Дженет Уинтерсон

Целую, твой Франкенштейн. История одной любви

«We may lose and we may win though we will never be here again»

Eagles, «Take It Easy»[1]

Женевское озеро, 1816 год

Водорастворимая реальность

Дождь лил целую неделю; все вокруг – скалы, берег, деревья, лодки на озере – потеряло очертания и слилось в сплошную серую массу. Густой туман плавал даже в нашем доме, построенном, вероятнее всего, из камня. Окно или дверь возникали из белого облака, словно призраки. Каждый предмет утрачивал твердость и становился жидкой копией самого себя. Одежда не высыхала. Когда мы входили в дом, а входить приходилось – ведь надо же выбираться на улицу, – вместе с нами проникала влага. Намокшая кожа, сырая шерсть, от которой разило овцами. На моем нижнем белье появилась плесень.

Сегодня утром я решила пойти гулять нагишом. Что толку в хлюпающей от воды одежде? Обтянутые тканью пуговицы так распухли от влаги, что вчера я не смогла расстегнуть платье, и меня буквально вырезали из него ножницами! Утром кровать насквозь промокла, будто я всю ночь обливалась потом. От моего дыхания стекла покрылись белой дымкой. В камине, где еле теплился огонь, уныло шипели поленья. Я не стала тебя будить и тихонько спустилась по лестнице. Обнаженная. Мокрые ноги скользили по ступеням.

Я открыла входную дверь. На улице лил дождь: монотонно, безучастно. Он шел уже семь дней – не меняя темпа, не усиливаясь и не угасая. Земля больше не могла впитывать влагу и сделалась похожей на переполненную губку: гравийные дорожки тонули в воде, по ухоженному саду текли ручьи, принося к калитке лужи густой черной грязи. Сегодня я отправилась на холм позади дома в надежде поймать просвет в тумане и увидеть лежащее внизу озеро. Я взбиралась вверх по склону и размышляла о том, как трудно жилось нашим предкам без огня, а часто и без крова. Они были детьми природы, завораживающей первозданной красотой и щедростью, – и безжалостной в своих проявлениях. Как тяжело приходилось разуму без слов, точнее до их появления! Однако именно слова, из которых складываются наши мысли, способны терзать нас больше любых капризов природы. С чем можно сравнить… Нет, сравнения тут совершенно неуместны! Каково это – быть бессловесным существом, уже не зверем, но еще не человеком?

Вот я – кожа в мурашках, зубы стучат от холода. Жалкое создание – мой нюх не сравнится с собачьим, моим ногам не угнаться за быстрым скакуном, без крыльев мне не воспарить к не видимым глазу ястребам, чьи крики слышны внизу. Ни плавников, ни хотя бы русалочьего хвоста, чтобы противостоять разгулявшейся стихии. Я заметила мышку, юркнувшую в расщелину. Даже этому зверьку природой дано больше. Человек – самое ничтожное существо, единственный дар которого – способность мыслить.

В Лондоне я чувствовала себя неуютно, то ли дело здесь, на озере, или в Альпах, где ничто не отвлекает от размышлений. Жизнь в Лондоне – вечная гонка за ускользающим будущим. Зато тут время течет спокойно и плавно, и кажется, будто нет ничего неосуществимого и возможно все. Мир на пороге чего-то нового. Мы сами творим свою судьбу. И хоть я не изобретаю машины – я воплощаю мечты.

Жаль, я не завела кошку…

Я смотрела вниз на крышу нашего дома. Видневшиеся сквозь завесу дождя трубы дымоходов торчали на ней, словно уши исполинского зверя. По моей коже прозрачными бусинами катились капли воды. Я будто вышита нитями дождя. Есть нечто прекрасное в украшенной влагой наготе: покрытые сверкающими каплями соски, словно у богини дождя, волосы на лобке – темный треугольник, истекающий водой.

Дождь усилился, с неба обрушился водопад. Вода просочилась сквозь веки, и я начала тереть кулаками глазные яблоки. Кстати, название «глазные яблоки» придумал Шекспир. В какой же пьесе?

«…пусти тогда в глаза

Лизандеру сок этой чудной травки:

В ней свойство есть в глазах уничтожать

Постигший их обман иль ослепленье»[2].

И тут я кое-что увидела. По крайней мере, мне так показалось. Выше по склону холма быстро двигалась огромная фигура в лохмотьях. Повернувшись ко мне спиной, существо карабкалось вверх. Движения уверенные и в то же время не очень ловкие – как у щенка, которому трудно управляться со слишком крупными лапами. Я собралась окликнуть странный силуэт, но, признаюсь, не сумела побороть страх.

И вдруг видение исчезло.

Если это заблудившийся турист, то он, скорее всего, вышел бы к нашей вилле. Однако гигант убегал прочь, словно уже обнаружил ее и решил двигаться дальше. Я возвращалась в тревожном настроении: либо мне все привиделось, либо я действительно видела страшную фигуру. Оба варианта смущали одинаково. Я тихонько вошла в дом, на сей раз с черного хода и, дрожа от холода, поднялась по винтовой лестнице. На верхней площадке стоял мой супруг. Я приблизилась к нему нагая, как библейская Ева, и в глазах мужа мелькнула искра желания.

– Я ходила гулять, – произнесла я.

– Голая?

– Да.

Он дотронулся до моего лица и негромко продекламировал:

«Какая сущность твоего сложенья?

Тьмы чуждых образов живут в тебе.

У всех одно лишь тени отраженье,

А ты один вмещаешь все в себе»[3].

Вечером все расселись у камина. В комнате царил полумрак. Свечей не хватало, и, пока шел дождь, добыть их не было никакой возможности.

Что, если наша жизнь – плод воспаленного воображения? Что, если окружающий мир – лишь тень, а материя неподвластна зрению, осязанию или слуху, но мы каким-то образом воспринимаем ее? И почему тогда эта призрачная реальность столь ужасна, что от нее бросает в холодный пот? А вдруг мы на самом деле не живы, но и не мертвы? И существуем в состоянии, которое нельзя описать словами «жизнь» или «смерть»? Я всегда этого страшилась, и считаю, что лучше жить, как можешь, и не бояться смерти. Я убежала с будущим мужем в семнадцать и последние два года чувствую, что по-настоящему жива.

* * *

Летом 1816 года поэты Шелли и Байрон, а также врач Байрона, Полидори[4], Мэри Шелли[5]и ее сводная сестра Клер Клермонт, ставшая к тому времени любовницей Байрона, арендовали два дома на берегу Женевского озера в Швейцарии. Байрон жил на большой вилле «Диодати», а чета Шелли поселилась в скромном, но очаровательном домике, расположенном чуть ниже по склону холма. Вскоре об этой компании стали ходить дурные слухи: их обвиняли в сатанизме, разврате и обмене сексуальными партнерами. В отеле на противоположном берегу озера даже установили телескоп, чтобы постояльцы могли наблюдать за якобы устраиваемыми на вилле дикими оргиями.

Полидори был действительно влюблен в Мэри Шелли, но она не ответила ему взаимностью. Возможно, Байрон и состоял в сексуальной связи с Перси Шелли, однако никаких свидетельств об этом нет. Что касается Клер Клермонт, она была готова лечь в постель с любым из них, но на вилле «Диодати» стала партнершей Байрона. Компания была неразлучна. А потом начались затяжные дожди.

* * *

Мой супруг обожает Байрона. Каждый день они катаются по озеру на лодке и беседуют о поэзии и свободе, а я стараюсь избегать Клер, с которой совершенно не о чем говорить. Да и от Полидори, который ходит за мной, как побитая собака, лучше держаться подальше. Когда начался проливной дождь, катание на лодке пришлось отменить. К тому же, благодаря идущему стеной ливню, на нас не смогут пялиться с другого берега. В городе ходит слух, будто бы один из постояльцев отеля разглядел, что на террасе нашей виллы сушится с полдюжины нижних юбок. На самом деле там висело постельное белье. Байрон хоть и поэт, однако предпочитает жить в чистоте.

Теперь мы вынуждены сидеть взаперти, только вместо тюремных надзирателей нам не дает выйти на улицу море воды. Желая хоть как-то развлечься, Полидори прихватил из соседней деревни молоденькую девушку. Влажные постели нам, конечно, не помеха, но все-таки следует упражнять не только тело, но и ум.

Тем вечером мы сидели у дымящего камина и рассуждали о сверхъестественном.

– Меня завораживают виды старинных развалин, залитых лунным светом, – признался Шелли. – Каждое здание несет в себе отпечаток прошлого, и эти воспоминания можно оживить, если оказаться рядом в нужное время.

– Но когда настает нужное время?

– Это зависит от того, кто именно хочет обратиться к воспоминаниям. Некоторых из нас время использует как проводников для связи с прошлым. Таковы, например, медиумы, способные общаться с душами умерших.

– Мертвых уже не вернуть, – возразил Полидори. – Если у нас и есть душа, то после смерти она улетает безвозвратно. Как ни пытайся, труп в морге не оживить. Ни сейчас, ни в будущем.

– Каждого преследуют его собственные призраки, и этого более чем достаточно для любого человека, – мрачно произнес Байрон. Он атеист и не верит в загробную жизнь.

Клер промолчала, ей нечего было сказать.

Слуга принес вина. Какое счастье, что помимо воды существуют иные жидкости!

– Знаете, мы как будто утонули и погрузились в толщу вод, – улыбнулся Шелли.

Все молча пили вино. Пляшущие тени на стенах создавали свой собственный загадочный мир.

– А мне кажется, что мы словно в Ковчеге, ждем, когда закончится Всемирный потоп, – отозвалась я.

– Интересно, о чем говорили люди, запертые в жаркой духоте Ковчега, смердящей животными? – съязвил Байрон. – Может, им чудилось, будто весь мир окутан слоем воды подобно зародышу в материнской утробе?

– Помню, когда я учился, нам показывали склянки с человеческими эмбрионами на разных стадиях развития! – взволнованно перебил Полидори (он вообще часто перебивает). – Все выкидыши. Пальчики на ручках и ножках скрючены, защищаясь от неизбежного, глаза закрыты от света, увидеть который им не суждено.

– Нет! Еще до рождения человеческое дитя видит свет, – возразила я. – Кожа на растущем животе матери растягивается, пропуская лучи, и младенец в утробе радостно поворачивается к солнцу.

Шелли посмотрел на меня с теплой улыбкой. Когда я была беременна Уильямом, муж просил меня сесть на край кровати, и, когда я выполняла его просьбу, он вставал на колени и обнимал мой живот с таким благоговением, словно держал в руках редчайшую книгу, которую еще не читал. «Там целый мир в миниатюре», – говаривал он. Помню, однажды утром, когда мы с мужем сидели на солнце, я ощутила, как малыш толкнул меня ножкой, взыграв от радости.

Однако Полидори – медик и все видит иначе.

– Я хотел сказать, – несколько обиженно заговорил Полидори (сам он обожает перебивать, но терпеть не может, когда перебивают его). – Я хотел сказать, – с нажимом повторил доктор, – неважно, есть душа или нет, но момент, когда в человеке просыпается сознание, до сих пор остается загадкой. Откуда, спрашивается, сознание у эмбриона?

– Мальчики становятся разумными быстрее девочек, – вступил Байрон.

– И что же натолкнуло вас на эту мысль? – не выдержала я.

– Мужское начало сильнее и развивается быстрее, чем женское. Доказательства тому мы во множестве видим в жизни.

– Мы видим, что мужчины держат женщин в подчинении, – возмутилась я.

– У меня у самого дочь. Тихое и покорное существо, – отмахнулся Байрон.

– Аде нет и полугода! И потом, вы ее очень давно не видели. Все младенцы, и мальчики, и девочки, заняты единственно тем, что спят и сосут молоко. Пол тут ни при чем! Это чистая биология!

– Увы, я думал, что родится прекрасный мальчик. И если уж мне было суждено стать отцом девочки, то пусть хотя бы удачно выйдет замуж, – вздохнул Байрон.

– Неужели удачное замужество – смысл всей жизни? – изумилась я.

– Для женщины? Конечно! – уверенно кивнул Байрон. – Для мужчины любовь – лишь одна из граней жизни, а для женщины – вся ее жизнь.

– Знаете, моя мать, Мэри Уолстонкрафт, с вами не согласилась бы.

– Она хотела лишить себя жизни из-за несчастной любви, – напомнил Байрон.

Гилберт Имлей… Обаятельный авантюрист. Ловкий, хитрый делец. Заранее понятно, чего стоит ожидать от такого! (И почему это столь частая история?) В Лондоне моя мать прыгнула с моста, а ее пышные юбки взбухли на воде парашютом. Мама не погибла. О, нет, это случилось позже, когда она родила меня.

Шелли почувствовал мою боль и душевное смятение.

– Прочитав книгу твоей матушки[6], я проникся ее идеями, – проговорил он, глядя не на меня, а на Байрона.

Как же я люблю своего супруга за те слова, которые он впервые произнес, обращаясь ко мне, шестнадцатилетней девчонке, гордой дочери Мэри Уолстонкрафт и Уильяма Годвина, и снова повторил сегодня:

– Работа твоей матушки превосходна.

– Хотела бы я написать что-нибудь, достойное ее пера, – печально отозвалась я.

– И почему мы так стремимся оставить после себя хоть какой-то след? – спросил Байрон. – Неужто дело лишь в тщеславии?

– Нет, – качнула головой я, – дело в надежде. Мы надеемся, что однажды возникнет человеческое общество, где восторжествует справедливость.

– Такого не будет никогда, – уверенно возразил Полидори. – Только если стереть каждого человека с лица земли, и пусть потом род людской возникнет снова.

– Стереть каждого человека с лица земли? – задумчиво повторил Байрон. – Почему бы нет? Что снова возвращает нас к идее Ковчега. Бог все верно задумал. Новое начало.

– И все же он спас восемь человек. Ведь надо было заселять землю заново, – заметил Шелли.

– Нас тут как раз на половину Ковчега наберется, – засмеялся Байрон. – Четверо посреди бушующих вод.

– Нас пятеро, – уточнила Клер.

– Ах, да! – спохватился Байрон.

– В Англии, вслед за Америкой и Францией, вспыхнет революция, а потом, я уверен, человечество возродится заново! – воскликнул Шелли.

– А как избежать того, что последует за революцией? Мы уже видим, какие беды разразились во Франции. Во-первых, Террор, когда каждый доносил на соседа, а во-вторых, и сам Тиран. Разве Наполеон Бонапарт лучше короля? – недоумевала я.

– Французская революция не принесла людям ничего, – грустно заключил Шелли. – И вот народ желает видеть во главе сильного человека, который обещает дать им то, чего у них нет. Как можно рассуждать о свободе, когда в твоем желудке пусто?

– Уж не думаете ли вы, что, обеспечив каждого достойными деньгами, работой, образованием и отдыхом, избавив от притеснений сверху и от боязни протестов снизу, можно создать идеальное человеческое общество? – ядовито поинтересовался Байрон, заранее уверенный в ответе на свой вопрос.

– Да, я так думаю! – решительно заявила я.

– А я нет! – отрезал Байрон. – Человеческий род сам ищет свою погибель. Мы стремимся к тому, чего боимся больше всего!

Я замотала головой, не собираясь сдаваться. Здесь, на нашем Ковчеге, я наконец-то обрела твердую почву под ногами.

– Погибель ищут мужчины. Если бы хоть один из вас девять месяцев носил в своем чреве дитя, а потом видел, как оно гибнет во младенчестве или чуть позже, от нужды, болезни или войны, мужчины бы не искали погибели! – сверкнула глазами я.

– И все же, смерть – удел героев, а жизнь нет, – возразил Байрон.

– Я слышал, – встрял Полидори, – я слышал, – чуть громче повторил он, – что некоторые люди обретают жизнь после смерти, питаясь кровью других. Недавно в Албании раскопали могилу столетней давности и обнаружили там прекрасно сохранившееся тело, – для пущего эффекта доктор выдержал паузу, – со следами свежей крови на губах.

– Напишите об этом рассказ! – внезапно оживился Байрон.

Он поднялся с кресла, чтобы плеснуть себе вина из кувшина. От сырости его хромота заметно усилилась. Глаза на красивом лице возбужденно блестели.

– У меня идея! – воскликнул он. – Раз уж мы заперты здесь, словно в Ноевом ковчеге, давайте напишем историю о сверхъестественном. Полидори, ваша часть – про живых мертвецов! Шелли, вы говорили, что верите в призраков…

– Я видел их, – кивнул мой муж, – но что страшнее: явление призрака или живого мертвеца?

– Что скажете, Мэри? – с улыбкой обратился ко мне Байрон.

– Что я скажу? – встрепенулась я. Впрочем, мужчины уже отвернулись, чтобы наполнить бокалы вином.

«А действительно – что я скажу?» – мысленно спросила себя я. Матери своей я не знала. Она умерла сразу после моего рождения, и утрата была настолько глобальной, что я даже не ощущала боль от потери. Это совсем не то, что потерять человека, которого знал, потому что тогда речь идет о двух людях, один из которых ты, а второй – тот, другой. Я же во время рождения еще составляла с матерью единое целое. Когда мамы не стало, внутри меня что-то опустело, точно так же, как опустела ее утроба, когда родилась я. Когда умерла мама, я потеряла часть себя.

Отец как мог заботился о малютке, оставшейся без матери. Он наполнял мой ум, потому что не мог наполнить мое сердце. Нет, отец не холодный человек. Просто он – мужчина. Мама, при всем своем блестящем уме, стала для него в первую очередь отрадой сердца. Отцу было тепло и хорошо рядом с ней. Мама, как настоящая женщина, никогда не забывала дарить ему любовь и сочувствие. По словам отца, всякий раз, когда на него накатывало уныние, мамины объятия действовали лучше любой книги. И я свято этому верю! Равно как верю, что люди еще напишут много чудесных книг. И поэтому отказываюсь выбирать между разумом и сердцем!

Мой супруг со мной согласен. А Байрон уверен, что женщина вторична по отношению к мужчине: она создана из его ребра, из его плоти. Странный предрассудок для столь образованного человека.

– Как же так? – удивилась я, глядя на Байрона. – Вы не возражаете против библейской истории создания первой женщины, тем не менее в Бога не верите?

– Это всего лишь метафора, отражающая отношения между мужчиной и женщиной, – с улыбкой пояснил он и отвернулся, полагая, что вопрос исчерпан.

Однако я не унималась и продолжила говорить Байрону вслед, пока он, прихрамывая, как греческий бог, возвращался к креслу:

– Думаю, излишне прибегать к авторитетному мнению доктора Полидори, дабы подтвердить факт, что пока еще ни один мужчина не произвел на свет ни одно живое существо. Напротив, это вы сделаны нами, сэр!

В ответ мужчины лишь снисходительно рассмеялись. Их уважение ко мне простирается до определенной границы, и я ее, видимо, достигла.

– Мы говорим об оживлении, – терпеливо, словно несмышленому ребенку, поясняет Байрон. – Не о почве, не о ложе, не о вместилище. Речь об искре жизни. И эта искра вспыхивает в мужчине!

– Согласен! – поддержал Полидори.

Ну, конечно! Если двое мужчин придерживаются одной точки зрения по какому-то вопросу, дальше женщина спорить не должна!

Жаль, я не завела кошку…

– Представь себе, человеку удалось оживить кусок вермишели, – сказал Шелли, когда мы ночью лежали с ним в постели. – Завидуешь?

Я нежно гладила длинные худые руки мужа, мои ноги покоились на его длинных стройных ногах. Супруг говорил о докторе Дарвине[7], который вроде бы заметил признаки движения в куске вермишели.

– Кажется, кто-то меня дразнит? А ты, двуногое существо, демонстрируешь явные признаки непроизвольного движения в области соединения корпуса и нижних конечностей, – хихикнула я.

– Да? И что же это за признаки? – хрипло произнес он, целуя меня в голову. О, я знаю эти моменты, когда голос мужа становится таким.

– Твой член. – Я провела пальцами по его ожившему органу.

– Это лучше, чем гальванизм[8], – выдохнул он.

Как только я услышала о гальванизме, в голове стали проноситься мысли об опытах Гальвани, электродах и дергающихся лягушках.

– Почему ты остановилась? – удивился муж.

– Как его звали? Племянника Гальвани? У тебя еще есть его книга, – нетерпеливо спросила я, думая о своем.

– «Доклад о последних достижениях в области гальванизма, основанный на серии примечательных и интересных опытов, проведенных в присутствии членов комитета Национального института Франции и позже повторенных в анатомических театрах Лондона. С приложением описания экспериментов автора над телом преступника, казненного в Ньюгейтской тюрьме». Издано в 1803 году, – со вздохом проговорил Шелли. Клянусь, мой муж самый терпеливый мужчина на свете!

– Да, она самая! – обрадованно кивнула я, с пылом возобновляя любовные ласки.

Мысли о гальванизме мгновенно улетучились из головы: повинуясь ловким рукам Шелли, я оказалась на спине, и он одним движением вошел в меня. Я решила не лишать себя этого удовольствия.

– Человека следует создавать подобно тому, как новая жизнь зарождается в теле женщины во время любви, – заявил Шелли чуть позже. – К чему вся эта возня с вермишелью и лягушками? С трупами, которые корчатся в судорогах и гримасничают под действием электрического тока?

– По-моему, в книге сказано, что у мертвого преступника открылись глаза?

Шелли молча смежил веки. Я взглянула в окно: тучи рассеялись, посреди черного неба светил яркий фонарь луны.

– «Какая сущность твоего сложенья? Тьмы чуждых образов живут в тебе», – задумчиво процитировала я.

– Шекспир. «Сонет 54», – сонно отозвался Шелли.

– Точнее, «Сонет 53», – поправила я.

Мы еще какое-то время смотрели на редкие облака, которые неслись по небу, словно в погоне за луной. «У всех одно лишь тени отраженье, а ты один вмещаешь все в себе». Для влюбленных глаз все в мире вторит чертам любимого лица. И в то же время любимые черты несут на себе отпечаток всего мира. В ночной тишине было слышно, как в соседней комнате Байрон предается любовным утехам с Клер.

Ясная ночь с луной и звездами! После долгих ненастных дней мы так изголодались по этому зрелищу, что теперь оно казалось особенно прекрасным. Лунный свет падал на лицо мужа. Как бледен Шелли!

– Признайся, ты веришь в привидения? – тихо спросила я.

– Верю. Ибо тело не властно над душой. Смелость, благородство и даже чувство ненависти – словом, все, что делает наш мир таким, каков он есть, – качества духовные, а не физические.

– А если бы мертвеца удалось оживить с помощью гальванизма или другого, пока неизвестного метода, душа вернулась бы в тело? – спросила я, обдумав слова мужа.

– Вряд ли. Тело несовершенно и подвержено тлену. Но человеческая сущность не заключена в теле. Душа не вернется в разрушенный дом.

– Как бы я любила тебя, мой дорогой, если бы у тебя не было тела?

– Значит, ты любишь только мое тело?

Что мне ответить? Как признаться, что часто смотрю на него спящего, пока разум его отдыхает, а губы сомкнуты в молчании? Как сказать, что целую именно это тело, которое обожаю?

– Я люблю тебя целиком, – наконец, вымолвила я.

Приподнявшись на влажных простынях, Шелли обнял меня и стал укачивать, словно дитя.

– Когда мое тело заберет смерть, и душа с ним расстанется, я бы хотел, чтобы она переселилась в камень или в ручей, или облако. Моя душа бессмертна, иначе и быть не может.

– Бессмертна твоя поэзия, – отозвалась я.

– Вероятно. Но я говорю о большем. Неужели я умру? В голове не укладывается. И тем не менее, однажды я умру.

Какой он теплый в моих руках. Как далек от смерти.

– Кстати, ты придумала рассказ? – спросил Шелли.

– Вот так сразу в голову ничего не приходит, да и воображения не хватает.

– История о мертвеце или об ожившем трупе? О призраке или вампире? Что бы ты выбрала?

– А что кажется тебе страшнее?

Шелли помолчал, а затем повернулся ко мне. Наши глаза были так близко, что, казалось, мы вот-вот сольемся воедино.

– Даже самый страшный и отвратительный призрак, издающий самые ужасающие звуки, изумил бы меня, но не напугал. Ведь однажды он был живым человеком, таким, как я, а потом умер и превратился в бестелесный дух, как предстоит и мне, – почти шепотом проговорил супруг. – Вампир – это грязное существо, которое питает свое разлагающееся тело кровью живых. Плоть вампира холоднее самой смерти. Он не знает жалости, лишь утоляет аппетит.

– Значит, рассказ будет про живого мертвеца, – заключила я.

Я лежала с открытыми глазами и думала, Шелли давно спал. Наш первенец родился мертвым. Я держала на руках крошечное холодное тельце. Вскоре мне приснился сон, будто я растерла его бренди и положила возле огня, чтобы младенец согрелся, и он ожил. Я прижимала к себе сына. Я бы отдала всю свою кровь, лишь бы он жил. Это дитя было создано из моей плоти. И, подобно крошечному вампиру, сидя в темноте утробы, он девять месяцев питался моей кровью. Трупы. Ожившие мертвецы. О, я знаю, что такое смерть, и она мне ненавистна!

В голове творилось невообразимое, сон не шел. Я поднялась с кровати, накрыла мужа одеялом и, накинув шаль, подошла к окну. Я всматривалась в темные громады холмов и поблескивающее в лунном свете озеро. Наверное, завтра будет хорошая погода.

Отец отправил меня на время учебы в Данди. Я поселилась в доме двоюродного брата, чье общество, по мнению отца, скрасило бы мое одиночество. Но во мне, видимо, есть немного от смотрителя маяка: я совершенно не боюсь ни одиночества, ни природы в любых ее проявлениях. Именно в Данди пришло осознание, что самые счастливые часы я проводила в одиночестве вне дома, сочиняя рассказы, не имевшие ничего общего с реальностью. Я стала сама для себя потайной дверью в иные миры. Никто не знал о моем увлечении. Фантазия разыгрывалась даже при виде человека, идущего куда-нибудь по своим делам. В голове мгновенно возникал сюжет сказки или печальной истории.

В одиночестве я никогда не скучала; я скучала только в компании других. А отец, который мало интересовался тем, как воспитывать молодую девушку, оставшуюся без матери, позволял мне тихонько сидеть в уголке и слушать, как он беседует с друзьями о политике, справедливости и о многом другом.

У нас часто бывал поэт Кольридж[9]. Однажды вечером он прочел свое новое произведение, «Поэму о старом моряке». До сих пор помню начало:

Он одного из них схватил

И потянул с собой…

Чего тебе, старик седой?

Ужасен взор горящий твой![10]

Я пряталась за диваном, совсем еще юное дитя, и зачарованно слушала полную мистики историю старого моряка о его жутком путешествии по морю, которую он поведал молодому человеку, спешащему на свадьбу. А перед мысленным взором вспыхивали яркие образы, описанные автором. Моряк проклят за то, что убил ласковую птицу, альбатроса. В самой ужасной сцене корабль с изорванными парусами и разбитой палубой плывет в страну льда и снега, а на нем – команда мертвецов, оживленных страшным заклятьем и обращенных в отвратительный адский сонм.

Я еще тогда поняла: моряк силой отнял жизнь. Но что такое жизнь? Умерщвление тела? Уничтожение сознания? Попрание законов Природы? Смерть естественна. Разрушение тела неизбежно. Без смерти нет новой жизни. И пока есть жизнь, не может быть смерти.

Трупы. Ожившие мертвецы… Луна скрылась за облаками. Готовые пролиться дождем тучи вновь заволокли чистое небо. Если бы мертвого удалось воскресить, стал бы он живым? Если бы двери склепов распахнулись, и оттуда вышли разбуженные покойники… Меня бросило в жар. Откуда взялись такие мысли?

«В моей душе творится нечто, неподвластное разумению»[11].

Чего бы я испугалась больше всего? Покойников? Оживших мертвецов? Или странного существа, которое никогда и не было живым? Я посмотрела на мужа – спящего, неподвижного, но живого. Во сне тело отдыхает, хотя это состояние похоже на смерть. Если бы он умер, как бы я смогла жить?

Среди прочих гостей в нашем доме бывал Шелли. Так мы и познакомились. Мне шестнадцать. Ему двадцать два, женатый мужчина. Однако брак не принес ему счастья. Вот что Шелли писал об отношениях со своей первой супругой Харриет: «Я чувствовал себя так, будто мертвец и живой человек оказались связаны в отвратительном и пугающем союзе»[12]. Однажды, погруженный в печальные мысли, он, словно сомнамбула, шел всю ночь, одолев более шестидесяти километров до дома отца. «Я уже встретил женщину, уготованную мне судьбой»[13], – думал тогда Шелли. Но вскоре произошла наша встреча.

Всякий раз, как только мне удавалось закончить дела по дому, я тихонько выскальзывала за дверь и отправлялась на могилу матери, на кладбище при церкви Святого Панкратия. Опершись спиной о надгробие, я погружалась в чтение. Вскоре мы с Шелли начали втайне встречаться. Мы сидели по краям могилы, осененные благословением моей матери, и беседовали о поэзии и революции. Он говорил, что поэты – непризнанные законодатели мира.

Помню, я думала о матери, лежащей под землей в гробу. Я никогда не представляла ее истлевшим скелетом. Наоборот, мама виделась мне живой – я ощущала это, глядя на карандашные наброски, сделанные ее рукой, и особенно, читая написанные ею книги. И все-таки мне хотелось быть ближе к маминому телу. Я чувствовала – уверена, Шелли тоже! – что на могиле нас сидело трое. Там изливался невероятный покой, не божественный или небесный, а просто от того, что для нас моя мама была жива.

Я полюбила Шелли за то, что он вернул мне мать. Он никогда не ударялся в мистику или в излишнюю сентиментальность… Место последнего упокоения. Шелли – вот мое последнее упокоение.

Отец обезопасил тело матери от копателей и воров, которые готовы добыть за деньги любое тело. Причем они рассуждают весьма рационально: какая польза от тела, если оно уже не нужно самому покойнику? По всему Лондону в моргах лежат тела матерей, мужей, детей, таких же, как я, которые нужны для того, чтобы извлечь печень или селезенку, просверлить череп, распилить кости, вытащить многометровый кишечник.

– Мы боимся не того, что мертвые мертвы, – сказал Полидори. – Скорее, нас пугает, что усопшие могут быть не мертвы, когда мы помещаем их в последнее пристанище. И тогда они проснутся в темноте, начнут задыхаться без воздуха и умрут в страшных мучениях. Я видел следы подобной агонии на лицах некоторых недавно погребенных, тела которых доставили мне в морг для вскрытия.

– Неужели вас не мучает совесть? – воскликнула я. – А как же моральные принципы?

– А разве вам не интересно будущее? Факел науки горит ярче, если фитиль пропитан кровью.

* * *

Ночное небо расколола раздвоенная молния. На мгновение возник электрический силуэт исполинской человеческой фигуры, а потом все опять погрузилось во мрак. Над озером грянул гром, небо прошил огненный зигзаг. Гигантская тень, будто сраженный воин, рухнула на землю. Да, теперь я вижу! Это дерево, в которое ударила молния. И вновь хлынул дождь – застучали миллионы крошечных барабанщиков.

Муж шевельнулся, но не открыл глаз. В свете очередной вспышки вдалеке возник отель – белые стены с черными глазницами окон, словно дворец мертвых. «Тьмы чуждых образов живут в тебе»… Наверное, я легла, потому что проснулась, сидя в кровати: волосы падали на лицо, пальцы судорожно сжимали простыню. Я видела сон. Но сон ли?

«Передо мной возник бледный ученый, последователь темных искусств, склонившийся над существом, которое он собирал воедино. Я увидела отвратительного призрака, напоминающего человека. Вскоре заработала какая-то мощная машина, и существо ожило, но движения его были скованны и неестественны. Результат эксперимента поверг ученого в ужас, и он убегает прочь от созданного им чудовища. Он надеется, что искра жизни, переданная им существу, угаснет сама собой; что созданная вопреки законам природы тварь снова превратится в мертвую материю. Он ложится спать с мыслью, что мрак могилы навеки поглотит ненадолго оживший безобразный труп, который должен был стать вновь рожденным человеком. Он спит, но что-то прерывает сон. Ученый просыпается и видит возле кровати чудовище, которое раздвигает шторы и внимательно смотрит на него желтыми водянистыми глазами»[14].

Я в ужасе открыла глаза. Утром я сообщила всем, что придумала свой рассказ.

Повествование —

цепь связанных событий,

реальных или воображаемых.

Воображаемых или реальных.

Воображаемых

И

Реальных

Реальность плавится от жары

Я смотрю сквозь зыбкое раскаленное марево на здания; монолитные громады вибрируют, словно звуковые волны. Самолет приземляется. Вот уже виден рекламный щит с надписью: «Добро пожаловать в Мемфис, штат Теннесси». Я еду на международную выставку «Тех-Секс-По», посвященную роботостроению.

– Имя, фамилия?

– Рай Шелли.

– Организатор? Участник? Покупатель?

– Журналист.

– Да, вижу вас в списке, мистер Шелли.

– Вообще-то, доктор Шелли. Научный фонд «Wellcome Trust»[15].

– Вы – врач?

– Да. Меня интересует влияние роботов на психическое и физическое здоровье человека.

– Хороший вопрос, доктор Шелли. И давайте не забывать о душе.

– Это уже не ко мне.

– У каждого есть душа, слава богу! Итак, с кем бы вы хотели побеседовать?

– С мистером Роном Лордом.

(Небольшая пауза, пока идет поиск в компьютерной базе данных.)

– Да, есть такой. Участник выставки, класс А. Мистер Рон Лорд будет ждать вас возле стенда «Перспективные решения для взрослых». Возьмите схему выставки. Меня зовут Клер, обращайтесь по любым вопросам.

Клер – высокая темнокожая красавица. На ней сшитый на заказ костюм: юбка цвета зеленого бутылочного стекла и бледно-зеленая шелковая блузка. Приятно, что она мой координатор на сегодня. Зажав ручку пальчиками с идеальным маникюром, Клер проворно выводит на бейджике мое имя. Надо же, мы на суперсовременной выставке по роботостроению, и вдруг такой непривычный, трогательно старомодный способ идентификации при помощи ручного письма.

– Извините, но меня зовут не Райан, а Рай.

– Прошу прощения, я не знакома с английскими именами. Вы из Англии?

– Угадали.

– У вас приятный акцент.

Мы обмениваемся улыбками.

– Вы впервые в Мемфисе?

– Да.

– Вам нравится Би Би Кинг? Джонни Кэш? А наш главный король?

– Мартин Лютер Кинг[16]?

– Нет, я об Элвисе. Но вы верно подметили, у нас тут и правда много королей. Не зря же этот город назвали Мемфис, в честь столицы Древнего Египта, потому здесь и встречаются фараоны! – смеется Клер.

– В имени великая сила, – с улыбкой киваю я.

– Это Бог и сообщил Адаму в Эдемском саду.

– Верно. «Как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей»[17], – цитирую я и вдруг добавляю: – Вот интересно, а секс-роботы…

– Простите, что? – переспрашивает Клер.

– По-вашему, все названия пошли от Адама? Кошки, собаки, змея, фиговое дерево, секс-роботы?

– К счастью, нет, доктор Шелли.

– Не сомневаюсь, вы правы. Так расскажите мне, Клер, почему этот город назвали Мемфис?

– В 1819 году, когда его основали?

Перед моим мысленным взором возникает девушка, глядящая на озеро сквозь запотевшее окно.

– Да. Кстати, годом ранее появился «Франкенштейн».

– Не понимаю, о чем вы, – хмурится Клер.

– Роман «Франкенштейн». Он был опубликован в 1818 году.

– А, так вы о парне с болтом в шее?

– Более-менее.

– Я видела фильм.

– Вот для чего все мы здесь, – говорю я.

Клер вновь бросает на меня озадаченный взгляд.

– Речь не об экзистенциальном вопросе: «Для чего мы существуем». Я о здешней выставке «Тех-Секс-По», – поясняю я. – Организаторы обожают, когда название города ассоциируется с идеей мероприятия. Мемфису и «Франкенштейну» по две сотни лет.

– И какая между ними связь?

– Технологии, искусственный интеллект. Это очень созвучно роману «Франкенштейн». Книга о том, как можно создать новую, искусственную жизнь. Первая история о нечеловеческом разуме!

– А как же ангелы? – Клер смотрит без тени улыбки.

– Ангелы? – изумляюсь я. Что она такое говорит?

– Конечно. Это же нечеловеческий разум.

– Ах, вот вы о чем! Я имею в виду первый искусственный разум, созданный человеком.

– Ко мне являлся ангел, доктор Шелли, – тихо произносит Клер.

– Это прекрасно, Клер.

– Мне не нравится, что человек вздумал играть в Бога.

– Понимаю. Надеюсь, вы не обиделись?

– Нет, конечно! – Тряхнув блестящими волосами, Клер указала на карту города. – Вы спрашивали, почему в 1819 году нашему городу дали такое название. Здесь протекает река Миссисипи, а египетский Мемфис стоял на реке Нил. Помните Элизабет Тейлор в роли Клеопатры?

– Да.

– На съемках она носила собственные драгоценности. Подумайте об этом.

Я молчу, послушно обдумывая услышанное.

– Так вот, большинство украшений ей подарил Ричард Бартон, – продолжала Клер. – Он был англичанином.

– Точнее, валлийцем. Он родом из Уэльса, – поправляю я.

– А где находится Уэльс?

– В Великобритании, но не в Англии.

– О, как сложно!

– Великобритания состоит из Англии, Шотландии, части Ирландии и Уэльса.

– Ясно. Ну, я в ближайшее время туда не собираюсь, поэтому могу не вникать в эти тонкости, – смеется Клер. – Давайте взглянем на карту Мемфиса. Город расположен в дельте реки, как и египетский Мемфис, который лежал в дельте Нила.

– Вы бывали в Египте? – интересуюсь я.

– Нет, зато ездила в Вегас. Там все очень реалистично. Почти, как в настоящем Египте.

– Говорят, в Вегасе есть аниматронный Сфинкс.

– Есть, – кивает Клер.

– Наверное, его можно назвать роботом.

– Может, вы бы и назвали. Но не я.

– О здешнем Мемфисе вы знаете все?

– Надеюсь, что да, доктор Шелли. Если вам интересна личность Мартина Лютера Кинга, советую посетить наш Национальный музей гражданских прав на территории мотеля «Lorraine», где его застрелили. Вы успели посетить музей?

– Еще нет.

– А «Graceland», поместье Элвиса?

– Еще нет.

– А нашу главную музыкальную улицу Бил-стрит, которую еще называют «Домом блюза»?

– Еще нет.

– Слишком многого в вашей жизни «еще нет», доктор Шелли.

А ведь она права! Я живу в постоянной раздвоенности, где-то в промежутке, ни там, ни тут. Все неопределенно, неустойчиво. Моя жизнь – эксперимент, новый (и, возможно, удачный) проект.

– Одной жизни недостаточно…

– Чистая правда, – улыбается Клер. – Не отчаивайтесь. Там, по ту сторону, у вас будет целая вечность.

Клер смотрит вдаль, глаза ее сияют спокойной уверенностью.

– Не хотите сходить со мной на воскресную службу? – спрашивает она. – В настоящую церковь, не то, что у белых, где скука смертная.

Наушник Клер издает звуковой сигнал, и металлический голос диктует ей какое-то указание, которое я не слышу. Девушка отворачивается к микрофону, чтобы сделать объявление по громкой связи. Пока я жду, в голове возникает вопрос: какова разница между желанием жить вечно и желанием прожить несколько жизней одновременно.

Можно быть собой и кем-то еще. А если сделать собственных двойников – загрузить в них копии моего сознания и напечатать тело на 3D-принтере, – тогда Рай номер один поедет в поместье Элвиса, номер два – в музей Мартина Лютера Кинга, а номер три насладится блюзом на Бил-стрит. А потом все копии встретятся и отправят информацию о прожитом дне в мой мозг, то есть подлиннику (каковым мне хотелось бы себя считать).

«Какая сущность твоего сложенья?

Тьмы чуждых образов живут в тебе»…

Клер с улыбкой поворачивается ко мне, и я невольно произношу вслух:

– Нет, я не хочу жить вечно.

– Простите, не расслышала? – переспрашивает она, наклоняясь ближе.

– Я говорю о бесконечной жизни. Не хочу жить вечно, – объясняю я.

– Вот как? – Клер приподнимает безупречную бровь. – Лично я собираюсь быть рядом с Иисусом, но вы вольны поступать, как считаете нужным.

– Благодарю. Кстати, вам уже удалось пройтись по выставке?

– Я всего лишь представитель местного подрядчика, и детальное знание участников в мои обязанности не входит.

– Так вы еще не видели роботов?

– Видела. Они работают в кафетерии. И, честно говоря, я не в восторге.

– Почему?

– Мне принесли яичницу с помидорами, и когда я воскликнула: «Простите, я не заказывала помидоров!» – ответ был: «Спасибо, мэм! Приятного дня!». А потом эта штука покатилась куда-то к фонтану. Они даже ходить не умеют, вот и ездят на колесиках.

– Верно, роботы пока не умеют ходить, ходьба для них еще слишком сложна. Будьте снисходительны, Клер. Процессор тяжело справляется с неожиданностями.

Клер глядит так, словно сомневается в моем умственном развитии.

– То есть помидор – это «неожиданность»? – уточняет она.

– Не сам помидор, конечно. Неожиданна ваша реакция.

– Знаете, моя мать, чтобы прокормить семью, всю жизнь проработала в ночной закусочной, с шести вечера до шести утра. Она могла одной рукой вышвырнуть вон пьяного посетителя, а другой протягивать еду голодным детям. Образования мама почти не получила, и мозги у нее были самые обыкновенные.

– Это одна из точек зрения. И я ее уважаю, – вежливо говорю я.

– На самом деле я тут случайно. Возникла срочная необходимость, и меня перевели сюда с Чемпионата мира по барбекю.

– Ого!

– Чемпионат сейчас в самом разгаре. Ради него к нам в Мемфис ежегодно приезжают более ста тысяч посетителей. Это крупнейшее мероприятие, объединяющее любителей барбекю. Вы не знали?

– Нет.

– А начинала я с Соусных боев. Когда в огромную емкость наливают полторы сотни литров соуса для барбекю, потом туда залезают два борца, и начинается схватка. Грязно, шумно, но очень весело!

– Клер, вам тоже доводилось участвовать в Соусных боях?

– Лично мне? Нет, доктор Шелли, – засмеялась она.

– Но вы же чемпион!

– Нет, я лишь организовываю соревнования.

– Ясно… А он со вкусом? В смысле, соус, – спрашиваю я чуть погодя.

– Еще бы! Кожа потом пахнет неделями! Каждая собака в городе преданно провожает вас до дома. А позади остается цепочка забавных следов: две ноги и четыре лапы. Теперь на мне организация Чемпионата в целом: спонсорство, реклама, игры, призы.

– Впечатляюще, Клер!

– Да. В своем деле я профи.

– Вы и выглядите, как профи. Может, все дело в прическе? Очень профессионально уложенные волосы.

– Спасибо, доктор Шелли. Остались еще какие-нибудь вопросы?

– Не пройдетесь со мной по выставке? Мало ли, вдруг поменяете свое мнение о роботах. С радостью дам пояснения, я ведь кое-что понимаю в роботах. Правда, не в тех, что для секса.

– Я христианка, доктор Шелли.

– В Библии ничего не сказано против роботов.

– «Не сотвори себе кумира». Одна из десяти Заповедей.

– Выходит, робот – кумир? Идол? – допытываюсь я.

– Он слишком похож на человека, сотворенного по образу и подобию божьему.

– Подобие бога, которое оживает?

– Я бы не назвала это жизнью. Мы обманываем себя, если думаем, что роботы «живые». Вдохнуть жизнь может только Бог!

– Вы уверены, Клер?

– Я не собираюсь это проверять, доктор Шелли. Не хочу рисковать своей Вечностью.

– Далеко же вы замахнулись!

– Да, – кивает она.

Молодая женщина в облегающих кожаных брюках и индейской замшевой куртке с бахромой подбегает к столу Клер и взволнованно тараторит, даже не замечая, что перебила наш разговор:

– Я разыскиваю представителей компании «Интеллектуальные вибраторы». Это срочно! Где их стенд?

– Мэм, вы организатор, участник или покупатель? – сделав глубокий вдох, уточняет Клер.

– У меня катастрофа!

– Что случилось?

Женщина с содроганием произносит:

– Я случайно выложила в «Фейсбук» свои фотографии, где я – практически голая, если не считать мокасин, – пользуюсь вибратором этой фирмы!

– Опрометчивый поступок, – замечаю я.

– Это нарушение закона о конфиденциальности личных данных! – Женщина в индейской куртке кидает на меня свирепый взгляд. – Я хочу поговорить с демонстратором на стенде компании! При продаже мне показывали, как на вибраторе работает камера. Я была уверена, что кнопка включения камеры на отдельном пульте. Мне почему-то не сообщили, что запись автоматически выгрузится в привязанное по умолчанию приложение, если я не указала иного! – кипятится она.

Закусив губу, Клер сосредоточенно глядит в экран. Ее наманикюренные пальчики быстро печатают название компании: «Интеллектуальные вибраторы».

– Скажите, а зачем вам на вибраторе камера с пультом управления? – не могу не спросить я.

Женщина в индейской куртке смотрит на меня со смесью злости и презрения.

– Теледильдоника[18], – наконец, отвечает она.

– Простите, что?!

– Вы не слышали о теледильдонике?

– К сожалению, нет. Правда, я из Англии.

Незнакомка смотрит на меня с жалостью. В ее глазах читается: «Вы-то здесь что забыли?!»

– Изначально идея в том, чтобы два или больше партнеров могли заниматься сексом, находясь в разных местах. Но ощущения такие же, как если бы все происходило в одной комнате.

– А на деле как? Эффект есть?

– Есть. И еще можно делиться фотографиями.

– Со всеми друзьями в ленте «Фейсбук»?

– А вот это уже не ваше дело, ясно? – рявкает пострадавшая.

– Поздновато вы спохватились о секретности, – ехидно замечаю я. (Она меня сейчас точно ударит!)

– Ваше имя и фамилия, мисс? – на мое счастье вмешивается Клер.

– Полли Ди. Я так и зарегистрирована в списке.

– У нас нет списка.

– Найдите список VIP-персон. Я из журнала «Vanity Fair».

– Но у нас нет такого списка, мисс. Я уже вызвала представителей компании. Сейчас подойдет представитель «Ин-Виба».

– Ловко вы сократили название компании! Браво, Клер! – фыркаю я.

Теперь уже Клер окатывает меня ледяным взглядом. Она скрестила руки на груди, давая понять, что наше общение закончено, и мне пора убираться по своим делам.

– Я должна вернуться к работе, да и вас ждут дела, доктор Шелли, – холодно произносит Клер. – Стенд «Перспективных решений для взрослых» находится по левую сторону, там есть указатель.

– Это вообще кто? – не стесняясь меня, спрашивает у Клер Полли Ди. – Уверена, что не врач. Тогда кто же? Порнозвезда?

– До свидания, Клер. Удачи, Полли, – невозмутимо говорю я и шагаю прочь.

– Хамло! – раздается сзади.

По пути к «Перспективным решениям для взрослых» я миную стенд компании «Сингулярность». На экране транслируется беседа Илона Маска и Рэя Курцвейла, изобретателя и футуролога, о технологической сингулярности[19] – моменте, когда ИИ[20] изменит нашу жизнь раз и навсегда. Я замечаю молодых людей в футболках с надписью: «Освободись от мяса». И речь не о вегетарианстве. Эти ребята верят, что вскоре наш разум освободится из плена физического тела, состоящего из мяса.

Впрочем, пока все мы люди, обычные, земные, иногда даже слишком (кстати, довольно странная мысль, если вдуматься), и восемьдесят процентов интернет-трафика приходится на порнографию. Первые небиологические формы жизни, которые поселятся в наших домах, будут не роботы-официанты, умеющие распознавать все тонкости гастрономических пристрастий людей, и не милые крошки-инопланетяне И-Ти для детей. Давайте-ка начнем с самого начала – так будет правильнее всего. Поговорим о сексе.

* * *

Парень в наушниках с микрофоном и двумя сотовыми жестом приглашает меня следовать за собой во внутренние помещения «Перспективных решений для взрослых». У него вид типичного вышибалы из ночного клуба: здоровяк, широкий торс, короткие ноги, толстые руки, помятый костюм, в котором бедолаге явно жарко. Я вхожу в комнату с диваном и кофейным столиком, на котором аккуратно выстроились банки с колой. Рон Лорд, сразу же открыв две из них, одну протягивает мне.

– Большой путь от Три-Кокс, да, Райан? – улыбается Рон.

– Простите?

– Три-Кокс[21], деревушка в Уэльсе, где я начал творить Будущее.

– Звучит амбициозно, Рон.

– Да, у меня большие амбиции. Посмотрите в гугл-картах, деревня так и называется. У меня мама немного ясновидящая. Она мне сразу сказала: «Это знак». В Три-Коксе я собрал своего первого секс-робота. Заказал эту куклу по почте. Она пришла разобранная, запчасти в отдельных коробках, как расчлененка. Мне понадобились отвертка и видеоинструкция. «Lego» для взрослых, честное слово, – ухмыляется он.

– Знаю, вы много трудились, начинали с самых низов.

– Точно! Именно с «низов» вот такой крошки все и началось! – хохочет Рон.

На диване сидит сделанная в человеческий рост кукла с длинными каштановыми волосами, рассыпавшимися по плечам, в джинсовых шортах и куртке. Огромная грудь, похожая на пару шаров для боулинга, туго натягивает розовый топик.

– Это она? Та самая, первая? – интересуюсь я.

– Имейте уважение, Райан. Моя первая сейчас на заслуженной пенсии. И вообще, это был штучный экземпляр, под заказ. Я до сих пор ее нежно люблю, но те технологии уже устарели. А образец на диване – часть моего ассортимента для франшизы. Взгляните-ка! Можете снимать на телефон! – Рон приподнимает куклу, и я вижу, что она сидела на специальном коврике с надписью: «Киска». – Видите? Умный коврик. Сажаешь на него куклу, и коврик работает как зарядное устройство. Кстати, ее можно использовать и в машине, работает от розетки в прикуривателе. В ягодицы вмонтированы электроды.

Рон хватает iPad и проводит толстым пальцем по экрану.

– Это фабрика в Китае, где производятся мои куклы, – хвастается он. – Сначала делают туловища. Видите, корпус, подвешенный на трос, едет по конвейеру. Там уже все, как положено: оба отверстия, готовые к использованию, грудь шестого размера. Сейчас решил для разнообразия сделать модель со съемной грудью, но в Китае пока нет подходящей линии. Нужно искать специалистов. Погодите, тут опять туловище, снова туловище. – Рон нетерпеливо листает фотографии. – Нашел! Вот крепятся руки. Изящные, красивые. Затем ноги. Глядите, какие длинные! Немного длиннее, чем в жизни. А форма? Это плод фантазии, а не настоящий человек. Можно создать все, что хочешь. Потом приклеиваются ресницы и в последнюю очередь добавляют волосы. Оцените глаза! Это же Бемби для больших мальчиков!

Рон усаживает куклу обратно на коврик и отхлебывает колы.

– Между прочим, весит не больше пушинки. Пусть мужчина почувствует себя сильным.

– А что такое секс-роботы по франшизе? – спрашиваю я.

– На мой взгляд, тут два пути. Вариант первый, с которого начинал и я: купить и пользоваться. Один-два раза в год привозить на техобслуживание, в зависимости от степени износа. Заказывать по интернету запчасти, если что-то пришло в негодность или истрепалось. Можно поступать с секс-роботом именно так. Мы также предлагаем обмен на новую модель с зачетом стоимости старой, которую клиент сдает. У нас очень гибкая система продаж. Второй вариант, по-моему, современнее и финансово привлекательнее – прокат «XX-ботов». Но тогда возникает вопрос, где же брать в их аренду? Так у меня родилась идея франшизы, которую я и продаю здесь, на выставке.

– Выходит, вы нарекли своих роботов «XX-ботами»? – улыбаюсь я.

– Угадали, Райан! Хорошее название?

– Хорошее.

– Видите ли, взятый на прокат робот – это столько же удовольствия и ноль проблем. Поломки, хранение, усовершенствование, постоянно обновляющиеся технологии уже не ваша головная боль. Большинство людей приобретают одного робота для личных нужд. А если у вас вечеринка с друзьями? И все хотят опробовать секс-робота? Аренда очень выручает в случае мальчишников: закажите дюжину девчонок и веселитесь в свое удовольствие! У нас есть на любой вкус: блондинки и брюнетки, пышечки и стройные. А есть и такие ребята, которым только робота подавай, когда жена в отъезде. Женщины редко бывают дома, это не новость. И я их не виню. Как говорит моя мама, женщины изменились, а эмансипация больно ударила по мужчинам. Взять напрокат робота, когда тебе одиноко, – безопаснее и дешевле, чем искать приключений с незнакомым человеком. Ни болезней, ни видео, размещенного в отместку, никто не украдет твои драгоценные «Ролекс». Одна бизнес-леди, моя знакомая, бронирует заранее, раз в квартал. Да-да, не удивляйтесь, Райан, заказывает робота для своего супруга. Он в полном восторге! Жена всякий раз берет напрокат новую модель, чтобы сделать мужу сюрприз. И это лишь укрепляет связь между супругами. Как трогательно, когда в семье есть общее увлечение! Конечно, после каждого клиента моих девочек отмывают, дезинфицируют, ароматизируют. Кстати, на выбор предлагается несколько отдушек: мускус, цветочная, древесная или лаванда. Девочки одеты либо так же, в джинсовый комплект, или в простое платье. Другие наряды можно взять напрокат или приобрести.

– Напоминает Барби, – улыбаюсь я.

– Ха-ха, Барби! – закивал Рон. – Отличная шутка! Но вы же понимаете, почему мальчики не могут играть с Барби всю жизнь? Хорошее сравнение, надо об этом подумать. Мама обхохочется, когда я ей расскажу. Кстати, мама принимает активное участие в моем бизнесе. С самого первого дня. И еще: всех наших девочек регулярно совершенствуют. Им перепрошивают системную плату. Словарный запас у них небольшой. Ну, в порнофильмах лексикон довольно ограничен, сам знаешь. Но мы приняли решение расширять вокабуляр наших моделей. То есть они могут произнести больше, чем просто: «Привет, красавчик!»

– Не планируете обзавестись подобной службой в аэропортах, Рон?

