тот же самый вопрос. Я многие месяцы не ел твердой пищи и всего десять дней назад выбрался из стазисной камеры. Если повезет, она оставит меня в живых достаточно надолго, чтобы я успел доползти до своей комнаты в общежитии. Если же нет, выдаст Гее. Так или иначе, я, по всей видимости, облажался.

– Пришел затеять драку.

– А выглядишь так, будто тебе уже наваляли. – Кивком подбородка она указывает на мои начинающие бледнеть синяки.

– У меня случились разногласия со Стражем.

Одно касание. Это все, что мне нужно. Я ступаю на коврик, молясь, чтобы Эмбер не сняла повязки и не поджарила меня.

– Что такое? Боишься остаться со мной наедине?

Она отрывает взгляд от двери.

– Ни капельки. – Она принимает более удобную позу и расправляет плечи, а я подхожу на расстояние удара. Она быстро замахивается наудачу. – Что ты на самом деле здесь делаешь? – спрашивает она, а я уворачиваюсь – медленнее, чем следовало бы.

– Просто пришел поговорить.

– Нам нечего сказать друг другу. – Она наносит мне удар кулаком под ребра, от которого я складываюсь пополам и резко втягиваю воздух. Я-то надеялся, что она будет целиться в лицо. – Что бы ты там ни задумал, лишь создашь неприятности.

– Только если ты меня убьешь, – хриплю я в ответ.

– Не искушай меня. – Она прищуривает свои кошачьи глаза, будто в самом деле рассматривает такую возможность. – Думаешь, я не знаю, что ты всего в нескольких сезонах от повышения по службе? Угадай, что? – Я тоже! И я вовсе не собираюсь из-за тебя упустить шанс попасть в Аризону.

Она наносит мне удар в лицо обмотанными костяшками пальцев, и моя голова резко откидывается назад, а на глазах выступают слезы от взрыва боли в зубах.

Ошалевший, я смотрю на ее руки, готовые к следующему удару. Повязки на ее пальцах… они мне мешают.

Я вздрагиваю, дотрагиваясь до своей окровавленной губы.

– А что там, в Аризоне?

– Не твое дело.

Мой взгляд скользит к вышитому на воротнике ее кимоно солнцу.

– Наверное, что-то неважное, иначе ты бы уже давно завоевала эту награду. – Эмбер очень сильная. И быстрая. Она самый опытный боец в нашем регионе. Если бы ей так отчаянно захотелось перебраться в Аризону, то она бы несколько лет назад боролась за переезд. И все же она здесь, в среднеатлантическом регионе вместе с Флёр, Хулио и мной, занимает в рейтинге позицию сразу после лидеров. – Не знай я тебя лучше, решил бы, что ты играешь не в полную силу.

Эмбер бросается вниз и одним метким движением сбивает меня с ног. Через мгновение я уже лежу на заднице на тренировочном коврике. Она склоняется надо мной, прижимает мне два пальца к горлу и надавливает, так что мне становится трудно дышать, а пульс учащается.

– Я тебе покажу «не в полную силу», наглый сукин сын…

Эмбер ахает. Через меня проходит ток, электрический и дезориентирующий. Она вскакивает на ноги, слегка пошатываясь, и прижимается спиной к стене. Несколько выбившихся из кос прядей прилипают к ее лицу, зарядившись статическим электричеством.

– Что ты наделал?

Я быстро встаю, переполненный адреналином. Головокружение исчезло. Эмбер широко раскрытыми глазами смотрит на мою губу, куда пришелся ее удар. Я провожу языком по ране и обнаруживаю, что она уже почти затянулась.

Наши взгляды встречаются.

Мы вошли в контакт, кожа к коже. Это должно было досуха меня истощить, но, вопреки ожиданию, придало мне сил. Следовательно, я был прав. Стазисная камера – это не аккумулятор, а всего лишь приемник, станция хранения нашей энергии. А батарейки – мы сами. Как известно, каждая батарея имеет два полюса: положительный и отрицательный, анод и катод, клемму, отдающую заряд, и клемму, заряд получающую.

Мы с Эмбер образовали свой собственный замкнутый контур.

Она прислоняется к стене. Прижимает пальцы к вискам.

– Какого черта только что произошло?

Я дотрагиваюсь до ребра, куда она меня ударила, и не чувствую боли. Даже ссадины нет.

Вот почему нас вознаграждают за насилие, вот почему поощряют ненависть друг к другу. Вот почему я не должен находиться здесь. Вот почему нас наказывают за поцелуй. Вот почему нас исключают за проникновение в Перекрестье. Не потому, что мы причиним друг другу боль, а потому, что исцелим друг друга. Внезапно все мои, казалось бы, недостижимые фантазии о том, чтобы взять Флёр за руку и сбежать с ней из этого места, кажутся не такими уж невозможными. Она сказала, что бегство – это лишь мечта, которой не суждено воплотиться в действительность. Но это было до того, как мы поняли, что это реально. До того, как она опустилась ниже красной черты.

Если бы только она знала… если бы я мог найти способ сказать ей об этом… согласилась бы она бежать со мной? Сумели бы мы выбраться из Обсерватории и убраться подальше от нее и от лей-линий до следующей Зачистки?

Я опускаю руку в карман и нащупываю ключ-карту. Она вдруг кажется мне очень тяжелой, будто сделана не из пластика, а из золота.

В крике Эмбер слышится паника.

– У тебя есть тридцать секунд на то, чтобы объяснить, что происходит!

– Мне надо идти, – бормочу я.

Рискованно рассказывать что-либо Эмбер. Она скорее перережет мне горло, чем позволит что-нибудь выкинуть. Особенно когда у нее в деле собственный интерес. Держась от нее на расстоянии вытянутой руки, я натягиваю ботинки и направляюсь к двери. Голова разрывается от бесчисленных вопросов и бесчисленных же возможностей. Я даже не замечаю, как Эмбер пинает меня по лодыжкам, обращая против меня мою движущую силу, и я плюхаюсь лицом в коврик.

– Если ты сейчас уйдешь, ничего мне не объяснив, клянусь Геей, я расскажу ей все, что мне известно!

Я медленно поднимаюсь и устремляю взгляд ей в лицо, заставляя ее смотреть на себя снизу вверх.

– И что же тебе известно?

– Что ты прокрался сюда с украденной ключ-картой. Что затеял драку со мной и…

– И что? – Эмбер открывает было рот, но тут же снова его закрывает. – Кто тебе поверит? – Она ничего не сможет доказать. В противном случае рискует навсегда покинуть Осеннее крыло и даже быть исключенной. Кронос скорее прирежет ее, чем позволит подобным слухам распространиться по общежитиям, подобно лесному пожару. У меня дрожат губы, из носа капает кровь. Сухожилие на лодыжке, по которому пришелся удар Эмбер, болит. – Облегчи себе жизнь, забудь о том, что видела меня здесь.

Я получил то, за чем пришел. И ничем ей не обязан. Я накидываю полотенце себе на голову и ковыляю к двери.

9

Подступаясь к тайнам

Джек

Я захлопываю книгу басен и швыряю ее через нашу комнату в общежитии, едва не попав в фальшивое окно. Чилл ворочается на своей койке в соседней комнате. Я тру глаза. Нос все еще болит от падения на тренировочный коврик. Пурпурно-зеленое северное сияние на экране окна такого же цвета, что и мои синяки. Мне давным-давно следовало лечь в постель, но сон не шел. Я прочел басню из книги профессора, отмеченную загнутым уголком страницы, – это была история про льва, влюбившегося в девушку и отдавшего свои зубы ради того, чтобы быть с ней. Хоть эта басня ничего и не значит, все же напомнила мне о Флёр, любительнице брать в библиотеке именно такие трагические книги. Потому что, несмотря на все жертвы, льву и девушке не суждено быть вместе, и осознание того, что у истории дерьмовый конец, заставляет меня возмущаться еще больше.

Я касаюсь своей распухшей губы. Каждый дюйм моего тела измучен и болит. Всего несколько часов назад я полагал, что у меня есть все ответы. Я догадался, как сохранить нам жизнь в обычном мире, но не придумал способа доставить нас туда. Ноэль застукала меня, когда я пробирался обратно в Зимнее крыло. Бросив один-единственный взгляд на мою разбитую губу, она выхватила свой ключ-карту у меня из руки и умчалась, не сказав ни слова. А эта карта была моей единственной надеждой выбраться из Обсерватории. Даже если мне удастся убедить Флёр бежать со мной следующей весной, я не смогу бросить Чилла. Кронос уничтожит наших кураторов, едва о нашем исчезновении станет известно, поэтому я ни за что не ушел бы, не взяв его с собой.

Я думаю, что мог бы попробовать поговорить с Поппи. Будет нетрудно убедить ее спасти свою шкуру. А вот уломать Чилла куда труднее – все из-за обещания скорого переезда в Анкоридж!

Он не лишился самообладания, когда я, хромая, явился в нашу комнату несколько часов назад. Не стал лезть с расспросами о том, что случилось с моим лицом и где я взял эту книгу. Не воскликнул «Я же тебе говорил!», когда стазисная тошнота нахлынула с новой силой. Несмотря на то, что в рейтинге на экране в кабинете Геи значится только мое имя, принимаемые мной решения отражаются и на Чилле тоже, поэтому не могу винить его в нежелании знать, куда я ходил и что делал. Большую часть дня он прятался за компьютером, делая вид, что занят. Он даже не потрудился спросить, не хочу ли я пойти с ним в столовую, а сразу заказал мне ужин, который доставили в нашу комнату на подносе, как больничному пациенту. И спать Чилл лег, не пожелав мне спокойной ночи.

Дрожа и испытывая тошноту, я смотрю на завернутые в целлофан миски с остывшим овощным бульоном и яблочным пюре. У меня болит голова и бурчит в пустом желудке, жаждущем блюд, которых мне пока нельзя. Наверное, Флёр права. Бежать из этого места – просто глупая мечта. Должно пройти еще целых девять месяцев, прежде чем у меня появится возможность просто поговорить с ней, при условии, что она не убьет меня на месте. Даже если бы мне удалось убедить ее выслушать меня – показать, что мой план возможен, – вытаскивать отсюда Чилла и Поппи стало бы настоящим логистическим кошмаром. Мысленно я наметил все возможные варианты развития событий, и по-любому выходило, что самим нам не справиться.

Компьютер Чилла тихо жужжит, на столе царит идеальный порядок, за исключением нескольких предательских оранжевых крошек «Доритос». Мой желудок снова урчит. Накинув себе на плечи одеяло, я выдвигаю нижний ящик его стола, унюхав исходящий оттуда запах контрабандного фаст-фуда, спрятанного под стопкой папок. Мои пальцы замирают над знакомыми толстыми раскладными папками, содержащими записи с камер наблюдения об Эмбер, Хулио и Флёр. Чилл собрал информацию о том, как они охотятся, на что тратят деньги, каких мест избегают, а к каким их, наоборот, влечет. Обо всех их слабостях, наконец.

Я достаю папку Эмбер и замираю. Как бы сильна она ни была сегодня, все же тянулась к вышитому на воротнике желтому солнцу всякий раз, когда нервничала. Аризона – ее слабое место, то, что делает ее уязвимой, то, за что она отчаянно цепляется. Мне лишь остается выяснить, почему. И так ли сильно она на самом деле этого хочет, чтобы рискнуть помочь мне.

Я сбрасываю одеяло и сгребаю тяжелую стопку из трех папок, с удивлением обнаруживая под ними еще одну, четвертую. Она совсем тоненькая и помечена именем, которого я никогда прежде не слышал.

Филиппа Элейн Уэллс.

Снедаемый любопытством, я откладываю остальные папки в сторону и открываю эту. В ней полно фотографий Поппи. Чилл, должно быть, взломал ее досье на сервере Центра Управления, но зачем? Я бегло просматриваю содержимое в поисках какого-нибудь намека на то, что именно он задумал.

Причина первоначальной смерти: дыхательная недостаточность вследствие кистозного фиброза, произошедшая в тот же день и в той же больнице, где умерла Флёр. Здесь все о ней: ее выжившие родственники, сайты, которые она часто посещает, музыка, которую скачивает, продукты, которые ест… Но Чиллу не нужно ни охотиться на Поппи, ни тем более прятаться от нее. Ему не нужно знать ее слабости, так зачем же он собрал целую папку?

Если только в этой папке кроются слабости не Поппи, а самого Чилла.

Я заталкиваю ее обратно в ящик, чувствуя себя виноватым за вторжение в сферу его личных интересов. Зацепившись рукавом за край стопки, я обрушиваю ее на пол.

Затаив дыхание, я вслушиваюсь в доносящиеся из спальни Чилла звуки. Он ворочается и затихает снова, а я, переведя дух, опускаюсь на корточки перед разбросанным досье Флёр. В тусклом свете лампы для чтения Чилла я собираю страницы в стопку на коленях: фотографии с разведки, выписки с банковских счетов, библиотечная карточка, занятия, которые она посещала, список мест, куда ходит в большом мире… Я запомнил большую часть этих сведений еще много лет назад.

Флёр Аттвел, бывшая Маккензи Рэй Эванс, родилась 26 сентября 1973 года в Фредерике, штат Мэриленд, умерла 26 мая 1991 года в Вашингтоне, округ Колумбия. Причина смерти: лимфома.

Я задерживаю взгляд на фотографии, которую Чилл, должно быть, украл из личного дела Флёр. Это селфи Флёр и Хулио, сидящих бок о бок, свесив ноги с края дощатого настила. Она смеется, ее розовые волосы развеваются, в руках у нее рожок с мороженым. Я стараюсь не акцентировать внимание на их отношениях, но это дается мне с трудом. Я, например, не могу представить себя сидящим в темном кинотеатре рядом с Эмбер. Немыслимо, чтобы один из нас отложил оружие на время, необходимое, чтобы вместе полакомиться десертом.

Я засовываю фотографию обратно в папку Флёр. Интересно, знает ли Хулио, что она – верный кандидат на Зачистку? Печется ли он о ней достаточно сильно, чтобы рискнуть своей шеей ради ее спасения?

Папка Хулио тоньше остальных и содержит только поверхностную информацию, которая никогда не представляла для меня интереса, за исключением частей, относящихся к Флёр. Я собираю разбросанное содержимое папки, пытаясь взглянуть на него под другим углом, отыскать детали его жизни, которых прежде не замечал. Гея подобрала его в Южной Калифорнии в 1983 году после несчастного случая во время серфинга. Насколько я могу судить, из его семьи в живых к настоящему времени никого не осталось. Младшая сестра умерла от черепно-мозговой травмы вскоре после несчастного случая с Хулио, а три месяца спустя его родители расстались. Сейчас оба уже мертвы.

Я пролистываю несколько отчетов, но ничто в них не указывает, что к Эмбер он испытывает такие же теплые чувства, как к Флёр. Их записи убийств жестокие и кровавые. Никаких чеков за мороженое или билетов от свиданий в кино. Должна же у него быть хоть какая-то слабость! Место, куда ему очень хочется отправиться. Что-то, чего он отчаянно хочет. Или кто-то, с кем жаждет быть, – желательно, чтобы не с Флёр!

Я вытаскиваю из-под других папку Эмбер и собираю последние разбросанные документы и фотографии с пола. Пожелтевший лист бумаги завалился под кофейный столик, и я достаю его оттуда.

Это тонкий потрепанный полицейский отчет, поданный в Финиксе, штат Аризона, в мае 1969 года. Он такой старый, что я никогда раньше не трудился его прочесть.

– Что в Аризоне есть такого важного для тебя? – шепчу я, поднося отчет ближе к свету.

Пропала Клэр Сэнфорд, семнадцати лет. Заявление подано от матери Клэр, ее единственного опекуна.

Фотография окрашена в охристые тона. Волосы Эмбер были более длинными, волнистыми и разделенными на прямой пробор, чтобы скрыть резкие линии подбородка. Но ее полные губы и кошачьи глаза ни с чем не спутаешь. Это определенно она. Заявление, как я уже выяснил, подано ее матерью, ее единственным опекуном.

Я снова просматриваю информацию по банковским счетам Эмбер. Первого числа каждого месяца она отчисляет средства в дом престарелых в Финиксе. Если Эмбер в 1969 году исполнилось семнадцать, ее мать все еще может быть жива.

Возможно, ей недолго осталось.

Я запихиваю записи обратно в папки и возвращаю их в выдвижной ящик в столе Чилла. Эти сведения едва ли выведут нас на поверхность, но куда-то они обязательно приведут.

10

Выбор и последствия

Джек

Профессор Лайон изучает меня поверх очков, когда я вхожу в его кабинет и занимаю свое обычное место в потертом кожаном кресле напротив его стола. Его голубые глаза задерживаются на расцветающих на моем лице эффектных новых синяках, затмевающих прежние, теперь уже бледно-желтые, которыми Дуг наградил меня меньше недели назад.

Не говоря ни слова, он возвращается к задаче, выполнение которой я прервал своим появлением. Я откидываюсь на спинку кресла и кладу себе на колени книгу басен, которую он мне дал в качестве домашнего задания. Чтобы не отключиться, я принимаюсь разглядывать висящие на стенах плакаты. Прошлая ночь выдалась долгой. Сначала я никак не мог заснуть, а когда это, наконец, случилось, меня мучили кошмары. Я проснулся от стука своих кулаков в стену. Мне снилось, что я заперт в снежном шаре и вокруг кружится снежная буря. Руку кололо так, будто ее ужалил целый рой разгневанных пчел.

За спиной Лайона красуется заламинированный плакат с изображением Куэрнаваки, Мексика. «Город вечной весны» – гласит надпись. Старый город уютно гнездится на холмистом зеленом склоне, усыпанном цветами, и мои мысли устремляются к Флёр… Я вспоминаю, как быстро увяли лилии после открытия стазисной камеры, как неизбежно поникли и осыпались лепестки, подобно той девушке-Весне, которую Кронос зарезал серпом в Центре Управления.

– Почему Куэрнавака? – спрашиваю я, прерывая скрип пера Лайона.

Почему бы ему не украсить стену плакатом с изображением Харбина, Мурманска или Саскатуна? Иными словами, какого-нибудь холодного города, где зима может длиться бесконечно?

– Почему бы и нет?

– Странный выбор для Зимы.

– Неужели, мистер Соммерс? – Он кривит губы в ухмылке. – На своем веку я повидал столько снега, что его хватило бы на сотню жизней. Когда я проверял в последний раз, не было никаких правил, запрещающих восхищаться цветами.

Лайон бросает на меня краткий многозначительный взгляд, от которого у меня вспыхивает лицо, и снова сосредотачивается на бумагах у себя на столе. Это же дисциплинарный отчет! Я наклоняюсь ближе и с удивлением обнаруживаю, что на папке значится вовсе не мое имя.

– Почему вы меня не выдали? – спрашиваю я, не в силах дольше выдерживать тишину.

– А вы на это надеялись? Что я на вас донесу?

Его перо все еще порхает по бумаге, как будто он предвидел, о чем я спрошу, и заранее обдумал ответ. Который на самом деле вовсе не был ответом.

– Нет. – Возможно. Меня гложет чувство вины. Я здесь ради продвижения по службе, которого не заслуживаю. Ведь оно неизбежно убьет Флёр. – Они всегда такие? Исключения, я имею в виду.

Лайон откладывает перо, снимает очки и трет глаза. Затем смотрит на меня так, словно не был готов к такому вопросу. Словно этот вопрос заслуживает большего ответа, чем он способен дать.

– Исключения всегда трудны. Гея и Кронос воспринимают их очень серьезно. Удерживать Вселенную в равновесии – задача не из легких. Она тяжелее, чем вы можете вообразить. – Он достает из нагрудного кармана носовой платок и протирает стекла очков. – Но сегодня вы здесь не для того, чтобы говорить о понижении в должности, не так ли?

– Думаю, что нет.

Я ковыряю нитку в подлокотнике кресла. Мне нужно узнать полезные сведения, которые помогут нам с Чиллом выжить в новом регионе. Я хочу, чтобы мой куратор был счастлив. Но переезжать на Аляску мне совсем не улыбается. Это отвлекающий маневр. Крайний срок. Просто еще одни отсчитывающие время тикающие часы.

– Вчера в Архиве вы уверяли меня, что уже давно не являетесь ребенком, однако сейчас дуетесь, как дитя. Скажите мне, вы мужчина, мистер Соммерс?

Похоже на вопрос с подвохом.

– Я Зима. Я Время года, – порывисто отвечаю я.

– Это не то, о чем я вас спрашиваю. – Я вжался в спинку кресла, стыдясь признаться, что не знаю ответа. Я чувствую себя старым и усталым, но при этом мужчиной не более чем в ту ночь, когда впервые умер. – Времена года не всегда были такими молодыми, – объясняет он. – Кронос совсем недавно стал отдавать предпочтение подросткам, детям, которые физически достаточно зрелы, чтобы подняться и сражаться, но при этом достаточно молоды, чтобы все еще быть покладистым. Я был несколько старше, когда меня сделали Временем года. В то время не было никаких правил, никаких рейтингов, – говорит он с оттенком горечи. – Как не было ни Зачисток, ни продвижений по службе.

– А когда это было?

Лайон поднимает на меня глаза, но я не пытаюсь выяснить его возраст, как прежде Дуг. Уголки его губ приподнимаются в понимающей улыбке.

– Задолго до того, как была написана книга, которую вы искали. Тогда мир был совсем другим.

Я выпрямляюсь в кресле.

– В каком смысле?

Он бросает взгляд на закрытую дверь позади меня, касается языком резца у себя во рту, одновременно оценивая мою позу и то, как я наклоняюсь вперед, будто решая, насколько широко приоткрыть передо мной дверцу в хранилище своей памяти.

– У нас тогда не было кураторов. В них не нуждались, поскольку наша магия не была связана. Нам не указывали, где жить и с кем делить ложе. Мы зарабатывали свои собственные награды и сами формировали регионы обитания. Мы по своему почину заключали союзы и сами выбирали себе возлюбленных. Если нам требовалось больше земли, больше власти, больше силы, мы просто брали их. – Лайон встает со стула, и огонь в его глазах разгорается ярче, когда он продолжает: – Если твое сердце принадлежало Аляске, значит, ты был готов убивать и умирать за нее. А если бы оно жаждало чего-то другого – или кого-то – то следовало смело принять сопряженные риски – и успех тоже.

Волоски у меня на руках встают дыбом. Я был прав. Времена года могли отправиться куда угодно и с кем угодно.

– Значит, вас не направили в Антарктиду. Вы сами боролись за возможность получить этот регион, потому что таков был ваш выбор.

– Пожалуй, можно сказать и так. – Лайон присаживается на краешек своего стола и принимается чем-то шуршать у себя в кармане. – В действительности я был изгнан туда Кроносом на срок в три сотни лет, – тихо признается он, – с запретом возвращаться в его дом, пока не соглашусь отказаться от власти, дарованной мне Геей.

– Но вы же сами только что сказали, что тогда не было ни границ, ни правил.

Свет в его глазах тускнеет.

– Мы не всегда получаем то, чего жаждем.

Я откидываюсь на спинку кресла, пытаясь осмыслить сказанное профессором. Понять, каково это – быть заброшенным в странное холодное место практически на произвол судьбы. Провести триста лет в одиночестве. Без Чилла. Без Флёр. Даже без Эмбер. Я представляю себе удушающую тишину, терзающее чувство покинутости и тоски по дому, отрывающее от меня по кусочку до тех пор, пока ничего не останется. Думать об этом сродни смерти. Неудивительно, что Лайон отказался от…

Я опускаю взгляд на лежащую у меня на коленях книгу басен и вспоминаю предупреждение, которое профессор сказал тогда Дугу:

«Вы полагаете, что я слаб? Что я держу вставные челюсти в банке на прикроватной тумбочке?»

– Вы лев, – говорю я наконец, сложив кусочки головоломки в целостную картину. – Тот самый лев, который пожертвовал собственными зубами.

Профессор задумчиво улыбается.

– История Эзопа была написана задолго до моей, но не стану отрицать существование некоторых параллелей.

– Но вы же были самой могущественной Зимой в мире. Зачем вы отказались от этой привилегии, чтобы сделаться…

Я замолкаю. Профессор выжидающе приподнимает брови, едва заметной усмешкой намекая, что понимает ход моих мыслей.

– Стариком? Учителем? – Он проводит рукой по своей поседевшей – соль с перцем – шевелюре. – Принесение себя в жертву ради другого требует мужества. Кронос верил, что если я лишусь своей силы, его дочь перестанет видеть во мне мужчину. Мне же пришлось удовольствоваться тем, что она увидит во мне нечто большее.

– Вы отказались от своей магии ради Геи?

Я вспоминаю их быстрый обмен взглядами в Центре Управления и то, как они украдкой коснулись друг друга руками.

– Только ради обретения места в ее мире, – поправляет он меня. – Некоторые наши выборы имеют последствия. Но это не означает, что мы не должны за них бороться. – Профессор наклоняется ближе, впиваясь в меня глазами охотника. – Скажи мне, молодой лев, действительно ли твое сердце стремится на Аляску? Из-за Аляски ли ты лишаешься сна? Ее ли мечтаешь обрести телом и душой?

Жар заливает мои щеки, когда профессор отдергивает завесу, скрывающую мысли, в которых я сам себе боюсь признаться.

– Так я и думал, – говорит он. – И все же мы здесь. Вы со своим назначением и я со своим заданием – подготовить вас к этой поездке. – Он задумчиво изучает меня, как будто знает ответ на загадку, до которого я еще не додумался. – Как ваш наставник, которому Гея поручила передать мудрость долгих лет, я признаю, что вы уже обладаете всеми знаниями, необходимыми для выживания на пути, который лежит перед вами. Вам недостает лишь мужества вступить на этот путь.

Он говорит это так, как будто у меня вообще есть выбор. Как будто мой путь не предопределен.

«Жаль, что тебе придется умереть».

Я провожу рукой по лицу, стараясь изгнать из памяти видение, которым поделился Кронос. Но я не могу избавиться от вопроса, с тех пор засевшего у меня в голове.

– Кронос кое-что сообщил мне тогда в Центре Управления. Он сказал, что видел мое будущее в своем посохе.

Лайон склоняет голову набок.

– А что конкретно он сказал, вы не помните?

– Он сказал, что мои рейтинги расходятся со всеми возможными результатами. – Я умалчиваю о своем видении и той части, где я умер. Произнесение этого вслух лишь придаст этому событию больший вес. Заставит его казаться неизбежным. – Что он имел в виду?

Лайон засовывает руки в карманы и встает, повернувшись ко мне спиной, перед искусственным окном с морозными узорами, как будто способен что-то сквозь него разглядеть. Будто по другую сторону расстилается целый пейзаж, который мне не дано видеть.

– Вы же знаете, как функционирует посох времени, правда?

– Не совсем.

Ну, то есть все мы знаем, что Кронос обладает способностью видеть в своем посохе будущее, что посох наделен магией. Но никто из нас не имеет точного представления о том, как эта штука работает.

– Тот, кто обладает посохом времени, наделен властью поддерживать естественный миропорядок. Он удерживает трон и, следовательно, все и вся в своих владениях – Обсерваторию, Времена года, вращение Земли. А Гея…

Лайон хмурит брови и, упомянув имя Геи, тут же замолкает. Потом негромко откашливается и продолжает:

– Сам серп принадлежит Майклу, более известному под именем Кронос: Отец-Время, Хранитель порядка, Правитель престола.

– Майкл?

Лайон вздергивает бровь, удивленный моим недоверием.

– Как вам отлично известно, мистер Соммерс, мало кто из нас пользуется здесь своими настоящими именами. – Он делает паузу, будто давая мне время обдумать сказанное им. Дело не в том, что я не могу поверить в факт существования у Кроноса другого имени. Просто имя Майкл кажется мне таким… прозаическим. Таким обыкновенным. Лайон между тем продолжает, отвлекая меня от моих мыслей: – Посох Кроноса управляет временем и бессмертием. А расположенное сверху око, отвечающее за способность видеть неизбежное, принадлежало его невесте, Ананке. Он завладел им, когда она умерла.

– Вы хотите сказать – когда он ее убил.

Лайон серьезно кивает.

– Кронос пытался контролировать Ананке, но она была неуправляемой. Ее магия и разум принадлежали только ей одной. Однажды он ударил ее. Разъяренная Ананке выцарапала ему один глаз, оставив второй невредимым. Чтобы наказать мужа, она открыла ему его будущее, которого он не хотел видеть. В ужасе от неизбежного он зарезал ее, не осознавая, что ее смерть никак не повлияет на его собственную кончину. – Профессор глубоко и неуверенно вздыхает. – Некоторые говорят, что Кронос забрал око Ананке как напоминание о своей любви к ней. Другие говорят, что он сделал это в качестве компенсации.

– А каково ваше мнение?

– Я думаю, что любовь ничем нам не обязана, – тихо отвечает он, потирая морщинку у себя на руке.

Интересно, сожалеет ли он о своем решении отказаться от бессмертия и магии? И ради чего? Профессор и Гея никогда не будут жить «долго и счастливо».

Лайон откашливается и поворачивается к старой доске на стене. Я тоже поворачиваюсь, наблюдая за ним поверх спинки кресла. Он рисует верхушку посоха с оком и указывающей на него стрелочкой.

– История линейна, – говорит он, постукивая мелом по стрелке, – и представляет собой ряд неизменных событий. Прошлое озаряет кристалл единичным лучом света, но сам кристалл – это наше настоящее, – объясняет он, изображая в центре многоугольник. – Он представляет собой призму с множеством граней. Выбор, который мы делаем в настоящем, обуславливается нашим прошлым и влияет на преломление света, то есть на наше будущее. – Профессор рисует несколько стрел, выходящих с другой стороны ока. – Кристалл проецирует все возможные результаты, основанные на каждом решении, которое мы могли бы принять сейчас, наделяя Кроноса способностью не только ретроспективного взгляда, но и предвидения. До тех пор, пока ему известно ваше местоположение – час, минута и секунда, в которых вы существуете между градусами долготы и широты, – он может видеть ваши ключевые воспоминания, а также все возможные варианты будущего, которое вас ждет. Но к настоящему он слеп.

– Почему? – озадаченно спрашиваю я. – Разве настоящее увидеть не проще всего?

Лайон откладывает мел и стряхивает пыль с ладоней.

– Потому что неотвратимость неразрывно связана с нашим выбором, и только сам человек знает устремления собственного сердца, когда совершает тот или иной поступок.

– Иными словами, Кронос утверждает, что, каким бы ни был мой выбор, он неизменно приведет меня к тому же дерьмовому исходу?

Лайон смеется, и в уголках его глаз появляются морщинки.

– Это одна из возможных интерпретаций, полагаю. Жан де Лафонтен однажды сказал: «Человек часто встречает свою судьбу на пути, которого старается избегать». Возможно, так и есть. Но запомните вот что, мистер Соммерс. – Профессор останавливается передо мной, и его лицо становится серьезным. – Те, что видели проблеск вашего прошлого, могут попытаться предсказать ваш будущий выбор, но, не зная устремлений вашего сердца, они всегда будут выбирать для вас будущее, отвечающее их собственным целям.

– Значит, Кронос может ошибаться?

Лайон опускается в свое кресло.

– На самом деле око Кроноса не яснее наших собственных воспоминаний. Его предсказания надежны лишь в той мере, в какой простирается наша готовность заглянуть достаточно глубоко в собственные сердца. А наш выбор ограничен только несовершенством зрения.

– Значит, есть и другой возможный исход?

– В той мере, в какой вы сами пожелаете, – уверяет профессор.

Я вспоминаю историю про льва и девушку. У них все закончилось отвратительно. Не могу не задаваться вопросом, почему у истории Лайона и Геи не случилось счастливого финала. И есть ли хоть какой-то шанс, что у нас с Флёр все будет по-другому.

– Следуйте зову своего сердца, Джек. Куда бы он вас ни повел, в неправильной стороне точно не окажетесь. – Лайон берет свою кружку и портфель. – Прошу меня извинить, кажется, я опаздываю на встречу.

– Профессор, подождите. Ваша книга. – Я протягиваю ему потрепанный экземпляр басен Эзопа, но он не берет.

– Если вы закончили читать, его можно вернуть. – Он с трудом поднимает со своего письменного стола тяжелый том в кожаном переплете и всовывает мне в руки, направляясь к двери. – Не могли бы вы вернуть в библиотеку и эту книгу тоже? Одна Весна будет очень разочарована, если ее не окажется на полке, когда она проснется.

Подмигнув, он уходит.

Книга стихов тяжким грузом лежит у меня на коленях. Сгорая от любопытства, я открываю ее. В приклеенном сзади бумажном кармашке лежит циркуляр с именем Флёр, из которого я узнаю, что она берет эту книгу снова и снова – каждый сентябрь. Она уже много лет читает одни и те же стихи.

Листая, я замечаю сплющенную хрупкую веточку лилий между страницами со стихотворением Джона Донна «С добром утром».

Но вот желаю доброго утра я нашим пробужденным

душам,

Которые очнулись ото сна не из-за страхов или

подозрений.

Я благодарен той любви, которой стали чужды муки

искушений,

Которая в толпе оставить может нас вдвоем,

которая не чувствует лишений.

Пусть мореплаватель стремиться к новым берегам,

Пускай на карте станет меньше белых пятен

морякам,

Но мира одного, в котором мы вдвоем, волне хватает

нам.

В глазах друг друга свои мы отраженья видим,

По нашим лицам сокровенное читается легко.

Сложились половинки сферы воедино,

Как будто шаром было быть им суждено.

Есть те, которым вместе жить подобно смерти,

Любовью не назвать то чувство, что горит дотла.

Наша любовь же тлеет медленно, спокойно, и будет

греть с тобою нас всегда.

Дрожащими руками я откладываю книгу. Эти поэтические строки слишком похожи на знамение. Как будто мы мечтали об одном и том же.

«Мы оба знаем, чем это закончится». Это были мои последние слова, обращенные к Флёр. А теперь… теперь я готов на все, чтобы вернуть их обратно.

Нащупав ручку на столе Лайона, я поворачиваю книгу боком и пишу на полях послание:

«Мы знаем, чем эта история должна закончиться. Но что, если в таком финале нет необходимости?»

11

По лей-линиям

Флёр

Свет тянет меня вверх, и я ощущаю резкий рывок в животе, будто кто-то дергает за веревочку, обвязанную вокруг моей талии, пока я не взмываю в воздух. Я везде и нигде. Я – энергия, но не обладаю силой, мое тело движется назад так быстро, что я не могу затормозить его. Слишком быстро, чтобы ухватиться за корень и удержаться.

Я проношусь над горами и равнинами, сквозь ветер и воду, под городами и поселками. Моя жизнь – люди, которых я знаю, места, где я обитала, поступки, которые совершала, люди, которых потеряла, – все это мелькает мимо, как сцены в окне скоростного поезда. Видения моей прошлой жизни вспыхивают и снова гаснут, само движение убаюкивает меня, клонит в сон.

Сплю.

Должно быть, я сплю.

В окне вагона я вижу лицо Хулио. Собирающиеся вокруг его глаз морщинки, когда он улыбается, а потом разом становится серьезным и ловит меня в свои объятия. Затем я исчезаю.

И Джек. Всегда Джек.

То, как он оглядывается через плечо, убегая. Будто потерял что-то. Или опасается слишком вырваться вперед.

«А чего ты хочешь?» – слышу я в ухе его шепот, достаточно близко, чтобы заставить кожу покрыться мурашками.

Я отворачиваюсь от окна, ожидая увидеть сидящего рядом Джека.

Но вместо него мне улыбается Дуглас Лаускс. У него на зубах кровь.

Хоть его глаза и излучают свет, в их глубине таится тьма. Его рот отделяется от лица и парит в воздухе вокруг сказанных Джеком слов, заставляя их меняться, принимая новое, безнадежное и отвратительное значение.

«Мы оба знаем, чем это закончится», – напевает он.

За моей спиной раздается грубый смех. На соседнем сиденье вальяжно раскинулся Денвер, небрежно свесив со спинки руку с нашитым на рукаве серебряным серпом. Ликсу опирается о стойку, блокируя своим телом ближайший выход и покачиваясь в такт движению поезда. Сидящая через проход Ноэль наблюдает за Дугом, который, в свою очередь, наблюдает за мной. Внезапно она отворачивается, сильно покраснев.

Я вздрагиваю от громкого удара, заставившего вибрировать окно за моей спиной. Я оборачиваюсь в смятении и вижу Джека, цепляющегося за борт поезда и прижимающегося лицом к стеклу. Он бьет кулаком в окно.

– Поезд красной линии следует до станции Шейди-Гроув, – объявляет через верхний динамик искаженный голос, перемежающийся со статическим треском. – Это конечная станция. Поезд дальше не идет. Всем пассажирам следует покинуть вагоны.

Глаза Джека широко раскрыты, лицо искажено страхом. Он кричит все громче, все настойчивее стучит кулаком по борту. Вокруг него вспыхивают огни, когда поезд въезжает в туннель.

Он прижимает ладонь к окну, и от его дыхания стекло запотевает. Наши глаза встречаются. Джек шевелит губами, снова и снова повторяя одно и то же слово.

«Беги!»

На стекле распускаются морозные узоры. Потрескивая, холод сковывает стены, кристаллизуется на металлических поручнях. Воздух в салоне делается разреженным, ломким и сухим, и мое дыхание становится прерывистым. Мне холодно. Очень холодно.

Дуг, Денвер, Ликсу и Ноэль наблюдают за мной своими зимними белесыми глазами. Их шеи обвивает дымный туман, закручивается вокруг лодыжек.

Поезд резко останавливается, и от толчка я падаю на пол, ударяюсь и кричу от боли.

Я снова поворачиваюсь к окну, но Джека за ним уже нет.

Стены вагона сжимаются вокруг меня, пока я не оказываюсь заключенной в капсулу из пластика и стали.

Из динамиков доносится знакомый голос Поппи:

– С возвращением, Флёр. Я так рада, что ты дома.

12

Про Аляску

Джек

– Что, во имя Кроноса, здесь происходит?

Я подпрыгиваю. С головой погрузившись в свое занятие, я даже не слышал, как Чилл вошел в нашу комнату. Он захлопывает дверь, толкнув ее каблуком, и, прищурившись, обозревает разбросанные по полу наброски и клочки бумаги, потом переводит взгляд на расклеенные по стенам десятки карт.

Я поспешно поднимаюсь на ноги, рассыпая лежащие у меня на коленях записи с камер наблюдения.

– Рад тебя видеть, – говорю я как можно спокойнее. – Мне нужно с тобой кое-что обсудить.

Чилл опускается в свое кресло на колесиках.

– Почему у меня такое чувство, что мне этот разговор совсем не понравится?

Я делаю глубокий вдох и говорю себе, что это все равно что сорвать пластырь с запекшейся ранки. Я просто возьму и все ему расскажу. Раньше Чилл всегда прикрывал мне спину. Как только он поймет, что поставлено на кон, то изменит свое мнение.

– Сегодня утром я встречался с профессором Лайоном…

– По поводу Аляски.

Чилл снова поднимает глаза к картам на стене, которые на самом деле представляют собой карандашные наброски четырех главных выходов из кампуса и зданий в противоположных концах Гринвич-парка, в которых они находятся, дорожные карты Лондона, навигационные карты, расписание кораблей и самолетов, карты автострад Соединенных Штатов. Я замечаю, как он сникает.

– Да, конечно. В общем…

В мучительной спешке я изливаю Чиллу свои соображения. Я рассказываю ему о своей теории, о том, что случилось, когда Флёр обнимала меня, о льве и девушке, о книгах в хранилище с ограниченным доступом. Он съеживается, когда я повествую о своем походе в Перекрестье с Ноэль и о моей борьбе с Эмбер. Чилл все еще держится за голову, когда я, наконец, кладу ему на колени рисунок.

Шурша бумагой, он неуверенно рассматривает нарисованную мной замкнутую цепь. Четыре батарейки, по одной на каждое Время года. Две отрицательно заряженных и две – положительно. Они соприкасаются клеммами с противоположными зарядами. Никаких передатчиков и лей-линий в этом контуре нет.

Чилл снова поднимает глаза к картам и качает головой, сообразив, что к чему.

– Не получится. Ни в коем случае.

– Мы можем это сделать, – уговариваю я. – Мы можем жить вне сети. И нам вовсе необязательно оставаться здесь.

– Кто это говорит? – спрашивает он, возвращая мне рисунок и откатываясь на своем кресле к столу.

– Лайон, вот кто! Говорит, что книги заперты в хранилище в закрытых архивах. Говорит, Кронос не хочет, чтобы мы знали всю историю. Потому что не сможет нас контролировать, если мы не будем привязаны передатчиком к лей-линиям. Он способен контролировать нас, только пока мы здесь, внутри.

Голос Чилла взлетает до лихорадочного тона, которым он никогда раньше не пользовался в общении со мной.

– О чем ты меня просишь, Джек?

– Я прошу тебя остаться в живых.

– У меня уже есть жизнь! Здесь!

– Ты целыми днями смотришь телевизор, играешь в видеоигры и ругаешься с Поппи через веб-камеру.

– У меня наконец-то появилась возможность перебраться на Аляску, а ты хочешь заставишь меня отказаться от нее?

Чилл морщится, будто действительно собирается ударить меня. Может быть, так и надо сделать. Может, тогда он поймет. Ему-то за все те годы, что мы здесь живем, ни разу не приходилось пускать кому-то кровь.

– Неужели не понимаешь? Ты не поедешь на Аляску! – Я указываю рукой на плакаты у него на стене. – Фотографии, данные видеозаписей у тебя на планшете, это чертово фальшивое окно… Все нереально! Ты никуда не поедешь. Ты останешься здесь, на глубине тридцати этажей под этой треклятой землей, вне зависимости от того, в какой регион отправят меня! – Я закрываю глаза, чтобы не видеть выражения его лица. Я только что скормил ему ложь, которую он сам себе неоднократно повторял, и тем самым содрал с него кожу, оставив его голым и истекающим кровью. Так он не сможет притворяться, что не замечает происходящего. Не сможет больше делать вид, что его это не касается. – Рейтинги, продвижение по службе… всего лишь игра. Зато вот это, – я указываю на нас обоих, – реально. Внешний мир за пределами этого места, – продолжаю я, поднимая палец к потолку, – реален. Хочешь путешествовать? Тогда давай перережем веревку и отправимся в какое-нибудь настоящее место. Которое выберем сами.

Хотя в глазах Чилла по-прежнему сверкает вызов, губы его дрожат.

– А что будет, если я не захочу этого делать?

– Тогда Поппи и Флёр умрут. – Эти слова режут, подобно бритве. Мой голос срывается. – Не притворяйся, что не видел их имен в рейтинговой таблице на экране. Они находятся ниже красной черты, всего в одном сезоне от Зачистки. Все, что нам нужно сделать, это убедить их последовать за нами.

Чилл бледнеет. Он бросает взгляд на веб-камеру у себя на столе и быстро отводит глаза.

– Мы оба были свидетелями Исключения. Оба видели, что сделал Кронос. Сможешь ли ты жить в мире с самим собой, если то же самое случится с Поппи? – Чилл вздрагивает, не желая смотреть на меня, а я, фигурально выражаясь, проворачиваю нож в ране. Возможно, немного боли пойдет ему на пользу и он наконец уразумеет, зачем нам надо решиться на этот шаг. Я опускаюсь перед ним на колени. Без него я точно не выживу. И одного его здесь не брошу. – Мы можем это остановить. Мы можем вытащить их обеих отсюда, прежде чем нас хватятся. Но план сработает только в том случае, если мы все будем держаться вместе. Ввосьмером.

Чилл негромко чертыхается. Он потирает глаза под оправой и, растеряв былую решимость, устало интересуется:

– Как, черт возьми, ты собираешься это провернуть?

– Флёр и Поппи нечего терять. Если я смогу найти способ добраться до Флёр, их будет нетрудно убедить.

Разбросанные наброски и планы хрустят у меня под ногами, когда я поднимаюсь. Я откидываю волосы назад, стараясь разглядеть за многочисленными препятствиями какой-нибудь солидный план, который обязательно сработает.

– Что насчет Эмбер?

Чилл скрещивает руки на груди и откидывается на спинку кресла, с сомнением приподнимая бровь и как бы говоря: «Никаких шансов, приятель».

– Не знаю, – честно признаюсь я, потирая рукой лицо. – Мама Эмбер сейчас в Аризоне, живет в каком-то доме престарелых. Эмбер хочет с ней увидеться, но пока не проявила себя достойной для переезда на Запад. Почему, я понять не могу.

– Ну, на это есть две причины, – отзывается Чилл, поднимая вверх два пальца. – Хулио – раз. Верано – два.

Я отнимаю руки от лица.

– Ты же всерьез не думаешь, что у нее есть чувства к Хулио?

Чилл в ответ лишь фыркает.

– У каждой местной девушки есть чувства к Хулио. Не веришь – спроси у Флёр.

– Они совсем не такие!

– Полегче, Ледышка! – Чилл отодвигает кресло подальше от меня, поскольку температура моего тела начинает резко понижаться. Я отворачиваюсь, чтобы он не видел кружащуюся в моих глазах бурю. Северное сияние в фальшивом окне шевелится, подобно зеленому туману, и я прижимаюсь головой к стеклу, заставляя себя успокоиться. От моего прикосновения по стеклу расползается морозный узор. Чилл вздыхает. – Я лишь хочу сказать, что если Хулио не влюблен в Эмбер так же сильно, как Эмбер в Хулио, твой план не сработает. Насколько нам известно, тот поцелуй в далеком 1990 году яйца выеденного не стоил. Я имею в виду, посмотри на себя и Ноэль…

Я резко отворачиваюсь от окна.

– Погоди-ка. Какой еще поцелуй?

Чилл поднимает с пола папку Хулио и принимается листать страницы. Я выхватываю у него из рук отчет о несчастном случае, шлепаюсь на диван и читаю. 12 сентября 1990 года. Окружная тюрьма Вустера. Идущее на убыль Время года: Хулио Верано. Наступающее Время года: Эмбер Чейз. Причина смерти: лобызание.

– Что это значит? Что за лобызание такое? От него бывает удушье? Или удушение?

Практически невозможно незаметно пронести в следственный изолятор оружие. Должно быть, Эмбер порешила Хулио голыми руками.

Сцепив пальцы за головой, Чилл самодовольно приподнимает бровь, как бы говоря, что мое незнание его удивляет.

– Это означает «длительное соприкосновение губ».

Они поцеловались.

Я спрыгиваю с дивана, хватаюсь за спинку кресла Чилла, разворачиваю его и качу его к компьютеру.

– Давай сюда записи с камер наблюдения.

Чилл морщит нос.

– Я такое не храню. Разве я похож на вуайериста?

– Они целовались в тюрьме. В тюрьмах есть камеры.

– Мари и Вуди наверняка конфисковали эти кадры.

Он прав. Кураторы Эмбер и Хулио избавились бы от них.

– Тогда проверь архивы на серверах Центра Управления.

– Джек…

– Просто сделай это!

Обиженно фыркнув, Чилл кладет клавиатуру себе на колени. Я меряю комнату шагами, ожидая, пока он взломает неофициальные каналы передачи секретной информации в сети Обсерватории.

– Прошу. Теперь ты счастлив? – Он отталкивается от своего стола и откатывается на кресле в сторону, а я тем временем наклоняюсь к экрану.

Запись старая, нецветная, с белыми крапинками статики, но нет никакой ошибки в том, кого я вижу и что происходит. Хулио заперт в камере. Эмбер бросает ему передатчик через отверстие, и Хулио засовывает его в ухо. Он ковыляет к прутьям решетки и протягивает сквозь них руку, стремясь приблизить ее лицо. Это была не быстрая рана, нанесенная самому себе. Прелюдия их поцелуя долгая и растянутая: он медленно запускает руки ей в волосы, а она цепляется за его рубашку. Оба стараются прильнуть друг к другу как можно теснее. Наконец их губы встречаются, и Хулио исчезает.

– Это ничего не значит, – говорит Чилл.

– Напротив, это значит все. Он был заперт в бетонной камере без передатчика, а она бросила ему спасательный канат. Была середина сентября. Его время года уже закончилось. – Чилл не спорит. Он точно знает, что это означает. Хулио был подобен живому мертвецу, когда, шатаясь, добрался до решетки. Если бы Эмбер не бросила ему передатчик, он растаял бы в воздухе, прежде чем его тюремщики заметили его исчезновение. Ярко-желтое солнце, вышитое на кимоно Эмбер, не имеет никакого отношения ни ко мне, ни к Аризоне. Это не талисман от холода и не знак того места, где она хочет оказаться. Это истинная причина, удерживающая ее здесь. – Она влюблена в него, – говорю я с полной уверенностью в своей правоте. – Она спасла ему жизнь. Так же, как Флёр спасла мою.

– Джек, это было несколько десятилетий назад, и насколько я могу судить, они с тех пор и парой слов не обмолвились. За свою выходку им пришлось несколько месяцев провести под дисциплинарным надзором. – Чилл протягивает мне отчет из лазарета с подробным описанием травм, полученных Хулио при Исправлении: ушибы, ожоги, рваные раны, переломы ребер… Я испытываю тошноту, представляя, что Флёр пришлось пройти через то же самое. – На следующий год Хулио ожидал перевода, но Гея все отменила.

– Перевода? Куда именно?

Чилл убирает папку Хулио обратно в ящик стола и выуживает оттуда початый пакетик контрабандных «Доритос». Шелестя оберткой, он достает ломтик и забрасывает себе в рот.

– На Западное побережье, – громко хрустя, говорит он. – Предположительно, чтобы убраться как можно дальше от Эмбер.

Я щиплю себя за переносицу от резкого запаха сыра. Хрящ все еще болит, и я чувствую подступающую головную боль. Я-то был уверен, что все правильно вычислил. У нас почти не осталось времени. На следующей неделе Эмбер выходит на охоту. И если Исправление Флёр прошло так ужасно, как говорил Дуг, то мне крупно повезет, если она вообще соизволит меня выслушать. – Должно быть, я сошел с ума, решив, что могу спасти Флёр и Поппи. На деле я даже не способен придумать, как нам самим выбраться из этой проклятой Обсерва…

Чилл закидывает в рот еще один ломтик и слизывает с пальцев порошок.

«Смотри, чтобы тебя никто не застукал, когда будешь мусор выносить…»

– Овощной день, – шепчу я себе под нос.

– Чего-чего?

«Борей избавится от него точно так же, как принес».

Ящики, которые я видел в тележке Борея в столовой, были огромными. Достаточно большими, чтобы внутри мог поместиться человек.

– Вот как мы отсюда выберемся! За определенную плату Борей сделает все что угодно. Ты же сам сказал, что никто и внимания не обратит на несколько лишних коробок.

Чилл перестает хрустеть. Его кадык подпрыгивает, когда он проглатывает горсть чипсов непережеванными.

– Мы говорим не о контрабандном ящике с вяленой говядиной или шипучками «Поп Рокс», Джек.

– У нас есть деньги. Очень много денег. Мы инвестировали наши деньги и получали проценты с операционных счетов в течение тридцати лет. Ты же сам видел финансовые выписки Флёр и Эмбер и знаешь, что и они тоже копят. Готов поспорить на что угодно, что и Хулио делает то же самое.

Чилл заворачивает верх пакетика с чипсами и бросает его в ящик стола.

– Даже если бы ты и смог заставить всех согласиться, мы ни за что не выберемся отсюда так, чтобы Кронос ничего не узнал. Так каков же твой гениальный план, если предположить, что он еще не в курсе того, что ты задумал?

– Ну, не знаю.

Я провожу рукой по волосам, пиная разбросанные планы и чертежи. Чилл прав. Кронос знал, что я собираюсь совершить глупость, еще до того, как я ее делал. Он увидит каждый мой возможный шаг в своем посохе, прежде чем я успею хотя бы пошевелиться. У меня к стене приклеена дюжина разных планов, но все они опасны и имеют недостатки. Я не знаю, какой из них выбрать. Я тру глаза, желая, чтобы ответ был очевиден, вспоминая слова Лайона о том, что око посоха видит настолько ясно, насколько четкими являются наши собственные воспоминания. Наш собственный выбор.

Я поднимаю глаза к картам. Ко всем расписаниям, маршрутам и наполовину готовым планам. И вдруг совершенно отчетливо понимаю, что нет единственно правильного ответа.

– Не я должен планировать побег.

Чилл смотрит на меня так, словно я окончательно сошел с ума.

– Если я разработаю план, Кронос все узнает, прежде чем мы успеем сделать хоть один шаг за дверь. Так что мы разделим ответственность, и у каждого будет своя роль. Ты вырубишь нас с мониторов охранников. Хулио и Мари выведут нас из Обсерватории. Эмбер и Вуди договорятся о том, как вытащить нас из Лондона. Я приведу нас в какое-то место, где Кронос нас не найдет, и мы продолжим двигаться. – Я расхаживаю по комнате, говоря все быстрее и быстрее по мере того, как мои мысли вырываются на свободу и слетают с губ. – Мы будем повсюду рассыпать хлебные крошки. Наметим десятки маршрутов. Забронируем множество рейсов по разным направлениям. По ходу дела станем менять планы. Кронос увидит слишком много возможных исходов. Если мое будущее не будет определенным, он не узнает, где нас искать.

Чилл испускает длинный низкий свист.

– Ты же понимаешь, что это безумие, да? Практически как выдуть две банки пива и потом спускаться по трассе с маркировкой двойного черного ромба.

Иными словами, он почти уверен, что мы все умрем.

– Да, – говорю я ему. – Я знаю.

13

Путь наименьшего сопротивления

Джек

Всю последнюю неделю я занимался подготовкой и поэтому чувствую себя не вполне здоровым. Ладони у меня потеют, когда Борей открывает кладовую, расположенную в коридоре у главных служебных лифтов и загоняет Чилла, Поппи и меня внутрь. Мы с Чиллом объединили все свои накопления – наличные деньги, украдкой снятые с операционных счетов, и остатки от ежегодных стипендий – и заплатили Борею половину за то, чтобы он доставил нас сюда. А вторую половину – за его молчание.

Поппи дрожит и обхватывает себя руками. Она топчется у двери, бросая недоверчивые взгляды на меня и Чилла. Чилл тоже неуверенно оглядывается. Поначалу Поппи отказывалась с нами встречаться и согласилась только тогда, когда ей мы сказали, что придумали способ спасти Флёр от Зачистки. Но чем дольше тянется тревожное молчание между нами тремя, тем больше я беспокоюсь, что она передумала.

Мы все подпрыгиваем, когда дверь в кладовую распахивается. Эмбер замирает как вкопанная, упершись каблуком сапога в пол в коридоре.

Она скользит глазами по нашим лицам – моему, Чилла, Поппи. Куратор Весны не представляет для нее никакой угрозы, а вот Зиму, даже только вышедшую из стазиса, не следует недооценивать, находясь в одном замкнутом пространстве. Присутствие моего куратора лишь усиливает риск.

– Что это, собственно говоря, такое?

Она размахивает в воздухе загадочной запиской, за доставку которой к ней в комнату я заплатил Борею. Этот простой, вырванный из тетради и сложенный пополам лист содержит всего одно написанное от руки слово: «АРИЗОНА».

На бедре у Эмбер висит нож. Вообще-то, их нельзя выносить за пределы тренировочных залов, но Эмбер была бы дурой, явившись на таинственную встречу со мной безоружной.

– Спасибо, что пришла. – Я держу руки в поле ее видимости. – Это Чилл и Поппи.

– Что они здесь делают? – спрашивает она, продолжая держать ногу выставленной в коридор – мудрый стратегический маневр.

– Возможно, тебе стоило взять с собой Вуди, раз опасаешься оставаться со мной наедине.

– Ты настоящий дипломат, Джек, – бормочет Чилл.

Эмбер неторопливо заходит в комнату, наблюдая за мной из-за темно-рыжей завесы волос, спадающей на плечо и закрывающей ухо. Она на взводе. Как раз то, что мне и требуется.

– В отличие от тебя мне не нужна целая толпа нянек, – раздраженно отвечает она.

Чилл ворчит себе под нос, набирая команды на своем планшете. Комментарий про няньку явно его задел. Его очки сползли по переносице на кончик носа, и, подняв глаза, он гневно смотрит на нее поверх пустой оправы.

– Вуди уже в пути. Я заблокировал твой сигнал, как только ты сюда вошла. Держу пари, что сейчас он сходит с ума, потому что ты не отвечаешь. По моим расчетам, учитывая кратчайшее расстояние между твоей комнатой и помещением для обслуживающего персонала, Вуди должен присоединиться к нам… – он бросает взгляд на свой планшет, – через три… две… одну секун…

Раздается грохот – это стальные двери в конце коридора разлетаются в стороны и ударяются о стены – и слышится неистовый топот ног. Поношенные конверсы Вуди останавливаются перед открытым складским помещением. Его длинные волосы прилипли к потному узкому лицу. Тяжело дыша, он наклоняется, уперев руки в колени. Говорить он пока не в состоянии.

Эмбер через порог затаскивает его внутрь и толчком ноги захлопывает дверь.

– Выкладывай, Джек. Что все это значит?

До сих пор я намеренно не был уверен до конца в причинах своего желания свести нас пятерых вместе. И теперь – здесь и сейчас – настал мой момент истины. Если я правильно оценил всех участников, то выстроенные в линию костяшки домино упадут так, чтобы открыть нам дорогу к свободе. Если же ошибся, то любой из них способен разрушить весь план. Я не могу позволить им все испортить.

– Я нашел выход из этого места.

Вуди все еще дышит тяжело, утирая пот со лба.

– Что ты имеешь в виду? О чем это он говорит?

Эмбер поднимает руку.

– Давай ближе к делу, – резко бросает она.

– Я встречался с профессором Лайоном…

– Погоди-ка. Ты имеешь в виду того самого профессора Лайона? – уточняет Вуди, которому наконец удалось восстановить дыхание.

– Он должен подготовить меня для переезда в Анкоридж в следующем сезоне.

Краска отливает от лица Поппи.

– Ты покидаешь среднеатлантический регион?

Ее тоненький голосок дрожит от волнения. Новая Зима – неизвестная переменная в и без того невозможном уравнении – представляет угрозу. У Флёр остался всего один сезон до Зачистки. Даже если следующей весной ей удастся подняться выше красной черты, любое изменение в привычном распорядке усложнит ей задачу по удержанию на завоеванной позиции.

– Мы все знаем, что у Флёр не так уж много времени. А когда Время года исключают… – Я прочищаю горло, обнаружив, что, глядя Поппи в глаза, куда труднее, чем казалось изначально, произнести эти слова вслух: – Когда Время года исключают, та же участь постигает и его куратора. – Чилл опускает глаза в пол, без сомнения, вспоминая, как и я, совок уборщицы, в который та заметает кучку пепла. – Я вовсе не желаю такого исхода ни для тебя, ни для Флёр. Но, возможно, этого и не случится.

– Так ты собираешься нам помочь? – настороженно спрашивает Поппи, не отваживаясь проявлять оптимизм. – Сумеешь вытащить Флёр? Потому что я произвела подсчеты, – продолжает она, повышая голос, захлебываясь словами. – Если я смогу добиться, чтобы ее выпустили из Обсерватории к первому марта, и она убьет тебя к четвертому марта и продержится до двенадцатого июня, есть шанс заработать достаточно баллов, чтобы подняться над красной чертой. Ей просто нужно контролировать свое настроение. Ну, знаете, дожди… Она была подавлена, поэтому бури…

– А что потом? – спрашиваю я. – Что, если она не выкарабкается? Что будет на следующий год? – Поппи меняется в лице, отлично зная ответ на этот вопрос. Все дело в страхе, с которым она не может справиться… пока не станет слишком поздно. – Каждая Весна, опустившаяся ниже красной черты, станет охотиться за высокими баллами, отчаянно пытаясь спасти себя. Даже если я позволю Флёр убить меня раньше, нет никакой гарантии, что план сработает. И это еще одна причина, побуждающая вытащить отсюда вас обеих.

Поппи качает головой, переводя взгляд с меня на Эмбер и Чилла. Я отчетливо улавливаю момент, когда в ее глазах вспыхивает огонек понимания, к чему ведет этот разговор. Она пятится и спотыкается о ящик с овощами.

– Вы все с ума посходили, что ли?

– Мы здесь не пленники, Поппи! – Я борюсь с желанием схватить ее и как следует встряхнуть. – У нас есть выбор. Мы просто никогда этого не понимали.

Если бы она знала, то могла бы выбрать…

– У Флёр нет выбора! – Губы Поппи дрожат. – Она обязана подчиняться правилам. Что бы ты ни задумал, это убьет нас всех!

– Только если нас поймают.

– Джек, – произносит Эмбер настороженным тоном. Она смотрит на заживающую трещину на моей губе, и я вижу напряженную работу ее мысли. – Я знаю, о чем ты думаешь. Но то, что произошло в тренировочной комнате, ничего не доказывает.

– Я смогу вытащить нас отсюда живыми, Эмбер. Я знаю, что смогу.

– Что значит «вытащить нас отсюда»? – спрашивает Вуди, выступая вперед и заслоняя собой Эмбер.

Она кладет руку ему на грудь, будто для того, защитить от меня.

– Свежие новости, Снежинка. Кураторам никуда не нужно уходить.

– Здесь им нельзя оставаться, – настаиваю я. – С нами они будут в большей безопасности. Вне сети.

– Что значит «вне сети»? – повторяет Вуди поверх головы Эмбер. – Это вообще не вариант.

– Никто еще не делал этого и не выжил. Оторвешься от лей-линий – и растаешь в воздухе. Это же самоубийство. Это всем известно.

Эмбер сверлит меня глазами. Она продолжает упрямо стоять между мной и Вуди, твердо решив скрыть от него правду.

– Мы этого не знаем. Никто из нас не знает, – говорю я, чувствуя нарастающую в душе бурю эмоций. – Только не говорите мне, что никогда не замечали пропажи портретов Ананке из галереи. Или недостающих книг в Архиве. Кронос рассказывает нам только те истории, в достоверности которых хочет нас убедить! – И я должен верить, что мое собственное будущее – одно из них. Что Кронос выбрал то видение, чтобы напугать меня, чтобы удержать здесь, отбив у меня охоту искать истину. – Разве вы никогда не задавались вопросом, почему на уроках истории нам не рассказывают о том, что было до изобретения стазисных камер?

– Потому что это очень просто! Они все умерли, Джек! – Эмбер повышает голос, будто понимая, что теряет почву под ногами. – В их распоряжении имелся всего один сезон.

– Если это правда, то как вы объясните феномен профессора Лайона?

Вуди хмурит брови. Эмбер понуро опускает плечи. Никто толком не знает, сколько лет профессору Лайону на самом деле. Я однажды осмелился спросить, но получил очень туманный ответ. По кампусу ходят разные слухи, растекаются из комнат отдыха, кружатся по коридорам. Говорят, что до того, как он стал Зимой, он служил при дворе Елизаветы I.

– Он был в Антарктиде, – пытается воззвать к моему разуму Эмбер, – где зима никогда не кончается. Он мог бы жить там вечно, если бы захотел.

– Но он этого не сделал! Он пробыл там всего триста лет. Неужели ты правда думаешь, что до этого он сто лет выживал в одиночку? – Никто не произносит ни слова. – В прошлом Времена года могли существовать вне лей-линий. Сосуществовать. Профессор Лайон сам рассказал мне об этом. Он был там. И жил в эпоху, когда стазисных камер еще не было. Как не было ни рейтинговых систем, ни Зачисток, – увещеваю я Поппи. – И отдельных общежитий для Времен года тоже. Лайон установил собственные правила, и мы тоже можем это сделать.

Эмбер поднимает на меня глаза. Комната пахнет землей, как и содержимое ящиков, наваленных высокими грудами по обе стороны от нас. Еще здесь ощущается запах корнеплодов и картофеля, осени и зимы. И, возможно, едва уловимый аромат надежды.

Вуди первым нарушает молчание:

– Как ты собрался выжить вне лей-линий? Нужны же стазисные камеры для подзарядки.

– Они бы нам не понадобились, если бы мы никогда не перегорали. Слышали когда-нибудь о вторичных элементах?

Я разворачиваю свой набросок. Вуди выступает вперед и берет его у меня из рук, прежде чем Эмбер успевает его остановить.

– Да это же аккумуляторная батарея, – говорит Вуди, изучая рисунок. – Но как же так?

– Я думаю, что раньше Времена года работали вместе, – объясняю я. – Парами. Возможно, даже группами. Я точно не знаю как, но у меня есть теория, что полярности между нами и нашими связями с лей-линиями образуют цепь. Когда мы с Эмбер сражаемся, возникающая между нами химическая реакция вызывает разряд энергии каждый раз, когда мы касаемся друг друга. В конце ее сезона она слабее меня и, значит, отрицательно заряжена. Она принимает на себя мой положительный заряд всякий раз, как мы контактируем. Но эта энергия ее не питает. Он течет через нее к следующей точке вдоль контура – в лей-линию, забирая с собой последние остатки ее силы, пока она не сгорает дотла.

– Севшая батарейка, – говорит Вуди, передавая рисунок Эмбер.

– Именно. – Я выдыхаю. Поппи наклоняется, неохотно заглядывая Эмбер через плечо. – Если мы исключим лей-линию, то замкнем цепь. Наши тела будут перенаправять свои заряды друг к другу, создавая круговой поток. По мере того как одно Время года усиливается, оно заряжает другое, пока в конце концов не наступит равновесие.

– Но как? – спрашивает Вуди.

– Постоянный контакт между полярностями. – Я ловлю на себе их непонимающие взгляды. – Нужно обнимать друг друга.

У Эмбер отвисает челюсть. Она отворачивается, лицо ее пылает.

– Откуда ты вообще знаешь, как это работает? – вопрошает Поппи.

– На прошлой неделе мы с Эмбер зарядили друг друга во время тренировки.

– Примерно на две секунды! – говорит она, скрещивая руки на груди.

– У Джека и Флёр это тоже сработало, – добавляет Чилл. – Их передатчики быть выключены. Она поддерживала в Джеке жизнь ровно столько, чтобы я смог его найти и перенаправить домой. Единственная причина, по которой он не рассеялся в воздухе, в том, что она не отпускала его.

Бледнея, Поппи обхватывает себя руками и оседает на ящик. Она наконец получила ответы на свои вопросы о том, что случилось с передатчиками на горе, но болезненное выражение ее лица красноречиво свидетельствует, что предпочла бы этого не знать.

– А как тогда ты объяснишь запрет на поцелуи? – спрашивает Эмбер и тут же жалеет об этом, видя, что привлекла к себе всеобщее внимание.

– И об этом я тоже думал. – Мои щеки вспыхивают огнем, когда все поворачиваются ко мне, удивленно поднимая брови. – Я считаю, что поцелуй действует как катализатор. Он ускоряет химическую реакцию…

– Создавая путь наименьшего сопротивления, до того как более слабое из Времен года не закоротит, – добавляет Чилл.

Вуди кивает.

– Значит, пока нет поцелуев, все пребывают в состоянии равновесия.

– Нет! – в унисон восклицаем мы с Эмбер. Наши взгляды встречаются, и я заканчиваю мысль: – Как только мы замкнем контур, то сможем уравновесить нагрузку. До тех пор, пока мы уравновешены, никого не замкнет накоротко.

– Значит, находясь в паре с другим Временем года, обладающим отличной от вашей силой, вы можете уравновесить друг друга, – подытоживает начавший понимать Вуди. – Тогда вы получите возможность свободно передвигаться, не нарушая погоды и не причиняя вреда друг другу.

– Вот почему Стражи могут ходить где угодно, не будучи замеченными, – поясняю я. – Они обладают силой всех четырех Времен года. Их магия уравновешена по своей природе.

– На случай, если ты забыл, напомню, они устроены подобным образом не просто так, – говорит Эмбер, – а чтобы им было легче охотиться на нас. Нам ни за что не позволят просто взять и исчезнуть.

– Нас всего четверо, – резонно замечаю я, – а в мире сотни регионов. Мы – бесконечно малые величины, всего лишь точки на радарной карте. Любое наше воздействие будет ограничено радиусом в несколько сотен миль от того места, где мы находимся. Поэтому мы продолжим движение, не задерживаясь в одном месте на срок, достаточно долгий, чтобы нанести реальный ущерб. Через некоторое время наши преследователи сдадутся и перестанут нас искать. Мы могли бы спрятаться где угодно.

– Это прекрасно для вас, Времен года, но как насчет нас? – С покрасневшими от гнева щеками Поппи отталкивается от ящика. – Ваша магия исходит от Геи. Она передала ее вам, и с тех пор эта магия пребывает внутри вас, поэтому ее нетрудно украсть, – говорит она, добавляя воровство к списку наших прегрешений. – Но что случится там с нами?

– Поппи права, – подхватывает Чилл. – У кураторов нет собственной магии. Кронос контролирует наше бессмертие, но считает его большой привилегией за выполнение нашей работы. Если нам посчастливится отсюда выбраться, мы должны исходить из того, что будем стареть с нормальной скоростью, как и Лайон. Как все вышедшие на пенсию сотрудники и преподаватели. – Чилл с Поппи обмениваются серьезными взглядами.

Отрицательно качая головой, Эмбер тянет Вуди за руку и отступает с ним к двери.

– Нет. Ни в коем случае. На нас не рассчитывай.

Но Вуди упирается. Он ловит мой взгляд, и в его глазах пылает страсть.

– Я хочу пойти с тобой.

Эмбер изумленно смотрит на него.

– Ты же слышал, что сказал Чилл! Неизвестно, сколько времени тебе там будет отведено. Тебя может сбить автобус, или грабитель нападет, или ты умрешь от гриппа! – Она поднимает руку, давая понять, что разговор окончен. – Нет! Это я отправлюсь в большой опасный мир, а ты останешься здесь, в безопасности, и сможешь позаботиться обо мне.

Вуди поворачивается к ней.

– Может, ты хоть раз в жизни перестанешь думать о себе?

Губы Эмбер приоткрываются. Она делает неглубокий вдох, как будто ей больно дышать.

Голос Вуди становится мягким, умоляющим:

– Когда ты в последний раз видела солнце?

Ее глаза наполняются слезами.

– Сто семьдесят два дня назад, – ответила она, как будто каждый день оставлял зарубку в ее сердце.

– Мне тоже его не хватает, – признается Вуди, прижимая руку к груди. Он тянется за листком бумаги, который она держит в руке, и выставляет его перед ней. Эмбер моргает, глядя на слово «АРИЗОНА», и по ее лицу скатывается слеза. – Я знаю тебя почти пятьдесят лет, Эмбер. Дольше, чем кто-либо другой. Лучше, чем кто-либо другой. Ты бы не пришла сюда, если бы тоже не хотела этого.

Она обводит кладовку пристыженным взглядом, как будто сожалея, что помещение такое крошечное, да еще мы все здесь.

– Ты – это все, что у меня осталось, – шепчет она.

– Я вовсе не прошу тебя покидать меня. Я прошу тебя пойти со мной. – Вуди кладет руку Эмбер на плечо.

Она смахивает слезу, притворяясь, что ей что-то попало в глаз.

– Мы остановимся в Аризоне, – предлагаю я. – Что бы важного для тебя там ни находилось. И на такой срок, на какой ты захочешь. Обещаю.

Вуди поворачивается ко всем нам, прежде чем Эмбер успевает заговорить:

– Если Джек прав, то нужно собрать все четыре Времени года, чтобы выжить вне сети. Где Мари?

– Она отказалась прийти. – Я многозначительно смотрю на Эмбер. – Одному из нас придется поговорить с Хулио.

Она отшатывается от меня, крепко сжимая челюсти и привлекая всеобщее внимание.

– Нет. Ты что, шутишь? Я не могу этого сделать! Хулио ни за что не позволил бы мне подойти достаточно близко, чтобы поговорить с ним.

– Он позволил тебе подойти достаточно близко, чтобы поцеловать его, – бормочет Чилл.

Лицо Эмбер вспыхивает так жарко, что могло бы всех нас воспламенить. Я толкаю Чилла локтем под ребра.

– Расскажи им, Вуди! – рявкает она. Вуди молча смотрит на нее, все еще держа в руках мой рисунок, как какую-то хрупкую, драгоценную вещь. – Что ж, ладно! – говорит она, закатывая глаза. – Я поговорю с ним. Но обещать ничего не буду.

Я ощущаю прилив адреналина, от которого начинает кружиться голова. Мы продвинулись на шаг ближе к цели.

– Остается только Флёр.

Поппи молчит, прижимая скрещенные руки к груди. Она качает головой и наконец говорит дрожащим голосом:

– У нас в запасе осталась еще одна весна. Я могу поднять ее выше красной черты. Мы не обязаны этого делать.

Она проталкивается мимо Вуди и Эмбер.

– Поппи! – Она останавливается у самой двери, отказываясь смотреть на меня. – Это и жизнь Флёр тоже. Она должна иметь право голоса в этом вопросе.

Чтобы отжать спусковой рычаг, Поппи приходится налегать всем телом. Торопясь уйти, она чуть не спотыкается на пороге. Чилл порывается пойти за ней.

– Оставь ее, – говорю я ему. – Поппи не передумает. У нее фаза отрицания. К тому же она слишком напугана. Так или иначе, мне придется самому добраться до Флёр.

14

Кратчайшим путем

Джек

– Что-то ты рано, Джек. – Эмбер проталкивается мимо меня, походя хлопнув рукой мне по груди. От ее касания я ощущаю жжение в районе солнечного сплетения и, потирая болезненное место, морщу нос от тошнотворно-сладкого запаха смерти и тыквенного пряного фраппучино из «Старбакса» у нее в стакане. Она поправляет рюкзак у себя на плече и приглаживает волосы. – Слишком рано. Еще даже День благодарения не наступил[6].

Она лавирует по многолюдному коридору, гудящему от оживленных разговоров об экзаменах, вечеринках, о состоявшемся в выходные футбольном матче, и я изо всех сил стараюсь не отставать. Все это так обыденно и отдаленно знакомо, что делает меня одновременно раздражительным и навевает ностальгию. Я не знаю, как Эмбер это выдерживает. Сам бы я ни за что не стал тратить свои единственные три месяца свободы в году, притворяясь старшеклассником. Мимо проходит учитель, прикрывая рукой от случайного столкновения свою наполненную до краев кружку кофе. При виде меня он замедляет шаг и хмурится, будто пытаясь вспомнить, кто я такой. Я проскальзываю вслед за Эмбер, увлекаемый толпой спешащих на занятия школьников.

Я склоняюсь к ее уху.

– Ты уже поговорила с Хулио?

Она неспешно отпивает свой фраппучино и пожимает плечами.

– Ну, мне удалось перекинуться с ним парой слов.

Кто-то толкает меня сзади, и я врезаюсь Эмбер в спину.

– Давай пойдем куда-нибудь, где можно нормально поговорить!

– Я опоздаю на урок. Приходи через неделю. – Температура моего тела понижается. Никто не заставляет Эмбер ходить на занятия. Она не задержится здесь достаточно надолго, чтобы закончить семестр, и беспокоиться нам нужно о куда более серьезных вещах. Эмбер вздрагивает и бросает на меня рассерженный взгляд через плечо. – Отойди, Джек. От тебя холодом веет. И прекрати делать глазами эти твои жуткие зимние штучки.

Я хватаю Эмбер за рукав рубашки, тащу к подсобке для уборочного инвентаря и, оказавшись внутри вместе с ней, захлопываю дверь. Она ругается, когда я случайно дотрагиваюсь до ее кожи, вслепую нащупывая в темноте выключатель.

В ее ладони вспыхивает искра, разгорается в колеблющийся огонек, отбрасывающий тени на ее хмурое лицо. Она указывает взглядом на свое колено, оказавшееся в опасной близости от моих ног.

– Перестань, Эмбер. Это очень важно. – Я замечаю свисающий рядом с пламенем шнурок выключателя и резко дергаю за него. Подсобку тут же заливает резкий белый свет. – Что сказал Верано?

Она тушит огонь и прислоняется спиной к стене, ногой отталкивая от себя ведро со шваброй.

– Я пыталась, ясно тебе? Нашла его на какой-то вечеринке. Я гналась за ним по дощатому настилу целую милю, прежде чем он, наконец, соизволил остановиться и выслушать меня. Однако он отказался заглушить свой передатчик, и Мари не дала нам и двух секунд побыть наедине.

– Ты рассказала ему о Флёр?

Она кивает, поигрывая торчащей из крышки стаканчика соломинкой.

