ЧЕЛОВЕК В ЗАПАДНЕ

Патрик Квентин

Мой сын – убийца?

Глава 1

С тех пор как умерла моя жена, Леора, наша работница, окружила меня прямо-таки материнской заботой. Вот и это субботнее утро началось с того, что Леора принесла мне завтрак прямо в постель. Не могу сказать, что это доставило мне большое удовольствие, однако я ие хотел обижать добрую женщину. Я просмотрел утреннюю почту и принялся за рукопись, присланную мне из издательства.

Леора убирала соседнюю комнату, тяжело ступая на носках. Для нее издатель был весьма впечатлительной личностью, чье вдохновение могло испариться даже при звуке встряхиваемой тряпки.

Зазвонил телефон и я снял трубку.

– Добрый, день, папа, – услышал я голос Билла. Несмотря на все наши ссоры я не смог удержаться от глупой радости.

– Добрый день, Билл!

Мы замолчали. Я ощутил его смущение так явственно, будто сын был рядом. Впрочем, и сам я был смущен не меньше.

– Как живешь, папа?

– Прекрасно. А ты?

– Хорошо.

Он не появлялся и не звонил уже четыре месяца. Не один раз я представлял себе эту минуту, ждал ее, обдумывал, что буду говорить. А сейчас только и смог спросить:

– Где ты?

– У себя дома. У тебя много работы, папа?

– Да, Ронни еще в Англии, но я жду его со дня на день.

– Ага! – саркастически хмыкнул Билл. Этот сарказм появлялся всегда, как только речь заходила о моем боссе. Мы замолчали, потом сын спросил: – А сейчас ты занят?

– Нет.

– Знаешь… кое-что случилось… Важное…

Я почувствовал беспокойство.

– Что-то плохое?

– Ах нет, ничего такого…

В его голосе слышалось знакомое мне нетерпение, однако он быстро овладел собой. Почему, по каким скрытым от меня причинам, он был так вежлив?

– Слушай, можно к тебе зайти?

– Конечно.

– Не нарвусь на неприятности?

– Что ты имеешь в виду?

– Хорошо, папа. Спасибо, до свидания.

Он подождал минуту, словно собираясь что-то добавить, потом положил трубку.

Радость исчезла, вернее, была омрачена мыслью о наших сложных отношениях. Билл не собирается возвращаться, это я понял по его голосу. А если бы он вернулся? Разве я уверен, что хочу этого? Прошло четыре месяца с тех пор, как мы расстались после нашей горькой ссоры. За это время я привык к его отсутствию и дорожил своим покоем. Я знал, что это обманчивое чувство. Мне было сорок три года. Без сына жизнь моя теряла смысл: да, оставалась работа в издательстве, да, были запутанные отношения с Ронни и дружба с моим младшим братом Питером и его женой Ирис. Но главное, что оставалось, это кошмарные воспоминания о Фелиции.

Я встал, накинул махровый халат и пошел в ванную.

– Леора, звонил Билл. Сейчас он едет сюда.

– Что-что? – переспросила она.

– Видимо, через полчаса придёт Билл.

Она нахмурилась.

– Он хочет вернуться?

– Не думаю.

– А что ему надо?

– Не знаю.

Она посмотрела на меня с укоризной:

– Только не позволяйте ему сесть себе на шею. Вы и так в лепешку расшибаетесь для него. У него есть квартира, каждую неделю вы даете ему пятьдесят долларов. Пятьдесят долларов! Неблагодарный мальчишка! Никакого уважения к своему…

Я прервал излияния Леоры. Она знала Билла только три года и не видела, каким он был до смерти матери. Я не мог осуждать Билла за то, что было виной Фелиции.

– Хорошо, Леора, – похлопал я ее по плечу. – Когда он придет, впустите его. Это все, что я от вас хочу. А я приму ванну.

– Пустить его? Конечно, пущу. Это не мой дом и не мое дело, кто сюда приходит.

Направляясь в ванну, я слышал ее ворчливый, любящий голос. Я бросил привычный взгляд на портрет Фелиции в серебряной раме, уже не пытаясь разгадать тайны, скрытой в этих темных загадочных глазах, в нервной грации ее наклоненной головы. Она обеспечила себе бессмертие, три года назад, солнечным июльским утром, выбросившись из окна. Тогда я был по делам в Калифорнии. Билл, неожиданно вернувшийся домой со школьным приятелем, застал в квартире полицию. С тех пор и начались неприятности с Биллом, и это не давало воспоминаниям о Фелиции утратить свою остроту.

Я думал о ней с тупой горечью, которая убила любовь. Сначала, когда я летел домой из Калифорнии, все это было просто несчастным случаем, бедой, которая тяжела, но с которой надо примириться. Но показания пяти свидетелей, которые видели ее сидящей на карнизе с сигаретой в руках перед прыжком, положили конец моей вере в то, что жена моя была со мной также счастлива, как и я с ней. Почему женщина, так любимая мужем и сыном, решается в один прекрасный июльский день лишить смысла долгие годы своей жизни? Этот факт стоял между мной и сыном, отравлял наши отношения.

Я тряхнул головой, отгоняя горестные мысли, и заставил себя переключиться на Ронни. Ронни Шелдон… Миллионер, давший мне, бедному выпускнику университета, работу, сделавший меня своим равноправным компаньоном в издательстве «Шелдон и Дулитч»… Ронни – душа компании, покорявший всех окружающих доброжелательностью и жизнерадостностью, свойственной только очень богатым людям. Наши знакомые, и я прекрасно это понимал, считали меня его тенью, чем-то вроде дорогой обувной щетки. Но мне всегда было наплевать на то, что обо мне думают. Ронни был моим единственным другом. Только я да его сестра могли знать, что за блестящим фасадом в Ронни скрываются неуверенность и одиночество. Ронни никогда не чувствовал себя свободно с Фелицией, но после ее самоубийства только Ронни смог поставить меня на ноги своим исключительным терпением, чуткостью и сердечностью. Такая длительная поездка («не спеша узнать литературный климат Англии») была вообще в духе Ронни. Он был восторженный мечтатель. Если он чем-то увлекался, то погружался в это целиком, новое предприятие захватывало всю его душу. Он решил посетить Европу – и исполнил это намерение, оставив издательство на меня. Единственным признаком существования Ронни был поток телеграмм по оформлению американских прав английского писателя Лейгтона. Это означало, что все идет хорошо. Если бы у него что-то не ладилось, тут же зазвонил бы телефон: «Ради Бога, Жак, садись в первый же самолет… Проклятие, старик… Зачем вообще я уезжал. Как только тебя нет, всегда что-то случается…»

При этой мысли я улыбнулся и так, с улыбкой, и вернулся в спальню. На моей кровати сидел Билл.

Он перелистывал рукопись и не сразу заметил меня. Его сосредоточенное лицо напомнило мне собственное изображение, которое я видел за минуту до того в зеркале ванной. И как всегда это сходство меня растрогало, в душе разлилась теплота. Те же светлые волосы, тот же широкий лоб, тупой нос, тот же подбородок… Словно это я двадцать лет тому назад, юный, упрямый, не мучимый сомнениями, я в своей меблированной комнате в Манхэттене, готовый покорить мир, имея за собой такие достижения, как издание студенческой газетки и два сезона в футбольной команде.

Он заметил меня, быстро поднялся, улыбаясь, и отбросил со лба волосы. Сходство исчезло. Улыбка и наклон головы – это Фелиция. И коричневые загадочные глаза.

– Леора хотела преградить мне дорогу в спальню, как ангел с пылающим мечом, – шутливо сказал он. – Но я думаю, ты не рассердишься, что я сюда вошел.

Мы стояли рядом, чувствуя какую-то неловкость. И вдруг одновременно протянули друг другу руки. Раньше с нами такого не случалось. Однако это рукопожатие не разрядило атмосферу. Стараясь сгладить неловкость, я задал ему пару банальных вопросов, он отвечал вежливо, но сдержанно, как бы давая понять, что пришел не ради примирения. Сказал только, что квартира у него маленькая, но ему нравится, что он встречается с интересными людьми и что его повесть подходит к концу.

Билл собирался стать писателем. Недолгая учеба в Колумбийском университете разочаровала его. Он решил, что университет – пустая трата времени, существование такое же выхолощенное, как моя жизнь и все то, что находится в сфере моего влияния. Он, Билл, найдет себя только в том случае, если отрешится от семьи и станет жить самостоятельно. Я ни минуты не верил в его писательский талант, в его литературные порывы. Это попросту была еще одна попытка уйти от себя, от того душевного смятения, в которое повергла его смерть матери. От его детских аргументов я уставал, как от зубной боли. И тогда в его глазах появлялось хорошо мне знакомое выражение презрения, смешанного с сожалением: ты довел мою мать, теперь хочешь довести меня. И это наглухо закрывало мне рот. Так он выиграл свою независимость, квартиру и те пятьдесят долларов в неделю, что так уязвляли Леору.

А сейчас, в моей спальне, он говорил о своей жизни. Мы были слишком близки и слишком отчуждены, и я не мог спросить прямо о причине его посещения. А поэтому полностью предоставил ему инициативу. Он начал говорить о своих новых приятелях, потом, более конкретно, о девушке.

– Она очень способная. Просто талант. Ее зовут Сильвия Ример. У нее есть большая повесть в стихах, ее читал Ронни, даже хотел издать. Несколько ее стихотворений печатало «Литературное Ревю». Она замечательная, никогда в жизни, я не встречал такого необыкновенного человека.

Я слушал и уныло думал: он влюбился в какую-то девчонку из богемы и, должно быть, хочет жениться. Сильвия Ример… Я смутно припоминал бесконечно длинное творение, которое валялось в издательстве несколько лет назад. Я стиснул зубы. Ну нет, на этот раз я не уступлю.

Билл избегал встречаться со мной взглядом. Наконец он все же поднял голову и посмотрел на меня.

– Вот по этому делу я и пришел, папа. Выслушай меня. Это самое важное из всего, о чем я тебя когда-либо просил. И прошу не отказывать мне. Сильвия получила стипендию и уезжает в Рим.

– Да?

– Через два месяца. На год. Разреши мне тоже поехать. Я не потребую от тебя много денег, только дорога. Я рассчитываю на товарно-пассажирский пароход. Это всего долларов двести, не больше. Папа, если бы ты знал, что для меня значит эта поездка…

Его заблестевшие глаза растрогали меня до глубины души. Он продолжал с увлечением, очевидно, повторяя слова Сильвии. Его восторг был искренним. Рим – единственная столица мира, туда съезжается вся богема. Он должен там побывать, если хочет стать настоящим писателем. И Сильвия тоже так считает…

Я растерялся. В конце концов, лучше это, чем женитьба. Что же делать? Опять идти у него на поводу? Разве любовь и страх потерять его не толкнули меня уже достаточно далеко? Не лучше ли сказать ему о том, о чем я даже не осмеливался думать: что внезапная и необъяснимая смерть матери повлияла на его психику и сейчас ему требуется помощь психиатра.

– Папа, ты разрешишь? Я знаю, что был плохим сыном… Все так перепуталось, мы спорили…

Раздался стук в дверь и в комнату вошла Леора с телеграммой в руках.

«Прилетаю сегодня с женой и кучей ее родных. Встречайте овациями, криками радости и барабаном. Целую. Ронни».

Эта новость оглушила меня. Ронни, убежденный холостяк, женился! И так неожиданно… В первый момент я позабыл и о Билле, и о его проблемах. Но уже через минуту я опустил телеграмму и посмотрел на сына.

– Извини, Билл. Это Ронни. Можешь представить, он женился! Через несколько часов он прилетает, я должен его встретить.

Это была самая большая ошибка, которую я только мог допустить, зная почти болезненную антипатию Билла к Ронни. Билл выпрямился. Его лицо, всегда приветливое и искреннее, вдруг вспыхнуло гневом.

– Ронни! – воскликнул он. – Боже мой! Я прихожу к тебе с очень важным делом, а ты только и можешь думать, что о своем великом Ронни! Ты готов по первому его зову мчаться куда угодно, хоть на край света!

– Ронни приезжает, – ответил я. – Что же по-твоему я должен делать?

– По-моему? Думаю, что тебе виднее. Так что же а моим Римом? Ради Бога, неужели ты не можешь сразу решить?

– Черт возьми! Что я по-твоему такое? Автомат, чтобы выбрасывать доллары, когда тебе в голову влезет какая-нибудь дурацкая идея? Как я могу с наскоку решать твои проблемы?

Он обидчиво вытянул нижнюю губу.

– Так сколько времени тебе потребуется?

– Не знаю…

– Но Сильвия хочет знать. Сильвия…

– Сильвия должна будет подождать. Заодно напишет еще несколько стихотворений в «Литературное Ревю».

И вдруг мне стало стыдно. Снова вернулось теплое чувство к сыну. Я положил руку ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Прости, – сказал я. – Нет смысла доводить друг друга до бешенства. Я подумаю серьезно и сообщу через пару дней. Оставь мне твой телефон, и я позвоню. Договорились?

Он пристально посмотрел на меня, потом подошел к столу, взял лист бумаги и большими цифрами написал номер телефона.

– Пожалуйста. Позвони, если соизволишь быть в лучшем настроении. А теперь передавай привет своему любимому другу Ронни – Гитлеру, Наполеону, Казанове, Шелдону.

Он проскользнул мимо меня, быстро вышел и захлопнул дверь.

Глава 2

По дороге в аэропорт я старался не думать о Билле. Впрочем, известие о женитьбе Ронни постепенно отвлекло от мыслей о сыне. Сам факт, что он женился тайно и так скоропалительно, уязвил мое самолюбие и посеял какое-то беспокойство. Прекрасно зная Ронни уже двадцать лет, я никогда не видел его даже на полдороге к алтарю. Десятки женщин, зарившихся на миллионы Шелдонов, ставили ему всевозможные ловушки, но Ронни с никогда не изменяющим ему чувством самосохранения умел избегнуть опасности и всегда возвращался к своему несколько странному, почти монашескому, уединению.

Я попытался представить себе миссис Шелдон и потерпел полное фиаско.

Когда я приехал в аэропорт, самолет уже приземлился, но пассажиры еще толпились в таможенном зале. Среди встречающих я разглядел бледное лицо Анни Шелдон, старшей сестры Ронни. Всю свою жизнь Анни посвятила брату, помогала ему в делах, вела его хозяйство. Она была некрасива, одевалась очень дорого, но довольно нелепо, в общем, являлась полной противоположностью своему блистательному брату. Я знал Анни много лет, но никогда особо ею не интересовался, хотя Фелиция дружила с ней, и Анни очень тяжело переживала ее гибель. Когда-то у Анни был жених, – который умер перед, самой свадьбой, осталась только потускневшая карточка в стиле Рудольфа Валентино на столике у ее кровати. Для нас она была просто Анни, добрая старая Анни, обожающая Ронни и добросовестно, хотя и немного беспомощно, хозяйничающая на приемах, которые устраивал ее брат.

Увидя меня, она улыбнулась.

– Как живешь, Жак? Ты получил телеграмму?

– Да. Ну и новость! Так кого же он в конце концов выбрал?

– Понятия не имею. – Анни теребила перчатки, что было признаком ее волнения. – Со дня отъезда он мне не писал. Это так на него похоже! Только что-то необычайное могло заставить Ронни написать письмо.

Я думал о том, как Анни перенесет вторжение другой женщины на 58-ю улицу, всматривался в ее отекшее милое лицо, немного растрепанные волосы и чудесный голубой мех.

Дверь таможни отворилась. Ронни я заметил сразу, его трудно было не заметить. В любой толпе он выделялся изяществом, раскованностью и абсолютной уверенностью в себе. На нем был темный костюм и черная шляпа. Пятимесячное пребывание в Англии не прошло для него бесследно, и сейчас он выглядел как истинный англичанин. Он вел под руку женщину, казавшуюся до абсурда неизящной.

Ронни наконец нас заметил, помахал зонтиком, бросился к нам, подхватил Анни, похлопал меня по плечу. Как всегда при встрече после долгой разлуки он вел себя – как большая легавая собака.

– Анни, дорогая… Старина Жак…

Женщина топталась рядом. Она была мала ростом, немолода, лет около сорока, и казалась совершенно растерянной, сбитой с толку. Я даже не понял, красива ли она. Только отметил простые нитяные чулки, туфли на низком каблуке, ужасный плащ с кусочком коричневого меха вокруг шеи и соломенную шляпку, похожую на чепчик девушек-коровниц. Я ошарашенно посмотрел на Ронни.

А тот уже освободился от объятий Анни и обхватил за плечи странную женщину, заискивающе улыбаясь ей.

– Это, дорогие, моя теща, Нора Лейгтон, прибывшая из Шропшира. Мой ангел-хранитель, заботливый и хлебосольный. Считает, что невнимательность – самый страшный грех.

Нора Лейгтон покраснела, как маленькая девочка. Она была похожа на хрупкую розу.

– Ронни всегда меня дразнит, – робко сказала она. – А вы – Анни, правда? А вы, наверное, Жак? Очень рада, что познакомилась с вами.

Лейгтон… Знакомая фамилия. Базиль Лейгтон, тот самый английский писатель, именем которого пестрели телеграммы Ронни. Это его литературные права мы должны были представлять.

Тем временем к нам подошли еще трое: шестидесятилетний мужчина с лысой головой и испанской бородкой, низенькая женщина с короткими седыми волосами, некрасивым лицом и глазами фокстерьера и, наконец, темноволосая девочка, которую я принял за ученицу.

– Вот они! – Ронни повернулся к мужчине: – Это мой тесть Базиль Лейгтон. – Потом он указал на женщину: – Это леди Филлис Брент. А это, – он наклонился и нежно поцеловал лоб девочки, – это Жанна, моя жена.

Наверное, я был неисправимый растяпа, но мысль о том, что эта девочка может быть женой Ронни, ни на минуту не пришла мне в голову.

На первый взгляд ей можно было дать не больше двенадцати лет. Теперь, присмотревшись, я понял, что причиной моей ошибки был стиль ее одежды. Маленькая шляпка на голове, похожая на перевернутую мисочку, могла бы вполне сойти за элемент школьной формы, а синий строгий костюм сглаживал женственность бюста.

Жанна Шелдон смотрела на нас своими ярко-синими глазами. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Ее молодость и свежесть были так вызывающи, что Ронни, казавшийся мне идеалом мужской красоты, вдруг сразу потерял весь свой блеск, и выглядел рядом с ней жалким стариком.

Начались взаимные представления. Рукопожатие этой маленькой женщины неожиданно оказалось крепким, почти мужским.

– Видишь, Жак, Лейгтоны ходят стаями. Они настолько очаровательны, что совсем покорили меня. Анни, дорогая, размести их всех наверху, в квартире тетки Лиззи. Ты так прекрасно умеешь устраивать подобные-дела.

Он болтал без умолку. Много раз я видел Ронни в состоянии эйфории, но такое горячечное возбуждение… Это было что-то новенькое.

Я смотрел на окружавшее его семейство Лейгтонов и думал: «Долго ли они пробудут здесь? Неужели останутся навсегда?»

В доме на 58-й улице мы выпили по бокалу шампанского и сели завтракать. Анни по обыкновению, без всякого шума и суеты, организовала великолепный завтрак. Также тихо она разместила гостей в верхнем этаже дома.

Ронни был возбужден и весел, а меня почему-то томили скверные предчувствия. Даже для Ронни, с его экстравагантностью, порывами, капризами, приезд без предупреждения, да еще с женой и тремя родственниками, был поступком из ряда вон выходящим. За завтраком он ни словом не обмолвился о женитьбе, зато беспрерывно говорил о Базиле Лейгтоне. Как я уже догадался, это был тот автор, права которого мы должны были представлять и произведений которого я еще не успел просмотреть.

Импульсивность вообще была стилем работы Ронни. В то время как я медленно двигался вперед, закладывая фундамент для того, что казалось мне полезным и нужным для издательства, Ронни как будто держался вдали, но вдруг взрывался, открывая нового «гения». В истории фирмы «Шелдон и Дулитч» таких открытий было больше дюжины, но только пять «гениев» оправдали себя, остальные оказались роковой ошибкой.

Новым открытием Ронни был Базиль Лейгтон.

– Это потрясающе, Жак! Посмотри на этого человека. Он написал три необыкновенно захватывающие повести. Ничего подобного я уже давно не читал. Правда, они все изданы в Англии, но ни одна не произвела фурор. И этот человек, необыкновенный, настоящий гений, прозябал вместе со своими женщинами в какой-то хижине, где-то в забытой глуши. Это величайший скандал в истории английской литературы. Но теперь все будет по-другому. На лице Ронни сверкала улыбка. – Мы восстановим Справедливость…

Я привык к его экзальтации и научился правильно реагировать. Но реакция Лейгтон а меня озадачила. Считается, что англичане очень скромно относятся к похвалам, которые перед ними расточают. Лейгтоны же принимали гимн Ронни как нечто должное.

– Черт возьми! – говорил Ронни. – Самый выдающийся талант Англии– и только американец в этом разобрался!

Жена и дочь Лейгтона завтракали молча, словно гений Базиля был так очевиден, что разговор об этом значил так же мало, как прогноз погоды. Мне даже показалось, что эта семейка относится к Ронни слегка покровительственно.

Возбуждение не оставило Ронни и тогда, когда все перешли в гостиную.

Этот зал всегда волновал Фелицию. Там была прекрасная композиция из дерева и гипса Пикассо, негритянские фигурки из Кении и целая коллекция Танги.

Угощая нас ликерами, Ронни сообщил, что Базиль написал пьесу. Это нечто выдающееся, мой брат Питер, который руководил театром на Бродвее, непременно должен с ней познакомиться.

– Жак, старина, я знаю, что они очень заняты, но может быть, удастся пригласить их сегодня на ужин? Базиль бы почитал свою пьесу. Меня просто распирает от нетерпения.

Я знал, что Питер и Ирис ищут новую пьесу и не сомневался, что они ухватятся за любую возможность.

– Хорошо, я позвоню им, – ответил я Ронни.

– Прекрасно! Устроим прием. Но вы должны прийти всей семьей.

Значит, с Биллом, который был крестником Ронни. Однако Ронни еще ничего не знал о нашей ссоре. Это случилось после его отъезда в Англию. Меня всегда подкупала в Ронни его искренняя привязанность к Биллу. Он совсем не хотел замечать его грубостей и делал все, чтобы завоевать его любовь. Я знал, что Билл будет упрямиться, а Ронни почувствует себя глубоко задетым, если его крестник не проявит уважения к его молодой жене. В душе я злился на Билла. Вот несносный мальчишка! Но на этот раз я заставлю его подчиниться.

– Я приведу его, – пообещал я.

– Вот и прекрасно.

Ронни подошел к жене и посмотрел на нее с тем же восторгом, какой я заметил еще в аэропорту.

– Боже мой! – Миссис Лейгтон перевернула рюмку коньяка себе на колени. Ронни бросился к ней и стал заботливо вытирать пятно своим платком. Миссис Лейгтон покраснела от смущения. – Ах, дорогой, какая же я неловкая!

– Чепуха, не обращай внимания. Этот костюм ты носишь последний день. Я уже говорил с Базилем, и с понедельника займусь вами. Приодену весь клан Лейг-тонов с головы до ног. Пароходы с нарядами поплывут со всех кондов света, а нужда канет в прошлое вместе с жизнью в Шропшире!

– Нет, Ронни, – ответила миссис Лейгтон. – Это все лишнее. Ты и так слишком много сделал для нас.

Я посмотрел на мистера Лейгтона, который милостиво разрешил Ронни потратить кучу денег на свою семью. Писатель снисходительно улыбался…

Мне стало душно. Я встал, извинился и вышел в холл. Ронни провожал меня. Лицо его все еще горело восторгом, но в его глазах я прочел хорошо мне знакомое выражение растерянности и страха за будущее.

– Надо было вызвать тебя, старина, но честно говоря, я боялся, что ты отнесешься ко всему этому с неодобрением. Ты так любишь во всем выискивать недостатки! Но они чудесны, все без исключения! Мне еще не приходилось встречаться с такими милыми людьми. Теперь, когда ты их узнал, что скажешь?

Когда я их узнал! Кого? Молчаливую девушку и гроздь паразитов, сумевших, как видно, использовать улыбку судьбы? Я знал, что все мои замечания бесполезны и могут быть растолкованы как зависть. Если бы я даже сказал Ронни, что вся эта афера сбила меня с толку, это ни к чему бы не привело.

– Жанна мне кажется очень милой, – беспомощно сказал я. – Она красива.

– Правда, красавица? – живо подхватил он. С его лица сошло выражение неуверенности. Он схватил со стола статуэтку, полную застывшей грации, с юным, слегка улыбающимся профилем. – Замечаешь сходство? Жанна – истинный двойник этой статуэтки, верно? Я заметил это сразу, как только ее увидел.

Я понял, что больше разговаривать не о чем, и почувствовал, что над нами сгущаются тучи.

Глава 3

Из дома я позвонил Питеру и Ирис, которые охотно приняли приглашение Ронни, а потом набрал номер Билла. Признаюсь, мне очень не хотелось этого делать, но в то же время меня злила собственная трусость. Против ожидания мой сын оказался необыкновенно податливым. Он, очевидно, думал о Сильвии Ример и о будущей поездке и поэтому решил не ссориться сейчас по пустякам.

– Все в порядке, папа, конечно буду.

Я прибыл на 58-ю улицу в половине восьмого. Лейгтоны принарядились в вечерние туалеты, и тем не менее весь их облик нес на себе неистребимый отпечаток анахронизма и провинциальности.

Базиль Лейгтон, облаченный в старомодную визитку, изо всех сил играл роль непризнанного гения, сопровождаемого постоянной свитой – миссис Лейгтон и леди Филлис, слишком декольтированными и чересчур напудренными. Но Жанна!.. От ее апатии не осталось и следа. Она была очень оживлена, глаза горели, и внутренний свет словно освещал ее изнутри.

На ней было немодное бальное платье из красного шифона, перешитое из материнского, но она держалась в нем, как принцесса. Выбор Ронни становился мне понятным.

Вскоре пришли Питер и Ирис, а вслед за ними и Билл. Мой сын знал, что Ронни предпочитал видеть своих гостей в вечерних туалетах, поэтому, видно, и решил подчеркнуть свою принадлежность к богеме, демонстративно надев спортивный пиджак в Серую с черным клетку и спортивные брюки. Зато его манеры были безукоризненны.

Он произнес все полагающиеся слова, с утонченной изысканностью представился жене Ронни и ее родне и юный, светловолосый, безразличный отошел к своей тетке Ирис, которую он очень любил.

Ужин прошел великолепно. Ронни прямо-таки искрился счастьем. За столом царила Ирис, одна из немногих актрис, которые умели быть прекрасными не только на сцене, но и в быту.

После ужина следовало чтение пьесы. Базиль Лейгтон ушел наверх за рукописью, а Ронни обратился к жене:

– Моя дорогая, твой отец наложил вето на присутствие младшего поколения во время чтения пьесы. Может, ты пригласишь моего крестника в библиотеку и немного поболтаешь с ним? Познакомишься с Биллом Дулитчем и узнаешь, каким должен быть молодой американец. – Жанна покраснела. К моему удивлению, и Билл тоже, Они вышли из комнаты, а вскоре явился Базиль с рукописью.

Началось чтение. Совсем неожиданно рядом с Базилем уселась не его жена, а Филлис Брент. Ее положение в семье казалось странным: глядя со стороны, можно было подумать, что именно Брент является музой гения. Миссис Лейгтон совсем стушевалась и примостилась где-то в углу со своими спицами.

Пьеса называлась «Безграничная ночь смерти». От этого названия так и несло претенциозностью. Вообще говоря, шекспировские цитаты в качестве заглавия меня всегда злят, и я приготовился к тому, что пьеса мне не понравится. Но время шло, звучал высокий менторский голос Лейгтона, и сомнения закрались в мою душу; сомнения перешли в недоумение и, наконец, я почувствовал растерянность. Фабула, если она вообще существовала, повествовала о людях при английском дворе. Люди эти без конца говорили о каких-то своих переживаниях, а– во втором акте они начали приходить к убеждению, что все они мертвы.

Может быть, творение это имело литературные достоинства, но для коммерческих задач издательства было безнадежным. Чтение длилось бесконечно долго и закончилось далеко за полночь.

Ронни, несмотря на свой энтузиазм, вел себя очень тактично. Он не задал ни одного вопроса, а принялся сам обсуждать с Базилем достоинства пьесы. В дискуссии приняла участие леди Брент. Ее высказывания были так восторженны, что создавалось впечатление, что мы видим перед собой по меньшей мере нового Шекспира.

Питер и Ирис выдавили из себя какую-то бледную похвалу, но Ронни не дал им договорить, чем избежал неловкости.

– Нет, нет, я не хочу, чтобы вы сразу высказывали свое мнение, не обдумав его хорошенько. Это ведь не обычное произведение. Мне хочется, чтобы вы подумали, Это пока все. Встретимся еще раз через пару дней.

И он тактично перевел разговор на другую тему.

Пора было уходить. Я направился в библиотеку за Биллом. Дверь была закрыта, но поскольку в доме Ронни я чувствовал себя своим человеком, мне не пришло в голову постучать. Я нажал ручку двери и вошел. Билл и Жанна сидели на диване в дальнем конце комнаты. Они сидели ко мне в профиль и смотрели друг другу в глаза. В их позах не было ничего предосудительного, они сидели на расстоянии метра друг от друга, но в напряженном положении молодых тел было столько необычного, что вся эта большая полутемная комната казалась насыщенной дразнящей интимностью.

– Билл, нам пора! – громко сказал я.

Они медленно повернулись. Сомневаюсь, чтобы они сразу осознали действительность, так торжественны были их лица. Глаза у обоих блестели, губы были полуоткрыты. Так, должно быть, выглядели Ромео и Джульетта после первого бала у Капулетти. Меня охватило чувство беспомощности. Никогда еще не приходилось мне видеть такой открытой, обнаженной любви. Я подумал: это самое худшее, что могло случиться.

Все это длилось не более двух секунд. Потом вошел Ронни и положил мне руку на плечо.

– Ну, пора, старина, укладывать наших деток в кроватки…

«Боже мой, все потеряно», – подумал я. Но Билл и Жанна уже опомнились. Билл, вполне овладев собой, встал с дивана и подошел к нам.

– Покойной ночи, Ронни. Прекрасный был прием. Я рад, что ты вернулся.

Ронни дружески улыбнулся. Я был уверен, что он ничего не заметил. Билл прошел со мной в холл, где нас ожидали Питер и Ирис.

Уже в машине Ирис сказала:

– Жак, что это за пьеса? – Она повернулась к мужу. – Питер, ты понял хоть что-нибудь?

– Я считаю это бездарным бахвальством. Вы с Ронни, конечно, можете это издать как величайшее произведение искусства. Но неужели у них не хватает ума, чтобы понять, что на Бродвее нет директора театра, у которого нашлось бы место для этой пьесы даже в корзине для бумаг?

– Ронни очень увлекается, – буркнул я.

– Может, это потому, что он женился на его дочери? – предположила Ирис. – Жак, дорогой, тебе придется самому справляться со всем этим. У нас с Питером не хватит смелости. Передай, что мы оба под сильным впечатлением и так далее, но… Боже мой! Неужели же никто не сможет написать хорошую пьесу с красивой ролью для красивой стареющей актрисы? Что за странные люди? Эта Филлис, что она представляет? Жена производит впечатление чарующей девочки. Но почему она так молода, Жак? Я не считала Ронни способным на такое…

– Для меня это тоже было полной неожиданностью.

– Чего только не бывает! Жак, дорогой, ты не хочешь с нами выпить?

– Нет, спасибо. Я очень устал.

– Неудивительно, после такой пьесы. Ну до свиданья, дорогой. Скоро увидимся. Покойной ночи, Билл. Почему ты не заходишь к нам? Скверный мальчишка!

Питер и Ирис уехали, а мы с Биллом остались на тротуаре. Билл засунул руки в карманы брюк, его волосы блестели в свете фонаря. Никогда я еще не чувствовал себя так неловко в присутствии собственного сына.

– Билл, я позвоню через пару дней… по твоему делу… – наконец выдавил я.

– Что? По какому делу?

– Твоя поездка в Рим. Думаю, я соглашусь… я позвоню.

– Рим?.. Ах, да. Ну хорошо. Покойной ночи, папа.

Он не оглянулся. Просто пошел вперед как лунатик.

Я долго не мог уснуть и все раздумывал над тем, что увидел в библиотеке Ронни. Эти мысли привели к воспоминаниям о собственной трагедии. Некоторое время я как будто освободился от них, но в эту ночь кошмар вновь овладел мной. Снова зазвучали показания свидетелей: «Она казалась совсем спокойной, потом бросила сигарету, встала, разгладила юбку и прыгнула».

И передо мной с новой силой встал вопрос: «Почему? Что случилось? Как я мог довести ее до этого? Где причина?» Снова и снова наша семнадцатилетняя семейная жизнь разворачивалась передо мной, как карта. Где ключ от загадки, найду ли я его? Мне казалось, что любовь наша была такой ясной, чистой. Я влюбился в Фелицию с первого взгляда. Тогда я только пришел к Ронни, и он пригласил меня к себе на 58-ю улицу на рюмку водки. Фелиция была у Анни. Они обе состояли членами какого-то литературного клуба, и Фелиция зашла к ней, чтобы о чем-то договориться. Она мне сразу очень понравилась. Фелиция была на три года старше меня и жила одна в Нью-Йорке. Родители ее умерли, оставив ей немного денег. Мне было всего двадцать два года, и я считал, что мужчина обязан содержать женщину, поэтому эти деньги меня смущали. Но мы оба были влюблены, и деньги отошли на задний план. Мы, обвенчались, и год спустя родился Билл. Мы оба были не особенно коммуникабельны и довольствовались обществом друг друга. Даже с Ронни и Анни мы встречались только тогда, когда в этом была необходимость. Питер и Ирис называли нас неразлучниками. Фелиция никогда не была до конца откровенной. Но для меня ее простота и сила были той скалой, на которой держалась наша жизнь. Я не только любил ее, я уважал ее непоколебимую честность. Билл с раннего детства боготворил мать. Между нами никогда не было не только ссор, но и недоразумений. И внезапно, после семнадцати лет, прыжок…

Давно прошло время, когда я утешался– мыслью, что причина ее самоубийства – вне нашей семьи. Ведь она прекрасно знала, что я разделил бы с нею любую беду. Но она не доверилась мне. Не оставила даже письма. Она покончила с собой, не считая нужным сказать, почему она это сделала, а отсюда вытекало, что причина крылась во мне самом.

Разве я требовал от нее слишком многого?

Или она не вынесла силы моей любви к ней, моей веры в нее?

Эти вопросы вспыхнули с новой силой. Я зажег свет, закурил. Ничего не помогало. Мысли о Билле угнетали меня. Если бы рядом была Фелиция… Впрочем, если бы она была жива, Билл и сам нашел бы выход из положения. Но сейчас,все зависело от меня. А что я могу сделать? Отослать Билла в Рим? Пожалуй, это самое лучшее. Но не потеряю ли я сына навсегда? А может, все будет хорошо? С этой мыслью я погасил свет и наконец-то заснул.

Глава 4

Несколько дней я не звонил Биллу, он тоже молчал. Я почти успокоился; Ронни не появлялся в издательстве, только сообщал иногда по телефону, как он безмерно счастлив. Из Англии пришли три повести Базиля Лейгтона, которые мы обязались издать. Я отдал их на рецензию двум моим сотрудникам; одному они понравились, у другого вызвали разочарование и злость.

Я сам был занят другими делами и дал повести моей секретарше Магги Стейнс, с которой за долгие годы работы у нас сложились теплые, дружеские отношения. Спустя два дня Магги возвратила рукописи.

– Я считаю это шарлатанством, и шарлатанством того рода, на которое легче всего поймать Ронни. Ведь при всем своем чутье он, скажем прямо, несколько наивен.

Наконец и я прочел эти книги и был порядочно озадачен. Они страдали теми же недостатками, что и пьеса, Ткань повествования рвалась, сюжет рассыпался, диалоги вязли в тягучей, тяжеловесной лексике, и весь смысл куда-то ускользал… На свой страх и риск я не решился бы издать эти книги, но материальное положение фирмы Ронни легко позволяло подобный эксперимент даже в том случае, если это издание осядет на балансе мертвым грузом. Меня беспокоило другое: никогда еще Ронни не заходил так далеко-для своих ископаемых «гениев». Он никогда не женился на их дочерях. Мое беспокойство возросло еще больше, когда Ронни, словно ураган, ворвался в издательство.

В течение двух часов он бегло просматривал все, что мы сделали в его отсутствие, потом начал разговор о Базиле Лейгтоне.

– Я уже устроил Базиля, старина. Они будут бесплатно жить в квартире тетки Лиззи, плюс тысяча долларов ежемесячно в течение десяти лет.

Ронни ожидал, что это известие меня ужаснет. Это было написано на его лице. И поэтому, чтобы остановить мои возражения, он сопроводил свое сообщение беспорядочной болтовней:

– Ты, старина, не огорчайся. Это не за счет фирмы, все расходы я покрою личным капиталом. Я всю жизнь искал настоящий талант, талант, который сам не может пробиться и ему необходим меценат. Бог мой, что из того, что сидишь на деньгах и не можешь со всем своим капиталом хоть раз в жизни сделать что-то полезное, выдающееся. Может быть, позже, я дам ему больше. Но для начала, думаю, тысячи ежемесячно будет достаточно. Ты понимаешь, я не хочу его слишком баловать. Между прочим, ты прочитал его повести. И как пьеса? Ты говорил с Питером и Ирис?

Не лукавя, я поделился с ним своими опасениями, сказал также, что хотя пьеса Питеру понравилась, но для театра она не подходит. Мне не удалось погасить его пыл. Когда дело касалось «гениев», Ронни был крепок, как скала.

– Я понимаю, значит, пьеса слишком талантлива для такого театра, как театр Питера. Жаль. Но я это понимаю. По правде сказать, я даже доволен. Я сам поставлю эту пьесу. Ну, а если говорить о повестях…

Он улыбнулся. Противоречить Ронни не было смысла. Он пригласил меня на ужин.

– Ну, мне пора! Надо еще раз взмахнуть моей волшебной палочкой. Сегодня очередь Филлис. Будем ее реставрировать с ног до головы!

– Кто она, эта Филлис?–-поинтересовался я.

– О, это фантастическая женщина! – Ронни снова загорелся. – Это чудесный продукт старой Англии! Старая дева, посвятила свою жизнь служению гению! Она очень важная особа – дочь лорда. Много лет назад она влюбилась в первую повесть Базиля и переехала к ним жить. У нее собственный небольшой доход, так что фактически вся семья жила на ее средства. Она удивительная, верно? У нее золотое сердце, и Базиль не может без нее работать. Это он настоял, чтобы она ехала с нами, и я очень доволен этим. Добрая, старая Филлис! Она будет хорошим экспертом при покупках.

Он вышел. Я пытался разобраться во всем и, наконец понял, почему Лейгтоны так очаровали Ронни. Он был очень богат и жил в замкнутом мирке людей, похожих на него. Лейгтоны принадлежали к другой среде и были будто созданы для того, чтобы поощрять его щедрость, его восторг перед всем новым и… его безделье. Необыкновенно красивая девушка, ее гениальный отец и ко всему еще дочь лорда – каждый из них – индивидуальность, а вместе –; без гроша, готовые принять любые крохи, которые им пожертвуют. Ничего удивительного, что он захотел стать их спасителем.

А если я преувеличиваю? Может быть, Лейгтоны не были такими, какими я их считал? Но мне не нравился этот новый энтузиазм Ронни, доходивший до самозабвения, по словам Анни – так «не похожий на Ронни». Не нравилась мне также скромная улыбка Базиля Лейгтона, и главное, я старательно гнал от себя мысли о Билле и Жанне.

В тот же вечер я пришел к Ронни на ужин. Нас было только четверо: Ронни, Жанна, Анни и я.

– Базиль уже начал новую книгу, старина. А когда он работает, то никуда не выходит. Нора и Филлис тоже не придут – Филлис создает ему настроение, а Нора поит чаем.

Наконец я увидел и первые плоды деятельности Ронни: Жанна была ошеломляюще изысканна в черном платье. Драгоценный гарнитур из изумрудов довершал метаморфозу. Эта ослепительная элегантность как бы прикрывала ее девичью свежесть. Сейчас у нее был вид богатой дебютантки с Лонг-Айленд.

Хотя она прекрасно знала, что я самый близкий приятель Ронни, да к тому же гость этого дома, она почти не обращалась ко мне.

Анни была не в духе и сразу после ужина ушла к себе. Жанна тоже пожаловалась на усталость. Я собрался уходить, но Ронни настоял, чтобы я остался. Нежно поцеловав жену, он увел меня в библиотеку. Впервые он свободно говорил о Лейгтонах, и наконец я узнал, как он встретился с ними. Он жил в «Кларидже», и в один прекрасный день его посетила миссис Лейгтон.

– Никогда до этого я не встречал ее, никогда ничего не слышал о Базиле. Она сидела в холле «Клариджа», похожая на княгиню и на уборщицу одновременно. Она подошла ко мне, краснея до корней волос: «Извините, я знаю что это бесцеремонность. Ведь вы Ронни Шелдон, верно? Думаю, мы можем быть полезны друг другу. Видите ли, мой муж гениален».

Ронни был заинтересован таким вступлением и пригласил ее в свой номер. Она оставила три повести Ба-зиля, сказав при этом: «Если они вам понравятся, то, может быть, придете к нам с визитом? Живем мы очень скромно, но Базиль будет рад. Мы вас знаем как известного издателя».

– Повести привели меня в восторг и я, конечно, поехал в Шропшир. И ты поверишь? Нора все это придумала сама. Базиль ни о чем не имел понятия. Потом Нора мне говорила, что это был самый отчаянный шаг в ее жизни. Она истратила на билет последние деньги, и, если бы книги мне не понравились, им не на что было бы купить для Базиля писчей бумаги.

Хозяйство Лейгтонов в Шропшире Ронни описывал так, словно сделал какое-то важное открытие в верховьях Амазонки. Лейгтоны жили на маленькие средства Филлис и доходы от разведенйя кур. Курами занималась Жанна, а Нора вела дом. Она сама шила наряды, опекала гениального Базиля. Ну, а Филлис попросту была источником его вдохновения. Если денег хватало только на одну котлету, то она доставалась Базилю. Если оставалось одно ведро угля, то оно шло на обогрев комнаты Базиля. Его кабинет был лучшей комнатой во всем доме, в нем хранилось семейное серебро, которое никогда не уносили в ломбард, потому что Базиль любил пить чай из серебряного подстаканника. Все это выглядело фантастично. И среди всего этого –-Жанна!

Ронни мурлыкал, как довольный кот.

Когда я засобирался домой, было уже поздно. Ронни обнял меня.

– Знаешь, старина, в последнее время я много думал о тебе. Ты должен жениться.

Ронни никогда не вспоминал о Фелиции. На эту тему раз и навсегда было наложено табу. От неожиданности у меня перехватило дыхание.

– Знаешь, Жак, я думаю, что сейчас мы можем разрешить себе такую откровенность. Фелиция никогда не была достойна тебя…

Меня охватили гнев и возмущение. Пусть он любуется своей Жанной, если желает, но какое право имеет он говорить о Фелиции? Что вообще Ронни знал о Фелиции?

Он смотрел на меня с доброй улыбкой. Мне стало стыдно и я почувствовал к нему благодарность. Пора уже понять, что прошлое ушло и что Ронни имеет право нарушить табу.

Несколько дней спустя меня навестила Нора Лейгтон.

– К вам миссис Лейгтон, – сообщила Магги, – Она хочет с вами поговорить.

Нора вошла и села. На ней был скромный костюм, как мне показалось, – компромисс между былой бедностью и теперешним богатством. Глядя на нее, трудно было поверить, что она живет в центре Манхэттена.

Она сидела, неуверенно улыбаясь, как жена английского священника, которая пришла с визитом к новому настоятелю прихода.

– Надеюсь, что не помешаю вам. Я была здесь недалёко и подумала, что… Ведь вы вдруг Ронни и мне кажется, нам надо узнать друг друга поближе. Я только хотела пригласить вас к нам на чашку чая.

Я очень осторожно относился ко всем Лейгтонам, но сейчас вдруг понял, почему Ронни не устоял против атаки Норы Лейгтон в «Кларидже». Она держалась очень церемонно, но общий эффект был чарующим. Совершенно неожиданно для себя я ответил, что приду с удовольствием.

– Я так рада, так рада, – говорила она. – Но я не хочу отнимать у вас время.

– Я сейчас не занят, – ответил я.

– Как любезно с вашей стороны! Американцы так приветливы. И Ронни… Я не могу представить себе, сможем ли мы когда-нибудь отблагодарить его за все, что он сделал для нас. Все это налетело, как циклон. Но… я думаю, что это… тоже по-американски, верно?

Она говорила робко, но в ее голосе мне слышались нотки испуга и мне показалось, что вольно или невольно она пришла ко мне за моральной поддержкой.

– Да, американцы очень импульсивны, а Ронни особенно, – осторожно сказал я.

– Не могу вам передать, какой он был милый. Базиль всегда мечтал услышать о своих книжках то, что сказал Ронни. А Жанна? Я сомневалась… Вы знаете, она так молода, а Базиль поглощен своей работой. Он очень непрактичен. Но… – заколебалась она, – ведь все хорошо получилось, правда?

Она явно ждала, что я ее успокою. Забавно: она беспокоится о Ронни, а я – о Лейгтонах в жизни Ронни. И вдруг я подумал, что эта женщина – никакая не интриганка, она перестала казаться мне такой зловещей.

Возможно, она лишь являлась разменной монетой в ставке, сделанной ее мужем и Филлис. Не говорит ли во мне обыкновенная зависть? Почему дочь этой женщины не могла влюбиться в Ронни без всякого расчета? Разговор с Норой Лейгтон успокоил меня.

– Не вижу никаких причин для беспокойства, – улыбнулся я.

– В самом деле? Я так рада, что вы это говорите. Но мне пора уходить. Так мы вас ждем?

– Хорошо.

Назавтра я отправился к Лейгтонам на чай. Их апартаменты давно уже были отдельной квартирой. Старая Лиззи, тетушка Ронни, несколько лет назад жила там со своей компаньонкой. Ее смерть увеличила капитал Ронни на несколько миллионов. Квартира, имеющая отдельный вход и отдельный лифт, была так же шикарна, как и квартира Ронни. Нора Лейгтон проводила меня в гостиную, отделанную в викторианском стиле. Повсюду стояли вазы с цветами, из окна открывался прекрасный вид.

Домик в Шропшире казался им уже далеким прошлым. Филлис Брент сидела в глубоком кресле и читала, придерживая у глаз вызывающе немодный лорнет. Она была в дорогом черном платье с ниткой крупного жемчуга на шее.

Филлис подняла глаза от книги и отложила лорнет на стол.

– Вы оказываете нам честь своим визитом.

– Это я пригласила гостя, – покраснела Нора.

– Ты? А Базиль хотел мне прочесть новую главу. Это для него очень важно. Но отложим чтение на более поздний час. Приготовь-ка чай. Он обещал закончить к половине шестого.

Нора ушла. Меня поразил тон, которым разговаривала с Норой эта женщина. Но еще больше удивило, что Нора принимала это как должное. Неужели эта кукушка так крепко расселась в гнезде, что Нора с трудом осмеливается признаться в том, что пригласила гостя на чай? Очевидно, я слишком явно выказал недоумение, потому что Филлис пробурчала:

– Когда Базиль работает, очень важен ритм его труда.

– Я бы не хотел нарушать этого ритма.

Она пропустила мои слова мимо ушей и, окинув меня долгим взглядом, изрекла:

– Вы не скажете нам вашего мнения о пьесе?

– Нет, пока не скажу…

– И о повестях?

– Это дело Ронни, не мое.

– Почему же? Вы его компаньон. Или только подчиненный? В Америке ничего не поймешь.

– Надо не дать себя спровоцировать. Меня удивляла ее безграничная уверенность в себе: было.ли это следствием ее происхождения или же ролью первой помощницы гения? Я отдал всю инициативу в ее руки. Она интересовалась гонораром, который мы уплатим за повести, анализировала каталог издательства, дабы удостовериться, достойная ли это компания для Лейгтона. Мимоходом она коснулась и моего брата. Оказывается, Питер и Ирис слишком деловые люди, чтобы им можно было доверить пьесу Базиля. Наконец она посмотрела на часы и поднялась.

– Надо предупредить Базиля, он не любит неожиданных гостей.

Она исчезла, но ее твердая режиссерская рука была видна в том, что чай и Базиль появились одновременно.

Внешне Базиль очень изменился, исчезли следы литературной эксцентричности, за исключением, может быть, испанской бородки. На нем был очень дорогой костюм, гораздо дороже тех, какие себе мог позволить я, шелковая рубашка и галстук от Бронзини.

Пока Нора молчаливо разливала чай из серебряного чайника покойной Лиззи, а Филлис без стеснения скучала, Базиль пытался занять меня разговором.

Он был остроумен, находчив, занятен. Меня все время преследовала мысль: как я должен быть счастлив, что удостоен такой чести. Так мог разговаривать. Томас Гарди, ласково дающий интервью еще не оперившемуся журналисту. Непосвященному человеку не пришло бы в голову, что у этого писателя нет за душой ни гроша, что его вытянул из нужды каприз миллионера. В потоке снисходительных слов не было ни малейшего намека на то, что его жизнь недавно была иной, ни разу в его словах не промелькнуло ни тени благодарности по отношению к Ронни. Он был очень доволен решением своего мецената поставить пьесу, но его беспокоила мысль, смогут ли американские актеры полностью перевоплотиться в героев пьесы.

В этом маленьком домашнем мирке он был великим Базилем Лейгтоном, судьба которого определена, как движение кометы.

Невольно я начал поддаваться общему настроению. А может, они правы? Может быть, он и в самом деле гений? Но я был рад одному – что не имею к этой семейке ни малейшего отношения.

– Как хорошо, что вы пришли! – сказала Нора, вышедшая проводить меня.

– Был очень рад навестить вас,–-ответил я. – Но в следующий раз мне бы хотелось побольше поговорить с вами.

– Со мной? – искренне удивилась она. – Я надеюсь, что Филлис не была невежлива с вами? Она очень прямолинейная.

– Это главная черта ее характера? – Я давал ей возможность высказаться, но она скромно ответила:

– Филлис – необыкновенный друг. Если бы не она, Бог знает, что бы с ними было.

– Зато сейчас все прекрасно.

– Да, конечно.

– И все они обязаны вам этой переменой!

– Мне? Почему?

Ей явно не хотелось говорить об этом, и я не стал настаивать. Она взялась за ручку двери. Боже мой! Уже много лет я не видел у женщин таких натруженных рук. В душе шевельнулась жалость к этой скромной измученной женщине. И я впервые позавидовал Лейгтону.

– До свидания! Вы к нам еще придете, правда?

– Охотно, – ответил я любезностью на любезность.

Дома меня встретила Леора. Вид у нее был озадаченный.

– Билл вернулся, – сообщила она. – Насовсем.

Билл лежал на диване в столовой и курил. Увидев меня, он лениво поднялся.

Я ждал неприятностей, был полон неспокойных мыслей о Жанне Шелдон и Риме. Но то, что я увидел, явилось для меня полной неожиданностью.

Билл был очень суетлив, несколько робок, но очень мил. Он решил, что поездка в Рим бессмысленна, что также бессмысленно ему уезжать от меня и, вообще, к чему эти недоразумения между нами.

– Не знаю, что со мной случилось, по всей вероятности, псих нашел. Папа, я на самом деле не хочу быть таким. Давай покончим со всей этой историей? Ведь писать я могу и здесь с таким же успехом, а может и лучше.

Звонок в дверь не дал мне ответить.

Леора пошла открывать, и в комнату вошли Ронни и Жанна в вечерних туалетах.

– Извини, что так неожиданно ворвались к тебе, старина, но мы идем на очень скучный прием. Я решил заглянуть к тебе и сообщить последние новости. Из Джорджии звонила Гвендолен Снейгли, она закончила книгу. Ты понимаешь, что это значит.

Я понимал. Гвендолен была о себе такого высокого мнения, как и ее поклонники-критики. Каждый раз, когда она заканчивала книгу, Ронни, в которого она по-своему была влюблена, должен был ехать в Джорджию и разбирать страницу за страницей ее новое величайшее произведение. Такая сессия обычно продолжалась недели две. Ронни беспомощно улыбнулся:

– Ты знаешь эту мадам Снейгли, старина. К ней нельзя везти молодую красивую жену. Один взгляд на Жанну – и она повернется на сто восемьдесят градусов, чтобы бросить якорь у Гарнера. Поэтому я и пришел. Ничего не поделаешь! Завтра утром еду в Джорджию. Слушай, Билл! – обратился он к сыну. – Базиль с головой ушел в работу над новой книгой, поэтому Нора и Филлис тоже заняты сверх нормы. Меня же угнетает мысль, что брошенная Жанна будет одиноко слоняться по дому. У тебя какие планы на ближайшее время? Может, найдешь время, чтобы показать ей город?

Билл был крестником Ронни и ровесником Жанны и поэтому предложение Ронни было вполне естественным, но у меня внутри все похолодело. Ни один, ни другая даже не обменялись взглядами, но румянец на лице Жанны и равнодушие Билла укрепили мои подозрения. Не слишком ли это показное равнодушие? И это неожиданное возвращение домой… Неужели это только рассчитанный маневр? Может, он уже встречается с Жанной? Может, это Жанна сообщила ему, что Ронни уезжает? Стыдясь своих подозрений я смотрел на эти молодые загадочные создания, упорно не обращавшие внимания друг на друга. Ронни ждал ответа Билла.

– Ну, как? Можешь ты это сделать? Я был бы тебе так благодарен.

– Конечно, могу, – спокойно ответил Билл.

– Хороший ты парень! Покажи ей город, покажи все, для чего я уже слишком стар: ночные клубы, радио-сити, остров Конвей и вообще все современные чудеса.

– Хорошо, – согласился Билл. Он даже не поднял глаз от своих ногтей. Жанна не отрывала взгляда от мужа.

Шелдоны собрались уходить. Ронни махнул мне рукой на прощание:

– Дорогие детки, до свидания! Молитесь за меня, ведь я попаду в лапы грозной Снейгли!

Глава 5

Догадки о сговоре Билла с Жанной ни на чем не основывались. У меня не было никаких доказательств, а полагаться только на свои подозрения не приходилось. И без того мои отношения с сыном были достаточно напряжены. Его возвращение домой могло быть вполне искренним. Я не хотел, чтобы эти отношения испортились снова, поэтому принял другое решение, как мне казалось, единственно верное. На неделю я практически отказался от работы, привлек Питера и Ирис и взял на себя обязанности развлекать Жанну.

Впятером мы делали все, что можно было придумать. Музеи, выставки, ежевечерние театральные спектакли, ночные клубы… Жанна покорно подчинялась всем нашим затеям и никогда не давала понять, что предпочитает общество Билла кому-либо из нас. Похоже, она уделяла мне внимания больше, чем остальным. Я начал верить, что все мои подозрения – следствие неврастении и что я слишком все преувеличиваю.

Наконец эти бесконечные экскурсии стали надоедать. Первой не выдержала Ирис. После шестой по счету веселой ночи она сказала:

– Жак, дорогой, это очень симпатичное времяпровождение, но если я буду продолжать осматривать город, то непременно подложу под него бомбу! Спасибо, мой дорогой! Теперь мы с Питером будем отсыпаться целую неделю.

Вечером, после отказа Питера и Ирис Билл предложить съездить с Жанной на остров Конвей. Я тоже порядком выдохся, но решил выдержать эту пытку до конца. Я думал пригласить в нашу компанию Анни, но она была слишком неподходящая фигура. И тогда я позвонил Норе Лейгтон. Ее голос казался деревянным и испуганным:

– Большое спасибо. Остров Конвей? Это вроде нашего Луна-парка, да? Я боюсь, что слишком стара для этого. Кроме того, Базиль не любит, когда я ухожу из дома во время его работы.

Итак, я остался в компании с Биллом и Жанной.

Едва нас подхватила гуляющая толпа, как Жанна очень оживилась, в блеске юпитеров, при звуке громкой музыки лицо Жанны расцвело, как у ребенка. Она хотела попробовать все: есть мороженое, ездить на карусели, играть в электропокер… Она дразнила меня, заражала своим весельем. На чертовой узкоколейке, где было особенно людно и шумно, они исчезли. Я ждал их у выхода, метался в поисках более часа и, наконец, неожиданно натолкнулся на них.

Они стояли у тира. На руке у Жанны висела какая-то ужасная индийская кукла. Они стояли обнявшись и целовались так, как с самого сотворения мира не целовалась еще ни одна пара. Меня залихорадило. Я подошел к ним.

– Билл, – окликнул я. Они опомнились. Лицо Жанны преобразилось. Билл захлопал глазами, вызывающе посмотрел на меня и демонстративно обнял Жанну.

– Я люблю ее, – просто сказал он.

– Вернемся лучше домой, – ответил я.

В вагоне подземки никто из нас не проронил ни слова. Мы с Биллом отвезли Жанну на 58-ю улицу и вернулись. Я приготовил себе выпивку и понес рюмку Биллу. Но он отказался.

– Выпей, Билл! – сказал я.

– Нет, не хочу.

Его глаза горели. Он смотрел на меня так, словно я совершил преступление. Я чувствовал себя страшно усталым.

– Это не то, что ты думаешь, – наконец заговорил он. – В этом нет ничего плрхого.

– Откуда ты знаешь, о чем я думаю?

– Ничего плохого, – повторил он, – я только один раз ее поцеловал. Она никогда бы не позволила… Жанна никогда бы…

– Ты так хорошо ее знаешь? Разве ты можешь знать, что она разрешила бы, а что нет?

– Я не встречался с ней. Это тебя интересует? Ты думаешь, что я втихомолку? Это неправда. Это отвратительно предполагать, что Жанна могла бы тайком… Это…

– Что это?

Он отвернулся.

– В этом нет ничего дурного, – повторил он снова.

– Нет ничего плохого в ухаживании за женой Ронни?

– Ронни! Кому нужен Ронни?

– Мне, например!