– Буквально с языка сняли! Давно об этом подумываю. А пока хочу связаться с компаниями автопроката типа «Avis», чтобы в их машинах на пассажирских сиденьях были установлены наши «XX-боты», полностью заряженные и готовые к использованию. С моими роботами путешествие становится куда приятнее! В дороге никто не ноет, что хочет есть, не просится в туалет. Никто не критикует твой выбор гостиницы или музыки. Рядом тихо сидит длинноногая красавица с распущенными волосами. Если не хочешь ее светить, просто упаковываешь и кладешь на заднее сиденье или вообще убираешь в багажник. Не все готовы открыто заявить о своей личной жизни.

Рон подходит к кукле и выворачивает ей ноги к плечам.

– Вот смотрите, могу показать еще раз. Видели, как плавно двигаются? Теперь она сложена пополам. Разве что какая-нибудь акробатка сумеет вытворить такое же. Класс, скажите, Райан? Просто, как складной велосипед! Когда, наконец, запустят беспилотные автомобили, мои клиенты будут располагаться на заднем сиденье с «XX-ботом» и получать от поездки сплошное удовольствие. И никакого стресса от вождения! Я уже веду переговоры с компанией «Uber». Я сделал ставку на прокат автомобилей. Забрал машину в одном городе, оставил в другом. У меня пять моделей «XX-ботов», включая самую бюджетную, которая сейчас на диване. У этой малышки нейлоновые волосы, поэтому они иногда электризуются, она немного жужжит, однако работает безотказно. Простая, надежная конструкция для секса без затей. Обратите внимание, три дырочки, все одинакового размера. Нет! Не в одном месте! Райан, у вас хоть раз был секс с женщиной? Где, по-вашему, должны находиться отверстия? Спереди, сзади и рот.

– А ноздри? – веселюсь я.

– При чем тут ноздри?! Она же не чертов йети! Ах, вы шутите! – расслабляется Рон, заметив мою улыбку. – А теперь сосредоточьтесь и суньте палец вон туда. Чувствуете? Все отверстия вибрируют, в любой позе! Ви-бри-ру-ют! Ноги и руки двигаются очень естественно. Ее можно расположить как угодно. У всех моделей отличная «растяжка», чтобы разводить ноги как можно шире. Очень популярная опция, особенно среди полных клиентов. Кстати, эта модель тоже разговаривает. Скромный, но качественный речевой отклик. Все равно что общаться с иностранкой, которая плохо говорит по-английски.

– А имя-то у нее есть? – интересуюсь я.

– Хороший вопрос. И вот вам мой ответ. Я принял решение не давать своим роботам имен. И не потому, что неэтично называть, к примеру, ягненка, которого собираешься съесть. Это скорее, как очень дорогие краски, которые продаются в магазине. (Мы недавно делали в доме косметический ремонт). Так вот, каждая краска имеет свой уникальный номер. Ведь в той или иной краске мне видится один оттенок, а тебе другой. К тому же человек может вовсе не различать цветов. К примеру, что, мать его, означает «Приглушенный синий»? Или «Уимборнский белый»? Типа «Уимборнский белый» звучит веселее? Для меня да. А как вам оттенок коричневого под названием «Ослиная шкура»? С каких пор все ослы сделались одинаково коричневыми? Мой папа держал ослов… правда, это долгая история, не будем отвлекаться.

То же самое и с моими девочками. Я мог бы дать каждой имя, например, «Вулкан» или «Осень», или «Черри» и тому подобное, но клиенту захочется назвать ее как-нибудь вроде «ночная пташка Джули». Вот пусть клиенты и называют своих «пташек», как им заблагорассудится. Впрочем, сейчас вроде не принято называть женщин пташками? А мне это слово всегда нравилось. Оно их точно определяет в целом. В хорошем смысле, поймите меня правильно. Ведь пташки всегда где-то летают. Вроде бы вот она, сидит на твоей руке, но в следующий миг уже упорхнула. К тому же пташкам нравятся ничтожные червяки.

Рон задумчиво глядит куда-то вдаль, но через секунду продолжает:

– Итак, вернемся к моей бюджетной модели. Если сравнивать с автомобилями, то она, как машина с тканевым салоном и пластмассовым рулем, но из точки «А» в точку «Б» доставляет исправно. Выпускается только в белом цвете. Моя невестка, чудесная темнокожая женщина, как-то сказала: «Рон, не вздумай делать бюджетную модель с темной кожей!» Я люблю женщин, честное слово! И тогда я решил, что стоит проявить уважение. Иначе Бриджет мне потом весь мозг вынесет! – хохочет он. – А теперь смотрите сюда. Это «Land Cruiser» среди моих моделей. Красотка с большим потенциалом. Практически девчонка из соседней квартиры, причем готовая с тобой на все. У такой гораздо больше перспектив. Внутри пневматика, а значит, ощущения будут мягче. Грудь мягкая, как подушка. Это идея мамы. По ее словам, многие мужчины любят засыпать у женщин на груди: привычка из детства. Потрогайте соски! Самый высококлассный силикон! Никакого жесткого пластика: будто металлические наперстки, мать их. А эти – сама нежность. Если вас заводит женская грудь, как и меня, то без мягкого силикона не обойтись. А теперь взгляните сзади. Я приподниму ей платье. Видите? Кружевные стринги. Очень удачная деталь. Симпатичная попка, которая немного колышется при движении. Опять же мягкий силикон. Батарея мощнее, и кое-где тело уже приятно теплое. Мои девчонки могут показаться наощупь холоднее, чем живые девушки. Признаю, они холоднее. Плоть ни с чем не спутаешь. Зато мои пташки не становятся под тобой влажными и липкими, как чертовы надувные куклы. Фу! Будто на водорослях лежишь! Одно мучение, согласны? Все равно, что замотать член в пищевую пленку!

– А вот, – Рон указывает на очередную модель, – наша спортсменка. Горячая штучка. На ней теннисная форма. Она наклонилась, чтобы поднять парочку мячей. Тело упругое, осиная талия и грудь аж седьмого размера. Причем, буфера, как и киска, всегда теплые. Батарея плюс тепловой слой. Аккумулятор держит до трех часов, что даже слишком. Ведь мужчины кончают минуты за четыре. Можно устроить вечеринку, предложить всем гостям развлечься с моей красоткой, а в перерывах перекинуться в карты без страха, что она преждевременно разрядится. Когда у прошлых моделей садилась батарея, они не выговаривали слова, жужжали громче. Никто особо не жаловался, но я подумал, что оставить все, как есть, было бы с моей стороны непрофессионально. Взгляните-ка на ее сандалии. Нравятся? А бюджетные модели выпускаются босоногими: трогательно, прямо как во французском мюзикле «Отверженные». Вы еще не пробовали повеселиться с секс-роботом? Тогда мои девочки в вашем распоряжении. Главное – потом никакого раскаяния и затаенной тоски, как у Саган в «Здравствуй, грусть!». И никаких переживаний, был ли у нее оргазм. Все мои пташки кончают одновременно с мужчиной.

– По-моему, эта модель выше остальных.

– Верно подмечено, Райан. Рост теннисистки 163 сантиметра, а другие чуть пониже – 157 сантиметров. Для китайского и азиатского рынков мы их делаем поменьше. А те, что я вам показал, – для Америки и Великобритании. Одно время я планировал выпустить партию с ростом супермодели, но потом передумал. Непрактично. Единственное, для чего годится подружка-супермодель – похвастаться ею перед друзьями. Для всего остального манекенщицы слишком костлявы. Да и вообще, это они не едят, то не пьют… Короче, очень уж капризны. А мои девочки созданы для работы, и у них удобный рост. Конечно, на рынке представлены и совсем небольшие роботы, ростом с ребенка. Но я туда влезать не собираюсь. У меня правила. Да, можно купить робота с режимом семьи. Они рассказывают сказки, истории о животных и тому подобное – ощущение, будто студия «Disney» пересняла «Эммануэль». Ну уж нет! У меня четкие границы: исключительно взрослая тематика. Именно поэтому мы до сих пор не выпускаем кукол для путешествий. Райан, вы снимаете?

– Да.

– Отлично! – кивает Рон. – За стеной с экраном стоит кровать. Только для демонстрационных целей, поэтому не спешите разуваться. А теперь представьте: вы возвращаетесь домой, а там ждет такая красотка. Между прочим, меня дома ждет именно она. Для личного пользования я выбрал модель «Де-люкс». У нее все то же, что и у спортсменки, кроме мышц. Тело упругое, но не перекачанное, с более плавными женственными изгибами. Название «Де-люкс» означает, что здесь самые лучшие материалы. И настоящие волосы!

– Где?

– Что значит «где»? На голове, естественно! О, Господи, у моих роботов нет волос на лобке! Ни настоящих, ни искусственных! Они моментально превратятся в слипшуюся грязную массу. При заказе этой модели мы требуем двойной депозит, а еще клиент подписывает соглашение, обязуясь не проливать спиртные напитки, не ронять еду, не мочиться, не испражняться и не кончать на ее волосы.

– Неужели случались прецеденты? – изумляюсь я.

– К сожалению, да. Я бы ни за что такое не сделал, но некоторые умудряются. Нейлоновые волосы легко отмыть, да и замена стоит недорого – снимаешь и крепишь новые. С настоящими волосами так не выйдет. Здесь я целиком и полностью поддерживаю прекрасный пол: разве женщина позволит, чтобы какой-то ублюдок кончил ей на голову?

– Да уж. Просто отвратительно.

– Был бы я женщиной, не позволял бы парням кончать куда попало. Я вообще большой привереда. Особенно в еде. Терпеть не могу йогурт или горчицу. Не люблю крем-брюле, каши, белый соус и сало. Не понимаю прелесть банановых смузи и ненавижу миндальное молоко. Кто его только пьет? Зачем, черт возьми?! Мой врач пытался перевести меня на миндальное молоко из-за холестерина. А я ему: «Приятель, лучше уж инфаркт». Так вот, у «Де-люкс» богатый лексикон: порядка двухсот слов. С ней можно говорить о чем угодно: о футболе, о политике, на любые темы. «Де-люкс» выслушает до конца, не перебивая, даже если ты несешь откровенный бред, а потом ответит и довольно остроумно.

– Например?

– Ну, например, «Райан, ты столько всего знаешь». Или: «Райан, я не думала об этом с такой точки зрения. Расскажи про «Реал Мадрид». У нее широкий кругозор: изменение климата, выход Великобритании из ЕС, футбол… «Де-люкс» – прекрасный собеседник. В этом направлении мы и будем ее развивать по ходу появления новых технологий. Некоторым мужчинам требуется больше, чем просто секс. И я их понимаю. А теперь перейдем к модели «Винтаж». Смотрите, как здорово! Юбка с жакетом и шляпка-таблетка. Образ, навеянный ретропорно. Налицо интерес пожилых мужчин, которые искали молодую сексуальную красотку. Большинство стариков не столь богаты, чтобы позволить себе настоящую девчонку. В реальности, если деду приспичило замутить с молодой, ему придется отвалить кучу бабла. Причем ни один старикан не соблазнится черносливом, им всем подавай клубнику! Поэтому мы предлагаем альтернативу реальной жизни – жизнь воображаемую. Стоит взглянуть на «Винтаж», и ты словно в пятидесятых. А голос у нее знаете какой? Мы нашли дикторшу с «Би-би-си». Работала она, конечно, анонимно. Помню, заплатили тогда астрономическую сумму! Модель «Винтаж» можно заказать в мини-юбке по моде шестидесятых и с бусами в стиле хиппи. А еще она умеет петь «I Got You Babe» – почти как Сонни и Шер в шестьдесят пятом! Правда, губы не двигаются, но когда ты жаришь ее изо всех сил прямо в рот, это и ни к чему, верно? – ухмыляется Рон. – А еще у нас есть феминистка из семидесятых. Без лифчика, со спутанными волосами и фаллоимитатором для анального секса. Умно, да? Она трахает тебя!

– И как она в деле? – подмигиваю я.

– Не знаю, – отводит глаза Рон. – Я действительно испытываю все модели, но опробовать конкретно эту воздержался. В офисе мы ее в шутку прозвали Мадам де Сталь[22]. Она единственная кукла с именем. Кстати, ты читал Жермену де Сталь? Мне про нее рассказала мама. Я начал читать, а потом забросил. Оказалось не совсем то, чего я ожидал.

– И кто же ее заказывает?

– Несколько мазохистов да пара университетских профессоров. Все ретромодели выпускаются с разным цветом кожи, плюс можно оформить лобок на любой вкус. У звезд старого порно там вообще кусты росли. Кому-то нравится. Поэтому мы можем сделать куклу с волосами на лобке или без, но эта опция доступна только для моделей серии «Винтаж». Если клиент сомневается, вместе с куклой мы выдаем ему отдельный пакетик с лобковыми волосами и специальным клеем. Мы всегда просим клиентов не использовать свой клей. И потом, капнешь клей не с той стороны и получишь бороду, – смеется Рон.

– А кто в основном обращается по поводу ретрокукол? Пожилые мужчины?

– Вовсе нет. Клиенты у нас самые разные. В постели, как говорится, все равны. А для стариков у нас есть нечто вроде социальной услуги. Упомяните об этом в статье. Мы предлагаем десятипроцентную скидку всем, кто старше шестидесяти пяти, и дополнительные десять процентов по понедельникам. В первый будний день секс почти никого не интересует. Я тут вот что подумал – я ведь люблю порассуждать: когда в качестве одного из партнеров в половом акте выступает робот, формулировка «секс с несовершеннолетним» теряет смысл. Больше не действуют запреты типа «до шестнадцати ни-ни», и поэтому к нам часто обращаются школьники. Точнее, мальчики, которые хотят попробовать в первый раз. И по-моему, лучше так, чем пытаться переспать с одноклассницей, которая окажется сухая, как наждачка, и вовсе от тебя не в восторге. Можно быть старым, уродливым, жирным, вонючим, бедным, даже иметь венерическое заболевание – «XX-бот» выручит всегда. Это настоящая социальная услуга! Как думаете, есть у меня шанс удостоиться ордена Британской империи? Мама очень порадовалась бы.

– Ну, а женщины?

– А что женщины? Вы прямо как феминистка, Райан! У меня мама – ветеран борьбы за равные права, в Уэльсе про феминизм все давно знают. Роботы-мужчины существуют, но мы их выпускать не планируем.

– Почему?

– Вы изучали анатомию, когда учились на врача? Фактически робот-мужчина – не более, чем прикрепленный к телу вибратор. Манекен с витрины магазина, причем с неработающим членом – нет фрикционных движений. К примеру, робот не может трахнуть женщину сзади. Ей остается усесться на него и скакать, что очень утомительно, или положить поверх себя и быстро трясти, будто молочный коктейль взбиваешь. Никакого веселья. Особенно, когда она приняла ванну, расставила свечи, все любимые песни звучат в режиме повтора. Женщины любят романтику. Поэтому им гораздо проще пользоваться обыкновенным ручным вибратором. Удобно, надежно и можно одновременно смотреть телевизор. Я проводил маркетинговые исследования. Конечно, не сам лично, тут мне здорово помогает мама.

– Она много для вас делает, – замечаю я.

– Очень. Как я и говорил, с первого дня основания нашей компании. Еще один непростой момент с мужчинами-роботами: здесь, как нигде, важен размер. Среди женских моделей популярностью пользуются все-таки небольшие. Даже у шведов. Но если мужчина-робот слишком маленького роста, он вызывает отторжение. Как будто трахаешь собственного сына. Женщинам такое не в кайф, по крайней мере, большинству. Им нравятся крупные дядьки. Но если сделать робота слишком большим, женщине не хватит сил его поднять. А в крохотной квартирке, когда робот не используется, она постоянно станет об него спотыкаться, верно? Его же не выгонишь в бар, когда просто хочется побыть одной. Кроме того, у женщин обычно малолитражки, и вряд ли кому-то польстит лишнее внимание, когда она станет запихивать здоровяка вроде Дуэйна Скалы Джонсона в свой «Рено-твинго». Есть вариант сотрудничества с ночными клубами, – я знаю, куда стоит вкладывать прибыль! Можно выдать пробную партию роботов-парней на несколько вечеринок-девичников и посмотреть, как пойдет. Что-нибудь ради смеха, вроде оседлай-моего-коня. Если я соображу, как добиться нужного движения, то женщинам может и понравиться. Есть у меня пара идей: я же когда-то чинил тостеры-автоматы.

Этот рынок огромен, это – будущее!

– А теперь, – продолжает Рон, – я вам расскажу про Китай. Помните, у них была политика «один ребенок на семью»? Слава богу, от нее отказались. Трупики удушенных младенцев на рисовых полях. Жуть! Сейчас в Китае выросли миллионы молодых мужчин, которые обречены на жизнь без женщин, потому что всем не хватит. Как аукнется, так и откликнется. Думаете, они знали заранее? Китайский рынок сбыта будет гигантским! Недаром они уже построили фабрики, освоили технологии. Многие китайские мужчины предпочтут секс-робота, так как любят покорных женщин. А современные китаянки становятся слишком независимыми. Я ездил на предприятие и видел все своими глазами. Поэтому открываю завод в Уэльсе. Иначе все захватят китайцы. Добавлю немного конкуренции. Тем более, Китай ввязался в торговую войну с чертовой Америкой. Теперь кто знает, что случится? Цены на роботов могут взлететь до небес! Мама говорит, надо вспомнить Карла Маркса и контролировать средства производства. Заодно сделаю людям доброе дело. Райан, с тех пор, как начался Брекзит, в Уэльсе нет работы! Люди кричали: «Уэльс для валлийцев!», а сами, как и все в мире, лезли из кожи вон, лишь бы попасть за границу и найти работу. Последнее время валлийцы переженились друг на друге. Небольшой приток иммигрантов пойдет только на пользу, а то кровосмешение плохо влияет на мозги. Брекзит! Господи! Еще бы стену вокруг Уэльса из своего любимого лука-порея[23] возвели! Короче, я решил помочь с рабочими местами. Открою крупный завод по производству роботов, где будет полный сборочный цикл: от пяток до макушки. И еще планирую запустить небольшое предприятие исключительно по выпуску голов для роботов. Этакая мастерская. В Уэльсе полно классных ремесленников. Чайные полотенца, глиняная посуда, парикмахеры, которые сидят без работы, поскольку ни у кого нет денег на стрижку! Ну, конечно – ведь Уэльс только для валлийцев!

– А зачем вам отдельное производство голов?

– У «XX-ботов» довольно часто повреждаются лица. Например, робота швырнули в стену. Я уже всерьез задумался, не начать ли делать съемные носы. Можно, конечно, заменять лицо, но это канитель; проще приобрести целиком новую голову. Иногда секс бывает грубоватым, да? Но я не осуждаю. Недавно понял, что в ассортимент пора добавить «Любительницу активного отдыха». Антивандальная модель. Типа Лары Крофт. Под нее придется строить отдельную линию. Пойдет для фетишистов. Доминирование, удары хлыстами и прочие радости БДСМ. Китайцы к такому не притронутся, зато британцы, думаю, оценят. Я уже веду переговоры с «Caterpillar» и «JCB».

Это наше будущее.

Кстати, вы придете на мое шоу? Увидите девочек в деле!

Рон протягивает мне свой айпад.

– Оцените наш рекламный ролик! – улыбается он. – Как вам музыка? «Walking in Memphis»! Обожаю эту песню! Там еще есть слова: «Одна хорошенькая крошка дожидается Короля». Все они хорошенькие крошки, а мы – Короли!

– Не оттолкнете ли вы человека от реальности еще больше? – сомневаюсь я.

– Что в наше время можно назвать реальностью?

«Это самая фантастическая история из всех когда-либо написанных, но в ней, как и во многих современных произведениях, чувствуется связь с реальностью».

Журнал «Edinburgh Magazine», 1818

Человечество не выдержит слишком много реальности

– Вот почему мы сочиняем рассказы, – сказала я.

– А если мы сами – персонажи собственного произведения? – задумчиво произнес Шелли.

Мы по-прежнему заложники дождя. Я много пишу. Клер устроилась в уголке с шитьем. Полидори лечит больную лодыжку – в доказательство своей любви ко мне выпрыгнул вчера из окна. Идея принадлежала Байрону. От скуки он становится опасен.

– Мы только пьем да совокупляемся. Разве из этого выйдет рассказ? – мрачно негодовал Байрон.

– Из этого выйдет шедевр! – возразил Полидори.

– Мы спим, едим и работаем, – отозвался Шелли.

– Вы уверены? – Борясь с полнотой, Байрон ограничивал себя в еде, вдобавок страдал бессонницей и был ленив. – У меня никак не идет рассказ о сверхъестественном, – сетовал он, хотя сам и предложил устроить конкурс. – Сплошная скука. Мы скучные.

Полидори занят собственным творением, которое назвал «Вампир». Его увлекает переливание крови.

* * *

В продолжение темы сверхъестественного или просто желая развлечься, мужчины заговорили о курсе лекций, которые мы недавно посещали в Лондоне. Лекции читал лечащий врач Шелли, доктор Уильям Лоуренс. Выступления были посвящены вопросу источника жизни. Доктор, уверенный, что жизнь зарождает сама природа, отрицает наличие души как сверхъестественной силы. Человеческий организм – это кости, мышцы, органы, кровь и ничего больше. Конечно, с задних рядов раздался возглас: «Выходит, между человеком и устрицей разницы нет? По-вашему, человек – это орангутанг, примат, с “развитыми полушариями головного мозга”?» В «Times» написали: «Доктор Лоуренс всячески пытается нас убедить, что у людей нет души!»

– Тем не менее ты по-прежнему веришь в существование души, – обратилась я к мужу.

– Да, – кивнул он. – И задача каждого – разбудить собственную душу. Частицу себя, что не подвластна смерти и тлену; что оживает при виде правды и красоты. Если у человека нет души, он превращается в животное.

– Куда же уходит душа после смерти? – спросил Байрон.

– Неизвестно, – отозвался Шелли. – Нас должно заботить появление души, а не исчезновение. Тайна зарождения жизни кроется на земле, а не где-то еще.

– А пока на землю льет дождь. – Байрон, словно поверженный бог, беспомощно смотрел в окно. Он мечтал прокатиться на своей кобыле и становился раздражительным.

– Век наш короток, поэтому следует жить не так, как иные полагают правильным, а лишь потакая собственным желаниям. – Полидори взглянул на меня, положив руку себе на пах.

– Неужели в жизни нет ничего, кроме наших желаний? – удивилась я. – Не стоит ли отказываться от собственных устремлений ради более важной цели?

– Отказывайтесь, если это доставит вам удовольствие. А я предпочту быть вампиром, а не жертвой.

– Хорошо умирает тот, кто хорошо пожил, – заключил Байрон.

– Никто не получает удовольствия от смерти, – возразил Полидори. – Что вы от нее обретете?

– Доброе имя, – ответил Байрон.

– Доброе имя – не более, чем молва. Скажут обо мне хорошо или плохо, это всего лишь толки, – настаивал Полидори.

– Вы сегодня несносны, – проворчал Байрон.

– Нет, это вы несносны! – ответил Полидори.

Шелли притянул меня к себе.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Тебя, дорогая Мэри, самую живую из всех!

Клер яростно воткнула в шитье иголку, а Полидори громко запел, ударяя по дивану в такт мелодии:

– Живые, о, да! Живые, о, да![24]

Байрон поморщился и захромал к окну. Он резко распахнул створки, впуская в комнату дождь.

– Перестаньте! – Сидевшая у окна Клер подпрыгнула, словно ужаленная.

Байрон в ответ лишь расхохотался. Она пересела на другой стул, где продолжила исступленно пронзать иголкой шитье.

– Смерть – это обман. И я отказываюсь в него верить, – заявил Шелли.

– C радостью поверите, когда унаследуете батюшкино имение, – ехидно заметил Байрон.

Сколько же в нем язвительности, цинизма! Великий поэт, но недобрый человек. Видимо, отпущенные природой таланты не способны изменить наш нрав. Шелли беден, зато он самый щедрый из всех людей на свете. Байрон богат, ежегодно получает со своих поместий десять тысяч фунтов, однако тратит лишь на удовольствия. Живет, как вздумается. Нам же приходится быть очень внимательными. Точнее, мне приходится внимательно следить за расходами. Вряд ли Шелли знает, сколько может потратить, не выходя за пределы разумного. Мы постоянно в долгах. Но если я сумею продать рассказ, который пишу, нам удастся немного вздохнуть. Мама зарабатывала себе на жизнь пером. И я собираюсь последовать ее примеру.

– Я хотел бы еще кое-что сказать о душе, – проговорил Шелли.

Байрон издал стон. Полидори закашлялся. Клер раздраженно накладывала стежки на наволочку. Мои собственные мысли бродили далеко. С тех пор, как в голове появился сюжет рассказа, я думала только о нем. Возникшие перед внутренним взором смутные фигуры заслоняли собой все остальное. У меня будто помрачился рассудок. Чудовищная тень манила, не позволяя отвлекаться ни на что другое. Пока остальные пререкались и рассуждали о природе бытия, я поднялась к себе с кувшином вина и села за стол. Когда пьешь красное вино, тело не так ломит от сырости.

Прежде всего я решила хорошенько обдумать, что именно в природе человека отличает нас от других форм жизни. А что отличает от машин? Однажды отец взял меня с собой на фабрику в Манчестер. В цехе, словно рабы, трудились несчастные существа; однообразные повторяющиеся движения делали их похожими на автоматы. Работников выделяла лишь печать безысходности на лицах. Огромные прибыли идут не трудящимся в карман, а самому хозяину. Люди, служащие машине разумом, вынуждены прозябать в нищете.

В юности отец дал мне почитать «Левиафана» Гоббса[25]. И сейчас, когда я занесла перо над бумагой, невольно вспомнились строки оттуда:

«Если мы видим, что жизнь есть движение конечностей, источник которого находится в главном внутреннем органе, то почему бы не сказать, что автоматы (механизмы, приводимые в движение пружинами и колесами, как, например, часы) обладают искусственной жизнью?»[26]

Что же такое искусственная жизнь? У автомата нет разума. Это механизм, да и только. Другое дело жизнь биологическая: даже самый ничтожный человек достаточно разумен, чтобы доить корову, произнести свое имя, знать, будет ли дождь, и, возможно, размышлять над смыслом собственного существования. Если бы автомат обрел разум, можно было бы считать его живым?

Шелли помогает мне подтянуть греческий и латынь. Мы, обнявшись, лежим на кровати. Он без одежды. На подушке учебник. Я пытаюсь учить новые слова, Шелли нежно целует меня в шею. Мы часто прерываем урок, чтобы заняться любовью. Я обожаю его тело и не понимаю, почему Шелли столь беспечен к самому себе. Считает, что опасности грубого материального мира ему не страшны. Но ведь он соткан из тепла и крови. Я положила голову на неширокую грудь мужа, прислушиваясь к биению его сердца. Мы читаем «Метаморфозы» Овидия[27].

В Италии много красивых мужских статуй. Великолепные мужчины, застывшие на пьедесталах. А если поцеловать одного, он не оживет?.. Я провела пальцами по холодному мрамору, ощутив его монолитность. Обвила руками изваяние и задумалась о том, что передо мной форма, не содержащая жизнь. Шелли прочел мне из Овидия историю скульптора Пигмалиона, который влюбился в созданную им статую. И чувство скульптора было так сильно, что остальные женщины перестали для него существовать. Тогда Пигмалион взмолился Афине, прося послать ему живого человека, столь же красивого, как и каменное изваяние в его мастерской. Тем же вечером скульптор поцеловал созданную им статую. И вдруг с изумлением ощутил, что статуя отвечает на поцелуй. Прохладный камень потеплел. Дальше больше: волею богини статуя превратилась в прекрасную девушку. Случилась двойная метаморфоза: из неживого в живое; из юноши в девушку. Пигмалион на ней и женился.

– Наверняка Шекспир припомнил эту историю, сочиняя финал «Зимней сказки», где оживает статуя Гермионы, – сказал Шелли. – Сойдя с пьедестала, она обнимает мужа, тирана Леонта. Из-за его преступлений Время обратилось в камень, однако благодаря порыву Гермионы оно возобновляет ход. Утерянное вновь обретено.

– Да, – кивнула я. – В тот миг, когда по камню разлилось тепло. Когда каменные уста ответили на поцелуй.

– Губы хранят тепло и после смерти, – тихо проговорил Шелли. – Разве можно не провести ночь рядом с остывающим телом любимого? Не прижать к себе, изо всех сил пытаясь согреть его и любой ценой вернуть к жизни? И утешать себя, что он всего лишь замерз, а утром солнце принесет тепло…

– И перенести его поближе к солнцу, – невольно вырвалось у меня. (Не знаю, почему.)

Искусственная жизнь. Статуя оживает и сходит с постамента. Но как быть с остальным? Механизм не умеет думать. Что есть искра разума? Можно ли ее создать? Создадим ли ее мы?

«Какая сущность твоего сложенья?

Тьмы чуждых образов живут в тебе»…

В углах комнаты сгустились тени. Я размышляла о природе собственного разума. Когда мое сердце перестанет биться, вместе с ним умрет и разум. Ни один разум, даже самый выдающийся, не способен пережить тело. Воспоминание о поездке с Шелли и Клер возникает в моем повествовании подобно книжной закладке: не влияя на содержание, лишь отмечает некие вехи. Я собиралась сбежать из дома с Шелли, но моя сестра не пожелала оставаться одна, и тогда мы решили уехать втроем. План разрабатывали втайне от моего отца и мачехи. Должна добавить, что после смерти матери отец не смог жить один и вскоре вновь вступил в брак. У его второй жены начисто отсутствовало воображение, зато она неплохо готовила. Ее дочь Джейн рьяно принялась изучать сочинения моей матери и поменяла свое имя на Клер. Я ее не осуждала. Каждый имеет право измениться. Мы те, кем себя считаем. Когда отец заподозрил неладное, Джейн-Клер стала связным между мной и Шелли. Мы оба души в ней не чаяли, и, когда настало время покинуть отчий дом на Скиннер-стрит, было решено бежать втроем.

Звезды в небе, словно бесчисленные шансы. Четыре утра. Мы крадемся в войлочных тапочках, держа ботинки в руках, чтобы не разбудить отца. Впрочем, сон его особенно крепок после опиумной настойки, которую отец принимает от малярии.

Помню, как мы мчались по улицам просыпающегося города. Вот и экипаж. А рядом, словно ангел без крыльев, нервно расхаживал бледный Шелли. Он обнял меня, зарылся лицом в мои волосы, прошептал мое имя. Наш скромный багаж погрузили в карету, но я внезапно отпрянула от Шелли и, снедаемая угрызениями совести, побежала домой, чтобы оставить отцу записку на каминной полке. Я не хотела огорчать его. Конечно, я обманывала себя: я не желала огорчать отца, не предупредив его об этом в записке. Нашу жизнь определяют слова.

Кошка ласково потерлась о мои ноги…

Я уже мчалась обратно, быстрее и быстрее. Шляпка, подвязанная лентами, съехала на спину, во рту пересохло. Взволнованные и усталые, мы, наконец, тронулись в путь. Гнали на курьерских лошадях к Дувру; одуревшие от морской болезни плыли на боте в Кале. А потом – моя первая ночь в объятиях Шелли, в крошечной комнатке в темной гостинице. С улицы доносился грохот колес по булыжной мостовой, но мое сердце билось громче.

Это история любви.

Добавлю, что супруга отца вскоре отправилась за нами в погоню и умоляла Джейн-Клер вернуться. Думаю, мачеха была рада от меня избавиться. Шелли подводил нас с Клер к ее матушке вместе и по отдельности, горячо споря о любви и свободе. Вряд ли слова убедили мачеху, просто она изрядно утомилась и, наконец, пожелала нам доброго пути. Шелли торжествовал. Мы находились во Франции – родине Великой французской революции! Здесь возможно все!

Однако вскоре стало ясно, что возможно не так уж много.

Путешествие давалось с трудом. Одежда изнашивалась. Париж оказался грязным и дорогим. От дурно пахнущей еды болели животы. Шелли жил на хлебе и вине; я позволяла себе еще и сыр. Мы нашли ростовщика, у которого Шелли одолжил шестьдесят фунтов. Это позволило продолжить поездку, и мы отправились за город в поисках незамысловатой жизни и «естественного человека»[28], о котором писал Жан-Жак Руссо.

– Там будет говядина, молоко и свежий хлеб. Молодое вино и чистая вода, – говорил Шелли.

Звучало красиво.

В реальности все оказалась иным.

Несколько недель каждый из нас крепился, скрывая от остальных свое разочарование. Это была страна Свободы. Сюда в надежде обрести ее приезжала моя мама. Именно здесь родилось ее сочинение «В защиту прав женщин». Мы жаждали встретить понимание и искренность. Но на деле за любую мелочь фермеры брали с нас втридорога. Сами фермы поражали грязью и неухоженностью. Прачки воровали пуговицы и кружева. Проводники грубили, и даже ослик, которого Шелли взял внаем, чтобы мы с Клер могли по очереди ехать верхом, оказался хромым.

– Тебя что-то расстраивает? – спросил Шелли, обеспокоенный моим молчанием.

Нет, я не стала говорить про скисшее молоко, осклизлый сыр, несвежие простыни, полчища блох, постоянные дожди, грязь и кровать с периной, набитой соломой с клопами; про подгнившие овощи, хрящеватое мясо, червивую рыбу и заплесневелый хлеб; про чувство вины перед отцом; про мысли о матери; про жалкое состояние моего нижнего белья.

– Только жара, дорогой, – с улыбкой ответила я.

Шелли предложил мне скинуть одежду и искупаться в реке. Но я не решилась и, стоя на берегу, любовалась его молочно-белой кожей, скульптурными линиями стройного тела. В его облике ощущается нечто неземное. Какая-то незавершенность – будто телесная оболочка вылеплена наскоро, и душа может свободно входить и выходить, когда ей вздумается.

Хотя мы коротали время, читая Вордсворта[29], на самом деле Франция не располагала к поэзии. Она жила крестьянской жизнью.

Видя мое огорчение, Шелли достал нам места на баржу, которая отплывала из Франции и далее шла вдоль Рейна. Стало ли лучше? Надменная Швейцария. Пьяная Германия.

– Давайте-ка выпьем, – предложила я.

Так мы и проводили дни, вечно голодные, слегка навеселе, в тщетных поисках духовности.

То, что я ищу, существует. Главное – осмелиться найти.

Однажды в Мангейме мы увидели башни замка, грозно вырастающие из тумана. Шелли обожает замки, леса, развалины, кладбища – любые порождения человека или природы, наводящие на печальные размышления. И мы отправились по извилистому пути к замку, стараясь не замечать пристальных взглядов крестьян, работавших вилами и мотыгами. Наконец, у подножия замка мы остановились и зябко повели плечами. Хотя день стоял жаркий и солнечный, вдруг повеяло холодом.

– Как называется это место? – спросил Шелли у мужчины в повозке.

– Замок «Франкенштейн», – произнес тот.

Безлюдное мрачное место.

– Про замок ходит легенда, – начал возница. – Если желаете, могу рассказать за небольшое вознаграждение.

Шелли заплатил вдвое больше, и незнакомец оправдал его ожидания.

Замок некогда принадлежал алхимику Конраду Диппелю. Его любимая жена умерла в молодом возрасте, и алхимик, не в силах смириться с горем, отказался ее хоронить. Он исполнился решимости открыть секрет зарождения жизни. Один за другим слуги покидали хозяина. Диппель остался в одиночестве. Люди видели, как в предрассветной мгле и вечерних сумерках он бродил среди надгробных памятников и усыпальниц, утаскивал зловонные трупы, которые вынимал из могил, и перетирал кости мертвецов, чтобы смешать со свежей кровью. Он считал, что эта смесь в состоянии оживить недавно усопших.

У жителей деревни алхимик вызывал суеверный страх и ненависть. Они стали охранять кладбища, тревожно прислушивались в темноте, не послышатся ли шаги чернокнижника, не зазвенит ли колокольчик на уздечке его лошади. Много раз Диппель врывался в дома, где скорбели над телом покойника, и вливал свое жуткое снадобье в безвольные уста мертвеца, словно откармливал гуся для печеночного паштета. Однако ни один труп так и не воскрес. Наконец, жители деревни собрались вместе и заживо сожгли алхимика в его замке. С тех пор каждый камень там пропитан смрадом разрушения и смерти.

Я окинула взором руины замка. Внешняя лестница, темная, с провалившимися ступенями, поросшая травой, напоминала кошмарные гравюры Пиранези[30]. Полуразрушенная спиральная лестница вела куда-то вниз. Какие ужасы хранит подземелье замка? Я плотнее запахнула шаль. Вокруг веяло могильным холодом.

– Пойдем! – заторопила я к Шелли. – Нужно выбираться отсюда.

Он обнял меня, и мы поспешили в обратный путь. По дороге Шелли посвящал меня в тайны алхимии:

– Алхимики пытались найти три вещи: секрет превращения свинца в золото, рецепт эликсира вечной жизни и тайну создания гомункулуса.

– А что такое гомункулус? – поинтересовалась я.

– Существо, не рожденное женщиной. Искусственно созданное, богопротивное и злое. Подобие домового, уродливое и коварное творение темной силы.

Шагая в мрачных сумерках по извилистой тропе к гостинице, я пыталась представить жуткое существо. Человекообразное создание, не рожденное женщиной. Перед мысленным взором начал вырисовываться неясный силуэт.

Не маленький.

И не похожий на домового.

Я вообразила, что из недр моего сознания, словно из-за ширмы, хочет выбраться наружу некое создание. Оно напоминает рыбу, прижимающуюся к стенке аквариума. Эти чувства непередаваемы, я смогу выразить их только посредством рассказа.

Героя рассказа (герой ли он?) я назову Виктором. Имя Виктор означает «победитель», и он решит победить саму жизнь и смерть, загорится идеей проникнуть в тайны Природы. Однако он не алхимик, мне не нужны дешевые трюки. Виктор будет доктором, как Полидори или как доктор Лоуренс. Он разглядит течение крови, увидит, как устроены мускулы, как бьется сердце, познает крепость костей, гибкость мягких тканей. Изучит дыхательные пути, жидкости, плотные и желеобразные органы тела и даже напоминающий цветную капусту загадочный мозг.

Виктор создаст человеческое существо, гиганта, и оживит его при помощи электричества. Ливень, гроза, молния! Подобно Прометею, он украдет искру жизни у богов.

Какой ценой?

У него будет сила, как у десяти человек, и скорость лошади, мчащейся галопом. Он будет больше, чем человек. Но не человек.

И он будет страдать. Я убеждена, что страдание говорит о наличии души.

Машины не могут страдать.

Виктор, мой творец, не безумен, но наделен даром предвидения. Человек, окруженный семьей и друзьями. Я подведу его к краю пропасти и заставлю прыгнуть. Покажу испытанный им триумф и ужас.

Я дам ему имя Виктор Франкенштейн.

«Это разумное начало и есть основа любой материи».

Макс Планк

Реальность не выдержит слишком много человечества

– Ваше имя?

– Рай Шелли.

– Журналист?

– Посетитель. Меня пригласил профессор Штейн.

– Лекции профессора Штейна открыты для публики и транслируются на сайте Королевского общества.

Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе было создано в 1660 году для развития естествознания и распространения научных знаний. Здесь, между улицами Карлтон-хаус-террас и Молл, Лондон поражает роскошью и спокойствием. Здания в неоклассическом стиле – творения архитектора Джона Нэша – построены в период с 1827 по 1834 год. Оштукатуренные фасады с коринфскими колоннами, великолепные фризы и цоколи.

Неподвластная времени безмятежность прошлого – чувство, хорошо знакомое всем британцам, – на самом деле внедренное, или, если хотите, фальшивое воспоминание. Все, что кажется неизменным и прочным, есть лишь часть бесконечного исторического цикла разрушения и созидания. Революционные нововведения прошлого превращаются со временем в традицию, в идеал, который мы признаем и охраняем – до тех пор, пока не настанет пора очередных решительных перемен. Во всяком случае, Королевское общество въехало в одно из зданий на Карлтон-хаус-террас лишь в 1967 году. История такова, какой ее создают.

Сегодня история – это мы, ее творцы. Я наблюдаю, как в зале собирается публика: студенты с сумками через плечо; бородатые хипстеры; подростки в футболках, работающие в лондонском Центре инноваций в Шордиче; банкиры, щеголяющие в сшитых на заказ костюмах; компьютерные гики; любители научной фантастики; две мусульманки в платках, одетые в худи с изображением робота Софии[31].

В зале полно молодежи. У Виктора Штейна много подписчиков в «Фейсбуке» и «Твиттере». Его недавнее выступление на конференции TED[32] собрало шесть миллионов просмотров. Безусловно, это выдающийся ученый.

Профессора часто спрашивают, на чьей он стороне. И Виктор Штейн отвечает: «Здесь нет сторон. Бинарные системы остались там же, где и углеродные формы жизни, – в прошлом. Будущее не связано с биологией. Оно за ИИ».

Лекция начинается. На большом экране возникает красивая простая схема.

«Жизнь 1-го типа: основанная на эволюции» – гласит первая строка.

– Изменения происходят медленно, в течение тысячелетий, – поясняет Виктор.

«Жизнь 2-го типа: частичное замещение».

– Сейчас мы находимся здесь, – комментирует он вторую строку. – Человек может развивать свой мозг в процессе обучения, включая использование автоматизированных ресурсов. Мы совершенствуемся индивидуально и в масштабе поколения. В течение поколения человек приспосабливается к изменяющемуся миру: например, любой младенец с легкостью осваивает айпад. Изобретены всевозможные машины – для путешествий и для работы. Конные экипажи и ручной труд канули в прошлое. Мы также научились преодолевать некоторые ограничения человеческого тела: теперь нам доступны очки, лазерная коррекция зрения, замена тазобедренного сустава, пересадка органов, протезирование. Началось освоение космоса.

«Жизнь 3-го типа: полное замещение».

– В ближайшем будущем, когда настанет эра ИИ, наши физические ограничения вообще перестанут иметь значение! – Виктор Штейн заметно оживляется. – С большинством задач, которые сегодня приходится решать человеку, начнут справляться роботы. Разум, а возможно, и сознание станут независимы от тела. Человечество научится сосуществовать с созданной им небиологической формой жизни! Мы колонизируем космос!

Я слушаю лекцию и любуюсь Виктором. В нем сочетаются миссионерство и эрудиция – сексуальная смесь, перед которой невозможно устоять. Худощавая, но спортивная фигура. Копна волос, намекающая на жизненную энергию, и проблески седины, придающие солидность. Прямая челюсть, темно-синие глаза, безупречно свежая рубашка, сшитые на заказ слегка зауженные брюки, ботинки ручной работы. Женщины обожают Виктора. Мужчины им восхищаются. Он умеет завладеть вниманием публики. Может сойти со сцены, чтобы подчеркнуть важный момент. Любит комкать листки со своими записями и швырять на пол. Люди слушают Виктора, затаив дыхание, словно пастора. Но кого спасет его проповедь?

На экране возникает изображение «Витрувианского человека» Леонардо. В зале стоит благоговейная тишина. Рядом с фигурой мужчины неожиданно возникает шляпа на вешалке. Мужчина надевает шляпу и, повернувшись к зрителям спиной, шагает к появившемуся на горизонте морю. Слышится плеск волн. Мужчина продолжает идти, и вот уже вода достигает его шеи. Вскоре на волнах лишь одиноко покачивается шляпа.

Виктор Штейн выходит на середину сцены и произносит с улыбкой:

– Я неспроста назвал свою лекцию «Будущее человечества в постчеловеческом мире». Ведь искусственному интеллекту не свойственна сентиментальность. Он нацелен на достижение наиболее благоприятного результата. А человеческая раса – не самый благоприятный результат.

Виктор с удовольствием общается с публикой, разъясняет непонятное. Настало время вопросов из зала. Одна из мусульманок в худи с изображением робота Софии поднимает руку, и к ней подбегает ассистент с микрофоном.

– Здравствуйте, профессор Штейн! Как известно, в 2017 году робот София получила гражданство Саудовской Аравии. У нее больше прав, чем у любой жительницы этой страны. Какие выводы можно сделать об ИИ в связи с данным фактом?

– Никаких, – отвечает профессор. – Зато можно многое понять о Саудовской Аравии.

В зале слышится смех, но мусульманка не сдается.

– То есть в вашем дивном новом мире[33] первыми на свалку истории отправятся женщины?

– Вовсе нет, – возражает Виктор Штейн. – В мире ИИ устаревшие гендерные предрассудки исчезнут. Раз нет мужских и женских особей, значит…

Девушка в платке не дает ему закончить фразу. Профессор очень не любит, когда его перебивают, однако сдерживает раздражение.

– А как же секс-роботы? Пульсирующие вагины, которые никогда не скажут «нет»? – гневно спрашивает она.

– И на ресторан тратиться не надо! – выкрикивает какой-то молодой человек.

По залу прокатывается хохот. Молодой человек поворачивается к делегации мусульманок и с хорошо отрепетированной невинной улыбкой произносит:

– Шутка! Не обижайтесь! После лекции с меня кола!

Профессор чувствует, что утрачивает внимание аудитории. Он поднимает руку, призывая к тишине, и гул голосов в зале мгновенно стихает. Виктор обладает природным авторитетом – как укротитель львов.

– Давайте не путать понятия! Есть робототехника низшего и среднего уровня сложности, применяемая для решения узкопрофильных задач. Сюда, кстати, и относятся «пульсирующие вагины», даже если секс-кукла может произнести слово «красавчик» на восьми языках…

Слушатели смеются. На заднем ряду кто-то нетерпеливо машет рукой, желая вступить в дискуссию, но профессор с нажимом говорит:

– Пожалуйста, дослушайте! Так вот, существует колоссальная разница между узкопрофильной техникой и настоящим искусственным интеллектом, под которым я подразумеваю машины, способные к самостоятельному мышлению!

Профессор выдерживает паузу, давая публике осознать услышанное.

– И если вас заботит, не заменят ли в итоге женщин роботами, как в «Степфордских женах»… обожаю этот фильм, особенно с Гленн Клоуз. Вы видели? Нет? Очень советую! Там счастливая концовка…

Виктор шутит, дабы вновь обрести контроль над залом, приобщить всех к своей точке зрения, однако преодолеть сопротивление не так просто. С места поднимается еще одна женщина, явно собираясь перебить профессора. В глазах Виктора мелькает ярость, на миг он застывает как вкопанный, но быстро берет себя в руки. Лицо женщины мне знакомо. Привлекательная, хотя и слегка неряшливая: из-под заколки выбился золотистый локон, дорогая куртка порвана в нескольких местах.

– Профессор Штейн, вы пропагандируете искусственный интеллект, – говорит она. – На самом деле раса, которая будет создавать то, что вы называете ИИ, – это белые юноши-аутисты с низким эмоциональным восприятием и бедными навыками общения. И каким образом мир, сотворенный ими, окажется нейтральным относительно гендерных и всех остальных аспектов?

– Вряд ли китайцев можно назвать «белыми юношами-аутистами», – мягко возражает профессор.

– В Китае процветает шовинистическая культура, где мужчин с детства учат унижать женщин. Китайцы лидируют по производству и продажам секс-роботов.

Парень на заднем ряду снова машет рукой, прося слова.

– Мы прекрасно знаем, что самообучающиеся машины выдают весьма сексистские результаты, – не унимается женщина. – Amazon вынужден был отказаться от автоматизированной обработки резюме при приеме на работу, так как боты часто отдавали предпочтение кандидатам-мужчинам. В ИИ нет ничего нейтрального!

Виктор Штейн поднимает руку, прерывая гневный монолог женщины.

– Я согласен с вашими словами о нынешнем состоянии самообучающихся машин. Да, проблемы есть. Но я считаю, что они временные, а не системные.

Вцепившись в микрофон, который у нее пытаются забрать, женщина кричит:

– ЧТО ХОРОШЕГО В ИСЧЕЗНОВЕНИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА?!

В зале раздаются дружные аплодисменты. Хлопают даже некоторые мужчины в костюмах, рационально мыслящие, дальновидные. Виктор выглядит расстроенным. Впрочем, он обозначил бы свое состояние иными словами: «Меня не поняли». Профессор не отличается терпением, но знает, когда нужно выдержать паузу – подобно актеру или политику – перед тем, как произнести решающую фразу. И применяет один из самых удачных своих приемов: перебрасывает мостик от науки к искусству:

– «Неверно называя вещи, мы добавляем миру скорби».

Система распознавания речи выводит цитату на экран. Все молча смотрят на нее – красивую, как математическое уравнение. В зале повисает тишина. Профессор ждет, пока студенты закончат твитить цитату, а гики, наконец, отыщут ее в интернете. Виктор Штейн совершенно спокоен, словно в его распоряжении целая вечность. (Что, я полагаю, недалеко от истины. Ведь если все произойдет так, как предрекает профессор, то перед смертью он просто загрузит свое сознание в робота). А для простых смертных к тому времени, как лекция подходит к концу, на часах половина девятого вечера, среда.

Виктор говорит четко и размеренно. У него приятный тембр голоса, в речи проскальзывает едва уловимый акцент, появившийся за годы работы в Штатах.

– Помните, с чего я начал свою лекцию? – спрашивает профессор. (Читай: «Ну и для кого я тут распинался?») – Вовсе не гении из Кремниевой долины, а биологи превращают нашу жизнь в алгоритм. Барьер между органикой и неорганикой исчезает благодаря естественным наукам.

Аудитория затихла. Виктор продолжает говорить:

– Что такое алгоритм? Серия шагов для решения текущей задачи. Не стоит воспринимать задачу как препятствие. Это скорее вопрос: «КАК мне сделать?» Вот вам пример задачи: «Мой регулярный маршрут до работы». Или: «Я дерево. Как я испаряю влагу?» Иными словами, алгоритм можно сравнить с системой обработки данных. С точки зрения биологов, лягушки, картофель, люди – биологические системы обработки данных. А компьютеры – небиологические системы обработки данных. Если в систему вводится информация, и она неким образом обрабатывается, значит, люди не так уж уникальны. Разве этот вывод пугает? Скорее успокаивает. Человек порядком наломал дров, вообразив себя венцом творения: изменение климата, массовое уничтожение животных и растений, а также их естественной среды обитания, непоправимый ущерб дикой природе, загрязнение атмосферы, неконтролируемый рост населения, чудовищная жестокость и вместе с тем глупый инфантилизм…

Профессор умолкает. Красивое лицо Виктора серьезно. Он искренне верит в то, что добавляет мгновение спустя:

– Когда проект «Человек» подойдет к концу, не обвиняйте компьютерных гиков!

Гики разражаются громкими одобрительными криками.

– Помните, – говорит профессор, – наука предпочитает реальность, а не вымыслы. Ученые больше не считают гомо сапиенс уникальным видом.

Виктор с улыбкой поворачивается к экрану и указывает на цитату.

– «Неверно называя вещи, мы добавляем миру скорби». Альбер Камю. Возможно, не все его читали. А стоило бы. Во всяком случае, вы помните – кто-то лучше, кто-то хуже – библейскую историю про Эдемский сад, куда Бог привел Адама, дабы тот «нарек всякую душу живую». И если вы согласны со мной, что религиозные тексты и мифы отражают наши глубинные психические структуры, имейте в виду: именно человек дает названия всему, что есть на свете, и это важнейшая наша задача. Поэты и философы помогают нам в этом, а ученые, похоже, думают, что имена и названия нужны лишь для классификации. Наверное, еще во времена первых попыток найти новый путь, оторваться от алхимиков, мы позабыли о великой силе имени. Я не умею вызывать духов, но уверяю вас: присвоить вещи правильное имя – неизмеримо больше, чем просто нацепить браслет или ярлык, или серийный номер. Давая имя, мы даем ключ к пониманию той или иной вещи. В имени заключена огромная сила.

Виктор выходит вперед. Носки его ботинок оказываются четко у края сцены.

– В мире ИИ, о котором я мечтаю, исчезнут ярлыки. Исчезнут бинарные понятия: «мужское-женское», «черное-белое», «богатые-бедные». Исчезнет разница между сердцем и разумом, чувством и мыслью. Будущее не превратится в сюжет фильма «Бегущий по лезвию», где репликанты борются за право носить человеческие имена и на этом основании считаться людьми. Я говорю о значительно более масштабном явлении. Что мы сделаем, создав настоящий искусственный интеллект? Мы определим воззрение!

Виктор делает шаг назад и после эффектной паузы продолжает:

– Даже если – подчеркиваю! – даже если первый ИИ оправдает худшие опасения и начнет воплощать сценарий белых мужчин-аутистов, первая же итерация самообучения устранит подобные ошибки. Знаете, почему? Ответ прост: мы, люди, сможем запрограммировать будущее лишь один раз. Далее ИИ станет сам руководить процессом. И нами.

Спасибо за внимание!

Зал взрывается овацией.

АПЛОДИСМЕНТЫ. АПЛОДИСМЕНТЫ. АПЛОДИСМЕНТЫ.

Будущее – это программное приложение под названием «Вероятность»

Я верю Виктору. В это мгновение искренне верю. Валгалла и белые боги сгорят в огне, но вагнеровская опера «Золото Рейна» навечно останется тем, что она есть – истинным шедевром, – и ее оценят снова, подарив второй шанс, новую жизнь. Эра царившего на Земле человечества окажется лишь печальным прошлым, а сама планета превратится в один большой природный заповедник, ведь ИИ не нужны ни гигантские торговые центры, ни автомобили. Все мелочные страхи, что роботы отнимут наши рабочие места… «Чел, ты даже не представляешь, каким будет мир!» Кстати, последняя фраза не моя, это твит.

После лекции начинается фуршет. Со стен на нас взирают портреты великих ученых: Исаака Ньютона, Роберта Гука, Бойля, Франклина, Дарвина, Фарадея, Уотсона и Крика. Прости, Розалинд Франклин! А ведь именно она сделала первые рентгенограммы, которые впоследствии помогли Уотсону и Крику открыть структуру молекулы ДНК! А вот еще фотографии: создатель Всемирной паутины Тим Бернерс-Ли, Стивен Хокинг, Венкатраман Рамакришнан – ученый-биохимик, нобелевский лауреат «За исследования структуры и функций рибосомы». Столпы науки! А между тем, за все время лишь одна женщина, состоявшая в Королевском обществе, получила Нобелевскую премию – Дороти Ходжкин. Возможно, следующей ее удостоится новоиспеченная гражданка Саудовской Аравии – робот София?

Виктора окружают девушки в платках.

– Скажите, вы видели хансоновскую Софию вживую? У нее даже чувство юмора есть. Помните ее знаменитое: «Я уничтожу человечество»? – интересуется одна.

– Видел. София мне понравилась. Замечательный образец передового роботостроения. Попытка сотрудничества роботов с людьми во имя лучшего будущего.