– Он воспринял новости довольно тяжело. Все твердил, что это его вина. Я никогда прежде не видела его таким расстроенным.

– Значит, ты подождала, да? А потом пыталась еще раз?

– Не совсем. – Она бросает на меня взгляд из-под ресниц, продолжая пронзать свой напиток соломинкой. – Он не дал мне такой возможности. Сказал просто: «Спасибо, что пришла, Рыжая, но я и сам найду дорогу домой». Затем он повернулся ко мне спиной, будто ему все равно, пойду я за ним или нет. Я не знала что и думать. Он потянулся к своему передатчику, и я запаниковала. Испугалась, что он его выключит и совершит какую-нибудь глупость. Поэтому я отправила его домой. – Она содрогается, будто это последнее слово ранит ее так же сильно, как меня.

Я прижимаюсь спиной к стене рядом с ней.

– Поппи все еще отказывается отвечать на мои звонки или мейлы Чилла, поэтому я заплатил Борею, чтобы он доставил письмо Флёр.

– Она его прочитала?

Я отрицательно качаю головой.

– Поппи перехватила его, разорвала на мелкие кусочки и отправила их мне обратно. – Я провожу рукой по лицу. – Она намерена заставить Флёр обойтись со мной как можно безжалостней. Как, черт возьми, я сумею задержать ее настолько, чтобы она меня выслушала?

У меня всего три месяца, чтобы обналичить свои капиталовложения, устранить недоработки и убедить Флёр пойти с нами. Мне понадобится каждый час, который я смогу украсть у Осени Эмбер, чтобы провернуть это дело.

Она смотрит на остатки фраппучино у себя в стакане.

– Ты обязательно найдешь способ достучаться до нее, – говорит она с тоскливым вздохом. – Тебя она послушает. И Хулио Флёр тоже выслушает, я уверена. Если и есть способ спасти ее, он его найдет.

Я бросаю на Эмбер быстрый взгляд. Я убивал ее десятки раз, но никогда прежде не видел такой подавленной.

– А с остальным ты справилась?

Надеюсь, ей хотя бы удалось обеспечить нас автомобилем для побега.

– Я нашла нам… – Я вскидываю руку, прежде чем она успевает мне что-то сказать. Чем меньше я знаю, тем в большей мы безопасности. Она плотно сжимает губы и понимающе кивает. – Борей занимается всеми приготовлениями. – Приходится рисковать, привлекая посредника со стороны, чтобы он скрыл от нас детали нашего собственного плана, пока не выберемся из Обсерватории. – А как насчет тебя? Ты нашел дом, в котором мы будем в безопасности?

– Все улажено, – заверяю я ее.

Я не был в хижине своего деда с той самой зимы, когда Гея нашла меня. После его смерти дом был заброшен. Сама хижина по-деревенски проста, и от безымянной дороги ее отделяет густая поросль деревьев, делая это место самым безопасным для Флёр. Ни номера дома, ни почтового ящика. Никаких отличительных черт, благодаря которым его возможно легко опознать. Никаких недавних платежей или транзакций, которые Кронос мог бы отыскать в моей памяти. Мои воспоминания об этом месте в лучшем случае нечеткие – как мы с Чиллом пытались согреться у огня после того, как я вытащил его из пруда, стараясь разобраться в том, что с нами произошло. Я гоню от себя эти образы, заставляя выбросить из головы все мысли о безопасной хижине.

– Забронирую нам несколько рейсов из Лондона, – говорю я. – В Цюрих, Торонто, Амстердам… А из этих городов куплю билеты на поезд, автобус, возьму несколько автомобилей напрокат. Также я оплачу ряд апартаментов и отелей. Чем больше возможных путей побега Кронос увидит в моих воспоминаниях, тем сложнее ему будет найти нас.

Это займет его на некоторое время, а когда мы высадимся на берег, он, вероятно, решит, что мы уже рассеялись в воздухе, и прекратит поиски.

– А если он этого не сделает?

Я закрываю глаза, пытаясь избавиться от видения посоха Кроноса и Кай Сэмпсон, нацелившей на меня стрелу. И трескающегося подо мной льда, стремящегося потопить меня. Я велю себе изменить это будущее.

– Тогда продолжим бегство.

Эмбер отталкивается от стены, решительно качая головой, и тыкает пальцем мне в грудь.

– Давай-ка кое-что проясним, Джек. Я никогда ни от кого не убегаю.

Я киваю, стараясь не ляпнуть больше ничего такого, что могло бы вывести ее из себя. Установившееся между нами перемирие и без того кажется в лучшем случае шатким. Клэр Сэнфорд сбежала из дома и насмерть замерзла на улицах Нью-Йорка. А еще она никогда не делала тайны из своего презрения ко мне. Я знаю, каково это – бояться холода. Умереть от него. Поддержание хрупкого мира со мной обходится ей гораздо дороже, чем она показывает.

– Тогда зачем ты это делаешь? – Такое чувство, что я должен знать. Она этого вполне заслуживает.

Эмбер отстраняется от меня.

– Я делаю это ради Вуди и моей мамы.

Она снова принимается теребить соломинку, упрямо сжимая челюсти и явно чего-то не договаривая. Свою собственную мать я не видел с того самого дня, как она бросила меня на крыльце школы-интерната, и я не могу придумать ни одной причины, побудившей бы меня отправиться на ее поиски.

Когда Эмбер наконец нарушает молчание, ее голос звучит прерывисто.

– Я ушла из дома, когда мне было семнадцать, – признается она. – Сбежала с каким-то парнем наперекор матери, твердившей не делать этого. Последними словами, которые она мне сказала, были: «Ты всегда думаешь только о себе. Ты никогда не изменишься». – В ее безнадежном смехе слышится ироничная нотка. – Если бы только она могла увидеть меня сейчас! Я олицетворяю собой осень – само воплощение перемен. Вот уже пятьдесят лет, как я стараюсь стать такой, какой она хотела меня видеть. Я хожу в школу даже тогда, когда вовсе не нужно этого делать, возвращаюсь домой вовремя, следую правилам. Так почему, черт возьми, я все еще чувствую, что она права? – Она швыряет свой пустой стаканчик в ведро для швабры. – Я довезу тебя до Аризоны, – говорит она. – Но после этого ничего не обещаю.

Она достает из рюкзака складной нож и бросает рюкзак на пол. Протягивает мне оружие, собираясь с духом, когда я беру его. Нож кажется мне тяжелым и каким-то неправильным.

С нетерпеливым вздохом Эмбер раскрывает лезвие и вжимает рукоятку в мою ладонь.

– Они рассчитывают на тебя. Не испорти все дело.

Вздернув подбородок, она смотрит вдаль поверх моего плеча. На долю секунды мне кажется, я вижу пустыню с переливающимися тепловыми волнами, как мираж на поверхности, или, может быть, это душа Эмбер отражается в ее глазах.

15

Последняя охота

11 марта 2021

Флёр

– Мы по-прежнему можем это сделать. Быть безжалостными.

Поппи сует мне в руку чемодан. Все, что мне нужно, поместится в рюкзаке, значит, она, скорее всего, запаковала несколько видов оружия, которое мне ни за что не удастся пронести на борт самолета в ручной клади.

– Найди Джека, как только приземлишься, и покончи с ним. Чем скорее его время года завершится, тем лучше. Нам нужны все дни, которые можем заполучить.

Ради спокойствия Поппи я киваю, хотя у меня все внутри переворачивается при одной мысли об этом. Мы обе знаем, что на этот раз поставлено на карту.

Я сажусь в весенний транспортный лифт в конце нашего крыла и поднимаюсь на поверхность. Он открывается в небольшом лодочном сарае к востоку от Гринвич-парка. Все жалюзи опущены, и дневной свет просачивается по краям окна. У стола в приемной дежурит девушка-Страж. Проверив мои бумаги и передатчик, она выпускает меня.

Серый туманный дневной свет ослепляет, и мои чувствительные после стазиса глаза начинают слезиться. Гринвич-парк по другую сторону кирпичной стены через дорогу представляет собой волнующееся зеленое море, и, глядя на расположившиеся на пикник пары и играющих на лужайке детей, я вдруг ощущаю, что мне тесны собственные ботинки. Каждой клеточкой тела я жажду пройтись босиком по траве, выманить ранние цветы из почек на деревьях, но моя задача заключается в том, чтобы как можно скорее обосноваться в регионе, сведя при этом взаимодействие с людьми к минимуму. Никаких конфликтов, бурь или ненужных проявлений магии. Никакого общения с другими Временами года, пока не доберусь до места назначения. Тогда я смогу проявить жестокость и безжалостность, которых ожидают от меня Дуг и Поппи.

Поппи забронировала мне билет на первый рейс в Вашингтон, округ Колумбия. Мне кажется странным, что Джек сейчас в Вашингтоне. К тому времени, как я прибываю на побережье, он обычно уже забирается куда-нибудь повыше, где похолоднее. То, что он предпочел так надолго задержаться в городе, зная, что туда еду я, заставляет Поппи нервничать.

Я не могу не задаться вопросом, не указывает ли эта безрассудная перемена линии поведения на некую большую, более значительную перемену между нами. Если его наказание было таким же суровым, как мое, то не могу обвинить его в том, что вернул записку, которую я попросила Поппи послать через Чилла. Она сказала, что он даже не потрудился ее прочитать.

Тем не менее встретиться с Джеком лицом к лицу в городе кажется проявлением агрессии, будто он выходит на ринг, намереваясь драться до последней капли крови.

«Ты можешь это сделать, – убеждаю я себя. – Извинись и покончи с ним. Так будет лучше и для него тоже».

Как только самолет приземляется, я включаю мобильный телефон и получаю сообщение от Поппи. Она засекла сигнал Джека. Он сейчас садится в вагон поезда, следующего по красной линии метро по направлению в центр. Я ныряю в туалет и быстро перекладываю перочинный нож, зубную щетку и смену одежды в рюкзак, оставив чемодан в пустой кабинке, после чего ловлю такси и еду в город.

Не проходит и часа, как я оказываюсь в центре.

Я нахожу свободную скамейку в парке возле памятника Вашингтону и жду звонка от Поппи. Погода неустойчива: то светит солнце и на небе ни облачка, а то набегают хмурые тучи. Холодный северный ветер шуршит ветвями деревьев, на которых начали набухать почки, и заставляет реять флаги. Не знаю, чего и ждать, когда найду Джека, и кем мы будем друг для друга. Наверняка мне известно лишь то, что на этот раз я должна быть иной, не такой, какой он привык меня видеть. И уже ненавижу себя за это.

Мой телефон жужжит.

– Он идет пешком. Движется на восток по Индепенденс.

Я быстрым шагом направляюсь к Смитсоновскому институту, смешавшись с толпой любителей послеобеденных пробежек, нарезающих круги вокруг Национального торгового центра. Я ускоряюсь, стоит мне уловить запах Джека – сочетание ароматов, от которых волоски у меня сзади на шее встают дыбом. Перечная мята, хвоя, остролист. Как мне их недоставало! Почувствовав фантомную боль в челюсти, я сжимаю зубы, испытывая необъяснимую злость.

Постепенно эти запахи сменяются более знакомыми. Воздух наполняется землистыми нотками мха и мульчи, когда я останавливаюсь возле Ботанического сада.

Джек, которого я знаю, не стал бы искать здесь смерти.

И все же я чувствую его присутствие рядом.

На скамейке у входа висит забытая куртка. Я оглядываюсь по сторонам в поисках ее хозяина, но тротуар пуст. Тогда я беру куртку в руки и прижимаю к своему лицу. Подкладка очень холодная и пахнет сосной и падубом. От одного прикосновения к ней я ощущаю боль в груди.

Я просто не могу ее надеть. Но и оставить тоже не в силах. В конце концов я обвязываю ее вокруг талии, осторожно открываю дверь в сад и вхожу. Воздух липкий, сладковатый от пыльцы и слишком теплый для Зимы, однако здесь повсюду намеки на присутствие Джека. Меня тянет к невидимому следу – хрусткому, холодному сквозняку, который ведет в теплицы. Он становится сильнее, исходя от таящего снега на краю приподнятой цветочной клумбы. В центре которой лежит одинокая сломанная лилия. Мое сердце подпрыгивает, когда я замечаю крошечный клочок бумаги, засунутый в ее замерзший цветок.

– Что там такое? – тут же спрашивает Поппи.

– Ничего. – Я поднимаю цветок, наклоняя его так, чтобы он оказался вне пределов радиуса видимости передатчика. – Я потеряла его запах. Посмотри, сможешь ли ты найти его на тепловой карте. – Пока Поппи занята поиском следа Джека, я украдкой разворачиваю записку.

«Мы оба знаем, чем это закончится. Но что, если в этом нет необходимости? Наша Первая жизнь прошла. Наша Вторая застыла на перепутье. Мы стоим на углу своей Независимости. Читай между строк. Все возможно».

Я быстро сворачиваю записку, пока Поппи не заметила ее в камере наблюдения.

«Мы знаем, чем эта история должна закончиться. Но что, если в таком финале нет необходимости?»

Это были слова, найденные мной на полях страницы со стихотворением «С добрым утром». Я прочла надпись и даже позволила себе задуматься. А теперь я совершенно уверена, что ее оставил Джек. Но зачем? Что это означает?

«Все возможно».

– Я его засекла! – Голос Поппи в моем ухе взрывается фейерверками и подает сигналы тревоги. – Он быстро перемещается. Сейчас находится в четверти мили к востоку от тебя.

Я бросаюсь к выходу и перехожу на бег, когда оказываюсь на гравиевой дорожке, прохожу мимо здания Капитолия и Первой улицы, уклоняясь от бегунов трусцой и туристов. Такси едва не задевает мои колени, когда я резко останавливаюсь на красный свет.

– Где же он, Поппи? – Я вытягиваю шею, пытаясь поверх моря машин разглядеть что-то на соседних улицах. Дороги здесь – сплошная сетка, но та, по которой я иду, раздваивается и уводит по диагонали вправо.

– Не знаю. Здесь слишком много зданий. Слишком много людей. Они просто заглушают тебя. – Потому что у меня теплая кровь, как и у всех остальных. У Джека, наоборот, кровь холодная, поэтому отыскать его не должно было составить труда. Значит, мы его потеряли. – Где ты сейчас? – спрашивает Поппи.

Я смотрю на дорожный знак над головой.

– На углу Индепенденс-стрит и Пенсильвании. Только что прошла…

Я смотрю налево и понимаю, что только что миновала Вторую улицу.

«Наша Вторая застыла на перепутье».

Загорается зеленый свет, и на перекресток выплескивается волна пешеходов. Кружась вокруг меня, они толкают меня локтями, проносясь мимо. Я сворачиваю к огромному серому зданию между Первой и Второй улицами. Это Библиотека Конгресса.

«Читай между строк. Все возможно».

Лавируя между встречными машинами, я спешу к зданию. Бегу вверх по парадной лестнице, распахиваю дверь в вестибюль и резко останавливаюсь.

К металлодетекторам тянется длинная очередь. Я смотрю, как туристы и посетители опустошают карманы, выкладывая свои кошельки и рюкзаки на стол для осмотра охранниками. Запах Джека слабый, но усиливается по мере моего приближения к контрольно-пропускному пункту. Он уже здесь. Безоружный.

Я пячусь к выходу из здания, достаю из-под толстовки перочинный нож и выбрасываю его в ближайшую урну, прежде чем вернуться в очередь.

– Серьезно, Джек? – бормочу я себе под нос, как только меня пропустили. – Обязательно надо было выбирать самую большую библиотеку в мире?

У меня в ухе слышится треск статики.

– Я тебя почти не слышу, Флёр. Ужасное эхо.

– Ничего страшного, – громко говорю я, навлекая на себя неодобрительный взгляд сидящей за справочным столом дамы.

Я продолжаю двигаться. Это место просто огромно. Остановившись в центре похожей на пещеру комнаты в окружении арок и балконов, я задумываюсь. Если бы я была Джеком – если бы кто-то охотился за мной – куда бы я пошла? Где стала бы прятаться?

Я иду по указателям к лифтам и изучаю план здания. Десять лет назад мне удалось заставить Хулио хорошенько побегать по отелю в Атлантик-Сити, разъезжая в лифте по всем этажам. В этой библиотеке всего пять уровней и цоколь.

Цокольный этаж: собрание географических карт.

Под землей Поппи будет труднее уловить сигнал Джека. Похоже, он решил окопаться, как уже поступал в прошлом.

Я тянусь за ножом, но тут же вспоминаю, что его при мне нет.

– Не нравится мне это, – говорит Поппи. – Ни капельки. Он пытается заманить тебя в такое место, где сможет остаться с тобой наедине. Тебе лучше подождать снаружи и схватить его, когда он появится. Не ходи в…

Но я уже шагаю в кабину лифта.

* * *

Когда двери лифта открываются, запах Джека окутывает меня со всех сторон, и я едва справляюсь с подступившей тошнотой.

Я останавливаюсь у двойных дверей. С них капает конденсат. Они еще холодные там, где он их коснулся.

«Туннель к офисному зданию Кэннон-Хаус (только для персонала)» – гласит табличка.

Туннель… Вот и объяснение, почему Поппи потеряла сигнал Джека.

Я пинаю стену ногой.

– Где же он, Поппи?

Передатчик отзывается треском статики.

Я иду по следу Джека к столику в дальнем углу хранилища карт. Он завален раскрытыми книгами и размеченными документами. Стул выдвинут и стоит под углом, дерево еще хранит холод его недавнего присутствия.

Я листаю атласы, которые Джек оставил открытыми. Метеорологические карты Атлантики. Физические и климатические карты Соединенных Штатов Америки. Карты автомобильных дорог с несколькими выделенными маршрутами от одного побережья до другого. И поверх всего этого лежит томик стихотворений, открытый на странице «С добрым утром».

Я скольжу глазами по строчкам, которые уже знаю наизусть.

Пускай на карте станет меньше белых пятен морякам,

Но мира одного, в котором мы вдвоём, вполне

хватает нам.

Любовью не назвать то чувство. что горит дотла.

Наша любовь же тлеет медленно, спокойно,

и будет греть с тобою нас всегда.

Гибель не страшна.

Рядом со стопкой книг я замечаю четыре батарейки, удерживающие своим весом загнутые уголки карты метро округа Колумбия, на обороте которой нацарапана схема замкнутого электрического контура аккумуляторного элемента.

И еще записка.

От Джека.

«Что, если красная линия не является для нас конечной? Что, если это только начало?»

Я опускаюсь на стул, где прежде сидел Джек, изо всех сил пытаясь понять смысл происходящего. Медленно, но верно послания, стихи, карты и батарейки начинают складываться в единую картину, и перед моим мысленным взором встает план Джека – точнее, путь, который он так тщательно продумал.

Если я права, то точно знаю, где его искать.

* * *

Я сижу одна в вагоне метро, без какого-либо оружия в кармане. Поезд мчится по рельсам, и я всматриваюсь в черноту под улицами Вашингтона. Сигнал на такой глубине не ловит, поэтому в ухе у меня звенящая тишина. Поппи, наверное, в ярости. Или в ужасе. Может быть, и мне следует разделять ее чувства? Насколько хорошо я на самом деле знаю Джека, исключая несколько недель шпионских игр, повторяемых нами из года в год? Не принимая в расчет наши споры о трагических любовных историях, мои намеренные промахи и его случайный флирт, пока он еще достаточно силен, чтобы смеяться надо мной?

Это просто безумие.

Джек убивает Эмбер. Я убиваю Джека. Хулио убивает меня. Эмбер убивает Хулио. Таковы правила игры. Таков привычный миропорядок. Джек просто тронулся умом от желания сбежать от Геи, Кроноса или еще чего-нибудь в этом роде. Безумие с его стороны думать, что правила действуют не для всех нас.

Разве не так?

Я выхожу на платформу станции Уитон. Это конечная остановка поездов на Красной линии – и самая глубокая станция в Вашингтоне, расположенная на уровне семидесяти метров под землей. Именно сюда в отчаянной попытке оторваться от меня сбежал Джек во время нашего первого знакомства.

Воздух в туннеле метро затхлый и теплый, и все же Джек был здесь. Я в этом уверена. Людской поток упрямо и медленно ползет по эскалаторам до уровня земли, и когда я наконец-то пробиваюсь наверх, уже совсем стемнело.

Я поднимаю нос по ветру. «Джорджия- авеню» – сообщает мне уличный знак над головой, но ни один из этих домов, магазинов или ресторанов не выглядит тем же самым, как в моих воспоминаниях. Мое внимание привлекают мерцающие огоньки строительной площадки на противоположной стороне улицы. Прежде здесь был торговый центр, и, судя по всему, скоро на его месте появится другой. То, что Джек привел меня сюда, кажется одновременно и трагически неправильным, и совершенно оправданным.

«Что, если это только начало?»

У меня в ухе потрескивают статические помехи, когда сигнал Поппи возвращается. Должна же быть причина, по которой Джек оставлял мне зашифрованные сообщения глубоко под землей, где Поппи не могла их увидеть. Как будто он пытается поделиться секретом. Или сам хочет побыть в одиночестве. Может быть, он прячется не только от Стражей Кроноса.

Я зажмурилась, чтобы прогнать страх. Воспоминания о ледяных руках Ноэль и ухмылке Дуга нахлынули на меня с новой силой.

Я принюхиваюсь и улавливаю запах Джека в воздухе. И выключаю свой передатчик.

16

И лишь теперь очнулись наши души…

Флёр

Запах Джека просачивается из подземной парковки под щерящимся перекладинами остовом того, что вскоре станет новым торговым центром. Сквозь сетчатый забор на краю строительной площадки я замечаю кусочек рукава его толстовки. Сам Джек скрывается за бетонным барьером, и я инстинктивно тянусь за ножом и в очередной раз вспоминаю, что его при мне больше нет. Тогда я наклоняюсь, чтобы поднять разбитую бутылку.

Наступаю ботинком в неглубокую лужу и вижу, как Джек вздрагивает. Но не встает с холодной, влажной земли. Его рука подергивается, и ему едва удается удерживать себя в вертикальном положении.

Шагая осторожно, я приближаюсь к ограждению и соскальзываю вниз по бетону, так что мы оказываемся сидящими спина к спине. Я откладываю разбитую бутылку на пол, вне досягаемости. Нам обоим известно, что разделяющие нас шесть дюймов бетона и проволочный забор – не более чем предлог не убивать Джека. Мы оба понимаем, как должна закончиться эта ночь.

Я откидываю голову, упираясь затылком в заграждение, и вдыхаю запах Джека через рот, подавляя пронизывающее до костей желание снова взяться за разбитую бутылку. Ветер меняет направление, омывая меня ароматами кедра и сосны, в крови бушует адреналин, посылающий мозгу команду «дерись или беги». Я закрываю глаза и прислушиваюсь к затрудненному дыханию Джека. К кашлю, который он пытается заглушить. К ровному капанью воды с поперечной балки над головой.

– Помнишь нашу первую встречу? – Голос у него хриплый, как будто он борется со сном. – Она случилась прямо здесь, на этом самом месте. Ты понятия не имела, что делала. – Я почти слышу, как его губы медленно изгибаются в улыбке.

– Это я-то? – Я крепко зажмуриваюсь, чтобы изгнать из головы всех призраков – Денвера и Ликсу, Ноэль и Дуга, и тоже слегка улыбаюсь при воспоминании о той ночи с Джеком. – Ты сам был сбит с толку!

– Я не ожидал тебя увидеть. Думал, придет Уэлби, как обычно. А он получил новое назначение незадолго до твоего вступления в должность. Он был ростом шесть футов три дюйма с неприятным запахом изо рта, постоянно пускал газы и имел нездоровое пристрастие к длинным мечам.

Я сдавленно хихикаю.

– Ты был разочарован?

– Нет.

Я открываю глаза и, моргая, смотрю на ночное небо сквозь тени из опорных балок над головой. Во время нашей первой встречи здесь была крыша.

– Даже после того, как я тебя толкнула?

– Я упал задолго до того, как ты меня толкнула, – тихо отвечает он.

У меня в горле встает комок.

– Мне очень жаль.

– А мне нет.

Его рука скользит ближе к забору. Я ненавижу себя за недоверие и неспособность сделать то же самое. За то, что отшатываюсь от холода. Как это Джеку так легко удается?

– Расскажи что-нибудь о себе, – прошу я, отчаянно пытаясь отогнать жестокие образы Стражей, которые намертво врезались мне в память.

– Что, например? – В его голосе слышится усталость, но не настороженность, как у человека, затерявшегося в приятных мечтах.

– Не знаю, – отвечаю я, стараясь не выдать своего раздражения и отчаяния. – Мне кажется, тебе известно обо мне все, а о себе никогда не говорил.

Внезапно я чувствую себя глупо из-за многочисленных украшений, которые оставляла для него из года в год. Джек, напротив, был достаточно умен, чтобы не раскрывать мне слишком много. Любое вторжение в личную жизнь Времени года делает его уязвимым. Каждая незначительная подробность – наши привычки, антипатии, история – может преСтиться в оружие, которое повернут против нас во время охоты.

Джек отзывается без малейшего колебания.

– Что ты хочешь знать?

– Какая у тебя любимая группа?

– «Рамоунз»[7].

– А фильм?

– «Империя наносит ответный удар».

– Еда?

– Тако[8].

– Не мороженое?

– Это стереотип.

Я улыбаюсь, на этот раз искренне и широко. Что-то внутри меня расслабляется, адреналин медленно отступает.

– Самое крутое место, где ты когда-либо был?

– Вейл[9], – хрипит в ответ Джек. – А у тебя?

– Никакое.

– Неубедительный ответ.

– Я думала, мы говорим о тебе.

– Мы говорим о нас обоих.

Моя улыбка мгновенно тает. Я прижимаю колени к груди. Своим вопросом он задел потаенную струну моей души, о которой я никогда ему не рассказывала.

– Однажды я собиралась отправится в Большой каньон.

– Что тебе помешало?

– Предполагалось, что это будет мое путешествие мечты, но родители пугались всякий раз, стоило отсоединить меня от приборов. В последнюю минуту сказали врачам, что я не могу поехать. В большинстве случаев они не выпускали меня из поля зрения даже ради похода в ванную. А как насчет твоей поездки?

Я вслушиваюсь в болезненную паузу, пытаясь найти способ забрать этот вопрос назад, когда он наконец говорит:

– Долгая история.

– Братья или сестры? – интересуюсь я, надеясь, что детство Джека было не таким одиноким, как взрослая жизнь.

– Один старший брат.

– Ты его видел? Ну, с тех пор, как?..

– Однажды, – признается он. – Он инвестиционный банкир в Кливленде. Разведенный. Пара ребят в магистратуре. Приезжал в город на конференцию, но меня не заметил.

– Тебя же так легко найти.

Услышав это, он громко смеется, а потом хрипит.

– Туше, – говорит он тонким голосом.

– Девушка есть? – спрашиваю я, только чтобы он продолжал говорить, даже если и не уверена, что хочу это знать.

Я слышу, как Джек ухмыляется.

– Никого серьезного. А у тебя?

– Никаких девушек.

– А как насчет парней?

Я подумываю о том, чтобы солгать. Придумать парня-Весну из Ниагара-Фоллс или Миртл-Бич. Это было бы совсем нетрудно. Но Джек ведь не прячется. А я не пытаюсь сделать ему больно. Не сейчас.

– У меня с седьмого класса никого не было.

Мое лицо пылает, и я радуюсь, что Джек не может его увидеть.

– Ты ведь шутишь, правда?

Похоже, он удивлен. А может быть, и сомневается.

– Трудно встретить подходящих парней в палате для неизлечимо больных, да еще когда в соседках Поппи.

– Это было раньше. А теперь что же?

Я пожимаю плечами, вспоминая о нескольких неловких поцелуях с парнями-Веснами за эти годы. Полуночные игры в «Признание или желание» в чьей-нибудь комнате в общежитии после слишком большого количества контрабандного пива. Или неожиданный чмок в губы на безлюдной лестничной клетке в Весеннем крыле.

– Не могу похвастаться, что хожу на свидания.

– Так вы с Хулио… Вы никогда?..

– О чем ты? Чтобы мы целовались? – Я морщу нос от этой мысли. Как бы мне хотелось, чтобы Джек мог увидеть нас с Хулио вместе. Возможно, тогда бы он мне поверил. – Я питаю отвращение к кокосовым орехам.

Он снова смеется. Потом кашляет и не сразу восстанавливает дыхание, а я мысленно устремляюсь к нему всем моим существом. Тянусь к нему, не желая причинить боль.

Я пододвигаю руку поближе к забору.

– Хулио никогда не признается в том, что влюблен в Эмбер. – Я понимаю, о чем именно думал Джек, когда оставлял эти четыре батарейки на столе в библиотеке. – Твой план. Ты действительно думаешь, что он сработает?

Я напряженно ожидаю его ответа, вслушиваясь в его затрудненное дыхание.

– Должен сработать, и очень скоро, – наконец говорит Джек. – Этим летом, перед осенней Зачисткой. Я знаю, что Поппи боится и хочет, чтобы ты дралась. – Я прикусываю губу зубами, вспоминая свое обещание ей. И Хулио тоже. – Но если мы не вытащим тебя в ближайшее время, у нас не будет другого шанса.

– Шанса на что? – Я хочу услышать эти слова из его уст. Мне нужно знать, что речь идет о чем-то большем, чем просто я и красная черта. – Что ты задумал, Джек?

Я жду в напряженном молчании, опасаясь, что, возможно, он сам не знает. Когда он наконец заговаривает, его голос так слаб, что мне приходится слушать его ответ не только ушами, но и сердцем.

– Я хочу пригласить тебя на свидание, не задаваясь вопросом, когда тебе придется убить меня. Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, не испытывая сожаления из-за того, что должна сделать. Я хочу…

Джек снова замолкает. На мгновение я перестаю слышать его дыхание.

– Джек?

Я встаю на колени и хватаюсь за забор, но он уже там, бледный и дрожащий, просовывает пальцы сквозь звенья цепи, прижимается лбом к сетке.

– Ты должна поговорить с Хулио, – говорит он, и его лицо искажается от боли. – Должна убедить его помочь тебе. Эмбер и Вуди уже дали свое согласие. Скажи Хулио, чтобы нашел способ связаться с Вуди. Вуди знает, что делать.

Бледные разрозненные лучики света мерцают под кожей Джека.

Я тянусь к его руке в отчаянной попытке удержать. Раньше это срабатывало, значит, может сработать снова. Но Джек отрицательно качает головой.

– Мне нужно идти. – Теперь все его тело дрожит. – В последний раз, обещаю, – говорит он со слабой улыбкой.

В последний раз. Меня охватывает волна паники. Кронос или его Стражи могут прикончить меня уже на следующей неделе. Или я никогда не вернусь домой и не очнусь от стазиса. Я могу никогда больше не выйти из Обсерватории живой и не увижу Джека. Такое ощущение, что наше будущее балансирует на шарнире, и вдруг понимаю, на чьей стороне я хочу быть. Я уже переступила черту. Мы уже падаем…

– Я ни о чем не жалею, – говорю я ему.

Наши носы соприкасаются, когда я протягиваю руку через забор, чтобы убедиться, что его передатчик включен. А потом включаю и свой тоже. Я чувствую его дыхание, мягкое и холодное сквозь отверстия в звеньях цепи. Прежде чем наши губы встречаются, я чувствую, как он ускользает.

17

Особая доставка

Пять месяцев спустя

Джек

Ожидание – самая трудная часть. Я прохаживаюсь за рабочим креслом Чилла, то и дело через плечо заглядывая ему в планшет. Борей позвонил несколько часов назад. Молюсь, чтобы ничего не случилось. Раздается стук в дверь, и мы резко вскидываем головы. Чилл вскакивает на ноги и едва не натыкается на меня в своем рвении поскорее открыть.

Дверной проем перегорожен ящиком. Слова «хрупкий» и «этой стороной вверх» прикрывают вентиляционные отверстия, просверленные в древесине. Краснолицый и обливающийся потом Борей вкатывает тележку через порог, сгружает ящик в середине комнаты и, вооружившись ломом, атакует его верхний угол.

Мы отступаем назад. Раздается скрип отрываемых гвоздей, и он открывает и откидывает крышку. Скрючившаяся внутри фигура поднимается, разминая затекшие ноги и моргая от яркого света. Вместе с ним из ящика вырывается струя горячего воздуха.

С висков Хулио Верано капает пот. Его волосы всклокочены и мокры, футболка прилипла к телу. При этом выглядит он точно так же, как я себе и представлял по его фотографиям с камер наблюдения. Что застает меня врасплох, так это его запах. Он пахнет, как морская вода на разгоряченной от солнца коже и свежескошенная трава. Как каждое забытое лето моей юности. Даже если бы он не выглядел так, будто способен унести Флёр под мышкой, у меня все равно руки чешутся врезать ему по физиономии.

– Что тебя так задержало? – рявкаю я, сгорая от нетерпения вознаградить себя за несколько потерянных часов.

Хулио хватается за плечевой ремень длинного черного оружейного чехла и протягивает его мне.

– Застрял в аэропорту.

Он отирает лицо краем футболки, являя моему взору еще одну причину ненавидеть его – накачанный пресс. Вылезая из ящика, он окидывает Чилла беглым взглядом. Не больше энергии он затрачивает и на меня. Хулио сейчас в самом разгаре сезона. Чилл же, напротив, не посещал физкультуру со времен Рейгана у власти, а я еще зеленый, всего три недели как вышел из стазиса. Хулио может убить нас прямо в нашей комнате в общежитии, и никто никогда не узнает.

Я протягиваю ему его черную сумку.

– Может быть, если бы ты не взял с собой винтовку, у охраны не было бы поводов тебя задержать.

– Это не винтовка, идиот. Это гитара. И забрал я ее из своей комнаты в общежитии. – Хулио опускает мягкий черный футляр обратно в ящик.

Чилл протягивает Борею конверт. Быстро ознакомившись с его содержимым, Борей бросает мне связку ключей. Я ловлю их, прижав к груди.

– Пристань для яхт в Южном доке, место номер три, – сообщает он, передавая Хулио два халата, как у работников кафетерия, и шапочки для волос. – У вас есть шесть часов на то, чтобы успеть пройти через шлюз до отлива. Так что поспешите.

Я смотрю вслед его лысой макушке, удаляющейся по коридору. Большую часть своего времени года я провел, обналичивая акции и распродавая инвестиции, накопленные за эти годы, и, объединив доходы и проценты, получил достаточно, чтобы заплатить за катер, который Борей купил для нас под вымышленным именем. В этом конверте он уносит поручение о перечислении денег с офшорного счета, содержащего то, что осталось от сбережений всей моей жизни, за вычетом нескольких тысяч долларов, отложенных на еду, топливо и припасы для путешествия.

– У нас не так много времени, – говорит Хулио, натягивая халат, который едва сходится у него на груди. Он заправляет волосы под белую шапочку и протягивает мне второй набор. – Давай покончим с этим, пока я не передумал. Какой у нас план?

Чилл просовывает руки в лямки одного из двух рюкзаков, содержащих то, что мы можем позволить себе взять с собой, а это далеко не так много, после чего берет свой планшет и включает его.

– Я написал программу-имитатор, которая будет на повторе транслировать жизненные показатели Флёр. С точки зрения Центра Управления это будет выглядеть так, будто Флёр сладко спит в своей стазисной камере. Пройдет, по крайней мере, несколько часов, прежде чем они поймут, что ее там нет. Как только вы доберетесь до комнаты Флёр, я выключу трансляцию. На протяжении всей операции она должна спать сном младенца. Вуди позаботится об остальных трех сигналах. Скачки мощности будут достаточно сильны, чтобы перевести стазисные камеры в автономный режим в тщательно выверенные интервалы времени. Как только все сигналы будут заблокированы, он встретит нас в грузовом лифте. Но…

– Что еще за «но»? Что не так?

У нас нет права на ошибку, и мне не нравится, как Чилл кусает губы. Он поправляет очки и бросает неуверенный взгляд по сторонам.

– Как только стазисные камеры отключатся, назад пути уже не будет. Наши планшеты, наши передатчики… все это придется оставить здесь, внизу. Если мы разделимся, то не сможем перегруппироваться. Если что-нибудь случится…

– Ничего не случится.

Я быстро натягиваю рабочий халат.

– А что насчет Эмбер? – спрашивает Хулио.

– Вуди обо всем позаботится. Она встретит нас наверху. Где Мари? Я думал, она пойдет с тобой.

Хулио указывает большим пальцем себе за спину.

– Она внутри.

Мы с Чиллом бросаемся к краю ящика. Лохматые темные волосы Мари закрывают ее лицо, голова опущена на грудь. Футляр для гитары прислонен к рукаву ее оливково-серой армейской куртки, запястья связаны лямками рюкзака, лежащего у нее на коленях, а рот заклеен широким скотчем. Лишь равномерное поднимание и опускание серебряных армейских жетонов у нее на груди свидетельствует о том, что она еще жива.

– Какого черта ты натворил? – рявкаю я.

– Дал ей снотворное.

Чилл таращится на него.

– Это не входило в наш план!

– У меня не было выбора. Она отказалась идти с нами.

– Тогда оставь ее здесь! – кричу я.

Мари сделала свой выбор. Мы все его сделали. К тому времени, как она проснется, мы будем уже далеко.

– Если мы оставим ее здесь, она все равно что мертва, и я не хочу нести за это ответственность.

У Чилла такой вид, словно его сейчас стошнит.

– Обязательно было ее связывать?

Хулио мрачно усмехается.

– Ты явно не знаешь Мари. Проснувшись, она точно не скажет нам спасибо.

Я прижимаю ладони к глазам. Выбраться отсюда с одним бессознательным телом будет достаточно затруднительно. Но с двумя? Повезет еще, если нас не арестуют по обвинению в похищении до того, как мы уедем из Лондона.

Из ящика доносится шорох. Я поднимаю голову в тот момент, когда из рюкзака на коленях у Мари выглядывает серый пушистый комочек и постукивает лапой по ее подбородку.

– Во имя Кроноса, это еще что такое?

– Просто кот.

– Ни хрена себе! Какого черта он здесь делает?

Температура в комнате резко поднимается, когда Хулио встает ко мне лицом к лицу. В его горьковатом дыхании ощущается запах кофе и грейпфрута, а футболка так просто воняет.

– Флёр сказала, что каждый из нас может взять с собой по одной сумке вещей, без которых не может жить. Вот это, – говорит он, указывая на кота, – Слинки. Он – единственное, без чего не может жить Мари, и я его не брошу. Так мы идем или нет?

– Класс. Ну что ж, идем.

Я передаю свой рюкзак Чиллу, мысленно готовя себя к побегу из магического бункера в компании двух бесчувственных девчонок и гитары в очень большом ящике для мусора. Хулио аккуратно закрывает ящик крышкой, берется за ручки тележки и катит ее вслед за мной.

Я притормаживаю, чтобы осмотреть холодный белый коридор, чувствуя легкое головокружение и сосание под ложечкой. Как будто стою на вершине горного склона с крутыми поворотами, но не вижу их из-за сверкающего льда. Я бросаю последний взгляд на нашу комнату, потом на Чилла, надеясь, что вижу его не в последний раз.

– Ты справишься, – говорит он.

Те же слова он повторяет мне в начале каждой зимы, перед каждой охотой, сколько мы друг друга знаем.

Подкатив тележку к моим лодыжкам, Хулио выталкивает меня в коридор. И я отправляюсь делать вторую колоссальную глупость из всех, что когда-либо совершал за все свои жизни.

18

Когда Лето придет за мной в августе…

Джек

Хулио стоит на страже, заслоняя меня от глазка камеры, а я опускаюсь на колени перед дверью Флёр и вставляю отмычку в замочную скважину. Дверь открывается, и я падаю через порог и приземляюсь на чьи-то ноги. Поппи хватает меня за шиворот и втаскивает внутрь, распахивая дверь пошире для Хулио с тележкой.

– Как же ты долго. – Она сует мне в руки конверт. – Скажу сразу, чтобы ты знал: я участвую в этом деле по принуждению.

На письме стоит штемпель из Вашингтона, округ Колумбия, а отправлено оно было два месяца назад – то есть через два месяца после того, как я оставил Флёр на том строительном участке. Письмо источает слабый аромат лилий.

«Поппи,

Мое время истекло. Может показаться, что у нас не осталось выбора, но, возможно, это не так. Когда Лето придет за мной в августе, знай, что я сама этого хочу. Для нас обеих. Если ты не доверяешь никому другому, то доверяй хотя бы мне. Считай, что это мое последнее желание перед смертью.

Твоя подруга – всегда,

Флёр»

Я ничего не говорю Поппи из опасения, что все сказанное мной только усугубит ситуацию. Она же впустила нас в свою комнату, и у двери ждут два рюкзака.

Хулио опускается на колени возле стазисной камеры Флёр, ища защелку аварийного выпуска.

– Позвони Чиллу и сообщи ему, что мы готовы к переводу в автономный режим.

– Подожди!

Я хватаю Поппи за локоть. Сквозь стекло лицо Флёр кажется умиротворенным. Ее глаза двигаются под закрытыми веками, будто она смотрит сны, проецируемые на их внутреннюю сторону.

Пульс на мониторе ровный, кожа теплая. Все это изменится, стоит лишь открыть камеру.

– С ней все будет в порядке, – заверяет Поппи, осторожно высвобождая руку из моего захвата. – Я уверена в этом. Она провела внутри достаточно долго. Хулио отправил ее домой рано, что, как я предполагаю, было частью плана. – Она бросает на него свирепый взгляд. – Она будет уставшей и капризной, но ее жизненные показатели в порядке.

Защелки открываются, и из распечатанной камеры вырывается теплый, влажный воздух, неся с собой запах Флёр. Стыдливость заставляет меня отступить на шаг, а Хулио, наоборот, придвигается на дюйм ближе, когда Поппи откидывает крышку, обнажая участки кожи Флёр – от плеча до бедра, от бедра до пят. Внезапно у меня перехватывает горло. Я беру Хулио за воротник халата и разворачиваю спиной к камере. Весит он порядочно, и от усилия у меня начинает кружиться голова.

Поппи кряхтит, шурша тканью, пытаясь одеть Флёр. Похрустывая костяшками пальцев, Хулио смотрит на часы и оглядывается через плечо.

– У нас не так уж много времени. Я мог бы ей помочь, ты же понимаешь.

– Если ты хотя бы прикоснешься к ней, я отморожу тебе яйца, пока будешь спать.

Он поднимает бровь.

– Сильно ревнуешь?

– Просто не доверяю своим низменным инстинктам.

– Может, все же поможете? – со стоном взывает к нам Поппи, приподнимая торс Флёр с кровати.

Я подхожу к ней первым и обнимаю Флёр одной рукой за талию. Она безвольно припадает ко мне, ее голова свешивается мне на грудь, и я ощущаю мягкие изгибы ее теплого тела в легинсах и флисовой толстовке. Мгновение я не могу пошевелиться. Тяжесть ее жизни в моих руках парализует меня. Все мои силы ушли на то, чтобы просто удержать ее в вертикальном положении, а о том, чтобы взять на руки, нечего и мечтать.

– Позволь мне.

Хулио тянется к Флёр, ожидая, что я посторонюсь, и подсовывает руку ей под колени, потом осторожно опускает в клеть рядом с Мари, целомудренно поцеловав в лоб.

– Эй! – тут же восклицаю я.

Выпрямляясь, Хулио пошатывается и пристраивает на место крышку ящика.

– Расслабься, Соммерс. Я просто проверяю твою теорию. Думаешь, я стал бы рисковать жизнью Флёр только потому, что вы с Эмбер говорите, будто это работает?

Мои глаза холодеют, и непонятный инстинкт снова встает на дыбы. Это всепоглощающее желание схватить его и держать подальше от Флёр. Не потому, что он способен причинить ей вред. Теперь я знаю, что он никогда этого не сделает. Если в том не будет необходимости.

– Удовлетворен? – рычу я.

– Ага, – говорит он несколько расстроенным голосом, снимая с головы паутину. – Пошли отсюда.

– Это было у нее в руке. – Поппи вкладывает мне в ладонь листок бумаги. – Это для тебя.

Я разворачиваю письмо, пока Поппи собирает вещи. Я едва слышу голос Хулио, звонящего Чиллу и Вуди, чтобы дать им знать, что мы забрали Флёр и двигаемся дальше.

«Джек,

Если ты читаешь это письмо, значит мы, по крайней мере, добрались до этого пункта плана. Мы можем не знать, чем все обернется, но я не против неизвестности в будущем. Впервые в жизни я точно знаю, чего хочу прямо сейчас. Что бы ни случилось дальше, я бы сделала тот же выбор снова. Позаботься о Поппи и Хулио ради меня.

Твоя Флёр»

Твоя. Я прячу записку в карман, запоминая это единственное слово.

– Поторопись, Ромео, – говорит Хулио. – Не знаю, сколько у нас еще осталось времени до того, как Центр Управления поймет, что мой передатчик спрятан внутри душевой штанги в гостиничном номере. – Он вытаскивает из своего мобильного телефона аккумулятор и кидает его в мусорное ведро у двери. – Сигналы включены. Вуди и Чилл уже в пути.

Мы с Поппи выбрасываем наши телефоны в мусорное ведро вместе с телефоном Хулио, избавляясь от всего, что можно отследить. С этой минуты мы сами по себе.

Поппи поднимает оба рюкзака и бросает последний взгляд на их с Флёр комнату. Я приоткрываю дверь и проверяю коридор. Две пчелы покачиваются в дующем из воздуховода ветерке. Я выдыхаю в коридор морозный воздух, и они поспешно прячутся в свои теплые ульи.

Я подаю Хулио сигнал, что путь свободен.

Его мускулы напрягаются под тяжестью тележки, и через халат уже пробивается острый запах пота. В этот момент две Весенних девушки-куратора проходят пост охраны и направляются в нашу сторону. Встревоженный, что они учуют запах Хулио, я подталкиваю Поппи вперед, а сам опускаю голову. Поппи машет им рукой и здоровается по имени, но девушки только ускоряют шаг, отводя глаза, как будто ее и нет.

Поппи не удостаивает их вторым взглядом и ведет нас дальше по заднему коридору в Весеннюю столовую.

– Что это было? – интересуюсь я, оказавшись вне пределов слышимости кураторов.

– Мы опустились ниже красной черты, – объясняет она, стоически вздернув подбородок. – Людям легче притворяться, что тебя не существует, чем смотреть в глаза смерти.

В первый раз я ощущаю укол сочувствия к ней. Чилл купался в лучах популярности из-за нашего рейтинга, а в Весеннем крыле всем известно, что Поппи – конченый человек. Из-за этого ее нежелание расстаться с Обсерваторией понять гораздо труднее.

– Минуточку!

Ящик едва не соскальзывает с тележки, когда мы все резко останавливаемся. Мы с Поппи медленно поворачиваемся навстречу женщине, только что вышедшей из комнаты отдыха для персонала, расположенной всего в нескольких ярдах от нас. Хулио бросает на меня взгляд исподлобья, а преподавательница непонимающе смотрит на нас, склонив голову набок, как будто пытается вычислить источник запаха. От нее самой едва ощутимо пахнет сухими розами, в каштановых волосах пробивается седина. Надеюсь, что она уже давно удалилась от дел и ее обоняние притупилось.

– Поппи, куда ты собралась? Столовая закрыта до обеда, – обращается она к Поппи, не сводя при этом взгляда с Хулио и меня.

– Я плохо себя чувствовала сегодня утром и пропустила завтрак, – складно объясняет Поппи. – Просто хотела взять йогурт из автомата с закусками.

– Значит, ты не с ними? – продолжает допытываться учительница.

Оглянувшись и увидев за спиной нас, Поппи притворяется удивленной.

– Нет, мэм.

– Тогда поторопись.

Поппи бросает на нас взгляд через плечо и сворачивает за угол в конце коридора.

В ящике мяукает кот Мари. Это единственный звук на многие мили вокруг.

Ноздри учительницы подергиваются, и она делает шаг вперед, заставляя мое сердце отчаянно колотиться.

– Что у вас там? – На крышку ящика садится пчела. – У нас, знаете ли, строгие правила, не допускающие содержание домашних животных в общежитиях. Кому предназначена эта доставка?

Я с трудом сглатываю и открываю рот. В этот момент пчела находит отверстие в ящике и заползает внутрь.

– Ну? – требует ответа учительница.

– Содержимое этого ящика принадлежит мне. Полагаю, на этом проблема решена.

Мы все оборачиваемся и видим профессора Лайона, идущего по коридору из-за того угла, за которым только что исчезла Поппи. Я шумно выдыхаю.

Хулио бросает на меня испуганный взгляд, его руки дрожат под тяжестью груза.

– Я… я не знала, – заикается учительница. – Прошу прощения, профессор. Если вы меня извините…

Она пятится к двери, а Лайон натянуто улыбается ей вслед.

Из отверстия в ящике вылезает пчела и с неистовым жужжанием летит к комнате отдыха для персонала. Профессор протягивает руку и ловит ее, прежде чем она успевает добраться до вентиляционного отверстия рядом с дверью. Молниеносным движением, которое невозможно ни предвидеть, ни предугадать, он бросает пчелу на пол и давит каблуком.

Ее свет мерцает и гаснет.

– Поспешите, – шепчет Лайон, бросая тревожные взгляды на камеру в коридоре. – Я сделаю что смогу, но времени у вас не так много.

Я не могу дышать. Не могу оторвать глаз от горстки пепла на полу.

Краем глаза настороженно наблюдая за профессором, Хулио толкает меня тележкой под колени, принуждая шагать вперед, и мы поспешно удаляемся.

19

Пробивая путь на поверхность

Джек

Поппи ждет вместе с Вуди и Чиллом в коридоре за Весенней кухней, заламывая руки перед служебными лифтами, когда появляемся мы с Хулио, оба запыхавшиеся.

– Слава Гее! Профессор тебя нашел? – спрашивает она.

Я киваю.

– А ты откуда знаешь?

Она хлопает по кнопке лифта и, подпрыгивая на каблуках, наблюдает за сменой номеров этажей.

– Я столкнулась с ним по дороге сюда. Он остановил меня и спросил, где ты. Мне это показалось странным, как будто он обо всем знает.

– Ты ему говорил? – В голосе Хулио слышится раздражение.

– Конечно нет. – Как только наш план окончательно утвердился, я не обмолвился ни словом ни единой душе вне нашей группы. И заплатил Борею щедрую сумму, чтобы купить его молчание. Если Лайон и узнал, то не от меня. Я снова и снова жму на кнопку лифта, но он, похоже, застрял этажом ниже. – Почему это лифт не движется?

– У меня плохое предчувствие, – шепчет Чилл.

Раздаются три коротких сигнала тревоги, и из динамиков на потолке слышится запись:

«Идет проверка системы безопасности кампуса. Все Времена года и их кураторы, пожалуйста, оставайтесь в своих комнатах до получения дальнейших распоряжений».

Поппи смотрит в потолок.

– Что происходит?

– Не знаю, – отвечаю я ей.

Мы слушаем, наблюдаем, ждем, когда лифт двинется. По крылу эхом разносится тяжелый грохот сапог.

– Стражи. Что нам делать? – вопрошает Чилл.

Открываются двери подсобки в конце коридора, выпуская целый рой пчел, туманящих воздух. Я делаю глубокий вдох и выдуваю струю ледяного воздуха, рассеивая их и отбрасывая назад. Вуди спешит закрыть двери, просунув сквозь ручки пожарный топор из шкафчика в прихожей.

Он указывает на разбрызгивающую насадку над нашими головами.

– Нам нужен отвлекающий маневр. Если сумеем заставить эти штуки сработать, вода смоет все запахи.

Хулио рывком открывает ящик, и мне в лицо ударяет запах Флёр. Я стараюсь подавить волну паники, пока он роется в кармане куртки Мари, достает зажигалку и снова закрывает ящик.

Потом Хулио залезает на крышку ящика и машет пламенем прямо у сенсорного датчика. Коридор разрывает сигнал тревоги, и мы поспешно затыкаем уши. Разбрызгиватели изливают на нас потоки холодной воды, подобно душу. Потолочные светильники гаснут, погрузив помещение во тьму. Отсутствие света делает сигнал тревоги еще более пронзительным. Где-то в недрах здания вибрирует генератор, и включаются огни аварийного освещения. Все, кроме одного.

Я смаргиваю с глаз капли воды. Кнопка лифта не горит. Индикатор этажей тоже темный.

Зову Чилла по имени. По его замерзшему лицу стекают ручейки влаги.

– Они обесточили лифт! – стараюсь я перекричать сигнализацию. – Как заставить его заработать?

Он подтягивает оправу повыше на носу, и его взгляд становится более осмысленным.

– Открой аварийную панель и найди провод, который соединяет ключ замка с кнопкой вызова! – кричит он. – Чтобы запустить его, понадобится заряд.

Чилл указывает на Хулио. Мне потребовалась секунда, чтобы понять, что он имеет в виду. Мы вдвоем сумеем выработать достаточно энергии. Все, что нам нужно сделать, – это направить заряд прямо в провода.

Я просовываю мокрые пальцы между дверьми лифта, и Хулио помогает мне разжать их. Из открытой шахты веет холодом. Я вижу потолок кабины лифта, остановившейся на этаже под нами.

– Прыгай! – Хулио удерживает двери распахнутыми.

– Ты должен прыгнуть вместе со мной.

Он оглядывается на ящик.

– С ними ничего не случится, – уверяю я.

– Ты в этом уверен?

– Либо мы умрем здесь, либо там, наверху. Назад пути нет.

Я прыгаю вниз и приземляюсь на крышу кабины лифта. Колени мои при этом подгибаются. Внутри шахты потише, поскольку толстые каменные стены приглушают пронзительный визг сигнализации. Лифт сотрясается, когда рядом со мной приземляется Хулио, и я хватаюсь за тросы, чтобы удержаться на ногах. Мы оба смотрим вверх, а на нас в ответ пялятся три мокрые головы. Стены над нами гладкие – слишком гладкие, чтобы по ним можно было карабкаться.

– Я надеюсь, что он прав насчет этого.

Хулио открывает аварийный люк в потолке, и мы забираемся в кабину лифта. С нашей одежды капает вода, собираясь в лужицы на полу.

Хулио дрожит рядом со мной, когда я вытаскиваю из промокшего кармана джинсов отмычку и открываю панель управления, обнажая проводку внутри. Сверху доносится голос Поппи, призывающий поторопиться. Но, действуя в одиночку, я не могу уважить эту просьбу. Я вытираю ладони о джинсы.

– Готов?

Я протягиваю Хулио руку, другой сжимая оголенный провод.

Он тихо ругается и произносит что-то по-испански, заставляя лужу воды у наших ног завиться воронкой, и направляет ее в открытый люк.

– Что бы ни случилось дальше, Соммерс, я тебя, черт возьми, целовать не собираюсь.

Он вытирает руку и шлепает меня по ладони. Электрический разряд пронзает нас насквозь, едва не сбивая с ног. Свет внутри кабины мерцает и загорается, аварийная контрольная панель с гудением возрождается к жизни, и лифт начинает подниматься.

Хулио скрипит зубами, когда мы медленно ползем к нужному этажу. Как только лифт останавливается, он приваливается к стене.

Я распахиваю внутренние двери под оглушительный вой сирены и вижу ожидающих Поппи, Вуди и Чилла. Все насквозь мокрые, с широко раскрытыми глазами и прижатыми к ушам руками.

– Заходите!

Я закатываю тележку внутрь, заставляя остальных жаться по углам лифта, чтобы все поместились. Стянув внешние двери шахты, я запираю нас внутри.

Воздух в кабине спертый, насыщенный запахами пота и мокрых Времен года. Прислонившись к поручням, мы тяжело дышим и прислушиваемся к приглушенному звону сигнализации. Хулио по-прежнему прижимается к стене, а мой разум настороже, тело гудит от адреналина. Почти уверен, что мне передалась часть энергии Хулио. Если я прав, если мы будем делиться друг с другом силой достаточно долго, то наши тела обретут равновесие.

Я протягиваю ему руку, но он не спешит ее пожать.

– Это единственный выход, – говорю я ему, берясь за провод.

Он стискивает мою ладонь, скрипя зубами от прилива энергии, омывающего нас обоих. Панель вспыхивает и оживает. Включается освещение, двери закрываются, и мы поднимаем глаза к небу, поднимаясь на поверхность.

20

Тонкий лучик света

Флёр

Звонит будильник, оглушая меня. Очень холодно. Я ощущаю усталость и не готова к пробуждению.

«Еще двадцать минуток, Поппи». Я сворачиваюсь калачиком. Отчего же она не выключает сигнал?

Наконец будильник замолкает.

Тревога исчезает. В соседней комнате кто-то спорит. Моя кровать яростно трясется, и я стукаюсь головой обо что-то твердое. Холодная вода брызжет мне на щеку. Я пытаюсь пошевелиться, но спина у меня онемела, а ноги, стиснутые в тесном пространстве, покалывает после сна.

Я не в своей постели.

Я моргаю и открываю глаза. Тонкие лучики света просачиваются через отверстия над моей головой. Снаружи кружится калейдоскоп форм и цветов. Меня толкнули, и я ударилась плечом о грубое дерево. Комната вращается. Меня сейчас вырвет. Я откидываю голову назад и закрываю глаза, мечтая только об одном: чтобы мир перестал ходить ходуном.

Хлопает дверца машины, визжат шины.

Сквозь отверстия я ощущаю запах мокрой листвы и горячего морского воздуха, а также бодрящего соснового бора. Судя по всему, где-то рядом живое существо. Кажется, это дикая кошка. У меня бурлит в желудке.

– Что вы так долго? – слышу я девичий голос, сердитый и взволнованный одновременно.

– На нас устроили облаву, – отвечает запыхавшийся парень. В его голосе отчетливо звучит паника. Я же его знаю!

– Может быть, когда ты, наконец, закончишь жаловаться, сможешь вытащить нас отсюда?

В голове вспыхивает воспоминание: губы, прижимающиеся к моим волосам, и тошнотворная сладость яда. Хулио?

– Открой двери. Помоги мне погрузить их в фургон. – Джек.

Я распахиваю глаза и пытаюсь поднять голову.

Стены дрожат, и меня снова отбрасывает назад.

– Поосторожнее с этой штукой! – Поппи? – Если замечу у нее хоть один синяк, когда мы откроем этот ящик, то, клянусь Геей, я…

Комната качается и ухает вниз. Хлопают двери. Свет меркнет.

– На что это он так уставился? Он что, под кайфом? – Хулио. Вне себя от ярости. – Давай, приятель, шевелись! Садись в фургон!

– Отстань от человека! Он пятьдесят лет не видел солнца.

Снова хлопают двери. Голоса спорят. Заводится двигатель, визжат шины. От толчка меня отбрасывает на стенку ящика.

Ящик… я внутри ящика.

Я сглатываю. И снова закрываю глаза.

«Только бы не стошнило! Только бы не стошнило! Только бы не…»

Фургон резко тормозит. Потом ускоряется. Наклоняется в сторону. Поворачивает. Приглушенные голоса просачиваются через отверстия в ящике. Через дыры в моем сознании.

– Еле выбрались оттуда… Профессор Лайон… Он сказал, что задержит их…

Раздается гудок. Ящик скользит, дерево скребет металл.

– Сбавь скорость, не то нас остановят.

– Сам хочешь сесть за руль?

– Как бы нам избавиться от ворон? Они кружат над нами уже целую милю.

Ускорение. Резкий поворот направо.

– Расслабься, Джек. Мы почти у моста.

– Нам нужно добраться до катера до отлива.

Шины визжат. Коробка начинает заваливаться на сторону, а голос у меня взрывается болью.

– Меткий стрелок… открытое море… оторвались от них в темноте…

Часть вторая

21

Плывущие по течению

Флёр

Я просыпаюсь от запаха плесени и соли. И равномерного плеска волн, ударяющихся о корпус и раскачивающих его, отчего у меня в желудке поднимается кислота, грозя вырваться наружу. Мое тело, кажется, сплошь покрыто синяками, кожа ободрана, мышцы болят. Как будто я погибла в сражении.

Я продираюсь мыслями сквозь пелену тумана, пытаясь нащупать что-то знакомое. Последнее, что я помню, это лицо Хулио. И маленький пузырек.

«– Ты уверена, что это именно то, чего ты хочешь?

– Уверена».

Я сглатываю, пытаясь избавиться от тошнотворного чувства, поднимающегося из недр желудка, и, свернувшись калачиком, дрожу под тонким одеялом, от которого сильно пахнет елью… и сосной тоже…

Зима.

Я резко открываю глаза и замираю, стараясь не дышать. В комнате царит полумрак, едва разгоняемый розовым цветом. Рядом со мной вздымается и опускается чей-то торс, обтянутый мятой футболкой. Человек, крепко обнимающий меня своей холодной, бледной рукой, погружен в глубокий сон.

Я машинально тянусь за ножом, но понимаю, что его при мне нет. Темная голова, силуэт которой вырисовывается на фоне окна каюты, резко просыпается. Я встаю на колени и выставляю вперед кулаки, но тут же ударяюсь головой о низкий потолок и зарабатываю себе очередной синяк.

Ящик. Я была в ящике.

Я замираю, прислушиваясь к голосу Поппи, мой взгляд медленно фокусируется. Я не совсем уверена в том, где нахожусь. И как долго провела здесь. Я даже не могу точно вспомнить, как я сюда попала.

– Привет, это я, – говорит низкий, знакомый голос. – Все нормально. Здесь ты в безопасности.

Это Джек.

Нет, это не может быть Джек. Под его глазами нет теней. Как нет и болезненного румянца на коже. Сейчас он похож на солнечный свет на снегу – или на собственную фотографию из школьного ежегодника, которую я тайком вырезала и приклеила скотчем к дверце шкафа. Его руки подняты вверх, как будто он боится, что я могу ударить его. Или чтобы показать, что не собирается стукнуть меня. Я растерянно потираю шишку на голове. Все кажется перевернутым. Поставленным с ног на голову.

Горизонт качается в маленьком круглом окошке позади головы Джека, синее на синем, ничего, кроме волн и моря. Судно тоже качается, и я снова падаю на пятки от сокрушительного толчка.

– Какой сейчас месяц?

– Первая неделя сентября.

– Где мы находимся? – У меня пересохло в горле, в рот словно наждачной бумаги набили, так что трудно говорить.

– Только что Канарские острова миновали. – Он говорит медленно, мягко, убаюкивая меня словами. – Ты проспала все самое худшее. Пассатные ветры будут сопутствовать нам на большей части пути через Атлантику. Так что на некоторое время мы сможем затаиться – ни радио, ни остановки на дозаправку – и держаться подальше от радара Кроноса.

Он говорит «мы» и «нас». За стеной начинает мягко петь гитара. Я ощущаю запахи пальмовых листьев и дикой травы, а также корицы и яблок с кислинкой.

– Хулио и Эмбер. Они здесь. Твой план… сработал.

Я оттягиваю переднюю часть своей толстовки и понимаю, что на мне нет лифчика. Мои волосы спутанные, в колтунах и слабо пахнут блевотиной. В голове у меня стучит, а на месте удара успела вырасти шишка размером с грецкий орех. Я подтягиваю одеяло повыше, чтобы скрыться под ним… а это и не одеяло вовсе, а старый фланелевый пуловер, должно быть, принадлежащий Джеку.

Закатное солнце омывает комнату тусклым светом, и щеки Джека розовеют в его сиянии.

– Ничего такого мы не делали… ну, сама понимаешь. Я просто… Мы держались за руки. Вот и все, – объясняет он, немного смущаясь. – Должно быть, я заснул. Как ты себя чувствуешь?

Как я себя чувствую? Я должна чувствовать себя сильной рядом с ним. Сильнее, чем он. На деле моя кожа липкая, а руки дрожат после стазиса. Я отворачиваюсь, не желая, чтобы он учуял мой запах. Сожалея, что ему приходится лицезреть меня в таком виде.

Судно наклоняется, снова заставляя мой желудок сжаться.

– Ну, здравствуй, солнышко! С возвращением. – В крошечной каюте появляется Хулио, взъерошивает мне волосы, задевая болезненный синяк, и морщит нос. – Не пойми меня неправильно и не обижайся, но пахнет от тебя хуже, чем обычно. И выглядишь ты дерьмово.

Я спрыгиваю с кровати ногами вперед, заставляя Хулио растянуться навзничь на соседней койке.

– Ты проснулась! – восклицает Поппи, когда я протискиваюсь в узкий коридор.

Я ныряю в ванную комнату, захлопываю за собой дверь и, прижавшись к ней спиной, дышу часто и неглубоко. На судно набегает следующая волна, раскачивая его, и мне к горлу снова подступает тошнота. Я бросаюсь к крошечной раковине.

Когда бесплодные попытки исторгнуть что-то из пустого желудка утихают, я отшатываюсь, глядя на свое отражение в зеркале. Вокруг глаз залегли фиолетовые тени, под скулами появились темные впадины. Корни волос начали отрастать, вытесняя бледно-розовый цвет естественным русым. Я прополаскиваю рот, чтобы избавиться от кислого привкуса, быстро принимаю ледяной душ, стискивая зубы, и спешу натянуть теплую одежду, которую Поппи, должно быть, оставила для меня на полке. Что-то колет меня в ногу, и, сунув руку в карман джинсов, я с радостью нащупываю маленький хозяйственный нож.

Приоткрываю дверь ванной и слышу чей-то спор над головой. Кто-то гремит кастрюлей на плите. Идя на запах куриного бульона, я оказываюсь в длинной узкой каюте с высокими иллюминаторами и гладкими деревянными стенами. Сидящие за столом Хулио, Джек и Чилл прекращают разговор и пристально смотрят на меня.

Чилл съеживается в своем надувном оранжевом спасательном жилете. На мгновение я задумываюсь, не следует ли и мне надеть такой же? Осмотревшись по сторонам, убеждаюсь, что больше никто их не носит. У штурвала стоит длинноволосый парень, которого я никогда раньше не встречала.

От него пахнет пачулями, и он не Время года. Поппи помешивает что-то в кастрюле на плите в маленькой кухне-камбузе. Сидящая на диване напротив нее свирепая на вид Осень с каштановыми косами наблюдает за Хулио поверх страниц какой-то книги. Это, должно быть, Эмбер, судя по запаху, как раз вступающая в свой сезон. Напряжение между ней и Хулио почти осязаемо и источает такой сильный запах, что в тесном помещении почти нечем дышать.

Джек прочищает горло:

– Ребята, это Флёр. Флёр, это… ребята.

Рыжая оборачивается и окидывает меня внимательным взглядом своих карих глаз, не упуская ни единой детали. Она очень хорошенькая. Я бы даже сказала, эффектная, хоть и неулыбчивая. Я пытаюсь рассмотреть название книги, которую она читает. Поджав губы, она изгибает бровь, явно не впечатленная.

Поппи сует мне в руки дымящуюся кружку с супом, пахнущим бульонными кубиками, но мой рычащий как зверь желудок не возражает и против этого варева. Я делаю было шаг к тому концу стола, где сидит Хулио, но Поппи удерживает меня, ловко вклиниваясь в пространство между нами.

– Рада, что ты здесь, – оживленно говорит она. – Мы как раз обсуждали план действий.

– Ты имеешь в виду тот, которого у нас нет?

Я осматриваюсь в поисках источника этого знакомого скрипучего голоса. Мари сидит одна в дальнем углу, кутаясь в линялую армейскую куртку, и щелкает колесиком зажигалки.

– Он привел нас сюда, – возражает Хулио.

Резкий смех Мари пугает сидящего у нее на коленях кота.

– Чудо, что нас до сих пор не поймали, – говорит она.

– Они знают, где мы находимся? – спрашиваю я.

– Мы полагаем, что нет. – Чилл обнимает свой спасательный жилет. – Благодаря сильным ветрам за Ла-Маншем нам удалось оторваться от соглядатаев-ворон…

– Всех, кроме одной, – бормочет Мари.

Эмбер посылает ее подальше, не отрывая носа от книги.

Чилл их игнорирует.

– Если не вмешиваться в погодные условия и держаться подальше от радио, то какое-то время можно не опасаться за собственную безопасность.

Прищурившись, он смотрит на расстеленную на столе морскую карту и снимает очки, будто намереваясь протереть линзы, но тут вспоминает об их отсутствии. Он хмурится и вместо этого трет глаза, а затем с раздраженным фырканьем нацепляет оправу обратно на нос.

– Как ты себя чувствуешь, Флёр?

Я с трудом отвожу взгляд от Чилла. Мягкий голос длинноволосого парня и его ласковые глаза обезоруживают. Это, должно быть, Вуди, куратор Эмбер. Я не спеша потягиваю из кружки бульон, настороженно думая о том, куда ведет этот разговор, и гадая, почему все смотрят на меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Вы с Джеком… эээ… как бы это сказать… подзаряжались друг от друга в течение нескольких недель.

Нескольких недель? И все это время я провалялась рядом с ним на кровати больным, потным, рвотным месивом, да еще и бесчувственным к тому же?

– Ощущаешь какие-нибудь перемены?

Помимо унижения и уязвимости?

– Нет. – Я утыкаюсь в кружку, чтобы скрыть пылающие щеки.

Вуди с легкостью переходит к следующему вопросу:

– Флёр, я знаю, что тебе может быть неудобно говорить об этом, но мы пытаемся выяснить, приводит ли длительный контакт к перераспределению сил между Временами года.

– Тебе совсем не холодно? – интересуется Чилл. – Можешь что-нибудь заморозить?

Я свирепо смотрю на него поверх своего бульона.

– А как насчет тебя? – обращается Вуди к Джеку. – Не заметил никаких изменений с тех пор, как вы с Хулио зажигали в лифте?

Я выплевываю полный рот бульона через стол.

– Да, Джек. Ты чувствуешь себя по-другому? – с озорной усмешкой спрашивает Хулио. – Сильнее? Горячее? Более привлекательным, может быть?

Джек бросает на него полный отвращения взгляд.

– Обязательно дам тебе знать, если обнаружу жжение или зудящие выделения.

Чилл фыркает, и Хулио тут же поворачивается к нему.

– Заткнись, Флотилия, не то выброшу тебя за борт, и спасательный жилет не поможет!

Чилл тут же делается предельно серьезным, поправляет на себе жилет и загоняет свои странные очки повыше на нос.

– Ну, хватит! – Поппи хлопает ладонью по столу, и все подпрыгивают от неожиданности. – Вы вцепились друг другу в глотки с тех пор, как мы покинули Обсерваторию. В чем проблема?

Мари и Хулио демонстративно смотрят в разные стороны, отказываясь отвечать. Эмбер лениво моргает поверх корешка книги.

– Нам еще три недели торчать на этой яхте, и я ожидаю, что все будут вести себя цивилизованно.

– Три недели?

Я оглядываюсь на коридор, приведший меня сюда, считая по памяти спальные места. Кажется, их не больше четырех: две двухместные кровати, две каюты, две крошечные ванные комнаты.

– Видите ли, – говорит Хулио с дразнящей ноткой в голосе, – Флёр здесь не было, когда мы голосовали за то, кто с кем будет спать. Но теперь, когда она проснулась, то, скорее всего, предпочтет меня. Из меня выйдет отличная грелка. – Подмигнув мне, он переводит взгляд на Эмбер.

Если он пытается заставить ее ревновать, то своей цели добился. Температура в комнате резко понижается. Я с грохотом ставлю на стол кружку, выплескивая бульон. То, что я согласилась следовать этому плану, еще не значит, что я готова с кем-то спать.

– Спальные соглашения не меняются! – говорит Джек, прежде чем я успеваю вставить хоть слово. Его кожа начинает покрываться коркой льда. – Флёр спит вместе с Поппи. Я делю койку с Чиллом, Эмбер – с Мари, а Хулио – с Вуди. Тот, кого не устраивает такой порядок, может плыть домой.

Он обводит присутствующих своими серыми, как грозовое небо, глазами. Только на меня не глядит. Потом встает и шагает к каюте, где мы проснулась вместе с ним раньше.

Поппи наклоняется ко мне и шепчет:

– Прости, что оставила тебя с ним наедине. Это моя вина. Он приходил в нашу комнату каждый день, чтобы подзарядить тебя, но это сильно истощало его, и я не видела никакого смысла в том, чтобы будить его. – Она бессвязно бормочет, и чем дольше я не отвечаю, тем лихорадочнее становится ее речь. – Все было под контролем, честно. Всего по нескольку часов в день. Он просил меня сидеть в комнате рядом с ним. Обычно я просто читала или что-то в этом роде. На самом деле он не такой ужасный, как я думала…

– Извини, – говорю я, отталкиваясь от скамьи и следуя за Джеком в каюту.

Коридор темный и узкий, катер качается, и мы сталкиваемся друг с другом на пороге, когда я вхожу, а он уходит. Он держит под мышкой пуловер, но теперь, когда я всматриваюсь в обстановку каюты внимательнее, повсюду вижу следы присутствия Поппи. Ее вещмешок, одежда, начатая вышивка крестиком на подушке. Мой рюкзак рядом с кроватью.

– Мне очень жаль, – говорю я, глядя ему в лицо. Из-за тесноты мы совсем рядом, так что едва не соприкасаемся носами. – Я просто чувствую… – Понятия не имею, что чувствую. Бессилие и ужас от того, что мы сделали? Просто плывущей по течению? – Дело в том… Я все совсем не так себе представляла. И наше поведение тоже.

Трудно стоять так близко к Джеку. Он очень высокий. Выше, чем я предполагала, потому что он всегда сидел на корточках или умирал, лежа у моих ног. А еще он сильный. Его плечи заполоняют собой всю ширину узкого коридора, а в руках, которые прежде держали меня в объятиях, заключена недюжинная мощь. Как мне объяснить, отчего я кажусь себе маленькой? Что эта версия меня – та, какую он никогда до сих пор не видел, – чувствует себя гораздо менее смелой, чем прежняя, которую он просил сбежать с ним? В последний раз, когда я его видела, он смотрел на меня через забор, как на богиню, явившуюся спасти его. А теперь ему приходится со мной нянчиться, потому что я чересчур слаба, чтобы позаботиться о себе самостоятельно. Это его утомляет, но он слишком добр, чтобы сказать об этом. А мне сейчас хочется лишь одного – исторгнуть содержимое своего желудка прямо ему на ботинки.

– Тебе не нужно ничего объяснять. Если ты предпочитаешь спать с Хулио, я пойму.

Джек морщит лоб, как будто эти слова причиняют ему боль.

– Нет. – Он поднимает на меня глаза, но я не могу прочесть то, что в них отражается, и не могу точно сказать, какое послание они хотят мне передать. – Все в порядке. Я останусь с Поппи.

Джек напряженно кивает. Осторожно, чтобы не коснуться меня, он выходит в узкий коридор и шагает прочь, унося с собой свой пуловер.

22

Никому не раскисать

Джек

– Чёёёрт!

Крик Мари прорывается сквозь стену ванной в каюту как раз перед обедом. Это самое большее, что она сказала за всю неделю, и мы отрываемся от своих кроссвордов, книг и карт, смущенные такой вспышкой. Поппи медленно поднимается на ноги, подходит к шкафчику для хранения всякой всячины, выуживает оттуда аптечку и достает из нее упаковку тампонов и прокладок.

Эмбер с Флёр обмениваются встревоженными взглядами, в то время как Поппи спускается по лестнице и тихонько стучит в дверь ванной. Потом возвращается на свое место за столом, понуро опустив плечи. С тех пор как мы покинули бурные воды у Канарских островов, она почти ничего не ест из-за постоянной тошноты и жалуется на боль в горле.

– Спасибо, что позаботился об этом, Вуди, – говорит она с печальной улыбкой.

– Я рад, что ты напомнила об этом, – тихо отвечает он. – Я бы об этом и не подумал.

Похоже, никто другой тоже. Даже Флёр и Эмбер. Времена года не стареют. Ни нас, ни наших кураторов не касаются физиологические процессы, характерные для обычных людей. Во всяком случае, так было до тех пор, пока при нас была наша магия…

Чилл обхватывает руками свой спасательный жилет. Складки вокруг его глаз становятся глубже, когда он изо всех сил пытается рассмотреть вытянутую из шва нить. Раздраженно вздохнув, он снимает очки и хмуро глядит на пустую оправу.

Вуди отвечает на мой невысказанный вопрос легким кивком. Поппи шмыгает носом. Зрение Чилла. Менструальный цикл Мари. Их магия угасает, а тела вспоминают, что значит быть смертными, и возвращаются к обычной жизни, как будто время для них никогда и не останавливалось.