– Тебе! Да, тебе! Можно лопнуть от смеха. – Он сел на диван. – Ты хочешь ему рассказать?

– Не вижу в этом смысла.

– Наверное. Но ведь ты делаешь множество вещей, в которых нет смысла.

Горечь, прозвучавшая в его словах, поразила меня. Но обвинение было таким несправедливым, что меня охватил гнев. Я едва сумел сдержать себя.

– Нет смысла об этом говорить Ронни, потому что Жанну ты больше не увидишь

– Не увижу? Почему?

– Потому что я запрещаю тебе это!

– Ты мне запрещаешь? Ты думаешь, что я еще ребенок?

– Этого я не думаю.

– Но, папа, ты не понимаешь… Я ее люблю.

– Он ее любит! Ромео и Джульетта! Великая любовь девятнадцатилетних! Бенгальский огонь! Еще пару недель тому назад ты был влюблен в Сильвию Ример.

– В Сильвию Ример? Ты сошел с ума! Если бы я мог…

Я прервал его.

– Впрочем, что ты знаешь о любви?

Он рассмеялся мне в лицо.

– Скажите, какой специалист нашелся? Вы с матерью были образцовой парой, правда?

Бешенство захлестнуло меня. Я уже не беспокоился о том, что обязан ему помочь, подсказать.

– Ты обещаешь, что перестанешь с ней встречаться? – спросил я.

– Да. Если она пожелает этого. Но если она мне разрешит…

– Разрешит себя целовать? Да или нет? – Меня охватила ненависть к этой тихой, робкой девушке, которую мой сын сделал богиней правды и чистоты. Она не посчиталась с тем, что не прошло и месяца со дня свадьбы с человеком, который вырвал ее из нищеты и окружил роскошью, ее и всю ее свиту. – Не беспокойся. Такая девица разрешит тебе все что угодно.

Он смотрел на меня, будто не понимая, как это можно быть таким подлым.

– Я ухожу отсюда, – сказал он решительно.

– Отлично.

– Сейчас же. И больше никогда не вернусь.

– Думаю, ты отлично справишься и без моей помощи.

– Помощи? Без твоих паршивых пятидесяти долларов? Ты считаешь, что я так зависим от тебя? Не беспокойся, у меня есть друзья.

– Надеюсь, они будут просто счастливы содержать тебя.

Он стоял в двух шагах от меня со сжатыми кулаками.

– Ты… – прорычал он и вышел из комнаты. Парадная дверь глухо захлопнулась. Я постоял минуту, потом сел на диван с рюмкой в руках.

«Вот так девушка», – думал я. Да, она была истинная дочь Лейгтона, не Норы, а именно Базйля Лейгтона с его абсолютным правом на все. Я позвонил на квартиру Ронни. Это надо было сделать сейчас, пока во мне не остыло бешенство. Жанна мгновенно взяла трубку.

– Жанна?

– Билл…

– Нет, не Билл, а его отец. Я сейчас еду к тебе.

– Нет! Нет! Прошу вас, нет! – Она либо всхлипывала, либо делала вид, что всхлипывает. – Анни проснется, я прошу вас, не приходите!

– Не нужно?

– Не сердитесь, мы больше не увидимся. Мне так стыдно…

– Ну, если стыдно… Что ж, это очень хорошо с твоей стороны.

– Я очень прошу, поверьте мне! – В голосе ее были слезы. Мне стало ее жаль.

– Билл ушел из дому. Он поклялся, что придет к тебе.

– А мне все равно, что он сказал. Мы больше не увидимся. Я сама не знаю, как это случилось. Я вышла замуж за Ронни. Папа и Филлис говорили, что это прекрасно. И я так думала.

– Ты поспи хорошенько, – посоветовал я.

– Я его больше не увижу. Вы мне верите? Не увижу!

– Хорошо. Я тебе верю.

– А вы не скажете папе и маме? Их это убьет.

– Ничего не скажу. Покойной ночи!

– К черту! – в сердцах сказал я, ложась в постель.

Глава 6

На следующее утро Леора ни словом не обмолвилась о новом уходе Билла. Я ожидал длинной тирады, но оказалось, что и Леора могла быть тактичной, когда видела, что я несчастлив.

Я отправился в издательство. Три дня я ходил на работу, возвращался к шести часам вечера и рано ложился спать. Наконец Матти заметила, что со мной что-то неладно. На четвертый день она пригласила меня на ужин.

Они с матерью обитали где-то у черта на куличках и поэтому никогда никого к себе не приглашали. Так что это предложение меня растрогало, и я решил обязательно туда пойти. Магги ушла с работы пораньше, чтобы приготовиться к моему визиту, а я около пяти направился домой, переоделся и пошел в гараж за машиной. Машины не было.

– Машину взял ваш сын, – сказал механик. – Часа два тому назад, где-то около трех. Вы об этом не знали?.

– Я забыл, что мы договаривались.

Я возвратился домой и позвонил Ронни.

– Да? – ответила Филлис Брент.

– Жанна дома?

– А кто говорит? Мистер Дулитч?

– Да.

– Разве Жанна не с вами? Она ушла около трех и сказала, что куда-то идет с вами и вашим сыном.

– Я задержался в издательстве и еще не был дома.. Они, наверное, ждут меня, извините!

Я положил трубку. Гнев охватил меня. И я поверил этой негоднице!

Куда они могли поехать? Я вспомнил о летней вилле Фелиции на Файр-Айленд. Там мы проводили лето. После ее смерти вилла стояла пустая. Билл всегда очень любил этот дом, и я почти подарил ему его. Сейчас, в апреле, там никого не было. Это единственное место, где они могли остаться наедине со своей «огромной любовью».

В межсезонье катера не ходили к острову, где находилась вилла, но Билл с детских лет знал всех шкиперов. Ёму ничего не стоило попросить кого-нибудь перевезти их. Я не был вполне уверен, что они там, но ничего другого не приходило мне в голову. Я позвонил Магги.

– Мне очень неприятно, но обстоятельства мешают мне приехать к вам.

– Ну что ж, Жак, отложим визит до другого раза.

– Мне очень жаль!

– Знаю. А мы с Георгом не можем тебе помочь?

– Нет, спасибо! К сожалению…

Она очевидно догадалась, все дело в Билле.

– Не поддавайся, Жак!

– Постараюсь.

Я позвонил Питеру и попросил одолжить машину,

– Вилл взял мою, а мне необходимо ехать к автору в Чаппаго.

– Ты сегодня не развлекаешь жену Ронни? Странно! Хорошо. Если очень торопишься, возьми машину из гаража, я оставлю там ключи. Привет от Ирис!

Я взял машину Питера и через два часа добрался до Патоги. Моя машина стояла на стоянке на пристани. Капитана Рейли я нашел в баре за кружкой пива.

– Добрый день, капитан! Вы не видели Билла? – спросил я.

– Как где, я отвез их на остров. Он сказал, что вы все урегулируете. Верно?

– Верно. А меня перевезете?

– А почему нет?

Штормило, и меня ежеминутно обдавало ледяными брызгами. Уже темнело, но звезды горели ярко. Файр-Айленд, похожий на длинный палец, был погружен во мрак. Я попросил капитана подождать и пошел по набережной. Моя вилла была последней со стороны океана. В одном окне пробивался тусклый свет керосиновой лампы. Я вошел через крыльцо и открыл дверь. Они были здесь. В камине горел огонь и отблески его падали на их сосредоточенные лица. Жанна накинула на плечи старый плед. Услышав мои шаги, они встали. Так мы и стояли, молча всматриваясь друг в друга.

Гнетущая тоска охватила меня. Впрочем, и этот дом, и эта комната всегда наполняли меня грустью: здесь каждая вещь напоминала о Фелиции.

Сейчас мой гнев был обращен к Жанне, ведь Билл не пытался меня обманывать.

– Теперь я буду знать, как тебе можно верить, – сказал я ей.

Она сжала губы и ничего не ответила.

– Ах, это ты! Ты гениален! Ты замечательный опекун! – запальчиво крикнул Билл.

Не обращая на него внимания, я продолжал, глядя на Жанну:

– Ты же дала слово больше не встречаться с ним?

Она стояла не шевелясь, опустив глаза. Потом резко повернулась к Биллу:

– Скажи ему, скажи! Ты можешь это сделать! Скорее говори, слышишь!

Билл снова сел в кресло, и оно заскрипело под тяжестью его тела.

Теперь я лучше рассмотрел его лицо. Оно было очень грустным.

– Что я должен ему сказать?

– Ты сам знаешь что – правду.

– У тебя что – заскок?

– Билл!

– Ну, хорошо. – Он дико посмотрел на меня, – Возьми ее отсюда! Прижми к груди! Можешь называть ее королевой добродетели. Добродетель победила.

Жанна снова уселась в кресло и закрыла лицо руками. Билл со злостью смотрел на нее.

– Это я умолял ее встретиться со мной еще раз, умолял на коленях, жаль, что ты не видел меня, когда я звонил ей и разговаривал, стоя, на коленях. Она согласилась. Для этого потребовалось только тридцать шесть часов, чтобы ее убедить. Я пообещал ей, что буду пай мальчиком. Пообещал привезти ее на нашу виллу на побережье океана. У себя в Англии она никогда такого не видела. Я попросил капитана доставить нас сюда. Жанна думала, что он будет ждать нас, и она успеет к обеду. Когда же она увидела, что катер ушел, она бегала по набережной, как ненормальная; удивляюсь, как она не додумалась броситься вплавь. Возьми ее! Поскорее отвези этот оплот невинности в ее крепость.

Жанна сидела молча. И только сейчас я почувствовал, как они любят друг друга.

– Хорошо, – сказал я спокойно. – Можем отправляться, катер ждет.

Жанна поднялась:

– Пойдем, Билл!

Мой сын не двинулся с места.

– Я? Ты шутишь? – зло ответил он. – Я остаюсь здесь. Ведь в катере я могу случайно прикоснуться к ней, могу ее заразить…

– Билл! – Жанна умоляюще посмотрела на него. – Прости меня!

– Хорошо, хорошо…

– Билл, я прошу тебя, не надо меня ненавидеть.

– Ты слышишь? – с иронией сказал мой сын, обращаясь ко мне. – Сладости, пирожные, музыка – это все, что ей надо. Не беспокойся, детка, когда Ронни вернется домой, он купит тебе новый гарнитур из изумрудов.

Жанна дрожала. Я обнял ее, вывел на крыльцо и захлопнул дверь, оставляя за ней моего сына и воскресшие-воспоминания о Фелиции.

По дороге Жанна предпринимала попытки объясниться со мной, но я и так все прекрасно понимал. Думаю, понимал даже лучше, чем они сами. Мне стало стыдно за то недавнее чувство недоброжелательности к Жанне. Ведь ее просто-напросто продали Ронни. И не ее в том вина, что любовь нашла ее только сейчас, ведь ей всего девятнадцать лет… Да, в ней текла кровь Базиля Лейгтона. Но как я ошибался, когда заподозрил эту девочку в корысти. Они с Норой были жертвами чужих амбиций и чужой алчности. Мне стало одинаково жаль и ее, и Ронни.

В половине одиннадцатого мы подъехали к дому на 58-й улице.

Жанна протянула мне руку:

– Какой вы хороший! Вы такой же добрый, как моя мама.

Прежде чем отдать себе отчет в своем поступке, я обнял ее.

– Жанна, все будет хорошо? – спросил я.

– Да, – тихо ответила она.

В доме никого не было, а у Жанны не оказалось ключей, она забыла свою сумочку на вилле. Я открыл дверь своим ключом, который был у меня по настоянию Ронни, и подождал, пока за ней захлопнется дверь квартиры.

На следующий день приехал Ронни. Сессия у Гвендолен Снейгли окончилась отлично.

Глава 7

Ронни зашел в издательство в половине пятого. Настроений у него было великолепным. Он принес с собой новое произведение Гвендолен Снейгли.

– Это чудесная вещь, старина! Самое лучшее из всего, что она написала до сих пор. Просто чародейка! Как себя чувствовала моя жена в мое отсутствие?

– Отлично, – ответил я.

– А твой сын старался ее развлекать?

– Мы все старались.

– А Базиль по-прежнему шлифует перо?

– Думаю, что да, но плодов его творчества еще никто не видел.

– Гвендолен прочла все его книги и пьесу. Она в восторге и предлагает заняться пьесой вместе со мной. Знаменитый Дживо горит желанием ставить ее. Гвендолен приехала со мной, чтобы поскорее развернуть дело. Что ты на это скажешь? Подумай только: Снейгли и Лейгтон! Это звучит!

Он бросил рукопись Снейгли на мой стол.

– Прочти это. Обладая грубым купеческим вкусом, вы будете возмущаться, но для порядка все же прочтите! Да, еще одно, если мадам Снейгли позвонит, а она любит звонить, не делайте никаких намеков на мою женитьбу. Всему свое время!

Ронни вышел посвистывая.

Он позвонил, когда я заканчивал работу. Голос его так изменился, что я не сразу понял, с кем говорю.

– Приходи сюда, сейчас же!

– Ронни? В чем дело?

– Не задавай глупых вопросов! К черту! Приходи.

С неспокойной душой я отправился на 58-ю улицу. Открыл мне Джонсон. В холле стояла Анни в черном платье и домашних туфлях.

Анни, как и Ронни, придавала большое значение правилам приличия. Ее домашние туфли и очень бледное лицо указывали на то, что случилось что-то ужасное. Анни дождалась, пока камердинер выйдет, и сбивчиво заговорила:

– Я была в холле, когда Джонсон впустил Билла. Он сказал, что хочет увидеться с Жанной. Я никогда не думала… Но это не моя вина. Это так не похоже на Ронни… обвинять меня, да еще в присутствии прислуги… Скорее иди к нему, Жак. Это ужасно! Я ухожу, ухожу на целый вечер!

Я поднялся в гостиную, Анни шла за мной. Почему-то я ожидал, что застану и Билла, но его уже не было. Жанна взглянула на меня и отвернулась. Ронни стоял у камина мрачнее тучи. С минуту он всматривался в меня, потом сказал:

– Я вернулся в собственный дом, открыл дверь собственным ключом и застал мою жену в объятиях твоего сына! Я вышвырнул его вон и хочу, чтобы ты знал об этом. Я хочу, чтобы ты знал, что я велел Джонсону вызвать полицию, если он когда-либо посмеет просунуть сюда свою голову!

Я почувствовал, как на меня наваливается чудовищная усталость. Так было всегда, когда несчастье настигало меня и требовалось напряжение всех моих сил. Я взглянул на Жанну, но она смотрела в окно невидящими глазами.

Ронни продолжал:

– Я рассказал тебе, что случилось, и теперь жду, что ты скажешь в свою защиту.

Я сочувствовал Ронни и был невероятно зол на Билла. Но Ронни говорил со мной так, словно я был евнухом, нанятым для охраны его гарема. Во мне вспыхнуло негодование. Ведь я старался, как мог. Чем я занимался в течение десяти дней его отсутствия? В чем я виноват?

– Повторяю, – продолжал Ронни, – что же ты скажешь в свою защиту?

Я вспыхнул.

– Почему, черт возьми, я должен оправдываться?

Это была неразумная реакция, и я сразу же пожалел о ней, Но на попятную идти уже было некогда. Ронни овладело бешенство.

– Так! Вот твоя благодарность. Я тянул тебя из дыры, купил тебе издательство. Я развернул дело на свои средства. Все эти годы я считал тебя своим единственным искренним другом. И стоило мне на минуту отвернуться, как ты приблизил к моей жене своего ублюдка! Теперь я все знаю. Завтра утром я снимаю весь свой капитал из издательства. Интересно, как ты справишься с делом своими средствами? В течение недели ты станешь банкротом,

Жанна резко повернулась к нам. Ее лицо выражало ужас. Я испугался, что она вступится за меня. Этого только не хватало!

– Не вмешивайся в это дело, Жанна, – мягко сказал я ей и повернулся к Ронни.

Я слишком хорошо его знал, чтоб понять причины столь горячей тирады. Он всю жизнь опасался, что его любят только за его деньги. Единственным человеком, которому он доверял абсолютно, был я. Теперь все рушилось. Билл сделал из него классическую фигуру из водевиля: старый богатый муж, которого ловко обвела жена! Щенок паршивый! Для самолюбивого Ронни ситуация была невыносима. А я – отец Билла – превратился в Иуду-предателя. Он мне покажет. Он меня уничтожит! Он меня выбросит из фирмы «Шелдон и Дулитч»! В этот момент не было такого несчастья, которого бы он мне не пожелал. Но это долго не продлится, он заболеет от стыда.

– Билл вел себя безобразно, согласен. Я займусь этим.

Жанна неожиданно сделала шаг в мою сторону:

– Я прошу вас, поймите меня! Не за что ругать Билла! Он пришел проститься и извиниться! – Это был прощальный поцелуй.

Я не успел ответить, как Ронни вспыхнул снова:

– Ах, вот как! Вы целовались на прощанье! Очень трогательно, надо отдать справедливость! На прощанье чего, смею спросить?

– Ни-че-го! Ронни, между нами ничего не было. Я тебе говорила.

– Что ты мне говорила? Что, черт возьми, ты мне говорила?

– Что Билл меня любит. Я ничего тут не могу поделать. Ведь это не преступление. Человек может влюбиться. Очень грустно, что так случилось, а я вела себя глупо. Я плохо разбираюсь в таких вещах.

Этим оружием она могла победить меня, но не Ронни.

– Ах, не разбираешься в таких вещах? И никто в Шропшире не сказал тебе, что молодым женам неудобно иметь любовников в первом месяце замужества? Может, там у вас так принято?

Жанна подняла руку, будто защищаясь от удара.

– Ничего между нами не было, повторяю. И все кончилось. Ничего не было… Зачем ты устраиваешь эти дикие сцены?

– Зачем я устраиваю сцены? Ты спрашиваешь, почему я устраиваю сцены, когда застаю тебя в объятиях какого-то сопляка?

– Это было прощание.

– Чудесно совпало: я прихожу, а вы прощаетесь!

– Да, так и было.

– И ничего между вами не было?

– Ничего.

– Почему я должен этому верить?

– Потому что я тебе говорю об этом.

– Сука! – взорвался Ронни.

Бешенство изменило его лицо до неузнаваемости. Меня это не на шутку испугало. Его надо было успокоить,

– Оставь ее в покое, Ронни, – сказал я.

Он резко повернулся ко мне:

– А почему?

– Просто оставь ее в покое.

– Ради Бога, неужели и ты влюблен?

Слова его прозвучали, как пощечина. Я хотел что-то ответить, но Жанна опередила меня.

– Ронни, как ты смеешь таким тоном разговаривать с мистером Дулитчем?

Ронни бросился к ней.

– Ты? Ты смеешь спрашивать меня? Ты, ничтожная птичница! Дочь…

– Ронни, предупреждаю тебя…

Ронни схватил ее за руку.

– Хорошо. Ты предупреждаешь меня… О чем? Что наконец скажешь правду? Почему нет? Ко всем чертям! Ты почему вышла за меня?

– Ронни, я прошу…

– Ради денег?

– Ронни…

– Но это нехорошо, детка. Жак, наверное, возмущен твоим поведением… Ты выходила за меня по любви, как ты говорила за хлевом в Шропшире, значит, это правда. Ничего удивительного, что ты так геройски противилась искушению. Или ты влюблена в Билла?

Ронни сжимал плечо Жанны. Я смотрел на нее, как загипнотизированный, и думал: «Она готова признаться во всем, тогда все потеряно».

Ронни снова повернулся к камину, кулаки его были крепко сжаты.

– Подождите, – угрожал он, – я наведу порядок среди всех паразитов, лгунов, подлецов. Я доставлю вас туда, откуда вы пришли. Каждого в его собственную сточную канаву!

Он подошел к камину, схватил дрезденскую фигурку негра и со всей силы хватил ее об пол.

– Ронни, Бога ради, – сказал я.

– Убирайся отсюда!

– Ронни!

– Ты слышал? Ты, муж жены, выбросившейся из окна и отец сына, соблазняющего жену твоего благодетеля! Иди домой и устраивай свою жизнь, пока будешь подыскивать себе работу.

Жанна подошла ко мне. Она сразу как-то постарела. Впервые мне пришлось видеть девятнадцатилетнюю девушку, похожую на старуху.

– Мне очень грустно, – сказала она. – Но вы верите мне, правда?

– Да, – ответил я.

– Я это знаю, а сейчас будет лучше, если вы уйдете.

– Не могу ли я чем-нибудь помочь вам?

– Нет. Вам лучше уйти, прошу вас.

Я посмотрел на Ронни. Он стоял у камина, глядя на обломки разбитой им фигурки.

Несмотря на его грубость, я был преисполнен сочувствия к нему и неприязни ко всем Лейгтонам: к Базилю, Норе и жертвенной леди Филлис. До их приезда все было так замечательно! Но Жанна… Жанну мне все же было жаль. О Ронни говорить не приходилось. На Билла я был зол. Он подвел Жанну, выставил на посмешище Ронни лгал мне.

Жанна протянула мне руку.

– Позвони, если я тебе понадоблюсь, – сказал я.

– Хорошо. Но я думаю, что справлюсь сама.

Я вышел.

Глава 8

На душе было скверно. Леора как всегда по вторникам отсутствовала, и я почувствовал облегчение.

Мысли о Ронни не давали мне покоя. Имел ли я право так оставлять его? Ведь то, что случилось с ним сейчас, почти равносильно моей катастрофе с Фелицией. Я позвонил в гараж, автомобиль был на месте, Билл привел его около четырех.

Я представил себе моего сына в этом страшном домике на Файр-Айленд. Сказала ли Жанна правду? Обдумал ли Билл свои поступки, осознал ли, сколько причинил зла? Меня грызла тоска, и я решил во что бы то пи стало отыскать сына. Я набрал его прежний номер. Никто не отвечал. Других телефонов у меня не было. Я принес из кухни пару сэндвичей и продолжал упорно набирать его номер.

В половине десятого позвонил мой брат.

– Жак?

– Алло, Питер!

– Жак, Билл дома?

Его голос был слишком спокоен и сдержан. Я догадался, что что-то случилось.

– Его нет. Я пробую до него дозвониться.

– И ты не знаешь, где он?

– Нет.

– Он был здесь, – продолжал Питер, – ушел около часа назад. Может, следовало позвонить тебе раньше. Мы несколько растерялись. Так что с ним?

До сих нор я ничего не рассказывал ни Питеру, ни Ирис. Они всегда переживали наши отношения с Биллом. Но на этот раз дело было слишком серьезно, чтобы скрывать его от единственных близких мне людей.

– Что с Биллом? – повторил я.

– Вы снова поссорились?

– А что случилось?

– Сначала мы подумали, что он пьян. Люция, наша работница, ему открыла. Мы обедали. Билл отказался есть и сидел в гостиной. На нем лица не было. Руки дрожали так, что он с трудом закурил папиросу. Ирис спросила, как он себя чувствует, он что-то буркнул в ответ и ушел. Если вы поссорились, мы не хотим быть навязчивыми. Но есть еще одно: может быть, это стечение обстоятельств, но… После обеда Ирис и Люция искали какой-то рецепт. В ящике моего стола Ирис обнаружила пропажу револьвера, который хранился у меня со времен войны.

У меня потемнело в глазах. Питер продолжал:

– Но мы давно не заглядывали в этот ящик, возможно, что револьвер исчез раньше.

– Приезжайте ко мне, – сказал я. – Приезжайте оба. Можете?

– Конечно. Будем через десять минут.

Он был достаточно тактичен, чтобы не задавать лишних вопросов.

Они приехали раньше. Ирис была в брюках, хотя она никогда не выходила в них на улицу. Но сейчас, видимо, не хотела тратить времени на переодевание. Я рассказал им все.

– Жак, но почему ты нам ничего не говорил? Ну идиот же малый! Да и она хороша! Вот чудовище!

– К сожалению, это вина не Жанны.

– Ты думаешь, это он взял револьвер? – спросил Питер.

– А он знал, что у тебя есть оружие?

– Как-то в прошлом месяце я искала трубку с фильтром, – отозвалась Ирис. – При этом был Билл. Он помогал мне искать и увидел этот револьвер.

А может, он его не заметил?

– Заметил. И сказал: «Я не знал, что у Питера есть револьвер. Он заряжен?» Я ответила: «Должно быть, да, на случай, от грабителей». Если бы ты видел его сегодня вечером. Никогда он таким не был. Жак, знаешь что? Позвони Ронни.

– Туда надо ехать самим. Едем, – предложил Питер.

Не успели мы принять решение, как раздался звонок телефона.

Я взял трубку. Голос Жанны был едва слышен.

– Это мистер Дулитч?

– Да.

– Прошу вас. Я в своей комнате. Ронни закрыл меня, как только вы ушли. Я не могу отсюда выйти. Джонсон выходной, Анни куда-то ушла. Мамы с папой тоже нет дома. Пожалуйста, приезжайте сюда, так…

– Что? Ради Бога?

– За минуту до этого я слышала выстрелы. Два выстрела. Никаких голосов. Позвонить в полицию?

– Нет, не надо.

– У вас есть ключ от парадного? Возьмите его с собой.

Я положил трубку и посмотрел на часы. Было двадцать пять минут десятого. Я был словно в тумане и думал только о ключе.

– Жак, что случилось? – спросила Ирис.

– Жанна Шелдон закрыта в своей комнате, она слышала выстрелы. Надо ехать.

Мы вышли вместе.

– Фелиция! Эта дрянь Фелиция! – вдруг воскликнул Питер.

Меня поразило, что Питер, никогда не вспоминавший о моей жене, так вспыхнул. Поиски виновного. Кто-то виноват… Неужели мы всю жизнь должны прощать этому щенку все его сумасшедшие выходки? Всю жизнь одно и то же: «Бедный Билл! Бедный мальчик! Что можно ожидать, если его мать…» И так далее…

Мы поехали на 58-ю улицу. Питер и Ирис вели себя как сиделки у постели больного. Но я уже чувствовал себя лучше. Я приготовился к неизбежному. Не стоило обольщать себя напрасной надеждой.

– Все кончится хорошо, Жак, – сказала Ирис.

– Лучше помолчи, малышка, – посоветовал ей Питер.

Мы позвонили у парадного. Никакого движения. Я открыл дверь своим ключом, и мы вошли в гостиную, Питер впереди, мы за ним. В гостиной горел яркий свет. Питер перешагнул порог и остановился.

– Ирис, задержи Жака.

Я рванулся вперед.

Ронни лежал навзничь у камина. Изо рта вытекала тоненькая струйка крови, и рубашка была в крови. Возле него лежал револьвер. Я понимал, что нужно убрать оружие, что от этого зависит наше будущее. Но я не мог думать о будущем. Я мог думать только о Ронни. Сейчас это было тело, растянувшееся на полу. Но ведь это был Ронни Шелдон, тот Ронни, с которым я встречался ежедневно в течение двадцати лет, тот Ронни, которого я знал лучше, чем кого-либо другого и которого я любил.

Питер опустился на колени у тела Ронни. Я подумал о Жанне – открыть ее дверь или нет. Не надо открывать, ведь это Ронни ее закрыл. На ключе будут его отпечатки. Теперь это очень важно. Если на этом замке будут отпечатки пальцев Ронни, никто не скажет, что Жанна…

– Он умер… – сказал Питер.

– А револьвер? – спросила Ирис.

– Это мой револьвер, – отозвался брат.

Глава 9

Я делал отчаянные усилия, чтобы сохранить спокойствие, но кошмар трехлетней давности, когда после самоубийства Фелиции я сидел в комиссариате и слушал показания свидетелей, повторялся. С глухой обидой я думал: какая мать, таков и сын. Как он посмел? Кто дал ему право убивать? Сочувствие Питера и Ирис доводило меня до бешенства. Что они так смотрят на меня? Хотят, чтобы я расплакался?

– Надо вызвать полицию, – сказал я холодно.

– Но, Жак, если мы вызовем полицию, они арестуют Билла, – тихо возразила Ирис.

– Ну, так что из этого? Никто другой не мог его убить…

– Но ведь…

– Но ведь он мой сын? Ваш племянник? Нашей обязанностью является его защита? Ты это хочешь сказать? Мы, например, можем скрыть револьвер, но ведь он записан за Питером, и ваша работница знает, что он украден и что Билл был у вас сегодня. Разве он посчитался со всеми нами? Разве он заслуживает нашей защиты? Ваш дом был попросту местом, где он смог достать оружие. А обо мне он подумал? Он подумал о том, что Ронни мой лучший друг?

– Но, Жак, ведь он еще ребенок!

– Ребенок?

У меня разболелась голова и подкашивались ноги.

– Питер, лучше будет, чтобы вы ушли. Явится полиция, поднимется шум, газеты станут трепать имя Ирис. Кому это нужно? Ты понимаешь?

– К сожалению, ты прав, Жак. Нельзя скрыть следов. Если бы знали только мы… Мы трое…

– Мне кажется, надо поговорить с Жанной, – сказала Ирис. – Может, она что-нибудь знает?.

– Нет. Ведь Ронни закрыл ее в комнате. Его отпечатки пальцев надо сохранить для полиции.

Я направился к телефону.

– Жак! – остановил меня Питер.

– Ко всем чертям! – вскипел я. – Что, мы можем еще сделать?

– Хорошо. Но позволь позвонить мне. Я знаком с одним полицейским.

– С лейтенантом Трантом? – спросила Ирис,

– Да.

Он взял трубку. Я не противился. Не все ли равно, кто вызовет полицию?

Трант. Кто такой Трант? Я слышал, как брат тихо разговаривал по телефону. Я сел в кресло так, чтобы не видеть Ронни. Меня сверлила мысль: Ронни умер! Его убил мой сын.

Полиция приехала через десять минут. Их было шестеро. Лейтенант Трант оказался человеком достаточно молодым – ему было меньше сорока. Детектив поздоровался с Питером и Ирис как с хорошими знакомыми. Это был высокий, элегантный человек со светскими манерами. Меня злил и раздражал его тихий голос, которым он отдавал приказания своим подчиненным.

Он подошел осмотреть тело. Я глядел на него из глубины комнаты, и мне хотелось крикнуть: «Это же Ронни, черт возьми, Ронни, а не вещественное доказательство!»

В комнату быстро вошел человек с черной сумкой и склонился над Ронни. Это был полицейский врач. Люди, заполнившие комнату, с их тяжелыми ботинками и грубой форменкой одеждой, никак не вписывались в роскошное убранство квартиры. «Вот так и приходит беда, – подумал я. – Грубо и примитивно. Но у беды не должно быть элегантного обличья, как у лейтенанта Транта». Все вокруг теряло реальные очертания. Будто сквозь сон я слышал, как Питер рассказал Транту о запертой наверху Жанне.

– Значит, будет лучше, если я сначала поговорю с миссис Шелдон, – решил детектив.

– Я пойду с вами, – сказала Ирис. – Бедное дитя сидит там в полной неизвестности уже несколько часов. Будет лучше, если о происшедшем ей скажет кто-нибудь из нас.

Я подошел к Ирис.

– Лучше это сделаю я.

– Трант, это мой брат Жак, – сказал Питер.

Умные глаза Транта остановились на мне. Он позвал одного из полицейских, и мы поднялись наверх. Дверь была закрыта, и ключ торчал в замке. Полицейский сфотографировал замок. Мы вошли в комнату, и я сказал Жанне, что случилось. Я сделал это не слишком тактично. Просто выложил: «Ронни убит».

Жанна в ужасе прижалась ко мне. Ни слова не было сказано про Билла, но она, очевидно, догадалась, хотя ничем это не показала. Трант отнесся к ней чутко и внимательно и не спросил у нее ничего. Ирис осталась с Жанной, а мы спустились вниз. В это время парадная дверь открылась и в холл вошла Анни. Она не могла не видеть полицейских машин и, очевидно, поняла, что случилось что-то ужасное. Она тяжело поднималась наверх, теребя в руке белые перчатки из козьей шкурки. Наконец она заметила нас.

– Жак, что случилось с Ронни? – закричала она, тяжело дыша.

Страх Анни был неподдельным. Ведь Ронни для нее не только брат, он являлся единственным смыслом ее жизни.

– Его застрелили, Анни, – тихо сказал я.

Она зашаталась и схватилась за мою руку. Перчатки упали на пол.

– Анни, это детектив…

Она посмотрела на него невидящим взглядом, и я понял, что она не понимает меня.

– Не сейчас, пусть лучше поднимется к женщинам, – прервал меня Трант.

– Мои перчатки, Жак, они, кажется, упали на пол.

Я привел ее в спальню и оставил на попечение Ирис, а сам вернулся в гостиную. Питер и Трант с доктором стояли у тела Ронни. У двери дежурили двое полицейских, два детектива внимательно осматривали комнату.

– Он умер между девятью и девятью тридцатью, – заключил доктор.

– Да, – сказал я. – Жанна Шелдон звонила мне в двадцать минут десятого, после выстрелов.

Трант знал об этом. Мы сказали ему это еще наверху. Он взглянул на меня.

– Я думаю, вы сможете лучше других рассказать, что здесь случилось.

– Конечно, я расскажу все, что вы хотите знать.

Мы отошли в самый дальний угол и сели на диван. Я всегда считал, что у полицейских имеются блокноты и карандаши. У Транта не было ничего. Мне было бы легче, если бы я чувствовал к нему антипатию, если бы он не казался таким спокойным и интеллигентным.

– Вас зовут Джакоб Дулитч?

– Нет. Джонатан. Но все называют Жак..

– Вы компаньон издательства «Шелдон и Дулитч»?, Это у вас издаются произведения Гвендолен Снейгли?

– Да.

– Вы женаты?

– Моя жена умерла.

– Да, помню. У вас есть сын? Кажется, ему должно быть около девятнадцати лет.

Значит, он помнил. Сознание, что он знает о Фелиции, сразило меня.

Я вынул сигарету, моя рука дрожала. Он чиркнул зажигалкой. Его предупредительность меня не удивила. Любезность пантеры.

– Мистер Шелдон давно женат?

– Приблизительно месяц. Он познакомился с женой в Англии. Ее отец писатель, которым заинтересовался мистер Шелдон. Он привез сюда всю семью жены. Живут они в этом же доме на верхнем этаже. Туда имеется отдельный вход.

– Понимаю. До этого он не был женат?

– Нет.

– А эта дама, которая пришла позже?

– Это его сестра. Она живет здесь.

– А вы мне не можете сказать, почему миссис Шелдон была закрыта в комнате?

– Ее закрыл Ронни.

– Почему?

– Они поссорились.

– Из-за чего, вы не знаете?

– Они поссорились из-за моего сына.

И только теперь, когда я сказал это, когда уже не было возврата, мой гнев против сына испарился. Я почувствовал только тупую боль, словно стоял у его гроба.

– Почему они ссорились из-за вашего сына?

– Потому что Билл был влюблен в миссис Шелдон.

– Понимаю.

Он уже второй раз уронил слово «понимаю», словно мудрец, которого ничто не может удивить.

– Я делал все, что мог, чтобы воспрепятствовать этому. Ронни уехал в Джорджию. Я принимал все меры, чтобы помешать. Но сегодня вечером, когда Ронни вернулся, он застал свою жену в объятиях Билла. Ронни устроил страшную сцену. Вышвырнул Билла. Он вообще был очень вспыльчив.

Грант положил руку на мое плечо.

– Пожалуйста, только факты. Что было дальше?

– Потом он позвонил мне. Я пришел. Здесь была Жанна. Он устроил новую сцену, обвиняя меня в том, что я не мог присмотреть за сыном и грозил сорвать наше паевое товарищество. Он был разъярен.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Всех ругал, хотел мстить, хотел…

– Он был взбешен из-за того, что миссис Шелдон влюблена в вашего сына?

Этот вопрос он задал так спокойно, что чуть не поймал меня. Но все же ему это не удалось.

– Я не говорил, что Жанна Шелдон влюбилась в Билла.

– Вы дали понять…

– Ничего я не давал понять.

– Но вы же сказали, что они целовались. Вы сказали также, что делали, что могли. Если миссис Шелдон его не любила, то почему разрешала себя целовать и почему ей нужна была ваша помощь?

Вот когда ловкий и ласковый детектив проявил себя. Умница, нечего сказать… Мною овладела невероятная усталость.

– Вы признаете, что так было?

– Я не говорил этого.

– Миссис Шелдон любила вашего сына?

– Не знаю. Она мне этого не говорила. А впрочем, почему вы меня об этом спрашиваете? Я не такой тонкий психолог, как вы.

Питер предостерегающе произнес;

– Жак!

– Что, черт возьми! Какая в этом разница?

– Убили человека. – Голос Транта был спокоен – Есть ли разница, любила его жена другого или нет. Я понимаю ваше положение. Вы отец. Вы, конечно, стараетесь сгладить обстоятельства, придать всему вид односторонней щенячьей любви. Но если миссис Шелдон…

– Я сглаживаю! Вы считаете, что я стараюсь сгладить? Неужели вас ничему не научили в ваших полицейских школах?

Я поднялся. Снова страшно заболела голова.

– Спрашивайте дальше. Надо довести допрос до конца, а тогда и делать выводы, сглаживаю я или нет.

Трант сидел все так же спокойно, положив, ногу на ногу.

– Хорошо. Как вы предполагаете, это ваш сын убил мистера Шелдона?

– Да, я так думаю.

Он будто внутренне улыбался. Настала минута его триумфа. Он вывел меня из равновесия и заставил раскрыть карты.

– Не понимаю, почему вы в таком восторге от самого себя. Никто не думал ничего от вас скрывать. Вот, спросите Питера, он здесь. Спросите его о револьвере.

– Да, – отозвался Питер. – Пришла моя очередь.

Он начал рассказывать Транту о визите Билла и о пропаже револьвера. Я встал и больше не садился. Полицейские, как мыши, шныряли по комнате. Тело Ронни еще не увезли. Почему его не увозят?

Тихий голос Транта резал мне слух;

– Так. Вы заметили, что исчез револьвер, и позвонили брату.

– Да.

– И поехали к нему на квартиру?

– Да.

– Вы уверены, что это ваш револьвер?

– Уверен.

Лейтенант Трант встал и подошел ко мне.

– Мне весьма грустно, к сожалению…

– С чего бы это?

– Я не отдавал себе отчета…

– Зато теперь, наверное, отдаете?

– Да. Вы понимаете, если ничего не изменится, я должен буду арестовать вашего сына.

– А я и не думал, что вы поступите иначе.

– Где ваш сын?

– Не знаю.

– Он живет с вами?

– Нет.

– А где он живет?

– Не знаю.

На лице его появилась усталость, – словно у него иссякло терпение.

– Вы не знаете?

– Я уже сказал вам.

– А почему вы не знаете?

– Потому что мы поссорились. Он хотел жить самостоятельно. Я назначил ему пятьдесят долларов в неделю и он нашел себе комнату.

– Где?

– В Гринвич-Вилледж.

– Но где?

– Он не сказал мне. Не хотел, чтобы я знал.

У меня был номер телефона Билла. Имея номер, можно легко установить адрес. Но я не собирался ему помогать. Достаточно. Я выполнил свой гражданский долг. Теперь пусть сам отыскивает убийцу…

– Понимаю, – снова сказал Трант.

Я подумал с сарказмом, что единственный раз, когда я ему солгал, он не усомнился в моих словах.

– Я должен его найти.

– Ищите.

В этот момент вошли Лейгтоны – вся тройка. У меня так разболелась голова, что я уже не обращал внимания, на окружающих. Но их я заметил сразу. Бородатого Базиля, Филлис Брент и Нору, такую незаметную, тихую, похожую на жену пастора – полную противоположность окружающим.

Трант и Питер подошли к ним. Я снова сел на диван. Иногда до меня доходили обрывки разговора, слова звенели в моих ушах, как диалоги незнакомой пьесы.

– Мы увидели у дома полицейского… мы были в театре… Нет, нет. Ах, Базиль, не смотри…

Я кажется потерял сознание от– нестерпимой головной боли. Питер и Трант склонились надо мной.

– Он совсем измучен, пусть едет домой, верно? – говорил Питер.

– Хорошо, – ответил Трант, – пусть уезжает.

– Я увезу его к нам? – твердо и в то же время вопросительно произнес Питер.

– Нет, я уеду сам, – так же тв.ердо сказал я.

– Но, Жак…

– Отстань от меня, понятно?

– Но сегодня ты не можешь быть один!

– Я имею право остаться один? – обратился я к Транту.

– Пожалуйста, делайте что хотите, но прошу вас завтра прийти в комиссариат и дать официальные показания.

– Хорошо.

Я повернулся и пошел через бесконечно длинную комнату. Базиль, Филлис и Нора стояли у двери. Нора сделала шаг ко мне. Кажется, в ее лице было сочувствие. Она протянула мне руку. Я хотел улыбнуться ей, но улыбка не получилась.

– Ничего со мной не случилось. Пойдите, пожалуйста, к Жанне, вы ей больше нужны.

Внезапно Базиль загородил мне выход. Он был напыщен, словно я его обидел.

– Это возмутительно! Это скандал! Как это могло случиться? Кто это сделал?

– Кто это сделал?

Да, конечно, это было возмутительно, это нарушало ритм его завтрашней работы.

– Никому не говорите, – сказал я, – но убийца – Гвендолен Снейгли.

Я бросился к выходу, чувствуя, что еще минута – и я разрыдаюсь.

Глава 10

Я вернулся домой, принял аспирин и приготовил виски, но пить не мог. Мне казалось, что дома будет легче, но облегчения не наступало. Я сел на диван. На стене против меня висела картина в стиле Дюфи с видом костела святого Захария в Венеции. Я купил ее во время поездки в Европу. И мне вспомнился Рим, фонтан возле дворца Медичи. Солнечный свет падает сквозь зеленую листву. Я услышал тихое ворчание воды в каменном бассейне и гудки мотороллеров. И вдруг подумал, что Билл никогда не поедет в Рим. Я представил себе его будущую жизнь: камера, жесткая постель, лязг закрывающихся дверей… Я подошел к телефону и набрал номер сына. Никто не отвечал.

Сильвия! Кажется, Сильвия Ример. Я взял телефонную книгу. Вот она! – Сильвия Ример, Перри-стрит.

Гудки… Бесконечно долгие гудки. Я чувствовал, что у меня уходят последние силы. Я уже совсем было собрался положить трубку, когда услышал девичий голос:

– Да?

– Сильвия Ример?

– Да.

– Говорит Дулитч, отец Билла. Он у вас?

Минута молчания и снова:

– А в чем дело?

– Если он у вас, мне надо с ним поговорить.

– Зачем?

– Разве вам не все равно?

– Нет. Вы хотите с ним говорить, но я не знаю, захочет ли он говорить с вами.

– Мне надо его увидеть.

– Об этом вы уже говорили.

– Еще раз повторяю то же.

– А я повторяю: зачем?

– Ради Бога, его ищет полиция.

– Полиция?!

– Да, полиция.

– Приходите лучше сюда.

– Он у вас?

– Да. Лучше, если вы придете сюда.

Я хотел взять из гаража машину, но побоялся, что нс смогу управлять ею. Меня трясло, руки дрожали.

Таксист долго плутал, пока наконец не остановился у дома из красного кирпича. В тусклом свете фонаря я с трудом разобрал надписи у звонков. Дверь открыла Сильвия Ример, невысокая, плотно сбитая особа в очках. На вид ей было лет двадцать пять. Как я и предполагал, она выглядела так, как выглядит любая девушка из такой среды.

– Где он? – спросил я.

– Пройдите.

– Где он? – нетерпеливо повторил я.

– Я прошу вас войти. Мне надо закрыть дверь. У меня очень любопытные соседи.

Я вошел в маленькую переднюю.

– Билл спит в спальне. – сказала она.

Мы вошли в полутемную комнату, похожу на мастерскую. Кроме топчанов в ней находились вещи, свойственные комнатам такого типа: репродукции Тулуз-Лотрека, разбросанные всюду книги, блокноты. На одном из топчанов лежала разобранная постель и китайская пижама.

Сильвия подошла к столу, заваленному рукописями, и налила немного вина в баночку из-под горчицы, украшенную, голубыми цветочками.

– Пожалуйста, это все, чем я могу вас угостить.

Она подала мне баночку, я ее взял. Я был растерян и поражен внезапностью случившегося, тем, что сижу у совсем не знакомой мне девушки, а больше всего тем, что сейчас увижу Билла.

– Вам нехорошо? – спросила она.

– Нехорошо? – машинально повторил я.

Она присела у стола, некрасивая, неуклюжая девушка с большими бедрами и большими очками.

– Что натворил Билл?

– Он не говорил вам?

Она отставила в сторону стакан с вином, достала сигарету, закурила и сказала:

– Он пришел сюда час тому назад и ничего не рассказывал кроме того, что очень устал и хочет спать. По его виду я догадалась, что что-то случилось.

Он сказал, что хочет спать! Он держался здесь, как свой человек. Сильвия Ример, очевидно, и являлась тем «другом», это она отдала ему свою постель, а сама перебралась на топчан.

Чтобы сохранить равновесие, я стал анализировать факты: Ронни убили в половине десятого, Билл пришел сюда в половине двенадцатого. Где же он был эти два часа?

– Дело, должно быть, в Жанне? – сказала Сильвия.

– Вы знаете о Жанне?

– Боже мой! – с горечью сказала она. – Дни и ночи он кормил меня только Жанной. Не удивляйтесь, я заменяю Биллу мать.

Мои нервы, натянутые до предела, резануло это: «мать Билла». Снова перед моим мысленным взором предстала Фелиция в проеме окна.

Я схватил баночку от горчицы.

– Вам нехорошо? – вскочила Сильвия.

– Да…

– Так скажите ради Бога, что случилось?

– Он убил Ронни.

Теперь, когда я сказал самое страшное, когда я увидел, что и ее это потрясло, мне стало легче. С минуту она смотрела на меня с глупым, каким-то рыбьим выражением, совсем как Анни там, на лестнице. Потом очень быстро спросила:

– Когда?

– В половине десятого.

– Он был здесь с семи часов. Он провел со мной весь вечер. Клянусь, что буду стоять на этом, хоть бы меня били резиновыми палками в течение месяца,

Только молодость может реагировать так непосредственно. Через две секунды после шока она уже знает, что надо говорить, как держаться. Рядом с ней я почувствовал себя беспомощным стариком.

– Он стащил револьвер у моего брата и оставил его около трупа. Никакая сила не в состоянии ему помочь.

Сильвия резко повернулась и быстро ушла в соседнюю комнату.

– Куда вы идете?

– Я хочу поговорить с ним.

– Раньше я должен поговорить с ним.

– Нет-нет, вы не можете это сделать без меня.

– Это еще почему?

– Потому чтоя люблю его, глупый вы человек!

Мы вместе вошли в спальню, если вообще эту клетку, размером немногим больше шкафа, можно было назвать спальней. Всю комнату занимала кровать. На ней лежал Билл, укрытый одеялом до подбородка. Он крепко спал. Я положил ему руку на плечо. Он вздрогнул, проснулся и резко встал. Волосы упали ему на лоб, и он отбросил их знакомым движением головы.

– Это ты? Откуда ты взялся?

– Он позвонил, – объяснила Сильвия. – Номер имеется в телефонной книге.

– Я пришел от Ронни.

На лице Билла появилось презрительное выражение.

– Ты всюду должен сунуть свой нос! Ну что ж, великий Ронни прислал тебя с какими-то новыми угрозами? Отлично! Можешь ему сказать, чтобы он убирался ко всем чертям! Меня не интересует, что он делает и что собирается делать. Он меня не интересует ни живой, ни мертвый. Это дело касается только Жанны и меня. Жанна меня любит. Она намерена развестись с ним и мы поженимся. И ко всем чертям и Ронни, и тебя, и всех вас!

Он повернулся к Сильвии, указывая на меня пальцем:

– Сильвия, будь добра, выкинь из квартиры этого достойнейшего издателя. Я устал и хочу выспаться.

У меня задрожали ноги. Мне казалось, что дрожу я сам, весь дом, весь город.

– Ронни убит! – с трудом вымолвил я.

На лице сына появилось удивление. Билл никогда не умел притворяться. Это было искреннее удивление.

– Значит, не ты его убил?

– Я убил Ронни?

Мне вдруг захотелось смеяться. Я с трудом сдерживал душивший меня смех.

– Он этого не делал! Это не он убил Ронни! – говорил я, обращаясь к Сильвии.

Глава 11

Сильвия не обращала на меня внимания. Я сомневаюсь вообще, что она меня слышала. Даже если бы она и не говорила, что любит Билла, я увидел бы это сам. Вся комната была переполнена любовью этой некрасивой девушки.

Билл побледнел.

– Что случилось, папа? – спросил он со страхом.

– Его застрелили.

– Когда?

– Двадцать минут десятого ко мне позвонила Жанна. Мы отправились туда с Питером и Ирис. Нашли труп и вызвали полицию.

Я отдавал себе отчет в том, что дело предстоит тяжелое. Но что мне до всего этого, если мой сын не убийца!

Билл нервно курил.

– Его застрелили из револьвера Питера?

– Да. Но ведь это ты его стащил?

– Ни в чем не признавайся! – закричала Сильвия.

– Почему? – спросил я. – Разве вы считаете меня врагом?

– А кто же вы? Вы вызвали полицию, натравили их на него. Вы пришли убедиться, здесь ли он.

Она меня ненавидела. И я не мог оправдаться,

– Ты взял у Питера револьвер? – повторил я.

– Да;

– Сегодня?

– Да.

– Этот револьвер лежал на ковре возле трупа Ронни.

Билл облизал сухие губы. Сильвия опять закричала:

– А вы, как следовало ожидать от любящего отца, оставили его там, чтобы полиция его нашла?

– Да.

– Эх, вы…

Не глядя на нее, Билл сказал:

– Сильвия, отстань от него. Папа, им известно, что это револьвер Питера?

– Питер вынужден был об этом сказать.

– Ясно. – Лицо Билла как-то сразу постарело и осунулось.

– И ты рассказал им все… обо мне… о Жанне… и…

– Это все из-за Жанны, это ее вина! – кричала Сильвия, и в ее голосе было столько ревности и злобы, что мне стало ее жаль.

– Выйди отсюда! – вспылил Билл.

– Но, Билл!

– Убирайся вон и закрой свою пасть!

Лицо Сильвии перекосилось, она готова была разрыдаться. Увы! Она могла быть необыкновенной девушкой, могла писать повести в стихах, но не уяснила себе до сих пор, что при ее весьма неказистой внешности, таких широких бедрах, нельзя так проявлять свои чувства. Она с минуту постояла и, тяжело ступая, вышла из комнаты,

Билл сел и уставился в одну точку.

– Значит, ты думал, что я убил Ронни. Просто так себе подумал…

Он не обвинял меня, только констатировал факт, как будто в этом не было ничего странного, словно он всегда знал, что, что бы ни случилось, я всегда буду подозревать его в самом худшем.

– А полиция тоже так считает?

– Да.

– Они нашли револьвер и знают о нас с Жанной?

– Да.

– Они намерены меня арестовать?

– Не горюй. Я возьму адвоката. Будем бороться.

Он посмотрел на меня так, словно считал мой оптимизм совершенно бессмысленным.

– Ты шутишь, папа?

– Нет причин отчаиваться. Ведь главное, что не ты убил. У нас не осуждают невинных.

– А кто сказал, что я невиновен? Ты, конечно, был прав. Я это сделал, я убил Ронни. Я!

Он опустил голову на колени и тяжело дышал. Меня охватил леденящий ужас… но это длилось одно мгновение. В его голосе было столько горечи, обиды, отчаяния… Я понял: он жалкий упрямец! Милый дурак!

– Что с Жанной? – спросил он.

– С Жанной все в порядке. Ронни закрыл ее в комнате. На замке должны сохраниться отпечатки его пальцев. Полиция их сфотографировала.

Билл поднял голову. Он смотрел на меня тупо, словно не понимая смысла моих слов. Наконец он спросил:

– С Жанной благополучно?

– Да.

– В смысле полиции?

– Да.

Он оживился. Встал с постели и сказал:

– Бедный папа…

– Но ведь ты этого не делал?

– Неужели ты мог подумать?

– Вот что. Я позвоню Артуру Фридлинду. Он хоть и не является специалистом по криминальным делам, но разбирается в них, – сказали.

– Хорошо, папа.

– А пока он придет, расскажи, что же все-таки произошло?

– Хорошо, расскажу.

– Ты пока оденься, а я позвоню Артуру.

– Прости! Ведь я знаю твою привязанность к Ронни… печально…

Я вышел в другую комнату. Сильвия сидела на столе, в руках у нее была стеклянная баночка с вином.

– Я позвоню адвокату.

Она не ответила. Я положил ей руку на плечо.

– Вот увидите, все будет хорошо! – сказал я.

– Ко всем чертям! – зло ответила она.

Я набрал номер Артура Фридлянда.

Артур вел юридические дела нашего издательства. Он был более дружен с Ронни, чем со мной, и это меня слегка смущало.

Он еще не спал. Я сказал только, что дело очень серьезное, и дал адрес Сильвии. Он не задавал никаких вопросов.

– Сейчас буду, Жак.

– Спасибо, Артур.

Билл вышел из спальни. Он был одет, но не причесан. Маленький, испуганный мальчишка… Он подошел к столу и, не найдя стакана, стал пить вино прямо из банки.

– Артур придет? – спросил он.

– Да.

Билл ушел в ванную и вернулся освеженный,

– Вот теперь я могу обо всем рассказать.

Сильвия поднялась и нервно сказала:

– Если я мешаю, могу погулять на улице.

– Не дури. Можешь остаться, – отозвался Билл.

Сильвия подошла к Биллу и обняла его. Билл ласково похлопал ее по плечу. Сильный, взрослый мужчина успокаивает свою невесту, – промелькнуло у меня в голове. Она села на топчан.

– Итак, папа, начинать с начала?

– Да, с того, как ты пришел туда в первый раз.

– Я приехал с Файр-Айленд после четырех. Поставил твою машину в гараж.

– Знаю.

– Приехал подземкой сюда, к Сильвии. Меня мучали угрызения совести за мое поведение с Жанной там, на острове. Я был неправ и считал, что должен извиниться перед ней. Она там оставила свою сумочку. Значит, у меня и предлог был. Я взял сумочку и отправился на 58-ю улицу. Открыл Джонсон, а в холле сидела Анни. Я спросил, дома ли Жанна, она ответила, что Жанна в гостиной. Я пошел туда. Она меня совсем не ждала. Я ей объяснил, что ничего не изменилось, что я ее любил и всегда буду любить. Сначала она ничего не говорила, а потом встала, и мы обнялись. Она только плакала и повторяла: «Как мне тяжело!»

Вот в этот момент и вошел Ронни.

Слушая Билла, я думал о Транте. Как он воспримет это? Сможет ли поверить? Ведь слова Билла были его единственной защитой.

– Если бы ты мог видеть его, – продолжал Билл. – Он вел себя, как сумасшедший: кричал, визжал, топал ногами. Он говорил отвратительнейшие вещи о Жанне… и… обо всех. Боже мой! Как мне хотелось его ударить! Но Жанна не– допустила. Она приказала мне уйти, уверяла, что так будет лучше, и, очевидно, была права. Не было смысла о чем-то говорить во время такой бури. Я ушел. Джонсон был в холле и, наверное, все– слышал. Я ходил, ходил… без всякого смысла и цели. Я боялся, что сойду с ума. Мне нужна была моральная поддержка, и я подумал о Сильвии. Потом вспомнил о Питере и Ирис. Было около семи часов. Я шел к ним с намерением все рассказать. Но они обедали, тут же была прислуга и я подумал, что ни на кого не могу опереться. Это касалось только меня и Жанны. Я сообразил, что поступил как трус, что сделал именно то, чего добивался Ронни, что я оставил беззащитную Жанну с ним наедине. Я понял, что мне необходимо снова вернуться на 58-ю улицу и все выяснить. Это был единственный выход для нас с Жанной. Я должен был вернуться и забрать ее оттуда.

Мне казалось, что если только я оставлю ее с этой скотиной, то потеряю навсегда.

И тут я вспомнил о револьвере Питера. Ты не можешь себе представить, каким был Ронни. Он угрожал, орал, что позовет полицию. Я подумал, что на всякий случай лучше прихватить оружие, и перешел в другую комнату. Вытащить револьвер было делом одной минуты. Я едва успел положить его в карман, как в комнату вошла Ирис. Она начала меня расспрашивать, но я уклонился от разговора, чтобы не терять времени, и ушел.

Даю тебе честное слово, что я совсем и не думал воспользоваться оружием. Я взял его просто так… на всякий случай… И снова вернулся на 58-ю улицу, позвонил… Дверь открыл сам Ронни. От неожиданности я растерялся. Он смотрел на меня так, словно не верил своим глазам. Потом крикнул: «Убирайся! Сейчас же!»

Его слова привели меня в бешенство. Я ответил, что мне нужно видеть Жанну. Он загородил вход, и тогда я выхватил револьвер и, угрожая им, втолкнул его в холл. Я даже не знал, заряжен ли револьвер. В гостиной сидела Жанна. Я сказал ей, что так продолжаться не может. А она взглянула на револьвер и говорит мне: «Отдай мне это! Отдай немедленно!» Она сказала это таким тоном, что я немедленно отдал ей револьвер, а она отбросила его на стол. Ронни ударил меня, и еще, еще. Он меня бил, а Жанна кричала: «Уходи отсюда, Билл, уходи!» Я очумел, мне было больно от ударов, но ответить ему я не мог. Ронни схватил меня за воротник и выбросил на улицу. Я чувствовал себя совсем, уничтоженным. Шел туда, чтобы забрать ее, а вместо этого разрешил Ронни себя избить. Вот так все это было, папа.

– Когда ты вышел от Ронни?

– Не знаю. Все длилось несколько минут.

– А ты явился туда около восьми?

– Должно быть так.

Я ему верил. Во всем его рассказе не прозвучало ни одной фальшивой ноты. Как я ненавидел себя в эту минуту!

– Это все надо будет рассказать полиции?

– Да.

– А мне разве поверят?

Я вспомнил о лейтенанте Транте. На револьвере не будет отпечатков Билла. Их замазали отпечатки пальцев Жанны: слабая надежда. Ведь Билл угрожал Ронни и вошел туда с револьвером. Он вышел оттуда за час до убийства и пошел в кино. Кинотеатр он вспомнить не может.