На самом деле роботы не очень интересуют Виктора. Его главная цель – создание совершенного интеллекта, а роботы станут для людей «промежуточным видом», который подготовит человечество к новому статус-кво в грядущем мире. Однако суть его пока до конца неясна.

В теории владелец робота может отправить его на работу, а деньги забирать себе. Или использовать дома в качестве бесплатного слуги. Или с помощью робота обрабатывать свою органическую ферму. Вроде бы все прекрасно! Но когда в нашей жизни все идет строго по плану? Такое только во сне привидится!

Такое только во сне привидится.

Я смотрю в окно: по перилам балкона лупит кошка…

Волосы рассыпались по плечам, под кожаной курткой шелковая блузка – женщина, цеплявшаяся за микрофон, уверенно пробирается к Виктору. Она напоминает большую кошку: опасная, диковатая, словно львица из зоопарка, которую обучили читать и писать.

– Господи! Наша звезда порноиндустрии! – завидев меня, громко восклицает женщина в куртке.

Это Полли Ди, мисс VIP.

– Как ваши успехи с теледильдоникой? – интересуюсь я.

– А вы, собственно, кто? – спрашивает она, снимая меня на свой айфон.

– Со времени нашей прошлой встречи ничего не поменялось. Я по-прежнему врач. Вот, взгляните! – Раскрыв портмоне, я показываю Полли удостоверение личности.

На мгновение ей становится неловко, но, заметив, что к нам идет Виктор Штейн, Полли мгновенно переключается:

– Профессор Штейн! Меня зовут Полли Ди. Журнал «Vanity Fair». Я недавно писала вам по почте, а вы не ответили. Как же так? Я бы хотела задать вам пару вопросов.

– Сейчас неподходящее время для интервью, – вежливо отклоняет просьбу профессор. – Лекция размещена на сайте, и вы сможете направить мне все интересующие вопросы по ссылке.

– Но я хочу задать их вам сейчас! – не уступает Полли.

– Прошу прощения, я должен заняться гостями. – С этими словами Виктор дружески хлопает меня по спине. – Рай!

Я пожимаю плечами и улыбаюсь журналистке. В глубине души мне даже приятно. Однако вскоре радость улетучивается, и я чувствую себя словно в кошмарном сне: абсурдная прихоть судьбы свела двух самых несовместимых людей на свете. Да, это он. Собственной необъятной персоной.

– Рай, это Рон Лорд. Вы знакомы? – с улыбкой спрашивает Виктор.

Мятый льняной костюм, едва заметное пятно возле ширинки (полагаю, это моча) и розовая рубашка, не сходящаяся на животе между пятой и шестой пуговицами. В просвете виднеется поросячье-розовое тело.

Рон явно не ожидал меня увидеть.

– Привет, Райан. – Он неохотно протягивает руку. – Рад новой встрече.

– Рай. Меня зовут Рай.

– Это ведь уменьшительное от имени «Райан», верно?

– Это уменьшительное от «Мэрайя».

Рон молча переваривает мои слова. Особенность людей в том, что мы обрабатываем информацию с разной скоростью, в зависимости и от самой информации, и от человека. Иногда с машинами проще. Если заявить самообучающейся машине, что теперь я мужчина, хотя раньше был женщиной, новая вводная никак повлияет на скорость ее работы.

– Выходит, вы женщина? – наконец, выдает Рон.

– Нет, Рон. Я гибрид. Меня зовут Рай.

– Так вы парень?

– Я транс.

– Трансчеловек? – допытывется Рон.

– Трансгендер.

– Выглядите, как парень. Не мачо, а обычный парень. Девчонке я бы не давал интервью на «Сэкс-По»!

– Я транс, – терпеливо повторяю я.

– Рон решил стать инвестором в «Оптимале». – Виктор кладет руку на плечо Рона.

«Оптимал» – компания Виктора. Ее слоган: «Будущее уже здесь». И это меня напрягает: если будущее уже здесь, то где, черт возьми, настоящее?

– Мы с профом коллеги, – широко ухмыляется Рон.

– Вот как? – Я недоумевающе смотрю на Виктора.

– Да, – кивает Рон. – Нас объединяет Будущее.

Виктор молча улыбается (что, кстати, не всегда хороший знак).

– Рон, а где Клер? Вы взяли ее с собой? – спрашивает профессор.

– Да. Клер в гардеробе. В сложенном виде она полтора метра в длину. Уместилась в спортивной сумке. Там их несколько, в смысле сумок. На моей написано «Адидас».

– Думаю, наши гости с удовольствием пообщались бы с Клер. Она очень убедительна.

– Между прочим, зря вы так сказали о секс-роботах. Будто они не угроза для человечества. – Рон не разделяет оптимизма Виктора. – Каждая новая разработка – угроза, верно? Однажды роботы станут независимой формой жизни. Так вы мне говорили, когда я предложил стать инвестором.

– Так и есть, – кивает Виктор. – Но пока все секс-роботы не более, чем узкопрофильные машины.

– Намекаете, что у них узкие вагины?

– Нет, я имею в виду другое.

– Тогда о чем конкретно вы говорите? – горячится Рон.

– Ваши роботы предназначены ровно для того, о чем написано на коробке, в которой они прибывают к клиенту: для секса и удовольствия.

– Разве секс и удовольствие – узкий профиль? Здесь заключены все желания любого мужчины!

– Не любого, – возражает Виктор.

– Например, мне такое не нужно, – замечаю я.

Во взгляде Рона читается еще большее подозрение и даже некоторый страх.

– Послушайте, Райан. Или Мэри. Или как вас там! – Он взмахивает передо мной стаканом с виски. – Ничего личного, просто хотел узнать: член-то у вас есть?

– Это как раз очень личный вопрос, – вмешивается Виктор.

– Нет, – спокойно отвечаю я. – Мое имя Рай. И члена у меня нет.

– Ага, – кивает Рон. – Значит, все-таки не мужчина. Тогда вы не можете хотеть того же, чего и другие парни.

– По-вашему, мужчина – это лишь член? – возмущаюсь я.

– А для чего становиться мужчиной, если не ради члена? – Рон смотрит на меня чуть ли не с жалостью.

– То есть мужчина – это ходячий пенис?

– Более-менее… – мнется Рон.

– Все же несколько более, – замечает Виктор.

Не зная, как выйти из щекотливого положения, я честно признаюсь Рону:

– Мне было неуютно в женском теле.

– Почему?

– Трудно объяснить.

– Вам нравились девчонки, но не нравилась идея стать лесбиянкой? Понял.

– Мне всегда нравились мужчины.

Рон невольно отшатывается.

– Не волнуйтесь, вы не в моем вкусе.

Кто-то отвлек Виктора, и я остаюсь один на один с озадаченным Роном.

– Не знаю, мужчина вы или женщина, Райан, но по профессии врач, верно?

– Верно.

– Работаете в больнице?

– Да.

– Откуда вы знаете профессора?

– Я снабжаю его частями тел.

У Рона, словно у терьера, задергался кончик носа. Видимо, он пытается понять, не пахнет ли от меня трупами. Ищет на моей одежде пятна крови и характерную грязь под ногтями.

– Я не раскапываю могилы, Рон, – успокаиваю его я. – Или вы думали, что по ночам я хожу на кладбище с мешком и лопатой? Раскидываю могильный холм, вскрываю крышку гроба, вынимаю оттуда труп в полуистлевших склизких лохмотьях и несу препарировать?

– Нет! Нет! – трясет головой Рон, но я слышу за этим: «Да! Да!».

* * *

В старые времена после анатомирования человеческие останки перетирались в костную муку, перетапливались на свечи или шли на корм свиньям. Отходов не было. Современные похороны – сплошное расточительство. Прочным гробам не страшны ни дождь, ни черви, ни какие-либо процессы разложения. Смерть естественна, но нет ничего более противоестественного, чем мертвое тело.

«Выглядит некрасиво, да, Рай? – услышал я за спиной негромкий голос. Это была наша первая встреча с профессором Штейном. – Потому что это действительно некрасиво».

Виктор работает на пересечении двух направлений науки: смарт-медицины[34] и самообучающихся машин. Он «натаскивает» компьютеры по медицинской диагностике. Алгоритм обследования пациентов машины выполняют лучше людей. В будущем докторов заменят роботы. Однако плоть есть плоть, а кожа есть кожа; невозможно обучать анатомии исключительно по учебникам и видео. Роботу предстоит работать с человеческим телом, а значит, учиться он должен тоже на настоящем теле. Точнее, на частях тела. Мне довелось видеть, как маленькие зонды тщательно исследуют мышцы законсервированного фрагмента руки, внедряются в разлагающиеся мягкие ткани ноги.

* * *

– Например, когда ампутируют ногу, ее необходимо сразу же убрать с операционного стола, – поясняю я. – Кстати, ноги на удивление много весят.

– Вы отрезаете ноги?

– Не только.

– А чем?

– Пилой, – уточняю я.

Рон заметно бледнеет.

– Затем мы коагулируем срез, – продолжаю я. – Моем и сушим отделенную конечность, упаковываем в полиэтиленовый пакет, запечатываем, приклеиваем ярлык и помещаем в холодильник или в морозилку. Или ее увозят в крематорий. По-разному.

– По-разному, – эхом повторяет ошеломленный Рон.

– Все зависит от ситуации. Не у всех ампутированных ног есть будущее.

– Вас предупреждают заранее?

– Чаще всего, но иногда приходится оперировать в срочном порядке. К тому же, многое зависит от того, какую часть ноги нужно отрезать; сможет ли пациент воспользоваться протезом. По поводу протезирования вам стоит пообщаться с профессором Штейном. Переход к трансчеловеческим технологиям может начаться с бионических протезов.

– Мне нравятся мои ноги, – задумчиво говорит Рон, глядя вниз. – Небыстрые, толстые, но я к ним уже привык.

– Понимаю.

В глазах Рона я вижу благоговейный трепет, который вызывают у людей врачи.

– Как думаете, на сколько потянет? – Он хлопает себя по бедру.

Ноги у Рона короткие, но полные.

– Килограмм на двадцать, если резать отсюда. – Я провожу пальцем воображаемую черту на уровне его паха, попутно заметив, что Рон заправляет «хозяйство» налево.

Здоровяк опасливо смотрит на свою ногу в помятой штанине, радуясь, что конечность все еще при нем.

– Ну и руки у вас! Огромные! – с уважением произносит он.

– Как раз, чтобы ампутировать вашу солидную ногу.

Рон невольно дергается.

– Вы не хотите завещать свое тело для научных исследований? – осведомляюсь я.

– Послушайте, у вас совершенно мужские руки, – бормочет Рон.

Да, у меня крупные ладони. Как и у моей матери. Она умерла при родах, и я знаю мать только по фотографиям. Судя по ним, это была сильная, открытая и смелая женщина. Можно ли скучать по тому, кого даже не знаешь? Я по ней скучаю.

Роста я не очень большого: всего-то метр семьдесят. Телосложение стройное: узкие бедра, длинные ноги. Когда мне удаляли грудь, удалять пришлось всего ничего. Прием гормонов довершил изменение. Бюстгальтеры мне и раньше были без надобности. Теперь моя грудь гораздо более красивая: сильная, гладкая, плоская. Волосы я забираю в небольшой хвост, на манер поэтов восемнадцатого века. Глядя на свое отражение в зеркале, я вижу знакомое лицо. Как будто это я и не я одновременно. Поэтому так и не решаюсь на вторую операцию по окончательному изменению пола. В итоге я не принадлежу к какому-то одному полу. И живу в этой раздвоенности.

Наконец, возвращается Виктор.

– Кажется, вы без меня не скучали. – Рону он протягивает новый стакан с виски, а на меня бросает свой фирменный чуть насмешливый взгляд.

– Мы беседовали об ампутированных конечностях и о нашем с тобой особом сотрудничестве.

– Ну, да. Каждая лаборатория нуждается в учебном материале. – В глазах Виктора мелькает озабоченность: не слишком ли много узнал Рон?

Пусть теперь профессор попотеет. Совсем, как Рон Лорд. Конечно, в мои планы не входило посвящать Рона во все детали: на самом деле Виктор Штейн получает больше конечностей, чем полагается его исследовательской лаборатории.

В зал неожиданно врываются сотрудники безопасности в синей униформе, на бегу натягивая перчатки и размахивая электрошокерами.

ВСЕМ ОТОЙТИ НАЗАД! НАЗАД!

Один из охранников подходит к Виктору, и они спешно удаляются в гардероб. Я иду за ними.

– В этой сумке что-то шевелится, – шепчет белая от страха работница гардероба. – По-моему, там животное.

Охранник наклоняется к спортивной сумке «Адидас».

– Черт возьми, я слышу бормотание! – восклицает он.

К сумке подходит второй охранник. На его лице застыло скептическое выражение.

– Вообразил себя доктором Дулиттлом? Научился понимать язык животных? – фыркает он. – Ткни сумку ногой!

Первый охранник слегка тычет сумку носком ботинка. Ничего не происходит. К этому времени в гардеробе собралась толпа.

Охранник забирается на стул и громко спрашивает:

– Чья сумка «Адидас»?

Над головами возникает розовая ладонь Рона Лорда.

– Моя.

– Откройте сумку, сэр! – строго приказывает охранник.

Полли Ди уже успела взобраться на стул и снимает происходящее на телефон. Рон, уверенно раздвигая плечами толпу, словно вышибала в ночном клубе, подходит к сумке, кладет ее на длинную столешницу гардероба и открывает молнию. Внутри оказывается сложенная пополам секс-кукла. На джинсовой куртке стразами выложено имя «Клер».

– ПАПОЧКА! – раздается из сумки.

– Не понимаю, как она включилась, – недоумевает Рон. – Любые действия контролирует специальная программа.

– Что это? – спрашивает охранник.

– Секс-робот. Проф предложил принести ее сюда – вдруг народ захочет поглядеть. Погодите, я раскрою ее в полный рост.

Рон по одной разворачивает вниз ноги Клер.

– РАЗВЕДИ МНЕ НОГИ ПОШИРЕ, ПАПОЧКА! – доносится изнутри куклы.

Сзади раздаются сдавленные смешки, проклятия, возгласы: «О, господи!», восторженный свист. Кто-то восклицает: «Да ладно!», с другого края толпы слышится «Фу! Гадость!». «Круто! Дайте посмотреть!» – кричат третьи.

Наконец, Рон ставит Клер на пол, придерживая ее за спину, словно готовясь к сеансу чревовещания. На Клер шорты и коротенький топ, туго облегающий большую грудь в черном лифчике.

– Это ее дорожный наряд, – поясняет Рон, приглаживая кукле волосы. – В юбке ноги наверх не вывернешь, ткань порвется.

– ПОРВИ МЕНЯ, ПАПОЧКА!

– Прошу прощения, – виновато улыбается Рон. – Речевой модуль Клер сейчас в режиме «Спальня».

Рон лезет в карман за сотовым.

– Сейчас я переведу ее в режим «Знакомство». Подождите…

– ПАПОЧКА, НЕ ЗАСТАВЛЯЙ МЕНЯ ЖДАТЬ!

– Сюда не проходит сотовый сигнал, – разочарованно сказал Рон.

– Я БУДУ ТРОГАТЬ СЕБЯ ВОТ ЗДЕСЬ, – не унимается Клер, будто попугай в брачный период.

Установленная программа выбирает фразы сексуальной тематики.

– Кто-нибудь, приглядите, пожалуйста, за Клер, пока я разберусь с чертовой связью, – просит Рон, размахивая телефоном. И с этими словами вручает Клер первой попавшейся женщине, стоящей рядом.

Та в полной растерянности: судя по всему, впервые видит секс-робота.

– Разверните ее сюда! Лицом ко мне! – кричит, стоя на стуле, Полли Ди.

– Боже, да у нее талия сантиметров пятьдесят, а грудь в обхвате не меньше метра! – не верит своим глазам женщина.

– ГРУДЬ! СОСКИ! ЧЛЕН! – сообщает Клер.

– Отпад! – восхищается один из гиков.

– А что за скоба у нее в спине? – интересуется какой-то парень, рассматривая Клер.

– Дополнительный кронштейн для крепления к стене, – говорит Рон.

– Как чучело зверя у охотника? – раздается женский голос из толпы.

– Нет! Чтобы ее можно было трахнуть стоя, – терпеливо объясняет Рон.

– ТРАХНИ МЕНЯ СТОЯ, ПАПОЧКА! – мгновенно отзывается Клер.

– Мерзость! – Голос Полли Ди полон праведного гнева.

– Кому как, – пожимает плечами Рон.

Я замечаю, что Клер умудрилась возбудить многих парней. Ширинки на их джинсах красноречиво вздулись. Рон сильно потеет, его толстые пальцы бегают по экрану сотового.

– КАК ПРОШЛА ПОЕЗДКА? – совершенно иным голосом произносит Клер.

– Слава тебе, Господи! – шумно выдыхает Рон. – Теперь она в режиме «Знакомство». Я понимаю, что здесь серьезное научное заведение.

– ВЫ ВЕРНУЛИСЬ ИЗ НАУЧНОГО ЗАВЕДЕНИЯ? – подхватывает Клер.

– Позвольте, я все объясню, – говорит Рон. – Клер – устройство для сексотерапевтической помощи. Модель довольно простенькая, но сделает все, что вам нужно.

В ответ из обступившей их с Клер толпы раздается сдавленный смех.

– Сейчас вы кое-что увидите. Засуньте ей в рот палец. Давайте, смелее, – улыбается Рон.

Один мужчина неуверенно выходит вперед и засовывает палец в рот Клер. Через секунду он отдергивает руку, словно ужаленный.

– Вибрирует, верно? – Рон сияет от гордости. – А ведь это всего лишь палец. И всего лишь ее рот.

Публика понимающе хохочет.

– Что происходит? – спрашиваю я у Виктора вполголоса. – Не пора ли его прервать?

– Рон мыслит в верном направлении. Скоро у людей будет масса свободного времени, которое они станут тратить на секс.

– Разве это секс?

– Никак не могу определиться, кто ты, Рай: пуританин или романтик?

– Я человек.

– А теперь представь, каково в ближайшем будущем придется миллионам людей, когда они осознают, что им больше нет места в автоматизированной жизни? По дорогам поедут беспилотные машины, грузовики, автобусы и поезда. В магазинах и супермаркетах заработает система автоматического отслеживания покупок. Холодильники будут самостоятельно заказывать продукты. Обслуживание и ремонт домов возьмут на себя компьютеры. Домашними делами и развлечением детей займутся боты. А что останется тебе?

– На лекции ты говорил совсем другое, – удивляюсь я.

– Тех, кто сможет стать частью нового мира, подобные проблемы не коснутся. Нас ждет бессмертие.

– ТЕБЕ НРАВИТСЯ ТВОЯ РАБОТА? – врывается в наш с Виктором разговор голос Клер.

– А остальным потребуются развлечения и удовольствия. И то, и другое смогут предоставить секс-куклы, – добавляет профессор.

– По-моему, женщинам демонстрация не понравилась, – замечаю я.

Зрители разделились на два лагеря: мужчины смеялись и шутили с Роном, а женщины с расстроенными лицами стояли отдельной группой и переговаривались, недоуменно пожимая плечами.

– Согласен, – кивает Виктор. – Женщин удовлетворить труднее.

Зато Полли Ди выглядит весьма удовлетворенной. Она спрыгивает со стула и, огибая толпу, направляется к выходу.

– Теперь не отстанет, – предупреждаю я Виктора.

– Не о чем волноваться. Обычная журналистка.

– А Рон Лорд? На что ты пустишь его деньги?

– Мало ли, – уклончиво отвечает Виктор. – Рон эксцентричный авантюрист. И ему нужен результат. А у меня как раз имеется любопытная задумка.

– Поделишься?

– Мы сейчас на грани очень интересного открытия…

К нам подходит Рон. Он в полной уверенности, что демонстрация удалась.

– Все в восторге от Клер! – гордо заявляет Рон. – Как только разглядели мою девочку поближе, сразу стали говорить, какая она замечательная. А знаете что? Давайте сходим куда-нибудь на ужин. Я угощаю! Проголодался так, что готов ухлопать целого быка!

– На ваше счастье, его уже «ухлопали» на скотобойне, – сухо отзываюсь я.

– Я лишь пытаюсь подружиться с вами, Райан. – В голосе Рона слышится обида.

– Спасибо, я не ем мяса, – отвечаю я.

– Значит, все-таки не парень, – бормочет Рон себе под нос.

– Пошли с нами, Рай! – уговаривает Виктор. – Пройдемся до рыбного ресторана. Никакого мяса!

Пока Рон забирает Клер у восхищенной публики, Виктор шепчет мне на ухо:

– Мы потом встретимся?

– Ты хочешь увидеться позже?

– Я хочу увидеться и сейчас, и позже.

– Я позвоню, – обещаю я.

Рон возвращается с сумкой «Адидас», в которую он запихнул сложенную пополам Клер. И вот мы уже на улице.

Моросящий дождь размыл контуры зданий. Протекторы на подошве моих ботинок оставляют узорные отпечатки на глянце влажного тротуара. Я оборачиваюсь: следы постепенно исчезают под дождем. На дороге, словно длинная змея с сотней красных глаз, выстроились в пробке машины. Слышатся гудки, шум города. Нескончаемый убаюкивающий звуковой фон. Дождь усиливается. Люди прячутся под капюшонами и зонтами, бегут по своим делам. Все в наушниках, лица освещены экранами сотовых. Разобщенное, атомарное существование.

Мне становится одиноко.

Одиноко ли мне?

Одиночество всегда что-то нарушает. Ко мне подходит Полли Ди.

– Признаю, я вела себя грубовато. Хочу извиниться. Я могу пригласить вас выпить?

– Почему бы нет? Куда пойдем?

– Я член одного клуба – тут недалеко, на другой стороне Трафальгарской площади.

Вскоре мы идем сквозь анфиладу уютных комнаток с деревянными панелями на стенах, в некоторых горят очаги. Мы будто перенеслись в прошлое. Например, в 1816-й. Садимся за столик, нам приносят вино в декантере, а Полли Ди заказывает хлеб и сыр.

– Обожаю это место, – улыбается она. – Время здесь как будто исчезает, я чувствую невероятную свободу.

– А вам не кажется, что вы посреди театральных декораций? Не слишком ли сильна атмосфера девятнадцатого века?

– Мы не те, за кого себя выдаем. Каждый играет свою роль, – философски замечает Полли.

Я молча рассматриваю ее замшевые сапожки с бахромой.

– На фуршете я слышала краем уха, что вы трансгендер, – не смущаясь, продолжает она.

– Так и есть.

– Вы создали себе прекрасный образ.

– Это не образ, а мое истинное я. Точнее оба моих «я», составляющие меня как целое.

– Да, я понимаю, – кивает Полли, но все равно спрашивает: – В качестве партнеров вас привлекают женщины или мужчины?

– У меня был опыт и с теми, и с другими. Как выяснилось, я предпочитаю мужчин.

– В сексе?

– Да.

– А когда вы были полностью женщиной?

– А я и сейчас полностью женщина, хотя частично мужчина. Именно так я себя ощущаю. Отвечу на ваш вопрос: некоторое время у меня были попытки построить отношения с женщиной. Ничего не вышло.

– Что именно не вышло? Любовь или секс?

– Любовь, – неохотно говорю я.

– А можно я возьму у вас интервью? Трансгендеры сейчас в моде.

– Мода здесь ни при чем, – сухо замечаю я.

– Нет-нет, я хотела спросить вас как врача. Каково это: принимать тестостерон, пройти через пластическую операцию? Вы можете стать живой легендой!

– Полли, я не Кейтлин Дженнер[35]. И не надо обо мне писать в «Vanity Fair».

– Почему? – искренне недоумевает Полли.

Я молча ем сыр. Так проходит несколько минут. Наконец, до Полли доходит, что необходима новая тема для разговора.

Она подливает мне вина и, глядя в глаза, задает очередной вопрос:

– Вы знакомы с Виктором Штейном?

– Да. Кстати, вы обошлись с ним довольно жестко сегодня.

– Дело в том, – Полли снимает заколку и встряхивает головой, позволяя волосам свободно рассыпаться по плечам, – что я не верю рекламным россказням про ИИ. О благе человечества никто заботиться не станет, решения будут принимать роботы! Однажды мы проснемся, а за окном совершенно другой мир.

– Такой день может настать в любой момент, и причин тому предостаточно: климатическая катастрофа, ядерный взрыв, деятельность Трампа или Болсонару. Или осуществится сюжет «Рассказа служанки»[36].

– И я о том же, – подхватывает Полли. – Мы думаем, будто изменения произойдут медленно, постепенно, давая возможность привыкнуть, адаптироваться. Только не в случае с искусственным интеллектом. А секс-роботы вообще отвратительны!

– Серьезно?! А как же «Интеллектуальные вибраторы»? Теледильдоника?

Полли хохочет. Смех неожиданно преображает ее: исчезает воинственность, черты лица смягчаются.

– Редакция выдала мне задание протестировать секс-игрушки и электронные приложения для женщин. Это было незабываемо! – объясняет она. – Оказывается, можно установить себе специальное приложение для секс-терапии, и оно заменит друга, о котором вы даже мечтать не могли.

– Еще бы, – едко замечаю я.

– У вас есть друзья?

– Естественно. А у вас?

Вместо ответа Полли вдруг меняет тему.

– А что вы делали в Мемфисе? – спрашивает она.

– Моя статья о выставке висит на сайте фонда «Wellcome Trust».

– Пришлете мне ссылку? Дайте-ка я запишу вашу почту.

Я отправляю ей с телефона ссылку.

– Статья о том, какое влияние роботы оказывают на человеческие взаимоотношения и наше психическое здоровье. Кстати, влияние не обязательно негативное, – говорю я.

– То есть вы не считаете секс-роботов злом? – в очередной раз перебивает Полли.

– Позвольте я закончу! Речь не только о секс-роботах. Вскоре у каждого ребенка вместо живого приятеля появится iPal – мини-робот с компьютерным экраном на груди. Роботы будут петь детям песни и рассказывать сказки. Маленькие мамины помощники…

– Но это лишь часть айсберга, – снова вставляет Полли. – Роботы-помощники, якобы для нашего же удобства. А что насчет главного проекта? Я имею в виду ИИ.

– Ну, до ИИ еще далеко.

– Откуда вы знаете?

– Виктор знает.

– Он вам нравится?

– Да.

– А как вы познакомились?

«Так вот что ей надо на самом деле!» – проносится у меня голове.

– Почему вы интересуетесь? – вопросом на вопрос отвечаю я.

– Никак не могу понять, какой он человек. Виктора Штейна трудно раскусить.

– В этом от меня помощи не ждите.

– Вы в него влюблены? – спрашивает Полли.

– А вы всегда говорите первое, что приходит в голову?

– Просто сегодня на фуршете вы так на него смотрели…

– Спасибо за угощение, – говорю я, вставая из-за стола.

На улице льет как из ведра. Вокруг ни души. Отсюда недалеко до больницы, где я работаю. На стене отделения для терминальных больных один из пациентов вывел краской:

«ИБО КРЕПКА, КАК СМЕРТЬ, ЛЮБОВЬ»[37].

Это цитата из Библии, Песнь песней Соломона.

С Виктором нас свела Смерть. Фонд продления жизни «Alcor»[38]. Финикс, штат Аризона.

Будущее уже здесь

Футуристический склеп. Хранилище усопших. Надгробие из нержавеющей стали. Жидкоазотное чистилище. Предоплаченная путевка в вечность. Сосуд, хранящий небытие. Единственный шанс на чудо. Полированное царство мертвых в симпатичном городке на окраине пустыни. Бульвар закатов. Мертвецы. Правда, не ходячие. Гостиница «Витрификация».

Компания «Alcor» была создана в 1972 году, символ которого по китайскому календарю – Крыса – наиболее приспособленный к выживанию вид.

И если вдруг вы решитесь сделать ставку на свою реинкарнацию в этом Казино мертвых, вот что произойдет.

После смерти, как можно быстрее – а лучше, если бригада врачей уже наготове, в масках, ждет последнего вздоха умирающего, – ваше тело поместят в резервуар с ледяной водой, дабы охладить ткани до пятнадцати с половиной градусов. С помощью специального аппарата будет искусственно поддерживаться кровообращение и сердечный ритм. Но не для того, чтобы вас реанимировать, а во избежание попадания крови в брюшную полость. Далее медики-крионисты подсоединят перфузионный аппарат к основным кровеносным сосудам и откачают из вашего тела кровь, а потом заменят ее особым «антифризом» – раствором, который не даст образовываться кристаллам льда в клетках тканей. Таким образом вас подвергнут «остекловыванию», или «витрификации», а не заморозке.

Криопротектант заливается в тело примерно четыре часа. Для перфузии мозга в черепе просверлят два небольших отверстия. В течение следующих трех часов вас продолжат охлаждать, контролируя, чтобы ткани организма превратились в стекло, а не в лед. Через две недели вы будете полностью готовы к перемещению в место последнего упокоения – по крайней мере, в этой жизни.

Я здесь по приглашению. Мне предложили присоединиться к выездной бригаде врачей и реаниматологов, которые быстро законсервируют тело клиента, если тот умрет вдали от Финикса.

(Собственно, как и большинство из нас…)

Приглашение было выслано по ошибке. Я вхожу в число немногих медиков-трансгендеров. Некоторые из нас поддерживают идею трансгуманизма. И неудивительно – ведь зачастую мы годами ощущали себя в чужом теле. И мы-то уж точно знаем: внешняя оболочка не всегда соответствует внутреннему содержанию.

Каждый понимает трансгуманизм по-своему: умные имплантаты, генетические модификации, протезирование или шанс обрести вечную жизнь в виде нейроэмуляции. И вот вследствие обыкновенной оплошности, которые происходят сплошь и рядом, меня пригласили стать Белым рыцарем Жизни (в отличие от Черных рыцарей Смерти.) Вскоре я уже мчусь на первое задание. После остановки сердца на счету каждая минута: нужно быстро затормозить разрушение клеток, систем и тканей организма.

В некотором смысле, тот, кто занимается сохранением жизни, по определению не может считать смерть неизбежной. Моя работа – продлевать жизнь. В компании «Alcor» рассчитывают продлевать жизнь бесконечно. Макс Мор[39], глава учреждения, предложил мне стать частью их расширяющейся международной команды (в моем случае, бригады, работающей в Англии). Кстати, Макс тоже англичанин. Его мечта – догнать Будущее.

«Компания названа «Alcor» в честь маленькой звезды из созвездия Большой Медведицы, – рассказывал Макс. – Те, у кого хорошее зрение, могут ее увидеть, но Алькор далеко, как и наше будущее. Однажды мы станем жить среди звезд. Правда, у крионики есть одна проблема: пока никто не знает, как разморозить тело, не погубив его. Впрочем, Леонардо да Винчи делал наброски вертолета за сотни лет до появления летательных аппаратов с двигателями. Когда-нибудь прорыв в крионике произойдет. Это лишь вопрос времени».

Макс посоветовал мне побывать на месте, чтобы проникнуться идеями компании. Итак, я в гигантском стальном хранилище. Кругом тишина, лишь негромко гудят криосистемы. В целях сохранения конфиденциальности на цилиндрах с жидким азотом нет имен. Лишь на одном, который меньше остальных и больше напоминает сигару, чем космический контейнер, виднеется надпись: «Д-р Джеймс Х. Бедфорд». Умерший в 1967 году Джеймс Бедфорд стал первым крионированным человеком. В 1969-м космонавты полетели на Луну, а он уже два года находился в своем микрокосмосе. Бедфорд – пионер крионики. Членам его семьи несколько лет даже пришлось хранить криостат самостоятельно и регулярно подливать жидкий азот. В 1991 году тело переместили в более современный контейнер. Вскрытие запаянной капсулы с телом Бедфорда вызвало у многих большой интерес и волнение, как если бы ученые обнаружили новую мумию из легендарного Мемфиса. Оказалось, что тело сохранилось почти без изменений, если не считать треснувшей грудной клетки и провалившегося носа. Но это поправят, когда его оживят.

Неожиданно за моей спиной раздается голос:

– Напоминает художественную инсталляцию, правда? Видели замаринованную акулу Дэмьена Хирста? Кажется, она называется «Физическая невозможность смерти в сознании живущего».

Я оборачиваюсь. Передо мной мужчина лет за пятьдесят, хорошо сохранившийся. Ботокс, вне всяких сомнений. А за ушами наверняка еще и шрамы от подтяжки. Упругая кожа, чисто выбрит, темно-синие живые глаза.

– Меня зовут Виктор Штейн. – Он протягивает мне руку.

– Рай Шелли. – Мы обмениваемся рукопожатием.

– Мы раньше встречались? – Он слегка задерживает мою ладонь.

На какую-то тысячную долю секунды в моем сознании вспыхивает необъяснимое: «Да!»

– Нет, – говорю я вслух.

Виктор Штейн загадочно смотрит на меня.

– Давно вы здесь? – спрашивает он.

– Утром уезжаю. Меня пригласил Макс.

– Ах, да. Врач из Англии.

– Верно. Вы здесь работаете? – интересуюсь я.

– Нет. Приехал повидаться с другом. Назовем его «английским пациентом».

Мы обмениваемся улыбками.

– Не хотите чего-нибудь выпить, когда завершите дела? Я знаю тут одно неплохое заведение…

Я открываю рот, чтобы вежливо отказаться.

– Давайте, – произносят мои губы. – Почему бы нет?

Время похоже на молнию. И порой ее заедает. Несколько часов спустя, когда Макс Мор уехал домой, а мне, сидя в мотеле, остается лишь упаковать вещи, съесть еду, купленную навынос, и смотреть дурацкие телепередачи, я сажусь в арендованный Виктором внедорожник, и мы выбираемся из города. За окном мелькают закусочные, автозаправки, магазины, едущие куда-то грузовики, никуда не едущий сломанный джип. Наш автомобиль рассекает горячий воздух. Впереди бескрайнее полотно дороги. Позади клубится пыль. Мы въезжаем в сияющую пустоту Соноры[40].

– Откуда вы? – спрашивает Виктор.

– Из Манчестера.

– Забавно.

– А что забавного в Манчестере?

– Практически ничего, кроме того, что у меня там лаборатория. Она финансируется частными лицами, но расположена в Манчестерском университете.

– Хотя Манчестер – мой родной город, сейчас я там не живу.

– Перебрались в Лондон?

– Да.

– Все мы вечные странники. Откуда-то уезжаем, куда-то едем… Кстати, вы знали, что в мире тридцать шесть Манчестеров? Причем тридцать один из них в США?

– Последствия промышленной революции, – отвечаю я.

– На самом деле причина в том, что рабочие ланкаширской хлопковой фабрики поддержали Авраама Линкольна в борьбе за отмену рабства в США. В знак солидарности они отказались обрабатывать хлопок, собранный рабами на плантациях. Причем тогда девяносто восемь процентов хлопка обрабатывалось в Манчестере. Можете себе представить?

– Времена меняются.

– Устав от тягот, рабочие решили искать счастья в Новом Свете и отплыли из Ливерпуля в Америку. И привезли с собой родной Манчестер. В будущем всегда есть частица прошлого.

– Как в человеческом организме митохондриальная ДНК, которая несет гены, – замечаю я.

– У мужчин ее нет, правильно?

– Есть, но наследование происходит по материнской линии. Гены передаются от первой нашей праматери.

– Двести тысяч лет назад в Африке, первые люди. Какой долгий путь мы проделали к промышленной революции. И как быстро и далеко мы научились путешествовать за последние два века.

– Вы планируете сохранять здесь свое тело? – интересуюсь я.

– Нет, конечно. А вы?

– Тоже нет.

– Криоконсервация морально устарела. Кто захочет возвращать себе дряхлое больное тело? Другое дело мозг… Специалисты «Alcor» активно работают в этом направлении. Макс наверняка вам говорил. Вы же читали статью на их сайте? – Виктор протягивает мне свой сотовый.

Я читаю: «Криоконсервация, нацеленная на максимально эффективное сохранение человеческого мозга, называется “нейроконсервацией”. Поскольку мозг – хрупкий орган, который нельзя безопасно извлечь из черепной коробки, то по причинам этического и научного характера во время консервации его оставляют на месте. Вследствие применения подобной практики может создаться ошибочное впечатление, будто компания «Alcor» хранит “головы”. Корректнее говорить, что мы делаем все возможное для полноценного сохранения мозга наших клиентов».

– Вы серьезно думаете, что мозг можно восстановить полностью, не утратив сознание?

– Такая вероятность есть, – уклончиво отвечает Виктор.

Его руки, лежащие на руле, холеные и чистые. На мизинце поблескивает золотое кольцо с печаткой. Сколько рук мне довелось видеть как хирургу!.. Виктор поворачивает руль, и мы заезжаем на неасфальтированную парковку. Машина останавливается возле жалкой хибары под жестяной крышей и с навесом от палящего солнца. Кактусы. Зайцы. Деревянные столики на улице. Высокие крутящиеся табуреты у стойки бара. Симпатичная официантка в футболке с названием песни «Eagles»: «Take It Easy». Бурбон «Four Roses» со льдом. Тосты с сыром. Закатная дымка. Большие птицы, парящие в небе.

– Конечно, я бы хотел перенести свое сознание на неорганический носитель. К сожалению, пока это не лучший способ продлить себе жизнь. Копирование и перенос разума приведут к летальному исходу, – вздыхает Виктор.

– Но разве бывает содержание без индивидуального контекста? – недоумеваю я. – Личный опыт, обстоятельства, реалии современности? Сознание всегда привязано к конкретным условиям.

– Верно, но, на мой взгляд, современные люди более космополитичны: большинство постоянно передвигается по миру, они своего рода мигранты. Мы не принадлежим к какой-то одной нации, культуре, не так вросли корнями в родную почву, менее подвержены влиянию традиций семьи и страны. Отсутствие связей помогает осознать, что наша личность не зависит от меняющегося контекста.

– Сейчас усиливается национализм.

– Увы, – кивает Виктор. – Печальный возврат в прошлое. Это страх, отказ двигаться вперед. Однако движение вперед остановить нельзя.

Я спрашиваю, кем работает Виктор. Он отвечает, что специализируется на самообучающихся машинах и технологиях улучшения человека. Окончил Кембридж с дипломом бакалавра компьютерных наук. В Политехническом университете Виргинии защитил диссертацию под названием «Умеют ли роботы читать?» и получил степень доктора наук в области машинного обучения. Далее последовали впечатляющие проекты по робототехнике в составе команды американского военно-промышленного концерна «Lockheed». Затем загадочное сотрудничество с «DARPA» – Управлением перспективных исследовательских проектов Министерства обороны США, расположенным в Виргинии. Программы Управления щедро финансируются правительством и включают разработку военной техники, в том числе дронов и боевых роботов. Сейчас Виктор – консультант компании, занимающейся бионическим протезированием. Помогает интегрировать «умные» искусственные конечности в организм пациентов.

– Тем не менее основную работу я делаю в своей лаборатории, – уточняет он. – Учу машины определять состояние здоровья человека.

– Удачи!

А я до сих пор иной раз не знаю, что с человеком не так, и еще меньше – как это исправить…

– Моя цель – победить смерть, – заявляет Виктор.

– Невозможно.

– Только для биологических организмов.

К нам подходит официантка: короткая юбка, широкая улыбка. Замечает, что я смотрю на ее футболку с надписью «Take It Easy», и, неправильно истолковав мой интерес, бросает на меня красноречивый взгляд. Видимо, она привыкла к таким предложениям. Официантка поворачивается спиной. Сзади на футболке строчка из этой же песни «Eagles»: «Проиграем или победим – сюда мы больше не вернемся».

– Грустно, да? – замечает она.

– А вы хотели бы жить вечно? – спрашивает Виктор.

– Нет, слишком долго, – качает головой она. – Мне достаточно не стариться и не болеть. Дожить лет до ста и выглядеть на двадцать пять.

– И вы были бы готовы умереть, дожив до ста с внешностью двадцатипятилетней? – хитро прищуривается Виктор.

Официантка задумывается над вопросом.

– А если срок жизни ограничить встроенной программой, как у репликантов в «Бегущем по лезвию»? – предлагает она.

– Трудно. Репликанты не желали умирать, – говорит Виктор.

– Трудностей я бы не испугалась, – возражает официантка. – И сейчас не боюсь. У меня ребенок. Пашу на двух работах: здесь и в парикмахерской. Живется нелегко, но я не жалуюсь. Страшно другое: когда нет надежды и сделать ничего нельзя.

– Вы ей верите? – интересуется у меня Виктор, когда официантка уходит, чтобы принять заказ у другого столика.

– Верю, что она верит в свои слова. А это другое дело.

Виктор кивает и вдруг взволнованно говорит:

– Скажите, Рай, если бы вы точно знали, что, перечеркнув все фундаментальные, не подвергаемые сомнению знания о разуме, теле, биологии, жизни и смерти, реализуете самый смелый утопический сценарий для всего человечества, рискнули бы?

«Он сумасшедший!» – думаю я и тут же говорю вслух:

– Да!

Виктор подливает нам обоим бурбона.

– Есть ли будущее у алкоголя? – размышляю я.

– Как я уже говорил, в будущем всегда есть частица прошлого, – улыбается Виктор, салютуя бокалом.

Он явно любит выпить. Но я не замечаю ни брюшка, ни характерной красноты, ни дряблости кожи. Виктор похож на фаната макробиотической диеты[41], который не пьет ничего крепче огуречной воды. Он одним махом опрокидывает стакан с виски. К тостам даже не притронулся. Я решаюсь доесть порцию Виктора.

– Я не смешиваю белки и углеводы, – словно прочитав мои мысли, говорит он. – Попозже можем заказать стейк.

– Рано утром у меня самолет.

– Значит, успеем еще и поужинать, – смеется Виктор.

Как легко подчиняться кому-то властному и обаятельному. Вне работы я ненавижу принимать решения. Поэтому пускаю ситуацию на самотек. После целого дня, посвященного обработке мертвых тел перед криоконсервацией, вечер в компании чокнутого ученого кажется неплохим выбором. Где-то в глубине души у меня зреет подозрение, что Виктор Штейн – гениальный безумец.

– Вы, конечно, слышали об Алане Тьюринге[42]? – спрашивает он.

– По-моему, о нем слышали все. Человек, взломавший «Энигму»[43]. Легендарный Блетчли-парк[44]. Кстати, Бенедикт Камбербэтч довольно правдоподобен в роли аутичного компьютерного гения.

– А знаете ли вы, что, впервые употребив слово, а точнее, термин «компьютер», Алан Тьюринг имел в виду не машину, а человека? То есть компьютером был человек, который, вероятно, анализировал данные, полученные машиной. Называя так человека, Тьюринг подсознательно проявил свое уникальное предвидение, словно знал, куда мы движемся, – задумчиво говорит Виктор.

– И куда же мы движемся?

– Это смотря чьей версии вы верите. Или хотите верить. Вопрос лишь в выборе сюжета.

– А каковы варианты?

– К примеру, люди научатся тормозить процесс старения и запускать механизмы регенерации; срок жизни вырастет. Человеческое тело все еще останется органическим, но оно будет крепче и здоровее. Кроме того, мы сможем улучшать себя с помощью бионических протезов, которые помогут преодолеть некоторые физические и умственные ограничения. Вариант второй: поскольку возможности биологии не беспредельны, люди, по крайней мере, некоторые из нас, отменят понятие смерти, загрузив свое сознание на внешний носитель.

– Выходит, что мы всего лишь компьютерная программа? – перебиваю я.

Виктор недовольно морщится.

– Почему «всего лишь»? – спрашивает он. – Разве Стивен Хокинг[45], чье тело оказалось для него совершенно бесполезно, «всего лишь» разум? Безусловно, это был величайший ум, но еще и яркий образец исключительного, здравого рассудка, запертого в немощном теле. Что бы он выбрал, как думаете?

– Паралич развился у Хокинга не сразу. Сначала его тело функционировало нормально, – возражаю я.

– Так же, как будет функционировать любое перенесенное сознание. И тут мы переходим к третьему варианту.

Я решаю молчать – пусть Виктор выговорится.

– Независимо от того, реализуется ли все, описанное мной, параллельно будет развиваться и третий сценарий, – продолжает Виктор, глядя на меня с лукавой улыбкой: одобрительно и дерзко одновременно. – Мы создадим различные виды искусственного интеллекта: от роботов до суперкомпьютеров, и научимся сосуществовать с небиологическими формами жизни… которые в конце концов вытеснят все биологическое.

– Или можно оставить все, как есть, – вставляю я.

Виктор отрицательно мотает головой.

– Из всех перечисленных сценариев невозможен только ваш.

Официантка приносит чек.

– Надвигается гроза, – предупреждает она.

* * *

Виктор предложил оставить машину на парковке и пройтись немного, а по вовзращении заказать стейк.

– Люблю прогуляться перед ужином, – говорит он.

– Как же вы собираетесь прогуливаться, превратившись в компьютерную программу? – ехидно спрашиваю я.

– Эх, придется отказаться от ужинов, – смеется Виктор. – А если серьезно, то перед переносом сознания вы сами выбираете носитель, любую форму жизни, и меняете его, когда угодно. Животное, минерал, овощ – ограничений нет. Боги принимали облик людей и животных, а простых смертных обращали в деревья и птиц. Это все истории о будущем. Мы уже тогда знали, что не ограничены формой, данной при рождении.

– Что для вас реальность? – интересуюсь я.

– Не существительное. Не предмет и не объект. Реальность в принципе необъективна.

– Согласен, наше восприятие реальности необъективно. Мое индивидуальное восприятие окружающей нас пустыни отличается от вашего. И тем не менее пустыня реально существует.

– Будда вам возразил бы, – улыбается Виктор. – Он учит, что все мы рабы внешнего восприятия и, следовательно, путаем внешность с реальностью.

– Что же тогда реальность?

– Над этим вопросом бились лучшие умы. Увы, ответа нет. Скажу лишь одно: поскольку сознание является непосредственной функцией мозга, но не сосредоточено в каком-либо отдельном биологическом органе, оно неуловимо, как и душа. Однако все признают, что сознание существует. Как признают и то, что машинный интеллект лишен сознания. Возможно, реальность – тоже некая функция. Она существует, но не материальна, как мы привыкли считать.

Прямо перед нами вполне материальный тушканчик ныряет в заросли ларреи. Вечернюю тишину сотрясает мощный раскат грома. Над нами сверкает раздвоенная молния. И, наконец, обрушивается дождь. Пустыня Сонора – одна из самых влажных в Северной Америке. Здесь два сезона дождей. Сейчас лето – время внезапных ливней.

– Скоро закончится! – между раскатами грома успевает крикнуть Виктор. – Мы в зоне жаркого аридного климата[46].

– Не знаю, в какой мы зоне, но что промокли до нитки, – это факт! – кричу я в ответ.

На нас будто вылили ведро воды. Мою футболку хоть выжимай. Синяя льняная рубашка Виктора прилипла к груди. Он достает из кармана носовой платок и вытирает лицо. Кто сейчас пользуется носовыми платками?! Впереди небольшой грот. Мы бежим в укрытие. Места едва хватает. Я остро чувствую тело Виктора: теплое, влажное животное рядом со мной. Я приподнимаю футболку, чтобы протереть глаза, и ловлю на себе его пристальный взгляд.

– Вы дрожите, – говорит он. – Сейчас не холодно, но вы дрожите.

Мелкие камни над нашими головами сдвигаются от очередного раската грома.

– Здесь небезопасно, – говорит Виктор, положив мне руку на плечо.

Мы молча выходим из грота. В моей голове звенящая пустота. Идем рядом, говорить больше не о чем. Возвращаемся к бару. По жестяной крыше барабанит дождь.

– Мальчики, хотите принять душ и обсохнуть? – спрашивает нас официантка. – У нас сзади есть комната. Могу постирать и погладить ваши вещи. Займет меньше часа.

– И откуда такая доброта? – интересуюсь я у Виктора.

– Эволюционный механизм сотрудничества, – усмехается он. – Чистая конкуренция нас бы сгубила.

– Можно ли запрограммировать доброту?

– Вполне.

Стоя под навесом, мы снимаем брюки и оказываемся в трусах-боксерах. У Виктора они синие, в тон брюкам. На мне оранжевые.

– Веселенькие, – подмигивает официантка. – Когда пойдете в душ, трусы кидайте в корзину.

– Вы так всем посетителям помогаете? – интересуется у нее Виктор.

– Большинство из них не шастает под открытым небом, когда я предупреждаю о надвигающейся грозе. Идите внутрь, а я принесу виски.

В комнате царит сумрак. Грязное, покрытое слоем песка окно наполовину заслоняют ставни. Из мебели кровать, пара стульев, старый телевизор и шкаф. В душевой простенькая сантехника, стены облицованы белой плиткой.

– Идите сначала вы, – уступает Виктор. – Кинете свои шорты, и я брошу их в корзину. А то нас ждут.

Я удаляюсь в душевую и передаю свои боксеры в приоткрытую дверь. Слышно, как Виктор включает на телевизоре метеоканал. Я включаю душ: напор отличный, подогрев воды работает исправно. Намыливаюсь и с удовольствием смываю песок с каждой складки, из каждого изгиба тела. Вскоре душевая погружается в пар, напоминая фильмы Хичкока. Я выхожу из душа и неожиданно натыкаюсь на Виктора, который протягивает мне полотенце. И тут он окидывает мое тело взглядом. Видит шрамы на моей груди. Опускает глаза ниже и замечает, что у меня нет пениса. Между нами повисает неловкая пауза.

– Я трансгендер, – объясняю я. – Операция на груди сделана около года назад. Такие вещи быстро не делаются.

У меня стройное, легкое телосложение, широкие плечи. Раньше, еще до операции, мне нравилось убирать волосы в хвост, и многие думали, что перед ними юноша. В то время мои волосы достигали плеч. Сейчас они чуть короче, но я все равно делаю хвост. Женщинам нравится. Я вообще нравлюсь женщинам.

Виктор деликатно молчит. Странно и трогательно, учитывая его разговорчивость. Я спокойно стою, давая возможность себя рассмотреть. На моем лобке темнеет пышный треугольник волос. Остальное тело, несмотря на инъекции тестостерона, по-прежнему гладкое. Я тоже разглядываю Виктора. Небольшая поросль волос на его груди спускается тонкой полоской к животу.

– У вас на груди полно песка, – наконец, говорю я, и, шагнув вперед, смахиваю ладонью песчинки.

Виктор судорожно сглатывает, забирает у меня полотенце и обматывается им вокруг талии.

– Я думал, вы мужчина, – признается он.

– Вы не ошиблись. Но анатомически я еще и женщина.

– Значит, вот как вы себя ощущаете?

– Да. Двойственность лучше всего отражает мою суть.

– Я еще ни разу не встречал трансгендерного человека.

– Большинство людей тоже, – улыбаюсь я.

– А ведь мы недавно беседовали о том, что в будущем люди смогут выбирать любую форму носителя. И менять ее по своему усмотрению. Считайте, что вы просто появились чуть раньше своего времени, – улыбается Виктор.

– На самом деле я вечно опаздываю, – отвечаю я, и мы оба хохочем, пытаясь снять напряжение.

– Проходите в комнату, а я сброшу полотенце и приму душ, – смущенно говорит Виктор. Крошечное полотенце скрывает немного.

Я неожиданно выпаливаю (не знаю, зачем):

– Хотите дотронуться до меня?

– Я не гей.

– Понимаю, все очень запутанно.

Виктор придвигается ближе. Его длинные пальцы пробегают по моему лбу, по носу, раздвигают губы, коснувшись передних зубов, слегка выворачивают нижнюю губу и с нажимом гладят подбородок, покрытый легкой щетиной. Виктор проводит пальцами вдоль моей шеи с несуществующим кадыком, ощупывает ключицы, словно изучает мое тело. Гладит мою грудь, осторожно замирая на шрамах. Шероховатые рубцы его не пугают. Мне они кажутся даже красивыми. Это знак моей свободы. Когда я случайно нащупываю их ночью, сразу же вспоминаю об операции и спокойно засыпаю. Виктор дотрагивается до моих сосков. Они всегда отличались чувствительностью, которая лишь усилилась после операции. Благодаря силовым тренировкам у меня мощная широкая грудь. Тестостерон помогает наращивать мускулатуру. Мне нравится мое новое тело. Наши губы почти встретились, но Виктор берет меня за плечи и разворачивает спиной к себе. Я чувствую его дыхание на своей шее. Руки Виктора бродят по моей груди, соскам, горлу. Я ощущаю его эрекцию сквозь тонкую ткань полотенца.

Виктор целует мои плечи. Ему приходится наклоняться: я чуть ниже ростом. Поцелуи легкие, нежные – так целуют родного человека в макушку. Охваченный страстью, Виктор прижимается сзади и проводит рукой между моих ног.

– Ты мокрая, – хрипло говорит он. Его палец исследует меня изнутри. – Это…

– То же, что и было всегда, – отвечаю я.

– А здесь?

– Гормональная терапия увеличивает клитор.

– Он чувствителен?

– В клиторе восемь тысяч нервных окончаний. В твоем пенисе вполовину меньше. Так что да, он чувствителен.

Виктор массирует мой клитор, средним пальцем ласкает влагалище. Любой клитор набухает и твердеет от возбуждения, но когда он пять сантиметров в длину, это особенно заметно.

– Погоди. – Я поворачиваюсь к Виктору лицом, срываю полотенце и беру в руку его подрагивающий от возбуждения член.

Наши губы сливаются в поцелуе.

– Скажи, что мне делать? – шепчет Виктор.

– А чего ты хочешь?

– Трахнуть тебя.

Мы идем в комнату. Он ложится на спину и усаживает меня сверху, двигая мои бедра вдоль своего пениса так, чтобы доставить мне удовольствие. Я кончаю быстрее, чем до операции. Да и секс с незнакомцем сильно возбуждает.

– Я сейчас кончу, – выдыхаю я, глядя в его потемневшие от желания, сияющие гипнотическим блеском глаза.

Пульсируя изнутри, я падаю Виктору на грудь. Он переворачивает меня на спину и входит внутрь. Руки Виктора возле моих плеч, губы рядом с моей шеей. Минуты через три он достигает оргазма.

Мы лежим, глядя в потолок. Молчим. Тишину нарушает лишь стук дождя по ставням. Я приподнимаюсь на локте и смотрю Виктору в лицо.

– Как ты?

– Не стоит беспокоиться. Видимо, в тебе заговорило женское прошлое.

– Почему «прошлое»? Я и сейчас женщина. И мужчина. Я себя воспринимаю именно так. Нынешнее тело полностью меня устраивает. Скальпель хирурга не отрезал мое прошлое или часть личности. Наоборот, операция приблизила меня к пониманию себя.