Я смотрю, как Чилл кутается в свой спасательный жилет, и испытываю острый укол вины за каждый раз, когда сомневался в своем выборе провести остаток жизни привязанным к нему. Внезапно вечность уже не кажется мне таким уж долгим сроком.

В каюте становится необычайно тихо. Никаких пререканий. Никаких гитарных напевов с койки внизу. Единственный звук производит Слинки, скребущий лапами сухой рис, которым мы были вынуждены пожертвовать, превратив его в импровизированный наполнитель для лотка. Да еще дождь стучит в иллюминаторы над нашими головами. Вуди хмуро сжимает штурвал, беспокоясь из-за низкого давления, заставляющего катер второй день отклоняться от выбранного курса.

Я подхожу к нему сзади, сверяя наш курс с расстеленной у него на коленях морской картой.

– Я могу помочь наверстать немного потерянного времени, – говорю я тихим голосом, чтобы не переполошить остальных. – Создам небольшой попутный ветер. Ничего особенного.

Мы находимся в неделе пути от среднеатлантического побережья, и мне так же, как и всем остальным, не терпится вновь оказаться на суше.

Вуди отрицательно качает головой.

– Мы не должны так рисковать. Эти фронты легко отслеживаются радаром и спутником. Кто-нибудь обязательно заметит аномалию. Через несколько часов самое худшее останется позади, и нам понадобится твоя сила, когда высадимся на берег. Так что побереги ее, насколько возможно.

Он бросает взгляд в сторону камбуза, где Флёр стоит над кастрюлей с супом. Наши взгляды встречаются, она наливает себе кружку и отступает в дальний угол кабины, чтобы поесть в одиночестве. Отношения у нас с ней по-прежнему странные. Здесь нет никакого уединения. Нет места для разговора, который не касается всех присутствующих. Я знаю, о чем думает Вуди, но мы с Флёр не прикасались друг к другу с утра ее пробуждения. В какой-то момент это должно измениться.

Тишину нарушает сухой кашель с нижних коек. Прижимая кружку к губам, Флёр слушает, как надсадные потуги Хулио становятся все настойчивее. Эмбер пялится на страницы своей книги, и ее неподвижность – единственный индикатор того, что она тоже слушает. Этот звук мы все трое узнаем сразу же, наученные горьким опытом. Агония умирающего Времени года начинается с тяжести в груди и легкой усталости и быстро прогрессирует, превращаясь в схожие с гриппом симптомы.

Снизу доносятся всхлип и стон. Я мог бы пойти к Хулио. Я достаточно силен, чтобы на некоторое время отсрочить смерть – но только на время.

Флёр сердито смотрит на Эмбер, которая за последние пять минут не перевернула ни одной страницы, но та не поднимает глаз.

Кашель Хулио усиливается, за ним следует скрежещущий хрип. Флёр вскакивает, бросает кружку в раковину и направляется к койкам.

Эмбер с силой захлопывает книгу.

– Куда ты?

– Я собираюсь ему помочь.

Поппи роняет на стол игральные карты.

– Флёр, ты не можешь!

Я заступаю ей путь, чтобы задержать. И чтобы заставить как следует подумать, пока сама себе не навредила.

– Поппи права. Он высосет из тебя все силы досуха.

Мари протискивается мимо нас в каюту.

– Лихорадка уже началась. Флёр недостаточно сильна. – Она cо стуком ставит на стол миску с водой и плюхает рядом влажную тряпку. Когда она откидывает волосы со лба, ее армейские жетоны звякают, придавая ей сходство с измотанной военной медсестрой. Она закатывает рукава, открывая татуировки, которые не совсем скрывают шрамы на запястьях. – Это должна быть она, – говорит Мари, скидывая ноги Эмбер с дивана. – Спускайся туда и покончи со всем этим.

Эмбер откладывает книгу, медленно встает и оказывается лицом к лицу с Мари. Воздух становится холодным и сухим, как трут, когда она говорит:

– Я не подчиняюсь приказам лакея Хулио.

– Так помоги мне, – шипит Мари, придвигаясь ближе. – Если ты этого не сделаешь, я прирежу тебя во сне.

– И почему эта угроза должна меня испугать?

– Потому что, как только Хулио рассеется в воздухе, не останется никого, кто вернул бы тебя назад!

Кажется, все на судне разом затаили дыхание.

Из каюты Хулио доносится тихий стон, за которым следует очередной приступ сухого кашля.

– Прекрасно, – бормочет Эмбер. – Но я не пойду туда в одиночку.

– Я пойду с тобой. – Вуди соскальзывает со своей скамьи. – Кто-нибудь, подмените меня у штурвала…

– Нет, – возражает Эмбер, поворачиваясь и указывая на меня. – Ты знаешь, как это работает, тебе и идти со мной.

Когда я поворачиваюсь к койкам, Флёр хватает меня за руку, и мы оба подпрыгиваем от удара статического электричества.

– Спасибо, – шепчет она, прижимаясь губами к моей щеке.

Я не двигаюсь с места. Не могу вымолвить ни слова. Флёр все еще держит меня за руку, и ее рот так близко, что я едва не падаю на колени, припечатанный сокрушительным желанием. От мощной потребности поцеловать ее у меня кружится голова, я чувствую слабость. Она медленно отстраняется, будто испытывая схожие ощущения.

– Иди уже, – говорит Вуди, и его губы подергиваются в улыбке.

Тепло в том месте на щеке, где ее коснулись губы Флёр, растекается по всему телу, пока я наблюдаю, как она уходит, засмотревшись на цвет ее волос и изгибы бедер. На то, как она поджимает под себя босые ноги, устраиваясь на диване.

– Да, точно.

Голова у меня гудит, когда я спускаюсь по лестнице к койке Хулио. В тесном пространстве сильно пахнет потом. Он почти без сознания, дрожит в своем спальном мешке. Его кожа приобрела землистый оттенок, волосы слиплись от пота и соли.

Когда Хулио сотрясает очередной приступ кашля, Эмбер отступает, наталкиваясь на в меня спиной.

– Что мне надо делать? – Ее голос звучит тихо и неуверенно. Вид у нее такой, будто она готова сорваться с места и убежать прочь.

– Это совсем не трудно. – Ложь плавно стекает с моих губ, в то время как мысленно я возвращаюсь к долгим часам, что провел в ожидании пробуждения Флёр, сжимая ее ладонь. Гадая, проснется ли она вообще. Иногда по ночам это казалось самым трудным из всего, что я когда-либо делал. – Все, что от тебя требуется, это прикоснуться к нему.

– А ты останешься? – спрашивает она с мольбой в глазах.

Я не узнаю этой Эмбер – робкой девчонки, не понимающей, куда девать руки. Та Эмбер, которую я знаю, могла бы истекать кровью в грязи у моих ног, но скорее плюнула бы на мои ботинки, чем попросила бы о чем-то. Воздух здесь слишком теплый, а закуток вмещает лишь маленькую койку и узкую полоску пола, насквозь пропитанную запахом умирающего лета. Здесь едва хватает места для двоих, а для троих и подавно. Кроме того, мне совсем не улыбается мысль о том, чтобы шпионить в спальне Хулио.

– Конечно, – говорю я ей.

Эмбер шумно выдыхает. Я опускаюсь на пол у койки Хулио, подтягиваю колени к груди, а спиной прижимаюсь к стене. Кровать скрипит, когда Эмбер устраивается рядом с Хулио, и он что-то бессвязно бормочет, как в лихорадке.

Он кашляет, на этот раз мягче. Тихонько стонет во сне.

Закрыв глаза, я представляю, как Флёр прижимается ко мне. Сказывается усталость многих бессонных ночей. Я надеюсь, что сердце Эмбер выдержит эту ночь – ради нее самой.

23

Куда угодно

Флёр

Джек с Эмбер удалились в каюту Хулио несколько часов назад. Дождь перестал, море успокоилось после шторма, и я вышла палубу, чтобы подышать воздухом. Мари снова и снова чиркает зажигалкой, пытаясь зажечь сигарету, несмотря на ветер.

– Спасибо за то, что сделала.

Я прислоняюсь к мокрым перилам рядом с ней, наблюдая, как густые облака заволакивают луну. Мари безумно зла на Хулио с тех пор, как проснулась в том ящике рядом со мной.

Она бросает на меня косой взгляд, а я опускаюсь на палубу рядом с ней.

– Это моя работа – следить за ним, – говорит она, так и не сумев раскурить сигарету.

Смущенная, я отвожу взгляд. Может быть, не я ее сюда притащила, но застряла она здесь именно из-за меня.

– Прости меня.

– За что? Это же не ты запихнула нас в клеть. – Она качает головой. – По причинам, которых мне никогда не понять, ты нравишься Хулио. Сильно. Но Хулио сделал это не для тебя. Хулио сделал это для Хулио, уж поверь мне. У него на то имеются собственные причины.

Жесткая линия ее рта смягчается, и она вынимает сигарету изо рта. Мне странно сидеть рядом с ней и просто разговаривать. Я так привыкла слышать ее голос в передатчике Хулио, ее призывы из-под земли с глубины в тридцать этажей убить меня и нежелание Хулио причинять мне боль.

Ее кот вылезает из-за пазухи, нюхает ветер и снова прячется, позванивая армейскими жетонами на шее у хозяйки.

– Кстати, как вы с Хулио познакомились? – спрашиваю я.

Мари косится на меня исподтишка. Некоторые люди – вроде Хулио, например, – никогда не распространяются о том, как они умерли. Но мне кажется, что я должна знать. Знать людей, которые добровольно или невольно пожертвовали собой ради нас с Поппи.

– Я упала с моста Коронадо.

– Упала?

Она пронзает меня взглядом своих холодных глаз, отражающих пересеченную мной линию невозврата. Ветер бросает ей в лицо темные пряди ее волос.

– Ну да, упала, – подтверждает она, хмуро смотря на воду. – Хулио нашел меня прямо перед тем, как я поскользнулась. У этого парня комплекс героя, заставляющий его делать глупости.

Значит, он пытался спасти и Мари тоже. И преуспел в этом – или потерпел неудачу, это уж как посмотреть.

«Трудно хотеть убить кого-то после того, как этот кто-то спас жизнь тебе».

Неудивительно, что Мари отказалась ехать с нами, ведь в Обсерватории жизнь Хулио была вне опасности. Вероятно, Мари была полна решимости сохранить существующий порядок вещей.

– Ты ему небезразлична, – говорю я, когда она засовывает сигарету обратно в рот.

– Он выбрал паршивый способ это показать.

– Возможно. – У меня в голове мелькает образы мамы и папы. Порванный билет на самолет до Большого каньона. А еще длинная вереница облучений, химиотерапий и аппаратов. – А может быть, все дело в людях, любящих нас так сильно, что готовы пойти на все, лишь бы поддерживать в нас жизнь, даже если мы их об этом не просили и не желали этого.

Сообразив, что толку от зажигалки не добиться, Мари со сдавленным ругательством засовывает ее обратно в карман своей армейской куртки.

– Ты ведь знаешь, что курево убьет тебя, верно?

– Мы все равно умрем, – говорит она.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не попросить затянуться, хотя в жизни никогда не курила. Это похоже на сознательный выбор – впускать смерть в свои легкие и выпускать ее обратно, наплевав на окружающих.

– Где ты вообще раздобыла сигареты?

– У Хулио, – отвечает Мари с сарказмом, будто только что доказала свою правоту. Я замечаю краешек ее улыбки, прежде чем она отворачивается, позволив ветру спрятать ее под волосами. – Марисоль, – добавляет она, отлично имитируя голос Хулио, – ты сгноишь себе легкие. – Тем не менее каждый год он покупает мне сигареты.

– Марисоль, – подхватываю я, копируя ее акцент. – Это очень мило.

Она гримасничает.

– Мое настоящее имя Мари. Так меня назвал папа, и я бы никому не позволила его изменить. Хулио выбрал Марисоль, чтобы у меня не было неприятностей. – Она наставляет на меня палец. – И ему же единственному разрешается так меня называть.

Хоть она и притворяется, что ненавидит его, в ее глазах отражается проблеск обожания, когда она говорит о нем. Приятно осознавать, что между нами есть хоть что-то общее.

– Тебе не обязательно все время быть одной. – Я киваю подбородком в сторону каюты. – Ребята не такие уж и плохие.

Мари пожимает плечами.

– Эмбер кажется мне нормальной.

– Ну, не знаю, – говорю я, свесив руки через перила. – Подозреваю, что я ей не очень нравлюсь.

Мари ухмыляется, даже не пытаясь отрицать моих слов. Интересно, судачат ли они обо мне за моей спиной перед сном?

– У Эмбер суровый характер. Она чертовски умна и обладает отменными навыками ближнего боя. Она должна была получить продвижение по службе много лет назад, – задумчиво произносит Мари. – Я всегда подозревала, что она неровно дышит к Хулио. И ему это только на руку. Она его лучший шанс выжить в этой переделке. – Она откидывает волосы с лица и поднимает бровь, как бы делясь со мной секретом. – Знаешь, она ведь сбежала из дома. Из Финикса в Вудсток летом шестьдесят девятого года.

– Это там она познакомилась с Вуди?

С его длинными волосами и глазами, как у Джона Леннона, я с легкостью представляю его в те времена, как размытое изображение на старом фотоснимке.

Мари кивает, и я различаю, как она хмурится в темноте.

– Той зимой Эмбер замерзла на улицах Нью-Йорка. Вуди был где-то рядом, протестуя против войны. Несколько завербованных парней как следует отколотили его и бросили умирать в переулке. Там его и нашла Эмбер.

– Это ужасно.

– Думаешь? – Она снова откидывает волосы с лица, позволяя ветру развивать их у нее за спиной. – А я вот понять не могу, почему все так его оберегают. На самом деле Вуди трус, уклонившийся от призыва. Ты бы хотела, чтобы такой человек прикрывал тебе спину на войне?

– Так вот что ты об этом думаешь? Что это война?

– Я думаю, что именно к ней все и идет.

– Разве в таком случае мы все не должны быть на одной стороне?

Мари встает на ноги, баюкая мурлыкающую выпуклость у тебя под курткой.

– То, что нас доставили сюда в одном ящике, вовсе не означает, что я хочу быть похороненной вместе с тобой.

На этом Мари обрывает разговор и оставляет меня в одиночестве гадать о том, что я сказала не так.

Я чувствую присутствие Джека в холодном порыве ветра прежде, чем замечаю его позади себя. Он упирается локтями в перила, откинув темные волосы с залитого лунным светом лица, его футболка трепещет на ветру. Я глубоко, до боли в груди вдыхаю его запах.

– С Хулио и Эмбер все в порядке?

– Скоро будет, – заверяет он.

– Что за кашу мы заварили, Джек?

В лунном свете его лицо кажется страдальческим.

– Я думал, что ты этого хочешь.

– Я-то да, а они?

Джек замолкает. Его одежда свободно болтается, лицо осунулось, как будто он ничего не ел и не спал.

– Нам нужна была их сила. Достаточно, чтобы выбраться за ворота. Мы с тобой вдвоем были бы слишком слабы, чтобы провернуть подобное. – Он качает головой. – Мы нуждались в них, Флёр, во всех них. Одни бы мы не справились.

Он пристально смотрит на воду, как будто не в силах переносить горизонта.

– Ты же слышала Вуди. Пока все идет именно так, как мы и предполагали. Все, что нам нужно сделать, это добраться до безопасного места и залечь на дно, пока все не уляжется.

Не знаю, кого он пытается убедить – себя или меня. Наш план полностью основан на умении уклоняться, убегать, скрываться. Во всем этом Джек отлично поднаторел. Но что, если Мари права и дело дойдет до драки?

– А что потом?

– А потом мы отправимся на Запад. Эмбер хочет навестить свою мать в Аризоне. Хулио говорил о поездке на побережье. Чилл, Вуди и Поппи заготовили целый список мест, которые им хочется посетить. – Он улыбается про себя, как будто эта мысль делает его счастливым. Или помогает примириться с тем, что мы сделали. – Еще я подумал, что, может быть, мы вдвоем сможем отправиться в Большой каньон. Одни, – добавляет он, неуверенно покосившись на меня.

– В Большой каньон? – со смехом переспрашиваю я. Мое путешествие мечты. Классное место, куда я так и не попала. – Ты приглашаешь меня на свидание?

В его глазах появляется блеск.

– Наверное, так оно и есть.

– Наверное, тогда я согласна.

Он ухмыляется и прикусывает губу, чтобы не дать улыбке расползтись по лицу. В конце концов, он не может ее больше сдерживать.

Я подтягиваюсь к перилам.

– А как насчет тебя? – спрашиваю я, чувствуя, что меня влечет к Джеку собственный инстинкт, а также его запах мяты и сосны. Я закрываю глаза, прогоняя образ Дуга, и уверяю себя, что со временем станет легче. – Куда ты хочешь поехать, когда пыль осядет?

Его улыбка смягчается, когда я подхожу ближе. Он приоткрывает губы, словно больше не в силах скрывать от меня секрет. Воздух между нами кажется разреженным.

– Можно мне попробовать кое-что? – интересуюсь я, слегка задыхаясь.

Джек кивает, и на его лице отражаются одновременно любопытство и настороженность, когда я обвиваю рукой его шею и кладу голову ему на грудь. Он несмело обнимает меня в ответ. На этот раз нет никакого толчка, только тихое гудение, вибрация от соприкосновения нашей кожи. Он прохладный. А еще твердый и нежный. Мои страхи, вина и сомнения ускользают прочь, когда он шепчет мне на ухо:

– Куда угодно. Мы можем поехать куда угодно.

24

Высадка на землю

Джек

Раздается тихий всплеск – это Хулио бросает якорь. Темная вода неотличима от угольной черноты неба, и я с наслаждением вдыхаю бодрящий осенний воздух, уверенный, что это мой первый полный вдох с тех пор, как вышел из стазиса.

Слегка пошатываясь, Хулио спускается с верхней палубы и всматривается в береговую линию мерцающего огнями городка Вирджиния-Бич с ярко освещенными отелями и дощатым настилом у пляжа. Прямо перед судном покачиваются на воде буи Руди-Инлет.

– Вон та иллюминация на юге, – поясняет он, – это военно-морская база Дэм-Нек. Нам нужно держаться к северу от нее, подальше от посторонних глаз. Там и высадимся на берег. – Он указывает на более темную полосу береговой линии. – А это пляж Кроатан и за ним – район с тем же названием, в основном состоящий из загородных домов. Сейчас не сезон, поэтому там все как вымерло. Мы сможем взять что нам нужно и отправиться в дорогу, пока еще темно.

Хулио содрогается. Холод изнуряет его, а рассвет только через несколько часов. Чем скорее тронемся в путь, тем лучше.

– Я сейчас соберу остальных, – говорю я ему.

В каюте царят кромешная темнота, суматоха и шквал запахов. Вуди при свете фонарика складывает карты в рюкзак. Чилл, Поппи, и Флёр пакуют наше походное снаряжение и припасы. Во тьме светятся радужные глаза Слинки, снующего между сумками и свернутыми спальными мешкам, которые Эмбер и Мари уже подняли с коек.

– Спасательная шлюпка готова, – объявляю я. – Загружайте столько, сколько сможете. Все, что не поместится, будет затоплено вместе с судном. Всем надеть спасательные жилеты. Встречаемся на палубе через пять минут. Сами будем добираться вплавь.

Чилл ловит мой взгляд в темноте, сверкая белками глаз. Спасательный жилет добавляет ему объема. Остальные проталкиваются мимо меня на палубу, нагруженные вещмешками и припасами.

– Я не могу, – говорит Чилл, когда мы остаемся одни.

– Ты должен. Через пять минут прыгаем за борт.

– Я поеду на спасательной шлюпке.

– Там нет места.

– Но вода…

– На тебе спасательный жилет.

– Она холодная, Джек. Очень холодная, и я…

Я оборачиваюсь к нему, злясь по причинам, которые не могу выразить словами.

– Ты разве не этого хотел, а? Больше снега, продолжительной зимы? Не ты ли мечтал стать самой большой и плохой Зимой в округе? Или ты лишь выслуживался перед Геей?

– Это было совсем другое дело! Тогда все было ненастоящим.

На моей коже образуется слой инея.

– Настоящим для кого?

– Я же умер там!

Я толкаю его в грудь, защищенную многослойным спасательным жилетом.

– Но это вовсе не значит, что и здесь тебя постигнет та же участь.

В окно иллюминатора я вижу ожидающих нас ребят. Надувная лодка загружена под завязку, так что никто из нас точно не поместиться – если только пожертвовать едой или снаряжением. Я больше ничего не могу сделать для Чилла. Этот страх ему придется побороть в одиночку. Я снова касаюсь его груди, на этот раз нежнее.

– Единственный человек, удерживающий тебя подо льдом, – это ты сам.

Я захлопываю за собой дверь. Волны ударяются о корпус, над мачтой свистит ветер.

Флёр дрожит, протягивая мне спасательный жилет.

– А где Чилл?

– Он обязательно придет. – Я быстро перевязываю наши вещи еще несколькими веревками. Все, что я могу сделать, это продолжать двигаться вперед и надеяться, что Чилл найдет в себе мужество не отставать.

Ветер задувает длинные волосы Поппи ей в лицо, и она убирает их, не сводя глаз с закрытой двери.

– Почему он не идет? – Она продолжает выжидательно смотреть на каюту, и я беру ее за руку.

– Не надо, – шепчу я. – Он придет, когда будет готов.

Когда я закрепляю последнюю веревку на спасательной шлюпке, ко мне подходит Эмбер.

– Как, черт возьми, мы будем топить катер, если Чилл все еще на нем?

– Мы и не будем.

– Если мы этого не сделаем, его найдет береговая охрана.

– Тогда Чилл сможет прокатиться с ними до берега.

– Ты что, совсем спятил? Тогда Гея и Кронос точно узнают о том, где… – Тут дверь каюты со скрипом открывается, и Эмбер умолкает.

Чилл смотрит вниз, на чернильно-черную воду, и дрожащими руками тянется к пряжкам своего спасательного жилета. Расстегнув молнию до самого низа, он забирается на планшир[10], изо всех сил сжимая поручень побелевшими костяшками пальцев. Все обмениваются тревожными взглядами, но только я знаю, на краю какой пропасти он сейчас балансирует. Это не имеет ничего общего с холодом. Речь о том, чтобы победить собственный страх. А также и о том, чтобы доказать самому себе, что он больше не боится смерти.

Чилл стряхивает с себя спасательный жилет и сбрасывает его за борт. Неглубоко и часто дыша, он наблюдает, как тот уплывает все дальше от катера, и, сдавленно вскрикнув, ныряет в воду. Мы все бросаемся к перилам, опасно накренив судно, и изо всех сил пытаемся разглядеть силуэт Чилла в темноте. Хулио вспрыгивает на планшир, но я хватаю его за спасательный жилет, чтобы удержать.

Я указываю на темную фигуру в воде. Оранжевый жилет Чилла качается на залитых лунным светом волнах, как плот. Одной рукой он крепко прижимает его к своей груди, а другой рукой придерживает очки на носу и, упорно работая ногами, плывет к берегу.

– Оставьте его в покое. С ним все будет в порядке, – говорю я остальным и добавляю шепотом, только для Хулио: – Держись поближе к нему. На всякий случай.

Хулио ныряет и, оказавшись в холодной воде, разражается проклятиями. Еще три всплеска, и Поппи, Флёр и Мари следуют за ним. Вуди отцепляет кормовой швартов от спасательной шлюпки и прыгает вслед за девушками, увлекая за собой наши припасы.

Остаемся только мы с Эмбер.

– Ну что, ты готова? – спрашиваю я ее.

Она настороженно следит глазами за продвижением группы. Потом смотрит на полоску суши вдали.

– Определенно.

Я выключаю трюмные насосы и, призывая к ладоням мороз, прижимаю руки к обшивке судна. Она трещит и лопается в нескольких местах, оставляя щели, чтобы море могло просочиться внутрь и забрать свой трофей. Со времени побега из Обсерватории я впервые пользуюсь своей магией, и ощущения такие, будто я взялся бежать марафон без разминки. Когда корпус катера начинает заливать водой, я падаю на палубу, слишком изможденный, чтобы двигаться.

Эмбер тащит меня к планширу и, проверив пряжки на моем спасательном жилете, сбрасывает нас обоих за борт. Потом хватает меня за руку и тянет за собой в темной воде. Ее рука теплая, как мне и запомнилось, но это обстоятельство не вызывает у меня неприязни. Лишь когда я выравниваюсь и начинаю грести самостоятельно, она отпускает мою ладонь.

25

Куда ветер дует

Флёр

Чилл стоит в одиночестве у кромки воды со сдувшимся спасательным жилетом в руках и смотрит в темноту, через которую он только что пробирался. Остальная часть нашей компании валяется на песке, слушая шум волн, а океан тем временем целиком заглатывает катер.

Ветер пробирается под мою мокрую одежду, но мне все равно, ведь под ногами твердая почва. Мысленно я проникаю в шуршащие стебельки прибрежной травы, покрывающей дюны.

Джек падает рядом со мной и перекатывается на спину, раскинув руки. Его грудь тяжело вздымается и опускается, морская вода превратилась в слой инея на коже. Я протягиваю руку и сжимаю его ладонь. Его глаза закрыты, и лицо в лунном свете кажется призрачно-бледным, словно он израсходовал все силы на то, чтобы разорвать последнее звено, связывающее нас с миром Кроноса. Я отстраняюсь из опасения, как бы ненароком не вытянуть из него еще больше энергии, но он быстро хватает меня за руку.

– Не надо, – шепчет он. – Ты теплая. Это очень приятно.

Большим пальцем он выписывает круги на моей коже. Впервые с тех пор как проснулась, не я выступаю той, кто забирает, выпивает, осушает до дна. Я держу Джека за руку, и его дыхание постепенно замедляется. Наконец он погружается в сон. Он умиротворен, окутан ветром, от которого у меня самой стучат зубы, и я задаюсь вопросом, всегда ли так будет для нас. Всегда ли я буду чувствовать себя не в своей стихии, но при этом совершенно живой, находясь рядом с Джеком.

Слинки выползает из спасательной шлюпки, ощетинив хвост в темноте, и замирает на песке, навострив уши и громко рыча. Стараясь не разбудить Джека, я осторожно приподнимаюсь на локтях, чтобы узнать, что его так встревожило, и смотрю туда же, куда и кот – на автостоянку за дюнами.

– Мы не одни, – тихо замечаю я.

На фонарном столбе сидит ворона. Расправив черные крылья, она взлетает в небо с пронзительным карканьем. Слинки бежит за ней по песку, и Мари с трудом удается его поймать.

Хулио поднимается на колени. Эмбер уже вскочила и теперь принюхивается к воздуху. Я не чувствую ничего, кроме запаха соли и морских водорослей.

– Нам нужно идти, – говорит она.

На меня накатывает паника. Пляж находится в низине. У нас за спиной океан, и береговой бриз достаточно силен, чтобы отнести наши запахи далеко в глубь суши. Эмбер права. Мы здесь не в безопасности.

Хулио вытаскивает рюкзаки и припасы из спасательной шлюпки и бросает их на пляж. Я трясу Джека, чтобы разбудить, и он открывает глаза.

– Что случилось?

Рядом с ним плюхается его рюкзак, разбрасывая песок во все стороны. Чилл помогает Поппи подняться на ноги.

– Ворона, – объясняю я Джеку.

Хулио выпускает воздух из спасательной шлюпки, складывает ее в тугой комок и выбрасывает в мусорный бак у подножия дюн. Потом бегом бежит забирать последние сумки.

– На стоянке по другую сторону дюн есть кабинки. Мы можем переодеться в сухую одежду и сбежать от ветра.

Мы натягиваем рюкзаки поверх покрытых соляной коркой толстовок и берем вещмешки.

Забравшаяся на дюну Эмбер знаками показывает, что путь свободен. Стоящая позади нее Мари прижимает к груди своего встревоженного кота. Мы поднимаемся к ним по пляжу.

Впереди светится автостоянка. Джек притормаживает рядом со мной, волоча по песку мокрые ботинки. Он внимательно всматривается сначала в тени под стойками кабинок для переодевания, потом в остроконечную крышу, с которой за нами наблюдает ворона.

– Иди, – велит Джек Чиллу, резко кивая в сторону кабинки. – Не знаю, сколько у нас времени.

– Не много. – Хулио сверкает глазами. – Чувствуешь запах?

Джек раздувает ноздри. В воздухе пахнет дымом и гарью. Эмбер ругается. Я же последней соображаю, что это означает.

– Осень, – говорит Хулио. – Должно быть, вороны заметили нас еще несколько часов назад.

Эмбер бросает рюкзак и, согнув пальцы наподобие когтей, внимательно всматривается в деревья, растущие по периметру стоянки.

– Полагаю, мы вот-вот встретимся с моим заместителем.

Джек бежит за нашими кураторами, бесшумно скользя ногами по скату, ведущему к кабинкам для переодевания. Уже далеко за полночь, поэтому они закрыты, заперты до утра. Он становится на колени у двери, зажав в зубах фонарик-ручку, и отмычкой вскрывает замок. Видя, что наши кураторы скрываются внутри, я с облегчением выдыхаю.

– Тебе тоже надо сходить, – говорит мне Хулио. – Обсохнуть. Согреться.

Я с легкостью догадываюсь обо всем том, о чем он умалчивает, по его приподнятому носу и по тому, как он отводит глаза. Я никогда не билась с Осенью. Он думает, что я не смогу охотиться на нее, как Джек, или сражаться, как Эмбер. Что я все испорчу.

Я бросаю рюкзак и достаю из кармана нож.

– Я остаюсь здесь.

Эмбер вышагивает туда-сюда, высматривая среди деревьев какое-нибудь движение. Хулио наблюдает за пляжем, то и дело принюхиваясь, чтобы определить, кто идет. Но я их чувствую. Давление приближающихся ног по земле мягкими толчками отдается в моем сознании. Кисти рук, дотрагивающиеся до ветвей деревьев, похожи на ногти, царапающие мою кожу. Я с трудом подавляю дрожь.

Дверь со скрипом открывается, и из кабинок в сухой одежде выходят Мари, Чилл, Поппи и Вуди.

Пандус длинный. Высокий, узкий и ярко освещенный, он являет собой идеальную мишень. Затаив дыхание, я наблюдаю, как наши кураторы спускаются. Когда они почти оказываются у подножия, ветер меняется, раздувая волосы Поппи, неся с собой лимонный запах ее кондиционера для волос, пропитавшей свитер соли и страха. Тут из темноты доносится свист клинка.

Джек

В воздухе пропело серебро.

– Ложись! – кричит Эмбер.

Вуди вскрикивает и падает. Втянув головы в плечи, Поппи, Чилл и Мари сгрудились вокруг него, зажимая руками рану и в какой-то степни подавляя внезапный резкий запах крови.

Из-за деревьев появляется парень-Осень с горящим красным огоньком в ухе. Он высокий, и его короткая стрижка и выцветшая зеленая униформа становятся видны только в свете уличного фонаря. Я не могу рассмотреть черты его лица, но что-то в его кошачьей походке кажется мне знакомым.

Эмбер рычит и швыряет в него обжигающий огненный шар. Осень резко втягивает носом воздух, когда снаряд пролетает мимо, едва не задев его щеку. Тыльной стороной ладони он проводит по обожженной коже и одним плавным движением наносит ответный удар. Сгусток пламени летит на крыльях ветра точно в цель и с силой ударяет Эмбер в рукав. Она сжимает руку. Я подпрыгиваю, но Хулио удерживает меня и отрицательно качает головой, не сводя глаз с Эмбер.

– Этот парень сейчас на пике формы. Если он до тебя доберется, тебе конец. Эмбер сама способна с ним справиться.

Хулио ничуть не взволнован. Пока нет. Он лучше меня знает, на что она способна.

Наши кураторы пригибаются, прикрывая Вуди, когда мимо Эмбер проносится еще один огненный шар и врезается в перила над их головами. Огонь начинает лизать дерево, потрескивая и постепенно поднимаясь вверх.

– У меня вот что есть.

Подняв руки, Хулио поворачивается к океану, призывая приливную волну, и она начинает вращаться в воздухе, сгущаться до тех пор, пока не превращается в воронку, кружащуюся над дюнами. Я машинально отступаю на шаг и прикрываю глаза от летящих во все стороны капель влаги. Хулио сжимает кулак, и воронка распадается, проливается дождем морской воды над автостоянкой. Пожирающий дерево огонь с шипением гаснет.

Осень стряхивает воду с глаз и, раздувая ноздри, смотрит мимо Эмбер на Хулио, потом на меня и Флёр.

– Ты в меньшинстве, Хантер.

Когда Эмбер произносит его имя, у меня в голове вспыхивает воспоминание. Этот парень – та самая Осень, с которой Эмбер тренировалась, когда я прокрался в их спортзал. Она с легкостью одолела его – без всякого оружия или огня. Все же, если он и напуган тем, сколько нас, то виду не подает.

– Похоже на то. – Он вынимает из чехла боевой нож, лезвие которого сверкает в свете уличного фонаря. Эмбер приходится делить внимание между его зазубренными краями и кричащим от боли Вуди, у которого Поппи вынула из бедра серебряную пулю. Хантер ухмыляется, когда они с Эмбер начинают кружить друг вокруг друга.

– Он вооружен, – сдавленно замечает Хулио. – Мне это не нравится. – Флёр протягивает ему свой нож, и он шагает по направлению к стоянке.

– Подожди! – Флёр напрягается. – Ты чувствуешь этот запах? Пахнет как…

Хулио тоже замедляется, поняв, о чем говорит Флёр.

– Лето.

Мы все поворачиваемся к пляжу и видим поднимающуюся на дюны фигуру. Дыхание у парня затрудненное, волосы слиплись от тумана или пота. При виде нас он спотыкается и резко останавливается, распространяя вокруг удушливый запах горячего дождя на асфальте.

Флёр касается моей руки, инстинктивно придвигаясь ближе ко мне. На Лето нападает затяжной надсадный кашель, сотрясающий все его существо. Он медленно пятится назад, переводя свои широко раскрытые глаза с меня на Хулио, потом на автостоянку, где дерутся Эмбер и Хантер. Внезапно его зрение проясняется, и он устремляет взгляд прямиком на Флёр, будто его тянет к ней магнитом.

Я тут же выхожу вперед, закрывая ее своим телом.

– Отойди, – предупреждаю я его.

Лето смотрит мимо меня и смело шагает к Флёр.

– Сайрус! – Хулио вклинивается между нами и толкает парня-Лето в грудь. – Это же не твоя территория. Граница штата находится в двадцати милях отсюда, приятель. – Большим пальцем он указывает на юг. – Тебе лучше убраться, пока никто не понял, что ты здесь.

– Нет, она моя! – восклицает Сайрус, указывая на Флёр. – Гея велела мне отправляться на север. Она сказала, что ты растаял в воздухе. Если ты не намерен делать свою работу, так подвинься и дай шанс другому.

Я крепче прижимаю к себе Флёр.

– Что-то не так, – говорю я достаточно громко, чтобы она меня услышала.

Логично, что нас поджидала замена Эмбер. Но зачем Гея послала сюда еще одно Лето в самом конце его сезона?

Раздается звук жесткого удара, за которым следует приглушенный крик Эмбер, и Хулио оборачивается. Воспользовавшись случаем, Сайрус бросается на Флёр. Моя кожа потрескивает от мороза, когда я готовлюсь остановить его. В последнюю секунду Хулио приходит в себя и хватает противника сбоку. Сцепившись в беспорядочный клубок рук и ног, оба Лета падают на тротуар. Я отхожу назад, пытаясь нащупать Флёр у себя за спиной, но там только воздух.

Я зову ее по имени, но она уже пересекла половину стоянки и несется вперед с развевающимися за спиной розовыми волосами. Быстрая какая! Никогда не видел, чтобы она так споро бегала, даже на пике формы. Она мчится в сторону леса. Из-за деревьев выскакивают две фигуры, одновременно пытаясь схватить ее, но безуспешно, и она проносится мимо них. Я спешу за ней, ориентируясь на красные огоньки их передатчиков в темноте.

В свете уличного фонаря на рукавах преследователей Флёр вспыхивают две нашивки с серебряными серпами.

У меня учащается сердцебиение, когда Стражи прорываются сквозь деревья, следуя за Флёр по пятам. Не сводя с нее глаз, я врезаюсь в спину более медленной девушки-Стража. Мы падаем на землю, и от удара у меня перехватывает дыхание. Она выкатывается из-под меня. Ее руки раскалены добела, так что и не удержишь. Она бьет меня коленом в живот и, пока я хватаю ртом воздух, вцепляется мне в волосы и стукает головой о землю. Ее разъяренное лицо то расплывается у меня перед глазами, то снова обретает четкость. Я чувствую вкус крови и слышу звуки борьбы со всех сторон. Хулио сдавленно чертыхается, Эмбер резко атакует.

– Давай же! – кричит девушка-Страж, сжимая свои огненные пальцы на моей шее.

Я зажмуриваюсь от внезапного сияния, пробивающегося сквозь ее кожу, такого яркого, что почти ослепляет. Оно парализует меня на мгновение, я теряю ориентацию, завороженный и сбитый с толку. Я не умер – вовсе нет. И противница моя тоже нет. Куда же она тогда исчезает?

У меня перед глазами кружится звездный хоровод, когда она сильнее сжимает мне горло. Исходящий от нее свет становится ярче.

Ориентируясь на красный огонек ее передатчика, я пытаюсь схватить ее и нанести удар в лицо. Бледные точки света вспыхивают в моей руке там, где он касается ее. Мной овладевает страх, и я сопротивляюсь отчаяннее, покрывая ее кожу волдырями обморожения.

– Я его поймала! Сделай это сейчас же! – кричит она.

Я извиваюсь и брыкаюсь изо всех сил, вырываясь из ее рук и уворачиваясь от всполохов магии. Глаза у меня слезятся, и я прикрываю лицо от яркой вспышки, когда ее материя превращается в плотный шар света.

Я пригибаюсь, когда ее магия взвивается над моей головой и исчезает в ближайшей лей-линии. Шатаясь, я поднимаюсь на ноги и смотрю ей вслед, пытаясь понять, какого черта тут только что произошло.

«Я его поймала! Сделай это сейчас же!» — кричала она в свой передатчик, когда душила меня.

Я растираю ожоги на ладонях, и мое прерывистое дыхание постепенно замедляется, когда я вспоминаю лилии Флёр – те самые, что были зажаты у меня в руке, когда я вышел из стазиса. Те, которые она отправила со мной домой через лей-линии.

Мое тело замирает, и ответ обухом ударяет по голове. Органический материал – живой, клеточный, биологический материал – можно переносить по лей-линиям. Прямиком в Обсерваторию.

Девушка-Страж пыталась не задушить меня, но забрать с собой. Стражам Кроноса достаточно одного прикосновения, чтобы все разрушить.

С колотящимся сердцем я бегу за Флёр.

Лес представляет собой лабиринт теней, и из-за заливающей глаза крови я почти ничего не вижу. Я иду на запах Флёр, спотыкаясь об упавшие ветки и торчащие из земли корни, пока не замечаю ее силуэт в промежутке между двумя дубами.

Ее противник выше ее, по меньшей мере, на голову. Он худой и жилистый. Красный свет его передатчика – это единственное яркое пятно в темноте. Флёр тревожно переминается с ноги на ногу, и я заставляю себя двигаться быстрее, заметив среди деревьев мерцание еще двух красных огоньков.

Трое. Их всего трое.

– Тебе не убежать!

Страж кидается на Флёр, но тут же резко отступает, когда она выбрасывает вперед руки. Разочарованно рыча, он зажигает искру.

– Нет! – кричу я.

Прищурившись и заставив пламя замереть, он поворачивается на звук моего голоса. Внезапно все трое Стражей бросаются мне наперерез. Флёр издает рев, и деревья вдруг оживают. Высвободившиеся корни опрокидывают двух Стражей, опутывают их ноги и яростно волокут по земле. Флёр делает хватательное движение в воздухе, потом резко выкидывает вперед кулаки. Ветви гнутся, повинуясь ее воле, и с ужасающим хлюпающим звуком пронзают землю, точно копья, пришпиливая Стражей.

Я отшатываюсь назад и чуть не опрокидываюсь на спину, когда их магия с шипением проносится мимо меня к лей-линиям.

Третий Страж резко останавливается, его пламя неуверенно колеблется на ладони. Лицо Флёр превращается в мрачную маску сосредоточенности, ее волосы потрескивают от статики. Страж вскрикивает, когда деревья хлещут его по рукам и гасят пламя. Вырвавшиеся из земли корни опутывают его лодыжки. Стиснув зубы, Флёр резко разжимает кулаки. Я отвожу глаза, почувствовав в воздухе запах теплой крови.

Крики умолкают.

Я падаю на колени. Останки Стража вспыхивают и превращаются в концентрированный шар света, который летит к лей-линии, оставляя за собой огненный след.

Я медленно выпрямляюсь, испытывая тошноту от крови у себя на лице. Она принадлежит не Стражу, а мне самому. Лес ходит ходуном, а Флёр бросается ко мне.

– Не пытайся встать, – предупреждает она, опускаясь на колени.

– Я в полном порядке. – Я отшатываюсь, когда она пытается обхватить мое лицо руками. Даже в темноте я чувствую жар ее румянца, как будто она смущена тем, что сделала. Но стыдно должно быть не ей. За какие-то доли секунды Флёр убила трех Стражей, даже не будучи на пике силы. И она сделала это в одиночку. – Мне очень жаль. Не знаю, как это случилось, – говорю я, едва ворочая языком от стыда.

Я должен быть самым сильным из нас. Здесь холодно. Почти мое время года. Я обязан был позаботиться о Флёр, обязан был быть достаточно силен, чтобы защитить ее.

– Страж дотронулся до тебя, вот и все, – произносит она так, словно прикосновение Стража само по себе является достаточным объяснением. Кровоточащая рана у меня на затылке покалывает, когда она потирает ее пальцами. Боль утихает, головокружение сходит на нет. – Через несколько часов ты почувствуешь себя лучше, – заверяет она, проверяя, нет ли у меня других повреждений.

От ее готовности оправдывать меня мне становится еще горше.

– Нет, все было не так. – Я беру ее за запястье и заставляю смотреть себе в глаза. – Стражи имеют нейтральный заряд. Вот почему мы не могли учуять их запах и почувствовать приближение. Прикосновение не убило бы меня и даже не лишило силы. Если бы она хотела убить меня, то воспользовалась бы оружием.

Флёр прищуривает глаза в темноте.

– Значит, тебя побила девушка. Ничего особенного в этом нет, так что…

– Дело не в этом, Флёр! Страж схватила меня как раз перед тем, как прыгнула через лей-линии. Я думаю, что она пыталась забрать меня домой.

У Флёр отвисает челюсть. Она снова опускается на корточки, и в ее глазах отражается букетик лилий – вместе со всеми ужасными мыслями, которые она не решается озвучить.

Флёр никогда не приходилось прикасаться к своему противнику, поскольку ее оружием является сама земля. Эмбер вызывает огонь, используя энергию окружающего воздуха. Даже Хулио может утопить человека, просто манипулируя содержащейся в воздухе влагой. А я что же? Ветер – ненадежный щит, а лед – хрупкое оружие. Меня поймать легче, чем остальных. И легче убить.

– Ты должен быть осторожен, – говорит она, и у нее между бровями залегает глубокая складка.

С пляжа доносится крик, и в небе вспыхивает яркий свет. Мы с Флёр рывком помогаем друг другу подняться на ноги и бежим, лавируя между деревьями, обратно к стоянке, ориентируясь на свет фонарей. Оставив лес позади, мы притормаживаем, чтобы осмотреться. Под пандусом кабинок для переодевания отчетливо заметна белокурая шевелюра Поппи. Рядом с ней сгрудились еще три темные фигуры. Напрягшись как струна, Флёр обводит взглядом дюны в поисках Хулио. Я смотрю в ту же сторону, но нигде не вижу ни Хулио, ни Сайруса.

Тут начинает шевелиться куча опрокинутых мусорных баков, и из-под нее выбирается Эмбер. Лицо у нее в синяках, губа рассечена и кровоточит. Хантер вышагивает по стоянке в ожидании ее. Свет, который мы увидели из леса, должно быть, исходил от Сайруса. Но куда же, черт возьми, запропастился Хулио?

– Мы должны ей помочь.

Я приподнимаюсь, но Флёр тянет меня назад, снова заставляя пригнуться, и указывает на тень под кабинками, которая, двигаясь плавно, точно призрак, пробирается между сваями и скрывается из виду.

– Сдавайся, Эмбер. – Хантер сплевывает кровь, покрепче перехватывая рукоятку ножа. – Выходи оттуда, и я сделаю это быстро.

Эмбер едва держится на ногах, ее лицо так густо измазано кровью, что я чувствую запах даже отсюда. Хантер с деланым нетерпением смотрит на часы. Пока его голова опущена, призрак из-под кабинок – Хулио – наносит удар. Он выскакивает из тени, швыряя Хантера на спину и выбивая у него из руки боевой нож. Сцепившись, противники катаются по асфальту, пока Хантеру не удается схватить Хулио за горло.

Флёр быстро поднимается на ноги, но Эмбер оказывается проворнее. Она подскакивает и поднимает нож Хантера. Хулио дергается и паникует. Широко раскрыв глаза, он замахивается и вслепую наносит Хантеру удар, тяжело и часто дыша. Что-то падает на асфальт и несколько раз подпрыгивает, мигая красным глазом. Эмбер проводит ножом по горлу Хантера.

Хантер оседает. Хулио кашляет, жадно хватая ртом воздух, и выкатывается из-под обмякшего тела Хантера. Ветерок приносит безошибочно узнаваемый запах смерти.

Эмбер отступает от ширящейся лужи крови Хантера. Прочь от красного огонька, мерцающего в ее центре.

Боевой нож выскальзывает из ее трясущейся руки и со стуком падает на землю.

Мы с Флёр медленно приближаемся. Затаив дыхание, мы смотрим, как останки Хантера поднимаются в воздух, точно искры от костра, и ветер рассеивает их над кабинками, пляжем и лесом, повсюду и нигде, этот ливень умирающих фейерверков, гаснущих в ночи.

Хулио отползает от передатчика Хантера, его дыхание с хрипами вырывается из поврежденного горла.

– Что только что произошло? – вопрошает Эмбер тонким, срывающимся голосом. Ее бьет дрожь. Она обхватывает себя руками, с трудом подавляя рыдания.

Хулио открывает рот, но не произносит ни слова.

Мы его убили. Мы рассеяли Время года в воздухе. Предполагалось, что мы незаметно исчезнем. Отключимся от сети. Но теперь… теперь нам крупно повезет, если нас вообще когда-нибудь перестанут искать.

– Это я виноват, – хрипит Хулио. – Он вцепился мне в горло. Я не мог дышать. Я просто…

Мари хватает передатчик Хантера и выключает его, блокируя поступающий в Обсерваторию сигнал, после чего поворачивается к нам, сжимая передатчик в кулаке.

– Это была самооборона. Вы меня слышите? – Ее голос дрожит, на лице застыла маска яростной решимости, когда она пристально всматривается в каждого из нас. – Они напали на нас, и мы защищались. Мы живы. Все мы. И я не позволю никому из вас в этом раскаяться! – Она засовывает дрожащий кулак в карман. – А теперь перестаньте лить слезы и давайте убираться отсюда, пока еще кто-нибудь из них не появился.

Флёр бросается к Хулио, заключая его в крепкие объятия и шепча ему на ухо успокаивающие слова. Поппи и Чилл медленно приближаются, поддерживая Вуди под руки. Мы с Эмбер спешим на помощь.

Мы опускаем Вуди на землю. Поппи роется в своем рюкзаке в поисках швейной иглы и нитки. Чилл прорезает дыру в штанах Вуди, а Мари готовит его ногу к наложению швов.

Мы с Эмбер отступаем с их пути. Должно быть, она чувствует, что я наблюдаю за ней. Она встречается со мной взглядом, задерживаясь на мучительно короткий миг перед тем, как потупиться. Не могу сказать, плачет ли она из-за сломанного носа или от горя. Она вытирает нос рукавом и наклоняется, чтобы поднять боевой нож Хантера. Ее руки дрожат, когда она очищает лезвие. Собравшись было засунуть его за пояс, она вдруг останавливается и протягивает нож Вуди рукояткой вперед.

– Возьми его, – говорит она и отворачивается, вытирая слезы с лица. – Ты получил ранение в ногу и заслужил это оружие.

Она вкладывает клинок ему в ладонь и опускается на асфальт в нескольких футах поодаль, хмуро глядя на прожженную в рукаве дыру. Виднеющаяся в прорехе кожа покрыта волдырями и воспалилась. Она проводит языком по зубам, пачкая губу в крови.

– Я видела, как Стражи гнались за тобой до самого леса, – говорит она Флёр и, морщась, ощупывает свой нос. – Сколько их было?

Флёр переводит взгляд на меня, и я отворачиваюсь, не в силах вынести его тяжести.

– Всего двое, – отвечает она, прочистив горло. – Мы с Джеком разобрались с ними. Ничего особенного.

Эмбер поднимает бровь, явно подозревая Флёр во лжи, но прежде чем она успевает сказать хоть слово, Хулио опускается перед ней на колени.

– Позволь мне помочь тебе, – мягко обращается он к ней и морщится, осматривая ее нос. – Прости, но мне придется сделать тебе больно.

Он аккуратно кладет руки ей на лицо, глядя ей прямо в глаза, и быстрым щелчком вправляет хрящ. Из-под крепко зажмуренных век Эмбер брызжут слезы, и она испускает пронзительный вопль.

Хулио стягивает с себя толстовку, комкает ее и прикладывает к носу Эмбер, чтобы остановить кровь. Она хватает его за руки, прижимает их к своему лицу и не отпускает. Она наклоняется к нему с вымученным, дрожащим вздохом, и ее синяки начинают бледнеть и исчезают, кровотечение замедляется.

Флёр вкладывает свою руку в мою.

Мгновение спустя, показавшееся вечностью, Эмбер резко распахивает глаза.

Заметив, что все мы пялимся на нее, она смущается, и сквозь запекшуюся кровь на ее щеках проступает розовый румянец. Она тут же отбрасывает руки Хулио и тычет пальцем себе в переносицу, потом поднимается на ноги.

– Пойду приведу себя в порядок. Кто-нибудь, угоните для нас машину.

– Я этим займусь, – вызывается Хулио, слегка пошатываясь на ногах.

– Смотри, чтобы тебя не арестовали, – предупреждает она его.

– Меня-то? – со смехом отмахивается он. – Никогда такого не было.

– Сентябрь 1989 года? – Их взгляды встречаются, и щеки Эмбер вспыхивают. – Просто будь осторожен, – говорит она. – Ты можешь понадобиться мне позднее.

Она поднимается по пандусу к кабинкам для переодевания, а Хулио смотрит ей вслед.

– Я пойду с тобой.

Флёр быстро пожимает мне руку и бежит за Хулио. Мне хочется оттащить ее назад. Удержать при себе. Смерть Хантера слишком свежа в моей памяти.

Для нас больше не существует ни лей-линий, ни передатчиков, ни стазисных камер. Я привез ее сюда, чтобы она была в безопасности. Чтобы выжила. Однако когда за нами явились Стражи, я ни черта не мог сделать, чтобы защитить ее.

Стоящий у меня за спиной Чилл прочищает горло, и я отрываю взгляд от Флёр.

– Вуди в порядке? – спрашиваю я его.

– Да. – Он снимает очки и трет глаза. – Думаю, да.

– А сам как?

Чилл весь дрожит. Или просто потрясен. Страх и озноб иногда выглядят одинаково, и самые глубокие раны зачастую увидеть труднее всего.

– Ты был прав. – Чилл прищуривается, глядя на оправу у себя в руках. – В школе все по-другому. Просто красные точки на экране. Думал, что не оплошаю, если когда-нибудь попаду в настоящую драку, но на деле на меня напал ступор.

Я кладу руку ему на плечо.

– Никто не ожидает, что ты станешь геройствовать.

– В том-то и дело. Все это время я ожидал, что героем будешь ты.

Он смотрит прямо на меня, и на сей раз нас не разделяют ни пластиковая оправа, ни линзы – настоящие или воображаемые. Правда больно жалит. Прямо сейчас я чувствую себя совсем не героически. Я всего-то и хотел, что исчезнуть по-тихому и найти место, где мы все будем в безопасности. И полагал, что смогу быть тем, кто удержит нас в таком состоянии.

Я заставляю себя улыбнуться и сжимаю плечо Чилла, чтобы напомнить, что на нем больше нет спасательного жилета.

– Ты сделал это. Ты победил свой страх. Мне этот поступок кажется очень даже героическим.

– Ты так думаешь? – Он качает головой и, прищурившись, смотрит на Поппи, которая прямо на автостоянке накладывает швы на ногу Вуди. – Видишь ли, она вроде как удивительная. Когда все пошло наперекосяк, она точно знала, что делать. Она вообще ничего не боится.

– Все чего-то боятся. – Я вспоминаю, какое лицо было у Поппи на катере, когда она еще не была уверена, последует ли Чилл за остальными. И как она первой бросилась за борт, когда Чилл снял свой спасательный жилет и прыгнул в воду. – Она боялась потерять тебя.

Он бросает в ее сторону еще один взгляд исподтишка и, улыбаясь про себя, снова надевает пустую оправу. Поразительно, но без линз его глаза кажутся немного остекленевшими и расфокусированными. Без всякой магии.

– Мне кажется, теперь я понимаю, почему ты хотел уйти.

Вскочив на ноги, Чилл бежит помогать остальным. Без спасательного жилета, который так долго отягощал его, он кажется очень легким.

Может быть, дело в тяжелой пластиковой оправе, мешающей обзору, или в постепенном ухудшении зрения здесь, в реальном мире. Или, может быть, в том, что его полные надежды и света глаза смотрели только на Поппи, как будто он в первый раз узрел мир во всем многообразии его возможностей. Так или иначе, Чилл не заметил ворону, все еще наблюдающую за нами с дерева.

26

Жизни, которые мы похоронили

Флёр

Я иду вслед за Хулио по песчаной дорожке в жилой комплекс. Хулио горбится в своей толстовке, засунув руки в карманы мокрых джинсов. Он оглядывается на меня через плечо, когда я выбираю приставшие к свитеру сосновые иголки.

– Бедные ублюдки, – говорит он, качая головой. – Ты ведь даже рук не запачкала.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты разорвала четырех Стражей на кусочки, не так ли? – спрашивает он, когда я наконец догоняю его.

– Я не говорила, что их было четверо.

Он закатывает глаза.

– Стражи всегда работают группами по четверо. Кому, как не тебе, это знать.

Я обхватываю себя руками, внезапно почувствовав холод от воспоминания о тупиковом переулке, в котором меня подстерегла команда Дуга. Какой беспомощной я себя ощущала в окружении Стражей, запертая в здании глубоко под землей. На сей раз мне повезло оказаться рядом с лесом. Я содрогаюсь при мысли о том, что могло бы случиться, попади мы в засаду на пляже или в кабинке для переодевания.

– Джек тоже был там. Он мне помог.

– Будто ты нуждалась в помощи, – бормочет Хулио, глубже засовывая кулаки в карманы, чтобы скрыть дрожь. – Мне почти жалко этих Стражей. Это дерьмо причиняет боль.

Кровь приливает к моим щекам. Та драка между нами произошла много лет назад. Зачем же сейчас о ней вспоминать?

– Это был несчастный случай. И я тебя лишь немного покалечила.

– Тот еще несчастный случай. – Хулио приподнимается на цыпочках, чтобы заглянуть через решетчатые ворота забора, прежде чем распахнуть их. – Мне потребовались годы, чтобы это пережить.

– Не важно. – Я обхожу стопку шезлонгов и продолговатый бассейн, закрытый зеленым пластиком на сезон. – Мне было страшно. Ты пытался меня утопить. Я поступила так, как и любой другой на моем месте. Не моя вина, что ты недооценил своего противника.

– Заткнись, убийца, – говорит Хулио, понизив голос. – Ты же всю округу перебудишь.

– Если битва у кабинок никого не потревожила, то мы и подавно не сможем. Кроме того, ты уверял, что здесь никого не будет. – Он заглядывает в задние окна темного дощатого коттеджа. – Хочешь поговорить об этом? – спрашиваю я.

Он проверяет замок на окне.

– Не особенно.

– Хулио. – Что-то в том, как я произнесла его имя, заставляет его остановиться, хоть он и продолжает упорно отводить глаза. – Это была не твоя вина.

Хулио трет глаза и, отвернувшись от меня, упирается всем своим весом в подоконник. Он смотрит на свои руки так, словно они принадлежат кому-то другому.

– Я схватил его передатчик.

– Это был несчастный случай.

– Неужели?

Над розово-серым горизонтом проплывают темные полосы облаков. У ветра такое же неустойчивое настроение, как и у нас, а воздух угрожает вот-вот пролиться дождем.

– Мари права. Ты сделал то, что должен был сделать, чтобы остаться в живых. И Эмбер тоже сделала то, что должна была, чтобы спасти тебя.

– Ей не впервой.

В его сокрушенном вздохе ощущается привкус соленой воды. Как у усталости и разочарования. Я открываю было рот, чтобы спросить, что он имеет в виду, но он в этот момент просовывает руку в углубление над головой – и ключи падают прямо ему в ладонь.

– Ты знаком с хозяевами? – интересуюсь я.

Хулио отпирает дверь, приоткрывая ее ровно настолько, чтобы понюхать воздух, и затаскивает меня внутрь. Не включая свет и крепко держа меня за рукав, он ведет меня мимо стеллажа, заставленного досками для серфинга, мимо дивана и телевизора с большим экраном.

– Просто я иногда тусуюсь с этими людьми.

Вслед за ним я поднимаюсь по лестничному пролету на кухню. Он заходит в кладовую, набирает консервированные супы и бобы, коробки с хлопьями, пакеты чипсов и лапшу быстрого приготовления и выкладывает все это на стол. Затем тянется под раковину за мусорным мешком и заталкивает в него всю еду. Закончив, он берет лежащий у раковины рулон бумажных полотенец и также бросает в мешок.

Хулио избегает холодильника, дверца которого густо усеяна магнитами и фотографиями. Я смотрю на них, изо всех сил пытаясь в просачивающемся сквозь окно над раковиной тусклом свете занимающегося утра разглядеть лица на снимках.

– Это же ты!

Я вытаскиваю из-под магнита фотографию, на которой изображен бронзовокожий Хулио без рубашки и в бирюзовых шортах. Он обнимается с группой серферов, и все они щурятся на солнце. Их доски разбросаны по песку вокруг них, а на заднем плане виднеются те самые кабинки для переодевания, у которых мы только что сражались. Не знаю, почему эта фотография так меня шокирует. Может быть, потому что мне трудно вообразить, что у нас есть другая жизнь, кроме той, в которой мы сейчас застряли. Не могу себе представить, как мы формируем связи или заводим значимые постоянные отношения. Я удивляюсь непрошеному уколу ревности.

– Это твои друзья?

– Вроде того, – отвечает Хулио, пренебрежительно пожимая плечами. – Я познакомился с ними несколько лет назад. Мы вместе занимаемся серфингом и иногда устраиваем совместные вечеринки.

Он шагает по коридору и исчезает в одной из спален. До меня доносится звук выдвигаемых и задвигаемых обратно ящиков, отъезжающей в сторону дверцы шкафа, бренчание вешалок, с которых снимают одежду. Быстрые точные движения Хулио заставляют предположить, что он уже не раз проделывал их прежде.

Я нахожу Хулио на другой фотографии: он прижимается щекой к щеке темноволосой девушки, которая выглядит на несколько лет моложе нас. Она есть почти на каждом снимке. Позирует в купальниках вместе с подругами. Стоит между своими гордыми родителями с футбольным мячом и парой бутс в руках. Одетая в рождественский свитер, корчит рожи с мальчиком, который так похож на нее, что наверняка является ее старшим братом – одним из друзей Хулио по серфингу с другого фото. Будь я человеком непосвященным, решила бы, что все они – одна семья… Семья Хулио.

– Вот, держи. Тебе, наверное, подойдет.

Хулио протягивает мне кипу девчачьей одежды и со страдальческим выражением лица принимается машинально шарить рукой под шкафом, очевидно, в поисках еще одной сумки.

– Они?.. – Я не знаю, как спросить так, чтобы не показалось, будто я сую нос не в свое дело, и в то же время недоумеваю, что не задалась подобным вопросом раньше. – Ты хочешь остаться? Я имею в виду – здесь. Вместе с ними?

Хулио останавливается с наполовину раскрытой сумкой, смотрит на одежду, на еду, обводит взглядом комнату.

– Остаться где? С кем? С людьми, которые едва меня знают? И чем бы я стал тут заниматься? – Его голос дрожит от эмоций, которых я никогда прежде за ним не замечала. Нотки разочарования в его голосе намекают, что он и сам не раз задавался тем же вопросом. – Смотреть, как они старятся? И гадать, когда они начнут удивляться, почему я остаюсь вечно молодым? Ждать, когда они устанут от моей лжи и отговорок? Переезжать в новую семью в новом городе всякий раз как люди, с которыми я живу, начнут косо на меня смотреть? Или просто сказать им правду? Что парень, который влез к ним в подвал прошлым летом, тусовался с их сыном и учил их дочь кататься на серфе, в действительности умер тридцать семь лет назад, пытаясь спасти девушку, которую он непредумышленно убил своей доской? Почему бы мне также не рассказать им, что каждую весну я преследую и убиваю свою лучшую подругу? Или что я только что порешил несколько парней на парковке в конце их улицы? – Он заталкивает последнюю охапку одежды в сумку, потом достает из другого шкафа спрятанный там комплект ключей от машины. – Эта семья ничем не отличается от других. Без меня им будет лучше. – Он сует мешок с едой под мышку и бросает мне сумку с одеждой. – Пошли отсюда.

Я следую за ним вниз по ступеням, и на языке у меня вертится миллион вопросов обо всем, чем он только что поделился со мной. Хулио почти не рассказывал о своей жизни до того, как его обратили, никогда не хвастался обстоятельствами своей первой смерти, как это обычно бывает у некоторых Времен года. Вплоть до сегодняшнего вечера я всегда представляла Хулио уверенным в себе, ловким и надежным. Казалось, ему все нипочем. Теперь я жалею, что не уделяла больше внимания событиям, о которых он никогда не рассказывал, и ранам, сокрытым под блестящей броней, которую он носит, чтобы защитить свою хрупкую душу.

Он открывает боковую дверь гаража и забирается на водительское сиденье гладкого черного «форда экспедишн» с багажником на крыше и тонированными стеклами. Я устраиваюсь рядом на пассажирском сиденье, и он заводит машину. Он устанавливает термостат на максимум и, прогревая двигатель, на мгновение подносит ладони к вентилятору.

Закрыв глаза, он откидывается на спинку кожаного сиденья, которое отзывается скрипом.

– Это был несчастный случай, – бормочу я. – Вот и все. Это была не твоя вина. Ты ни при чем. – Ни в случае с девушкой, которую он ударил доской. Ни в случае с прыжком Мари с моста. Ни в случае с моим опусканием ниже красной черты. Ни в случае с Хантером. – Ты хороший человек, Хулио, и тебе не нужно это доказывать.

Он выпрямляется с тяжелым вздохом и заводит внедорожник.

– Отлично. Если в ближайшие тридцать минут меня арестуют, объяснишь все это копам.

Хулио выезжает на подъездную дорожку и, резко щелкнув кнопкой на панели управления, закрывает дверь гаража, потом сворачивает на соседнюю улицу и останавливается у обочины, выключает фары и проверяет зеркала.

– Оставайся здесь, – говорит он, выхватывая отвертку из ящика с инструментами под передним сиденьем.

Он выходит, оглядывается по сторонам, и, убедившись, что поблизости никого нет, снимает с внедорожника номерные знаки. Низко натянув капюшон на голову, он переходит улицу, опускается на колени перед вагоновидной глыбой под выгоревшим на солнце брезентом и заменяет на ней номерные знаки. Весь процесс занимает меньше минуты, и Хулио, не говоря ни слова, снова садится за руль.

– За что тебя арестовали – за взлом и проникновение или за кражу со взломом? – интересуюсь я, вспомнив слова Эмбер, сказанные ему перед тем, как она отправилась в кабинку для переодевания.

Кривовато усмехаясь, Хулио откидывает капюшон и выводит машину обратно на дорогу.

– В который раз?

– А сколько их всего было?

Облака расступаются, и Хулио расплывается в улыбке

– Я сбился со счета в 1995-м.

Я смеюсь, успокоенная возвращением беззаботного Лета, которое я знаю. Мне хочется узнать о нем побольше, и я сожалею, что не задавала ему больше вопросов прежде. Я чувствую себя не очень хорошим другом. И уж точно не лучшим другом.

– Тогда расскажи мне о том разе, который случился в 1989 году и имел какое-то отношение к Эмбер.

– Мне бы следовало догадаться, что ты пристанешь с расспросами, – со вздохом замечает он и надолго замолкает, вероятно, надеясь, что я потеряю к нему интерес. Видя, что этого не происходит, он включает радио. Я протягиваю руку и выключаю его. Он прищуривается от туманного света восходящего солнца.

– Она ошибается насчет года, – признается он. – Это было в 1990 году, во второй раз, когда она явилась убить меня. В тот первый раз в 1989-м она меня здорово достала. – На его губах появляется ностальгическая улыбка, а вокруг глаз собираются морщинки. – Я увидел ее идущей по пляжу с этими ее огненными волосами, надутыми губами и уверенной поступью и… Не знаю, как и объяснить. В общем, я просто стоял и глупо пялился на нее. – Он медленно качает головой и вздыхает. – Очнулся, только когда она всадила мне нож в живот. Или в сердце. А может, и туда, и туда. Черт, этого я не помню. – Он прикусывает губу и барабанит по рулевому колесу. – Проснулся я в своей стазисной камере три месяца спустя и не мог перестать думать об Эмбер. Следующие полгода я провел, перебирая все возможные варианты, какими собирался надрать ей задницу и вернуть свою честь. Вместо этого, когда пришло время, я напился до чертиков и загремел за решетку. Лежа в тюремной камере, без передатчика, с лихорадкой и дрожью, я беспокоился только о том, что могу больше никогда ее не увидеть. Позже той ночью Эмбер пришла за мной, и я, как влюбленный пьяный идиот, подошел прямиком к решетке своей камеры и попросил ее поцеловать меня.

Я смотрю, как тускнеют его глаза. Как исчезает улыбка с губ и они превращаются в плотную, тонкую линию.

– На следующий год они урезали наши рейтинги и отправили обоих на Исправление. Четверо Стражей Кроноса несколько часов избивали меня до полусмерти, одновременно закачивая в комнату дым с запахом прелых листьев.

– И это сработало?

– Да. Нет. Может быть. – Он хмурится, сжимая рулевое колесо так, что белеют костяшки пальцев. – Мы никогда больше не целовались, но думать об этом я не переставал.

Я откидываюсь на спинку нагретого кожаного сиденья, чувствуя, как утренний адреналин медленно отступает. Это так приятно – иметь возможность просто общаться без необходимости скрываться. Без тикающих часов. За последние тридцать минут Хулио поделился со мной большим, чем за все те годы, что мы знаем друг друга.

Может быть, Джек прав и мы не должны охотиться друг на друга. Может быть, смысл в том, чтобы просто найти друг друга. Чтобы подыскать место для каждого из нас и подарить друг другу возможность быть сильными. Чтобы держаться друг за друга, когда возникает необходимость, защищать друг друга и пережидать случайные штормы.

Хулио петляет по окрестностям, решив выехать на Саут-Атлантик-авеню кружным путем. Он легко ориентируется на здешних улицах, заставляя меня интересоваться 75 процентами его жизни, которых я никогда не видела: вечеринками и соревнованиями по серфингу, о которых он упоминал мимоходом, его отношениями с Мари, его жизнью в Обсерватории… В общем, мне любопытно, какой он в остальные девять месяцев в году. Вопрос в том, возникла ли эта внезапная потребность лучше узнать его из-за того, что нам больше не нужно быть врагами, или я просто надеюсь стереть те худшие 25 процентов в каждом из нас?

Хулио паркуется перед кабинками для переодевания и оставляет двигатель включенным. Наши друзья поднимают на нас усталые, перепачканные грязью лица; их одежда по-прежнему мокрая и в пятнах запекшейся крови. Пляж за их спинами утопает в розовой дымке кроваво-красного рассвета. Днем он будет выглядеть очень мирно, будто самое худшее уже позади.

27

Тайное убежище

Флёр

По дороге к секретному домику Джека в салоне внедорожника царит тишина, изредка нарушаемая чьим-то кашлем с заднего сиденья или шмыганьем носа. Джек за рулем. Помимо Чилла он единственный, кто точно знает, куда мы направляемся.

Я спускаю ноги с приборной панели. Чем удобнее положение тела, тем сильнее меня клонит в сон. Джек бросает на меня косые взгляды, когда я снимаю свитер и направляю вентиляционное отверстие кондиционера прямо себе в лицо. Никто не возражал, когда Джек установил термостат на максимально возможное низкое значение. Ребята просто достали спальные мешки из своих рюкзаков, разложили их друг на друге и несколько минут спустя крепко заснули.

Но один из нас должен бодрствовать, чтобы составить компанию Джеку. И чтобы присматривать за воронами. Холодный воздух высасывает из меня энергию. Глядя на мелькающую за окном сплошную размытую ленту деревьев, я чувствую, как у меня тяжелеют веки. Когда сегодня утром взошло солнце и я впервые за несколько десятилетий увидела осенние листья, на меня нахлынула волна ностальгии, воспоминания о Хэллоуине с неизменными пластиковыми ведрами конфет и о Дне благодарения с застеленным лучшей маминой скатертью столом, катанием на грузовике с сеном и хрустом яблок в карамели. Но чем дальше на запад мы едем, тем ниже становится температура. Кучи жухлых листьев по обочинам дороги возвращают мои мысли к Хантеру, и чувство вины высасывает из моего тела последние капли тепла.

Джек не произнес ни слова с тех пор, как мы тронулись в путь. Возможно, он тоже сейчас воюет с непрошеными воспоминаниями.

– Тебе надо отдохнуть. – Голос у него хриплый, а налитые кровью глаза сосредоточены на мелькающих на дороге гипнотизирующих белых линиях. Он вытягивает руку вперед, указывая на горный хребет, образованный далекими туманными вершинами на горизонте. – Осталось немного. Через несколько часов будем на месте.

Я оборачиваюсь на знакомый звук мягкого посапывания Поппи. Она кашляет, свернувшись калачиком в спальном мешке на сиденье в среднем ряду. Рядом с ней шевелится Чилл. Его очки сползли на самый кончик носа. Притулившаяся у него под бочком Мари приоткрыла рот и прижала голову к окну. На коленях у нее спит Слинки. Вуди втиснут на заднее сиденье между Эмбер и Хулио. Его кожа приобрела лихорадочно-бледный оттенок, но хоть кровотечение остановилось. На данный момент мы больше ничего не можем для него сделать. Нельзя рисковать, обратившись в больницу или клинику. В каждом магазине и на каждой заправочной станции установлены камеры. Насколько нам известно, они есть и на каждом дорожном знаке и съезде с автострады. А мы являем собой компанию из восьми подростков в угнанном внедорожнике в середине учебного дня. Наша одежда в крови, при нас полно походного снаряжения. Меньше всего на свете нам сейчас нужно привлечь к себе еще больше внимания.

Я внимательно высматриваю шпионов Геи и радары контроля скорости на обочине дороги. По мере продвижения на запад порывы ветра усиливаются. Под размеренное движение машины голова у меня скатывается на плечо, и я закрываю глаза.

Всего на секунду.

* * *

Шины медленно хрустят по гравию. Я моргаю, ослепленная оранжевым сиянием, атакующим мои веки, и растрясенная колеями на дороге. За поворотом нас со всех сторон окружают деревья, и меж их распростертыми ветвями сверкает заходящее солнце.

Я выпрямляюсь на сиденье, чувствуя, что шея напряжена до предела, а мочевой пузырь вот-вот лопнет.

– Как долго я провела в отключке?

– Уже почти пять. Ты проспал техническую остановку три часа назад.

Джек одаривает меня вымученной после долгой дороги улыбкой. Но даже с учетом этого он выглядит не таким усталым, как раньше. Наоборот, скорее посвежевшим. Сверкая глазами от предвкушения, он внимательно всматривается в подъем следующей вершины.

Мы забираемся все выше по склону горы, огибая крутые повороты. Ребята начинают шевелиться, разбуженные покачиванием машины. Один за другим они потирают глаза и оглядываются по сторонам. Тем временем мы сворачиваем на узкую грунтовую дорогу, полускрытую под покровом опавших листьев. Джек останавливает внедорожник у приземистой деревянной хижины, чья неприметная форма и побитые непогодой стены неотличимы от окружающих деревьев.

– Мы дома, – тихо говорит он, не обращаясь ни к кому конкретно и ко всем одновременно.

Он открывает дверцу и выходит, рассматривает домик с расстояния, не упуская ни единой детали: покосившееся крыльцо и провалившуюся крышу, каменный дымоход и поленницу покрытых мхом дров, растрескавшиеся остатки старого деревянного сарая. Он медленно идет по развеваемым ветром грудам опавших листьев, останавливается, чтобы постучать костяшками пальцев по ржавому колодезному насосу.

Мы дружно высыпаем из машины. Слинки высовывает серую голову из куртки Мари, с любопытством принюхиваясь и топорща усы. Поппи и Чилл помогают Вуди выбраться из внедорожника и замирают с отвисшей челюстью, переводя широко раскрытые глаза с шелестящих ветвей к голубому небу, виднеющемуся в просветах между огненно-оранжевой, желтой и кроваво-красной листвой. Впереди на многие мили простирается зеленая долина. По щеке Поппи скатывается слеза, и она смахивает ее с нервным смешком, несколько облегчающим чувство вины, которое я ношу в себе.

Согревая ладони теплом своего дыхания, Хулио направляется прямиком к маленькому деревянному туалету за хижиной. Эмбер повязывает свой свитер вокруг талии и с треском открывает люк позади дома. На ее губах играет улыбка. Вуди хромает мимо хижины, чтобы лучше все рассмотреть.

Она бросает сумки и рюкзаки у моих ног, и ее улыбка гаснет, когда она смотрит, как Джек поднимается по покореженным ступенькам переднего крыльца. Деревянные доски скрипят. За раскрытой дверью показывается истлевшая сетка, свободно развевающаяся на ветру. Я ожидаю, что он вытащит из кармана отмычку, но он извлекает связку ключей. Дверь заклинило, и он осторожно толкает ее плечом, выпуская на свободу многомесячный, если не многолетний запах затхлости, который я чувствую даже отсюда.

Эмбер морщит нос.

– Это оно? Таково представление Джека о безопасном жилище?

Мне стыдно признаться, что я думаю о том же самом. Хижина выглядит такой ветхой, что, кажется, развалится от первого же снегопада. Я натягиваю толстовку, обнимая себя руками в попытке защититься от пронизывающего холода, который, похоже, не беспокоит никого, кроме нас с Хулио.

– Ни электричества, ни телефонных линий, – замечаю я, ради Джека притворяясь оптимисткой. – Мы вне зоны досягаемости. Никто не сможет нас здесь выследить.

Эмбер указывает на отверстие в виде полумесяца на двери уборной, которую Хулио как раз распахивает.

– Ни водопровода, ни канализации в доме тоже нет.

Тяжело вздохнув, она топает по ковру из листьев, чтобы занять очередь в туалет.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Хулио, подходя ко мне вплотную.

– Вымотанной, – содрогаясь, отвечаю я. – Ты тоже?

Он согласно кивает. Несмотря на то, что он проспал весь день, у него под глазами залегли глубокие фиолетовые тени, а губы немного посинели. Он хватает охапку вещмешков и тащит их в дом. Я тоже беру, сколько могу унести, и иду следом.

В прихожей нет ничего, кроме стола и единственного стула на пыльных половицах. Пузатая печка и несколько шкафов выдают себя за импровизированную кухню. Чугунная дверца со стоном открывается, и Джек садится на корточки и загружает дрова. Чиркнув спичкой, он поджигает растопку и смотрит на потрескивающее пламя, затерявшись мыслями в клубах дыма.