– Ты уверен, что Жанна убежала из комнаты?

– Да.

– Она не видела, как ты уходил?

– Нет, не видела. Там был только Ронни.

Итак, Жанна не была ценным свидетелем. Она не видела, как уходил Билл.

– Может, ты все-таки вспомнишь кинотеатр?

– Думаю, да. Это где-то в районе Третьей аллеи.

– Ты никого не встретил, кто бы мог тебя узнать?

– Нет, я ни на кого не смотрел.

Ко мне вдруг обратилась Сильвия:

– Как вы могли быть таким чудовищем? Почему вы оставили там револьвер? Почему вы все выболтали полиции? Чтобы отомстить за Ронни?

– Я почувствовал себя виноватым. Ирис наверняка убрала бы револьвер, и Питер поддержал бы ее. Можно было как-то договориться с их прислугой и совсем скрыть повторный приход Билла в дом Ронни. Это из-за Фелиции я потерял веру в собственного сына.

В дверь позвонили, Сильвия пошла открывать.

– Это Артур, – сказал я. – Я сам ему открою.

Но за дверью стоял Трант и приветливо улыбался.

– Добрый вечер. Я так и думал, что найду здесь вашего сына.

Глава 12

Он вошел в маленькую переднюю и закрыл за собой дверь, улыбаясь до ушей. Лицемерие сквозило в каждом его движении.

– Я приказал следить за вами, полагая, что это лучший способ напасть на след вашего сына и, как видите, не ошибся.

Меня охватила злость. Я попал в собственную западню, а он нагло хвастался своей проницательностью!

– Вы пришли арестовать Билла?

– Боюсь, что да.

– Но он не делал этого! Он не убивал Ронни!

– Неужели? У вас изменилось мнение?

– Да, изменилось,

– Почему?

– Потому, что он этого не делал. Он ушел оттуда за час до убийства.

– Доказательства?

– Никаких доказательств у него нет, но когда я сказал, что Ронни убит, он Остолбенел. Это было видно по его лицу. Он не имел понятия об этом. Девушка, что живет здесь, подтвердит это.

Трант молчал.

– Я говорю вам правду. Так не лгут.

– Вы считаете, что так легко узнать правду. На опыте я знаю совсем другое. Но отнюдь не считаю себя тонким психологом. – Он высказал это без всякой иронии и добавил: – Однако кто-то все же убил мистера Шелдона?

– Конечно.

– А кто же?

– Откуда я могу знать?

– Вы никого не подозреваете?

Я не знал, что ответить. Он осторожно прошел мимо меня в комнату. Я пошел за ним.

– Лейтенант Трант из уголовной полиции, – обратился он к сыну.

Билл испуганно смотрел на него.

– Ничего не говори, пока не придет адвокат, – сказала Сильвия.

– Вы пригласили адвоката?

– А вы возражаете? – спросил Билл.

– Наоборот. Считаю это весьма разумным. Кого вы пригласили?

– Артура Фриндлянда. Он скоро должен быть здесь.

– Это юрист мистера Шелдона?

– Да.

Сильвия снова взорвалась:

– Ничего не‘говори, Билл!

Трант с любопытством посмотрел на нее.

– Вы Сильвия Ример?

– Да.

– И вы, как я понимаю, тоже не захотите ничего сказать до прихода адвоката?

– Да.

Трант пожал плечами.

– В таком случае, разрешите присесть. Я устал.

Он сел на топчан и замолчал, не обращая на нас никакого внимания. Меня это злило.

Вскоре пришел Артур Фридлянд, высокий, элегантный, интересный мужчина. Ронни часто принимал его в своем доме.

– Жак?

– Спасибо, что пришел, Артур.

– Не за что, старина.

Я вспомнил, от кого он заимствовал это слово. Мне вспомнились десятки приемов в доме Ронни с почетным гостем-Артуром, и вдруг я со всей остротой понял, что с этой стороны ожидать помощи не приходится.

Он кинул мне свой плащ, вошел в комнату и увидел Транта.

– Трант?

– Привет, господин адвокат.

– Вы знакомы? – спросил я с горечью.

– Да. – Артур почувствовал себя неудобно. – Почему ты удивлен? Все люди нашей профессии знают лейтенанта Транта. Но в чем дело? Ничего серьезного, надеюсь?

Я не успел ничего сказать, Трант опередил меня.

– Дело, в сыне мистера Дулитча. Он и является вашим клиентом. Я явился сюда, чтобы арестовать его по подозрению в убийстве Ронни Шелдона.

– Ронни? Ронни убит?

На лице Артура появилось выражение ужаса и одновременно удивления.

– Я не могу предъявить все подробности обвинения Вилла Дулитча, но думаю, что ваши клиенты расскажут вам свою версию происшедшего. – Трант посмотрел на Сильвию. – Нет ли здесь свободной комнаты, куда бы я мог перейти на время разговора?

– Нет, – отозвался я. – Вы останетесь здесь; Артур, Билл и я перейдем в спальню.

Сильвия направилась было за нами, но с меня было достаточно ее диких выходок в защиту Билла. Маленькая комнатушка с трудом вместила нас, пришлось сесть на кровать втроем. В этой обстановке Артур с его элегантностью выглядел просто комично.

Артур пытался держаться с обычной невозмутимостью, но все же не смог скрыть своего замешательства.

Билл рассказывал ему так, как перед этим рассказал мне. Но теперь все это звучало бледнее, не так убедительно.

– Вот видишь, Артур, – сказал я, когда сын закончил. – Все выглядит мрачно, но Билл этого не делал.

Артур посмотрел на часы.

– Я хочу слышать мнение Транта.

– Мистер адвокат, вы мне верите? – спросил Билл.

Артур с трудом поднялся с низкой кровати, разглаживая брюки.

– Послушаем, что нам скажет Трант, – повторил он.

Мы вернулись в комнату.

Трант сидел на том же месте, где мы его оставили. Сильвия Ример намеренно отвернулась от него. Артур был очень высокомерен и казался мне таким же враждебным, как и полицейский детектив.

– Меня интересуют обличающие материалы, – сказал Артур.

– Конечно. – Трант поднялся, выказывая этим уважение старшему по возрасту. – Сомневаюсь, чтобы вам удалось отыскать смягчающие обстоятельства. Как вы знаете, Билл Дулитч и миссис Шелдон…

– Да, да,–-быстро прервал Артур, не желая допускать бестактности, – да, знаю.

– Второе доказательное обстоятельство–-это оружие, украденное Биллом Дулитчем из квартиры его дяди перед убийством. Правда, на револьвере нет отпечатков пальцев Билла, но он мог стереть их.

Артур кивнул головой в знак согласия. Трант обратился к Биллу:

– Я еще не слышал ваших показаний, но мне думается, что у вас нет алиби. Если бы оно было, вы не ждали бы совета юриста.

Он выдержал паузу, подчеркивая этим, сколько преимуществ на его стороне.

Артур пристально всматривался в старый красный плед Сильвии.

– Мистер Фридлянд, вы намерены представить алиби своего клиента?

– Он говорит, – сказал Артур, – что оставил дом Шелдона за час до убийства и пошел в кино. Но сам не помнит, куда именно.

– Понимаю, – ответил Трант. – Я предполагаю, что теперь, в присутствии адвоката вы ответите на пару вопросов. Впрочем, в данную минуту меня интересует только один: вы знаете Джонсона, камердинера Шелдонов?

Вопрос Транта не был угрожающим, но лицо Билла побледнело. Он посмотрел на меня взглядом утопающего. Трант, не отрывая от него глаз, спокойно повторил свой вопрос. Билл, заикаясь, сказал:

– Да, конечно, я знаю Джонсона.

– Еы с ним в хороших отношениях?

– Да. Я знаю его много лет.

– У Джонсона нет мотивов для мщения вам?

Билл снова бросил на меня, взгляд, молящий о защите, а я не имел понятия, о чем речь.

– Никаких мотивов у Джонсона нет, – тихо ответил Билл.

Трант обратился к Фридлянду:

– Я допросил Джонсона. В шесть часов он получил разрешение отлучиться на весь вечер, а в пять часов, когда Билл Дулитч пришел туда в первый раз, Джонсон сначала впустил его в квартиру, а после закрывал за ним дверь. Он говорит, что Билл Дулитч был в ярости. И когда он уходил, то бросил такую фразу: «Я убью его. Даже если это последнее, что мне суждено сделать в жизни. Я его убью».

Так вот он, козырь Транта! Я опасался худшего. Билл поднял голову. Видно было, что он успокоился.

– На твоем месте, Билл, я бы молчал, – негромко сказал я.

– Правильно, – поддержал Трант. – Я бы тоже не отвечал.

– Но ведь он ничего не скрывает. Не скрывает, что был зол на Ронни. Но он не убивал!

– Вот видите, мистер Фридлянд, мотив убийства, оружие, угрозы, отсутствие алиби – вот обличающий материал в данную минуту. Если все обстоятельства преступления останутся теми же ничего нового не всплывет, я должен арестовать Билла Дулитча,

Я бросился к Артуру.

– Артур, сделай, что можешь!

– Видишь ли, старина, рассчитывать на чудо не приходится, ты сам понимаешь.

– Я не рассчитываю на чудо, а надеюсь, что ты как юрист найдешь выход из положения.

– А я говорю тебе как юрист, что не вижу ничего, что можно было бы сделать.

– Хорошо. Я ставлю вопрос иначе: «Ты берешься вести дело Билла?»

Артур покраснел.

– Видишь ли, я не веду уголовных дел. Это не моя специальность. Я могу, конечно, порекомендовать тебе специалиста.

– Ты не веришь, что Билл говорит правду и поэтому изворачиваешься?

– Я не советую вам задавать такие вопросы в присутствии полиции,

Артур посмотрел на меня. Вся его невозмутимость исчезла, и на лице его появилось холодное отталкивающее выражение.

– Ронни Шелдон был моим самым лучшим другом, – выразительно сказал он.

«Самым лучшим другом!» Дурак! Ронни не любил его, Самовлюбленный лицемер!

– Ронни был и моим другом.

– Я знаю об этом. Хочешь, я могу посоветовать…

– Нет, не нужно. Мы сами найдем адвоката, достойного доверия.

Артур Фридлянд пожал плечами, дав понять, что он умывает руки.

– Вы меня извините, господа. Я уже не нужен. Моя жена будет беспокоиться. Разрешите уйти.

Артур вышел из комнаты. Я не хотел его больше видеть.

Глава 13

В комнате повисла напряженная тишина. Наконец Трант приподнялся.

– Пойдем, – просто сказал он,

Билл заморгал глазами,

– Вы меня арестуете?

– К сожалению, да.

– Я должен переодеться?

– Конечно.

Билл вошел в спальню и позвал Сильвию:

– Ты не можешь мне помочь? Собери мои вещи. Мы остались с Трантом вдвоем. Он неожиданно улыбнулся.

– Все это мне очень неприятно, – сказал он.

– Как это трогательно, – съязвил я.

– Я понимаю ваши чувства…

– В самом деле?

– Да, понимаю. Судьба к вам не особенно благосклонна.

По его лицу я понял, что он имеет в виду не только Билла. Я снова почувствовал к нему ненависть. Мало ему полицейского мундира, он еще рядится ангелом-хранителем.

– Как вы считаете, – сказал я, едва сдерживаясь, – могу ли я относится равнодушно к тому, что вы арестовываете моего сына? Невиновного?

– Если бы я мог думать, что он невиновен, я не арестовывал бы его, – ответил Трант.

– Конечно, вы никогда не ошибаетесь!

– Ошибаюсь, но не в этом случае. Но я не могу требовать от вас, чтобы вы смотрели на дело моими глазами.

– Конечно, нет. Мы живем в свободной стране, каждый верит в свое. Отец может верить, что его сын не виноват.

– Я знаю очень хорошего защитника. Хотите, я позвоню ему?

Он говорил так тихо, что я даже усомнился, не ослышался ли.

– Я могу сейчас созвониться с ним, – продолжал Трант. – Я уже говорил об этом с вашим братом. Он считает, что это хорошо.

Я вспылил:

– Больше всего на свете ненавижу милосердных полицейских. Занимайтесь уж лучше своей работой. Вы сами ее выбрали, и она доставляет вам удовольствие.

– Удовольствие? Вы считаете это удовольствием? Я прошу, разрешите мне позвонить этому адвокату.

Он говорил совершенно серьезно. Один Бог знает, почему он хотел помочь мне. Трудно было поверить, но после этой дикой ночи меня ничто не могло удивить. Ненависть и страх не уменьшились, но острота восприятия притупилась.

– Хорошо, – кратко сказал я.

– Спасибо!

После недолгого телефонного разговора Трант подошел ко мне.

– Он встретится с вами в комиссариате.

Я переставал его понимать.

– Почему же в полиций?

– Иногда я и сам этого не понимаю.

Билл и Сильвия вышли из спальни. В руках у Билла был рюкзак.

– Можно Сильвии пойти с нами? – спросил он.

– Если хочет, – ответил Трант.

Мы спустились вниз. В полицейской машине сидел Питер. Очевидно, он приехал с Трантом.

Адвокат Транта ожидал нас в комиссариате. Звали его Элтон Меквир, фамилия эта была мне знакома.

Трант просил меня дать показания. Питера он уже допросил. Смутно помню, как отвечал на вопросы. Потом допрашивали Билла, а я сидел с Питером и Сильвией. Один из полицейских принес нам кофе в бумажных стаканчиках. Потом Трант пригласил нас всех в кабинет и протянул мне мои показания, напечатанные на машинке.

– Подпишите.

Я очень внимательно перечитал свои показания и подписал.

– Вам нет больше смысла оставаться здесь, – сказал Трант.

– Мы сможем видеться с ним? – спросил я.

– Конечно, – отозвался адвокат. – Я все устрою. Не огорчайтесь. Встретимся завтра утром.

Я повернулся к Биллу. Пришла пора прощаться.

– Пока, Сильвия!

– До свиданья, Билл!

– До свиданья, Питер!

– Покойной ночи, Билл!

Теперь мой сын обратился ко мне. Светлые волосы упали ему на лоб.

– Передай Жанне, папа, что я чувствую себя хорошо.

– Передам.

– Мне, папа, очень неприятно, что я столько накуролесил. Я не хотел этого.

Я смотрел на сына, на Транта, на эту страшную комнату, которая провела роковую черту между нашим прошлым и будущим…

– Теперь лучше уходите, – сказал Трант.

Мы вышли на улицу. Сильвия за все это время не обратилась ко мне ни разу и сейчас молча ушла вперед.

– Жак, пойдем домой, – тронул меня за рукав Питер. – Нас ждет Ирис.

– Нет, – коротко ответил я.

– Не дури, ты не должен быть один.

Я отвернулся от него. Это был мой любимый брат, и он хотел помочь мне. Но с меня достаточно разговоров, мне нужно побыть одному.

– Питер, я знаю, что делаю. Оставь меня. Билл не убивал Ронни.

– Меквир отличный адвокат. Он сделает все, что возможно.

– Я вытяну Билла из всего этого и найду убийцу Ронни.

Я резко повернулся, вырвал свою руку и пошел по третьей аллее. Все вокруг казалось мертвым: Ронни, Фелиция… И вдруг я понял: то, что я сказал Питеру, должно воплотиться в Дело. Ронни не стало и никто не в состоянии его оживить, но Билла я обязан спасти.

Я вернулся домой в четыре часа с мыслью немедленно позвонить Жанне. Но усталость давала себя знать. Я рухнул на кровать и забылся тяжелым, беспокойным сном.

Глава 14

Проснулся я после семи. Сон не принес облегчения, и я чувствовал себя отвратительно. Я заставил себя принять душ и переоделся. Хотелось кофе, но я боялся, что, если промешкаю, мне могут помешать видеться с Жанной, а я стремился к действиям. До 58-й улицы было недалеко, и я пошел пешком.

Стояло тихое утро. Из-за угла выехал грузовик с газетами, оставив на тротуаре упавшую пачку. Я заметил крупные заголовки «Дулитч». Через несколько минут об этом будет знать весь город. Теперь мы все – фигуры для обозрения: отец с разбитым сердцем, его жена, загадочная жертва и сын-убийца. Теперь мы стали публичной собственностью.

У дома Ронни никого не было. Я позвонил. Открыл Джонсон. Он был без формы, что свидетельствовало о несчастье в доме. Фелиция всегда шутила, что он родился в ливрее. Сейчас это был старик, ошеломленный, растерявшийся. Его лицо говорило о происшедшей трагедии.

– Ужасное несчастье, Джонсон, – сказал я.

– Не могу поверить, не могу…

– Мне надо повидаться с Жанной Шелдон. Она дома?

– Да, наверху у родителей. Мистера Билла арестовали?

– Да.

– Я должен был рассказать о мистере Билле, ведь он это говорил.

Может, он меня уже ненавидел? Ведь я – отец убийцы Ронни и должен возбуждать в нем только ненависть,

– Конечно, вы обязаны сказать все, у меня к вам нет претензий.

Я хотел пройти наверх, но вдруг старик попросил меня:

– Прошу вас, мистер Дулитч, поговорите с мисс. Ан-ни, я с трудом уговорил ее лечь в постель. Она совсем не может спать, ничего не ест. Вас она уважает, только вас она послушается.

Ни я Анни, ни она мне помочь не могли, но я решил выполнить просьбу старика.

Проходя мимо гостиной, я содрогнулся. Весь этот дом, совсем недавно наполненный жизнерадостностью Ронни, сейчас казался пустой скорлупой. Джонсон проводил меня до самой комнаты Анни и открыл дверь.

– Вы посмотрите, мисс Анни, кого я к вам привел. Сейчас принесу кофе, вот вы и позавтракаете…

Я чувствовал себя не в своей тарелке. Как Анни могла смотреть на меня? Видимо, как на человека, давшего жизнь чудовищу? А для меня каждый человек был потенциальным врагом, потенциальным убийцей Ронни, потенциальным предателем, охотящимся за жизнью Билла. Даже на Анни я не мог смотреть без подозрительности.

Но это была не Анни… Передо мной сидела, откинувшись на подушки, старуха. Она выглядела, как смертельно больной человек. Но одного не было в ее лице – враждебности.

В спальне Анни мне приходилось бывать и раньше, поэтому я сразу заметил, что в этой комнате что-то изменилось. Я стал всматриваться и наконец понял, что со столика Анни исчезли две карточки: Ронни и ее умершего жениха. Я вообразил, что она спрятала карточки в ящик стола, символизируя этим, что и ее жизнь закончилась.

Она указала мне на край кровати. Я присел.

– Ты знаешь, Анни, что я чувствую? Ведь я любил Ронни.

– Да, ты был ему искренним другом.

– И он мне, Анни. Но ты не должна сурово осуждать Билла. Он не убивал Ронни.

Она посмотрела на меня с изумлением.

– Но, Жак…

– Вчера вечером я думал, что это сделал он. Но потом Билл мне все рассказал. Револьвер он взял с собой для защиты: Бравада мальчишки. Ронни был прав, что выбросил его из дома. Но Билл не убивал. Он ушел отсюда за час до убийства и бросил здесь револьвер.

В этот момент я стремился только к одной цели: убедить Анни. Передо мной стояли уверенное лицо Траста, бегающие глаза Артура Фридлянда, я думал о тысячах граждан, читающих сейчас газеты и осуждающих Билла. И мне очень хотелось хотя бы одного человека убедить в невиновности моего сына.

– Но ведь они его арестовали, – возразила она.

– Да, у Транта имеются доказательства, а у меня пока их нет. Но я хочу доказать и докажу, что Билл не убивал. Анни, ты хочешь мне помочь?

– Помочь тебе?

– Не мне, ему. Может быть, ты вспомнишь еще какие-нибудь факты. Что ты делала после того, как мы встретились в холле?

– Что я делала? – она перебирала пальцами угол одеяла, всматриваясь в одну точку, словно снова переживая кошмар.

– Я была испугана, понимаешь, Жак. Какая ужасная сцена с Биллом! Я хотела пройти за тобой в гостиную, но Ронни… я никогда не видела его в таком состоянии. Когда же я услышала ругань в твой адрес и его угрозы уничтожить издательство, я ушла в свою комнату. Но одиночество было невыносимо, и я уехала к Гвендолен Спейглн.

– К Гвендолен?

– Да, она приглашала меня на ужин. Мы давно дружны. А когда я вернулась, то увидела тебя и полицию.

– Больше ты ничего не знаешь?

– Нет, Жак, не знаю. Ничего, что могло бы тебе помочь…

Пришел Джонсон с дымящимися чашками.

– Ну, хорошо, Джонсон, я выпью кофе, можешь идти. Спасибо.

Она подождала, когда он уйдет, и тихо спросила:

– Ты в самом деле уверен, что Билл не виноват?

– Да, уверен.

– Но ведь это ты его сам же и выдал. Так мне сказали. Когда ты пришел, увидел распростертого Ронни и револьвер, ты вызвал полицию.

– Да, тогда я так думал и считал, что он должен за это заплатить. Ты должна меня понять. Эта история с полицией, мои с ним ссоры… Я думал, какова мать, таков и сын. И из-за этого погиб Ронни! Я простить себе этого не могу!

– Не можешь простить! Жак, ну почему ты всегда берешь на себя вину других? Ты выдал Билла, потому что думал, что он убил Ронни. Это твоя обязанность, что же ты себя мучаешь?

– Да, конечно, я великолепный человек, моя жена выскочила в окно, и сына арестовали по подозрению в убийстве!

– Слушай, Жак! Почему ты все грехи взваливаешь на свои плечи? По-твоему, ты один во всем виноват. Все кругом безупречны, а ты один виноват во всем. Это все из-за Фелиции. Ах, если бы ты мог понять…

– Что понять?

– Ты любил Фелицию так же, как и я. Это была прекрасная любовь, а сейчас?

– А что сейчас?

– Сейчас ты ненавидишь и ее, и себя. Ты все обратил против себя.

– Я стараюсь не думать о Фелиции.

– Но это тебя угнетает. Это испортило ваши отношения с Биллом.

Я не мог продолжать воспоминаний о Фелиции. Мне нужно было думать о Билле.

– Анни! Давай прекратим. Фелиция – это старая история.

– Потому что она умерла? – придирчиво спросила Анни. – Значит, и Ронни тоже старая история?

– Нет, конечно. Анни, мне надо увидеться с Жанной, может быть она что-нибудь знает? До свидания, Анни.

– До свидания, Жак, но не надейся очень… Что прошло, того не вернешь. А я… Должна же я о ком-то заботиться? Кроме тебя у меня никого не осталось.

Глава 15

Я вышел. В холле возился Джонсон. Я с грустью думал о доброй Анни и ее последней фразе: «Не надейся очень, Жак…» Что это могло означать? Она была уверена в виновности Билла?

Я позвонил в квартиру Лейгтонов. Дверь открыла Нора. Она выглядела ужасно, похоже, не спала всю ночь. На ней был передник. «Характерная деталь, – машинально подумал я, – пусть мир обрушится, но Нора Лейгтон всегда будет готова обслужить других».

– Можно мне увидеться с Жанной? – спросил я.

– Пожалуйста. У вас нет никаких новостей о вашем сыне?

– Нет, никаких.

– Надеюсь, что мы еще встретимся. Я очень огорчена. Меня беспокоит Жанна. Я не должна была допускать этого замужества, Жанна ведь так молода. Разве она могла разобраться в своих чувствах? Это все уговоры Филлис и Базиля, ведь для них открывались такие возможности…

– Кто пришел, Нора? – спросил грубый голос леди Филлис.

Она выплыла из коридора с сигаретой в руке. Наконец, она увидела меня и остолбенела.

– Что вы здесь делаете?

– Мистер Дулитч пришел к Жанне, Филлис, – ответила за меня Нора.

Филлис, не обращая на нее никакого внимания, сказала:

– Какой вы прекрасный отец! Это называется воспитанием по-американски? Дай любимому дитяти все, что он ни пожелает! А если пожелает жену товарища – дай и ее. Вы уже давно обо всем знали. Полицейский рассказал нам вчера вечером. Почему же вы не сдержали их? Если вы сами были растяпой, почему не предупредили нас?

– Филлис, умоляю… – тихо вмешалась Нора. – Он же пробовал…

– Пробовал! И это сейчас, когда Базиль так хорошо устроился! Эта идиотская суматоха. Ведь Базиль начал новую книгу. Боже мой! И это Америка!

Я больше не хотел выслушивать тирады леди Филлис. Меня не интересовали неудобства Базиля Лейгтона, выше головы я был сыт женским возмущением. Я отвернулся от этого скорпиона и обратился к Норе:

– Вы проводите меня к Жанне?

– Пожалуйста, пойдемте.

Филлис что-то презрительно буркнула и тоже ушла.

– Не обижайтесь на Филлис. Вы ее не понимаете, я раньше тоже не понимала. Ведь в Базиле – вся ее жизнь. У нее никогда ничего не было. Она жила в селе с матерью, прикованной к постели. Дело Базиля – ее собственное дело. И Базиль тоже человек надломленный.

Я попытался представить этого надломленного человека, но безуспешно.

Жанна стояла у окна в новом черном платье. Она повернулась, услышав наши шаги,

– Мистер Дулитч!

– Здравствуйте, Жанна!

– Мама, оставь нас одних.

– Может быть, тебе принести поесть?

– Мама, я прошу…

– Ну хорошо, хорошо.

Нора вышла, закрыв за собой дверь. Жанна подошла ко мне.

– Вы его видели?

– Да, вчера ночью. Я был с ним, когда его арестовали.

– Как он себя чувствует?

– Он пережил тяжелые минуты, Жанна.

Она схватила меня за руки.

– Скажите, что мы будем делать?

– Постараемся его спасти.

– Каким образом?

– Прежде всего, расскажи мне все подробно. Вчера ты говорила, что Ронни закрыл тебя в комнате сейчас же после моего ухода, а Билл мне сказал, что ты была в гостиной, когда он вернулся с револьвером.

– Билл вам сказал об этом?

– Да.

– Но вы не говорили это полиции?

– Билл им об этом сам скажет.

Жанна побледнела еще больше. Я опасался обморока.

– Значит, он признался?

– В чем признался? О чем ты говоришь?

– Но ведь вы сказали, что он им все рассказал…

– Конечно, рассказал. Рассказал, как пришел сюда с револьвером, который ты забрала, как Ронни его вышвырнул. Так это было?

– Так. По телефону я не говорила вам, что была при этом. Я думала, так будет лучше для Билла, если я не скажу, они никогда не узнают, что он приходил с револьвером.

– Но ведь этого нельзя было скрыть. Револьвер лежал возле Ронни, а Питер и Ирис знали, что Билл его взял.

– Теперь я понимаю, – тихо проговорила Жанна.

– Лучше будет, если ты все расскажешь сама.

– После вашего ухода? Когда Ронни стоял у камина?

– Да, с самого начала.

– После вашего ухода Ронни оставался у камина. Пришел Джонсон, очевидно, услышал, как разбилась статуэтка. Он хотел убрать. Все молчали. Джонсон стал на колени и стал собирать осколки фарфора. Когда он выходил, Ронни крикнул: «Джонсон, можешь взять себе выходной!» Джонсон поблагодарил и ушел. Таким образом Ронни избавился от его присутствия.

– А затем?

– Я была очень и очень зла. До этого безобразного момента я чувствовала за собой вину, считала свое чувство к Биллу нечестным. Я искренне хотела с этим покончить, старалась уговорить Билла, но вчера, когда я увидела Ронни в истинном обличье, когда услышала, как он ругает вас, я перестала чувствовать свою вину, у меня словно открылись глаза, до этого времени я была слепой. Я считала Ронни добрым, прекрасным, благородным и самым интеллигентным среди всех, кого я знала. Но вдруг я увидела, каков он на самом деле. Он готов уничтожить вас, своего лучшего друга, который так хотел ему помочь, только за то, что затронуто его самолюбие, за то, что он становился смешным. Если бы гнев его обрушился только на нас с Биллом, я поняла бы это. Но вы! Я подумала: «Это чудовище. Билл прав!» Мы стояли не глядя друг на друга, и молчание становилось угрожающим. Я старалась убедить себя, что он не может быть настолько злым и на самом деле не собирается сводить счеты с вами. Может, он сказал это в порыве бешенства. Но у него были совершенно серьезные намерения. Он бросился к телефону и позвонил адвокату.

– Артуру Фридлянду?

– Да. Но его не было, и он попросил передать, чтобы он пришел немедленно, как только вернется. «Скажите ему, это очень важное дело. Я хочу прекратить существование фирмы „Шелдон и Дулитч“ и отменить завещание».

Я себе представил жену Артура и его тещу, представил лавину сплетен и новостей, которые сообщили Артуру. Ничего удивительного, что он так себя держал и очень холодно отнесся к моей просьбе о помощи.

Я прекрасно понимал всю эту сцену. Ронни должен был звонить Артуру. Его оскорбили, и он искал выход для душившей его злобы. Но я не верил, что он довел бы свой план до конца, а если бы и осуществил его, то на следующий же день прибежал бы ко мне виноватый, улыбающийся: «Привет, старина, меня немного занесло, правда?»

Но нельзя было требовать понимания of девятнадцатилетней Жанны. Ее слова снова привлекли мое внимание:

– Положив трубку, он снова обратился ко мне: «Надеюсь, что ты довольна. Скоро наступит момент, когда я совсем уничтожу семью Дулитч. Очень неплохие успехи для девятнадцатилетней девушки, которая всего три недели тому назад кормила цыплят, не правда, ли?»

Как я его ненавидела! Я посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Ты не можешь так поступить с Жаком Дулитчем, что он тебе сделал плохого?» – «Как что? Жак дал жизнь Биллу, этого уже вполне достаточно». Я поняла, что это конец. Никакие силы не заставят меня оставаться под одной крышей с этим чудовищем. Я собралась навсегда покинуть этот дом.

Он остался в гостиной, а я побежала наверх, укладываться. И вдруг почувствовала себя счастливой. Я снова буду с Биллом! Минут двадцать спустя пришел Ронни и спросил: «Что ты делаешь?» Я ответила, что собираю вещи. Нет слов, чтобы описать вам, что с ним после этого произошло. Он рычал, грязно ругался, кричал, что я в жизни больше не увижу Билла. Вопил, что прикажет нас всех выслать из Америки.

Внизу позвонили. Он сказал: «Это Артур. Ты должна быть здесь. Я не могу менять завещание без моей любимой жены», и провел меня в гостиную, а сам пошел открывать дверь. Вот тогда-то он и вернулся с Биллом, а у Билла в руках был револьвер.

С этого момента ее рассказ полностью совпадал с рассказом Билла.

– Я хотела сказать Биллу, что ухожу с ним, хотела громко крикнуть. Меня сдержал револьвер и… И как Билл мог позволить избивать себя? Я убежала к себе, наклонилась над чемоданом, но делать ничего не могла. Я слышала, как Ронни тащил Билла по лестнице, но у меня не было сил двигаться.

Потом Ронни вернулся. Он скалил зубы, как гиена, и шипел: «Конец, с твоим рыцарем…»

Он вышел, захлопнул за собой дверь и повернул ключ в замке.

В первый раз у меня блеснула надежда.

– Ты слышала, как он тянул Билла по лестнице, слышала, как захлопнулась за ним дверь?

– Да.

Я все-таки, нашел свидетеля. Но было слишком хорошо, слишком просто, чтобы этому поверили.

– Жанна, расскажи все это Транту. Это доказательство того, что Билл ушел за час до убийства. Это дает ему алиби.

Меня удивило то, что Жанна не сообразила раньше и не радуется теперь найденному выходу,

Вспыхнув, она ответила:

– Этот Трант очень ловкий. Если я скажу ему, он перехитрит меня и вырвет все остальное.

– Что остальное? – бессильно спросил я.

– А то, что Билл возвратился снова. Я была закрыта в той комнате, а она находится под лестницей. Я сидела на кровати и думала, что мне предпринять. Было ровно девять часов. И тут я услышала, что кто-то вошел в парадную дверь. Дверь открылась и закрылать, и потом этот человек поднялся по лестнице и вошел, в гостиную.

– Но не видела, кто это, не слышала голоса?

– Нет. Я не слышала голоса, но у него был ключ.

– Значит, Анин?

Анни весь вечер была у Гвендолен.

– Может, кто-то из твоих родных?

– У них нет ключей. Это мама, устроила так, чтобы нас не беспокоили.

– Но, ради Бога, у Билла тоже не было ключей!

– Был. Вы помните, я оставила на Файр-Айленд свою сумку. В ней был ключ. Когда мы вернулись, вы открывали мне дверь. Билл принес сумку вчера, вот она. Проверьте, ключа там нет. Когда я услышала, что кто-то идет, то сразу подумала, что это Билл. Что он вернулся, чтобы убить Ронни. Я бросилась к сумке, а ключа в ней не оказалось. Я уже была уверена, что это он. Я плохо соображала и побежала в ванную, чтобы намочить голову. Там я и услышала выстрелы, а потом позвонила вам.

– Но ведь вы не можете утверждать наверное, что это был Билл.

– Но я уверена, что это был он. Он знал, какое чудовище Ронни и не мог простить ему побоев. Он вернулся и убил.

Мне вспомнились слова Анни: «Не очень надейся…» Меня снова охватил ужас, но я прогнал все сомнения. Нельзя так думать, иначе все погибнет.

Жанна продолжала:

– Вы понимаете теперь? Посмотрите правде в глаза. Иначе мы с вами сойдем с ума. Билл его убил, и в этом моя вина.

– Слушай, Жанна! Билл этого не делал! Это не Билл открыл ключом дверь. Если это была не Анни, то кто-то из твоих: отец, Филлис или твоя мать. Послушай, Ронни угрожал, что выселит вашу семью, верно?

– Верно.

– У него было это намерение. Закрыв тебя, он ждал Артура Фридлянда. Возможно, он позвонил твоим, говорил с ними так, как со мной или с тобой. Они ему поверили, они ведь его не знали. Возможно, кто-либо из них…

– Но отец был один, – возразила Жанна. – Филлис и мама делали покупки. Они совсем не возвращались домой.

– Тогда это был твой отец…

– Да, но в тот момент, когда Ронни убили, они все трое были в театре. А выстрелы прозвучали в двадцать минут десятого. Вы думаете, я все это не анализировала? Я первая обвинила бы их, если бы могла спасти Билла. Но это не они. Кроме Билла никто не мог это сделать, – Подумав, она продолжала: – А если мы расскажем полиции, каким чудовищем был Ронни, и я, только я виновата во всем? Ведь они поймут это? Может, согласятся взять меня вместо Билла?

В ней говорило отчаяние. Я видел, что она ради Билла готова на любую жертву. Но несмотря на всё это она, также как и Анни, из союзника превратилась во врага.

– Сейчас явится Трант. Скажите, что мне делать?

– Ничего ему не говорить.

– Ничего?

– Только первую часть: ты была в гостиной, когда Билл пришел с револьвером, ты слышала, как Ронни его выгнал и захлопнул за ним дверь. И еще скажи, что слышала, как около девяти кто-то открыл парадную дверь своим ключом. Ничего не говори о пропаже твоего ключа.

Она боялась Транта больше, чем я. Это было заметно по тому, как вздрагивали ее веки.

– Если сумею, – прошептала она.

– Должна суметь. Если скажешь ему о ключе – Билл погибнет.

Я видел, что Жанна слабеет и со страхом подумал о той минуте, когда– Трант начнет свой допрос. Сейчас все зависело от выдержки-Жанны. Я настойчиво повторил:

– Ты поняла, как важно, чтобы Трант ничего не узнал о твоем ключе?

– Да, понимаю. А я смогу увидеть Билла?

– Жанна, пойми, ты причина преступления. Все газеты трубят об этом. «Билл убил Ронни из-за любви к его жене» – это тема газет. Разве можно тебе ходить в тюрьму? …

– Но я… я не могу так сидеть и ждать Транта.

– Ты должна, Жанна.

Мне было жаль ее, но в то же время хотелось поскорее вырваться отсюда, из этой атмосферы отчаяния.

– Ты должна это сделать, должна умело и спокойно говорить с Трактом.

– Я постараюсь, а что будете делать вы?

– Буду искать убийцу Ронни.

Я отодвинулся от Жанны. Она стояла как статуя, вытесанная из камня. И Анни, и Жанна, каждая по-своему, оставили меня в тяжелую минуту.

Теперь на стороне Билла был только Жак Дулитч.

Глава 16

В коридоре меня ожидала Нора Лейгтон.

– Базиль хочет с вами поговорить, у вас найдется время?

Пришлось «найти время». Нора провела меня в библиотеку.

– Базиль, пришел мистер Дулитч, – тихо сказала она и вышла.

Базиль сидел у небольшого письменного стола, на котором с педантичной аккуратностью были разложены все принадлежности для письма. Он был как всегда элегантен, но на лице его явно проступало замешательство. Великий человек, который в силу обстоятельств должен прервать свою работу, так необходимую всему человечеству… Вся его фигура и манера держаться говорили о самовлюбленности. Я подумал, что этот человек вполне мог совершить преступление, если его комфорту угрожала опасность. Он не улыбался, сознавая, что улыбка не подходила к настоящей обстановке.

– Приветствую вас, – сказал он с достоинством.

– Здравствуйте.

– Нелегко мне говорить с вами в такую минуту…

– Я понимаю.

Он сложил свои выхоленные руки, словно собираясь молиться.

– Я уверен, что вы понимаете мое сочувствие вам. Такая трагедия потрясла бы каждого отца.

– Да.

– Думаю, что вы не осудите меня за бестактность. Вам, как издателю, известно, что писателя можно сравнить с деликатным механизмом, с которым нельзя обращаться резко. А я, вы, должно быть, знаете, начал писать новую книгу.

– Да, – ответил я. – Знаю.

– Поэтому мне сейчас необходима и соответствующая обстановка покоя и тишины. А также сознание обеспеченности моего положения. Издателям знакома эта правда о писателях.

– Да, знакома, – подтвердил я.

– Вот! – Он несколько наклонился ко мне, как бы стараясь создать обстановку интимности. – Значит, вы поймете, почему я ищу у вас поддержки и даже дерзаю беспокоить в минуту вашего горя, такого тяжелого горя… Договор на мои три книги подписал Ронни. Я ни минуты не сомневаюсь, что Ронни Шелдон и Дулитч – это одно и то же. Но для собственного спокойствия я хотел бы увериться, что теперь, когда не стало Ронни, фирма «Шелдон и Дулитч» выполнит его обязательства и издаст книги на тех; же условиях.

Я с недоверием всматривался в его лицо. Но нет, я не ослышался.

– Думаю, что да, – наконец выдавил я.

– Замечательно, – сказал он в восторге. – А как же с пьесой, мистер Дулитч? Ронни очень хотел ее поставить сам, но насколько я понимаю, мисс Снейгли и джентльмен по фамилии Дживо полны энтузиазма. Вы, случайно, не в курсе этого дела?

– Нет, – сказал я, сдерживаясь из последних сил.

– Да? Ну что ж, я и без этого уверен, что дело выйдет. Еще одно: не знаю, говорил ли вам Ронни, что отдал мне эту квартиру с определенной месячной пенсией на десять лет. Очевидно, имеется какой-то документ по этому делу. Думаю, что в связи с последними событиями будет неразбериха. Но надеюсь, что смогу-здесь остаться? И мою месячную пенсию мне будут продолжать платить?

Если бы это был кто-то другой, я решил бы, что он считает меня дураком.

– Мне неизвестны частные дела Ронни. Об этом поговорите с его адвокатом Артуром Фридландом.

– Да, я понимаю, но как вы думаете, не будет никаких изменений?

Я не мог больше выносить этот чудовищный эгоизм.

– Изменение заключается в том, – сказал я, – что Ронни убит, мой сын арестован и полиция причиной преступления считает любовь между вашей дочерью и моим сыном.

По его лицу прошла тень, словно он пожалел о своей бестактности.

– Да, да, это ужасно. Если бы вы нам сказали об этом раньше… Я уверен, мы призвали бы нашу дочь к разуму. Но вы предпочли все скрывать. И я это понимаю. Меня мучит мысль, что этой бессмысленной трагедии можно было избежать. Мне кажется, что вы должны были проявить больше родительской властности и…

Мне захотелось его ударить.

– Билл этого не делал, – твердо произнес я.

Он вытаращил на меня глаза.

– Билл не убивал Ронни? – повторил он.

– Да, не убивал.

– Ну конечно, дорогой мой, я вас понимаю… – Он ласково и настойчиво убеждал меня: – Но ведь кто-то убил Ронни, правда?

– Да.

– Кто же другой мог это сделать?

И вдруг мне в голову пришла мысль:

– Ронни звонил вам в этот вечер?

– Ронни звонил мне? – переспросил он. – Вы хотите сказать– телефонировал?

– Да. Вскоре после восьми часов. Вы работали над книгой. Вы были в доме один, так как ваша жена и леди Брент ушли.

– Да, моей жены и леди Брент не было дома, они делали покупки, а потом ушли в парикмахерскую.

– И в восемь часов вы были один?

– Да, пока не ушел в театр.

– Ронни позвонил вам и сказал, что вы должны собираться и уезжать обратно в Англию. Он сказал вам, что ликвидирует договор.

Увидев его задрожавшие руки, я почувствовал себя провокатором. Никаких доказательств у меня не было.

– Я не понимало вас.

– Но Ронни говорил так?

– Может быть, он и звонил. Я не помню. Видите ли, когда я остаюсь один и работаю, то никогда не подхожу к телефону. Если же говорить о вашем диком предположении, что Ронни с его изысканным вкусом и тонким пониманием литературы позволил бы себе из-за недоразумения, происшедшего между ним и его женой, изменить свое отношение ко мне…

– Он звонил вам, – упрямо повторил я. Потом, потеряв власть над собой, крикнул: – А затем вы пошли к нему и застрелили!

Базиль Лейгтон поднялся. Вид у него был возмущенный и величественный.

В котором часу, по-вашему, мне звонил Ронни Шелдон? – холодно спросил он.

– Сразу же после восьми.

– В котором часу его убили?

– В девять часов двадцать минут.

Он взял со стола маленький колокольчик и позвонил два раза. Как по мановению волшебства н-а пороге возникли две фигуры: Норы и Филлис. Нора бросила на меня испуганный взгляд, а леди Брент даже не удостоила своим вниманием.

Базиль Лейгтон произнес спокойно и торжественно:

– Прошу не задавать вопросов, а только отвечать правду. Мистер Дулитч хочет кое-что выяснить. Как я поступаю, когда звонит телефон, а я один в квартире?

– Ты никогда не подходишь к телефону, – ответила Нора.

– Расскажите нам, что вы делали вчера после обеда?

Теперь отозвалась Филлис:

– Около трех часов мы отправились за покупками, В пять часов мы были у парикмахера. Потом пошли обедать в ресторан. Нора оставила для тебя ужин в холодильнике. Мы должны были встретиться в театре в половине девятого.

– В котором часу я приехал в театр?

– В половине девятого,

– Какая была пьеса?.

– «Встреча в городе». В постановке Питера Дулит-ча. Ты хотел посмотреть его работу.

– Кто достал нам билеты?

– Я.

– Каким образом?

– Мне сказали, что билеты достать трудно, и я позвонила в контору мистера Дулитча. Секретарша любезно сообщила, что достанет нам места из директорского фонда и оставит билеты в кассе на нашу фамилию.

– Долго ли вы ожидали в театре моего приезда?

– Минут десять. Мы пришли раньше, чтобы получить билеты.

– А потом, когда мы проходили в фойе, мы никого не встретили?

Теперь уже отозвалась Нора:

– Мы встретили секретаршу мистера Дулитча с мужем и поблагодарили ее за места.

– В антрактах вы разговаривали с кем-нибудь?

– Да.

– С кем?

– Мы снова встретили ее и поделились впечатлениями.

На этот раз Базиль обратился ко мне. Он был величаво любезен.

– Вы хотите еще что-либо узнать?

Я был уничтожен, хотя чувствовал это с самого начала.

– Нет, это все, – ответил я.

– Благодарю, – повернулся Лейгтон к женщинам.

Нора и Филлис ушли. Базиль сочувственно мне улыбался. Сейчас он уже не выглядел «великим литератором». Это был коллега. Я ненавидел его еще больше, чем детектива Транта.

– Как досадно! Мне очень досадно! Поверьте, я страдаю вместе с вами, мне стыдно за мою дочь, которая явилась причиной трагедии. Я готов на все, чтобы помочь вам. Но… вы сами понимаете! – Он протянул мне руку. – Я предлагаю вам свою дружбу. Ведь Ронни так уважал вас…

Все дороги вели в тупик. У меня не оставалось ничего. Трант одержит полную победу.

Я пожал руку Базиля Лейгтона.

– Благодарю вас, – ответил я и вышел из комнаты.

Глава 17

Нора и Филлис уничтожили последнюю надежду в моей душе. Казалось, все рухнуло. Я открыл дверь, спустился в лифте и вышел на залитую солнцем улицу.

У дома Ронни стояла полицейская машина. Когда я подошел ближе, из нее вышел лейтенант Трант. Меньше всего хотелось мне сейчас с ним встречаться.

– Вы были у подозреваемых? – Голос Транта был так доброжелателен, что мне и в голову не пришло принять это за сарказм. – Опасаюсь, что ваши надежды не увенчались успехом. Я основательно проверил их алиби: все верно – и то, что Анни весь вечер провела у Гвендолен Снейгли, и Жанна была закрыта, на замке ясно запечатлены следы пальцев Ронни Шелдона, а Лейгтоны в самом деле были в театре.

Мне стало еще хуже от того, что я уже не мог его ненавидеть. Не хватало сил.

– Вы виделись с мистером Meквир?

– Меквир?

– С адвокатом вашего сына.

– Нет.

– Он пошел к вам домой. Это очень важно.

Сейчас меня охватил страх за Жанну: она могла в своих показаниях невольно добавить еще то, о чем не следовало говорить.

– Что вы намерены сейчас делать?

Зачем он об этом спрашивает? Чтобы помешать мне?

– Я приехал, чтобы поговорить с Жанной Шелдон, но у меня есть еще дела, которые я должен уладить, а прежде всего, я намерен увидеться с вашим сыном. Может быть, пойдем вместе?

Его лицо определенно выражало сочувствие, но я был настороже, остерегаясь западни. Зачем он предлагает свидание с Биллом? Преследует какую-то цель?

Мысль, что я увижу Билла, пугала меня. С чем к нему идти? У меня нет абсолютно ничего, что могло бы придать ему бодрости. Мелькнула и вторая мысль – если мы пойдем к Биллу, это оттянет время допроса Жанны. Она за это время лучше приготовится к допросу. Если же это провокация, я поддамся ей в своих целях.

– Хорошо, я пойду, – согласился я.

Он, казалось, удивился, но был доволен, что я так быстро согласился.

– Отлично. Едем.

Мы сели в полицейскую машину и поехали на Центральную улицу. Трант молчал. Он оставался для меня загадкой. У меня не было ключа ни к его мыслям, ни к его чувствам. Внезапно он спросил:

– Вы и сейчас считаете своего сына невиновным?

– Да. Я считаю его невиновным, – твердо ответил я.

– Может быть, вы сможете изложить свои аргументы несколько яснее, чем вчера вечером?

Что я мог ему ответить? Что вопреки мнению Жанны, Анни и всего света знаю, что Билл не убивал Ронни? Сама судьба была против меня. Я не верил в Билла, сам выдал его полиции и еще вчера считал его черствым эгоистом.

– О» мне сказал, что не делал этого, вот и все. Давайте на этом закончим, – зло бросил я.

Но ничто не могло вывести Транта из равновесия.

– А – я не думаю заканчивать, – спокойно ответил он. – Ведь вы его знаете лучше всех. Предполагаю, что вам не удалось установить его алиби. Если бы вы отыскали тот кинотеатр, то, наверное, сказали бы мне об этом. Может быть, вы так уверены в его невиновности потому, что у него не было мотива для убийства?

«Странный полицейский, – мелькнуло у меня в голове. – Он не жалеет сил, чтобы уничтожить Билла и ‘в то же время старается помочь мне его спасти».

Хватаясь за соломинку, которую он мне бросил, я сказал:

– Да, я не вижу мотива для убийства. Жанна его любила, готова была бросить все и пойти за ним. Победа была бы на стороне Билла. Зачем ему нужно было убивать?

– Вы признаете, что Жанна Шелдон его любила?

– Не понимаю.

– Еще вчера вы не хотели этого признавать.

– А теперь признаю.

– И Жанна Шелдон хотела оставить мужа ради вашего сына?

Неужели я сделал неверный шаг? Кажется, нет. Ведь Трант не может не заметить любовь Жанны к моему сыну.

– Да, – ответил я.

– Потому что она любила его?

– Да.

– Но ведь ваш сын взял с собой оружие?

– Он объяснил мне это. У него не было намерения им воспользоваться.

– Значит, вы считаете, что мотива не было?

– Да.

Он внимательно посмотрел на меня и повторил свое обычное:

– Понимаю.

Я снова попал впросак. Поверил, что он и в самом деле дружески настроен. Но теперь я сообразил, что, прикрываясь любезностью, он провел со мной новый поединок, в котором опять оказался победителем.

Мы шли через какие-то бесконечные комнаты, заполненные людьми. Наконец Трант ввел меня в небольшое мрачное помещение, где стояли стол и три кресла. Ввели Билла, полицейский остановился у дверей.

Я с трудом вынес это свидание. Вид у сына был подтянутый, опрятный, волосы старательно причесаны. Он напоминал мальчика из школьного лагеря, встречающего своих родителей. Лицо у него было хмурое и какое-то апатичное. Сначала он даже не понял, что я пришел к нему. Он смотрел на Транта, не замечая меня, а потом взглянул укоризненно, словно желая сказать: «И ты с ними».

Мне хотелось подойти к нему, объяснить, что Трант и мой враг, но это было невозможно, я не мог говорить.

Наконец Трант сказал:

– Я хотел– задать пару вопросов, Билл. Я был в конторе мистера Фридлянда и разговаривал с ним.

Как я ненавидел его за это фамильярное обращение! Какое он имел право ставить капканы под личиной сердечности? Но при чем здесь Артур Фридлянд? Ах да, ведь Ронни хотел изменить завещание, должно быть это…

Билл молчал, Трант продолжил:

– Вчера вечером, в шесть часов пятнадцать минут Ронни Шелдон звонил своему адвокату, но его не было дома. Мистер Шелдон передал, чтобы тот срочно пришел на 58-ю улицу, и предупредил, что хочет изменить завещание. Новое завещание не было сделано, потому что прежде чем Фридлянд приехал в Нью-Йорк Ронни Шелдона убили. Когда я услышал об этом, мне пришло в голову, что наследники, перечисленные в завещании, подпадают под подозрение. Я попросил Фридлянда показать завещание. Я тебя познакомлю с ним.

Анни Шелдон, имеющая свой капитал, получает ренту, На твоего отца переходят права фирмы «Шелдон и Дулитч» вместе с капиталовложениями. Но все это незначительная часть капитала.

Я чувствовал, что готовится новая западня. Трант понимал, что я – приятель Ронни – остался ответственным издателем только благодаря его убийце.

– Адвокат Фридлянд разъяснил мне, что мистер Шелдон был противником размельчения крупного капитала. Он хотел, чтобы его капитал остался сильным. Прямых наследников у него не было, а поэтому он решил весь капитал завещать тебе – его единственному крестнику, – закончил Трант.

Наконец-то я понял цель Транта. Я никогда не думал о последней воле Ронни. Мне и не снилось, что он может все завещать Биллу, хотя это и было логично. Ронни любил Билла и прощал ему все его грубости. Теперь Ронни с того света схватил Билла за горло. Сейчас я понял смысл разговора в машине. Вот он, главный мотив, смысл убийства. Вот в чем была западня. И это был самый отягчающий мотив!

– Еще один вопрос, Билл. Ты знал, что Шелдон оставляет по завещанию тебе весь свой капитал, правда?

Я не выдержал:

– Ради Бога, конечно, он не знал, даже я ничего не знал!

Трант не обращал на меня внимания, он смотрел на Билла.

– Адвокат Фридлянд сказал мне, что два с половиной года тому назад мистер Шелдон пригласил тебя специально к себе в контору, чтобы сказать, что ты его наследник. Это правда?

– Я не хотел его денег, – хмуро ответил Билл.

– Но ты знал?

Вопрос Транта прозвучал, как выстрел.

Я снова вмешался:

– Билл…

Он не реагировал на мое обращение и смотрел на Транта как загипнотизированный.

– Я сказал, что не дотронусь до его вонючих денег.

– Но ты знал.

– Да.

– Билл, почему ты никогда не говорил мне об этом?

– А зачем мне было говорить? Ведь ничего не случилось. Он мне сказал, что завещает мне свои деньги, а я ему сказал, что не хочу. Я не думал, что он будет таким упрямым.

– Но он это сделал, – сказал Трант.

Он встал, давая понять, что допрос окончен. Зачем было его продолжать, если он выиграл по всем пунктам?

– Может быть, ты хочешь остаться с отцом? – спросил Трант.

– Да, хочу, – ответил Билл, подумав.

Предупредив меня, что тут нет ни магнитофонов, ни подслушивающих аппаратов, и услав полицейского, Трант вышел.

– У меня нет ничего общего с Трантом, – сказал я. – Просто я воспользовался случаем, чтобы повидаться с тобой.

Он молчал.

– Я знаю, что ты не виноват. Меня не интересует, что он выкопал в завещании. Я знаю лишь одно, что ты не убивал.

– Папа…

– Я не намерен отступать. Я не успокоюсь, пока не докажу, что ты невиновен.

Он слегка пожал плечами.

– Зачем это папа? Они уже все порешили между собой.

– Нет, так не пойдет.

– Этот адвокат… Он был здесь. Спрашивал меня о разных вещах, обо мне, о матери. Папа, зачем он все это спрашивал? Чего он хочет? Или он тоже думает, что я виновен?

– Не знаю, – признался я. – Я еще с ним не разговаривал.

– Эти все вопросы, словно я ненормальный или что-то в этом роде. Эти вопросы…

– Билл, ты больше ничего не помнишь?

– О чем я еще должен помнить?

– Не помнишь, в каком ты был кинотеатре?

– Где-то на Третьей аллее. Но ведь они мне не верят, а если мне не верят, то к чему все это? Ведь только ты один мне веришь. – Он смотрел на меня пытливым, умоляющим взглядом.

– ‘Да, я тебе верю, сын.

– Я не надеялся на это.

– Это потому, что я был плохим отцом.

– Нет, папа, не то, ты старался, но это я виноват во всем. Ты видел Жанну?

– Да.

– Она… она тебе сказала?

– Что она должна была сказать?

Я напряженно ждал. Скажет ли он, что возвращался?

– Как она это переносит? Ведь она не верит, что это я?

Что я мог ему ответить?

– Она тебя любит, что бы ни случилось.

– Она не должна меня любить, – вырвалось у него с горечью. – За что она может любить меня? Чем я заслужил ее любовь?

Мне снова послышался голос Анни Шелдон: «Так почему ты всегда берешь вину на себя?» Теперь я понял, что мой сын похож на меня, несмотря на мальчишескую буффонаду и кажущуюся агрессивность, он также не уверен в себе, его так же легко ранить. Не только вокруг Билла затягивалась сеть. Мне стало ясно, что я должен его спасти или погибнуть с ним вместе. Мысли мои приобрели необыкновенную ясность, и я вспомнил о ключе Жанны. Только Билл знает, где он находится. Я тихо спросил:

– Жанна рассказала мне о своем ключе, Билл. Если Трант его найдет… Ты понимаешь? Скажи, где он? Я избавлюсь от него.

Он смотрел на меня с недоумением.

– Я не знаю, папа, о каком ключе ты спрашиваешь?

– Ключ от дома Ронни. Он был в сумке, которую Жанна позабыла на Файр-Айленд и которую ты ей возвратил в тот вечер.

Он покачал головой:

– Я ничего не знаю ни о каком ключе.

– Он был в сумке.

– Сумку я отнес ей.

– И ты не вынимал из нее ключа?

– Я не знал, что там ключ, я даже не заглядывал в сумку.

– Билл, ты можешь поклясться, что не знал о ключе?

– Да, папа, клянусь. Я не стал бы тебя обманывать. Да теперь и незачем.

Силы ему изменили. Он сделал неуклюжий шаг в мою сторону и прижался ко мне.

– Папа, не дай им меня убить!

Я забыл о ключе. Забыл обо всем на свете, кроме того, что он прижался ко мне и положил голову на мое плечо.

– Все будет хорошо, – прошептал я.

– Папа, если бы,я мог понять, я не был бы таким,

Я не должен был тебя ненавидеть. Это все из-за матери…

Вошел Трант, за ним – полицейский.

– Пора, – сказал Трант.

Билла увели.

– Теперь вы понимаете, почему мы приехали сюда? – Я машинально вслушивался в его слова. – Я привел вас сюда, чтобы помешать биться головой об стенку. Вы слышали? Он наследник, и он знал, что наследует большой капитал. Во всем мире не найдется суда, который бы его оправдал. Верьте мне! Оставьте все, как есть. Поступите, как вам посоветует ваш адвокат.

Этот полицейский меня удивлял, я мог бы быть ему благодарным. Он относился ко мне сердечно, а я абсолютно не ожидал от него такого отношения, но он был одним из моих врагов, как Анни, как Жанна, как все другие люди, старающиеся убить Билла своей доброжелательностью.

– Я еду в город, могу подвезти вас домой, – сказал Трант.

И тут я снова почувствовал, что могу безгранично ненавидеть. Только ненависть мне и осталась.

– Идите вы к черту!

Я отвернулся от него и вышел из комнаты.

Глава 18

Я уехал домой. Надо было связаться с адвокатом Билла, но прежде я хотел остаться один и собраться с мыслями.

Леора открыл дверь прежде, чем я повернул ключ в замке. У нее был грозный вид матери, защищающей своего ребенка от всего мира.

– Билл этого не сделал!

– Нет, нет, не сделал, Леора!

Леора и я… два защитника Билла.

– Вас ждет ваш брат, и еще приходил какой-то адвокат. Он хотел говорить с вами. Я позвонила вашему брату.

– Адвокат ждет?

– Нет. Ушел несколько минут назад.

Я вошел в комнату. Питер стоял у камина, на диване сидела Ирис и курила. Возле нее валялись разбросанные газеты.