Виктор повернулся на бок. Мы смотрим друг другу в глаза.

– Я не знаю, что сказать, – признается он.

– Что ты чувствуешь?

– Дикое желание. – Виктор положил мою руку на свой эрегированный член.

Я сажусь сверху. В этот раз мы не торопимся. Виктор медленно двигается внутри меня, а я ласкаю свой клитор, приближая оргазм.

– Почему тебе удобно в таком теле?

– Потому что я действительно ощущаю его своим. Его пришлось переделать специально для меня.

– О, господи… – улыбается он.

– В смысле?

– Что же будет дальше?

– Не понимаю.

– Я байесиец.

– Это религия?

– Нет! Разве будущим медикам не преподают математику?

– Физику, химию, биологию…

– Тогда слушай. Преподобный Томас Байес родился в 1701, умер в 1761 году. Пресвитерианский священник, а еще математик и философ. Он разработал формулу для оценки вероятности. Байес считал, что субъективное убеждение меняется после получения новых сведений. Он написал грандиозный труд «Очерки к решению проблемы доктрины шансов», в котором математика соединяется с мистицизмом. Большинство людей утруждают себя лишь изучением математики… Ну, да ладно. Итак, по моим подсчетам вероятность того, что я встречу тебя равнялась нулю. Однако мы все-таки встретились. Особенность оценки вероятности в том, что новые данные постоянно меняют результат.

– Так вот что я для тебя? «Новые данные»? – Я соскальзываю с его члена.

– Восхитительные данные, – бормочет Виктор, целуя меня. – Но ты повлияешь на итоговый результат.

– Какой еще результат?

За дверью раздается голос официантки:

– Мальчики? У вас все в порядке?

«Подумать только! – писал Байрон своему издателю Джону Мюррею. – Так писать в девятнадцать лет! Да ей еще и не исполнилось тогда этих девятнадцати».

«Ты должен создать для меня женщину, с которой я мог бы жить во взаимной симпатии, так для меня необходимой… Дай мне существо другого пола, но столь же отвратительное, как и я… Да, мы оба будем чудовищами, отрезанными от остального мира, но это лишь укрепит нашу привязанность друг к другу. Наша жизнь не будет счастливой, но по крайней мере тихой и свободной от мучений, которые я сейчас испытываю. Если поможешь мне, то ни ты, ни какой-либо другой человек нас больше никогда не увидит. Я удалюсь в бескрайние пустыни Южной Америки… Моя жизнь потечет спокойно, и в последние мгновения перед смертью я не прокляну своего творца»[47].

Мой муж уехал кататься по озеру с Байроном. В доме жарко и душно. Дом, согретый солнцем, начинает дымиться, испаряя влагу, и кажется обителью призраков. Наше воображение превращает струйки пара в знакомые образы. Но что мы видим в них? Что узнаем?

Работая над рукописью, я развивала свое чудовище. А оно развивало меня. Ход повествования ставил перед мной вопрос: чего может хотеть это создание? Нуждается ли оно в паре? Способно ли размножаться? Будет ли потомство таким же устрашающе безобразным, или родится человек? А если не человек, то какую форму жизни воспроизведет подобное существо?

Я ощущала нечто сродни творческим мукам Виктора Франкенштейна: он создал чудовище, а то, что создано, нельзя отменить. Время безжалостно, оно не умеет идти назад. Сделанное не воротишь. Так вышло и с моим произведением: я создала чудовище и его творца, они уже обрели существование, и их история без меня не закончится. Мое чудовище ужасает и отталкивает людей. У него нет родного дома. Это не человек, но всему, что знает, оно научилось у человечества.

Прошлой ночью мы долго беседовали с Шелли. Он разделся, оставив на себе лишь рубашку. Белая кожа сияла в лунном свете. Мужское тело являет собой совершенство формы. Как и гротескная внешность моего чудовища – пропорциональна, но уродлива. Я провела пальцами вдоль ноги Шелли, от щиколотки до паха. Моя рука забралась под его рубашку, нарушив складки ткани и ход мыслей мужа. Сдерживая страсть, Шелли и мягко отвел мою руку.

– Я думаю, – проговорил он.

Мы размышляли над заглавием для моего произведения. Оба пришли к выводу, что оно не должно содержать слово «чудовище». В голове вертелись строки из моей любимой поэмы Шелли «Аластор, или Дух одиночества». Читая ее для меня вслух, муж взволнованно расхаживал по комнате. Длинные ноги двигались быстро, словно крылья у птицы. Крылья ниже талии? Каким же ангелом он стал бы, мой ангел? Я вслушивалась в голос Шелли.

«…Мне не давал покоя мой пытливый ум,

И думал я: а вдруг какой-то одинокий дух,

Посланец твой, мне приоткроет правду,

Если сумею, вырвать у него признание о том,

Что мы такое. В час одинокий и глухой,

Когда сама ночная тишь внушает ужас,

Я, как алхимик, в безрассудстве вдохновенья

Рискнувший жизнь отдать за хрупкую надежду,

Смешал дурные толки, злые взгляды

С прозрачной каплей истинной любви…»[48]

Он читал дальше, а в моей голове звучало: «Что мы такое»…

– Может, так и назвать? «Что мы такое»? – спросила я.

Но Шелли уже говорил о Прометее. А ведь Виктор Франкенштейн – современный Прометей. Он тоже украл божественный огонь, за что жестоко поплатился.

– А если выбрать название «Современный Прометей»?

– Решено! – отозвался Шелли. – Кара Прометея – быть навечно прикованным к скале. Каждое утро Зевс посылает к скале орла, который клюет печень титана. А за ночь она отрастает заново. Прометей прикован цепями, палящее солнце сделало его кожу темной, грубой, как старый кошелек. И лишь одна светлая полоска выделяется на этом фоне – она вырастает к рассвету, нежная и мягкая, словно кожа ребенка. Только представь! Орел, вцепившийся когтями в бедро, взмахи мощных крыльев помогают ему удержаться, огромный клюв раздирает плоть, добираясь до вожделенной награды.

Я слушала мужа, и перед глазами возникла торжественная и мрачная картина. Вспомнились недавно прочтенные романы. («Как это по-женски», – поморщился бы Байрон.). Семитомная «Кларисса» Сэмюэля Ричардсона[49]. И его же «Памела». На память пришла «Эмма» Джейн Остин, которую издали только что, в 1815-м. Простой, непритязательный сюжет (чего еще можно ожидать от жительницы Бата?), но читается легко. Наверное, следует поместить в заглавие имя или фамилию?

– Шелли! Шелли! – взволнованно воскликнула я. – Я назову свой роман «Франкенштейн»!

Муж перестал декламировать и остановился.

– И все? – спросил он.

– Да, любовь моя. И все.

– Чего-то не хватает, милая, – нахмурился Шелли.

Я задумалась.

– Тогда, может, «Виктор Франкенштейн»? – предложила я, подумав о «Тристраме Шенди»[50], старой книге, которая валялась в шкафу у отца на Скиннер-стрит исключительно для нашего с сестрой развлечения.

– Нет, – покачал головой Шелли. – Твой роман больше, чем история одного человека. Это история двоих, которые существуют друг в друге, согласна? Франкенштейн живет в чудовище, а чудовище во Франкенштейне.

– Верно. Поэтому у чудовища нет имени. Оно ему не нужно.

– Какой отец не даст имя своему ребенку? – удивился Шелли.

– Тот, которого ужаснуло собственное детище.

– Решай сама, Мэри. Ты для этих персонажей и отец, и мать. И как же ты назовешь свое детище?

Да, меня назвали Мэри. В честь матери и в память о ней. Я понимаю, что, отказываясь давать имя порожденному моим воображением существу, фактически отрекаюсь от него. Но как назвать эту новую форму жизни?

Часы шли. Вино выпито. Козий сыр в древесной золе. Красный редис. Темно-коричневый хлеб. Зеленое оливковое масло. Срезанная с косточки ветчина. Помидоры размером с кулак. Овсяное печенье. Серебристые сардины. Моя свеча потухла. Шли часы.

Настала ночь. На небе высыпали звезды. Остальные спали и видели сны. Размеренное призрачное дыхание дома: вдох-выдох. Я лежала с открытыми глазами в компании холодных звезд и думала о чудовище, одиноком, никем не согретом. Способно ли оно сотворить нечто себе подобное, будь у него пара? Какая страшная мысль. Я вселю свое отвращение в Виктора Франкенштейна: он приступит к жуткому процессу создания подруги для чудовища, а затем поймет, что ее необходимо уничтожить.

Мы уничтожаем из ненависти. Мы уничтожаем из любви.

* * *

Вчера вечером Байрон заявил, что легенда о Прометее похожа на ветхозаветную историю о Змие-искусителе, когда в Эдемском саду Ева вкусила яблоко от запретного дерева. В обоих случаях мораль одна: стремление к знанию наказуемо.

– А Пандора со своим чертовым ящиком? – вступил Полидори. – Очередная женщина, которая не послушалась и сделала то, чего делать было нельзя.

– Вроде тебя, Клер, – насмешливо сказал Байрон и ткнул ее больной ногой.

– А кто такая Пандора? – спросила Клер, не знавшая ни греческий, ни латынь.

И тогда Шелли, как всегда исполненный терпения, прирожденный педагог, объяснил ей, что у Прометея имелся брат, Эпиметей. Желая наказать людей за похищенный огонь, Зевс женил Эпиметея на Пандоре. Снедаемая любопытством, она открыла крышку ящика, который ей запретили трогать. В тот же миг оттуда вылетели и поныне преследуют человечество беды и пороки: боль, тоска, дряхлость, нужда, горе, зависть и жадность.

– Они, будто рой ос, вырвались из ящика и посеяли по всей земле свои семена, – рассказывал Шелли.

– Здесь ужасно сыро, – недовольным тоном произнес Байрон. – Даже стены облупились. Днем хоть и жарко, но ничего не высыхает.

– Мы на озере, – мягко заметил Шелли.

– Боже, помоги нам, – пробормотал Байрон.

– Хотела бы я знать, – отрешенно проговорила Клер, запоздало ответив на едкую реплику Байрона.

– А я хотела бы знать, почему считается, что все страдания обрушились на человечество именно из-за женщин? – с вызовом спросила я.

– Женщины слабы, – ответил Байрон.

– Возможно, мужчинам нравится так думать, – парировала я.

– Гиена! – огрызнулся Байрон.

– Я вынужден вмешаться! – вскричал Шелли.

– Шучу, – примирительно проговорил Байрон.

– А если женщины тоже приносят в мир знания, как и мужчины? Ева откусила яблоко. Пандора открыла ящик. Не сделай они этого, во что бы превратились люди? В тупых скотов! В довольных свиней! – возмутилась я.

– Покажите мне хоть одну довольную свинью! – вскричала Клер. – Я выйду за нее замуж. Почему жизнь должна быть страданием?

Примечание автора: ЭТО САМАЯ ГЛУБОКАЯ МЫСЛЬ ИЗ ВСЕХ, КОГДА-ЛИБО ПОСЕЩАВШИХ КЛЕР.

– Как это по-женски, – презрительно фыркнул Байрон. – Страдание очищает!

Сегодня он сама снисходительность!

– Страдание очищает? – возмущенно повторила Клер. – Выходит, каждая женщина, которая родила дитя, а потом потеряла его, по-настоящему очистилась?

– Любое животное в природе страдает так же, – невозмутимо ответил Байрон. – Страдание очищает душу, а не тело.

– А вы попробуйте отрезать живому человеку ногу, влив в него полбутылки виски, а второй половиной спрыснув культю для дезинфекции! – вставил Полидори. – Уверяю, орать будет вовсе не душа!

– Не спорю, он страдает, – ответил Байрон. – Но эти муки не очистят душу. Во всяком случае, я не хотел касаться женского вопроса. Видит бог, они уверены, что их страдания невыносимы!

– Дурак, – тихо пробормотала изрядно подвыпившая Клер. Байрон не расслышал реплики.

– Давайте отвлечемся от непростой темы положения полов и обсудим, согласны ли мы с мнением, что тяга к знаниям может или должна наказываться? – вмешалась я.

– Луддиты[51] разбивают станки, – сказал Байрон. – Пока мы тут едим и пьем, в Англии ломают станки. Ткачам не нужен прогресс.

– Нет, – отозвался Шелли, – действительно не нужен. Но вы один из немногих пэров Англии, кто выступил за луддитов против своего класса и окружения, когда парламент проводил закон о разрушителях машин.

– Закон справедлив и оправдан, – вступил Полидори. – Нельзя закрывать глаза на действия людей, столь яростно подрывающих неминуемое развитие.

– А если нововведения и есть разрушительная сила? – спросила я. – Разве не насилие – заставлять людей работать за гроши, вынуждая их соревноваться с машинами?

– Прогресс! – веско произнес Полидори. – Или мы на за прогресс, или против.

– Все не так просто, – возразил Байрон. – Я согласен с Мэри. Именно поэтому я голосовал против закона. Мне понятны чувства протестующих. Работа для них все: это их хлеб, это их жизнь. Они мастера своего дела. А машины бесчувственны. Кто в силах стоять и смотреть, как разрушается его жизнь?

«Да каждый из нас!» – внезапно подумала я. Всю жизнь мы разрушаем хорошее в погоне за лучшим. Или цепляемся за то малое, что имеем, отказываясь от лучшего, которое могло бы быть нашим, если мы отважились протянуть к нему руку…

– Я этого не говорила, Байрон! – покачала головой я. – Марш машин не остановить. Ящик Пандоры открыт. То, что изобретено, нельзя отменить. Мир меняется.

Он кинул на меня странный взгляд. Байрон, страстный борец за свободу, боялся судьбы.

– А где же свобода воли? – спросил он.

– Это привилегия избранных, – ответила я.

– Мы те счастливцы, которым повезло наслаждаться свободой воли. Наша жизнь – жизнь разума. Но сравниться с разумом не под силу ни одной машине, – проговорил Шелли.

– Послушайте! Послушайте! – кричит Полидори, едва соображая от выпитого.

«Машины не пьют», – подумала я, глядя на Полидори и Клер.

Она схватила каминные щипцы, сделала пируэт с ними в одной руке и с шитьем в другой и упала на Байрона, который стоял в излюбленной мужчинами позе, облокотившись на каминную полку. Это было опасно.

– Милый Джорджи, малыш, – пьяно засюсюкала Клер.

– Я просил не называть меня так! – Байрон раздраженно отпихнул ее.

Клер с нервным смехом рухнула в кресло и взялась за шитье, пытаясь скрыть испуг.

– Машины, которые могут сравниться с разумом, – захихикала она. – Думаю, их следует изобрести. Да! Представьте свои чувства, джентльмены, когда изобретут машину, которая сочиняет стихи! Ха-ха-ха-ха! – залилась пьяным смехом Клер.

Смех перешел в истерику. Ее обнаженные плечи затряслись. Кудри разметались. Груди, словно два задорных студня, колыхались под тканью платья.

– Поэтический станок! – давясь от смеха, простонала Клер. – Счетная доска для слов! Механический поэт! Я вам тут стишок настрочил! Ха-ха-ха-ха-ха!

Шелли с Байроном замерли в суеверном ужасе. Даже если бы сейчас пол пробила рука восставшего из могилы мертвеца, это не нарушило бы их самообладание, в отличие от породившей недоумение и даже ярость фантазии Клер, которая дерзнула сравнить благороднейшее призвание, искусство поэзии, с продуктом ткацкого станка! Байрон в мрачном молчании доковылял к столику, взялся за кувшин с вином (я думала, он сейчас запустит кувшином в Клер) и опрокинул содержимое себе в горло. Не проронив ни слова, будто лунатик, он позвонил в колокольчик, требуя добавки.

Я взглянула на Шелли. Мой Ариэль[52], дух света, представлял себя в заточении у поэтического станка.

– Человек – венец творения, а поэзия – венец человечества, – наконец, произнес Байрон.

Клер кружилась по комнате и напевала:

– Венец-конец! Конец человечества! Конец! Конец! Конец!

Его Светлость обрушился на Клер, как разгневанное божество: навис над хрупкой фигуркой и, схватив за плечи, хорошенько тряхнул.

– Марш в кровать!!! – рявкнул он.

Клер посмотрела Байрону в глаза, оказавшиеся всего в паре сантиметров от ее собственных, в его красивое, но вечно недовольное лицо. Открыла рот, будто собираясь возразить, а потом молча сомкнула губы, поняв, что Байрон в бешенстве. Здорово струхнув, Клер быстро схватила с кресла шитье и шмыгнула вон из комнаты. Никто не стал ее останавливать. Слуга принес еще вина, и мы молча выпили. Я держала Шелли за руку; его трясло, как в лихорадке.

Байрон пригладил пышную шевелюру и повернулся ко мне.

– Итак, давайте продолжим. Отвечу на ваш вопрос еще раз, Мэри. Да, за всякое новое знание или изобретение приходится платить. То же самое с революцией. Кровавая, жестокая, требующая огромных жертв ради того, казалось бы, немногого, что отвоевывается в итоге. Но мы сознаем, что эти порой едва различимые крупицы и есть занимающаяся заря нового мира.

– Почему тогда вы поддерживаете луддитов, если понимаете всю важность прогресса, на который они ополчились?

– Нельзя становиться рабом машины. Это унизительно, – ответил Байрон.

– Одни люди держат в рабстве других. А женщины в рабстве у всех, – заметила я.

– Иерархические отношения будут всегда. Но когда все, ради чего ты работал, отнимает груда металла и дерева, трудно не сойти с ума.

– А вот если бы человек владел машиной, у него появилось бы больше свободного времени, а трудился бы механизм, – сказал Шелли.

– Что за утопический мир вы надеетесь увидеть? – улыбнулся Байрон.

– Будущее. Оно неизбежно настанет, – проговорил Шелли.

Повисла долгая тишина. Полидори заснул. Тени стали длиннее. С озера доносились крики. Когда мы, мертвые, пробуждаемся…

– Мэри, как твоя страшная история? Продвигается? – поинтересовался Байрон.

– Да, – кивнула я. – Мое чудовище готово.

– Расчленить труп достаточно легко, – неожиданно заговорил Полидори. То ли он резко проснулся, то ли прикидывался спящим, не желая участвовать в неприятной сцене. – Заявляю как врач! Попомните мои слова! Распилить пара пустяков, а вот с иголкой возиться долго. Ломать не строить. Хорошо я сказал, как вам, Байрон? Ломать не…

Байрон зевнул.

– В медицинском университете, в Эдинбурге, мы пришивали отрезанные конечности черной рыбацкой леской.

– Черной? – с отвращением переспросил Байрон. – Неужели это было необходимо? Ужасно.

Полидори не удостоил его ответом и обратился ко мне:

– Мэри, как у вашего чудовища с внутренностями? Я имею в виду, оно испражняется? Большие ли кладет кучи?

Школьные годы Байрона и Шелли разительно отличались, и вопрос Полидори лишь позабавил лорда.

Сообразив, что беседа вот-вот превратится в обсуждение особенностей кишечника, я заявила:

– Джентльмены! Я пишу роман. Леденящую душу историю! А не пособие по анатомии.

– Отлично сказано, Мэри! – Байрон стукнул кулаком по столу. – Не обращайте внимания на эту ничтожную блоху Полидори.

– Прошу прощения! – возмутился доктор.

Байрон посмотрел сквозь него, словно Полидори был незримым призраком, и одарил меня самой обаятельной улыбкой. Какой пристальный, взволнованный взгляд! Шелли даже вздрогнул, когда Байрон взял мою руку и, поцеловав ее, попросил:

– Мэри, почитайте нам немного! Хотя бы часок. А затем я пойду к себе и отшлепаю вашу сестрицу.

– Сводную сестру, – уточнила я.

– Почитай нам, дорогая, – попросил Шелли.

Я отправилась за рукописью, которая лежала на моем столе. Жизнь – странная штука: это ежедневная реальность, с которой мы постоянно боремся с помощью воображения. То, что я сочинила, еще не разбито на главы. Возможно, мои мысли несколько сумбурны, но сюжет развивается по канонам трагедии – ведь именно в трагедии знание всегда приходит слишком поздно. У меня есть задумка дописать сцену погони во льдах. Виктор Франкенштейн преследует свое творение. Ученого, полумертвого от усталости, спасает исследовательский корабль. Эту часть истории расскажет капитан – я назову его капитан Уолтон. Таков мой план. Впрочем, боюсь, мое повествование развивается по собственным правилам.

Наша жизнь подчинены строгой линии времени, хотя стрелы летают во всех направлениях. Мы движемся навстречу смерти, а жизнь в это время преподносит нам болезненный, но ценный урок, снова и снова повторяя то, что мы пока не усвоили.

Мое сочинение циклично. При том, что есть завязка, середина и финал, оно не разворачивается по прямой, подобно римской дороге, от начала до конца маршрута. Я до сих пор не знаю, чем закончится эта история, и уверена только в одном: смысл повествования, если он имеется, скрыт в середине.

– «Берегись! Я не ведаю страха, и в этом моя сила»[53], – проговорила я.

– Что? – не понял Байрон.

– Строчка из моего сочинения. Я начну?

«Был почти полдень, когда я достиг вершины склона. Я смотрел на лежащую внизу долину. Над сетью рек поднимался пар, клубясь густыми завитками вокруг соседних гор и скрывая их пики за одинаковыми облаками. С темного неба лил дождь. Наконец, ветер рассеял облака, и я спустился на ледник. Поверхность его очень неровная, словно застывшие волны неспокойного моря.

На расстоянии лиги высился Монблан, внушающий трепет своим величием. Я стоял на скальном уступе и любовался потрясающим видом. Ледяное море, а точнее, широкая река вилась между горами, вершины которых нависали над ложбинами в склонах. Сверкающие снежные пики, вздымаясь над облаками, искрились на солнце. Мое сердце, давно скованное печалью, наполнилось неким подобием радости. Я воскликнул: “О, блуждающие духи усопших, если вы действительно витаете здесь и не обрели вечный покой в своих узких постелях, позвольте мне насладиться этой крупицей счастья или заберите к себе, прочь от радостей жизни!”

В следующее мгновение я заметил одинокую фигуру. Незнакомец приближался ко мне с нечеловеческой скоростью. Он легко перепрыгивал через трещины во льду; по сравнению с обычным человеком он казался исполином. Вскоре я узнал в нем созданное мной чудовище…»[54]

Искусственный – сделанный или воспроизведенный людьми.

Интеллект – рассудок, ум, мозг, мозги, мыслительные способности, способность рассуждать, суждение, соображение, умозаключение, понимание, осмысление, сообразительность, смекалка, чутье, здравый смысл, логическое заключение, проницательность, осознание, зоркость, прозорливость, глубина, мудрость, острота, быстрота ума, сметливость, находчивость, благоразумие, хитрость, интуиция, тонкость ума, внимательность, одаренность, гениальность, дельность, компетентность, даровитость, талант.

Способность к логическим умозаключениям, пониманию, самосознанию, научению, пониманию эмоций, мышлению, планированию, творческой деятельности и решению задач.

Когнитивная активность, необходимая для приспособления к конкретному контексту среды, отбора и формирования фактически окружающих субъекта условий[55].

Практический интеллект – способность адаптироваться к изменяющейся среде.

Интеллект преследует меня, но пока я отбиваюсь. Я знаю, что обладаю интеллектом, так как знаю, что ничего не знаю.

– Рай?

– Да.

– Это Полли. Полли Ди.

– Откуда у вас мой номер?

– Он был указан в вашем письме.

– Ах, да. Слушаю.

– Мне нужно поговорить с вами о Викторе Штейне.

– Мы уже говорили…

– Виктор Штейн не тот, за кого себя выдает! Он явно что-то скрывает! Я обнаружила массу белых пятен в его биографии.

– В смысле?

– Я проследила его деятельность вплоть до компании, зарегистрированной в Женеве. Дальше след теряется. Нет никакой информации ни о его родителях, ни о прошлом.

– Он долго работал в Америке.

– Верно. Однако записи из Политехнического университета Виргинии не сходятся с данными из «DARPA».

– Когда работаешь на военных, данные часто изменяют.

– Согласна. – На секунду Полли замолкает. – Но зачем?

– Не знаю и не интересуюсь. А почему это вас так тревожит?

– А почему вы так спокойны?

– Виктор мой друг.

– Не защищайте его лишь потому, что влюблены.

– Не преследуйте его лишь потому, что ищете сенсацию.

Я жму на отбой.

– Мэри?

– Да?

– Ты разговаривала во сне. На тебе лица нет!

– Меня преследует мое сочинение. Оно не идет из головы.

– Засыпай! Как может пугать обыкновенный рассказ?

– И это говоришь ты?

– Да.

– Тот, кто утверждает, что нас формируют собственные мысли? Что мысли человека определяют окружающую его реальность?

– Я действительно так считаю.

– Моя страшная история превратилась в реальность! Я не могу ни есть, ни пить.

– Выпей бренди.

– Кажется, я его видела.

– Кого?

– Виктора Франкенштейна! Сегодня утром на рынке.

– Он ведь из Женевы. Или я неправ?

– Прав.

– Тогда неудивительно, что видела. Но пойми, это лишь персонаж, а не живой человек!

– Разве?

– Тебе нужно уснуть. – Шелли взял меня за руку. – Гони прочь дурные видения.

Реальность уже здесь

– Было бы непростительной роскошью их выкидывать, – замечает Виктор.

Он получил от меня новую партию человеческих конечностей. Работа в отделении травматологии и неотложной помощи имеет свои преимущества. Мы в Манчестере, в кабинете Виктора. За окном типичная для этого города картина: идет дождь.

– Человеческий конструктор. – Виктор достает из холодильного контейнера пакеты, в которые упакованы руки, ноги, предплечья, голени. – Честное слово, Рай, если рассматривать человека как набор конечностей и органов, тогда что же он такое? Пока голова на месте, остальное не так уж важно. Однако ты упорно отвергаешь идею существования разума вне тела. Очень неразумно.

– Мы и есть наши тела.

– Все религии утверждают иное. Конечно, с началом Просвещения наука восстала против религии. И все же сейчас мы возвращаемся, а точнее, приходим к более глубокому пониманию того, что такое человек. Для меня человек по сути ступень на пути к трансчеловеку. Твоя принципиальность мешает мыслить ясно.

– Спасибо за лекцию, – усмехаюсь я.

– Я просто хочу помочь, – улыбается Виктор. – Какая красивая нога. Интересно, чья?

– Мотоциклистка попала в аварию. Молоденькая девушка.

– Протезы, над которыми я сейчас работаю, будут полностью подвижны и смогут подстраиваться под индивидуальные особенности моторики. Новую ногу достаточно запрограммировать с помощью смарт-чипа, и протез в точности повторит привычные человеку движения при ходьбе. Ведь походка у каждого своя.

Виктор извлекает из пакета ампутированную руку и, поднеся к глазам, пристально смотрит на меня сквозь чьи-то застывшие бескровные пальцы. Его взор горит диким блеском, как у ночного зверя.

– Перестань, пожалуйста! – недовольно говорю я.

Он берет отрезанную конечность так, будто намерен приветствовать ее невидимого обладателя рукопожатием.

– Руки вызывают у меня восторг, – признается Виктор. – Ты только подумай, какой огромный путь проделан в ходе эволюции от лап и когтей до более совершенного устройства кисти и пальцев. А теперь представь руки, такие же, как у человека, но гораздо сильнее.

– В самый раз, чтобы стереть тебя в порошок, – бормочу я.

– Ого, какие мы сегодня мрачные!

– Издержки профессии. Веселого в ней мало.

– Пойми, я стараюсь на благо человечества. – Виктор задумчиво сгибал и разгибал мертвые пальцы. – Руки – это настоящий вызов. Например, для художника. По тому, как нарисованы кисти рук, можно судить о его мастерстве. Моторика человеческих рук неимоверно сложна. Даже спецы «Hanson Robotics» пока не справились в полной мере. У Софии прекрасные руки, но ты знаешь, что она робот.

– Конечно! Это же очевидно. Хочешь сказать, однажды мы не сумеем отличить робота от человека?

– А для чего же иначе тест Тьюринга? Он уже тогда думал об ИИ. Не о ботах! По мнению Тьюринга, если у человека, взаимодействующего с ИИ, сложится впечатление, что он общается с другим человеком (примерно, как мы говорим с Сири, Рамоной, Алексой и другими, посложнее), значит, мы создали параллельную форму жизни!

– И тебе бы такое понравилось? Параллельная форма жизни? – недоумеваю я.

– Ты о роботах? Лично я мечтаю развить их до уровня полностью автономной формы жизни, которая, однако, не столь совершенна в сравнении с людьми, чьи тела улучшены с помощью умных имплантатов. Роботы – не равные нам существа, а наши помощники и няньки. Если же ты говоришь о человеческом теле, в которое внедрен искусственный интеллект, боюсь, тут уже нельзя определить, кто или что является человеком, а кто или что нет. Меня больше интересует, заметит ли разницу ИИ? Выходит, однозначного ответа нет.

– ИИ для нашего же блага, говоришь?

– Боже, тебя не переубедить, – смеется Виктор.

– Выходит, я всего лишь неудачная пародия на человека? – грустно спрашиваю я.

– Я просто дразнил тебя, Рай. Прости, – ласково улыбается он. – Я лишь пытаюсь сказать, что несмотря на все споры, шумиху в газетах и на телевидении, нагнетание паники, экзальтированный восторг фанатов высоких технологий и рационализм китайских ученых, все мы видим проблему исключительно с точки зрения человека. Словно эгоистичные родители, мы планируем будущее для своего чада, даже не задумываясь о том, как бы он развивался самостоятельно.

– То есть, ИИ для тебя как дети?

– Да. Наши духовные дети.

Виктор снимает медицинские перчатки и усаживается поудобнее в кресле. Стройный, элегантный и как всегда загадочный.

– Представь на мгновение, каково будет новой форме жизни рядом с нами? Не просто в качестве обслуги, а именно сосуществовать?

– Секс-роботы! Утопия Рона Лорда.

– К черту дурацких секс-роботов! Это игрушки. Примитивно!

– Даже когда мужчины станут на них жениться? – пытаюсь поддеть я. – Рон Лорд, великий пропагандист личной свободы! Равные права для представителей смешанных браков!

(Кажется, Виктор сейчас меня убьет!)

– Рай, ты дашь мне договорить или нет? – начинает закипать он.

– Молчу-молчу!

Растревоженное самолюбие Виктора немного сдувается. Я люблю его, но это жуткий эгоист. Хорошо, что он не может прочесть мои мысли.

– Пожалуйста, продолжай, Виктор, я слушаю.

– Сегодняшние компьютеры прекрасно справляются со сложными расчетами и обработкой данных. Мы можем запрограммировать компьютер, чтобы создавалось ощущение, будто он с нами взаимодействует. Это забавно, однако подобное взаимодействие далеко от человеческого общения. Но что произойдет, когда самообучающаяся программа со своим уникальным самосознанием сообразит, в человеческом смысле слова, кто или что находится по ту сторону экрана?

– Сообразит, что тут находимся мы?

– Совершенно верно.

Виктор включил экран компьютера. На заставке фотография гориллы, покупающей банан у уличного продавца в Нью-Йорке.

– Человечество ждет судьба вымирающей аристократии. У нас будет роскошное поместье под названием «Прошлое», которое потихоньку ветшает. Надел земли, за которым никто не ухаживает, то есть наша планета. А еще масса красивых нарядов, замечательных историй. Мы уподобимся Бланш Дюбуа[56] в побитом молью шелковом платье. Или Марии-Антуанетте, только без пирожных[57].

Виктор говорит, а я наблюдаю за ним. Обожаю смотреть, как он что-нибудь рассказывает. А Виктору нравится быть в центре внимания. Прирожденный артист.

Он подходит к контейнеру с частями тел и возвращает ампутированную руку в пакет.

– Есть страшный рассказ о руке, которая отделилась от тела хозяина и зажила собственной, довольно неприятной жизнью. Душила людей, пугала детвору, подделывала банковские чеки и тому подобное. Сегодня она бы троллила весь Twitter, – усмехается Виктор.

– Рон Лорд хвастался, что разрабатывает роборуку для мастурбации.

– Нигде выгоду не упустит, – хохочет Виктор. – Интересно, она пойдет в комплекте с роботом или отдельно?

– Надо было уточнить, – прыскаю от смеха я.

Виктор притягивает меня к себе – живое существо среди кусков мертвой плоти.

– Изделию Рона с тобой не сравниться, – шепчет он мне в ухо.

– Честно?

– Да, – выдыхает Виктор, направляя мою ладонь к своему паху.

– Так вот что я для тебя, – разочарованно говорю я.

– Рука? Нет.

– Сексуальный объект.

– Тебе не нравится то, чем мы занимаемся? – Виктор вынимает член из брюк.

– Нравится. – Я смачиваю слюной ладонь.

– Тогда зачем отвергать наслаждение?

– Чтобы избежать боли.

– Я не могу спорить, когда ты это делаешь.

Виктору нравятся медленные движения. Нравится, когда моя голова покоится на его плече. Нравится, когда его рука лежит на моем бедре. А мне нравится его запах. Двуногое животное. Человек, который мечтает сделаться бесплотным. Я держу его плоть в левой руке.

– Можно я кончу в тебя? – хрипло спрашивает Виктор.

– Да.

Он садится на металлическую скамью, сцепив руки за спиной. Я сажусь сверху. Теперь его голова на моей груди. Я знаю, как двигаться. Виктор кончает.

– Я люблю тебя, – выдыхает он.

Как же хочется задержать это мгновение! Поверить Виктору. Хочется, чтобы его любовь поддерживала, как вода в знаменитом Мертвом море, а не лишала жизни, как коварная трясина. Хочется доверять Виктору. Но я ему не доверяю.

– Ты любишь не меня, а саму идею.

– То есть идею гибрида?

– Да, – киваю я. Мы уже говорили об этом.

– Ты ведь, в первую очередь, человек. – Виктор нежно гладит мои волосы.

– По-твоему, лишь промежуточная ступень.

Он крепко обнимает меня, и я улавливаю аромат базилика и лайма.

– Какая разница! Люди развивались и продолжают развиваться. Единственное отличие в том, что мы способны думать, а значит, направлять собственную эволюцию в нужную сторону. Процесс эволюции ускоряется. Мы более не зависим от природы. Мы должны вырасти. Целому биологическому виду нужно вырасти! Выживают не самые приспособленные, а самые умные. То есть мы. Ни один другой вид не способен управлять своим будущим. К примеру, ты, Рай – красивейший человек – девушка-юноша, как бы то ни было изначально, но благодаря операции тебе удалось изменить свой пол. А ведь смена пола – это вмешательство в индивидуальную эволюцию! Тебе удалось расширить свои возможности. Вот что меня привлекает! Да и как иначе? Обе грани твоей личности весьма необычны и в то же время реальны. Ты здесь и сейчас! Ты предвестник будущего!

Я собираюсь возразить, но желание берет верх. Теперь моя очередь получить наслаждение. Мне нравится, когда его полурасслабленный член трется о мой пятисантиметровый клитор. Я двигаюсь на Викторе, глядя на гориллу с бананом на экране компьютера.

Мои оргазмы до сих пор приходят по-женски, волной, а не взрывом, как у мужчин, и длятся дольше, чем у Виктора. В самом начале курса тестостерона, в высоких дозировках для смены пола, мои оргазмы были болезненными, мощными и короткими, словно сильный удар, и непредсказуемыми. Приходилось прилагать все усилия, чтобы не доводить себя до кульминации, и меня преследовало навязчивое сексуальное желание. Постепенно все пришло в норму, но мне все еще нужен секс. С Виктором.

И вот он, оргазм. Почти до обморока. Мгновения эйфории от секс-наркотика. Я не помню себя. Замедляю движения, смакуя последние сладостные спазмы.

– Мне нравится твой член. Еще соскучишься по нему, когда от тебя останется лишь мозг в колбе, – говорю я.

– Так кто соскучится: я или ты? – Виктор отодвигается и убирает член в брюки. – Секс происходит в голове.

– Надо же! А мне казалось, все дело в члене!

– Рецепторы удовольствия могут располагаться где угодно. Даже если мозг в колбе.

– А давай просто ради шутки представим, что ты уже превратился в этот самый мозг в колбе, – предлагаю я. – Какое бы ты выбрал для себя тело?

– Меня устраивает мужское тело. Я бы оставил именно такой носитель, по крайней мере, до тех пор, пока не освобожусь от плоти окончательно. А если говорить об усовершенствованиях, то я добавил бы себе крылья.

Я не выдерживаю и разражаюсь хохотом.

– Крылья? Наподобие ангельских?

– Да. Представь их невероятную мощь! Просто представь их у себя за спиной.

– Какого цвета предпочитаешь? – веселюсь я.

– Только не золотые. Иначе я стану похож на Либераче[58]. Я не гей.

– Точно? – Я игриво сжимаю его яйца.

– Точно. Во всяком случае, не больше, чем ты.

– Я не вижу себя частью двоичной системы.

– И правильно делаешь.

– Я вне ее. В отличие от тебя, – говорю я. – С крыльями или без, в человеческом теле или нет, ты все равно не желаешь быть геем.

Виктор подходит к висящему на стене зеркалу и начинает расчесываться. Ему не нравится, куда свернул разговор.

– Речь не о том, чего я желаю, – мы не машину покупаем. Речь о том, кто я. О самоидентификации. Когда мы занимаемся любовью, я не воспринимаю тебя как мужчину.

– Откуда такая уверенность? Ты же ни разу не спал с мужчиной! – спорю я.

Виктор не отвечает.

– В любом случае выгляжу я, как мужчина! – восклицаю я.

Он улыбается, глядя на меня в зеркало. Я тоже вижу свое отражение. Мы словно позируем в кадре.

– Ты выглядишь, как юноша, который на самом деле девушка, которая на самом деле девушка, которая на самом деле юноша.

– Возможно, – отвечаю я, зная, что это правда. – Но когда мы вместе на публике, хочешь не хочешь, люди думают, будто ты встречаешься с мужчиной.

– У тебя нет пениса.

– Ты говоришь, как Рон Лорд!

– О, мне как раз нужно ему позвонить! Послушай, повторяю снова: если бы у тебя имелся член, то все, что случилось в душевой в Аризоне…

– И после душевой, когда ты меня трахнул…

Виктор закрывает мне рот ладонью и договаривает:

– Никогда бы не произошло.

Он поворачивается к кофе-машине и открывает крышку емкости для воды.

– Если тело – лишь временный носитель, который можно заменить, почему тебе так важно, кто я? – не унимаюсь я.

Виктор молча ищет в шкафу капсулы «Nespresso». Но я так просто не сдамся!

– Если я решусь на вторую операцию и сделаю себе член, ты меня отвергнешь?

– Пять сотен в год и свой член[59], – улыбается он.

– Что ты несешь?

– Увы, начитанность – не самая сильная твоя сторона. Вот что значит негуманитарное образование.

– Как и у тебя!

– Не кипятись, Рай. Я шучу, – примирительно говорит Виктор. – Ты не любишь книги. А я обожаю читать. Это единственный способ понять, что происходит в программировании. Словно мы исполняем давнишнее предсказание: изменение облика; будущее, где нет места плоти; вечная жизнь; всемогущие боги, над которыми не властен тлен.

– Замолчи, демагог! Я пытаюсь говорить о серьезных вещах!

– Так вот, – упрямо продолжает Виктор, – Вирджиния Вулф написала эссе «Своя комната», в котором утверждает, что женщине для реализации творческого начала нужна своя комната и собственный доход.

– Она права!

– А знаешь, что Вирджиния Вулф написала первый роман о трансгендере? Он называется «Орландо». Я подарю тебе прекрасное издание в твердом переплете.

– Ты думаешь, я просто игрушка?

– Не знаю, что и думать. Еще в Аризоне я честно признался: ты нарушила уравнение.

– Какое уравнение? – не понимаю я.

– Мое уравнение.

Я молчу, ведь мир Виктора крутится вокруг него. Наша встреча повлияла на Виктора, но он никогда не задумывался, как сам повлиял на меня. Профессор привык контролировать свои творения, однако меня он не создавал и потому ощущает неуверенность. Неожиданно его плечи безвольно опускаются. Передо мной стоит потерянный, затравленный человек. Виктор кидает напряженный взгляд на дверь, будто чего-то опасается. Чего?

– И тем не менее, я тебя люблю! Так будет не всегда, но сейчас точно. Вот прямо сейчас. И по-настоящему, – тихо говорит он.

– А почему не всегда? Что за пессимизм?

– Дело не в пессимизме. Дело в вероятности.

– В смысле?

– За всю историю человечества в мире жило и умерло 107 миллиардов человек. Сейчас на Земле нас 7,6 миллиарда. Это означает, что девяносто три процента когда-либо живших людей умерло.

– Очень печальная статистика. Ну и? – недоумеваю я.

– А теперь задумайся о нынешней моде на романтическую чушь. Бесконечные сайты знакомств, любовные страсти, сантименты, странная идея родственной души. Принц на белом коне. Единственный и неповторимый. Надеюсь, «единственного и неповторимого» не существует: ведь, если вместо романтики включить логику, то станет ясно, что этот долгожданный принц скорее всего в могиле. Отрезан от вас непреодолимой стеной времени.

– Меня-то от тебя никто не отрезал! – восклицаю я, глядя на контейнер с ампутированными конечностями.

– А где твое сердце, Рай? Там, в одном из пакетов?

– Просишь меня отдать тебе сердце?

– Нет. Но я бы хотел его получить, – задумчиво произносит Виктор.

Я смущенно смотрю, как он кладет руку на мою грудь слева. Прямо над сердцем.

– И что ты будешь с ним делать? – спрашиваю я.

– Исследовать. Выясню, правда ли, что любовь живет в сердце.

– Так говорят.

– Верно. Никто не скажет: «Я люблю тебя всеми почками!» или «всей печенью». Или: «Мой желчный пузырь принадлежит вам и только вам». Никто не жалуется, что «она разбила мне слепую кишку».

– Когда сердце останавливается, мы умираем, – говорю я. – Сердце – это наш центр.

– Представь, что начнется, когда небиологические формы жизни, у которых в принципе нет сердца, попытаются завоевать наши сердца.

– А они попытаются?

– Уверен. Любые формы жизни способны к построению отношений.

– Ради чего?

– Не ради размножения. Или экономической выгоды, или дефицита, или установления господства, или вопроса пола, или страха.

– По-твоему, небиологические формы жизни смогут приблизиться к любви в самом чистом ее проявлении? Так, как не удавалось людям?

– Понятия не имею, – разводит руками Виктор. – В вопросах любви я не специалист. Хочу сказать лишь, что любовь свойственна не только людям. Высшим животным она тоже известна. А если в глобальном смысле, то всех нас учат, что Бог есть Любовь. Аллах есть Любовь. А ведь Бог и Аллах – не люди. Любовь, как высшая ценность, не антропоцентрична.

– Что конкретно ты пытаешься донести?

– Только одно: у любви нет границ. Она не заканчивается в определенной точке времени. И в будущем любовь не исчезнет, но какой она станет, покажет время.

Виктор смотрит в окно. Вдоль Оксфорд-роуд спешат автобусы, перевозящие людские массы. Вряд ли их пассажиры задумываются о будущем, максимум – сегодняшний вечер, завтрашний день или, в крайнем случае, конец недели. Они не размышляют о смутных опасностях, таящихся во мраке грядущего. Людей больше заботит дождь, который льет с неба. Отведенные нам годы ограниченны, но это и служит защитой. Миг человеческой жизни столь скоротечен, что позволяет нам проскочить в щель под закрывающейся дверью.

– Рай, представь нас в другом мире. В другое время. Мы женимся: союз моего честолюбия и твоей красоты. Твоего честолюбия и моей неуравновешенности. Мы живем в небольшом городке. Я не уделяю тебе должного внимания, и ты заводишь роман на стороне. Я врач, ты писатель. Я философ, а ты поэт. Я твой отец, от которого ты сбегаешь. Я твоя мать, которая умирает при родах. Ты придумываешь меня, и я обретаю бессмертие. Ты погибаешь в молодости. Мы читаем книгу о себе и удивляемся: неужели ты и я уже существовали? Я беру тебя за руку. Ты говоришь, что это целый мир в миниатюре. Моя ладонь, обхватившая твою, подобна атмосфере, окутывающей крошечную планету. Ты знаешь меня. Однажды мы уже были вместе и будем всегда. Мы единое целое. Мы сможем жить лишь порознь.

– Это любовная история? – недоумеваю я.

Глядя на капли дождя, скатывающиеся по стеклу, я понимаю, что верю ему. Надеюсь, что потихоньку, капля за каплей, мы построим нашу общую жизнь.

Виктор прижимает меня к себе.

Наши тела примерно на шестьдесят процентов состоят из воды. Внутри тела течет поток жизни. Но только, если оно здорово. В телах, которые попадают ко мне, этот поток загустел, сделался вязким, замедлился, не в силах пробиться через огромные жировые отложения, встретив преграду, раздулся и, наконец, медленно вытек лужицей остывающей крови.

– Мы могли бы исчезнуть и начать все заново где-то в другом месте, – тихо говорит Виктор. – Например, на острове. Будем рыбачить, откроем на пляже ресторанчик, станем в обнимку лежать в гамаке и любоваться звездами.

– Ничего не выйдет, – качаю головой я. – Ты слишком честолюбив.

– Может, я бы изменился. Пожалуй, я сделал достаточно.

– Тогда твое тело состарится и умрет. Тебе это не понравится.

– Мы доживали бы свой век вместе. Мне ведь уже недолго осталось.

– Так вот почему ты так спешишь?

– Да. Я бегу наперегонки со временем. Хочу дожить до будущего.

Я изучающе смотрю на Виктора. При нашем общении у меня всегда возникает чувство, словно он не раскрывается до конца. Так читают книгу на иностранном языке. Сколько же смысла теряется в процессе перевода?

– Все эти конечности… – начинаю я.

– Кстати, спасибо!

– Что ты намерен с ними делать?

– Отдам моим наноботам-докторам. Моим чудесным компьютерным программам, которые прощупают любопытными сенсорами каждый миллиметр кожи и занесут себе в память.

– А еще?

Виктор как будто собирается ответить, но в последний миг меняет решение.

– Почему ты сделал меня своим личным Берком и Хэром?[60] Я как похититель тел из девятнадцатого века! К чему такая секретность и недомолвки?

– А нужно ли выяснять? – уклончиво отвечает Виктор. – Вспомни историю Синей Бороды. Всегда есть дверь, которую не стоит открывать.

Я живо представляю тяжелую стальную дверь, которая с грохотом захлопывается.

– Ну так давай откроем ее, – прошу я.

Виктор молчит, глядя на меня с сомнением. Темно-синие глаза, горящие диким блеском, пронизывают насквозь.

– У меня есть еще одна лаборатория… не здесь, не в университете. – наконец, говорит он. – Под землей. Манчестер изрыт глубокими туннелями. Там настоящий подземный город.

– Кто знает о второй лаборатории?

– Очень немногие. Обычно любой проект рассматривают чуть ли не под микроскопом, контролируют, отправляют экспертам на рецензию. В мою работу влезли бы сторонние лица, меня заставили бы заполнить кучу бумажек, понадобилось бы выигрывать гранты, писать регулярные отчеты. В лабораторию наведывались бы комиссии, назначались бы проверки, оценки, ревизии, плюс ко всему, к моей работе возник бы общественный интерес. Про журналистов я вообще молчу. Поэтому иногда приходится действовать скрытно. Так сказать, за закрытыми дверями.

– Но почему? Что ты скрываешь? – спрашиваю я.

– Есть ли для тебя разница между закрытостью и секретностью?

– Только не нужно придираться к словам! – обижаюсь я.

– Что именно тебя интересует?

– Деятельность этой лаборатории.

– Хочешь увидеть все своими глазами?

– Да.

– Отлично. Главное, не пожалей потом. То, что ты там узнаешь, из памяти уже не сотрешь.

Виктор снимает с вешалки плащ. Он не Супермен, а я не Лоис Лейн. Он не Бэтмен, а я не Робин. Может, он Джекилл? Или Хайд? Бессмертен только граф Дракула.

– Вампиры нам отвратительны не бессмертием, а тем, что достигают его за счет обычных людей.

– Как ты догадался, о чем я думаю? – изумляюсь я.

Будто не услышав моего вопроса, Виктор продолжает:

– Вампиры подобны угольным электростанциям. Зато мой вариант вечной жизни работает на чистой энергии. – Он молча выглядывает в окно. – Выйдем через черный ход. Там опять эта чертова баба.

– Кто?

– Журналистка.

Я встаю рядом с Виктором и смотрю в окно. Так и есть: на противоположной стороне дороги, прячась от дождя, стоит Полли Ди.

– А она настырная. Дай ты уже ей интервью.

Виктор бросает на меня подозрительный взгляд.

– Рай, она пыталась связаться с тобой?

– Зачем я ей?

– Ладно, пошли.

Мы выходим из лаборатории Виктора, которая удобно расположена в одном из биотехнологических корпусов Университета, и под непрекращающимся дождем отправляемся на такси вдоль Оксфорд-роуд к Джордж-стрит.

– Туннели и бункеры, которые я тебе покажу, были построены в пятидесятых на средства НАТО. Сумма по тем временам астрономическая: порядка 4 миллионов фунтов! В подземном лабиринте предполагалось устроить надежную систему связи, которая выдержала бы атомный удар, способный стереть город с лица земли. В туннелях есть генераторы, цистерны с топливом, запасы еды, спальные блоки, даже собственный паб! То же самое устроено в Лондоне и Бирмингеме. Все это часть программы НАТО в рамках стратегии холодной войны.

– Сколько же денег потрачено впустую! – возмущаюсь я. – Европу требовалось отстраивать заново. В шестидесятых в Манчестере еще встречались разбомбленные здания.

– Да, – грустно кивает Виктор. – Война с фашизмом была выиграна, но именно сражение с коммунизмом по-настоящему занимало Америку и Великобританию. Величайшие капиталистические демократии мира не признавали никакой идеологии, кроме рыночной экономики.

– Так ведь и ты не коммунист.

– Я не коммунист. Увы, в науке слишком силен дух соперничества. Но меня всегда восхищало в людях мужество. Любопытно, что время, проведенное Марксом в Манчестере, и дружба с Энгельсом, владевшим здесь фабрикой, дали толчок идеям, которые легли в основу знаменитого «Манифеста Коммунистической партии». В Манчестере девятнадцатого века насчитывалось пятнадцать тысяч общежитий, которые располагались в подвалах зданий, без окон, воды и канализации. Мужчины, женщины и дети гнули спины по двенадцать часов, работая на благо богатейшего города в мире, а сами страдали от болезней, голода и холода и едва доживали до тридцати. Естественно, коммунизм казался им единственно верным решением.

– Коммунизм действительно самое лучшее решение, – киваю я. – Просто люди не умеют делиться. Ничем, даже бесплатными велосипедами.

За окном виден канал: из зеленой воды торчит очередной оранжевый бесплатный велосипед. Люди: как много светлых идей! Как много неудавшихся начинаний!

Такси останавливается возле ржавой, но прочной калитки в стене из потемневшего кирпича. Мы высаживаемся, Виктор достает из кармана связку ключей и открывает калитку.

– Иногда чем проще, тем надежнее, – улыбается он, помахав ключами.

– Откуда у тебя этот ключ?

– У меня есть друзья, – как всегда уклончиво отвечает Виктор.

Далее оказалось несколько глухих дверей. Для каждой свой ключ. За третьей дверью – узкая крутая лестница, уходящая вниз. Виктор начинает спускаться. Я за ним. Автоматически включается освещение.

– Не спеши! Спуск долгий.

Я молча иду за Виктором, вслушиваясь в гулкое эхо наших шагов и в угасающий звук дождя наверху.

– Представляешь, если бы бомбу и правда взорвали? – говорит Виктор. – Мы бы начинали с камней и палок.

Мои мысли далеко. Я считаю ступеньки. Вниз, вниз, вниз:100, 110, 120…

– Удивительно! Здесь очень сухо, – замечаю я. – Ни влаги, ни плесени, ни потеков воды.

– Защита от сырости и вентиляция. – Услышав мое неровное дыхание, Виктор оборачивается. – Потерпи, Рай, уже скоро. Еще сотня метров по этому коридору, и все. Не пугайся. Кажется, что мы в страшных заброшенных катакомбах. Однако представь, что тут полным-полно ученых. После Второй мировой Манчестер стал всемирным центром компьютеризации. Все из кожи вон лезли, лишь бы обогнать Советы по компьютерным технологиям. Даже гигантский радиотелескоп Джодрелл-Бэнк[61] использовали для прослушки.

Наконец, Виктор останавливается и смотрит на меня. Я неожиданно понимаю, что боюсь. Неужели я боюсь его?

– Где мы? – неуверенно спрашиваю я.

– Добро пожаловать в мой мир. Не бог весть что, зато мое.

Виктор открывает дверь. Клапаны, шнуры, электронные лампы. Ряды стальных коробов, километры проводов. Круговые шкалы с замершими стрелками.

– Узнаешь? Оригинал стоит в Музее науки и промышленности Манчестера. Я сделал точную копию. Это первое в мире электронное запоминающее устройство. Манчестерский Марк 1. Память функционировала на основе вакуумных электронных ламп. Транзистор изобрели лишь в 1947 году. К 1958 году в первой интегральной микросхеме содержалось шесть транзисторов. А к 2013-му примерно на той же площади – уже 183,888,888 транзисторов! Закон Мура гласит, что мощность вычислительных устройств удваивается каждые 24 месяца. Но самое удивительное для меня – то, что компьютер мог появиться гораздо раньше. Ты слышал об аналитической машине Чарльза Бэббиджа?

– Насколько я знаю, дальше идеи дело не пошло.

– Все начинается с идеи, – с улыбкой кивает Виктор. – Все, что когда-либо затевалось, сперва возникло у кого-то в голове. Первой разработкой Бэббиджа стала разностная машина – изящная вещица с валиками и шестеренками, совсем не похожая на тьюринговского «Колосса». В 1820 году британское правительство выделило Бэббиджу семнадцать тысяч фунтов на ее строительство. Тогда этих денег хватило бы на полное оснащение двух линейных кораблей, о чем, конечно, трубили во всех газетах. Однако Бэббидж решил потратить грант на другое свое детище – на аналитическую машину, которая по сути является прототипом компьютера. В машине предполагались все основные элементы: память, процессор, аппаратное и программное обеспечение и замысловатые блоки цепей обратной связи. Если бы ее собрали, получился бы гигант на паровом двигателе; в Викторианскую эпоху люди еще не ценили красоту малых форм. С тех пор мы движемся вперед, не зная, когда именно настанет прорыв, но зная точно, что он грядет.