Хулио заглядывает в соседнюю комнату. Двери на петлях нет, есть лишь отверстие в стене. Он бросает сумки на пол, поднимая облако пыли. Вдоль задней стены вытянулись в линию две койки, а сквозь щели в древесине просачиваются лучи дневного света. Над койками нависают перекладины грубо сколоченной лестницы, исчезающей на чердаке. Хулио поднимается наверх и осматривается. Его взгляду предстает груда выцветших матрасов, оставленных кем-то, кто был здесь раньше.

– Это место – настоящий гребаный свинарник, – говорит он, спрыгивая с лестницы.

Отряхнув пыль с ладоней, он возвращается, чтобы осмотреть кухню. Открыв дверцу буфета, он спугивает мышь. Стоящая в дверном проеме Мари ахает от отвращения, а Слинки выпрыгивает у нее из-за пазухи и устремляется в погоню.

Следом за ней входит Чилл. В его темных глазах мелькает отблеск огня, а может быть, воспоминание, когда он видит Джека, сидящего на корточках у печки.

У кого-то урчит в желудке – возможно, у меня. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание Чилла.

– Я начну готовить ужин.

Он роется в сумках с едой, которую мы украли, выставляя на стол банки супа. Из затянутого паутиной буфета он извлекает пыльный чугунный котелок и выходит на улицу, бормоча себе под нос что-то насчет колодца.

Джек закрывает дверцу печи и с трудом поднимается на ноги. Его заскорузлые от высохшей морской воды джинсы топорщатся на бедрах. Пряди волос падают на глаза, будто даже они устали от долгого путешествия. Его темная челка сильно отросла за последние несколько недель, что затрудняет чтение его мыслей.

В хижину, ковыляя, входит Вуди, опираясь на плечо Эмбер. Она усаживает его на единственный стул и устраивает вытянутую ногу на шатком столе. Уперев руки в бока, она осматривает обстановку.

– Ты серьезно, Джек? – Бросив рюкзак на пол, она негромко ругается. Не говоря ни слова, Джек выскальзывает из домика. Я слышу, как хлопает дверь сарая, затем до меня доносится размеренный громкий стук топора.

Я шагаю к двери и натыкаюсь на Чилла, возвращающегося с колодца с мокрым котелком в руке. Он преграждает мне путь.

– Дай ему время, Флёр, – негромко говорит он. – Много воды утекло с тех пор, как мы в последний раз были здесь.

Он с грустной улыбкой протягивает мне котелок, и я неохотно беру его, позволяя Чиллу затолкать себя обратно внутрь.

С наступлением ночи в хижине становится темно. На нас наваливается усталая тишина, нарушаемая лишь безжалостным стуком топора снаружи. Чилл зажигает лампу. Ее кожух шипит, наполняя воздух резким запахом керосина и заливая комнату теплым оранжевым светом. Когда молчание становится совсем уж угрожающим, Хулио расчехляет гитару, пристраивает ее на коленях и начинает мягко перебирать струны под потрескивание огня в печи. Чилл ставит тушиться рагу с мясом, и мы устраиваемся на пыльном полу, раскладывая спальные мешки поближе к печи в попытке защититься от ветра, просовывающего холодные пальцы сквозь дыры в бревнах хижины.

Хулио берет несколько аккордов. Они кажутся мне смутно знакомыми. Это начало народной песни 1960-х годов, которую мы все слышали раньше, но слов я вспомнить не могу. Поппи напевает пару строк гнусавым, хриплым голосом, прерываемым отрывистыми приступами кашля. Вуди заканчивает за нее, мычанием заменяя слова, которых не знает. Эмбер закрывает глаза. Ее губы двигаются в такт музыке, и когда Хулио подхватывает следующий куплет, поет со знанием дела. Заключительную ноту они тянут вместе, и она затихает в воздухе.

Чилл разливает жидкое тушеное рагу по щербатым кружкам, которые нашел в буфете, и мы передаем их по кругу. Хулио откладывает свою гитару, и, обхватив кружку двумя руками, с жадностью заглатывает ее содержимое, не потрудившись даже подуть на пар. Остальные ждут, пока рагу немного остынет, и Поппи потчует нас рассказом о том, как они с Чиллом зашивали рану Вуди, полученную во время драки, и как Слинки погнался за вороной и забрался в глубь леса. Мари вводит меня в курс дела касательно той части, которую мы с Джеком пропустили, а именно о битве Хулио с Сайрусом. Когда разговор переходит к поединку Эмбер с Хантером, Хулио опускает глаза в свою кружку, будто пытаясь высмотреть на дне свой потерянный аппетит. Потом и вовсе отставляет ее, не закончив трапезу.

Эмбер прочищает горло.

– А что насчет тебя? – спрашивает она меня, ловко уводя разговор от Хантера. – Что случилось после того, как Стражи загнали вас в лес?

У Мари на лице появляется гримаса отвращения, как будто она уже догадалась об ответе. Чилл содрогается. И только Вуди единственный, кто наклоняется вперед. Им с Эмбер никогда прежде не приходилось сражаться с Весной. Неудивительно, что их снедает любопытство – такой же болезненный интерес, какой испытывала я, зачарованно наблюдая за битвой Эмбер и Хантера у кабинок для переодевания.

Я гоню от себя воспоминание о хлюпающем вскрике Стража, когда я отправила его домой.

– Ничего особенного, – как ни в чем не бывало отвечаю я.

Хулио поднимает бровь и нарочно дергает гитарную струну.

Драматически шмыгнув носом, Мари переносит свою кружку и спальный мешок в дальний угол комнаты и сморкается в клочок бумажного полотенца.

– В чем дело? – поддразнивает Хулио. – Аллергия на собственную кошку?

– Это сезонная аллергия. Я весь день просидела в машине с принцессой пыльцы и царствующей королевой полыни. – Кивком указав на меня и Эмбер, она принимается тыкать ложкой в свою кружку. – У меня на вас обеих аллергия.

– Незачем просить меня держаться на расстоянии, поскольку это и мое желание тоже, – бормочет Эмбер, уткнувшись в свое рагу.

Хулио фыркает, заставляя Поппи и Вуди прыснуть от смеха, и вскоре все в комнате хохочут.

Воздух в хижине густой и плотный, но отличается от того, что был на катере. Здесь он теплее. Более расслабляющий. Мне захотелось, чтобы Джек был здесь и увидел это. Я вслушиваюсь в треск его топора, но он наконец-то умолк.

– Скажу Джеку, что рагу готово.

Я вылезаю из своего теплого спального мешка и отряхиваю пыль с джинсов. Захлопнув за собой сетчатую дверь, я все еще слышу дружный смех.

28

Поцелуй Зимы

Джек

Я втыкаю топор в пень рядом с горой нарубленных дров. Расстилающаяся внизу долина залита лунным светом, небо усыпано звездами. Этот вид всколыхнул во мне множество воспоминаний: о школе, катании на лыжах, о кострах летом и послеполуденной рыбалке с дедушкой, о первой встрече с Чиллом. Но вчерашняя битва на пляже Кроатан все их накрыла своей черной тенью.

Я потираю свежие волдыри на руках, смакуя жжение, которое при этом ощущаю. Мои натруженные мышцы болят, перенапряженные после нескольких месяцев бездействия. Я с радостью приветствую и мучительную боль, и слабость, будто действительно заслужил их. А это уже больше, чем я мог бы сказать о себе вчера вечером, когда мне нужно было быть сильным – или, по крайней мере, знающим.

Я хватаю футболку, которую заткнул перед началом работы за пояс джинсов, и стряхиваю с нее щепки. Она царапается, когда я стираю ею иней с лица и корку льда с рук. Натягивая ее через голову, я улавливаю запах Флёр и напрягаюсь.

– Иди в дом, там есть тушеное мясо, – обращается она ко мне с дрожью в голосе.

Я смотрю, как над долиной проплывают тени облаков, то закрывая, то снова открывая луну. Из хижины просачивается запах бульона и доносятся негромкие гитарные переливы.

Я еще не готов вернуться внутрь. Не готов встретиться лицом к лицу с ребятами.

Флёр шаркает ботинками по листве, унося с собой свой запах, но мне не хочется ее отпускать.

– Прости меня.

Эти слова даются мне с большим трудом. Я должен извиниться перед ней и за прошлую ночь, и за состояние нашего убежища, но не знаю, с чего начать. Я выбирал это безопасное место с мыслью о ней. В лесу каждый корешок, ветка и лоза могут превратиться в ее руках в оружие, но все это бесполезно, если я не могу защитить себя. Теперь наше выживание зависит от нас обоих, а прошлой ночью я был бесполезен.

Листья шелестят у меня под ногами, запах Флёр сводит с ума. Она – само воплощение цветения и новых начинаний, сладости и надежды.

– Простить за что? – спрашивает она.

– За то, что не сумел защитить себя от Стражей. Как в таком случае, черт возьми, мне обеспечить твою безопасность?

– Я никогда не просила тебя об этом, – резко отвечает она.

– А как насчет Хулио и Эмбер? – не сдаюсь я. – И остальных? Они оказались здесь из-за меня. Потому что все, о чем я тогда мог думать, это ты и красная черта. Я вел себя как эгоист.

– Ты вел себя очень самоотверженно!

Я чувствую исходящую от нее статику, ощущаю ее запах – она стоит прямо за моей спиной – и оборачиваюсь к ней.

– Нет, я вел себя глупо! Я был чертовски уверен, что смогу это сделать. Что смогу вытащить нас оттуда!

– Ты и вытащил!

– Еле-еле! И что теперь? – Все мои страхи и сомнения разом выползают на поверхность. Я не хочу быть причиной затаившейся в глубине ее глаз печали. Но и придержать язык не могу. – Мы застряли в дерьмовой дыре, еды у нас едва хватит на неделю. Поппи и Мари больны. Вуди повезет, если у него не разовьется инфекция. Мы не можем сидеть здесь вечно. Должно быть, Кронос расставил Стражей по всему берегу в ожидании нашего прибытия. Прошлой ночью мы убили Время года, Флёр! Они не позволят нам уйти безнаказанными. Это всего лишь вопрос времени. А потом…

Я содрогаюсь.

– Так что же будет потом?

Я поднимаю с земли свою куртку, понимая, что у меня не хватает смелости высказать свои опасения вслух.

– Ты видела, что случилось с Хантером. На его месте мог оказаться любой из нас.

Я даже смотреть на нее не в состоянии. Я обещал ей, что мы сможем отправиться куда угодно, написать свой собственный финал. Мы пересекли гребаный океан, а Кронос все равно сумел нас найти.

«Жаль, что тебе придется умереть».

Я натягиваю куртку и, пиная ногами пригоршни листьев, шагаю в гору, углубляясь в лес.

– Джек! – кричит мне вслед Флёр. – Джек, остановись!

Я цепляюсь ногой за корень и стремительно падаю, но успеваю в последний момент выставить руки, чтобы не плюхнуться лицом в грязь. Пытаюсь высвободиться, но корень туго обхватывает мою лодыжку и, дернув, опрокидывает меня.

– Не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой разговариваю.

Розовые пряди волос Флёр топорщатся во все стороны, ее руки трясутся. Она приближается, и я вижу расцветающий в ее глазах гнев, ощущаю озоновый запах ее потрескивающего темперамента, прекрасного и пугающего. Я опираюсь на локти, лежа на земле, а она нависает надо мной.

– Каждый из нас находится здесь потому, что сам этого хотел. За исключением, пожалуй, Мари. Как бы то ни было, она вольна забрать своего треклятого кота и убраться на все четыре стороны. Остальные подписались на это, Джек! Мы сделали свой выбор, к добру или к худу. И на случай, если ты не заметил, мы своего добились. Мы живы. Мы вместе. Благодаря тебе, а не вопреки. – В лесу стало очень тихо, будто он повиновался приказу Флёр. Лишь из расположенной внизу мягко освещенной хижины доносится гул голосов – смех и игривые гитарные аккорды Хулио. – Когда покончишь с нытьем, зайди в дом и поешь. Сегодня вечером ты единственный, кого терзают сожаления.

Флёр сердито топает вниз по склону холма к хижине и захлопывает дверь, оставив меня именно там, где, как я думал, мне хочется находиться, – в холоде и одиночестве.

Я пытаюсь высвободить ногу, но мой противник-корень уже исчез, скрылся обратно в земле.

Сожаления… Флёр думает, я жалею, что вытащил ее из Обсерватории. В действительности я сожалею лишь о том, что не был более осторожен. Единственное, что я хотел бы исправить в прошлом, это моя собственная самоуверенность, с которой я убеждал остальных в том, что мы сможем это пережить. Что для всех нас есть надежда.

Я продолжаю восхождение по склону, огибая скопления валунов и ориентируясь в темноте по памяти, пока не забираюсь на высоту, достаточную, чтобы прояснить голову. В окнах оставшейся далеко внизу хижины мерцает свет лампы. Из дымохода идет дым от горящих тополиных дров, и сквозь тонкие стены просачивается смех.

Может быть, Флёр права. Никто и не ожидал, что будет легко. Мы живы. Вне сети. Все вместе. Возможно, этого достаточно.

Я сажусь на большой камень. На катере наши вновь обретенные отношения представлялись очень зыбкими, даже враждебными; замкнутые в тесном пространстве, из которого нет выхода, мы не доверяли друг другу. Но здесь… Я обвожу взглядом бескрайние голубые хребты, простирающиеся на запад, насколько хватает глаз, и теряющиеся во мраке. Если мы здесь расстанемся, то пропадем.

Не знаю, сколько времени я просидел там, прежде чем, наконец, заставил себя подняться на ноги. Свет в доме потускнел, и я побрел обратно вниз по холму. Я очень удивился, обнаружив Флёр, лежащую на крыльце перед дверью и стучащую зубами от холода, хоть и забралась в спальный мешок по самую макушку. Заглянув внутрь, я различил пять спальных мешков, разложенных у печки, и скрючившуюся у продуваемой ветрами противоположной стены Эмбер.

При виде Чилла, залезшего в термосумку, я испытываю укол острой боли. Температура его тела повысилась, приспособившись к норме обычного смертного. Тут и удивляться нечему, я это предвидел. То, как он с каждым днем все больше щурился, глядя на карты. То, как отнекивался сегодня утром, когда я предложил ему сесть за руль, чтобы ехать в хижину.

Я опускаюсь на колени рядом с Флёр и кладу ладонь ей на щеку. Она открывает глаза и сначала пугается, но, увидев, что это всего лишь я, выбирается из спального мешка. Я отдаю ей свою толстовку. Она натягивает ее поверх собственной, отчего ее тело делается более солидным, а волосы электризуются, пробуждая воспоминания о битве прошлой ночью. В таком виде она кажется мне еще более красивой.

– Я не сожалею о сделанном, – шепчу я. – Вовсе нет.

Затем я беру ее за руку и веду в лес.

Флёр

Воздух пахнет Джеком – хрусткой, холодной тишиной, которая наступает незадолго до снегопада. Я ежусь в его толстовке, а он берет меня за руку и ведет вниз по гребню под звездным небом и пологом из сосен. Чем дольше мы держимся за руки, чем теплее и бодрее я себя чувствую, тем увереннее становится моя походка.

Он останавливается на залитом лунным светом склоне и, наклонившись ко мне, обращает мое внимание на ближайшую вершину, поверхность которой испещрена колеями.

– Вон там я умер в первый раз, – говорит он, указывая пальцем вправо, на внушительную линию крыши, виднеющуюся сквозь растущие у склонов деревья. – Второй этаж, третье окно слева. То место я называл своим домом, – поясняет он, ведя меня вниз.

– Ты там жил?

– Почти четыре года. Школа-интернат для трудных мальчиков-подростков. – Заметив мой удивленный взгляд, он добавляет: – Мои родители постоянно дрались, и когда мне было тринадцать, отец нас бросил. Мать впала в депрессию, а я стал попадать во всевозможные передряги. Одно отстранение от занятий сменялось другим, но ее это не волновало, поскольку она начала с кем-то встречаться. В общем, ей было не до меня. Той осенью, когда мой старший брат уехал учиться в колледж, она обручилась и отправила меня сюда. – Джек пожимает плечами, будто в случившемся нет ничего особенного, но нахмуренные брови говорят об обратном. – С тех пор домой я уже не возвращался.

Я останавливаюсь, заставляя его тоже остановиться.

– Почему?

Не выпуская моей руки, Джек наклоняется, чтобы подобрать гладкий обломок скалы, оставшийся после схода породы, и бросает его в овраг так, будто пускает блинчик по водной глади.

– Каждые зимние каникулы мать обещала, что приедет за мной и заберет домой на Рождество, но так ни разу и не приехала. Всегда у нее находилось какое-нибудь оправдание. Через год она снова вышла замуж и сменила нашу фамилию с Соммерс на Салливан. Я был в бешенстве. Мне казалось, что она предпочла своего нового мужа мне.

Мое сердце отзывается болью. Говоря, Джек пожимает плечами так, будто в этом нет ничего особенного, хотя на самом деле его здесь бросили. Он был покинут единственной женщиной, которая могла бы его исцелить.

– Я ненавидел это место, – признается он, медленно качая головой. – И изо всех сил старался, чтобы меня выгнали, ведь тогда матери пришлось бы за мной приехать. Однажды меня даже арестовали.

– Тебя? За что? – спрашиваю я, когда он шагает дальше, ведя меня за собой вдоль основания хребта.

С кривоватой усмешкой Джек принимается загибать пальцы, считая:

– Употребление алкоголя несовершеннолетним, уничтожение имущества, сопротивление при аресте… – Я смеюсь, не в силах сдержаться. – Что? – с притворным негодованием восклицает он, притягивая меня ближе к себе, чтобы я не споткнулась о камень. Наши плечи соприкасаются. – Что смешного?

– Ничего, просто мне трудно представить тебя в роли опасного бунтаря. – Я вспоминаю, что, высматривая его имя на экранах в Обсерватории, неизменно находила его во главе рейтинга. Джек – студент-отличник, которому Кронос предложил перейти в разряд Стражей. Тем не менее он презрел все правила Геи и в конце концов оказался здесь. – Так что же случилось?

– Я воспользовался правом сделать единственный телефонный звонок и позвонил маме.

– И?

– И она не взяла трубку.

Он вздрагивает, глядя вдаль, как будто часть его все еще ждет ее.

– Мне так жаль.

– Не стоит. Это было очень давно, – говорит Джек, крепко сжимая челюсть, отчего становится похожим на мальчика, злящегося, что его бросили.

Мы достигаем подножия хребта, и Джек останавливается у залитого лунным светом пруда, задумчиво жуя губу.

– Ты мне доверяешь? – спрашивает он, сверкая глазами, и тянет меня за рукав.

Я упираюсь, видя, что он увлекает меня к пруду.

– Хватит с меня купаний в холодной воде.

Он смеется.

– Обещаю, что не буду заставлять тебя плавать.

Я проникаю мыслями в ближайший корень и цепляюсь за него, твердо решив не дать себя окунуть.

Джек подходит к кромке воды, но не останавливается.

– Джек, что ты де…

Он опускает кроссовку на воду, и поверхность тут же замерзает. Мороз растекается и от другой его ноги, пока весь пруд не превращается в ледяную платформу.

– Пошли, – зовет он. – Это безопасно, правда.

Не успеваю я возразить, как он берет меня за руку и пятится, дерзко улыбаясь. И вот я уже стою рядом с ним на льду. Мои ноги скользят по поверхности, внутри клокочет смех.

– Я не каталась с тех пор, как была маленькой, – признаюсь я тоненьким голоском, сжимая его руку, чтобы удержать равновесие.

Я делаю неуверенный шаг и поскальзываюсь.

– Эй, полегче!

Джек притягивает меня к себе, предотвращая падение, и тесно прижимает к своему телу. Я кладу руки ему на плечи, и наши лица сближаются, а прерывистые дыхания смешиваются.

Достаточно близко, чтобы поцеловаться.

У меня перехватывает дыхание. Джек медленно отстраняется, позволяя мне взять его за руки. Я гадаю, что он задумал, когда он увлекает меня на середину пруда, заставляя двигаться медленными кругами по льду.

– Вот здесь я и познакомился с Чиллом, – говорит он, когда я твердо стою на ногах, но все же поддерживая под локоток.

– Где? На пруду?

– Нет, на глубине примерно в пятнадцать футов. Были зимние каникулы моего последнего года обучения. Я вырвался из общежития с выпивкой и несколькими парнями, которых считал своими друзьями. Мы пробрались через лес на горнолыжный курорт после закрытия, когда огни на склонах уже выключили. В итоге я оказался в снегу с переломом позвоночника. Никто не пришел меня искать. Кроме Геи. Она сказала, что мое выживание будет зависеть от моего последующего выбора, который нужно делать очень осторожно. Следующее, что я помню, – я брожу по склону холма босиком и знаю, что должен выбрать кого-то, кто будет присматривать за мной и защищать меня, блюсти мои интересы, только я понятия не имел, где и кого искать. – Джек поворачивается ко мне с вымученной улыбкой и продолжает: – В моей жизни никогда не было ни одного человека, который бы отправился на мои поиски, если бы я исчез. Никому не было дела до того, чтобы я безопасно добрался домой.

– А потом ты нашел Чилла?

Джек кивает и указывает в дальний угол пруда.

– Несколько дней спустя я сидел в пролеске рядом с кампусом и размышлял, что будет, если я заявлюсь в школу через три часа после собственной поминальной службы. Потом я увидел долговязого паренька в разноцветной рубашке и пристежном галстуке и решил, что он пришел с моих похорон. Кажется, я удивился. О Чилле я в то время не знал ничего, кроме имени – по крайней мере, то, как его звали тогда, – потому что мы были из разных тусовок. Тем не менее он оказался здесь, а парочка парней из школы, чьи художества были мне слишком хорошо известны, принялась перебрасывать его друг другу, точно мяч, на берегу пруда. Они сдернули с Чилла очки и зашвырнули их на лед. Чилл пошел забрать их, но замерзшая поверхность оказалась тонкой, и он провалился. А парни убежали.

– За помощью? – уточняю я, стараясь держать одну ногу перед другой, в то время как Джек легко скользит по льду.

– Нет. Они просто смылись. К тому времени, как я добрался до Чилла, он провел под водой никак не менее пяти минут.

Внезапно я понимаю, почему Чилл так боится воды.

– Ты стал его спасательным жилетом.

– Вроде того. – Джек пожимает плечами. – Я вытащил его и принялся делать искусственное дыхание. Это не должно было сработать, но когда я вдохнул в него воздух, он очнулся. Ни обморожений, ни повреждений мозга. Так он и стал моим куратором.

Джек катит нас обратно к краю пруда, держа меня крепко, когда я ступаю на хрупкий тростник.

– Значит, ты сам его обратил?

Я вспоминаю день нашей с Поппи смерти. Она отключила себя от кислородного баллона, пока Гея была в комнате, и, потребовав взять ее с собой, задохнулась. Не припомню, чтобы я ее спасала. Это сделала Гея.

– Что мне тебе ответить? Я довольно могущественный.

Джек трет костяшки пальцев о свою футболку. Тонкая ткань льнет к его груди с натруженными после колки дров мышцами. Вспомнив, как его обнаженный торс поблескивал от мороза, когда он натягивал на себя футболку, я заливаюсь румянцем.

Я игриво толкаю его, хотя бы для того, чтобы сбить спесь, но он прав. Я никогда не видела его таким, как сейчас, на пороге своего времени года. Он просто сияет. Искрится от магии. Равнодушный к холоду и с каждой секундой становящийся сильнее.

– О, ты смеешься? – говорит он, отступая назад и упирая руки в бока. Из ниоткуда материализуется сверкающий белый снежок. Джек отводит руку назад и швыряет в меня снежок. У меня перехватывает дыхание. Не из-за силы удара, а потому что не могу вспомнить, когда в последний раз видела снег. – Больше не воображай себя крутой! Я столько лет ждал этого момента!

У него в руке уже образуется другой снежок. Угодив им мне в плечо и осыпав лицо хлопьями снега, он весело хохочет.

– В эту игру могут играть двое!

Я протягиваю руку, направляя сознание в растущий в мелком иле на берегу корень, и, высвободив его силой мысли, подставляю подножку убегающему от меня спиной вперед Джеку. Он падает навзничь в мокрую траву, а я прыгаю на него сверху и, упираясь коленями по бокам его талии, прижимаю его руки над головой. Он тут же перестает смеяться. Его щеки раскраснелись, глаза становятся ясными и яркими, а бледно-серые радужки резко контрастируют с темными ресницами. Джек скользит взглядом по хлопьям снега в моих волосах, потом смотрит на мои губы.

Глаза Джека закрываются, дыхание становится густым от мороза, который, мерцая, тонким слоем ложится ему на щеки. Его пальцы, потрескивающие от магии, внезапно холодеют в моих ладонях.

Краем глаза я замечаю проплывающее мимо белое пятнышко и поворачиваюсь, чтобы поймать его. Потом еще одно. Вскоре их становится так много, что у меня перехватывает дыхание.

Снег.

Это не грязная слякоть, застоявшаяся в сточных канавах в марте. С неба падают пушистые толстые хлопья, похожие на перья. Кружась в воздухе, они опускаются на траву, образуя вокруг нас идеальный круг. Это очень красиво и волшебно, как будто мы лежим внутри снежного шара. Джек улыбается, когда снежинки приземляются ему на щеки и кончик носа. Мое горло сжимается от воспоминаний: снежные ангелы и катание на санках, перевязанные лентами коробки и какао в рождественское утро и долгие зимние школьные каникулы. Это просто подарок. Самый удивительный подарок, который мне когда-либо делали.

– Такое чувство, что я всю свою жизнь ждал, чтобы показать тебе это, – шепчет он.

Его крепкие сильные пальцы сжимают мои, и я не хочу, чтобы они разъединялись. Не хочу уезжать из этого места. Наши носы соприкасаются, дыхание становится холодным, сладким и нетерпеливым. Зимний жасмин. Тонкий лед. Приоткрытые губы.

– Мы не должны так рисковать, – шепчет он, и я чувствую, как учащается его пульс. – Если мы не уравновешены…

– Мы уравновешены.

Я чувствую это по гудению нашей кожи. И по тому, насколько полной сил себя ощущаю, когда нахожусь рядом с ним.

– Что, если я ошибаюсь?

Я закрываю глаза.

– А что, если ты прав?

Я легонько очерчиваю губами линию его рта. Джек наклоняет лицо к моему, и мы сливаемся в поцелуе. Мягкий и несмелый поначалу, он постепенно углубляется, делается беспечным и алчным, когда его язык скользит по моему. Чем дольше мы целуемся, тем теплее мне становится. Костяшки пальцев болят от прикосновения к Джеку, но я боюсь его отпустить. Боюсь, что сейчас открою глаза и это сияющее, искрящееся мгновение исчезнет.

– Кто здесь?

Мы резко вскидываем головы. В окнах школы-интерната вспыхивает свет. Я поднимаюсь, готовая бежать, но Джек тянет меня вниз, снова прижимая к своей груди и прикладывая палец к губам.

– Говорит директор школы. Я знаю, что там кто-то есть. Правила вам известны.

Лицо Джека расплывается в широкой улыбке. Положив ладони мне на затылок и запустив пальцы в волосы, он срывает с моих губ еще один поцелуй, который едва не воспламеняет меня.

Сквозь деревья пробивается луч фонарика.

– Если кто-то из студентов разгуливает здесь после отбоя, его ожидает строгое наказание. Немедленно выходите!

С трудом сдерживая смех, Джек помогает мне подняться на ноги и ведет меня прочь от школы, оставив наш круг снега таять. Мы бежим вверх по склону в темноте, рука об руку, возвращаясь в нашу тайную хижину, и я ни секунды не сомневаюсь, что если он попросит, я смогу даже взлететь.

29

Зубы для битвы

Джек

Мы с Флёр все еще пьяны от поцелуя, от того, что нас чуть не поймали. Смеясь, мы поднимаемся по тропинке обратно к хижине, чувствуя головокружение от усталости.

Окрашивающееся в нежные тона небо на востоке намекает на то, который час. Я чувствую, что мог бы проспать целую неделю. Мог бы до скончания века сидеть в этой дыре и чувствовать себя счастливым, пока рядом со мной Флёр.

– Я вернусь через минуту. Мне нужно… Ну, ты знаешь.

Отстранившись от меня, она указывает большим пальцем себе за спину, на уборную за хижиной. Наблюдая за ее удаляющейся спиной, я думаю о том, что хотя она, должно быть, замерзла, походка у нее пружинистая, какой я никогда раньше не видел. Распространяемый ею сладкий аромат навевает мысли о цветущем саде.

Из дымохода поднимается тонкая струйка дыма. Очевидно, внутри стало холодно. Я направляюсь к поленнице и хватаю несколько бревен для костра.

В следующее мгновение я чуть не роняю их, а моя улыбка гаснет.

На колоде для колки дров я замечаю клочок бумаги, приколотый лезвием топора. Рядом с ним лежит сотовый телефон.

Я откладываю дрова и оглядываюсь, чтобы убедиться, что Флёр в уборной не грозит опасность, после чего аккуратно высвобождаю бумагу.

Десять цифр. Номер телефона, записанный почерком Лайона. Определенно, его рука вывела эти странные старомодные закорючки чернильной перьевой ручкой.

Предполагается, что мы в безопасном укрытии. Как же тогда он нас нашел? Никто не должен знать, что мы здесь.

Дверь уборной со скрипом открывается, и я поспешно заталкиваю сотовый телефон и записку в карман, прежде чем Флёр окажется достаточно близко, чтобы ее заметить. Она идет ко мне все той же пружинистой походкой, с тем же запахом надежды и той же легкостью в глубине глаз. Меня эти обстоятельства просто сбивают с ног. Схватив меня за футболку, она встает на цыпочки, чтобы одарить поцелуем. Ее губы приоткрываются, и я чувствую, как часть моей силы, моей магии исчезает, ускользает от меня, чтобы напитать ее.

Испытывая чувство вины, я целую ее в лоб.

– Ты совсем замерзла, – говорю я, растирая ее руки, хотя, наверное, только усугубляю ситуацию. – Тебе лучше пойти в дом и погреться. Поспать немного.

– Ты уверен?

Она обхватывает себя руками, защищаясь от ветра.

– Я скоро приду.

Она поднимает два лежащих у моих ног бревна и несет их внутрь, не обратив внимания на клочок бумаги, все еще трепещущий под лезвием топора. Когда она уходит, я внимательно всматриваюсь в тени деревьев и в нависающие гребни холмов в поисках какого-нибудь знака, что там кто-то есть. Втягиваю носом воздух, но пахнет только дымом и Флёр.

Я взбираюсь на холм на безопасном расстоянии от хижины, достаточно высоко, чтобы поймать сигнал сотовой сети.

На том конце берут трубку, но продолжают хранить зловещее молчание. Секунда проходит за секундой, но я знаю, что Лайон слушает.

– Чего вы хотите? – осторожно спрашиваю я.

– Джек. – Лайон выдыхает мое имя, как будто испытывает облегчение от того, что слышит мой голос. Как бы мне хотелось, чтобы это чувство было взаимным. – С тобой все в порядке? Флёр с тобой?

– Мы в порядке, – выдавливаю я. – А вы где?

– Недалеко, – отзывается он.

Но и не близко тоже. Любой намек на его запах выветрился к тому моменту, как мы с Флёр вернулись с пруда.

– Откуда вы узнали, где нас искать?

– Вороны. Они следили за побережьем, ожидая вашего появления. Сожалею только, что Стражи Кроноса нашли вас первыми.

Я поднимаю глаза на залитые лунным светом ветви вокруг хижины. Я не видел ни одной вороны с тех пор, как мы покинули пляж Кроатан. Я обшариваю взглядом тени в лесу в поисках одного из дымных туманов Геи, но темнота не позволяет ничего рассмотреть.

Я стискиваю зубы, вспоминая парня-Лето, который загадочным образом появился на пляже. Сайрус, уже умирающий в конце своего сезона, настаивал, что именно Гея отправила его туда.

– Откуда вам знать, что это не Гея сказала Стражам, где нас искать?

– Ты можешь доверять ей, Джек.

– Если вы сами так чертовски ей доверяете, то зачем убили ее пчелу?

На линии воцаряется долгая тишина, а когда Лайон наконец заговаривает снова, в его голосе слышатся нотки раскаяния:

– Бремя этого выбора ложится не на Гею.

Я опускаюсь на валун и тру глаза. Я устал. Слишком устал для этого разговора.

– Прошу прощения. Я вовсе не хотел показаться неблагодарным.

– Тебе не за что просить прощения. Это справедливый вопрос, – отвечает он. – Только так я мог быть уверен, что вы выберетесь из Обсерватории. Я и не жду, что ты поймешь. Пока, во всяком случае.

– Думаю, что понимаю. – Я зарываюсь головой в ладони. Лайон никогда меня не предавал. И все же я знаю, что должен немедленно прекратить диалог. Слишком рискованно разговаривать с ним, когда он так близок к Гее. Трудно понять, кому он на самом деле предан. Закрыв глаза, я снова вижу свет пчелы, умирающей под подошвой его ботинка. Но мне больше не к кому обратиться. – Заместитель Эмбер нашел нас на пляже Кроатан. Он не вернулся назад через лей-линии.

Телефон снова замолкает, и я начинаю беспокоиться, что перешел черту. Что признался в чем-то непростительном.

– Ты забрал его жизнь? – спрашивает Лайон.

Его вопрос меня пугает. Разве я его прикончил? Неужели я несу за это ответственность? Я ли украл его жизнь? Или так только кажется, потому что вся эта авантюра затеяна мной?

– Нет. – Я прижимаю ладонь к глазам, но вспышка цвета на внутренней стороне век напоминает мне о низвергнутой с небес магии Хантера. – Эмбер. Это был несчастный случай.

– В пылу битвы такие вещи неизбежны, – мягко говорит Лайон. – Твои друзья сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить.

– Кронос знает, где мы находимся?

– Пока нет, но одна из его команд уже близко. Под предводительством Дугласа Лаускса. – Я чертыхаюсь. – Они сузили ваше местоположение до радиуса всего в несколько миль и сейчас ждут подкрепления.

Всего несколько миль. Я вскакиваю на ноги. У нас есть самое большее пара часов. Тянущийся над долиной дым из трубы приведет их к нам, как дорожка из хлебных крошек. Флёр скоро заснет вместе с остальными, разбитая и уязвимая, какими все мы были, когда нас выбросило на берег.

– Мне нужно идти.

– Нет, Джек. Убегать не мудро. Они придут только за тобой. – Лайон инструктирует меня поспешно, будто боится, что я завершу разговор раньше, чем услышу то, что он должен сказать. – Оставайся на месте, позволь им найти себя. Их слабость в том, что они не доверяют друг другу, и называются армией лишь благодаря своей численности, но они не смогут сражаться как единое целое. Как только они будут повержены, у вас появится верный путь к спасению.

– Целая армия? Прошлой ночью нас едва не прикончила одна команда Стражей и два Времени года. А сколько еще их будет?

– Количество не имеет большого значения. Чем дольше вы, Времена года, остаетесь вместе, тем сильнее становитесь. Они не дадут вам спокойно уйти, Джек. Переманивайте на свою сторону тех, кто будет слушать. Берите силу у других, где только можете.

– А что насчет вас? Если вас это так волнует, то почему же, черт возьми, вы сейчас не с нами?

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы помочь. – Я пинаю ногой валун, вспоминая все свои прошлые разговоры с матерью, когда звонил ей и просил вызволить из треклятой школы. – Мое присутствие лишь сделает вас более уязвимыми. У меня нет зубов для битвы.

Я провожу рукой по волосам, оглядывая долину и гадая, где сейчас находятся Стражи и как скоро они сюда доберутся.

– Что, если я не смогу защитить остальных?

Бежать? Драться? Неужели мой выбор сводится только к этим двум вариантам? Что, если Кронос был прав и любое мое решение приближает нас к одному и тому же дерьмовому концу?

– Ты не был бы мужчиной, если бы не испытывал страха, Джек, – произносит Лайон тем же мягким голосом, которым говорил в тот день в Центре Управления, когда Кронос предсказал мою смерть. – Ты не одинок. У тебя есть Флёр и остальные. Держитесь друг за друга. Я сделал все, что мог. Я верю в тебя, Джек.

Связь обрывается прежде, чем я успеваю спросить его почему.

30

Расстояние между нами

Флёр

Пальцы у меня на ногах онемели, а губы все еще покалывает, когда я оставляю Джека у поленницы и захожу внутрь. В домике пахнет подгоревшим тушеным мясом и немытыми телами. Оставленная для Джека порция рагу, к которой он так и не притронулся, разварилась до состояния густой несъедобной массы на дне котелка. Я открываю железную дверцу печки так тихо, как только могу, чтобы не разбудить остальных. Поппи шевелится, когда я подбрасываю в топку полено. В ее дыхании слышится присвист, которого не было прошлой ночью, когда она легла спать. Она садится и шмыгает носом.

– Ты вернулась, – говорит она чуть слышно.

– Как ты узнала, что я уходила? – шепотом спрашиваю я.

– Да потому что Хулио проснулся и полночи беспокоился о вас двоих, – ворчит Мари из своего спального мешка в углу. – Остальным дела нет до того, где вы бродите и чем занимаетесь.

Она перекатывается на бок и поворачивается к нам спиной, но я уверена, что она слушает.

– Не обращай на нее внимания, – советует Поппи, откидывая для меня край своего спального мешка, и я забираюсь к ней и закрываюсь, насколько возможно. Ее тело липкое и пахнет солью, как будто те шесть недель, что мы провели в море, еще не сошли с ее кожи. – У тебя ноги совсем замерзли! – восклицает она, позволяя мне согреть их об нее. Я не могу сдержать улыбку, возвращаясь мыслями к пруду, снегу, поцелую Джека… Поппи искоса посматривает на меня. – Зима тебе очень к лицу.

Я кладу голову ей на плечо, и она прижимается ко мне.

– Прости, что заставила тебя бодрствовать. Я не собиралась волновать тебя.

– Дело не в этом. Я знала, что с тобой все будет в порядке. Дело в Вуди, – шепотом признается она. – Ночью ему стало плохо. Чилл дал ему немного аспирина, и примерно час назад он снова заснул, но его нога… выглядит не очень хорошо.

Длинные волосы Вуди слиплись от пота, запах которого просачивается ко мне через комнату. К нему примешивается гнилостная вонь инфекции, просачивающаяся сквозь повязки.

Поппи натужно кашляет в ладонь. Остальные начинают шевелиться. Бледный луч солнца проникает сквозь грязное оконное стекло, высвечивая лихорадочный румянец на ее щеках. Поппи снова заходится в кашле, на этот раз зарываясь лицом в спальный мешок.

– Ты тоже неважно выглядишь.

Я глажу ее по волосам, отводя их назад, и кладу ладонь ей на лоб. Он чересчур теплый. Даже горячий.

– Ничего особенного, – отмахивается она. – Я в полном порядке.

Чилл садится и почесывает грудь, хмуро оглядывая комнату, будто не сразу вспоминая, как он сюда попал, потом с трудом поднимается на ноги, морщась при виде сгоревшего котелка на печи.

Дверь распахивается, и в комнату вместе с Джеком врывается холодный ветер.

– Как мило, что ты все же изволил к нам присоединиться, – бормочет Чилл.

Джек не обращает на него внимания. Я жду, когда наши взгляды встретятся, чтобы безмолвно и неловко тайком обменяться признаниями о проведенной вместе ночи. Но он проходит прямо в заднюю комнату.

Я вылезаю из спального мешка Поппи и следую за ним, наблюдая, как он набивает рюкзак Чилла запасной одеждой и припасами. Он собирает еду Слинки и несессер Мари и засовывает их в ее рюкзак, который ставит рядом с сумками Поппи и Вуди у двери.

– Джек, что происходит?

Он протискивается мимо меня и хватает со стола ключи от машины.

Эмбер садится и трет глаза, гневно глядя на Джека. Кажется, вот-вот начнет огнем швыряться.

Хулио зарывается глубже в свой спальный мешок и натягивает его себе на голову.

– Если вы не заткнетесь и не дадите мне поспать, я поубиваю вас всех до единого.

Джек открывает входную дверь, впуская еще один порыв холодного воздуха, и выбрасывает сумки на крыльцо. Остальные смотрят на меня, раскрыв рот, как будто я знаю, какого черта тут творится. Я выхожу вслед за ним на улицу и плотно закрываю за собой дверь.

– Джек! – Я обхватываю себя руками в попытке защититься от влажного холода, проникающего в мои носки, просачивающиеся сквозь всю мою одежду, а Джек тем временем отпирает машину и начинает загружать в нее сумки. – Джек, что случилось?

– Они уезжают после завтрака, – объявляет он, не глядя на меня.

– Кто?

– Поппи и Чилл. Вуди и Мари. Они забирают машину. Им нужно убираться отсюда.

Он захлопывает заднюю дверь, и я встаю у него на пути.

– Ты же не серьезно.

– Они не могут здесь оставаться.

Я обхватываю себя руками.

– Что ты такое говоришь? Откуда вообще взялись подобные мысли? Мы не должны разлучаться!

– Только не говори, что ты не чувствуешь запаха. Инфекция Вуди распространяется. Если начнется сепсис, он умрет. Мари и Поппи тоже больны.

– Значит, найдем аптеку или врача, – бормочу я. – Добудем антибиотики для Вуди. Мари и Поппи, наверное, просто простудились, и им нужно отдохнуть.

– Некогда нам отдыхать! – Он хватает меня за плечи. От хладнокровного, уверенного в себе парня, который ходил по воде и заставлял снег падать с неба, не осталось и следа. – Разве ты не видишь? Каждую минуту, проведенную с нами, они подвергают себя опасности. Их никто не ищет. Охота идет только на нас. Нас могут учуять, Флёр. И выследить. Пока Поппи и Чилл здесь с нами, они подвергают себя опасности. Если они умрут на этой горе, это будет наша вина.

Он отпускает меня, словно только сейчас осознав, что причиняет мне боль.

– Умереть? Почему они должны умереть? Что случилось? Чего ты мне не рассказываешь?

Он потирает глаза. Он уже слишком давно не спал. Он просто устал, потому и болтает вздор.

– Стражи Кроноса знают, что мы здесь, – говорит он. – Они скоро придут за нами.

– Мы пробыли здесь меньше суток. Никто не охотится так быстро. – Они никак не могли найти нас за такое короткое время. Если только мы сами не привлекли к себе внимание и не привели их сюда. – Это наша вина? Неужели это из-за снега? Кто-нибудь видел нас в школе?

– Нет. – Он морщится. – Нет, Флёр. Ничего подобного. – Он привлекает меня к себе, дыша мне в макушку. – Я не знаю, как они нашли нас.

– Кто? – Мы оба оборачиваемся на звук голоса Хулио. Они с Эмбер стоят на ступеньках крыльца. – Кто нас нашел?

Джек берет меня за руку, прижимая к себе.

– Команда Дуга Лаускса. – Мой желудок камнем устремляется вниз. – Лайон говорит, что они выследили нас здесь. Он сам не знает, как им это удалось.

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду под этим своим «Лайон говорит»? Откуда Лайон знает, где мы находимся? Ты уверял, что никто не в курсе, куда мы направляемся.

Хулио переводит взгляд с Джека на меня, будто я его каким-то образом предала.

– Это не имеет значения. – В голосе Джека звучит неподдельное отчаяние, и я задаюсь вопросом, не солгал ли он насчет снега? Может быть, все же именно собственная глупость привлекла сюда Стражей. – У них есть только приблизительное представление о нашем местонахождении. Но им не потребуется много времени, чтобы найти нас.

– Как скоро? – спрашивает Эмбер.

– Через несколько часов, если повезет. – В окне появляются лица Чилла и Поппи, а тень Мари заслоняет входную дверь. Понизив голос, Джек добавляет: – Лайон считает, что мы должны остаться и сражаться – все четверо. Место тут подходящее, и, прогнав их, расчистим себе путь к отступлению.

Горячий ветер задувает через гребень, бросая пригоршни волос мне в глаза. Я убираю их, встревоженно глядя на собирающиеся над головой черные тучи.

– Мне казалось, ты говорил, что это безопасное место! – рычит Хулио.

– Так и есть. Мы можем его укрепить и защитить, но только все вместе.

– А если мы этого не сделаем? – Звучит так, словно Хулио проводит черту на песке. Как будто мы вольны принять чью-то сторону и даже уйти.

Выражение лица Джека становится жестче. Он бросает ключи от машины Хулио, и тот ловит их, прижав к груди.

– После завтрака садись в машину и поезжай прочь с горы. Оставь кураторов в первой попавшейся медицинской клинике, после чего вы с Эмбер сами по себе. Только расстаньтесь с Чиллом и Поппи, прежде чем вас выследят.

Из моего горла вырывается сдавленный звук. Они не могут уйти, мы не можем разделиться.

– А как же Флёр? – спрашивает Хулио, сжимая ключи от машины с такой силой, что белеют костяшки пальцев.

– Флёр вольна выбирать что пожелает.

Джек отпускает мою руку, выдергивает топор из колоды, разворачивается и шагает вверх по склону холма в лес. Наблюдая за его удаляющейся спиной, я чувствую, как от моей души откалывается кусок.

– Ты можешь поехать с нами, – предлагает Хулио. – Мы позаботимся о тебе.

Эмбер не возражает. Значит, они готовы поддерживать мой заряд и исцелять меня в случае необходимости. Но кто тогда останется и будет драться плечом к плечу с Джеком? Кто защитит его? Кто спасет Зиму, которая рисковала своей жизнью ради моей?

– Я остаюсь, – сообщаю я Эмбер и Хулио и поднимаюсь по ступенькам в дом, чтобы приготовить завтрак и попрощаться.

* * *

Как оказалось, объяснять ничего никому не нужно, потому что окна в хижине очень тонкие. Мари отступает в сторону, чтобы пропустить меня внутрь.

– Мы уезжаем, не так ли? – спрашивает Вуди.

Он уже проснулся и сидит на шатком стуле в кухне, вытянув ногу на маленькой деревянной табуретке.

Поппи наблюдает за мной, и ее ясные голубые глаза слишком красноречиво передают ее мысли. Я хватаю пустую кружку и ложкой всыпаю гранулы растворимого кофе.

– После завтрака. Неподалеку расположен город. Прошлой ночью я видела его огни в долине. Думаю, там вы найдете врача, который вылечит инфекцию.

– А что потом? – спрашивает Чилл, разрывая коробку с хлопьями и с громким стуком ставя ее на стол.

– А потом вы поедете дальше, – заявляет Хулио не терпящим возражений тоном и бросает Чиллу ключи от машины. Стоящая в дверях позади Хулио Эмбер незаметно вытирает глаза рукавом. – Вы постараетесь проложить между нами как можно большее расстояние. Как можно дольше держитесь вне сети. Они не смогут последовать за вами.

Он смотрит в пол, избегая встречаться взглядом с Мари, которая широко раскрывает рот от неожиданности.

Слезы застилают мне глаза. Мне хочется обнять его, обхватить руками их обоих за то, что решили остаться, но это было бы эгоистично, учитывая, чего им стоил этот выбор.

– Вот, значит, как? – раздраженно вопрошает его Мари, опуская Слинки на пол и закладывая сигарету за ухо. – Собираешься бросить меня ради них? – Она с отвращением указывает на Вуди. – Головорезы Кроноса на подходе, и ты думаешь, что вот он сумеет нас от них защитить? Человек, который уклонился от призыва? Ты, должно быть, шутишь!

– Я отказался от военной службы по идейным соображениям, – возражает Вуди, – а это большая разница, знаешь ли.

– Плевать мне на его соображения! – рявкает Мари на Хулио, как будто Вуди вовсе нет в комнате. – То, что твоя подружка дала ему нож, не делает его меньшим слабаком.

– А то, что ты носишь чужие армейские жетоны, не делает тебя треклятым героем! – Хулио тянет на себя висящую у нее на шее цепочку и подносит бирки к ее лицу. – На них значится вовсе не твое имя. Эта честь тебе не принадлежит. Так что перестань вести себя так, будто тебе единственной из нас приходится идти на жертвы.

Он отпускает цепочку, и жетоны падают на грудь Мари.

– Да пошел ты!

– Нет уж, сама туда иди! – Я подпрыгиваю, когда Хулио выхватывает сигарету у Мари из-за уха и швыряет на пол. – Мне следовало бы прислушаться к словам Геи тогда на мосту. Она сказала, что некоторые люди не хотят быть спасенными. Ты ясно дала мне это понять с того самого дня, как мы встретились. И знаешь что? Я больше не чувствую себя виноватым. Нравится тебе это или нет, но ты жива, как и все остальные здесь. Не хочешь ехать с ними? Ну и отлично, иди тогда пешком. Только учти, что я ничего тебе не должен.

Никто из нас не произносит ни слова. За все те годы, что я знаю Хулио, ни разу не видела, чтобы он потерял самообладание. Только не так. Проникающий в окна солнечный свет тускнеет. Ветер шелестит опавшими листьями, поднимая их в воздух, а голые ветви деревьев царапают стены хижины. Погода меняется в соответствии с настроением Хулио.

У Мари дрожат губы. Она подхватывает своего кота и выбегает наружу, громко хлопнув дверью.

Эмбер порывается было следом за ней.

– Пусть идет. – Хулио бросает взгляд на сгущающиеся тучи за окном и медленно вздыхает, чтобы избавиться от сковывающего плечи напряжения, понимая, что гроза лишь привлечет внимание, в котором мы сейчас совершенно не нуждаемся. – С этой горы можно спуститься только одной дорогой. Ребята подхватят Мари у подножия. К тому времени она как раз успеет остыть.

– А если она не захочет отправиться с нами? – спрашивает Чилл.

– Это ее выбор. Мне надоело принимать решения за нее.

Хулио отступает в заднюю комнату. Мы с Эмбер переглядываемся, думая, очевидно, об одном и том же.

Ветер утих, но небо над хижиной по-прежнему хмурится и затянуто тучами. Хулио воспринял ситуацию куда тяжелее, чем показывает.

Эмбер встает за стулом Вуди, и он откидывает голову назад. Протекающий между ними безмолвный диалог намекает, будто они с самого начала догадывались о подобном исходе. Будто они уже попрощались. Так же как мы с Поппи сделали в больничной палате много лет назад, примирившись с неизбежным.

Поппи стоит одна у окна. Я обхватываю ее руками и смотрю на наше отражение в стекле.

– Все будет хорошо, – уверяю я сквозь комок в горле. Она очень слабая и хрупкая, и мое нежелание отпустить ее от себя тает с каждой минутой. Я продолжаю обнимать ее. Джек прав. С нами она не в безопасности. Нет, на самом деле ни один из них не в безопасности. – Найдите с Вуди врача, вам требуется медицинская помощь. А когда выздоровеете, сможете отправиться куда угодно. Во все те места, о которых говорил Джек.

– Я думала, у нас будет больше времени, – всхлипывает она, утирая слезы с лица.

– И я тоже.

Когда она поворачивается, чтобы обнять меня, я чувствую хрипы в ее легких, слабость ее объятия и окончательно утверждаюсь в правильности принятого решения. Откидывая волосы с ее лица, я изо всех сил стараюсь улыбнуться.

– Скоро мы снова увидимся, – шепчу я. Потому что верю в это. Приходится верить, иначе я ни за что ее не отпущу.

Свет в окне колеблется, и я смаргиваю горячие слезы. Джек спускается с холма, и Чилл встречает его на опушке леса и что-то говорит. А потом с силой пихает его, но Джек стоически это выдерживает, будто заслужил это. Он позволяет Чиллу толкнуть себя еще раз. И стукнуть в грудь. Затем Джек хватает его за рубашку и крепко обнимает, так что Чилл не может ни оттолкнуть его, ни снова ударить. Он держит его до тех пор, пока плечи Чилла не начинают трястись, а у Джека краснеют от слез глаза. Наконец им остается лишь попрощаться – и только тогда Джек разжимает руки.

31

Логово льва

Джек

Мы дежурим в хижине по очереди – я и Флёр, потом Эмбер и Хулио, настороженно высматривая какое-нибудь движение между деревьями. После отъезда наших кураторов воздух сгустился от напряжения, и наше отвратительное настроение находит отражение в серой мгле неба, а беспокойство – в бесновании ветра. Каждое покачивание ветки дерева – это ложная тревога, каждый шелестящий лист – отвлекающий маневр. Как бы высоко на гребень я ни забирался, я не вижу ни намека на то, что готовит для нас Дуг.

Розовые волосы Флёр мелькают маленьким светлым пятнышком у подножия холма. Она патрулирует периметр вокруг хижины, нагибаясь, чтобы установить ловушки из рыболовной лески, которую нашла в сарае моего деда. Время от времени она касается руками стволов деревьев, как будто их корни образуют некую сеть, и каким-то образом получает от них информацию. Точно так же, как сегодня утром она дотронулась до моего лица и поняла, что что-то не так. С тех пор она уже не смотрит на меня так, как раньше, и мне остается только гадать, не винит ли и она меня в случившемся по примеру Хулио. Не возлагает ли на меня ответственность за то, что это место больше не безопасно для нас.

Что бы там Хулио ни думал, Лайону я ничего не сообщал. Не рассказывал о наших планах, хотя очевидно, он с самого начала знал, что я задумал. В любом случае мне не верится, что Лайон способен продать нас с потрохами. Он слишком многим рисковал, чтобы помочь нам добраться сюда. Жаль только, я не понимаю движущих им соображений.

Над хребтом завывает юго-восточный ветер. Его порывы неприятно греют мне спину, наверное, потому что Хулио все еще злился на меня. Он сейчас заколачивает досками окно хижины, вбивая гвозди молотком с такой силой, точно они повинны во всех его горестях. Я беру топор и возвращаюсь к работе, разрубая длинные стволы деревьев, очищая их от веток и складывая в шаткие штабеля на вершине холма, прежде чем закрепить натяжным тросом.

Закончив, я осматриваю хижину. Флёр сидит на валуне, наблюдая за облаками, а рядом с ней возвышается груда камней размером с кулак. Я хотел было пошутить о том, что они слишком малы и едва ли смогут нанести реальный ущерб, но решаю этого не делать.

– Мне очень жаль, – говорю я ей.

Наша смена закончилась, и я спешу снять с души груз, прежде чем мы войдем внутрь и попытаемся уснуть.

– Не стоит. Отослать их было правильным решением.

Она вертит в руках пустую катушку от лески, при виде которой на меня накатывает тоска по деду и его успокаивающему присутствию. Ужасно, что не осталось никого, кто бы прикрыл мне спину.

– И все же, – говорю я, откидывая волосы с глаз, – легче мне от этого не становится.

Стук молотка прекращается. Порыв ветра ерошит волосы Флёр, и из хижины доносится перепалка Хулио и Эмбер.

– Они весь день препираются, – говорит она, откидывая пряди с глаз.

– Насчет чего?

– Насчет всего сразу и ничего конкретного.

Морщась, точно от боли, Флёр вслушивается в их перебранку. Прядь ее волос прилипла к уголку губ, и мне хочется дотянуться до нее, смахнуть и поцеловать Флёр, как прошлой ночью. Держать ее в объятиях и не дать ничему развалиться на части.

Дверь хижины распахивается, ударяясь о стену, и на крыльцо выскакивает Эмбер. Хулио следует за ней по пятам, сжимая молоток и сверля взглядом ее удаляющуюся спину.

Ветер меняется под стать настроению Эмбер, принося с собой намек на что-то, чего не было еще мгновение назад. Я встаю, пытаясь уразуметь, в чем дело.

– Что случилось? – спрашивает Флёр.

– Кто-то идет.

Что-то здесь не так. В воздухе ощущается какой-то запах, а Стражей мы вообще не должны были учуять.

Я шагаю к хижине.

– Что он увидел? – спрашивает Хулио у Флёр, когда я врываюсь внутрь, выхватываю кочергу из стоящего у печи ведерка и выуживаю из буфета нож.

Эмбер встречает меня у подножия крыльца.

– Что происходит?

Я задумываюсь над тем, чтобы отдать свой топор Флёр, но она способна защитить себя, превратив в оружие любое дерево в лесу. Именно поэтому я и выбрал это место. Здесь безопасно для нее, а не для меня. Кочергу я бросаю Хулио, а Эмбер протягиваю нож.

– Разве Флёр оружие не нужно? – удивляется она, неохотно беря нож.

– Я и так справлюсь, – заверяет Флёр.

– Ее оружие – это сама гора, – объясняю я Эмбер, которой никогда не приходилось сражаться с Весной. Откуда бы ей узнать? Часть меня думает, что, возможно, Лайон был прав. У нас есть преимущество над нашими противниками. Мы так давно сражаемся друг с другом, что можем с легкостью предугадать каждый шаг и выпад еще до того, как он будет сделан. – Будем держаться парами. Спина к спине – это единственный способ победить их. Что бы вы ни делали, не позволяйте Стражам дотрагиваться до вас.

Эмбер отступает на шаг, нюхая воздух.

– К нам идут не только Стражи, – объявляет она, крепче перехватывая рукоять ножа. – С ними Лето. Движутся с юга.

Хулио качает головой, наклоняясь к ней ближе.

– С юго-запада.

– А с севера следует Зима, – добавляет Флёр.

Я отмечаю запах, по крайней мере, двух Осеней. Одна с северо-запада, вторая – чуть южнее. Мы с Хулио встречаемся взглядами, и он показывает, что тоже их чувствует. Итак, к нам на всех парах мчатся четыре Времени года. Но где же Стражи?

Мы встаем в круг спиной к спине и ждем.

Ветер меняется, порывами проносясь над гребнем, разбрасывая сухие листья.

Стая черных птиц с карканьем поднимается в воздух прямо над уборной, а другая живая пронзительно кричащая туча застилает небо за хижиной.

Рядом с обзорной площадкой покачивается ветка, потревоженная натянутой Флёр леской. Она поднимает кулак, готовясь захлопнуть ловушку. Я дотрагиваюсь до нее, и она замирает.

«Переманивайте на свою сторону тех, кто будет слушать. Берите силу у других где только можете».

– Мы не хотим драться с вами! – кричу я.

– Если бы вы не хотели ни с кем драться, – доносится из леса девичий голос, – то не развеяли бы Осень по ветру!

– Это был несчастный случай, – слышу я свой собственный голос, возвращающийся ко мне после попытки отыскать ее. – Он пытался убить нас. Мы не могли этого допустить. И сейчас не позволим этому случиться. – Ветер шепчет в кронах деревьев, скрывая ее перемещения. – Я могу все объяснить. Присоединяйтесь к нам, если хотите. Или просто уходите. Мы не станем чинить вам препятствий.

Мое внимание привлекает вспышка цвета, мелькнувшая за стволом дерева и снова скрывшаяся. Синяя прядь в волосах выдала ее с головой.

– Неве! – Ответа нет. Неве Ондинг – Зима, давняя подруга Ноэль, которой я никогда не нравился. Однако сейчас я стараюсь об этом не задумываться. – Что ты здесь делаешь? – Ее регион заканчивается на границе Западной Вирджинии, почти в ста милях отсюда.

– Кронос открыл границы и назначил награду за твою голову. Времени года, которому удастся тебя одолеть, полагается двести пятьдесят очков и переезд.

Награда? Это и есть то самое подкрепление, которого ждала команда Дуга – прибытие Времен года, соблазненных обещанием награды? Неве высовывает нос из-за дерева. Ее ноздри раздуваются, чуя запах Лета, осторожно поднимающегося по склону позади нас, и приближающихся Осеней. Даже если ей и хочется выйти поговорить со мной, сейчас она ни за что не станет подставляться под удар. Лайон был прав. Они все сами по себе.

Раздается треньканье натянутой лески, и Флёр резко сжимает кулак. Два дерева на гребне холма отступают, выпуская лавину бревен. Где-то у подножия слышится вскрик Лета.

Через несколько секунд к нам устремляются два парня-Осени, метя в Эмбер и Хулио и нарушая целостность нашей группы. Эмбер вырывается из нашего круга, делая широкий замах ножом и тесня противников. Ее клинок поражает первого, взрезая на нем рубашку, а второго она пинает ногой, когда тот подбирается достаточно близко, бросая полные ненависти взгляды на Хулио. Эмбер использует отвлекающий маневр, чтобы полоснуть Осень лезвием по лицу, и тот бросается на нее с разъяренным криком.

Я хватаю Флёр за руку и толкаю ее за валун, как раз в тот момент, когда второй парень-Осень швыряет к ногам Хулио огненный шар. Сухие листья мгновенно вспыхивают, разгораясь в большой пожар. Хулио отскакивает назад, прикрывая лицо руками.

Направив на нападавшего корни деревьев, Флёр прижимает его к земле, а я тем временем спешу к колодцу.

– Хулио! – кричу я сквозь пламя.

Он поворачивается на мой голос, отшатываясь от жара. Я дергаю рычаг, и из крана льется вода. Хулио призывает струю к себе, и она вырывается подобно гейзеру и заливает огонь.

Стряхнув воду с лица, Хулио поднимает молоток и сквозь дым пробирается к парню-Осени, которого Флёр держит в силках корней. В отчаянной попытке высвободиться тот впивается ногтями в плоть растения – в плоть Флёр.

– Флёр? – Я поворачиваюсь к валуну, но ее там уже нет. Не получив ответа, я чувствую, что меня охватывает паника. – Флёр!

– Я здесь, наверху! – Поднимаю голову и вижу, как она карабкается по стволу дуба, а вслед за ней лезет помятое Лето, скребя ногтями и ботинками кору, отчего на руках Флёр появляются длинные царапины. – Джек! Сзади!

Обернувшись, я вижу несущуюся на меня Неве. На ее запястьях алеют рубцы – должно быть, Флёр пыталась удержать и ее тоже. Неве приближается, и я готовлюсь к удару, но тут из-под земли между нами вырывается корень, разбрызгивая во все стороны грязь, и тащит ее, брыкающуюся и кричащую, в кусты.

Сидящая на дереве Флёр стонет. Царапины на ногах кровоточат, окрашивая джинсы в красный цвет. Ее нога соскальзывает, оказавшись в пределах досягаемости руки Лета, и я мечу в него топор, прежде чем он успеет тронуть ее хоть пальцем. Он уже светится, когда его тело падает на землю.

Флёр соскальзывает вниз по стволу. Нащупывая ногой ближайшую крепкую ветку, она смотрит остекленевшими глазами вдаль, будто мысленно все еще борется с Неве, которая барахтается где-то в подлеске, пойманная в ловушку корней Флёр. Не знаю, сколько времени Флёр сможет ее удерживать. И со сколькими еще Временами года она ведет сейчас мысленный бой.

Я отбрасываю топор и протягиваю к ней руки. Она дрожит, ее челюсти напряженно сжаты, а на лбу выступили капли крови и пота. Из хижины доносится победный клич, и над нашими головами проносится шар света. За ним следует вторая вспышка, и Флёр падает мне в объятия.

– Ты в порядке?

Я прижимаюсь губами к ее волосам, поглаживаю пальцами ее теплую шею. Она кивает, позволяя мне удерживать ее вес. Парень-Лето пропал. Неве никак не выпутается из подлеска, и, судя по всему, две Осени уже на пути домой. Но опасность пока не миновала.

– Идем.

Я беру ее за руку и легонько тащу за собой, следуя короткими перебежками в хижину, где остались Эмбер и Хулио, и настороженно ожидая появления команды Дуга.

Когда мы подходим ближе, я замечаю рыжеволосую голову Эмбер. Тяжело дыша, она вытирает пот с висков. Ее челюсть распухла, на ней красуется фиолетовый синяк, но при виде нас с Флёр она улыбается сквозь боль.

Эмбер бросает нож на землю и мрачнеет, когда, заглянув нам за спины, никого больше не обнаруживает.

– А где Хулио?

Флёр крепче сжимает мою руку.

– Мы думали, он с тобой, – говорю я. Предполагалось, что мы работаем в парах. Я же велел им держаться вместе.

По гребню горы эхом разносится крик.

Флёр вырывается из моих объятий и бежит в ту сторону, а мы с Эмбер поспешаем за ней по пятам. Обогнув хижину, Флёр резко останавливается, увидев стоящего на коленях у колодца Хулио. Изо рта у него сочится кровь, расцвечивает яркими пятнами порванную рубашку. Его глаза закатываются, и он падает лицом вниз в поток воды.

Над ним с кочергой в руке стоит третий парень-Осень, которого никто из нас не почувствовал. Эмбер издает дикий рев, а Флёр стрелой устремляется к противнику, обращая его в бегство.

– Останься с Хулио! – кричу я Эмбер, бросаясь вслед за Флёр. – Не отпускай его!

Внезапно она вскрикивает и падает. Я оборачиваюсь и вижу, как она ползет, таща за собой Неве. Прежде чем я успеваю вмешаться, Неве хватает с земли нож Эмбер и вонзает ей в ногу.

Эмбер орет, изо всех сил лягаясь другой ногой. Голова Неве запрокидывается, тело обмякает. Огонек ее передатчика мерцает, исчезая в ближайшей куче опавших листьев. Должно быть, Эмбер пнула его ногой. Опустившись на колени, я разбрасываю листья в поисках его, но он потух. Сигнал пропал.

Я бросаюсь к Эмбер, краем глаза высматривая Флёр. Эмбер взвизгивает, когда я выдергиваю клинок. Я закатываю брючину ее джинсов и пытаюсь зажать кровоточащую рану пальцами. Моя хватка ослабевает, так как Эмбер сопротивляется мне, стремясь добраться до Хулио. «Отвали», – отрывисто велит она мне. Но в таком виде она ему ничем не поможет. Она слишком слаба и если дотронется до него сейчас, мы потеряем их обоих.

– Не двигайся! Позволь мне помочь тебе!

Она обмякает, заливаясь слезами. Это моя вина. Мне следовало заставить Хулио взять ключи от машины и уехать. Я поверил заверениям Лайона о том, что мы должны остаться и сражаться, но на самом деле надо было бежать, пока была такая возможность. Команда Дуга еще даже не прибыла, а мы в плачевном состоянии.

Я оглядываюсь через плечо в поисках Флёр. Она рядом, склоняется в защитном жесте над телом Хулио. Рычит, когда Осень швыряет в нее пламя. Я выкликаю ее имя, когда она пригибается, но она лишь стискивает зубы и снова выпрямляется. В воздухе потрескивают статические разряды. Ее разъяренный взгляд останавливается на высокой ветке, которая, повинуясь ее приказу, оживает, змеей скользит вниз над головой Осени и обвивается вокруг его шеи. Флёр быстро взмахивает запястьем – и противник взлетает в воздух. Мы с Эмбер прикрываем глаза от яркой вспышки.

А когда открываем снова, ветка качается пустой.

Флёр падает без чувств. Я выкрикиваю ее имя, разрываясь между желанием остаться с Эмбер и броситься к ней. Флёр поднимает голову. Ее пальцы тянутся по земле к Хулио, посылая к нему тонкие лучики света, проникающие ему под кожу.

– Я держу тебя! – хрипит она, хватая его за руку. Ее глаза снова закатываются, но их пальцы все еще соприкасаются.

Кровь ревет у меня в ушах.

– Флёр, нет!

Они оба слишком слабы и попросту иссушат друг друга.

Я отпускаю ногу Эмбер и встаю, но тут же спотыкаюсь о безжизненное тело Неве и падаю лицом вниз. Ее пустые глаза смотрят на меня, а синие губы выдыхают тонкую нить света.

«Берите силу у других где только можете».

Слова Лайона с силой бьются о стенки моего сознания.

«Если нам требовалось больше земли, больше власти, больше силы, мы просто брали их».

Они все умрут.

Флёр, Хулио, Эмбер… все до единого. Они умрут в безопасном месте, которое я сам для них выбрал. Потому что я недостаточно силен, чтобы спасти их. Все трое рассеются в воздухе, совсем как Неве. Совсем как Хантер. И это будет моя вина.

«Ты забрал его жизнь?»

От губ Неве поднимаются струйки умирающей магии. Зимней магии, мощной и знакомой. Она взывает к чему-то внутри меня. Холодный голос в моей голове шепчет: «Забери ее, Джек».

Я склоняюсь над Неве, и вдруг меня затягивает в водоворот воспоминаний о той ночи, когда я впервые встретил Чилла. А также образ Геи, впитывающей в свои легкие магию девушки-Весны после Исключения.

«Берите силу у других где только можете».

Я прижимаюсь ртом к губам Неве. Они липкие и вялые.

Борясь с отвращением, я делаю глубокий вдох, втягивая в себя ее магию, и чувствую, как он распространяется, кристаллизуется в моем горле, обжигает легкие, наполняя меня холодом до тех пор, пока я не могу больше сдерживаться.

Я вскакиваю на ноги, хватая ртом воздух. Мои руки покрыты льдом, дыхание вырывается облачками белого пара. С каждым глотком воздуха, который я делаю, я ощущаю запах дыма и смерти.

Осень.

Мое сердце бьется быстрее, подстрекаемое потребностью победить врага, и инстинкт берет верх над моим существом, изгоняя из головы все остальные мысли.

– Джек? – срывающимся голосом зовет меня Эмбер. Ее лицо бледнеет, когда я опускаюсь на колени рядом с ней. – Джек, что ты делаешь?

Я хватаю нож с земли, отчаянно стремясь изгнать магию, которую только что поглотил, ослабить давление – сбросить заряд. В моей крови подобно лавине нарастает неумолимое и требовательное желание.

Глаза Эмбер наполняются слезами, когда она отталкивает меня, крича от боли и бессилия, потому что ее раненая нога отказывается двигаться.

– Джек, послушай меня!

Магия Неве бьется изнутри о стенки моей груди, пытаясь вырваться наружу. Я прижимаю нож к горлу Эмбер.

– Мы нужны Хулио и Флёр. Они умирают, Джек.

Она закрывает глаза, сглатывая под нацеленным на нее лезвием.

– Джек?

Я замираю, склонив голову, чтобы лучше расслышать слабый шепот за спиной.

– Джек, где ты?

Резкий всхлип облачком вырывается из моих легких, и я вдыхаю аромат лилий и ощущаю прикосновение их призрачных лепестков к моей ладони.

Флёр.

Я роняю нож и оборачиваюсь на звук ее голоса. В ее дыхании мерцает умирающая магия.

Я притягиваю ее к себе на колени и обхватываю руками ее лицо, позволяя ей поглотить бремя той силы, которую не могу удержать. Я прижимаюсь губами к ее лбу, отдавая ей всю свою мощь, пока у меня не начинает кружиться голова, и я не могу больше удерживаться в сидячем положении. Хулио кашляет и отплевывается, все еще сжимая кончики ее пальцев. Я изо всех сил стараюсь оставаться в сознании, а Эмбер подползает к Хулио и упирается головой в изгиб его шеи, кладет руку ему на грудь и падает на него.

Мои веки трепещут и закрываются, и в пульсирующем сквозь меня потоке я ощущаю биение четырех сердец.

32

Так мы дождались рассвета

Флёр

Открыв глаза, я вижу поднимающееся над гребнем холма солнце. Поначалу мне кажется, что я сплю, но тут рядом со мной начинают шевелиться Хулио, Эмбер и Джек. Мы живы. Все четверо. Но как? Как случилось, что команда Дуга не нашла нас ночью и не прикончила? Единственное объяснение заключается в том, что они вообще не пришли. Возможно, решили, что жадных до награды Времен года будет достаточно. Или Лайон придумал какой-то способ задержать их.

Я осматриваю испачканные грязью лица моих друзей, благодарная за это маленькое чудо. Земля под нами холодная и влажная, и над колодцем стелется пелена тумана. Эмбер и Хулио, не говоря ни слова, ковыляют в хижину, чтобы сменить окровавленную одежду. А мы с Джеком осматриваемся по сторонам. Не знаю, о чем он думает, собирая наше разбросанное оружие. Его взгляд то и дело устремляется к лесу, высматривая Стражей.

Я подпрыгиваю, когда решетчатая дверь с грохотом захлопывается. Выходит Хулио, почесывая затягивающуюся рану на груди. Эмбер ковыляет за ним, неся оставшиеся у нас сумки.

Ни слова не говоря, мы спускаемся с горы, избегая единственной ведущей наверх дороги. У подножия Джек улавливает запах, и мы следуем за ним к брошенному седану «шевроле» с номерами штата Теннесси, спрятанному под грудой веток. Машина не заперта, и когда Джек распахивает дверь, я морщусь от вырвавшегося из салона спертого воздуха. Обивка источает сильный запах Осени, которую я убила. Джек опускает козырьки и шарит под сиденьями в поисках ключей, которые в конце концов обнаруживаются под ковриком на полу. Я не хочу присваивать ничего из того, что принадлежало Осени. Не хочу следующие несколько часов ехать в его машине, вспоминая, что он сделал с Хулио или как повис на ветке дерева, но у нас нет другого выбора.

Мы выкапываем машину из-под веток и выкатываем ее на гравиевую дорогу. Джек садится за руль и включает первую передачу. Хулио с Эмбер, все еще восстанавливающиеся после полученных травм, скоро засыпают на заднем сиденье, прижавшись друг к другу и являя собой любопытный клубок заживающих синяков и шрамов.

Никто никак не прокомментировал морозную пленку, затягивающую глаза Джека с тех пор, как мы проснулись сегодня утром. Она холодная, эта ледяная завеса, скрывающая его мысли и понижающая температуру внутри автомобиля до почти невыносимый отметки. Я тянусь к нему, но он убирает руку прежде, чем я успеваю ее коснуться.

Мои глаза покалывает от слез, а мимо проносятся отметки миль. Я высматриваю в бесцветном небе ворон, гадая, где сейчас наши кураторы. Вылечил ли Вуди ногу. Оправилась ли Поппи от простуды.

Джек выбирает сельские дороги вдоль предгорий, избегая патрулируемых зон отдыха и магистралей с камерами наблюдения. К тому времени как мы пересекаем границу штата Теннесси, мороз начинает постепенно исчезать из его глаз. В маленьких городках, которые мы проезжаем, ни следа шпионов Геи, и чем больше мы удаляемся от хижины, тем спокойнее он себя чувствует.

Где-то к северу от Ноксвилла он переплетает свои пальцы с моими, поглаживая мои костяшки большим пальцем. Виднеющиеся впереди пурпурные туманные вершины Дымчатых гор сулят безопасное место для ночного отдыха.

В сумерках мы выезжаем на неровную гравиевую дорогу и начинаем подниматься по ней вверх, скрипя подвесками. В конце концов она сменяется изрытой колеями тропинкой, поросшей сорняками. Оказавшись в лесной чаще, Джек глушит двигатель.

Уже почти стемнело. На виднеющемся в просветах между ветвями над головой сиреневом небе мерцают ранние звезды. Хулио шевелится и трет глаза. Расстегнув пуговицы на рубашке, он изучает зияющую сочащуюся рану, которую получил, когда его пронзили кочергой.

Эмбер проводит руками по щекам, прогоняя остатки сна.

– Почему мы остановились? – ворчит она, закатывая брючину джинсы и обнажая ногу. Заднюю часть ее левой икры рассекает длинный мокрый струп, похожий на зазубренный красный след. С утра никаких улучшений не последовало: все мы слишком слабы, чтобы быть чем-то полезными друг другу, поэтому наши порезы и царапины заживают медленно. Мне бы только хотелось, чтобы и прочие наши раны исцелялись.

Веки Джека отяжелели, лицо осунулось. И все же он не спешит вынимать ключи из замка зажигания, как будто сомневается в решении остановиться на ночь.

– Джек устал. – Протянув руку, я забираю ключи и прячу их в карман, прежде чем он начнет возражать. – Ему нужно отдохнуть. И всем нам тоже.

Я открываю багажник и вытаскиваю сумки. Хулио и Эмбер выходят из машины. Эмбер прихрамывает, стараясь не наступать на больную ногу. Хулио морщится и, зябко ежась, обхватывает себя руками. Джек выставляет нос по ветру и втягивает в себя холодный горный воздух, а затем исчезает в кустах в поисках места, где можно разбить лагерь. Я начинаю маскировать машину, используя остатки своей магии, чтобы растянуть над крышей плющ и ежевику. От этого усилия у меня кружится голова.

– Где мы вообще находимся? – интересуется Хулио.

– Национальный лес Чероки, – отвечаю я. – Примерно в часе езды от Ноксвилла, как мне кажется.

– Сюда! – зовет Джек.

Мы подхватываем наши пожитки и, следуя за его запахом, выходим на поросшую травой поляну, где Джек ломает сучья и ветки и кидает их в выложенное камнями кольцо на земле. Мы с Хулио распаковываем две походные палатки, которые Борей оставил на катере вместе с остальными припасам. К тому времени, как мы их установили, создав тем самым импровизированный лагерь, совсем стемнело.