«Люди искусства, – подумал я с горечью. – Накупили газет, словцо дело идет о театральной рецензии». Я знал, что они любят меня, что они умнее меня, но предпочел бы, чтобы их здесь не было.

Ирис поднялась. На лице обоих было выражение, к которому я начал уже привыкать – осторожное, сочувствующее, неспокойное.

– Добрый день, Жак!

– Добрый день.

– Где ты был?

– Нетрудно угадать. В городе, пытался что-нибудь сделать.

– Жак, здесь был адвокат Билла.

– Я знаю, мне об этом сказала Леора.

– Это отличный адвокат, он знает свое дело.

– Это ты говорил вчера вечером.

Питер растерялся. Я подумал, что мне снова прочитают проповедь для моей пользы и благополучия.

– Я очень устал, может, отложим разговор?

– Меквир хочет с тобой повидаться. Это очень важно, Жак. Сейчас он будет у себя в конторе. Может, позвонить и сказать, что ты здесь?

– К чему такая спешка?

– Это… это…

– Разреши, Питер, я скажу, – вмешалась Ирис. Она подошла ко мне. – Жак, милый, ты считаешь, что Билл не виноват, правда?

– Неужели все люди на земле должны об этом спрашивать? Да, он невиновен!

– И сегодня ты искал этому доказательства?

– Да.

– Удалось тебе что-нибудь?

– Ничего не удалось.

Ирис минутку помолчала.

– Все имеют алиби, так сказал адвокат.

– Да.

– Но адвокат еще сказал нам о завещании Ронни.

– Знаю.

– Откуда? – спросил Питер.

– От Транта.

Ирис продолжала задумчиво:

– Ронни завещал весь свой капитал Биллу. Как это все усложняет! Ты считаешь, он не виноват. Мы все так считаем, но при всех отягчающих обстоятельствах это его не спасет.

– Да, – согласился я. – Одна наша уверенность в его невиновности его не спасет.

– Так вот, Жак, этот адвокат, а он очень способный специалист, говорит, что в данных обстоятельствах нет ни одного шанса из миллиона, чтобы спасти Билла. Послушай, Жак, адвокат говорит, что, принимая во внимание Фелицию и легкую возбудимость Билла, единственной его защитой может быть только защита по линии психического заболевания. Но на это ты должен дать свое согласие. Он уверял нас, что при имеющемся материале, временное психическое заболевание – неплохой шанс…

Меня снова, охватило отчаяние. В ушах звучал голос Билла: «Этот адвокат, папа… эти все вопросы, словно я сумасшедший или что-то в этом роде…» Слова Транта: «Сделайте, что посоветует адвокат…»

Ирис продолжала:

– Жак, это страшно, но это – единственная надежда.

– Доказать, что Билл ненормальный? – спросил я.

– Временно. Человек, не отвечающий за свои поступки.

– Пусть лучше его убьют.

Я встал. В этот момент я понял, что нужно собрать все свои силы. Если я сейчас сдамся, то надвигающаяся волна уничтожит и меня, и Билла. Я с ненавистью посмотрел на них и сказал:

– Вы все время ссылаетесь на закон. А я говорю: Билл невиновен. Вы все думаете, что я стараюсь закрыть глаза, потому что я слепой отец, потому что виноват, что сам предал его полиции, потому что Фелиция… К черту! Меня не интересует, что вы все думаете. Я верю, что Билл невиновен, понимаете, не-ви-на-вен! А если он не виноват, то это можно доказать, а если это можно доказать, то я докажу! А если здесь будет вертеться какой-то адвокат и бредить о психиатрии, то я сброшу его с лестницы.

Теперь я чувствовал, что победил в поединке с ними. Я видел, что в глазах Питера появилось новое выражение. Я торжествовал. Этот – мой! А если я убедил Питера, то и Ирис пойдет за ним. Питер отозвался первым:

– Порядок, Жак, адвоката спустим с лестницы, а что дальше, с чего начинать?

Питер уже взял инициативу в свои руки. Прежде всего – алиби всех заинтересованных лиц. Разве кто-нибудь пытался установить алиби Билла и поискать этот злосчастный кинотеатр? Мы знаем, что шел вестерн, знаем приблизительно, где этот кинотеатр находится. Физиономия Билла бросается в глаза. Может, кто-нибудь из кассирш узнает его по карточке? А кто проверял алиби Джонсона? И действительно ли именно Ронни запер Жанну? А Анни и Гвендолен Снейгли? Наконец, театр. Лейгтоны и Трант уверяют, что Магги их там видела, но надо спросить Магги.

Его горячность словно разбудила меня. Я позвонил Магги. Да, она встретила Лейгтоиов у входа в театр и разговаривала с ними в антракте.

– Жак, ты придешь сегодня? – спросила она. – Очень нужно, чтобы ты пришел.

– У тебя есть что-то, что может мне помочь?

– Сама не знаю. Но ты должен знать. По телефону говорить об этом неудобно.

– Я сейчас приду.

Я рассказал Питеру о Лейгтонах и о билетах. Он ответил, что это тоже надо проверить. Теперь уже даже Ирис приободрилась. Мы составил план. Ирис должна была заняться Джонсоном, Питер с фотографией Билла обойдет кинотеатры. Во мне забурлила энергия. Я вспомнил о ключе Жанны. Билл мне не лгал, я был в этом уверен. Кто мог иметь доступ к этой сумке? На Файр-Айленд вытащить ключ было некому. Потом Билл поставил мою машину в гараж, а сам на подземке поехал к Сильвии Ример. И только после Сильвии он пошел на 58-ю улицу. Значит, ключ могла взять Сильвия. Она – один из развенчанных гениев Ронни, она так же сильно ненавидела Ронни, как и Билл, и на этом крепла их дружба. Кроме того, она любила Билла и ненавидела Жанну.

– А что ты будешь делать? – внезапно прервал мои мысли Питер. –

Я решил пока скрыть историю с ключом от Питера и Ирис, чтобы они снова не усомнились в Билле, и ответил:

– Я поеду к Сильвии Ример.

– Зачем? – спросил Питер.

– Она – близкая приятельница Билла. Может быть, она что-нибудь знает. А потом – к Магги,

План действий был намечен.

Собираясь уходить, Ирис сказала:

– Жак, я виновата перед тобой. Как я могла хоть на минутку усомниться в Билле! Это все адвокат виноват. Мы спасем его, Жак!

Глава 19

На Перри-стрит я нанял, такси, так как не был уверен, могу ли вести машину сам. Никто до сих пор не подумал о Сильвии Ример как о подозреваемой. Ведь Трант не проверил ее алиби. Но она хотела помочь Биллу и ненавидела Ронни. В голове моей началась путаница.

Дверь открылась сразу. Сильвия долго смотрела перед собой близорукими глазами и, наконец узнав меня, нервно спросила:

– Есть новости?

– Нет.

– Прошу вас, войдите.

Мы вошли в комнату. На топчане все еще лежала неубранная постель. Сильвия закурила, руки у нее дрожали.

– Вы его видели?

– Видел.

– В самом деле? А я думала, вы провели день, стеная над трупом Ронни.

Я сел на топчан.

– Скажите, за что вы меня так ненавидите?

– Это нетрудно отгадать. Я дружу с Биллом.

– И каждый, кто дружит с Биллом, должен меня ненавидеть?

– Иначе не может быть. Ему только девятнадцать лет. А что он видел дома? Сочувствие, понимание? Он должен уважать отца, если видит в нем опору.

– А меня он не уважал?

– Как он мог уважать вас, если целью вашей жизни было лизать сапоги Ронни Шелдона? Вы же этому чудовищу продали свою душу!

Меня взорвало.

– К чему эта болтовня о чудовищах? Вы что, считаете, что мой сын был нежной лилией, требующей ухода двадцать четыре часа в сутки? Папа тебя любит! Папе не нужны друзья!

– Друг! Ронни Шелдон – друг?

– В чем вы можете его упрекнуть?

– Вы хотите знать, в чем я могу его упрекнуть? Вашего Великого Ронни? Хотите послушать, кад он посту-пил со мной?

Это было несколько лет тому назад. Мне тогда шел двадцать первый год и я только приехала из штата Айдахо. Жаль, что вы не видели меня в то время. Я уже написала повесть в стихах, она, наверное, гроша ломаного не стоила, но тогда я думала, что это самое большое достижение со времен Фауста. Я посылала рукопись разным издателям, и мне всегда ее возвращали. Наконец она попала в фирму «Шелдон и Дулитч». В ответ я получила письмо, что мистер Шелдон очень заинтересован в повести и просит меня прийти в издательство. Это был великий день. Известный издатель, известный покровитель гениев, известный миллионер… Было от чего закружиться голове. Я нарядилась с ног до головы. Очки оставила дома, хотя без них не увижу и коровы в трех шагах. Я отправилась в издательство, готовая увидеть и победить.

Самое смешное – я не проиграла.

Он осыпал меня похвалами: моя повесть – гордость человечества! Похвалы лились, как теплое пиво из бутылки. «Он ее издаст, создаст вокруг нее шум. Ведь я новая Гвендолен Снейгли!» Я видела, что его привлекала моя женственность. Он пригласил меня завтракать. Оказывается, мы прямо-таки созданы друг для друга. Он, видите ли, никогда не встречал ничего подобного! Когда я добралась домой после нескольких рюмок мартини, то вспомнила, что приглашена на ужин – только вдвоем. Я была в восторге! Подошла к разбитому зеркалу и повторяла: «Он меня любит! Меня любит великий Ронни!»

Я слушал внимательно. Для Ронни это было обычным делом. Попалась еще одна провинциалка, вот и все.

– Я отправилась на это свидание, одолжив у знакомых черное вечернее платье. Ресторанный шик меня поразил. Такой ужин, такие вина и, наконец, финал: пойдем ко мне на рюмочку? Конечно, я согласилась, ведь я была на седьмом небе! Мы поехали на квартиру Ронни.

– Какую квартиру? Ведь у Ронни был дом.

– Конечно, был дом, но была и квартира для свиданий. В доме – сестра и слуги, а здесь… Затемненный свет, музыка, шампанское. Вдруг Ронни посмотрел на часы. Я подумала, неужели он кого-то ждет? Но Ронни подсел ко мне, подбирая слова любви. Пробило одиннадцать. В холле послышались шаги. Я отодвинулась и сказала: «Там кто-то есть…», но он прижал меня сильнее.

В этот момент, я услышала женский голос, он повторял только одно слово – Ронни… Ронни… Ронни… Голос был так страшен, что я не забыла его до сих пор.

Он сделал движение, словно был застигнут врасплох. Я продолжала сидеть. Голос этой женщины звучал у меня в ушах как траурный звон.

«Добрый вечер, дорогая, я забыл, что сегодня наша ночь…»

«Ронни», – застонала она.

«Моя дорогая, я понимаю, что это не совсем красиво, но ты сама, как светская женщина, должна понимать, что мужчине время от времени требуется перемена».

Так сказать, свежесть молодости…

Женщина ушла, и я слышала, как захлопнулась за ней дверь. А Ронни снова упал на диван и сказал: «Это будет для нее хорошим уроком. Как мимолетная любовь она неплоха, но она начала много требовать как жена».

Он снова попытался обнять меня, но я в ужасе вскочила:

«Вы знали, что она придет, и поэтому зазвали меня сюда!»

«Это только одна из причин, моя дорогая, ты ведь тоже лакомый кусочек из штата Айдахо!»

Я удрала оттуда. Я бежала, путаясь в моем черном платье, и ревела, как дура.

Как новому гению Ронни мне был конец. На следующий день я получила мою рукопись с отказом.

Теперь вы поняли, почему я считала Ронни злым?

Я слушал, содрогаясь. Дорого бы я заплатил, чтобы все это оказалось ложью. Но в каждом ее слове звучала правда. Если был такой факт в его жизни, должны быть и другие. Неужели я был настолько туп и легковерен? Я считался самым близким другом Ронни. Мне даже и не снилось, что – у него имеется специальная квартира для любви. А я, дурак, думал, что женщины не играют никакой роли в его жизни. Я всегда считал, что людям свойственны слабости и никогда особо не идеализировал их. Но сейчас? Жизнь показалась мне лишенной смысла. Меня считали хорошим человеком, но разве ослепленный дурак, шут может быть хорошим человеком? Сильвия Ример вправе пренебрегать мною. Теперь мне понятно и отношение ко мне сына.

– Билл знал об этом?

– Да, он давно знал, что за птица Ронни. Эту историю он тоже знал.

– Как вы думаете, это Билл стрелял в него?

– Об этом меня не спрашивайте, разве я знаю?

У меня снова отчаянно заболела голова.

– Все эти дни он знал, каков Ронни, и думал о Жанне…

– Да. А отец сидел дома и чуть ли не штопал носки своему благодетелю. Это была одна из причин моей любви к Биллу. Кто-то должен был интересоваться мальчиком. Я любила его не для себя. Для него я – старая баба. А отец в его жизни – ноль.

– Почему он мне никогда не говорил?

– Что?

– То, что знал о Ронни?

– Так что же, вы ничего не знали? И это не ваши обязанности – снабжать его экспонатами для «гнездышка»?

– Я не знал даже, что у него есть квартира. Даже не предполагал, что его могут интересовать женщины.

– Значит, вы не знали? И только сейчас все это свалилось на вашу голову? Боже мой… Столько лет верить Ронни… Мы с Биллом думали…

– Что вы думали? – возмущенно спросил я, – Что я ему помогал?

А то, что я был слепцом, меня оправдывает? Я чувствовал себя законченным идиотом.

– А я пришел обвинять вас в убийстве.

– В убийстве? Меня?

– Это все-из-за ключа, но я уже не хочу об этом говорить.

– Что я взяла ключ и убила Ронни? Это не так смешно, как кажется. Я давно бы уже убила Ронни, если б хватило мужества. Но я его не убивала. Вчера вечером у меня было трое друзей. Трант проверил это. Алиби твердо, как скала.

– Ну что ж. Остается только просить у вас прощенья.

– Только вы один продолжаете борьбу за Билла. Сегодня утром я готова была сделать все. А что сделала? Съела коробку сардинок и выкурила пачку сигарет,

– Вы не знаете ничего, что могло бы помочь?

– Нет, не знаю. Кроме, разве, одного его секрета,

– Какого секрета?

– Не знаю, что там он прятал в эту коробку. Вчера, когда он уходил к Жанне, я заметила, что коробка пуста. Думаю, это какая-то память о матери. Он никогда мне об этом не говорил.

«Вот и опять Фелиция», – подумал он,

Она протянула мне руку и сказала;

– Простите меня. Это был хороший урок. Никогда и никого теперь не буду осуждать без основания.

Мы простились.

– Спасите Билла. Вы сделаете это. Вы стоите десятка таких, как я.

Глава 20

Теперь я понял, что Сильвия Ример не убийца. У нее было алиби, и она не брала ключа. В Питере и Ирис я обрел союзников и этим несколько уменьшил свое отчаяние. Я знал, что если уступлю – это смерть для Билла.

Я вспомнил, что меня приглашала Магги и поехал в издательство. Неожиданно этот визит оказался очень тяжелым. Все смотрели на меня, как на привидение. Под перекрестными взглядами служащих я прошел к себе в кабинет, где меня ждала Магги. Только с ней я мог сейчас разговаривать.

– Я рада, что ты пришел, Жак, – приветливо сказала она.

– А в чем дело?

– Я должна была сказать полиции о Лейгтонах, потому что именно так все было.

– Знаю.

– Жак, я хочу рассказать тебе о Гвендолен Снейгли.

– При чем здесь Гвендолен?

– Ты помнишь, когда Ронни вернулся из Джорджии, то просил нас не проболтаться Снейгли о своей женитьбе? Я думала, это просто шутка в его стиле. Но дело совсем в другом. Об этом мне вчера сказала Арлена, секретарша Ронни. Мы с Арленой уверены, что Билл не убивал Ронни. А Арлена… Может, лучше позвать ее, пусть она сама тебе все расскажет?

– Хорошо, пригласи Арлену.

Магги вышла, и через минуту они вернулись вдвоем. Арлена всегда держалась обособленно и даже с Ронни мало считалась. В руках у нее были какие-то бумаги.

– Расскажи ему, Арлена, – попросила Магги.

– Теперь, когда Шелдона нет в живых, а ваш сын попал в такую беду, я не вижу причин скрывать это. Мистер Шелдон обещал жениться на Гвендолен Снейгли. Уже много лет он писал ей любовные письма. Корреспонденцию вела я. Он никогда не придавал этим письмам серьезного значения. Своими обещаниями он побуждал ее писать еще больше. Он был очень хитер. Вот, например, как он мне говорил: «У нашей квочки снова депрессия, надо дать ей новую порцию пилюль. Что мы сейчас ей напишем? Ну, скажем, что у нас родственные души. Это всегда действует. От таких писем она тает». Она говорила ему, что он настоящий мужчина. Она просто помешалась на нем. Перед его отъездом в Европу Гвендолен писала ему страшные письма с угрозой самоубийства. Ронни понял, что на сей раз попал в силки и сказал мне: «Это уже война, Арлена. Если мы хотим заполучить ее новую повесть, попросим-ка ее, чтобы она вышла за нас замуж». И попросил. Это была чистая работа. Он писал ей о временной разлуке и о своем преклонении перед ее талантом. Ронни продиктовал мне письмо в таком духе и спросил: «Не слишком ли далеко мы зашли, Арлена? Надо как-то выкручиваться из этой ситуации».

Арлена подала мне пачку писем. Я бегло просмотрел их, уже ничему не удивляясь. Это был стиль Ронни, ласковый, шутливый, деликатный.

– Она, Жак, совсем ошалела, – заговорила Магги. – Писала письма, пронизанные любовью, благодарностью, Бог знает чем. Потом снова взялась за книгу. Она не представляла себе, как проживет шесть месяцев его отсутствия. Он юлил, чтобы заставить ее закончить книгу. Гвендолен приехала с ним в Нью-Йорк. Теперь он должен был сказать, ей. Но… его убили… Жак, подумай, если она стороной узнала о его женитьбе, ведь это мотив преступления, причина его.

– Да, причина. Я пойду к ней.

– Но будь осторожен, Жак, чтобы не кончилось, как с Ронни.

– К черту!

– Я хорошо сделала, что рассказала вам про это? – спросила Арлена.

– Ты сделала очень хорошо. Спасибо, девушки.

Я взял такси и поехал к дому, где остановилась Снейгли. Но по дороге я подумал, что Анни никогда не стала бы покрывать убийцу брата. Снейгли дома не оказалось, и портье не знал, когда она вернется.

Надо возвращаться к Питеру и Ирис, может, у них есть новости. Я поехал домой. В почтовом ящике кроме газет лежало письмо. На нем не было адреса, не было даже моей фамилии. Кто-то просто принес его сюда. Я вскрыл конверт в лифте. Внутри был еще один открытый конверт, адресованный мне в Веверли-отель в Голливуде и направленный обратной почтой сюда. Я увидел почерк Фелиции, голова у меня закружилась и мне показалось, что я падаю вниз. Лифт остановился. Я открыл дверь квартиры и позвал Леору. Никто не ответил.

Я вынул из конверта три листка голубой бумаги.

«Жак, дорогой!

Что я могу тебе сказать? Знаю одно: объяснить это я не в сипах. Сама ничего не понимаю, ничего, кроме того, что я гнилушка, а гниль рано или поздно пропитывает человека до костей. Ты не знал, что, когда мы с тобой встретились впервые, я была влюблена в Ронни. Я считала его самым очаровательным, самым интеллигентным человеком и, конечно, безнадежно недоступным. Это было очень сильное чувство, – и я страдала от него, как от раны, которая никогда не заживает.

Вот тогда я встретила тебя и подумала: это мое спасение. Ты и был моим спасением, дорогой Жак. Если вообще я могла выжить, то только благодаря тебе. Ты милый, хороший и добрый человек. Ты такой, каким должен быть мужчина. Все было чудесно, я забыла Ронни и любила тебя. Я была счастлива. Никто не мог быть счастливее меня, тебя и Билла. Я забыла Ронни, Жак.

Проходили дни, недели, годы, я не вспоминала о нем, а если и вспоминала, то только для сравнения, и сравнение, всегда было в твою пользу. Я считала его пустым, испорченным зазнайкой.

Почему? Жак, как могло так случиться? После семнадцати лет без сучка и задоринки. Но когда он пришел ко мне… Это было в четверг, когда я провожала тебя к самолету. Из аэропорта я пришла домой с мыслями о тебе, о том, как ты мучаешься в Калифорнии. Думала о Билле, как он там, на побережье… Я была довольна, что вас нет дома и я отдам ковры в чистку.

И тогда пришел Ронни.

Как мне рассказать об этом? Сейчас я не понимаю, как могла слушать его? Должно быть, он очень хорошо говорил. Прежде всего, дал мне понять, что все эти годы для него никто не существовал, кроме меня, что для него было величайшим мучением все эти годы видеть меня женой своего друга. Он боролся с собой, проклинал себя за то, что никогда не говорил мне о своих чувствах. Но появился ты, и было уже поздно. Он смотрел на меня с покорной мольбой. Я почувствовала себя виноватой за свое счастье перед ним, так страдающим из-за меня. Он был такой жалкий, так нуждался во мне, а ты – сильный мужчина, достаточно сильный за нас двоих. Хотя ты и любил меня, но мог обойтись без моей поддержки. Да, с моей стороны это была жалость, но и гордость вместе с тем. Подумать только: Ронни Шелдон, который может заполучить любую женщину, все эти годы таил любовь ко мне! Я не хочу, Жак, чтобы ты жалел меня. Я только хочу, чтобы ты выслушал меня. Трудно поверить, но мы стали любовниками. При нем я сходила с ума. Действительность исчезала, кроме него ничего не существовало. Видеться с ним снова и снова… Но все кончилось ужасным унижением. Это было на четвертую ночь. Мы условились встретиться у него в квартире в одиннадцать вечера. Он дал мне ключ. Я пришла туда ровно в одиннадцать, открыла дверь; он знал, что я вхожу. Он сидел на диване, обнимая молодую девушку. Посмотрев на меня, он сказал: «Добрый вечер, дорогая, я и забыл, что это наша ночь». Вот тогда я поняла, что все это было ложью. Ронни меня не любил, а тебя ненавидел. Он ненавидел тебя за твою силу; выдержку, а меня ненавидел за мое счастье с тобой и Биллом. Он был рад возможности уничтожить меня, уничтожить тебя, уничтожить наше счастье.

Жак, это случилось вчера. Всю ночь я была одна. Уже несколько часов я знаю, что сделаю. Я не могу вернуться к тебе. Не могу смотреть тебе в глаза, тебе и Биллу. Вы оба любили меня, принимая, видимо, за кого-то другого. Жак, я знаю, ты простил бы меня, но я сама себе никогда не прощу. Жак, помни, я люблю тебя! Попробуй объяснить Биллу. Прощай, любимый!

Фелиция.»

Глава 21

Я сидел с письмом в руках, не в состоянии двинуться с места. Вот когда, наконец, открылась загадка. Вот в чем причина трагедии, ключ к которой я искал три года. Никогда я не мог себе представить этого! После рассказа Сильвии Ример, Магги, Арлены этот трагический эпизод был последней каплей. Я понял, что моя жена была той женщиной, о которой мне рассказала Сильвия, Вот когда я увидел настоящего Ронни!

Все было ложью, он нуждался в приятелях, любовницах, убеждавших его в его силе. Эти годы он жил нашей кровью, как вампир. И вдруг, когда он собрал новый квартет жертв, роли изменились. Из-за Билла, его молодости и любви, Ронни сам стал жертвой. «Фелиция не стоит слез», – это слова участия Ронни после ее самоубийства!

О, если бы он ожил! Я сам бы убил его. Я переживал каждую фразу письма Фелиции, ведь она была жертвой пресыщенного самодура, жертвой, вампира, праздновавшего свой триумф за счет гибели другого. Я видел жену, как живую, на краешке карниза. Прыжок…

Но сейчас дело не в Фелиции… Надо спасать еще живого. Каким образом письмо очутилось в моем ящике? Сейчас мне было ясно одно:, когда я вернулся из Калифорнии, кто-то перехватил письмо и скрыл от меня. Это мог быть только Билл; который болезненно переживал эту драму. Билл, обожающий мать… Билл, в то время пятнадцатилетний мальчик, читал это письмо!

Мне вспомнилась реплика Билла: «Я не хотел тебя ненавидеть, это все из-за матери». Он спрятал письмо, чтобы пощадить меня? Но оно ужасно для пятнадцатилетнего мальчика. Так вот в чем заключался его секрет, его тайна…

Не Фелиция и не я стали жертвами Ронни Шелдона. Главная его жертва – Билл. Ронни отдавал себе в этом отчет. Это подтверждается и его завещанием: он погубил мать и за это хотел заплатить сыну после своей смерти, то есть надругаться еще и над ним.

Билл спрятал письмо. Но каким же образом оно попало в мой ящик? Я вспомнил Сильвию. Памятью о матери, очевидно, и было это письмо. Сильвия сказала, что коробка была пуста, когда Билл пошел на 58-ю улицу. Вспомнились отрывистые фразы Билла: «Я должен был объяснить Жанне». Сегодня утром говорил, что она что-то должна была мне сказать, но когда я спросил, что именно, он отделался словами: «Сказала ли она тебе, как это переживает?»

Теперь стало попятно. Билл хотел знать, говорила ли мне Жанна о письме. Он понимал, что это письмо является тем оружием, которое ударит по супружеской жизни Ронни. Он отнес его /Канне и ничего не сказал об этом Транту. Здесь говорило чувство самосохранения. Нетрудно было понять, как реагировал бы на эта Трант: «Еще лишнее отягчающее обстоятельство».

Надо было действовать, и я отправился к Жанне.

Дверь открыл Джонсон и сказал мне, что Жанна в гостиной. Трант закончил свой допрос.

При моем появлении Жанна поднялась с кресла.

– Здесь был лейтенант Трант. Я сказала ему, что кто-то входил сюда в девять часов, но ничего не сказала о Билле и о ключе.

– Билл приносил тебе письмо моей жены? – спросил я.

Она недоумевающе посмотрела на меня.

– Письмо? Я ничего не знаю ни о каком письме…

Я вдруг догадался. Когда Трант допрашивал Билла в первый раз, у Сильвии, он вдруг вспомнил о Джонсоне. При этом Билл побледнел. Боялся письма? Очевидно, он передал его Джонсону для Жанны.

Жанна вопросительно смотрела на меня.

– Все в порядке, Жанна, я уже сам все понял, – сказал я и направился к двери.

– Прошу вас! – крикнула Жанна.

– Нет, сейчас нет… Я иду наверх к вашей маме, приходите туда.

Я спустился вниз, к Джонсону.

– Что вы сделали с письмом, которое мой сын дал для Жанны?

Он вздрогнул, совесть его была нечиста.

– С каким письмом?

– Вы его прочитали, а узнав правду, убили Шелдона?

Это было глупое обвинение. Джонсон затрясся от ужаса.

– Я его не читал… я…

Внезапно все стало ясно. Джонсон, всю жизнь аккуратно выполнявший все поручения, не мог утаить письмо от Жанны. Существовал только один человек, который мог отвлечь его от исполнения служебных обязанностей, для которого он бы сделал все, не задавая никаких вопросов: Анни Шелдон. Анни, которая сегодня утром мне сказала: «Ты ненавидишь Фелицию, правда? Если бы ты мог понять!»

Что я должен был понять? Что Фелиция была не моим врагом, а только жертвой?

Это Анни взяла письмо. А потом подбросила его в мою квартиру.

– Вы отдали письмо Анни Шелдон, правда? Она слышала все, что говорилось в гостиной. Когда Билл вышел, она вошла в холл и увидела вас с письмом. Юна спросила, что это за письмо и взяла его… Где она?

Он повторил мой вопрос:

– Где она? Мисс Анни Шелдон в своей комнате. Она…

Я взбежал по лестнице, вдогонку мне несся голос Джонсона:

– Но прошу вас, она ничего не сделала? И я ничего не сказал лейтенанту Транту. Для блага мистера Билла. Это было…

Мое сознание лихорадочно работало. Анни, для которой, как и для меня, Ронни был идеалом, прочитала письмо Фелиции. Анни имела ключ. Правда, у Анни было алиби, но какое? Гвендолен Снейгли, которая узнала, что Ронни обманул ее, унизил и изменил ей. При этих обстоятельствах это алиби казалось весьма шатким,

Глава 22

Анни сидела в кресле в одном из своих дорогих, но безвкусных платьев. Она не встала, но повернула голову в мою сторону.

– Жак…

– Это ты прислала мне письмо Фелиции?

Она посмотрела мне в глаза и спокойно сказала:

– Теперь ты понимаешь, что не виноваты ни ты, ни Фелиция. Теперь ты не сможешь ее ненавидеть.

– Ты взяла письмо у Джонсона?

– Конечно. И велела отнести его тебе на квартиру. Я не могла видеть твоих переживаний и того, что ты продолжал считать Ронни своим лучшим другом.

– Но до этого ты взяла письмо. Ты знала о Фелиции еще до смерти Ронни и уверяешь, что ушла к Снейгли.

– Уверяю? Не веди себя, как лейтенант Трант. Тебе незачем вытягивать из меня что-либо силой… Садись. В течение двадцати пяти лет, с момента, когда пришло письмо о смерти Луи, содержанием моей жизни были Ронни, Джонсон, Фелиция и ты.

Луи был женихом Анни, фотография его всегда стояла на ее столике и исчезла совсем недавно. Это ее единственное любовное переживание.

– Я любила вас всех, – продолжала Анни, – и не обращала внимания на недостатки Ронни. Ронни есть Ронни, вот и все. До вчерашнего дня я совсем не задумывалась над его женитьбой. Очевидно, он хотел иметь Жанну, и получил ее. О Билле я совсем не думала. Вчера, когда произошел взрыв и я услыхала, что Ронни орет, на них, как ненормальный, я испугалась. Сначала я была на его стороне. Я слышала, как он ужасно ругал Билла. Слышала, как грозил уничтожить тебя и издательство. Я слышала, как Жанна умоляла Билла уйти. Чтобы не видели, как я подслушиваю, я ушла к себе.

Я видела, как Билл вышел в холл и что-то передал Джонсону. Когда он ушел, я увидела в руках Джонсона конверт и глазам своим не поверила, узнав почерк Фелиции. Я взяла письмо, собираясь его вернуть, но сначала решила прочитать.

С этого момента я зачеркнула всю свою жизнь. Я знала о квартире Ронни, он часто не ночевал дома. Я понимала, он был мужчиной и не имел жены. Но то, что Ронни был подлец и так поступил с Фелицией…

Я спустилась вниз и увидела тебя. Я пошла вслед за тобой, и снова началось: Ронни рычал на тебя, а я стояла за дверью и думала, как он смеет? Он уничтожил твою жизнь и еще смеет так орать! Я все слышала – как Ронни приказал. Джонсону взять выходной, как он звонил Артуру Фридлянду. Я убедилась, что свое намерение он приведет в исполнение, чтобы совсем уничтожить тебя. Я ушла в ванную, но и там все слышала.

Когда Ронни положил трубку, тут уж не выдержала Жанна. Как она была великолепна в своей гневе! Она крикнула: «Я ухожу от тебя!» Потом она убежала в свою комнату, и я поняла, что мне надо делать. Если Жанна может быть энергичной, я тоже должна. Если никто не может его удержать, это сделаю я. С письмом в руке я направилась в гостиную и сказала ему: «Позвони Артуру еще раз и скажи, чтобы он не приходил». Он крикнул: «Ты сошла с ума!» Я повторила: «Позвони сейчас же Артуру, иначе я предам гласности, что ты сделал с Фелицией. Это ты убил ее! Ты толкнул ее из окна! Я ухожу из этого дома, но прежде чем уйти, я удержу тебя от новой подлости?.

Это было страшно. Он был взбешен и зло рассмеялся: «Ты тоже? Это даже забавно! Я теряю сразу и жену, и хозяйку. Ну что ж, не могу же я всю жизнь держать при себе домработницу. Итак, уже двадцать пять лет прошло, как я откупил тебя у твоего жениха. Он был в восторге от собственной смерти. Сейчас у него, должно быть, штук пятнадцать сыновей, собственная ферма. А мне невыгодно было отпускать тебя для твоего семейного счастья в Перу или Эквадор».

Подлость Ронни была безгранична. Двадцать пять лет тому назад он уничтожил счастье сестры ради своей выгоды. Я трусиха, Жак, я ничего не сделала, я разрешила ему смеяться надо мной. Я не нашла ничего лучшего, как пойти к Гвендолен и рассказать ей обо всем. Она обвинила меня в малодушии. Да, мне нисколько не помог этот разговор с Гвендолен и сознание, что с ней случилось то же самое. У Гвендолен характер сильнее, чем у меня. Она заявила, что я обязана-спасти тебя, спасти издательство, сказала, что я должна быть готова на все и должна вернуться домой сейчас же.

Теперь, когда я достиг своей цели, я должен был почувствовать радость победы, но радости не было. Вопрос ясен, как решение математической задачи. Анни побуждаемая Гвендолен, ненавидевшая брата, вернулась, чтобы выполнить свой моральный долг.

– И ты вернулась… – тихо спросил я.

– Да, – кивнула она головой, – вернулась

– Ты открыла дверь своим ключом?

– Да.

– И Ронни был там?

Она посмотрела мне в глаза:

– Ронни лежал на полу… мертвый, а около него револьвер.

Я был так уверен, что сейчас последует признание, что даже растерялся. Жанна ведь слышала, как убийца открывал дверь в девять часов.

– Это было около девяти часов, да?

– В девять? О, нет, значительно позже. Это было… около половины десятого. Я от Гвендолен ушла после девяти.

«Она разгадала западню», – подумал я,:

Но Анни продолжала упавшим голосом:

– Никогда до этого я не видела трупа. Но я не была поражена или огорчена. Я просто стояла и смотрела на него. Даже чувствовала какое-то удовлетворение, будто радовалась тому, что восторжествовала справедливость,

Я – не хотел ей верить, но уже начал сомневаться.

– Почему ты не вызвала полицию?

– Я хотела позвонить, подняла трубку, но телефон был занят. Я услышала голос Жанны, потом твой. Жанна говорила, что слышала выстрелы и спрашивала, должна ли она вызвать полицию. Ты ответил: «Нет». И Жанна сказала, чтобы ты взял с собой ключ от парадного.

Верно, это были наши слова. Не было сомнений, что Анни подняла трубку. Если бы она застрелила Ронни, то ни за что не подошла бы к телефону.

– Я знала, что ты приедешь и передумала звонить в полицию. Я снова вернулась к Гвендолен и рассказала ей, что произошло с Ронни, и мы условились о моем алиби.

– Алиби! Чтобы спасти тебя от ареста…

– От ареста? Ты думаешь, я беспокоилась об этом? Для чего? Нет, Жак, моя судьба меня не волновала.

Она подошла к кровати, взяла сумку и что-то достала из нее.

– Я хотела, чтобы «полиция не знала, что я уже была в доме. Сейчас ты поймешь, почему…

Она протянула мне открытую ладонь.

– Видишь, Жак, это я нашла в руке Ронни. Он был мертв и сжимал это в руке.

Это была пуговица от костюма Билла. Я узнал ее. Снова сомнения, снова лишняя улика против Билла.

– Жак, дорогой, теперь ты понимаешь, почему я сказала, чтобы ты не очень надеялся. Если Ронни держал пуговицу в руке, то это определенно значит, что Билл вернулся. Он каким-то образом достал ключ, ворвался сюда, схватил револьвер и, когда Ронни бросился к нему, застрелил его.

Она подала мне пуговицу.

– Возьми ее, Жак, поступай, как считаешь нужным. Ты должен смотреть правде в глаза. Билл все-таки убил его.

– Нет!

Она положила мне руку на плечо:

– Жак, дорогой, послушай! Не лучше ли будет рассказать Транту правду? Если мы расскажем все, и они увидят, каким чудовищем был Ронни, суд присяжных это поймет!

Я поднялся и одеревеневшими ногами направился к дверям.

– Я должна была рассказать тебе это. Ты должен знать.

Я молча вышел из комнаты.

Глава 23

В ушах еще звучали слова Анни: «Надо сказать все Транту». Разве что так должно было закончиться? Сдаться на милость Транта? Обнажить наши раны, показать, как Ронни нас обидел? Посмотрите, что он сделал Жаку Дулитчу, Гвендолен Снейгли, Анни Шелдон, Сильвии Ример! Это чудовище, приветствуйте же его убийцу!

Я вышел на улицу. Кто-то схватил меня за плечо.

– Наконец-то! А мы ищем тебя.

Это были Питер и Ирис. Неподалеку стояла полицейская машина, из которой вышел Трант. Он подошел к нам.

– Вы говорили с мистером Меквиром? – спросил он.

Он хотел знать, согласились ли мы объявить Билла ненормальным.

– Нет, я не говорил с ним, – твердо ответил я.

– Мисс Шелдон сказала мне о ключе.

– О ключе?

– Да, она слышала, как убийца открывал дверь своим ключом в девять часов.

«Что это? – думал я. – Новая западня?»

– Вы об этом знаете? Миссис Шелдон говорила мне, что она вам об этом тоже сказала, – продолжал Трант.

– Да, сказала.

– У вас есть ключ от этого дома?

– Да, есть.

– Вы не давали его сыну?

– Конечно, нет, – вмешалась Ирис. – Ключ был у Жака, он открывал нам дверь.

– Я так и думал, – сказал Трант. – Вы отдаете себе отчет, что это первый факт, в пользу вашего сына? По показаниям миссис Шелдон Билл ушел после эпизода с револьвером. Если бы он убил, то должен был вернуться и сам открыть себе дверь. Джонсон говорит, что у Билла никогда не было ключа. Это очень важная подробность.

Я подумал, что пока он не знает о ключе Жанны, есть надежда.

– Теперь я иду к Лейгтонам. Я искал вас дома, там и встретил вашего брата с женой.

– Пойдем вместе, – сказал Питер.

Я понимал, что пребывание с Трантом таит в себе угрозу. Какая-то скрытая цель у него была.

– Хорошо, идем, – решился я.

Дверь открыла Филлис и подозрительно посмотрела на нас.

– В чем дело?

– Надо задать вам пару вопросов, – ответил Трант.

Но леди Брент упорно стояла на пороге, загораживая своей фигурой дверь.

– Базиль работает, – твердо сказала она.

– Может быть, он согласится прервать свою работу на пару мйнут?

– Что случилось, Филлис? – В коридоре появилась Нора – Добрый вечер, – сказала она, увидя нас. – Базиль работает, но…

Не обращая внимания на Филлис мы прошли мимо нее в гостиную. Жанна сидела в кресле. Трант остановился у дверей.

– Пригласить Базиля? – спросила Нора.

– Пожалуйста, – ответил Грант.

Нора робко постучала в дверь библиотеки, вошла туда и через минуту вернулась с мужем.

Я подумал о Базиле, что он – своего рода Ронни, а Нора – Анни, рабыня гения.

– Добрый вечер, лейтенант, добрый вечер, господа. – Базиль был очаровательно любезен. – Чем могу служить?

– Прежде всего вам хочет задать несколько вопросов мистер Дулитч, – сказал Трант.

Я думал, что речь идет обо мне, и растерялся. Но вперед выступил Питер. Я только сейчас заметил еле заметную улыбку на лице брата.

– Ерли вы не возражаете, я хочу еще раз проанализировать ваше алиби.

– Я готов сделать все, чтобы облегчить вам расследование, господин лейтенант. Но разве мистер Дулитч уполномочен? – спросил Базиль.

– Мистер Дулитч не сказал, что именно его интересует, но я не вижу причин запрещать ему задавать вам вопросы.

– Что ж, хорошо. Если вы это санкционируете! – величественно произнес Базиль.

И снова заговорил Питер.

– Леди Брент достала вам билеты на «Встречу в городе» у миссис Магги Стейн. Вы, господа, пришли в театр в восемь часов тридцать минут. Вы разговаривали с миссис Стейн и ее мужем возле входа, а после в антракте, да?

– Эти факты настолько достоверны, что не подлежат дискуссии, – уже с раздражением сказал Базиль.

– Конечно. Как вам известно, этот спектакль поставлен мною. Сегодня утром я позвонил в кассу и узнал, что у них были заказаны и отмечены три места по записке Магги Стейн. Но места для брони мы всегда оставляем по четыре. Таким образом, оставалось еще одно место. Поскольку это было только вчера, то администратор все очень хорошо помнит. Четвертое место занял режиссер из Голливуда, мой знакомый. Его зовут Роберт Альден. Я позвонил ему. Это человек, которому можно полностью доверять. За это я ручаюсь. Роберт Альден сказал мне, что в прошлый вечер во время первого акта место по левой стороне от него было пустым. А во втором акте кресло занял худой высокий человек с испанской бородкой. Так это было?

Он посмотрел на улыбающуюся Ирис, а потом сказал Транту:

– Это все, что я хотел выяснить. Занавес после первого акта опускается в девять сорок пять. Это давало мистеру Лейгтону предостаточно времени, чтобы появиться у Шелдона после первого разговора с миссис Стейн и вернуться до второго разговора в антракте.

– Это несколько меняет дело, – сказала Ирис. – Оказывается, что у мистера Лейгтона нет алиби!

– По моему мнению, – подхватил Питер, – вчера вечером, еще до ухода Лейгтона в театр, Ронни пришел сюда и сказал, что игра закончена и ваша семья должна вернуться обратно в Англию. Лейгтону это, конечно, не понравилось. У него, естественно, не было желания оставлять свою комфортабельную квартиру и двенадцать тысяч долларов в год. Он поспешил в театр, где его ожидали дамы. Там, благодаря встрече с супругами Стейн, он получил алиби, а потом мог спокойно вернуться к Ронни и убить его, зная, что все улики будут против Билла.

Это было выше моих сил. Я видел Питера и Ирис, стоящих между Лейгтоном и Трантом. Я видел бледную, испуганную Нору. Но я также, видел презрительную физиономию Филлис. Мне стало страшно, что новая надежда вспыхнет и исчезнет, как блуждающий огонек. Я посмотрел на Транта. Но тот, словно ничего не произошло, спросил у Лейгтона:

– Как вы нам это объясните?

Лейгтон очаровательно улыбнулся Транту,

– Я только должен признаться в одном: я не был с вами вполне откровенен. Да, мистеру Дулитч, с его тонким театральным чутьем, удалось установить кое-что. Правда, что Ронни Шелдон приходил ко мне перед моим уходом в театр. Правда и то, что он был в бешенстве. Он бросал самые страшные угрозы. Моя дочь опозорила всю семью! Он нас вышлет обратно в Англию! Но, знаете, он был в то время мало похож на человека. Уверяю вас, я не привык к таким выходкам. И, к сожалению, не умею усмирять истериков.

Он обратился к Питеру:

– Вы правы, говоря, что я поспешил в театр к моим дамам. Я рассказал им, что случилось. Дальше факты не совпадают. Это правда, что место возле вашего приятеля из Голливуда во время первого акта было пустым, а во втором акте я его занял. Но это не значит, что во время первого акта меня не было в театре. Случилось так, что я сел на последнее кресло этого ряда, вдалеке от вашего режиссера. Я уверен, что если вы еще раз ему позвоните, он это вспомнит. Я его хорошо помню: полный, невысокий, пришел поздно, после поднятия занавеса.

Да, во время первого акта я сидел на боковом кресле, а около меня рядом с пустым креслом сидела леди Брент. Вы понимаете, лейтенант, в это время с нами не было моей жены. В течение долгих лет супружеской жизни моя жена самоотверженно стояла на защите нашего семейного очага. И вчера она решила пойти к Ронни Шелдону, чтобы как-то уладить конфликт. Она была уверена, что ей удастся утихомирить гнев Шелдона. Теперь вы понимаете, почему я не был с вами вполне откровенен. Сказать вам всю правду означало предать жену. Я очень сочувствую семье. Билла. Конечно, они стремятся оправдать сына и племянника. Но я ничем не могу им помочь.

Да, моя жена ходила к Шелдону. Она успела вернуться до антракта н, таким образом, получила алиби благодаря встрече с супругами Стейн. Но моя жена не убийца, она застала Ронни Шелдона уже мертвым.

Я весь был как сжатая пружина. Я поверил Анни. Но Базиль Лейгтон? Неужели он так уверен, что своей речью убедил нас?

– А теперь, – продолжал он, – я скажу вам одну вещь, которая окончательно докажет вину Билла. Когда моя жена увидела труп Ронни, то заметила в его руке пуговицу с кусочком материи от куртки Билла. Я уверен, что когда вы его арестовывали, то заметили, что на его куртке не хватает пуговицы.

Он замолчал и принял картинную позу, ожидая реплики Транта, но тот молчал, и Базиль продолжил:

– Очевидно, этой пуговицы уже не было, когда вы осматривали труп. Это доказывает, что присутствующие здесь господа, стремясь отвести подозрения от молодого Дулитча, спрятали пуговицу прежде, чем вызвали вас.

Он снова улыбнулся мне, потом Питеру.

– Мне очень грустно, но когда дело касается моей жены, я не могу сохранять лояльность по отношению к другим.

Смешно было наблюдать, как Базиль, со свойственным ему высокомерием, не видит крупных дыр в расставленной им сети, считая ее безупречной. Как мне хотелось добраться до него!

Ирис и Питер хорошо подготовились к этому поединку и не собирались сдаваться. Питер сейчас же бросил новое обвинение:

– Почему же ваша жена не вызвала полицию?

– Если мистер Шелдон уже был мертв, как она попала в дом? – подхватила Ирис. – У нее что, был ключ?

– Нет, я не думаю, чтобы у жены был ключ. Насколько я помню, она сказала мне, что парадная дверь была открыта.

– Открыта? Боже! Почему парадная дверь была открыта? – воскликнула Ирис.

– Даже призывая Бога, я не смогу ответить на этот вопрос, – сказал Базиль.

– Значит, вы уверяете, что, когда пришла ваша жена, мистер Шелдон был уже мертв?

– Да.

– Она вышла из театра до начала спектакля?

– Да.

– Выходит, она ушла из театра в восемь сорок. Мистер Шелдон убит двадцать минут десятого. Театр находится на углу 54-й авеню и Шестой аллеи. Даже если, она шла пешком, а не ехала на такси, то на дорогу ушло бы не более двадцати минут. А по вашим словам получается сорок. Почему? Что же она делала так долго?

Базиль спокойно отпарировал удар Питера:

– Никто и не уверяет, что она сразу же пошла к мистеру Шелдону. Ведь ей предстоял трудный разговор. Она это знала и должна была подготовиться к нему.

– И это заняло сорок минут? Прогулка по улицам? Подбор аргументов?

– Именно так, мистер Дулитч.

Я решил, что настала, наконец, и моя очередь, я не без злорадства спросил Базиля:

– Ваша жена пришла к Ронни в двадцать минут десятого?

– Да.

– Но не позднее, чем девять часов двадцать пять минут, ведь она успела вернуться в театр к антракту, в девять часов сорок пять минут?

– Думаю, что да.

– И она была там минуты две, не больше?

– Да, не больше.

Я встал. Впервые я посмотрел лейтенанту Транту прямо в глаза. Впервые в моих руках появилась козырная карта.

– Я могу доказать, что Норы Лейгтои не было в квартире Ронни в девять часов двадцать пять минут. В девять двадцать пяты домой возвратилась Анни Шелдон. Она это скрыла от вас, но сейчас согласится дать показания. Нет сомнения, что она была в квартире именно в это время, поскольку слово в слово повторила наш разговор по телефону с Жанной, а это было ровно в девять двадцать пять. А если Анни Шелдон была там в это время, то Норы Лейгтои там не было. Из этого следует, что миссис Лейгтои была в доме до смерти Ронни.

– Чепуха! – вскричал Базиль Лейгтои. – Это подвох, лейтенант! Лишняя попытка переложить ответственность за убийство на другие плечи. Моя жена пришла туда после убийства, повторяю, только после убийства! Мистера Шелдона убил Билл Дулитч. Пуговица…

На этот раз его красноречие прервал Питер.

– Вот именно, пуговица. – Он говорил очень спокойно. – Но где она? Это верно, что у Билла на куртке не хватало пуговицы. Но была ли эта пуговица в руке Ронни я не знаю, так как никто ее не видел, а тем более, не брал.

Но если она там была, легко отгадать, как она туда попала. Убийца мог найти ее на лестнице,.по которой Ронни волочил Билла, или в гостиной, где он До этого избивал парня. А дальше оставалось только вложить ее в руку убитого, подсовывая полиции важную улику.

Взгляд Питера, устремленный на Базиля, был так же пронзителен, как и взгляд Транта.

– Я думаю, настала пора проинформировать вас, что еще удалось мне обнаружить. После телефонного разговора с моим приятелем из Голливуда, я обошел с фотокарточкой Билла все кинотеатры в районе дома Ронни. На Третьей аллее я нашел кассиршу, которая его узнала. Вчера вечером он купил у нее билет в половине девятого. Девушка хорошо его запомнила, так как он был очень расстроен. Она сказала ему, что сеанс уже начался и чтобы он поторопился, а он будто и не слышал ее. Так что у Билла есть алиби. Он никак не мог убить Ронни. А поскольку Билл не виноват, а ваша жена не могла быть там в указанное вами время…

Я слушал с напряженным вниманием. Лейтенант Трант был как всегда непроницаем. Нора затаилась в глубине кресла, как мышка, Базиль Лейгтон…

Но вот он как бы встряхнулся и снова пошел в атаку. Только что он вздрагивал от слов Питера, как от удара кнута, но сейчас снова взял себя в руки к заговорил, обращаясь к Транту:

– Лейтенант, можно считать, что мистер Дулитч говорит правду?

Трант посмотрел на него как много раз смотрел на меня, без враждебности, но с безразличием, гораздо худшим, чем открытое обвинение.

– Я слышу впервые об этом алиби, но давно знаю Питера Дулитча и уважаю его. Если говорить обо мне, то я ему полностью доверяю.

– Значит, Билл Дулитч не виновен? – растерянно спросил Базиль.

– Выходит, так, – словно мимоходом бросил Трант.

– Поэтому…

Очень медленно Базиль обернулся к жене. Пальцы его дрожали. Лицо выражало жалость. Ведь Базиль Лейгтон был «милосердным человеком».

– Нора, – сказал он тоном легкого упрека. – Нора, бедная, несчастная женщина! Почему ты мне солгала? Почему не сказала, что ты убила Ронни Шелдона?

Глава 24

Базиль Лейгтон замолчал. Мы все остолбенели и уставились на Нору Лейгтон. Она продолжала сидеть неподвижно, только, будто стала еще меньше.

Первой очнулась Жанна. Она подбежала к матери и схватила ее за руку. Я подумал, что убийство Ронни – еще одна жертва этой преданной женщины, принесенная на алтарь благополучия ее мужа. Последняя жертва примерной жены.

Питер подошел к окну, потом, подумав, направился к Норе. В руках у него была театральная программка, которую он протянул ей.

– Это программа спектакля «Встреча в городе». Будьте любезны, откройте список действующих лиц…

Нора машинально взяла протянутую ей программку, ничего не понимая.

– Я прошу вас, – повторил Питер, – взгляните на нее. Действующие лица перечислены здесь в порядке их выхода на сцену. Прочтите первое имя.

Нора молчала. Жанна умоляюще сказала:

– Мамочка, дорогая, сделай то, что просит мистер Дулитч. Прочти первое имя.

– Борден, – тихо прочитала Нора.

– Прекрасно. А кто такой был Борден, миссис? – спросил Питер.

Рука Норы задрожала. Она посмотрела на мужа взглядом жертвы на палача.

– Нет, нет, – простонала она, – нет!

– Кто был Борден, миссис Нора, кто был Борден? – настаивал Питер.

Она с трудом ответила:

– Борден – почтальон. Он пришел с письмом. Попросил напиться. Женщина подала ему холодного чаю. Он больше не появлялся.

Трант встал рядом с Питером и внимательно всматривался в лицо Норы. Питер продолжал:

– Прочтите третью фамилию.

– Изабелла Страттон. Это приятельница героини, ее соседка. Она пришла за порошком для печенья.

– Как она была одета?

– На ней был голубой передник с красными узорами. Она сказала, что должна его носить, так как это подарок к Рождеству… Но, когда она его надевает, ей хочется кричать…

Она уронила программку и закрыла лицо руками.

– Боже мой… Боже… – шептали ее губы.

Питер спокойно поднял программку и подошел к Филлис.

– Прочтите, пожалуйста, четвертую фамилию.

– У меня нет очков. Без них я не прочту ни слова.

– Так принесите их, – сказал Питер.

Филлис с возмущением обратилась к Транту:

– Этот человек имеет право издеваться над нами?

– Я бы на вашем месте лучше бы принес очки, леди Брент, – с ударением произнес Трант.

Филлис взяла лорнет и спросила:

– Что вам надо?

– Прочтите четвертую фамилию, – спокойно повторил Питер.

– Марион Страттон.

– Расскажите нам о ней.

– Сейчас уже не смогу. Или вы считаете, что я только и думаю об этой чепухе? После вчерашнего?

– Но все-таки, кто она, Марион? Эту героиню нельзя не заметить.

– Почему?

– Сколько ей лет? Это молоденькая девушка или взрослая женщина?

– Это дочь той соседки, о которой сказала Нора.

– Хорошо. Это маленькая дочь мадам Страттон. Она плакала, потому что какой-то мальчишка стащил у нее обруч. Вы, наверное, это помните. Она рыдала так громко, что звенело в ушах.

– Я помню, что она орала, но в чем дело, что это противное дитя болтало…

– Довольно, – оборвал ее Питер. – Я знаю, что в Англии Марион – обычное женское имя, но у нас в Штатах не так. Марион – это не маленькая девочка. По спектаклю это сын соседки, мужчина двадцати двух лет. Я должен добавить, что в пьесе никто не кричит, хотя вы так хорошо запомнили этот крик. Марион – мужчина.

– Это маленькая девочка…

– В первом действии совсем не было, никакой маленькой девочки. – Питер взял программу. – Ситуация снова изменилась, правда? Миссис Лейгтон, оказывается, знает содержание первого действия, а вы нет…

Он повернулся к Транту. Филлис продолжала держать лорнет у глаз. Она смотрела на Транта.

Казалось, он ни на кого не обращает внимания. Лицо его оставалось непроницаемым. Наконец он безразличным тоном спросил:

– Вы уверены, что во время первого действия из театра ушла леди Брент, а не миссис Лейгтон?

– Да, я так думаю, – ответил Питер.

Трант на долю секунды прикрыл глаза.

– Мои люди тоже проверили театр, по-своему, – сказал он. – Они не знали никакого голливудского режиссера, но я поручил им проверить театральные агентства. Агент в Пикадилли продал два места непосредственно за Лейгтонами. Продал он их своим старым клиентам супругам Фенвик из Унион Сити. Туда поехал наш человек. Показания Фенвиков подтверждают слова Питера Дулитча: во время первого акта одно место было пустым; а также показания мистера Лейгтона, что он сидел на боковом месте, а возле него сидела женщина.

У нашего сотрудника не было карточки леди Брент и миссис Лейгтон. Но сейчас и так все ясно. Супруги Фенвик помнят, что женщина, которая в первом акте сидела рядом с мистером Лейгтоном, читала программку при свете зажигалки. Оба они уверены, что она не надевала очков.

Он повернулся к Филлис:

– А вы только что сказали, что не можете прочесть ни слова без очков. Это характерный факт, и он проясняет дело. Мистер Дулитч вполне доказал это.

Значит, Трант знал, что у Филлис не было алиби еще до того, как мы пришли сюда! А теперь он воспользовался моментом, чтобы нанести окончательный удар нашим противникам. Я совсем не понимал этого человека, но это уже было не важно.

Питер опять обратился к леди Брент. Дело близилось к финалу.

– Мы могли угадать, что это вы пошли к Ронни. Такое задание не под силу мягкой Норе Лейгтон, но Брент, с ее мужским характером, вполне по плечу. Ведь работа Лейгтона, как все говорят, составляет цель вашей жизни, не правда ли? Вы не могли допустить, чтобы ваше божество потеряло уютную квартиру и двенадцать тысяч долларов ежегодно. Вы не могли допустить, чтобы «Великий Лейгтон» снова вернулся в свою развалюху в Шропшире. И это вы пошли на 58-ю улицу и уже через пять минут, видя, что Ронни непреклонен, поняли, что здесь нет другого выхода кроме убийства. Вы прекрасно понимали, что Билл станет в этом деле козлом отпущения, но не остановились и перед этим.

Выдержка вдруг изменила Филлис. Она смотрела на Питера, оглушенная его словами. Питер с презрительной иронией обратился к Лейгтону:

– Ваши мотивы понятны всем. Вы поняли, что одна из ваших двух женщин должна быть принесена в жертву и решили пожертвовать женой. Нора – хорошая хозяйка дома, но хозяйку нетрудно заменить. А вот найти кого-нибудь на место Брент, кто так бы преклонялся перед вами, будет потруднее. Вдобавок, у нее есть собственный доход, которым тоже не следует пренебрегать. Вот вы и предпочли удержать при себе Брент. Но как вы могли подумать, что вам это удастся? Неужели считали, что ваша жена разрешит арестовать себя за убийство, которого она не совершала?

– Наверное он так думал! – с ненавистью глядя на Лейгтона, отозвалась Жанна. Эту ненависть она скрывала всю жизнь, – Разве вы не поняли еще, что это за дом? Ведь эта пара – отец и Филлис – эксплуатировали мать всю жизнь. Они оба относились к ней, как к прислуге. Нора, сделай это, Нора, сделай то! Ты понимаешь, что обслуживаешь гения? А теперь они думали склонить мать взять на себя вину.

Наконец-то головоломка решена!

– Мама, скажи им правду, – настаивала Жанна.

Питер снова обратился к Лейгтону:

– Интересно, отдаете ли вы себе отчет, что вообще подумают люди о человеке, который хотел свалить чужую вину на свою собственную жену, что скажут присяжные? Все будут возмущены. Но это еще не все. Будут задавать вопросы: почему он это сделал? И все несомненно придут к одному выводу: вы защищаете леди Брент, потому что так же виновны, как и она. Все решат, что здесь был сговор, что, когда вы послали ее на 58-ю улицу, то просто приказали убить Ронни. Двое сообщников, старающихся свалить свою вину за третьего. Поэтому вам надеяться нечего, вас будут судить так же, как и Брент. И все это кончится для вас смертным приговором.