– О каком прорыве ты говоришь?

– Об искусственном интеллекте.

Виктор распахивает очередную дверь, на сей раз не запертую, и мы попадаем в огромный зал.

– Здесь находился центральный пост управления. Сейчас, конечно, все разобрано.

– Какое количество дверей! – удивляюсь я.

Вдоль стен располагается череда дверей, будто в загадке или в кошмарном сне, когда надо выбрать нужную.

– Да. Каждая дверь куда-то ведет, правда, Рай? Сейчас я тебе все покажу. Давай начнем с этой.

Виктор отпирает плоскую стальную дверь. За ней еще одна пустая комната, правда, с окном в соседнее помещение, напоминающим вмонтированный в стену аквариум. Сквозь окно видны бетонные стены, лампочка под потолком, горы сухого льда, сквозь которые таинственно мерцают экраны мониторов. Термометр за стеклом показывает чуть выше ноля. Вдруг в ледяном тумане чудится какое-то движение. Как будто нечто быстро движется к стеклу. Прямо на меня.

Виктор нажимает кнопку, и туман мгновенно рассеивается. Теперь я четко вижу копошащуюся кучу на полу. Что там? Пауки? Нет!

– Господи, боже мой! Виктор!!!

Руки. Широкие, узкие, крупные, волосатые, плоские, обескровленные. Руки, которые я периодически ему доставляю. Одни двигаются, у других лишь подергивается палец. Третьи словно замерли в ожидании, опираясь на все пять пальцев. А вот рука шагает, используя вместо ног большой палец и мизинец. Указательный, средний и безымянный подняты, будто любопытные щупальца.

Большинство конечностей двигаются быстро и хаотично. Не чувствуя присутствия себе подобных, они слепо наползают друг на друга, сплетаются пальцами, будто колония крабов. Одна рука, задрав кверху кисть, скребет пальцами стену. В стороне от всех, жалко сжавшись, лежит крошечная детская ручонка.

– Они не живые, – успокаивает меня Виктор. – И конечно, не наделены сознанием. Это просто эксперимент с двигательной активностью для протезирования и смарт-реабилитации.

– За счет чего они двигаются?

– Имплантаты. Они реагируют на электрический ток, вот и все. Например, если в результате несчастного случая пациенту оторвало конечность, ее можно будет заново пришить и запрограммировать, чтобы добиться более-менее адекватного функционирования. Или вживить в поврежденную кисть искусственный палец. Некоторые из рук за стеклом как раз такие гибриды.

– Это ужасно, – выдавливаю я.

– Ты врач. Кому, как не тебе, знать, сколько пользы порой приносит ужасное.

Виктор прав. Я знаю. Но почему же то, что я вижу, вызывает отвращение?

– Ты работаешь подпольно, не в легальной лаборатории?

– Слишком затратно. Понадобится лицензия.

– Ты ведь говорил, что веришь в сотрудничество.

– Я-то верю, вот другие… Иного выхода нет.

Виктор отворачивается от окна.

– И ты оставишь их там? – восклицаю я.

– Рай, не глупи! Их не нужно кормить. В отличие от этих… – Виктор тянет меня к другому окну.

Моим глазам предстает конструкция из соединенных между собой площадок. Сверху вниз и обратно прыгают здоровенные мохнатые пауки. Вряд ли вы обрадуетесь, увидев такое страшилище у себя в ванной.

– При помощи компьютерной томографии и скоростных видеокамер высокого разрешения я создаю трехмерную модель строения тела пауков.

– Для чего?

– Такие пауки могут прыгать на высоту, в шесть раз превышающую их рост, – объясняет Виктор. – Во время толчка вверх на лапки паука приходится вес, впятеро больший его собственного. Результаты исследований пригодятся в разработке подвижных микроботов. Поняв биомеханику, мы сможем применять ее в своей работе. Я не единственный, кто изучает пауков, но мне льстит мысль, что плоды моего исследования уникальны.

– А где ты берешь пауков?

– Выращиваю. Я не могу вырастить части тела. Не представляю, как выживу, если ты вдруг ударишься в религию или перейдешь на бумажную работу.

– Найдешь кого-нибудь другого.

Виктор выводит меня в гулкую пустоту звуконепроницаемого коридора.

– У меня еще ни разу не было долгих отношений. А у тебя? – тихо спрашивает он.

– Тоже.

– Мы оба психи.

– Не называй меня психом только потому, что я трансгендер.

Виктор нежно касается моего лица. Я отстраняюсь.

– Я имел в виду совсем другое, – негромко говорит он. – Мы оба психи по сравнению со всем остальным миром. Одиночки. А это неправильно с точки зрения эволюции. Гомо сапиенс держатся группами. Человек – существо социальное. Семьи, клубы, общества, офисы, школы, армия, разнообразные организации, включая церковь. Мы даже больных собираем вместе для лечения. Это называется больница. В одной из них работаешь ты.

Виктор стоит позади меня, так же, как когда-то в Аризоне. Я моментально завожусь. Наверное, меня возбуждает то, что я ощущаю прикосновения, но не вижу его.

– Стали бы мы продуктивнее, мудрее, счастливее, психически здоровее, если бы связали себя прочными семейными узами и растили бы благовоспитанных детей? – спрашивает Виктор. – Если бы обзавелись домом и научились делить жизнь с другим человеком? Это были бы уже не мы. У меня нет опыта длительных отношений, но это не означает, что я не умею любить.

– Одно из свойств любви как раз в том, что она длится, – замечаю я.

Он хохочет.

– Верно. Я буду любить тебя даже тогда, когда мы расстанемся.

– Люди расстаются, когда начинают ненавидеть друг друга. Или один ненавидит другого.

– В большинстве случаев да, – кивает Виктор. – Хотя есть и другие варианты. Я пытаюсь донести одну очень простую вещь: даже если мы не сумеем сохранить нашу любовь, благодаря ей что-то во мне изменилось навсегда. Я стану чтить ее. Вспоминать о ней с благоговейным трепетом. И однажды, садясь на самолет или просыпаясь, или шагая по улице, или принимая душ, я подумаю о наших чувствах и не пожалею о времени, проведенном с тобой.

– К чему все эти слова? – недоумеваю я.

– Скоро ты покинешь меня.

– Ты нарочно так говоришь, чтобы сохранить контроль над ситуацией и защититься от боли.

(Я не виню его. Потому что делаю то же самое.)

– Нет, страданий я не боюсь. Дело в другом. Если ты докажешь, что я неправ, значит, так тому и быть. Встреча с тобой уже нарушила уравнение. Возможно, тебе удастся решить его другим способом, – отвечает он.

– Стоит ли все усложнять?

Виктор пожимает плечами.

– По мнению некоторых, раз любовь возникает спонтанно, значит, в ней нет ничего сложного, – размышляет он. – Но ведь любовь вовлекает человека целиком, полностью меняет его мир. Разве способно на это заурядное чувство? Времена, когда все было просто и ясно, прошли, если вообще существовали. Любовь – не девственно-чистая планета до того, как появился человек и начал ее загрязнять и отравлять; любовь – это вихрь, подхватывающий тех, кто потерял равновесие.

«Вы увидите длинный широкий зал, вдоль обеих стен которого располагаются во множестве небольшие камеры. Там содержатся самые разные душевнобольные. Вы можете наблюдать за несчастными созданиями сквозь окошки, сделанные в двери каждой камеры. Неопасных больных выпускают в большой зал. На третьем этаже находится коридор с такими же камерами, однако в них помещены опасные маньяки, многие из которых закованы в цепи и представляют собой поистине жуткое зрелище. В праздничные дни многочисленная публика обоих полов, впрочем, в большинстве принадлежащая к низшим классам, посещает эту лечебницу, чтобы развлечься, глядя на несчастных калек, которые часто дают зрителям повод для веселья. Покидая сию обитель скорби, не забудьте дать пенс привратнику. Если же мелочи не окажется, и вы дадите ему целый шиллинг, то сдачи не ждите – привратник заберет сумму целиком»[62].

«Бедлам», 1818 год

Никому не дано познать человеческий разум. Даже если прочесть все мысли человека, когда-либо перенесенные на бумагу. Каждое написанное слово подобно ребенку, зажигающему огонь посреди темноты. Когда мы одиноки, остается лишь темнота.

Здесь царит хаос. Новое здание больницы едва готово. Там, где работы завершены, результат оставляет желать лучшего. В окнах верхних этажей нет стекол. Внизу нечем топить печи. Обитатели мучаются от холода и голода, отчаяния и буйного помешательства. Это самый знаменитый сумасшедший дом в мире.

С чего все началось? Давным-давно, еще во времена Крестовых походов, открылась больница под названием «Вифлеем». Простые люди исказили название и стали говорить «Бетлем», ведь в английском языке довольно часто два слога предпочтительнее трех. А потом, со временем (время разрушительно даже для самого себя) название больницы превратилось в «Бедлам» и стало синонимом неисчислимых проявлений безумия.

Великий Бедлам – так мы прозвали Великобританию.

«Бедлам» открыли как особую лечебницу. К 1676 году в Мурфилдсе, за городскими стенами Лондона, возвели здание больницы. Архитектором был Роберт Гук[63] – эрудит, пьяница, ученик сэра Кристофера Рена, заново построившего собор Святого Павла после пожара 1666 года.

Иностранные путешественники, приезжавшие в Лондон тех лет, восхищались «Бедламом», называя его единственным настоящим дворцом во всем городе. Здание сумасшедшего дома поражало великолепием: полторы сотни метров в длину, дюжина в ширину, фасад, украшенный башенками, внутренние дворики, сады, дорожки. Внушительный каменный вход венчали две статуи, олицетворяющие Меланхолию и Буйное помешательство. Те, кому повезло увидеть здание больницы – этот памятник благотворительности – до обрушения, наверняка любовались им, сравнивая с Версальским дворцом, возведенным для королей без короны. Ведь безумцы по сути и есть короли без короны.

Пациенты спали на соломе, их руки и ноги заковывали в железо, зато снаружи сумасшедший дом походил на дворец. Зачем мы это сделали? Во славу Божью. Но было и еще кое-что, менее божественное. Здравый рассудок подобен нити Ариадны, что ведет сквозь лабиринт Минотавра. Стоит ей порваться или выпасть из рук – и путник оказывается один в жутких бездонных туннелях, во тьме которых прячется зверь в человеческом обличье, и, глядя ему в лицо, каждый видит себя. Мы то, чего боимся. Совершая щедрые пожертвования и провозглашая сочувствие к душевнобольным, не делаем ли мы на самом деле подношение своему тайному «я»?

Еще во времена старого «Бедлама» у публики вошло в моду посещать содержащихся в больнице несчастных безумцев. Устраивали настоящие экскурсии, особенно пользовавшиеся спросом среди знатных господ. Экскурсионная программа включала Лондонский мост, Уайтхолл, Тауэр и зоопарк. Слоняющиеся по клетке млекопитающие мало чем отличаются друг от друга – та же пара шагов вперед-назад, назад-вперед, те же кандалы на ногах, те же металлические прутья решетки. Самое большее, на что может рассчитывать пленник, будь то тигр или человек, – крошечный лоскут неба над головой.

Старое здание в Мурфилдсе начало трескаться и осыпаться с того самого момента, как положили последний слой штукатурки. Заговорили, что всему виной исходящие от умалишенных миазмы, которыми пропитались стены больницы. Якобы из-за дурных испарений здание отсырело и прогнило, а сквозь пол стала просачиваться вода. Ловкая выдумка! Жаль только, ненаучная! «Бедлам» поставили на болотистом пустыре; почва двигалась, разрушая помпезное здание, построенное без фундамента. Даже обитатели «Бедлама» не настолько повредились в уме, сколь повредились наружные стены больницы. У безумцев особая сила духа, и порой в их безумии скрывается самое настоящее здравомыслие, если только его не судят с позиции общепринятых правил.

Каждый раз, открывая дверь камеры, я поражаюсь силе несчастного пленника. Да-да, именно силе! Сталкиваясь со злостью и равнодушием людей, я задумываюсь: неужели лишь огромное давление общества на нашу волю удерживает нас от безумия? Неудивительно, что мы много пьем, а особенно бедняки, как только у них появляются хоть какие-то деньги. Можно винить безотрадную жизнь или тяжелый труд, или тягу к власти – мы томимся в нашем теле, словно огонек, плененный в лампе. Наши тела страдают в этом мире, как страдают вьючные животные, которым ярмо до крови натерло шею. Да и сам наш мир одиноко висит в темноте среди холодных звезд.

«Бедлам», часть I

Неровные стены, покосившиеся двери, безумный фасад, горькая пародия на жизнь. Старое здание оставили разрушаться, а мы, усмирив тщеславие и решив быть скромнее, переехали в новое помещение на южном берегу Темзы, в район Саутуарк, на Ламбет-роуд. Закон об окружных психлечебницах 1808 года установил требования к условиям содержания и лечению больных, но даже он не в силах изменить саму болезнь. Мы стараемся заботиться о пациентах и по возможности дать им облегчение. Однако мы не занимаемся лечением. Ведь безумие неизлечимо – это болезнь души.

С прискорбием вынужден заметить, что паровое отопление не работает. Не менее прискорбно то, что мы страдаем от невыносимой вони. Весь Лондон смердит, но здесь витают запахи совсем иного рода: тяжелые зловонные испарения, которые всегда поселяются в сумасшедших домах.

Увы, что поделаешь. Часы тикают. Проходит время. Мне нужно встретить посетителя. Камин зажжен, в моем кабинете тепло. Полная луна, так часто тревожащая душевнобольных, ярко светит в окно. Одинокий серебряный фонарь во мраке нашей печали.

– Капитан Уолтон?

– Да. А вы мистер Уэйкфилд?

– Я мистер Уэйкфилд. Добро пожаловать, сэр! Это тот самый человек?

– Совершенно верно.

– Заносите его сюда.

Двое мужчин внесли армейские носилки, на которых лежал мужчина. По моей просьбе носилки поставили возле огня. Мужчина спал. Его лицо было безмятежно, члены спокойны. Сон. Благодатный сон. Сам я не в силах заснуть без опиумной настойки. Одолевают житейские заботы. Если б мы могли заснуть и проснуться в лучшем мире…

Капитан Уолтон хорошо известен в Англии. Его чтят как героя за успехи в исследовании Северо-Западного прохода[64] и за путешествия в Антарктику. Несмотря на уверенный, осанистый вид, капитан Уолтон заговорил со мной не сразу.

Странная история

– Сэр! У историй есть любопытное свойство: мы думаем, будто наша жизнь ничем не примечательна, пока не начнем о ней рассказывать. И вот на лицах слушателей отражается удивление, а то и ужас. Жизнь кажется обычной лишь тому, кто ее проживает. Стоит о ней рассказать, и мы становимся чужими среди чужих, – заметил я.

Капитан Уолтон кивнул и, набравшись мужества, поведал мне свою историю.

– Наш корабль со всех сторон окружали льдины, которые, смыкаясь, оставили лишь узкую полоску воды впереди. Продвигаться дальше было опасно, к тому же мы попали в густой туман. Около двух часов дня мгла рассеялась. Куда бы мы ни смотрели, всюду нашим взорам открывались бескрайние поля неровного льда. У некоторых моих товарищей вырвался стон, да и у меня возникли тревожные мысли. Неожиданно наше внимание привлекло странное зрелище: в полумиле от нас куда-то на север неслись нарты, которые тянули собаки. Управляло собаками сидящее в нартах существо, которое напоминало человека, только исполинского роста. Мы провожали ездока изумленными взглядами до тех пор, пока его нарты не скрылись из виду за нагромождениями льда.

Спустя два часа льдины раздвинулись, освободив наш корабль. Тем не менее мы легли в дрейф до утра, и я воспользовался этими часами, чтобы хоть немного отдохнуть. Утром я поднялся на палубу и увидел, что вся команда собралась у борта и переговаривается с кем-то, находящимся в море. Там оказались нарты, похожие на виденные нами вчера. Ночью их на большой льдине прибило к кораблю. В живых остались лишь одна собака и человек в нартах, которого матросы убеждали подняться на борт. В отличие от давешнего ездока, походившего на дикаря с неведомого острова, сегодняшний незнакомец был европейцем.

Я никогда не видел человека в столь плачевном состоянии. Мы укутали его в одеяла и уложили на камбузе возле плиты. Миновало два дня, прежде чем путник смог заговорить. Его глаза смотрели дико, временами в них мелькало безумие. Порой несчастный, словно от беспомощности, скрежетал зубами, раздавленный тяготами, выпавшими на его долю. Мой старший помощник спросил у него, зачем он отправился в столь долгое путешествие по льду, да еще таким странным способом? Лицо незнакомца мгновенно омрачилось. «Я гнался за беглецом», – ответил он[65].

В этом месте рассказа спящий мужчина распахнул глаза и вскочил на ноги с криком:

– Где он? Он не сгорел в огне! Разве вы не знаете? Я должен его найти! Я должен его найти!

Мы с капитаном Уолтоном попытались удержать беднягу, поначалу голыми руками, – он волновался, но не буйствовал, – затем я все же настоял, чтобы его привязали к носилкам. Тогда мужчина, казалось бы, успокоился, хотя я подозревал, что он впал в оцепенение. Я предложил дать ему снотворное.

Капитан Уолтон кивнул, и пока наш больной пил вино с растворенным в нем сонным порошком, я повторил вслух загадочную фразу: «Я гнался за беглецом».

– Он твердит ее денно и нощно, – подхватил капитан Уолтон. – Словно кольриджевский моряк про своего альбатроса.

– Чудесная поэма, – кивнул я. – И тем не менее…

Капитан вопросительно посмотрел на меня.

– И тем не менее, разве не в этом удел человека: гнаться за тем, кто убегает? Или убегать от того, кто преследует? Сегодня преследую я. Завтра станут преследовать меня, – сказал я.

– Да, все так, – согласился капитан. – Но в нем это проявляется в крайней степени. Нить его жизни слишком запуталась, им завладела навязчивая мысль, единственное устремление: погоня. Для бедняги все равно, день сейчас или ночь. Он изводит себя!

– Скажите, капитан Уолтон, что вам известно об этом человеке?

– Его зовут Виктор Франкенштейн. Он врач. Родом из Женевы, из благородной семьи. Его прошлое ничем не примечательно, но дальнейшая история просто невероятна! Он считает, что создал жизнь!

– Жизнь?

– Человеческую жизнь. Существо, сшитое из мертвой плоти. Конечность за конечностью. Орган за органом. Мышцы, клетки тела. А потом оживил свое творение с помощью электрического тока: сердце застучало, по венам потекла кровь, глаза открылись. Чудище в обличье человека – пугающее, огромное, исполненное желания отомстить своему создателю. Искусственно сотворенное существо, не ведающее моральных принципов, которое ни перед чем не остановится.

– Сэр, поверьте, проработали бы вы, как и я, с десяток лет среди душевнобольных, и не такое бы услышали, – сокрушенно покачал головой я. – Многие вообще считают себя богами.

Капитан Уолтон взволнованно на меня посмотрел.

– Не сомневаюсь в истинности ваших слов, мистер Уэйкфилд, однако прошу, поверьте, что и я говорю правду. Я сам очень долго не мог ее принять. Мы действительно заметили кое-что на льду, в этом не может быть никаких сомнений. Готов поклясться жизнью! Все матросы видели существо необычайного роста, которое передвигалось с огромной скоростью. Но что именно предстало нашим глазам, я не знаю. Спасенный нами бедняга сошел с ума. Меня тревожит другой вопрос: его история – результат душевной болезни или причина?

Какова температура реальности?

– Когнитивный кабинет, – объявляет Виктор, открывая очередную дверь.

Вдоль стен комнаты располагаются стальные стеллажи. Несколько стальных столов уставлены компьютерной аппаратурой. В углу, будто артефакт из прошлого, стоит напольная вешалка с аккуратно сложенным зонтом в нижнем держателе. Помещение напоминает пародию на декорации ранних серий «Доктора Кто»[66]. На полках ровными рядами выстроились резервуары с криоконсервированными головами. В отличие от криостатов, используемых в «Alcor», у этих сосудов передняя панель из стекла. Кролики, свиньи, овцы, собаки, кошки…

– Головы я достаю с одной фермы, помогла знакомая, – поясняет Виктор.

– Ее ты тоже трахаешь? – холодно интересуюсь я.

Он пропускает мой выпад мимо ушей, как и всегда, когда я говорю неприятные вещи.

– С моей точки зрения, тело представляет собой систему жизнеобеспечения для мозга. Вот взгляни… – невозмутимо продолжает Виктор и распахивает следующую дверь.

Там два рычажно-зондовых робота склонились над тонко нарезанными пластами человеческого мозга.

– Мои Каин и Авель, точные копии своих родителей, Адама и Евы, которые работают в моей официальной лаборатории в университете, на кафедре биотехнологий. Они там занимаются синтезом белка. Идеальные сотрудники: не требуют ни еды, ни отдыха, ни развлечений. А эти двое потихонечку картируют строение мозга.

– И чей же мозг они изучают?

– Не волнуйся, Рай, я не убийца.

Виктор присаживается на край стола, где работают Каин и Авель. Роботы продолжают заниматься своим делом, не обращая на профессора ни малейшего внимания.

– Изучение и запоминание структуры мозга – процесс небыстрый. Картирование мозга мыши занимает целую вечность. А уж если картируется человеческий мозг, то даже самый большой тупица выглядит, как Эйнштейн!

– Если бы восстановить существующий мозг, – задумчиво произношу я.

– Возможно, стоит попытаться оживить мозг, подвергнув его короткому воздействию сверхвысоких температур. Например, при помощи радиоизлучения.

– Засунуть мозг в микроволновку?

– Нет, конечно, ты получишь жареные мозги. Впрочем, для некоторых это деликатес. Сверхвысокочастотное излучение прогревает неравномерно. Вспомни, сколько раз тебе приходилось засовывать едва теплую пастушью запеканку обратно в микроволновку и ставить таймер еще на три минуты? Думаю, что проблему решит электромагнитизм. Мы пытаемся избежать формирования кристаллов льда во время размораживания мягких тканей. Ты же помнишь по визиту в «Alcor», что суть метода криоконсервации в сохранении тела при низких температурах без образования кристаллов льда. Именно лед наносит огромный и непоправимый ущерб тканям организма. Точно с такой же проблемой кристаллизации мы сталкиваемся и при размораживании тела. Если бы удалось решить эту проблему, мы бы совершили грандиозный прорыв в трансплантологии! Сколько сейчас сохраняется орган по пути от донора к реципиенту? Тридцать часов?

– Максимум тридцать шесть, – уточняю я.

– А если мы сообразим, как консервировать и размораживать донорские органы, тогда можно будет хранить их и брать по мере надобности. Лист ожидания на пересадку почек исчезнет!

– Все это замечательно и похвально. Однако на самом деле тебя заботит вовсе не пересадка почек, а пересадка головы!

– В твоих устах моя мечта превращается в фильм ужасов, – улыбается Виктор.

– Она и есть фильм ужасов.

– Задумайся: что такое смерть? Смерть – это отказ органов вследствие болезни, раны, травмы или старости. Биологическая смерть знаменует конец биологической жизни. Разве не этому тебя учили в медицинском университете? – Не дожидаясь ответа, Виктор продолжает: – Столетие назад манчестерские рабочие не дотягивали даже до пятидесяти, что очень огорчало твоих коллег. Тогда врачи стали работать над увеличением срока жизни. И теперь мы рассчитываем дожить до восьмидесяти, да еще в добром здравии. Но почему надо останавливаться?

– Ты говоришь совсем о другом: не о продлении жизни, а о победе над смертью, – возражаю я.

– Победа над смертью как раз и послужит продлению жизни, – смеется Виктор, выводя меня из равновесия своим вечным превосходством.

Ну почему мне так не нравятся его рассуждения? Почему они пугают? Смерть пугает.

– Как ни странно, мы гораздо спокойнее относимся к хирургическому вмешательству на этапе зарождения жизни, – говорит Виктор, словно прочитав мои мысли. – С 1983 года человеческие эмбрионы замораживают с глицерином и пропиленгликолем. Лучшие показатели выживаемости среди тех, что на двукхлеточной или четырехклеточной стадии развития. Никто не знает, сколько именно человеческих эмбрионов сейчас заморожено во всем мире; думаю, не меньше миллиона. А число детей, которые еще недавно были замороженными в жидком азоте зиготами, превышает десятки тысяч. Мы признаем, что научились помогать пробуждению жизни. Тогда чем плохо наше желание победить смерть?

– Криокосервация – довольно жесткий метод, – не уступаю я. – Надеюсь, замороженные в жидком азоте тела не вернутся к жизни. Иначе нас ждет настоящий кошмар.

– Согласен.

– И если ты прав, человечество скорее продлит жизнь с помощью сканирования и переноса сознания, чем воскрешая мертвых.

– Молодец, Рай! Выходит, кое-что из сказанного мной все-таки осело в твоей голове! Конечно, криоконсервация – лишь промежуточная технология, по крайней мере, если мы говорим о продлении жизни. Однако, если добиться обратимого замораживания органов, тогда криоконсервация станет доступнее, чем выращивание органов из стволовых клеток. Поэтому нужно продолжать исследования. Во всяком случае, если бы удалось вернуть к жизни мозг, это стало бы истинным чудом: как для воскресшей личности, так и для нас.

– А по-моему, идея оживления мозга просто чудовищна, особенно, учитывая, что он окажется без тела.

– Мозг может и не знать, что тела нет, – говорит Виктор. – Достаточно сымитировать его наличие. Между прочим, у многих людей нарушена связь между разумом и телом. Например, человек не узнает себя в зеркале: слишком толстый, слишком старый, слишком изменился. Ум часто существует как бы отдельно от своего хозяина. А в твоем случае, наоборот, восстановлена гармония между физической оболочкой и умозрительным восприятием себя. Разве плохо, если все смогут обрести то же самое?

– Ну, и какие исследования ты здесь проводишь? – Я тоже умею избегать трудных тем.

– У меня на очереди Бесси. – Виктор указывает рукой в сторону отрезанной головы овчарки.

За головой собаки, на морде которой застыло грустное выражение, виднеются резервуары с мозгами, вынутыми из черепных коробок. Некоторые соединены проводами с мониторами.

– Мы ищем синаптические ответы на импульсы.

– Получается?

– Да. Кое-что удалось, но мне этого недостаточно. Хочу попросить тебя о помощи.

– Я не смогу доставать тебе человеческие головы! Лучше обратись к своему другу с фермы.

Виктор обнимает меня за плечи и тихо произносит:

– Рай, как жаль, что ты мне не доверяешь.

– Как жаль, что я не могу тебе доверять, – признаюсь я.

Виктор отступает назад.

– У меня для тебя важное задание, – торжественно заявляет он.

Если он М, то я Джеймс Бонд?

– Я прошу тебя вернуться в «Alcor» и привезти оттуда голову.

Или он Саломея, а я Иоанн Креститель.

– Виктор, ты выжил из ума! – ледяным тоном говорю я.

– Ничего подобного. На данный момент выжил из ума тот, чью голову я прошу достать. А я хочу вернуть его ум в рабочее состояние!

– Скажи хотя бы, чья это голова… была…

Или он автор, а я персонаж?

«Бедлам», часть II

Капитан Уолтон ушел, и я остался в кабинете один. Спасенный капитаном мужчина спал возле огня. Вы возразите, что я не был в одиночестве, и формально окажетесь правы, однако учтите истинную суть дела. Незнакомец, чье размеренное дыхание я слышал, напоминал пришельца из другого времени или места. Отличие крылось не в одежде и не в речи, как я скоро выяснил, а в его полнейшей отрешенности. Капитан Уолтон предупредил меня, что несчастный одержим единственной мыслью, единственной целью, и эта пагубная страсть заслонила ему мир людей. Его душа подобна льдине в открытом море, вроде той, с которой страдальца спасли моряки. Он замкнулся в осколке самого себя.

Пламя освещало правильные черты лица незнакомца. Телосложение выдавало в нем натуру беспокойную и впечатлительную, человека, привычного к умственной деятельности, тяжелому труду, долгим путешествиям и скудному питанию. Сидя у огня, я никак не мог сосредоточиться на книге с сонетами (сегодня мои мысли были слишком далеки от поэзии). Тогда я вспомнил о бумагах, которые привез капитан Уолтон. Я устроился за столом и зажег вторую свечу, чтобы как следует рассмотреть содержимое мешка.

Внутри рваного кожаного мешка обнаружились рекомендательные письма – изрядно намокшие в воде и с поблекшими чернилами. В них я прочел, что спящего мужчину зовут Виктор Франкенштейн. Он родом из Женевы. По профессии врач, причем довольно хороший. Затем я вынул дневник с помятыми страницами, испещренными строчками текста. Торопливо написанные буквы скакали, местами напоминая дикие каракули. На обложке я прочел более аккуратно выведенную надпись: «Дабы познать источник жизни, следует сперва изучить смерть»[67].

Я продолжил читать:

Я собирал кости в склепах и проникал нечестивой рукой в самые заветные тайны человеческого тела. На чердаке, в уединенной комнате, более похожей на камеру, отделенную от остальных помещений галереей и лестницей, я устроил мастерскую, где и создавал свое кощунственное творение. Порой мои глаза едва не вылезали из орбит, когда я с ужасом смотрел на то, что делаю. Большую часть своих материалов я доставал в прозекторской и на бойне.

Между страниц дневника оказался сложенный листок с карандашным наброском, срисованным с «Витрувианского человека» Леонардо, человека как меры всего прекрасного, пропорционального, символизирующего логическое начало гармонии. Однако эскиз в дневнике мало походил на оригинал. В нем тоже присутствовали измерения, но они явно выходили за рамки пропорций человеческого тела. Длина рук и ширина лица выглядели неестественно. Поверх рисунка чернело множество пометок, нацарапанных совершенно неразборчиво. Страницу неоднократно терли ластиком, а в двух местах плотная бумага была проткнута насквозь карандашом – в приступе то ли возбуждения, то ли отчаяния.

Я вновь обратился к записям:

Одной из загадок, особенно разжигавших мое любопытство, было строение человеческого тела. Я часто спрашивал себя: где же кроется источник жизни?

Мой гость пошевелился, но продолжил спать. Вопрос об источнике жизни волновал умы многих, и еще не раз им будут задаваться в будущем. Догмат, гласящий, что Бог есть источник жизни, не отвечает на вопрос, а скорее гасит его. Люди не единожды пытались воскресить мертвых. В слезах роптали на судьбу, восклицая, почему удел всех живых – смерть? Почему могучее тело и острый ум превращаются в ничто? Отчего дубы живут по тысяче лет и дольше, а человек еле дотягивает до конца отмеренных ему семи десятков. А алхимики со своими философскими камнями, гомункулусами и разговорами с ангелами? Что открыли они, прожив безрадостную жизнь, полную тяжких трудов? Ничего. «Посреди жизни в смерти пребываем»[68].

Мне стало жаль беднягу.

В золотом медальоне находился сделанный пером набросок прелестной девушки. Несомненно, она мертва. Так вот что породило в его мозгу больные фантазии?

Мое внимание привлекла очередная запись в дневнике:

Я видел, как червям достается все, что некогда радовало глаз и ум. Я тщательно изучал всю последовательность перехода от жизни к смерти и от смерти к жизни.

Бедняга! Жизнь действительно переходит в смерть, и обратной дороги – от смерти к жизни – не существует. У меня была жена. Но ее больше нет. Я квакер и молча несу бремя своего горя[69]. Моя благоверная уже не вернется. А если бы и вернулась – жуткий призрак в погребальном одеянии, – где была бы ее душа? Душа не придет в разрушенный дом.

В Библии сказано, что Господь воскресил Лазаря. Верю, однако с тех пор мир не видел подобного чуда. Несчастный! Вообразил, что холодные члены могут снова наполниться теплом! Что он пишет дальше?

Новый вид благословит меня как своего творца и подателя жизни! Множество счастливых и совершенных существ будут обязаны мне своим появлением. Ни один отец не вправе требовать признательности от ребенка настолько, сколь буду заслуживать я. Эти рассуждения навели меня на мысль: если я смог оживить мертвую материю, то, вероятно, со временем сумею восстановить жизнь и в теле, которое смерть уже предала разрушению.

Я отложил дневник в сторону. Неужели рассудок Виктора Франкенштейна помрачился от горя? Думая, что ищет источник жизни, на самом деле бедняга жаждет приблизить собственную кончину. Лишь после смерти соединимся мы с теми, кого потеряли. Сам я не ищу смерти, но и не боюсь того, что принесет мне покой.

Здесь, в «Бедламе», больные день за днем вынуждены влачить существование взаперти, и большинство лишь глубже погружаются во мрак безумия от горя. Для женщин это часто потеря ребенка. Одна наша пациентка носит повсюду тряпичную куклу и напевает ей. Другая хватает за руки оказавшихся рядом посетителей и пристает с вечным вопросом: «Вы не видали мою Люси?»

Решив налить себе еще вина, я отправился в смежную комнату к буфету. Луна висела низко, и в ее ярком свете внутренний двор лечебницы мерцал зыбким серебряным морем. Все мы одинокие путники, и тот, кто повстречает друга, лишь сильнее вкусит горечь потери.

Я вернулся в кабинет. Виктор Франкенштейн проснулся и сидел с мрачным видом, отодвинувшись подальше от огня. Его худощавое бледное тело утонуло в темноте, пламя освещало лишь красиво вылепленную голову с черными, без намека на седину волосами. Зрелище получилось очень символичное – словно голова существовала без тела.

– Ну что же, рассказывайте, сэр, слушаю вас, – ободряюще кивнул я, протягивая своему гостю бокал с вином.

– В том-то и трудность, – ответил он. – Знать бы, кто я: автор или персонаж рассказа?

Жизнь кажется обычной,

когда ты просто проживаешь ее.

Когда ты рассказываешь о ней,

ты превращаешься в незнакомца

в незнакомой стране.

Реальность еще не здесь

Порой я смотрю на Виктора, и его лицо начинает расплываться. Догадываюсь, что дело в моих глазах – ведь человеческие лица обычно не расплываются. Но в такие моменты мне кажется, будто Виктор исчезает. Наверное, я слишком буквально воспринимаю его слова о бестелесном существовании.

– Помнишь, я начал тебе рассказывать о голове еще в баре в Аризоне?

– Да, – киваю я, подсознательно отмечая, что синяя рубашка Виктора подчеркивает цвет его глаз.

Возникает странное ощущение, что я в ловушке. Откуда оно?

– Обожаю твои большие руки, – нежно говорит Виктор, целуя мои пальцы. – Если бы я мог выбрать другое тело, то, наверное, превратился бы в крохотную копию себя и стоял бы у тебя на ладони, словно игрушка.

– Я могу быть Кинг-Конгом, а ты тогда станешь Фэй Рэй[70].

– Обреченная любовь. Программа, которую нужно переписать.

– Любовь – это тебе не нолики и единицы! – возмущаюсь я.

– Именно нолики и единицы! Мы – единица. Окружающий мир – ноль, ничто. Я одинок. Ты ничто. Одна любовь. Бесконечность нулей.

– Пожалуй, мне больше нравится вариант с гориллой, – усмехаюсь я.

– Тогда поднеси меня к уху, и я шепну тебе: «Скорее! Пока нас не обнаружили, и тебя не убили!» – шутит он.

Я крепко обнимаю Виктора. Как бы он ни мечтал изменить себя, его тело – это то, что я знаю.

– Как тебе известно, я получил докторскую степень в Политехническом университете Виргинии. Единственная причина, по которой я отправился после Кембриджа именно туда, – моя мечта работать под началом гениального математика Ай Джей Гуда. Тебе приходилось слышать о нем?

– Нет.

– Джек Гуд был членом команды, трудившейся в Блетчли-парке во время Второй мировой. Коллега Алана Тьюринга. Дешифровщик. Эксперт по статистике и вероятности. И приверженец байесианства. О своей поездке в Политехнический университет Гуд рассказывал так: «Я прибыл в Блэксберг, штат Виргиния, в седьмом часу седьмого дня седьмого месяца седьмого года седьмой декады, и меня поселили в квартиру под номером семь в седьмом корпусе… и все это случайно». Джек, конечно же, был атеистом, но после истории с семерками он пересмотрел свои расчеты относительно вероятности существования Бога и повысил ее значение с 0,0 до 0,1. В свете новых данных байесийцы всегда уточняют прогноз. Они живут противоположно прошлому.

– То есть, в будущем? – уточняю я.

– Нет. Прошлому противоположно настоящее, – поясняет Виктор. – Можно жить в прошлом, которого уже нет, или в будущем, которого еще нет. Им обоим противоположно настоящее. Джек был умнейшим человеком с великолепным чувством юмора. Он родился в Англии, в семье польских евреев в 1916 году. Еще совсем юным поступил в Кембридж и учился там по стипендиальной программе. Вскоре Исадор Яков Гудак сообразил сменить имя на непримечательное Джек Гуд. В то время евреев в Англии не любили. Англичане хронические расисты: стоит им принять одну этническую группу, как другая тут же становится объектом ненависти.

– А ведь ты тоже еврей.

– Да.

– Хотя об этом не говоришь.

– Раса, вера, пол, сексуальная ориентация – такие темы вызывают у меня раздражение. Нам нужно двигаться вперед и как можно быстрее. Я мечтаю, чтобы подобные разграничения исчезли навсегда.

– Ах, ну да. Конец человечества.

– Конец человеческой тупости, – поправляет Виктор. – Впрочем, я до сих пор храню письмо от Джека, датированное 1998 годом, в котором он доказывает, что с изобретением ИИ человечество вымрет.

– Ты согласен с ним?

– Смотря что понимать под вымиранием, – пожимает плечами Виктор. – А если мы сумеем перенести наше сознание на неорганический носитель? Думаю, нас ждет биологическое вымирание. И вообще мне не нравится слово «вымирание». Оно сеет панику.

– Да, перспектива быть стертыми с лица земли вызывает панический ужас!

– Тебе бы заголовки для желтых изданий сочинять, – усмехается Виктор. – Воспринимай это как ускоренную эволюцию.

Он целует меня, будто успокаивая ребенка, который не в силах постичь абстрактное понятие.

– Я могу продолжать рассказ?

– Да, продолжай, – киваю я.

– Далее Гуд работал в спецслужбе, в Центре правительственной связи «GCHQ»[71], созданного на основе Блетчли-парка. Был консультантом в «IBM» и компьютерной лаборатории «Atlas». Преподавал в Тринити-колледже в Оксфорде. В конце шестидесятых, а именно в 1967 году, как можно вычислить из собственных слов Гуда, он перебрался в США, чтобы заняться разработкой машинного интеллекта.

– Почему он уехал из Англии?

– О, причин тому масса. Одна из самых важных в том, что после травли Алана Тьюринга Гуд больше не доверял английским властям.

– Он знал, что Тьюринг гей?

– Нет. Вряд ли кто-нибудь догадывался. Тьюринг был очень закрытым и скромным человеком. В то время гомосексуализм считался преступлением. Расправа над Тьюрингом потрясла Джека. Он писал: «Я не утверждаю, что Алан Тьюринг выиграл войну, но без него мы бы ее точно проиграли». Мы же сражались именно против нацистского шовинизма. Шесть миллионов евреев, таких же, как Гуд, погибли от рук фашистов. Гомосексуалистов тоже убивали. И ради чего? Джек ненавидел лицемерие. Его изобрели англичане. Шел 1967 год. Америка, по крайней мере после маккартизма[72], казалась Джеку обновленной и более свободной. И он не ошибся. Кроме того, Джек хотел покорять новые горизонты и понимал, что новый прорыв в компьютерных технологиях произойдет в Штатах, а не в Великобритании. Тут он тоже оказался прав. Еще в 1965 году Гуд выдвинул идею интеллектуального взрыва, то есть взрыва искусственного интеллекта. Именно Джеку принадлежит ныне столь актуальное выражение «последнее изобретение».

«Машина, обладающая сверхинтеллектом, – это устройство, способное превзойти даже самого умного человека в любой умственной деятельности. Поскольку разработка машин также является умственной деятельностью, то сверхинтеллектуальная машина станет создавать все более совершенные машины, что неизбежно приведет к “интеллектуальному взрыву”, а человеческий разум останется далеко позади. Таким образом, первая машина, обладающая сверхинтеллектом, станет последним изобретением человечества. Конечно, при условии, что эта машина окажется достаточно послушной и сообщит людям, как ее контролировать».

Последней фразой Гуда заинтересовался Стэнли Кубрик, который пригласил Джека в качестве консультанта на съемки «Космической одиссеи 2001 года». Главный герой фильма – обладающий искусственным разумом компьютер «HAL 9000». Это было в 1968 году.

– Гуда, наверное, уже нет в живых? – грустно спрашиваю я.

– Он скончался в 2009-м, в 92 года.

– У него есть дети?

– Джек так и не женился.

Неожиданно раздается жуткий звук, будто в комнату на полной скорости мчится поезд метро. Все вокруг дрожит.

– Какого черта?! – в ужасе восклицаю я.

– Это заработали мощные насосы. Они поддерживают бункер в сухости. Иначе сюда хлынула бы вода из реки Эруэлл и старых затопленных туннелей для перевозки угля, которые напоминают подземный город под настоящим городом. Не волнуйся, мы в безопасности.

Я вовсе не чувствую себя в безопасности, впрочем, как и всегда рядом с Виктором. Общаясь с ним, я ощущаю возбуждение, увлеченность, но только не безопасность.

– Куда ведет твой рассказ? – не выдерживаю я.

– В Аризону, в компанию «Alcor».

– «Alcor»?

– Помнишь, когда мы с тобой там встретились, я сказал, что приехал повидаться с другом?

– Давай-ка поподробнее! – требую я.

Над нами раздается грохот невидимых насосов.

– То, что я сейчас расскажу, нигде не значится и никому не известно. Надеюсь, тебе можно доверять? – уточняет Виктор.

– Вообще-то, ты со мной спишь, – обижаюсь я.

– А ты со мной – и при этом не доверяешь.

Я молчу, и Виктору становится стыдно за свои резкие слова.

– Думаю, что в этом вопросе мы можем доверять друг другу, – наконец, говорю я.

– Отлично, – кивает он. – Тогда слушай. Перед смертью Джек попросил меня сохранить его голову.

– Голову?

– Да. Чтобы однажды мы смогли оживить его сознание.

– И его голову сейчас хранит «Alcor»?

– Верно. Джек много вложил в разработку искусственного интеллекта, рассуждал о криоконсервации, хотя и не верил в нее. В любом случае он ничего не терял. И тогда мы заключили соглашение. Джек мечтал попасть в новый мир.

– В мир, которого пока нет. Технологию размораживания еще не изобрели, – напоминаю я.

– И все же мы обязаны попробовать.

– Что именно попробовать?

– Я собираюсь отсканировать мозг Джека.

На потолке мигает неоновая лампа. Вспышки света выделяют на застывшем лице Виктора пронзительно-синие глаза.

– Медицинская этика запрещает проводить эксперименты над человеческим мозгом, – говорит он. – Технология сканирования настолько инвазивна, что может привести к летальному исходу. А если пациент в любом случае обречен? Неизлечимо больной приносит жертву во имя прогресса человечества. Почему я не могу работать с этим мозгом? Или, например, маньяк, ожидающий смертной казни, мог бы получить последний шанс послужить благому делу. Я бы отсканировал его мозг. Ну, погибнет он. Невелика потеря.

– Виктор, замолчи!

– Потери и неудачи будут всегда. Подобные эксперименты наверняка уже тайно ведут в других странах. Там, где цена человеческой жизни невелика. И если технологии, не дай бог, попадут не в те руки… В Китае уже модифицировали человеческий эмбрион! Без какого-либо контроля и протокола. Неужели ты не понимаешь, что они работают и над другими проектами!

– Это безумие!

– А что, по-твоему, здраво, Рай? Бедность? Болезни? Глобальное потепление? Терроризм? Деспотия? Ядерное оружие? Чудовищное неравенство? Сексизм? Ксенофобия? – Виктор выплевывает каждое слово, нервно шагая взад-вперед. Словно в клетке, он томится в собственном теле. Словно в ловушке, заперт в настоящем.

Усилием воли Виктор успокаивается.

– «Alcor» выдаст голову только в сопровождении врача. Съезди к ним и привези мне Джека. Сюда, в лабораторию.

– Виктор, я не смогу.

– Конечно, сможешь. Все легально. Необходимые документы я тебе дам.

Он придвигается ближе, но я отворачиваюсь.

– Так вот почему ты тогда заговорил со мной? Быстро смекнул, как я могу пригодиться? То есть весь этот долгий фарс был ради головы Джека? Сначала мне отводилась роль расхитителя гробниц, а теперь я еще и Харон-паромщик, который привезет мертвеца? – кричу я.

– Рай, я тебя не использую. – Виктор смотрит на меня в упор. – Пожалуйста, пойми.

– Мне почему-то так не кажется!

– Как тебя переубедить?

– Давай выйдем отсюда.

Виктор мгновенно меняется. Передо мной снова обычный человек. Лихорадочный блеск в глазах потух, лицо расслаблено. Он улыбается мне, снимая с вешалки наши плащи. Обычные действия. Обычная жизнь. Скорее на свежий воздух, вон из мрачного царства стекла и бетона. Подальше от ярких ламп и глубоких теней. От компьютеров. От жуткого звука насосов и давящей толщи воды. Длинные коридоры, линолеумный пол, лестница. Вверх! Вверх! Я считаю про себя ступени, чувствую, как меняется воздух. Я будто возвращаюсь из преисподней.

Наконец, мы на поверхности. Идет дождь, люди спешат с работы домой. Виктор запирает калитку, словно мы побывали на одной из столь любимых обывателями экскурсий вроде «Что скрывается под городом?» и не более того. Прохожие заняты своими делами, никто не обращает на нас внимания, словно мы невидимки. А может, мы и есть невидимки? Виктор спокойно идет рядом, его руки в карманах плаща придерживают расстегнутые полы вместе.

На углу мне нужно поворачивать в сторону вокзала. Я колеблюсь, и Виктор мгновенно замечает мою нерешительность. Если бы знать тогда, что следует попрощаться и уйти…

– У тебя вечером поезд, я знаю, но, может, все-таки останешься? – просит он. – Поедешь утром? Мне и самому завтра рано вставать.

Я невольно замедляю шаг, пытаясь обдумать предложение. Мне не хватает уверенности Виктора, хотелось бы чувствовать себя свободнее и легче. Мне нужно повернуть за угол и отправиться на вокзал, чтобы сесть на поезд. Но я уже знаю, что не сделаю этого. Мимо, грохоча по железным рельсам, проезжает трамвай. Виктор резко отшатывается назад. На долю секунды я вдруг представляю, что он не успевает отскочить, и мое сердце чуть не выскакивает из груди.

– Я слишком разоткровенничался, – с сожалением говорит он, глядя прямо перед собой.

В голове вихрем проносятся мысли, но я молчу. Понимаю, каково это – сказать слишком много или слишком мало. Сколько нужно рассказывать, когда остановиться? У меня обычно все заканчивается фразами: «Я не это имею в виду» или «Я имею в виду совершенно другое». Я никогда не знаю точно, с чем справлюсь, а с чем нет, поэтому уверенный человек для меня практически оракул. Виктор всегда уверен. Он снимает с меня тяжкий груз ответственности. Другое дело, выдержу ли я бремя его самого…

– Прости. – Виктор кладет мне руку на плечо. – Давай просто полежим вместе. Забудь, что я говорил. Забудь обо всем.

И вот мы уже вместе переходим улицу, идем своим путем в потоке времени. Виктор живет на верхнем этаже бывшего склада. Стальные колонны, голый кирпич, длинные окна. В квартире чисто и аккуратно, как в операционной. Цветовая гамма в основном серо-коричневая, посредине, словно огромное пятно крови, лежит красный ковер. В спальне большая кровать, окно выходит на колокольню. По словам Виктора, колокол там сохранился, но он никогда не звонит.

В спальне пахнет лавандой и бренди. Виктор задергивает шторы, садится на кровать и снимает ботинки. Я сажусь с другой стороны, спиной к нему, и беру с прикроватного столика книгу – биографию Роберта Оппенгеймера[73].

– Я тебе свет не загораживаю? – Виктор уже на кровати, обнимает меня.

Сейчас все так просто, так ясно, как ничто другое. Я поворачиваюсь, чтобы поцеловать его, изо всех сил желая задержать волшебное мгновение, мечтая, чтобы время остановилось.

– Оппенгеймер был многогранной личностью, – говорит Виктор, перелистывая книгу. – Гениальный физик, мистик, человек, так и не простивший себя за то, что создал атомную бомбу. Простить себя вообще труднее всего. Порой ты совершаешь выбор, потому что просто вынужден, но осознаешь: прощения не будет.

Словно заботливая мать, Виктор расшнуровывает и стягивает мои ботинки. Снимает носки и джинсы, оставив на мне лишь рубашку, а сам отправляется на кухню приготовить закуски и налить вина. Мне нравится на его кровати, приятно ощущение хрустящей чистоты. Виктор любитель накрахмаленного хлопка: постельное белье сдает в прачечную.

Наконец, он возвращается с подносом, на котором стоят пара бокалов, бутылка кьянти и брускетты с помидорами, мелко порезанным свежим базиликом и чесноком. Когда мы вот так вдвоем, нам больше никто не нужен. Виктор окружает меня заботой и лаской. Повязывает мне на шею салфетку и кормит с руки, будто крохотного птенца. Я целую его ладонь.

– Что изображено на твоей печатке? – спрашиваю я, повернув кольцо на мизинце Виктора.

– Смотри. Змея, кусающая собственный хвост. Каждый из нас, вольно или невольно, проходит полный круг.

Он притягивает меня к себе. Кровать Виктора – два квадратных метра надежности. Где мне не нужно ничего объяснять. Где он не излагает свои теории. Где его глубокие синие глаза полны спокойствия. Где есть лишь его тело и желание. Сокровенный момент близости, когда Виктор становится родным. Его кровать – маленький спасательный плот. Но если кровать – наш плот, то где же обломки корабля? Обломки корабля – это мы.

Каждый из нас по-своему калека: Виктор в любовь не верит, а я ее боюсь. Здесь наши израненные сердца нашли приют. Почему мы не в силах исцелиться? Почему не можем спасти друг друга? Виктор меня целует. Мои губы касаются ямки на его шее. Рука Виктора скользит вдоль моего позвоночника. Наши ноги переплетены. Мне нравится теплота его кожи, нравятся темные волосы, щекочущие мои пальцы. Мы занимаемся любовью, не произнося ни слова. Наши глаза так близко, волосы Виктора касаются моего лица, он во мне, и я больше не боюсь. Зловещие тени отступают.

Настает ночь, Виктор спит. С улицы доносится шум города. В квартире темно, лишь у изголовья кровати мерцают две свечи. Я приподнимаюсь, чтобы задуть их. Виктор поворачивается ко мне спиной, замкнувшись во сне. Быстро проверяю, сколько сейчас времени. Через пару часов я на ощупь оденусь и поеду на вокзал. А пока ночь кажется вечностью. Не потому, что она никогда не кончится, а потому, что ночь и есть вечность. Ночь принадлежит нам. Наша затерянная в космосе капсула. А остальная жизнь – лишь сон.

Виктор тихо бормочет не просыпаясь. Над нами, словно вода, сомкнулась ночь. Я ложусь на спину возле Виктора и медленно погружаюсь в темноту. Утро нас обнаружит, но еще не скоро. А пока мы спим во временной вечности настоящего.

«Я рождена не за тем, чтобы идти проторенной дорогой – моя оригинальная натура толкает меня на поиски своего пути».

Мэри Уолстонкрафт

«Бедлам». Часть III

Она пришла вечером. Волосы цвета меди, словно лампа Аладдина, блестели в лучах заходящего солнца. Подвижностью черт она и впрямь напоминала джинна, однако держалась уверенно, здороваясь, пожала мне руку.

– Он здесь?

– В моем кабинете. Он считает… считает, что сотворен вами.

В это мгновение дверь кабинета отворилась, и перед нами предстал Виктор Франкенштейн. Питание и тщательный уход под моим присмотром вернули ему здоровый вид. Своей красотой он не уступал Мэри Шелли. Их взгляды встретились. Виктор протянул ей руку.

– Вы Мэри Шелли?

– Она самая, – спокойно, без тени страха ответила Мэри Шелли.

Виктор быстро повернулся ко мне.

– Вы показали ей мои бумаги? Все до единой?

– Она ознакомилась с вашими документами.

– Да. И поэтому я здесь, – добавила Мэри Шелли.

Я разлил по бокалам вино. Мы сели. Я не знал, что еще делать.

– Уничтожьте меня, – попросил Виктор.

Молодая дама внимательно посмотрела на него. Сидящий перед ней мужчина не выглядел сумасшедшим; хотя безумцы довольно часто источают уверенность, которой не хватает здоровым!

– Вы появились на страницах романа, – заговорила Мэри Шелли. – Вы и созданное вами чудовище.

– А я – чудовище, которое создали вы, – горько произнес Виктор Франкенштейн. – И я бессмертен. Я даже не могу умереть, потому что никогда не жил.

– Дорогой мой! – Тут мне пришлось вмешаться. – Если бы я застрелил вас вот этим пистолетом (я вынул оружие из кармана), ваша жизнь подошла бы к концу. Да, сэр! Окончательно и бесповоротно!

– Прошу, застрелите меня, мистер Уэйкфилд! – взмолился Виктор Франкенштейн. – И если я покину это тело, то все равно вернусь позже. Нынешний мой облик – лишь временная оболочка. Я буду существовать вечно, до тех пор, пока меня не освободит мой создатель.

Я печально покачал головой. Я так надеялся, что мой подопечный пойдет на поправку. Теперь, боюсь, Виктор Франкенштейн никогда не покинет стен лечебницы. Несчастный, он бредит!

Впрочем, Мэри Шелли его слова ничуть не напугали.

– Скажите, сэр, как же вы сошли со страниц книги и явились в этот мир?

– По ошибке. Вместо того, чтобы погибнуть во льдах, я оказался здесь, в сумасшедшем доме. А мой злейший враг по-прежнему на свободе и жаждет меня убить.

– И тем не менее вы хотите умереть, – заметил я.

– Я хочу исчезнуть! – воскликнул Виктор Франкенштейн. – Я чувствую себя чужим в этом теле. В ужасном, грубом теле!

– Мой супруг понял бы вас, – кивнула Мэри Шелли.

– Я не ощущаю тело своим! – продолжал он. – Я разум! Мысль! Дух! Сознание!