Эмбер с расстояния наблюдает, как Джек достает из кармана кремень.

– Позволь мне это сделать, – нетерпеливо говорит она.

– Сам справлюсь, – отнекивается он, снова и снова ударяя по кремню, но не сумев даже выбить искру. – Ты еще не исцелилась.

– Я в полном порядке.

Мы с Хулио дружно вскидываем глаза, заслышав резкие нотки в ее голосе. Она сторонилась Джека с тех пор, как мы проснулись сегодня утром. Между ними появилась некая прохладца, которой раньше не было.

Джек продолжает ударять по кремню.

– Тебе не следует тратить энергию впустую.

– Я же сказала, что в порядке!

В ее руке вспыхивает раскаленное добела пламя, и Джек напрягается, делаясь все более настороженным по мере того, как оно растет.

Я мысленно проникаю в корень, готовясь остановить ее, если понадобится. Хулио бросает на меня предостерегающий взгляд, явно смущенный не меньше меня.

Эмбер обходит круг из камней, ожидая, пока Джек медленно отойдет, после чего бросает огненный шар на растопку. Она сухая и немедленно схватывается, потрескивая и выстреливая искрами в воздух.

– Ты ведь им ничего не сказал, правда?

Эмбер садится на землю перед дымящимся костром и вытягивает свою раненую ногу.

– Чего он нам не сказал? – спрашивает Хулио, бросая на них подозрительные взгляды.

– О маленьком эксперименте Джека в хижине.

Над костром проносится порыв холодного ветра, заставляя пламя колебаться. Джек нацеливает на Хулио палец.

– Этот эксперимент спас ему жизнь!

– И почти забрал мою! Не надо кормить меня бреднями о совместной работе и доверии и о том, как мы нуждаемся друг в друге, чтобы выжить. Вчера ты наглядно продемонстрировал, что нуждаешься исключительно в себе самом.

– Это неправда!

– Ты приставил нож к моему горлу!

– Я был не в себе!

– Если бы ты не пришел в себя, то все остальные стали бы для тебя лишь одноразовыми батарейками!

В клубах дыма глаза Джека вдруг белеют.

– Кто-нибудь, наконец, расскажет мне, что, черт возьми, произошло прошлой ночью? – Голос Хулио звучит угрожающе.

Вдалеке вспыхивает молния, и, ощущая скопление влаги в воздухе, я встаю между Хулио и Джеком.

– Ребята, успокойтесь! Иначе мы привлечем к себе ненужное внимание. Что бы ни случилось, мы все выжили, и это все, что сейчас имеет значение.

– Неужели? – восклицает Эмбер.

Джек отворачивается от огня. Эмбер наблюдает за ним, глядя ему в спину так пристально, будто намерена всадить в нее нож.

– Тебе что-нибудь обо всем этом известно? – обращается Хулио ко мне.

Я отрицательно качаю головой, растирая бледно-розовые рубцы на руках и изо всех сил стараясь вспомнить, что произошло после того, как Хулио ударили ножом. Помню лишь, что меня сбили с ног огненным шаром, помню, что ощущала ярость и отчаяние. Также перед моим мысленным взором мелькает образ болтающегося на ветке парня-Осени, который молотил мое дерево и царапал его ногтями. И прикосновение окровавленных холодеющих пальцев Хулио. Помню, как Джек упал рядом со мной, и глаза у него были затуманенные, словно он не вполне понимал, кто я такая.

Или кто он такой…

– Так что же случилось? – слышу я свой собственный голос.

Джек опускает голову. Когда он наконец отвечает, его голос звучит сдавленно от эмоций:

– Ты умирала, а я был не в силах тебе помочь. Я не мог… – Он поворачивается ко мне и стискивает зубы, чтобы сдержать дрожь. – Я не мог потерять тебя. Неве было не спасти. Она почти исчезла. Ее магия уже покидала ее. И тогда кое-какие слова Лайона натолкнули меня на мысль.

– Ты так и не объяснил нам, откуда Лайон узнал, где мы находимся. – Хулио практически выплевывает имя профессора. – Или откуда ты сам узнал о приближении всех этих Времен года.

Джек поворачивается к Хулио и пускается в объяснения. Тон его голоса граничит с вызовом.

– Он оставил мне у хижины сотовый телефон и записку с номером. Я не знаю, как он нас разыскал. Может быть, дымный туман увязался за нами, когда мы покидали пляж Кроатан, но время выяснять это было самое неподходящее.

– И ты позвонил ему вместо того, чтобы сообщить нам, что происходит что-то странное, – с отвращением подытоживает Хулио. – Разве не ты уверял, что мы все должны выбросить наши телефоны, чтобы нас не могли выследить? Получается, твой звонок дал противнику понять, где мы, и привел к нам все эти Времена года.

– За наши головы назначена награда! Они бы нашли нас в любом случае. Если бы Лайон не предупредил, что они идут, все мы, вероятно, были бы уже мертвы.

– Значит, ты прислушиваешься к совету человека, который растоптал Время года каблуком ботинка?

В свете костра в глазах Джека вспыхивают белые водовороты.

– Когда я рассказал ему о Хантере, он спросил, забрал ли я его жизнь. – Хулио отшатывается при упоминании имени Хантера. – Я тогда решил, что Лайон выражается фигурально, но когда Неве умирала и ее магия вытекала из нее, мне пришло в голову, что, возможно, профессор говорил буквально. Его слова вдруг обрели новый смысл. Именно так Гея забирает назад свою магию, когда нас исключают, и так же передает ее кому-то еще: воронам и пчелам, мухам и дымному туману. Тогда я подумал, что если возьму магию Неве, прежде чем она исчезнет, то стану достаточно сильным, чтобы спасти всех вас.

Джек смотрит на меня с мольбой, будто ожидает, что я начну кричать, или встану на чью-то сторону, или вынесу суждение. Но в действительности я не знаю что и думать. И что чувствовать.

Должна ли я ощущать вину, потому что моей мощи не хватило, чтобы удержать Неве своими корнями? Стыд, оттого что Джек украл умирающую душу, чтобы спасти нас? Отвращение, что он способен на подобное, или ужас, потому что я благодарна ему за то, что он это сделал?

– Передатчик Неве вырубился, – продолжает Джек в отчаянной попытке объясниться. – А у нее самой была сломана шея. Никто из нас ничего не мог бы сделать, чтобы спасти ее.

Эмбер срывает травинки и бросает их в огонь.

– Ее магия изменила тебя, – говорит она, не глядя на Джека. – Я смотрела тебе в глаза, когда ты приставил нож к моему горлу, и не узнавала. Откуда нам знать, что тебе можно доверять?

Она указывает подбородком на палатки. Их всего две. Все наше путешествие строится на доверии. Доверии, которое мы слепо отдавали и за которое боролись, потому что нуждаемся друг в друге, чтобы выжить. Я вспоминаю тот момент в хижине, когда Хулио и Эмбер встали бок о бок против Джека, и мне пришлось выбирать между ними. Они остались, потому что это сделала я. Потому что я верила в Джека. А теперь он смотрит на меня, сидя на краю нашего лагеря, и спрашивает, по-прежнему ли я ему доверяю?

– Я не знал, что сделает со мной ее магия, – прерывистым голосом говорит Джек. – Магии оказалось слишком много. Слишком большая власть. В тот момент я не осознавал, какую часть себя я потеряю или какую часть смерти Неве заберу с собой, и за это я прошу прощения, – обращается он к Эмбер. И ко мне. Ко всем нам. – Но не спрашивайте, сожалею ли я о содеянном. Потому что я бы сделал это снова, миллион раз, лишь бы не потерять никого из вас.

Никто не произносит ни слова в ответ, и он крадучись отступает в кусты, выходя за пределы освещаемого костром участка. У меня екает сердце, я готова броситься за ним.

– Джек! – кричит ему вслед Эмбер.

Его шаги затихают.

– Ты все еще хочешь меня убить? – спрашивает она.

Я чувствую, что он где-то неподалеку. Стоит, затаив дыхание.

– Не больше, чем обычно, – тихо отвечает он.

Напряжение покидает плечи Эмбер. Покопавшись в своем рюкзаке, она швыряет в темноту банку фасоли, и Джек ловит ее на лету.

– Тогда хватит прикидываться неженкой-снежинкой и иди с нами есть.

– И все на этом? – восклицает Хулио, поднимаясь на ноги. – Он приставил нож к твоему горлу, а ты собираешься вот так запросто обо всем забыть?

Эмбер пожимает плечами, но в ее устремленном на приближающегося Джека взгляде сквозит какая-то затаенная хитрость.

– Мне не впервой.

Пламя вспыхивает ярче, подпитываемое порывом горячего ветра.

– Но этот раз отличался от остальных, – возражает Хулио. – Ты же могла умереть. Навсегда. По-настоящему.

– Ты тоже мог умереть! – сквозь стоящий в горле ком парирует она, глядя на прокол у него в груди. – Будь я на месте Джека, сделала бы то же самое для тебя.

Хулио открывает рот. Ветер меняется, становится неуверенным и наконец стихает. Хулио медленно садится, придвигаясь к Эмбер ближе, чем раньше.

Джек возвращается к огню, устраиваясь за границей досягаемости его жара. Мы молчим, и вероятно, все думаем об одном и том же, передавая друг другу банки с овощами и бобами. Гадаем, как это откровение изменит нас. Все это время мы считали, что должны уравновешивать друг друга, чтобы сохранять силу и разделять ее поровну. Но, может быть, на самом деле мы мало чем отличаемся от животных. Если мы достаточно проголодаемся и впадем в отчаяние, самый сильный захватит то, что нужно для выживания.

Хулио, скривившись, тычет ложкой в открытую банку фасоли и отталкивает ее подальше от себя.

– А в «Бургер-Кинг» мы заехать не могли, а?

– В ресторанах быстрого питания установлены камеры видеонаблюдения. – Джек сражается с крышкой своей банки и, чертыхаясь, сдается, но тут алюминиевая крышка трескается.

– Если не будем высовываться, то сможем добраться до Аризоны целыми и невредимыми.

– Говорит тот самый похититель душ, который приставил нож к горлу Эмбер.

Они обмениваются пристальными взглядами поверх костра. Огонь щелкает, рассыпая искры.

У кого-то урчит в животе.

С нами столько всего не так. Столь многое я не могу исправить. Например, я не могу вернуть наших кураторов, или жизнь Хантера, или магию, которую мы украли у Неве, чтобы спасти себя. Я не могу исправить наши ошибки или взять назад слова, которые мы наговорили друг другу в минуты слабости. Но возможно, я смогу облегчить боль глубоких ран, которую мы все испытываем. Быть может, сегодня вечером моя сила исцелит нас.

– Дайте мне минутку, – говорю я, отряхивая грязь с ног и беззвучно растворяясь в ночи.

Джек

Я подумываю о том, чтобы последовать за Флёр. Уже давно стемнело, и чем дольше она отсутствует, тем сильнее я волнуюсь. Я расхаживаю по периметру нашего лагеря, издалека наблюдая за огнем и прислушиваясь к звукам в кустах, гадая, куда она пошла и что теперь обо мне думает. Тревожась о том, что, возможно, ее переполняют сожаления.

Когда я улавливаю сладковатый аромат лилий, на меня накатывает облегчение. Флёр пробирается к лагерю, держа в одной руке тушку кролика, а в другой – фазана. Хулио морщит нос, не замечая ни ее вымученной улыбки, ни покрасневших слезящихся глаз.

– Из корней получаются хорошие силки.

Она протягивает свою добычу, игнорируя гримасу Хулио. Эмбер косится на него краем глаза.

– Ты же говорил, что голоден.

Эмбер берет протянутые тушки животных и начинает свежевать кролика, в то время как Флёр ощипывает птицу.

Я подбираю несколько веток, намереваясь заострить их наподобие шампуров, и тянусь к Флёр, чтобы одолжить у нее нож, но Хулио молча выхватывает его. Сидя совсем близко к костру и время от времени поглядывая на меня, он сам принимается затачивать кончики палок.

С наступлением ночи я все еще ощущаю висящую над нами тень недоверия, даже теперь, когда запах жарящегося мяса, кажется, должен был отвлечь их умы от всего прочего.

Жар от костра – отличный предлог, чтобы я мог держаться на расстоянии. Я сижу за пределами кольца приглушенного света, которое он отбрасывает, наблюдая за ними из тени. Эмбер, Хулио и Флёр придвинулись ближе к огню, который своим теплом и соблазнительным запахом еды сумел в некоторой степени рассеять их сомнения, но не забыть полностью. Хулио бренчит на гитаре, чтобы скоротать время, пока готовится ужин. Они с Эмбер спорят о том, кто первым исполнял ту или иную песню, а кто – кавер-версию, и в каком году вышел оригинал. Эмбер поет с ностальгической улыбкой.

Когда мясо почернело и шипит, Хулио снимает его с шампуров, прежде чем оно успеет остыть, и передает Эмбер дымящийся кусок фазана.

– Горячий какой!

Она яростно дует в свою сложенную чашечкой ладонь, осторожно пробуя кусочек, прежде чем сунуть остальное в рот. Хулио поднимает бровь, наблюдая, как Эмбер слизывает языком сочащийся по пальцам сок.

– Я думал, ты любишь играть с огнем.

– Должна ли я предположить, что ты любишь принимать холодный душ?

– Он может мне понадобиться, если ты продолжишь так соблазнительно облизывать пальцы.

Она вскидывает на него глаза и не сразу отводит взгляд. В отблесках пламени видно, как покраснели ее щеки. Остаток ужина она съедает молча, а закончив, робко смотрит на Хулио и поднимается на ноги.

– Я порядком устала. – Она откашливается и вытирает руки о джинсы. – У меня все еще болит нога. А завтра нам предстоит долгий день, вот я и подумала… Может быть хорошей идеей, если мы… ну… подзарядимся друг от друга.

– Я могу пойти с тобой. – Флёр уже приподнимается, но взгляд Эмбер скользит к Хулио.

Тот перестает жевать. Лицо Эмбер заливается краской.

– Я передумала. Забудь, что я вообще что-то сказала.

Хулио бросает фазанье крылышко в огонь и вскакивает на ноги. Эмбер уже ковыляет к одной из палаток.

– Вообще-то, я тоже порядком вымотался, – замечает он. Эмбер притормаживает, заправляя за ухо выбившуюся прядь волос, и оглядывается на него через плечо. – Я присоединюсь к тебе в твоей палатке. Если ты этого хочешь. Исключительно в лечебных целях.

Я не могу сдержать фырканья. Хулио задвигает меня себе за спину. Эмбер пожимает плечами.

– Я имею в виду… Думаю, это было бы замечательно. Если Флёр не возражает.

Она засовывает большие пальцы рук в карманы, но тут же скрещивает руки на груди, выжидая. Флёр смотрит на меня поверх костра, и между нами воцаряется неловкое молчание.

Вот оно что. Никто не хочет делить палатку с вампиром, способным выпить твою душу. Я бросаю свой шампур в огонь, поскольку у меня пропал аппетит.

– Все в порядке, – говорю я с натянутой улыбкой, избавляя нас обоих от неловкости. – Флёр может устроиться во второй палатке, а я посплю прямо здесь.

Флёр опускает глаза на свой шампур, и на секунду мне кажется, что я неверно ее понял.

– Вы уверены? – уточняет Эмбер.

– Мы уверены, – одновременно отвечаем мы с Флёр.

– Тогда спокойной ночи.

Эмбер ныряет в палатку, и Хулио следует за ней. Раздается скрип молнии, брезентовые борта раскачиваются от попыток Хулио и Эмбер разуться и снять с себя куртки в замкнутом тесном пространстве.

– У тебя руки ледяные! – шипит Хулио.

– Это работает только в том случае, если мы соприкасаемся! У тебя есть предложение получше? – огрызается Эмбер.

– Вообще-то…

– Не отвечай на этот вопрос.

– Я просто хочу сказать, что это сработает намного лучше, если ты заберешься в спальный мешок.

– Здесь очень жарко.

– Я не против того, чтобы раздеться.

– Продолжай болтать, если хочешь умереть.

Даже приглушенный стенками палатки, их спор невозможно не услышать. Флёр закатывает глаза, с трудом сдерживая улыбку. Тут в палатке воцаряется тишина. Неловкая тишина. Такая тишина, слушая которую, испытываешь смущение. Флёр тоже чувствует себя не в своей тарелке. Она стоит слишком далеко от меня, чтобы завязать разговор, но при этом слишком одинока, чтобы этого не сделать. Я подумываю о том, чтобы подойти к ней поближе, но понимаю, что тем самым лишь усугублю ситуацию.

– День выдался долгим. Тебе следует пойти поспать.

Я встаю и ворошу угли, после чего беру свой спальный мешок и расстилаю его на значительном расстоянии от костра.

Флёр поднимается. Она смотрит на меня через плечо с грустью, которую я не могу понять, и проскальзывает в свою палатку.

Я ложусь поверх своего спального мешка и гляжу сквозь сплетенные кроны деревьев на густо усыпанное звездами небо. Они сверкают, как снежинки, и все, о чем я могу думать, это то, как Флёр смотрела на меня два дня назад на пруду. Как красиво было ее лицо в обрамлении падающего снега. Как доверчиво она одарила меня поцелуем. Интересно, что она видит сейчас, когда глядит на меня?

Я все еще ощущаю внутри себя крошечную частичку души Неве, которая скользит подобно дымному туману. На задворках сознания притаилось холодное, темное облако вины. Я больше не знаю, кто я такой.

Заслышав треск ветки, я открываю глаза и вижу стоящую надо мной Флёр со спальным мешком под мышкой. Она разворачивает его и ложится на спину рядом со мной, переплетая свои теплые пальцы с моими. Долгое время мы лежим молча, глядя на звезды, пока все невысказанные мной слова не прорываются наружу, подобно воде через брешь в плотине.

– Во время учебы профессор Лайон заставил меня прочесть басню о льве, который влюбился в девушку.

Я крепко зажмуриваюсь, изо всех сил пытаясь подобрать нужные слова, и рассказываю ей все, что помню: об отце-манипуляторе, о беспомощной девушке и о влюбленном льве, который отдал свои зубы, согласившись с заверениями отца девушки, что он слишком силен, а девушка слишком хрупка и он может случайно причинить ей боль. В то время эта часть не казалась мне важной, а теперь не идет у меня из головы.

– Ты боишься меня?

Ожидая ее ответа, я ощущаю мучительную тяжесть в груди.

– Нет. Я понимаю, почему ты сделал то, что сделал. Ты поступил так, чтобы удержать нас вместе. Потому что ты боялся, что мы не выкарабкаемся. Я бы на твоем месте поступила так же. Но если мы собираемся быть вместе, то только потому, что хотим этого, а не потому, что боимся рассыпаться на части.

Она поворачивает ко мне свое лицо. Внезапно я уже не уверен, что мы говорим о нас четверых.

– Я бы никогда не причинил тебе боль, – шепчу я.

– Я знаю.

Я с трудом подавляю тоску, поднимающуюся во мне, когда Флёр отворачивается от меня и принимается смотреть на звезды. Ее дыхание прерывистое, а мне до боли хочется поцеловать ее. Раствориться в жаре ее кожи и ее дыхании, но понимаю, что эти порывы порождены отчаянием и нуждой. Как будто я должен что-то исправить или восстановить контроль над тем, что ускользает у меня сквозь пальцы. Почувствовать что-то иное, кроме боли, страха и вины.

Я запрокидываю голову, изо всех сил борясь с желанием признаться ей, что люблю ее. Что больше всего в этом мире боюсь ее потерять. Эта потребность тоже порождена отчаянием.

Вместо этого я крепко сжимаю ее руку, укрывая своим телом от темноты и холода. Вот к чему мы бежим. Вот за что боремся. На сегодняшнюю ночь этого достаточно – и на всю жизнь тоже.

33

Холодное пробуждение

Флёр

Я выхожу из палатки, и Джек интересуется грубым, охрипшим от дыма и холодного горного воздуха голосом:

– Как спалось?

Ни одному из нас не удалось с легкостью заснуть, поскольку оба слишком остро ощущали близость друг друга и натянутое как струна напряжение между нами было невозможно игнорировать. Когда мы наконец задремали, Джек ворочался с боку на бок, терзаемый кошмарами, которые не давали ему ни минуты покоя. В конце концов я забралась в палатку и остаток ночи провела в одиночестве.

– Нормально, – вру я. – А тебе?

– Ужасно.

– Вообще-то, мне тоже, – признаюсь я со слабой улыбкой и замечаю, что Джек уже скатал свой спальный мешок.

Тут из палатки появляются Хулио и Эмбер и, опираясь друг на друга, на ходу надевают обувь.

– Доброе утро, – говорит Хулио, натягивая куртку. Он весь так и лучится солнечным светом.

Джек что-то мрачно бормочет в ответ.

У застенчиво улыбающейся Эмбер взлохмаченные волосы и одежда в полном беспорядке. Она – само воплощение огня, непослушные рыжие пряди обрамляют ее сияющие щеки, а карие глаза ярко сияют. Я неискренне улыбаюсь ей в ответ, безуспешно пытаясь пригладить собственные спутанные волосы.

– Мне нужно найти место, где я могла бы помыться.

Хулио указывает в сторону леса.

– Я чувствую запах пресной воды примерно в сотне ярдов отсюда. Течет на восток. Наверное, это ручей.

– И я с тобой, – тут же вызывается Эмбер, хватая свою косметичку. – Мы с Флёр пойдем в эту сторону. – Она неопределенно указывает туда же, куда и Хулио. – А вы, мальчики, можете отправиться в ту, – добавляет она, указывая чуть дальше на восток.

Хулио разражается отрывистым смехом.

– Парни не ходят в туалет группами. Мы с Джеком можем сделать это по очереди.

С этими словами Хулио шагает в противоположную сторону и скрывается за деревом, чтобы облегчиться. Джек берет свой рюкзак и в одиночестве уходит на восток.

Мы с Эмбер идем к ручью согласно объяснениям Хулио. Лес вокруг нас сгущается, пахнет хвойными деревьями и папоротниками. Мы слышим шепот воды, а вскоре набредаем и на сам ручей. Свежий, прохладный запах мха поднимается с берегов журчащего ручья, и мы следуем за ним к неглубокому бассейну. Камни, о которые я уперлась коленями, чтобы почистить зубы, холодны как лед.

Эмбер раздевается до нижнего белья. Нынче утром бледно-розовый шрам у нее на ноге почти не заметен, и холод, похоже, нисколько ее не беспокоит, когда она заходит в воду по бедра. Она брызгает водой себе под мышки и на лицо. Я пробую воду босой ногой. Пальцы тут же начинает покалывать, и я отдергиваю ногу.

– Ты разве не хочешь освежиться? – спрашивает она, намыливаясь мылом и смывая его.

Она с удивлением смотрит на меня, все еще стоящую у кромки воды. У меня стучат зубы, по коже бегут мурашки. Я уклончиво качаю головой.

– Не уверена.

Она бредет ко мне, протягивая руку.

– Ты можешь подержаться за меня. Все будет не так уж плохо.

Я вспоминаю ту ночь, когда мы с Джеком катались по замерзшему пруду и целовались в снегу, и вчерашнюю, после того как догорел костер. Холод не беспокоил меня до тех пор, пока мы с Джеком касались друг друга. Содрогнувшись, я стягиваю с себя одежду и позволяю Эмбер ввести меня в ручей, ахая от поднимающейся по ногам воды. Я быстро умываюсь одной рукой, а другой крепко цепляюсь за Эмбер. От потока ее силы у меня начинает кружиться голова.

– Хулио тоже терпеть не может холод. Он заставил меня всю ночь держать его за руку. – Эмбер закатывает глаза, но ей меня не обмануть. После их ночи вместе она так и сочится магией. – Хорошо, что он не делил палатку с Джеком, а то бы замерз насмерть.

Я плескаю водой себе на шею, выводя Эмбер из равновесия и заставляя нас обеих шататься на неровных камнях.

– Ты ведь не осталась с ним на ночь, правда? – спрашивает она.

Я пытаюсь побороть дрожь.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что Джек выглядит ужасно, а ты сейчас высасываешь всю мою силу.

– Извини, – говорю я, хотя в действительности ничуть не сожалею и не собираюсь отпускать ее руку.

– Вы с Джеком в порядке? – продолжает свой допрос Эмбер. – Это из-за того, что я сказала вчера? О том, что случилось в хижине?

– Нет, – поспешно заверяю я. – Ничего подобного. У нас все хорошо. – Во всяком случае, мне так кажется. – Просто вчера ночью его мучили кошмары. И отношения между нами казались несколько… интенсивными. – При воспоминании об этом у меня краснеют щеки. Как от соприкосновения наших рук у него учащался пульс. Как сквозь прерывистое дыхание я всем телом вслушивалась в напряженную тишину между нами, страстно желая заполнить ее. Но прошлой ночью он был таким ранимым. Таким уязвимым и неуверенным, что мои поползновения были бы не к месту. – Вчера мы все делали и говорили вещи, которые казались неправильными. И я подумала, что нам с Джеком ни к чему лишний повод для сожалений.

Я наклоняюсь вперед, чтобы прополоскать волосы, но что-то в напряженной позе Эмбер заставляет меня поднять голову. Я смываю мыло с лица. Ее брови нахмурены, а уголки полных губы опустились.

– Ты бы в самом деле пожалела? Ну, если бы переспала с ним? – спрашивает она.

Я бы солгала, если бы сказала, что никогда об этом не думала. По правде говоря, эта мысль неотступно преследует меня со времен того поцелуя на пруду. Если бы нас не застукал директор, если бы Лайон не позвонил, то, возможно, мы бы решились.

– Нет, не думаю.

– Тогда почему же вы этого не сделали?

– Наверное, виноваты нервы. – Я и не представляла, каково это – просто заявить об этом вслух. – Это, наверное, глупо. Я имею в виду, идеального времени не существует, верно? Как и идеального места. Если ты знаешь, что рядом с тобой правильный человек и вы оба этого хотите, то…

– Погоди-ка, ты имеешь в виду первый раз… в жизни? – удивленно вопрошает Эмбер.

– А что? – парирую я. – Сама-то сколько раз?..

Эмбер вздергивает бровь, то ли в ожидании окончания фразы, то ли насмехаясь надо мной. Я не могу сказать, ждет ли она, когда я договорю, или хочет, чтобы я это сделала.

– Достаточно, чтобы знать, что последние разы тоже могут сопровождаться букетом сожалений. – Она отворачивается, а я задумываюсь, имеет ли она в виду Хулио. Боится ли подпустить его слишком близко, или того, что это уже произошло. – Ты его любишь? – спрашивает она.

Мне кажется странным признаваться ей в чем-то настолько интимном, когда я еще даже не говорила об этом Джеку.

– Да.

– Ты ему доверяешь?

– Я могла бы вверить ему даже свою жизнь.

– А как насчет сердца? – допытывается она, будто это единственный ответ, имеющий значение. И будто эта часть моего тела весит больше, чем все остальные.

– Я доверяю ему во всем.

Она кивает, и узел терзавших меня сомнений ослабевает.

– Тогда перестань беспокоиться по пустякам. Ты поймешь, когда будешь готова.

Я игриво сжимаю ее руку.

– Как и вы с Хулио. – Эмбер раскрывает рот от удивления, но тут же расплывается в широкой улыбке. Свободной рукой она плещет на меня холодной водой, и мы разражаемся воплями и хихиканьем. Чем больше времени я провожу с ней, тем больше понимаю, почему Хулио от нее без ума. – Я рада, что у него есть ты, – говорю я, когда наш смех стихает.

Ее лицо разом становится серьезным, а лоб прорезают глубокие морщины беспокойства. Она смотрит вниз, на воду.

– Я тоже рада, что у него есть ты.

Погрузившись в размышления, она ждет, пока я помою голову. Наконец я готова, и мы бредем, спотыкаясь, по каменистому дну, к берегу ручья и натягиваем свежую одежду на холодную, влажную кожу. Когда я пытаюсь влезть в джинсы, по лесу разносится эхо хлопка.

Мы с Эмбер замираем. Ветер приносит привкус чего-то кислого.

– Выстрел, – шепчет она.

Спешно обувшись, мы припускаемся бегом.

Перепрыгивая через поваленные бревна, мы несемся сквозь густой подлесок навстречу медному запаху крови. Краем глаза я замечаю мелькание белых кроссовок Хулио, бегущего прочь от нашего лагеря. Но Джека за ним не видно, и мое сердце сжимается от страха.

Эмбер быстрее и сильнее всех нас. Она врывается на поляну и резко останавливается посредине. Ветер шевелит высокую траву. Повсюду пахнет кровью и зимой.

Мой взгляд устремляется к дальнему краю поляны, где стоит парень, небрежно держащий в руках ружье. Он не Время года. От него исходит сильный запах паники и пота – это человеческие, очень земные запахи, характерные для смертных. При виде нас его глаза расширяются, и он пускается наутек. Эмбер бросается вслед за ним.

Меня затапливают ярость и инстинкты. Я мысленно тянусь к нему, заставляя землю перед ним трястись и ходить ходуном. Вырвавшийся на свободу корень забрасывает парня комьями грязи и выбивает у него из рук ружье. Другой корень плетью обвивается вокруг его лодыжки и опрокидывает навзничь.

Эмбер хватает оружие и в следующую секунду садится на парня верхом, поднимает ствол и целится прямо ему в голову.

– Где он? – спрашивает она дрожащим голосом.

– Это был несчастный случай! – выкрикивает он в ответ. – Я принял его за оленя. Я не хотел убивать его, клянусь.

У меня екает сердце. Эмбер отшатывается от парня. Она встречается со мной взглядом, и у меня перехватывает дыхание при виде отражающегося в нем ужаса. Мир плывет у меня перед глазами, когда я зову Джека. Крики Эмбер затихают в отдалении. Я смутно осознаю, что парень пытается выпутаться из удерживающих его корней, и, следуя за запахом Джека в бурьян, слышу тупой шлепок приклада ружья о плоть.

У меня перехватывает дыхание. Джек лежит на спине с закрытыми глазами. Его кожа бледна, а на футболке темнеет маленькая дырочка. Красное пятно расползается с плеча по груди. Я падаю на колени рядом с ним.

– Джек! – Я откидываю назад его волосы, хлопаю по щекам трясущимися руками. – Джек, очнись!

Его веки трепещут и открываются. Он изо всех сил пытается сфокусировать на мне взгляд, но лишь снова закрывает глаза. Меня охватывает паника.

Я оборачиваюсь на звук щелкающего затвора ружья.

– Если он мертв, я убью тебя! – вопит Эмбер. – Я тебя испепелю! Я…

– Он здесь! – кричу я в ответ.

Хулио говорит с Эмбер тихим голосом, обнимая ее за плечи и забирая у нее из рук оружие. Я продолжаю крепко держать парня корнями за лодыжки, а Хулио с Эмбер спешат ко мне. Хулио сует мне в руки ружье, опускается на колени перед Джеком и, сдавленно чертыхаясь, сдвигает на сторону горловину футболки Джека. Его голова скатывается на сторону, когда Хулио с Эмбер поднимают его, и его тело безвольно повисает между ними.

– Отведите его в машину, – говорю я, изо всех сил призывая себя сохранять спокойствие. – Я сейчас подойду.

– Что ты собираешься делать с ребенком?

Я точно знаю, о чем думает Хулио. В этой ситуации избавиться от тела будет непросто. Никакие лей-линии или магия не помогут. И пепел по ветру не развеять. Он же человек, и его убийство оставит грязные следы.

– Я что-нибудь придумаю. Идите же!

Склоняясь под тяжестью Джека, Хулио и Эмбер несут его обратно в лагерь.

Пробравшись сквозь высокую траву, я нахожу охотника там, где Эмбер его оставила. Он спутан моими корнями. Его нечесаная челка закрывает глаза, а большая не по размеру куртка скрывает нескладное, как у жеребенка, телосложение. Его нос и рот окровавлены, челюсть распухла. Он стонет от сильной боли и не может сосредоточиться на мне.

Я стою над ним, сжимая в руке ружье.

Хулио прав. Этот парнишка всего лишь ребенок.

Как бы сильно мне ни хотелось углядеть в его лице черты Хантера или Неве, я понимаю, что тут другое дело. Он не пытался убить Джека намеренно и больше не представляет для нас угрозы.

Если только он не выживет и не расскажет о том, что видел.

Мой палец дрожит на спусковом крючке. Одного звонка властям достаточно, чтобы раскрыть Кроносу наше местоположение. Но отнять жизнь, чтобы замести следы и прикрыть отступление, сродни тому, чтобы перейти черту – и оказаться там, откуда нет возврата.

Я сую руку в карман куртки паренька и нащупываю его телефон. Он отшатывается, и с его губ срывается стон, когда я разбиваю телефон прикладом ружья и забрасываю обломки как можно дальше в кусты. Спеша обратно в лагерь с его винтовкой в руке, я надеюсь, что сделала правильный выбор.

34

Затишье

Джек

Я просыпаюсь после наступления темноты и обнаруживаю себя съежившимся на заднем сиденье седана. Хулио максимально выдвинул водительское сиденье и, откинувшись под углом примерно в пятнадцать градусов, умудрился похитить те крохи личного пространства, что мне причитались. Меня усадили боком, так что спиной я прислоняюсь к дверце, головой упираюсь в окно, а ноги вытянуты на всю длину сиденья, и между ними притулилась Флёр, прижимаясь ко мне всем телом, положив теплую щеку мне на грудь. Пуговицы странной рубашки – одной из хлопковых рубашек Хулио – расстегнуты до самой талии, воротник распахнут, являя взгляду пропитавшийся кровью кусок марли.

Я пытаюсь пошевелиться, не потревожив Флёр, и, отлепив край пластыря, обнаруживаю сморщенный розовый шрам.

– Глядите-ка, Айсберг проснулся, – говорит Хулио, заметив в зеркало заднего вида мои неловкие попытки потянуться.

Эмбер поворачивается на своем сиденье.

– Давно пора.

У меня болит горло, и язык словно наждачная бумага.

– Что случилось?

– Тебя подстрелили.

– Это я уже и сам понял. Что я пропустил?

Последнее, что я помню, это жгучая боль и бегущие ко мне с двух сторон Хулио и Эмбер. И голос Хулио, предупреждающий о том, что будет больно, перед тем, как проткнуть пальцем кровоточащую дыру в моем плече.

– Нам пришлось спешно уносить задницы из Теннесси, – поясняет Хулио. – Весь день в дороге.

– Где мы сейчас находимся?

– В паре часов езды к западу от Литл-Рока.

Я подсчитываю в голове, глядя на время на часах приборной панели. Стрелка спидометра показывает цифру «восемьдесят», радио настроено на местный новостной канал, а на полу у меня под ногами валяются шуршащие обертки от батончиков мюсли и пустой пакет.

– Чего вы мне не рассказываете? – тихо, чтобы не разбудить Флёр, спрашиваю я.

Хулио убавляет громкость радио.

– Парень, который стрелял в тебя, оказался человеком. Флёр оставила его в живых.

– Ну и что?

– А то, что меньше всего нам сейчас нужно попасть в объявление о розыске, если он сумеет спуститься с той горы, а его родители решат настучать копам.

– Но это он нажал на спусковой крючок.

– А мы выглядим виноватыми. Шрам у тебя на плече никак не тянет на вещественное доказательство в нашей линии защиты. Он просто придает тебе сходство с панком с солидным списком нарушений и проделывает большую гребаную дыру в нашей истории. – Я потираю гладкое углубление на коже. Хулио прав. Выглядит так, будто меня ранили несколько месяцев, а не часов назад. Нам никто никогда не поверит. – И потом, есть еще одна маленькая проблемка: Эмбер основательно его отделала, а Флёр связала и забрала его ружье.

– И пользовалась она при этом вовсе не своими руками, – добавляет Эмбер.

Так вот в чем загвоздка. Мало того, что выглядит так, будто ребенка ограбили четыре подростка, он еще и видел магию Флёр в действии. Если парнишка очухается и все же выберется из леса, нам крупно повезет не попасть на первую полосу жадных до сенсаций таблоидов, которые можно найти в любой бакалейной лавке.

– Хорошо хоть из штата выбрались. – Хулио перестраивается на соседнюю полосу, чтобы объехать медленно движущийся автомобиль. – И в новостях пока о нас не передавали. Либо парнишку съел медведь, либо ему хватило ума держать рот на замке.

– А головорезы Кроноса не появлялись? – спрашиваю я.

– Пока нет. Но мы останавливались всего два раза с тех пор, как свернули лагерь нынче утром. Если только Лайону точно неизвестно, куда мы направляемся, то и Кроносу будет нелегко нас найти.

Он встречается со мной взглядом в зеркале заднего вида.

– Спасибо, – говорю я ему. – За то, что привез нас сюда. Я твой должник.

– И должок за тобой немаленький. Флёр заставила меня три часа просидеть с тобой на заднем сиденье, держа тебя за руку.

Я стараюсь не представлять Хулио рядом со мной. Плохо уже то, что я очнулся в его рубашке. Я морщусь от его запаха: масло ши и дезодорант с ароматом тропического бриза.

– Почему Эмбер не могла это сделать? – интересуюсь я, хотя и не могу винить ее за нежелание прикасаться ко мне после того инцидента с ножом в хижине.

– Я предлагала, – говорит она, невинно хлопая ресницами, – но Хулио мне не позволил.

Хулио крепче сжимает руль, так что белеют костяшки пальцев, и сильнее вдавливается спиной в водительское кресло.

– Как невероятно самоотверженно с его стороны, – бормочу я.

– Насколько я могу судить, вы все мне должны.

Вывернув руль, он съезжает с шоссе на обочину, взметывая колесами облако пыли. Наши фары высвечивают кучку машин на гравиевой стоянке, а в окне невысокого деревянного здания за ней мерцает неоновый свет.

– Почему мы остановились? – спрашиваю я.

– Потому что, во-первых, я голоден, и во-вторых, отсидел себе задницу. Прострадав три часа на заднем сиденье рядом с тобой, я бы не отказался и выпить. Если тебя что-то не устраивает, можешь сразиться со мной.

Он заводит седан на стоянку и резко останавливается, так что у меня начинает пульсировать плечо, а Флёр просыпается. Хулио выдергивает ключи из замка зажигания и выходит прежде, чем кто-либо из нас успеет возразить. Сунув ключи в передний карман джинсов, он неторопливо направляется к бару.

Эмбер открывает рот от удивления. Подавив нервный смешок, она толкает дверцу со своей стороны и спешит за Хулио. Тот входит в бар, выпуская наружу теплый древесный свет и горько-сладкий запах виски и дешевого пива. Машина погружается в полумрак и тишину, когда они исчезают внутри.

– Где мы находимся? – спрашивает Флёр, толчком садясь на сиденье.

Ее волосы взъерошены от сна, и розовые пряди вспыхивают в свете фар проезжающих по шоссе машин.

– Точно не знаю. – Я отчетливо осознаю, какие у нее пухлые полные губы и горячие руки, прижимающиеся к моей груди и облегчающие боль в плече. – Похоже, мы тут застряли.

Двигатель пощелкивает, остывая. Я прикладываю ладонь к ее щеке и стираю засохшее пятно моей крови. Никак не могу перестать думать о прошлой ночи. Как же сильно мне хотелось поцеловать ее у костра. Проведя пальцами по ее волосам, я притягиваю ее к себе. Сиденье скрипит, когда она тянется ко мне своими мягкими губами. Водя ногтями по моим ребрам, она посылает по моей коже толпу мурашек, углубляя поцелуй. Мои руки скользят вниз по ее спине, а ногти впиваются в швы вокруг карманов ее джинсов.

– Джек, – задыхаясь, шепчет она мое имя, сражая меня наповал. – Джек, мне нужно отлучиться в туалет.

Я чувствую ее улыбку и сам улыбаюсь в ответ. Она протягивает руки и начинает застегивать пуговицы на рубашке Хулио, и я почти уверен, что это самый болезненный способ из всех, какими она меня когда-либо убивала. Я откидываю голову назад, упираясь затылком в стекло и приказывая сердцу успокоиться, а телу остыть, прежде чем мне придется встать и выйти из машины.

Тут кто-то начинает стучать кулаком в стекло позади меня, и мы от неожиданности едва не выпрыгиваем из собственной кожи.

– Поторопись, Соммерс. Ты мой должник. Это значит, что ты угощаешь.

Мы с Флёр чуть не вываливаемся из машины, когда Хулио рывком распахивает дверцу. Разинув рот, он смотрит сверху вниз на растянувшуюся на мне Флёр, которая отчаянно краснеет. Не припомню, чтобы когда-либо видел ее в таком смущении. Она перелезает через меня, пробуждая боль в плече, обзывает Хулио словом, вызывающим мое восхищение, и исчезает в баре.

Вытаскивая занемевшие конечности с заднего сиденья, я ощущаю себя ровно на свои пятьдесят лет. Хулио протягивает мне руку, и в его дыхании уже чувствуется легкий привкус спиртного. Мое плечо стонет, когда он рывком выдергивает меня из салона, и я поправляю его рубашку, чтобы прикрыть окровавленную повязку.

Я притормаживаю у машины, соображая, как бы сказать нужные слова.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что вернулся за мной.

Ему вовсе необязательно было это делать. Они с Эмбер могли бы взять Флёр и машину и убраться с той горы, ни разу не оглянувшись. Когда раздался выстрел и я упал, меня не страшила боль. Я был в ужасе от того, что никто за мной не придет. Что меня бросят умирать там в одиночестве.

Он дергает плечом, отмахиваясь от моей благодарности, как от куртки, которая ему не подходит.

– Ничего особенного. Ты ведь сделал то же самое для меня, верно?

По парковке пролетает порыв холодного ветра. Хулио разворачивается и идет к бару, засунув руки в карманы джинсов и сгорбив плечи. Я шагаю было за ним, но тут краем глаза улавливаю какое-то движение – тень в темноте. Я поворачиваюсь, чтобы поймать ее, но на парковке никого нет. В воздухе ощущается лишь запах дизельного топлива и пыли.

Хулио придерживает открытую дверь.

– Ты идешь?

– Да, – говорю я, загоняя в дальний угол сознания наблюдение о том, что здесь гораздо холоднее, чем следовало бы. – Уже иду.

Я шагаю за Хулио и окунаюсь прямиком в тусклый свет и звон бокалов. Здесь нет вышибалы, и никто не проверяет документы на входе. Одинокий бармен почти не обращает на нас внимания. За стойкой сидит горстка стариков с обветренными, усталыми лицами. Все они либо пялятся в свой стакан, либо в экран телевизора, по которому передают вечерние новости с выключенным звуком. Теплое затхлое помещение навевает сонливость, в воздухе ощущается сладковатый запах хмеля. Может быть, Хулио прав и я волнуюсь почем зря.

Я иду за ним к единственному бильярдному столу в глубине зала. Флёр и Эмбер уже катают шары, готовясь играть. Хулио делает быстрый глоток бурбона с их столика и запивает его большим глотком пива.

– Дай мне ключи, – говорит Флёр, и Хулио послушно сует руку в карман.

– Сыграем двое против двух?

Он бросает ей ключи, но она передает их мне. Похоже, я всем им обязан, раз меня назначили водителем.

– Не в этот раз, – говорит Эмбер, расставляя шары на столе, после чего ударяет кием, и они раскатываются в разные стороны, причем два попадают в лузы. Мы наблюдаем, как она обходит вокруг стола, чтобы сделать три следующих удара, и Хулио тем временем допивает пиво. Флёр натирает наконечник кия мелом, ожидая своей очереди.

Я тащу Хулио за собой в бар.

– Я умираю с голоду. Давай возьмем чего-нибудь поесть.

Бармен, не торопясь, обслуживает завсегдатаев, которых знает поименно, и, нацеживая пиво из крана, пристально смотрит на нас, вероятно, прикидывая, сколько нам лет. Я беру закатанное в пленку меню из стопки, засунутой под держатель для салфеток.

– Хочешь клаб-сандвич или бургер? – спрашиваю я.

Хулио меня не слушает. Опершись на локти, он наблюдает за игрой Эмбер и Флёр. Когда бармен, наконец, снисходит до нас, я заказываю четыре бургера и две тарелки жареной картошки, содовую для себя и пиво для Хулио. Бармен заставляет меня заплатить за еду вперед и подталкивает к нам напитки только после того, как я выкладываю на стойку наличные и чересчур щедрые чаевые. Хулио тянется к пиву, глядя, как Эмбер выполняет очередной удар.

Содовая, которую мне дали, теплая и выдохшаяся. Я тянусь к стакану Хулио и, убедившись, что никто не смотрит, обхватываю его своими холодными пальцами и подвигаю к Хулио уже со слоем инея. Он поднимает бровь и чокается со мной.

– Похоже, сработало, – замечает он между глотками. – Вы с Флёр целовались, так ведь? – Я не сразу сообразил, к чему он клонит. – Полагаю, никого не закоротило.

Я искоса смотрю на него, и он выжидающе глядит на меня в ответ.

Я предполагал, что они с Эмбер проверили теорию поцелуев в своей палатке прошлой ночью. Что тяжелая тишина по ту сторону тонкого брезента означала нечто большее, чем просто неловкость, когда бодрствуешь полночи, гадая, спит ли другой человек, и жалея, что не хватает мужества сделать первый шаг.

– Я все еще здесь. – Я жестом указываю на себя, свои бинты, взлохмаченные волосы и уродливую рубашку Хулио – бесспорное доказательство моего существования. – Через два дня будем в Аризоне. Может, тебе пора что-то предпринять.

Хулио молчит и, прищурившись, наблюдает за игрой Эмбер. Проходящая мимо официантка окидывает его откровенным взглядом, но он, кажется, ничего не замечает, и она отходит к столику, за которым расположились только что прибывшие ребята из студенческого братства.

Я ни на секунду не поверю, что у Хулио никогда никого не было. По Обсерватории ходило слишком много слухов о том, сколько девушек-Лето поймали с поличным, когда они крались по коридорам, возвращаясь после отбоя из его комнаты в общежитии. Он ни в коем случае не может быть девственником. И Эмбер тоже, если уж на то пошло. Она умерла в 69-м, во времена свободной любви и Вудстока. Всего несколько зим назад я застал ее полуодетой, спешащей на рассвете из чьей-то спальни.

Хулио качает головой.

– Я не знаю, Джек. Мы такие разные.

– Может, ты просто боишься все испортить?

Хулио наконец поднимает на меня глаза, и я вдруг пугаюсь, что он разобьет стакан о мою голову. Но он лишь с тяжелым вздохом наваливается на барную стойку.

– В последний раз, когда я поцеловал ее, она исчезла.

– И ты тоже, – напоминаю я ему.

На том видео с камер наблюдения тюремной камеры дематериализовался Хулио, а Эмбер осталась брошенной.

– Может, она боится.

– Чего же?

– Того же самого, что и ты. – Того же самого, что и все мы. Одиночества. Покинутости. Ощущения, что ты недостаточно хорош.

Официантка толкает качающуюся дверь в кухню, и мой желудок урчит от запаха готовящихся бургеров. Хулио все с тем же голодным видом смотрит на Эмбер, которая устанавливает шары для очередной игры, и до нас долетают девичий смех и косые взгляды.

Двое парней из студенческого братства направляются к пыльному музыкальному автомату в углу и разражаются смехом, читая подборку названий песен. Так ничего и не выбрав, они отходят. Двое других неторопливо направляются к бильярдному столу и кидают свои куртки на бортик стола, чтобы зарезервировать следующую игру. Даже со своего места я чувствую исходящий от них запах сигарет и травки. Судя по тому, как Флёр морщит нос, думаю, и она тоже. Один из парней включает музыку на своем телефоне, заставляя стариков у стойки поворачиваться в поисках источника настойчивого, громкого ритма.

– Посмотри на этих придурков, – бормочет Хулио, когда один из них бочком подходит к Флёр, настойчиво предлагая сыграть пара на пару. Заметив, что ее бутылка почти пуста, он требует еще порцию, но я первым завладеваю вниманием официантки.

Парни выглядят раздраженными, когда она приносит Эмбер и Флёр два бокала. Поставив их на салфетки, она тычет большим пальцем себе через плечо, указывая на нас. Ангельски улыбаясь, Эмбер с Флёр салютуют нам бутылками.

– Я более чем уверен, что они способны сами о себе позаботиться, – говорю я Хулио.

Они позволяют парням разбить, и тот, что повыше, с энтузиазмом берется за дело. Раздается громкий треск, но шары едва сдвигаются с места, и, видя, что девушки начинают вести по очкам, ребята спешат сменить тактику. Любитель громкой музыки заходит за спину Эмбер, придвигаясь к ней почти вплотную. Он толкает ее кий, когда она бьет по шару, и она напрягается, когда шар отскакивает от бортика.

Хулио отталкивается от барной стойки, и в моей голове включается сигнал тревоги. Затаив дыхание, я жду, когда температура в помещении начнет подниматься, но ни Эмбер, ни Хулио не реагируют. Она краем глаза наблюдает за Хулио, который шагает к безжизненному музыкальному автомату в углу.

– Не утруждайся, сладенький, – окликает его официантка. – Эта штука такая старая, что все провода проржавели. Ее уже много лет не запускали.

– Джек, ты мне не поможешь? – Хулио отодвигает автомат от стены. Сдерживая улыбку, я встаю с барного табурета.

– Вот, значит, как ты следуешь решению держаться в тени.

Я сажусь на корточки за музыкальным автоматом рядом с Хулио. Он сдувает пыль с выдернутой из розетки штепсельной вилки и протягивает ее мне.

– Отчаянные времена, – говорит он, с надеждой приподнимая бровь. – Нам всего-то и требуется что запустить эту штуку, верно?

Быстрое соударение костяшек наших пальцев дает достаточный заряд, и автомат возрождается к жизни, мигая вишнево-красными и приглушенно-желтыми огоньками. Хулио подключает его обратно, пока никто не заметил. Огни мерцают, сопротивляясь слабому току из стенной розетки, но в конце концов сдаются. Мы возвращаем музыкальный автомат на место. Старики у барной стойки наблюдают, как Хулио стирает со стекла пыль и засовывает в прорезь несколько четвертаков[11]. Пластинка со свистом встает на место, игла опускается на дорожку с громким бархатистым царапаньем, заставляющим Эмбер на мгновение закрыть глаза и склонить голову набок.

Звучат первые душевные ноты «Unchained Melody», перекрывая гул разговоров и стук шаров, а также и клубную музыку из телефона студента. Флёр опирается о свой бильярдный кий и с мечтательной улыбкой наблюдает за тем, как Хулио выводит Эмбер на середину зала и, притянув к себе, начинает мягко покачивать.

– Эй. – Официантка похлопывает меня по плечу. Я поворачиваюсь на своем табурете, ожидая, что она принесла нам еду, но она лишь передает мне через барную стойку листок бумаги. – Это ведь ты Джек? – Я чувствую, как под кожу мне змеей заползает то же самое ощущение холода, которое я испытал на парковке. Я не называл ей своего имени. – Какой-то мужчина попросил тебя позвонить ему. Сказал, что это очень важно. Можешь воспользоваться телефоном-автоматом на заднем дворе.

Я переворачиваю листок, оказавшийся чеком, и вижу написанный на нем номер телефона.

Я проверяю, все ли в порядке у Флёр, и, минуя туалеты, выскальзываю через черный ход. Участок на заднем дворе окружают тенистые кукурузные поля, початки с которых уже срезаны. Я вглядываюсь в темноту, и волоски у меня сзади на шее встают дыбом. Нигде не заметно никакого движения. Отведя взгляд от поля, я подхожу к телефону-автомату. На вид он кажется таким же древним, как и музыкальный проигрыватель внутри – ржавый и грязный, выцветший на солнце. Я опускаю в него пару четвертаков и удивляюсь, что меня соединяют.

Лайон отвечает после первого же гудка.

– Джек, я рад, что ты получил мое сообщение.

– Не могу сказать того же о себе. – Я потираю ноющее плечо, внимательно обводя взглядом поле. – Передайте Гее, чтобы она отозвала свои чертовы дымные туманы. Я знаю, что они где-то здесь.

– Мы с Геей заботимся о вашей безопасности и наблюдаем за вашими успехами с тех пор, как вы покинули хижину.

– Если бы вы и правда заботились о нашей безопасности, то отправили бы свою всемогущую подружку нам на помощь.

– Ты же знаешь, что она не может этого сделать, Джек. Страж слишком силен. А с Кроносом во главе Обсерватории риск чрезвычайно велик. Если он заподозрит Гею в предательстве, то натравит на нее всех разом – и Времена года, и Стражей. Она не может уйти. Ещё нет. Вы еще не завоевали достаточно сочувствия к своему делу.

– Делу? – Над трубкой потрескивает лед. – Нет никакого дела! Мы просто пытаемся выжить! Кронос назначил награду за наши головы. Он открыл границы, чтобы Временам года было легче охотиться на нас. Вы серьезно считаете, что кто-нибудь теперь нам посочувствует?

– Все, что ему удалось сделать, – это показать лицемерие своих собственных законов. Временам года всегда твердили о запрете пересекать границы чужих регионов. Что их нельзя раздвигать. Вы же много раз доказали, что Кронос лгал. – Резкость в его голосе смягчается. – В хижине вы проявили себя очень достойно.

– Мы все чуть не погибли!

– И все же, – возражает он, – вы здесь.

Я прижимаю ладони к глазам и прислоняюсь к телефону.

– Я убил еще одно Время года. Неве Ондинг. – Мне больно произносить ее имя. Я не имею права держать в себе даже маленькую частичку ее, и вес того, что я похитил у нее, становится все тяжелее с каждым часом. – Я забрал ее магию. Меньше всего я заслуживаю чьего-либо сочувствия.

Голос Лайона становится мягче.

– Ты сделал то, что счел нужным, я ни секунды в этом не сомневаюсь. Насколько всем в Обсерватории известно, Неве пала в битве. Нет никаких записей с камер видеонаблюдения, доказывающих обратное. Короткие клипы, которые видели другие Времена года, завоюют их умы и сердца. На пляже Кроатан вы ясно дали понять, что не остановитесь даже перед убийством, чтобы защитить друг друга. В хижине вы поставили их перед выбором: уйти, присоединиться к вам или умереть. Это на один выбор больше, чем когда-либо давал Кронос. Вы показали, что их предположения неверны, Джек, и доказали возможность заключения альянсов. Сердца проницаемы. Правила можно оспорить. Вы снабдили их пищей для размышлений и теперь должны показать, какими могущественными стали.

Я ударяю кулаком в стену.

– Нет! Мы никому ничего не показываем. Стражей Кроноса не было видно с тех пор, как мы оторвались от них на пляже Кроатан, и я хотел бы, чтобы так было и впредь. Сегодня вечером мы отдыхаем. А потом снова пустимся в бега.

Я ни за что не скажу ему, куда именно мы держим путь. Если никто нам не помешает, через два дня мы окажемся в Аризоне. Вздумай Кронос искать нас по фиктивным маршрутам, заложенным в моих воспоминаниях, то ему предстоит отправиться в Вайоминг, Сиэтл и в обе Дакоты. А мы тем временем сделаем небольшую остановку, чтобы навестить мать Эмбер, и уберемся из Финикса, прежде чем кто-нибудь узнает, что мы в городе.

– Смертный мальчик, которого вы бросили в лесу, выжил, – прорезает мои мысли голос Лайона. – Его родители подали заявление в полицию. Он сказал им, что у вас есть огнестрельное оружие, и дал полное описание каждого из вас. К сегодняшнему вечеру все правоохранительные органы будут предупреждены о вас. Если вы покажетесь, к утру все Времена года из центральных штатов устремятся к вам.

Я чертыхаюсь себе под нос, с трудом сдерживаясь, чтобы не разбить трубку о стену. Именно этого Хулио и боялся. Ему всего одна ночь и требовалась. А я просто хотел доставить нас в Аризону целыми и невредимыми. И отвезти Флёр в безопасное место. И чтобы Кронос, Гея и остальные просто забыли о нашем существовании.

– Эта битва еще не проиграна, – тихо говорит Лайон. В его голосе слышится рокот, похожий на гремящий вдалеке гром. – Даже в хаосе сокрыты возможности. Нас ожидает настоящая буря. Позвольте ей либо уничтожить вас, либо возьмите ее под свой контроль. Как закончится эта история, зависит только от вас.

В трубке воцаряется тишина.

– Профессор? Профессор!

Записанный механический голос сообщает, что разговор окончен. Я швыряю трубку на рычаг и, обхватив голову руками, сползаю вниз по стене. Через деревянные стены доносится еще одна медленная песня. Я вслушиваюсь в щелканье бильярдных шаров, в негромкий смех парней из студенческого братства и понимаю, что пока не готов вернуться в бар. Мои руки покрыты коркой льда, и Флёр будет достаточно одного взгляда на меня, чтобы понять, что что-то случилось. У меня не хватит духу сообщить им новости прямо сейчас, и никто, кроме Лайона, не знает, где мы находимся. Пока нет. Все, что нам нужно сделать, это не привлекать к себе внимания, продолжать двигаться и бороться с шпионами Геи.

Засунув руки в карманы, я обхожу здание и, убедившись, что поблизости никого нет, открываю багажник седана.

Мальчишкино ружье лежит поверх зачехленной гитары Хулио. При виде его мое плечо отзывается болью. Я оглядываюсь по сторонам в поисках канализационной ямы или дренажной трубы, куда его можно было бы выбросить, и тут замечаю, как что-то движется через парковку.

Я поднимаю ружье.

Держа палец на спусковом крючке, я вскидываю ствол, пытаясь поймать в прицел быстро движущуюся тень, но она ныряет за ряд мусорных контейнеров.

– Кто здесь? – кричу я, нюхая воздух и медленно шагая к вонючим ящикам.

Между ними скользит завиток серого тумана. Возможно, тот же самый треклятый шпион, который гонялся за мной по всей Обсерватории, всегда готовый настучать на меня. Ссутулив плечи, я опускаю ружье.

– Убирайся отсюда! Проваливай! – отрывисто велю я.

Возможно, я должен испытывать облегчение оттого, что вижу этого посланца Лайона. Значит, профессор все это время прикрывал наши спины. Я гляжу на дымчатые завитки тумана, клубящиеся вокруг контейнеров, и в моем сознании черной тучей всплывает одна фраза из разговора с Лайоном:

«В хижине вы проявили себя очень достойно».

Это не просто размышление или наблюдение. Не просто выражение сочувствия или поддержки. Профессор говорил так, будто мы прошли какое-то испытание. Он предупреждал, что за нами придут, и знал, когда это случится, велел нам готовиться…

«Теперь вы должны показать им, какими могущественными стали».

Любопытный серый туман подкрадывается ближе. Мог ли Лайон быть тем, кто выдает информацию о нашем местонахождении Кроносу? Неужели он с самого начала нас просто использовал?

«Страж слишком силен. А с Кроносом во главе Обсерватории риск слишком велик… Она не может уйти. Ещё нет. Вы еще не завоевали достаточно сочувствия к своему делу…»

«У меня нет зубов для битвы». Вот что он сказал перед тем, как уговорил меня остаться в хижине и сражаться.

Правда тяжким грузом давит мне на грудь. Лайон просто использовал меня. Использовал всех нас.

Глаза мне застилает красная пелена гнева, когда я вспоминаю о пчеле, которую он раздавил ботинком в тот день, когда мы сбежали из Обсерватории. То, как он смотрел на меня, уничтожив душу пчелы. Он не пытался сохранить наши секреты от Кроноса. Это было шоу, демонстрация – яркое напоминание об ожидающей Флёр судьбе, чтобы не дать мне передумать.

«Только так я мог быть уверен, что вы выберетесь из Обсерватории».

Так же, как и в случае с Исключением в кабинете Геи. Гея знала, что Кронос покарает тех девушек, и Лайон чертовски постарался, чтобы я оказался там в нужное время и увидел все своими глазами. Чтобы запугать меня. Чтобы заставить сосредоточиться на цели, которую я полагал своей собственной. Он велел мне забыть Аляску, следовать зову сердца и изменить окончание истории. Но изменений он хочет для окончания своей собственной истории, а не моей.

Чертыхаясь, я взвожу спусковой крючок ружья.

Все это время мне казалось, что Лайон меня понимает. Что хочет помочь мне. Чушью собачьей были все эти разговоры о выборе и о том, что я единственный, кто может заглянуть в свое сердце. Он просто поддерживал во мне иллюзию, что финал, за который я боролся, был моим собственным.

Я слежу глазами за дымным туманом, гадая, чья душа в нем застряла. Вспоминая, так этот туман следовал за Лайоном по Обсерватории, словно послушный пес. Я не могу не задаться вопросом, не может ли это быть неупокоенная душа еще какого-нибудь бедолаги, которого Лайон обманом втянул в свою войну.

Я кладу палец на спусковой крючок, просто чтобы утолить ярость. На самом деле это глупо. Бессмысленно. Все, что я вижу, – это гаснущий свет пчелы и растворяющаяся в воздухе магия Хантера. Все, что я чувствую внутри себя, – это тяжесть души Неве.

Я глубоко вздыхаю и опускаю ствол ружья. Как бы то ни было, это всего лишь треклятое темное облако. Я приваливаюсь спиной к стене бара рядом с окном. Вдруг раздаются звон бьющегося стекла и чьи-то крики.

35

Единственный поцелуй

Флёр

Хулио и Эмбер – единственная танцующая пара, но по тому, как они смотрят друг на друга, можно подумать, что они единственные в целом баре. Хулио что-то шепчет ей на ухо, их щеки соприкасаются. Когда она запрокидывает голову и смеется, он сияет ярче солнца.

Может быть, в этом и заключается секрет стирания барьеров: танцевать, так тесно прижавшись друг к другу, что невозможно определить, кто ведет. Стоять достаточно близко, чтобы говорить тихо. Держать друг друга за руки, а не бросать этими руками камни.

Песня заканчивается. Звяканье стаканов за стойкой бара и хриплый смех из-за стола парней из студенческого братства разрушают чары, и Эмбер неохотно высвобождается из объятий Хулио. Не успевают они разжать пальцы, как пластинка меняется, и при звуках «When a Man Loves a Woman» Эмбер кривовато усмехается и снова ныряет в объятия Хулио. Они покачиваются, медленно поворачиваясь по кругу, и он шепчет слова песни ей на ухо. Даже официантка смотрит на них, подпирая рукой подбородок.

– А где твой парень? – Высокий студент, с которым мы играли в бильярд, обнимает меня за плечи.

– Он рядом. – Я стряхиваю его руку, не обращая внимания на его невнятное бормотание, когда он возвращается к своим друзьям.

Я ищу глазами Джека, но его табурет все еще пустует. Он слишком долго отсутствует. Достаточно долго, чтобы я начала беспокоиться. Между тем шум за столом у студентов нарастает. Потребовав у официантки еще выпивки, они с напряженным интересом наблюдают за Хулио и Эмбер.

Один из них хватает с подноса официантки бутылку пива, несет ее на танцпол и выплескивает на спину Хулио. Воздух в помещении сгущается и жарко потрескивает, когда Хулио медленно поворачивается.

Парень самодовольно разглядывает рубашку Хулио.

– Сожалею.

– Держу пари, что так оно и есть.

Хулио бросает взгляд на пустой табурет Джека, потом на меня. Я напряженно качаю головой.

– Пошел бы ты домой да переоделся. А мы пока присмотрим за девушками.

В глазах Эмбер вспыхивает огонь. Она подходит к бильярдному столу и берет кий. Я выливаю остатки пива в стоящее рядом растение в горшке и, перевернув бутылку вверх дном, беру ее за горлышко.

– Не думаю, что им нужна нянька, – говорит Хулио. – Они умеют хорошо себя вести.

Парень хитро смотрит на нас.

– Бьюсь о заклад, что это правда.

– Жаль, что ты никогда этого не узнаешь! – кричит Эмбер сквозь музыку.

Старики за стойкой бара хихикают в свое пиво. Лицо парня краснеет, когда его дружки тоже начинают хохотать.

– Да вы вообще достаточно взрослые, чтобы в бар ходить? Эй, ты хоть их удостоверения личности проверила? – интересуется он у официантки.

– Ваша мама звонила, детишечки, – с издевкой бросает из-за стола один из его приятелей. – Зовет вас домой до комендантского часа.

Студенты громко гогочут, и мне немедленно хочется перевешать их всех на ближайшем дереве.

– Слушай, я все понимаю, – говорит Хулио. – Две девчонки умело обыграли вас в бильярд. Но из-за твоего уязвленного самолюбия…

Парень толкает Хулио, и тот отступает на шаг, бросая предупреждающий взгляд на Эмбер, которая крепко сжимает в руке кий.

Хулио вскидывает руки вверх.

– Я не хочу с тобой драться.

Парень снова пихает Хулио, опрокидывая его на стул и привлекая внимание бармена. Официантка тянется к телефону.

Хулио понижает голос:

– Слушай, нам не нужны неприят…

Удар под ребра заставляет его замолчать.

Эмбер бьет обидчика Хулио кием сзади по коленям и приставляет к его горлу, точно шпагу. Отшвырнув табурет, один из приятелей-студентов спешит к Хулио, а самый высокий из них хватает меня сзади. Я ударяю его каблуками по голени и, отклонившись назад, перебрасываю его через плечо, так что он приземляется навзничь на пол.

Разбив бутылку, я подношу зазубренный край к его подбородку.

Все в баре замирают, и воцаряется гробовая тишина, нарушаемая лишь негромким жужжанием пластинки. По комнате проносится порыв холодного ветра. Подняв глаза, я вижу стоящего в дверях Джека. Он целится из ружья, готовый немедленно пустить его в ход.

– Мы уходим, – говорит он, направляя ствол на единственного парня из студенческого братства, который пока не валяется на полу. Руки Джека мерцают от мороза, а глаза затянуты той же ледяной пеленой, что и в то утро, когда мы уехали из хижины. Не отрывая взгляда от своей мишени, он добавляет: – Еду мы возьмем навынос.

Официантка отпускает телефонную трубку, трясущимися руками кладет гамбургеры и картошку фри в бумажный пакет и ставит его на барную стойку.

– Приношу извинения за причиненный ущерб.

Кивком головы Джек указывает на дверь, и я отставляю разбитую бутылку в сторону. Эмбер бросает кий и следует за мной. Под нашими ботинками хрустит битое стекло. Хулио отталкивает своего обидчика, ухватив его за воротник, берет пакет с едой и направляется к выходу. Джек идет последним, веля присутствующим оставаться на своих местах и считать до тысячи.

– Садитесь в машину! – рявкает он, когда мы все оказываемся на улице, и открывает багажник.

Я протискиваюсь мимо Эмбер и Хулио и бегу к передней пассажирской двери. Эмбер все еще стоит на верхней ступеньке как приклеенная, и в ее глазах плещется неуверенность.

– Хулио, подожди.

Мы все замираем. Я нюхаю воздух, Джек крепче сжимает ружье, внимательно всматриваясь в окружающие нас тени.

– Что? – Хулио смотрит на нее снизу вверх, хмуря брови, а она крепко зажмуривается и тихо ругается. Он поднимается на ступеньку, чтобы оказаться на одном с ней уровне. – Что такое? Что случилось?..

Она хватает его за рубашку и целует. От неожиданности Хулио напрягается всем телом, а Эмбер обнимает его руками за шею и углубляет поцелуй. Я прикрываю рот рукой, безуспешно пытаясь подавить усмешку.

– Обязательно делать это прямо сейчас? – взрывается Джек, видя, что эти двое никак не оторвутся друг от друга.

Хулио закрывает глаза, а Эмбер льнет к нему все теснее. Он бросает пакет с гамбургерами на капот машины и обнимает ее, отрывая от земли. Она обвивает ногами его талию, а вдалеке завывают сирены.

– Может, мы все-таки сядем в эту чертову машину?

Джек закидывает ружье в багажник и захлопывает его. Я хватаю пакет с едой с капота и запрыгиваю на переднее пассажирское сиденье. Хулио наконец опускает Эмбер на землю, не прерывая поцелуя, хотя оба уже задыхаются.

– У нас все в порядке? – спрашивает она, как будто не совсем уверена.

– У нас все в порядке, – жадно хватая воздух, подтверждает он.

Он берет ее за руку, и они вместе забираются на заднее сиденье. Джек не спешит убирать ногу в машину и, прищурившись, вглядывается в темноту.

– В чем дело, Джек? Что происходит? – спрашиваю я, ощущая ночь, его гнев и жар, и завывания сирены, и прижатые к окнам бара лица.

Джек наконец садится в машину и вставляет ключ в замок зажигания.

– Они идут за нами, – говорит он, выезжая со стоянки.

– Кто? – спрашиваю я.

– Все.

36

Хаос и возможности

Джек

Я вдавливаю в пол педаль газа и выруливаю на шоссе. Из-под колес брызжет гравий. Не отрывая глаз от дороги, я вытаскиваю из бардачка карту Вуди и протягиваю ее Флёр.

– Поищи безопасное место, где можно остановиться и избавиться от ружья. Мост или овраг. Что-то такое, где нас никто не увидит.

Мы подъезжаем к реке Арканзас. Где-то здесь должен быть мост или переправа.

– Может быть, нам стоит его оставить? Что, если оно еще понадобится? – предлагает Эмбер.

– Арест за хранение украденного оружия только задержит нас на пути к цели. Нам сейчас нужно беспокоиться о куда более важных вещах.

– Расслабься. – Хулио склоняется к моему подголовнику. От его дыхания разит запахом Эмбер и выпивки, и он упирается коленом в спинку моего сиденья. – От копов мы оторвемся. Если будем гнать ночь напролет, то к утру уже будем в Техасе.

– Меня волнуют вовсе не копы.

– Я ничего не учуял, – возражает пьяный и оттого безрассудный Хулио, у которого еще не выветрились адреналин от драки и послевкусие поцелуя с Эмбер. Он не знает, какая участь нас ожидает.

– Джек? – Флёр тянется к моей руке. – Что случилось?

Я убираю руку, уклоняясь от прикосновения. Здесь слишком жарко. Слишком тесно. Мне нужно подумать.

Я приоткрываю окно, и Хулио тут же откидывается на спинку своего сиденья, подальше от поступающего холодного воздуха. А Флёр продолжает приставать ко мне с расспросами:

– Джек, что происходит? И что ты увидел во дворе бара?

Я стискиваю зубы, борясь с искушением откусить ей голову.

– Дымный туман. На парковке.

– Ты уверен? – спрашивает Эмбер.

К недоверчивости в ее голосе примешивается беспокойство. И неудивительно, ведь эта треклятая штука может находиться сейчас в салоне машины. Дымные туманы не похожи на других существ, которых Гея использует в качестве шпионов. Они способны просачиваться в щели под дверями или между окнами. Они могут спрятаться в шасси движущегося автомобиля. Эмбер провела большую часть жизни, высматривая в тенях этих неуловимых лазутчиков. Их появление подобно дурному предзнаменованию и означает, что ее время на исходе. Она восприимчива к ним не хуже любой Зимы – возможно, даже больше.

– А я ничего не заметила, – говорит она.

– Нет? – резко спрашиваю я. – Трудно, наверное, учуять запах врага, когда засунешь язык кому-то в рот.

– Всего-то один дымный туман, – беспечно отзывается Хулио. – Было бы из-за чего волноваться. Мы даже не знаем наверняка, нас ли он искал или нет.

– Конечно он искал нас! – взрываюсь я. – Так же как и ворона на пляже Кроатан. Иначе зачем бы он здесь оказался? – Флёр снова тянется к моей руке, но я опять стряхиваю ее. Мне трудно дышать. Эмбер протискивается между передними сиденьями, и от ее близости у меня повышается кровяное давление. – Кто-нибудь, откройте еще одно гребаное окно, пожалуйста!

– Ты снова с ним разговаривал, – говорит Флёр. Это не вопрос, а утверждение, поэтому я не отвечаю. – После разговора с Лайоном в хижине ты был в похожем состоянии. Что он сказал?

В свете фар вспыхивают белые хлопья снега, которые северный ветер пригоршнями бросает в лобовое стекло.

– Парнишка, который стрелял в меня, заявил в полицию и дал им наши описания. Всего лишь вопрос времени, прежде чем Кронос узнает, что мы были в том баре. Выследить нас будет нетрудно. Вероятно, уже к утру ему станет известно наше точное местоположение.

Мне следует успокоиться. Мне нужно успокоиться. Снежная буря лишь облегчит Кроносу задачу. Флёр открывает свое окно, впуская в салон холодный лютый ветер, от которого ей, наверное, становится совсем плохо. Я впитываю его, сосредоточившись на линии разметки, чтобы прочистить голову. Эмбер свернулась калачиком на заднем сиденье, привалившись Хулио под бочок, и теперь наблюдает за мной в зеркало заднего вида с тем же недоверием, с каким смотрела вчера у костра.

– Простите, ребята, – говорю я, запуская пальцы в свои покрывшиеся инеем волосы. – Я просто хочу избавиться от ружья и найти место, где можно спокойно подумать.

Флёр изучает карту.

– Через несколько миль шоссе пересекает ручей. Впереди есть поворот к старому железнодорожному мосту. Можем остановиться там.

К тому времени, как мы добираемся до съезда с шоссе, снежная буря утихает. Я паркую седан под деревьями в конце гравиевой дороги. Впереди нас бурлящий ручей яростно разбивается о бетонные опоры моста.

Хулио выходит первым, убеждаясь, что мы одни. Эмбер держится на расстоянии, явно все еще опасаясь меня.

Я сажусь на край открытого багажника, и Флёр тут же оказывается рядом. Она обнимает меня за талию и понижает голос, чтобы остальные не услышали.

– Чего ты не договариваешь? – После всего, о чем я умолчал, мне трудно заставить себя смотреть ей в глаза, и она сама нежно берет меня за подбородок и поворачивает мое лицо к себе. – Мне ты можешь все рассказать.

Я притягиваю ее к себе, прижимаюсь губами к ее макушке и с наслаждением вдыхаю ее запах. При этом приходится подавлять порывы, которые даже мне самому кажутся чужеродными. Я больше не знаю, кто я такой. Особенно если профессор не тот, за кого я его принимал.

– Дело в Лайоне. Что, если Хулио прав? Что, если ему и правда нельзя доверять?

– Но ведь именно Лайон позаботился о том, чтобы мы выбрались из Обсерватории.

– Верно. Что, если он с самого начала все это спланировал? Сражения, пути отступления, наше решение сбежать…

У меня сжимается горло при мысли о том, что план Лайона может простираться еще дальше. К самому началу. К тому дню, когда я впервые назвал ему свое имя. За год до того, как я познакомился с Флёр.

Она отстраняется, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Что ты такое говоришь?

Я провожу ладонями по ее рукам и переплетаю наши пальцы вместе.

– То, как мы подходим друг другу, обретает особый смысл. – Я прокручиваю в голове каждый этап нашего путешествия с тех пор, как покинули бар, и все кусочки складываются в единую картину, слишком совершенную, чтобы образоваться случайно. – Эмбер была беглянкой, и у Хулио репутация бунтаря. Любой, кто видел запись их поцелуя, тотчас бы понял, что между ними есть искра. Потом появился я – вызывающий жалость паренек, который умер, пытаясь вырваться из такого же места, как Обсерватория. А затем ты…

Я касаюсь ее щеки. Флёр прекрасна и сильна, нежна и умна. Я был бы дураком, если бы не влюбился в нее, и Гея это знала. Она сама практически толкнула Флёр мне в объятия, назначив нас обоих в тот же регион, где мы выросли, что шло вразрез с ее собственными правилами. Она свела нас четверых вместе ради некоего безумного эксперимента, надеясь, что существующее между нами притяжение завершит начатое ею. Что если как следует надавить на нас, мы сплотимся, а не рассоримся.

Внезапно то, как нелестно Кронос отзывался о руководстве Геи, представляется мне призмой, которую поднесли к свету.

«Сомнительных претендентов ты в последнее время выбираешь», – сказал он ей тогда.

Имел ли он в виду меня и Флёр?

Возможность того, что все происходящее не реально и не зависит от моих действий, ужасает меня.

– Что, если мы не сами сделали такой выбор?

Крайне удивленная, она вырывается из моих объятий.

– Ты так говоришь, потому что не доверяешь Лайону, или потому, что не доверяешь себе самому? – Ее ясные глаза полны решимости. Перегнувшись через меня, она тянется за ружьем и закидывает его себе через плечо. – Я сама сделала такой выбор, – с вызовом говорит она. – И не намерена идти на попятный. О чем бы мы ни сожалели, какие бы ошибки ни совершали в прошлом, какими бы соображениями ни руководствовались, теперь они не имеют значения.