Он обратился к Транту:

– Я верно говорю?.

– Думаю, да. При подобных обстоятельствах прокурор потребует приговора для двух виновных.

Базиль Лейгтон с испугом посмотрел на Транта, и его лицо дернулось.

– Лейтенант, я… я…

– Вы отрицаете? – спросил Питер.

– Да… да, отрицаю…

– И вы можете утверждать, что только сейчас узнали, кто истинный убийца?

– Да, да, клянусь, я не знал.

– Значит, после прихода полиции Филлис Брент созналась вам, что убила Ронни, оставила револьвер, вложила ему в руку пуговицу от пиджака Билла, еще одну улику против него? Это так было? Если так, то вы ответите только за сокрытие этого факта. С вами ничего не случится. Но вы должны говорить правду. Значит, так было?

Филлис Брент перевела напряженный взгляд на Базиля, но тот не смотрел на нее. Он беспомощно переводил глаза с Транта на Питера и, не найдя поддержки, прошептал:

– Да. Это так все и было. Только после ухода полиции Филлис мне сказала, что это она убила Шелдона. Но я был в ужасе и не знал, что делать.

– И она сказала вам, что у нее есть ключ от квартиры? – спросил Трант.

– Не… не знаю. – Базиль Лейгтон начал всхлипывать.

– Жанна Шелдон слышала, как убийца в девять часов открывал дверь ключом, – настаивал Трант. – У Филлис Брент был ключ, откуда он у нее?

– Я могу ответить, – вдруг вмешалась Нора. – У Филлис был ключ Жанны. За день до приезда Ронни Жанна вышла из дома, а Филлис обнаружила, что у нас исчерпан весь запас любимого шампанского Базиля. Она обычно покупала его, но тут как-то забыла. У Ронни всегда был этот сорт, и она вспомнила об этом, но ей не хотелось просить Жанну, вернее, она не хотела признаваться, что пользовалась запасом Ронни. Она попросту вытащила ключ из сумки Жанны.

Вот она правда об этом проклятом ключе! Сейчас только у меня мелькнула мысль, что я мог догадаться об этом и раньше. Все стало на свои места.

Питер сел, а Трант спросил Базиля:

– Вы готовы дать официальные показания в комиссариате?

Базиль кивнул головой.

Трант позвал полицейского:

– Отвезите Лейгтона и Брент в комиссариат. Правда, их официальные показания нам не так уж нужны, мы имеем семь свидетелей.

Полицейский смущенно надел на Филлис наручники. Она никак на это не отреагировала и, не отрываясь, смотрела на Базиля.

Вдруг Базиль, проходя мимо Филлис, сказал, всхлипывая:

– Прошу тебя, не давай меня в обиду…

– Не горюй, Базиль, не горюй! Я не допущу, чтобы тебя и пальцем тронули!

И вот наступил час моей радости. Питер и Ирис подошли ко мне.

– Жак, мы все-таки победили! – торжествующе сказала Ирис.

– Да. Благодаря тебе и Питеру.

– Нет, – прервал Питер. – Это твоя заслуга. Я напугал Лейгтона болтовней о сговоре, чтобы заставить его выдать Филлис Брент. Он оказался еще большим трусом, чем я предполагал. У меня же не было ничего, на что я твердо мог опереться. Я поймал режиссера, но это оказалось ошибкой, так как Лейгтон все же был в театре. Я прибегнул к трюку с программкой, но это тоже еще ничего не доказывает. Твоя непоколебимая вера в невиновность Билла двигала моими поступками.

– Почему же ты не считал Билла невиновным, если кассирша подтвердила его алиби?

Питер улыбнулся.

– В том-то и дело, что никакой кассирши не было. Я ее просто выдумал. Но вас я не обманул, – обратился он к Транту, – хотя вы меня и поддержали.

– Я, признаться, был удивлен, каким образом кассирша, дежурившая вечером, работала еще и сегодня утром. Вы прекрасно играли свою роль, и незачем было портить игру. Значит, все было блефом?

– Конечно. Я добивался признания Базиля. Мне удалось это при семи свидетелях. Этого достаточно, лейтенант?

– Несомненно. Но я, со своей стороны, не поддавался настроениям и не выдумывал фактов. Супруги Фенвик действительно существуют, и у них имеются корешки билетов, так что защите нечем будет оперировать. До сегодняшнего дня я был уверен в вине вашего сына. Но, когда вопреки всем фактам вы послали меня ко всем чертям, я задумался. Если бы у меня не возникло сомнений, я не пришел бы сюда с Питером. Вы – истинный герой этой трагической истории.

– Извините, лейтенант, – сказал я. – Жаль, но у меня почему-то не было к вам доверия.

– Доверия ко мне? Да, конечно, ведь я с самого падала строил из себя дурака. Хорошо бы мы выглядели, если бы вы мне верили! Я иду в комиссариат, вы наверное, захотите поскорее забрать оттуда вашего сына. Я распоряжусь, и Билла освободят.

Только сейчас я почувствовал настоящее облегчение. Через несколько минут я буду с Биллом! В порыве счастья я вспомнил о Жанне.

– Жанна, пойдем со мной за Биллом!

Она оторвалась от матери. Ее глаза горели. Она подбежала к дверям, где стояли Питер, Ирис и Грант.

Я подошел к Норе.

– Может быть, и вы пойдете?

Она подняла на меня глаза и, как бы не понимая, спросила:

– Куда?

– Мы с Жанной идем за Биллом. Хотим, чтобы и вы пошли с нами.

Ее веки задрожали. Быстрым движением она отвернулась.

– Боже мой, как я была слепа! После всех этих лет…

– А вы постарайтесь забыть эти годы, – сказал я.

Я был счастлив. Теперь мы с Биллом будем понимать друг друга и нашего счастья хватит, чтобы поделиться им и с Норой. Я не буду торопиться к Биллу. Он, должно быть, захочет увидеть Жанну. Все закончилось хорошо и не стоит надоедать Биллу своими нежностями.

– Иди одна, Жанна. Забери Билла и привези его в нашу квартиру. Мы с твоей матерью приедем немного позже.

Патрик Квентин

Человек в западне

Глава 1

Всего за несколько дней до того, как начался этот кошмар, перед ним носились дети, прячась между рядами молодых кленов и высокого папоротника, растущего по опушке рощи. По грязной дороге ехала машина. Джон Гамильтон слышал шум ее мотора, Эмили Джонс, вероятно, тоже слышала, потому что она внезапно закричала:

– Враги!

Дети молниеносно попадали на землю, скрывшись в зарослях папоротника. Джон Гамильтон сделал тоже самое: он знал правила. Он сам и придумал эту игру. Вообще он придумывал все детские игры.

«Неудавшийся отец» – называла его Линда, когда хотела сделать ему больно.

Эта игра возникла в один прекрасный день, тут, в лесу. Тогда он сказал, обращаясь к Лерою Филлипсу: «Подумай, как бы ты себя чувствовал, если бы был зверем. Каждый раз, при приближении человеческого существа, ты бы себе говорил – враги!» Эмили Джонс, главная выдумщица и заводила, тут же отреагировала:

– Теперь мы дикие звери! Все люди наши враги!

Дело происходило ранней весной, и после этого, по предложению той же Эмили, они неоднократно превращались в «зверей», а весь род человеческий становился для них представителем грозного племени «врагов».

Лежа в зарослях папоротника, с удовольствием вдыхая лесные запахи прелой листвы, грибов, Гамильтон почти позабыл про письмо от «Рейнс и Рейнс», лежащее у него в кармане, и предстоящий мучительный разговор с Линдой. И все благодаря детям. Как это часто случалось и в прошлом, они совершили это маленькое чудо.

Глухое урчание машины приближалось. Джон Гамильтон хорошо видел крепкую ножку Анжелы Джонс, высунувшуюся из-под папоротника. А вот Тимми Мерленд и Лерой Филлипс, спрятавшиеся неподалеку, были совершенно незаметны. Откуда-то слева доносилось приглушенно частое дыхание Бака Риттера. Бак был толстым мальчиком и всегда задыхался.

Приближающийся автомобиль был самой обыкновенной машиной из Стоунвилла, направлявшейся либо в Ар-чертаун, либо вверх по этой грязной дороге, мимо его дома.

И тем не менее это уже не была просто машина. Для Джона с его чисто художественной впечатлительностью, для попрятавшихся ребятишек сила их временной уверенности изменила решительно все. И это уже было Неизвестное, Угроза, Враг.

Но тут машина выскочила из-за поворота и оказалась его собственным черным седаном, за рулем которого сидела его собственная жена.

Она сидела в машине одна, и однако же улыбалась чарующей улыбкой «для публики», которую он так великолепно знал.

Простая, искренняя, открытая улыбка, дабы все поняли, какое она простое, искреннее и откровенное создание, и только слегка опущенные уголки губ намекали на то, что эта простота не является результатом наивности, что в ней достаточно нью-йорской изворотливости и находчивости.

Он знал, что она ездила в Питсфилд в парикмахерскую. Она уехала как раз после того, как он получил корреспонденцию в местном почтовом отделении, где всем распоряжалась мать Эмили и Анжелы. И он позволил жене уехать, не обмолвившись ни словом о письме Чарли Рейнса. Надо было Дать себе несколько часов отдыха. Наблюдая за ней, будучи сам абсолютно невидимым, он ясно представлял, что скрывалось под этой раз и навсегда принятой маской: Мадам – Как ее там? – чарующей зрителя своим натурализмом и частыми вспышками «характера», которые возвышали ее над средним уровнем смазливых мещаночек.

Она вышла из салона красоты с этой самой улыбкой, шагала, красиво покачивая бедрами. А теперь, когда чарующая улыбка потеряла всякое значение, она все еще не могла с ней расстаться. Она улыбалась для себя, ибо давно уже сама превратилась в самого главного зрителя.

Неожиданно он почувствовал острую жалость, всегда приходящую в самый неподходящий момент, вызванную больше не любовью, а глубоким пониманием ее натуры.

Линда, подумал он, чувствуя, как у него болезненно сжимается сердце – бедная Линда! Иллюзия легкости, вызванная веселой игрой с детьми, исчезла. Он снова почувствовал бремя своей тяжелой ноши.

Машина исчезла в направлении к его дому. С минуту ничего не было видно, кроме ровной линии папоротниковых зарослей, сверкающих и переливающихся всеми оттенками зелени под лучами полуденного солнца. Потом раздался высокий голос Эмили, неестественно торжественный и слегка таинственный:

– Друзья-звери, бурундук, белки-летяги и лесные курочки, о, лесные жители, слушайте! Опасность миновала! Враг исчез!

Она первой выскочила из папоротника, за нею появились остальные дети: краснолицый толстяк Бак, худой, поджарый, похожий на фокстерьера Тимми, Лерой, зубы которого сверкали на бронзовом лице. Анжела Джонс, волнуясь за свой наряд, тут же принялась снимать самые малюсенькие, почти невидимые простым глазом кусочки пожухлых листьев и травы с джинсов.

Она повернулась к Эмили, ее круглая наивная мордашка была озабочена, ибо она постоянно боялась ударить лицом в грязь и в чем-то уступить своей старшей сестре.

– Что за дурацкая игра. Это вовсе не был враг, а всего лишь миссис Гамильтон. И это все знают!

– Здесь нет никакого обмана!

Эмили помотала своими длинными черными косами.

– Это был враг! Они все Враги!

Она повернулась к Джону.

– Правда, Джон? Все люди, все без исключения, Враги. Отцы, матери, жены, все.

– Конечно, – ответил Джон, сейчас уже испытывая чувство неловкости и неуместности происходящего. – Когда вы звери, они все Враги!

Какого черта он тут делает? Взрослый человек забавляется с кучкой ребятишек, как будто у него нет ёолее важных дел!

– Я – бобр! – закричал Вак Риттер.

– А я старая ондатра! – завопил Лерой.

Тимми Мерленд, которого природа наградила пронзительным голосом, и он мог перекричать кого угодно, заявил:

– А я большой черный медведь!

Анжела Джонс, заразившись общим настроением, заплясала как безумная, размахивая руками и вытягивая вперед губы:

– А я скунс! Смотрите все, я скунс!

Джон вздохнул:

– Ладно, ребята, мне нужно идти домой.

– Нет! – дружно закричали они, – Нет!

Эмили обхватила его двумя руками за талию:

– Джон, дорогой, миленький Джон, ты же сказал, что мы пойдем вместе купаться!

– Да, – важно заявил Тимми, – ты нам обещал.

– Ты обещал, – вторила ему Анжела, – так нечестно. Мы все слышали, как ты сказал, что пойдем – купаться.

Лерой Филлипс, страшно застенчивый по натуре, вложил свою ладошку в руку Джона:

– Пожалуйста, мистер Гамильтон.

Джон пробрался через папоротниковые заросли и спрыгнул с насыпи вниз па дорогу.

– До скорой встречи, ребята. Возможно, завтра.

– Завтра! – завопили они, – мы увидимся завтра! Смотри, ты нам обещал!

– Послушай, Вак, – донесся до него возбужденный голос Анжелы. – Я лесная курочка. Или нет, я огромный дятел, с очень большим и крепким клювом.

Джон Гамильтон зашагал к дому.

Дорога была недлинная. Леса, огромные, молчаливые, такие же первобытные, как в то время, когда в них охотились индейцы, протянулись по обе стороны дороги. Он прошел с четверть мили от деревушки Стоунвилл, поднялся на холм, пересек по мосту ручей. Теперь он был почти дома.

Жалость к Линде не проходила. Она мечтала возвратиться в Нью-Йорк. Несомненно, она начнет настаивать.

Линда всегда умела забывать то, что ей хотелось забыть…

Шагая под ласковым солнышком, готовясь к неизбежному сражению, он уже был частично побежден, потому что так и не смог ожесточить свое сердце против жены. И не только потому, что он все еще часто вспоминал ее такой, какой она была или казалась, когда он влюбился в нее. И не из-за того, что у нее никого не было, ни семьи, ни настоящих друзей, несмотря на всю ее игру в дружбу…

Дело было куда сложнее. Главное то, что она была совершенно беспомощна. Когда она грубо лгала, хвасталась и обманывала саму себя и даже в те минуты, когда с перепоя пыталась убить его, он понимал, что она испытывает адские муки. Ей не хотелось быть тем, чем она была на самом деле. Может, она мечтала стать такой, какой, отчасти с его помощью, воспринималась окружающими: веселой, доброй, отзывчивой и любящей.

Теперь, когда его былая любовь переродилась в нечто куда более сложное, как раз ее одиночество, моральная изоляция и привязывали к ней Джона…

Он прекрасно сознавал, какими это грозит последствиями, но ничего не мог поделать. Линда была Линдой и к тому же его женой. А Джон Гамильтон не из тех людей, которые легкомысленно относятся к своим обязанностям.

По грязной дороге он добрался до поворота. Перед ним, за мостиком, посреди живописного сада с развесистыми яблонями, стоял дом, который десять месяцев тому назад казался ему символом «новой жизни».

Увидев его, он почувствовал искушение: собственно говоря, зачем вообще рассказывать Линде о письме? Почему самому не ответить Чарли Рейнсу, не ставя ее в известность? И сейчас дела идут из рук вон плохо. Но он тут же понял, что это и на самом деле искушение. Рано или поздно она узнает. Ей напишет мистер Рейнс или кто-то другой. Ну и потом уклонение от разговора было бы еще одним шагом вниз. Он твердо знал, что нужно сделать в отношении предложения Рейнса. Если он намерен сохранить самоуважение и не утратить окончательно всякую связь с женой, ему необходимо открыто выложить все карты на стол, независимо от того, как пожелает действовать Линда.

Он постарался вообразить себе предстоящую ему сценy и невольно почувствовал панический страх. Стараясь успокоить себя, он подумал о пятерке детей: Эмили, Тимми, Лерой, Вак, Анжела. Необычные его союзники, которые чисто случайно вошли в его жизнь и сделали так много, что последний год стал для него более или менее терпимым.

И снова обаяние детского общества сделало свое дело.

Он перешел через мостик, обошел вокруг дома и только тут заметил вторую машину, стоявшую возле его собственной, перед старым амбаром для сена, который он превратил в студию.

Он сразу же узнал в ней машину Стива Риттера, отца Вака. Стив являлся владельцем местного кафе-мороженого и в этом году был избран Стоунвиллским полицейским.

Как большинство здешних жителей, Стив сразу же поддался чарам Линды. Она вечно жаловалась на его привычку заезжать к ней выпить пива. «Чего ради я должна изнывать в обществе этих отвратительных зануд?» Но на самом деле, это было делом ее рук. Когда они впервые приехали в Стоунвилл, до того, как она познакомилась с местной знатью, со старым мистером Кейри, молодым Кейри, Мерлендами и Фишерами, постоянная жажда иметь вокруг себя обожателей заставила ее разыгрывать из себя необычайно общительную особу, ищущую дружбы с простыми людьми.

«Заходите в любое время, мы люди не гордые. Поймите, мой муж еле-еле сводит концы с концами, ну, а я его верная жена». Джону с самого начала были ясны все эти штучки, и он страшно стеснялся людей, клюнувших на столь нехитрую приманку. Вот и сейчас, увидев машину Стива, он про себя чертыхнулся, прошел через кухню в общую комнату.

Стив Риттер, высокий малый, хвастающий своим положением местного Дон-Жуана, облаченный в синие джинсы и старую рабочую рубашку, был в комнате один. Он сидел перед специальным столиком, набитым пластинками и магнитофонными лентами.

– Здорово, Джон! Похоже, у вас сотни две этих штуковин. Слушай, эта музыка в один прекрасный день не сведет тебя с ума?

Его внимательный взгляд жителя Новой Англии в одно мгновение, обшарил стены, на которых висели непроданные картины Джона, только что вернувшиеся с выставки в Нью-Йорке. Он не сделал никаких замечаний, но это молчание было красноречивее всяких слов. Джон прекрасно знал, что думает деревня о его произведениях. Для Стоунвилла они были забавной, но безвредной шуткой, такой же, как он сам.

«Этот ненормальный, который бросил хорошее место в Нью-Йорке, чтобы сидеть здесь в этой забытой Богом глуши и малевать нелепые картины, которые никто не желает покушать».

– Я привозил батарею Кейри. Подумал, надо заскочить навестить вашу прелестную жену. Она наверху, наводит красоту, попросила меня подождать.

Смазливая, смуглая физиономия Стива повернулась к Джону. Он смотрел на него с тем снисходительно-заинтересованным выражением, которое являлось обычным для всех обитателей Стоунвилла по отношению к Джону.

– Как поживает мир искусств? Слышал, вы организовали большую выставку в Нью-Йорке? Говорят, она прошла не слишком успешно…

– Да, не слишком успешно, – согласился Джон.

Значит, Линда уже успела всем раззвонить, что его вторая выставка в Денхэмской галерее потерпела фиаско.

Стив потянулся в кресле, далеко вытянув ноги.

– Что ж, приятель, деньги это еще далеко не все. Я всегда так говорю. Вы здоровы. У вас достаточно средств, чтобы время от времени покупать своей хозяйке пару нарядных платьев. Нельзя от судьбы требовать слишком много, верно? А как насчет того, чтобы угостить меня пивом?

Джон принес из холодильника две жестянки пива и поставил их на маленький столик. Когда он разливал пиво по бокалам, он заметил бутылку джина и бутылку бурбона на нижней полке. Не спрятать ли их? Нет, это было бы неудобно в присутствии Стива, да и Линда сразу заметит, что бутылки исчезли. Она тут же поймет, почему он так поступил, и это лишь взвинтит ее без причины.

Самый факт, что он был вынужден принять такое решение, напомнил ему снова бесконечную сложность игры в кошки-мышки, которую он давно уже был вынужден вести с женой. Поднося Стиву пиво, он внезапно подумал: «Интересно, а что бы ты мне сказал, если бы узнал, что в действительности творится в этом доме? Если бы я ему рассказал, он мне наверняка не поверил бы». Ни одна душа не поверила бы. До тех пор, пока не увидели бы Линду собственными глазами.

В есо обязанности входило, чтобы они никогда этого не увидели.

Стив Риттер отхлебнул добрую половину бокала,

– Дорогой, вот это вещь! Пиво, что с ним может сравниться? После пары кружек, поверите ли, нет такой вещи, которую я бы не сделал. Мне кажется, что я даже смог бы рисовать такие картины, как ваши. Сначала неровные линии идут в одну сторону, потом в другую…

Он замолчал, так как услышал легкие шаги Линды, спускающейся по лестнице.

Вскочив со стула, он ожидающе уставился на дверь. Джон подумал: «Ни дать, ни взять «второй любовник» с комическим амплуа, который по ходу оперетты ожидает появления какой-то красотки».

– Вот она! Вот она восхитительная миссис Гамильтон!

И Линда впорхнула в комнату, свежая, удивительно молодая, одетая в открытое, немного не по возрасту платье, которое, тем не менее, на ней выглядело истинным шедевром портняжного искусства.

Как часто бывало и раньше, Джон Гамильтон поразился притворству своей жены.

Один из этих ужасных деревенских бедняг? Ничего похожего! Стив Риттер был ее самым близким другом. Она двинулась ему навстречу, улыбаясь, протянула обе руки классическим жестом приветливой хозяйки из кинофильмов.

На правом запястье у нее была надета изящная золотая браслетка, которую Джон раньше не видел. По-видимому, Линда купила ее в Питсфилде.

– Стив, как мило с вашей стороны к нам заглянуть! Пожалуйста, простите меня за то, что вам пришлось так долго меня ждать! Поездка в Питсфилд всегда утомляет. И только душ меня спасает. Ох, Джон…

Как будто бы только заметив мужа, она повернулась к нему со специальной улыбкой, которая существовала для него на «публике», – любящей, слегка жалеющей материнской улыбкой, предназначавшейся непрактичному художнику, витающему в облаках. Одновременно она очень ловко прикрыла левой рукой браслетку, надетую на правую руку, расстегнула ее и опустила к себе в карман.

Выходит, она действительно купила украшение в Питсфилде и, понимая, что такая расточительность неуместна, поспешила спрятать браслетку, чтобы объявить о своей обновке в более подходящий момент.

– Ты уже вернулся? А я была уверена, что ты играешь с детишками.

Она снова повернулась к Стиву.

– Джон такой милый. Он просто живет этими ребятишками. Ваш Вак и все остальные. Стоунвилл должен назначить его каким-нибудь официальным скаутмастером или нечто в этом роде. Садитесь же, прошу вас. Почему же вы стоите?

Стив брякнулся в кресло. Линда тут же присела на его ручку, болтая без умолку, улыбаясь и жестикулируя сигареткой.

Наблюдая за ней, Джон неожиданно подумал:

«Не слишком ли это? Ее глаза излишне блестят. Разве замечание в отношении детей не прозвучало откровенно злобно? По всей вероятности, она уже пила в Питсфилде?»

В то самое мгновение, когда эта мысль мелькнула у него в голове, он возненавидел ее. Он прекрасно понимал, что подобная подозрительность для него не менее мучительна, чем для нее. Но уж коли червячок сомнения проник в мозг, его не прогнать. Вот уже целую неделю, после того, как провал выставки стал очевиден, она находилась на грани. Эти симптомы были ему прекрасно известны.

Стив ушел удивительно скоро, отказавшись даже от второй порции пива. Линда проводила его до дверей кухни.

– Как жалко, что вы так спешите. Но вы мне обещайте в скором времени заглянуть еще раз. Да, Стив?

В комнату доносился воркующий, нежный голос Линды. Наконец хлопнула входная дверь. Но Линда вернулась не сразу. Она наверняка стояла на пороге, махая на прощание рукой.

Держа в руках стакан пива, Джон присел на ручку кресла. Неожиданно он подумал с паническим страхом, что, возможно, наступает самый важный момент в его жизни. Если только позволить сейчас Линде взять над собой верх, поверив ее коварному притворству, ложному смирению, если пожалеть ее, он сам будет конченым человеком.

Великий Боже, только бы она не начала пить!

И тут же одернул себя:

«Что с тобой? Или ты вздумал притворяться, что сожалеешь о жене? Или же на самом деле ее боишься? Неужели ты так близок к полному нервному истощению?»

Глава 2

Он услышал, как машина Стива проехала мимо студии. Линда возвратилась. Во рту у нее была сигаретка, лоб забавно морщился.

– Господи, эти несчастные нудные слухи! Что я такого натворила, что они преследуют меня?

Морщины на лбу разгладились, она улыбалась милой, мягкой улыбкой:

– Дорогой, тебе пора пойти переодеться. К шести часам мы должны успеть к Викки на день рождения.

Он совершенно забыл об этом приглашении на вечер к Викки Кейри. Почему всегда находится какая-то мелочь, которая еще больше ухудшает положение вещей? Не отложить ли в таком случае разговор? Нет… К черту эту вечеринку!

– Джон, дорогой, взгляни на меня!

Линда дотронулась до его руки, а потом, подобрав руками полы юбки, проделала перед ним пару пируэтов.

– Я тебе нравлюсь? Что ты скажешь про мою при-, ческу?

Едва заметная хрипота в ее голосе, сказала ему все, что следовало. Это уже началось. Теперь он был уже уверен. Внезапно он почувствовал, что безумно устал. А она принялась танцевать вокруг убогой старой мебели.

– У мадам Элен появилась новая девушка. Сегодня она впервые меня причесывала. Сказала, что обнаружила у меня несколько седых волосков.

Линда опустила полы своего платья, и оно красивыми складками упало на пол. Она подошла к мужу.

– Дорогой, ты их видишь? Посмотри, неужели их трудно найти? Вот тут.

Она подняла руку к виску.

– Не могу, просто не могу с этим примириться. Ведь это солнце, верно? Ведь, не правда ли, летом волосы всегда выгорают?

Да, он различил несколько волосков. Они были почти невидимы, но все же они были. Так вот оно что… Всего лишь пустяшное замечание неделикатной девицы – и Линда переполошилась. Вот почему она так кокетничала со Стивом. Обвиняла эту мастерицу, стараясь успокоить себя. Он всегда прекрасно ее понимал. И почему же, понимая ее, он до сих пор находил все это таким трогательным? Другие женщины тоже седеют. И их не надо утешать, обманывать, поддерживать…

– Твою девицу следует рассчитать, – сказал он небрежно, все превращая в шутку, – а когда у тебя появятся седые волосы, я их съем!

– Ох, ты бы их и не заметил. Ты слишком не от мира Сего. Но она точно сказала, что обнаружила несколько волосков. Не много, а лишь несколько.

Линда пожала плечами:

– Впрочем, что тут особенного? Мне 29 лет. Многие женщины становятся совершенно седыми еще до 30-ти.

Ей было 33. Однажды он видел ее метрику, и она об этом знала. До того, как она сумела бы затащить его в далекое царство иллюзий, он вытащил из кармана письмо.

Поскольку несчастья все равно не избежать, совершенно теряло значение, как он его преподнесет.

– Линда, я получил письмо от Чарли Рейнса.

– Только подумать! И что же он пишет?

Он протянул ей листок:

– Хочешь прочитать?

Он позабыл, как она ненавидела свои очки для чтения. Но когда услышал ее «Нет, лучше ты мне его почитай», – сообразил о своей оплошности.

Непослушными пальцами он расправил бумагу и сказал:

– Оно длинное, Чарли иначе не может, – и принялся читать:

«Дорогой Джонни!

Как идет жизнь в далеком изгнании? Не думай, что мы тебя позабыли. Мы о тебе все время думаем. Во-первых, я должен сообщить, как мы все переживаем из-за выставки в Денхэмской галерее. Мы, конечно понимаем, что половина критиков просто не понимает, о чем говорит, и они напали на тебя только потому, что твоя первая выставка, когда ты был еще с нами, имела такой огромный успех. Но нам понятно, что ты должен быть страшно разочарован, хотя бы в финансовом – отношении, поскольку совершенно ясно, что какое-то время ты будешь зависеть от того, как долго будут распродаваться твои полотна.

Надеюсь, ты нас всех достаточно хорошо знаешь, чтобы понять, что мы ни в коей мере не являемся обществом милосердия. С другой стороны мне не хотелось, чтобы ты посчитал меня этаким Мефистофелем, поджидающим того момента, когда ты «ослабеешь», чтобы начать тебя искушать. Но случилось так, что врачи заставили Н. С, уйти в отставку с поста главы художественного отдела. Пару недель мы напрасно подыскивали подходящего человека, который мог бы его заменить. Сочетание первоклассного художника и первоклассного коммерсанта – большая редкость, и хотя ты думаешь, что здешняя атмосфера связывает твою творческую инициативу, мы по-прежнему считаем тебя одним из наиболее выдающихся мастеров в нашем деле.

Итак, Джонни, перейдем к делу. Это письмо является нижайшим поклоном и просьбой о твоем возвращении к нам. Мы, естественно, тебе предлагаем ставку старины Н. С. плюс регулярные вознаграждения и т. д. В общем и целом это будет примерно в два раза больше того, что мы тебе платили. Видит Бог, я не хочу совать нос в твои личные дела, но нам всем кажется, что после десяти месяцев ты мог немного утомиться от нищенского рая в шалаше. Кстати, в– деревнях есть еще шалаши? Мы надеемся, что ты не откажешься вернуться в семейство «Рейнс и Рейнс», которое так и не переставало считать тебя «своим».

Обдумай данное предложение, Джонни, и дай нам знать как можно скорее.

Лично от себя могу добавить, что я считаю вполне возможным, чтобы время от времени ты отрывался от административной работы, дабы всерьез заняться творчеством. Надеюсь, что в ближайшем будущем мы увидим тебя у нас в конторе.

Наилучшие пожелания Линде. Искренне твой…»

Читая письмо, он намеренно прогнал из головы всякие мысли о жене, стоявшей у камина. Он заставил себя сосредоточиться на действительно важных вещах. Несмотря на нападки критиков, на то бремя, каким сейчас для него была Линда, он все равно постепенно добивался успехов в своем творчестве. Именно поэтому его возвращение в деловую атмосферу чисто коммерческого предприятия «Рейнс и Рейнс» уничтожило бы в нем то единственное, о чем он беспокоился. И не менее важное соображение: Линде в Нью-Йорке было бы гораздо хуже, чем в деревне. Она-то об этом безусловно позабудет, потому что ей здесь надоело и она уже давно разыгрывает роль высланной мученицы. Но новая безнадежная попытка потягаться со всякими миссис Рейнс, Паркинсон и другими шикарными и избалованными женщинами на Манхэттене погубит ее.

Доктор Мак Аллистер, единственный человек, с которым он был вполне откровенен, в этом вопросе был очень тверд.

– Поскольку Линда не желает обратиться ко мне в качестве пациентки, Джон, я могу высказать лишь мнение, основанное на наблюдениях. Но я тебе заявляю с полной ответственностью, что если ты ее не увезешь прочь от этой мышиной возни, через пару лет она превратится в безнадежную алкоголичку.

Положив письмо на стол, он впервые посмотрел на жену. Он ожидал бурного взрыва, даже думал, что она не даст ему дочитать до конца. Но как часто случалось и в прошлом, он обманулся. Она закурила новую сигарету и стояла очень спокойно, наблюдая за ним, с видом человека, давно уже утратившего всякую надежду и смирившегося со злым роком.

– Значит ты меня понимаешь?

– Конечно понимаю. Ты знаешь, что можешь писать, Критика этого не отрицает. И ты хочешь творить. Ничего другого ты не желаешь. И только об этом ты беспокоишься.

– Я не мог бы вернуться, Линда. Разве если бы мы голодали, но до этого пока не дошло. У нас достаточно средств для того, чтобы прожить так, как мы сейчас живем, еще лет пять, самое малое. Ты это прекрасно знаешь.

Она не возражала, и вся его прежняя, лишь частично нарушенная привязанность к ней, нахлынула на него. Он подошел к ней и положил ей руки на плечи:

– Возвращение назад означало бы конец, ты ведь это понимаешь, верно? Ты видишь, какое это коварное письмо. Чарли-то великолепно знает, какую он мне предлагает работу. По 24 часа в сутки без передышки! А еще говорит о возможности всерьез заниматься творчеством! Между делом творчеством не занимаются. Я завтра же поеду в Нью-Йорк и все объясню. Чарли-то меня пойдет.

Он никак не мог поверить тому, что вопреки своим ожиданиям ему удалось говорить с ней совершенно откровенно.

– Вообще-то я принял решение еще тогда, когда уехал из Нью-Йорка. Ты ведь понимаешь, да? Мы тогда решили вместе, ты в такой же мере, как и я. Ты понимала, что это правильно. Не только для меня, но и для тебя. Ты…

– Для меня?

Неожиданно ее тело напряглось:

– Как это – для меня?

– Ты была так же сыта Нью-Йорком, как и я. Ты..»

– Я сыта Нью-Йорком? Ты в своем уме? Да в Нью-Йорке была вся моя жизнь!

Он почувствовал, как только что обретенное хрупкое чувство покоя исчезает.

– Не было ни одного часа, да что часа? Не было ни одной минуты, когда бы я не мечтала, что каким-то чудом, благодаря непредвиденной случайности, все это закончится и я снова окажусь в своей квартире, с моими друзьями, где я могу вести привычную мне жизнь. Я ничего не говорила. Я старалась, чтобы ты ничего не заметил. И сейчас я ничего не намерена говорить. Но когда ты заявляешь, что это сделано для меня, что только из-за меня ты затянул нас сюда…

– Линда, я же не говорил, что только из-за тебя. Я сказал…

– Не все ли равно, что ты сказал, это не имеет значения.

Ее нижняя губа дрожала.

– Я сама не иду в расчет. Я всегда это знала. Я всего лишь домохозяйка, я нужна, чтобы готовить пищу, поддерживать порядок. Это женские обязанности, не так ли? Ты уходишь, чтобы на целый день запереться в этом мерзком сарае и рисовать свои картины, тебя нет, ты где-то, один Бог знает где, в своем собственном мире. А потом, когда у тебя появляется хоть одна свободная минуточка, когда мы могли бы побыть вместе, что-то сделать, когда бы ты мог меня хоть как-то побаловать, ты либо сидишь здесь, запуская этот магнитофон, или уходишь в этот проклятый лес с проклятыми детьми, как, как…

Она неожиданно упала в кресло, закрыв руками глаза.

– Ох, черт возьми, черт возьми!

– Линда!

Он снова позволил себя обдурить! Возникшая было привязанность к ней исчезла. Он устало посмотрел на жену, почти ненавидя.

– Ты воображаешь, что умеешь рисовать! – она говорила хриплым от злобы голосом, не отрывая рук от лица. – Есть кое-что, о чем я тебе никогда не говорила. Я поклялась, что никогда не проговорюсь. И сейчас мне не следовало бы говорить. Ты не умеешь рисовать. Ты совершенно никуда не годишься. Все об этом знают, не только критики, решительно все. Спроси любого жителя в Стоунвилле. Любого! Они все смеются над тобой. И надо мной тоже. Вы, говорят они, такая очаровательная, такая умная…

Она вскочила с места, как марионетка, которую только что дернули за веревочку. Не глядя на него, спеша высказать все, что ей казалось наиболее обидным, она стала бегать по комнате.

– Вы такая очаровательная, такая привлекательная. Чего ради вы себя связали с этим ненормальным, с неталантливым олухом, который тянет вас на дно так же несомненно, как то, что мы стоим тут…

Слова, мертвые, затхлые слова, которые он уже слышал от нее десятки раз, били по нервам, как удары хлыста.

– Я могла бы выйти за многих других мужчин. За Джорджа Краснера. Я могла бы выйти…

Теперь она была возле бара. Небрежно, как бы не сознавая, что делает, она потянулась к бутылке с джином.

– Линда! – крикнул он.

Она не обратила на него внимания.

Он повысил голос:

– Линда!

Она выпрямилась, лицо ее перекосилось от ярости:

– Почему ты на меня орешь?

– Перестань, – сказал он, – ради Бога перестань!

– Перестать? – Что перестать? О чем это ты говоришь?

– Линда, пожалуйста. Ради меня, сделай милость. Не начинай этого! Это не поможет!

Теперь ее лицо было воплощением недоумения и даже возмущения.

– Великий Боже! Уж не обвиняешь ли ты меня в том, что я собираюсь выпить? Я просто навожу порядок в баре.

Он ничего ей не сказал, стоял, опустив руки по швам.

– Я права?

Она слегка повысила голос:

– Так вот как ты намереваешься оправдать самого себя? Полагаю, ты скажешь, что я выпила в Питсфилде только потому, что какая-то глупая невежественная девка сказала ерунду про мои волосы. Ох, ты же такой умный! Так вот, слушай меня: я уже забыла и вкус вина, не пила несколько месяцев. Прежде всего потому, что в жизни своей не выпила больше пары коктейлей, когда меня приглашали на вечера…

Она ненатурально захныкала и побежала к нему, чтобы зарыться у него на груди.

– Помоги мне, Джон, дорогой! Помоги, я тебя умоляю!

Это был настоящий крик души. Он почувствовал, что Линда совершенно искренна в своем отчаянии. Она не играла. Но в тот момент, когда он обнял ее за талию, единственно, что он почувствовал, была паника животного, попавшего в западню.

– Это не принесет никакой пользы, – говорил он, глядя ее по голове. – Возвращение в Нью-Йорк ничего бы не изменило.

– Я так боюсь!

– Знаю.

– Я ведь не хотела говорить все эти отвратительные вещи, Джон. Я не хотела.

– Знаю.

– Это неправда. Честное слово, я все это выдумала. Ох, Джон, если бы ты мне помог…

В нем проснулась надежда. Или иллюзия надежды? Почему бы ему не помочь?

Он сказал:

– Если бы ты посоветовалась с Маком Аллистером…

Он почувствовал, как она задрожала.

– Нет! – сказала она, – ты не можешь этого сделать. Ты не можешь причинить мне такой неприятности. Ты не допустишь того, чтобы меня заперли…

– Линда, ты прекрасно понимаешь, что об этом нет и речи. Мак? Он же наш старый друг, он все поймет.

– Нет, не говори мне об этом, нет!

Она отпрянула от него и отпустила его рубашку.

– Честное слово, я совершенно в порядке! И, дорогой, я так сожалею. Как только я наговорила столько гадостей? Конечно, я понимаю, что ты должен отвергнуть предложение Чарли Рейнса. Нам тут лучше. Нам обоим тут лучше. И я немного выпила. Всего один стакан. Один-единственный. Даю тебе честное слово. Но все отлично. Тебе не о чем беспокоиться.

Она отошла, улыбаясь ему, ее огромные зеленые глаза заполнились слезами.

– Все дело в том, что мне надо свыкнуться с этой мыслью. Разве ты не видишь? Обрушить на меня такое… Это же нелегко. Если бы ты действовал иначе, вел бы себя потактичнее…

Ее рука потянулась к его шее и начала ее ласкать. Она уже разыгрывала новую сцену, изображая из себя любящую жену, которая вела себя немного неразумно и слегка погорячилась, потому что муж не проявил достаточно чуткости.

Даже сейчас она знала, как обвести его вокруг пальца.

– Дорогой, тебе надо скорее переодеться. Мы должны спешить на вечер к Викки.

– Мы идем вместе?

– Сейчас я не могу.

– Но ты должна пойти. Иначе я тоже не пойду!

– Один из нас должен пойти. Иначе что она подумает? Ведь это день ее рождения. У нас приготовлен для нее подарок. Передай ей мои поздравления и пожелай всего наилучшего, объясни, что у меня разыгралась мигрень. Я немного полежу. Скоро я буду в полном порядке.

Он стоял напротив стенного бара. Машинально его взгляд остановился на бутылке с джином.

Линда заговорила быстро и настойчиво:

– Верь мне, Джон. Поверь мне хотя бы разок. Если бы ты только знал, как для меня важно, чтобы ты мне верил!

И снова – крик ее души. И дилемма. Если он сейчас позвонит Кейри и предупредит, что никто из них не сможет прийти, он обидит Линду явным недоверием. Но если он оставит ее одну в доме…

Он повернулся к жене. Лицо у нее было слишком честное, лицо маленькой девочки.

– Она знает про мои мигрени, все знают. Скажи ей, что я не позвонила, потому что до последней минуты надеялась, что мне станет легче и я все же смогу к ним приехать.

Разве он не должен ей верить? Если после такой откровенной просьбы о помощи он все же выскажет ей недоверие, это будет равносильно признанию полной несостоятельности их брака.

– Ты и правда думаешь, что мне следует к ним пойти? Ты этого хочешь?

– Да, да… Не бойся, я не буду… даю слово…

– О’кей, где же подарок?

– Наверху, в спальне. Все красиво завернуто и перевязано ленточкой. Я сама это сделала.

Теперь улыбка у нее была счастливая, по-детски беззаботная. Она обняла его одной рукой. Они двинулись вверх по лестнице. Джон вспомнил, как три дня назад они вместе выбирали в антикварном магазине поднос для Викки. Завернула его в бумагу и завязала ленточкой продавщица, бумага была нарядной, они предупредили продавщицу, что это подарок…

Они поднялись в спальню, и Линда прилегла на кровать. Джон сбросил рабочую одежду, принял душ. Когда он вернулся из ванной, Линда лежала, закрыв глаза. Он надел белую рубашку, завязал галстук, достал выходной костюм. Когда он уже причесывался перед зеркалом, она негромко позвала:

– Джон, Джон, дорогой…

Он положил щетку на туалет и подошел к жене. Теперь глаза у нее были широко открыты, она протягивала к нему обе руки.

– Поцелуй меня, Джон.

Он нагнулся. Она обвила его обеими руками за шею и прижалась губами к его губам. Поцелуй был долгий, страстный. Все впечатление портило то, что от нее довольно сильно пахло алкоголем.

– Я очень сожалею, Джон.

– Все о’кей!

– Я так хочу, чтобы ты был счастлив… Это единственное, что меня волнует в жизни: чтобы ты достиг всего того, чего тебе хочется. Все остальное неважно.

– Конечно, Линда.

Ее руки все еще обвивали его шею, губы скользнули по щеке.

– Дорогой, если они обещают в два раза больше, чем ты получал раньше, это будет почти 25 тысяч, верно?

– Пожалуй.

Она засмеялась.

– Грандиозно, ничего не скажешь!

Взъерошив ему волосы, она отпустила его.

– Я немного полежу, отдохну, а потом приготовлю себе чего-нибудь поесть. Не торопись домой. Я не хочу, чтобы беспокойство обо мне испортило тебе вечер. Передай им всем от меня привет. Скажи, что я ужасно огорчена.

– Непременно.

Он двинулся к двери.

– Дорогой, – крикнула она, – ты позабыл поднос. Который я так красиво завернула в завязала.

Глава 3

Он сел в старенький черный седан, положил рядом поднос, завернутый в золотистую бумагу с нарядной розеткой из золотой ленты, и поехал по заросшей сорняком дороге к шоссе.

– Я не должен беспокоиться, – твердил он себе. Уже давно волнения и тревоги стали его основными врагами. Они лишали сил, приводя к тому, что с каждым разом он был все менее способен бороться с трудностями, когда они вновь приходили.

Присутствие на этом дне рождения само по себе было для него тяжелым испытанием, которое усиливалось постоянной тревогой за то, что Линда может выкинуть дома…

Возможно, у нее и в мыслях не было ничего такого. Вполне вероятно, что вернувшись домой, он найдет ее в абсолютном порядке. И раньше случалось, что ей удавалось взять себя в руки даже после того, как она начинала пить.

Привычка постоянно ожидать чего-то плохого крайне изматывала его.

Викки и Бред Кейри жили на краю озера Шелтон, которое считалось наиболее привлекательной частью Стоунвилла. От старого фермерского дома Гамильтона жилище Кейри отделяло около мили по пологой дороге, проложенной через лес.

Бред был единственным сыном мистера Кейри, владельца одной из старейших «семейных» бумажных компаний в Новой Англии. Он работал на фабрике в качестве заместителя директора, ну и будущего наследника. Пять лет назад Бред женился на Викки, богатой девушке из Калифорнии.

Хотя Стоунвилл находился в центре зеленого йоркшира, излюбленного места отдыха нью-йоркцев, в нем было еще поразительно много совершенно «диких уголков». Старый мистер Кейри жил здесь множество лет и прочно закрепил за членами своего семейства звание местной аристократии, кроме них и Фишеров, живших здесь наездами, единственными людьми, претендовавшими на высокое положение в обществе, были Гордон и Роз Мерленды, родители Томми, которые совместно писали исторические романы, неизменно попадавшие в категорию «бестселлеров». На зиму они уезжали в Европу. Если Фишеров не было в Стоунвилле, сборище у Бреда и Виктории неизменно состояло из старика Кейри, Мерлендов, а после приезда Гамильтонов, Линды и Джона.

Такое ограниченное число участников, по всей вероятности, и превратило компанию в столь тесный кружок. Мерленды были исключительно заинтересованы в Кейри, а Кейри в Мерлендах, старый же Кейри – в обоих семействах. И постепенно то же случилось и с Линдой.

Такое сближение не на шутку беспокоило Джона. За исключением Викки и Бреда, людей простых и– отзывчивых, компания Кейри была не для него, а он сам не для них. Старик Кейри ему казался скучнейшим тугодумом, а Мерленды – недалекими и высокомерными ничтожествами. Однако для Линды тот факт, что они приняли ее, имел колоссальное значение. Это придавало ей дополнительное чувство безопасности и уверенности, которое ей было так необходимо. Вот уже почти полгода она была неразлучна с этими людьми. Однако Джон понимал, что эта дружба висит на волоске. Если бы кто-то из Кейри, особенно чувствительных к показной стороне жизни, заподозрил истину, они бы в одно мгновение вычеркнули ее из списка своих знакомых. А если бы это случилось…

Проезжая мимо пустого дома Фишеров по бесконечной аллее из старых кленов, удивительно прекрасных в розоватом свете заходящего солнца, Джон снова почувствовал почти физическое ощущение страха и беспокойства. Вот уже два раза ему приходилось прибегать к мигреням Линды, дабы объяснить ее отсутствие. Пройдет ли это в третий раз? Особенно учитывая день рождения хозяйки? Компания Кейри исповедовала культ «дней рождения», и Линда, которая исключительно быстро разбиралась в слабостях и причудах других людей, вот уже больше недели не переставала готовиться к этому празднику,

– Викки, дорогая, твой день рождения! Я просто на могу дождаться! Для меня это событие огромной важности. После этого я буду себя чувствовать равноправным членом вашего кружка.

Джон свернул на шоссе, которое огибало озеро, и вскоре уже подъезжал к засыпанному гравием месту для стоянки машин у дома Кейри. Кадиллак старого Кейри уже виднелся у самого края возле бьюика молодого Кейри и их старой машины с откидным верхом. Но мерседес Мерлендов недавно возвратившихся из «набега» в Германию, еще не появился.

Джон вышел из машины, держа под мышкой поднос, и нажал на дверной звонок. И тут он услышал громкое треньканье у себя за спиной. Он обернулся и увидел Лероя Филлипса, исключительно опрятно выглядевшего в белой рубашке и серых шортах. Он появился на велосипеде под каменной аркой ворот. Родители Лероя, работавшие у молодого Кейри, считали, что согласно этикету их чадо не должно мозолить глаза хозяевам. Джон никогда до этого не встречал Лероя в доме Кейри. Маленький мальчик ловко подкатил к самому крыльцу и поднял вверх улыбающуюся мордочку:

– Здравствуйте, мистер Гамильтон!

– Здравствуй, Лерой.

Смутившись, Лерой уставился на ручки своего велосипеда:

– Мы ходили купаться. Все вместе. Эмили, маленькая Анжела, Вак и Тимми.

– Правда?

– Да, – и Лерой искоса посмотрел на Джона из-под черных ресниц.

– У Эмили и Анжелы есть секрет,

– Что за секрет?

– Ужасный секрет. Вы думаете, они мне сказали, мистер Гамильтон?

– Могли бы.

– Они знали, что ни за что не расскажут. Тимми-то хорошо, ему отец подарил космический костюм. Вот он и сказал, что если девочки расскажут ему свой секрет, тогда он даст Ангеле померить этот костюм. Но Анжела не согласилась. Она сказала…

Дверь отворилась. Алонсо Филлипс в черных брюках и белой куртке дворецкого возник на пороге. Он дружески улыбнулся Джону.

– Добрый вечер мистер Гамильтон!

Заметив сына, он нахмурился, вернее сказать, притворно сердито заговорил:

– Что с тобой стряслось? Ты же прекрасно знаешь, что я не разрешаю тебе приезжать сюда на велосипеде. Исчезни немедленно!

Он снова повернул к Джону улыбающееся приветливое лицо:

– Он здесь крутится с тех пор, как узнал, что вы приедете, мистер Гамильтон… мальчишка от вас без ума… впрочем, как и вся детвора. Они все в вас души не чают… Входите, мистер. Они все вышли на террасу, там сервирован коктейль. Миссис Гамильтон сегодня не будет?

– Боюсь, что нет. У нее страшно разболелась голова.

– Какая жалость! Сегодня такой торжественный день!

Джон прошел следом за ним через общую комнату на открытую террасу, сложенную из местного известняка. Она тянулась вдоль дома и выходила на озеро Шелтон, которое хотя и примыкало своим северным берегом к городу, считалось семейством Кейри личной собственностью.

Гости и хозяева сидели тесной кучкой под голубыми в полоску тентами, поднимающимися над чугунными, затейливой работы, столиками с мраморными досками. Вокруг столов стояли такие же стилизованные стулья. Старый мистер Кейри, вежливый, энергичный и внушающий к себе невольное уважение, сидел, держа в руке бокал с мартини с таким видом, как будто это не празднество, а скучнейшая деловая встреча, на которой ему досталась утомительная роль председательствующего.

Его супруга, увядшая неумная женщина, как всегда поместилась возле своего повелителя, готовая по его малейшему знаку броситься исполнять его поручения.

Бред Кейри, почтительный сын и наследник столь уважаемых родителей, смешивал коктейли возле роскошного бара из блестящего металла и толстого стекла. Викки восседала за центральным столом, на который складывались подарки.

Старый Кейри притворился, что не заметил Джона. Если ты не имел чести принадлежать непосредственно к клану Кейри, самодержец и повелитель здешних мест тебя не замечал до тех пор, пока формально не объявлялось в твоем приходе.

Бред махнул рукой, а Викки побежала навстречу гостю.

– Что они сказали? Почему Линда не придет?

Миссис Кейри вздрогнула, как это случалось каждый раз, когда к ней обращался с вопросом супруг:

– Мне показалось, дорогой, они говорят, что у нее головная боль.

– Головная боль? – фыркнул мистер Кейри, – что за причина «головная боль», чтобы пропустить день рождения?

– Это мигрень, – пояснила Викки, – куда хуже всякой головной боли.

Она развернула пакет и тепло поблагодарила Джона.

Мистер Кейри поинтересовался:

– Что они ей подарили?

– Мне кажется, дорогой, что это поднос, – ответила миссис Кейри.

Джон подошел с формальными приветствиями к старым Кейри, и в это время послышался нестройный хор голосов, распевавших «Будь здорова, наша Викки».

В одну минуту все вокруг словно наэлектризовалось. На террасе появились Роз и Гордон Мерленды в сопровождении Тимми. Роз тащила огромный пакет и дурашливо сгибалась под его тяжестью. Гордон же повесил на согнутый мизинец за розовую ленточку крошечный пакетик.

Все Кейри принялись бурно здороваться с вновь пришедшими.

– Викки, дорогая, разверни пакеты. Живее. Мы все это везли сюда через всю Европу из дивной маленькой Лавочки в Таормине.

– Ох, Роз… вы не должны были…

В большом пакете оказалось платье, вышитое сицилийской крестьянкой, а в маленьком – пара затейливых серебряных сережек ручной работы.

Викки была в восторге. Старый мистер Кейри громко хохотал. Снова наполнили бокалы мартини. Мерлендам показали подарок, присланный Фишерами из Калифорнии, а мистер Кейри, взявший на себя роль информационного бюро, объяснил, почему отсутствует Линда.

Один Тимми остался не у дел.

Кейри придерживались того мнения, что дети должны всюду следовать за своими родителями, но поскольку Тимми оказался единственным ребенком, привлеченным к данному мероприятию, и поскольку Мерленды тоже считали, что дети не должны дублировать жизнь взрос-лых, Тимми не получил подарка для Викки и на него никто не обращал внимания. Понятно, что его тут же потянуло к Джону. Застенчивый и нелюдимый, он вызывал у Джона какую-то особенную нежность и желание его защитить.

Тимми принялся возбужденно рассказывать ему о космическом костюме.

– Папа сказал, что он его купит сегодня в Питсфилде, но у него было столько дел, что он не успел. Но все равно, он у меня скоро будет. Понимаете, самый настоящий костюм с круглым шлемом для головы. Возможно, Баку тоже такой купят. Он говорил что…

– Послушай, Тимми, дорогой, не надоедай мистеру Гамильтону. Ему совершенно неинтересно слушать про твой космический костюм.

Роз Мерленд наклонилась к сыну, одарив Джона «материнской» улыбкой. У нее в зубах торчал длинный черепаховый мундштук.

– Тимми, дорогой, пойди-ка отыщи своего приятеля, этого хитрого цветного мальчишку. Знаете, мистер Гамильтон, мы с Гордоном считаем абсурдным ставить какие-либо барьеры в этом отношении. В Марракеше в позапрошлом году у Тимми был совершенно очаровательный приятель-арапчонок. Его звали Абдуллой, очаровательное имя, не правда ли? Прямо из сказок Шехере-зады?

– Его звали совсем не Абдуллой, а Ахмедом, – поправил Тимми.

Роз Мерленд рассеянно погладила его по голове.

– Ну, дорогой, не упрямься. Беги и поиграй со своим товарищем. Бедняжка Линда, какая жалость, что она не смогла приехать, мистер Гамильтон. А мы захватили с собой свои сицилийские диапозитивы. Всем известно, что люди, привыкшие много путешествовать, страшно изводят своих друзей… Но мистер Кейри настаивал…

Все остальные отошли от больших французских окон и расселись за столики под полосатыми навесами. Типично кейровский вечер был в разгаре.

Упрямо скрывая свое непреодолимое беспокойство за Линду, Джон сел в уголок, держа в руках стакан с мартини. Разговор переметнулся на озеро Дизастер, Ежегодно на вечерах у Кейри имелись совершенно определенные темы разговоров. В этом году основной темой была автомобильная катастрофа, в которую угодил мистер Кейри, радость по поводу его выхода из лечебницы, где он провел несколько месяцев и его несомненное превосходство над всеми другими мужчинами, не умеющими так лихо расправляться со всяческими неприятностями.

Второй темой было озеро Дизастер.

Некоторые дельцы, не считаясь с моральным правом Кейри на покой и сравнительную изворотливость, хотели уступить северный берег подрядчику, который жаждал его застроить летними отелями.

Через три дня данный вопрос должен был быть поставлен на обсуждение в муниципалитете.

Вскоре мистер Кейри уже митинговал:

– Самое главное – согласованность действий. Мы все должны явиться на городское собрание, да, сэр, все без исключения. Даже.вы, мистер Гамильтон, ибо каждый голос может оказаться решающим. Вообще-то я ни капельки не боюсь. Так или иначе, но я могу оказать давление на определенных лиц. К примеру, молодой Стэндон…

Налили еще по бокалу мартини, потом еще по половинке. Дополнительная половинка являлась традиционным излишеством в связи с днем рождения. Это было предметом многочисленных шуток и притворных споров на тему о том, насколько одинаково Бред разлил эти половинки.

После этого, компания отправилась обедать. И засверкали семейные шутки! Поборникам идей летних отелей пожелали сломать шею, а частные беседы приобретали все более интимный характер.

Джон понимал, что по негласному соглашению участников этого тесного, кружка он приглашался сюда только из вежливости. Но он понимал так же, почему этот кружок так много значил для Линды. Это была именно та жизнь, о которой она мечтала, защищенная от необходимости с кем-то конкурировать богатством и общепринятым превосходством. Почти наверняка, в прошлом году, после ошеломляющего успеха его первой выставки, когда она уговаривала его бросить «Рейнс и Рейнс», Линда представляла именно таким свое будущее, где она, сразу став супругой Знаменитости, играла бы центральную роль. Ну, а он был бы при ней кем-то вроде Гордона Мерленда.

Пока Гордон рассказывал забавные истории о простоте нравов в гостиницах Агридженто, пересыпая свою речь исковерканными словечками на сицилийском диалекте, Джон не переставал тревожиться за Линду, которая лежала в их просторной кровати в темной пустой спальне.

«Если они обещали в два раза больше, чем ты получал раньше… это будет почти 25 тысяч, верно?» Именно это ее больше всего взбудоражило. Это, а не что-нибудь другое. «Имея такие деньги, – думала она, – я смогу одеваться гораздо лучше Мэри Рейнс, смогу не замечать Паркинсонов, смогу устраивать самые элегантные приемы»…

Такой довольно наглядный экскурс в мечты и планы своей супруги окончательно вывел Джона из равновесия. Вообще-то, если вдуматься, в них не было ничего неразумного. Гордон Мерленд наверняка поддержал бы ее. И старый мистер Кейри. Что там говорить, почти любой человек– сказал бы Джону, что ему привалило счастье. Он постарался представить себе лица собравшихся за столом, если бы он сообщил им, что только что отказался от должности, дающей 25 тысяч долларов плюс премиальные.

И отказался только потому, что твердо решил писать картины, которые в кругу Кейри считались «неправильными» в такой мере, что о них вообще никогда не упоминалось.

И вдруг беспокойство исчезло.

Черт побери, да не был ли он и на самом деле обычным эгоистом? И не прикрывал ли он собственное нежелание всякими рассуждениями, будто возвращение в Нью-Йорк окажется для Линды пагубным? Доктор Мак Аллистер предупреждал его. Но если у него будет гораздо больше денег, вместе с ними упрочится его положение, и именно это могло бы помочь ей снова встать на ноги.

Его терзал червь сомнения.

После обеда мистер Кейри настоял на том, чтобы Мерленды продемонстрировали свой диапозитивы. В холле сдвинули мебель в сторону, торопливо натянули экран и установили проектор. Позвали не только Тимми, но и Лероя, и они уселись по-турецки на полу.