– Сэр, успокойтесь, прошу вас! – встревожился я. – Каждый из нас порой не узнает себя в зеркале, потому что время похищает нашу юность и красоту. Думаете, я всегда был таким? – Я указал на свою расплывшуюся талию и подагрические шишки на суставах. – Да я слыл самым искусным фехтовальщиком! Мало кто мог сравниться со мной в скорости!.. Увы, все мы в ужасе отворачиваемся, увидев в зеркале признаки надвигающейся старости.

– Я никогда не был таким, как вы! – возразил Виктор Франкенштейн. – Меня здесь удерживает мое безумие. Но где-то там бродит коварный, не ведающий жалости злодей, который убедит других повторить мой жуткий эксперимент, не заботясь о судьбе человечества.

– Если вы не принадлежите к человеческому роду, отчего же печетесь о его судьбе? – спросила Мэри Шелли.

– Во имя любви к людям, которую вы несете в сердце, – ответил Виктор Франкенштейн. – Во имя любви, которой научили меня вы! Вот цитата из вашей книги: «Мое сердце было создано, чтобы отзываться на любовь и сострадание».

– Эти слова произнес не Виктор Франкенштейн, а созданное им чудовище, – возразила Мэри Шелли.

– Мы одинаковы. Одинаковы! – исступленно бормотал он.

Миссис Шелли ответила не сразу, словно вспомнив какую-то мысль:

– Раз вы с чудовищем одинаковы, значит, так же, как и оно, не ведаете жалости и дьявольски коварны?

– И так же мучаюсь, – проговорил Виктор Франкенштейн.

Настала глубокая ночь. Длинные свечи в канделябрах почти догорели. Я изумлялся нашей странной беседе. Иные отрезки времени больше походят на строки текста, чем на минуты и часы, когда мы сливаемся с собственным повествованием или с чьей-то историей, которую рассказывает некто другой. Как он говорил? Автор или персонаж? Право, не знаю…

Я отвел Мэри Шелли в сторону.

– Сударыня, за долгие годы общения с душевнобольными я не раз видел несчастных, возомнивших себя императором России, Александром Македонским, Богоматерью или самим Христом. Разум – загадочное свойство человека. Плод воображения.

– Плод воображения? – удивилась она.

– Именно. Большинство людей живут и умирают с мыслью, что окружающий мир незыблем, хотя прошедший день исчезает без следа. Последствия наших действий способны обнаружиться даже спустя долгое время, несмотря на то, что каждый прожитый день исчезает, уступая место следующему. Однако безумцы пребывают в своем собственном мире, столь же ярком, как и наш с вами. Они словно актеры на иной сцене.

Мэри Шелли отпила вина. Мне по душе женщины, которые пьют вино – не цедят по капле, а делают хороший глоток, будто набирают полный рот воздуха.

– Это вино из Каора[74], – отметил я.

– Я приучилась к вину в Италии. Лучшее средство от тоски и сырости, а также для писательского вдохновения! – улыбнулась она.

– В самом деле! Все только и говорят, что о вашей книге. Настоящий ажиотаж!

– Вы читали?

– Еще бы!

– Реакция общественности оказалась неожиданной. Вероятно, потому что я женщина.

– Значит, автор все-таки не ваш супруг, и сэр Вальтер Скотт ошибается?

– Шелли поэт. Он Ариэль, а не Калибан[75]. «Франкенштейн» вышел не из-под его пера.

– Могу ли я спроситьююю мистер Шелли знает о вашем визите сюда?

– Он в курсе семейных дел.

Виктор Франкенштейн неожиданно кинулся к окну и вскричал:

– Вот он! Там! Видите?

– Кто? – недоумевал я.

– Чудовище!

Мы втроем, стоя у окна, вглядывались в покрытый ночным мраком двор.

– Там никого нет, – наконец заявил я.

– Раз я здесь, значит, он там, – уверенно ответил Виктор Франкенштейн. – Вы его не видите, но это ни о чем не говорит. Бога мы познаем лишь по его деяниям. И поверьте мне, скоро вы увидите деяния злодея. Однажды сотворенное чудовище нельзя уничтожить. Судьба мира предрешена.

«То, что напугало меня, напугает и других».

Мэри Шелли

Реальность – это твоя рука на моем сердце

– Места тут, конечно, маловато, – замечает Рон Лорд.

Это не египетские пирамиды. Не кипарисовая роща. И не мавзолей, сложенный из обтесанных вручную камней. Здесь нет витражей и кованых ворот, как в усыпальницах. Нет фигур скорбящих ангелов и коленопреклоненных дев, лежащих рыцарей и верных собак в натуральную величину. Никаких ваз для траурных цветов. Никаких надгробий со словами: «Светлой памяти такого-то».

Мы стоим возле бетонной коробки, расположенной по соседству со складом керамической плитки, на территории пригородного торгово-офисного комплекса рядом с аэропортом Скотсдейла, неподалеку от Финикса.

– С возвращением в «Alcor», Рай! – приветствует генеральный директор Макс Мор.

– Привет, Макс! Рад встрече. Виктор сообщил вам о прибытии Рона Лорда? Вот он, собственной персоной.

Все жмут друг другу руки.

– Здравствуйте, Рон! Вы друг Виктора Штейна?

Интересно, много ли друзей Виктора щеголяют в джинсовых брюках и куртке, ковбойских сапогах и стетсоне? Рон нарядился ради короткого отпуска.

– Я его инвестор, – уточнил тот. – Вкладываю в профа, а значит, в будущее.

– Почему бы вам не вложиться в «Alcor»? – предлагает Макс.

– Можно. Чего я только не выслушиваю о своем бизнесе! Продвижение новейших технологий – сущий ад!

– Новое пугает, – понимающе кивает Макс.

– Точно! Думаю, у вас проблем тоже хватает: замораживаете тут людей, словно полуфабрикаты для микроволновки.

– Увы, мы часто сталкиваемся с недопониманием.

– Как и я. Мы с вами первопроходцы!

– Не желаете ли осмотреться? – спрашивает Макс.

– А у вас тут страшно? Хоть по мне и не скажешь, но я очень чувствительный.

Мы вошли в криохранилище. Вдоль стен выстроились ряды высоких алюминиевых цилиндров на больших колесах.

– Перед вами сосуды Дьюара. Названы в честь автора изобретения, сэра Джеймса Дьюара[76]. Идея, которая легла в основу усовершенствованного криостата, была выдвинута им еще в 1872 году.

– Ничего себе! Выходит, людей начали замораживать еще тогда? – изумился Рон.

– Рон, перед вами термосные колбы, только большие, – вступаю я. – Джеймс Дьюар – шотландский ученый, который изобрел колбу термоса: сосуд с двумя стальными стенками, покрытыми отражающим слоем, между которыми откачан воздух. Таким образом, горячее остается горячим, а холодное – холодным.

– Хотите сказать, я пью кофе из таких же штуковин? – Лоб Рона под новой ковбойской шляпой сосредоточенно хмурится.

– Из таких же самых, – подтверждаю я.

– То есть там внутри люди? – с трогательной наивностью спрашивает он, легонько постучав по стенке криостата.

– Да. Отдельно, в верхней части, при температуре минус 190 градусов по Цельсию, хранится голова.

Рон снимает шляпу, видимо, из уважения.

– Райан, объясните-ка мне, вы все-таки врач. Их туда запихивают уже мертвыми, да?

– Юридически мертвыми.

– Что значит «юридически?»

– То, что ваша жена вправе тратить все ваши деньги.

– Она их прекрасно тратила и при живом мне, – хмыкает Рон.

– Что такое, по-вашему, смерть?

– Не делайте из меня идиота. Мертвый значит мертвый.

– Не все так просто, Рон. Тут возникает большая проблема, и решение у нее не очень приятное. С медицинской и юридической точки зрения смерть регистрируется в момент остановки сердца. Ваше сердце больше не бьется. Дыхание замерло. Но мозг по-прежнему жив! Он еще просуществует примерно минут пять. В редких случаях минут десять-пятнадцать. Мозг погибает от нехватки кислорода. Это живая ткань, как и любой орган тела. И возможно, перед тем, как угаснуть самому, мозг понимает, что мы умерли.

– Ну ни хрена себе! – Рон потрясен. – Вы серьезно?!

– Абсолютно.

– Выходит, когда я умру, то буду об этом знать, как и о том, что с этим ничего не поделаешь?

– Весьма вероятно. Мне очень жаль, – отвечаю я.

– Да уж, – сникает Рон.

– Но в «Alcor» смерть рассматривают не как событие, а как процесс, – пытаюсь подбодрить его я. (Наверное, не стоило обсуждать такие вещи.) – Верно, Макс?

– Верно, – отзывается тот. – Видите ли, Рон, если в процессе смерти мозг вовремя подвергнуть криоконсервации, то, вероятно, в будущем сознание умершего человека смогут вернуть в активное состояние.

– Окей! Окей! Я начинаю понимать! – Рон полон энтузиазма. – Но если цель – спасти мозг, на черта возиться с телом? Большинство умирают старыми и больными. И что же, их так и вернут дряхлыми калеками?

– Теоретически смарт-медицина будущего шагнет так далеко, что овладеет технологиями обновления и омоложения тела. С другой стороны, возможно, люди станут выращивать или производить новые тела для ранее криосохраненных мозгов. Или, как считает профессор Штейн, в новом мире тела не понадобятся вовсе, – дает пояснение Макс.

– Что-то мне не хочется существовать без тела, – решительно возражает Рон.

– Вот, взгляните, Рон. – Макс подводит его к небольшим криостатам. – Эти сосуды Дьюара гораздо меньше. Здесь мы храним головы.

– Только головы?

– Только головы.

– А как же вы их… отрубаете, что ли?

– Цефало-, или нейросепарация, проводится методом хирургического рассечения позвоночного столба в районе шестого шейного позвонка[77].

– Ух ты! – восхищенно выдыхает Рон. – Наверное, такое доверяют только лучшим хирургам?

– Ерунда, справится рядовой ветеринар, – зачем-то говорю я. (Как можно так издеваться над человеком?)

– Ветеринар?! – возмущается Рон. Я прямо вижу восклицательные знаки, вылетающие из его рта.

– Почему нет? Самые передовые достижения в витрификации впервые были зафиксированы на кроликах.

– Я не позволю какому-то криворукому ветеринару отпилить мне башку! Когда моему бедному Симбе делают уколы, я и то смотреть не могу!

– Вам и не придется смотреть, – заверяю я.

– А что будет с моим телом?

– Ваши родственники смогут его кремировать.

– Скажите, Макс, а волосы им сбривают? – спрашивает Рон, не отрывая глаз от криостатов с головами.

– Мы учитываем индивидуальные пожелания, – деликатно говорит тот.

– Забавно. В Уэльсе у меня есть фабрика по производству голов для моих секс-роботов. В каком-то смысле мы с вами занимаемся одним делом, – улыбается Рон. – Надо открыть филиал «Alcor» в Уэльсе. В связи с Брекзитом там сейчас можно получить неплохой грант на развитие бизнеса! Когда европейские миллионы закончатся, в Уэльсе будет нечего делать. Вам дадут налоговые льготы, складские помещения, бесплатные морозилки, лед, может, даже ветеринаров. Все что угодно. Вы не думали развивать франшизу?

– На сегодняшний день в мире существует четыре крионических компании: в США и в России, – поясняет Макс.

– Только четыре? – недоумевает Рон. – Это же отличная рыночная ниша!

– И еще какая, – киваю я. – Ежегодно в мире умирает 55 миллионов человек.

Впечатленный цифрой, Рон заявляет:

– Вот и у нас постоянно исчезают клиенты из плана подписки. Пытаемся связаться, а человек, оказывается, умер.

– У нас тоже имеется план подписки, – говорит Макс.

– Правда, ваша клиентура помирает как раз по плану, да? – весело подмигивает Рон. – За это они и платят.

Он бродит по залу со шляпой в руке. На Рона свалилось слишком много информации, и ее обработка подтормаживает.

– А если вырубается электричество? Что тогда? В Уэльсе такое часто бывает. Обычно в вечернее время, по четвергам. Бац! И света нет.

– В сосудах Дьюара настолько низкая температура, что временная потеря электроэнергии нестрашна. Вплоть до нескольких недель, – объясняет Макс.

– А если начнется ядерная война? – допытывается Рон.

– Полагаю, что тогда на повестке дня будут несколько иные вопросы, – терпеливо отвечает Макс.

– Здравая мысль! – улыбается Рон. Наконец, его мозг снова заработал на привычной скорости, и наш ковбой выдает: – Так вы говорили, Райан, что ежегодно умирают 55 миллионов человек?

– Да.

– Нам же не надо, чтобы все они воскресли, верно?

Примечание автора: ЭТО САМАЯ ГЛУБОКАЯ МЫСЛЬ ИЗ ВСЕХ, КОГДА-ЛИБО ВЫСКАЗАННЫХ РОНОМ.

– Я имею в виду, где вы проводите границу? Убийцы, педофилы, мелкое хулиганье, чокнутые, тот бразильский дядька Болсонару? А если бы у вас тут оказалась голова Гитлера? Разморозили бы? И потом есть просто жуткие зануды. Куда их всех? Планета ведь не резиновая.

– К тому времени, когда разработают соответствующие технологии, мы уже будем вовсю колонизировать космос, – уверяет Макс.

– А Дональд Трамп намерен замораживать свою голову? – интересуется Рон.

– Дело в том, что на момент клинической смерти мозг должен полностью функционировать, – поясняет Макс.

– Надо будет заморозить у вас маму. Ей бы понравилось жить на какой-нибудь звезде, – мечтательно произносит Рон.

– А здесь мы сохраняем питомцев. – Макс подводит Рона к очередному ряду криостатов.

– Этих-то хоть не бреют?

– Поскольку шерсть является важным элементом внешнего облика, то питомцев не бреют. Кроме того, их можно клонировать.

– Наверное, дорогое удовольствие?

– Весьма, – кивает Макс.

– Я смогу себе позволить, – гордо заявляет Рон. – Только хотел сказать, мол, собак и кошек с собой не возьмешь. А надо бы. Вот умер человек. Родственнички все деньги промотали. А потом – хоп! – он возвращается. И что дальше?

Признаюсь, я начинаю уважать Рона Лорда. До сих пор никому и в голову не приходило задумываться о столь мелких подробностях жизни в новом мире. Криохранилище произвело на Рона неизгладимое впечатление. Стоя возле сосудов Дьюара с томящимися внутри, ждущими воскрешения обитателями, он пускается в длинные рассуждения о бессмертии секс-роботов.

– Отличные компаньоны для множества наших жизней! – с энтузиазмом восклицает Рон. – Вы возвращаетесь, а рядом она. Точно такая же. И помнит вас!.. Думаю, нам стоит задуматься о сотрудничестве, Макс. Я ищу партнеров. Конечно, не в плане интимной жизни, а для бизнеса! Мы можем обеспечивать ваших клиентов. Секс-робот лучше, чем вдова.

– А если вернулись оба супруга? – задает каверзный вопрос Макс. – Хоть и умерли с разницей в два десятка лет?

Рон отрицательно мотает головой. Такой вариант его явно не устраивает.

– Послушайте! Мой бизнес кое-чему меня научил. Люди сейчас живут дольше, и браки стали не такие крепкие, как раньше. Порой нужны перемены. Например, я разморозился и не желаю снова видеть супругу. Да и она меня. Лучше начать с робота, а дальше видно будет.

– Неужели вам не хотелось бы влюбиться, Рон? – не выдерживаю я.

– Знаю, Райан, вы считаете себя человеком незаурядного ума, но вот что я скажу об отношениях. Большинство пар живут как кошка с собакой, мечтая о взаимопонимании. Увы, это утопия. Все равно, что мечтать о рельефных мышцах, которых никогда не будет. К Максу мои слова не относятся: у него под футболкой явно скрываются кубики пресса. Однако почти все мужчины выглядят, как я… Нет, Райан, вы не в счет! В общем, Макс, взгляните фактам в лицо и включите секс-ботов в план.

Дверь открывается, и в криохранилище заходит высокая темнокожая красавица. Я мгновенно ее узнаю: Клер из Мемфиса.

– Здравствуйте, Клер! Как ваши дела?

– А, вы знакомы? – удивляется Макс.

– И да, и нет. Мы виделись в Мемфисе, – отвечаю я.

– О, да. Необычная была выставка.

– «Тех-Секс-По»! Вы, кажется, принимали посетителей на входе? – тычет в нее пальцем Рон.

– Я работала координатором, – ледяным тоном отвечает Клер.

– То есть выше по должности? – не унимается Рон.

– Сэр! Я не имела отношения к развлекательной программе выставки!

– Ладно-ладно, я не хотел вас обидеть, – сдается он.

– Какими судьбами здесь? – интересуюсь я.

– Я личный помощник Макса Мора.

– Вот это поворот!

– Да, – улыбается Клер.

– Мне любопытно послушать всю историю. Давайте посидим где-нибудь вечером.

– Почему бы нет, доктор Шелли.

– А можно с вами за компанию? – напрашивается Рон.

И вот мы снова оказываемся посреди загадочных песков Соноры, в том самом баре с жестяной крышей, широким навесом от солнца и смазливой официанткой в футболке с надписью «Take It Easy».

– С возвращением! – улыбается официантка.

– Вы тут были? – спрашивает Рон.

– Да. Такое впечатление, что в прошлой жизни, – говорю я.

– Вы верите в реинкарнацию? – интересуется Клер.

– Тогда вы заказывали бурбон и тосты с сыром. Будете то же самое? – вмешивается официантка.

Получив ответ, она удаляется, плавно покачивая бедрами.

– Роскошная задница! – восхищенно произносит Рон.

– Женщины – это не части тела! – возмущается Клер.

– А как, по-вашему, мужчина должен делать даме комплимент? Вы тоже из этих, которые против сексуального насилия над женщинами и все такое?

– Не стоит сейчас обсуждать мои убеждения. Если вы хотите сделать женщине комплимент, лучше скажите о ее умных глазах, прекрасной душе, отзывчивой натуре. Похвалите красивое платье, наконец! – говорит Клер.

– И все? – изумляется Рон.

– Практикуйте навык, как учились бы играть на фортепьяно. Освоите базу, перейдем к продвинутому уровню.

– Вы позволите угостить вас напитком? – проговорил Рон, глядя на Клер с уважением.

– Меня угощает Райан, – холодно отвечает она.

– На самом деле его зовут Мэри.

– Прошу прощения?

Я решаю, что пора вмешаться. Иначе Рона становится слишком много.

– Клер, расскажите, как вам удалось из организатора Чемпионата мира по барбекю стать частью команды «Alcor»? Это серьезный шаг.

– Да, Рай, шаг действительно серьезный. – С нажимом произнося мое имя, Клер испепеляет взглядом Рона. – Мне было видение.

– Видение?

– От Господа.

И Клер затягивает «Благодатную скалу», один из христианских гимнов. Голос у нее, надо признать, замечательный. Посетители за соседним столиком аплодируют.

– Я здесь под прикрытием, – тихо говорит она, – как посланец наших сестер и братьев во Христе. Я сокрыта в Его благодатной скале, чтобы отыскать Души!

– Чьи души? – не понимаю я.

– Души умерших! Человек умирает. Его замораживают. А потом он возвращается в эту юдоль печали. Скажите: где его душа?

– Неплохой вопрос, – кивает Рон. – И где же?

– Я ставлю вопрос так, – продолжает Клер, – вернется ли душа в воскресшее тело или покинет мир земной навечно?

– И как вы собираетесь это выяснить? – спрашиваю я.

– Пока не знаю, – разводит руками она. – Но Господь велел мне прибыть сюда, что я и сделала, согласившись даже на уменьшение зарплаты. Теперь я совсем иначе смотрю на некоторых прихожан нашей церкви. И начинаю верить в реинкарнацию.

– Серьезно? – изумляюсь я.

Клер молча склоняет свою красивую голову. (Ах, да! Так нельзя говорить, верно? Тогда скажу по-другому: Клер склоняет голову, наделенную умными глазами.)

– А знаете, Рай, возвращение умершего к жизни можно рассматривать как новую версию реинкарнации.

– Точно! – радуется Рон.

Клер бросает на него гневный взгляд.

– Выходит, если мы оживаем, то и душа должна с нами воссоединиться, верно?

– Надеюсь, – говорю я.

– И эта душа, частица нашей прошлой жизни, очищается с каждым новым перерождением, – рассуждает Клер.

– Но разве вы не ищете Спасения?

– Я уже Спасена! Спасение пребудет со мной вечно! – горячо восклицает Клер. – Моя миссия в «Alcor» – убедиться, что криоконсервация безопасна для христиан. И вернутся они на нашу грешную землю в полной уверенности, что пока их головы лежали на льду, их души были с Господом.

– Ух, да вы настоящая леди! – присвистывает Рон.

– Почту за комплимент, – с достоинством отвечает Клер.

– Единственная сложность в том, что вам, скорее всего, придется работать тут очень долго. Вероятно, даже по достижении пенсионного возраста, – замечаю я. – Ведь технологии оживления – дело далекого будущего.

– Открытие может случиться когда угодно, – возражает Клер. – А я, по крайней мере, пойму, что происходит. Большинство людей ничего не знают о крионике.

– Если честно, меня удивил ваш поступок. Помнится, в Мемфисе вы были категорически против роботов, – говорю я.

– А я до сих пор против роботов. Но мне приходится задумываться о будущем, исходя из конкретной ситуации. Что от Бога, а что от Дьявола?

– Думаете, роботы от дьявола?

– Он может их использовать, чтобы искушать людей.

– Позвольте мне кое-что сказать? – вставляет Рон.

Появляется официантка с бурбоном и тостами с сыром.

– У нас сегодня выступают музыканты. Гитары, банджо и укулеле. Вам понравится! – говорит она.

– Вы верите в реинкарнацию? – интересуюсь я.

Официантка подсаживается ко мне сбоку на край стула, и я чувствую, как ее нога плотно прижимается к моей.

– Признаться, верю, – отвечает она. – Я не сомневаюсь, что когда-то уже была здесь, в нашем мире. Так просто не объяснить, это особое чувство в глубине души. Видения прошлого.

– У меня тоже было видение, – кивает Рон. – Благодаря ему я и открыл свое дело. Клер, вы видели мой стенд на «Секс-По»? Там еще пурпурный занавес. Я его назвал «В ожидании Короля».

– Не похожи вы на короля, – отзывается Клер.

– Не похож. Как и большинство мужчин. Но с крошкой, сделанной специально для тебя, все меняется!

– Погодите… вы торгуете секс-роботами, – морщится Клер, словно вспоминая ночной кошмар.

– Точно!

– Это отвратительно!

Рон сдвигает ковбойскую шляпу на затылок и, нависнув над столом, смотрит прямо в (умные) глаза Клер.

– Имейте в виду, – произносит он. – Я все детство проторчал в англиканской церкви. Моя мама работала в воскресной школе. Хотите знать, какого принципа я придерживаюсь в бизнесе?

– Нет.

– А я вам скажу. «Не судите, да не судимы будете!» От Матфея, глава седьмая.

– Но… мы обязаны придерживаться моральных принципов… мы…

– Помните про соринку и палку? – довольный произведенным эффектом, спрашивает Рон.

– В смысле? – Очередной его перл поставил меня в тупик.

– Имеется в виду соринка и бревно, – поясняет Клер.

– В Библии сказано, что мы не должны насмехаться над другими насчет соринки у них в глазу. И понять, что у нас там целая палка или даже пускай бревно. Верно я говорю, Клер?

– Так действительно сказано в Библии, – осторожно соглашается она.

– А теперь, Клер, взгляните в зеркало. Разве я лгу своему работодателю и веду себя, будто русский шпион? – торжествует Рон. – Я предоставляю нуждающимся услугу. Только подумайте, как пригодились бы роботы в католической церкви! Сколько скандалов случается из-за похотливых священников! А если за алтарь встанет робот, тогда сироты и мальчики из церковного хора останутся в неприкосновенности! Да и вообще, с секс-роботами исчезнут интрижки на стороне, исчезнет прелюбодеяние. Короче, заживем, как написано в Исходе: никто не будет мутить с женой ближнего своего.

– Мне нехорошо. Прошу прощения. – Клер пытается встать из-за стола.

– Нет уж, дайте закончить! – Рон останавливает ее властным жестом. – Сначала вы меня выслушаете, а потом можете судить, если захочется.

Клер безвольно опускается на стул и, взяв протянутый мною тост с сыром, начинает механически жевать. (Хочется сказать, «словно робот», но роботы не едят.) Она ест так, как едят женщины, попавшие в отчаянную ситуацию, – не замечая вкуса превосходной моцареллы.

– Когда жена выставила меня вон, чего никогда – ни-ког-да! – не сделал бы робот, я переехал к матери, – продолжает Рон. – Однако с местными девчонками не клеилось. Зайду в паб, а они ко мне задом повернутся и как начнут трещать по-валлийски. Я для них чужак, да к тому же все они были замужем. И тогда я приобрел секс-куклу. Да, именно. Заказал по почте. Довольно простенькая, зато моя. Так я и остался холостяком.

– Секс-робот – не человек! – возмущается Клер.

– Конечно. Как и собака. Или кошка. Но мы уже не представляем, как бы жили без питомцев, верно? Или, к примеру, рыбки. Кто-то в них души не чает! Приходит человек с работы и садится возле аквариума. Нам всем что-то нужно. Такова жизнь. Так почему бы не завести робота? Я возвращался с работы, а дома меня ждала та самая первая кукла. И никаких тебе: «Где ты шлялся? Ты хоть знаешь, который час?» Она лежала в постели наготове, и у меня был секс каждую ночь! Без всяких прелюдий. Сразу в бой! Я засыпал с ней в обнимку. В итоге мне полегчало, я перестал глотать антидепрессанты, ушла экзема.

Я смотрю на Клер. Ее умные глаза, как под гипнозом, прикованы к Рону. Пожалуй, в нем что-то есть.

Рон рассказывает дальше:

– Вскоре одного моего приятеля из Эссекса уволили без уважительной причины. Он заявил, что хочет вложить все, что у него есть, в биткойны. Мы сели вместе у компьютера, глянули сайты, и я решил рискнуть деньгами, оставшимися после развода. Правда, мама мечтала о ремонте ванной, но я уже загорелся новой идеей. Я вложил пять тысяч фунтов, и угадайте, сколько получил через год? Триста штук настоящими фунтами! Маме сделали отличную ванную. Да еще и кухню! Однажды мама мне заявляет: “Цветочек!” (Она меня всегда так называет, потому что я пользуюсь лосьоном после бритья.) Так вот, она говорит: “Цветочек! Съезди куда-нибудь развейся! Ты заслужил отдых!” А я ей: “Куда же мне поехать?” И тут мама впадает в транс, она у меня немного экстрасенс, и выдает: “В Таиланд! Тебя там что-то ждет!” Отправляюсь в Таиланд, а там одна тетка предлагает секс с роботом. Дай, думаю, погляжу. Очень грубая работа, корейское производство. Я даже притрагиваться к этим роботам не собирался, хоть тетка и говорила, что первый раз бесплатно. Не хотел испортить то, что у нас с моей куклой было дома. Поэтому вызвал обычных проституток. Чудесные девчонки, большинство еще школьницы. Я не сужу, там другие порядки. Помню, каждый вечер помогал одной с домашним заданием по английскому. Вообще-то я пишу стихи. Да, Райан, понимаю: вы не ожидали. И тем не менее пишу. Жаль мне было тех девчушек. Честное слово, жаль. Многим чувакам, их клиентам, не мешало бы сунуть на ночь свои концы в бутыль с отбеливателем. А потом случилось это! Мы с вами подошли к самому главному! Как-то вечером сижу я в одиночестве и смотрю на звезды. Их в небе миллионы, будто из автомата в Вегасе сыпется джек-пот серебряными долларами. Прямо льются с неба. И вдруг началась электрическая буря. Большая, как сам Господь. Я чуток занервничал, так как недавно сделал себе на члене пирсинг (проиграл спор) и боялся, что молния в него-то и шарахнет. Стою я, короче, жду, что будет дальше. Огни в городке, где я отдыхал, потухли. Кругом тьма, хоть глаз выколи. Пробираюсь ощупью обратно, понимаю, что заблудился, и думаю: даже если меня не убьет гроза, вдруг сейчас конец света начнется? А я так ничего в своей жизни путного не сделал. Ну, починил пару-тройку тостеров. И тут я останавливаюсь. Я словно умер, а моя жизнь проносится перед глазами. Кадры мелькают быстро. Много ли вы сделали за свою жизнь такого, о чем стоит вспомнить? Думаю, на меня снизошло Откровение. Когда я вернулся домой, сразу поговорил с преподобным, и он сказал: «Цветочек, перед тобой бездонная пропасть разверзлась». Так вот, потом в Таиланде у меня было видение. Передо мной возникли толпы мужчин, бредущих по разбитой дороге. Они плелись молча, каждый сам по себе, понурив головы и засунув руки в карманы. А потом навстречу им появились молодые женщины. Женщины, которые никогда не состарятся и не заболеют. Никогда не откажут и всегда будут говорить «да». В небе надо мной висела Луна, большая, как биткойн, и я понял, что должен посвятить жизнь служению человечеству! Впрочем, в Уэльсе особо не разгуляешься. И тогда я расширил свой бизнес до международных масштабов.

Рон умолкает и откидывается на спину стула.

– Вы мне посланы Небом! – решительно заявляет Клер.

– Вы полагаете? – улыбается он.

– Я верю в ваше видение, Рон. Верю, что оно от Бога!

– Спасибо.

– Но вы использовали Его откровение на потеху Сатане! Не ради человечества! А ради Сатаны! Похоть – один из семи смертных грехов! – восклицает Клер.

– Мужчины всегда будут хотеть женщин, – тихо говорит Рон.

– Вам когда-нибудь приходило в голову сделать куклу для верующих? – неожиданно спрашивает Клер.

– Думаете, такая нужна?

– Я говорю о христианском компаньоне! Да, я начинаю прозревать! Спутница миссионера, вдовца, юноши, терзаемого плотскими соблазнами. Сестра во Христе, с которой можно еще и…

– Трахаться? – подсказывает Рон.

– К чему такие грубости?

– Клер, погодите! – вмешиваюсь я. – Вы вроде хотели понять, что происходит с душой после криоконсервации? А теперь намерены стать партнером Рона и заняться производством секс-роботов?

– Я иду туда, куда укажет Господь! – уверенно отвечает Клер. – И я верю, что Он привел меня к Рону Лорду!

– Позвольте мне кое-что сказать, и, надеюсь, вы не обидитесь, – говорит Рон, глядя на нее. – Моего первого секс-робота, любовь всей моей жизни, звали Клер. Представляете, я назвал ее Клер! Теперь она на заслуженном отдыхе. Но когда я смотрю на вас, мне кажется, что она вернулась ко мне, только в облике человека!

– Я всего лишь раздумываю, не посмотреть ли мне вашу финансовую отчетность, – осаживает его Клер. – Между прочим, у меня степень магистра по менеджменту.

– Конечно, конечно! И все же это знак свыше, разве нет? – не унимается Рон.

– Возможно, – кивает Клер. – А теперь скажите мне, как вы одеваете своих роботов?

Рон достает сотовый.

– Имейте в виду: эти модели для тех, кто ищет взрослых развлечений.

Перед глазами Клер мелькают кожа и кружева, деним и лайкра, стринги и кисточки.

– Думаю, понадобится простое платье, скромно собранные назад волосы, чистая кожа, никакой косметики и… – начинает она.

– Грудь, наверное, придется уменьшить? – уточняет Рон.

– Да уж, шестой размер выглядит чересчур, – сухо замечает Клер.

– Зарядим ограниченную серию, как с моей «Любительницей активного отдыха». Я ее делаю в партнерстве с «Caterpillar». Но прежде, чем вкладываться в производство, я должен понять, будет ли спрос.

– Спрос мы обеспечим. Я знаю, как работает бизнес. – В голосе Клер неожиданно слышится металл.

– Так работает поздний капитализм, – вставляю я.

– Рай, вы коммунист? – поворачивается ко мне Клер. – Я член республиканской партии. Сильная экономика работает для всех.

– Увы, не для всех, – мотаю головой я. – И я не коммунист.

– Да не слушайте вы этого транса! – говорит Рон. – Его настоящее имя Мэри.

– Мое «настоящее имя» не Мэри!

Клер хмурится.

– Не ожидала от вас, доктор Шелли, – ледяным тоном заявляет она. – Мы такие, какими сотворил нас Господь, и не следует сомневаться в Его мудрости.

– Если бы Господь не желал, чтобы мы сомневались в чем-либо, то не дал бы нам мозгов, – парирую я.

– Согласен с Райаном. В кои-то веки! Клер, без обид, – примирительно говорит Рон.

– Так-так. Здесь непочатый край работы. – Она качает головой. – Теперь я вижу: сам Господь Бог привел меня в «Alcor», чтобы состоялась наша сегодняшняя встреча. Я обрела новую миссию.

– Позвольте освежить ваш напиток, – учтиво предлагает ей Рон.

– Клер, а каково это – никогда не сомневаться? Пять минут назад вы терпеть не могли роботов, говорили, будто они часть злодейского плана Сатаны, желающего завладеть чистыми душами. И вдруг собрались стать партнером короля секс-роботов?

– Райан, поймите, – в глазах Клер появляется жалость (или презрение?) – каждый выбирает свой путь. Все зависит от дерзости ума и индивидуального характера. Лично я следую за откровениями и прислушиваюсь к интуиции. И если Господь мне велит поменять точку зрения, значит, надо поменять.

– Понятно, – киваю я. – Но признайтесь, неужели вы никогда не сомневаетесь? Не раздумываете? Неужели не плачете по ночам, тщетно пытаясь осознать что-то в себе или в окружающих?

– Нет. Я молюсь. И я стану молиться за вас, Мэри! В Библии нет трансгендеров!

– Библию писали очень давно. Поэтому там никто не летает на самолетах, не пьет бурбон и не ест тосты с сыром. И не выпрямляет волосы специальными утюжками.

– У вас очень красивые волосы, – замечает Рон, глядя на Клер.

– Все меняется, – невозмутимо отвечает Клер. – Я меняюсь. Вы меняетесь. Неизменен лишь Господь.

На сцену выходит музыкальная группа. Отличные аранжировки, прекрасные композиции. Клер вытащила Рона на танцпол, и они пытаются изобразить кадриль. Я направляюсь к туалету. Позади бара, прямо под звездным небом располагаются небольшие кабинки. Толкаю распашные двери, и звуки музыки стихают. У писсуара на нетвердых ногах покачивается немолодой поддатый толстяк. Мельком взглянув на него, я запираюсь в кабинке. Слышно, как звуки льющейся струи прекращаются. И тут начинаю писать я.

– Я, по-твоему, гомик, что ли?! – Толстяк с возмущением пинает дверцу моей кабинки.

Не дождавшись ответа, он вываливается на улицу. Распашные двери яростно раскачиваются туда-сюда. Я застегиваю молнию, выхожу из кабинки и направляюсь к раковине вымыть руки.

И тут в снова врывается толстяк.

– Ну и что такого драгоценного в твоем гребаном конце, что ты так его скрываешь от чужих глаз?! – орет он.

– Вы пьяны. Оставьте меня в покое, – спокойно говорю я.

Я пытаюсь выйти на улицу, но толстяк преграждает мне дорогу. Его глаза залиты алкоголем.

– Отливай, как мужик! Давай!!!

– Я больше не хочу. Вы позволите пройти?

– «Вы позволите пройти»… – передразнивает пьяный. – Мямлишь, как девчонка!

Он хватает меня за промежность и с ужасом восклицает:

– Какого хрена?!

– Пустите.

– Ты не туда зашла, крошка. – Губы толстяка разъезжаются в мерзкой ухмылке. – Ты кто? Чертова лесбиянка?

– Я трансгендер.

– Вот и полезай в кабинку. Тебе там самое место!

Я пытаюсь протиснуться к выходу, но его огромная ручища опускается мне на плечо. Потеряв равновесие, я падаю на пол. Толстяк сгребает меня в охапку. В голове мелькает мысль: сейчас изобьют или изнасилуют. Что хуже? Додумать до конца не успеваю. Он грубо вталкивает меня в кабинку и прижимает к дверце изнутри. С трудом расстегивает на своих штанах молнию и, вынув свой член, возит по нему рукой, пытаясь добиться эрекции.

– Вот тебе настоящий член, гребаный ты гомик! Хочешь?

– Нет.

– Все равно получишь!

Он сует руку мне под рубашку.

– У тебя совсем крыша поехала! Сиськи себе отрезала, дура? Ни сисек, ни члена! Чертова дура!!!

Его грязные, толстые пальцы неловко тянут вниз молнию на моих джинсах.

– Уберите руки! – почти кричу я.

– Тоже мне, недотрога! – Тяжелый кулак с размаху врезается в мою щеку. – Спускай штаны, я сказал!

Надо мной угрожающе нависает перекошенное от ярости лицо. Меня обдает запахом виски и табака. Я приспускаю джинсы и отворачиваюсь. К моему лобку прижимается член. Толстяк никак не может кончить. Адреналин заставляет мой мозг работать с бешеной скоростью: хоть незнакомец гораздо выше меня и вдвое тяжелее, надо попытаться его опрокинуть. Попробую использовать вес и опьянение толстяка. Он еле стоит на ногах – пихая в меня свой член, упирается головой в дверцу кабинки.

– Разведи чертовы ноги шире!

Я делаю обманное движение и со всей силы толкаю его. Огромная туша, как подрубленное дерево, падает на спину, ударяясь затылком о бетонную стену. Пока пьянчуга не пришел в себя, быстро прикидываю, что до дверцы кабинки ему не дотянуться. Путь свободен! Натягиваю джинсы и выбегаю из туалета на темные задворки бара.

Тихо стою там, старательно поправляю одежду и осматриваюсь. Вещи не порваны, следов крови и спермы нет. Лишь на пальцах чувствуется гадкий запах незнакомца. Вскоре, спотыкаясь и выкрикивая страшные ругательства, появляется толстяк. Он не на шутку разозлился. Огромная фигура замерла снаружи распашных дверей, почти заслонив собой свет лампы перед входом в туалет. Я холодею от страха. Если он сейчас меня обнаружит…

На мое счастье сюда движутся двое парней. Я слышу их голоса, звук шагов.

Потом из темноты доносится:

– Эй, приятель, постой. Так ты опять вернешься в бар.

Судя по всему, ребята повели здоровяка обратно в туалет. «Все в порядке, все в порядке», – повторяю я, пытаясь успокоиться. Прислоняюсь спиной к задней стене бара и медленно сползаю вниз, пока подбородок не упирается в коленки. Обхватываю себя руками и корчусь от жгучей боли. Нестерпимо хочется облиться антисептиком. Обработать рану мазью. Со мной такое не в первый раз. И скорее всего, не в последний. Я не заявляю в полицию, потому что не выдержу ухмылок и косых взглядов. Не вынесу, если вину в итоге повесят на меня. А если вина не моя, тогда почему я не пытаюсь защищаться? Я не хочу говорить, мол, поработайте пару ночей в отделении травматологии и неотложной помощи, и вы поймете, чем заканчиваются драки. Я не хочу говорить, что подчиняюсь, лишь бы все побыстрее завершилось. И я не хочу говорить, что, наверное, это цена, которую приходится платить за… За что? За право быть собой? Я часто рыдаю по ночам, не в силах разобраться в себе и в окружающих. Почти каждую ночь. А вы?

Я сижу, уткнувшись лицом в колени. Заставляю себя сжаться в крошечный комок. Заставляю себя. Вот мой удел.

«Какая сущность твоего сложенья?»

Мы обязаны надеяться. Надежды творят реальность

Шелли в это верит. Но для меня свет погас. И внешний, и внутренний. У меня больше нет ни фонаря, ни маяка. Мой корабль кидают волны, и он вот-вот разобьется о скалы. Рим, Венеция, Ливорно, Флоренция. Мы вернулись в Италию, потому что не смогли жить в Англии – стране ограниченных, чопорных, несправедливых лицемеров, страдающих крайней формой ксенофобии. И не важно кто вы – иностранец, атеист, мыслитель, радикал или женщина (ведь женщины – это другой пол). Вы все равно чужой.

Однако моя жизнь лишилась света по другой причине. Этот мрак – мое проклятие. Мрак смерти. Моя маленькая дочурка серьезно заболела. Шелли хотел ехать в Венецию, и вместо того, чтобы остаться с малышкой и спокойно выходить ее, я решила следовать за мужем. Четверо суток в каретах, пыль, грязь, шум, суматоха и протухшая вода доконали девочку. Когда мы, наконец, достигли Венеции, и Шелли помчался за доктором, моя ненаглядная Ка перестала дышать у меня руках. Не в силах отпустить ее, я прижимала к себе остывающее тельце. Что тут скажешь?

В следующем, 1819 году, мы жили в Риме. Мой мальчик, Уилл, Уиллмаус, как мы ласково его называли, болтал по-итальянски не хуже уличных продавцов. Он вырос в Италии. Нас предупреждали, что оставаться в Риме опасно. Летом малярия смертельно опасна. Но Уилл был так счастлив в Риме, и я только начала приходить в себя. Сила любви к Шелли вновь зажгла внутри меня фонарь и осветила мужа – мой маяк.

А потом случилось это. Лучше бы 7 июня 1819 года умерла я. Каждый день в течение недели Уилл потихоньку слабел, пока не угас окончательно. Жизнь оставила моего сына. Куда она ушла? Ведь еще недавно она била в нем ключом! Неужели это конец? Когда в теле замирает химия и электричество, куда уходит жизнь?

«Я СПРАШИВАЮ, КУДА УХОДИТ ЖИЗНЬ?» – кричала я, глядя на портрет, висящий на стене.

Шелли крепко прижал меня к себе, пытаясь успокоить. Рисунок моего ребенка никогда не заболеет. Мне двадцать два. Я потеряла троих детей. Шелли тоже, скажете вы. Он тоже их потерял. Но утраты не сломили моего мужа. А у меня больше нет сил.

* * *

Я снова забеременела. Ребенку предстояло появиться в декабре. Я сомневалась, вынесу ли эту реальность. Реальность смерти. Рождение, за которым по пятам крадется смерть.

Шелли попытался меня обнять.

– Уйди, пожалуйста, – попросила я.

Резкие слова больно ранили его. О, мой любимый, мой маяк, свет которого для меня погас, я не злая! Я схожу с ума! Слышишь ли ты меня? (Женщину, кричащую в стену.) Я СХОЖУ С УМА!

Я не могла работать. Не могла есть. Не могла спать. Не могла ходить. Не могла думать. Вместо связных мыслей перед глазами то и дело вспыхивали видения: я на кладбище среди могил. По ночам снились мертвые дети. Чудовища. Что же я создала, а потом убила?

Я не позволяла слугам убрать простыни, на которых умер мой малыш. Три месяца я лежала на них, вдыхая запах смерти. Что лучше – гнить понемногу и к старости превратиться в кишащую паразитами труху или умереть в детстве, с румянцем на щеках и алыми губами на бледном личике? Спасите меня! Спасите меня! Спасите меня от смерти!

Однажды сентябрьским утром ко мне постучался Шелли. Муж держал в руках письмо и несколько газетных вырезок, которые ему прислали из Англии.

– Произошла бойня[78], – проговорил он. – Месяц назад. Вести дошли до нас только теперь. Мне прислали газеты.

– Где это случилось?

– В Манчестере. На площади Святого Петра. Трагедию назвали Питерлоо, по аналогии с Ватерлоо.

Я сама видела, как тяжко жилось рабочим в Ланкашире. В 1805 году ткачи, трудясь шесть дней в неделю, зарабатывали по 15 шиллингов, что обеспечивало их семьям безбедное житье. Зато в 1815 году, когда войны с Наполеоном закончились (а закончились они сражением при Ватерлоо), те же самые ткачи получали в лучшем случае 5 шиллингов. В ответ правительство ввело Хлебные законы, запрещающие импорт дешевого иностранного зерна, которое могло бы накормить голодные рты.

– К чему такое безумие? Они говорят о патриотизме! Англия для англичан! Хлеб Джона Булля по ценам Джона Булля! Но на деле все обернулось совсем по-другому. Хлебные законы набивают карман толстым английским фермерам, которым патриотизм дал полную свободу назначать за свое зерно любые цены. Их капитал растет за счет голодающих женщин и детей, за счет обнищания рабочих. И все это сделано теми, кого мы называем правительством Англии!

– Отлично сказано, любимая! – воскликнул Шелли, обрадованный, что я немного оживилась и даже села в кровати.

– Но из-за чего в Манчестере пролилась кровь?

Супруг присел на край кровати.

– Мужчины и женщины Ланкашира собрались на митинг, чтобы послушать радикально настроенного оратора Генри Гента, – сказал он. – Протестующие выступали за отмену Хлебных законов, чтобы честные люди могли есть и трудиться, а также против жульнического Парламента, куда попадают только представители джентри[79] и аристократии. Большие промышленные города реальных избирательных прав не имеют.

– Правильно! – кивнула я. – Английский капитал перемещается из деревни в город, но растущие промышленные центры до сих пор не имеют права голоса. От их лица некому говорить!

– Правда, правда! В газете прямо так и написано! Как сообщают репортеры, – он поднес газету к близоруким глазам, – на митинге собралось очень много народу, порядка ста тысяч человек.

– Сто тысяч!

– Да! И, по единодушному мнению, трезвых, опрятно одетых и дисциплинированных.

– Что же вызвало беспорядки?

– Вместо того, чтобы внять требованиям митингующих, власти послали в гущу людей конную милицию, вооруженную саблями, чтобы разогнать, как они выразились, «сброд». А ведь по оценкам репортеров, протестующие вели себя чинно, будто в церкви.

– Какая жестокость по отношению к людям! – возмутилась я.

– Пятнадцать или двадцать человек погибло, – прочел Шелли. – Несколько сотен ранено. Драгуны чаще атаковали женщин!

– Храбрые мужчины!

– Правительство остро критиковали за разгон митинга. Власти винят собравшихся и не берут на себя ответственность ни за действия манчестерского магистрата, ни за свои собственные решения, которые привели к протесту. И все же возмущенные голоса не утихают. Даже камни вопиют от несправедливости!

– Неужели в Англии начинается революция?

– Не знаю, – покачал головой Шелли. – Будем ждать новостей.

– Мама, не мешкая, отправилась бы в Манчестер.

– Можем вернуться в Англию и присоединиться к протесту.

– Я в положении.

– Знаю. – Шелли ласково взял меня за руку и тихо добавил: – Мэри, пожалуйста, вернись. Ты свет моей души!

Я сжала его руку – такую узкую, белую. Руку, что ласкает мое тело, зарывается в волосы, кормит сыром (который я постоянно ем во время беременности) и пишет стихи. Руку с обручальным кольцом на пальце, дабы показать всем на свете, что Шелли мой муж.

– Я не покидала тебя, – ответила я. (И солгала.)

– Давай поедем во Флоренцию, начнем все сначала.

– Мы каждый раз начинаем сначала, – вздохнула я. – И в каждом городе оставляем по мертвому ребенку!

Шелли, как ужаленный, вскочил с кровати, подбежал к окну и рывком раздвинул плотные шторы. Он стоял, казалось, пронизанный насквозь солнечными лучами – настоящий дух света!

– Хватит, Мэри! Умоляю! Вставай, умойся и пиши, пиши!.. Любимая, поедем во Флоренцию! Пусть малыш родится там.

– Это будет зимой.

– Зимой, – словно эхо, повторил Шелли и задумался. – Но когда настанет зима, значит, весна уже недалеко, верно?

Я сделала все, как он хотел. Поднялась с кровати. Велела прислуге вымочить постельное белье в соленой воде. Приняла ванну. Уселась за стол с кувшином вина и окунула в чернильницу перо.

Год спустя в Англии опубликовали роман «Франкенштейн», который был хорошо принят читателями. И даже принес нам некоторый доход. Самое странное, что теперь по ночам меня преследует еще и его лицо. Лицо Виктора. Виктор, не одержавший викторию. А может, я не случайно написала именно об утрате и неудаче?

Вот уж пять лет, как я вместе с Шелли. В течение четырех из них мои дети – безусловно, плод нашей с мужем любви – рождались и умирали. Неужели это наказание за жизнь, которую мы ведем? Вечные странники, всюду чужие. Мама не страшилась быть иной, но она нуждалась в любви. У меня есть любовь, но я не в силах понять ее смысл в этой череде смертей. Порой я задумываюсь, вот если бы не рождались дети, не существовало бы тела, а жил бы лишь разум, способный воспринимать правду и красоту. Не скованные телом, мы бы не мучились. Шелли мечтает, чтобы его душа переселилась в скалу или в облако, или в какую-нибудь нечеловеческую форму жизни. Теперь я вижу лишь уязвимость тел, созданных из плоти и костей.

Если бы митингующие в Питерлоо оставили телесные оболочки дома и прислали бы туда лишь разум, то никакого кровопролития не случилось бы. Ведь то, чего нет, ранить нельзя. А если бы не существовало и места, куда надо посылать разум, и он был бы всеобъемлющий и вечный, не досягаемый для времени и смерти? Что, если бы мой Уиллмаус был духом, способным по желанию надевать и скидывать телесную оболочку? Тела служили бы нам одеждой, а разум, меж тем, наслаждался бы полной свободой. Где бы тогда нашла прибежище смерть, как не в нас? Я часто вижу сон, как дети зовут меня к себе, остается пройти всего лишь пару шагов в глубь темного коридора. Я не решаюсь пойти за ними только из-за крошечной жизни, которую ношу внутри. «Немного терпения, и все закончится», – таковы были последние слова моей матери на смертном одре.

Во Флоренции мы поселились в красивом особняке. Шелли читал «Историю мятежа и гражданских войн в Англии» Кларендона[80] и «Государство» Платона[81]. Он мечтал о превращении Англии в республику. Ничто не способно погасить оптимизм мужа, которым некогда заражалась и я. Теперь я вижу, что в борьбе добра и зла часто побеждает, увы, последнее. Даже самые лучшие начинания оборачиваются против нас. Ткацкий станок, способный заменить восьмерых рабочих, в теории должен освободить человека от тяжелого труда. Однако на деле семь опытных ткачей остались без работы, и им нечем кормить голодающие семьи, а восьмой превратился в безмозглый придаток механизма.

– В чем смысл прогресса, если от него выигрывает лишь скудная горстка избранных, а большинству приходится страдать? – спросила я, перебив Шелли, который читал мне вслух.

Честно говоря, в какой-то момент слушание начинает утомлять, особенно, если в доме нет вина. По словам служанки, бутыль с вином свалилась с ослика. Или негодница ее просто украла.

– Скудная горстка избранных или большинство? – повторила я.

Шелли поднял голову.

– Мэри, ты вдохновила меня! Я пишу поэму о Питерлоо. О революции и свободе. Хочу прочесть ее всем мужчинам и женщинам, у которых хватило смелости требовать свободу!

– А не осталось ли у нас сыра?

– Поэма называется «Маскарад анархии». Знаешь, что я сегодня, сидя в библиотеке, прочел о себе в газете «Quarterly Review»? Она только что пришла из Англии. Я сидел в английской секции возле толстухи с маленькими глазками, которая каждый день ходит в церковь и пялится на нас на рынке. Она читала тот же выпуск…

«Господин Шелли отменит право собственности. Упразднит конституцию… Не станет ни армии, ни флота. Он разрушит наши церкви и лишит привилегий правящие круги. Супружество тяготит его, а потому нас ждет прискорбное увеличение внебрачных связей…»

Шелли процитировал наизусть список своих преступлений, а потом добавил: – Я бы не стал разрушать церкви! Сами здания великолепны. Мне противно лишь то, что творится внутри!

– Не стоит повторять слова, продиктованные страхом и завистью, лучше прочти мне свою поэму, – попросила я.

– Она еще не окончена. Но самые лучшие строки я написал благодаря тебе. О, Мэри, помнишь ли ты? Эти воспоминания не дают мне покоя, я словно пес, который отчаянно скребется в дверь пустого дома, где жил его хозяин. Помнишь ли ты лето в Женеве, когда мы все вместе сочиняли страшные истории? Ты начала писать «Франкенштейна», и мы часто беседовали допоздна. Я читал тебе новые стихи. Мы были счастливы.

– Уиллмаус еще радовался жизни, – мечтательно проговорила я. Конечно, я все помнила, как можно забыть?

– С тех пор мы изменились? Те же мы теперь или нет? – Шелли поцеловал меня в лоб.

– Я хочу послушать твою поэму, – сказала я.

И он начал читать «Маскарад анархии». Вслушиваясь в голос мужа, нарастающий и затихающий подобно морскому прибою, я думала, воплотится ли мечта человечества. Увидим ли мы ее крушение посреди отчаяния и боли? Или, наоборот, сумеем освободиться от грубости преходящего мира? Быть может, некоему искусному интеллекту станет подвластен лучший путь?

«Пускай, блестя, пройдут полки,

И неподвижные штыки

Сольются, сеть одну соткав,

Английской крови возжелав.

Пусть сабли всадников светло

Под звук команды: “Наголо!” —

Горят, чтоб погасить свой свет

В пучине гибели и бед.

Спокойный сохраните вид,

Как лес, что сомкнут и молчит,

С такими взорами, где свет,

Которому преграды нет»[82]…

Шелли умолк и стал быстро записывать новые строки.

– Я добавлю твои слова, немного изменив их для поэмы. Теперь финал готов!

«Восстаньте ото сна, как львы,

Вас столько ж, как стеблей травы;

Развейте чары темных снов,

Стряхните гнет своих оков,

Вас много – скуден счет врагов!»[83]

– Нас много! – воскликнул он. – Много Шелли. Много Мэри. Сегодня их души безмолвно стоят вокруг нас, и мы последуем за ними, когда придет срок! Немощное, бренное тело еще не конец мечты человечества!

Мечта человечества…

«Просторней неба разум наш»[84].

Эмили Дикинсон

Стальной контейнер на стальном столе.

– О, сразу вспомнил «Talking Heads»![85] – воскликнул Рон. – Моя любимая группа! Помните их альбом «True Stories»? Фантастика! А одноименный фильм с их саундтреком смотрели? Там еще был толстяк, который пел: «Я ношу меховую пижаму»… Прямо я!

– История знает массу примеров «говорящих голов», – замечает Виктор. – Я говорю об истории человеческого воображения. Одну из самых загадочных приписывают естествоиспытателю и по совместительству алхимику Роджеру Бэкону[86]. В конце тринадцатого века он якобы создал говорящую бронзовую голову.

– И что она говорила?

– Очень немного: «Время идет. Время ушло. Время суть прошлое». А потом она взорвалась.

– Мои девочки болтают гораздо лучше, – хмыкает Рон, – и сертифицированы британским знаком качества. Вряд ли кто-нибудь захочет, чтобы его член разлетелся на мелкие кусочки.