Быстро взглянув на меня, Флёр относит ружье к ручью и бросает в воду, позволив бурлящему бурому потоку увлечь его за собой. После чего вытирает руки, зовет Хулио с Эмбер обратно к машине и раскладывает карту на капоте.

– Мы можем придумать план, – говорит она, не давая мне времени на самокопание и сомнения. – Каковы бы ни были мотивы Лайона, он не предупредил бы нас о приходе Времен года, если бы не хотел, чтобы мы выжили. Что еще он сказал, Джек? Вспомни.

– Не знаю. Ничего особенного. Он отключился, прежде чем я успел его расспросить.

Потирая пробивающуюся на подбородке щетину, я изучаю карту, обдумывая возможные маршруты, вероятные подводные камни и ловушки.

«…к утру все Времена года из центральных штатов устремятся к вам».

– Мы должны исходить из того, что нас сильно превосходят числом. – Это единственное, в чем я уверен. – Кронос не совершит ошибку, уравняв количество игроков на поле. Мы зашли слишком далеко.

– Так каков наш план нападения? – спрашивает Хулио.

Небрежным жестом я откидываю челку с глаз, будто ожидая, что мне вдруг явится некий скрытый ответ. Но если он и значится на карте, то я его не вижу.

– Мы не выживем, если дело дойдет до драки. Должно быть иное решение.

Теперь все будет по-другому, нежели чем на пляже Кроатан, когда в нашем распоряжении имелся могущественный союзник – море. И не как в хижине, находящейся на возвышенности. Сейчас мы посреди равнины, затерянные среди множества территорий. На нас могут напасть с любой стороны. Безнадежно покачав головой, я всматриваюсь в нанесенную на карту паутину магистралей. Дорого бы я дал за возможность поговорить сейчас через передатчик с Чиллом. Разработка стратегий всегда была сильной стороной наших кураторов. Именно они способны увидеть общую картину и хладнокровным голосом прямо в ухо сообщить окончательное решение. Я смотрю на Эмбер.

– Что бы на нашем месте сделал Вуди?

Она качает головой, пронзая меня острым взглядом и накручивая на палец собранные в конский хвост волосы.

– Не знаю. Вероятно, предложил бы совершить отвлекающий маневр. Или, может, построить баррикаду. Уклоняясь и убегая, мы оказались здесь. В какой-то момент нам все же придется вступить с ними в бой.

Но с кем именно бороться? Уж больно много у нас потенциальных врагов. Вороны и дымные туманы. Лайон и Гея. Времена года и полиция. Кронос и его Стражи. Трудно представить ясный путь, не зная точно, что нас ждет. Мы недостаточно организованы и подготовлены для того, чтобы воевать с целой армией, на что Кронос, собственно, и рассчитывает.

Как бы я ни старался изгнать Лайона из своих мыслей, в голове нежданно-негаданно всплывает его совет.

«Даже в хаосе сокрыты возможности».

Хаос.

Неожиданно начинает обретать очертания некая идея, от которой у меня мурашки бегут по коже.

Прежде хаос был ключом к бегству. И если это сработало раньше, то может сработать и снова.

– Нам не нужно сражаться с ними, чтобы пройти мимо них.

Произнеся эту мысль вслух, я утверждаюсь в ее правильности. Когда мы бежали из Обсерватории, то были в меньшинстве и, казалось бы, намертво застряли у лифтов. Против нас были все мыслимые препятствия, но мы выкарабкались.

Я возвращаюсь мыслями к тем решениям, которые приняли наши кураторы: потоки воды из разбрызгивающих насадок, завывание сигнализации, ветер, запирающий двери, чтобы отделить нас от врагов, электричество, которое мы произвели, чтобы сбежать под покровом темноты…

«Нас ожидает настоящая буря… возьмите ее под свой контроль».

Я смотрю на Флёр. На Хулио и Эмбер. И в них – в нас – вижу возможности, которые не позволял себе видеть раньше. Вместе мы и есть буря.

Часть третья

37

Лишь огонь и гром

Флёр

Автострада тянется серо-стальной лентой через западную часть штата Оклахома. На горизонте за нашими спинами разливается розовато-золотистое сияние восходящего солнца. В столь ранний час вокруг ни души, за исключением разве что нескольких дальнобойщиков, спящих в своих грузовиках. Мы сидим в машине, потягивая слабый кофе и жуя пончики, купленные в автомате, но сахар не очень-то успокаивает нервы.

Я переключаю местные радиостанции в поисках прогноза погоды, но вместо этого ловлю выпуск новостей:

«Прошлой ночью примерно в половине одиннадцатого полиция прибыла по экстренному вызову в бар в Алтусе, штат Арканзас. Завсегдатаи сообщили, что их держала под прицелом группа подростков, описание которых соответствует внешности разыскиваемых подозреваемых по делу о нападении и избиении несовершеннолетнего два дня назад в Теннесси. Двое молодых людей и две девушки предположительно вооружены и опасны. По последним данным, их видели за рулем «шевроле импала» последней модели, направлявшегося на запад по шоссе 64 в сторону Форт-Смита…»

Джек выключает радио.

Хулио случайно ударяет коленом в спинку моего сиденья.

– Ты уверен, что это сработает?

– Нет.

Джек трет глаза. Он провел за рулем большую часть ночи, давая остальным возможность поспать, но мы все были слишком взвинчены. Мой желудок бастует, веки горят огнем, а мозг словно затуманен, как будто я только что вышла из стазиса.

Мы выбираемся из салона и выбрасываем стаканчики в мусорный бак, из которого поднимается целый рой черных мух. Мимо нас с жужжанием пролетает пчела, возвращается и парит совсем близко, пока Хулио не прихлопывает ее. Мы вздрагиваем от карканья каждой птицы, понимая, что наша поимка – лишь вопрос времени.

Мы все нервничаем, высматривая в простирающемся над шоссе небе какие-нибудь знаки. Седан припаркован у обочины, съезд свободен, бак под завязку заправлен топливом.

Теоретически план Джека должен сработать.

Он вышагивает у машины, и я понимаю, что его терзают сомнения. В каждой прорезающей его лоб морщине я без труда читаю мучающий его вопрос.

Что, если я ошибаюсь?

До сих пор он не был уверен только в собственной логике. Теперь же благодаря Лайону он подвергает сомнению все: свои инстинкты, мотивы, выбор. Я беру его за руку, заставляя остановиться, притягиваю к себе и целую. Единение наших губ напоминает ему, зачем я здесь.

– Это наш план, и он сработает, потому что у нас все под контролем, – говорю я ему. – Я это точно знаю.

Когда я отстраняюсь, Джек обхватывает мое лицо ладонями и наклоняется, чтобы ответить на поцелуй. Он касается моих губ неспешно и настойчиво, проникая глубже в рот. Его глаза закрыты, а душа обнажена.

– Я люблю тебя, – шепчет он, и я задыхаюсь от внезапного головокружения, тщетно пытаясь сформировать в голове хоть одну связную мысль.

Хулио отталкивается от капота и указывает на клочок темного неба вдали.

– Вы тоже это видите?

Я трясу головой, чтобы избавиться от жужжания, и заставляю себя сосредоточиться.

Выставив нос по ветру, Эмбер делает глубокий вдох.

– С северо-запада надвигаются Зимы.

Глаза Джека затуманиваются, делаются какими-то отстраненными, когда он говорит:

– А с юга – Осени.

Мы щуримся, изо всех сил пытаясь рассмотреть что-нибудь в утреннем свете, но по обе стороны шоссе, насколько хватает глаз, тянутся бескрайние поля и больше ничего.

– Они, должно быть, идут пешком, – говорит Хулио, обводя взглядом местность.

– Не все.

Я указываю на все еще темный участок дороги впереди. На горизонте появляется целая вереница автомобилей со светящимися фарами, занимающая две полосы движения. Джек был прав. Сейчас ситуация гораздо хуже, чем на пляже или в хижине. Времена года со всей округи разом устремились к нам.

Джек бросает мне ключи. Мы с Эмбер садимся в машину, и я завожу мотор, а Хулио с Джеком встают плечом к плечу перед машиной.

– Готов? – спрашивает Джек.

– Как и всегда, – отзывается Хулио.

Они поворачиваются спина к спине. Хулио смотрит на юг, его запрокинутое лицо освещено лучами восходящего солнца, а кулаки крепко сжаты. Налетает теплый ветерок, поднимается над полями, благоухающий и горячий, развевая мои волосы через открытое окно машины. Я убираю их с глаз и вижу стаю черных птиц, взлетевшую с южного поля и устремившуюся в небо. Посреди тянущихся на многие акры засеянных полей виднеются три фигуры, прикрывающие головы от поднимающихся от земли пылевых вихрей.

– Трое идут пешком с юга, находятся от нас на расстоянии менее мили! – кричу я.

Джек – зеркальное отражение Хулио – смотрит на север, омываемый теплым южным ветром, усиливающимся от соприкосновения с его кожей, покрытой тонкой пленкой снега.

– Ой-ёй! – Эмбер указывает на поле справа от нас.

– Джек! – Он поворачивается ко мне, и я вижу, что его глаза подернуты белым, а ресницы заиндевели. – Еще трое идут сюда!

Джек поднимает лицо к небу, затянутому зловещими черными тучами – предвестниками грозы. Они изливают на подступающие Времена года потоки воды, заставляя тех втягивать головы в плечи в попытке защититься.

Нашу машину сотрясает холодный ветер с хлопьями тумана, и Эмбер поднимает стекло.

– Сколько времени это займет? Почему она еще не сформировалась?

– Не знаю. – Я нетерпеливо постукиваю пальцами по рулю.

Времена года на полях подступают со всех сторон, склоняясь под порывами ветра. Фары движущихся на нас машин тоже приближаются.

Эмбер грызет ноготь на большом пальце.

– Все может пойти совсем не так, как мы планировали.

– Ничего подобного, – возражаю я.

Этого просто не может быть! Слишком поздно придумывать что-то еще. Эта буря – наша единственная надежда.

Мышцы Хулио напрягаются, кожа блестит от тумана и пота. Волосы Джека превратились в сосульки, одежда покрылась хрустящей коркой льда…

– Ничего не происходит, – говорит Эмбер, повышая голос.

Я вцепляюсь в руль. Свет фар приблизился настолько, что можно сосчитать машины.

У Хулио напрягается челюсть. Молния стрелой пронзает небо. Грозовая туча начинает закручиваться против часовой стрелки, ревет ветер. Времена года в полях притормаживают, наблюдая за нарастающей бурей. Они пытаются прикрыть головы, когда она обрушивается на них с неимоверной силой, отталкивая назад.

Снова сверкает молния. Небо над нами разверзается, посылая на землю мощные порывы ветра, раскачивающие нашу машину. Я включаю дворники, которые стирают с лобового стекла отскакивающие от капота градины.

– Готовы? – кричит Джек.

Град хлещет Хулио по лицу, заставляя часто моргать.

– Давай!

Подняв руки, они поворачиваются на запад и, встав плечом к плечу, сцепляют пальцы, с трудом удерживаясь в вертикальном положении под шквалом льда и ветра, когда их бури сходятся над шоссе прямо перед нами. Джек и Хулио медленно опускают руки, и их объединенная магия притягивает с неба закручивающуюся воронку. Приближающиеся машины тормозят и останавливаются, а торнадо тем временем опускается на землю. Водители поворачивают, пересекают среднюю полосу и меняют направление, чтобы избежать столкновения с разбушевавшейся стихией. Некоторые и вовсе бросают машины и прыгают в кюветы вдоль обочины в попытке спастись от надвигающегося торнадо. Оно достаточно широкое, чтобы защитить нас от армии с другой стороны.

Хулио что-то кричит Джеку, но завывающий ветер уносит его слова.

Сквозь хлопающие дворники я наблюдаю, как они разъединяют пальцы и единым скоординированным движением начинают толкать. Выбросив вперед руки ладонями наружу, они продвигают свою идеальную бурю вдоль дороги. У меня перехватывает дыхание. Прекрасная, жестокая и пугающая в своем гневе, стихия переворачивает машины и с корнем вырывает деревья. Буря достаточно мощная, чтобы ослепить наших врагов. Она обрывает линии электропередачи, нарушает работу частот, срывает с шоссе асфальтовое покрытие.

Времена года в полях держатся на расстоянии, прикрывая глаза от летящих обломков, не способные или не желающие убежать от воронки и нашей четверки. Нам нужно быть осторожными и контролировать ее. Если сумеем устойчиво продвигать ее вперед, то вытесним врагов с дороги, не причинив никому вреда.

Наконец Джек и Хулио, спотыкаясь, отступают к машине, без сил падают на задние сиденья и захлопывают дверцы. Они насквозь промокли и дрожат.

– Вперед! – хватая ртом воздух, велит Джек. – Гоните ее на как можно более близком расстоянии. Будем держаться заданного курса.

Джек стискивает мое плечо, подпитывая свои холодные руки теплом моего тела. Хулио наклоняется ближе к Эмбер, и она сжимает его правую руку над спинкой сиденья. Я завожу машину, и мы с Эмбер сцепляем руки над рычагом переключения передач, создавая такой же мощный замкнутый контур, который спас нас в хижине. Воздух в машине потрескивает от статики. Я вдавливаю педаль газа в пол, и шины отзываются визгом, когда мы выезжаем на дорогу.

Мчащийся впереди нас торнадо извивается змеей, опустошает кромки полей, срывает рекламные щиты и выдергивает из земли знаки ограничения скорости. Я подстраиваюсь под него, держась на безопасном расстоянии.

– Ты что-нибудь видишь? – спрашивает Хулио, плечом вытирая влагу с глаз.

– Ничего перед собой не вижу, – отзывается Эмбер. – Он слишком большой.

Действительно, воронка огромная. Чудовищная. Наши враги никак не смогут к нам подобраться. А полиция будет слишком занята последствиями урагана, чтобы беспокоиться о чем-то другом. Стараясь удержать бурю под контролем, Джек и Хулио тянут из нас силу, вызывая у меня головокружение.

Они обмякают, упершись головами в спинки наших с Эмбер кресел. Я бросаю быстрый взгляд в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что они в порядке, и удивляюсь вспышке фар позади нас. Нас быстро догоняют два автомобиля, рассекающие огнями странный пыльный серый свет.

– Джек?

Джек резко вскидывает голову и ловит мой взгляд в зеркале. Они с Хулио поворачиваются на своих местах, и торнадо поворачивается вместе с ними, значительно отклоняясь от дороги, но тут же восстанавливает прежний курс, когда я заставляю машину вильнуть, и Джек с Хулио снова сосредотачиваются.

Пикап быстро сокращает разделяющее нас расстояние и бьет меня в бампер, а спортивная машина заходит сбоку. Я узнаю водителя, и меня пробирает озноб.

– Это Дуг Лаускс.

Я сильнее нажимаю на педаль газа, но она уже и так вдавлена в пол. Видя, что спортивная машина подъезжает, Джек впивается мне пальцами в плечо. Мы резко подпрыгиваем от очередного удара пикапа в наш бампер. Джек оборачивается через плечо.

– Денвер Уиттакер.

Хулио ругается, когда Дуг снова таранит нас.

– Должно быть, вся их команда прибежала. Нам нужно оторваться от них, Флёр.

Никому не хочется этого сильнее, чем мне. Я резко поворачиваю седан влево, оттесняя спортивную машину Дуга к обочине, и она поднимает облако пыли, едва не вылетая в кювет. Выровняв седан, я прибавляю скорость и вырываюсь вперед, стараясь при этом держаться на безопасном расстоянии от воронки. Это все, что я могу сделать, чтобы сохранить управление автомобилем, в то время как Хулио с Джеком контролируют бурю.

Раздается выстрел. Я резко сдаю в сторону, и мы пригибаем головы.

Денвер выставляет пистолет из окна своего грузовика, и пуля с громким треском пронзает наш багажник. Он делает еще один небрежный выстрел, продолжая таранить мой бампер.

– Ну все, этот засранец меня достал. – Эмбер отпускает руку Хулио и открывает окно со своей стороны.

– Что ты делаешь? – в панике вопрошает Хулио.

Эмбер высовывается из окна чуть не наполовину, и Хулио тянется за ней, веля немедленно вернуться обратно в салон. Торнадо колеблется. Одним глазом следя за дорогой, я хватаю Эмбер за ногу, чтобы не выпала. Из грузовика Денвера раздается еще один выстрел, и мы дружно выкрикиваем имя Эмбер. Я крепко сжимаю руль, боясь на такой скорости потерять управление и выбросить Эмбер в окно. Она создает огненный шар и с силой запускает его в решетку радиатора пикапа Денвера.

Двигатель вспыхивает, и мы все дружно выдыхаем от облегчения, когда Денвер, с силой ударив по тормозам, съезжает с дороги. Отражающийся в зеркале заднего вида Дуг бормочет проклятия, и в его глазах вспыхивает паника, когда в своем зеркале он видит перевернувшийся грузовик Денвера. Дуг колеблется, и расстояние между нашими бамперами увеличивается. Его глаза мечутся между ними и зеркалом, пока Денвер выбирается из-под обломков.

Дуг нажимает на педаль газа.

Эмбер скручивает еще один шар пламени, растягивая его между пальцами до тех пор, пока он не становится размером с пушечное ядро. Дуг таранит нас сзади. Машина кренится, и огонь бесполезно шлепается на землю. Я теряю управление, а Джек бросается ловить Эмбер, едва не выскользнувшую через окно. Хулио с криком протягивает руки и хватает ее за джинсы, не давая упасть.

Торнадо двигается зигзагами, оставляя на шоссе широкие колеи. Какой-то осколок врезается в лобовое окно машины Дуга, разбивая стекло вдребезги и отбрасывая его самого назад.

Эмбер восстанавливает равновесие. Не обращая внимания на мольбы Хулио вернуться в салон, она высекает еще одну искру у себя на ладони и растягивает ее в разгоряченный добела огненный шар, ожидая, когда Дуг подберется поближе. Не давая ему в очередной раз ударить нас в бампер, она зашвыривает свое пламенное оружие в машину Дуга через трещину в лобовом стекле. Осколки брызжут во все стороны, и спортивный автомобиль отбрасывает назад. Его остов охвачен пламенем, из него валит черный дым. Дуг распахивается дверцу, выпрыгивает из машины и, кувыркаясь, летит в кювет.

Мы втаскиваем Эмбер в салон, а пламя за нашими спинами быстро угасает.

Я выравниваю седан на дороге, а Хулио и Джек усмиряют бурю. Откинув голову назад, Эмбер старается восстановить дыхание и унять сердцебиение. На этот раз, когда мы беремся за руки, у всех возникает ощущение, что мы не просто делимся энергией, магией, силой или мощью. Мы как будто даем друг другу обещание.

38

Зубы и когти

Джек

К окраине Финикса мы подъезжаем незадолго до полуночи. Я расплачиваюсь наличными за два соседних номера в самом маленьком, самом паршивом мотеле, который удалось найти, и паркую седан. Мы сидим в темном салоне настолько измученные, что не в силах даже пошевелиться. Слишком напуганные, чтобы задаться вопросом о том, что случилось утром. Несколько месяцев Аризона была для нас местом назначения, и никто не смог бы сказать наверняка, что мы доберемся туда живыми. Теперь мы здесь, все вместе. Но надолго ли? И куда мы двинемся дальше?

Прочистив горло от дорожной пыли, я говорю:

– Завтра, когда проснемся, отвезем Эмбер повидаться с мамой. После этого мы с Флёр отправимся на север, к каньону.

Никто не произносит в ответ ни слова.

Я протягиваю Эмбер ключ от одной из комнат, и мы выходим из машины. На этот раз мы без лишних разговоров разбиваемся на пары. Хулио придерживает дверь открытой, но Эмбер останавливается снаружи. Повернувшись ко мне и глядя на меня остекленевшими глазами, она говорит:

– Спасибо, Джек. За то, что привез меня домой.

Она неловко чмокает меня в щеку, и я ощущаю прикосновение ее губ еще долгое время после того, как они с Хулио исчезают в их комнате.

Флёр отпирает дверь и бросает рюкзак у кровати. Кусками сходящие обои и протертый до ниток ковер пропитаны кислым запахом тел и табака. Потолочная плитка, раковина и даже постельное покрывало сплошь покрыты желтыми пятнами. Свет в комнате резкий, и я едва узнаю осунувшееся изможденное лицо, смотрящее на меня из треснутого зеркала над раковиной в противоположном конце комнаты.

Дом. Я даже не знаю, какое место мне теперь считать домом.

Хижину? Мою старую школу-интернат? Надгробие деда? Или матери? Эмбер всего-то и нужно было, что попасть сюда, в Аризону. А Хулио твердил, что собирается на побережье. Но моя цель не лежит ни в каком-то городе, ни в том месте, откуда я родом. Я стремился оставить позади прежнюю жизнь и исчезнуть вместе с Флёр, сохранить ей жизнь. Я ни разу не задумывался над тем, в кого мы превратились. Или куда пойдем.

Флёр исчезает в ванной комнате, и я слышу, как по ту сторону двери с шипением оживает душ и дребезжат крючки, соединяющие занавеску с карнизом. Сам я тем временем отворачиваю кран в покрытой ржавчиной раковине и дожидаюсь, когда вода станет холодной. Стоя перед зеркалом, расстегиваю рубашку Хулио и с удивлением обнаруживаю, что марлевая повязка до сих пор крепится к моему плечу. Пластырь упрямо цепляется за края поблекшего, сморщенного шрама. Кажется, что та ночь у костра случилась много лет, а не несколько дней назад. С тех пор мы все сильно изменились.

Я плескаю пригоршни воды себе на лицо, жалея, что нельзя так же просто смыть свои сомнения касательно завтрашнего дня. Наша четверка была непобедима и создала идеальную бурю. Но что случится, если мы разойдемся каждый своей дорогой? Дверь ванной открывается с негромким щелчком, неся с собой клубы пара, аромат лилий и запах шампуня Флёр. Я замираю, и холодная вода стекает по моему лицу, пока я вслепую пытаюсь нащупать кран.

Щеки Флёр раскраснелись от жары, бисеринки влаги капают с кончиков ее волос на туго обмотанную полотенцем грудь. При виде нее у меня перехватывает дыхание, и я с трудом заставляю себя отвести взгляд.

– Я могу подождать снаружи, – предлагаю я сдавленным голосом, поворачиваясь к двери.

Она тянется ко мне.

– Погоди. – Воздух между нами кажется заряженным, будто мы вдвоем способны выработать достаточно электричества, чтобы осветить всю комнату. – Ты правда… – Она поправляет полотенце и заправляет мокрые волосы за ухо. – Ты правда этого хочешь?

Я закрываю глаза и слизываю воду с губ, пытаясь подобрать нужные слова, чтобы ей ответить. Она пахнет, как полевые цветы в лунном свете, как первоцветы в ночном лесу, и я понимаю, что если взгляну на нее снова, мне конец. Игра окончена.

– Нет, – еле слышно шепчу я. – Это не то, чего я хочу.

Я вздрагиваю от ее робкого прикосновения, от жара ее кожи, когда она берет меня за руку и притягивает к себе.

– Почему ты не смотришь на меня?

Она кладет руку на расстегнутый воротник моей рубашки и нежно проводит пальцами по моему шраму. Я вздрагиваю и сжимаю кулаки, впиваясь ногтями в ладони, с трудом подавляя рвущийся из горла смешок. Как мне объяснить ей, что этот дрянной номер в мотеле вдруг сделался для меня священным? И что сколько бы раз я ни представлял этот момент в своих мечтах, все равно не чувствую себя достойным или готовым? Я ужасно боюсь, что все испорчу.

– Потому что ты красивая и теплая, и от тебя так пахнет… – Я натужно сглатываю, когда она несмело чмокает меня в шею, лаская дыханием кожу. – Боже, от тебя потрясающе пахнет. Если ты продолжишь касаться меня так, как сейчас, боюсь, я не смогу поступить правильно.

– А я уверена, что сможешь.

Ее ладонь скользит вниз по моей груди, распространяя во все стороны болезненные покалывания. Я прикусываю губу зубами, когда ее рука опускается ниже, и перехватываю ее, пока она не сделала то, о чем мы оба могли бы пожалеть.

– Ты была права, – говорю я, чувствуя свой учащенный пульс. – Тогда в Теннесси ты сказала, что мы должны быть вместе по разумным причинам, а не потому, что напуганы.

– Я не боюсь, – шепчет Флёр и вдруг останавливается. – А ты?

– А я да, – признаюсь я срывающимся голосом.

– Почему? – Похоже, она очень удивлена. – Неужели ты никогда не…

– Нет, – выпаливаю я. – Ну, то есть да. Просто я думаю, мы должны быть уверены.

Я сейчас ни в чем не уверен. Я мечтал об этом моменте долгие годы. Но мои мечты и побуждения были не только моими. Я даже не уверен, что делал тот или иной выбор по собственной воле. Что, если и Флёр тоже? Что, если…

– Открой глаза, Джек.

Мое дыхание с дрожью вырывается из груди. Когда я открываю глаза, она прижимается лбом к моему лбу, и ее тихие слова заглушают все остальное.

– Именно этого я и хочу.

Она нежно целует меня в губы. И еще раз. И еще – на этот раз более смело. Такой же ободряющий поцелуй она подарила мне перед тем, как мы создали бурю сегодня рано утром. На этот раз я сдаюсь.

Я обнимаю ее за талию. Ее губы теплые, а нежное прикосновение языка разжигает огонь у меня в крови. Она медленно теснит меня к стене, и я вцепляюсь в обнимающее ее бедра тонкое полотенце, а она тем временем запускает руки мне под рубашку и стряхивает ее с плеч.

Взявшись за узел у нее на полотенце, я останавливаюсь.

Флёр мягко накрывает рукой мою, развязывая узел, и полотенце скользит вниз по ее бедрам и падает на пол. Ее дыхание становится прерывистым, и она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Мы в порядке? – спрашиваю я, всматриваясь в ее лицо.

– Да, в порядке, – подтверждает она, слегка задыхаясь.

Я позволяю Флёр вести себя и медленно и осторожно опускаюсь вместе с ней на кровать. Я держу глаза открытыми, прогоняя из головы все мысли, чтобы больше ни на что не отвлекаться. Не хочу делить эти мгновения ни с кем, кроме нее. Впервые в жизни – за все свои жизни – я наконец-то чувствую себя так, будто пришел домой.

39

Сердце льва

Джек

Я просыпаюсь от звонка телефона.

Комната мотеля тускло освещена, и через тяжелые шторы просачивается слабый солнечный свет. Флёр шевелится, глубже зарываясь в одеяла и прижимаясь к моему боку. Телефон звонит снова, пронзительно и настойчиво. Должно быть, это Эмбер. Наверное, ей не терпится поскорее тронуться в путь. Флёр дышит мне в плечо, переплетясь ногами с моими, и я не хочу никуда уезжать. Телефон звонит в третий раз. Я высвобождаюсь из ее рук и, бормоча под нос проклятия, нащупываю трубку.

– Алло? – говорю я, потирая глаза.

– Джек.

Это Лайон.

Я сажусь на постели, кое-как завернувшись в смятую простыню. Флёр теснее льнет ко мне во сне. Стискивая телефонную трубку, я свешиваю ноги с кровати. Мы были осторожны. Мы были очень осторожны. Так как же он узнал, что мы здесь?

– Чего вы хотите? – тихо спрашиваю я.

– Я знаю, что ты отдыхаешь, и долго тебя не задержу.

– Кто еще знает, что мы здесь?

– Надеюсь, что никто. – Он говорит искренне, хотя и не вполне уверенно. – Численность Стражей Кроноса в регионе значительно уменьшилась. Их осталась здесь всего горстка, а подавляющее большинство отправились домой через лей-линии во время вашей бури.

– Сколько человек пострадало?

Мы не включали новости и не слышали сообщений о причиненном ущербе по радио, покидая место бури, но все мы помним речь Мари на пляже Кроатан, когда умер Хантер. Она велела нам не винить себя в случившемся. Мы сделали то, что должны были сделать, чтобы выжить, – точно так же, как поступали и прежде. Но это не означает, что мы не перестали терзаться и всю дорогу сюда только об этом и думали.

Ответ Лайона кажется отфильтрованным, тщательно разбавленным водой:

– Иногда сопутствующий ущерб неизбежен.

Я прогоняю из головы образ торнадо. Вступая на этот путь, мы не собирались никого убивать. Не уверен, правда, что могу сказать то же самое о Лайоне.

– Где вы находитесь?

– Не так близко, как хотелось бы. Я потерял контакт с Геей. Боюсь, что она сбежала из Обсерватории. В таком случае мы можем лишиться связи. – Мне следовало бы вздохнуть с облегчением. Испытать чувство благодарности. Но я не могу избавиться от ощущения, что меня бросили. – Джек, – торжественно говорит он, – когда все кажется потерянным, когда вы вдвоем с Флёр пройдете по этой дороге так далеко, как только сможете, помните: вы уже обладаете всем, что нужно, чтобы выжить в этом путешествии. У тебя сердце льва, наделенное безграничной отвагой.

– Как долго? – цежу я сквозь зубы. – Как долго вы читали в моем сердце?

Молчание Лайона сообщает мне все, что я хочу знать. Не уверен, что жалит сильнее – осознание того, что он с самого начала манипулировал мной, или что его привязанность ко мне основывалась на лжи.

– С тех самых пор, как нашел тебя, – признается он, – прячущимся в катакомбах под Зимним крылом в поисках выхода.

Я сжимаю трубку.

– Прятаться и убегать… едва ли эти понятия вяжутся с отвагой.

– Чувствовать страх естественно, Джек. Страх смерти не умаляет твоих достоинств как мужчины, а, наоборот, выступает в твою пользу.

– А Флёр? Ее вы тоже выбрали?

– Все не так просто.

– А вы попытайтесь объяснить.

Он не отвечает сразу, будто ищет способ, как это сделать.

– Магия, которой наделена Весна, уникальна – требуется обладать состраданием, чтобы мысленно проникать в конечности другого живого существа, чувствовать его боль и его силу в достаточной мере, чтобы повелевать им: заставить двигаться, сгибаться. Чрезвычайно трудно достичь равновесия между силой и эмпатией. Гея всегда знала, что магия Флёр исключительно сильна, но из-за того, что она бы не решилась использовать эту мощь в ущерб другому, у Кроноса почти не было шансов заметить ее. Он и прежде не распознал скрытых в ней возможностей, и теперь не стал бы разбираться.

Флёр опустилась ниже красной черты не потому, что была слаба, Джек. Она не боится смерти так, как большинство Времен года. И собственная боль страшит ее куда меньше, чем страдания тех, кого она любит.

Гея выбрала Флёр, потому что знала, что Флёр выберет тебя, Джек. Потому что когда придет время, она станет сражаться за тебя до последней капли крови. Будет оберегать тебя превыше всех прочих. А я выбрал тебя, потому что ты сильно напоминаешь мне меня самого. И еще потому что, находясь рядом с тобой, я как будто становился тем человеком, которым хотел бы быть.

– Зимой?

– Отцом.

Мое горло болезненно сжимается. Я закрываю глаза, ненавидя себя за чувства, которые пробуждают во мне его слова.

Даже когда он разрушает все, что мне было известно о себе самом, он по-прежнему точно знает, что я хочу услышать. Больше всего на свете я презираю себя за то, что не хочу его отпускать.

– Вот как? Все это время вы дергали нас за ниточки, а теперь собираетесь просто исчезнуть? А нам что делать?

– Закончить то, что начали.

– Это не мы начали! – шиплю я в трубку.

– Может, и нет, но вы наделены силой и способны довести дело до конца. Кронос вас боится.

– Боится?

Я едва сдерживаю смех. В моей памяти еще свежи воспоминания о пронзительных голубых глазах Кроноса и о том, как он размахивает своим серпом. Он вовсе не казался напуганным, когда шепотом сообщал об ожидающей меня судьбе. Флёр беспокойно шевелится, и я понижаю голос.

– Он видел, как я умираю. Как его Страж убивает меня.

– Но какой ценой? Что еще было в том видении помимо маленького кусочка, который он решил тебе показать?

Все, что я помню, – это лицо Кай Сэмпсон, натягивающей тетиву лука, и брызжущая у меня из головы кровь. Моя смерть – единственное, что я запомнил в показанных мне обрывках изображений, но мне и этого было достаточно. Я не испытываю жгучего желания встретиться лицом к лицу с Кай Сэмпсон в реальной жизни.

– Нет уж, благодарю покорно. Это ваша битва, не моя.

– Но боится-то он не меня. Он лишь сейчас начинает осознавать, какую угрозу ты для него представляешь. Поэтому и подсылает к тебе Стражей, а сам прячется за мониторами и экранами в Обсерватории. Вот почему он смотрит на тебя только через око своего посоха. Потому что напуган, Джек. Лишь когда он будет уверен в собственном будущем, сможет набраться мужества встретиться с тобой лицом к лицу.

Флёр мирно спит рядом со мной, уютно прижимая к груди бледно-желтое одеяло. Я стараюсь отогнать воспоминание о том, как Кронос полоснул серпом девушку-Весну, и о каплях ее крови, запачкавших его тунику. Мы не можем позволить ему найти нас. Мне все равно, насколько сильна Флёр. Я не должен допустить, чтобы она встретилась с ним лицом к лицу. Ни ради Лайона. Ни ради кого-либо другого.

– Вы вдохновили их, Джек. Времена года и их кураторы наблюдали за вами. Они видели созданную вами бурю. Шепот восстания проделывает трещины в стенах Перекрестья.

– Восстания?

Я вспоминаю Времена года, которых мы видели бредущими в полях по обеим сторонам шоссе в Оклахоме… Они смотрели, как мы призывали непогоду. Я прижимаю тыльную сторону ладони ко лбу, воображая, какие слухи, должно быть, циркулируют сейчас в кампусе. Не менее шести Времен года видели, как мы создали и контролировали торнадо, являющийся доказательством всему, на что мы способны. Должно быть, теперь вся Обсерватория убеждена, что я развязал войну.

– В скором времени Кронос будет вынужден покинуть Обсерваторию либо для того, чтобы поохотиться за вами самому и погасить искру, которую вы разожгли, или убраться подальше от восстания, которое мы подняли.

– Мы? – Он объединил себя и нас с такой легкостью, будто мы на одной стороне или будто все происходящее – результат моих действий и моего свободного выбора. – Мы всего лишь хотели сбежать. Исчезнуть.

– Когда это игра в прятки помогала избежать смерти?

Я хватаюсь рукой за голову, вспоминая каждую смерть, которую принял от руки Флёр. Каким тщетным мне все казалось. Мы и ушли-то для того, чтобы разорвать этот порочный круг. Тем не менее мы снова здесь, нашли смерть на дороге, которую выбрали, чтобы избежать ее, как и говорил Лайон.

– Значит, Кронос был прав? Что бы я ни делал, я все равно умру?

Лайон молчит слишком долго. Меня пробирает озноб, когда он говорит:

– Пожертвовать собой ради других требует мужества, Джек. Иногда это означает, что нужно вообразить иной финал для них, если не для себя. – Флёр придвигается ко мне во сне, тепло прижимаясь к моей спине, и обхватывает меня руками за талию. – Когда ты устанешь убегать, отправляйся в то место, которое хранишь в своем сердце. Сила, в которой ты нуждаешься, сама тебя найдет.

Лайон отключается. Молчание на другом конце провода рождает во мне странное чувство покинутости. Я молча кладу телефон на рычаг, снова забираюсь под одеяло и устремляю взгляд в потолок.

Лайон сказал, что страх смерти не умаляет моих достоинств как мужчины. Но я себя таковым не чувствую. Я боюсь всего, что ожидает нас за пределами этой комнаты. За пределами этой кровати. Я прихожу в ужас от перспективы, что последую за своим сердцем, а оно будет вырезано у меня из груди. Я обнимаю Флёр и зарываюсь лицом в ее волосы, молясь, чтобы Лайон оказался прав. Что существует иной финал, если не для меня, то хотя бы для нее. И что каким-то образом я найду в себе силы встретить его.

40

Очень осторожный

Флёр

Приемные часы в доме престарелых начинаются в полдень. Джек следует указаниям Эмбер о том, как добраться до учреждения, где живет ее мать. Он рулит одной рукой, а вторая лежит у меня на коленях. В салоне не играет музыка, никто не болтает и не ссорится по мелочам. Каждый погружен в собственные мысли. Мои размышления прерывистые, все еще тесно переплетенные с воспоминаниями о прошлой ночи и о том, каково это – проснуться рядом с Джеком и знать, что все изменилось. Остальные мои мысли вьются вокруг Эмбер.

Большую часть пути она просто смотрит в окно, сидя вместе с Хулио на заднем сиденье и держа его за руку. Никакими другими частями тела они не соприкасаются, как будто ей не хочется допускать более тесного контакта. Она не смотрит ни на кого из нас: ни на Хулио, ни на Джека в зеркале, ни на меня, когда я поворачиваюсь на своем сиденье с ободряющей улыбкой, в которой, вероятно, отражается подспудное беспокойство.

Мы паркуемся ниже по улице, где расположен дом престарелых, подальше от камер слежения у дверей вестибюля и тех, что висят высоко на фонарных столбах на парковке.

– Ты в порядке? – спрашиваю я Эмбер, не спешащую выходить из машины.

В ее голосе слышится дрожь.

– Я ничего здесь не узнаю – ни улиц, ни магазинов, ни домов… Не понимаю даже, где мы находимся. Все изменилось, – говорит она, глядя на быстро движущиеся облака, отражающиеся в тонированных окнах кирпичного здания рядом с нами. – Моей маме девяносто два года. Девяносто два, – повторяет она, наморщив лоб, будто с трудом верит в реальность этой цифры. – Что, если?.. – Она качает головой. – Я хотела сказать, что, если она меня не помнит, а что, если наоборот – помнит? Как мне объяснить?..

Она тяжело сглатывает, с трудом сдерживая слезы. Я никогда раньше не видела Эмбер такой ранимой. Такой неуверенной в себе. Нас с Джеком назначили на территории того же региона, где мы умерли. Свои болезненные возвращения в родные места мы пережили много лет назад. Наблюдали за тем, как стареют друзья детства, как переезжают наши семьи, а дома, где мы выросли, выставляют на продажу и покупают. Население целых городов повзрослело и забыло о прошлом, которое мы оплакивали. Потери настигали нас постепенно, год за годом, и мне трудно представить, что сейчас чувствует Эмбер, готовящаяся встретить все перемены разом.

Ее дыхание прерывается от вздоха.

– Как мне сказать ей, что все это время я была жива? Что знала, где она находится, но так и не пришла попрощаться?

Попрощаться.

Это слово высасывает кислород из машины, и я задаюсь вопросом, так ли трудно другим дышать, как и мне? Вдруг все те мелочи, о которых Эмбер прежде умалчивала, разом взрываются криком в моей голове: как молчаливо и стоически она рассталась с Вуди, будто давным-давно примирилась с неизбежностью этого. Как она отказалась взять ключи от машины и уехать вместе с Хулио из лесной хижины. Ее нежелание сидеть рядом с ним сейчас.

«Последние разы тоже могут сопровождаться букетом сожалений, – сказала она мне в то утро у ручья. – Я рада, что у него есть ты…»

Нынешний момент всегда был главной целью Эмбер, и дальше она идти не собиралась. Так с кем же она хочет попрощаться? Со своей матерью или со всеми нами?

Она надевает рюкзак и тянется к двери.

– Если я не вернусь через час, не ждите меня. – С этими словами она выходит из машины, не оглядываясь.

Хулио выскакивает следом и ловит ее на тротуаре.

– Так вот оно что? – восклицает он, и его лицо вспыхивает от гнева, когда он преграждает Эмбер путь. – Если ты не появишься через час, мы должны будем просто уехать?

Она смотрит на его ноги.

– Я имею в виду, что тебе не стоит меня ждать. Тебе будет хорошо с Джеком и Флёр.

Джек крепко сжимает мою руку, как будто знает, насколько я близка к тому, чтобы выпрыгнуть из машины.

Хулио отшатывается, точно от удара.

– Что это вообще значит?

– Однажды я уже бросила свою мать и не могу оставить ее снова. Вдруг она нуждается во мне?

Она обходит его, но он снова хватает ее за руку.

– Не убегай! – Налетает порыв ветра, горячего и настойчивого. Хулио понижает голос почти до шепота, но мы все равно слышим его слова: – Не убегай от нас. Пожалуйста. Я пойду с тобой. Клянусь, я не буду мешать.

– Я должна сделать это одна.

– Тогда пообещай, что вернешься. – Он всматривается в ее лицо, ожидая этого заверения. – Как насчет прошлой ночи? Неужели прошлая ночь ничего для тебя не значит?

Она смотрит ему прямо в глаза – впервые с тех пор, как мы проснулись нынче утром, и по ее щеке скатывается слеза. Комок застывает у меня в горле, когда Эмбер говорит: «Я должна идти» – и отстраняется от Хулио. Бросив на него прощальный взгляд, она обхватывает себя руками и шагает вперед.

* * *

Хулио возвращается в машину, захлопывает дверцу и, плюхнувшись на заднее сиденье, забивается в угол и битых полчаса смотрит вдаль, затерявшись в собственных мыслях. Я никогда его таким не видела. Его лицо прорезали глубокие морщины беспокойства, за которыми прячется пожилой человек. Тот, кому не все равно. Тот, который противится перспективе умереть в одиночестве. Эмбер не появляется. С каждой проходящей минутой мое сердце все сильнее болит за него. За всех нас.

– Она вернется, – заверяю я его. – Мы будем ждать столько, сколько потребуется.

Хулио трет глаза и смотрит на улицу, вниз по которой Эмбер ушла тридцать две минуты назад, словно одной силы его желания достаточно, чтобы чудодейственным образом вернуть ее обратно.

Джек постукивает по рулю, изучая лица пешеходов и проезжающие по другой стороне дороги машины. Он наклоняет голову, чтобы видеть колышущийся на ветру флаг на парковке. Прислонившись головой к окну, я наблюдаю, как по небу плывут легкие прозрачные облачка, какие обычно бывают в пустыне. Они кажутся ненастоящими. Билет на самолет до Большого каньона двадцать с лишним лет назад стал моим единственным на сегодняшний момент приближением к пустыне. Предполагалось, что это мое желание, мое путешествие мечты, веха, отмечающая конец моей жизни, и почему-то мне кажется правильным и одновременно неправильным, что мы сидим здесь, уставившись в бездну собственных темных мыслей. Внезапно я понимаю, что больше не хочу видеть Большой каньон.

Серые облака начинают собираться, как перекати-поле. Они наползают на солнце, отбрасывая тень на машину. Я закрываю глаза и делаю медленный глубокий вдох, исполненная решимости обуздать свой дурной настрой. Джек приоткрывает окно, а Хулио беспокойно ерзает на заднем сиденье. Воздух покалывает от предчувствия чего-то, недоступного моему пониманию, и я открываю глаза, внезапно встревожившись.

Джек до предела опускает свое окно, и сквозь него задувает холодный ветер, принося с собой тяжелый запах пыли и креозота. На лобовом стекле появляется капля дождя. Потом еще одна. И еще. Показания термометра на приборной панели начинают падать.

– Ты это видишь? – напряженно спрашивает Джек.

Хулио тихо ругается и тянется к дверной ручке. Мне не по душе безрассудное выражение его глаз.

– Что ты делаешь?

– Эмбер там одна. Я ее не оставлю.

Небо чернеет, вдалеке гремит гром. Я распахиваю дверцу и спешу за ним. За моей спиной хлопает дверь Джека, и я слышу быстрый топот его шагов по тротуару.

Хулио вбегает в вестибюль и останавливается как вкопанный в самом его центре. Вместе с ним врывается порыв горячего воздуха, шурша бумагами на стойке администратора и пригоршнями швыряя их на мраморный пол.

Едва дыша, Хуло спешит за разлетающимися листами в пустую приемную. Под его ногами потрескивает стекло. Он медленно обходит опрокинутые стулья и разбитые лампы, мягко ступая по толстым коврам, заваленным разбросанными журналами и брошюрами. Телевизор на стене мигает изображениями повреждений от торнадо в Оклахоме и Техасе.

Повсюду витает запах Эмбер. И судя по тому, как выглядит эта комната, она была здесь не одна.

Я пытаюсь успокоить Хулио, говоря, что мы найдем Эмбер, но он лишь отмахивается от меня, расхаживая, как тигр в клетке. Он врывается обратно в вестибюль в тот момент, когда возвращается секретарша. Она хватается за грудь и едва не роняет телефон, когда Хулио распахивает дверь на лестничную клетку и начинает нюхать воздух.

– Мне очень жаль. Во всей этой суматохе я и не заметила, что кто-то вошел, – говорит она. – Что я могу для вас сделать?

Не обращая на нее внимания, Хулио проталкивается мимо мужчины с ходунками, чтобы понюхать открытую кабину лифта.

– Ее здесь нет! – рычит он. – Она даже наверх не поднималась.

– Мы ищем одну девушку, – объясняю я секретарше. – Она вошла в здание около получаса назад. Рыжие волосы. Примерно моего возраста.

– Ах, бедняжка, – говорит женщина, указывая на соседнюю комнату. – Она ожидает в… – Ее лицо бледнеет, когда она обводит взглядом беспорядок. – О, боже. Я понятия не имею, куда она подевалась. Только что была здесь. Судя по всему, она проделала очень долгий путь, чтобы добраться сюда. Я почувствовала себя ужасно от необходимости сообщить ей печальную новость.

Джек подходит к ее столу.

– Что за новость?

– Ее бабушка перешла в мир иной, – деликатно говорит женщина. – Менее месяца назад.

Джек ловит мой взгляд. В то время мы были на катере. Направлялись сюда. Эмбер никак не могла узнать.

– Ваша подруга… не очень хорошо восприняла эту новость, – говорит женщина, бросая еще один страдальческий взгляд на приемную. – Я отошла вызвать медсестру, чтобы она осмотрела ее, но, похоже, она уже ушла.

– Кто-нибудь еще был с ней? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает женщина, теребя свое ожерелье. – Насколько я могу судить, она была одна. – Черное небо, быстро пронесшаяся буря, разоренная комната. Возможно, Эмбер просто горевала и могла сама вызвать весь этот хаос. В таком случае она все еще где-то поблизости. – Хотя я заметила группу молодых людей, слоняющихся у входа. Это были ваши друзья?

Хулио перестает мерить комнату шагами и всецело сосредотачивает внимание на секретарше.

– Вы не помните, как они выглядели? – спрашивает он.

Она на мгновение задумывается.

– Там было двое молодых людей. Один из них – блондин – очень красивый, хотя и немного пугающий. Он и его приятель казались немного потрепанными. Они такие крупные, что я подумала, может быть, они футболисты. А на рукавах курток у них были нашивки, вроде как на униформе. С ними была девушка с короткими темными волосами.

– Дуг, – бормочет Джек.

– А еще Денвер и Ликсу. – Я помню, как три их призрачных силуэта гнали меня к зданию в переулке, в то время как четвертый Страж из их команды ожидал внутри. – Ноэль, должно быть, была где-то сзади.

Хулио корчится, словно его вот-вот стошнит. Своими огненными шарами Эмбер разбила их машины и вытеснила с шоссе. Не хочу даже думать обо всех изощренных пытках, которыми они подвергнут ее, если поймают.

– Вы видели, куда они пошли? – спрашиваю я.

– Нет. – Женщина оглядывается на беспорядок в приемной. – Мне все это показалось странным. Ваша подруга плакала на диване в гостиной. Я не могла добиться от нее ни слова. Взяла ее за руку, но она оказалась такой холодной, что я подумала, может, девушка в шоке. Поэтому я пошла в кабинет, чтобы вызвать медсестру, и в следующий момент появились вы. Я даже не слышала, что происходило в соседней комнате. Должно быть, все случилось слишком быстро. Вероятно, она была очень расстроена. Если бы она ушла через вестибюль, я уверена, что увидела бы ее. Наверное, она воспользовалась дверью на задний двор.

– Спасибо, – с трудом выговариваю я. – Прошу прощения за причиненный ею урон.

Я разворачиваюсь, прокручивая в голове возможные сценарии развития событий. Напали ли на Эмбер прямо здесь, пока секретарши не было? Или она разгромила комнату по собственному почину и просто ушла – от нас и от своего горя – до того, как Дуг и остальные поняли, что ее уже нет в здании? Куда бы она в таком случае отправилась? Я снова поворачиваюсь к секретарше.

– Извините, пожалуйста! Не могли бы вы сказать, где похоронена бабушка нашей подруги?

Секретарша заламывает руки.

– Никаких похорон не было. Бабушка вашей подруги не упомянула в завещании никого из ближайших родственников. Она попросила, чтобы одна из медсестер развеяла ее прах прямо здесь. Мы и понятия не имели, что у нее есть внучка, в противном случае подождали бы.

Я тянусь к руке Джека. Мать Эмбер развеяли по ветру. Не осталось ничего, что увековечило бы ее память. Нет места, где Эмбер могла бы излить свое горе. Ее просто… больше нет.

– Мы должны найти ее. – Хулио едва не выпрыгивает из кожи вон от желания действовать.

– Пошли, – шепчет Джек, уводя нас от стойки администратора. – Может быть, мне удастся найти ее по запаху.

Мы следуем за Джеком через гостиную, и тут он резко останавливается перед телевизором. Мы с Хулио чуть не налетаем на него. Он смотрит на бегущую строку.

ПОДРОСТКИ, ПОДОЗРЕВАЕМЫЕ В НАПАДЕНИИ НА РЕБЕНКА В ТЕННЕССИ, СОВЕРШИЛИ ВООРУЖЕННОЕ ОГРАБЛЕНИЕ БАРА В АРКАНЗАСЕ. В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ОНИ БЫЛИ ЗАМЕЧЕНЫ В ОКЛАХОМЕ, НАПРАВЛЯЛИСЬ НА ЗАПАД ПО I-40. СЧИТАЮТСЯ ВООРУЖЕННЫМ И ОПАСНЫМИ.

Лицо диктора новостей заполняет одну сторону разделенного экрана. У меня пересыхает в горле, так как я узнаю лицо на другой стороне. Джек бросается к телевизору и увеличивает громкость.

– У нас в гостях доктор Майкл Кронос, заведующий психиатрическим отделением частного молодежного реабилитационного центра, из которого, по его словам, эти четыре подростка сбежали несколько дней назад. Доктор, расскажите, что вам известно об этих молодых людях.

Диктор постукивает своими карточками с текстом по столу и мрачно смотрит в камеру.

Сверкающий глаз Кроноса такого же насыщенного синего оттенка, как и его пиджак и повязка на втором глазу. Толстый слой грима маскирует самые отталкивающие из его шрамов. Его блестящие серебряные запонки в форме серпа отражают свет, когда он поправляет рукава для камеры. Это сообщение явно предназначено для нас. Он улыбается сквозь бороду, идеально играя роль почтенного доктора, которым притворяется.

– Я знаю этих ребят очень давно, с тех пор, как они оказались под моей опекой. Возможно, все началось как игра… увеселительная прогулка, если хотите… но их злоключения, похоже, вышли из-под контроля. Если они не будут возвращены под нашу опеку, в опасности могут оказаться жизни еще большего количества людей.

– Если вы видели этих молодых людей, просим вас позвонить по телефону горячей линии, представленному на экране. – Появляется ряд цифр – Кронос наверняка внимательно следит за этим телефоном. – Доктор, вы сказали нашим продюсерам, что у вас есть сообщение для сбежавшей четверки, на случай, если они нас сейчас смотрят.

Кронос пристально вглядывается в камеру.

– Джек! Все мы совершаем ошибки, сынок. – Он похлопывает себя по повязке на глазу с самоуничижительной улыбкой, кажущейся почти искренней. – И я не исключение. Я знаю, каково это – бояться, совершать импульсивные поступки, которые нельзя исправить. Но если ты не положишь конец тому, что вы привели в движение, кто-нибудь обязательно пострадает. Может быть, один из твоих друзей. А может, и все разом. – Он делает достаточно долгую паузу, давая нам возможность распознать угрозу, стоящую за этой мольбой. Обещание насилия, скрывающееся за притворно печальной улыбкой. – Ты сделал опасный выбор, и лед, по которому ты ступаешь, очень тонок. Но ты и так это знаешь, не так ли, сынок? – Глаза Джека затягиваются белым, кулаки сжимаются. – Единственный способ вернуть свое будущее на прежний курс – это взять на себя ответственность за свои действия и явиться с повинной.

По комнате пробегает холодок. Джек так рассержен, что готов заново разгромить помещение. Он возвращается в приемную.

– Джек, что ты делаешь?

– Извините, – говорит Джек женщине. – Могу я одолжить ваш мобильный телефон?

Она колеблется и тревожно стреляет глазами в сторону телевизора, но все же протягивает ему телефон.

Джек

– Джек, не надо. – Флёр берет меня за руку, прежде чем я успеваю набрать номер. – Он точно узнает, где мы.

– Здесь побывали его Стражи. Он уже все знает.

Я отхожу по коридору на безопасное расстояние и набираю номер горячей линии. Отвечает полицейский оператор, и я требую разговора с доктором Майклом Кроносом. Оператор тянет время, задавая ряд вопросов, на которые я не утруждаю себя ответом. Внезапно линия замолкает, потом раздается звонок, щелчок, будто вызов был перенаправлен, и кто-то берет трубку.

– Мистер Соммерс. – Связь совершенно четкая. Так же четкая, как и око у него в посохе. Кронос перехватил звонок с полицейского соединения и перенаправил его в защищенную сеть Обсерватории. – Полагаю, вы получили мое сообщение.

– Я не собираюсь с вами сражаться. Что бы ни случилось между вами и Даниэлем Лайоном, к нам это не имеет никакого отношения. Почему вы не можете просто отпустить нас?

Хулио и Флёр придвигаются поближе, чтобы расслышать его слова.

Кронос вздыхает.

– Я не могу так поступить, Джек. Подумай, какой прецедент это создаст. Особенно после вчерашнего впечатляющего шоу в Оклахоме. Вы сами вынудили ставить вас в пример другим. Если я не накажу ваше поведение, Обсерватория станет повсюду создавать вызванные влюбленностью торнадо.

– Где она? – шипит Хулио. – Спроси, куда его головорезы забрали Эмбер?

Я слишком поздно заглушаю микрофон. Кронос затихает, прислушиваясь. Я как наяву представляю его на другом конце линии, занятого просеиванием моих воспоминаний и обдумыванием последствий нашего следующего хода.

– Чего вы хотите? – спрашиваю я его.

– Я хочу, чтобы ты и твои друзья сдались моим Стражам для немедленной Зачистки.

– Мы никогда этого не сделаем.

– Тогда, полагаю, нам просто придется довести дело до печального конца. Ты уже знаешь, как это выглядит. – Я стискиваю зубы, вспоминая образы, с готовностью подсунутые мне Кроносом. – Кай Сэмпсон уже отправили на твои поиски. Это только вопрос времени, Джек.

Подробности моей смерти шевелятся в темных уголках сознания, куда я предусмотрительно их затолкал: пронзительные темные глаза Кай Сэмпсон, трескающийся подо мной лед… Но если Кай собирается убить меня, ей придется сначала меня поймать.

Дугу повезло. Мы пошли на риск, приехав сюда – в место, связанное с нашей прошлой жизнью. Больше подобного не повторится.

Словно прочитав мои мысли, Кронос говорит:

– Слишком поздно менять финал, Джек. Решение, приведшее твою – и мою – судьбу в движение, уже было принято. Мы оба сделали свой выбор, – произносит он, и замешательство в его голосе выдает некоторую печаль. Или сожаление. – И я не позволю своим усилиям пропасть втуне.

– Вы говорите об Ананке.

Линия замолкает. По утверждению Лайона, Кронос убил ее, потому что не мог смириться с мыслью, что будущее, которое он увидел в ее глазах, неизбежно. Потому что он отчаянно хотел его изменить.

– Я любил ее так же сильно, как ты любишь свою Флёр. Уверяю, что хотя твое обязательство спасти ее может показаться героическим, оно ошибочно. В конце концов, те, кто поклялся защищать вас обоих, падут жертвами своего обета. Твой выбор поставить жизнь этой девушки выше собственной будет стоить дороже, чем вы оба были готовы заплатить, когда начали это путешествие. Ваши кураторы умрут – впрочем, как и ты, Джек. И твоя обожаемая Флёр останется одна на поле брани скорбеть о тебе.

– Вы лжете, – резко бросаю я, отворачиваясь от Хулио и Флёр, чтобы они ничего не услышали.

Мы давно распрощались со своими кураторами. Кронос понятия не имеет, о чем говорит.

– Я все это видел, Джек, – говорит он с притворным сочувствием. – Но мне нет нужды показывать тебе твое будущее, чтобы доказать справедливость своих слов. Глубоко в душе ты и сам знаешь, что это правда. Иначе ты бы не настаивал на расставании с ними. – Я чувствую, как кровь отливает от моего лица. – Это не имеет никакого значения. Одна из них уже больна, ее дни сочтены. Что же касается другого… – Кронос прищелкивает языком. – Меня удивило, что такой робкий молодой человек предпочтет умереть, защищая тебя.

Я отключаюсь, не желая больше слушать. Пересекаю вестибюль и кладу телефон на стол. Крепко прижимая к себе ожерелье, секретарша наблюдает, как мы уходим через зал для посетителей.

Кронос ошибается. Чилл и Поппи будут в полном порядке. Наши кураторы давно ушли. Он ошибается насчет финала.

Я распахиваю дверь во двор, и Хулио с Флёр следуют за мной по пятам.

– Что он сказал? – спрашивает Флёр, как только за нами захлопывается дверь.

– Он хочет, чтобы мы сдались.

Нет никакого смысла рассказывать ей больше. Это только расстроит ее. У нас и без того сейчас полно причин для беспокойства.

Хулио разворачивает меня к себе.

– Он что-нибудь говорил об Эмбер?

Я отрицательно качаю головой. После дождя воздух пахнет креозотом и горячим асфальтом. Все следы Эмбер смыты начисто. Хулио ударяет кулаком по кирпичной стене с такой силой, что у него на глаза наворачиваются слезы. Флёр обхватывает ладонями его кровоточащие костяшки и крепко прижимает к себе, невзирая на его попытки вырваться.

Секретарша бросает на нас настороженные взгляды через окно. Она берет трубку стоящего на стойке регистрации телефона и, прижимая к плечу, набирает номер. Экран телевизора на стене проецирует изображение бара в Арканзасе вместе с четырьмя фотороботами и описаниями каждого из нас.

– Нам надо идти, – говорю я им. Чем скорее мы уберемся подальше отсюда, тем лучше для нас.

Флёр крепко обнимает Хулио и обращается к нему тихим успокаивающим голосом:

– Давай вернемся в машину. Может быть, Эмбер там.

Я веду их вокруг дальнего крыла здания к улице, на которой мы припарковались, но тротуар пуст. Эмбер нигде не видно, и запаха ее нет. Мы больше не можем здесь оставаться, когда поблизости бродят Стражи Кроноса.

– Что теперь? – Хулио принимается вышагивать рядом с машиной. – Куда они могли бы пойти? Куда отвезли ее?

Я встречаюсь взглядом с Флёр. Кто-то должен это сказать.

– Что? – восклицает Хулио, едва сдерживая раздражение. – Что бы ни было у тебя на уме, давай уже, выкладывай, Соммерс!

– Они никуда ее не повезут, – отвечаю я, ненавидя себя за потрясенное выражение на лице Флёр. – Они не рискнут потерять нас снова. У них приказ покончить с нами, и они не успокоятся, пока не рассеют нас в воздухе.

Хулио отступает назад, качая головой, и говорит срывающимся голосом:

– Нет. Она здесь. Я знаю, что она все еще здесь.

Порыв горячего ветра ворошит мусор на улице. Флёр протягивает руку к Хулио, но он не позволяет ей прикоснуться к себе. Я чувствую, как нарастает ее паника, когда Хулио отодвигается все дальше от машины.

Я до боли сжимаю в руке ключи от машины.

– Она ушла, Хулио. Здесь небезопасно. Мы не можем здесь оставаться.

Вдалеке мерцает молния, отражается в слезах у него в глазах. Он колотит себя кулаком в грудь.

– Я бы почувствовал, если бы она ушла. Я бы знал это!

Флёр широко раскрывает глаза, глядя на что-то за моей спиной. Я оглядываюсь через плечо и в конце квартала вижу остановившуюся на красный свет полицейскую машину.

– Идем с нами! – умоляет Флёр Хулио. – Мы что-нибудь придумаем, но Джек прав. Мы должны немедленно убираться отсюда.

Хулио продолжает пятиться, пока не оказывается в центре четырехполосной дороги. Его пальцы сцеплены за головой, глаза закрыты, лицо обращено к небу, как будто он молится. Светофор переключается на зеленый. Полицейская машина едет к нам, набирая скорость и мигая синими огоньками.

– Садись в машину, Флёр. – Я уже открыл дверь и поставил одну ногу внутрь, а второй все еще упираюсь в тротуар. Флёр подбегает к пассажирскому сиденью, забирается в машину и хлопает дверью. – Хулио, ну же! – кричу я.

Дважды взвывает сирена патрульной машины. Хулио оборачивается и, разом очнувшись от транса, замечает приближающийся к нему полицейский автомобиль.

– Поезжай! – велит Хулио. – Бери Флёр и убирайся отсюда!

Полицейская машина с визгом останавливается прямо перед ним, и офицер распахивает дверь. Хулио срывается с места и бежит посередине дороги. Мы с копом встречаемся взглядами через разделительную полосу. Он что-то говорит в рацию в кармане своего жилета, садится в машину и мчится за Хулио, завывая сиренами.

Я тоже сажусь в седан и включаю зажигание, продолжая наблюдать за Хулио в зеркало заднего вида. Там появляется еще одна полицейская машина. Полуденное солнце немилосердно припекает, но оно только делает Хулио сильнее. Он несется вперед, как спринтер, работая руками и ногами, уводя от нас два преследующих его полицейских автомобиля. Когда Хулио пробегает мимо пожарного гидранта, тот вдруг выстреливает в воздух мощной струей воды, которая затапливает улицу. Полицейские сворачивают в сторону, чтобы избежать атаки обезумевшего гидранта. Одна машина врезается в ограждение, другая продолжает гнаться за Хулио.

Совсем рядом завывает еще одна сирена. Бормоча проклятия, я выруливаю с обочины. Мы ничего не можем сделать для Хулио. Он хотел, чтобы я уехал и защитил Флёр. Она плачет так, словно часть ее умерла, и оборачивается на своем сиденье, когда Хулио исчезает из виду. Пока я еду прочь, увеличивая расстояние между нами и Финиксом, она высматривает в небе признаки их присутствия: вспышку молнии в пустыне или проблеск возвращающейся домой души.

41

Свет в Каньоне

Джек

Мы с Флёр добираемся до южного края Большого каньона после полудня. Некогда Флёр хотела сюда приехать, и я решил во что бы то ни стало исполнить ее желание. Но сейчас, сидя в центре переполненной парковки и сквозь поднимающиеся от капота седана тепловые волны наблюдая, как туристы возвращаются в свои машины с картами и сувенирами в руках, мы не спешим покидать салон. Месяц назад я мечтал о том, чтобы оказаться здесь с Флёр, представлял наши силуэты на фоне восхода солнца над каньоном. Гадал, что почувствую во время поцелуя, когда наши ноги будут болтаться над пропастью. А теперь мне кажется, что мы просто падаем в бездну, из которой не достанет сил выкарабкаться. Нас туда просто толкают.

– Что-то мне не по себе, – говорю я, чувствуя зуд под кожей, потребность продолжать двигаться.

Продолжать спасаться бегством. Отвезти Флёр в горы и укрыть под высоким, густым пологом деревьев, где мы оба будем сильнее. А может быть, именно туда Лайон и хочет меня отправить. Может быть, именно этого Кронос и ждет.

Я протираю глаза, стараясь не думать о своей смерти. По крайней мере, я знаю, что умру не здесь. В каньоне чертовски жарко и нет тонкого льда, чтобы провалиться сквозь него.

– Просто пустыня на тебя так действует. Ты почувствуешь себя лучше, когда сядет солнце.

Флёр берет меня за руку. Ее тепло и сила успокаивают и делают жару, жажду и нервное напряжение почти терпимыми. Но что случится с ней, если это путешествие закончится так, как настаивает Кронос, – если я умру в конце пути, и Флёр останется совсем одна?

– Эмбер и Хулио приедут. Я это знаю, – говорит она.

– Большой каньон огромен.

Эмбер и Хулио будет непросто отыскать нас на такой обширной территории. А вот Стражам Кроноса мы явно облегчаем задачу, задерживаясь в Аризоне. Здесь толпы народа. Слишком много людей, которые, вероятно, видели наши лица в новостях и сумеют опознать.

– В каньон ведет лишь одна государственная дорога. Хулио и Эмбер знают, что после Финикса мы планировали приехать сюда. Если они еще… – Она закрывает глаза, не позволяя себе произнести слово «живы» вслух. – Если они еще в Аризоне, то найдут нас.

Впрочем, как и все остальные.

– Одна ночь, – напоминаю я ей.

Это было обещание, которое я дал ей, когда мы уехали, оставив Хулио. Я обнимаю ее лицо ладонями, поглаживая засохшие дорожки слез – она плакала всю дорогу от Финикса. Мы дадим им одну ночь, чтобы добраться до каньона. Потом я отвезу Флёр в безопасное место.

Мы оставляем машину так, чтобы Эмбер и Хулио наверняка ее заметили – посередине кипящей жизнью парковки, рядом с информационным центром и средоточием сувенирных лавок. Флёр низко натягивает капюшон толстовки на голову, чтобы прикрыть волосы. Я прижимаю ее поближе к себе, и мы уходим в сторону от толпы, пешком шагая между деревьями по направлению к одной из путевых точек на Дороге Отшельника. Солнце пустыни палит немилосердно, и я с трудом переставляю ноги, которые как будто свинцом налились.

Деревья здесь низкорослые и скудные. Мне они не дают ни тени, ни облегчения, но Флёр сразу же оживает. Она идет сквозь заросли сосны, пихты и тополя, касаясь древесных ветвей можжевельника и мескита, чтобы Хулио и Эмбер, если они еще живы, смогли последовать за нами.

Я не могу не волноваться, наблюдая, как она оставляет свой запах по окрестностям, и представляю себе толпу Времен года и Стражей, идущих по этому следу.

Я снимаю рубашку и заправляю ее за пояс джинсов. Температура постепенно падает, и дующий над каньоном вечерний бриз охлаждает мою вспотевшую кожу. Через несколько часов на пустыню опустится ночь, и я переживаю, как Флёр справится с холодом, будет ли моих сил достаточно, чтобы поддерживать ее до утра, или мы оба слишком устанем и не сможем ничем помочь друг другу.

Из рощи тощих деревьев мы выходим на извилистую тропу, тянущуюся по краю каньона. Флёр благоговейно втягивает носом воздух, обозревая многомильную разверстую красную пасть. Над расщелинами и ущельями проплывают облака, заходящее солнце заливает многочисленные вершины бледно-оранжевым светом. Легкий ветерок шевелит волосы Флёр, будоража воспоминание…

Солнце, встающее за ее спиной на горе ранней весной. Я выключаю передатчик, чтобы побыть с ней наедине, а проснувшись через два месяца, узнаю, что она сделала то же самое. Что она обнимала меня, не давая рассеяться в воздухе.

Если изображение, которое я видел в оке посоха, правдиво и какой бы выбор я ни делал, он приведет к тому же самому исходу, и мне суждено утонуть во льду и захлебнуться кровью, значит, Кронос прав. У этой истории есть только один финал, о котором я никогда не пожалею. Надеюсь, что он лжет насчет всего остального.

Я обнимаю Флёр обеими руками. Может быть, просто для того, чтобы ощутить ее близость и гарантировать безопасность, пока она стоит на самом краю утеса. Я прижимаюсь щекой к ее теплому виску, вдыхая сладкий запах ее кожи и наслаждаясь мягкостью ее волос. Солнце тем временем сжимается до горячей золотой вспышки на горизонте. Когда небо почти лишается красок, я помогаю Флёр спуститься по крутому склону скалы, которого не видно с дороги.

– Куда мы поедем, если они не придут? Что, если они нас не найдут?

Мы лежим на выступе, нависающем над утесом, и она дрожит у меня на груди. Впервые ее вера в это место поколебалась.

– Куда-нибудь, где тепло. – Когда температура начинает падать, я укрываю ее своей толстовкой и теснее прижимаю к себе, вспоминая плакат на стене кабинета Лайона – пейзаж с деревьями и цветами, где царит вечная весна. – Куда-нибудь, где ты будешь в безопасности.

– А как насчет тебя?

Она прислоняется ко мне спиной, уютно устроившись между моих ног, так что каждый дюйм наших тел соприкасается.

– Что насчет меня?

Я не знаю, как сказать ей, что для меня нет безопасного места. Нет способа спрятаться от того, что меня ждет.

– Помнишь ту ночь на стройке в прошлом году? – говорит она. – Когда ты впервые сказал мне, что хочешь сбежать? Я тогда спросила, чего ты надеешься этим добиться, но ты мне так и не ответил.

Я вспоминаю день на горе, когда она обнимала меня, и записку, которую передала мне через Поппи, подписав ее «Твоя Флёр». Я думаю о Стражах, которых она уничтожила, чтобы защитить меня, о ночном поцелуе на пруду, о нашей последней ночи в мотеле. Я мысленно перебираю все те разы, когда она доверяла мне, верила в меня, выбирала меня. Все это время Лайон знал. Он знал, что это единственное, чего я в действительности хотел больше всего на свете. И чего не могу у нее просить. Даже сейчас, после всего, что мы пережили, я этого не сделаю.

Вместо этого я поворачиваю ее лицо к себе, откидываю ее голову назад и целую, легко касаясь губами.

– Я люблю тебя, – говорит она.

Мое сердце замирает, сжимается в ответ на эти слова. Флёр теснее прижимается ко мне, и ее теплое дыхание вырывается тонкими облачками, когда она засыпает в моих руках.

– Я выбираю тебя, – шепчу я ей в волосы. Я готов выбирать ее снова и снова, забыв обо всем остальном.

Какое-то время я бодрствую, продолжая наблюдать, прислушиваясь к шороху ветра в ветвях осины. Созерцая восход луны. Наконец я откидываю голову, упираюсь затылком в горную породу и закрываю глаза, не обращая внимания на твердый камень, врезающийся мне в спину, убаюканный шумом ночных насекомых, стрекотом сверчков и пением цикад. Вдруг из каньона доносится негромкое жужжание, пробуждающее меня ото сна. Это не мягкое завывание ветра, не приглушенное пение реки в низине. Этот гул кажется здесь неуместным.

Как будто поблизости пчелы.

Я высвобождаюсь из-под Флёр и подползаю к краю, прислушиваясь к нарастанию интенсивности гудения. С яркой вспышкой над стеной каньона поднимается зеленый свет, и я отползаю от дрона, который то поднимается, то опускается, паря в воздухе в нескольких дюймах от меня.

Прикрывая собой Флёр, я вытягиваю шею, обводя взглядом скалы над нами в поисках человека с пультом дистанционного управления. Белый свет заливает выступ, и я поднимаю руку, чтобы заслониться от его сияния. Дрон приближается, выхватывая своим прожектором наши фигуры. Я отчаянно брыкаюсь, рассекая ногой воздух. Со второй попытки мне удается попасть по дрону и оттолкнуть его.

– Флёр! Просыпайся! – Он гудит еще громче, пикируя вниз. Флёр шевелится и быстро садится, прикрывая глаза от яркого света прожектора. – Беги! Укройся среди деревьев!

Я подталкиваю ее к спуску. Она пытается нащупать ногой опору, осыпая меня пылью. Дрон стрекочет совсем близко от нас, когда она преодолевает оставшееся до дороги расстояние. Я спешу за ней по пятам. Она хватает меня за руку, и мы несемся, уклоняясь от света, и, наконец, ныряем под деревья. Они растут не скученно, и у них нет кроны, которая могла бы нас укрыть.

– Откуда взялся этот дрон? Кто им управляет?

Тяжело дыша, она выглядывает из-за ствола.

– Не знаю.

Дрон гудит над нами, заливая светом, и мы слышим чьи-то приближающиеся шаги. Кто-то прочесывает заросли с фонариками.

– Вон они! – раздается чей-то крик. – Я их вижу!

Я хватаю Флёр за руку, собираясь бежать, но поздно. Они слишком близко. Флёр заслоняет меня собой, попадая в свет огней. Ее наэлектризованные волосы взметаются вокруг головы подобно нимбу, земля содрогается.

Она дергает кулаком, деревья, шелестя листвой, повинуются, и что-то тяжелое шлепается о землю.

Кто-то поминает Гею.

А кто-то еще вскрикивает, когда дрон теряет управление и падает в кусты. Раздается кошачий вой. Флёр снова выбрасывает вперед кулак. Я зову ее по имени, но не успеваю остановить, и она заставляет ветку хлестнуть по земле.

Флёр

Вуди моргает, глядя на меня снизу вверх, его испуганное лицо обрамлено спутанными длинными волосами.

Он переводит взгляд на свою грудь, потом еще ниже, на ноги, захваченные в плен моей веткой, и судорожно вздыхает.

– Что ты здесь делаешь?

Я падаю на колени и обнимаю его так крепко, что выжимаю из его легких последние капли воздуха.

– По-видимому, только что чудом избежал смерти, – говорит он, высвобождая лодыжки от ползучего можжевельника. Чуть поодаль я замечаю Мари, держащую Слинки. Я спешу было к ней, но осаживаю себя, видя, что она отступает, и мы довольствуемся тем, что неловко машем друг другу в знак приветствия.

Джек помогает Вуди подняться на ноги.

– Как, черт возьми, вы нас нашли?

– Ты что, шутишь? – Слинки спрыгивает с рук Мари, испуганный ее хриплым смехом. – Что за глупость вы учинили со своим торнадо? Он стал национальной новостью.

– Так же как и ваши полицейские фотороботы, – добавляет Вуди. – Когда передали, что вас заметили в Финиксе, мы решили, что вы уже направляетесь сюда.

Я всматриваюсь в просветы в деревьях позади них, и моя радостная улыбка гаснет.

– А где Поппи?

– И Чилл? – подхватывает Джек, все еще тяжело дыша.

Вуди и Мари смотрят мимо нас в сторону каньона, и их лица вытягиваются, когда они понимают, что мы одни. Вуди отворачивается, поглаживая ушибленную ногу, поднимает дрон Чилла и протирает его своей рубашкой, рассеянно ковыряя сломанный пропеллер.

– Чилл ведет Поппи. Они скоро будут здесь, – говорит он с натянутой улыбкой.

Что-то тут не так. Почему они не смотрят на меня?

– Что случилось?

Мари снова и снова щелкает колесиком зажигалки в кармане. От взгляда, которым она обменивается с Вуди, у меня едва не останавливается сердце.

– Все дело в Поппи. Она очень устала, – поясняет Вуди. – Она… плохо себя чувствует.

Джек напрягается.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы были правы… касательно того, что может случиться, – нерешительно признается Вуди. – Чилл уже не так хорошо видит. У Мари вернулась аллергия.

Он смотрит на меня снизу вверх, и в его глазах мелькает извинение. Я дотрагиваюсь до руки Джека.

– Поппи, – шепчу я.

Кистозный фиброз – это не вирус и не инфекция. Это агрессивная, прогрессирующая болезнь, коренящаяся в ее генах. Я должна была предвидеть ее возвращение. В ретроспективе все ранние признаки были налицо: ее усталость на катере, кашель, который, как я думала, был предвестником простуды. Ну а запах соли, упрямо прилипший к коже, я по глупости списала на морской воздух, которыми пропитались ее волосы и одежда.

Вот почему она не хотела покидать Обсерваторию. Вот почему настаивала, чтобы я осталась и сражалась.

Мы все поворачиваемся на звук шаркающих ног. Чилл, ковыляя, ведет Поппи, одна рука которой перекинута ему через плечо, чтобы ей было легче.

Я подбегаю к ней и заключаю в объятия, с трудом веря, что мы расстались меньше недели назад. За это время она превратилась в птичку с легкими, как перья, косточками, и я ужасно боюсь ей что-нибудь повредить. Я прикусываю губу, стараясь не заплакать, потому что уже причинила ей непоправимый ущерб, просто приведя сюда.