Когда был выключен свет и Гордон Мерленд приготовился комментировать слайды, пародируя лектора-профессионала, Джон, сидя в темноте, принялся себя уговаривать.

Они уже добрались до Австрии, когда он услышал смех. Он звучал позади него, возбужденный и заливистый. На какую-то долю секунды он почувствовал подступившую к горлу тошноту и подумал:

«Неужели, я уже дошел до того, что слышу ее даже тогда, когда ее нет поблизости?»

Но тут смех повторился и голос Линды позвал:

– Эй, люди! Есть кто дома?

Диапозитив с тирольским видом застрял на половине экрана. Гордон Мерленд возбужденно закричал:

– Это же Линда!

Все разом повскакали с мест.

– Линда, дорогая! Это ты, Линда?

– Не прерывайте показа. Я хочу увидеть все до единого снимка. Дорогие, прошу… Это всего лишь я.

Повернувшись, Джон увидел фигуру своей жены, четко вырисовывающуюся на фоне прямоугольника входной двери.

Глава 4

Включили сначала одну лампу, потом вторую. Все поворачивались, но инстинктивно, не желая нарушать театральность момента, остались на своих местах, пока Линда спускалась по ступенькам. На ней было надето новое зеленое платье, и она шла лишь чуточку излишне напряженно, остро наслаждаясь тем, что является центром всеобщего внимания. Ее улыбка разве что Джону показалась немного заученной, а, глаза чересчур блестящими. Да, Джон, глядевший на нее с замирающим от страха сердцем, отлично знал, что она достигла самой опасной стадии, когда еще противоборствовала влиянию, алкоголя, но достаточно было малейшего толчка, чтобы она впала в пьяное буйство.

«Так вот оно как, – подумал он. – Как же я мог быть таким глупцом, чтобы ей поверить?» И тут же вспыхнула надежда: а вдруг они не разберутся, не поймут, припишут все действию или последствиям ее мигрени. Только бы удалось ее поскорее отсюда выпроводить.

Все разом заговорили. Когда она прошла мимо него, он заметил красную припухшую полосу, идущую от левого глаза вниз по левой щеке. Этого еще не доставало! Она где-то свалилась. Перед его глазами сразу же возникла мерзкая картина: Линда стоит перед баром со стаканчиком в руке, наливает из бутылки джин и пьет его, даже не разбавляя. Потом идет, пошатываясь к лестнице, спотыкается, падает, разбивается, поднимается о ненатуральным хохотом и, цепляясь за перила, с трудом забирается наверх, чтобы надеть на себя зеленое платье…

– Поздравляю с днем рождения!

Она остановилась на самой нижней ступеньке и теперь всем посылала воздушные поцелуи.

– Дорогая, дорогая, Викки! Желаю тебе всего-всего наилучшего. Поздравляю и вас, дорогой Кейри. И вас, Мерленды, всех поздравляю с этим торжественным днем,

Джон попытался первым подойти к жене, но она уже целовала Викки в обе щеки, обняв за плечи, а остальные сгрудились вокруг них.

– Дорогая, как чудесно! Но почему же ты не позвонила? Бред съездил бы за тобой на машине… Как ты добралась? Пешком? Это невозможно! Неужели ты шла всю дорогу пешком?.

– Конечно, шла. Вниз, прямиком через заросли. Это было дивно! Раз уж я решила прийти, меня ничто не могло остановить. Ну и потом я подумала, что будет куда интереснее явиться без предупреждения, и потом мне необходимо было прийти, я подумала, что это абсурдно, как-то по-детски, оставаться дома, только потому…

Она резко замолчала и впервые посмотрела в сторону Джона. Глаза у нее были тяжелые и одновременно пустые, и он снова подумал, что его страхи вполне обоснованы. После того, как он уехал, она лежала, думая о двадцати пяти тысячах долларов, разжигая в себе ненависть к нему, превращая его мысленно во врага, лишающего ее всех тех радостей жизни, которые ей принадлежали по праву. Тогда она спустилась вниз к бару. «Он сказал, что я пила? Я покажу ему!» Ради этого она явилась и в дом Кейри. Он не сомневался, что она решила ему отомстить.

А.они уже все насторожились, еще не понимая в чем дело, но заметив в ней неестественную напряженность.

Спокойно, тихо, отлично понимая, что это не поможет, что теперь уже вообще не спасти положение, он сказал:

– Линда, ты не должна была сюда приезжать, с такой мигренью.

– Мигрень!

На секунду в ее глазах вспыхнула звериная злоба:

– Так вот что ты им сказал? Я могла бы и догадаться:.. Ты ведь такой сторонник… ээ… приличия, не так ли?

Она снова повернулась к присутствующим, одарив всех чарующей улыбкой.

– Не поддавайтесь обману, мои дорогие друзья. Никакой мигрени у меня не было. В жизни своей я не чувствовала себя так превосходно. Мы просто поссорились. С кем такого не случалось? Домашняя ссора, только и всего…

Медленно она подняла руку и дотронулась до припухлости под глазом. На какую-то долю секунды ее взгляд остановился на муже, глаза торжествующе блеснули.

– Бедняга Джон, он не хотел этого делать. Так получилось, а в следующее мгновение он уже чувствовал себя просто отвратительно, как вы легко можете представить. Но… мы решили, что мне лучше остаться дома. Джон подумал, что получится неудобно, если я явлюсь на день рождения Викки с синяком под глазом.

Оба Мерленда вежливо вздохнули. Мистер Кейри выглядел пораженным. «Так вот что она выдумала», – подумал Джон. Да, она наносит удары ниже пояса, не считаясь с правилами честной игры. О себе он не беспокоился. Мнение этих людей его совершенно не интересовало. Если ей хочется, чтобы они вообразили, будто он ее избивает, черт с ними, пусть думают. Сейчас самое главное как можно скорее увезти ее отсюда, пока она окончательно не разоблачила себя перед сборищем Кейри.

Продолжая улыбаться, она растолкала остальных, подошла к нему и взяла его за руки.

– Прошу тебя, Джон, не сердись на меня за то, что я все Же в конце концов пришла следом за тобой. Я знаю, что они не будут на меня в претензии. Они понимают, что я их всех люблю и что с синяком или без него, но я не могла не поздравить’ Викки в столь торжественный для нее день.

– О’кей, Линда, – сказал он, – теперь, когда ты это сделала, как насчет того, чтобы вернуться домой?

– Домой? Да ты с ума сошел! Я только что пришла и я хочу увидеть все диапозитивы, все до одного!

Она все еще держаЛа его за обе руки. Он почувствовал, как она тяжело навалилась всем своим весом на него, поворачиваясь к остальным присутствующим.

– Куда вы ездили, Гордон, дорогой? На Сицилию?

Сейчас они стояли в центре, даже Лерой и Тимми смотрели на них, широко раскрыв глаза. Конечно, он мог бы просто силком увести ее из комнаты. Но это было бы ей на руку. На этот раз она и правда все великолепно придумала. Так что уж лучше не вмешиваться, пусть себе наслаждается. После того, как она столь ловко выставила его отнюдь не в розовом свете, он с любопытством наблюдал, как компания Кейри реагировала в точном соответствии с ее ожиданиями. Даже сейчас они не сообразили, что она пьяна. Потому что в этом доме были настолько уверены, что Линда вообще не употребляет спиртное, что не могли допустить противоположное. На всех лицах, кроме Викки, да еще Бреда, сквозило самое обычное любопытство, которое они даже не пытались скрыть. Мистер Кейри заглотнул приманку полностью. Поскольку он сам назначил себя отцом-наставником в этом обществе, он посчитал своей обязанностью выразить общее возмущение.

– Давайте поставим точки над «и», моя дорогая.

Его бледные глаза на какую-то секунду остановились на Джоне, и тому показалось, что они пронзили его насквозь.

– Вы сказали, что вы поссорились? И он вас ударил?

У Бреда был несчастный вид. Викки же быстро сказала:

– Папа, дорогой, ссорятся все. Это не наше дело, что они там не поделили.

– Как раз наше дело. Наше общее дело. Линда наш друг. И если у нее неприятности…

– Ох, ради Бога, не подумайте, что я обвиняю бедного Джона! – затараторила в то же мгновение Линда. – Я ругаю только себя одну. Виновата я одна.

Она протянула руку за сигаретой. Гордон Мерленд предупредительно протянул ей серебряный портсигар и поднес огонь. Затянувшись, Линда кривовато улыбнулась своей самой «интимной» улыбкой.

– Дорогой, я тебя вывела из себя, да? Мне следовало держать язык за зубами, но я просто подумала, что они все равно заметят мой подбитый глаз и все равно захотят узнать… Ох, ладно, уж коль разболталась, то теперь надо внести полную ясность. В конце концов нам нечего скрывать от своих, друзей.

– Дорогие, разрешите мне описать вам великую драму в доме Гамильтонов. Джону прислали письмо из Нью-Йорка, в котором ему предлагают вернуться в ту фирму, откуда он ушел, в качестве главы художественного отдела. Двадцать пять тысяч в год плюс премиальные. И сколько угодно свободного времени, чтобы заниматься творчеством на стороне.

Вы, я думаю, меня знаете. Я такая материалистка! Иной раз так устаю от необходимости экономить и изворачиваться, вести хозяйство, балансируя на краю бедности. По всей видимости, я лишена артистической жилки, и мысль о возможности возвращения в Нью-Йорк, где нас ожидает безбедное существование, напоминает ту жизнь, которой живете здесь вы…

Голос у нее дрогнул. – «Все отрепетировано», – подумал Джон. Она, наверное, практиковалась, пока шла сюда, по дороге отрепетировала все до единого жеста, до каждой нотки в голосе.

А Линда опять говорила с наигранной храбростью.

– Но ведь это моя собственная эгоистическая точка зрения. Теперь-то я все понимаю. В первую очередь надо считаться с Джоном. Если он хочет продолжать писать картины, если ему безразлично, что говорят о нем критики, если его не угнетает жизнь в этом убогом домишке… – голос ее дрогнул. – Завтра он уезжает в Нью-Йорк, чтобы отвергнуть предложение. Так что вот каково положение дел, и вообще-то мне не на что жаловаться. Ведь у меня здесь полно друзей. Мне ли считать свою жизнь неудавшейся, если у меня есть мои дорогие Викки и Бред, Мерленды и Кейри?

Ее губы снова задрожали. Порывистым, пожалуй излишне театральным жестом, она отбросила прочь сигарету, низко опустила голову и подбежала к миссис Кейри. Та обняла ее двумя руками.

– Ох, я такое эгоистическое чудовище!.. Как только я посмела испортить такой праздник! Как решилась на эту сцену, на этот унизительный спектакль, позабыв мудрую пословицу – не выносить сор из избы… Бедный мой Джон…

Она спрятала лицо в кружевах, прикрывающих объемистую грудь миссис Кейри. Теперь ее тоненький голосок звучал особенно жалобно:

– Мне следовало остаться дома. Понимаю свою неправоту. Но когда я оказалась там совершенно одна, я не могла успокоиться, синяк болел – и я выпила…

Она смущенно рассмеялась.

– Вот до чего я дошла… Выпила большую рюмку бурбона. Линда запила…

Смех перешел в рыдания.

Великолепно, подумал Джон. Пожалуй, на этот раз она превзошла самое себя. Даже сумела выгодно использовать свое опьянение. И именно в тот самый момент, когда они все наверняка поняли, что с ней творится, так что вместо возмущения они ее станут еще больше жалеть…

Ему нечего волноваться, она не утратит компании Кейри. Отныне она приобрела в их лице верных союзников и защитников, к покровительству которых она станет прибегать.

Он ясно почувствовал неприязненное отношение к себе, всех собравшихся в комнате. Мистер Кейри смотрел на него с негодованием. Миссис Кейри сразу же превратилась в нежную мамашу, утешающую свое неразумное детище. Мерленды созерцали его с таким видом, как будто поражались, каким образом он мог оказаться в числе их знакомых. У него мелькнула мысль, что ведь было время, когда такие вещи ранили его именно так, как хотелось Линде? Когда? Года три назад? Когда это впервые началось в Нью-Йорке, его еще ослепляло собственное чувство и он верил, что попросив ее побыть с его сестрой или поехать с ним на какой-нибудь деловой обед, он на самом деле наносил ей ущерб.

Да, тогда бы он страшно переживал бы из-за этой сцены. Но все это давным-давно прошло. Единственная теперь реакция, – это чувство гадливости и презрения ие только к ней, но и к самому себе за то, что он разрешил довести себя до такой жизни. Лояльность, не так ли это называется? Благородно покрывать все неблаговидные поступки своей жены, которая так в нем нуждалась…

Не правильнее ли было назвать это мягкотелостью?

Устало, не обращая внимания на негодующие взгляды, он подошел к Линде.

– О’кей, ты все высказала. Поехали домой.

Миссис Кейри закудахтала, как встревоженная курица:

– Вы не имеете права забирать это несчастное дитя и дальше над ним измываться!

Мистер Кейри рявкнул:

– Да, Линда, поезжайте с нами!

Линда посмотрела на мужа из под опущенных ресниц. Это длилось всего одно мгновение, но Джон заметил в ее взгляде неизбежные последствия неумеренного пьянства: вызов, сквозь который явно проглядывала паника:

«Неужели на этот раз я зашла слишком далеко?»

– Поехали, – сказал он.

Он не сомневался, что сейчас она послушается его, и не потому, что успела выполнить свою программу,

Очень медленно Линда оторвалась от миссис Кейри. С минуту постояла, глядя на нее глазами полными слез, потом виновато улыбнулась.

– Дорогая миссис Кейри… Я ужасно сожалею. Прошу вcex меня простить. Я пьяна и испортила вам весь вечер. Конечно, я еду с Джоном. Он мой муж… Я не имею никакого права…

Она чуть ли не бегом бросилась к выходу, споткнувшись на пороге.

Гордон Мерленд тут же пришел ей на помощь.

– Линда! Пожалуйста! – крикнул мистер Кейри.

Взмахом руки она отодвинула в сторону Мерленда:

– Все в порядке. И, пожалуйста, Джон; дорогой, прости меня. Я подожду тебя в машине.

Покачивающейся походкой она вышла из холла и исчезла за дверью.

– Бред, иди проводи ее, – сказала Викки. – Я боюсь, чтобы она… чтобы все было в порядке.

Когда Бред торопливо пошел следом, Джон сказал в мертвой тишине:

– Ну что ж, желаю вам всем доброй ночи!

– Это бедное дитя, – сказала миссис Кейри ни к кому не обращаясь.

Мерленды повернули к нему спины. Гневный мистер Кейри с покрасневшим от возмущения лицом, двинулся было к Джону, но тот не оглядываясь зашагал к выходу.

Вместе с ним вышла Викки. Когда они дошли до широко распахнутой двери, от машины к ним подошел Бред:

– По-моему она в порядке.

Викки смущенно спросила:

– Джон, то что она говорила правда?

– Более или менее.

– И вы собираетесь отклонить предложение?

Бред спросил недоверчиво:

– Да?

Неожиданно Викки сказала:

– Только не обращайте на них внимания. Это не их дело. Вы должны поступать так, как считаете правильным, Джон.

– Да, – согласился Бред, – вы конечно должны решить все сами.

Джон удивленно посмотрел на них, стараясь разглядеть их лица в темноте летней ночи. Неужели он так внезапно обрел союзников?

Викки пожала ему руку и поцеловала в щеку.

– Доброй ночи, Джон, дорогой. И заходите к нам, если мы вам понадобимся. Ведь мы очень любим Линду и вас!

Они стояли рядом в дверях, пока он шел по гравию к Линде, ожидающей его в старом седане.

Глава 5

Они ехали домой. Дорога тянулась в гору между смутно чернеющими по обе стороны деревьями, казавшимися удивительно таинственными под звездным небом. Линда сжалась в уголке на переднем сиденье.

Она ничего не говорила, но Джон ощущал исходящую от нее враждебность, ясно представляя все ее сомнения. «Как же мне выпить?» Вот что ее беспокоило. «Когда мы вернемся домой, он наверняка запрет джин под замок». Или она уже это предусмотрела? Купила в Питсфилде бутылку и спрятала у себя в комнате.

Впервые Джон Гамильтон утратил всяческую надежду. Раньше, даже несмотря на то, что ее тяга к спиртному все усиливалась, у него не проходило ощущение, что надо только как следует постараться, найти к ней правильный подход, – и жизнь снова станет нормальной. Она почувствует себя лучше настолько, что согласится показаться врачу… Или хуже до такой степени, когда уже не ему одному и даже не ей придется принимать решение.

Но сейчас он даже не мог думать о последнем, потому что чувствовал, что его оставляют силы. Да, он стал походить на выжатый лимон, его воля парализована. Он станет драться насмерть из-за этой работы. Он это знал.

На этот раз ему необходимо собраться со всеми силами, найти какие-то скрытые резервы для последнего сражения. А у него ничего не осталось. Ему было решительно наплевать, что думают о нем Кейри, или вообще в деревне. Его не волновало, допьет ли Линда остатки джина или не станет его трогать. И даже к своему творчеству он утратил интерес…

Картины? Черт с ними. Пусть все провалится в тартарары! Все!

Вот уже и жилище Фишеров. Он круто повернул у вершины холма. Они почти были дома.

Линда неожиданно сказала:

– Я завтра же пойду к ним и скажу, что я солгала, что ты меня ударил.

А когда он ничего не ответил, она сказала более агрессивно:

– Я ведь просто излагала им свою точку зрения. Ведь в этом нет ничего плохого, не так ли? В конце концов, ты наверняка весь вечер старался перетащить их на свою сторону, а они мои друзья. Разве я не имею права поделиться со своими друзьями своими заботами, когда речь идет о таком важном деле, как это…

– Линда…

– И нужно же мне было как-то объяснить свою ссадину под глазом. Наверно, я могла бы сказать, что упала, пробираясь в темноте в лесу. Но об этом я не подумала. Честное слово, не подумала… Мне нужно было объяснить, что все супруги иногда ссорятся, ну и я…

Перед ними зачернел дом. Она всюду погасила свет, и строение казалось мрачным, не жилым.

Она продолжала:

– Никак не могу понять тебя. Ты вечно говорил, что они тебе не нравятся. Повторял, что они нудные, скучные, «зачем мы – должны ездить к этим неприятным Кейри»… Вот, что ты постоянно твердишь.

Он завернул на подъездную дорогу.

– Ты поставь машину на место. А я выйду. Мне нужен свежий воздух.

Не дождавшись, когда машина остановится, она выскочила из нее и побежала к кухонной двери.

Черт с ней, подумал Джон. Не спеша, страшно отрешенный от самого себя и от всего окружающего, он завел машину в гараж, закрыл дверь и тихонько постоял несколько минут, вглядываясь сквозь чернеющие стволы яблонь на темнеющую вдали громаду леса. До него донесся слабый крик, напоминающий человеческий. Филин?

Он вошел в дом через темную кухню. В холле тоже было темно. Включив свет, он первым делом посмотрел на бутылки с джином и бурбоном. Их содержимое осталось на прежнем уровне. Долила ли она туда воды? Или же у нее наверху была вторая бутылка джина? Скорее всего последнее.

Он почти физически ощущал, как она бродит поблизости. Сел в кресло. Вскоре ее шаги раздались на лестнице. Дополнительная порция спиртного на какое-то время отрезвила ее. Так с ней случалось.

Она причесалась, подмазалась, но ссадина под глазом стала заметнее, ее не могла скрыть никакая пудра. На губах у Линды блуждала виноватая улыбка.

Автоматически включилась его «аналитическая машина». Была ли ее улыбка вызвана сознанием того, что ей удалось его перехитрить, спрятав джин наверху, или же она готовилась к атаке?

Она подошла к нему и присела на ручку кресла, нежная, любящая, как будто ничего не было.

– Ты ведь больше на меня не сердишься, да? Обещаю тебе все уладить. Ведь я им сказала, что выпила. Так что теперь мне будет очень просто сказать, что я не соображала, что молола, и что у меня в голове все перемешалось и…

Она погладила его по волосам.

Он поднялся:

– Ради Бога, Линда. Давай ложиться спать..

Она слезла с ручки кресла, положила ему руки на плечи, продолжая улыбаться все той же виновато-таинственной улыбкой.

– Дорогой, мы скоро ляжем спать, но не сейчас. Сначала мне надо что-то тебе сказать.

Несомненно сигнал опасности!

– Это нечто крайне важное. Но ты должен отнестись к этому разумно. Должен понять, что бывает время, так всегда бывает в браке, когда ты один не можешь реально оценить ситуацию, когда… Дорогой, я позвонила Чарли Рейнсу…

Он на мгновение утратил дар речи.

– Я позвонила ему домой. Сказала, что ты был страшно взбудоражен письмом, что ты просил меня договориться о встрече, потому что тебе было необходимо уйти. Так что всё устроено. Вы встретитесь с ним завтра в шесть часов в «Барберирум» за коктейлем. Только вдвоем, и всё Спокойно обговорите. Ты можешь ехать в два часа, на этом поезде ты приедешь как раз вовремя.

«Поверь мне, – всплыло у него в памяти. – Только этот раз. Это так важно…»

Выходит, уже тогда, через пять минут, после того, как он сообщил ей новость, она уже успела обдумать весь план действий. Так вот почему она отказалась сразу ехать в гости! Чудовищность ее обмана, беспримерное предательство пробудили в нём ярость, оттеснившую и пустоту, и чувство потерянности. И дело было не только в этом. Глядя на нее, улыбающуюся, уверенную в одержанной победе, он впервые понял то, что ему раньше никогда не приходило в голову. Она его презирала. Под всем этим, притворным наслоением – «Дорогой Джон, помоги мне! Что бы я делала, если бы не ты?» – она вообще с ним не считалась; он был куском податливой глины в её руках, которую она могла лепить по своему капризу. «Я устала от Нью-Йорка, я бы хотела пожить в деревне. Я его заставлю отказаться от этих «Рейнс и Рейнс». Вот как ей это представлялось в Нью-Йорке. А теперь она рассуждает иначе: «Мне нужны эти деньги, здесь мне всё опротивело. Я заставлю его вернуться назад».

Разумеется, если бы она не была пьяна, она не стала бы действовать столь откровенно, но всё равно суть дела от этого бы не изменилась. Все его прежние мысли отошли на второй план. Не помня себя от злости, он решил: «Я немедленно позвоню Чарли, скажу ему, что жена была пьяна, а его работа может катиться ко всем чертям».

Но он сразу понял, что не решится на подобный шаг. Это не телефонный разговор. В Нью-Йорк ему все равно придется ехать. К гневу примешалось новое, почти расчетливое сознание того, что после всего происшедшего он уже ей ничего не должен, что наконец-то он от нее освободился.

Он усмехнулся.

– Ты сообразительна, не так ли?

– Нет, не сообразительна. Просто разумна, только и всего. Разумна за нас обоих. Мне понятна твоя гордость. Не сомневайся, я говорю правду. Ты скорее умрешь, чем признаешь, что критики были правы. Это естественно. Но на самом деле, в глубине души ты знаешь, что это ничего не даст. Из тебя не получится звезды. У тебя нет таланта. А все потерять из-за какой-то глупой гордости! Отказаться от единственного хорошего предложения, которое больше никогда не…

Неожиданно он потерял над собой контроль и ударил ее наотмашь по губам.

Она жалобно вскрикнула, закрыла руками нижнюю часть лица, глядя на него со страхом, недоверием и злобой.

Он впервые поднял на нее руку, но не испытал сейчас раскаяния. Скорее какое-то облегчение.

– О’кей, не потребуется давать объяснения у Кей-ри. И твоя эффектная речь стала куда ближе к истине.

Она испуганно попятилась назад, упала в кресло, все еще закрывая рот руками.

– Ты меня ударил, – сказала она.

Он медленно подошел к бару и налил себе полстакана бурбона.

– Джон! – голос у нее дрожал, – Джон!

Он не обернулся.

– Джон, ты хочешь сказать, что все еще не согласен на это место?

Он повернулся, держа в руке стакан.

– А как ты думаешь?

– Но ты должен!

Теперь на ее лице не отражалось ничего, кроме паники.

– Тебе придется. Я уже сказала Чарли Рейнсу, что ты согласен. Мы должны ехать в Нью-Йорк. Я не могу тут оставаться. Не могу, не могу…

– Поезжай, раз тебе тут не нравится. Я ничего не имею против. Уезжай.

Она встала, чуть не упав, запутавшись в пышном подоле своего зелёного платья, и подбежала к нему. Вцепившись в него обеими руками, она начала судорожно гладить рукава его пиджака. Он мог бы ее оттолкнуть, но он этого не сделал, наслаждаясь новым чувством свободы от неё. Пусть себе хватает, вешается ему на шею, ласкается. Какое это имеет значение?

– Джон… может быть, я неправильно поступила. Возможно, мне не следовало звонить. Не знаю. Это было такое трудное решение. Я не знала, что предпринять. Но… но если я поступила неправильно, прости меня. Понимаешь, если бы ты только знал…

Она обвила его шею руками, прижалась к его груди, ее волосы касались его щек. В свете настольной лампы он мог ясно различить седые волосики на ее висках, мертвые, тусклые… Ее теплое мягкое тело прижималось к нему с такой доверчивостью. Он подумал, не веря в реальность своего собственного предположения: она думает, что еще способна меня обольстить.

И тут, отталкивая ее, он внезапно почувствовал, что на него снова нахлынула волна жалости.

– Джон, прощу тебя, послушай.

– Я слушаю.

– Ты должен выслушать. Мы здесь больше не можем оставаться. Я согласна, не надо этого места. Если тебе не нравится, не по душе эта работа, не бери ее. Но все равно мы не можем здесь оставаться, нам необходимо уехать. Куда-то в другое место.

Она подняла, голову. Ее лицо с припухшей ссадиной под глазом находилось в нескольких дюймах от него.

– Это Стив, – прошептала она, – Стив… Понимаешь? Стив Риттер.

– Стив? – недоуменно переспросил он.

– О, я давно хотела тебе сказать. Десятки раз. Я говорила, Джон сумеет мне помочь. Но не могла. Мне было так стыдно. Я…

– Линда.

– Я не хотела, чтобы это случилось.

Теперь она смотрела ему прямо в глаза отчаянным, опустошенным взглядом.

– Клянусь, я не хотела. Ты и сам знаешь. Знаешь, что я люблю только тебя одного. Но каждый раз, когда ты уходил от меня из дома, когда ты пропадал с детьми, являлся он. Я ему говорила. Говорила, что он мне не нужен. Но это было выше моих сил. Он… даже сегодня, когда я вернулась из Питсфилда, он ждал. И до того, как ты вернулся…

Она снова спрятала лицо у него на груди.

– Это как болезнь. Это… Ты подумал, что я наверху принимала душ, а он… Ох, Джон, ты должен увезти меня отсюда. Миссис Риттер все узнает. Ты ведь знаешь, как она подозрительна в отношении, мужа. Они все узнают. Ох, пожалуйста, пожалуйста, помоги мне!

Стив Риттер? Образ отца Бака мелькнул у него перед глазами: синие джинсы на узких бедрах, голубые глаза насмешливо следят за каждым его шагом. Итак, Стив Риттер… И тут же, прежде чем он почувствовал ярость, отвращение, унижение, пришла спасительная мысль: «Я же видел, как она проезжала в машине, когда играл с ребятишками, и сразу отправился домой. Пришёл сюда самое большое через десять минут после нее. Она же снова врет. Это всего лишь новый ход. Поскольку все остальные оказались неудачными, у нее Хватило изобретательности и бесстыдства придумать все это».

Он начал!

– Но, Линда…

И замолчал. А откуда у нее на руке золотая браслетка, которую он видел утром? До этого у нее не было этой драгоценности, и она её поспешно сняла и сунула себе в карман, как только он вошел в комнату. Подарил ли ей Стив эту вещь? Если да… Нет, не надо сейчас думать об этом… Какой толк? Возможно, это была действительно ложь, возможно и нет. Однако в настоящее время это утратило всякое значение, потому что теперь он твердо знал, как ему следует поступить. Наконец-то она его вынудила к действиям, победив в нем жалость и нерешительность.

Он оттолкнул ее от себя, довел до стула, на который она послушно опустилась, закрыв лицо руками.

– О’кей, Линда, я скажу тебе, что сделаю.

– Да… да…

– Завтра я поеду в Нью-Йорк. Поговорю с Чарли Рейнсом. Откажусь от этого места и позвоню Маку Аллистеру.

Она быстро вскинула голову.

– Нет, Джон, нет.

– Расскажу ему все. После этого либо он мне рекомендует хорошего врача в этих местах, либо… (он не решился добавить «если ты не наврала мне про Стива Риттера»)… мы уедем в Нью-Йорк и Мак сам возьмется за твоё лечение. Таковы мои условия. Коли они тебе не нравятся, ты можешь ехать отсюда ко всем чертям и разрешать собственные проблемы по-своему.

На ее лице была смесь паники и недоверия, как будто она никак не могла поверить в серьезность его слов и намерений, как будто мысль о том, что он взбунтовался, не укладывается у нее в голове.

– Но Джон, ты же знаешь, что я не пойду к врачу. Я тебе об этом говорила.

– Одно из двух: или ты пойдешь, или…

– Но я не больна. Ты что, сошел с ума?Со мной ничего не случилось, ничего. Ты один все время что-то придумываешь, заставляешь меня в чем-то признаваться, искажаешь факты и сам меня толкаешь на этот путь.

Она вскочила со стула. Лицо ее превратилось в упрямую угрожающую маску.

– Если ты будешь продолжать говорить о докторах, я поднимусь наверх и допью остальное. Я спрятала бутылку и допью ее.

Он понял, что она бросила на стол свой последний козырь. Никогда раньше она не признавалась в своем тайном пристрастии к алкоголю. Даже когда он находил у нее бутылки, она от всего яростно отпиралась. Спрятанная бутылка постоянно оставалась невысказанной угрозой. И вот теперь она открыто говорила об этом. Она воображала, что встряхнет его и даже сейчас заставит поступить по своему желанию. И если на ее слова смотреть с такой точки зрения, она достойна жалости.

Но все это не меняло сути дела.

– О’кей, – сказал он, – иди и пей свое зелье.

И тут она сникла. Медленно, как дряхлая старушка, она опустилась на стул.

– Значит, ты не согласен принять это предложение?

– Не согласен.

– И ты не хочешь отсюда уезжать, несмотря на Стива?

– Я не верю тебе.

– Ты мне не веришь? – Она сухо рассмеялась: – Так вот оно как? Забавно… Воистину забавно. Ты мне не веришь… И ты обратишься к врачу либо тут, либо в Нью-Йорке?

Она принялась плакать.

– Ол райт, – наконец сказала она, – я пойду. К кому угодно. Я на все согласна. Но ты не имеешь права меня бросить. Куда я пойду? Что буду делать? Нет, ты не можешь, не можешь!..

В ее голосе звучали истерические нотки, а поскольку он прислушивался именно к голосу, а не к словам, то почувствовал, что сеть вокруг него затягивалась. Несколько минут тому назад он без всякого основания подумал о возможности избавления. Но ничего не изменилось. Он был в западне. Сейчас он обязан показать ее психиатру, попробовать помочь ей стать нормальным человеком. Если только он этого не сделает, если он уступит либо из-за мягкотелости, либо из-за усталости, его до конца дней будет мучить совесть.

Так или иначе, но кое-чего он все-таки добился. Гораздо большего, чем мог рассчитывать. Или нет? Как-то она поведет себя завтра?

А пока вернулось чувство опустошенности, крайней усталости. К этому времени, видимо, она тоже почувствовала страшную усталость, потому что замолчала и села, откинувшись на спинку стула.

Он помог ей подняться с места и отвел наверх по лестнице. Она разделась и пошла в ванную. Ему казалось, что больше она не пила, но полной уверенности не было. Улегшись в постель, она заснула моментально.

Он с ужасом подумал, что пожизненно приговорен к этой женщине. Ему захотелось хоть несколько часов побыть одному. Он собрался было перейти в спальню для гостей. Но во сне ее лицо было таким детски наивным, обиженным и несчастным. Даже ссадина под глазом выглядела невинной и забавной, совсем как шишка у напроказившей девчонки. Она всегда безумно боялась спать в одиночестве. Она могла проснуться среди ночи. Ладно…

Выйдя из ванной он осторожно улегся, стараясь не потревожить ее, и погасил свет.

«Стив Риттер», – подумал он.

И тут неожиданно перед его глазами всплыла картина их первой встречи с Линдой. У Паркинсонов. Она пробивалась сквозь толпу гостей, одетая в белое платье, волосы у нее были забраны в «конский хвост», кажется так называется эта прическа? Выглядела она необычайно потерянной и застенчивой, и в то же время свежей, как весенний цветок, такой не похожий на всех остальных.

– Хэллоу.

– Хэллоу.

– Вам нравится здесь?

– Не особенно.

– Разве не все такие приемы ужасны?

Она посмотрела на него своими грустными зелеными глазами:

– Не могу понять, зачем только на них ходят люди? Все такое ненатуральное, надуманное, все приглашенные изо всех сил стараются произвести особенное впечатление. Мир без подобных приемов. Подумайте, как это было бы здорово!

Неужели уже тогда она притворялась?

Он повернулся на бок, но долго не мог заснуть.

Чтобы снова обрести покой, он подумал о детях.

Глава 6

Шел шестой час, поезд проехал Шеффилд. Бред Кейри решал кроссворд, а Джон Гамильтон глядел в окно, любуясь типично летним вечером( какие бывают только в Новой Англии: луга с пожухлой от солнца травой, кое-где разукрашенные самыми яркими красками, как будто тут поработал художник с необузданной фантазией; далекие холмы, поросшие темными лесами, одинокие домики с белыми стенами и высокими крышами, лужайки, окруженные стройными клёнами, узкие рогатки флоксов перед станционными постройками – невозмутимая, пасторальная, чуточку печальная картина.

Но скоро все изменится.

Уже Нью-Йорк казался бесконечно далеким. «Небольшой разговор» с Чарли Рейнсом в «Барберирум» полностью забылся. Все оказалось куда проще, чем можно было предполагать.

Чарли был симпатичным малым. «Догадываюсь, что по телефону Линда немного увлеклась. Конечно, я все понимаю, Джонни. Нам очень жаль. Думаю, что излишне говорить. Но так или иначе, желаю тебе удачи!» Вот и все. С «Рейнс и Рейнс» покончено.

Осталась бесконечная усталость. Напряжение от постоянного соседства Бреда. В отеле он тоже от него не отходил, такой внимательный, что у Джона несколько раз появлялось желание разоткровенничаться и выложить начистоту всю правду, которую, как он знал, «выкладывать» не полагалось.

Ну, а потом, дополнительное разочарование из-за Мака Аллистера. Энергичный голос сестры по телефону:

– Очень сожалею, но доктор уехал в отпуск в Канаду… Нет, очень сожалею, но он не оставил адреса. Потому, что такового у него и нет. Он отправился ловить рыбу, думает пожить в палатке, побродить по рекам… Да, к концу месяца он вернется.

И всегда вот так получается. Только соберешься что-то улучшить, вмешивается какой-то совершенно непредвиденный фактор и сводит на нет с таким трудом одержанную небольшую победу. Возможно, он сумеет найти психиатра в Питсфилде? Нужно будет проверить по справочнику.

«Я хочу, чтобы вы помогли мне. Моя жена пьет. Конечно, сама она в этом не признается. Но вот уже несколько лет…»

Его утомленный ум отказывался продумывать дальнейшее, Вскоре ему снова придется столкнуться со всеми этими проблемами. Как-то она себя поведет? Прошло уже полтора дня, свыше тридцати шести часов, в течение которых она оставалась дома одна, зная,.что он должен договариваться с доктором в Нью-Йорке. Интересно, действительно ли ее напугала занятая им позиция?

Действительно ли она почувствовала желание обратиться к кому-нибудь за помощью? Или же это был очередной шахматный ход, ловкий маневр, чтобы притупить его бдительность? Вернувшись домой, найдет ли он ее на «военной тропе», полную ненависти и желания его одурачить?

Когда он уезжал, она была в порядке. Или же ему так показалось? Возможно, что намеченный им совершенно конкретный план действий отвлек его?

Кондуктор громко объявил:

– Следующая остановка Грейт-Варрингтон.

Бред поднял голову от кроссворда,

– Слава Богу, теперь уже недолго.

И тогда Джон заставил себя вспомнить каждую минуту, которую он провел с. Линдой со вчерашнего утра И до того момента, когда он простился с ней, чтобы ехать на станцию.

Разбудила его она. Он почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча, открыл глаза и увидел ее. Солнечный свет проникал в комнату через окно, находившееся позади него.

На Линде было надето простенькое белое платье, поверх него кокетливый фартучек. Она держала в руках поднос и весело улыбалась.

– Я принесла тебе завтрак. Подумала, что иногда приятно почувствовать себя избалованным малышом.

На ней были темные очки. Еще плохо соображая, Джон удивился, к чему бы они?

Потом вспомнил про ссадину.

– Садись, дорогой. Садись пряменько.

Она удобно приладила поднос у него на коленях. Это было своеобразным предложением мира, и в то же время Линда наверняка хотела ему доказать, что руки у нее совершенно не дрожат.

– Вот так. Позови меня, – если тебе чего-нибудь захочется.

Она вышла из комнаты, что-то тихонько напевая.

Позднее, когда– он одевался, зазвонил телефон. Он спустился вниз, чтобы ответить на звонок. Это был Бред, объявивший ему, что тоже едет в Нью-Йорк. Появился важный клиент, а мистер Кейри должен ехать в Спрингфилд, поэтому отправляет его в Нью-Йорк в качестве своего полномочного представителя.

– Джон, вы поедете 2-х часовым поездом?

– Да.

– Прекрасно, я тоже. Бьюик оставлю для Викки. Где вы остановитесь в Нью-Йорке?

– Не знаю. Скорее всего в отеле.

– Давайте в мой. Так вчера придумала Викки. Она считает, что вы мне не разрешите быть чересчур расточительным. Только папе ничего не говорите…

Он заговорщицки засмеялся.

– Как себя чувствует Линда?

– Прекрасно.

– Надеюсь, тучи рассеялись?

– Как будто.

– Замечательно. Увидимся в поезде. Не сомневаюсь, что Викки непременно передала бы привет, но она ушла на озеро учить Лероя ловить окуней. Это ее новое материнское увлечение.

Голос Бреда стал серьезным:

– Не переживайте из-за Линды, Джон. Все будет о’кей. Женщины, они… Короче говоря, время лучший лекарь.

Джон положил трубку и отнес на место поднос. Через окно он увидел, как Линда, шагает к студии. Она шла напрямик и вскоре исчезла за стеной бывшего коровника.

Там были сложены дрова, там Линда хранила садовый инвентарь. Она последнее время увлеклась цветами. Вскоре она появилась, таща за собой длинный шланг. Подтащив его к клумбе, недавно сплошь засаженной пестрыми циниями, она принялась их поливать.

Солнце ярко освещало клумбу. Джон припомнил, что Линда все повторяла, что поливать можно только в вечернее время. Поэтому ее трудолюбие показалось странным. Но до него тут же дошло: ну конечно, еще одна бутылка у нее спрятана в коровнике, она ходила туда просто опохмелиться. Ну, а цинии должны были оправдать ее поход в коровник.

Он вышел во двор и подошел к ней.

Подняв голову от цветов, она весело улыбнулась ему.

Ты уже поднялся? Будь умником, посиди сегодня утром в студии. Когда я занимаюсь цветами, я не люблю, чтобы у меня болтались под ногами. А потом у меня будет генеральная уборка в доме, так что тебе вход туда закрыт.

Ее улыбка стала еще шире.

– Или же ты предпочитаешь пойти поиграть с ребятишками? Мне все равно надо забежать к миссис Джонс с выкройкой, которую я ей давно, уже обещала. Я ей звонила. К телефону подошла Эмили. Она сказала, что они тебя ждут в купальне. Будто бы ты им, обещал пойти купаться. Но, конечно, поступай, как хочешь!

Это было похоже на капитуляцию. Ни напоминаний, ни обвинений, ни извинений. Только веселые хлопоты по хозяйству; она была образцовой женой, внимательной соседкой, чутким товарищем. Теперь он окончательно уверовал в,то, что в коровнике она уже успела приложиться к бутылке. Но это не имело значения. Уж коли она решила твердо с ним сотрудничать, ей надо было чем-то подкрепить свою уверенность.

Закрутив кран на шланге, она бросила его на дорожке.

– Ну, а теперь я принимаюсь за уборку холла.

Она подошла к дому, на пороге обернулась и небрежно спросила:

– Кстати, ты едешь в Нью-Йорк?

– Да.

– Прекрасно. Мне надо знать, как быть с ленчем. Если ты все же пойдешь с ребятами, возвращайся в половине первого. Мне придется накормить тебя пораньше, чтобы ты успел на поезд.

Она вошла в дом, а он направился в студию. На мольберте стояло его самое последнее полотно. С минуту он разглядывал его. Работа ничего не всколыхнула в его душе, и он почувствовал, что сейчас писать было бы бесполезно. Детишки, подумал он. Почему бы и нет? Так или иначе, но до отъезда еще далеко. Сама Линда предложила ему пойти купаться. Возможно ей хотелось, чтобы он ушел из дома. Она боялась себя, боялась, что если появится причина закатить ему новую сцену, все ее добрые намерения полетят к черту.

Он вернулся домой, натянул плавки, поверх них – техасы. Из холла доносилось гудение пылесоса. Крикнув: «Я пошел купаться», Джон вышел из двери и зашагал по дороге.

Излучина ручья, которую, ребята гордо именовали своим «плавательным бассейном», находилась всего лишь в полумиле к Стоунвиллу в том самом месте, где проходила граница заброшенного выгона и начинался лес.

На краю луга он увидел велосипеды ребятишек, прислоненные к стене, сложенной из серого булыжника. Перепрыгнув через нее в заросли сорняков, доходивших ему до колена, он услышал детские крики, долетавшие от ручья. Их радостный смех, как взмах волшебной палочки, принес ему успокоение, близкое к чувству полной безопасности.

Они были здесь все, кроме Лероя. Их мокрые тела сверкали как будто их натерли маслом. Он спустился по косогору, поросшему дикими яблонями, небольшими сосенками, вишенником. Разумеется, первой его заметила Эмили.

Девочка вылезла на берег и побежала к нему навстречу.

– Джон, ты пришел! Я же знала, что ты обязательно придешь. –

Она схватила его за руку, потащила вниз к ручью и вскоре он тоже оказался в воде. «Неудавшийся отец»… Он припомнил издевательские слова Линды, но сейчас они его уже не трогали. Если он и правда был неудавшимся отцом, то все эти дети в какой-то мере были лишены отцовской ласки. У Анжелы и Эмили вообще не было отца, а мать целыми днями вертелась, как белка в колесе, на почте. Тимми, жертва педагогических пособий, сознательно был предоставлен самому себе. Бак обречен на то же самое из-за вечных ссор родителей. Родители Лероя очень любили мальчика, но работая слугами в чужом доме, не могли уделить ему достаточно времени. Вот и получилось, что все пятеро нуждались в нём не меньше, чем он нуждался в них.

В самом начале двенадцатого на лугу появился Лерой. Уже пробегая по лугу он начал снимать с себя одежду и, не замедляя шага, прыгнул в ручей. Он торжествовал по поводу своей рыбной ловли: он поймал трех окуней, а Викки попался всего лишь один.

– А как нас качало на волнах: вверх и вниз. И я греб. И… если бы вы видели ту рыбину, которую я чуть-чуть не поймал. Ее ясно было видно в воде. Могу поспорить, она была длиной фута в три.

Ребята сгрудились вокруг него, слушая эти сказки с блестящими глазами и полуоткрытыми ртами, и у Джона усилилось чувство мира и покоя.

Но много позднее, когда он собрался уходить, все пошло кувырком. Эмили и Анжела загорали вместе с ним на берегу ручья, и вдруг Эмили воскликнула:

– А я знаю, что я сделаю! Я расскажу Джону секрет.

– Нет, – завопила Анжела. – Нет! Не смей!

В дикой ярости она набросилась на старшую сестренку и принялась ее молотить кулаками:

– Это мой секрет, это мой секрет!

– Нет, наш общий!

Остальные ребята вылезли на берег и стояли кругом.

Джон оттащил младшую девочку от сестры. Она извивалась в его руках. Ее лицо покраснело от злости. Она повернулась к нему.

– Нет, вы не узнаете моего секрета, вы злой, вы жестокий, вы избиваете свою жену!

– Анжела!

Эмили вскочилА с места и попыталась вцепиться в сестренку. Но Джон не допустил этого.

– Ты не смеешь… ты не смеешь!

– Да, он ее побил, – кричала Анжела, – побил свою жену, так сказал Тимми. Тимми все видел. Она вошла в комнату с подбитым глазом и прямо сказала: «Меня побил мой муж», а Тимми…

Суровое обвинение, значит, разговоры дошли уже до детей, подумал Джон. Он отпустил Анжелу и посмотрел на Тимми. Тимми был готов провалиться сквозь землю. Вдруг он круто повернулся и побежал прочь от них сквозь густые заросли.

Эмили, главный защитник Джона, закричала:

– Это неправда! Я их ненавижу. Ненавижу Тимми. Ненавижу Анжелу…

Джон пошел за Тимми. Он нашел его за старой сосной, мальчик лежал на земле, уткнувшись лицом в траву, и горько плакал.

Джон опустился на колени и положил руку на плечо Тимми.

– Все в порядке, не надо переживать.

– Я не хотел этого. Не хотел им говорить. А потом подумал, что если я расскажу Анжеле эту тайну, она мне расскажет свою. Я спросил ее, а она говорит: «Может и скажу, сначала расскажи свой секрет». Ну, я и рассказал, но только она меня обманула. И я вовсе не хотел…

– О’кей, Тимми, давай забудем об этом. Пошли.

Но мальчик ни за что не хотел возвращаться. Погруженный в думы о вероломстве Анжелы, он остался лежать на траве, тяжело вздыхая и размазывая слезы грязными руками по еще более грязной рожице.

Джон вернулся к остальным детям. Но прежняя близость не возвращалась, все испытывали чувство стыда и неловкости. Чары были развеяны. Между ними пробежала черная кошка.

Джон засобирался домой.

Там его ждала Линда, энергичная и веселая, как никогда.

Она приготовила ему ленч и села подле него. Он ел, а она отказалась от еды под предлогом раннего часа. Сидела и курила одну сигарету за другой, наблюдая за ним из под своих черных очков и болтая с ненатуральным оживлением о разных пустяках.

Они поднялись наверх. Пока он переодевался и укладывал в саквояж вещи, она болтала, не умолкая:

– Ты не против того, чтобы самому отправиться на станцию? Мне машина не понадобится, так что оставь ее там на стоянке. Мне… – Она дотронулась руками до очков, – Я не хотела бы проезжать через деревню в таком виде. Мне не хочется, чтобы они чесали языки.

Пожалуй это было единственное упоминание о случившемся. Она дошла с ним до гаража. И вот тут совершенно неожиданно сказала:

– Джон, прошу тебя, обещай мне одно… Я не против Мака. Даю тебе слово, я согласна на все, но только если это будет Мак. Но не обращайся ни к кому другому. Я имею в виду, если его нет на месте или что-то такое… Прошу тебя.

Он посмотрел, на нее. Губы у нее дрожали. И тут только он понял, в каком мучительном состоянии она пребывала всё утро и каких огромных усилий ей стоило принять такое решение.

– Конечно, – сказал он, почувствовав, как у него снова возродилась надежда. Даже неприятный эпизод с детьми как-то потускнел и потерял свою остроту,

– Ладно, я вернусь к завтрашнему вечеру.

– Да, да, я знаю. И, Джон…

Она замолчала.

– Да?

– В отношении Стива… что я тебе сказала. Ты прав. Это была выдумка. Я сама не знаю, что мне взбрело в голову. Не знаю…

– О’кей, Линда. До свидания.

– До свидания.

Ну и как водится, она встала возле кухонной двери, и махала ему рукой, пока он выводил машину на дорогу.

Проводник объявил их остановку. Бред снял с полки саквояжи и они двинулись к выходу.

Старый седан стоял на том же месте, где его оставил Джон. Возле бьюика Кейри радостно махала рукой Викки. Когда они подошли, она поцеловала их обоих.

– Ну, Джон, великое дело сделано?

– Сделано.

Она пожала его руку.

– Линда поймет, я уверена. Если у вас появится желание, приходите к нам вдвоем. Папа уехал в Спрингфилд, и мама, понятно, гостила у меня. Две брошенные женщины тоскливо коротали время. Но папа вернулся и забрал ее. Так что заходите.

Распрощавшись с Кейри, Джон подумал, что все будет хорошо, насколько этого можно ожидать в данных обстоятельствах. Конечно, три недели, оставшиеся до возвращения Мака Аллистера, не выходили у него из головы, но, в конце концов, это всего три недели. Он так жил вот уже несколько лет. Разве три лишние недели могли что-то изменить?

В Стоунвилле он вспомнил, что надо забрать почту. Он все еще ждал «Художественное обозрение», с критикой на его выставку. Может, журнал пришел?

Джон остановил машину перед маленьким невзрачным почтовым отделением в центре деревни. Миссис Джонс всегда возвращалась после ужина и не закрывала его до восьми или даже до восьми тридцати.

На почте было несколько человек. Кого-то из них он знал и поздоровался, но никто не ответил. Его почтовый ящик находился у самого окна, где сидела миссис Джонс, возившаяся с марками. Он вынул почту (журнала так и не было), и улыбнулся почтмейстерше. На какую-то долю секунды она посмотрела на него пустым взглядом и тут же снова демонстративно обратилась к своим маркам.

И тут Джона осенило! Обстановка на почте была не просто безразличная, а враждебная. Так вот оно что… Эпизод в доме Кейри стал достоянием всей деревни, причем, один Бог знает в каком искаженном виде он передается из уст в уста. Прежде он был всего лишь комической фигурой, чудаковатым чужаком, а теперь приобрел новое качество. Человек, избивающий свою жену, – дегенерат, городское отребье.

Он вышел с почты, при гробовом молчании, вернулся к машине и поехал дальше. Все это не Имеет значения, твердил он себе. Он не пытался завязать дружбы в деревне точно так же, как и в кружке Кейри. Единственно, чего он хотел от Стоунвилла, это чтобы его оставили в покое. Но воспоминание о только что продемонстрированной всеобщей обструкции не могло изгладиться из его памяти, потому что прямой виновницей ее была все та же Линда. Ведь они отвергали не подлинного Джона Гамильтона, которого никто даже не знал. Их возмущал тот Джон Гамильтон, которого создала для них злая воля Линды. Теперь он вел машину сквозь лес. Дорога нырнула с холма вниз и снова поднялась к ее вершине. Отсюда был крутой поворот к деревянному мосту. Не снижая скорости, он проехал по подъездной дорожке и остановился перед дверью в кухню.

Линды на кухне не было. С криком «Линда!» Джон вошел в холл, и буквально окаменел. Помещение было в хаотическом состоянии. Все его картины сорваны со стен, пластинки и коробки с магнитофонными лентами вытащены из тумбочек и валялись на полу. Половина пластинок была разбита, а картины изрезаны, как будто кто-то орудовал острым ножом. Даже проигрыватель и магнитофон были сброшены со своих мест.

Он смотрел на разоренное гнездо, и ему казалось, будто это случалось и прежде. А может, он все время этого ждал, но не желал признаться даже самому себе? И это, наконец, произошло. Дурное предчувствие переросло в ужас, когда он представил себе Линду с ножом в руке. Вот она разбрасывает пластинки, лицо у нее дикое, искаженное, она болтает что-то нечленораздельное. Он закрыл лицо руками.

И вдруг явственно почувствовал ее присутствие в доме, скорее, присутствие ее безумия. Оно пронизывало воздух, отравляя его, как ядовитый газ.

«Где она? – подумал Джон, – мне необходимо ее найти. Найти и убедиться».

И тут он заметил пишущую машинку. Обычно, она стояла в студии, но сейчас она находилась на столике в углу. Из нее торчал лист бумаги с текстом.

Джон пробрался к машинке между осколками пластинок и кусками полотен и вытащил записку.

Она была полностью напечатана. Даже подпись…

«Ты ведь никогда бы не подумал, что я решусь на такое, да? Так вот, тут ты ошибся: во всяком случае я нашла в себе силы избавиться от всего этого. Так что ищи себе другую женщину, которая станет твоей верной женой и рабой, чтобы ты мог ею помыкать и над ней измываться…

Найди другую, если сумеешь, меня же, могу поспорить, ты никогда не найдешь…

Счастья я тебе не желаю

Прощай навсегда.

Линда»

Глава 7

Она ушла… Он разглядывал записку, не реагируя на неразумные, озлобленные слова, сознавая единственное – Линда его бросила. И все же подсознательно, вопреки полученному шоку, начал работать рассудок. Почему она напечатала записку? Он не припоминал, чтобы она хоть когда-нибудь печатала на машинке. Не подозревал, что она умеет с ней обращаться.

Чего ради ей вздумалось идти в студию, тащить оттуда машинку и..?

Образ Линды, блуждающей с диким взглядом по комнате, постепенно рассеялся. Нет, на самом деле она никуда не уходила. Эта записка – новый дьявольский трюк. Она все еще где-то здесь, в доме.

Он испытывал не негодование, а страх, безотчетный, почти инстинктивный страх разумного существа перед существом безумным, которое где-то скрывается, чтобы прыгнуть и нанести удар.

Он отправился в столовую. Ничего и никого. Тогда он поднялся на второй этаж. Но и в спальне ее не было.

Дверь в кладовую была распахнута. Платья Линды аккуратно висели на своих местах. Только и всего.

Тогда он исследовал другие комнаты. И тут со страхом подумал о картинах в студии. Выскочив из дома через кухонную дверь, он побежал через лужайку, затейливо украшенную тенями яблонь, и оказался в студии. Картины у стены были не тронуты. И стоявшая на мольберте тоже. Это уже было кое-что!

Но Линды и здесь не было.

Так она и правда уехала?

Без машины и без вещей?

Он вернулся в спальню и принялся рассматривать ее одежду в кладовой. Да, не хватает ее зеленого платья и серого костюма, еще кое-каких тряпок. Нет и нового чемодана, который стоял на верхней полке. Она ушла с чемоданом, ушла из дома!

С минуту он посидел на кровати.

Может быть, он сам начинает сходить с ума, поэтому ему и мерещатся всякие небылицы? Она стояла там, у машины, глядя на него вполне разумными глазами и искренне повторяя, что все хорошо, и она готова с ним действовать заодно.

«Я не против Мака. Даю тебе слово, я согласна на все, но только если это будет Мак». Она помахала ему рукой, когда он уезжал. Как же мог произойти такой неожиданный переход вот к этому погрому в комнате и неразумной записке, от которой так и пышет злобой?

Даже если бы она выпила все, что было в ‘доме…

Вскочив с постели, он поспешил вниз в холл. Бутылки с джином и бурбоном по-прежнему стояли в баре. Уровень жидкости в них не понизился. Вынув пробки он попробовал по глотку из каждой, – нет, жидкость не разбавлена водой… У Линды где-то наверху была спрятана бутылка. Джон снова побежал наверх и начал с особой тщательностью осматривать все укромные уголки. Наконец, под стопкой белья в комоде он действительно обнаружил бутылку джина; Она была отпита наполовину. По-видимому, она выпила это еще до его отъезда. Но, возможно, вторая бутылка была в коровнике?

Плохо соображая, что он делает, Джон наклонился, чтобы снова спрятать джин под белье и заметил там уголок почтовой открытки. А это что такое? Он вытащил ее. Вид поросших густыми лесами гор и озеро внизу. Сзади напечатано: «Озеро Кройли, Манитоба, Канада». Открытка была адресована ему.

Голова соображала совсем плохо, он дважды перечитал написанное, прежде чем понял, что к чему.

«Вот это жизнь! Почему бы тебе не забросить свои краски и не прилететь сюда, хотя бы на несколько дней? Наилучшие пожелания Линде.

Мак Алл-р.»

Мак Аллистер! Джон проверил почтовый штемпель. Открытка была отправлена 5 дней назад. Выходит, что она пришла сюда три дня назад. Тогда Линда ходила на почту, а поскольку она боялась всего, что исходило от Мака Аллистера, она спрятала эту открытку. Выходит, она знала об отъезде Мака. Знала, что Джон не найдет его в Нью-Йорке…

Она знала об этом, а он-то воображал, что ему удалось выиграть хоть одно сражение с ней! Знала, когда стояла с таким детским наивным выражением на лице возле машины и умоляла его:

«Джон, если Мака нет на месте, не обращайся ни к кому другому…» Ее капитуляция была наигранной и ложной, как все то, что исходило от нее вообще. Еще одно предательство. Еще один пример ее незаурядных актерских способностей.

Джон опять сел на кровать, уронив открытку на пол. Он чувствовал, как по его жилам разливается безмерная усталость, нежелание двигаться думать, волноваться…

Наверное люди испытывают нечто подобное, когда вскрывают себе вены…

Она послала его в Нью-Йорк, понимая, что он не сможет ничего добиться, а теперь, когда он вернулся домой, его ждал этот сюрприз.

Он откинулся на подушки и закурил.

Он понимал, что это был самый большой кризис из всех тех, которые ему пришлось пережить на протяжении своей семейной жизни. Именно тот кризис, для преодоления которого ему понадобится запас всех сил. А он испытывал полнейшее душевное опустошение.

Она ушла пешком, с одним чемоданом, не захватив денег. Или же деньги у нее были? Возможно она уже давно откладывала что-то? Но куда она могла поехать? В Нью-Йорк? Если бы он согласился на предложение «Рейнс и Рейнс», тогда в расчете на его большой заработок это было бы заманчиво, но не сейчас. Нет. Без денег ей там нечего было делать, и Линда это понимала даже лучше, чем он сам. Еще менее вероятно, что она вернулась в малюсенький провинциальный Висконти, где пять лет назад умерли ее родители уже после того, как она вышла за него замуж. Нет, не в Нью-Йорк и не в Висконти. Тогда куда же? Ей некуда было ехать, некуда.

«Ну, а если она и в самом деле ненормальная?» – подумал он. Если давно дремавшая в ней болезнь, наконец, дала себя знать? Порезанные картины, разбитые пластинки, порванные магнитофонные ленты, то, что она ушла из дома пешком в неизвестном направлении, – разве это не признаки ее безумия? Она должна шарахаться из стороны в сторону от каждой проходящей мимо машины.