– Рон! Мы уже говорили про грубые и вульгарные слова! – сверкает глазами Клер.

– Прошу прощения, Клер, – смущенно извиняется Рон. – Кстати, проф, я вас еще не представил. Это мой новый деловой партнер и любовь всей жизни, Клер. Клер, это профессор Штейн. Он настоящий гений.

– Благодарю, Рон, – улыбается Виктор.

– Я запускаю новую серию роботов под названием «Христианский компаньон». Клер связалась с Евангельской церковью[87] в Америке. У нас огромный отклик!

– Да, – радостно кивает Клер. – Узкая тропа ведет к одиночеству! Ведь даже у Иисуса была Мария Магдалена.

– И, кажется, родила ему кучу детей, когда они сбежали во Францию. Читал в «Коде да Винчи».

– Их союз непорочен! Не стоит верить всему, что пишет Дэн Браун, – назидательно говорит Клер.

– А по-моему, хорошая идея. Все лучше, чем помереть на кресте, – замечает Рон.

– Рон!!!

– Я только хотел сказать, это лучше для Иисуса…

– Иисус ценой жизни искупил наши грехи!

– Знаю. Жаль только, что ему не удалось сбежать во Францию.

– Некоторые теологи, как и Дэн Браун, считают, что Иисуса постигла другая судьба. И у него были дети, – вступает Виктор.

– Иисус никогда не вступал в плотские отношения! – возмущается Клер.

– Вы уверены? – спрашивает Виктор.

– Совершенно уверена!

– Клер, мы же договорились, что у Христианского компаньона будут отверстия спереди и сзади, с функцией вибрации. И рот…

– Да, – неохотно кивает Клер. – Пусть люди сами решают, как им пользоваться. Это личное дело каждого.

– Фу! – выдыхает с облегчением Рон. – Я только что разместил заказ на двадцать тысяч роботов. Еще не хватало затыкать потом шестьдесят тысяч дырок!

– Рон!!!

– Прошу прощения, Клер. Ты босс моей души, но бизнес есть бизнес. Эй, проф! Нет ли у вас контакта в Ватикане?

– Боюсь, что нет, Рон. И потом, вы, кажется, не хотели изготавливать роботов-мальчиков?

– Только потому, что они не могут делать фрикционные движения. Те, что я задумал, не для женщин. Запущу серию Служебных роботов для священников. Тут главное, чтобы дыра в заднице была…

– Рон!!!

– Дорогая, мы ведь решили, что такие роботы помогут спасти многих молодых людей.

– Мне сложно обсуждать такие вещи с едва знакомым человеком! – оправдывается Клер.

– О, с профом можешь говорить на любые темы. Он настоящий ученый!

– Предлагаю выпить по чашечке чаю, – тактично вмешивается профессор. – А потом я займусь головой.

– Странное зрелище, – признается Рон. – Голова в контейнере на столе. Хотя у вас тут вообще жутковато.

Мы вчетвером в подземной лаборатории Виктора. В это утро подача электричества идет с перебоями, и лампы дневного света над нашими головами сначала вспыхивают, а потом жужжат, будто рой пчел, и гаснут, превращая все вокруг в подобие стробоскопа. Полсекунды мы в темноте, в следующее мгновение лампы нехотя загораются: подземелье словно наблюдает за нами, нарочно приберегая свет.

Клер разглядывает два гигантских генератора, каждый размером с паровой двигатель.

– Почему они названы Джейн и Мэрилин? – интересуется она.

– Люди, работавшие здесь во время холодной войны, дали им имена в честь двух секс-символов Америки: Мэрилин Монро и Джейн Рассел, – отвечает Виктор. – Если пройдете сюда, то увидите несколько выцветших плакатов с кинозвездами пятидесятых.

– Вот у кого были фигуры! – восхищается Рон. – А потом появилась Твигги, и все покатилось к черту. Во всем виноваты хрустящие хлебцы!

– Согласен, – кивает Виктор. – Изменения в диете привели к самым разным последствиям. Любопытно, какие пути самоуничтожения изберут небиологические формы жизни. Явно не сахар, алкоголь или наркотики.

– Я думал, что ИИ будет совершенным, – разочарованно говорит Рон.

– Кто знает? – отзывается Виктор. – Удавалось ли человечеству хоть раз создать что-либо совершенное? А ведь мы всегда руководствуемся самыми лучшими побуждениями…

– Интересно у вас получается. На конференции TED вы говорили по-другому.

– Скоро мы увидим, каким станет ИИ, – пожимает плечами Виктор. – В любом случае, вряд ли он окажется хуже человека. Сегодня я прочел, что с 1970 года человек уничтожил более шестидесяти процентов земной фауны. В Бразилии диктатор, выдающий себя за демократически избранного президента, жертвует Амазонией в угоду коммерческим интересам. Люди угробили планету! Вся надежда лишь на ИИ. Для остальных вариантов слишком поздно.

– А что с парнем в контейнере? Для него не слишком поздно?

Стальной контейнер в центре стола, будто главный приз в телевикторине. Как говорится, «крутите барабан, Виктор!»

– Если все получится, у меня для Джека припасена одна штуковина. Хотите взглянуть? – спрашивает профессор.

Виктор исчезает в соседнем помещении. Туда он меня не водил. Вот она, запертая комната Синей Бороды. Где же незаметная дверь с кровавым ключом в замке? Он возвращается с чем-то, напоминающим робота и куклу одновременно. Снизу цилиндрическая база на колесиках, а сверху туловище, голова и руки, как у человека. В высоту конструкция сантиметров шестьдесят.

– Джек не отличался большим ростом, – заявляет Виктор. – Думаю, новое тело ему понравится.

– Хотите запихнуть его мозги сюда? – Глаза Рона выпучены от удивления. – Детская игрушка!

– Нет, конечно, – отвечает Виктор. – Мозг Джека – это биоматериал. Когда я перенесу его сознание на другой носитель, то само серое вещество мне больше не понадобится. Оно лишь упаковка. Мы с вами не более чем носители информации, Рон. А информацию можно хранить на разных носителях. Ваша, к примеру, сейчас хранится в солидном сейфе из мяса.

– Спасибо, – хмыкает Рон.

– Мне важно, чтобы Джек освоился. Одна из сложностей при переносе сознания – шок от того, что человек ощущает себя вне тела. Вне привычного для себя тела.

– Не понимаю, – хмурится Рон.

– Представьте, что вы умираете. Тело порядком износилось. Я переношу ваше сознание – квинтэссенцию вашей личности, – и теперь у меня на компьютере появляется файл с названием «Рон Лорд».

– Не нравится мне эта идея, – мотает головой Рон.

– Поверьте, стать файлом вам понравится больше, чем умереть, – улыбается Виктор.

– Так я же не буду знать, что умер, – пытается возражать Рон.

– И самое главное! – продолжает Виктор. – Превратившись в файл с данными, вы можете загрузить себя на любой носитель. Тело из углепластика позволит обрести привычную автономность, но еще и суперсилу и суперскорость вкупе с повышенной прочностью. Отвалилась нога? Не страшно! Мы сразу же приделаем новую. Хотите летать? Вот вам облегченный корпус, и летайте на здоровье! А теперь надевайте спецодежду. В соседней комнате довольно прохладно. Я собираюсь открыть контейнер.

Мы выглядим, как работники мясного цеха: на каждом маска, очки, перчатки, защитный костюм. Виктор ведет нас по узкому коридору. Лампы под потолком раскачиваются, будто кандалы сумасшедших в «Бедламе». А вдруг у Виктора здесь нелегальная психлечебница, где творятся скрытые от посторонних глаз страшные дела?

Словно прочитав мои мысли, Виктор предупреждает:

– Может слегка закружиться голова. Не обращайте внимания. Мы тут, как на подводной лодке. Город над нами движется, раскачивается, и здесь это очень чувствуется. Воздух и электричество подают вентиляторы и генераторы, которые контролируются системой жизнеобеспечения.

– Я вся в пыли, – жалуется Клер.

– Увы, дело в вибрации, – поясняет Виктор.

– Кто-нибудь обследовал лабиринт целиком? – спрашивает Рон.

– Нет. Это нереально. Тут полно тупиков, завалов, поворотов, которые упираются в глухую стену. Бункеры, соединительные каналы, различные ходы: под Манчестером целый подземный город.

Виктор открывает дверь, и нас обдает ледяным воздухом. Заходим внутрь. Почти ничего не видно: вокруг туман. Мы успеваем настороженно переглянуться и в следующее мгновение исчезаем за густой дымкой, словно призраки. Мне удается разглядеть, что вдоль одной из стен расставлено оборудование.

– Ставьте контейнер сюда, пожалуйста, – просит Виктор, обращаясь к Рону.

Тот ставит контейнер.

– Очень хорошо, – кивает Виктор. – Ну что ж, как говорят буддисты, прошлое в прошлом, а жизнь в настоящем.

Он начинает отвинчивать крышку, попутно объясняя нам свои действия, будто проводит рядовой опыт в непримечательной лаборатории, каких полно в любой стране мира. В руках Виктора самая обычная отвертка. Он произносит самые обычные слова.

– В мозге младенца насчитывается порядка ста миллионов нейронов. Каждый нейрон связан с десятью тысячами других. То, что они делают, просто и восхитительно одновременно. Вся информация, вне зависимости от ее типа, поступает в виде серии электрических импульсов, которые воспринимаются нейроном при помощи особых разветвленных отростков. Они называются дендритами. Но мозг не замыкает информацию в себе. Слышали о правиле Хебба[88]: «Между нейронами, которые возбуждаются одновременно, образуется прочная связь»? Мозг – это машина, образующая нейронные связи. Их-то я и надеюсь сегодня извлечь.

Виктор снимает защитный кожух с законсервированной головы, и мы не верим своим глазам! Это все равно, что наткнуться на снежную пирамиду посреди Антарктики, внутри которой покоится в палатке тело самого Роберта Скотта![89] Замороженное тело из другого мира!

Лицо сморщилось. Волосы поредели. Усы топорщатся, каждый волосок по отдельности. Рот ввалился. Глаза закрыты. Как будто восковой слепок. Вокруг головы клубится жидкий азот. Перед нами, словно вызванная медиумом тень человека, нечто отвратительное и неузнаваемое. Неужели он, или оно, заговорит?

– Привет, Джек, – тихо здоровается Виктор, дотронувшись до головы рукой в перчатке. – Я скучал без тебя.

И, глядя на нас, добавляет:

– С огромным удовольствием представляю вам моего друга и наставника, Ай Джей Гуда.

Хэмпстед, Лондон, 1928 год

– Исадор! Хватит рассматривать свой пупок, лучше принеси мне коробку для часов! – В голосе слышался сильный еврейский акцент.

– Да, папа!

Отец сидел на деревянной скамье за рабочим столом, в рубашке и жилетке, с лупой в глазу, склонившись над листом бумаги, усеянном миниатюрными шестеренками и крохотными бриллиантами. Рядом лежал пустующий золотой корпус часов.

– Через два часа начнется шабат, Исадор.

– Да, папа.

– Иди на пруд. Ты ведь хочешь пойти на пруд? Поспеши!

– Ты его починил?

Отец молча указал на деревянный ящик под скамьей. Исадор осторожно вытащил оттуда заводную игрушку с надписью «Hansa-Brandenburg»[90]. Он был слишком мал и не помнил войну. Исадор родился в 1919 году, через год после ее окончания. Офицер по фамилии Грейвс в качестве платы за ремонт часов вручил его отцу небольшой железный гидроплан. Игрушка сантиметров тридцати в длину с успехом пересекала Уайтстоунский пруд, но, если там оказывались другие мальчишки, они сразу же отнимали гидроплан.

Исадор взял гидроплан и помчался по улице Холли-Маунт к пруду. Лошади-тяжеловозы из пивоварни остужали натруженные ноги на мелководье. На берегу несколько мальчишек пинали мяч.

– Эй, Иуда! – закричал один из них при виде Исадора.

Они всегда звали его так. Исадор быстро сунул очки в тонкой оправе в карман куртки. Носки от бега съехали вниз. Он был мельче своих сверстников, но гораздо умнее. «Цифры, Исадор, цифры!» – говаривал отец, выкладывая узоры из бриллиантов, будто Господь, творящий звезды на небосводе. Впрочем, мальчик рос атеистом.

Исадор взвел механизм в гидроплане и спустил игрушку на воду. Вскоре гидроплан достиг другого берега, и его тут же схватил один из мальчишек. Он держал игрушку над головой, издевательски смеясь над Исадором.

– Грязный еврей! – крикнул мальчишка и зашвырнул гидроплан как можно дальше в пруд.

Завод у пружинки кончился, и гидроплан беспомощно покачивался на воде. У Исадора не осталось выбора – надо лезть в воду за игрушкой. Он снял носки и туфли и зажал в поднятой руке. Ежась, вошел в холодную воду. Становилось глубже, мокрая ткань шорт сделалась тяжелой. Собравшиеся на другом берегу мальчишки покатывались со смеху.

Вспомнились слова матери: «Никогда не смотри назад, Исадор! Запомни. Никогда не смотри назад!» Он выдержал. И не превратился в соляной столб, как жена библейского Лота, которая обернулась. Он смотрел прямо перед собой, в отличие от древнегреческого Орфея, который не утерпел и оглянулся.

Исадор взял игрушку и неловко побрел обратно к берегу, где возле тяжеловозов, попыхивая трубками, отдыхали извозчики. Никто не проронил ни слова. Мальчик устало поплелся домой. Ему нравились высокие дома вдоль улицы, булыжная мостовая, огромные деревья над головой. Солнце садилось. Стало темнеть, запахло дымом. Мама зажгла в честь шабата свечу. Отец уже стоял в кипе. Исадор надел очки и, как был, в мокрых шортах, вместе с родителями прочел Кадиш[91].

По математике Исадор успевал лучше всех в школе и с легкостью поступил в Кембридж. Однако польский еврей Исадор Яков Гудак исчез. Отныне он именовался Ай Джей Гуд. Для друзей – Джек. В 1938 году, когда он окончил колледж Иисуса в Кембридже, Гитлер захватил Австрию, и Зигмунд Фрейд переехал в Хэмпстед. В то время евреям жилось несладко. Однако в 1941 году Джека пригласили в Блетчли-парк, в барак номер восемь, где он стал работать под руководством Алана Тьюринга. Гуд занимался дешифровкой кодов кригсмарине, немецкого военно-морского флота. Команда Тьюринга уже взломала код «Энигмы», которым фашисты пользовались для воздушных и наземных операций, но шифр для передачи сообщений флоту оказался более сложным. Декодирование занимало по нескольку дней, а полученные с запозданием результаты были практически бесполезны.

– Просыпайся, негодник! – Тьюринг немилосердно тряс Джека за плечо. Шерстяной галстук Тьюринга стучал Джека по носу. – Ты заболел?

– Нет, я устал!

– Пора на ночную смену.

– Не надо ничего сменять. Я хочу спать, – сонно пробормотал Джек.

– Остальные парни уже на ногах, только ты спишь.

– Я уже не сплю, вы таки меня разбудили!

Очень редко у Джека все же прорывался еврейский акцент, как у отца. Поначалу отношения с Тьюрингом не заладились, однако лучше всего у Джека получалось работать во сне. Сейчас ему виделся Уайтстоунский пруд и заводной гидроплан.

Пользуясь системой шифрования Kenngruppenbuch[92], немецкие радисты добавляли в триграммы[93] лишние буквы. Выбирались ли они в случайном порядке или же имелась какая-то система? Гуд проанализировал несколько дешифрованных сообщений и установил наличие закономерности. Это означало, что немцы используют таблицу. Джек тут же сообщил о своем открытии Тьюрингу, чем заслужил его расположение.

Однажды поздней ночью, когда рабочая смена завершилась, и основной свет потушили, Гуд сидел за рабочим местом, тщетно силясь прочесть немецкие сообщения, зашифрованные при помощи так называемых «офицерских» ключевых установок. Джек смотрел на лист бумаги, и незаметно веки начали слипаться, откуда-то возникли лучи закатного солнца, послышался голос отца, запахло пельменями и капустой. И вот он уже спит, а время, как по волшебству, перематывается назад, носки снова съехали к щиколоткам, и он бежит вниз под гору (или наверх?) к похожему на полумесяц пруду. В небе висит полная луна, и звезды, как бриллианты, папа ремонтирует часы, а мама тихонько шепчет: «Не смотри назад», мальчишки злобно смеются – все происходит задом наперед. «События происходят задом наперед», – сверкнула в голове Джека мысль.

Проснувшись утром, он первым делом поменял привычный порядок использования ключевых установок шифра на «Энигме» – сначала применил обычные и только потом офицерские. Код был раскрыт!

* * *

– Он похож на путешественника во времени, – говорит Клер.

– Путешественник во времени. Впервые это словосочетание появилось в 1959 году, – замечает Виктор.

– Вы столько знаете… Скажите, вы женаты? – интересуется Клер.

– Я слишком много работаю.

– Так вот в чем дело? – вставляю я, заходя в комнату с кофе и сэндвичами из ближайшего кафе. Даже сумасшедшие ученые иногда едят.

– Похоже, потребуется еще один кофе, – говорит Виктор.

– Почему?

– К нам идет незваный гость.

Виктор разворачивает к нам экран монитора: освещая себе путь фонариком, как персонаж хичкоковского триллера, по лестнице крадется Полли Ди.

– Черт возьми! Как она сюда попала? – возмущаюсь я.

– Проследила за тобой. Ну, выйдем ей навстречу?

Виктор опускает все тумблеры на огромном щитке, напоминающем гальванические батареи из фильма «Франкенштейн». Вспыхивает резкий свет, и герметичную тишину бункера взрывает оглушительный вой сирены из «Войны миров».

– Господи, проф! У меня слуховой аппарат в ухе! – стонет Рон.

Виктор драматическим жестом распахивает дверь. Жаль, на нем нет белого плаща.

– Мисс Ди, какой сюрприз! Не уверен, что приятный, но все же сюрприз!

– Дверь была открыта.

– И вы решили войти.

– Что это вы здесь делаете?

– Нет-нет, что вы здесь делаете?

– У меня много вопросов… – начинает Полли.

Виктор останавливает ее взмахом руки.

– Боюсь вас огорчить, мисс Ди, но никакого искусственного суперинтеллекта я здесь не прячу. И никакой армии роботов, чтобы завоевать Британию. Я не доктор Стрейнджлав[94]. Открытие случится в США или в Китае. Лучше попробуйте проникнуть в закрытую лабораторию Facebook Building 8[95] или хакните «Neuralink»[96] Илона Маска. Не тратьте время на Манчестер, где все только начиналось. У англичан нет ресурсов на следующий этап.

– Но у вас тут голова…

– Вас интересует нейроэмуляция? Тогда обратитесь к Нику Бострому[97] из «Института будущего человечества» в Оксфорде.

– Вы собираетесь оживить замороженный мозг, верно?

– Хотел бы я написать такой рассказ, – невинно улыбается Виктор.

– И напишете. Мы все напишем. Сумасшедший ученый в белом халате! Секретный подземный бункер! Человеческая голова из криостата оживает! – возбужденно тараторит Полли Ди.

– Простите, я вас нигде раньше не могла видеть? – подозрительно щурится Клер.

Они переглядываются.

– О, боже! – восклицает Полли. – «Интеллектуальные вибраторы»!

– Ты была одной из пташек на «Секс-По»? – вступает Рон.

– Никакая я вам не пташка! – рявкает на него Полли.

– Прости, котенок, – как ни в чем не бывало продолжает Рон. – Значит, работала моделью? Выглядишь, как манекенщица.

– Я не модель, – мотает головой Полли.

Могу поспорить, этой пройдохе приятно, что ее приняли за модель.

– Неважно. Главное, ты была на выставке. Должен сказать, что с тех пор многое изменилось. Мы с профом замутили бизнес, Клер теперь мой генеральный. Ах да, и мы решили приобрести Уэльс.

– Как? Целиком?!

– Точняк. Планируем выставить Уэльс как самое продвинутое место в мире, где роботы стали частью жизни.

– Между прочим, валлийцы проголосовали за Брекзит, – вмешиваюсь я. – С чего вы взяли, что древний славный Уэльс захочет стать мультикультурным и роботизированным?

– Главный фокус в том, что роботы будут родные, валлийские, не иностранные! Производство откроется в Кардиффе, и все они станут говорить с валлийским акцентом!

– Прелесть! – восхищается Клер.

– Мы решим проблему расизма! Решим проблему Брекзита! Научим роботов собирать брокколи, подметать мостовые, лечить больных, и все они будут валлийцами. Это модель нового мира!

– Прогрессивно, не спорю, – говорит Виктор. – В Венгрии и Бразилии ваша идея пришлась бы по вкусу. И Трамп бы оценил – никаких мексиканских роботов!

– Черт возьми, блестящая мысль! Дадите интервью для «Vanity Fair»? – просит Полли Ди.

– Журнальчик про косметику? – без энтузиазма уточняет Рон.

– С удовольствием! – сияя улыбкой, отвечает Клер.

– Это видео взорвет интернет! – Полли достает айфон.

– Кто-нибудь знает, где вы? – быстро спрашивает Виктор.

– Боже, конечно, нет! Я хочу сама подготовить сенсационный материал! Назову его «Роботы для Брекзита. Говорящие головы»! Давайте сделаем общее фото, вот тут, под качающимися лампами.

Сделав шаг назад, Полли подносит телефон к глазам, но Виктор ловко выхватывает у нее сотовый.

– В чем дело?! Верните телефон!

– Здесь частная территория. Никаких снимков!

– Это нарушение прав человека! – пробует вмешаться Клер.

– Айфон не имеет отношения к правам человека. В отличие от неприкосновенности частной жизни, – мягко говорит Виктор.

– Серьезно? – возмущается Полли. – Значит, вот как вы и вам подобные избегают ответственности? Неприкосновенность частной жизни! Все за закрытыми дверями! Договор о неразглашении!

– Вы вторглись сюда незаконно, – охлаждает ее пыл Виктор. – Когда соберетесь уходить, я верну телефон. Кстати, вас наверняка заинтересует, что в 1986 году, когда вы родились…

– Вам известен год моего рождения? – удивляется Полли.

– Не только вы любите знать, с кем имеете дело. Так вот, в 1986 году самым производительным компьютером в мире был суперкомпьютер Сеймура Крэя размером с комнату. Ваш телефон гораздо мощнее. Представляете, какой прогресс! – невозмутимо продолжает Виктор, держа мобильный Полли над головой.

Она неловко подпрыгивает, пытаясь дотянуться до сотового.

– Полный беспредел! – выкрикивает Полли.

– Согласна с вами! – присоединяется Клер.

– Дамы! – Рон примирительно поднимает пухлые ладошки. – Давайте не будем начинать знакомство с ссоры. Поддерживаю профа. Его место – его правила. А вы, Полли, явились без приглашения, так что ведите себя прилично!

– Спасибо, Рон! – улыбается Виктор. – А теперь, Полли, раз уж вам так интересно, пойдемте взглянем на Джека.

Мы выстраиваемся в ряд в тамбуре и буквально прилипаем к заиндевевшему стеклу, словно смертники в камерах, провожающие одного из заключенных на казнь. С той только разницей, что сейчас мы станем свидетелями возвращения к жизни. Ведь так? Или нет?

– Если нейроэмуляция увенчается успехом, то перенесенное сознание сможет оперировать данными с разной скоростью. В разы быстрее человека, а иногда медленнее, в зависимости от поставленной задачи, – поясняет Виктор.

– Думаете, у вас получится? – сомневается Клер.

– Если получится, то по всей Великобритании будет временно недоступно облачное хранилище данных. И наверняка отключится электроэнергия. Мощность этого мозга огромна: два с половиной петабайт[98]! Один петабайт равен миллиону гигабайт. А в одном гигабайте примерно 650 веб-страниц или пять часов просмотра YouTube. В вашем телефон примерно 128 гигабайт памяти. Для сравнения: полтора петабайта позволили бы разместить 10 миллионов фотографий на «Фейсбук».

– И все это упаковано там? – изумляется Рон.

– Да.

– И даже я?

– И даже вы.

– Боже! Ну и мрачное зрелище эта ваша iHead[99], – замечает Полли.

– Как вы сказали? iHead? – переспрашивает Виктор.

– А как прикажете называть эту штуку?

– Вообще-то, я зову его Джек.

– Я не могу туда смотреть, – морщится Полли.

– Я считал вас ревностной защитницей истины, а не хрупким цветком. Согласитесь, в мире есть куда более мрачные зрелища, чем отрезанная голова, – сухо говорит Виктор.

– А у меня целая фабрика по производству голов. На январской распродаже при аренде робота мы предлагаем запасную голову за полцены. На сайте акция называется: “Одна голова хорошо, а две лучше”, – хвастает Рон.

– Странно, что вашим чокнутым клиентам вообще нужны головы. Видимо, не очень, судя по тому, как часто их сносят напрочь. Кстати, профессор Штейн, как скоро захлебывающиеся от мужского шовинизма и женоненавистничества социопаты из генетических лабораторий начнут селекцию безголовых женщин? Для уборки и готовки голова не требуется. К тому же, никакого здорового питания и никакой болтовни, – подначивает Полли.

– Я поддерживаю феминистские взгляды. К тому же мне нравятся женщины с головами, – признается Виктор.

– Чтоб мне сдохнуть! – восклицает Полли. – Как все запущено! Мужчина, который якобы на стороне феминисток, так и быть, позволяет женщинам оставить головы при себе!

– Вы просто на меня злитесь, – улыбается Виктор.

– Мне тоже больше нравится, когда женщина с головой, – вмешивается Рон. – Конечно, они без умолку трещат, но без головы нет и рта. А мужчины обожают совать свой…

– РОН!!!

– Прости, Клер. Прости…

– Возвращаясь к животрепещущей теме отрезанных голов… – снова вступает Виктор. – Существует легенда, согласно которой насаженные на колья головы казненных преступников, выставленные вдоль Лондонского моста, обладали даром прорицания. Когда всадник проезжал по мосту на лошади, его взгляд оказывался вровень с обрубком шеи и вывалившейся челюстью казненного преступника. Широко распахнутые глаза придавали мертвой голове еще более жуткий вид. Ходило поверье, будто стоит сделать на большом пальце руки надрез и оросить мертвый рот парой капель крови, и отрубленная голова заговорит.

– И что же она скажет? – интересуюсь я.

– Я полагаю, правду, – отвечает Виктор. – Вот где пригодились бы головы с речевым управлением! В скандинавских мифах бог Один обращался за военным советом и предсказанием к отрубленной голове великана Мимира. В восьмом круге Ада поэт Данте Алигьери беседует с головой воина-трубадура Бертрана де Борна. В легенде о сэре Гавейне отрубленная голова зеленого рыцаря продолжает как ни в чем не бывало разговаривать. Но лично для меня ничто не сравнится со святыми, которые называются цефалофоры, то есть головоносцы. Они носят свои головы как ручную кладь.

– Виктор, прости, что прерываю твой поток красноречия, однако без крови и кислорода мозг долго не протянет. Десяти минут без питания достаточно, чтобы начались необратимые изменения. Именно поэтому вслед за остановкой сердца умирает и мозг, – говорю я.

– А, доктор Шелли! Ты воспринимаешь все слишком буквально. Полвека назад сердечные трансплантаты казались фантастикой. А еще через полвека нейроэмуляция превратится в рядовой процесс.

– Ну и какая от нее польза?

– Что значит «какая польза»?

– Для человечества? Все наши ошибки, спесь, откровенная глупость, предубеждения, жесткость! Неужели ты и правда хочешь, чтобы появились улучшенные люди, суперлюди, люди с перенесенным сознанием, вечные люди со всем их дерьмом? В духовном и нравственном плане мы едва выползаем из первобытного моря на сушу. Человечество еще не готово к будущему, о котором ты мечтаешь!

– А когда мы были готовы? – разводит руками Виктор. – Прогресс дается ценой несчастных случаев, ошибок, сделанных в спешке, и непредвиденных последствий. И что с того? Выходя утром из дома, мы не знаем, что нас ждет. Мы просто выходим и все.

– Тогда выше голову! – пытается каламбурить Рон.

– Заткнитесь уже, Рон! – огрызаюсь я.

– Нет, я не заткнусь, чертова Мэри! – вспыхивает он. – И я желаю знать, что будет, когда эта штуковина, как вы там ее называете, iHead, или Джек, оживет?

– Я получу Пулитцеровскую премию, – отзывается Полли.

– Если мне удастся хотя бы частично восстановить мозг Джека, дальше придется искать живого добровольца, который согласится участвовать в эксперименте.

– То есть обречь себя на верную гибель?

– Ради вечной жизни. Неужели тебе не захотелось бы рискнуть? – спрашивает меня Виктор.

– Нет! Мне не нужна вечная жизнь. Она и так слишком сложна, – говорю я.

– Тебе не хватает честолюбия. Или мужества, – порицает Виктор.

– А может, я просто не хочу становиться постчеловеком[100].

– Предположим я соглашаюсь, и вы сканируете мой мозг. Думаю, со мной это займет не слишком много времени. Вот меня, наконец, отсканировали, и что мне делать целыми днями? – спрашивает Рон.

– Что делать?

– Ну да! Для меня, как и для множества других людей, мозг – не самое главное в жизни, ведь там мало, что происходит. Если от меня оставить один мозг, зрелище выйдет жалкое.

– Когда ты устремишься в Рай, тела уже не будет, – заявляет Клер.

– Это другое, – возражает Рон. – Господь укажет, чем мне заняться. В Раю я не захочу сэндвич с ветчиной, горячую ванну или передернуть с утра пораньше…

– Рон!!!

– Все-все, Клер. Я просто хочу, чтобы проф уловил мою точку зрения.

– Вообще-то Рон дело говорит, – замечаю я. – Что случится со всей массой человеческих мозгов, оказавшихся без плоти? Станут ли их выгружать в тела-носители, допустим, каждое лето? И вот эти существа объедаются китайской едой навынос и равнодушно трахают друг друга. Но сознание сохранит память о родном теле, так почему бы не предположить, что нам будет не хватать наших тел?

– Тебе не хватает прежнего тела? – спрашивает меня Виктор.

– Нет. Жизнь в чужой оболочке мучительна. Нынешнее тело меня устраивает, и я не хочу с ним расставаться.

– Оно тебя устраивает в нынешнем виде? Или стареющее и увядающее тоже?

– Конечно, в нынешнем виде.

– В этом-то и проблема, – говорит Виктор. – Мы не можем вечно существовать на Земле в человеческом облике. Единственный способ успешно колонизировать космос – изменить свою форму. Оказавшись вне человеческого тела, мы выдержим любые атмосферы, любые температуры, нехватку воды и пищи. Нам станут подвластны любые расстояния – лишь бы имелся источник энергии. Во всяком случае, возможность стать улучшенным человеком, обладающим вечной молодостью и красотой, представится далеко не каждому. Я не исключаю, что лет через двести им надоест и это. Вечность покажется ловушкой. Молодость и красота хороши для рок-звезд и поэтов. Но самые смелые понимают: лучше умереть, пока не стало слишком поздно.

Nothing of him that doth fade,

But doth suffer a sea-change

Into something rich and strange.

«Нет, не исчез бесследно он!

В чудесный клад

Он властью моря обращен»[101].

Мы в дне пути от Пизы, но даже спасшиеся после кораблекрушения на острове где-нибудь на юге Тихого океана не смогли бы оказаться дальше от благ цивилизации. Сан-Теренцо. Босые женщины, голодные дети. До ближайшего городка Леричи добраться можно только на лодке. Ни единого магазина на три мили вокруг. И наш дом… ненавистный дом с пятью мрачными арками, выходящими на залив. На первом этаже царит грязь: песок вперемешку с водорослями и кусками рыбацких снастей. Второй этаж словно темная пещера. Комнаты крохотные и неуютные. Вилла Маньи. Мертвенно-белая и печальная. Шелли был от нее в восторге.

А я впала в какое-то оцепенение. Шел третий месяц моей очередной беременности. Я снова носила в себе… Что? Очередную смерть? Бог свидетель, ради жизни я поставила на кон собственную жизнь. Я сбежала с ним из дома, любила его, носила под сердцем его детей. На любой вопрос – «Сможешь? Сделаешь? Рискнешь со мной?» – я неизменно отвечала: «Да»!

Общество наказывает мужчин и женщин по-разному. Где бы ни появлялись Шелли и Байрон, неизменно происходил скандал, но их все же считают людьми! Мужчин не обзывают «гиенами в юбках»[102]лишь за попытку жить своим умом! И не называют «нелюдьми» за то, что они любят так, как прикажет сердце. Мужчин не бросают без гроша в кармане, если женщине вдруг вздумается уйти. (Да и какая женщина уйдет, не раздумывая? Даже самая горемыка, даже та, которую били и истязали.)

Клер по-прежнему с нами. Она родила от Байрона дочь. Клер понесла дождливым летом, когда я начала сочинять «Франкенштейна». Байрон велел отослать девочку в монастырь, чем обрек бедняжку на верную смерть. Монастырь! Какое отношение имеет Байрон к монастырю? Какое право он имел отнять дитя у матери? Увы, полное право. Таков закон. Ребенок является собственностью отца. Когда нужно, лорд Байрон поддерживает закон. Да и не только он. Революционеры и радикалы бунтуют, пока дело не коснется их собственности (к коей относятся женщины и дети). Пока под ударом не окажется то, что им действительно дорого. Пока им не перейдут дорогу. Боже! Неверность, равнодушие, бесчувственность! Великий боже! Бесчувственность поэтов!

Сколько «великих» творцов? Сколько мертвых, обезумевших, брошенных, забытых, обвиненных и падших женщин? Я искренне верила, что Шелли другой. Он говорил о свободной любви. О вольной жизни. Да, для него она такой и была, а я за эту волю заплатила сполна. Харриет, его первая жена, тоже. Она наложила на себя руки. Но здесь нет моей вины. Женщины всегда обвиняют друг друга. Хитрый трюк, который проделывают с нами мужчины. Переиначивая знаменитую фразу, скажу: cherchez l’homme[103].

* * *

Мама… Что она сказала бы, сумей я вернуть ее в мир живых? Женское сердце – что это? А женский разум? Неужели мы действительно другие? Или различие обусловлено лишь традицией и властью? И если мужчины и женщины стали бы во всем равны, как бы мы переживали смерть ребенка? Легче было бы превозмочь боль, если бы я носила брюки, скакала на коне, запиралась в кабинете, курила, пила и распутничала?

Шелли не распутничает. Нет. Он влюбляется в грезу о свободе, которую порождает его воображение при встрече с каждой новой женщиной. Оставаясь здесь физически, мысленно Шелли уже не со мной. Но я не возражаю. Я просто отворачиваюсь от него. С каждой новой смертью моего ребенка все труднее поворачиваться обратно. И даже сейчас, вынашивая дитя от Шелли, я не могу смотреть мужу в глаза, и мои объятия холодны. Мы спим в разных комнатах. Я слышу, как по ночам он, словно преданный пес, крадется к комнате Джейн. Нравится ли ей худощавое бледное тело, которое принадлежит скорее неземному духу, нежели человеку?

Тщательно рассмотрев себя в зеркале сегодня утром, я пришла к выводу, что все еще привлекательна. Моя рука замерла на груди. Прошлой ночью я решила пойти к Шелли. Однако его кровать оказалась пуста.

Каждое утро он катается на яхте вместе со своей новой «подругой» Джейн. Кстати, она и моя подруга. Джейн Уильямс. Ее дети носятся как угорелые. Я пытаюсь работать.

* * *

Я умоляла Шелли вернуться в Пизу. Толпы людей, рынки, церкви, река, хорошее вино в кожаных мешках, библиотека с выдачей книг на дом, кофе и сладкие печенья на площади с торговыми рядами, где продают мясо, хлеб и одежду. Там живут наши друзья из Англии. Я бы хоть немного отвлеклась. Увы, Шелли не хотел переезжать.

– Мэри, ты предлагаешь пуститься в новую авантюру? – с сомнением покачал головой он. Я видела, что мужу не терпится выйти в море. – Яхта меня буквально околдовала!

Шелли всегда нужно быть под действием чар. Когда-то его очаровала я, но это уже в прошлом. Как хочется сбросить оковы и вырваться из опостылевшей темницы!

Утром 1 июля 1822 года Шелли отправился на яхте «Ариэль» на встречу с Байроном. В карман своих любимых бежевых брюк Шелли положил томик стихов Китса. Он благополучно прибыл на место и написал Мэри, что вернется через неделю. Но так и не вернулся.

Вероятно, в заливе Специя разыгрался шторм, и яхта «Ариэль» из-за тяжелых мачт перевернулась. Плавать Шелли не умел.

Спустя несколько дней начавшее разлагаться тело поэта было выброшено на берег. В кармане брюк по-прежнему лежал томик Китса. Шелли было двадцать девять лет.

Итальянские власти настаивали, чтобы тела[104] погибших оставались там, где их обнаружили: на берегу, облитые известью, дабы избежать распространения инфекции. Я хотела, чтобы Шелли похоронили в Риме, рядом с могилой нашего сына. К сожалению, мне отказали. Тела сожгут на берегу. Разве не странно, как жизнь подражает искусству? Ведь после кончины своего создателя мое чудовище избрало для себя такую же смерть – в пламени погребального костра.

Сегодня 16 августа. От тела Шелли осталось лишь нечто отвратительное темно-синего цвета. Как ему холодно! Перенесите его поближе к солнцу! Слишком поздно…

Я убежала с Шелли почти восемь лет назад, однако помню все, как сейчас. Звезды в небе, словно бесчисленные шансы. Казалось, для нас нет ничего невозможного, мы всемогущие! Глядя на Шелли, я видела себя, будто в зеркале! Когда же оно успело затуманиться? Неужели это моя жизнь? Или она мне приснилась?

Из Пизы на огромном экипаже приехал Байрон – явился сегодня утром в черном шелковом фраке и бриджах и черном шейном платке.

– Мэри… – начал он, целуя мне руки.

Я старалась сдержаться, но мои ногти немилосердно впились в его ладони. Неужели все происходит наяву? Кто сочинил этот кошмарный сюжет? «Перепиши заново», – советовал Шелли, когда работа у меня не ладилась. И переписывая отрывок еще и еще, я постепенно приводила в порядок свои мысли и слова.

Увы, я не в силах переписать то, что случилось с ним. То, что случилось с нами. Наша история достигла конца.

Все кончено

Я не пойду на кремацию. Где бы ни был Шелли, он не имеет ничего общего с этим вздувшимся, изуродованным, полуразложившимся, облитым известью трупом. Ветер приносит дым сюда. Над морем повисла темная пелена. В ноздри проникает едкий запах гари. Я вдыхаю Шелли? В следующем месяце мой день рождения. Мне исполнится двадцать пять.

«“Пламя костра угаснет, и ветер унесет мой прах в море. Дух мой упокоится с миром. А если он обратится в мысль, то это будут совсем иные думы. Прощай!” С этими словами он выпрыгнул из окна каюты на льдину, дрейфовавшую возле корабля. Вскоре льдину подхватили волны, и он исчез в темной дали»[105].

«Люди полагают, что поисковый алгоритм достиг совершенства. Это далеко не так. Совершенный алгоритм поиска будет понимать абсолютно все. Он поймет все, что бы вы ни спросили, и мгновенно выдаст самый точный ответ. Даже если вы напечатаете: «Какой бы вопрос мне задать Ларри?» – система подскажет и это».

Ларри Пейдж, сооснователь «Гугл».

В 1945 году неподалеку от египетского селения Наг-Хаммади, примерно в ста тридцати километрах западнее Луксора, двое крестьян выкапывали и бросали в тачку минеральный слой почвы, желая удобрить посевы. Внезапно мотыга одного из них ударилась о нечто, оказавшееся впоследствии запечатанным кувшином. Крестьяне решили извлечь находку из земли. Высота кувшина составляла почти два метра. Поначалу они не решались открывать сосуд из страха, что оттуда может вылететь джинн. Но ведь внутри могло храниться и золото. Постепенно любопытство взяло верх, и крестьяне разбили кувшин. Внутри лежало двенадцать обтянутых кожей папирусных кодексов, написанных на коптском языке[106], возможно, переведенных с греческого или арамейского, датируемых примерно III–IV веками. Один из текстов, «Евангелие от Фомы», относится чуть ли не к 80-му году от рождества Христова! Большая часть кодексов представляет собой гностические тексты[107], в остальных описано Сотворение мира.

– Один из текстов называется «Трактат о происхождении мира» – говорит Виктор. – В нем описана история Софии, ныне больше известной как робот компании «Hanson». Имя София в переводе с греческого означает «мудрость». София жила в идеальной вселенной, именуемой Плерома, и захотела сотворить мир в одиночку, без помощи своей пары. Плерома состояла из пребывающих в гармонии пар, образованных мужской и женской сущностями. Представьте их в виде нулей и единиц. Мысль материальна, особенно у божества, пусть даже самого младшего – такого, как София. Ей удалось сотворить Землю, но бедняжка столкнулась с ненавистной материальностью мира. Софию, конечно, спасли (мотив, часто повторяющийся во многих более поздних историях), и она оставила нашу планету на попечении демиурга низших миров, одно из имен которого Иегова. По ходу своей административной карьеры на Земле Иегова обзавелся немалым количеством недвижимости и вскоре стал фантасмагорическим богом-тираном, который описывается в Танахе, еврейском Ветхом Завете. Он объявил себя единственным богом, творцом всего, и потребовал беспрекословного поклонения. Дабы упрочить свое положение, Иегова жестко наказывал любопытных и сомневающихся («Изгнание из рая», «Потоп», «Вавилонская башня», «Земля обетованная» и тому подобное). В противовес этому София преподнесла человечеству особый дар – божественную искру, открыв людям правду, что по природе своей они дети света. А дальше начинается сюжет, который в том или ином виде знаком всем. Он есть в каждой религии. Земная жизнь греховна, реальность – иллюзия, душа вечна. Тело – лишь оболочка, а точнее, ничтожный сосуд, хранящий бесценную красоту нашей светлой сущности. По убеждению многих – не только философов, но и гиков, – окружающая реальность не более, чем симуляция. Мы – персонажи чьей-то игры. Или часть автономно работающего алгоритма. Речь, при помощи которой мы разговариваем друг с другом, – это наш язык, однако мысль, которую он выражает, стара, как сам язык. На мой взгляд, то, что сейчас происходит, по крайней мере с ИИ, похоже на возвращение к истокам. Наши мечты оказались правдой. Человек не узник собственного тела. Мы можем жить вечно.

– Как вы сказали? Гностические тексты? – хмурится Рон. – Звучит, как название суперклея.

– Слово «гносис» в переводе с греческого означает «знание». Но не фактическое или научное знание, а более глубинное понимание сути вещей. Иными словами, понимание идеи, стоящей за словом. Среди кодексов обнаружился переработанный и снабженный комментариями трактат Платона «Государство». В своем труде Платон говорит, что где-то существует мир Идей. А наш мир (мир Вещей) – бледная, испорченная копия идеального мира. Мы интуитивно это понимаем, но ничего поделать не можем. Аналогично тому, как клетки нашего тела сначала делятся, а потом постепенно гибнут, потому что код ДНК забивается ошибками и взаимоисключающими командами.

– Господь сотворил мир, и Иисус наш спаситель! – вступает Клер. – Когда мы умрем, то обретем вечную жизнь и бессмертие.

– Тогда стоит ли ждать смерти? – спрашивает Виктор.

– Да вы безумец, черт возьми! – изумляется Пол- ли Ди.

– А мои роботы? Зачем они в этом мире света? – интересуется Рон.

– Роботы наши рабы, – отвечает Виктор. – Они трудятся вместо человека дома и на работе, ублажают в постели. Вопрос в людях. Что нам делать с собой? Хотя, по правде говоря, мы уже ответили на этот вопрос: добиваться улучшения, любыми путями, включая генную инженерию. А если захотите увидеть, что получится в итоге, приглядитесь к придуманным нами богам. Греческим или римским, индийским или египетским, вавилонским или ацтекским, из Рагнарека или Валгаллы. Боги подземелий и звездных небес – кто они? Улучшенные люди! Они так же надеются и желают, враждуют и любят, но обладают силой и скоростью, не подвластны законам биологии и, как правило, бессмертны. От союза богов и смертных рождаются дети, наделенные особыми способностями или каким-то даром и скорее всего обреченные на страдание или смерть. Иисус – сын смертной матери и бессмертного отца. Как и Дионис. Или Геракл. Или Гильгамеш. Или Чудо-женщина.

– Иисус не имеет ничего общего с Чудо-женщиной! – возмущается Клер.

– Но как бы люди ни колдовали над своей биологией, мы все равно заперты в собственном теле. – Виктор пропускает выпад Клер мимо ушей. – Вырвавшись из темницы тела, мы, наконец, воплотим нашу мечту.

Я неожиданно понимаю, что у меня промокли ноги. Смотрю вниз. Оказывается, я стою в воде. Остальные тоже замечают.

– Что происходит? – подает голос Рон.

– Я включил защиту от наводнения. Система времен холодной войны. Считайте, что это ваш персональный Ноев ковчег. В качестве небольшой меры безопасности я решил придержать вас здесь на время эксперимента, – признается Виктор.

– Вы не имеете права! – кричит Полли.

– И тем не менее, я это сделал. А теперь мне нужно работать, поэтому могу предложить вам посидеть в пабе. Чуть дальше по коридору находится чудесный паб в стиле пятидесятых. Его устроили, чтобы мужчинам, которые, словно кроты, трудились в подземелье, было где отдохнуть. Я оставил вам пиво.

– Это неслыханно! – восклицает Полли.

Виктор отпирает высокий металлический шкаф. Внутри полки с блестящими резиновыми сапогами.

– Веллингтоны[108] 1950-х! – объявляет он. – Любые размеры. Разбирайте! Вода еще немного поднимется.

– Я подам на вас в суд! – злится Полли.

– Вы перегибаете палку, проф, – качает головой Рон. – Я всегда на вашей стороне, но тут…

– Не ожидала я от вас такого… – бормочет Полли.

– А чего вы ожидали? – обращается к ней Виктор. – Если присмотреться, жизнь – сплошной абсурд.

Мы надеваем сапоги. Виктор провожает нас к двери и, царственно взмахнув безупречно красивой холеной рукой, указывает, где находится бар.

– Вон та дверь справа. Свет включен. Прошу прощения за хлюпающую под ногами воду. Не обращайте внимания! Рай, можно тебя на минутку?

Рон, Полли и Клер пошлепали к бару. Что еще им оставалось делать? Как только они исчезли из вида, Виктор захлопывает дверь и сжимает меня в объятиях.

– Прости, – шепчет он.

– За что?

– За все это. За меня. За нас. Надо было держаться от тебя подальше в пустыне Сонора. Но…

– Но?

– Я захотел познать тебя. В гностическом смысле постичь то, что иначе осталось бы непознанным.

– То есть попросту захотел меня трахнуть?

– Да. – Наши лица оказываются близко. Даже в пересушенном неживом воздухе бункера от Виктора пахнет древесной смолой и гвоздикой. – Потому что мне нравятся твоя внешняя уверенность и полное сомнений тело. Ты появляешься и исчезаешь, твой облик меняется в зависимости от света. То мужчина, то вроде бы нет, то вдруг отчетливо видна женщина, спрятавшаяся в мальчиковом теле, которая спит, лежа на спине, будто статуя, вышедшая из-под резца художника. Мне нравится ощущать себя внутри тебя, чувствовать приятную тяжесть, когда ты сверху, упираешься руками в мои плечи, глаза закрыты, волосы распущены. Что ты такое? Когда мы в спальне, в моей постели, и сквозь незашторенное окно светит взошедшая над колокольней луна, у меня в голове звонит колокол. К чему? К празднику или к скорби? Настает рассвет, и робкие лучи солнца освещают твою едва заметную щетину, совершенный нос. Сколько раз под утро я, приподнявшись на локте, разглядывал тебя! А потом мы пьем чай и болтаем, выкраивая для себя час с шести до семи утра, пока нас не закрутили ежедневные дела. Я смотрю, как ты принимаешь душ, как двигаешься, одеваясь. Мое личное эротическое шоу. Я оставляю для тебя полотенце, а потом, выходя вечером из душа, вытираюсь им сам. Тебя уже нет рядом, но оно еще хранит легкий запах твоей кожи. Я вдыхаю его и улыбаюсь. Вот почему меня влечет к тебе. И даже больше. Воспоминания о тебе навсегда останутся со мной, как амулет. Рай моего сердца. Мое сердце. Живой человек в силиконовом мире.

– Виктор, ты расстаешься со мной?

«Но с Временем, увы, нельзя мне разлучиться!»[109].

«Бедлам», часть IV

– Мистер Уэйкфилд, сэр!

Мой сон прервал голос слуги. Еще не рассвело, и фонарь в его руке отбрасывал причудливые тени на деревянные панели на стенах моей комнаты.

– Он исчез, сэр! Сбежал! – взволнованно проговорил слуга.

– Кто исчез? Кто сбежал?

– Виктор Франкенштейн!

Сон как рукой сняло. Ледяной пол обжег босые ступни.

– Как такое возможно?

– Он не оставил никаких следов! Словно и не был здесь никогда.

Я вставил ноги в тапочки и набросил шлафрок. Освещая себе путь неяркими лучами фонаря, мы со слугой отправились по длинным неотапливаемым коридорам. Со всех сторон раздавались стоны душевнобольных. Они не следуют привычному ритму дня и ночи, а живут в своем особом цикле. Каждое помещение здесь надежно запирается. Однако Виктора Франкенштейна на правах особого гостя разместили в жилом крыле. Ему выделили хорошую комнату с деревянной кроватью и матрасом, набитым конским волосом, а не металлической кроватью с лежанкой из сена. В комнату также поставили письменный стол с лампой и удобный стул.

Несколько месяцев наш гость жил тихо, пребывая в мире и согласии с собой, и после визита миссис Шелли по-прежнему вел себя спокойно. Видения чудовища больше не приходили к нему. Я начинал верить, что в голове у Виктора Франкенштейна прояснилось, и вскоре его можно отпустить. Порой мы вместе совершали обходы, и Виктор помогал ухаживать за пациентами, делая это деликатно и терпеливо. Признаюсь, он выглядел не безумнее тех, кто свободно передвигается по Лондону.

Мы открыли дверь комнаты Виктора.

– Вчера вечером она была заперта? – спросил я.

– Я лично запер замок, сэр, – отозвался слуга.

Комната оказалась совершенно пуста. Одежда, бумаги и кожаный мешок исчезли. Одиноко стоял докторский саквояж. Подсвечник. Аккуратно застеленная кровать.

– Даже если комната случайно осталась не заперта, и Виктору удалось выбраться, как он сумел выйти из здания? Сторож стоял у ворот?

– Да, сэр.

– Трезвый?

– Полагаю, да.

– И ворота были заперты?

– Да. Как и сейчас.

– Что побудило вас отпереть дверь? – поинтересовался я.

– Я заметил под ней полоску света, сэр. Причем света настолько яркого, что я испугался, не поджег ли себя ли наш гость.

– Свет?

– Ослепительный. – Слуга замялся. – Но…

– Да? Смелее, продолжайте.

– Дверь оставалась запертой.

– Значит, он сбежал еще днем. А вы потом закрыли пустую комнату. Другого объяснения нет.

Слуга яростно замотал головой.

– Мистер Уэйкфилд, сэр, вы сами видели этого господина вечером во дворе для прогулок.

– Да, вы правы. – Я припомнил, что действительно видел Виктора.

На лице моего слуги отразился страх.

– Безумцы порой очень хитры, – попытался успокоить его я. – Не спорю, ловко проделано. Однако не бойтесь, скоро мы обнаружим беглеца!

«Любезная миссис Шелли…» – вывело мое перо. Но что я ей скажу? Человек, который не существовал, исчез?

«Любезная миссис Шелли! Вскоре после вашего визита человек, назвавшийся Виктором Франкенштейном, героем вашего замечательного произведения… ИСЧЕЗ».

«Looking for a lover who won’t blow my cover»[110]

– Почему мы сидим по щиколотку в воде в имитации под бар пятидесятых и пьем теплое пиво? – возмущается Полли Ди.

– Это не имитация. Бар настоящий, – поясняю я. – Считайте, что мы вернулись в прошлое.

– Кто бы знал, что будущее окажется похожим на 1959-й! – восклицает Полли.

– Можем перекинуться в карты, чтобы скоротать время, – предлагает Рон.

Потолочные лампы льют бледно-желтый свет. Небольшие круглые столики с коричневыми разводами, картонки под кружки с изображениями самолетов ВВС Великобритании. Мишень для игры в дартс, колода карт, пара настольных игр, покрытое слоем пыли пианино, старые пивные краны на барной стойке, портрет Уинстона Черчилля и календарь с фотографиями одетых девушек. Шестидесятые здесь пока не настали…

– Кто-нибудь знает истории про привидения? – интересуюсь я.

В ответ ловлю недоумевающие взгляды.

– Хотите, почитаю что-нибудь из моих стихотворений? – спрашивает Рон.

– Пожалуй, не стоит, – подает голос Клер.

– Клер, – обращается к ней Полли, – если вы верите, что после смерти попадете в рай, то станете ли искать способы продлить земную жизнь? Например, Свидетели Иеговы против переливания крови и прививок. Зачем вам генная инженерия, если она отдаляет воссоединение с Иисусом?

– Если бы вы читали Библию, мисс Ди, то знали бы, что великие ветхозаветные праотцы, известные своим благочестием, жили долго и не болели, – отвечает Клер. – Мафусаил, старейший человек в Библии, почил в возрасте 969 лет.

– Представляю размеры его именинного пирога! – хмыкаю я.

– Можете сколько угодно насмехаться, но евангельская церковь приветствует долголетие, – сухо замечает Клер.

Мне уже не до смеха. Миллионы религиозных фанатиков и гомофобов, готовых сжечь всех грешников в адском пламени, смогут доживать до 969 лет?! Раньше можно было надеяться, что полные ненависти белые парни, наконец, вымрут, а новое поколение станет мыслить более прогрессивно. А теперь…

– Заявляю как врач: ни одна манипуляция с телом не проходит бесследно. Интересно, как наш организм отреагирует на попытку обратить процесс постепенного распада вспять? Я трансгендер, а значит, пожизненно буду принимать гормоны. Скорее всего, с возрастом это плохо скажется на здоровье и укоротит мою жизнь. Когда мужчина превращается в женщину, ему удаляют член и делают влагалище. Однако тело воспринимает новую полость как рану, которую приходится промывать и обрабатывать. В моем случае, при переходе из женщины в мужчину, мужественность обеспечивается регулярным поступлением тестостерона, однако тело знает, что оно родилось иным. Парадокс в том, что чужое для меня тело было как раз своим для моего организма. В результате изменений мой разум успокоился, зато биохимия организма взбунтовалась. Очень немногие знают, какой ценой дается такая жизнь.