– Мне так жаль, – шепчу я. – Если бы я могла это предвидеть, ни за что не согласилась бы на побег.

– Я знаю, – говорит Поппи, смахивая слезу с моей щеки.

Джек заключает Чилла в медвежьи объятия, и тот криво повисает в его руках, не разжимая ладони Поппи. Джек медленно отпускает его, с любопытством задерживаясь взглядом на их переплетенных пальцах, на том, как Чилл нежно поглаживает Поппи большим пальцем. Я вопросительно приподнимаю бровь, глядя на нее сквозь слезы. Ее лицо озаряется глупой ухмылкой, и я тоже сдавленно хихикаю. Все эти ночные споры по видеосвязи, когда ни один из них не хотел разъединяться первым, все глупые отговорки, которые он придумывал, чтобы позвонить нам… Как же я раньше не замечала?

– Эмбер? – бормочет Вуди. – Она встретилась со своей мамой?

Моя улыбка тут же гаснет, я близка к срыву. Не могу заставить себя сообщить плохие новости.

Джек прочищает горло и неохотно признается:

– Мы приехали слишком поздно. Ее мать умерла месяц назад.

Вуди приоткрывает рот. Его кадык дергается.

– Где сейчас Эмбер?

– Мы не знаем, – негромко говорит Джек. – Стражи Кроноса были близко. Она так и не добралась до места нашей встречи.

Мари перестает чиркать колесиком зажигалки и, прищурившись, смотрит на нас.

– Хулио с ней?

– За нами гнались копы. Хулио увел их от нас, чтобы выиграть время, и мы разделились. Мы надеялись…

Джек оглядывается на каньон с тем же тревожным выражением лица, которое было у него, когда мы покидали дом престарелых в Финиксе.

Вуди опускается на валун, баюкая дрона на коленях, как будто ноги его больше не держат. Внезапно я испытываю чувство бесконечной благодарности за то, что знаю, где сейчас Поппи. Я радуюсь тому малому количеству времени, которое мы еще можем провести вместе.

– Мы надеялись, что они найдут нас здесь, – говорит Джек. – Планировали подождать до утра.

– А что потом? – с горечью спрашивает Мари. – Хулио вызвал огонь на себя, дав вам двоим шанс сбежать, а теперь вы просто собираетесь оставить его одного? – Она разражается потоком ругательств. – Если Хулио и Эмбер живы, черта с два они сюда приедут.

Вуди поднимает голову, и его длинные тонкие волосы падают на глаза.

– Мне неприятно это говорить, но она права. Эмбер никогда не собиралась покидать Финикс. Ее единственной целью было увидеть мать и попрощаться.

Мое опустошение уступает место гневу. Он говорит те же самые слова, что прежде Джек, но это не делает их правильными. Они не видели, с каким чувством Хулио и Эмбер смотрели друг на друга. Или того, как они танцевали. Как целовались.

– Нет! – заявляю я, решительно качая головой. – Возможно, именно в том ее план в начале и заключался, но вас не было с нами в последние несколько дней. Вы не видели их вместе!

– Эмбер уже давно сделала свой выбор, – возражает Вуди.

– Эмбер – возможно, но не Хулио! Он умолял ее вернуться. Не хотел оставаться один. – От нахлынувших воспоминаний у меня на глазах выступают слезы, а горло жжет от чувства вины. Да, Хулио был опустошен. И да, он принял решение бежать, вместо того чтобы сесть в нашу машину. Но он сделал этот выбор, чтобы мы с Джеком могли ускользнуть и скрыться в безопасном месте. – Мари права. Если он все еще где-то здесь, мы обязаны найти его.

– Но как? – восклицает Вуди. – Он может быть где угодно.

– Мы можем проверить полицейский участок в Финиксе, – предлагает Чилл. – Выяснить, не сидит ли Хулио под арестом.

Закатив глаза, Мари вытаскивает из-за уха сигарету.

– Не очень-то сильна ваша вера в способности Хулио, как я погляжу.

– Мари права, – соглашается Джек. – Мы часами слушали радио. Когда мы уезжали из города, погоня все еще продолжалась.

Вуди сует дрон под мышку и поднимается на ноги.

– В таком случае давайте поохотимся на него сами.

– И как же ты предлагаешь это сделать? – спрашивает Чилл. – Как ты только что сказал, человек, специально созданный для этой работы, рассеян в воздухе.

Наступает тяжелая тишина, нарушаемая лишь жужжанием насекомых. До сего момента никто из нас не решался высказать правду вслух. Теперь же уверенность в смерти Эмбер вдруг становится осязаемой и ужасной реальностью.

Вуди прочищает горло.

– Мы следили за погодными условиями, как и всегда.

– Это сработало только потому, что Поппи знала, куда направляются Джек и Флёр, – возражает Чилл. – Калифорнийское побережье огромно. Если где и возникнет область нестабильного давления, на то, чтобы добраться до нее, могут уйти часы или даже дни. С тем же успехом мы могли бы метать дротики в карту, не зная точно, куда Хулио направляется.

Снова принявшись щелкать колесиком зажигалки, Мари подходит ближе к нашей группе, не примыкая к ней, но уже и не будучи сама по себе.

– Я знаю, – говорит она.

42

Те, кто будет слушать

Джек

Флёр первой идет к седану, низко сгибаясь над землей и принюхиваясь к следу из запахов, который оставила для Хулио и Эмбер. Вуди хромает следом за ней, неся в руках сломанный дрон. Я шагаю за Поппи и Чиллом, предаваясь угрюмым размышлениям. Кронос сказал, что в конце концов Флёр останется одна. Хулио и Эмбер уже исчезли. И он был прав насчет Поппи. Что, если и насчет Чилла тоже?

Мари плетется в самом хвосте, и кончик ее сигареты светится красным в темноте, распространяя в воздухе запах дыма. Я оглядываюсь через плечо, убеждаясь, что она не отстала. Слинки с любопытством пробирается сквозь кустарник.

Показавшаяся впереди парковка тускло освещена, и рядом с нашим седаном я замечаю внедорожник, который мы угнали в Вирджинии. Увидев машины, Флёр прибавляет шагу. Она встревожена, рассеянна и явно хочет поскорее уехать. Я бросаюсь за ней вдогонку и сдерживаю ее, пока она не вырвалась слишком далеко вперед.

У меня вдруг возникает то же самое ноющее чувство, как в баре, когда мне показалось, будто мы не одни. Как будто за нами следят.

– Ложись! – кричит Мари.

Мы пригибаемся, и тут раздается резкий хлопок. Ледяной шар разбивает лампочку в ближайшем фонаре, и парковку засыпает град осколков. Мы с Флёр перестраиваемся, прикрывая кураторов своими телами.

Всех, кроме одного.

Зажженная сигарета Мари валяется на земле, а сама она стоит с поднятыми вверх руками. К ее горлу приставлен нож. Напавшая на нее девушка-Страж едва видна в темноте, ее черные кудри тенями колышутся над нашивкой на плече.

Флёр порывается было вперед.

– Не подходи! – тут же велит Страж.

Мари резко втягивает воздух, и Флёр замирает.

Я узнаю этот голос. И Флёр тоже. Воздух начинает потрескивать.

– Ноэль? – Я смотрю ей за спину, чтобы убедиться, что она одна, и не замечаю никаких следов Дуга или остальных членов ее команды поблизости. – Что ты здесь делаешь?

– Вы все подлежите Зачистке.

Флёр сжимает руку в кулак, и я спешу успокоить ее. Если бы Ноэль намеревалась воспользоваться ножом, то уже сделала бы это.

– Я хочу поговорить с Джеком. Наедине, – говорит она.

– Черта с два! – рычит в ответ Флёр, и воздух потрескивает от всплеска ее магии.

Над парковкой возникает низкочастотная вибрация, заставляющая подпрыгивать грязь и камни. Спотыкаясь, Ноэль пятится назад, таща за собой Мари. Мы все пытаемся удержаться на ногах, когда тротуар начинает крошиться, по нему ползет узкая трещина, отделяющая Ноэль от остальной части нашей группы.

Я дотрагиваюсь до плеча Флёр, но она отшатывается и стряхивает мою руку. Тряска наконец утихает, и мы все с изумлением поворачиваемся к ней.

– Как ты это сделала? – спрашивает Ноэль, широко раскрыв глаза и затаив дыхание. Она указывает ножом на трещину в тротуаре.

Мне тоже хотелось бы это знать. Судя по благоговейным взглядам на лицах наших кураторов, и они не имеют понятия. Слова Лайона эхом отдаются у меня в голове.

«Чем дольше вы остаетесь вместе, тем сильнее становитесь». Лайон был прав. После всего случившегося Кронос ни за что не оставит нас в живых.

– Мне следовало сделать это еще год назад. – Флёр просто кипит от злости. – Нужно было обрушить то здание на ваши головы и похоронить тебя и твою команду под обломками.

Каждое сказанное ею слово исполнено ярости, а презрение носит личный характер.

Дуг присвоил себе все лавры за Исправление Флёр. Но Ноэль тоже там была. Самое меньшее, что она делала, это стояла рядом и наблюдала. В тот день, когда я столкнулся с ней в Перекрестье, я предположил, что она чувствовала себя виноватой из-за Исключения, которому стала свидетельницей, или из-за того, что по милости Дуга я весь изукрашен синяками, или потому, что именно она сообщила обо мне и Флёр. Мне никогда не приходило в голову, что она могла снабдить меня ключ-картой, так как чувствовала себя виноватой в куда более худшем деянии.

Когда Флёр делает еще один шаг вперед, Ноэль тянется к уху, но ничего не происходит. Ни проблеска красного, ни вспышки света. Только тлеющий окурок сигареты Мари на земле между нами.

– У нее нет передатчика, – говорю я негромко, чтобы услышала только Флёр. – Если бы она явилась убить нас, то не стала бы рисковать, снимая свой маячок.

Это имеет смысл, если только Ноэль хочет нам что-то сказать. Что-то такое, не предназначенное для посторонних ушей.

Ноэль отступает, держа Мари уже не так уверенно, как прежде, будто обдумывая возможность побега.

– Кто еще знает, что ты здесь? – спрашиваю я ее.

– Никто. Это известно только мне самой.

– Как в таком случае ты нас нашла?

– Просто шла следом за ними. – Ноэль указывает подбородком на наших кураторов. – Я следила за ними с тех пор, как они уехали из округа Колумбия.

Ноэль сует руку в нагрудный карман армейской куртки Мари и перебрасывает что-то через разделяющую нас трещину. Я рефлекторно ловлю этот предмет в воздухе, поначалу не понимая, что это, собственно говоря, такое.

Передатчик Хантера. Тот самый, который Хулио выбил у него из уха во время первого сражения на пляже Кроатан. Мари тогда подняла его, отключила и положила в карман. Мы все были так утомлены, так потрясены смертью Хантера, что я не потрудился удостовериться, избавилась ли она от него. Она всегда свирепо оберегала Хулио, вот я и предположил по глупости, что она уничтожит передатчик до того, как мы покинем пляж.

Моя кожа покрывается коркой льда. Мари съеживается, глядя на меня из-под своей черной челки. Порыв холодного ветра проносится по каньону и сдувает волосы с ее глаз.

– Мы включили его только на несколько часов, – признается она. – Когда оказались на безопасном расстоянии от хижины. Мы решили, что поможем вам, если уведем преследователей прочь.

«Мы?»

Чилл вздергивает подбородок. Вуди смотрит мне в глаза без малейшего намека на раскаяние.

Вот почему команда Дуга так и не добралась до хижины. Потому что наши кураторы отвлекли их внимание. Если бы они этого не сделали, мы бы никогда не выжили в той битве.

Мари сглатывает под приставленным к ее горлу ножом.

– Если бы мы знали, что за нами будут следить аж до каньона, то никогда не приехали бы сюда. Когда мы увидели в новостях торнадо, то решили, что все Стражи страны поспешат в Оклахому на ваши поиски. Мы и понятия не имели, что она следит за нами. Решили, что нами никто не интересуется.

Я сжимаю передатчик Хантера в кулаке. Как просто уничтожить треклятую штуку и исчезнуть. Так же, как мы поступили с пчелой в Обсерватории. Мне следует раздавить передатчик ногой, убить Ноэль и снова пуститься в бега. Вот что мы должны были сделать с тем парнишкой в Теннесси.

Смутная мысль крутится у меня в голове. Я изучаю силуэт Ноэль, затем Флёр. В темноте, да еще и через помехи видеосвязи их легко перепутать. Все, что мне нужно, это одно видео с изображением магии девушки, которая рассеивается в ветреном ночном небе. Большего и не требуется, чтобы сымитировать смерть Флёр и избавиться от единственного свидетеля, которому известно наше местонахождение.

– Точно никто не знает, что ты здесь? – спрашиваю я, тыча пальцем в передатчик.

Она отрицательно качает головой.

– Я увидела торнадо по телевизору. Тот самый, за которым погнались Дуг и Денвер. Дуг сказал, что это ваших рук дело, но я хотела убедиться своими глазами и узнать, были ли эти слухи правдой. – Я чувствую на себе ее пронизывающий взгляд. – Дуг полон решимости уничтожить тебя, Джек. Он сказал Кроносу, что ваша группа разделилась в Финиксе. Что ты и Весна – единственные, кто выжил.

– Так ли это? – спрашиваю я.

– Этого я не знаю, – признается Ноэль. – Точно сказать не могу. Меня там не было.

Мари закрывает глаза. Даже если Хулио и удалось ускользнуть от полиции в Финиксе, один он долго не протянет. Поппи кладет руку на плечо Вуди. Он вытирает глаза.

– Кронос идет за тобой, Джек. Он уехал из Лондона сегодня утром.

Я подавляю приступ паники. Лайон сказал, что Кронос встретится со мной лицом к лицу, только когда будет уверен в своем будущем. Или моем. Я запрещаю себе вспоминать лицо Кай Сэмпсон. И то, как я проваливаюсь под лед. Я подавляю звучащий в моей голове голос Кроноса, сообщающий, что Чилл и Поппи умрут. Если Ноэль говорит правду, то у нас есть день, а может быть, и несколько часов, чтобы добраться до Аризоны.

– А ты? Ты тоже явилась по наши души?

– Я никогда на это не подписывалась! – Ее голос взлетает на несколько октав и дрожит, будто она вот-вот заплачет. – Я никогда не хотела быть в отряде смерти и уничтожать своих друзей.

– Ты по-прежнему считаешь нас своими друзьями?

Не знаю, почему я это спрашиваю. Было бы проще не знать. Причинить кому-то боль куда легче, если прежде не интересоваться, как этот человек себя чувствует и чего хочет. Легче остановить чье-то сердце, не будучи в курсе устремлений своей жертвы.

– Трудно сказать. В Обсерватории все просто с ума посходили с тех пор, как Гея и профессор Лайон покинули кампус, чтобы найти вас. Все Времена года, которых вы убили и отправили назад… они все пропали.

– Тем лучше для них.

И для нас тоже. Тем большему количеству Времен года удастся сбежать, тем сильнее Кроносу придется попотеть, чтобы найти их. Может быть, он наконец устанет гоняться за нами.

Ноэль качает головой, и ее лицо искажается болью.

– Ты не понимаешь, Джек. Те Времена года не сбежали, они исчезли. Провалились сквозь лей-линии без следа. Все записи камер наблюдения с их передатчиков оказались стерты с серверов Центра Управления. Их кураторы тоже пропали без вести.

У меня голова идет кругом. Тяжесть всех этих жизней – жизней, за которые я так или иначе отвечаю, – едва не сбивает меня с ног. Времена года, которые наблюдали за нами с полей в Оклахоме, те, кто напал на нас в хижине, и Сайрус, парень-Лето, пытавшийся убить Флёр на пляже Кроатан… Должно быть, Кронос уничтожает их. Выдергивает из лей-линий до того, как слухи успеют распространиться.

– Времена года бунтуют в кампусе, – продолжает Ноэль. – Поэтому там введен строжайший карантин. Профессор Лайон сказал, что вы подняли мятеж.

«Вы вдохновили их, Джек».

Земля уходит у меня из-под ног. Хочу я того или нет, в случившемся я повинен в той же мере, что и Лайон.

– Что, если он прав? – восклицаю я сдавленным голосом. – Что, если я действительно развязал восстание? На чьей ты стороне?

По щеке Ноэль ползет слеза, поблескивая в свете луны.

– Это имеет значение? Если Кронос узнает, что я отпустила тебя, я буду следующей, кто исчезнет.

– Так вот что ты собираешься делать? Отпустить нас без боя?

Если она позволит нам уйти, то сможет выиграть немного времени, а может быть, и обратный билет в Обсерваторию, если сумеет убедить всех, что ей не удалось нас найти. Но если выяснится, что она оставила нас в живых, то с тем же успехом может попрощаться с жизнью.

– Едва ли вы захотите взять с собой Стража, правда? – без особой надежды спрашивает Ноэль.

Флёр напрягается. Мари перехватывает мой взгляд через трещину. Я остро ощущаю присутствие Чилла и Вуди рядом.

Ноэль кивает и вся поникает, осознав, какая судьба ее ожидает.

– Об охоте в Финиксе трубят во всех новостях. Скоро все Времена года этого региона сбегутся на запах. Поспешите же. – Она подталкивает Мари к нашей группе. – Я задержу Дуга, насколько смогу, но у него не займет много времени найти вас. – Опустив голову, она отворачивается.

Передатчик Хантера холодит мне руку. Не следовало бы присушиваться к советам Лайона, но и игнорировать их я тоже не могу.

«Переманивайте на свою сторону тех, кто будет слушать. Берите силу у других где только можете».

Какой выбор будет правильным? Какой выбор сделать мне? Могу ли я просто отпустить Ноэль? Готов ли взять на себя ответственность еще за одну жизнь?

Флёр кладет руку мне на плечо, как будто понимает, какой груз пригибает меня к земле. Она кивает, слегка наклонив голову.

– Ноэль! – Она поворачивается, и я бросаю передатчик через трещину. – Мне нужно время. День, может быть, два, чтобы найти наших друзей. – Флёр резко вскидывает на меня глаза. – Расскажи Дугу о передатчике. Скажи ему, что ты тайно следила за нашими кураторами, что мы все воссоединились и направляемся на север. Завези передатчик как можно дальше в Юту или Вайоминг. Передавай четкий сигнал, чтобы Дуг последовал за ним. Пусть думает, что преследует нас. А потом выброси передатчик, чтобы его команда не поймала тебя. – Я прикусываю губу, чертовски надеясь, что не совершаю ошибку. – И от своего тоже избавься. Следи завтра за сводками погоды в Южной Калифорнии. Если найдешь нас до того, как мы покинем штат, то сможешь поехать с нами.

Ноэль кивает, медленно отступая, как будто боится, что я передумаю. Она засовывает передатчик Хантера в карман и исчезает как туман в ночи.

43

Чтобы пережить бурю

Флёр

Мы с Джеком добираемся до Сан-Диего сразу после восхода солнца, на час раньше, чем рассчитывали, под аккомпанемент быстро двигающихся по лобовому стеклу дворников и проливного дождя, капли которого отскакивают от капота, как пули. Я почти не вижу дороги и вынуждена значительно сбавить скорость, так как поднимающаяся вода грозит оторвать колеса машины от шоссе. Внедорожник перестал отражаться в зеркале заднего вида много миль назад. Мы разделились, чтобы обеспечить безопасность своих кураторов на случай, если столкнемся с полицией или Стражами. Но теперь, когда небо затянуто гневными грозовыми тучами, это решение кажется мне ошибочным.

Следуя указаниям Мари, мы выбираем съезд в Ла-Хойе. Светофоры на каждом перекрестке мигают желтым, и вдоль обочины стоят ряды брошенных машин.

Я включаю радио и осторожно объезжаю валяющиеся на дороге ветви деревьев и какие-то обломки.

«…Порывы ветра достигают сорока миль в час… в час выпадает до полудюйма осадков… сообщается о перебоях в подаче электроэнергии… упавшие деревья блокируют дороги по всему региону…»

Следуя указателям, я еду в сторону бухты и паркуюсь как можно ближе к пляжу. Выйдя из машины, я немедленно ощущаю разлитый в воздухе запах Хулио – в соленых брызгах и дожде, хлещущим в лицо, в озоне, когда молнии зигзагами разрывают небо. Волны необычайно высоки, на смотровой площадке – ни единого туриста. Несколько серферов в мокрых гидрокостюмах пробегают мимо нас в поисках укрытия, неся свои доски под мышкой.

Сражаясь с ветром, мы с Джеком взбираемся на вершину скалистого холма. В бухте прилив, бросающий пену через перила. Разбушевавшийся прибой внизу поглотил почти весь пляж, оставив лишь узкую полоску песка.

По словам Мари, это тот самый участок, где погиб Хулио. Его младшая сестра рисовалась, отчаянно стремясь привлечь его внимание, и он случайно столкнулся с ее доской. Он утонул, пытаясь спасти ее, а через несколько недель после смерти Хулио ее отключили от системы жизнеобеспечения. Болезненные воспоминания о том дне – стыд, который он хранил в тайне, и подробности, о которых предпочитал мне не рассказывать, – вдруг начинают всплывать на поверхность из бурлящих вод бухты.

В центре которой по колено в воде стоит одинокая призрачная фигура.

Потоки дождя стекают по лицу Хулио, мощные волны разбиваются вокруг него, и их грохот эхом отражается от высокого каменного утеса за его спиной. Я зову его по имени, но завывающий ветер заглушает мой голос. Хулио все глубже погружается в прибой. Я бегу к ведущей к пляжу извилистой бетонной лестнице, но Джек удерживает меня.

– Ты не можешь пойти к нему! – кричит он сквозь шум ливня. – Это слишком опасно. Ветер чересчур сильный. И Хулио не знает, что мы здесь.

– Нужно что-то сделать! Не можем же мы просто стоять тут…

Пелена косого дождя захлестывает за перила, отталкивая назад, похищая дыхание. Совсем близко ударяет молния, попадая в пальму и сотрясая уступ, на котором мы стоим. Мы с Джеком втягиваем головы в плечи, когда по обрыву прокатывается эхо.

Над нами раскачивается и стонет пальма, и мы спешим вниз по ступенькам, спасаясь от падающих горящих листьев, рассыпающих искры над нашими головами. На полпути вниз по склону Джек резко останавливается и, прищурившись, смотрит на узкую полоску пляжа, указывающую на дальнюю сторону бухты, где под порывами ветра сгибается одинокая фигурка. Она шатается и качается. Я не вполне уверена, то ли ветер так на нее действует, то ли она пребывает на грани потери сознания. Я смахиваю воду с глаз и замечаю вспышку рыжих волос, развевающихся на ветру.

– Эмбер!

Мертвой хваткой вцепившись в руку Джека, я тащу его за собой в бурлящую воду у подножия лестницы. Прилив с силой тянет нас за ноги, грозя увлечь за собой. Крепко держась друг за друга, мы неуклонно продвигаемся в глубь бухты.

Вода захлестывает бедра Эмбер, и она спотыкается и вскрикивает, видя, что Хулио заходит еще глубже, но ветер поглощает каждый запах и звук.

Волны разбиваются о голову Хулио. Мы с Джеком выкрикиваем его имя, но шторм слишком сильный. Ощущение такое, что мы движемся в замедленной съемке.

Следующая гребневая волна сбивает Эмбер с ног, и она исчезает под напором волн. Мы недостаточно близко и не в состоянии добраться до нее без угрозы самим быть смытыми.

Глаза Джека затягивает морозной пленкой. Он отпускает мою руку, подталкивая меня назад к выступу. Его дыхание превращается в густой белый туман, и температура ветра резко падает. Дождь превращается в снежную крупу, рикошетом отскакивающую от плеч Хулио.

Напрягшись, он поворачивается, щурясь от перемены температуры, и ровно в этот момент голова Эмбер показывается на поверхности. Пораженный, Хулио шагает ей навстречу, но она снова уходит под воду.

Хулио ныряет, исчезая в волнах, и прибой толкает его, неся к ней. На мгновение я теряю их из виду в бесконечной серой мгле, и прижимаю руку ко рту, задыхаясь от облегчения, когда они оба выныривают на поверхность. Эмбер хватается за Хулио, давясь морской водой, и обвивает его шею руками, как тисками, когда он несет ее на отмель.

Мы с Джеком приваливаемся к выступу. Ветер постепенно успокаивается, дождь тоже превращается в равномерно барабанящие по песку капли.

Эмбер и Хулио стоят по пояс в воде.

На щеках у Эмбер синяки, на руках – порезы. Она подносит ладони к лицу Хулио, и я замечаю, что костяшки ее пальцев покрыты волдырями и кровоточат, как будто она боролась с целым миром, чтобы добраться до него. Они целуются – сначала нежно, одновременно о чем-то перешептываясь, затем более страстно и глубоко, запустив руки друг другу в волосы. Синяки Эмбер бледнеют и исчезают, буря утихает.

На краткий сияющий миг я перестаю бояться Кроноса, Дуга, полиции или иных испытаний, которые может подкинуть нам судьба. Мы здесь, все четверо, вместе и живые, и облака над нами расступаются, уступая место лучику солнечного света.

44

О судьбе, королях и отчаявшихся людях

Джек

Волны прекращают штурм, и прилив отступает, оставив Хулио и Эмбер стоящими по колено в воде в дымчатом пятне солнечного света. Промокшая одежда облепляет их тела как вторая кожа. Я направляюсь к лестнице, чтобы дать им немного уединения, но Флёр не трогается с места и меня заставляет остаться, не желая выпускать сладкую парочку из виду.

Обхватив лицо Эмбер ладонями, Хулио то покрывает его поцелуями, то отстраняется, чтобы посмотреть на нее, как будто до конца не верит, что она настоящая.

– Как ты сумела выжить? Я думал, до тебя добрались Стражи.

Она отрицательно качает головой.

– Я заметила их приближение и ускользнула через черный ход. Они были слишком близко. Я не хотела рисковать и вести их прямиком к вам. Поэтому я отправила их в погоню за дикими гусями на другой конец города. К тому времени, как мне удалось найти дорогу назад, вы уже уехали.

Он с благоговейным видом откидывает назад ее мокрые волосы.

– А как ты узнала, где найти меня?

– Вуди давным-давно рассказал мне об этом месте, – говорит она. Хулио с болью обводит взглядом бухту. – Я решила, что ты можешь вернуться сюда. Что, возможно, тебе есть что сказать. – Она касается его щеки и мягко поворачивает к себе. – Как тяжело бывает смотреть в лицо людям, которым мы причинили боль – тем, кого любим больше всего. Безумие, правда?

Он прижимает ее к груди.

– Мне очень жаль, что ты не успела попрощаться со своей мамой.

Ее глаза блестят от слез.

– Это не то прощание, о котором я больше всего сожалела.

Видя, что Хулио наклоняется к Эмбер, чтобы снова ее поцеловать, Флёр кладет голову мне на плечо и шепчет:

– Я же говорила, что мы их найдем.

– Эй! Снимите себе комнату!

Мы смотрим на вершину утеса. Хулио и Эмбер широко улыбаются, заметив Чилла и Поппи, машущих им с высоты. Когда рядом с ними появляется Вуди, Эмбер вскрикивает и снова принимается плакать.

Мари смотрит на Хулио, вздернув подбородок. Она стряхивает пепел с сигареты и выпускает через нос струйку дыма.

– Ты должен мне десять долларов, – объявляет она.

Он косится на нее с кривой усмешкой.

– За что?

– Помнишь пари, которое мы заключили в восемьдесят девятом? Я же говорила, что если ты и дальше будешь держать все в себе, то в конце концов взорвешься. И вот это, – говорит она, указывая сигаретой на бухту, – была самая нелепая истерика из всех, что я когда-либо видела.

– Просто чтобы тебе было легче меня найти.

– Не только мне, но и всем остальным тоже.

Вуди ковыляет вниз по лестнице, так что длинные волосы подпрыгивают за спиной, и вцепляется в перила. Чилл ведет следом медленно переставляющую ногу Поппи, указывая ей на морского льва, бакланов, пеликанов и чаек, которые начали появляться вдоль скалистой береговой линии. Когда наши кураторы наконец добираются до нас, солнце светит так ярко, что обжигает мне щеки. Трудно поверить, что со времени нашего расставания минула всего неделя. Вопреки предсказаниям Кроноса мы все живы и все здесь, потому что сделали свой выбор. Потому что были готовы рисковать друг ради друга. Возможно, Лайон был прав. Возможно, нам удастся изменить концовку.

– Куда это вы, сумасшедшие дети, запропастились? – спрашивает их Эмбер.

Чилл принимается загибать пальцы:

– Мы обошли весь Смитсоновский институт[12], Музей воздухоплавания и аэронавтики[13], Международный музей шпионажа[14], а также памятники…

– Стоп-стоп-стоп! – Хулио поднимает руку, чтобы остановить его. – А что случилось с решением залечь на дно и держаться подальше от сети?

Поппи одаривает меня заговорщицкой улыбкой.

– Мы взяли несколько уроков у Джека. Прятаться в Вашингтоне, округ Колумбия, не так сложно, как кажется.

Я ухмыляюсь, глядя на Флёр сверху вниз.

– Зависит от того, кто ищет.

Ее смех заразителен. Похоже, наши кураторы изрядно потрепали команду Дуга, заставив ее побегать по метро, продираться через толпы людей и рамки досмотра.

– Я даже нашел своего брата.

Мы все замолкаем в ответ на признание Вуди. Смех Флёр затихает. Хулио, Флёр и я обмениваемся серьезными взглядами. Одно дело – отвезти Эмбер к ее престарелой матери. Никому из нас не нужно объяснять, почему снова появляться в жизни своих друзей и семьи после того, как тебя пятьдесят лет считали мертвым, ужасная идея.

Вуди достает из рюкзака блокнот, внутрь которого аккуратно вложен лист кальки, на которой сквозь карандашную штриховку проступило имя солдата, и протягивает Эмбер.

Она вытирает слезы с глаз, прежде чем вернуть лист обратно.

– Отлично, Вуди. Я рада, что ты нашел его.

О появлении у подножия лестницы Мари возвещает позвякивание ее армейских жетонов, приглушенное шерстью Слинки, которого она прижимает к груди. Они с Вуди обмениваются улыбкой, перекинувшей мост через разделяющую их пропасть.

– Мы съездили и на Арлингтонское национальное кладбище тоже, – поясняет Вуди. – Чтобы навестить отца Мари.

Хулио заключает Мари в медвежьи объятия, шепча что-то очень похожее на извинение и ероша ей волосы.

– Ты такой идиот, – говорит она, вытирая глаза. – Я боялась, что ты погиб.

Страх… Это слово выходит на передний план моего сознания, усугубляя свое воздействие резким внезапным ощущением, что что-то не так. Я ощущаю, как напрягается держащая меня за руку Флёр. Хулио и Эмбер перестают улыбаться и бессознательно придвигаются ближе к своим кураторам. Я внимательно всматриваюсь в вершину утеса, но морской бриз мне здесь не помощник. Мы находимся в низине. Мы заперты и уязвимы.

– Нам нужно идти.

Я веду Флёр и остальных к лестнице.

Только мы уже не одни. На смотровой площадке наверху лестницы стоит Ноэль. Ее темные кудри развеваются вокруг лица. На ней нет куртки и, следовательно, и нашивки тоже. И в ухе не мигает передатчик.

Над бухтой проносится порыв горячего ветра, и за моей спиной потрескивает искра. Я поднимаю руку, чувствуя угрозу магии Хулио во внезапном реве прибоя.

Я же сам сказал Ноэль, где именно нас искать, поэтому нечего удивляться, что она здесь, но это не значит, что я ей доверяю.

– Ты одна?

Рядом с ней появляются две Зимы: Габриэль и Юкио, хотя в это время года им еще положено сидеть в Обсерватории. Так какого черта они тут делают?

У Эмбер на ладони вспыхивает шипящий огненный шар, а на море набирают силу буруны. Хулио швыряет один из них через перила, заставляя всех вздрогнуть. На скалистом выступе появляются еще шесть теней. Мы окружены.

Флёр сжимает кулак, и земля содрогается. На бетонной лестнице появляется трещина, зигзагом ползет по ступеням и перилам и замирает у ног Ноэль. Скала трясется, засыпая утес сланцевой пылью, и наши кураторы отскакивают назад. Одна из Времен года у нас над головами визжит и теряет точку опоры, когда выступ под ней начинает разрушаться. Другая протягивает руку, чтобы поймать ее, и втаскивает обратно на твердую землю. Они отступают от края, оглядываясь на Ноэль в поисках указаний.

Я не могу поверить, что был таким глупым. Мне никогда не следовало доверять ей.

– Дуга и Денвера ты тоже с собой притащила? – кричу я ей.

– Нет! – Она выглядит уязвленной. – Ты же сам велел мне идти на север. Я заманила Дуга и остальных в Юту да там и оставила.

– А эти откуда взялись, черт возьми? – Я указываю на утес.

– Они тоже хотят пойти с нами, – поясняет Ноэль. – Все мы… – Она по очереди смотрит на каждого из присутствующих, словно давая им шанс передумать. – Все мы хотим присоединиться к вам.

В последний раз, когда я видел Габриэля и Юкио, они швырялись в меня снежками и махали мне, приглашая сесть за их столик в столовой. Теперь они выглядят испуганными и измученными. Ноэль, должно быть, применила какие-то способы воздействия, чтобы вытащить их из Обсерватории, но местный климат явно им не подходит.

– У них нет передатчиков, – тихо говорит Мари. – Не похоже, что это подстава. Я думаю, что она говорит правду.

Огонь на ладони Эмбер трепещет.

– Я узнаю несколько Осеней, – говорит она. – Двое из них были в том поле и наблюдали за нами, когда мы создали торнадо. Должно быть, они пережили бурю.

Хулио, прищурившись, смотрит на выступ.

– А я насчитал три Лета. Если бы они хотели нас убить, то давно бы уже утопили.

– Нет. – Я провожу руками по волосам, пиная ногами песок. – Я не собираюсь устраивать приют для бездомных Времен года и не возьму на себя за это ответственность.

– Ты хотел восстания! – кричит Ноэль, и слезы наворачиваются ей на глаза. – Я привела тебе целую армию. Чего еще тебе нужно?

Флёр отводит меня в сторону.

– Может быть, нам стоит подумать об этом, – говорит она. – Чем нас больше, тем мы сильнее. Мы не можем убегать до бесконечности, Джек. В какой-то момент нам все же придется остановиться и дать бой. – Я устало вздыхаю, и она поворачивается к Ноэль. – Все отойдите назад. Мы сейчас поднимемся.

Ноэль и другие Времена года отступают, а мы взбираемся по лестнице на смотровую площадку. Габриэль и Юкио неуверенно улыбаются мне, когда я прохожу мимо них. Берег усеян упавшими ветками, дороги и автостоянки утопают в грязи, на них нет ни одной машины, кроме тех, что были брошены во время шторма. Эмбер, Хулио, Флёр и я держимся рядом со своими кураторами. Остальные Времена года стоят группами: Зимы с Зимами, Лета и Осени по отдельности, а одинокая Весна – и вовсе в сторонке сама по себе. Все они держатся на безопасном расстоянии от нас. Как и прочие Времена года, которые охотились за нами с тех пор, как мы сбежали из Обсерватории, они, должно быть, покинули вверенные им территории под предлогом попытки завоевать обещанную Кроносом награду. Теперь они перебежчики. Я не вижу среди них ни единого включенного передатчика и не могу не задумываться о судьбе их кураторов – что с ними будет, когда Кронос вернется в Обсерваторию и узнает, что натворили вверенные им Времена года. Переводя взгляд с одного выжидающего лица на другое, я поражаюсь их неуместной вере в меня.

– Нам нужно поторапливаться, – говорит Ноэль, приближаясь к нашей группе. – Кронос уже на пути в Юту, чтобы встретиться там с Дугом. Поняв, что тебя там нет, они придут за нами. Кронос отправил на задание всего пять команд. Он не рискнул послать больше, чтобы не оставлять Обсерваторию без охраны. Они превосходят нас численностью, но не намного. Так какой у вас план?

– План? – Я задыхаюсь от смеха. – Какой еще план? Нет никакого плана.

Мой единственный план состоял в том, чтобы сбежать. И спрятаться. Я никогда не собирался возглавлять армию. Никогда не предполагал брать на себя ответственность за жизнь других Времен года и их оставшихся в Обсерватории кураторов. Я не намеревался драться. Мысль о столкновении лицом к лицу с Кроносом и двадцатью его Стражами наводит на меня страх.

Страх… Опять это слово. Он упрямо вклинивается в мои мысли, вызывая воспоминание.

«Страх смерти не умаляет твоих достоинств как мужчины, – сказал Лайон, – а, наоборот, выступает в твою пользу».

– Страх смерти… Вот и ответ. – Лишь когда остальные поворачиваются ко мне с вопросительным видом, я понимаю, что произнес это вслух. – Лайон был прав. Кронос боится. Вот почему он сам не пришел за нами, пока не счел, что мы разделены и уязвимы. Потому что он чертовски боится того же, что и мы.

Я возвращаюсь мыслями к Исключению, свидетелями которого стали Чилл, Ноэль и я сам. Кронос тогда настаивал на присутствии в комнате своего личного Стража. Ноэль находилась рядом с ним не для того, чтобы удовлетворить его тщеславие. Она требовалась ему потому, что он не хотел оставаться один на один с большим количеством Времен года.

И Гея до ужаса перепугалась, когда Кронос приставил свой серп ей к горлу.

«Если не будешь поддерживать порядок в моем доме, то я найду тебе замену с той же легкостью, с какой ты меняешь своих любимчиков».

– Их можно убить, – шепчу я, уверенный в своей правоте.

– Это вообще возможно? – спрашивает Хулио.

У Ноэль загораются глаза.

– Похоже, что да. Кронос же убил Ананке.

– Нельзя убить время. – Эмбер смотрит на нас так, словно мы сумасшедшие. – Что тогда случится с мирозданием? Со Вселенной?

Поппи делает шаг вперед, опираясь всем своим весом на руку Чилла.

– Кронос – не само время. Он лишь его воплощение. Так же как и вы на самом деле не Времена года, а Гея – не совсем земля. Вы только владеете соответствующей магией. По сути, вы – сосуды.

А сосуды можно заменить.

«…мало кто из нас пользуется здесь своими настоящими именами».

– Его звали Майкл, – говорю я тихим голосом, мысленно возвращаясь к разговору с Лайоном в его кабинете.

Остальные Времена года настороженно переглядываются, очевидно, думая, что я схожу с ума. – Некогда он был человеком, как и все мы. Кронос – это не имя, но титул, а титулы, как известно, передаются от одного к другому. Раз нас можно заменить, то, если рассуждать здраво, получается, что и Кроноса с Геей тоже.

Я думаю о картинах, висящих в ведущем в Центр Управления коридоре. На каждой из них Кронос запечатлен чуточку по-другому. В голове всплывает одно ужасное изображение, на котором Титан Кронос пожирает сердце своего сына из боязни, что однажды его свергнут собственные дети. Сколько же всего Кроносов сменилось за это время? А сколько Гей?

– Как нам это сделать? – задумчиво тянет Хулио. – Как можно его убить?

Я смотрю на кураторов, привыкших анализировать наши слабые места и выведывать аналогичные сведения о других… Таковы их сильные стороны. Но с врагом, подобным Кроносу, никому из нас раньше сражаться не доводилось.

– Магия Геи исходит от земли, – говорит Поппи. – Именно поэтому Обсерваторию и построили под землей. До тех пор, пока у нее есть связь с источником своей силы, она может ее контролировать. Магия Кроноса тоже должна иметь какой-то источник. Что-то, до чего он дотрагивается.

– Его посох! – восклицает Ноэль. – Я никогда не видела его без посоха.

Внезапно все грани плана Лайона озаряются светом, как будто сам кристалл находится прямо передо мной.

– Кажется, я понял, что задумал Лайон. Заполучив Посох Времени, он мог бы занять трон. – Тогда он будет жить вечно и восстановит свои зубы. Должно быть, это и есть тот финал, который он с самого начала представлял, счастливый финал его истории с Геей.

Если бы Лайон устанавливал правила, то смог бы устранить то, что создал Майкл.

Глаза Флёр освещаются надеждой.

– Тогда мы все смогли бы остаться вместе. И Поппи тоже.

Чилл выпрямляется, обводит нас внимательным взглядом.

– Долгое время Лайон просто использовал нас. Сейчас самое время что-нибудь из этого извлечь.

– Использовал для чего? – Щелкнув колесиком зажигалки, Мари говорит: – Если Гея так могущественна, а Лайон так умен, то зачем им понадобились мы?

Она хмуро смотрит в землю, явно ничего не понимая. Хотя ей-то как раз грех этого не знать.

– Мы отвлекаем внимание, – отвечаю я. – Точно так же, как сделала ты, забрав передатчик Хантера. Ты воспользовалась им, чтобы пустить Стражей Кроноса по ложному следу и дать нам возможность сбежать из хижины незамеченными. – Все это время мы были маяком, ярким отвлекающим маневром в оке Посоха Кроноса, так что ему некогда было проникнуть поглубже в разум самого Лайона, которого Кронос перестал считать опасным, как только вырвал ему зубы.

Лайон использовал нас для того, чтобы выманить наружу Стражей Кроноса и проредить стадо. Он знал, что Кроносу в конце концов придется покинуть Обсерваторию и самому отправиться за нами, сделавшись тем самым уязвимым для нападения.

– Лайон устраивает засаду, – говорит Вуди, размышляя вслух. – А мы приманка.

– «Джорджия-авеню». Станция красной линии, – шепчет Флёр.

Другие смотрят на нее озадаченно, но я точно знаю, что она вспоминает нашу последнюю охоту. Я выманил Флёр в город, а не в горы, сделав ее слабость моей силой. Я рассыпал хлебные крошки – лилии, записки и карты, заставляя ее останавливаться и обдумывать ситуацию и не подпуская слишком близко к себе. Тем самым я всегда на шаг опережал ее. Я заставил ее спуститься в метро, лишив связи с куратором и ограничив ее пути к отступлению. А когда мы наконец встретились лицом к лицу, я позаботился о том, чтобы возвести между нами барьер.

– Это было идеальное место действия, – говорит она, и в ее глазах появляется лукавый огонек. – Мы так долго выступали в роли жертвы, что и позабыли, каково это – быть охотниками. Мы оставим ему четкий след, но при этом достаточно беспорядочный, чтобы замедлить его. А сами тем временем устроимся на самой выгодной позиции и станем ждать. Мы сыграем на своих сильных сторонах, лишим его Стражей и будем надеяться, что Лайон с Геей подоспеют вовремя.

– А как они узнают, где нас искать? – спрашивает Хулио.

– Лайон уже знает.

Мое горло сжимается от этих слов. Лайон в курсе, куда мы направляемся. Он все это время знал. Я вспоминаю каждый загадочный совет, который он мне давал, каждое ободряющее слово, каждый побуждающий импульс…

«…когда вы вдвоем с Флёр пройдете по этой дороге так далеко, как только сможете… Когда ты устанешь убегать, отправляйся в то место, которое хранишь в своем сердце. Сила, в которой ты нуждаешься, сама тебя найдет».

На самом деле он имел в виду, что сам нас найдет. Он и Гея. Мне еще раньше следовало бы догадаться, что мой выбор места назначения никогда не был полностью моим собственным. То дало росток семя, которое он посадил глубоко внутри меня давным-давно – плакат, предусмотрительно повешенный на стене его кабинета. Все эти годы я смотрел на это изображение и мечтал о Флёр. Все, что мне было нужно, – это причина, чтобы спасти ее, и хороший пинок, побуждающий к действию. Лайон точно знал, где я в конечном итоге окажусь.

«Не бойся, молодой лев… в сердце ты носишь вечную весну».

Куэрнавака. Город вечной весны.

Я оглядываюсь по сторонам, смотрю на своих друзей. На наших кураторов. На разношерстную армию, свалившуюся на меня как снег на голову. Их взгляды устремлены на меня, и все ждут, что я придумаю какой-нибудь план. Сделаю правильный выбор.

– Нам понадобится карта Мексики, – объявляю я. – Поедем в местечко потеплее.

* * *

Мы выгружаем рюкзаки из седана. Все, что не можем унести с собой, выбрасываем в мусорные баки рядом с общественной баней. Ноэль и остальные восемь Времен года ждут нас, образуя караван еще из трех машин ниже по улице.

Хулио расстегивает молнию на футляре с гитарой и вытаскивает ее, пережимая пальцами струны, чтобы они не издали ни звука. Сидящий на земле под навесом бани босоногий бродяга наблюдает за нами пронзительными глазами вороны сквозь слипшиеся пряди грязных волос.

Хулио кладет гитару на колени мужчины и перекидывает ремень ему через плечо. Старик пристально смотрит на струны, как будто не вполне понимает, что делать с таким подарком. Я борюсь с желанием вырвать гитару из его рук. Заверить Хулио, что мы все будем нести ее по очереди. Тяжело смотреть, как он расстается с той единственной вещью, с которой был неразлучен с начала путешествия и которая даровала нам утешение в самые тяжелые дни, когда было легче выражать мысли через текст песни, чем самим с трудом подбирать подходящие слова. Но сейчас, глядя на Хулио, держащего Эмбер за руку, и на стоящую рядом с ними Мари, я решаю, что, возможно, он нуждался вовсе не в гитаре.

Я бросаю ключи от машины Чиллу, и он чуть не роняет их, ловя на лету и неуклюже прижимая к груди. Прищурившись, он смотрит на них, после чего вкладывает в руку Вуди.

– Все в порядке. Вуди умеет водить машину. – Чилл снимает очки и просовывает пальцы в отверстия, где должны были быть линзы. Постучав оправой по ладони и ободряюще кивнув самому себе, он выбрасывает их в мусорный бак вместе с прочими ненужными вещами, от которых мы уже избавились. – Давай выбираться отсюда. Я хочу как можно полнее насладиться Мексикой, прежде чем Кронос придет и надерет нам задницы.

Он помогает Поппи сесть на заднее сиденье внедорожника и карабкается следом за ней.

Я смотрю на них, прикусив губу. Мне остается только надеяться, что я не совершаю ошибки. Наше выживание зависит от очень многих выборов – выборов, которые мы можем сделать в данный конкретный момент и от всего сердца – только в этом случае план сработает. Я представляю Тихий океан, и каждое сомнение, каждая задняя мысль бросают на меня ответный взгляд. Мы могли бы украсть лодку. Продолжать спасаться бегством. Но это было бы чересчур похоже на возвращение к тому, с чего мы начали. А мы уже зашли слишком далеко.

Остальные три машины выстраиваются за нашим внедорожником, ожидая, когда я тронусь.

– Ты готов? – спрашивает Вуди, крутя ключи на пальце. Боевой нож Хантера свисает с петли на поясе его джинсов.

Я качаю головой. Происходящее кажется мне невероятным. Мы ведем войну против самого Отца Времени. Трудно представить себе какой-либо иной финал этой истории, кроме трагедии. Наверное, мы все умрем. Может быть, если повезет, то умру только я один.

– Да, – говорю я. – Я готов.

45

Пересечение границы

Флёр

Наш караван достигает пограничного пункта в Текате к середине утра. Восемь участников первоначальной группы едут впереди во внедорожнике, а вплотную за ними следует группа Ноэль из девяти человек. Они разделились по машинам согласно принадлежности к тому или иному Времени года, за исключением одинокой Весны, которая неохотно согласилась ехать на заднем сиденье машины Осеней.

Джек наблюдает за ними в зеркало заднего вида, хмуря брови то ли от беспокойства, то ли от недоверия. Он молчит с тех пор, как мы уехали с побережья. Каждые несколько миль я протягиваю руку через подголовник и успокаивающе касаюсь рукой его затылка, тем самым позволяя ему черпать у меня силу, в которой он нуждается. Пересечь границу будет нелегко. Четверых из нас разыскивают в трех штатах США, а у другой четверки нет ни пропусков, ни иных документов, если уж на то пошло. Теперь у нас прибавилось еще девять причин для беспокойства.

Вуди ставит внедорожник на парковочное место. Джек наблюдает за людьми, входящими и выходящими из здания иммиграционной службы с паспортами и таможенными декларациями в руках. Вооруженные пограничники патрулируют очередь ожидающих автомобилей с телескопическими зеркалами и собаками, наученными находить наркотики.

Хулио выходит из машины, и Эмбер спешит за ним, ее яркие волосы заправлены под бейсболку, глаза скрыты темными очками, купленными в магазине дешевых товаров. Он притормаживает, чтобы спросить у пограничника, как пройти к туалетам, легко переходя на испанский язык, а Эмбер тем временем осматривает распределительную коробку, питающую компьютеры и телефоны в здании.

– Все готовы? – Джек смотрит в зеркало заднего вида на группу Ноэль. Все уже вышли из своих машин, сгрудились на стоянке и ждут нашего сигнала. Мы надеваем рюкзаки и скучиваемся у дверей.

Хулио благодарит охранника за помощь и следует за Эмбер за угол здания к ряду переносных туалетов. Оглянувшись, он едва заметно кивает нам.

Мы с Джеком выходим из внедорожника. Он берет меня за руки и соблазнительно прижимает к двери, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Горстка случайных путешественников на парковке деликатно отводит взгляд. Но я не могу оторвать от них глаз.

– Ты готова? – спрашивает он, прижимаясь лбом к моему лбу.

– Здесь слишком много людей. Что, если я не смогу это контролировать? Что, если я недостаточно сильна?

– Мы достаточно сильны.

Поцелуй, который он срывает с моих губ, не кажется постановочным. Наоборот, он принадлежит только мне.

Кивнув, я закрываю глаза и направляю свой разум сквозь тротуар, чувствуя, как он змеей скользит в почве, сквозь корневища и корни, проникает в капиллярную сеть клеток, а потом еще глубже, в саму землю. Мое тело дрожит от напряжения. Джек прижимает меня к горячей металлической двери, когда я проникаю разумом в узкую линию разлома и надавливаю.

Земля отзывается серией слабых толчков. Бетонная пыль летит с арочного навеса здания иммиграционной службы. Обломки засыпают землю. Пот струится по моей шее, но я продолжаю напрягать разум, расширяя разлом. Внедорожник начинает раскачиваться, асфальт дрожит.

Я слышу резкие вздохи и шарканье ног – это люди отступают к своим машинам и поспешно ныряют в салон – и чувствую, как толчки землетрясения эхом отдаются в каждой клеточке моего собственного тела. Тротуар трескается и раскалывается, и зубчатая линия проползает мимо здания иммиграционной службы, проходит через контрольно-пропускной пункт, затем под электронными воротами.

– Отлично, – тихо говорит Джек мне на ухо, когда трещина поворачивается и ползет через дорогу. – Еще немного.

Окна здания иммиграционной службы дребезжат, слышатся крики. Раздаются шипение и хлопок, когда Эмбер и Хулио взрывают электрические трансформаторы. Ветер разносит запах дыма. Стуча тяжелыми ботинками по тротуару, пограничники выкрикивают приказы, спеша к источнику возгорания.

– Продолжай, Флёр, – настойчиво велит мне Джек, и я продолжаю толкать.

Чувствуя, как растягивается и рвется земля, я стискиваю зубы и соскальзываю вниз по крылу машины, но Джек подхватывает меня, предотвратив падение.

– Сейчас! – командует он.

Внезапно я снова оказываюсь на ногах, обнимая его одной рукой. Ноэль и остальные, мы все бежим, но не прочь от хаоса, а навстречу ему. Пограничники исчезают в здании с криком «¡Terremoto!» [15] и вызывая в свои рации «bomberos» [16]. Мы ныряем под рушащуюся арку, уклоняясь от трещин в земле.

Эмбер и Хулио кричат с другой стороны ворот и машут нам руками. Позади них разверзается провал, и земля пожирает себя изнутри, откусывая большие куски. Я мысленно нащупываю падающие осколки, отчаянно желая положить их обратно, но ощущение такое, будто я пытаюсь усмирить сорвавшееся с поводка животное.

– У нас все хорошо, Флёр! – кричит Хулио, когда мы его догоняем. – Выключай землетрясение.

– Я не могу! Не могу его сдержать!

Земля содрогается сама по себе, и дорога перед нами раскалывается на куски.

– Плохо!

Хулио отпрыгивает в сторону от ширящейся трещины. Мы все уклоняемся от движущейся мимо нас по шоссе разверстой пасти, поедающей мостовую и изрыгающей пыль, преграждая путь к отступлению.

– Мы должны перепрыгнуть ее сейчас, пока это еще возможно! Давайте! – кричит Джек.

Хулио и Эмбер разбегаются, взлетают в воздух и приземляются на другой стороне. Следом прыгает Ноэль. Развернувшись, она протягивает руку, чтобы помочь Юкио и Габриэлю. Остальные Времена года быстро следуют их примеру.

Хулио и Эмбер велят нашим кураторам поторопиться. Позади нас шипят и искрятся электрические провода, рушится еще одна арка. По обе стороны границы слышится вой сирен.

Трещина неровная и такая глубокая, какой я ее себе и представляла. Мари и Вуди разбегаются и, перепрыгнув, под весом своих рюкзаков падают на колени по ту сторону. Чилл обнимает Поппи за талию и подводит ее к краю. Уже слишком поздно, расселина чересчур широкая. Они ни за что не перепрыгнут ее вместе.

Другие Времена года наблюдают, как Мари и Вуди протягивают руки над провалом, призывая Чилла и Поппи перебросить свои рюкзаки. Чилл так и делает. Эмбер и Хулио склоняются над трещиной.

– Мы тебя поймаем! – кричат они. – Давай же, Поппи!

– Не волнуйся, – говорит Чилл. – Я тебя не отпущу.

Они прыгают. У меня перехватывает дыхание от беззвучного крика, когда Поппи, все еще цепляясь одной рукой за руку Чилла, а другую слепо протягивая к вытянутым ей навстречу пальцам Хулио, срывается и скользит вниз по стенке расщелины. Ноэль быстро наклоняется, хватает ее под мышки и втягивает на твердую землю, глядя при этом через разлом на меня.

– Прыгаем вместе, на счет «три». – Джек берет меня за руку и отсчитывает в обратную сторону: – Три… два… один!

Мы отталкиваемся и летим над зияющей пропастью. За нашими спинами раздается взрыв, окна здания иммиграционной службы исторгают ливень осколков, и огонь поглощает его целиком. Эмбер и Хулио втаскивают нас на землю, и мы бежим к дыре в сетчатом заборе. Никто не замечает, как наша группа растворяется среди припаркованных по ту сторону машин.

Низко пригнувшись, Хулио осматривает стоянку и ведет нас к «Виннебаго», который по виду старше всех нас. Я присаживаюсь на корточки рядом с ним, желая, чтобы земля поскорее успокоилась. Джек вскрывает замки, и мы забираемся внутрь. Хулио плюхается на водительское сиденье и, сунув руку под приборную панель, вытягивает несколько проводов. Зажав их между пальцами, он перегибается через консоль, криво усмехаясь Джеку.

Джек давится смехом и хлопает ладонью по вытянутой руке Хулио. Вспыхивает искра, двигатель чихает и заводится, и граница исчезает в облаке дыма позади нас.

46

Из пыли в пыль

Джек

Пустыня Сонора[17] при дневном свете выглядит неприветливо. Тонировка окон «виннебаго» слабо спасает от солнца, безжалостно осыпающего нас градом жарких стрел, а кондиционер лишь гоняет по салону горячий сухой воздух. Туманные вершины на горизонте кажутся миражом, ускользающим все дальше по мере нашего приближения. Глядя на них, я облизываю пересохшие губы. Я отдал бы все на свете за возможность опустить босые ноги в холодный горный ручей или хоть минутку поваляться голышом в сугробе. Но это не те горы, к которым я привык. Зазубренные и лишенные растительности, они прорезают плоский раскаленный пейзаж, усеянный желтой травой и колючим кустарником.

Сначала машину ведет Хулио. В основном потому что он бодрее всех остальных. Климат ему благоволит, и он то и дело кивает головой и улыбается, мурлыкая под музыку ранчера[18] по радио. Я откидываюсь на спинку кресла и пытаюсь отдохнуть, но заснуть мне мешает доносящийся сзади знакомый тревожный кашель. Я поворачиваюсь на своем сиденье. Габриэль и Юкио сидят рядом на полу, обнимая колени. Их кожа раскраснелась, глаза остекленели, и они настороженно наблюдают за Осенями, сгрудившимися в дальнем углу кабины. Судя по карте, купленной на заправке в Текате, нас ожидают еще, по крайней мере, тридцать часов езды, и треть из них – по Соноре.

– О, ради Кроноса, – ворчит Эмбер, хватаясь за спинку кресла для равновесия и рассматривая наших новичков. – Ты, – говорит она, указывая на парней-Лето, занявших все сиденье, и хватает одного за локоть. Бедняга ахает, – не будь таким ребенком. Никто не сделает тебе больно.

Она заталкивает его между Габриэлем и Юкио. От соприкосновения кожа к коже они выпучивают глаза.

Я снова принимаюсь смотреть на дорогу, то погружаясь в беспокойный сон, то выныривая из него. Кашель между тем стихает. Каждые несколько часов местность меняется, и воздух пахнет по-другому. Едкая маслянистая вонь выжженной растительности и пыли уступает дымку жарящегося мяса, продающегося в городах, которые мы проезжаем, а с приближением ночи в воздухе разливается аромат шалфея.

– Чувствуете этот запах? – спрашивает Хулио после наступления сумерек, высунув руку в открытое окно фургона.

Небо раскрашено в лавандовые и серые оттенки, и в свете фар то и дело вспышками мелькают летучие мыши, пикирующие над шоссе. Дорожный указатель оповещает, что мы примерно в часе езды к северу от Эрмосильо. Я делаю глубокий вдох и улавливаю тонкие нотки чего-то сладкого.

– Что это такое?

– Цветы кактуса сагуаро, – поясняет Хулио, хмуро глядя на дорогу впереди нас. – Я не нюхал их с тех пор, как был ребенком.

– И что с того?

– В это время года они не цветут. – Хулио выключает радио, и фургон погружается в тишину.

Аромат становится все сильнее, кабину наполняют запах пыльцы и стрекот насекомых вдоль обочины. Наши фары освещают путь в темноте. Впереди на дороге появляется какая-то тень.

Хулио ударяет по тормозам. Шины визжат и начинают дымиться, когда мы резко останавливаемся. Проснувшись от толчка, Времена года в задней части фургона тянутся вперед, чтобы заглянуть в лобовое стекло над передними сиденьями.

В пятидесяти футах перед нами поперек дороги припарковался фургон.

– Там Лето, несколько человек, – говорит Флёр, заглядывая мне через плечо. – Возможно, Хулио сначала следует попытаться поговорить с ними.

Двери фургона распахиваются, выходят две фигуры и останавливаются в свете наших фар, размахивая оружием. У них в ушах мигают огоньки передатчиков.

– Ладно, может, и не будем говорить, – идет на попятный Флёр.

– Их всего двое. – Хулио открывает бутылку с водой и делает большой глоток, оценивая ситуацию. Потом вытирает рот тыльной стороной ладони и закручивает крышечку. – Мы с Эмбер возьмем их на себя, а вы все оставайтесь здесь.

– Еще чего захотел, – бормочу я, вместе с Флёр выбираясь из фургона вслед за ними.

Обочина дороги совершенно пуста, растительность почти отсутствует, и у меня возникает то же чувство чрезмерной открытости всем и вся, которое я испытал еще в Аризоне. Асфальт обжигает, и поднимающиеся от него волны жара крадут мою силу. Я держусь поближе к капоту, чтобы было за что ухватиться, если надумаю падать.

Хулио стоит между нашим фургоном и их, зажав в пальцах бутылку с водой.

– «Qué onda?[19]» – спрашивает он.

– Я говорю по-английски, придурок.

Водитель щурится в свете фар. Видно, что он беспокойный, нервный. Сплошная кожа да кости, на которых так и не наросло мясо. Его приятель кажется посолиднее, он шире в плечах, но с рыхлым брюшком и обвисшими щеками.

– Что ж, ладно. Значит, будем говорить по-английски, – с изрядной долей сарказма отзывается Хулио. – Как насчет того, чтобы вы убрались к чертовой матери с нашего пути? Всю дорогу нам перегородили.

Задняя дверца фургона скользит в сторону, и появляются еще четыре Лета, все шестеро на пике сезона и вооружены – кто трубами, кто цепями, а кто и ножами. Хулио напрягается, когда водитель пробует подушечкой пальца остроту своего клинка.

– Кронос предлагает автоматический переезд тому Времени года, кому удастся вас прикончить. И это именно то, что я планирую сделать. Тогда я смогу вернуться домой. – Слово «дом» он выговаривает с дрожью, и я чувствую укол жалости к парнишке.

– А где твой дом? – интересуюсь я.

Его ноздри раздуваются, когда он отводит взгляд от Хулио. Я не могу определить, то ли он взбешен, то ли с трудом сдерживает слезы.

– В Хьюстоне, – отвечает он, презрительно скривив губы.

Я опираюсь о капот фургона, борясь с волной головокружения, которое от жары двигателя только ухудшилось.

– Для этого вовсе не нужно нас убивать. Можете просто проехать мимо. Мы не станем вас удерживать.

Он качает головой, как будто я сошел с ума.

– И провести остаток и без того короткой жизни, спасаясь бегством от Кроноса? Благодарю покорно. Куда проще убить вас.

Он приближается к Хулио, но вдруг останавливается на полпути. Стоящие за его спиной друзья все как один выкатывают глаза. Я оборачиваюсь и вижу, как остальная часть нашей группы – и кураторы, и Времена года – высыпает из фургона. Всего их тринадцать. Габриэль опирается на плечо парня-Лето, в то время как другой поддерживает Юкио. Они подбадривают меня кивками, вставая сзади.

На долю секунды я цепенею и как будто, переместившись назад во времени, снова лежу парализованный на том горном перевале, где умер тридцать лет назад. Только на этот раз я не один.

Водитель фургона отступает на шаг, крутя в руке нож и оценивая взглядом нашу группу – наших слабых Зим и уязвимых кураторов и очевидное отсутствие оружия.

И без предупреждения делает выпад. Эмбер мечет в него огненный шар, но промахивается, и он пролетает дальше по шоссе и с оглушительным взрывом врезается в фургон. Я падаю на колени, прикрывая лицо от обжигающего жара, когда из-под капота извергается шлейф черного дыма. Относимые ветром языки пламени лижут асфальт. Я трясу головой, чтобы стряхнуть сажу с глаз. Вокруг меня раздаются крики, слышатся топот ног, кашель и борьба. Задыхаясь, я прикрываю лицо рукавом. Я ничего не вижу сквозь слепящий дым в свете фар. Я бреду сквозь туман, выкрикивая имя Флёр.

В сумрачном воздухе мелькает кулак и с головокружительной силой врезается мне в челюсть. Я отступаю, уклоняясь от следующих двух выпадов и изо всех сил пытаясь уловить голос Флёр, но слышу лишь удары кулаков о плоть и звон цепей. Сквозь дым пробивается красный свет – это парень-Лето напал на меня. Я пригибаюсь, используя его собственный импульс, чтобы перебросить его через плечо – и вот он уже кубарем катится по земле.

Я бреду на звуки борьбы. Ветер меняется, дым редеет, и я замечаю вспышку рыжих волос. Эмбер делает ложный выпад, уклоняясь от ножа водителя. Сквозь рев огня я слышу, как Вуди выкрикивает ее имя.

– Вуди, нет!

Он бросается в самую гущу схватки и с диким криком ударяет своим боевым ножом. Нападавший на Эмбер падает. Его магия вспыхивает, собирается в ослепляющий шар и устремляется к лей-линии.

Сражение прекращается, все прикрывают глаза от яркого света и того, что в нем проступает.

Вуди открывает рот и падает на колени рядом с Эмбер. Ее губы дрожат, когда он медленно опускается возле нее. Ошеломленные, мы смотрим на торчащий из его спины нож.

Ветер стихает, а воздух внезапно становится таким разреженным, что невозможно дышать. Пожирающий машину огонь шипит и потрескивает, и это единственный слышимый звук, когда Эмбер откидывает волосы с глаз Вуди. Свет в них погас.

Заколовший его ножом мальчишка-Лето смотрит на него выжидающе, как будто не желая пропустить момент, когда магия Вуди начнет искриться и унесет его домой. Но Вуди не исчезает, не растворяется в ночи. Напавшие на нас парни-Лето отступают назад, уставившись с открытым ртом на обмякшее тело своей жертвы, а группа Ноэль тем временем окружает их.

Эмбер осторожно опускает Вуди на землю, по ее почерневшим от дыма щекам текут слезы. У меня пересыхает во рту, я сам плачу от бессильной злобы, когда она целует его в лоб и опускает ему веки.

– В нем нет магии! – удивленно восклицает мальчишка-Лето, медленно пятясь назад, словно только сейчас осознал, что натворил. – Он не один из нас.

– Он один из нас!

Хулио хватает юнца за шиворот и бросает на землю. Эмбер поднимает боевой нож Вуди и приставляет его к горлу Лета, а другой рукой яростно вцепляется ему в ухо, желая сорвать передатчик.

– Эмбер, нет! – Мое зрение проясняется, и я понимаю, что она пытается сделать. Еще одна кучка пепла не заменит той жизни, которую она потеряла. Мы и так уже слишком многих убили. Тень этого мальчишки будет преследовать ее так же, как и все остальные. Даже тень Вуди. – Это не вернет Вуди. Он бы этого не хотел.

В ее блестящих от слез глазах бушует пламя. Нож со звоном падает на тротуар. Хулио прижимает ее к себе, шепча что-то ей в волосы, а она припадает к его груди и всхлипывает.

Флёр шагает в мои объятия, ее тело холодно от шока. Чилл и Поппи тоже обнимают друг друга, заливаясь безмолвными слезами. Мари в одиночестве сидит рядом с телом Вуди. Я едва замечаю озарившие небо пустыни пять вспышек света, в которые превратились наши враги, уничтоженные Ноэль и ее группой. С искаженными болью лицами ребята окружают нас, стоя плечом к плечу – Лета рядом с Осенями, Зимы рядом с Весной – образуя вокруг нас щит, пока мы пытаемся выдавить из себя слова прощания.

* * *

Чилл, Хулио и я относим тело Вуди за каменистый пустынный склон холма подальше от дороги. Мари идет рядом с Поппи. Флёр ведет Эмбер, покровительственно обнимая рукой за плечи. Остальные Времена года наблюдают издалека, как Флёр воздвигает погребальный костер. Используя свою магию, она призывает корни растущего в округе кустарника подняться на поверхность и сплетает из них ложе, достаточно прочное, чтобы удержать худое тело Вуди. С окаменевшим лицом убитая горем Эмбер вызывает искру. Огонь разгорается слишком быстро. И горит слишком ярко. Ранит слишком больно. Прижавшись друг к другу, чтобы защититься от ночного холода пустыни, мы бодрствуем над его телом всю ночь.

Когда восходит солнце, огонь гаснет и пепел рассеивается по ветру.

47

Когда все кажется потерянным

Флёр

Я просыпаюсь не знаю точно сколько часов спустя и стукаюсь лбом в стекло, когда «виннебаго» подпрыгивает на резких поворотах и в конечном итоге выезжает на изрытую ямами грунтовую дорогу.

– Дальше пойдем пешком, разобьем лагерь, – говорит Джек Хулио.

Остальные Времена года шевелятся, поднимают головы с плеч друг друга, пробуждаясь ото сна. Я быстро потягиваюсь, пытаясь разглядеть что-нибудь сквозь пыльные грязные окна.

– Где мы находимся?

– Мы находимся здесь, – отвечает Джек, как будто это что-то объясняет. А может быть, и все.

Хулио паркует «виннебаго» рядом с рощицей, и Времена года распахивают дверцы, стремясь поскорее ступить на твердую землю. В воздухе не пахнет выхлопными газами. Нигде не слышно гула уличного движения. Я выхожу за ними, вдыхая прохладный ветерок, насыщенный запахами кедра и папоротника. Кажется, мы находимся в каком-то парке. Поросшие соснами горные вершины окаймляют изумрудную долину, в которой тут и там виднеются места для пикников и знаки, отмечающие начало пешеходных троп. Джек пристально всматривается в сверкающее озеро в центре, все еще находясь одной ногой в фургоне.

– Какое красивое место, – бормочу я, на ходу проводя рукой по воздуху и ощущая силу этого места.

Почва пульсирует, воздух гудит. Каждый змеящийся корень, каждый покрытый росой лист папоротника, каждый ковер лишайников и плавающих водорослей говорит со мной. Я не чувствовала себя такой живой с тех пор, как мы с Джеком целовались у горного пруда. Не испытывала такого прилива силы с моей прошлой весны.

Джек вылезает из кабины и захлопывает дверцу.

– Оно тебе идет, – соглашается он, но в словах чувствуется оттенок беспокойства.

– Где мы находимся? Я думала, что мы поедем в Мехико.

Я перестала замечать ход времени и смену мест. Не будь воздух таким до головокружения разреженным, я вполне могла бы предположить, что сейчас конец марта и мы с Джеком находимся на одной из горных вершин в Аппалачах.

– Мы недалеко от Мехико. Примерно в часе езды к югу от него, – говорит Джек.

Хулио натягивает куртку, он бледный и слегка на взводе.

– Здесь трудно дышать.

– Все дело в высоте, на которой мы находимся, – объясняет Джек. – Она составляет примерно 9500 футов. Через несколько часов самочувствие должно нормализоваться.

Я бросаю тревожный взгляд на Поппи, прислушиваясь к ее тяжелому дыханию. Лицо у нее бледное, губы слегка посинели. Джек кладет руку ей на плечо и указывает подбородком на высокий гребень над озером:

– Как думаешь, сможешь туда добраться?

Сверкающий в его глазах игривый вызов плохо маскирует беспокойство. Когда она кивает, Джек вытаскивает наше снаряжение из отделения под фургоном. Достав рюкзак Вуди, он расстегивает его, морщась от боли, и делит содержимое между нами – водонепроницаемые спички, батарейки, аптечка первой помощи и несколько банок консервов, – беря только то, что мы можем использовать. Избегая встречаться со мной взглядом, он протягивает мне рюкзак Поппи:

– Пора трогаться в путь. Нам нужно разбить лагерь до наступления темноты.

Джек шагает вперед, согнувшись под весом снаряжения и бросая короткие косые взгляды на озеро. Остальные члены нашей группы следуют за нами, тяжело топая по тропинке, которая сначала вьется по долине, а потом круто поднимается в лес. По пути я с любопытством исследую образцы флоры, проникая сознанием в папоротники и дубы, останавливаясь перед странными экзотическими цветами и грибами, которых никогда прежде не видела. Мимо пробегает кролик и прячется в подлеске. Я внимательно осматриваю ветви деревьев – не сидит ли где ворона? Не вьется ли дымный туман? – но шпионов Геи нигде не видно. Жужжащие над цветами пчелы не похожи на тех, что встречаются в стенах Обсерватории. Кронос и его Стражи, должно быть, уже услышали о землетрясении на границе – как и сообщения о нашем столкновении с парнями-Лето в пустыне. Всего лишь вопрос нескольких дней или даже часов, прежде чем Кронос найдет нас, но как скоро сюда доберется Лайон?

Бросив рюкзак на выступе, с которого открывается вид на озеро, Джек обводит взглядом окрестности. С густо поросшего лесом уступа отлично видна дорога внизу. Припозднившиеся машины спешат уехать из парка до захода солнца, мигая красными огоньками габаритных огней.

Грязные и измученные, мы сваливаем снаряжение в кучу рядом с рюкзаком Джека и, склонившись и уперев руки в колени, пытаемся восстановить дыхание. Чилл взбирается на вершину последним, неся Поппи на спине. Он опускает ее на бревно, чтобы она отдохнула. Ее кожа приобрела болезненный сероватый оттенок.

Джек отводит Ноэль и Хулио в сторону, и я присоединяюсь к ним.

– Наша группа расположится на восточном склоне. Оттуда мы сможем заметить приближение Кроноса. А команда Ноэль на эту ночь может занять южный склон. Там они будут в большей безопасности. – Он смотрит на часы, тем самым подавая Мари сигнал присоединиться к ним, и кивком головы указывает на потрепанную разношерстную группу Ноэль. – Им нужно будет поучиться работать вместе, сражаться парами. Сразу за перевалом есть поляна – это хорошее место, чтобы разбить лагерь. У нас есть еще несколько часов до наступления темноты. Можно постараться извлечь из них максимум пользы.

Ноэль и Хулио созывают новые Времена года и уводят их в лес. Мари, идущая последней, как строевой сержант набрасывается на Габриэля и Юкио, когда те отстают и начинают ныть, что им жарко.

Джек, понурившись, смотрит им вслед. Когда они исчезают из вида, он просовывает ручку топора в петлю ремня на джинсах и бредет на поиски дров для костра. Мы с Эмбер приступаем к сборке палаток.

– На всех не хватит. Придется спать посменно парами, – замечает она.

Чилл распаковывает припасы и, качая головой, пересчитывает имеющиеся в нашем распоряжении банки с едой.

– Этого недостаточно. Нам ведь нужно накормить еще девять лишних ртов.

Я ставлю на место последний шест палатки, пока Эмбер закрепляет колышки, и, вытирая руки, осматриваю окружающий нас лес.

– По дороге сюда я видела кроликов и перепелок. Я добуду нам еще немного еды.

Я иду в ту сторону, где раньше заметила убегающего кролика. Через несколько минут деревья редеют, и сквозь них проступает лагерь Ноэль. Чем ближе я подхожу, тем громче становятся ворчание и звуки схватки. На поляне Хулио и Мари разбили новые Времена года на противоположные пары и теперь заставляют их выполнять рукопашное упражнение, чтобы научить дотрагиваться друг до друга и работать вместе. Пока они тренируются, над горой проносятся сильные порывы ветра, а воздух сгущается от угрозы дождя. Джек стоит на дальнем краю поляны и наблюдает. Грохочет гром, но его это, кажется, не волнует. Нет смысла скрывать наше присутствие здесь.

– Убери от меня свои руки!

Хулио поворачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Габриэль толкает своего партнера – Осень по имени Эйдан. Тот не остается в долгу и толкает его в ответ, да еще и зажигает пламя у себя на ладони.

– Прекратите, вы оба!

Хулио удается выжать из воздуха немного влаги, но этого недостаточно, чтобы погасить огонь. Ссора между тем становится все более ожесточенной. Ноэль хватает Габриэля. Он пихает ее локтем в ребра, крича и ругаясь. Хулио прыгает между ними, а пламя Эйдана растет.

Джек устремляется на поляну. Не дожидаясь, пока кто-нибудь пострадает, разбрызгивая грязь, я вытаскиваю из земли корень, который хватает Эйдана за запястье, тушит его пламя и одним плавным движением заставляет его плюхнуться на колени.

Взгляды всех присутствующих на поляне обращаются ко мне. Габриэль перестает сопротивляться. Джек едва заметно кивает мне, и я ослабляю хватку, а сам он протягивает Осени руку, помогая встать.

– Если вы не сможете научиться работать вместе, то не переживете того, что нам предстоит.

– Я пришел сюда не для того, чтобы умереть ради какого-то Ледышки, – заявляет Габриэль, свирепо глядя на Эйдана.

– И я тащился в такую даль не только для того, чтобы спасать треклятую Снежинку!

– Тогда какого черта вы приперлись? – рявкает Джек, заставляя замолчать обоих. – Чтобы быть свободным? Чтобы вернуться домой? Если вы затеяли это только ради себя, в чем, черт возьми, смысл?

– Тебе легко говорить. – Габриэль рывком высвобождается из хватки Ноэль и указывает на меня. – Ты готов умереть за Весну только потому, что хочешь залезть к ней в трусы!

Мое лицо пылает. Я едва сдерживаю свой корень, чтобы не оторвать Габриэлю его длинный язык. Вместо этого Джек хватает Габриэля за шиворот и смотрит на него с отвращением.

– Ты ошибаешься, – цедит он сквозь стиснутые зубы. – Я готов умереть за любого из них.

На поляне воцаряется тишина. Джек отпускает Габриэля и, отправляясь на поиски дров для костра, слегка касается пальцами моей руки, чтобы ободрить. Хулио следит глазами за его удаляющейся спиной.