Стоило ему представить Линду в таком бедственном состоянии, как он сразу же обрел силы, почувствовал жажду деятельности.

Надо известить полицию.

Но полиция Стоунвилла – это Стив Риттер. А тут уже Линда Постаралась, все исказив и поставив с ног на голову, сделав такой шаг невозможным.

Если только он обратится к Стиву, то вся деревня будет знать, что она в припадке безумия перерезала его картины, учинила в доме погром и бежала.

И тут его осенило.

Разумеется она не могла так поступить. Она просто ушла к кому-то из своих «милых, милых, милых друзей» из кружка Кейри. Так оно и есть. Смешно было ожидать чего-то другого. Джон моментально представил себе ее драматическое, продуманное до мельчайших подробностей появление в доме старшего Кейри или у Мерлендов:

– Дорогие мои, я сделала нечто ужасное… Не знаю, как вам объяснить? Я ушла от него. Жизнь стала невыносимой. Если бы вы только знали… Ох, мистер Кейри! (или «Ох, миссис Роз»).

Да, так оно и есть. Она вполне могла отправиться и к молодым Кейри, пока Викки ездила на станцию.

Джон был настолько уверен в правильности своей догадки, что все остальное ровно ничего не значило.

Он торопливо сбежал вниз и позвонил Кейри. К телефону подошла Викки.

– Джон? Мы ждем вас обоих, приезжайте.

– Значит Линды у вас нет?

Он поразился твердости собственного голоса.

– У нас? Нет, что вы! Я ее не видела с того вечера.

Вообще-то я собиралась к ней зайти или хотя бы позвонить, но как-то не выбрала времени. Ничего не случилось, а?

Джон подумал о параллельной трубке.

– С вашего разрешения я заеду.

– Конечно, но,..

– Я все объясню, когда мы увидимся, Викки. Скажите, не могли бы вы сами или Бред позвонить родителям и Мерлендам и спросить, нет ли у них Линды.

Мне самому не хотелось бы этого делать, учитывая события того вечера.

– Я сейчас же позвоню.

– Спасибо, Викки, до встречи!

Джон положил трубку. Если Линды не окажется ни там, ни там, то ему придется рассказать Викки и Бреду всю правду. Хотя за эти годы Джон настолько привык покрывать жену, что это стало как бы его второй натурой; он понимал, что на этот раз дело зашло слишком далеко. Надо искать собственных союзников.

И Бред, и Викки поймут его правильно. Во всяком случае не усмотрят в его словах пикантную новость, которую надо как можно скорее распространить по деревне. В этом он не сомневался. Возможно, они сумеют ему помочь. Когда их будет трое, они, при известном везении, смогут найти Линду до того, как разразится скандал.. Если ее нет ни у старика Кейри ни у Мерлендов…

Нет, она должна быть там, иначе…

И снова перед ним мелькнул жуткий образ: пустые, бездумные глаза на безумном лице; шатающаяся фигура беспорядочно движется по всему дому, держа в руке чемодан. Джон прогнал эти мысли.

Выруливая машину на шоссе, он переключился на Стива Риттера. В конце концов, не могло ли оказаться правдой то, что ему заявила Линда? Не убежала ли она с местным Дон-Жуаном? Это как болезнь. Нет, она сама позднее созналась, что это было порождено алкоголем. Но даже если это и было ложью, то все равно Стив Риттер принадлежал к верным поклонникам Линды, как, впрочем, и большинство жителей деревни. Возможно, то враждебное отношение, которое он почувствовал в деревне, было связано именно с этим. Линда могла побояться, что компания Кейри слишком искушена, чтобы проглотить ту историю, которую она для них приготовила.

Поэтому она могла сейчас найти убежище у кого-то из местных жителей, чтобы через него «подготовить общественное мнение».

Правда, это не казалось особенно правдоподобным, учитывая снобизм Линды и ее постоянное стремление играть роль «богини» у тех, кого она считала ниже себя. Но вообще от нее можно ожидать чего угодно. Так что он не станет ни за что ручаться…

Вместо того, чтобы ехать к Кейри короткой дорогой мимо пустого дома Фишеров, Джон повернул налево к Стоунвиллу, Нет, он не станет спрашивать прямо, у Стива…

Для этого положение было слишком деликатным, но ему нужен бензин. Он может заехать на бензоколонку и там разнюхать, что к чему.

Стемнело. Когда он добрался до маленького кафе-мороженого на полпути к деревне, внутри приветливо сверкали неоновые огни и доносился резковатый звук музыкального автомата.

Он остановился у бензоколонки. Навстречу ему вышла миссис Риттёр, тоненькая, безвкусно одетая женщина с седыми волосами. Бетти Риттер, обиженная пренебрежением собственного мужа, состарившаяся раньше времени, была мизантропом и изгоем в деревне. Если кто в Стоунвилле не занимался сплетнями, так это Бетти Риттер.

Она наполнила бензином бак Джона, глядя на него суровее, чем обычно. Когда она подошла к машине и стала протирать замусоленной тряпкой стекла, Джон спросил:

– Стив дома?

– Стив? Только что поехал по вызову. Минуты две назад.

Она фыркнула:

– Подумать только! Стив Риттер – стоунвиллский полицейский. Я каждый раз начинаю смеяться, как подумаю об этом. Да тут требовалось арестовать и посадить за решетку всего одного человека, – самого Стива Риттера. Масла тоже налить, мистер Гамильтон?

– Да, пожалуйста.

Нервы Джона были натянуты, как струны.

– Так вы говорите, что его вызвали по полицейским делам?

– Не спрашивайте меня, еще не разгорелся тот день, когда Стив будет докладывать мне о своих делах. Только что прибегал к нему Бак и что-то рассказывал Стиву про ребятишек. Я отпускала бензин, так что не слышала, что они там обсуждали. Потом зазвонил телефон, Стив снял трубку и сразу же выехал на машине.. Бак поехал с ним. Так что на этот раз это не шашни.

Бетти Риттер рассмеялась, а потом посмотрела на него насмешливыми глазами:

– Эй, а вы нервничаете, мистер Гамильтон. Что случилось? Совесть замучила? Жену убили или что другое?

Глава 8

Он поехал через деревню. В окнах магазина горел свет. Пара машин стояла под могучим кленом у почты. На пороге одного из дощатых домиков сидели мальчик и девочка. Кто-то стоял, покуривая, возле большого дома, где должен был состояться митинг. Когда? Завтра? Нетерпение Джона усиливалось словами миссис Риттер. Он подсознательно ожидал суматохи и суеты, которые свидетельствовали бы о несчастьи. Но кругом все было тихо. Типичный летний вечер в Новой Англии, хоть картину пиши.

Если бы кто-нибудь встретился с Линдой, которая с безумным видом блуждала по шоссе, Стив никогда не взял бы с собой Вака. Значит, полицейский звонок не имел никакого отношения к Линде. Случайное совпадение.

Дорога поднималась вверх, на холм, потом снова вниз. Вскоре с левой стороны засверкало озеро Шелтон, казавшееся необычно таинственным в летних сумерках. Кваканье лягушек доносилось из камышей. Сверху были видны новые мостки, построенные городом год назад. «Озеро!» – подумал он. «Могу поспорить меня ты никогда не найдешь…»

Эти слова из Линдиного письма, казалось, горели на стекле перед его глазами. А вдруг она спрыгнула в воду и утонула? Ну, нет, зачем же тогда брать чемодан? Что бы с ней не произошло, как бы она не обезумела, она не стала бы собирать свои вещи, чтобы покончить с собой. Или стала бы? Чем это безумнее порезанных в клочья картин или разбитых пластинок? А напечатанная записка, хотя она никогда ничего не печатала? Почему? Ведь для этого нужно было притащить машинку из студии. Поэтому ему ли судить, что она могла сделать, а что нет!

Шок начинал понемногу проходить. Сидя за рулем, Джон чувствовал свое тело таким хрупким, как стеклянная колба, и кипящее внутри него волнение может в любую минуту разнести его на куски.

Чтобы взять себя в руки, Джон заставил себя думать о том, что Викки поможет ему найти Линду. Она позвонит и узнает, что Линда сидит у Мерлендов или Кейри. Рыдает, проклинает его, обливает помоями, всё, что угодно. Или наоборот, уже полна раскаяния и истеричным голосом выкрикивает:

– Как я только могла это сделать? Не понимаю, что это на меня нашло!

Скоро он уже въезжал на посыпанную гравием площадку для машин. Весь первый этаж был освещен. Когда Джон вышел из машины, дверь отворилась.

– Это вы, Джон?

Он увидел на пороге Викки. Она торопливо пошла ему навстречу и взяла за обе руки.

– Джон, дорогой, она не вернулась?

– Вы звонили?

– Да. Сначала папе. Его не было. Но мне ответили, что Линда туда не приходила. А Мерлендов нет дома. Наверное, они в кино.

Они прошли в комнату. В ярко освещенном холле Викки посмотрела на него и тут же отвела глаза, как будто бы то, что она увидела, было слишком интимным.

– Вам нужно выпить, – сказала она. – Пожалуйста, Бред организуй что-нибудь.

Все французские окна на террасу были распахнуты. Бред, успевший переодеться в спортивную рубашку и техасы, смешал виски с содовой и принес Джону. Он тоже мельком взглянул на своего ночного гостя, а потом на Викки. «Неужели у меня какой-то особенный вид?» – подумал Джон, принимая у него бокал. Наверное, да. Потому что точно так же смотрела на него и миссис Риттер.

– Садитесь же, Джон, садитесь! – Бред уселся на спинку, потом, переместился на валик.

Джон начал оттаивать. Участие молодых Кейри, полное отсутствие праздного любопытства, явное желание помочь ему бросалось в глаза. Это были разумные, милые люди. Если он поделится с ними своими тревогами, вся история утратит характер горячечного бреда.

Он сказал:

– Когда я вернулся домой, ее там не было. Она оставила записку.

Джон не утруждал себя мыслями о том, какое впечатление произведут его слова, как его слушатели воспримут отчет о случившемся.

Он, разумеется, понимал, какая пропасть лежит между той Линдой, которую они знали, и той, которая была так хорошо известна ему.

Но сначала ему надо выложить все факты: записка, уничтоженные картины, разбитые пластинки, исчезнувшая одежда, чемодан… И лишь постепенно до него начала доходить их реакция.

Первым вмешался Бред.

В его тоне не было враждебности. Впрочем, враждебности никто из них не проявлял с самого начала. Но зато в его голосе звучало явное недоверие.

– Но Линда, Джон! Чтобы Линда написала такую записку и уничтожила ваши картины? Нет, Линда не могла этого сделать.

– Она такая мягкая, такая деликатная, – подхватила Викки, – не могу себе представить, чтобы Линда могла даже муху обидеть! И она так вас любит, вы же вся ее жизнь! А ваши картины для нее, я бы сказала, священны! Сколько раз она нам про это говорила.

– Вот именно, – снова вмешался Бред. – Она была у нас на следующий день после того, как появилась первая заметка о вашей выставке. Возможно, вы и не знаете. В жизни своей не видел более возмущенного человека. «К черту всех критиков, – сказала она. – Он когда-нибудь станет великим художником». Нет, она просто не могла…

Он растерянно замолчал.

Джон внимательно посмотрел на них. Они его не обвиняли во лжи, просто не могли поверить, что такое может случиться.

И неожиданно он представил себе ту Линду, которую он не знал, ту Линду, которая находилась в этой комнате в его отсутствие, приходившую к Кейри после того, как в печати появились дурные отзывы о его выставке, разыгрывавшую из себя горячего защитника непонятного гения и одновременно глубоко любящую женщину. «Вся моя жизнь в Джоне».

Конечно, они иначе и не могли реагировать. Услышанное ими было для них неправдоподобным, невероятным, как если бы он сообщил им, что видел, как старый Кейри в голом виде танцевал на церковных ступеньках мамбу с Бетти Риттер.

Получилось, что «горячечный бред» не только не исчезал, но усиливался.

Когда-то ему придется сделать первый шаг.

И он сказал:

– В последний вечер она не казалась такой безумно любящей меня, не правда ли?

– Но вы же поссорились! – Викки откровенно следила за ним, потрясенная. – Любые супружеские пары ссорятся, особенно когда речь идет о таком важном, как то решение, которое вам надо было принять. Эти ссоры в счет не идут. Помимо того она выпила. Она сама в этом призналась. Она была вне себя, и действительно сразу же начала раскаиваться за свою несдержанность. Это всем было видно.

Растерянно посмотрев на мужа, Викки торопливо продолжала:

– Джон, пожалуйста не подумайте, что мы вам не верим. Мы знаем, что так случилось, раз вы говорите, что это так. Только факты нельзя объяснить таким образом.

Теперь, когда дело подошло к самому главному, он почувствовал себя предателем. Так оно и выйдет. Когда он им все объяснит, для Линды двери дома Кейри закроются. И что-то в нем взбунтовалось: не делай такого необдуманного шага. Не отнимай у нее того, малого, что ей удалось завоевать, если даже это завоевано обманным путем. Но Джон понимал, что такой план действий бессмыслен. Сейчас в Стоунвилле они очутились в центре внимания, за ними будут следить десятки глаз, особенно интересуясь интимной стороной его взаимоотношений с Линдой. Вплоть до настоящего момента он не понимал этого как следует. Но уже на почте ему ясно показали, что тут никто не намерен соблюдать нейтралитета. А после того, как она поступила с его картинами, что бы она ни говорила, как бы ни объясняла свой поступок, он считал себя свободным от всяких обязательств. С Линдой покончено.

Сделав большой глоток из бокала, Джон заговорил, не глядя ни на одного из них:

– Вы просто не знаете Линду. Ее никто не знает, кроме меня. Во всяком случае, мне так кажется. Я старался изо всех сил, чтобы печальная правда не просочилась дальше нашего дома. Вы оба мельком видели ее в тот вечер. Но лишь мельком. Понимаете, вторая причина, по которой я ездил в Нью-Йорк, – посоветоваться с врачом. Она больна. Больна уже несколько лет.

И он стал рассказывать им, далеко не все, опуская наиболее интимные и неприятные подробности, желая, чтобы они получили достаточно полную и объективную картину, не смахивающую на «обливание грязью». Он понимал, что рассказывает им только полуправду, но и это им казалось чудовищным, настолько не вязалось с образом «дорогой нашей Линды», в создании которого он принимал активное участие. Ее неуравновешенность, упреки, обман, требование невозможного и все более и более усиливающееся пристрастие к спиртному, которое привело к тому, что постепенно выдуманный ею мир полностью вытеснил реальный.

Сначала он опасался, как бы они не подумали, что он ищет у них сочувствия, и по этой причине рисует себя страдающей стороной, этаким верным мужем, полным благих намерений, который пожертвовал всем ради дела, которое с самого начала было обречено на провал. И однако же, по мере того, как он говорил, наблюдая за выражением их лиц, которые оставались внимательными, вежливыми и совершенно бесстрастными, он почувствовал, что контакт не налаживался.

По-видимому, нормальному человеку было очень трудно разобраться в бесконечных трудностях и сложностях поведения алкоголика. Если у них в этом плане не было никакого личного опыта, тогда Линда, вечно повернутая к ним другой стороной, не могла по их мнению быть такой. И Джон, с каждым сказанным им словом чувствовал как гасла его уверенность. Наконец, убедившись, что пропасть между ним и молодыми Кейри, не желающими отказываться от того, что им казалось очевидным и несомненным, стала еще глубже, он вообще замолчал.

Их лица по-прежнему оставались вежливыми, они все так же избегали смотреть друг на друга. И как они не старались все скрыть, он ясно чувствовал их растерянность, особенно Бреда. Он понимал, что они не верят ему, в лучшем случае считают, что он сильно преувеличивает, стараясь доказать свою правоту, потому что его взаимоотношения с Линдой зашли в тупик и он теперь боится того, что могло произойти.

Заговорил Бред, тон его голоса слегка изменился:

– Получается, что когда она приходила вечером, вы ее и пальцем не тронули?

Устало подумав, что позднее он ее все же ударил, Джон сказал:

– Разумеется, я ее не трогал. Она упала, потому что была сильно пьяна, и именно этот факт ей хотелось в первую очередь скрыть.

– Но она сама заявила, что выпила.

– Да, выпила рюмку бурбона. Потому что она понимала, что рано или поздно, но вы поймете, что с ней творится. И тогда она придумала этот сложный способ скрыть истину.

– Только для того, что бы мы не разобрались в том, что она пьяна, она оговорила вас, обвинила в том, что, вы подняли на нее руку?

– Конечно, перед такими пустяками она никогда не останавливалась, – он тут же одернул себя: осторожнее, это им покажется необъективным. Не надо их настораживать, не надо усиливать их недоверие.

– Возможно, дело тут гораздо сложнее. Когда Линда напивается, у нее появляется непреодолимая потребность стать героиней. А для этого я превращаюсь в какого-то отпетого негодяя, в какое-то чудовище. Возможно, на этот раз дело обстояло именно так. Ей хотелось, чтобы вы все меня возненавидели.

Наступила долгая пауза. Потом Викки спросила:

– Получается, что все то, что нам про нее известно, все, что она когда-то говорила или делала, игра? Притворство?

– Более или менее, я бы сказал. Почти все, что она говорит и делает – игра.

– Но тогда и это игра. Она притворяется, что куда-то сбежала, чтобы вас не то напугать, не то наказать?

В голосе Викки не было и намека на насмешку, но зато после ее вопроса все то, что он рассказывал, стало выглядеть предубеждением.

– Если бы она была здесь или у вашего отца, или у Мерлендов, тогда бы я тоже подумал, что это игра, но теперь… Раньше она никогда не бывала такой агрессивной. Может быть все дело в том, что ее перепугало мое намерение посоветоваться с психиатром? Она не могла смириться с мыслью…

(Но ведь она знала, что Мака Аллистера нет в городе, – сразу же напомнил он сам себе.)

Джон снова почувствовал усталость и полнейший упадок сил. Какой толк от всех этих разговоров? Не все ли равно, с другой стороны… К чему стараться в чем то убедить Кейри? Его задача – отыскать Линду.

– Но если она уехала, то куда?

Это спросила Викки.

– Я не представляю. Как мне кажется, ей некуда ехать.

Он не зашел так далеко, чтобы сознаться в своем страхе перед ее возможным помешательством или само-, убийством. Теперь он этому радовался. Если, бы им пришлось помимо всего прочего проглотить еще и такие вещи?

Бред хмыкнул:

– Не обратиться ли по официальной линии?

– Но если с ее стороны это всего лишь игра, – Викки теперь внимательно следила за Джоном, – если у нее под воздействием выпитого алкоголя наступило временное умопомрачение, она уничтожила ваши картины, а потом, испугавшись, убежала в лес! Подумай о такой возможности, Бред. Неизбежность скандала, если бы дело обстояло таким образом. Не могли бы мы попытаться отыскать ее собственными силами?

– Ночью? – спросил Бред, – в лесу? Ты себе представляешь, на сколько тысяч акров тянутся здешние леса? Даже в дневное время потребуется организовать поисковые партии.

Он поднялся, закурил сигарету и начал расхаживать по комнате. Неожиданно он снова повернулся к Джону. Куда девался тот дружеский, легкий тон, которым он совсем недавно разговаривал с Джоном. Его глаза если и не выражали враждебности, то, во всяком случае, не скрывали желания оказаться как можно дальше от того, что ему больше не казалось ни занимательным, ни вообще пристойным.

– Почему бы вам не позвонить домой, может быть она уже вернулась?

– Правильно, – согласилась Викки.

– А если ее там нет и она не вернется до утра, тогда надо вызывать военных.

– Правильно, – снова согласилась Викки.

– Да, иначе ничего не сделаешь, – с непонятным раздражением продолжал Бред. В эту минуту раздался телефонный звонок, и Бред чуть ли не бегом устремился к аппарату.

– Да… да… нет, ее здесь нет, а вот Джон тут. Хотите с ним поговорить? О’кей, одну минуточку.

Он повернулся, прикрыв ладонью трубку:

– Это говорит Гордон. Он звонил вам домой, не получил ответа и позвонил сюда.

– Линда…

– Он ничего не сказал.

Джон взял трубку у Бреда.

Пронзительный голос Гордона, выражающий крайнюю степень неприязни, звучал в трубке.

– Джон? Это Джон?

– Да.

– Линда с вами?

– Нет.

– Где она?

Джону показалось, что его ударили.

– Ее нет здесь.

– Но вы знаете, где она? Вот что мы сейчас хотим, знать?

Джон вынужден был ответить.

– Нет, не знаю.

– В таком случае вам лучше сразу же приехать сюда, к нам. Здесь и Стив Риттер.

Полицейский звонок!

– Где вы есть?

– Я звоню из первого же дома, до которого добрался. Стив и Роз у деревенской свалки. Стив просит, чтобы вы туда приехали.

– На свалку?

– Вы знаете, где это?

– Да. Но в чем дело? Что случилось?

– Узнаете, когда приедете сюда. Живее, как можно живее, так сказал Стив.

Трубка на противоположном конце провода опустилась на рычаг.

Когда он объяснил Кейри в чем дело, Викки захотела поехать вместе с ним, но мысль о том, что помимо Мер-лендов и Стива Риттера будут еще и молодые Кейри, была ему невыносима. Они милые, симпатичные люди. И он никогда бы не смог думать о них иначе.

Бред не пошел с ним, зато Викки проводила его до машины.

– Дайте нам знать Джон, если мы понадобимся…

Если они ему понадобятся! Если Линда там лежала, возле свалки…

Он бесшабашно повел машину по дороге. Свалка находилась в миле от озера по большой дороге, отходившей от центрального шоссе… Сейчас весь мир для Джона превратился в мир ночных кошмаров… Линда лежала возле свалки. «Что случилось? Совесть замучила? Жену убили, или что другое?» Нет, этого не может быть. Это невозможно. Как это Линда могла бы лежать?

Когда он приблизился к повороту на свалку, он увидел перед собой машины, их задние сигнальные огни были включены. Джон остановил свою машину возле них и выскочил наружу.

– Джон… Джон…

Он услышал непонятно приглушенные ребячьи голоса, зовущие его, и в скудно освещенном полукруге возле машин навстречу ему побежали две забавные фигурки. Они казались похожими на огурцы, увенчанные прозрачными шарами из пластика, по форме напоминавшие луковицы, с торчащими наружу усиками антенны.

Бак и Томми в своих космических костюмах, догадался Джон.

– Мы это и нашли, Джон, – возбужденно докладывал Вак. – Мы обследовали землю.

– В наших космических костюмах, – добавил Тимми.

– Мы осматривали район свалки. Мы были учеными Марса, явившимися на землю…

– Джон…

Голос Стива Риттера, низкий, немного угрожающий, донесся откуда-то снизу:

– Джон? Это вы, Джон?

Джон двинулся дальше по дороге, мальчики прыгали около него, продолжая что-то возбужденно рассказывать, но он их уже не слушал. Казалось, мгла поглотила его.

Светлячки, роившиеся под огромными тенистыми деревьями, усиливали впечатление таинственности.

– Сюда, Джон, сюда!

Из темноты вырвался пучок света от яркого фонарика, он перерезал небо под странным углом. Джон повернулся на этот свет и налетел на кучу консервных банок, грязных бутылок и прочего хлама, который загремел под его подошвами.

– Наверх, Джон!

Он начал подниматься уже осторожнее по куче всяких отбросов. Впереди неясно вырисовывались очертания человеческих фигур. Тлеющий кончик сигареты… Фонарик погас.

– Это нашли ребятишки, Джон.

Голос Стива звучал нарочито безразлично.

– Тимми сказал Мерлендам, Вак – мне. Потом мне позвонил мистер Мерленд. Он подумал, что мы должны разобраться в этом деле. Он сказал, что в словах детей ему не все ясно.

– Это мы нашли, – хвастливо заговорили Тимми и Вак.

– Вообще-то мы уверены, что это такое, – продолжал Стив Риттер, – вернее мистер Мерленд уверен. Но официально опознать должны вы. Возможно, вы нам скажете, что эта вещь тут делает?

И тут вновь загорелся фонарик.

Здесь, на самой вершине кучи всякой ветоши, лежал новый чемодан Линды.

Он был раскрыт.

Сначала Джон увидел ее новое зеленое платье. Его широченная юбка в мелкую плиссировку перевесилась через край чемодана, покрыв ржавую канистру из-под масла, валявшуюся поблизости.

Глава 9

Джон стоял, глядя на вещи, испытывая непередаваемый ужас. Голос Роз Мерленд, четкий, выразительный, раздался позади. Оказывается, это она курила сигарету.

– Это же новое платье Линды, тут не о чем спорить. Она получила его только на прошлой неделе и сразу прибежала показать мне. Она была от него в восторге. Она никогда не согласилась бы с ним расстаться. Ни за что! И ее серый костюм, одним словом, все ее лучшие вещи. Я сразу догадалась чье это, как только мне рассказал Тимми.

– Роз, – заговорил Гордон Мерленд приторно вежливым тоном. – В данный момент это не наше дело. Стив уполномочен заниматься подобными делами. Ему и карты в руки.

– Ну? – спросил Стив Риттер. – Мы ждем, Джон. Опознаете ли вы эти вещи и этот чемодан, как принадлежащие вашей жене?

Глаза Джона привыкли к темноте. Он уже различал очертания челюсти Стива Риттера и даже слабый блеск его глаз… Он ощущал почти истерическую враждебность Мерлендов-, обвиняющих его…

Опасность! Он явственно чувствовал ее присутствие.

Ему надо держаться настороже. Ситуация изменилась, изменилась к худшему.

– Немного странно, не правда ли? – продолжал Стив Риттер. – Взять и выбросить все эти великолепные вещи? Ее лучшие платья и все остальное? Выбросить на свалку?

– Что за абсурд! Да ни за что на свете… – снова закричала Роз.

– Роз, прошу тебя, – остановил ее Гордон.

Кислый, противный запах гниющих отбросов наполнял воздух.

Если здесь чемодан, здесь должна быть и Линда.

Эта мысль звучала в голове у Джона, как набат. Теперь уже не было возможности избежать того, что должно было случиться, нельзя было избежать ни разоблачений, ни скандала, ни неприятностей.

Он сказал:

– Я не знаю, где моя жена.

– Вы не знаете, – повторил Гордон.

– Вы… – голос Роз оборвался.

Стив медленно спросил, без всякого выражения:

– Что вы имеет в виду, Джон?

– Вчера я ездил в Нью-Йорк. И только что вернулся домой. Ее там не было. Она оставила записку и ушла.

– Ушла? Куда ушла? – спросил Гордон.

– Мой Бог, я не удивляюсь, – воскликнула Роз.

– Роз…

– А ты удивлен? После того вечернего спектакля? Когда он ее избил, когда он…

– Эй, минуточку, мистер Мерленд, – теперь в резком голосе Стива звучали начальствующие нотки. – У вас с Линдой была ссора, Джон? Вы уехали в Нйю-Йорк, а пока вы отсутствовали, она от вас ушла?

– Да, по-видимому, так. Приблизительно так.

– Она взяла машину?

– Нет, я на ней уехал на станцию, она там и оставалась. Я сам приехал на машине сегодня.

– Так она уехала без машины? Каким же образом? Ушла пешком? Подняла руку и попросила ее подвезти?

– Не знаю. Откуда мне знать?

С минуту все молчали. Светлячки гудели в темноте. Попыхивал огонек сигареты миссис Мерленд. Запах гниения переполнял воздух.

Тимми испуганно попросил:

– Мамочка, я хочу домой.

– О’кей, миссис Мерленд, не отвели бы вы детей в машину и не подождали бы там? – сказал Стив.

– Я останусь! – заявил Вак.

– Мам… – заныл Тимми, – я хочу домой.

– Отведите их, миссис Мерленд.

– Но…

Роз Мерленд пронзительно вскрикнула.

– Стив, вы ведь не думаете… не думаете, что Линда?..

– Посидите в машине, миссис Мерленд, отдохните. Заберите отсюда детей. Тимми, Вак, идите оба. Быстрее!

По ее голосу было ясно, что она страшно недовольна.

Ее расплывчатый силуэт двинулся к краю кучи с отбросами. Вниз со звоном посыпались жестянки и бутылки. Тимми начал громко хныкать, его ноющий голос постепенно замирал вдали.

– О’кей, – сказал деловито Стив, чувствуя себя гораздо увереннее в мужской среде, – Джон, у вас в машине не найдется фонаря?

– Нет.

– У мистера Мерленда имеется один. Вы лучше идите со мной. О’кей, Мерленд, вы пойдете в левую сторону, а мы направо.

Гордон Мерленд запротестовал:

– Но, Стив, мальчики здесь все облазили. Именно таким образом они и наткнулись на чемодан. Если Линда… если…

– Возможно, они где-нибудь и не смотрели, – возразил Стив, – например в зарослях сорняков.

Освещая путь фонариком, Гордон Мерленд двинулся в заданном направлении. С минуту Стив Риттер стоял неподвижно. Джон физически ощущал невдалеке его большое сильное тело и слышал его глубокое ровное дыхание.

Потом Стив включил фонарик и коротко скомандовал:

– Пошли.

Они осматривали, дюйм за дюймом, каждую выбоину. Джон понимал, что они ищут труп Линды. Выходило, что они уже приняли, хотя бы в качестве гипотезы, возможность ее смерти. И каким бы измученным и опустошенным не чувствовал себя Джон, он прекрасно понимал, что творится в головах у Мерлендов, набивших себе руку на сочинении детективных романов. Об этом можно было судить и по возбужденному голосу Роз, и по холодной отчужденности Гордона. Они предполагали… Нет, он заставил себя прогнать эту мысль, не облекать ее в конкретную форму, потому что только так он мог выстоять в создавшемся положении.

«Я не выдержу, – подумал он, – если сам стану думать об этом».

Он поплелся рядом со Стивом, следуя за лучом его фонарика, который вырывал на какое-то мгновение из темноты то остов железной кровати, то целую поросль неизвестно каким образом здесь появившихся ирисов, то наполовину сгнившие картонные коробки и непременно консервные банки и бутылки, глядя на которые, можно было подумать, что жители Стоунвилла настолько деградировали, что двадцать четыре часа в сутки ели и пили, и больше ничего.

Продвигались они вперед медленно. Стив ничего не говорил. Джон еще ни разу не видел его в таком качестве: официальное лицо, местный представитель правосудия. Он стал совсем иным, куда более грозным, обычная развязность исчезла без следа. Один раз Джон споткнулся и чуть было не упал на Стива. Он почувствовал стальные мышцы полицейского под рукавом рубахи, исходящее от него тепло, особый запах мужского пота,

И это снова напомнило ему признание Линды:

«Это Стив… он мне не нужен… Но это сильнее меня…»

Одна Линда виновата в этом ужасном ощущении нереальности, которое его так терзает. Из-за Линды все утратило былую определенность. Стив был ее любовником? Или не был? Джон никогда этого не узнает, а если бы и смог узнать, все равно ему не за что было бы зацепиться.

А потом, когда он почувствовал, что его нервы больше не выдерживают, напряжение стало спадать. Ее тут нет, подумал он. Он знал это совершенно точно. Как если бы Линда, живая или мертвая, сообщила ему об этом.

– Все олл райт, – сказал Стив, – в сорняках вокруг свалки мы ничего не найдем.

И они не нашли. Примерно минут через сорок пять бесплодных поисков Стив крикнул, ориентируясь на свет фонарика Гордона:

– Нашли что-нибудь, мистер Мерленд?

– Нет, Стив.

– О’кей, заканчиваем. Вроде бы тут ничего нет.

Стив возвратился к чемодану, тщательно сложил в него все платья и щелкнул замками. Вскоре их нагнал Мерленд. Втроем, в гробовом молчании, они зашагали по шоссе. Тимми позабыл о своем недавнем страхе, и они вместе с Ваком расхаживали по участку, так и не сняв своих костюмов.

Роз Мерленд вылезла из мерседеса, на ней были туфли на высоченных каблуках. В руке она держала продолговатый черепаховый портсигар. Элегантная ультрасовременная горожанка, знающая себе цену и не привыкшая никому подчиняться.

На какую-то долю секунды ее ненавидящие глаза скользнули по лицу Джона.

– Ну? – спросила она, – ну?

К ней приблизился ее муж.

Корректный, аккуратный, с холодными голубыми глазами под рыжеватыми бровями, с довольно жидкими волосами содержащимися в идеальном порядке. Все в меру. Автор с прочно установившейся репутацией.

– Мы ничего не нашли, дорогая. Но в темноте это и невозможно, совершенно невозможно.

Роз повернулась к Стиву, казавшемуся особенно громоздким в тусклом свете фар. Он стоял в свободной позе немного поодаль с чемоданом в руке.

– Что же нам предпринять? Как мы узнаем, что с ней случилось? Надо что-то делать!

«Линда моя жена, – подумал Джон, – а они меня просто не замечают, как будто меня вообще не существует».

– Слушай, Бак, слушай, – донесся голос Тимма. – Я больше не марсианин, я снимаю с себя шлем.

– Сейчас мы ничего не можем сделать, – сказала Роз. – Но мне все равно не верится, что она могла уехать из дома без машины, без чемодана, который оказался на свалке, с…

– О’кей, мистер Мерленд, – Стив кивнул головой на машину, – лучше бы вы отвезли домой Тимми, ему давно пора спать. А еще лучше – пусть это сделает ваша жена. А вы, я и Джон отправимся ко мне и все обсудим.

– Но…

Роз быстро обернулась к нему, ее длинные серьги сверкнули красноватыми огнями:

– Но я тоже свидетельница, если предстоит беседа с поисковыми войсками…

Да она же вне себя от возбуждения, насмешливо подумал Джон. Как обычная уличная торговка эта дама боится что-то пропустить.

Стив Риттер пожал плечами:

– Для этого будет сколько угодно времени, миссис Мерленд. Вы сейчас отвезете домой сына, мужа я доставлю вам позднее. О’кей, мистер Мерленд, поедете со мной?

Он двинулся к собственной машине, кивнув на ходу:

– Поезжайте за нами, Джон. Возвращаемся ко мне. Вак, достаточно, в машину!

Стив первый сдвинулся с места. Джон следом за ним. Оскорбленная миссис Мерленд с видом обиженной королевы осталась стоять возле мерседеса.

Джон добрался до бензоколонки одновременно с первой машиной. Он вылез и присоединился к остальным.

В кафе музыкальный автомат услаждал всех оглушительной «мамбой».

Они вошли внутрь. Бетти Риттер стояла за стойкой. Парень и две девушки сидели на высоких табуретах и тянули через соломинку шипучий напиток. За столиком в гордом одиночестве сидел пожилой мужчина, смутно знакомый Джону..: Городской клерк? Перед ним стояла пустая бутылка из-под кока-колы. Все повернулись, чтобы взглянуть на входящих.

– Эй, мам!

Стив подмигнул жене, улыбнулся посетителям:

– Вот твой блуждающий марсианин. Живо в кровать, Вак!

С минуту он постоял посреди комнаты с чемоданом в руке, бессознательно покачивая бедрами в такт «мамбо». Сейчас бн снова превратился в деревенского сердцееда, абсолютно не похожего на собранного, даже властного, блюстителя порядка.

Одна из девиц за стойкой рассмеялась и крикнула:

– Эй, Стив, далеко ли ездил?

– Далеко, Арлена. Амурная поездка, как всегда!

Стив повернулся к Джону и Гордону, наблюдая за ними с характерной для него усмешкой.

– О’кей, ребята, как насчет того, чтобы разбежаться по домам? Нет еще? Прекрасно, тогда давайте займемся делом.

Вот как он обманывает деревню, подумал Джон. Ему ли не знать свой Стоунвилл. Он понимает, что частенько любители позлословить вынюхивают для себя «пищу» чуть ли не до того, как все произойдет. И он против воли почувствовал благодарность, как будто Стив старался ради него.

Они вошли в малюсенькую комнатушку, помещавшуюся за кафе.

Стив прикрыл дверь. Это была контора, где он ежемесячно выписывал счета по бензоколонке. В комнате стоял простой деревянный стол, несколько стульев, телефон на столе и старая кушетка.

– Садитесь, ребята. Располагайтесь как можно удобнее.

Стив поставил Линдин чемодан на пол и опустился на кушетку, Гордон Мерленд предпочел стоять с важным видом. Джон сел на стул.

Стив курил сигарету, наблюдая за Джоном. Выражение его лица оставалось совершенно неуловимым.

Враждебное? Или нет? Знал ли он больше, чем хотел показать? Или ничего не знал?

– О’кей, Джон. Давай послушаем. Пока не касайтесь вашей ссоры с Линдой. Расскажите, что произошло, когда вы вернулись из Нью-Йорка?

Джону пришлось снова изложить все те факты, которые даже молодым Кейри, его друзьям, показались неправдоподобными и фальшивыми.

Когда он рассказал об уничтоженных картинах, Гордон перебил его:

– Чтобы Линда порезала ваши картины? Но это просто невозможно! Линда…

– Никогда нельзя предугадать, что надумает рассерженная женщина! – голос Стива прервал начатую тираду. – О’кей, Джон, продолжайте.

Его глаза неотрывно смотрели в лицо Джону, но когда Джон закончил свое повествование, он обратил внимание не на него, а на Гордона Мерленда, который весь превратился в слух. Ничего не упустить. Все запомнить для Роз и поместить в книгу. Конечно, это не история, но почему бы не написать современный роман с острым сюжетом? Да, да, каприз наших прославленных мастеров. Джон почувствовал, что сквозь усталость, пробивается неудержимый гнев. Черт побери, какое отношение к данному делу имеет Мерленд?

Когда он закончил, Стив Риттер поднялся с кушетки и раздавил, свою сигарету в пепельнице, стоявшей на столе возле Джона.

– О’кей, Джон. Сколько денег она забрала с собой?

– Практически ничего, если только у нее не было таких, о которых я не знаю.

– И куда, как вы полагаете, она могла уехать? В Нью-Йорк? ’Она всегда говорила о Нью-Йорке. Кажется, у нее там полно друзей?

– Нет, – покачал головой Джон, – на самом деле она ни с кем не дружила в Нью-Йорке.

– Но это же абсурд, – вспыхнул Гордон. – У нее десятки друзей в Нью-Йорке. Она нам о них постоянно рассказывала. Она всех знает. Паркинсонов и Рей…

– О’кей, мистер Мерленд. – Снова Стив Риттер прервал его. – Вы можете думать, что вы знаете Линду, а я могу думать, что я ее знаю. Но вот Джон ее муж, не так ли?

Его глаза снова скользнули по нему.

– Но если не Нью-Йорк, Джон, тогда Висконти, вероятно? Только ведь ее родители умерли, не так ли? Нет оснований возвращаться туда.

– Да, нет, – Джон подумал, что, значит Стив обо всем знает. Она была с ним весьма откровенна.

– И у нее нет ни сестер, ни братьев. Про это она много раз говорила. – Он негромко присвистнул. – Похоже, что она сквозь землю провалилась, а?

– Похоже на то, – сказал Джон.

– Может быть, чтобы напугать вас? Вы об этом думали, Джон? Считает, что таким образом настоит на своем?

– Возможно.

– Но чемодан! – пискливым голосом закричал Гордон Мерленд. – Мы его нашли на свалке. С таким важным фактором нельзя не считаться. Если ее чемодан там, значит с Линдой что-то случилось!

– Конечно, конечно…

Стив прикусил нижнюю губу:

– Боюсь, что именно так оно и есть… Чтобы она ни планировала, но похоже, что с ней стряслась беда.

Он с ленивой грацией поднялся с дивана.

– Сейчас, Джон, самое время вызвать поисковую партию. Ну, а это уже превышает мои полномочия. Мое дело – деревенские происшествия, замки на дверях, смотреть, чтобы подвыпивший Вилл Дейри не угодил под машину, потравы в садах… Конечно, мне такая работенка не по нутру. Будем, надеяться, что с Линдой не случилось ничего серьезного. Но, Джон, вы не против, если я позвоню капитану Грину?

– Разумеется, что еще мы можем сделать?

– Вы нам ничего не забыли сообщить, а? Если да, то спешите, пока еще есть время.

Джои внимательно посмотрел на Стива, задавая себе вопрос: «Не это ли мой смертельный враг?».

– Что бы я мог знать такого, о чем я вам не рассказал?

– О’кей, Джон, о’кей!

Улыбаясь почти доброжелательно Стив положил руку на плечо Джона, а второй рукой потянулся к телефону.

– Когда приедет капитан Грин, мы пойдем к вам домой и все посмотрим.

Его глаза внимательно смотрели на Джона:

– А теперь не волнуйтесь, Джон. Мы ее отыщем. Все мы здесь Линдины друзья и мы все немножко от нее без ума, не так ли? Так что эта история касается нас в такой же Степени, как и вас, Джон.

Глава 10

Гордон Мерленд собрался было с ними вызывать полицейскую поисковую партию, но Стив заставил его позвонить жене.

Приехала Роз, и чета Мерл(ендов, громко возвещая о своей любви к Линде и о своем страшном беспокойстве, отбыла.

Как только они уехали, Стив сказал:

– Ну, Джон, по всей вероятности капитан Грин приедет с минуты на минуту, так что пошли.

Он взял чемодан и, небрежно махнув своей жене, стоявшей по-прежнему за прилавком, пошел к машине. Пока они ехали через темный, казавшийся бескрайним лес, никто ни из них не проронил ни слова.

Джон перестал думать о том, что случилось с Линдой. Что бы там ни было, ничего изменить уже нельзя.

Теперь его занимало собственное положение. Он прекрасно понимал, что именно решат Мерленды, Стив, даже Кейри, как только они получат хотя бы малейшее доказательство.

Нет, больше это была не Линда, а та западня, которую она приготовила для него, петля, которая все туже и туже затягивалась вокруг его шеи.

Когда они добрались до дома, Стив подошел к двери кухни и остановился.

Он не стал ничего объяснять, но Джону и без того было ясно его поведение. Джона пока никто не обвинял и никто ничего не говорил. Но никто не имел права войти в дом до тех пор, пока там не побывает капитан Грин, официальный представитель закона, и не увидит все то, что ему положено увидеть.

Стив вытащил сигарету. Спичка вспыхнула, осветив его лицо с полными чувственными губами. В этот момент подъехала машина.

– Стив?

Три человека в форме выскочили из нее, Стив и Джон подошли ближе. Один из вновь прибывших протянул Стиву руку.

; – Здорово, Стив, как дела? Последнее время, что-то не вижу тебя на аллее. В чем дело? Стареешь?

Раздался дружеский смех, а потом совсем другим тоном:

– О’кей, где этот малый? Ты привез его сюда?

– Да, да, привез. Мистер Гамильтон – капитан Грин.

В доме было темно. Джон едва различал крупную фигуру капитана Грина, который не соизволил протянуть ему руки.

– О’кей, мистер. Войдемте в дом.

Джон первым поднялся на крыльцо, вошел в кухню и зажег свет. Патрульные топали за ним, огромные, спокойные, благодаря форме лишенные индивидуальности.

Капитан Грин не отличался благородной внешностью, физиономия у него была грубоватая с необычайно блестящими голубыми глазами. Он повернулся и принялся разглядывать Джона.

– Пропала жена, а? Стив сказал, что она оставила записку, дайте ее сюда.

Джон повел их в холл и повернул выключатель. Вид хаотически разбросанных осколков пластинок и кусков полотен, после всего пережитого за эти часы, воскресил у него мысли о том, что где-то в углу скрывается безумное существо, готовое прыгнуть на него и вцепиться ему в шею. Трое патрульных стояли, широко расставив ноги, большие, невозмутимые, привыкшие ничему не удивляться.

Стив Риттер присвистнул:

– Вот это да!

– Это сделала ваша жена? – спросил капитан Грин. ~ Да.

– Где записка?

Джон пробрался через хаос к столу. Он принес записку капитану, который взял ее своими грубыми руками и принялся читать медленно и внимательно. Потом он несколько минут разглядывал ее, прежде, чем протянуть Стиву. Тот в свою очередь прочитал ее, нахмурился и искоса посмотрел на Джона. Почему-то от этого взгляда у Джона усилилось чувство опасности.

Оглянувшись на своих подчиненных, капитан Грин заговорил ровным голосом человека, находившегося при исполнении служебных обязанностей:

– Ребята, осмотрите весь дом. Ничего не упускайте.

Потом он снова обратился к Джону:

– Где бы мы могли присесть, мистер, где нет такого беспорядка?

Джон повел их в столовую. Они сели на деревянные стулья возле стола. Капитан вынул из кармана френча блокнот и огрызок карандаша.

– О’кей, описание, мистер, рост, возраст, что на ней было надето…

И вдруг Джон не смог себе представить Линду. Потом его мозг начал функционировать нормально. Пока он сообщал всякие бессмысленные подробности, Стив Риттер поднялся, нашел пепельницу, снова сел, положив в нее свою сигарету.

Капитан Грин закончил записывать внешние данные Линды. Потом он снова взял в руки записку и принялся читать ее вслух, запинаясь на каждом слове, как будто он был малограмотным:

«Так что ищи себе другую женщину, которая станет твоей рабыней»..–.

– Похоже, что отношения между вами были довольно скверные. В записке много горечи. Она считает, что с ней плохо обращались?

Джон ясно слышал тяжелые шаги патрульных, расхаживающих наверху. Он посмотрел на собственные руки, вцепившись в край стола. Кожа на косточках побелела от напряжения.

– Это преувеличено, – сказал он. – Понимаете, моя жена не вполне нормальная. Она истеричка. И уж если быть откровенным до конца, алкоголичка. Она пьет с…

– Эй, обождите минуточку, Джон, мальчик. Задержитесь-ка тут. На секунду.

Стив Риттер смотрел на него через стол с удивлением, граничившим с растерянностью.

– Вы не забываете, что я Линдин приятель? Линда пьяница? Подумайте, что вы говорите и придумайте, что-нибудь поумнее.

Капитан Трин переводил глаза с одного на другого.

Джон сказал:

– Я старался, чтобы, этого никто не узнал, Стив. Я все время был настороже. Поэтому вы так и удивлены. Но здесь она ничего не опасалась. Когда она начинала пить, то оставалась дома.

– Фьюю!

Стив покачал головой..

– Чудеса никогда не кончаются, верно, Том?

Он повернулся к капитану Грину, теперь его скептицизм был очевиден, скептицизм и что-то еще, сигнал, быстрый, многозначительный. Грин, флегматичный, как всегда, просто хмыкнул.

– О’кей, – сказал он, – она пьяница. О’кей! Но она ушла, исчезла. Так или нет? – Его глаза неотрывно смотрели на Джона. – Да, мистер. Похоже, что вы с ней поссорились. По какому поводу, прошу сказать?

Джон рассказал ему про письмо Чарли Рейнса. Когда он говорил, чувствуя на себе взгляд двух блестящих глаз, ему показалось, что он слышит собственные слова ушами посторонних людей и понимает всю их несообразность. Человек, у которого едва хватает скудных средств, чтобы свести концы с концами, картины которого объявляются никуда не годными, вдруг отклоняет предложение в двадцать пять тысяч в год.

– Двадцать пять тысяч? – Стив Риттер снова свистнул. – Ну, парень!

Он посмотрел на капитана Грина и на этот раз капитан широко улыбнулся и ответил в тон Стиву:

– Жена вовсе не должна быть ни неврастеничкой, ни алкоголичкой, чтобы выйти из себя от подобной истории, верно, Стив? Я знаю парочку дамочек, которые не ограничились бы несколькими порезанными картинами да побитыми пластинками. Да, сэр.

Улыбка тут же исчезла и капитан обратился к Джону:

– Понял ли я правильно, что для того, чтобы иметь возможность продолжать рисовать вот такие картины, вы сказали своей жене, что отказываетесь от этого предложения?

– Правильно.

– И она рассвирепела?

– Все было куда сложнее, чем так…

– Но она рассвирепела? Как будто я не разбираюсь в сложных вопросах. Да или нет?

– Да, она была вне себя.

– И она знала, когда вы поехали в Нью-Йорк, что вы намерены отказаться от этого места?

– Да. Но ведь дело было не только в этом. Она знала, что я собирался по поводу нее проконсультироваться с психиатром.

– С психиатром? – Капитан Грин громко захохотал. – Психиатр для своей хозяйки? На том основании, что она обозлилась, когда вы отказались принять предложение в двадцать пять тысяч?

В Джоне вспыхнула бешеная злоба, но в тоже мгновение он одернул себя:

«Я должен быть спокоен. Смешно было бы ожидать, чтобы они сразу во всем разобрались. Нет, нет, это было бы наивно…»

И он сказал спокойно:

– Я уже вам говорил, что дело куда сложнее. Она была больна уже несколько лет. И никогда не соглашалась показаться врачу. Наконец, мне удалось уговорить ее посоветоваться с моим старым приятелем в Нью-Йорке, доктором Маком Аллистером,

– Ну, и видели вы этого Мака Аллистера, когда были в Нью-Йорке?

– Нет, он уехал в отпуск.

– А вы сначала не соизволили это проверить?

– Нет.

Вошли двое патрульных, у одного в руке была бутылка с джином. Они стояли на пороге, пока капитан Грин не посмотрел на них. Тогда патрульный с бутылкой сказал:

– Мы нашли ее наверху, капитан. Она была спрятана в комоде с бельем. Ящик был открыт.

– Эта бутылка, которую спрятала Линда, – пояснил Джон. – Я нашел ее, когда вернулся домой. Когда она пьет, она обычно прячет от меня бутылки.

Патрульный поставил бутылку на стол. Ни капитан, ни Стив Риттер ничего не сказали.

– А потом, – продолжал второй патрульный,–-мы нашли вот это, капитан, возможно, это ерунда, но открытка лежала на полу в спальне.

Он протянул капитану открытку от Мака Аллистера.

Капитан Грин прочел ее и снова взглянул на Джона:

– Этот Мак – случайно не доктор Мак Аллистер?

– Да, он.

Круглая физиономия капитана показала, какое огромное значение он придает сделанному выводу:

– Судя по штемпелю можно сказать, что открытка послана пять дней назад, так что вы получили ее до своего отъезда в Нью-Йорк и прекрасно знали, что доктора дома не застанете?

– Нет, – сказал Джон, думая с отвращением, что приходится все вытаскивать на свет Божий. – Я эту открытку не получал, отыскал лишь после моего возвращения. Линда спрятала ее туда же, куда и бутылку с джином. Она всегда панически боялась всего, что связано с Маком, потому что он врач. По всей вероятности, она изъяла открытку из…

Его голос звучал все тише и тише, не хватало ни сил, ни энергии объяснять про эти запутанные отношения при полном непонимании тех, кто его слушал.

Капитан, молчавший до сего времени, спросил патрульных.

– Что еще?

– Может быть, я могу вам кое-что показать в холле? – спросил один из них.

Капитан тяжело поднялся со стула и вышел из комнаты. Джон всем своим существом начал ощущать присутствие Стива Риттера, сидящего против него за столом. Непроизвольно он встретился с ним глазами. Физиономия Стива в ту же секунду расплылась в широкую улыбку:

– Парень, – сказал он, – ой, парень!

Вскоре капитан Грин возвратился. Он остановился в дверях, почти полностью загородив собой вход.

– Эта записка, она ее напечатала?

– Да.

– Нет подписи, ничего. Все напечатано.

– Точно.

– Она много печатает.

«Осторожнее, – подумал Джон. – Не говори им про машинку». Но тут в нем внезапно вспыхнул гнев. К чёрту их всех! Почему он ведет себя так, будто в чем-то виноват? Расскажи им правду. Правда является единственной солидной надежной основой. Если только он начнет лгать, этот кошмар никогда не кончится.

– Нету– ответил он, – фактически, это моя машинка. Она обычно находится в студии. Должно быть, Линда ее принесла сюда.

– Значит, она сходила в студию за машинкой, принесла ее сюда, напечатала и даже не подписала? И однако же, как только что мне показал Джим, рядом на столе были чернила и перо, ведь куда проще записку написать от руки. Как вы сами считаете?

Сейчас Джона поддерживал один только гнев, больше ничего. Почувствовав, что ему необходимо подбодрить самого себя и разорвать паутину подозрений, он сказал:

– Я не печатал этой записки. Если вы на это намекаете, почему не сказать начистоту? Я не печатал этой записки..

И вдруг он почувствовал, что не только не разорвал опутавшую его сеть, но, наоборот, сделал неверный ход.

Потому что такие вещи нельзя говорить первому. Никто, даже Мерленды, не смогли высказать то, что вертелось у них на языке. А он поставил сам все точки над «и».

Больше никто не притворялся, не старался сохранить формальную вежливость. Капитан Грин подошел вплотную к Джону и спросил грозным тоном:

– О’кей, мистер. Где ваша жена?

– Я не знаю.

– Это вы напечатали записку?

– Я уже говорил, что нет.

– Вы разбили пластинки?

– Нет.

– Вы положили бутылку с джином в комод с бельем?

Поток вопросов прекратился так же внезапно, как начался. С минуту капитан стоял, возвышаясь над Джоном, яростно глядя на него сверху вниз. Потом, повернувшись на каблуках, он вернулся к столу и снова выхватил блокнот.

– О’кей, когда вы уехали в Нью-Йорк?

– Вчера дневным поездом. Со мной ездил Бред Кей-ри, возвращались мы тоже вместе.

– Когда вы были в Нью-Йорке, вы заходили к тому парню по поводу работы?

– Да.

– Имя и адрес?

Джон сообщил, капитан все записал в свой блокнот.

– Вы ночевали в Нью-Йорке?

– Да. В том же отеле что и Бред Кейри. Справьтесь у него, если угодно.

Джон назвал отель, капитан и это записал.

– Вы вернулись сегодня вечером поездом?

– Точно. С Бредом.

– Вы рассказали нам все, что вам известно?

– Да.

– О’кей.

Капитан Грин захлопнул блокнот и посмотрел на Стива.

– Я сообщу сейчас же по телефону. Если никаких сообщений до утра не поступит, поисковые партии утром прочешут лес. Озеро тоже. Озеро лучше пройти неводом или драгой. Стив, это ты можешь организовать сам. Мобилизуй всех парней в деревне.

– Разумеется.

Стив все еще смотрел на Джона, недобрая усмешка кривила его губы.

– Недостатка в волонтерах не будет. В Стоунридле мы все сходили с ума по Линде. Все без исключения.

– Начинай как можно раньше, Стив.

– О’кей, Кен.

Капитан сунул блокнот в карман.

– Не стоит напрасно терять время. Нужно поскорее идти на телетайп.

Он пошел на кухню, следом – двое патрульных, потом Стив. Джон замыкал шествие.

На него никто не смотрел.

Неожиданно капитан Грин повернулся к нему лицом. Его синие глаза превратились в блестящие щелочки:

– О’кей, мистер, скажите-ка нам, что вы сделали со своей женой?

– Да, Джон, мальчик. – Дружелюбная улыбка Стива внезапно превратилась в злобный оскал садиста-врага. – Помоги-ка нам, Джон. Подумай, от скольких неприятностей ты нас избавляешь. Сколько денег мы сумеем сэкономить. Что ты сделал с Линдой утром, прежде чем отправился в Нью-Йорк и раздобыл себе алиби через Бреда Кейри?

Теперь все четверо смотрели на него, они перестали быть отдельными индивидуумами, а слились в единую глыбу настороженности, скрепленную общим недоверием к чужаку. Лишь потому, что они считали его чужим, он был виновен. Значит, его надо уничтожить.

Так вот что было основной причиной. И вот когда наступила кульминация. Не труп, запутавшийся в водорослях, ни посиневшая, рука, показавшаяся у берега озера. Шелтон, или нечто в этом роде, а то, о чем он сейчас подумал!

Негодование, возмущение Джона, опять помогли ему справиться с паникой.

– Уйдите отсюда, – сказал он спокойно. – Все до одного! Уходите!

– Ой, Джон! – Глаза Стива были широко открыты– Что за речи? Разве так говорят с друзьями?

Джон повернулся к нему. В то же время капитан Грин встал между ними, огромный, здоровенный, непробиваемый.

– О’кей, Стив. Пошли. Не дразни человека. Идем же.

Молодой патрульный, тащивший бутылку с джином, распахнул дверь. Капитан Грин, все еще державший Стива за плечо, вышел первым. Патрульные закрыли за собой дверь.

Джон стоял возле двери, наблюдая за ними. Когда полицейская машина отъезжала, он услышал смех Стива Риттера, громкий, нахальный, самоуверенный.

Глава 11

Он ничего не ел после ленча в Нью-Йорке. Хотя есть не хотелось, он заставил себя выпить стакан молока. Потом он принялся ликвидировать следы погрома. Он заставлял себя делать все очень тщательно, считая это чистым материальным убытком, не желая думать ни о Линде, ни о ее злобе, ни о ее безумии.

Его полотна спасти было нельзя. Но что касается магнитофона и проигрывателя, то там были разбиты только лампы. Некоторые пластинки оказались целыми. Он их подобрал и снова поставил в специальный столик с отсеками. Особенно он любил магнитофонные записи. Магнитофон он купил сравнительно недавно, и у него было всего лишь семь или восемь полностью записанных бобин с музыкой, услышанной им по радио. Он принялся их разыскивать среди обломков пластинок и кусков холста и нашел все, кроме самой последней с увертюрой Мендельсона. Возможно, она валялась в каком-нибудь углу, под кушеткой или на стуле, впрочем, это не столь важно. В таком виде они были бесполезны, изорванные на куски, безнадежно спутанные. Чтобы их реставрировать понадобились– бы часы кропотливой работы. Он отбросил в сторону комок лент. Легче будет сделать новые записи. После этого он принялся выносить остатки пластинок, аккуратно все это складывая возле стены студии.

Его жизнь за несколько часов изменилась настолько кошмарно, что ему с трудом удавалось представить, как все это было до поездки в Нью-Йорк, точно так же, как он просто не мог себя заставить думать о Линде.

Она ушла и своим уходом ввергла его в ад. Только это теперь и имело реальное значение. Линда спровоцировала этот горячечный бред, который только что завершился кульминацией, когда в дверях его дома стояли Стив и трое патрульных, зловещие, кошмарные фигуры, единые в своем стремлении уничтожить его.

Что вы сделали со своей женой?