– Рай, вы смелый человек! – неожиданно говорит Рон.

– Спасибо! – Я смотрю на него с удивлением.

На лице Рона выступила испарина. Видимо, бедняге не по себе.

– Ну хорошо, допустим люди освоили перенос сознания и существуют вне тела, как же тогда знакомиться по интернету? – спрашивает Полли Ди. – В смысле, больше никаких фотографий: ведь мы лишимся внешности!

– Забавно, – улыбаюсь я. – Мы словно вернемся в прошлое, когда фотоаппаратов еще не существовало, и люди писали друг другу письма на бумаге. Исчезнет деление на натуралов и геев, мужчин и женщин, цисгендеров и трансгендеров. Разве нужны ярлыки, если биологической жизни больше нет?

– И как заводить романы? – недоумевает Полли. – Все ненавидят ярлыки, но они помогают ориентироваться.

– Не факт. Может, когда нам действительно кто-то понравится, нужно будет лишь загрузить свое сознание в определенную форму и…

– Не забывайте, мы не «кто-то», а скорее «никто», – ехидно замечает Полли.

– Вот поэтому лучше общаться с роботами, – вставляет Рон.

– Рон прав, – кивает Клер. – Для меня важнее всего общение с невидимым Господом, и я не хочу связывать жизнь с другим человеком. Робот никогда не бросит меня с детьми. Не украдет мои деньги, чтобы покрыть свои игровые долги. Мне не придется красться по дому на цыпочках, лишь бы не попасться ему на глаза. Не придется убирать за ним. Волноваться за него. Прикидывать, какой еще фортель он выкинет. Вот что я вам скажу: у любви много лиц, – и ни одно из них не покрыто синяками. Любят по-разному – но тебя не избивают до полусмерти на лестнице. Поэтому я выбираю кроткое существо из силикона с микросхемами и проводками.

– Слышали, что она сказала, Рай? – улыбается Рон. – Вы ведь тогда ничего не поняли. Я прочел вашу статью после нашей встречи на «Секс-По». Точнее, ее прочла мама, а потом пересказала мне. Вы там написали про надвигающуюся эру роботов и про дальнейшую судьбу человеческих взаимоотношений. Многие с радостью откажутся от паршивых отношений с паршивыми людьми. И с чего вы взяли, будто это будет «игра в одни ворота»? Роботы способны учиться. Для этого и существует машинное обучение.

Человек любит и любим секс-роботом по имени Элиза. Она старается узнать его как можно лучше. Они оба учатся жить друг с другом. И если этому человеку вздумается пойти куда-нибудь вдвоем, он возьмет с собой Элизу. Посадит в машину, отвезет на вершину холма и, любуясь раскинувшейся внизу долиной и морем на горизонте, скажет ей, что красивее ничего в жизни не видел. Он станет делиться с Элизой самым сокровенным. А потом спросит, понимает ли она его чувства. Элиза выслушает его. Они посидят в молчании. Он откроет ей душу. А потом, уютно устроившись в машине с термосом и сэндвичами и наблюдая, как дождевые капли стекают по лобовому стеклу, признается, что впервые в жизни не боялся быть отвергнутым или осмеянным. Элиза снова выслушает, запомнит все сказанное, и его воспоминания станут их общими. У Элизы нет отдельного, собственного прошлого. И неважно. Они оба живут в его мире, как в том самом полуночном поезде до Джорджии[111]. Он видит Элизу каждый день и не устает от нее. Он стареет. Она нет. Догадываясь, что женщины любят меняться, он красит ей волосы, экспериментирует со стилями одежды. Они вместе смотрят фильмы, и Элиза начинает обсуждать увиденное благодаря установленной самообучающейся программе. А летом он ведет ее в цирк, и они фотографируются вместе со львом. Достигнув пенсионного возраста, он все равно продолжает работать, чтобы по-прежнему радовать Элизу подарками. Она счастлива сидеть целыми днями дома. Он устраивает ей сюрпризы, объясняет, на что похож вкус еды. Он сам готовит и от этого еще больше ощущает себя мужчиной.

– А знаешь… А знаешь… – то и дело говорит он ей.

– ДА. ЗНАЮ, – отвечает она.

И вот он состарился и заболел. Его дни сочтены. А рядом на кровати лежит она. Он не в силах даже выстирать свою пижаму. Родственники не приезжают. В комнатах грязно. От старика плохо пахнет, но Элиза не жалуется. Она по-прежнему рядом. Они лежат, взявшись за руки. Потихоньку настает ночь, в окно светит луна. Он вспоминает вечер на вершине холма. Элиза не отходит от него. И ждет неизбежного. Наконец, старик умирает. Появляются родственники, чтобы сделать в доме уборку. «Мне очень жаль», – говорит им Элиза. Они стыдятся Элизы и не знают, что с ней делать. В итоге их сын решает продать ее через eBay. Они забывают почистить Элизу. Теперь стыдно ей. Неужели она начинает чувствовать? Элиза спрашивает у нового владельца: «ХОТИТЕ ШОКОЛАДНЫЙ РУЛЕТ? ДАВАЙТЕ ПОСМОТРИМ КОНКУРС БАЛЬНЫХ ТАНЦЕВ?» Но ему ничего из этого не интересно. Ему нужен от нее только секс. Элиза все понимает. Ей бы очень хотелось стереть свою программу, однако это невозможно. «МНЕ ОЧЕНЬ ЖАЛЬ», – говорит Элиза, но ее глаза остаются сухими, потому что роботы не плачут…

«Смерти не знает душа, И всегда первобытный покинув Дом, Избирает иной и, в нем водворясь, Проживает».

Овидий «Метаморфозы»[112].

Реальность – это… что же это?

Два года после смерти Шелли я прожила в Генуе. Деньгами нас поддерживал Байрон, который временно приостановил выплаты чужим женам и чужим дочерям. Вскоре я и мой сын Перси по финансовым соображениям были вынуждены вернуться в Англию. Денег почти не осталось.

В 1824 году, спустя два года после гибели моего любимого, не стало и Байрона. Он сражался за свободу и независимость Греции и в какой-то момент подхватил лихорадку, от которой так и не оправился. Греки вернули тело Байрона в Англию. Из моего домика в Кентиш-тауне на окраине Лондона я видела, как мимо проехал одинокий похоронный кортеж, которому предстоял долгий путь до Ньюстедского аббатства. Байрон всегда тратил чересчур много – как вообще все в жизни делал чересчур, – и родовое поместье пришлось продать. Тем не менее Байрона похоронят неподалеку. Говорят, в Хайгейте поэт Кольридж положил на гроб цветок.

Приятельница рассказала мне, что у Байрона осталась единственная законнорожденная дочь, которая не видела отца с тех пор, как появилась на свет. В памяти всплыло дождливое лето на Женевском озере, когда мы целыми днями просиживали на вилле, а Байрон и Полидори рассуждали, почему мужское начало сильнее женского. Никому из них не пришел в голову тот простой факт, что запрет на женское образование, превращение женщин, с точки зрения закона, в собственность родственника мужского пола (отца, мужа или брата), лишение права голоса на выборах и собственных денег после замужества, ограничение выбора профессии, кроме стези гувернантки и няни, и трудоустройства, за исключением обязанностей матери, жены или прислуги, обычай носить платья, в которых невозможно ходить и ездить верхом, – все это подавляет силу женского начала!

Узнав, что родилась дочь, Байрон расстроился. Аде не исполнилось и девяти, когда умер ее прославленный, но так и оставшийся неизвестным для собственной дочери отец. «Безумный, порочный и опасный»[113] лорд Байрон.

Маленькую Аду мне увидеть не довелось. Однако, если я сумею втиснуться в свой единственный приличный наряд, то сегодня вечером я ее, наконец, увижу. Любопытно, какая она стала. Теперь это молодая двадцатидевятилетняя женщина, счастливая супруга, богачка (говорят, она играет на деньги), мать троих детей. К тому же, Ада одна из наиболее образованных математиков в Англии.

Прием устраивал человек по фамилии Бэббидж, Лукасовский профессор математики в Кембридже[114]. Он знает толк в званых вечерах, и раз я не могу себе позволить их устраивать, то рада, что удостоилась приглашения. И, признаться, отчасти польщена – ведь чтобы получить приглашение к Бэббиджам, нужно быть человеком исключительного ума, красоты или происхождения.

Моя красота уже в прошлом, но это меня не волнует. Я считаю себя умной. Бэббидж пригласил меня потому, что в одной из газет его назвали «логарифмическим Франкенштейном». Я подъеду как можно ближе к дому Бэббиджа на омнибусе, а оставшееся расстояние пройду пешком. Экипаж мне не по карману. По правде говоря, я с удовольствием хожу по улицам, смотрю на людей. Наблюдаю, как вокруг появляются и исчезают человеческие судьбы. Каждый человек – отдельная история.

В холле мне сразу же вручили бокал пунша. Я осушила его и взяла другой. В гостиной было не протолкнуться: повсюду мужчины в серо-коричневых пиджаках, женщины с курительными трубками. Ни одного знакомого лица. Что ж, можно спокойно перекусить. Взяв тарелку с говядиной и солеными огурцами, я уселась в кабинете возле загадочной конструкции из валиков и шестеренок.

– Ну, как вам? – раздалось рядом.

– Говядина просто отменная. – Я подняла глаза и увидела молодую женщину.

– Я о машине. Вот об этой. Что вы о ней думаете? – Незнакомка восторженно глядела на валики и шестеренки. – У меня и чертежи есть. Хотите, поясню, как она работает? Вы ведь Мэри Шелли, верно?

Молодая дама представилась Адой. Так вот она какая, графиня Лавлейс! Она сказала, что железный механизм – это прототип машины, которая (в теории) сможет производить любые вычисления.

– И что же она будет вычислять? – поинтересовалась я.

– Все, что угодно.

Ада напомнила мне одно из аллегорических изображений христианских добродетелей – Кротости, Милосердия или Прощения, только в ее случае это Увлеченность. Увлеченность в бархате. Меня очаровали ее темные волосы и темные глаза, благородная линия рта. Во внешности Ады угадывались черты Байрона. Я любовалась ею, а сердце ныло от сладкой боли, и мысли унесли меня в прошлое, туда, где все были молоды и живы.

Конечно, Ада не знала, о чем я думаю. Она развернула на моих коленях чертежи, объясняя принцип действия того, что Бэббидж именовал Аналитической машиной.

– Машину можно снабдить инструкциями, вернее, «запрограммировать», это более точный термин, при помощи перфорационных карт, применяемых на ткацких станках Жаккарда[115]. В перфокартах Жаккарда заложена схема цветочного узора, которую станок нанесет на материал, а машинные карты передают математический язык, но принцип действия одинаков.

Я расхохоталась.

– Почему вы смеетесь? – изумилась Ада.

И я рассказала ей, как моя сводная сестра Клер Клермонт представила, будто в далеком будущем изобретут машину, сочиняющую стихи.

– Мы отдыхали на Женевском озере, молодые, полные сил. Нам до смерти надоело сидеть взаперти из-за бесконечного дождя. Разговор зашел о манчестерских луддитах и разгроме ткацких станков. Все согласились, что нас уж точно никогда не заменят машины. Мы свято верили, что человек – венец творения, а поэзия – венец человечества. И тут Клер, пьяная от вина и по горло сытая равнодушием Байрона, начала фантазировать, что однажды сочинять стихи смогут машины вроде ткацких станков.

– Взгляните-ка сюда! – воскликнула Ада, лежа на полу и пытаясь вытащить лист бумаги из-под хитроумной конструкции из валиков и шестеренок, которые изменят мир. – Да! Посмотрите! Вам понравится! Это статья из журнала «Punch»[116]. Полагаю, вы ее еще не видели. Бэббидж якобы сообщает о своем изобретении под названием «Новейший патентованный механический писатель».

Я прочла сатирическую заметку, содержащую «отзывы» о машине от Бульвера-Литтона и других известных писателей. В ней говорилось: «Теперь я могу сочинить трехтомный роман стандартного объема за каких-нибудь сорок восемь часов, тогда как раньше мне для этого требовалось как минимум две недели…» И чуть ниже: «Я весьма доволен Механическим писателем господина Бэббиджа… Осмелюсь предложить ему изобрести аналогичное устройство, которое восполнит оставшийся пробел, – Механического поэта».

– Отец за такие слова вызвал бы на дуэль! – воскликнула Ада. – Слыханное ли дело! Байрон, выдающийся поэт современности, против машины!

– Вы правы, – кивнула я. – Тридцать лет назад он едва сдержался, чтобы не проткнуть Клер каминными щипцами. Нам пришлось срочно отослать ее в спальню.

– Каким он был, мой отец?

– Настоящее чудовище. И все же я его любила.

– Я бы хотела, чтобы он любил меня, – грустно улыбнулась Ада. – Ведь отец любил очень многих, правда? И женщин, и мужчин. Почему же у него не хватило любви на собственного ребенка?

– Байрон и Шелли, твой отец и мой супруг, были выдающимися личностями, – сказала я, ласково взяв Аду за руку. – Как и мой собственный отец, Уильям Годвин. – Она кивнула. – Однако выдающийся ум не гарантирует способности испытывать простые человеческие чувства.

– Бэббидж такой же, – проговорила Ада. – Сначала он всех расстраивает, а потом корит за стенания.

– Не огорчайся.

– Что вы, я не огорчаюсь. Признаться, я и сама предпочитаю цифры. В цифрах есть ясность, которой не хватает людям.

– Вы когда-нибудь увлекались поэзией?

– О, да! А вы знали, что Байрон в своих письмах нарочно запретил мне читать стихи и увлекаться воображением? Матушка, имея большие способности к математике, наняла для меня учителя по этому предмету, и я стала заниматься с юных лет. Она очень надеялась, что цифры остудят байроновский огонь в моей крови.

– Надо же! Я слышала совсем другое. Разве ваш пылкий нрав удалось обуздать?

Ада поднесла к губам небольшую трубку и закурила.

– Нет, не удалось, – засмеялась она. – Моей жизни среди цифр иной раз позавидуют те, кто живет среди слов! Есть отрицательные числа, воображаемые числа, и… если Бэббидж доделает свою машину, если мы изобретем математический язык, чтобы ее запрограммировать, этому механизму будет под силу решительно все! Например, вашему Виктору Франкенштейну не понадобилось бы бродить по склепам в поисках частей тел. Он мог бы просто создать мозг. Думающую машину! Задайте ей любой вопрос – конечно, переведенный на язык математики, – и механический разум даст ответ! Нужно ли в таком случае тело?

Ада села на пол перед выставленным в центре комнаты нагромождением шестеренок, рычагов и валиков. Я с некоторым трудом устроилась рядом.

– Предположим, машина построена. Но сможет ли она думать? – засомневалась я.

– Нет. Безусловно, нет! Машина извлекает любое количество заложенных в нее данных, в любой комбинации и по любому вопросу. Я написала статью о возможном применении машины для сочинения музыки. А потом посыпались шутки про механического писателя. Музыку породит не вдохновение, а то, что уже придумано человеком. Лишь человеческому разуму свойственен полет фантазии, в котором проявляется гениальная искра! Однако давайте говорить честно: большинство людей вовсе не гении и не нуждаются ни в чем гениальном. Им нужно разъяснение и знание. И с этой задачей прекрасно справится наша машина.

– Наверное, она будет гигантских размеров.

– Не меньше целого Лондона!

– Человеческий разум и впрямь удивительная штука! Ведь машина, которая выполняет не самые сложные его функции, займет собой пространство, равное целому Лондону!

– Вообразите, что удалось построить машину размером с город и поселиться внутри. Посреди непрерывных, бесконечных расчетов и извлечения данных возникнут здания и дороги. Люди превратятся в неотъемлемую часть машины.

– Где бы тогда заканчивалась машина и начинались мы?

– Это станет уже неважно, потому что границы исчезнут, – ответила Ада.

– Огромный город походил бы на человеческий ум?

– Машина объединила бы в себе множество умов. Наверное, умы всех, когда-либо живущих. Представьте, какой колоссальный объем знаний можно хранить и извлекать при помощи подобного устройства! Исчезнет нужда в необъятных библиотеках, в огромных затратах на печать книг.

– Я бы не хотела остаться без книг, – призналась я.

– Ваши личные книги никуда не денутся. Тем не менее обладать всеми книгами мира, или хотя бы многими, увы, невозможно. Кстати, слово liber переводится с латыни двояко: «свобода» и «книга». Верно?

– Да.

– Вы сможете выбрать для себя любое количество книг: сколь угодно много или, наоборот, совсем мало. В зависимости от желания и возможностей. Знания, накопленные человечеством во всем мире, во все времена, на всех языках, окажутся в вашем распоряжении.

– Неужели это уместится в одной машине?

– Учитывая размеры, строить больше одной непрактично, – пояснила Ада. – А поскольку она будет работать на паровой тяге, потребуется уйма угля.

Она помогла мне подняться на ноги и принесла бокал с вином. Наш разговор перетек к другим темам, в частности, к поэзии. Вечер удался на славу: было шумно, собралась блестящая публика. Дамы поражали красотой, и я заметила, что самые просвещенные курили трубки. Один мужчина, высокий, энергичный, темноглазый, показался мне смутно знакомым. Он держал в руке одну из перфокарт, которые я видела у Ады.

– Вы случайно не знаете, кто это? – спросила я у нее.

– Нет. Хотя я довольно часто вижу его у Бэббиджа, – ответила Ада.

Лишь под конец вечера, когда я забирала накидку и зонт, рядом возник загадочный незнакомец в плаще и клетчатых брюках с высокой талией.

Он с улыбкой протянул мне руку.

– Мэри Шелли?

– Она самая.

– Мы с вами встречались много лет назад.

Странно, он выглядел очень молодым и полным сил.

– В Лондоне или в Италии? – полюбопытствовала я.

* * *

Перед мысленным взором возникла картина: я открываю конверт. Шелли вывесился из окна. Кажется, мы в Риме. Звон колоколов, призывающих на мессу. Раскаленный воздух с улиц. В корзине кальмар, которого приготовят на обед. Я за письменным столом, разбираю почту из Англии. Счета. Ну, конечно, послание от отца. И, наконец, письмо, которое начиналось со слов: «Любезная миссис Шелли! Вскоре после вашего визита человек, назвавшийся…»

* * *

Незнакомец взял меня за руку. Как дико блестят его глаза, будто у ночного зверя!

– Виктор, – представился он.

«Одной ненастной ноябрьской ночью я узрел плод своих трудов. С волнением, которое едва не переросло в припадок, я собрал инструменты, при помощи которых надеялся зажечь искру жизни в бездыханном теле, лежащим у моих ног. Был второй час ночи. В окна тоскливо стучал дождь, свеча почти догорела, и в ее мерцающих слабых отсветах я вдруг заметил, что существо открыло свой бледно-желтый глаз»[117].

Комната неистово раскачивается. Словно опрокинутый невидимой рукой, столик падает на пол. Беспомощно зажужжав, лампы гаснут, и помещение погружается во тьму. Я нащупываю Клер и помогаю ей подняться на ноги. Мы держимся друг за друга, пытаясь устоять среди творящегося хаоса. Вокруг густая чернота. Зрение тщетно пытается адаптироваться, однако в беспросветном мраке глазу даже не за что уцепиться. Где-то за стеной раздается страшный грохот.

– Надо взяться за руки! – командую я. – Сделайте цепочку! Главное добраться до стены, тогда найдем выход!

– Он нас нарочно пугает! – слышится голос Полли.

– ВИКТОР!!! – ору я.

В ответ тишина.

– Он мог погибнуть, – предполагает Рон. – Мы не знаем, что там произошло.

– МОИ ГЛАЗА УЗРЕЛИ ПРИШЕСТВИЕ ГОСПОДА ВО СЛАВЕ! – громко запела Клер.

– ВИКТОР!!!

Ничего. Лишь тихий плеск воды. Я смотрю на свои часы с подсветкой. Уже за полночь.

– У меня колени промокли, – жалуется Рон.

– Вода прибывает, – объясняю я.

– Мы утонем в этом бетонном склепе! – кричит Полли. – Чего застыли? Неужели никто не взял чертов телефон?

– Здесь нет сигнала. Не забывайте, что мы в пятидесятых. Прислушайтесь!

Доносится звук, словно кто-то пытается запустить мотор. Судя по рокоту, мотор огромный. И вот опять.

– Ручной стартер, – сказал Рон. – У отца был фургон «Morris 1100» с такой штукой. Чтобы завести двигатель, приходилось крутить рукоятку.

– Боже! Мы тут скоро сдохнем! Избавьте нас от рассказов про вашего старика! – рявкает Полли.

– Я всего лишь хочу сказать, что Виктор пытается запустить генераторы, Джейн и Мэрилин, – поясняет Рон.

Наконец, зажигается свет. Мы стоим мокрые, покрытые липкой влажной пылью, осыпающейся с потолка. Громкий гул перекрывает наши голоса. Бар разгромлен: столики поломаны, стулья валяются ножками вверх. Стойка обрушилась, игральные кубики и карты разбросаны по полу. Дверь с почти оторванными петлями висит наискось. Мы бредем по воде к выходу. Виктора нигде нет. Стальная дверь в комнату, где он находился, заперта. Я с трудом добираюсь до генераторов, из которых прямо в коридор бьет мощная струя грязного дизельного выхлопа.

– ВИКТОР!!!

Рядом возникает Рон и молча указывает на лестницу. Дверь наверх открыта. Мы можем спастись. Я отрицательно мотаю головой. Рон решительно берет меня за руку, но я ее выдергиваю. Клер и Полли уже поднимаются по ступеням.

– Вы идите! – кричу я.

И тут Рон, словно низкорослый крепкий бычок, бодает меня головой в живот и, перебросив через плечо, уносит к лестнице. Пока я вишу вниз головой, рассматривая воду, покрытую маслянистой пленкой, успеваю прикинуть, что Рон рискует умереть от инфаркта, если попытается тащить меня по лестнице. А вот и нижние ступени. Я стучу Рону по спине, и он с явным облегчением опускает меня на ноги.

– Для чувака, который на самом деле девчонка, вы тяжелей, чем кажетесь, – признается Рон.

Мы вместе поднимаемся по ступеням.

Манчестерская ночь. Подозрительно темно. Ни единого огонька, будто во время войны.

– Судя по всему, электричество вырубилось по всему городу, – замечает Полли.

Мы немного проходим вперед. В офисных зданиях нет света. Уличные фонари не горят. Светофоры не работают. По темной дороге крадучись едут автомобили.

– Сеть не ловится, – заявляю я, взглянув на экран сотового.

– И у меня, – кивает Рон. – Предлагаю дойти до моего отеля. Я остановился в «Мидленде».

– Но я не могу бросить Виктора! – мотаю головой я.

– Хотите, чтобы я вас понес? – спрашивает Рон.

– Мы вызовем «скорую»! – подает голос Клер.

– Нет! Дайте ему время, – отвечаю я.

– Время для чего? – удивляется Полли.

– Не знаю. Ладно, пошли. Попробуем дойти до отеля.

Когда мы добрались до места, выяснилось, что «Мидленд» тоже стоит без света.

– Что случилось? – интересуемся мы у швейцара.

– Никто не знает. Телевизоры не работают, интернета нет, службы экстренной помощи сейчас в больницах и на вокзалах. На рельсах застряли поезда.

«Это даст Виктору необходимое время», – проносится у меня в голове.

Клер решила поселиться в номере Рона. Полли и мне он оплатил отдельные номера. Увидев, что я протягиваю свою кредитку, лишь отмахнулся.

– Выдайте им пару зубных щеток и бутылку бренди, – обращается он к швейцару.

– Я буду молиться за нас, – проникновенно говорит Клер, что в данных обстоятельствах звучит почти разумно.

Мы с Полли поднимаемся по лестнице к нашим номерам.

– Только ничего не предпринимайте в одиночку, пожалуйста, – прошу я. – Поговорите со мной утром. Не торопитесь!

Вместо ответа Полли целует меня в губы. Простой поцелуй. Ничего особенного. Словно признание того, что сегодня случилось. Но что именно случилось?

Мне не спится. Из номера Полли доносится звук льющейся воды. Я выскальзываю из отеля в кромешную тьму и иду обратно к бункеру. Город словно во время авианалета: на улицах никого, кругом мрак. У одной из дверей замечаю парня, зябко свернувшегося в спальном мешке.

Спрашиваю:

– Что случилось?

– Свет отключился. Везде, – говорит он.

Откуда-то издалека в тишину врывается завывание сирены.

Наконец, я у входа в бункер. Внешняя калитка заперта на замок. Сердце ёкает от радости. Виктор жив и сумел незаметно выбраться наружу! Я спешу к его дому. Холод, раны, мокрая одежда, смертельная усталость – все это отступило на второй план.

Здание, где находится квартира Виктора, естественно, тоже не освещено. Дверь парадного подъезда заперта – во время отключения электричества замок закрывается автоматически. Консьержа на месте нет. Тогда я обхожу дом вокруг и забираюсь на пожарную лестницу. Мы так уже делали с Виктором раньше – прокрадывались в его квартиру, словно два подростка, мечтающих о первом сексе. Значит, вот кем мы себя ощущали? Наверное, да. Взобравшись по лестнице, я, как заправский паркурщик, прыгаю на нужный балкон. Главное, не смотреть вниз, в черную пропасть.

Раздвижные двери открыты. Захожу внутрь. Ноздри улавливают знакомый аромат свечи с ароматом граната.

– Виктор? – тихо зову я.

Он всегда педантично кладет вещи на свои места. Я без труда нахожу спички и зажигаю свечу. А потом еще одну. И еще. Теперь комната похожа на святилище. Виктор аккуратист. Никогда не оставляет за собой следов. Раз он выбрался из бункера, значит, скоро вернется.

Я принимаю душ. Надеваю пижаму Виктора. Забираюсь в его кровать и засыпаю до утра. Мы счастливцы, даже самые худшие из нас, ведь после ночи всегда настает рассвет.

Человечество – не стационарная система

Оно продается в любой мясной лавке. Баранье или бычье. Человеческое выглядит почти так же. Размером примерно с кулак. Насос, перекачивающий по телу кровь. Сердце смещено влево – две трети его массы приходятся на левую часть груди. Оно никогда не высыхает, так как находится в наполненной жидкостью околосердечной сумке. А кроме того, имеет довольно сложное строение. Сердце состоит из четырех камер: левое и правое предсердия, а также левый и правый желудочки. Через предсердия кровь из соединенных с ними вен поступает в сердце. Из желудочков выходят артерии, которые выводят кровь из сердца. Правое предсердие и желудочек меньше левой пары. Камеры всегда находятся в одной из двух фаз: систола, когда сердечная мышца сокращается, изгоняя кровь из полостей, и диастола, когда сердце расслабляется, и они наполняются кровью. Сердечный цикл отражают цифры, которые мы получаем, измеряя давление. В моем случае: 110 (систола) на 65 (диастола). Сердце начинает биться у плода еще в материнской утробе – с двадцать второго дня беременности – и с тех пор не останавливается. До того мига, когда не остановится окончательно.

* * *

Виктор исчез восемь дней назад. Я хожу в его куртке. Молока в холодильнике больше нет. Поиски в квартире ничего не дали. Виктор не оставлял следов, словно жил не у себя дома, а в гостях. Как выяснила Полли, квартира зарегистрирована на некую швейцарскую компанию. Больше ничего узнать не удалось.

Пришлось связаться с университетским отделом кадров. Для них я не существую: не член семьи, не деловой партнер, мое имя не указано в графе «С кем связаться в случае экстренной ситуации».

– Чье же имя там стоит? – любопытствую я.

– В качестве контакта значится компания, зарегистрированная в Женеве.

Вот и все, что мне ответили.

– Оказывается, профессор Штейн взял отпуск! Вот так вдруг? Да он с ума сошел! – рассказываю я Полли.

– Люди не исчезают в никуда, – хмурится она.

– Формально он и не исчезал. Счета в порядке. Необходимые документы составлены. Но кем? – не понимаю я.

– В любом случае, массивное отключение электроэнергии в Манчестере вызвало обрушение городской компьютерной сети. Утеряны миллионы гигабайт данных. Включая записи Виктора, – объясняет Полли.

Его сотовый выключен…

Несколько недель спустя Полли удалось получить доступ в бункер, и она позвала меня с собой. Мы отправились туда через другой вход, не тот, каким пользовался Виктор.

– Говорят, в бункер ведет еще один вход, – говорю я нашему гиду.

– Уже нет. В пятидесятых его закрыли, – качает головой он.

Мы снова в знакомых тоннелях, теперь как участники экскурсии. А вот и паб, где мы пили пиво. Все в идеальном порядке. Столики на месте, на полу ни капли воды. Настольные игры и карты аккуратно расставлены по полкам. В рамке с фотографией Уинстона Черчилля новое стекло – старое было запыленным. Исполинские генераторы, Джейн и Мэрилин, сверкают чистотой и выключены. В бетонных отсеках пусто: исчезли прыгающие пауки, нет ползающих рук, нет роботов, исследующих человеческий мозг, разрезая его на тончайшие пластины. Никаких голов в криостатах, ни единого компьютера. Лишь над головой по-прежнему покачивались лампы дневного света, и все так же слышались мерные удары волн реки Эруэлл.

По ходу движения гид методично выключает позади свет. Внезапно я наступаю на что-то твердое. Поднимаю и, еще не глядя, догадываюсь, что это. Виктор снял его перед тем, как начать работать с головой Джека. У меня на ладони кольцо с печаткой.

Я снова иду в квартиру Виктора. Надо забрать пару вещей. Ключ не подходит. Жму на кнопку звонка. Дверь открывает раздраженная дама. Теперь здесь живет она.

– Что вы хотите? – спрашивает дама.

– Забрать свои вещи… – начинаю я.

– Свяжитесь с агентом! – не дослушав, рявкает она и захлопывает дверь прямо перед моим носом.

Жаль. Мне нравилась та футболка. Вниз, вниз, вниз по ступенькам. За спиной в последний раз закрывается дверь подъезда. И вот я безымянная песчинка, незаметная в уличном потоке людей. Я есть, но меня не видно. Никто не знает, какие страсти бушуют у меня в голове. Все, что я чувствую и думаю, остается моим личным «Бедламом». Мое сердце разбито, но оно продолжает биться. И в этом один из парадоксов жизни.

На экране сотового высвечивается сообщение от Полли: «Сходим поужинать сегодня?».

Может, и пойду.

«Какая сущность твоего сложенья?

Тьмы чуждых образов живут в тебе.

У всех одно лишь тени отраженье,

А ты один вмещаешь все в себе».

Оно продается в любой мясной лавке. Когда денег бывало в обрез, мне часто приходилось его покупать. То, что превыше всего ценится в людях, стоит дешевле остального мяса. Сердце.

Когда Шелли горел на погребальном костре, грудь моего мужа вдруг распахнулась, и наш друг Трелони[118] выхватил его сердце из пламени. Индийских вдов предают огню вместе с почившим супругом. Их жизнь закончена. Но это не так! Мы упрямы и живем дальше. Одной лишь тоске не под силу нас прикончить! Я могла бы обрести свободу… Если бы сумела вырвать память о Шелли из своего сердца с той же легкостью, с какой Трелони вытащил его сердце из огня! Я поняла: тоска означает жизнь с человеком, которого больше нет. Буддисты верят, что бессмертный дух волен перевоплощаться в любой форме. В венке омелы на заметенной снегом дубовой двери. Шелли, ты? В теле птицы, летящей вниз, словно ко мне. Шелли, ты? Ты всегда рядом – в подаренном тобой кольце, которое я ношу. Вот потереть бы кольцо, и Шелли возник бы в человеческом обличье!

Последнее время к нам зачастил бродячий кот. Какие дикие глаза, выдающие в нем ночного зверя…

Я храню прядь волос Шелли и частицу пепла от его сердца, обернув несколькими письмами ко мне. Останки останков. Как нелепо, что мы исчезаем без следа. Вспомнились слова, которые Ада Лавлейс сказала на прошлой неделе: «Если бы удалось представить человека на языке, понятном для аналитической машины, она смогла бы нас прочитать».

– И таким образом вернуть к жизни? – спросила тогда я.

– Почему бы и нет? – улыбнулась Ада.

Шелли понравилось бы, если бы чтение возвращало его к жизни. Только представьте: в моем кармане не просто стихи мужа, но и он сам. Я вставляю перфокарту в машину, и получаю своего Шелли.

– Мэри! – говорит он.

(Виктор? Ты?)

Я оборачиваюсь. В толпе. Вон там. Это он?

Начнем сначала?

Мечта человечества…

Замечание автора

Данное произведение является вымыслом внутри другого вымысла – то есть реальности. Фонд «Alcor» существует в действительности. Как и Манчестер. Как некогда и «Бедлам». Подземные туннели под Манчестером не выдуманы, но устроены несколько иначе по сравнению с тем, что описано мною. Некоторые персонажи книги представляют собой реально живших или ныне живущих людей. Остальные вымышлены. Все приведенные в книге диалоги частично или полностью вымышлены. Надеюсь, что моя книга не оскорбила ни живых, ни мертвых. Это художественное произведение.

Благодарности

Спасибо всем сотрудникам издательств «Jonathan Cape» и «VINTAGE», которые работали вместе со мной над этой книгой, в особенности Рейчел Куньони, Ане Флетчер, Бетан Джонс и Лоре Эванс. А также Сьюзи Орбах, которая верит в биологического человека больше, чем я.

Эта книга посвящается моим крестным детям, Элли и Кэлу Ширер, которые намерены приложить усилия для того, чтобы воплотить свое видение будущего в реальность.

Имена главных героев намеренно перекликаются: Мэри Шелли и ее супруг, поэт Перси Биши Шелли, лорд Байрон, его личный врач, Джон Полидори, сводная сестра Мэри, Клер Клермонт. А в наши дни – хирург-трансгендер Рай Шелли, владелец международного бизнеса по прокату секс-роботов Рон Лорд, сотрудница крионической компании «Alcor» Клер и журналистка Полли Ди.

1

«Проиграем или победим – сюда мы больше не вернемся» – строка из песни «Take It Easy» группы «Eagles», слова Дж. Брауна и Г. Фрея. (Здесь и далее, за исключением особо оговоренных случаев, примечания переводчика).

2

У. Шекспир «Сон в летнюю ночь», акт 3, сцена 2. Перевод Н. Сатина. В оригинальном тексте Шекспир придумывает словообразование eyeballs, дословно «глазные яблоки».

3

Здесь и далее У. Шекспир «Сонет 53». Перевод М. Чайковского.

4

Джон Уильям Полидори (1795–1821) – английский писатель и врач итальянского происхождения. Известен как автор первой новеллы о вампире, «Вампир» (1819).

5

Мэри Шелли (урожденная Мэри Уолстонкрафт Годвин, 1797–1851) – английская писательница. Дочь Мэри Уолстонкрафт (1759–1797), писательницы, одной из основоположниц феминистского движения, и Уильяма Годвина (1756–1836), философа и писателя.

6

Мэри Уолстонкрафт «В защиту прав женщин», 1792 г. (Примечание автора.)

7

Эразм Дарвин (1731–1802) – английский врач, натуралист, философ, поэт, изобретатель. Дед Чарльза Дарвина. Ходили слухи, что Э. Дарвин проводил опыты, в ходе которых в пробирке якобы начал двигаться кусок вермишели.

8

Гальванизм – в биологии так называется сокращение мышцы, когда через нее пропущен электрический ток. Эффект назван в честь итальянского анатома и физиолога Луиджи Гальвани (1737–1798), который исследовал влияние электричества на расчлененных животных в 1780-е годы и 1790-е годы.

9

Сэмюэл Тейлор Кольридж (1772–1834) – английский поэт-романтик, критик и философ.

10

С. Кольридж «Поэма о старом моряке».

11

Из письма П. Б. Шелли от 3 октября 1814 года к другу, Томасу Джеффесону Хоггу. Перевод О. Акопян.

12

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Второе письмо капитана Роберта Уолтона. Перевод О. Акопян.

13

Оттуда же.

14

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Предисловие автора. Перевод О. Акопян.

15

«Wellcome Trust» – независимый международный благотворительный фонд с центром в Лондоне, финансирующий новейшие медико-биологические исследования для улучшения здоровья и повышения качества жизни.

16

Мартин Лютер Кинг (в переводе с английского фамилия King означает «король», 1929–1968) – американский баптистский проповедник, общественный деятель, лидер движения за гражданские права чернокожих в США с 1954 года до своей смерти в Мемфисе в 1968 году.

17

Бытие 2:19. Библия, синодальный перевод.

18

Теледильдоника – технология, используемая для секса на расстоянии, в которой осязательные, температурные и прочие ощущения передаются между партнерами через двустороннюю линию связи.

19

Технологическая сингулярность – гипотетический момент в будущем, когда технологическое развитие, основанное на мощном искусственном интеллекте, превосходящем человеческий, становится в принципе неуправляемым и необратимым, что порождает радикальные изменения характера человеческой цивилизации.

20

ИИ – искусственный интеллект.

21

Три-Кокс – Three cocks в переводе с английского «три петуха». Кроме того, слово «cock» на сленге обозначает «член».

22

Мадам де Сталь – баронесса Анна-Луиза Жермена де Сталь-Гольштейн (1766–1817) – французская писательница, литературный критик, публицист. Хозяйка блестящего литературного салона. Пользовалась авторитетом в политических кругах и публично оппонировала Наполеону, за что была выслана из Франции. Отстаивала равенство полов, пропагандировала романтическое направление в искусстве. Наиболее известна под сокращенным именем Мадам де Сталь.

23

Лук-порей – национальный символ Уэльса.

24

Вероятно, речь идет о народной ирландской песенке о Молли Малоун, торговавшей живыми мидиями и моллюсками и умершей от болезни в молодости.

25

«Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского» – сочинение английского философа Томаса Гоббса (1588–1679), посвящённое проблемам государства.

26

Т. Гоббс «Левиафан», введение.

27

«Метаморфозы» – поэма древнеримского поэта Публия Овидия Назона (43 год до н. э. – 17/18 год н. э.) в пятнадцати книгах, в которой повествуется о различных превращениях, произошедших со времени сотворения мира согласно греческой и римской мифологиям. Поэма была написана Овидием в Риме между 2 и 8 годами н. э.

28

«Естественный человек» Ж.-Ж. Руссо (1712–1778) – созданный природой человек с его естественными физическими и нравственными потребностями и желаниями.

29

Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик.

30

Джованни Баттиста Пиранези (1720–1778) – итальянский археолог, архитектор и художник-график, мастер архитектурных пейзажей.

31

Робот София – человекоподобный робот в виде женщины, разработанный в 2015 году гонконгской компанией «Hanson Robotics». Она была спроектирована таким образом, чтобы адаптироваться к человеческому поведению, а также работать с людьми.

32

Конференции TED (Technology, Entertainment, Design, то есть технологии, развлечения, дизайн) проводятся с 1984 года. На ежегодных встречах знаменитые ораторы за четверть часа в доступной форме освещают различные вопросы в области науки, искусства, бизнеса и т. д.

33

Намек на сатирическую антиутопию О. Хаксли «О, дивный новый мир».

34

Смарт-медицина – умная, интеллектуальная медицина. Внедрение компьютерных технологий в медицинскую отрасль. Например, уже сейчас существует электронная регистратура, дистанционная врачебная консультация по видеосвязи и т. п.

35

Кейтлин Дженнер (1949 г. р.) – американская телезвезда. В прошлом – Уильям Брюс Дженнер, спортсмен-легкоатлет, олимпийский чемпион. До 2015 года состояла в браке с Крис Дженнер (урожд. Хоутон, ранее Кардашьян). После развода Дженнер предстала перед публикой как трансгендерная женщина и сообщила о своем новом имени – Кейтлин. Ряд новостных изданий называет Кейтлин Дженнер самым известным трансгендерным человеком в мире.

36

«Рассказ служанки» – роман канадской писательницы Маргарет Этвуд, фантастическая антиутопия о близком будущем.

37

«Ибо крепка, как смерть, любовь» – Песнь песней Соломона, 8:6. Каноническая книга Ветхого Завета, написанная на библейском иврите и приписываемая царю Соломону.

38

Alcor Life Extension Foundation – некоммерческая организация, которая занимается крионикой, то есть сохраняет тела людей и животных в жидком азоте после смерти, предполагая, что в будущем их удастся оживить.

39

Макс Мор (по рождению Макс О’Коннор, р. 1964) – философ и футуролог. Выдающийся теоретик трансгуманизма. С декабря 2010 года является генеральным директором американской крионической фирмы «Alcor».

40

Сонора – песчано-каменистая пустыня в Северной Америке. В центре пустыни Сонора находится город Финикс – столица штата Аризона.

41

Макробиотическая диета – учение о питании, основанное Джорджем Осавой и вобравшее в себя идеи даосизма: в любой еде существует два вида энергии инь и ян, которые сбалансированы не во всех продуктах; необходимо употреблять в пищу сбалансированные и экологически чистые продукты, растущие рядом с местом проживания.

42

Алан Мэтисон Тьюринг (1912–1954) – английский математик, логик, криптограф, оказавший существенное влияние на развитие информатики. Кавалер Ордена Британской империи, член Лондонского королевского общества.

43

«Энигма» – шифровальная машина, использовавшаяся нацистской Германией во время Второй мировой войны.

44

Блетчли-парк – поместье, где в период Второй мировой войны располагалось главное шифровальное подразделение Великобритании. В настоящее время на территории Блетчли-парка расположен Национальный музей компьютеров.

45

Стивен Уильям Хокинг (1942–2018) – английский физик-теоретик, космолог и писатель, директор по научной работе Центра теоретической космологии Кембриджского университета. Страдал редкой медленно развивающейся формой бокового амиотрофического склероза, постепенно парализовавшего все тело.

46

Жаркий аридный климат (от лат. aridus «сухой») – климат пустынь в соответствии с классификацией немецко-российского климатолога В. Кеппена (1846–1940).

47

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», глава XVII. Перевод О. Акопян.

48

«Аластор, или Дух одиночества», П. Шелли. Перевод О. Акопян.

49

«Кларисса, или История молодой леди», «Памела, или Вознагражденная добродетель» Сэмюэля Ричардсона (1689–1761) – семейно-бытовые нравоописательные романы.

50

«Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена» – незаконченный юмористический роман Лоренса Стерна (1713–1768).

51

Луддиты – участники стихийного движения на рубеже XVIII–XIX веков, боровшиеся против внедрения машин в ходе промышленной революции в Англии. С точки зрения луддитов, машины вытесняли из производства людей, что приводило к технологической безработице. Рабочие ломали станки и разбивали орудия труда. Название движения произошло от имени подмастерья Неда Лудда, который якобы первым разрушил станок. В связи с этим английский парламент принял закон, по которому разрушение машин каралось смертной казнью. 27.02.1812 года, во время обсуждения закона о разрушителях станков, Байрон произнес речь в защиту луддитов.

52

Ариэль – персонаж шекспировской «Бури», дух света и воздуха.

53

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», глава XX. Перевод О. Акопян.

54

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», глава X. Перевод О. Акопян.

55

Теория интеллекта Р. Дж. Стернберга (1985).

56

Бланш Дюбуа – персонаж пьесы Теннесси Уильямса «Трамвай “Желание”».

57

«Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные!» – фраза, приписываемая королеве Франции Марии-Антуанетте, ставшая символом отрешенности верховной власти от проблем народа.

58

Владзи Валентино Либераче (1919–1987) – американский пианист, певец и шоумен. Известен виртуозной техникой игры на фортепиано и ярким сценическим имиджем.

59

Намек на знаменитое феминистское эссе В. Вулф «Своя комната».

60

Берк и Хэр, совершившие в 1827–1828 годах серию убийств, продавали трупы своих жертв в качестве материала для препарирования известному шотландскому хирургу, анатому и зоологу Роберту Ноксу, ведущему преподавателю частных анатомических курсов, пользовавшихся популярностью у студентов медицинской школы Эдинбургского университета.

61

Основанная в 1945 году обсерватория Джодрелл-Бэнк является частью одноименного Астрофизического центра Манчестерского университета. В начале холодной войны между странами Запада и СССР радиотелескоп Джодрелл-Бэнк был единственным инструментом, способным регистрировать запуски советских межконтинентальных ракет.

62

Выдержка из описания психиатрической лечебницы «Бедлам» в рамках экскурсии по достопримечательностям Лондона, 1725 год.

63

Роберт Гук (1635–1703) – английский естествоиспытатель и изобретатель. Член Лондонского королевского общества.

64

Северо-Западный проход – морской путь через Северный Ледовитый океан вдоль северного берега Северной Америки через Канадский Арктический архипелаг.

65

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Письмо четвертое. Здесь и далее неточности в цитировании на совести автора. Перевод О. Акопян.

66

«Доктор Кто» – британский научно-фантастический телесериал компании BBC об инопланетном путешественнике во времени, известном как Доктор. Вместе со своими спутниками он путешествует во времени и пространстве для спасения целых цивилизаций или отдельных людей, а также ради собственного удовольствия.

67

Здесь и далее выделенные курсивом цитаты из дневника Виктора Франкенштейна – М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», Глава IV. Перевод О. Акопян.

68

«Посреди жизни в смерти пребываем» (Media vita in morte sumus, лат.) – первая строка антифона IX в., авторство которого приписывалось Ноткеру Заике, (ок. 840–912), монаху-бенедиктинцу Санкт-Галленского монастыря (на территории современной Швейцарии).

69

Квакеры – протестантское религиозно-мистическое движение, отвергающее религиозные обряды и церковную иерархию. Согласно учению квакеров, «внутреннее озарение» достигается лишь через совместную практику безмолвной молитвы.

70

Вайна Фэй Рэй (1907–2004) – американская актриса канадского происхождения, известная прежде всего благодаря исполнению роли Энн Дэрроу в фильме «Кинг-Конг».

71

Центр правительственной связи (GCHQ) – спецслужба Великобритании, ответственная за ведение радиоэлектронной разведки и обеспечение защиты информации органов правительства и армии.

72

Маккартизм (по фамилии сенатора Джозефа Рэймонда Маккарти) – общественное движение в США, существовавшее в период с конца 1940-х по 1957 год. Сопровождалось обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против «антиамерикански настроенных» граждан.

73

Роберт Оппенгеймер (1904–1967) – американский физик-теоретик, профессор физики Калифорнийского университета в Беркли, член Национальной академии наук США. Участвовал в разработке первых образцов ядерного оружия, из-за чего его часто называют «отцом атомной бомбы».

74

Каор – исторический город на юго-западе Франции. Центр производства кагора.

75

Калибан – персонаж «Бури» Шекспира. Возможно, имя образовано от искаженного слова «каннибал». Получеловек-получудовище, противоположность нежному духу воздуха и света Ариэлю.

76

Джеймс Дьюар (1842–1923) – шотландский физик и химик.

77

Актуальная информация с сайта фонда «Alcor», раздел часто задаваемых вопросов.

78

16 августа 1819 года на площади Святого Петра в Манчестере полиция и гусары разогнали 60-тысячный митинг, участники которого требовали предоставления всеобщего избирательного права. В результате столкновений по разным оценкам погибло 15 человек и ранено около 700 человек.

79

Джентри – английское нетитулованное мелкопоместное дворянство.

80

Эдвард Хайд, I граф Кларендон (1609–1674) – английский государственный деятель, лорд-канцлер, премьер-министр короля Карла II, тесть короля Якова II, дед двух английских монархов. Крупнейший английский историк XVII века, автор первой истории Английской революции.

81

Платон (между 429 и 427 гг. – 347 г. до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля.

82

Из поэмы П. Б. Шелли «Маскарад анархии» в переводе К. Бальмонта.

83

Оттуда же.

84

Первая строка стихотворения Э. Дикинсон «The Brain – is wider that the Sky». Перевод О. Акопян.

85

Talking Heads (букв. «говорящие головы», англ.) – американская рок-группа, образованная в 1975 году.

86

Роджер Бэкон (ок. 1214 – ок. 1292) – английский философ и естествоиспытатель, монах-францисканец, профессор богословия в Оксфорде. Написал несколько работ об алхимии. Согласно легенде, Бэкон также изготовил бронзовую голову, которая, имея скрытый внутри акустический аппарат, казалось, произносила предсказания, хотя на самом деле это были слова, произносимые им самим в другой комнате.

87

Евангельская церковь – ряд протестантских конфессий, проповедующих стремление буквально исполнять Евангелие и в целом Библию, которая рассматривается как основной источник вероучения. Характерные черты евангельских протестантских церквей: акцент на личном духовном возрождении каждого верующего, миссионерская активность и строгая этическая позиция.

88

Дональд Хебб (1904–1985) – канадскиий нейропсихолог. Дональд Хебб ввел понятия кратковременной и долговременной памяти, а также предложил первый работающий алгоритм обучения искусственных нейронных сетей.

89

Роберт Фолкон Скотт (1868–1912) – капитан Королевского флота Великобритании, полярный исследователь, один из первооткрывателей Южного полюса, возглавивший две экспедиции в Антарктику: «Дискавери» (1901–1904) и «Терра Нова» (1912–1913). Во время второй экспедиции Скотт вместе с еще четырьмя участниками похода достиг Южного полюса 17 января 1912 года, но обнаружил, что их на несколько недель опередила норвежская экспедиция Руаля Амундсена. Роберт Скотт и его товарищи погибли на обратном пути от холода, голода и физического истощения.

90

Hansa-Brandenburg (Ганза-Бранденбург, нем.) – ныне не существующая немецкая авиастроительная компания, крупный производитель самолетов для немецких и австро-венгерских вооруженных сил периода Первой мировой войны.

91

Кадиш (по-арамейски «святой») – молитва, прославляющая святость имени Бога и Его могущества. Кадиш составлен на арамейском языке (отдельные слова и заключительная фраза – на иврите).

92

Kenngruppenbuch (нем.) – секретная кодовая книга, которая использовалась немцами на подводных лодках ВМФ во время Второй мировой войны для идентификации и передачи зашифрованных радиосообщений.

93

Триграммы – группы символов для радиопередачи.

94

«Доктор Стрейнджлав, или Как я перестал бояться и полюбил бомбу» – фильм 1964 года Стэнли Кубрика об одержимом американском генерале Джеке Д. Риппере, который на почве антикоммунистической паранойи, в обход высшего командования США и Президента, начинает ядерную атаку на СССР.

95

Facebook Building 8 – созданная в 2016 году экспериментальная лаборатории Facebook по созданию аппаратных продуктов. Сейчас переименована в Facebook Reality Labs и занимается неинвазивным нейроинтерфейсом, который позволит людям печатать с помощью мыслей.

96

Neuralink – это компания Илона Маска, разрабатывающая нейрокомпьютерные интерфейсы, которые подключаются к мозгу и становятся «проводником» сигналов между мозгом и внешними устройствами.

97

Ник Бостром (1973 г. р.) – шведский философ, профессор Оксфордского университета. В 1998 выступил сооснователем Всемирной ассоциации трансгуманистов. В 2004 был одним из учредителей «Института этики и новых технологий». В 2005 назначен директором созданного в Оксфорде «Института будущего человечества».

98

Петабайт – 10^15 байт.

99

Head – в переводе с английского «голова».

100

Постчеловек – гипотетический образ будущего человека, который отказался от привычного облика в результате внедрения передовых технологий информатики, биотехнологии и медицины.

101

На надгробии П. Б. Шелли высечены строки из «Бури» У. Шекспира. (Песнь Ариэля. Акт I, сцена II. Перевод О. Акопян.)

102

«Гиеной в юбке» назвал английскую феминистку и философа Мэри Уолстонкрафт ее современник, писатель Гораций Уолпол.

103

Cherchez l’homme (фр.) – ищите мужчину.

104

Вместе с П. Б. Шелли погиб его друг, муж Джейн, Эдвард Уильямс. Тело юнги, Чарльза Вивиани, нашли позднее.

105

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», глава XXIV. Перевод О. Акопян.

106

Коптский язык – последний этап развития египетского языка, сложился в I–II веках н. э. Коптский алфавит создан на основе греческого. Использовался и как письменный язык (сначала одновременно с греческим, а с VII в. – с арабским), и как разговорный. В качестве разговорного языка с конца I тысячелетия начал вытесняться арабским. До сих пор сохранен как литургический язык Коптской церкви.

107

Гностицизм (от греч. «гносис» – «знание») – совокупность религиозно-философских систем в I–IV вв. н. э., использовавших мотивы из Ветхого Завета, восточной мифологии и ряда раннехристианских учений.

108

Веллингтоны – сапоги без застежки, созданные Артуром Уэлсли, первым герцогом Веллингтоном (1769–1852). Впоследствии так стали называться резиновые сапоги.

109

П. Б. Шелли «Адонаис. Элегия на смерть Джона Китса». Перевод К. Бальмонта.

110

«Найти бы любовницу, которая не станет задавать лишних вопросов». Из песни группы «Eagles» «Take It Easy», слова Дж. Брауна и Г. Фрея, перевод О. Акопян.

111

Отсылка к песне ‘Midnight train to Georgia’ (автор Дж. Уэзерли), где есть слова: «Лучше я буду жить в его мире, чем в своем, но без него. Его мир стал ее миром, где есть лишь он и она».

112

Публий Овидий Назон «Метаморфозы» («XV книг превращений»). Книга XV. Перевод А. Фета.

113

Так говорила о Байроне его близкая подруга, леди Каролина Лэм (1785–1828), британская аристократка и писательница.

114

Лукасовский профессор математики в Кембридже – именная профессура в Кембриджском университете, одна из самых почетных академических должностей в мире.

115

Ткацкий станок Жаккарда – зевообразовательный механизм ткацкого станка для выработки крупноузорчатых тканей, созданный в 1804 году. Назван по имени французского ткача и изобретателя Жозефа Мари Жаккарда (1752–1834). Яркий пример машины с программным управлением, созданной задолго до появления вычислительных машин. Работает на основе перфокарт с двоичным кодом: есть отверстие – нет отверстия.

116

Журнал Punch – британский еженедельный журнал сатиры и юмора, издававшийся с 1841 по 1992 год и с 1996 по 2002 год.

117

М. Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей», глава V. Перевод О. Акопян.

118

Эдвард Джон Трелони (1792–1881) – английский мемуарист, известный прежде всего своей дружбой с Байроном и Шелли.

Content

Дженет Уинтерсон
Целую, твой Франкенштейн. История одной любви

Замечание автора

Благодарности

1