Мари хлопает в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

– Вы все слышали, что вам сказали. Давайте попробуем еще раз, – приказывает она группе, не сумев скрыть волнения. – На этот раз я хочу увидеть, что вы действительно работаете вместе. Прикрывайте друг другу спины. Подпитывайте силу друг друга. Мы выживем, если сосредоточимся на том, что действительно имеет значение.

48

Тонкий лед

Флёр

Мне недостает гитары Хулио. Она прекрасно заполняла паузы и успокаивала нервы. Я скучаю по нестройному, но душевному звучанию наших голосов, по нашему смеху, потрескивающему, как искры костра. Сегодня вечером обойдемся без музыки. Мы едим в том же тяжелом молчании, воцарившемся в нашей группе с тех пор, как умер Вуди.

На закате я стою на часах, высматривая свет фар на дороге. Если верить потрепанной карте, которую сейчас изучает Мари, попасть в наш лагерь, как и уйти из него, можно только одним путем.

– Они придут с северо-востока, – изрекает Мари, поднимая карту, чтобы поймать последние лучи угасающего солнца. – Ветер им благоприятствует, но у нас было больше времени, чтобы изучить местность. Мы должны поставить Хулио как можно ближе к озеру. Джек обретает максимальную силу на больших высотах. Ну а ты должна встречать противника лицом к лицу и держаться ближе к деревьям. Ты – наш самый мощный актив здесь. Это место для тебя практически святилище.

Не могу понять, язвит ли она или говорит серьезно.

– Что ты имеешь в виду?

Мари жестом указывает на отсутствующие подписи на карте и на тщательно оборванные края, которые едва намекают на то, где мы находимся.

– Мне не нужна карта целиком, чтобы понять, почему Джек выбрал именно это место. Высота над уровнем моря, климат, милые маленькие улыбающиеся саламандры в озере. Мы недалеко от Куэрнаваки, города вечной весны.

«Куда-нибудь, где тепло… Куда-нибудь, где ты будешь в безопасности».

Я медленно поднимаюсь на ноги, испытывая легкое головокружение.

Куэрнавака.

Одно из немногих мест в этом мире, где я могла бы жить, с кем-то или одна, вне сети. Всегда. В одиночестве.

Я беру карту и изучаю нанесенное на нее расположение озер и сеть дорог. Ничто не подтверждает, но и не опровергает предположение Мари. Но у меня возникает болезненное ощущение ее правоты. Что я должна была с самого начала это предвидеть.

– Подежурь немного вместо меня.

Я бросаю карту и бегу к деревьям, ориентируясь на звук ударов топора.

* * *

Смеркается. Я нахожу Джека в сосновой роще, растущей выше по северному склону прямо над нашим лагерем. Ветер доносит до него мой запах, но он продолжает работать, не сбиваясь с ритма.

– Ты порвал ту карту, чтобы скрыть место нашего назначения от Кроноса или от меня? – кричу я, перекрывая треск топора. Его челюсть напрягается от моего обвинения, и он бросает еще одно расколотое бревно поверх и без того высокой кучи. – Почему это место? Почему именно Куэрнавака?

Джек снова с силой опускает топор, высекая фонтан щепок.

– Возвышенность. Хорошее прикрытие. Идеальная температура, – говорит он, ставя очередное полено вертикально на пень. На его плечах мерцает изморось, а по рукам струится холодный пот, когда он опускает топор. – Здесь у тебя будет все, в чем ты нуждаешься.

– Что ты хочешь этим сказать?

Он бросает топор на землю, не глядя на меня.

– Что бы со мной ни случилось, ты будешь в безопасности – вот что я хочу сказать.

– Значит, ты предполагаешь, что можешь умереть? Откуда такой пораженческий настрой?

– Я ничего не предполагаю. Но если я не выкарабкаюсь, то, по крайней мере, ты выживешь.

Он берет футболку с поваленного бревна и вытирает ею лицо, а потом натягивает ее через голову. Набрав внушительную охапку дров, он поворачивает обратно к лагерю. Следуя за ним через лабиринт деревьев, я борюсь с желанием подставить ему подножку.

– Вот, значит, кто я, по-твоему? Попавшая в беду девица, которую нужно спасать?

Джек не замедляет шаг. Над горой проносится порыв холодного ветра, и меня переполняет ужас.

– Если ты задумал совершить что-то безрассудное и героическое, то лучше прекрати прямо сейчас. – Он ныряет под низко нависающую ветку, притворяясь, что не слышал меня. Я посылаю свой разум вперед и сплетаю перед Джеком баррикаду из ветвей, преграждая ему путь. – Я не нуждаюсь в том, чтобы ты спасал меня, Джек! Я намного сильнее, чем ты думаешь!

– А я нет! – Он бросает дрова себе под ноги и поворачивается ко мне, вдыхая и выдыхая холод. В его глазах стоит страх, которого я не видела с тех пор, как в последний раз охотилась на него, тот же оттенок отчаяния, который всегда появляется за мгновение до смерти. – Еще в Обсерватории, до того, как мы планировали бежать, Кронос увидел мое будущее в оке своего посоха. Я умер, Флёр! Во всех возможных вариантах. Кронос сам сказал, что для меня есть лишь один возможный исход. Но, надеюсь, не для всех остальных.

Я делаю шаг в сторону от него, не желая представлять будущее, которое он описывает. Но правда проступает в муках на его лице.

– Нет, – внушаю ему я. – С тобой все будет в порядке. С нами все будет в порядке. Лайон и Гея скоро придут.

– А что, если нет?

– Это говорит Джек из прошлого. Тот, который погиб на лыжном склоне. Тот, которого мать бросила в школе.

– Вот именно! – Он подходит ближе, заставляя меня смотреть ему в глаза. – Чье будущее, по-твоему, Кронос увидел в своем посохе? За чьими выборами наблюдает? Я – приманка, Флёр. Для того чтобы засада сработала, Кронос должен верить, что уже знает результат. Поэтому мне и приходится сейчас делать такой же выбор, какой я бы сделал тогда. В тот день, когда я в тебя влюбился, Кронос сразу понял, что я откажусь от своих зубов и буду готов умереть за тебя. Это осталось неизменным. – Он тянется ко мне. – И никогда не изменится.

Я толкаю его обратно. Почему он готов просто сдаться?

– Я не хочу, чтобы ты умирал за меня! Я хочу, чтобы ты сражался за меня! За нас!

С неистовой силой он обхватывает руками мое лицо.

– Я никогда не перестану бороться за нас, Флёр. Но не зубы придают мне сил, а ты. – Его крепко сжатая челюсть смягчается, в глазах появляется печаль, такая глубокая, что способна погубить меня. Он нежно проводит большим пальцем по моей щеке, будто запечатлевая мой образ в памяти. – Теперь я понимаю, что Лайон пытался показать мне с самого начала. Все это время в той истории был лишь один человек, который имел власть изменить концовку. Не лев и не отец девушки, а только сама девушка. Ей просто нужно было сделать выбор и бороться за то, что она хотела. Это ты должна быть сильной, потому что именно твой выбор будет определять финал. Для нас обоих.

Джек смотрит на меня, проникает взглядом в самую душу, как будто пытается заставить меня понять. Но я не хочу. Не хочу думать о мире, где нет Джека.

Я закрываю глаза и притягиваю его к себе. Я не хочу говорить о конце и не хочу слышать ни о готовности Джека умереть, ни о дурацких видениях Кроноса. Я не хочу говорить о том, что я сильная и могу выжить в одиночку. Я прижимаю его спиной к дереву и льну к нему всем телом, стараясь придать ему сил. Решив напомнить ему, зачем мы вообще вступили на этот путь. Я хочу, чтобы он сражался за нас, а не только за меня.

Джек награждает меня глубоким поцелуем, его холодный рот требователен и алчен. Он прикусывает зубами мою губу. Его пальцы впиваются мне в бока, прижимая меня к себе, а тело гудит от электричества. Я целую его в ответ, пока у меня не начинает кружиться голова и не учащается пульс. Пока оба мы не начинаем задыхаться. Грудь Джека тяжело вздымается, и он прижимается лбом к моему лбу.

– Останься со мной, – шепчу я, увлекая его за собой на землю, где я чувствую себя сильной и в безопасности, где наши сердца бьются в унисон.

Джек

Я пробуждаюсь от запаха горящего тополя и мокрых листьев.

– Просыпайся! – толкает меня Эмбер. – Твоя очередь нести вахту.

Я моргаю в темноте. Какой-то корень впивается мне в спину, в бок упирается чей-то ботинок. Свернувшаяся калачиком Флёр спит, подрагивая, на изгибе моей руки, которая совсем занемела. Я осторожно выбираюсь из-под Флёр, стараясь не разбудить.

Эмбер разворачивает спальный мешок и наполовину накрывает им Флёр. Она не задает никаких вопросов о том, почему мы так и не вернулись в лагерь или что случилось с ботинками Флёр. Эмбер не острит, когда я ползаю по земле в поисках своей футболки и вытряхиваю из нее сосновые иголки, прежде чем натянуть через голову.

Я останавливаюсь, чтобы в последний раз посмотреть на Флёр перед возвращением в лагерь. Ее распущенные розовые волосы в полном беспорядке, а брови нахмурены даже во сне. Есть в ней что-то свирепое, некая мрачная решительность, которой не было еще вчера.

– Не волнуйся, я останусь с ней, – тихо говорит Эмбер.

Она едва раскрывала рот с тех пор, как умер Вуди. Искры пламени в ее глазах потухли, как будто часть ее собственной души рассыпалась и улетела вместе с ним.

– С тобой все будет в порядке?

Она на мгновение задумывается. Смотрит на звезды, виднеющиеся в зазорах раскинувшихся над нами древесных крон.

– Мы с Вуди попрощались давным-давно.

Именно так он и хотел бы завершить свою жизнь – отстаивая то, во что верил. Защищая людей, которых любил. Мне больно думать о нем.

– То, что он сделал, было очень смело.

– Он всегда был храбрым, – говорит Эмбер. – Чтобы любить, нужно куда больше мужества, чем чтобы воевать.

– Вуди тебя этому научил?

– Нет, ты.

Я не знаю, что ей на это ответить. Ни один из совершенных мной поступков не казался мне мужественным. Скорее трусливым. Меня парализовал ужас от осознания того, что мне предстоит потерять, какую боль пережить. Как разрушительно это будет. Глядя на Флёр, свернувшуюся в пустом пространстве, где я только что лежал рядом с ней, я не могу представить себе мир без нее. Это единственная смерть, от которой мне никогда не оправиться.

– Иди-ка лучше на свой пост, солдат, – велит Эмбер, швыряя мне мои ботинки. Она прислоняется спиной к поваленному бревну и закрывает глаза, криво усмехаясь. – Для одной ночи ты выказал достаточно мужества. Утром продолжишь в том же духе.

* * *

Я иду вниз по склону, освещенному лунным светом. Ветер доносит запах догоревшего костра, и я полагаюсь больше на нюх, чем на зрение, осторожно обходя палатки с застегнутыми на молнии шторками, чтобы не перебудить остальных.

– Ты просто идиот, знаешь ли.

Я чуть не выпрыгиваю из кожи и немедленно покрываюсь слоем инея, прежде чем соображаю, кому принадлежит этот голос.

– Поппи? Что ты здесь делаешь?

Она сидит на валуне, глядя на отражение луны в озере. Я присаживаюсь рядом с ней, достаточно близко, чтобы слышать ее натужное дыхание.

– Не могу уснуть, – жалуется она тонким, хриплым голосом. – В общем, тут и удивляться нечему. Флёр всегда плохо спала перед тем, как ее настигал Хулио. Как будто что-то внутри нас знает.

– Когда что-то надвигается?

– Когда за нами придет смерть, – будничным голосом сообщает она эту простую неприукрашенную истину.

Ни единого вздоха, намекающего на то, что у нее есть хоть малейшее желание посетовать об этом.

Я отворачиваюсь, едва встретившись с ней взглядом.

– Ты не умрешь, – говорю я ей.

Она отрицательно качает головой.

– Любому дураку понятно, почему ты выбрал именно это место. Это убьет ее, ты же знаешь. Что бы ты там ни планировал.

– Ничего я не планировал.

Я поджимаю губы. Просто кристально ясная картинка в моей голове о том, как все может сложиться. Я был слишком занят мольбами, чтобы Лайон и Гея добрались сюда вовремя. И что если этого не случится, то, когда придет время, Флёр будет бороться. Что она сделает тот выбор, на который я надеюсь.

Что они все его сделают.

– Что, по-твоему, она станет делать, когда нас с тобой не станет? – спрашивает Поппи, перемежая слова хриплыми сдавленными вздохами. – Неужели правда считаешь, что она останется жить на этом холме в одиночестве? По-твоему, она будет счастлива сделаться третьим лишним для Хулио и Эмбер после того, как потеряет тебя?

До этого момента я старался не задумываться о том, что будет, если костяшки домино упадут не так, как я надеюсь.

– Чилл позаботься о ней.

– Нет, Джейкоб Мэтью Соммерс. Это сделаешь ты. – Поппи поднимается на ноги и тычет пальцем мне в грудь. Ее запавшие глаза вдруг широко раскрываются, став оживленными и свирепыми. – Ты будешь стоять с ней плечом к плечу или умрешь вместе с ней, но если ты разобьешь ей сердце, да поможет мне Гея, я буду преследовать тебя из обеих своих могил! – Она делает паузу, чтобы глотнуть воздуха, и бледнеет еще сильнее. – Я обещала уважить предсмертное желание Флёр, когда мы покинули Обсерваторию. А теперь прошу того же у тебя. Не дай ей умереть в одиночестве, Джек.

Она похлопывает меня по плечу своими слабыми пальцами и медленно бредет в свою палатку, а я остаюсь стоять в темноте, не в силах избавиться от боли в груди, которую она всколыхнула.

49

Наши лучшие люди с тобой

Джек

В определенный момент каждое Время года понимает, что его пора на земле миновала. Именно поэтому снег тает и моря становятся холодными. Именно поэтому листья желтеют, а цветы увядают. Все дело в том, что мы постепенно теряем свою силу и способность держаться.

В конце концов мы сдаемся и уходим. Но далеко не всегда делаем это тихо и мирно.

Лайон и Гея придут, я в это верю. Может быть, и другие тоже. Но правда заключается в том, что иногда помощь не подоспевает вовремя, и тогда нам нужно найти в себе мужество самостоятельно встретить то, что ждет нас впереди. Мы должны верить, что сделали правильный выбор. И этот был исключительно моим.

Я смотрю на озеро, словно где-то в его глубине спрятан ответ, жалея о неспособности заглянуть под идущую рябью поверхность и узнать наверняка, что сейчас произойдет. Мне известно лишь, где мы были, что узнали друг о друге и сколько миль оставили позади.

А еще непреложной истиной для меня является доверие, которое я испытываю к друзьям. Если Кронос прав и я провалюсь под лед, я не останусь один.

Долина погружается в туман. Над горизонтом разливается новый день, а стелющаяся над поверхностью озера молочно-белая пелена кажется предзнаменованием. Насекомые умолкли, как и рыщущие в кустах ночные создания.

Ветер меняется.

Я вскакиваю на ноги и отползаю подальше с края уступа под сень деревьев. За моей спиной раздается характерный скрип – медленно расстегивается молния палатки и наружу выскальзывает Хулио. Тихо, как кошка, он подходит ко мне, обнажив клинок.

– Сколько их? – одними губами спрашивает он.

Я медленно качаю головой, так как не могу сказать наверняка. Он бесшумно уходит по южному склону, чтобы предупредить команду Ноэль.

Я улавливаю доносящийся сзади запах. Ветки потрескивают под ногами, блестит лезвие клинка, и я вижу ползущих к нам по склону холма Флёр и Эмбер. В отдалении гремит гром.

– Вам не удалось рассмотреть их с вершины? – шепотом спрашиваю я.

Девушки отрицательно качают головами.

Я крадусь к опушке леса. Небо на северо-востоке затянуто низкими клубящимися облаками, заслоняющими восход солнца. Порывы сильного ветра нагоняют на долину туман, обнажая простирающийся внизу пейзаж. Лайона и Геи нигде не видно, зато я замечаю восемь Стражей Кроноса, рассредоточенных на противоположном берегу озера. Еще четверо находятся у единственной дороги. Остальные восемь, должно быть, где-то позади нас, возможно, пробираются вверх по южному склону.

– Джек Соммерс! – раздается трубный глас, спугнувший с ветвей ближайшего дерева целую стаю попугаев, которые с пронзительными криками разлетелись прочь. Встревоженная ворона проносится над нашими головами и исчезает за долиной. – Приказываю тебе и твоим сообщникам сдаться!

Кронос.

Я прислоняюсь головой к стволу дерева, обдумывая возможные варианты действий, а в воздухе тем временем разливается угроза дождя.

Створки палатки едва шевелятся, когда Чилл, Поппи и Мари высовывают головы наружу.

– Если я это сделаю, что будет с остальными? – кричу я в ответ.

– Твоих друзей препроводят в Обсерваторию и подвергнут процедуре Исключения на глазах у сверстников, чтобы исправить нанесенный тобой урон.

Снова возникает Хулио, кивком головы давая понять, что команда Ноэль заняла свои позиции.

– А если мы предпочтем сражаться?

Ответы Эмбер, Флёр и Хулио запечатлены в их позах, сверкают на остриях их ножей. Я вглядываюсь в лицо Чилла. Без очков оно выглядит голым и беззащитным. Все же его глаза неотрывно смотрят на меня, даже в темноте. Поппи одобрительно кивает мне. Мари, прижимающая к груди Слинки, опускает его вниз, затем выбирает крепкое бревно из поленницы и размахивает им, как оружием.

– Тогда ты и твои друзья погибнете здесь.

Совсем близко сверкает молния, и Слинки с шипением отскакивает.

Из лагеря на южном склоне доносится приглушенный крик. Две золотые искры взмывают ввысь над деревьями, вспыхивают на ветру и медленно гаснут. Мы с Флёр тревожно переглядываемся. Мы уже потеряли двоих из группы Ноэль, а битва еще даже не началась.

Флёр подбирается ближе к выступу.

– Они слишком далеко, – шепотом говорит она. – Я не могу разоружить их с такого расстояния. Мне нужно спуститься.

– Нет, – возражаю я. – Нужно держаться вместе. Пусть они сами идут к нам. Команда Ноэль проредит их ряды, а с остальными мы разберемся здесь.

– Они уже идут. Я их чувствую. – Флёр прижимает пальцы к вискам, сосредоточенно закрыв глаза, и дважды выбрасывает вперед кулак. Еще два крика эхом прокатываются по южному склону. На этот раз две искры сливаются в плотные, яркие шары света и несутся над лесом к лей-линиям. – Минус два Стража, – говорит она. – Но остальные слишком близко подобрались к команде Ноэль, и я не могу отличить своих от чужих.

Ветер свистит в кронах деревьев, раскачивая ветви. Бормотание и крики становятся все громче, рев огненных шаров и лязг ножей нарастает и взрывается в крещендо, когда Стражи прорываются через лагерь Ноэль. Вспышка за вспышкой озаряет южный склон и гаснет, каждый огонек все ближе и ближе к тому месту, где находимся мы. Хулио и Эмбер не сводят глаз с неба, ведя подсчет. Меня охватывает холодный ужас, когда Ноэль громко приказывает остаткам своей группы отступать.

– Что-то горит.

Эмбер поворачивается к Флёр, когда изменивший направление ветер приносит в нашу сторону серый дым. Флёр вздрагивает и отдергивает руки.

– Они подожгли южный склон.

Я ругаюсь себе под нос.

– Пытаются выкурить нас отсюда.

– Предоставьте это мне.

Хулио закрывает глаза, сосредотачивается, и атмосферное давление резко падает, воздух становится влажным, а через несколько мгновений небо извергает на землю яростные потоки воды. Огонь шипит, вокруг клубится дым. Силой мысли я меняю направление ветра, и на лагерь опускается холодный туман.

– Я их чувствую. Они уже здесь. Всего пятеро. Прямо за этим гребнем.

Флёр указывает между деревьями, когда туман рассеивается. Хулио, Эмбер, Флёр и я выстраиваемся в линию, видя, что вокруг нас равномерно мигают пять огней передатчиков, находящиеся друг от друга на равном расстоянии, медленно приближающиеся в туманном сером свете. Эмбер размахивает боевым ножом Вуди. Флёр и Хулио вынимают ножи, которые мы забрали после стычки с парнями-Лето на шоссе, а Чилл стоит, пригнувшись как спринтер, в проеме палатки. Поппи вытягивает из кармана длинную веревку и молча передает один конец Мари в соседней палатке.

Стражи не могут учуять наших проводников и не узнают, что численное превосходство не на их стороне.

Мы с Чиллом переглядываемся, когда в поле нашего зрения появляются Стражи. Я кладу руку себе на бок так, чтобы наши кураторы видели, и на пальцах отсчитываю секунды в такт с шагами Стражей. Критически оценивая сильные стороны противника.

Пять красных огоньков.

Четверо Стражей наступают – и один маячит сзади за деревьями.

Три…

Я сбиваюсь со счета, и мое сердце пропускает удар, когда из-за ствола дерева появляется Кай Сэмпсон с натянутой тетивой лука. Я слишком хорошо знаю этот момент: ее совершенную неподвижность и пронзительный взгляд. Именно так начиналось видение о моей смерти.

Я заставляю себя снова сосредоточиться на Чилле, стараясь не думать о том, как он умрет и будет ли страдать.

Два…

Двое Стражей выходят из-за палаток, один приближается ко мне, другой – к Флёр. Я встречаюсь взглядом с моим куратором – моим лучшим другом – в последний раз.

И подаю сигнал.

Поппи и Мари натягивают веревку, и одна из Стражей – девушка – спотыкается и падает лицом в землю, а Мари добивает ее бревном. Чилл хватает с костра чугунный котелок и безжалостно швыряет его в голову второго Стража. Два ослепляющих магических шара проносятся мимо меня, вниз в долину.

Я моргаю, чтобы прогнать яркий след, оставленный ими на моих веках. Вдруг я понимаю, что вижу не отдельные точки, а огни. Маленькие и далекие, они образуют пунктирные линии, пересекающие темный ландшафт.

Фары… Несколько десятков фар, движущихся по дороге в паре миль от нас.

Лайон. Больше некому.

Огненный шар врезается в дерево рядом со мной, и влажные искры шипят под дождем. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда стоящий позади меня Страж отводит руку, чтобы метнуть еще один. Эмбер вклинивается между нами, поддразнивая его, и исчезает в лесу. Он гонится за ней, следуя почти по пятам. В нескольких ярдах отсюда Хулио убивает последнего Стража, заваливая его на землю и осыпая ударами кулаков.

Остается только Кай со своим луком.

Она нацеливает стрелу в спину Флёр. Внимание Флёр сосредоточено на долине, ее разум занят битвой со следующей группой Стражей, поднимающейся к нам по гребню холма. Кай прицеливается… И выпускает стрелу. Я создаю порыв холодного ветра, который срывает пустые палатки и несет к ней, сбивая стрелу с курса.

Кай оборачивается и замечает меня. В ее глазах мелькает искорка узнавания, и она достает еще одну стрелу. Я бегу прочь из лагеря, чтобы увести Кай подальше от Флёр.

Услышав свист над головой, я пригибаюсь. Кай стреляет снова. Я пошатываюсь, и мое бедро обжигает огнем. Я тяжело падаю на колени, вслепую нащупывая древко стрелы. От крови и дождя оно сделалось скользким, и моя нога взрывается болью, когда я пытаюсь его вытащить.

Кай достает из колчана еще одну стрелу.

Стиснув зубы, я переламываю древко поближе к коже, потом рывком вскакиваю на ноги и бегу.

Мне нужно добраться до Кроноса – и до озера тоже. Необходимо отвлечь его Стражей, чтобы дать Лайону и Гее возможность добраться сюда.

Мимо уха проносится стрела, а следующая попадает в меня, заставляя содрогнуться всем телом. Еще две раскаленными штифтами вонзаются мне в спину. Я спотыкаюсь и часто моргаю, чтобы прогнать кружащиеся перед глазами звезды, не переставая скользить вниз по насыпи. Корни царапают кожу и хватают за одежду.

Рядом свистит стрела. Я подползаю к следующему склону, позволяя силе притяжения земли тащить меня вниз. Ветки трещат, когда я скольжу мимо них с лавиной грязи и камней.

Я приземляюсь лицом вниз в жижу, не в силах пошевелиться от боли, и прислушиваюсь к похрустыванию сучьев под приближающимися шагами Кай.

Нет. Не так я должен окончить свой земной путь. Не здесь и не сейчас.

Оттолкнувшись трясущимися руками от земли и изо всех сил стараясь дышать, я подавляю непреодолимое желание оглянуться назад, и тут очередная стрела вонзается в землю рядом со мной. Спотыкаясь, я бреду к подножию холма и слышу ругательства Кай у себя за спиной. Я останавливаюсь.

Перестав таиться, она бросает лук на землю. Я поворачиваюсь и, упершись ногами в землю, хватаюсь за торчащее из бока обломанное древко стрелы. Кай рычит, обнажая зубы, и устремляется ко мне. Я выставляю вперед острие как раз в тот момент, когда ее тело врезается в меня. Она резко втягивает воздух, обагряя мои ладони своей теплой кровью. Я не в силах удержать даже ее миниатюрную фигурку, и она безвольно падает на меня и соскальзывает на землю. Я отворачиваюсь от яркой вспышки, когда ее магия взмывает ввысь, устремляясь домой.

Флёр зовет меня по имени, но ее крики звучат отдаленно и приглушенно. Звезды, которые маячат на краешке моего зрения, приближаются, и я падаю сначала на колени, затем и вовсе на четвереньки.

– Впечатляет, Джек! – пробивается сквозь туман холодный голос Кроноса. – Из тебя вышел бы прекрасный Страж, если бы не твой недостойный выбор.

Стрелы жалят, как пчелы, когда я заставляю себя подняться и, хромая, бреду к берегу озера. Кронос стоит по другую сторону, упираясь заостренным кончиком своего посоха в мягкую почву у самой кромки воды. Молния ударяет над долиной, и ее вспышка отражается в оке серпа. Озеро – это единственное, что разделяет нас с Кроносом.

Я слышу за спиной, как остальные спускаются с холма, разыскивая меня. Флёр отчаянно зовет меня по имени.

– Спускайся оттуда и предстань передо мной лицом к лицу, Джек! – призывает Кронос.

«Мы оба знаем, чем это заканчивается».

Не нужно обладать даром предвидения, чтобы понять, что Лайон и Гея не прибудут вовремя. Все происходит точно в соответствии с видением в оке посоха Кроноса. Из-за этого он никогда не увидит настоящего финала. Того самого, которым управляет Флёр. Того, который угоден ей. Единственный, в который я верю.

Спотыкаясь, я добираюсь до кромки воды. Призывая весь оставшийся во мне холод, я ступаю на поверхность озера, изо всех сил стараясь держаться прямо.

Я и есть приманка. Отвлекающий фактор. Хаос. Тот, кто расчистит дорогу для остальных. Именно они вступят в отчаянную схватку с Кроносом, чтобы защитить друг друга. Кронос их недооценит, потому что он не может представить себе иного финала, кроме уже виденного им. Потому что он предпочел не заглядывать в будущее дальше моей смерти. Он не может уразуметь силу связывающих нас отношений – все те риски, и жертвы, и выборы, на которые мы готовы пойти друг ради друга; он всегда был увлечен только самим собой.

Озеро замерзает подо мной, и под моими шагами по его покрытой льдом поверхности расползаются трещины, как по разбитому зеркалу. Никакого прошлого. Никакого будущего. Только мое кровоточащее отражение, смотрящее на меня.

– Я здесь!

Кронос поворачивается на звук моего голоса и, остановившись на мне своим голубым глазом, широко улыбается.

«Все верно. Смотри, старик, вот он я, одинокий и умирающий на льду, точно такой, каким ты меня видел».

По бокам от Кроноса маячат Дуг и Денвер, их лица покрыты синяками, а куртки чернеют ожогами последней стычки с нами.

– Подойди ближе, Джек. – Кронос манит меня своим серпом.

Я выталкиваю перед собой холод, образуя ледяной мост между ними, заканчивающийся прямо у его ног.

– Ты первый.

Даже отсюда я вижу подергивающиеся шрамы на его щеке, такой же непроизвольный спазм, который он не смог сдержать, когда впервые узнал меня в своем посохе, как будто то видение потрясло его до глубины души.

– Неужели ты забыл? Это та часть, где ты умираешь, мистер Соммерс.

«Но какой ценой? Что еще узрел он в своем видении помимо той малости, которую он тебе открыл?»

– Тогда иди и забери меня! – кричу я. – Мне надоело убегать от тебя.

Мое тело охватывает дрожь, лед подо мной расцветает красным цветом. Не знаю, сколько еще я смогу удерживать озеро замерзшим.

– Джек! – Вопль Флёр пронзает меня насквозь.

Я стараюсь не обращать внимания на боль. Проглотить свой страх. Страх того, что никто не придет. Что Гея и Лайон бросят нас на произвол судьбы. Что свет фар на дороге мне всего лишь привиделся. Я должен верить, что они не оставят нас здесь умирать в одиночестве.

Хромая, я отступаю на середину озера, оставляя за собой кровавый след, и лед, на котором я стою, истончается.

– Чего ты боишься? Ты же сам сказал, что финал нам обоим известен.

«Ну же, сделай это! Пошли своих верных псов схватить меня! Я утяну их всех со мной на дно».

Кронос скрежещет зубами за бородой и подает Дугу сигнал.

– Приведите его ко мне.

Дуг бросается на озеро, как спущенная с поводка гончая, и лед затвердевает под ним, когда он катится ко мне. Стайка Стражей бежит за ним по пятам. Посмотрев в исполненные ярости глаза Дуга, я падаю на колени. Мир раскачивается, и верные псы Кроноса то расплываются у меня перед глазами, то снова обретают четкость, их вой приглушается треском льда и ревом кровавой воды у меня в ушах.

50

Чем все закончилось

Флёр

– Нет! – вскрикиваю я.

Лед трескается под коленями Джека, полностью разрушается и затягивает его в воду. Озеро пузырится красным, и Джек исчезает.

Дуг резко останавливается у кромки льда, вглядываясь в темную воду перед собой.

– Флёр, подожди! – кричит мне вслед Поппи, уверяя, что их слишком много.

Но мне все равно, сколько их там. Я всех разорву в клочья.

Я огибаю береговую линию на волне горячего ветра. Чилл зовет Джека по имени и бросается в воду, пробиваясь сквозь трещины на поверхности. Хулио сбрасывает ботинки и ныряет вслед за ним.

Погружение Хулио заставляет озеро дымиться и растапливает лед. Стражи расхаживают по быстро уменьшающемуся ледяному островку с опущенными головами, высматривая Джека. Краем глаза я вижу, как из мутной воды змеей выскальзывает рука и хватает Стража за лодыжку. Он вскрикивает и исчезает в озере, оставив после себя рябь на поверхности. Остальные обмениваются настороженными взглядами. Вторая девушка-Страж ахает, когда Хулио с мягким всплеском тащит ее вниз. Вода светится, и их огни поднимаются к поверхности, когда Хулио убивает их одного за другим. Но мне некогда заниматься подсчетами – я бросаюсь к оставшимся Стражам.

Они веером встают передо мной, загораживая Кроноса живым щитом. Из самого центра строя ухмыляется Денвер, глядя на меня. Я помню его лицо, форму его кулаков, его усмешку в зеркале заднего вида «шевроле» и звук выстрела из его пистолета. Мои корни вырываются из земли и хватают его за ноги. Я тащу его к себе по мокрой траве, а он пытается вцепиться пальцами в почву. Его рубашка задирается, а вокруг передатчика обвивается гибкая лоза. Денвер извивается, не желая лишиться связи со своим куратором, но я выдергиваю передатчик из его рук. Его глаза расширяются от ужаса, когда корни доставляют его ко мне. Я вонзаю нож ему в живот и, с наслаждением провернув лезвие, рывком высвобождаю его.

Магия Денвера бесцельно разливается в небе.

Я быстро встаю, ожидая нападения Стража, но этого не происходит. Что-то завладело их вниманием. Между деревьями мелькают белые огоньки, хлопают двери машины. Ступнями я ощущаю колебание земли под чьими-то размеренными шагами, слышу, как тела задевают ветви деревьев.

Лайон и Гея. Они прибыли. Они уже здесь.

Ветер меняется, волнуя поверхность озера. Стражи подаются назад, прикрывая Кроноса со всех сторон. С оружием на изготовку они всматриваются в лес.

Позади них раздается тихий всплеск, и на берег выползает Дуг. Подняв голову, он смотрит сначала на дымчатый поток мерцающего света над головой, потом переводит взгляд на его источник. Я отступаю, когда он, шатаясь, выбирается из озера и карабкается к телу Денвера, безуспешно пытаясь обнять, но оно рассыпается пылью. Испустив пронзительный вопль, он наблюдает, как последние лучи магии Денвера взмывают в небо и гаснут. Я смаргиваю слезы и заглушаю рвущийся из горла всхлип, не в силах наблюдать чужое горе. Дуг замолкает, его грудь тяжело вздымается, когда он смотрит на прилипший к рукам мокрый пепел. Затем он резко дергает головой и находит, на кого направить свою ярость, – на меня.

Я отползаю назад, видя, как на обеих его ладонях появляются по огненному шару и разгораются ярче, набирая силу. Дуг устремляется ко мне, швыряя пламя за пламенем. Я прикрываю лицо рукой, когда они с шипением проносятся мимо меня, не успевая выпустить корень под градом его ударов. Дуг бросается на меня и валит на землю. Я ударяюсь головой и вижу его мигающий прямо надо мной передатчик. Слепо продираясь сквозь завесу боли, я пытаюсь нащупать корень. Руки у Дуга – воплощение льда, огня и гнева. Его разум яростно тянется к моему, и силой собственных темных мыслей он отталкивает мой корень. Я брыкаюсь и мечусь под ним, отчаянно пытаясь за что-нибудь уцепиться, ища оружие.

Тут из-за спины Дуга появляется чья-то рука и хватает его за шею. Копна темных кудрей падает ему на плечо, и глаза Дуга расширяются от потрясения.

– Прости, – шепчет Ноэль, внезапно ослабляя хватку.

Слеза скатывается по щеке Дуга, на лице застывает маска предательства и боли, и он падает на меня. Его передатчик мигает в ухе. Я выползаю из-под его тела. Ноэль стоит на коленях, вонзив нож ему в спину, и пораженно смотрит на его кровь на своих руках, а его магия тем временем вспыхивает и улетает прочь.

Небеса разверзаются, проливаясь горячим дождем и накрывая долину пеленой тумана. Я слышу топот бегущих ног от дороги, окружающей озеро и холмы. Из леса долетают отголоски криков, стука кулаков и звона стали. Воздух напоен запахом крови и Времен года, между стволами деревьев со свистом проносятся световые шары, возвращая чью-то магию и тела домой по лей-линиям.

Ноэль вытирает глаза и указывает на озеро.

– Смотри! – Над вспененной поверхностью показываются Хулио и Чилл, изо всех сил стараясь удержать между собой обмякшего Джека. – Иди же! – велит она. – Иди к нему!

Я отрываю взгляд от Джека, чтобы поблагодарить ее, и тут замечаю проблеск серебра за ее спиной.

– Ноэль!

Серп Кроноса впивается ей в талию, и она открывает рот, когда он рывком высвобождает лезвие. Морозная пелена исчезает из ее глаз, и ее свет взмывает в небо, а я отступаю назад, не в силах дышать, когда ее тело рассеивается в воздухе.

Кронос с отвращением вытирает лезвие. Мускул на его щеке подергивается, когда он шагает к кромке воды в окружении последних своих Стражей. Хулио и Чилл вытаскивают тело Джека на берег.

При виде него у меня замирает сердце. Из спины у него торчат три стрелы, а первые тонкие лучики света уже мерцают сквозь кожу. Я ползу было к нему, но Кронос замахивается своим серпом и втыкает его острие в землю, преграждая мне путь.

– Око с самого начала предвидело его смерть. Теперь ты уже ничего не сможешь изменить.

Нет. Нет, нет, нет, нет!

Хулио действует быстро. Одно за другим он переламывает древки стрел близко к телу, после чего кладет Джека на спину и начинает ритмично надавливать ему на грудную клетку. Голова Джека скатывается набок, изо рта льется вода, лицо белое, как у призрака. Подоспевшие Эмбер и Мари занимают оборонительные позиции вокруг них, а Чилл считает пульс и вдыхает воздух в рот Джека.

– Флёр? – кричит Хулио, не переставая ритмично надавливать на грудную клетку Джека. Видя, что мерцающий свет вот-вот покинет его, Хулио и Чилл удваивают усилия. Я зову Джека по имени, но Кронос предупреждающе дергает посохом.

– Не смей его отпускать! – ору я Хулио поверх серпа.

– Я достаточно долго терпел эту чепуху.

Кронос убирает свой посох, и я кое-как поднимаюсь на ноги и, преграждая ему путь, призываю корень, который гадюкой скользит к его лодыжке. Но Кронос упреждает мой удар и, взмахнув серпом, глубоко вонзает его в корень.

Ноги мои подгибаются, когда острое жало пронзает лодыжку, и теплая кровь заливает ботинок. Я зову другой корень, на этот раз целясь Кроносу в спину, но он снова взмахивает серпом, и я, чувствуя прикосновение стали, поспешно отзываю свой разум из корня, пока лезвие не успело его перерезать. Я прижимаю окровавленную руку к груди.

– Черт возьми, Джек! Дыши! – кричит Хулио.

Чилл зажимает Джеку нос и вдувает еще воздуха ему в легкие, но с каждым нажатием на грудную клетку магия Джека все ярче проступает через кожу.

– Оставьте его! – ревет Кронос.

Я заваливаюсь на бок, и боль пронзает мою грудь, когда Кронос отталкивает меня с пути своим посохом, чтобы добраться до них. С диким криком Эмбер бросается на спину Кроноса и сжимает руки на его горле. Но он обращает на нее внимания не больше, чем на надоедливую мошку, и, досадливо взмахнув серпом, ударяет ее по плечам. Она кричит и падает на землю, прижимая к себе раненую руку.

– Я же велел оставить его!

Щека Кроноса яростно дергается. Хулио считает нажатия между вдохами Чилла. В гневе Кронос пронзает рукояткой посоха плечо Чилла, как копьем. Крик эхом разносится по долине, когда Поппи выкликает имя Чилла.

Я всхлипываю. Джек, Чилл, Поппи… Сколько еще моих друзей заберет Кронос? Я не могу с ним бороться. Он слишком силен.

Он стряхивает кровь Чилла с рукоятки. Потом качает головой.

– Как жаль, что твоя жизнь подошла к такому трагическому концу.

Трагический конец. Однажды я сказала Джеку, что для таких людей, как мы, нет никакой надежды. Что истории вроде нашей не зря называют трагедиями. Я ненавижу себя за то, что оказалась права.

«Надежда-то была, а вот план у них оказался дерьмовый… Если им обоим все равно было суждено умереть, возможно, следовало погибнуть, сражаясь!»

Я поднимаю голову.

У Джека всегда был план. Он знал, что это может случиться, что он, возможно, не выживет. И велел мне быть сильной. Бороться. Это единственное, о чем Джек когда-либо меня просил. Выбрать то, что я хочу. И бороться за свой выбор.

Я хочу жить.

Я поднимаюсь с земли.

Может быть, Кронос и забрал у меня Джека, но я все еще здесь. Я девочка. Нет, та девушка из басни. И именно мне выбирать, каким будет финал.

Я погружаю разум в землю, глубоко в почву, и проникаю в десятки скрученных корней кедров, растущих за спиной Кроноса. Щелкнув запястьем, я пронзаю его Стражей, и их крики растворяются в раскатах грома. Я хватаю Кроноса за руки и лодыжки. За локти, запястья, горло. Я тащу его вниз, прижимая к земле, как насекомое.

Лоза обвивается вокруг его посоха, и я резко выдергиваю его из рук Кроноса и забираю себе. Длинная, тонкая рукоять тяжела, как копье, и сбалансирована, как меч. Острый точно бритва кончик обагрен кровью, которую он никогда не должен был попробовать. Я стою над Кроносом, целясь острием ему в горло.

– Отдай его мне, девочка.

Кронос борется с корнями, а я сотрясаюсь от усилий, прикладываемых, чтобы удерживать его. Сквозь землю я чувствую движение. Сюда спешат две пары ног. Я не поднимаю головы и не снижаю бдительности, когда на поляну, запыхавшись, выбегают Гея и Лайон. В моей душе ярость борется с облегчением. Ярость – потому что они явились недостаточно скоро. Облегчение – потому что вообще пришли.

Приближаясь, профессор Лайон замедляет шаг, окидывая взглядом происходящее и с жадностью задерживаясь глазами на посохе. Земля содрогается, когда он тянется к нему, а я рычу, заставляя Лайона осторожно попятиться.

– Отдай ему посох, дитя, – тихо велит мне Гея.

– Нет, пока ты их не починишь!

Я задыхаюсь от жгучего комка в горле. Посох – это все, что у меня есть для обмена.

Профессор смотрит на мою раненую руку, потом мне за спину – на отчаянные попытки Мари остановить кровотечение Чилла, на Хулио и Эмбер, вдувающих воздух в легкие Джека и изо всех сил старающихся поддерживать в нем сердцебиение.

– Делайте, что я говорю! – кричу я на Лайона. Мы выполнили свою часть работы, последовали его плану, начали восстание и привели его туда, где он сейчас находится… Чего же он ждет? – Исполняйте же, или я собственноручно прикончу Кроноса!

Лайон делает еще один шаг мне навстречу и оказывается достаточно близко, чтобы я смогла рассмотреть ужас в его глазах.

– Вы же этого не хотите, правда? – добавляю я, осознавая, что именно этого он и боится. Что я убью Кроноса и сама завладею его силой.

Должно быть, Лайон заметил, как эта мысль промелькнула у меня в голове.

– Его сила уничтожит тебя. Ты не можешь одновременно быть и Временем года, и воплощением Времени. Первые подпитываются магией от хаоса, а последнее – от порядка. Они диаметрально противоположны. Эта сила разорвет тебя на куски.

То, о чем он умолчал, можно без труда прочесть у него на лице. Это его цель, его бунт. И не важно, сколь много жертв мы с Джеком принесли, это не та награда, которую Лайон готов дать мне.

– Если эта магия столь вредна для меня, я засуну посох так глубоко под землю, что эта чертова штука расплавится.

Я зарываю свой разум в почву, чувствуя, что она рвется как плоть. Разверзается пропасть, с краев которой осыпается земля.

– Я понимаю твою злость, – говорит Лайон тихим, размеренным голосом. – Но подумай о силе, сосредоточенной сейчас в твоих руках. Если ты уничтожишь посох, ты уничтожишь и всех нас. Без времени мир погрузился бы в хаос, лишился цикличности и баланса. Для выживания Вселенной необходим естественный порядок. Мы с Геей можем восстановить это равновесие. Это все, что мы хотим сделать.

Но он ошибается. Нет никакого равновесия. Только не для нас. Только не без Джека.

– Я могу им помочь. Но лишь с помощью посоха. – С глубоким беспокойством Лайон переводит взгляд с меня на смертоносное острие длинной рукояти. – Выбор за тобой, – мягко добавляет он.

Лайон осторожно протягивает руку через пропасть.

За моей спиной Хулио кряхтит от усталости. В тихих проклятиях Мари отчетливо слышится паника. Я могу думать лишь о том, что сказал Джек: мой выбор – это единственное, что может изменить исход. Не это ли мне предстоит выбирать? Вот что он имел в виду?

– Обещайте мне, что поможете им.

Гея кладет руку на спину Лайона.

– Десятки лет мы ждали появления правильного Времени года. Мы ждали тебя, – говорит Лайон, не сводя с меня глаз. – Уверяю тебя, твои усилия будут вознаграждены.

– Флёр! Я теряю его!

Крики Хулио раздирают мне сердце. Моя окровавленная рука горит от натуги – тяжело держать посох Кроноса. Сознанием я ощущаю мягкий толчок – это мысли Геи обвиваются вокруг моих и завладевают древесными корнями, избавляя меня от бремени.

– Иди к нему, – велит она мне.

Я сую посох в руку Лайона и спешу к Джеку. Его кожа испускает теплое золотое сияние. Когда я прикасаюсь к нему, мне кажется, что все неправильно. Из его приоткрытых губ тонкой струйкой вытекает магия, и я боюсь поцеловать его, ведь тем самым я могу лишить его последних сил.

– Сделай же что-нибудь! – кричит Эмбер.

– Ты предала меня. – Кронос поворачивается, чтобы встретиться с нераскаявшимся взглядом Геи. – Сколько лет ты провела, плетя против меня заговор?

– Не так много лет, как потратил ты, отнимая у меня тех, кого я любила.

– Я защищал твое королевство! – выплевывает Кронос.

Алмазные глаза Геи мерцают ненавистью.

– Ты загнал мое королевство в клетку!

– И ты, значит, решила взяться за оружие вместе со смертным и возвращаешься к нему?

Она смеется печальным, безрадостным смехом.

– Я всегда хранила ему верность, хоть ты забрал его у меня.

Гея достает из внутреннего кармана плаща стеклянный шар. Глаза Кроноса наполняются страхом, когда он видит бьющийся внутри дымный туман, извивающийся в своей тюрьме, как сердитое черное облако. Она опускает шар к ногам Лайона.

– А теперь я забираю свою магию обратно.

Лайон направляет кончик посоха на шар, разбивает стекло и освобождает туман. «Моя магия», говорил Лайон, как будто этот туман с самого начала принадлежал ему. Как будто Гея все это время хранила частичку его в стеклянном шаре, выжидая момент, чтобы вернуть ее владельцу. Гея делает глубокий вдох, затягивая магию в легкие. Потом она берет лицо Лайона в свои ладони и подносит губы к его рту. Между ними клубится холодное туманное дыхание. Волосы Лайона покрываются льдом, глаза заволакивает белой пеленой. Посох затягивает холодом, когда он благоговейно целует Гею в губы.

Кронос снова пытается вырваться из хватки корней.

– Ты недостоин моей силы! – кричит он. – Гея слаба, а ты глуп. Вы оба вышли из-под контроля!

Лайон оборачивается к нему с пугающим холодом в глазах.

– Мы – само воплощение природы! Мы – силы, которые невозможно укротить. – Он указывает на нас. – Ты сделал их наивными и слабыми. Но я помню, кем был. Как помню и то, кем был ты, Майкл, прежде чем око показало тебе будущее, которого ты так испугался. Будущее, в котором твои собственные дети восстали и свергли тебя. Твой выбор сделал именно этот исход неизбежным. – Лайон тыкает замерзшим посохом в удерживаемую корнями руку Кроноса, и тот вскрикивает от ожога покрытым морозом металла. – Ответь мне, какое будущее для себя ты теперь видишь?

Лайон хватает Кроноса за подбородок и поворачивает его лицо к хрустальному оку, заставляя смотреть. Кронос неохотно смотрит в призму и хмурится.

– Ты меня удивил, Даниэль, – с трудом выговаривает Кронос своими холодными, надтреснутыми губами. – Этой возможности я почти не придавал значения. Если бы я знал, что ты такой безрассудный и дерзкий, то более пристально следил бы за твоим будущим.

– У тебя есть привычка не обращать внимания на тех, кого ты считаешь слабыми. Уверяю тебя, нет ничего слабого в сердцах смертных людей. Или детей, – добавляет он, на мгновение переводя взгляд на меня. – В оке ты видел лишь то, что хотел видеть.

Лицо Кроноса бледнеет, когда Лайон осторожно вынимает посох из его руки.

– И теперь ты пришел, чтобы вернуть свои зубы?

– Не мои зубы, – говорит Лайон, с сожалением прищуривая глаза. – Я хочу забрать твои.

Я отшатываюсь, заслоняя Джека от ослепительной вспышки, когда Лайон пронзает сердце Кроноса серпом. Магия Кроноса перескакивает из его тела в посох, а оттуда, подобно молнии, – в Лайона. Кронос открывает рот в беззвучном крике и рассыпается в прах. Наша группа сбивается в кучу вокруг Джека и Чилла, когда по долине проносится холодный порыв ветра. Раздаются раскаты грома. Земля содрогается. Мы пригибаем головы, вцепляясь друг другу в плечи, прикрывая Джека и Чилла, когда поднявшийся из озера смерч начинает выдергивать с корнем деревья.

Внезапно все вокруг замирает. Листва затихает, поверхность озера снова становится гладкой.

Когда я открываю глаза, пепла Кроноса уже нет.

Я отстраняюсь от Джека и всматриваюсь в него в надежде, что, возможно, что-то изменилось. Но он очень бледен. Такой бледный, как будто от него осталась одна пустая оболочка. Из-под кожи пробиваются последние лучи света. Я прижимаю его руку к своей щеке, мысленно веля ему не сдаваться.

– Дело сделано.

Лайон пошатывается, хватаясь за посох, чтобы не упасть, но все же опускается на колени.

– Что с ним такое? – кричу я, видя, что Лайон хватается за грудь. – Что происходит?

И что это значит для Поппи, Джека и Чилла? Лайон опускается на колени, и Гея сжимает ему плечо.

– Он не может быть одновременно и Временем года, и воплощением Времени. Ни один смертный человек недостаточно крепок, чтобы взять силу от посоха. Я отдала ему его Зимнюю магию для этой задачи, но эти две сущности вступили в противодействие внутри его. Он сделал свой выбор.

Она опускается перед ним на колени и, взяв рукой за подбородок, припадает к губам в долгом поцелуе, забирая свой дымный туман, вытягивая свет магии Лайона себе в глотку.

Касаясь подолом плаща травы, Гея опускается на колени рядом с Джеком и кладет руку ему на грудь, словно прислушиваясь к биению его сердца. От печали в ее глазах у меня перехватывает дыхание. Нежным движением она убирает волосы с лица Джека.

– Нет, – заикаясь, говорю я. – Ты должна вернуть его обратно! Отправь его через лей-линии. Помести его в стазис. Дай ему магию Лайона. Просто сделай что-нибудь! Все что угодно! Ну пожалуйста!

– Я ничем не могу ему помочь, дитя мое, – говорит Гея, поднимаясь на ноги. – Джек сделал свой выбор.

Мой разум немеет, когда она наклоняется над телом Чилла. Нет. Нет. Нет! Должно быть, это какая-то ошибка. Магия Лайона льется из ее легких в Чилла. Внезапно я вижу его – единственный возможный исход, такой же ясный, как само хрустальное око. Тот самый, которого хотел Джек. Тот, который он выбрал.

«Я готов умереть за них всех».

Джек готов умереть ради спасения Чилла. Так же как он готов умереть за любого другого из нас. Джек не принял бы магию Лайона, даже если бы Гея предложила ее, потому что она нужна одному из нас.

Чилл резко принимает вертикальное положение и моргает, глядя на нас своими жутко белыми Зимними глазами.

Он падает на колени, выкрикивая имя Поппи, как будто все это время только о ней и думал. Тонкая морозная пленка затягивает его кожу, холодное дыхание клубится. Глядя на кровь на своих руках, он неловко отползает прочь от нас. Слеза застывает на его щеке, пока он изучает наши лица. Не говоря ни слова, он, шатаясь, бредет прочь, направляясь к небольшому холмику в траве.

Мое израненное сердце разбивается вдребезги, когда Чилл притягивает обмякшее тело Поппи к себе. Она слышала пронзительные крики Чилла, возможно, видела, как мы все сражались. Должно быть, напрягая последние силы, она спустилась с того холма, чтобы добраться до нас. Она всегда ужасно боялась умереть в одиночестве.

Я поднимаюсь было, чтобы подойти к ней, но не могу оставить Джека. И не буду.

– Джек сделал свой выбор, – снова говорит Гея, приподнимая мой подбородок, чтобы посмотреть в мои глаза. – Но ты никогда по-настоящему не делала своего. Вот Поппи всегда знала, чего хочет. В тот момент, когда ты умерла в больнице много лет назад, она настояла на том, чтобы отправиться с тобой. Ты же до недавнего времени вообще не представляла, чего хочешь.

Чилл кладет Поппи к себе на колени и целует ее в губы, а потом закрывает глаза, как будто загадывает желание.

Или делает выбор.

«Все это время в той истории был лишь один человек, который имел власть изменить концовку… Именно твой выбор будет определять финал. Для нас обоих».

– Я никогда не делала выбора, – шепчу я, и обрывки плана Джека наконец складываются в моем сознании в целостную картину, и я все понимаю. – Когда я умерла в больнице, я не выбирала спасать Поппи. Она сама решила умереть вместе со мной. Потому что не хотела оставаться одна. Она страшилась умереть в одиночестве. Это не было моим выбором. – Все это я рассказала Джеку в тот вечер, когда мы гуляли по замерзшему пруду. – Но это значит, что я…

Я смотрю на Джека сверху вниз, потом, через поле, на Поппи в объятиях Чилла, и внутри меня борются чувства вины, обязательства и любви. Наконец-то и я понимаю то, что Джек знал все это время. Ему была известна концовка, вплоть до этого самого момента. Вплоть до той части, которую я должна была понять самостоятельно.

Никогда не имело значения, что случилось с зубами льва, как и то, что отец выгнал льва вон. В конце концов девушка смогла восстать против отца и вернуть льва по своему желанию. Джек предпочел умереть за нас, потому что верил, что я спасу нас, даже его, даже если это означало потерю частички его самого.

– Я выбираю тебя, – шепчу я, беря в ладони его холодное лицо. – Я выбрала тебя много лет назад, в туалете на автовокзале, в тот день, когда ты впервые спросил, что именно я хочу. С тех пор я выбираю тебя каждый день. И я обещаю, что с магией или без нее, я буду держаться за тебя. Я не позволю тебе уйти.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Джек

Я просыпаюсь от аромата горных цветов и от того, что кто-то барабанит кулаками мне по груди. Флёр сидит на мне верхом, на что в обычных обстоятельствах я никогда бы не стал жаловаться – разве что ключи от машины у нее в кармане вонзаются мне в бедро.

– Проснись, Джек! Уже почти одиннадцать, а нам еще многое предстоит сделать, прежде чем поедем в аэропорт встречать Эмбер и Хулио.

Она спрыгивает с меня, выбивая воздух у меня из легких. Мои чресла отзываются томительным желанием, граничащим с болью. Я перекатываюсь на бок и утыкаюсь головой в огромную пуховую подушку, но Флёр выдергивает ее и прячет за спину.

– Я устал, – бормочу я.

– Ты просто ленивец. Мне следовало бы повесить тебя на виноградной лозе.

– Я ранен и все еще исцеляюсь.

Я хватаю другую подушку с ее стороны кровати и прикрываю ею голову. Неестественно так фонтанировать энергией в столь ранний час!

– Ты лжешь, – говорит Флёр, проводя теплой рукой по одному из шрамов на моей обнаженной спине.

Я притворяюсь спящим, пряча улыбку и думая, что если буду лежать неподвижно, может быть, Флёр продолжит исследовать мое тело. Но она лишь с раздраженным вздохом отнимает у меня подушку.

– По-твоему, это смешно, да?

Я притворяюсь спящим.

Вдруг воцаряется подозрительная тишина, потом я слышу звяканье льда в кувшине, но не сразу понимаю, чем это мне грозит.

– Во имя Геи, Кроноса и Ананке! – кричу я, чувствуя струйку ледяной воды у себя на пояснице.

Я дико извиваюсь, стряхивая с себя кубики льда на матрас, а Флёр плюхается на меня сверху в приступе истерики. Я хватаю ее за запястья и заваливаю на простыни, уложив на спину на сухую сторону кровати. Сам я ложусь поверх нее, удерживая ее руки над головой, а она заходится от смеха. Ее щеки раскраснелись, волосы разметались по постели. Томный ветерок, гуляющий в стенах виллы, тут же принимается играть ее бледно-розовыми прядками. Она самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.

Ее смех затихает. С губ срываются последние смешки, когда я медленно наклоняюсь к ней и замираю над ее ртом. Она выжидательно вздергивает подбородок, но я продолжаю держаться вне досягаемости.

– Я могла бы надрать тебе задницу, если бы захотела, – говорит она, когда я переплетаю наши пальцы.

Она права, но я не обижаюсь на нее за это. Она самая могущественная Весна в Западном полушарии. Здесь я просыпаюсь вместе с ней каждый день. В конце концов, таков был мой выбор – и я получил именно то, что хотел.

– Не очень-то ты стараешься, – бормочу я, щекоча губами ее ключицу.

Флёр издает неопределенный горловой звук, пока я прокладываю цепочку поцелуев вверх по ее шее и утыкаюсь носом в чувствительную ямочку у нее за ухом. Находясь так близко к ней, я ощущаю запах ее магии на волосах, хотя, по словам Лайона, со временем моя обостренная чувствительность притупится.

– Это несправедливо, – вздыхает она, перекидывая ногу через меня.

– Я твой куратор, и моя обязанность – знать твои слабые стороны. – Я покрываю поцелуями ее шею, щеку, уголки губ. – Так написано в моих должностных обязанностях, а я очень серьезно отношусь к своей работе.

Наконец я уступаю ей, и наши губы сливаются в медленном, глубоком поцелуе, а тела вжимаются в матрас. Ради этого момента я готов умирать миллион раз.

Из открытых дверей патио доносится пронзительный птичий крик. Я протягиваю руку, вслепую нащупывая подушку или что-нибудь еще, что мог бы бросить, но они все уже перекочевали на пол.

– Уходи, – стону я в плечо Флёр.

Птица снова пронзительно кричит, заставляя нас поднять головы. На ветке дерева напротив нашей спальни раскачивается черная ворона, склонив голову и сосредоточенно глядя на нас своими глазами-бусинками.

– Ладно, ладно. Расслабься, мы уже идем.

Флёр откатывает меня в сторону и оставляет томиться в клубке холодных, мокрых простыней и собственного разочарования. Она проводит пальцами по взъерошенным волосам и поправляет майку, затем берет пульт дистанционного управления с бокового столика и включает телевизор.

Плоский экран на другом конце комнаты мерцает, оживая, и возникает лицо Чилла.

– Привет, красавчик, – приветствует его Флёр. Я же натягиваю на себя простыню и накрываюсь ею с головой.

– Как я погляжу, твой слуга много работает.

– Я тебя слышу, знаешь ли, – ворчу я сквозь простыню.

Флёр плюхается на край кровати.

– Как там Поппи?

– Я здесь! – восклицает Поппи чересчур бодрым тоном, от которого мне хочется заткнуть уши. – Где Джек?

Флёр отодвигает простыню, и я приветствую Поппи взмахом руки.

– Когда ты привезешь Флёр навестить меня на Аляске? – ворчливо интересуется она. Вечно она со своими придирками! – Стазисную камеру Чилла должны установить на следующей неделе, и все лето мне будет чертовски скучно.

Я почти забыл об этом. Живя здесь, Флёр не нужно волноваться о смене времен года. Хулио и Эмбер есть друг у друга, когда погода в их регионе меняется. А вот у Чилла нет Времени года в пару, чтобы уравновешивать его. Когда его сезон в Фэрбенксе[20] закончится, ему придется впасть в летнюю спячку. Но, по крайней мере, он проснется дома и Поппи будет за ним присматривать.

Я отбрасываю простыню и сажусь на кровати. Хоть мы с Чиллом и не совпадаем по времени, мне все равно надо попрощаться до того, как он уйдет в офлайн.

– Обещаю, что мы с Флёр приедем навестить тебя, – успокаиваю я Поппи. – Как только достаточно потеплеет. – На экране снова появляется лицо Чилла, и я заставляю себя улыбнуться. – Увидимся на другой стороне, друг мой.

Ворона снова каркает, напоминая, что я опаздываю на встречу с Лайоном. Я салютую Чиллу на прощание и прямо в пижаме шлепаю по коридору в кабинет, оставив Флёр и Поппи обмениваться новостями.

Я заворачиваю на кухню за чашкой кофе и булочкой. Птицы свистят и щебечут, пока я несу свой завтрак на веранду. Упершись локтями в открытую стену, я ем и осматриваю окрестности с высоты. Вода в панорамном бассейне внизу идет рябью от легкого юго-западного ветра. U – образная вилла построена на склоне высокого холма. Спереди она обнесена забором с железными прутьями и оборудована камерами видеонаблюдения, а задняя часть утопает в буйной растительности. Чего тут только нет: пальмы и сосны, огненные деревья и гуавы, хурма и дубы. Только идиоту может прийти в голову попытаться прорваться через этот лес.

И все же моя работа в том и заключается, чтобы следить за безопасностью. Перемены даются мне нелегко. Времена года приспосабливаются к новым правилам, установленным Геей и Лайоном (или новым Кроносом, как его теперь называют), но старую вражду забыть непросто. Несмотря на то, что наша территория должна находиться под охранным приказом, было бы глупо принимать безопасность Флёр как должное. Как и мою тоже.

Я стряхиваю крошки с рук, оставляя их для болтливых соек, и иду в свой кабинет. Мое рабочее место очень похоже на то, что прежде было у Чилла – компьютерные мониторы во всю стену, динамики и эргономичная клавиатура над гладким стеклянным столом, – но с гораздо большим количеством воздуха и солнечного света. Стены над моим компьютером обклеены старинными плакатами, среди которых «Черный флаг», «Рамоунз» и «Империя наносит ответный удар». На моем письменном столе наша с Флёр фотография в рамке соседствует с потрепанными томами поэзии Джона Донна и «Баснями» Эзопа – это подарки на новоселье от Геи и Лайона.

Потягивая кофе, я уделяю несколько минут проверке записей с камер видеонаблюдения с прошлой ночи, затем просматриваю региональные сводки погоды и свою электронную почту. На экране появляется уведомление календаря, напоминающее о приезде Хулио и Эмбер, но Флёр и так никогда бы не позволила мне забыть об этом. Она уже несколько недель твердит мне об их визите, планирует совместный осмотр достопримечательностей, предвкушает истории, которые услышит и расскажет. Они с Эмбер хотят обойди все магазины и музеи, и Флёр заставила меня пообещать, что мы специально съездим в Калле Боливар, чтобы купить Хулио новую гитару.

По правде говоря, я очень рад, что они приедут. Я скучал по ним. А еще… все это очень странно. Мы все изменились с тех пор, как впервые встретились, но я – единственный, кто на самом деле стал другим. И даже несмотря на то, что я не променял бы жизнь здесь ни на какие блага мира, от появления в нашей нынешней жизни этих самых благ я чувствую себя уязвимым и незащищенным. На экране я могу притвориться, что ничего не изменилось. Что я тот же самый человек, каким был раньше. Внешне я выгляжу точно так же. Но изнутри иногда кажусь себе… слабым.

Я ставлю на стол кофейную кружку, провожу рукой по взъерошенным со сна волосам и вхожу в защищенный чат-центр Обсерватории. Лайон – то есть Кронос (кажется, я никогда не привыкну так его называть) отвечает после первого же гудка.

– Вы опоздали, мистер Соммерс.

Он приподнимает бровь, и у меня возникает ощущение, что я снова сижу в толстом кожаном кресле в его кабинете.

– Эти встречи проходят слишком рано.

– Простите, что вытаскиваю вас из постели.

Он бросает на меня хитрый взгляд, давая понять, что он точно знает, чем я занимался. Я прячу ухмылку за кружкой кофе.

– Как дела в вверенном вам хозяйстве? – спрашиваю я, чтобы сменить тему разговора.

Он потирает свою редеющую шевелюру, как будто чувствует признаки надвигающейся головной боли.

– Введение новой политики оказалось более сложным делом, чем я ожидал.

– Все еще разбираетесь с внутренним недовольством?

Могу себе представить, чем обернулись для него первые несколько месяцев, когда противоборствующие Времена года проснулись и обнаружили, что рейтинги упразднены, а правила изменились.

– В некоторой степени, но этого следовало ожидать. А вот реорганизация общежитий оказалась делом весьма познавательным.

Я громко смеюсь, но тут же умолкаю, увидев выражение его лица. Я пытаюсь представить, каково было бы держать Хулио и Эмбер порознь, если бы они вместе жили в общежитии. В последний раз, когда мы гостили у них дома в южной Калифорнии, они были практически неразлучны. Мари удалось найти им дом в Монтесито, на высоком предгорье с видом на побережье Санта-Барбары. Местные теплые зимы и прохладные лета создают идеальный погодный компромисс, где они могут жить вместе круглый год. Поблизости есть общественный колледж для Эмбер, а Хулио может заниматься серфингом. Теперь, когда Мари взяла на себя заботу о безопасности их обоих, я почти уверен, что Эмбер и Хулио просто проводят большую часть времени в постели.

– А что Гея думает по этому поводу?

Я удивлен, что Лондон не страдает ни от пожаров, ни от наводнений или землетрясений ввиду попустительского к нему отношения в последнее время.

Лайон вздыхает.

– Она счастлива. Хаос вполне отвечает ее натуре. Что возвращает меня к причине моего звонка.

– Слушаю.

Я откидываюсь на спинку стула и кладу ноги на стол.

– Ты… в порядке, Джек?

Моя улыбка меркнет.

– Да, конечно. А почему вы спрашиваете?

– Потому что я знаю, каково это – лишиться своей магии, – осторожно замечает он. – Нелегко потерять такую силу.

– Я в порядке. Все в норме, – заверяю я, опуская ноги обратно на пол и стирая кофейное пятно с рабочего стола, но оно не совсем исчезает. – Я сам сделал такой выбор, помните?

– Кому ты это напоминаешь, Джек? Мне или себе самому?

Наши взгляды встречаются через монитор, и у меня возникает странное ощущение, что он чувствует меня через стеклянное око своего посоха, видит демонов, от которых я прячусь, и точно знает, когда они наконец меня схватят.

– Я люблю ее, – говорю я ему. – И ни о чем не жалею.

– Я это знаю. Просто помни, что твоя магия сохранена для тебя, на случай, если когда-либо захочешь ее вернуть.

Камера отъезжает в сторону, показывая стоящий на рабочем столе Лайона стеклянный шар. Серый туман, который клубится внутри его – мой туман, – это все, что осталось от моей магии. Он толкается в стекло, и я принуждаю себя отвести глаза. Магия, спасенная Геей из моего умирающего тела и превращенная в дымный туман в те мгновения, когда Флёр сделала свой выбор, – это не я. Больше нет. Теперь у меня нет никакой магии. Я смертный человек, такой же, как Холли и Борей в Обсерватории – и я стараюсь не слишком сильно задумываться об этом обстоятельстве. Полагаю, мне повезло, что моя душа и тело вообще уцелели. Если бы Гея прибыла чуть позже, все могло бы быть намного хуже.

В этом тумане ощущается некий надлом. Гея тоже это чувствует. Когда она забирала мою ускользающую магию, я уже был так далеко, что ей пришлось выискивать частички моей души, которые слишком тесно переплелись с магией. Она позволила магии завладеть некоторыми темными частями – моими худшими страхами и сожалениями и болью самых ужасных воспоминаний, потому что боялась, что я и так уже слишком много страдал. Мое счастье – новая жизнь с Флёр – это подарок, сказала Гея, когда вернула в меня остальную часть моей души и возродила к жизни. И мое отчаявшееся тело устремилось к этому последнему дару, хотя бы и связанному с жертвоприношением.

Я смотрю на темное облако за стеклом. Я мог бы попытаться снова стать Зимой, чтобы вернуть свой дымный туман, как поступил Лайон. Он сам предложил мне это, забирая шар с собой в Обсерваторию.

– Мы с Геей будем рядом, если ты решишь попробовать, – говорит Лайон, будто прочтя мои мысли. – Мы не позволим тебе пройти через это в одиночку.

Но я уже слышал это раньше. И ношу шрамы от ран, за получение которых до сих пор не до конца его простил.

Сколь бы сильно ни хотелось мне снова испытать течение холодной зимней силы по венам, я страшусь той моей ипостаси, которая осталась в дымном тумане.

Боюсь, что кто бы там ни метался внутри стеклянного шара, он достаточно зол, чтобы причинить нам вред. Я пообещал Флёр, что позабочусь о ее безопасности и буду уважать ее выбор. Так я и планирую поступать.

– Сберегите его, – говорю я ему. – Мне нравятся мой панорамный бассейн, бесконечная весна и моя сильная, бессмертная и очень сексуальная подружка.

Лайон смеется.

– Хорошо.

– Профессор? – Я понижаю голос, чувствуя себя виноватым даже оттого, что прошу. – Присматривайте за ним хорошенько, ладно?

– Конечно.

С веранды долетает пронзительный крик вороны.

– Джек? – доносится из коридора голос Флёр.

Лайон поднимает бровь.

– Кажется, твоя сильная бессмертная подружка тебя потеряла, – поддразнивает он. – Думаю, пора нам заканчивать встречу. В то же время на следующей неделе?

В дверном проеме появляется Флёр. При виде меня ее глаза озаряются внутренним светом. Она прислоняется к дверному косяку и позвякивает ключами от нашей машины. Ее волосы все еще растрепаны, кожа порозовевшая, а улыбка стирает все сомнения.

– Давайте перенесем на час позже.

Я выключаю монитор и тянусь к Флёр, заключая ее в объятия. Большего мне в жизни и не надо.

Благодарности

Написание этой книги было эпическим приключением, и, подобно Флёр и Джеку, я бы не пережила его без поддержки невероятного состава волшебных и героических персонажей. Бесконечная благодарность моему бесстрашному куратору Саре Дэвис за восторженное принятие созданной мной истории и непоколебимую веру в меня. Оглядываясь на оставшиеся за спиной восемь лет и восемь книг, я поражаюсь тому, сколь долгий путь мы вместе проделали.

Мое сердце переполнено признательностью к Джоселин Дэвис, первой смертной, влюбившейся в Джека и Флёр. Спасибо за то, что приобрели мою историю.

За каждой великой историей любви (и каждой опубликованной книгой) стоит армия, готовая сражаться за нее. Я в вечном долгу перед Тарой Вейкум, Сарой Гомер, Рене Кафьеро, Дженной Стемпель-Лобель, Полин Бойте, Шеннон Кокс, Сэмом Бенсоном и всей моей командой HarperTeen. Спасибо за то, что вдохнули жизнь в историю Джека и Флёр. Глубочайшая благодарность команде Rights People за распространение моих Времен года в других частях света.

История о льве и девушке была заимствована из «Басен Эзопа» (1692) сэра Роджера Лестрейнджа, а названия нескольких глав – из произведений Брэма Стокера («Так мы дождались рассвета»), Виктора Гюго («Один поцелуй – это было все»), Фредерика Дугласа («Не свет нам нужен, а огонь; не мелкий дождичек, а гром»), Генри Дэвида Торо («Пусть же он шагает под ту музыку, какая ему слышится, хотя бы и замедленную, хотя бы и отдаленную») и Джона Донна («Ты служишь всем: случайность, царь, судьба…» и «Как заберешь ты лучших из людей…»). Использованные отрывки из стихотворения Донна «С добрым утром» из «Песен и сонетов» послужили источником вдохновения для отдельных частей моей истории.

За кулисами книги переживают бесчисленные смерти и перерождения. Это болезненная, но необходимая часть творческого цикла. Я рассчитываю, что критики не будут знать жалости к моим историям, чтобы каждая последующая версия, рождаясь, становилась сильнее предыдущей. Они – мои пчелы и мои дымные туманы, наделенные магией и душой, и всегда следят за обстановкой для меня.

Тесса Элвуд, своим первым обзорным письмом вы дали понять, что моя история выдерживает критику, и я благодарна вам за все последующие мейлы с подсказками и советами, за мозговые штурмы и острый критический взгляд, а также за трепетную любовь ко всем моим проектам. Эта история (и мое ремесло в целом) обогатилась благодаря вам.

Я бы никогда не встретила Флёр и Джека, если бы не основатели блога рассказов «Висячий сад» (Натали Паркер, Джули Мерфи, Энни Карди, Эмбер Лох, Бетани Хаген, Розамунда Ходж и Э. К. Джонстон), которые прислали мне гифку розововолосой девушки с бабочками на лице и побудили придумать для нее историю.

Эшли Элстон и Меган Миранда, с чего мне начать? Благодарю за все эти годы и книги, за смех и истории, за мозговой штурм, торжества и обмен мнениями. Вы обе для меня – целый мир. Спасибо за то, что были лучшей частью этого сумасшедшего путешествия.

Кристина «Передвинь эту главу вперед» Фарли – ты навечно останешься главной спасительницей этой книги. Спасибо за точную и проницательную обратную связь. Меган Шепард давала мудрые советы и подбадривала именно тогда, когда я больше всего в этом нуждалась. Спасибо за замечательные комментарии и за напоминание о том, что синяки (даже магические) у персонажей требуют времени на исцеление. Челси Питчер, я признательна за восторженное отношение к истории и за все ободряющие заметки. Спасибо, что влюбилась в моих героев и захотела познакомится с ними поближе.

И наконец, спасибо моей семье. Моя вечная благодарность:

маме – Куэрнавака была твоей идеей,

моим родителям – за то, что заставили меня выйти из сети,

Тони за то, что сказал «да», когда я попросила сбежать со мной. Ты удерживаешь меня в равновесии, и я уверена, что без тебя я давно бы рассеялась в воздухе. Спасибо за наших детей, за то, что наполнил мой мир этой простой магией.

Куда угодно. Мы можем отправиться куда угодно.

1

Двойной черный ромб – термин для обозначения одной из самых трудных лыжных трасс с крутыми склонами, которые подходят только для опытных лыжников.

2

Борей – бог северного ветра в греческой мифологии.

3

В английском языке фамилия профессора созвучна слову «лев».

4

В английском языке фамилия Джека созвучна со словом «лето».

5

Популярные в США жевательные конфеты с фруктовым вкусом.

6

Государственный праздник в США, отмечающийся в четвертый четверг ноября.

7

Американская панк-рок-группа, оказавшая влияние как на этот жанр, так и на другие течения альтернативного рока.

8

Традиционное блюдо мексиканской кухни, состоящее из кукурузной или пшеничной лепешки с разнообразными начинками.

9

Город и горнолыжный курорт в округе Игл, штат Колорадо, США.

10

Верхняя кромка борта судна.

11

Монета в 25 центов.

12

Научно-исследовательский и образовательный институт в США и принадлежащий ему комплекс музеев.

13

Входит в состав Смитсоновского института; здесь находится самая большая в мире коллекция исторических самолетов и космических аппаратов.

14

Первый в мире музей, посвященный шпионской деятельности, который охватывает все аспекты этого вида деятельности.

15

Землетрясение (исп.).

16

Пожарных (исп.).

17

Сонора – песчано-каменистая пустыня в Северной Америке, расположенная в районе американо-мексиканской границы на территории американских штатов Аризона и Калифорния и мексиканских штатов Нижняя Калифорния и Сонора.

18

Ранчера – жанр традиционной мексиканской музыки.

19

Ну как делишки? (исп.)

20

Город в центре Аляски.

Content

Эль Косимано
Буря времен года

Пролог

Часть первая

1 Пришел как лев, уходит как ягненок

2 Пятьдесят пять дней спустя

3 Гончие зимы

4 Майские цветы

5 Лев и дымный туман

6 Из пыли в пыль, из праха в прах

7 Басни и легенды

8 Теории и доказательства

9 Подступаясь к тайнам

10 Выбор и последствия

11 По лей-линиям

12 Про Аляску

13 Путь наименьшего сопротивления

14 Кратчайшим путем

15 Последняя охота

16 И лишь теперь очнулись наши души…

17 Особая доставка

18 Когда Лето придет за мной в августе…

19 Пробивая путь на поверхность

20 Тонкий лучик света

Часть вторая

21 Плывущие по течению

22 Никому не раскисать

23 Куда угодно

24 Высадка на землю

25 Куда ветер дует

26 Жизни, которые мы похоронили

27 Тайное убежище

28 Поцелуй Зимы

29 Зубы для битвы

30 Расстояние между нами

31 Логово льва

32 Так мы дождались рассвета

33 Холодное пробуждение

34 Затишье

35 Единственный поцелуй

36 Хаос и возможности

Часть третья

37 Лишь огонь и гром

38 Зубы и когти

39 Сердце льва

40 Очень осторожный

41 Свет в Каньоне

42 Те, кто будет слушать

43 Чтобы пережить бурю

44 О судьбе, королях и отчаявшихся людях

45 Пересечение границы

46 Из пыли в пыль

47 Когда все кажется потерянным

48 Тонкий лед

49 Наши лучшие люди с тобой

50 Чем все закончилось

Эпилог Шесть месяцев спустя

Благодарности

1