Он стоял у студии, вглядываясь в призрачные стволы яблонь, в громаду чернеющего леса. Заухал филин, закричала сова странным получеловеческим голосом. И тут он понял, что не сможет возвратиться в дом. Дом олицетворял Линду, безумие, опасность, которая поджидала его, чтобы обрушиться на него и раздавить. В доме он просто не сможет дышать.

Он вошел в студию, разделся и бросился ничком на кушетку. И думал, что возможно сейчас по телетайпу передается описание Линды. И еще о Стоунвилле. Стоунвилл превратился теперь в его Врага. Люди еще не спали. Старухи шептались по углам: «А вы слышали?..» Юношей и девушек, возвращающихся с поздних прогулок, встречали матери и отцы: «Вы слышали про миссис Гамильтон?» А в центре всего этого Стив Риттер с его притворной дружеской улыбкой, ходивший из дома в дом и созывающий добровольцев для организации поисков Линды.

– Что ты скажешь о несезонной охоте, парень? Ну, да, большая охота, охота на Линду Гамильтон… Ты не слыхал? Она же ненормальная и пьяная разгуливает по лесам. Во всяком случае, так говорит ее муж. Спокойнее, парень, спокойнее… Джон Гамильтон убил ее? Симпатичный такой, тихий художник убивает свою жену?.. Такие вещи, парень, не следует говорить в присутствии полицейского офицера… Это же клевета, вот что это такое. Раз Джон говорит, что она алкоголичка и сумасшедшая и разгуливает где-то в лесу, значит так оно и есть.

Вскоре он заснул. Во сне за ним по лесу охотился Стив Риттер, бегая сразу на четырех конечностях, как гончая.

Джон просыпался с трудом, смутно сознавая, что его кто-то зовет. Он открыл глаза. Комната была залита солнечным светом. Секунду он не мог сообразить, где он находится. Потом понял – студия. И сразу же все вспомнил.

– Эй, Джон, Джон! Покажись, где ты, Джон? Парень?

Это был зычный голос Стива Риттера, притворно шутливый и поэтому особенно неприятный. Голос сновидений Джона…

– Эй, Джон, ты хочешь, чтобы мы вошли поднять тебя?

Он соскочил с кушетки. В студии у него имелась пара старых синих джинсов, которые он надевал, когда писал картины. Он пошел к вешалке, где они всегда висели.

Их там не было. Пришлось надевать брюки от городского костюма и заодно пиджак.

Через пару минут он вышел из студии. Группа из семи-восьми человек, одетых в рабочие штаны и рубахи, стояла, повернувшись к нему спинами, и глазела на дом.

В центре возвышалась широкоплечая, мускулистая фигура Стива Риттера.

С ними была собака, лохматая белая псина с рыжим хвостом. Пес заметил его и пошел к нему навстречу, заливисто лая. Все моментально повернулись и замерли, молча глядя– на него. Он еще не полностью проснулся и потому легко поддался чувству панического страха. Они непременно найдут Линду. Нет, они уже нашли ее труп и явились, чтобы расправиться с ним. Но тут же взяв себя в руки, он сообразил, что это была просто поисковая группа.

Люди продолжали стоять посреди лужайки, у некоторых из них были пакеты с завтраком. Когда он подошел к ним, никто не шевельнулся, только Стив Риттер осклабился:

– Эй, Джон, ты спал в студии? В доме-то одиноко, а?

Да, во сне Джон совершенно правильно оценил угрозу, таящуюся за этим дружески улыбающимся фасадом.

– Ну, Джон, по всей вероятности, ты знаешь всех этих ребят?

Стив Риттер кивнул в сторону шеренги мужчин, некоторых Джон действительно видел.

– Они все были настолько любезны, что предложили свои услуги, не считаясь со временем. Это лишь одна из поисковых групп. Мы пришли за тобой, Джон. Решили, что ты тоже захочешь пойти с нами. В конце концов, ты наверняка очень переживаешь и хочешь как можно скорее найти Линду?

Один из «добровольцев» сплюнул в сторону.

Их обветренные и сильно загорелые лица с бесцветными глазами внимательно следили за ним, по их физиономиям нельзя было догадаться, о чем они думают.

– Значит, нет никаких новостей? – спросил Джон.

– Нет, парень. Боюсь, что нет. Телетайп молчит.

Стив Риттер подтянул свои голубые джинсы.

– Ладно, ребята, пошли. Пора и за дело. Хотя, одну минуточку. Джон, ты завтракал?

– Это не имеет значения.

– Не имеет значения? Еще как имеет! На пустой желудок и дело-то не делается. Верно я говорю, ребята?

Стив Риттер повернулся к остальным:

– Он должен приготовить себе кофе или что-нибудь другое.

Все мужчины осклабились. Один из них засмеялся, но сразу же замолчал.

– Конечно, Стив, конечно. Пусть себе выпьет чашку кофе.

Стив Риттер подошел к Джону и обнял его за плечи:

– Иди-ка на кухню и приготовь себе что-нибудь. О нас не беспокойся, приведи себя в норму. Нам придется долго бродить по лесу. Так что ты о нас не думай, мы тебя подождем.

Собака вновь залаяла. Кто-то запустил в нее палкой. Все еще обнимая Джона, Стив повел его на кухню. Все мужчины наблюдали за этой сценой. Когда они приблизились к порогу кухни, Стив оставил его одного. Одновременно все парни опустились на траву.

Джон сварил себе кофе и пару яиц. Почему бы и нет? Он должен поесть. С лужайки до него доносилось бормотание и неясный смех членов поисковой группы. То и дело начинала лаять собака.

Покончив с едой, он вышел на крыльцо.

Все дружно поднялись и выстроились в каре.

– Ну, Джон? – спросил Стив, – ты поел? Чувствуешь себя лучше?

– Все в порядке.

– Вот и прекрасно. В конце концов ты здесь должен распоряжаться. Только ты знаешь, как вела себя Линда, когда напивалась. Она ушла из дома с чемоданом, как ты думаешь, куда она могла пойти?

Насмешка в его голосе была завуалирована, но парни сразу отреагировал на нее. Кто-то фыркнул, кто-то громко засмеялся. Они даже немного ослабили свое напряжение. Теперь дело было не только в одном Стиве, конечно, он задавал тон, но они все включились в эту игру. Для них поиски живой Линды были фарсом, но они с удовольствием ломали комедию, чувствуя себя сильными, безжалостными котами, которым любо помучить жалкого мышонка, пока в нем теплится хотя бы искорка жизни.

– Так куда же, как ты думаешь? – продолжал Стив. Его глаза торжествующе уставились на Джона, а рука медленно обводила лес.

– Сюда? Или, возможно, туда?

Он ткнул пальцем на дорогу.

– Конечно, если учитывать, что чемодан нашли на свалке, ее надо было бы искать на болоте возле озера, но это район действий другой партии. Им поручено прочесать те места. Может быть, назад в лес, а?

Он повернулся, советуясь с остальными.

– Куда, ребята, как вы считаете? Начнем вот с той рощи, за домом, ладно?

– Конечно, Стив, ты тут босс.

Один из парней подошел к грядке с циниями и теперь глядел через открытую дверь в студию.

– Ребята, посмотрите-ка на эти картины. Их тут десятка четыре, не меньше!

– О’кей, ребята, – крикнул Стив, – хватит валять дурака, пошли!

Они двинулись вниз с холма, перешли через ручей и углубились в лес.

Как только начались поиски, Стив стал важен и серьезен, как командир роты. Он расставил людей на одинаковом расстоянии и приказал им осматривать каждый дюйм, заглядывать под каждый кустик.

Лес не очищали множество лет, под старыми толстыми деревьями там и тут появлялся молодняк; коряги, пни, поваленные стволы, заросли кустарника – все это страшно затрудняло их задачу. Солнечный свет с трудом проникал сюда. Сырой, чуть прелый запах леса, который так любил Джон, который у него ассоциировался с детьми, на этот раз казался невыносимым.

Нет, эти люди искали не живую Линду и даже не ее тело, зарытое под каким-то кустом. Охота шла за ним самим. Хотя он формально считался участником поисковой партии, на самом деле был добычей, которую они рассчитывали рано или поздно схватить.

Через несколько часов Стив скомандовал перекур и завтрак, и переутомленные парни разлеглись на траве. Все закурили, но никто не шутил и не разговаривал.

Потом Стив сказал:

– О’кей, парни.

И поиски продолжались снова.

Было уже почти четыре часа, когда они закончили круг и снова вышли к Арчертаунской дороге в нескольких сотнях ярдов от дома Джона. Отсюда до дома протянулся луг, кое-где поросший кустарником, между деревьями виднелась коричневая черепичная крыша. Все устали и Стив повел группу напрямик.

Джон подумал, что по крайней мере подходит к концу эта часть кошмара. Но кто знает, может быть другие поисковые партии на болоте или озере…

Впрочем, когда они вернутся к дому, Стив позвонит» и они все будут знать.

Собака бежала впереди, уткнувшись в землю носом, из высокой травы торчал лишь рыжий хвост.

Внезапно, этот хвост замер, собака напряглась и тут же залилась отрывистым лаем. Все люди бросились вперед. Джон побежал вместе с остальными, чувствуя, что у него сейчас сердце выскочит из груди. Они одновременно добежали до собаки.

Стив Риттер протолкался вперед. Он стоял, глядя вниз, остальные толпились вокруг.

Джон тоже заставил себя взглянуть, мысленно готовый увидеть что-то кошмарное. Но это всего лишь был выжженный круглый участок, посреди которого было что-то непонятное. Обгорелый материал, какая-то вещь.

Стив Риттер высоко поднял этот предмет в воздух, и Джон тут же узнал свои синие рабочие джинсы, которые он сегодня искал в студии.

Это казалось невозможным. Злой рок преследовал его. А если это сделано специально, чтобы сфабриковать дело против него?

И тут в голове у Джона мелькнула совершенно новая идея. Если джинсы сожгла не Линда, тогда…

Как будто подчиняясь команде, все опустились кружком на траву. Стойл один Стив Риттер, потряхивая остатками джинсов.

– Кто-то сжег на вашем участке эти синие джинсы, Джои. На них видны следы краски, красной, голубой, зеленой. Такую краску используют только художники для своих картин… Что ты думаешь, Джон? Кому бы это вздумалось сжигать на вашем участке эти штаны, а? По размеру они вроде бы годятся тебе, а?

Он замолчал. Наступила мертвая тишина.

Один из парней крикнул:

– Пусть-ка он примерит, годятся ли они ему!

– Верно, Стив! Пусть примерит!

Джон почувствовал, что ему надоело развлекать Стива и его подручных. Он спокойно сказал:

– Это мои джинсы. Я их искал сегодня утром в студии, По-видимому кто-то принес их сюда.

– Ах вот как, Это твои джинсы? Ты это признаешь?

– Пусть он их примерит, – гоготали парни. – Стив, слышишь!

– Хватит! – крикнул Джон. – Я сказал, что они мои. Представление окончено.

Наступила жуткая тишина. Стив, почувствовав, что они перестарались, сказал:

– О’кей, ребята, дело сделано. Можете идти по домам, все…

Видимо и «ребятам» стало неудобно, потому что они молча поплелись через луг к тому месту на дороге, где оставили свои машины.

Стив приподнял остатки джинсов:

– Это я передам капитану Грину. Наверное, он удивится…

Стив опять заговорил шутовским тоном, но увидев злое лицо Джона, поперхнулся и сделал вид, что что-то разглядывает на ткани.

А Джону снова припомнились слова Линды:

– Это как болезнь… Швырни-ка ты ему это в физиономию, – ты был любовником моей жены. Ты ее убил. А теперь стараешься спихнуть это преступление на меня.

Но нет, это неверно. Стив не был любовником Линды. Эта ложь была порождена ее опьянением. И зачем вообще говорить об убийстве? Почему убийство приплелось к данному делу? Это было ни чем иным, как провокацией Врага!

Джон почувствовал какое-то холодное безнадежное спокойствие. Важны только факты, только правда. Придерживаться во всем правды. Только правда… Это единственное оружие, при помощи которого ему удастся выбраться из западни.

– Я уже вам сказал, что ничего не знаю про эти джинсы, кроме того, что они взяты из моей студии. И я полагаю, пришло время повторить, я ничего не знаю о Линде. Мне известно не больше, чем вам, что с ней случилось.

– Не больше, чем мне?

Губы Стива растянулись в глуповатой притворной улыбке:

– Возможно, Джон, оно и так. Возможно, тебе известно не больше, чем мне или лее всем этим парням из Стоунвилла. Возможно, нам всем известно одно и тоже.

Он слегка дотронулся до локтя Джона:

– О’кей, Джон, мой мальчик. Думаю, что сегодня ты не увидишь капитана Грина. Но как только он получит ответ из лаборатории в отношении этих джинсов, он свяжется с тобой и все тебе сообщит. Это вполне естественно.

А пока – сиди дома, и начинай рисовать новую картину. И перестань переживать. А то скоро придется тебя показывать психиатру. Тем более, что и причин-то для волнения нет. Линда в скором времени вернется, верно?

Он заговорил противным писклявым голосом, довольно удачно имитируя Линду:

– Ох, Джон, дорогой… как я только могла такое выкинуть, написать эту ужасную записку, уничтожить все эти прекрасные картины в пьяной истерике? Ох, Джон, дорогой, прости, прости меня…

Глупо рассмеявшись, он круто повернулся и пошел прочь через луг, размахивая синими джинсами.

Глава 12

Джон вошел в дом и услышал настойчивый телефонный звонок.

Не бери трубку, подумал он. Кто бы ни звонил, это человек из той же компании, что Стив Риттер и его краснорожие, гогочущие добровольцы, устроившие потеху из его горя. Плюй на них на всех. Хотя бы на короткое время притворись, что их не существует на свете.

Но пронзительный телефонный звонок не умолкал. И вдруг у Джона мелькнула мысль, а вдруг это Линда? И он схватил трубку.

Гудящий мужской голос спросил:

– Алло! Кто это? Мистер Гамильтон?

– Да.

– А, Гамильтон. Это Джордж Кейри.

Это было неожиданностью, потому что вне всякого сомнения, Джордж Кейри возглавлял список тех, для кого он стал парией.

– Да, мистер Кейри?

– Очень вам соболезную по поводу пропажи вашей жены! Очень сожалею. Странная история!

Голос звучал сухо и неубедительно, как будто мистер Кейри считал своей прямой обязанностью сказать несколько слов, как это подобает воспитанному человеку, но делал это помимо своей воли.

– Как я понял, ее разыскивают? Мне думается приняты все необходимые меры, не так ли?

– Да.

– Я звоню вам напомнить, что митинг созывается сегодня в восемь часов. Я понимаю, что сейчас вам не до того, но с другой стороны… Вы, как местный житель… наверняка заинтересованы в том…

Он еще долго и нудно распространялся о красотах северного берега. Сначала Джон только удивился, потом его возмутила неделикатность старика. Возможно они и правы, предполагая, что он убил свою жену, но лишний голос – это лишний голос, так что не надо быть особенно щепетильным.

Прежде чем он успел что-то сказать, мистер Кейри закончил:

– Так что я хочу, чтобы вы знали, что мы на вас рассчитываем.

И повесил трубку.

Джон прошел в холл и сел на диван. Не было ни негодования, ни возмущения, а только полнейшее равнодушие, апатия. Он понимал, что такое пораженческое настроение, чувство обреченности, были страшно опасны. Деревня наметила его в качестве жертвы, и он вроде бы смирился с отведенной ролью. Вокруг него все туже и туже стягивалась сеть. Сначала чемодан, теперь эти джинсы…

Может быть сесть в машину и удрать, пока не поздно?

И тут же в нем с новой силой вспыхнул гнев, прогнав апатию. Они хотят, чтобы он бежал? Да, потому что бегство подтвердило бы его вину. И тогда они имели бы полное право начать на него охоту. Почему он разрешает им внушать себе чувство вины в том, к чему он не причастен? Он ничего не сделал. И нет никаких оснований их бояться. Рано или поздно правда выяснится. Смеется тот, кто смеется последний. Так что, Стив Риттер, рано торжествовать победу. Митинг? Вот и хорошо, не надо прятаться от людей. Поезжай туда!

Снова зазвонил телефон.

Он взял трубку почти с легким сердцем:

– Джон?

Говорила Викки. Ее негромкий спокойный голос вселил в него еще большее чувство уверенности.

– Я вся киплю от негодования. Случайно услышала разговор свекра с вами по телефону. Он пытался уговорить вас сегодня отправиться на митинг, да?

– Да, он мне звонил.

– Просто не нахожу слов, чтобы выразить свое возмущение. Дело, конечно, в том, что он помешался на этом своем озере. Ему и в голову не приходит задумываться о состоянии других людей. Джон, я прошу извинения от имени всей нашей семьи. Конечно, вы не должны обращать внимания ни на какие его разговоры.

– Я поеду на митинг, – сказал Джон, придя к окончательному решению.

Он услышал, как она тихонько ойкнула от изумления.

– Но… но вы представляете их настроение? Что они болтают в деревне? Что…

– Все знаю. И именно поэтому еду. Мне нечего скрывать. Почему я должен вести себя как трус?

– Но… великий Боже, неужели вы и правда хотите противоборствовать им?

– Постараюсь…

– Да. Понимаю. Ну что ж, с Богом. Вам, быть может, понадобится наша поддержка…

Джон почувствовал необычайную радость и благодарность.

– Но, Викки, что скажет Бред?

– Не глупите, дорогой. Раз уж вы решили ехать, то Бред не захотел бы отпустить вас одного, точно так же, как и я. Приезжайте немедленно сюда. Мы перекусим немного, потом поедем.

Он принял душ, переоделся и отправился к Кейри. Удивительно, как быстро он опять обрел душевное равновесие. Ни Бред, ни Викки, не пытались высказывать ему сочувствия – просто вели себя самым обычным образом, а это помогло Джону обрести уверенность в себе.

Бред налил ему мартини, они посидели немного на открытой веранде, любуясь зеркальной гладью озера. Потом пошли обедать.

Джон не сомневался, что главную скрипку тут играла ВиКки. В Бреде было слишком много от его отца, чтобы он мог проявить такую чуткость и душевное благородство.

Они пили кофе в холле, когда до них донесся голос:

– Дорогие, вы готовы?

В комнату влетела Роз Мерленд:

– Нельзя терять ни минуты, что скажет папа Кейри, если его испытанные борцы…

Она увидела Джона. Не закончив фразу, она замерла на месте, глядя на него со смесью удивления и чисто театрального негодования.

Потом она попятилась назад, что было просто комично.

Джон поднялся с места:

– Очень сожалею, если вы планировали ехать вместе с Мерлендами…

У Бреда был несчастный вид.

Викки быстро сказала:

– Что за глупости. Мы ничего не планировали. Они заехали по дороге. Что за нелепая женщина.

Они неторопливо допили свой кофе.

Часы показывали начало девятого. Бред поставил чашку на стол и, избегая смотреть на Джона, спросил:

– Вы собираетесь ехать, Джон?

– Это самое правильное.

– О’кей, тогда мы едем с вами.

Он повернулся к Викки:

– Готова, дорогая?

Они въехали в деревню. Сгущались сумерки, кругом слышались громкие голоса, смех. Только улица была более оживленной, чем всегда, да машины выстроились длинной вереницей по обочине до самой церкви.

Кейри и Джон поставили свою машину довольно далеко и двинулись пешком к залу собраний.

И однако же, по мере того, как они приближались к главному входу, Джон почувствовал, как нарастает напряжение в нем самом, и в Кейри. Неожиданно посреди улицы Джон увидел высокого человека в полицейской форме. Стив Риттер… Они втроем подошли почти к самому входу. Бред шел на пару шагов впереди. Какой-то человек, рассказывающий что-то веселое кружку внимательных слушателей, окликнул его:

– Эй, Бред, как…

И тут он увидел Джона. Он замолчал, остальные уставились на него. Бессознательно, действуя точно так же, как те парни на лугу, они придвинулись один к другому, образовав полукруг. Их напряжение, как по закону цепной реакции, передалось всем собравшимся у входа. Постепенно все смолкло, слышно было только шуршание ног людей, приближающихся к ним. И вдруг совсем рядом кто-то ахнул, взвизгнул, раздались шепотки:

– Это он…

– Смотрите, это мистер Гамильтон.

– Мистер Гамильтон… Гамильтон…

Все это продолжалось не более секунды. Бред все еще находился впереди. Викки стояла рядом с Джоном. Бред невозмутимо двинулся, вперед, и люди расступились перед ним, уступая дорогу.

– Гамильтон… Гамильтон…

Бред быстро взглянул на Джона и пробормотал:

– Возможно, лучше было бы не ездить, а?

– Все о’кей, – ответил Джон.

– Да, – подтвердила Викки.

Они прошли через дверь и очутились в ярко освещенном зале.

Глава 13

В первый момент Джон увидел весь зал в мельчайших подробностях. Все выглядело как в кинофильме.

Противники нововведений, во главе с Джорджем Кейри и Мерлендами собрались с одной стороны, их оппоненты – с противоположной.

Зал все больше и больше заполнялся. Джон оказался прижатым к какой-то девице, которая прислонилась к одной из колонн. При виде Джона, глаза ее раскрылись от удивления, она тихо ахнула.

И сразу же все повернулись в его сторону. Наступила мертвая тишина, в которой раздавался монотонный голос местного клерка, ратующего за выгоды создания новостроек. Преисполненный важности возложенной на него миссии, старичок ничего не замечал. Он уставился в свои бумаги, и в наступившей тишине его голос звучал неестественно громко. Но наконец и до него дошло, что происходит что-то необычное.

Он поднял голову, чтобы увидеть источник предполагаемых нарушений. И увидел Джона. Челюсть у него отвисла, глаза приобрели то же выражение, что и у остальных жителей Стоунвилла.

Джон прекрасно понимал нависшую над ним опасность, но абсолютно ничего не боялся, потому что презирал всех этих людей за узость, ограниченность их мышления, за их серость, за то, что они ненавидели его, потому что по их мнению, он был – «ненормальный художник».

Опомнившись, клерк постучал по кафедре молотком, призывая, к тишине и намереваясь продолжать свою речь. Но не успел он открыть рот, как откуда-то из двери раздался мужской голос:

– У меня есть вопрос. Где миссис Гамильтон?

И тут поднялась буря:

– Где миссис Гамильтон?

– Где она?

– Где миссис Гамильтон?

Но вскоре и эти выкрики потонули в общем реве голосов. Напрасно блюстители порядка пытались восстановить тишину, люди не помнили себя от ярости, размахивали кулаками, топали, свистели, орали.

Джон взглянул на Викки и Бреда. У последнего лицо приобрело землистый оттенок. Викки же, почувствовав на себе его взгляд, улыбнулась, стараясь подбодрить. И это помогло. Точно так же как и новое для него чувство презрения к безмозглой толпе. С ними он может справиться. В этом он не сомневался.

И когда общий вопль достиг апогея, он одновременно вскинул вверх обе руки, призывая к тишине.

Эффект превзошел все его ожидания, все рты закрылись, в зале повисла настороженная тишина.

– Олл райт, – спокойно сказал Джон, – я пришел сюда не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы, а чтобы принять участие в обсуждении проблемы, которая близко затрагивает интересы всех жителей Стоунвилла. Но если кому-то хочется спросить меня о моей жене, валяйте, спрашивайте.

Они этого не ожидали. На секунду они растерялись, почти что смутились. Громким ворчливым– голосом мистер Кейри забубнил:

– Мы – цивилизованное общество, и мы…

Это все испортило. Зачинщик у двери снова выкрикнул, прячась за спины стоящих впереди:

– Где миссис Гамильтон?

Снова наступила тишина, психологическим центром которой был Джон. Он стряхнул с себя цепкие пальцы женщины.

– Я не знаю, где она.

– Он не знает… говорит, что не знает…

И снова вопрос:

– Почему чемодан с ее вещами был на свалке?

Джон повернулся в ту сторону откуда раздался голос:

– Этого я тоже не знаю.

– Почему вы сожгли свои синие джинсы?

Этот вопрос сопровождался общим ревом.

Джон сумел перекрыть его:

– Я не сжигал джинсы. Кто-то…

Ему не дали договорить. Подсознательно он почувствовал, что не все настроены против него. Кто-то с негодованием сказал: «Оставьте его в покое!»

Однако то, что мнения разделились, лишь накалило обстановку. Истеричный голос какой-то психопатки перекрыл все остальные звуки в зале:

– Мистер Гамильтон, вы убили свою жену?

Помещение превратилось в сущий ад. Какой-то человек набросился на Джона, но Бред успел его ударить первым, и схватил Джона за руку:

– Нам надо поскорее выбраться отсюда.

В запальчивости Джону хотелось остаться и затеять драку со всеми этими горластыми противниками, но он понимал правоту Бреда.

И он повернулся к двери.

Викки была совсем рядом. Поняв намерения Джона, она стала пробираться вперед. Еще какой-то тип попробовал насесть на Джона, но тот просто сбросил его с себя, даже не поворачивая головы.

Бред затерялся где-то в толпе. Тут на Джона надвинулись сразу пять деревенских здоровяков, но Викки в одно мгновение обхватила его обеими руками, уподобившись щиту.

Тогда Джон приподнял ее за локти и понес перед собой, с трудом протискиваясь через разгоряченные, потные тела.

Дверь распахнулась, и в помещение вошел Стив Риттер. Его лицо под полицейским шлемом выглядело суровым, он размахивал резиновой дубинкой. То ли сработал безусловный рефлекс «держаться подальше от полиции», то ли толпа растерялась, не зная, как станет реагировать Стив, но только в зале воцарилась относительная тишина. Бунт стих также молниеносно, как и начался.

Джон опустил Викки. Взявшись за руки, они пробирались к Стиву Риттеру. Когда они проходили мимо него, Стив посчитал необходимым подарить Джона широкой улыбкой.

– Джон, мой мальчик, вам следовало бы послушаться моего совета и оставаться дома.

– Форменное безобразие! – возмутилась Викки. – И это называется полицейский… Почему вы не появились раньше и не прекратили это самоуправство? Может быть, скажете, что вы ничего не слыхали?

Не дожидаясь его ответа, она потащила Джона в сторону, подальше от освещенного участка перед входом в зал.

– Животные! – проговорила она с отвращением. – Безмозглые скоты!

Тут к ним подбежал Бред. Воротничок его рубашки был оторван. Здесь, в тишине деревенского вечера, эти следы недавнего рукоприкладства озверелой толпы, казались невозможными.

– Я довезу вас до дома, там вы пересядете в свою машину, – сказала Викки.

В.это мгновение из зала вышли старшие Кейри.

– Викки, Бред!

Мистер Кейри тяжело дышал, лицо у него было кирпично-красного цвета. Не обращая внимания на Джона, он смотрел поочередно то на Викки; то на Бреда.

– Что вы тут делаете? Почему не заехали к нам, как мы договорились?

– Мы были с Джоном, – пояснила Викки, – а сейчас его машина возле нашего дома. Так что мы подвезем его до нее.

– Не проголосовав? Вы что, с ума сошли! Немедленно возвращайтесь назад, вы оба! Оставайтесь для голосования. Я требую этого!

– Требуете!

Викки возмущенно посмотрела на своего свекра:

– Какое право вы имеете предъявлять какие-либо требования? Это вы принудили Джона ехать сюда голосовать. И таким образом вы в равной мере с остальными отвечаете за все это отвратительное безобразие.

Мистер Кейри с минуту смотрел на нее совершенно ледяным взглядом, потом круто повернулся к сыну:

– Бред! – загремел он, – Немедленно идите назад!

Тираническая грубость его тона потрясла Джона. Он и не представлял, что Кейри-старший может до такой степени забыться. Посмотрев на Бреда и заметив его побелевшее и взволнованное лицо, он торопливо сказал:

– Почему бы вам теперь не возвратиться? Я в порядке…

– Будь я проклята, если вернусь, – в запальчивости крикнула Викки. – К черту Стоунвилл. К черту озеро Шелтон. Надеюсь, что вокруг него настроят отели на каждом квадратном футе! – Она взяла Джона под руку, второй потянула за рукав Бреда, – Идемте!

Но мистер Кейри схватил Бреда за другой рукав:

– Бред, я тебя жду!

Миссис Кейри испуганно засуетилась:

– Джордж, Джордж, пожалуйста, не устраивай сцены. Пусть мальчик поступает, как считает нужным.

С минуту Бред колебался. Потом, смущенно улыбнувшись Викки, сказал:

– В конце концов, бэби, если ты одна отвезешь Джона…

Глаза Викки сердито сверкнули, она демонстративно повернулась спиной к мужу.

– Ясно…

– Послушай, бэби, сейчас начнется голосование, а раз для папы это так важно, я…

Бред посчитал излишним продолжать. Неторопливо, с сознанием своего сыновьего долга, он вернулся следом за отцом и матерью в зал для общих собраний.

Викки же молча пошла по дороге к своей машине, за ней зашагал Джон.

Они ехали домой. Джон сидел рядом с Викки, оба молчали. Наконец Викки не выдержала:

– Иногда отец так меня выводит из себя, что я готова его убить!

И тут же добавила, как будто защищая мужа от невысказанного ею вслух обвинения:

– Бред не очень виноват. Что он может поделать, если никак не соберется с духом выбраться из-под отцовского башмака? С самого детства его учили боготворить папашу, так же беспрекословно подчиняться ему во всем, как это делает его жена. Если бы вы знали, как отвратительно быть женой такого вот папенькиного сыночка! Потому что тебе принадлежит лишь половина твоего мужа, если не четверть. А остальное – папаше.

Она бросила быстрый взгляд на своего молчаливого спутника.

Джон понимал, что за этими ее словами скрывалось стремление оправдать мужа.

– Если бы мы только могли отсюда уехать! – продолжала Викки. – Сейчас мне принадлежит по крайней мере половина этой проклятой бумажной компании, которую я могу продать в любой момент. Иными словами, материально мы абсолютно не зависимы от стариков. Так что мы спокойно могли бы забыть про эту дыру и зажить самостоятельно в более культурном и интересном месте. Но Бред никогда на это не согласится, во всяком случае, пока жива, его мать. Он говорит, что мы не можем заставить ее нести на плечах все бремя. Бремя! В действительности он отнюдь не считает своего отца бременем. Он без ума от него самого и от старинного семейного дела, которым занимается их род. Очень трогательно, но мне…

Она внезапно замолчала.

– Простите, Джон. Я выбрала совершенно неподходящее время для того, чтобы изливать вам свою душу. Скажу одно: вы были просто поразительны! Честное слово, иначе не скажешь!

– Ну, что вы, я не мог их сдержать, не смог с ними справиться.

– Мерзкие крысы! И этот Стив Риттер, он самый отвратительный из всех. Начал-то всю историю именно он, со своими смешками, намеками, шепотками… В чем дело, Джон, почему он так настроен против вас?

«Я не хочу, но это сильнее меня… Это как болезнь…»

– Не знаю, мне думается, что они все против меня, потому что они не привыкли к такого рода людям. Что-то во мне вызывает у них подозрительность. И потом, как я полагаю, Линда-

Нет, даже с Викки он не мог говорить о Линде. До самого дома они ехали в полном молчании.

Он посоветовал ей остаться дома, но она, была упряма, продолжая свое мысленное сражение с деспотичным свекром и мягкотелым супругом. Он не должен возвращаться один, сказала Викки. Она настояла на том, что проводит его на машине и зайдет к нему в дом выпить. И только когда они сидели в креслах с наполненными бокалами Джон понял, как это было важно для него вернуться в дом не одному. Значит, нашлось такое создание, которое может посидеть в его доме и выпить с ним бокал коктейля.

Она оставалась– недолго. Допив свой бокал она поднялась:

– Мне нужно успокоить беднягу Бреда, вы не представляете, как на него действуют такие сцены с отцом… Он чувствует себя зверем, попавшим в ловушку, связанным по рукам и ногам, лишенным всякой самостоятельности. Я не могу его даже винить.

Она протянула ему руку. Когда он ее от души пожал, а потом поцеловал, ее неправильное, странное, доброе лицо засветилось застенчивой, почти смятенной улыбкой.

– Могу ли я вам кое-что сказать, Джои?

– Конечно.

– Боюсь, что вам это покажется глупым, почти оскорбительным. Но вплоть до сегодняшнего дня, когда Мерленды и все остальные кругом говорили такие вещи… Я не была уверена. Я колебалась, вроде Бреда. Какая-то часть во мне думала: может быть они правы? Возможно он и правда…

Она замолчала забрав у него свою руку:

– Но теперь все иначе. Теперь я вам верю.

Она перешагнула через порог, но потом снова обернулась:

– Я имею в виду и Линду тоже. Я уверена, что она вела себя именно так, как вы нам тогда рассказали. И представляю, что за кошмарная у вас была жизнь. Я вами восхищаюсь. У вас столько выдержки и такая железная воля, о которой я лично и мечтать не могу. Так что, что бы ни случилось, я хочу сказать, что если что-то может еще произойти с вами, и если я вам понадоблюсь… Ну, спокойной ночи, Джон.

– Спокойной ночи, Викки.

Он следил, как она торопливо идет через лужайку к машине. Она уехала, единственная его связь с добрыми людьми, и его снова стало охватывать ощущение горячечного бреда.

Он находился один в большом доме, а вокруг стягивалась огромная невидимая сеть.

Вот уже несколько часов он жил, предполагая, что Линда умерла. Сейчас это чувство переросло в уверенность. И оно отравило атмосферу всего дома, как будто где-то совсем рядом лежал ее труп.

Джон прошел в ванную. Полотенце, которым он вытирался днем, когда принимал душ, все еще лежало на полу возле ванной. Он автоматически наклонился, чтобы положить его на место. И тут он обратил внимание на зубные щетки. Господи, он же заходил в ванную раньше. Как же он мог упустить такую важную деталь?

Линдины зубные щетки всегда стояли с левой стороны от зеркала, а его – с правой. И вот теперь все Линдины щетки находились на месте, а его собственные исчезли..:

В таком случае, не Линда укладывала в тот день чемодан. Кто-то пробрался в спальню, взял чемодан, затолкал в него Линдины платья, забежал впопыхах в ванну, схватил первые попавшиеся щетки, пасту, полотенце… Вот и выходило, что записку печатал кто-то другой, не Линда, он же уничтожил его картины, разбил пластинки:..

Он сел на край ванны. Голова болела. Разве теперь он не знал наверняка? Разве это не доказательство, что Линда была убита, а все остальное подтасовано, ловко и находчиво, чтобы ответственность за преступление пала на него!

Постепенно перед ним забрезжил рассвет. Надо позвонить капитану Грину. Рассказать ему о зубных щетках. Это докажет его невиновность. Даже капитан Грин поверит, что Линда никогда бы не спутала свои щетки с чужими.

Ну действуй же, действуй!

Однако надежда исчезла так же быстро, как и появилась. Каким образом он сумеет доказать, что остались Линдины щетки, а не его? Ему припомнилась разъяренная толпа в зале, уверенная, что он – убийца. Такого же мнения придерживался и капитан Грин. Разве он станет слушать про какие-то зубные щетки?

Джон не вернулся в спальню, а устроился в холодной комнате для гостей, упрямо прогоняя от себя образ убегающей от кого-то Линды, ее лицо, искаженное от ужаса…

Он попытался думать о Викки. А когда из этого ничего не получилось, переметнулся на мысли о детях. Но воспоминания об Анжеле, брыкающейся и вопившей в его руках: «Ты побил свою жену!», испортило даже это. Джон ясно представил себе свои синие джинсы в криминалистической лаборатории. Люди в белых халатах разглядывали их под микроскопом.

Прозвучал в ушах голос Стива Риттера:

– Если на этих штанах есть хотя бы маленькое пятнышко…

Когда, наконец, Джон заснул, Стив снова охотился за ним в лесу, но на этот раз он был не один. Все население Стоунвидла гналось за ним, продираясь сквозь кусты, улюлюкая и завывая по собачьи.

Что ты сделал со своей женой?

Глава 14

Он проснулся внезапно: ему показалось, что его позвала Линда. Взглянув на часы, он поразился: уже двадцать минут одиннадцатого! Но, с другой стороны, куда ему торопиться?

– Джон!

Кто-то звал его тоненьким, едва различимым голоском. Еще не совсем проснувшись, он снова подумал: неужели Линда? Он вскочил с кровати, сердце у него бешено стучало.

– Джон… Джон…

Он подбежал к окну. Возле кухонной двери в кустах сирени стоял велосипед, а у двери – маленькая фигурка с темными косичками. Эмили Джонс.

Почувствовав необычайную радость, он закричал:

– Входи!

Торопливо накинув на себя халат, он спустился в кухню, открыл дверь и впустил Эмили, стоявшую на ступеньках. У нее в руках была пачка писем, щеки разгорелись, глаза блестели.

– Я привезла тебе почту, Джон. Мама не знает. Я тихонько проскользнула на почту, вынула их из твоего ящика и привезла.

– Спасибо, Эмили.

Джон забрал у нее письма и положил их на баллон со сжатым газом, стоявший около двери.

– И… и я приехала сказать тебе, чтобы ты не ходил в деревню. Вот почему я так спешила. Боб Силли и Джордж Хэтч, и все эти дяденьки… они говорят, что в следующий раз, когда ты появишься, они до тебя доберутся. Что не должны были отпускать тебя вчера вечером, так они говорят. Я сама все это слышала. Они говорят, что не станут дожидаться патрульных. Это вовсе не дело каких-то чужих военных. Стоунвилл сам разберется, что к чему… Они говорят…

Неожиданно она обвила его за шею обеими руками и заплакала:

– Как я их всех ненавижу!

Ее тоненькое тело дрожало. Он нежно погладил ее по голове:

– Все хорошо, Эмили. Они так говорили, но от слов до дела очень далеко.

– А Анжела, она такая же скверная, как и другие. Как мама и другие женщины. Они твердят, что это сделал ты. Говорят, что ты убил миссис Гамильтон.

Она подняла к нему заплаканное личико:

– Но ведь ты ее не убивал, правда? Я знаю, что нет.

– Нет, Эмили, я не имею ни малейшего представления, где она может быть.

– Тогда почему они такое говорят? Почему люди такие злые? Такие отвратительные?

Обнимая ее за худенькие плечики, он провел ее на кухню.

– Я дам тебе чего-нибудь попить. Ты наверняка устала, после такой дороги.

– Нет, нет…

Она отодвинулась от него с подавленным рыданием.

– Не теперь. Сейчас, когда у меня такое настроение, мне надо побыть одной.

Она побежала к своему велосипеду, села на него и посмотрела на Джона черными печальными глазками:

– Когда это пройдет, я возможно приеду еще раз. Если ты захочешь, я у тебя все приберу, приготовлю тебе и все такое… только не сейчас.

Снова раздалось приглушенное рыдание, но она уже яростно нажимала на педали, ее черные косы развевались по ветру.

С минуту Джон стоял, глядя вслед девочке. Когда она завернула за угол дома, он опустился на крыльцо и стал искать в кармане сигареты. Их не было. Ему пришлось подняться и зайти в кухню. В глаза бросились письма на баллоне с газом. Он забрал всю пачку и снова вышел на крыльцо.

Первое, что он заметил, это долгожданный номер «Художественного обозрения».

С критикой, этого журнала он считался, поэтому с нетерпением перелистал страницы. Ага, вот и статья о его выставке, она оказалась длинной и против ожидания хвалебной.

…Возможно эта выставка не была большим шагом вперед. Но среди представленных работ имелось несколько поразительных полотен, которые потрясли автора этих строк и свежестью восприятия, и глубиной философского подхода к окружающим явлениям. Мы уверены, что в лице Джона Гамильтона Америка имеет воистину великого художника, что налагает на нас…

В первую минуту он не испытал ничего, кроме огромной радости. Но почти сразу он подумал о злой иронии судьбы, которая преподнесла ему лавровый венок в самый неподходящий момент.

В конце концов, чем ему теперь могла помочь эта хвалебная статья?

Джон отбросил в сторону журнал и принялся за письма. То были счета из местных магазинов: за хлеб, молоко, мясо, овощи, счет от риттеровской бензоколонки. Этот конверт начисто уничтожил остатки приятного настроения, вызванного «Художественным обозрением.

Ему представился Стив Риттер, пишущий счет в своей тесной конторке. Когда? Вчера? После того, как были закончены поиски? До того, как он отправился регулировать движение перед зданием городского митинга?

Один из счетов был прислан из магазина строительных материалов в Питсфилде. Он не мог припомнить, чтобы когда-нибудь заглядывал в этот магазин. По-видимому, там что-то покупала Линда…

Надорвав конверт, он вытащил счет. Сверху было написано его имя и адрес. Ниже значилось:

29 августа. 3200-фунтовых мешка готового к употреблению цемента по 1.95–5.85 / 6.64 +1 мастерок

С минуту он сидел, недоуменно разглядывая счет – 29 августа? Это же– было на следующий день, после празднования дня рождения Викки, когда он уехал в Нью-Йорк. По он вовсе не покупал никакого цемента…

Ему снова стало трудно дышать, возвратилось ощущение ночного кошмара. Цемент? Сиреневый куст дрожал под ветром удивительно неестественно. На лужайке прыгали скворцы. Они выглядели куда больше обычных. Джон не мог отвести от них глаз, пока ошг полностью не скрылись в траве. Тогда он вскочил с крыльца, вбежал в дом и вызвал по телефону магазин стройматериалов.

Ему ответил раздраженный женский голос. У него дрожали руки, он с трудом удерживал трубку.

– Говорит Джон Гамильтон из Стоунвилла. Я только что получил счет за товары, которые я не заказывал. Могу ли я поговорить с кем-нибудь по этому поводу?

– Одну минуточку, сэр.

Изменился ли ее голос? Вне всякого сомнения она, как и все остальные, теперь знала это имя: Джон Гамильтон.

– Сейчас справлюсь. Обождите у телефона.

Он слышал, как простучали ее каблуки, их цокот показался Джону слишком громким и нереальным, совсем, как огромные скворцы, на лужайке. Наверное, все люди так вот себя чувствуют, когда перестают владеть собой, звуки и предметы теряют свои обычные пропорции.

– Алло?

Теперь у телефона был мужчина.

– Это Джон Гамильтон.

– Да, знаю. Мне сказали.

– Я только что получил счет на товар, который я никогда не заказывал. И решил проверить.

Наступила долгая тишина. Потом снова заговорил мужчина.

– Извините, мистер Гамильтон, но мне кажется, что этот счет совершенно правильный. Я сам оформлял заказ.

– Вы? Когда?

– По телефону. Вы мне звонили утром около девяти.

– Нет, я вам и не думал звонить.

– Джон Гамильтон из Стоунвилла, такое мне было названо имя. Мистер Гамильтон мне сказал, что, ему нужен цемент, чтобы строить плотину на ручье, где устроена купальня для детей. Я сказал, что для этого подойдет простой цемент, но он настаивал из готовой смеси, причем, предупредил, что смесь ему нужна немедленно. В девять часов как раз шла машина в том направлении. Она всегда курсирует по вторникам на склад и обратно. Я сразу погрузил мешки. И вы… и он предупредил, чтобы мешки ему домой не завозили, так как его там все равно не будет, а сбросили на повороте дороги у излучины ручья.

И тут Джону показалось, что опутывающая его сеть стала видимой; она затягивала его, черная, хитроумная, смертельная, как паутина гигантского паука. У излучины реки. Иными словами, вниз по дороге к дому Фишеров, куда он ни разу не заглядывал после возвращения из Нью-Йорка. И куда не дошла поисковая партия, потому что Стив рассердился на своих парией и отослал их домой.

Ему необходимо было что-то ответить, человек этого ждал на другом конце провода. Подсознательно Джон чувствовал, что в невидимом собеседнике таится ужасная опасность, но он не мог придумать ничего такого, что хоть сколько-нибудь улучшило бы его положение.

– Это был не я, – выдавил он с трудом, – просто вам позвонил кто-то другой и назвался моим именем. Я такого распоряжения не давал.

Он уронил трубку. Телефон теперь потерял значение, как впрочем и все остальное, кроме излучины ручья.

Джон, помчался наверх, надел– на себя тот костюм, в котором он был накануне, выскочил из дома и со всех ног побежал, не разбирая дороги, к тому самому месту на шоссе, которое ближе всего примыкает к изгибу ручья.

Там, где несколько дней назад с Машины были сброшены мешки, трава была сильно помята, но сам цемент бесследно исчез.

Впрочем, вовсе не бесследно.

Через несколько минут Джон заметил в траве на берегу реки след, достаточно отчетливый, если приглядеться. Да и особенного-то старания не требовалось. По всей вероятности, в мешке предусмотрительно была проделана дыра, и тоненькая струйка цемента непрерывно сыпалась на землю. Там же, где по той или иной причине этот ручеек иссякал, аккуратный Враг надламывал ветку, сдвигал в сторону камень или как-то еще отмечал, куда он двигался.

По этому следу Джои снова вернулся к своей студни, только с ее задней стороны. След привел к дверям коровника и завернул внутрь.

Уже все поняв, и чувствуя, что его нервы больше не выдержат, Джон вошел туда, не обращая внимания на цемент. После яркого дневного света сначала он вообще ничего не видел, потом постепенно разглядел старый шкаф для льда, возле которого Линда держала, свой садовый инструмент, в самом углу свернутый кольцами шланг для поливки. Дальше у стены разместились в строгом порядке бывшие коровьи стойла, в настоящее время превращенные в чуланы для всякого старого хлама.

В первом из них Джон увидел собственную садовую тачку с красными колесами. Она лежала на боку и внутри была перепачкана цементом.

Джон долго смотрел на нее, прилагая огромные усилия, чтобы взять себя в руки.

Он не должен испытывать ни гнева, ни паники, ни обиды на Линду. Вообще ничего. В данный момент он должен уподобиться машине. Передвигаясь по сараю с намеренной медлительностью, он придирчиво осматривал стойло за стойлом.

Только в самом дальнем пол оказался ровно заделан цементом, посреди которого лежала аккуратная кучка хвороста.

Джону даже не потребовалось наклоняться и проверять на ощупь, свежий ли это цемент, потому что он прекрасно знал, как раньше выглядел пол в этом стойле.

Его внезапно замутило, и он выскочил, пошатываясь, на свет и воздух и бездумно зашагал к дому.

Когда он уже пересек лужайку и стоял на крыльце, он услышал продолжительный требовательный телефонный звонок.

Его кто-то искал…

Глава 15

Звонок телефона был таким же кошмаром, как и то, что осталось позади него в темноте коровника.

Телефон олицетворял для него внешний мир, стремящийся добраться до него и уничтожить. То страшное, в сарае, было окончательным неоспоримым доказательством его «вины».

Два конца сети наконец соединились, западня захлопнулась.

Джон вбежал в дом, не потому что ему там что-то требовалось, просто в доме теперь было не так страшно, как в студии, рядом с коровником.

Он стоял в кухне, сердце у него бешено колотилось. Телефон продолжал звонить-требовательно и настойчиво. Он замолчит, сказал себе Джон. Но тут инстинкт самосохранения подсказал ему: если ты не ответишь, они могут приехать сюда, а уж если они будут тут, то сразу же пойдут в сарай…

Возьми трубку, так ты меньше рискуешь.

Из-за только что перенесенного шока все реакции его замедлились.

И Джон неторопливо взял трубку.

– Алло?

Он сам не узнал свой голос..

– Алло? Алло?

– Джон?

Это была Викки. Он сразу узнал ее, и это помогло ему овладеть собой.

– Джон, это вы?

– Я, Викки.

– Благодарение Богу, я уже звоню минут десять. Практически у вас уже не осталось времени. Они отправились за вами. Не патрульные. Стив и его орава. Вся деревня. Я была в магазине, увидела их из окна. Заметила, как подъезжают одна за другой машины. А сейчас они уже поехали. Так что с минуты на минуту будут у вас… Джон, вам нельзя там оставаться. С их настроением… Приезжайте к нам. Иного выхода нет. Садитесь в машину. Я сейчас же бегу домой. Если вы будете со мной, этому зверю придется успокоиться. Они… Джон, вы меня слышите?

Он стоял у окна, вглядываясь сквозь тонкую нейлоновую занавеску в дорогу, полускрытую стволами деревьев.

– Да, Викки, я вас слышу.

– Стиву позвонили из лаборатории. На синих джинсах нашли пятна крови и цемента, а владелец какого-то магазина в Питсфилде сообщил в полицию, что вы закупили у него несколько мешков цемента. Они говорят, что вы замуровали ее в погребе. И собираются все перерыть у вас в доме. У них с собой ломы и лопаты.

И тут он услышал шум машин. Возможно, он слышал его и раньше, по принял за гудение огромного шмеля. Шум нарастал. Теперь даже можно было различить визг тормозов: значит они добрались до крутого спуска у поворота с шоссе.

Его снова настигал ночной кошмар, реальным оставался только голос Викки,

Джон ответил, не испытывая никаких чувств:

– Спасибо, Викки. Я кончаю.

– Быстрее!

– Да, быстрее.

Он уронил трубку. Добраться до машины он уже не успеет, это ясно. В таком случае, не лучше ли покориться своей участи и ждать их здесь?

Сквозь деревья он заметил отблеск солнца на первой машине, и это отрезвило его, прогнало апатию, пробудило стремление бороться. Пусть его машина отпадает, но ведь остается лес! До Викки можно добраться, минуя дорогу. Слава Богу, ему тут знаком каждый кустик!

Теперь им руководил инстинкт самосохранения. Обязательно доберись до дома Кейри. Это была ближайшая, вполне конкретная цель. О дальнейшем пока не время думать!

Он выскочил через кухню на лужайку. Уже пробираясь между стволами яблоневого сада, он сообразил, что так его заметят, если не из первых машин, то из замыкающих кавалькаду.

Вот когда он пережил снова все то, что видел во сне: он убегает, за ним гонятся разъяренные люди…

Послышались гудки автомашин, захлопали дверцы.

Джон не оглядывался, боясь увидеть всю эту свору, потерявшую человеческий облик…

Он услышал, как позади него кто-то завыл по-собачьи. Показалось ли это, или было на самом деле?

Но вот уже и поросль молодых сосенок, густо заполнивших берег ручья.

Пусть иголки царапают ему лицо и руки! Это не страшно. Через ручей он переправился без всякого труда, прыгая с камня на камень. За ручьем начинался настоящий лес. Могучие стволы, густой подлесок, валежник, кроны, едва пропускающие солнечный свет.

Плотная стена сосен наконец-то скрыла его от глаз преследователей.

Ощущение своей невидимости было подобно глотку холодной воды в нестерпимый зной, оно снова помогло ему мыслить и чувствовать себя человеком, а не загнанным зверем. Не теряй головы! Ты же знаешь эти леса. Знаешь, где надо завернуть налево и спуститься к озеру, возле которого стоит дом Викки.

Но сзади послышались яростные крики. Можно было подумать, что его преследователи совсем рядом, за соснами.

Что, его снова обманывает воображение? Они не могут быть так близко…

И тут он понял: люди из головной машины, увидев, что идущие за ними повернули назад, обо всем догадались и бросились за ним в погоню, отрезая путь к дому Кейри.

В таком случае, вперед, через чащобу, минуя ложбину с черничником, на развесистую березу! Так подсказывал ему все тот же инстинкт.

Правда, это уводило его в сторону от дома Викки, зато за березой начинался глубокий овраг с круто обрывающимися краями, поросший таким густым орешником, что там его никто не смог бы отыскать.

Он бежал через черничник, с ужасом думая, что будет, если они догадались взять с собой собаку. Вот уже впереди на косогоре темнеет орешник, только бы успеть, только бы скрыться в его спасительной гуще!

Он сделал последний отчаянный рывок, и в тот самый момент, когда намеревался прыгнуть в зеленый сумрак, услышал за собой пронзительный вопль:

– Вот он!

Путь через орешник оказался мучительным. Он как-то об этом не подумал. Стволы переплелись, образовав непроходимую живую изгородь, некоторые из них прижимались к самой земле. Джону показалось, что он по собственной глупости попал в клетку из темных гибких ветвей. Но он упорно пробирался вперед, падал, подымался, раздвигал ветви, давно перестав ориентироваться.

Тоненькие ветки, как чьи-то длинные пальцы, цеплялись за него, листья набивались в рот.

Джон пробирался вперед и вперед в состоянии, близком к истерике, ни о чем больше не думая и не обращая ни на что внимания. Совершенно неожиданно он очутился па поляне, на противоположном конце которой возвышалась скала из песчаника.

Рывок из цепкого орешника был настолько сильным, что он не сумел удержаться на ногах.

Свалившись в сухую траву вниз лицом, ом замер на некоторое время, не имея сил подняться, с трудом хватая воздух широко раскрытым ртом и больше всего боясь, что не выдержит и разрыдается.

Крики позади не ослабевали. Даже не позади, а где-то слева и справа.

Он был настолько измучен, что снова почувствовал полную апатию: и не все ли равно, сейчас или позднее?

Это его напугало, он заставил себя подняться, дыша с таким трудом, что каждый вдох причинял ему боль. Без всякой цели он двинулся вдоль огромной скалы, одной рукой касаясь ее холодной поверхности, как будто холод песчаника мог ему помочь восстановить утраченные силы.

Скала круто заворачивала вправо. Джон совершенно машинально тоже, повернул, отходя немного от орешника, уходившего влево.

И тут перед ним возникла человеческая фигура.

В первое мгновение она была для него лишена индивидуальности, не имела ни лица, ни конкретных форм, лишь олицетворяла часть того кошмара, который преследовал его.

Он замер на месте и покачал головой, как будто этим жестом хотел отвергнуть существование этого враждебного для него мира.

А потом эта абстрактная фигура приобрела черты Эмили…

Они стояли в полном молчании, глядя друг на друга, потом она протянула ему руку. Чисто механически он взял ее.

Крики и вопли неслись отовсюду, но они для Джона утратили реальность. Эмили крадучись потянула его вперед, внимательно глядя себе под ноги, по всей вероятности, боясь наступить на сук или ветку.

Автоматически Джон делал то же самое. Они шли к тому месту, где орешник поднимался на самую скалу. Вот они уже достигли кустов.

Эмили опустилась на четвереньки и исчезла среди ветвей. Джон снова послушно вошел в клетку из орешника. В зеленом свете впереди он смутно различал маленькую фигурку. Эмили. Ему показалось, что она растворилась в скале. Когда он добрался до этого места, маленькая смуглая ручка протянулась к нему из полукруглого отверстия едва достигающего двух футов в диаметре. Он с трудом протиснулся через него.

Проход расширялся, и Джон смог выпрямиться. Эмили тащила его за собой все глубже и глубже в пещеру. Его глаза привыкли к полумраку. Подняв голову, он убедился, что в нескольких футах над его головой в скале имеются трещины, через которые сюда проникал свет.

– Здесь отлично, Джон! – громко сообщила Эмили. – Про эту пещеру никто не знает, кроме нас с Анжелой.

Это наша тайна.

Глава 16

Джон стоял рядом с Эмили, как будто спасение было не только в этой пещере, но и в девочке. Он продолжал дрожать, но боль в груди ослабла. Крики и даже шелест листвы возле пещеры были так ясно слышны, будто ее стены были сделаны из папиросной бумаги.

– Ты можешь ничего не бояться, – сказала Эмили. – Нас они ни за что не услышат. Мы с Анжелой проверяли. Эта пещера удивительно смешная. Внутри можно кричать сколько угодно, снаружи ничего не слышно… Джон, все будет хорошо, они скоро уйдут. Слышишь, они уже прошли дальше.

Действительно, вопли и треск сучьев стали постепенно замирать.

– Я уехала от тебя и пришла сюда, чтобы побыть одной, – пояснила Эмили. – Потом я услышала топот и крики и поняла, что случилось. Я выскочила в лес, не знала, что делать. И вдруг увидела тебя.

Напряжение спало, и Джон почувствовал, что его оставляют силы. У него подгибались ноги.

Эмили дотронулась до его руки:

– Ты устал. Тебе надо лечь. Вот сюда на мою кровать. Только не на Анжелину. Она никому не позволяет ложиться на свою.

Джон охотно подчинился ее команде.

– Сюда, Джон. На самом деле это; вовсе не кровать. Мы просто натаскали себе сухой хвои, а сверху положили одеяла. Но называем их кроватями.

Ом сначала сел, а потом и правда растянулся на импровизированной кровати, погрузившись в мягкие объятия сосновых иголок.

Да, все его преследователи ушли направо по дну оврага, миновав его убежище.

– У пас здесь даже есть мебель – хвасталась Эмили, – видишь, ящики из под апельсинов? Есть свечи, спички и все прочее. Это наш дом. Поздно вечером мы приходим сюда спать. Мама ничего не знает. Мы тихонечко вылезаем из окна и возвращаемся, когда светает. Вот так. А Луиза вообще тут живет.

– Луиза?

Эмили скользнула в сторону, чиркнула спичкой и зажгла свечу, воткнутую в бутылку из-под лимонада. Потом она показала Джону большую растрепанную и довольно неказистую куклу в нарядном чепце.

– Это Луизе, она…

– Погаси свечу, Эмили.

– Ничего, Джон, они уже ушли.

– Но они могут вернуться.

Она постояла с минуту, серьезно глядя на него, потом задула свечу.

– Олл райт. Это Луиза. Она королева всех Анжелининых кукол. Я считаю кукол ужасной глупостью, но мне приходится соглашаться. Понимаешь, Джон, на самом деле пещеру нашла Анжела. Так что я тогда солгала. Эту пещеру Анжела подарила Луизе.

Девочка подошла и опустилась возле него на пол:

– Так что это вообще Луизина пещера.

Джон не мог заставить себя внимательно вслушиваться в объяснения Эмили. Шок после того, что он обнаружил в коровнике, давал себя знать, как свежая рана, лишая способности трезво оценить обстановку и построить планы на будущее. Но он был в безопасности, и страшное напряжение понемногу отпускало.

Теперь он более спокойно мог обдумать свое положение. Он убежал. Он понимал, что тем самым как бы признал свою вину. Именно так-они расценят его поступок, потому что им этого хочется. Ну а то, что они найдут в коровнике, окончательно погубит его. Что же делать? Попытаться добраться до Викки? Сыграть на том уважении, которое жители Стоунвилла испытывают к семейству Кейри, чтобы заставить их дождаться – появления полиции? И потом сдаться?

«Я не убегал, я только пытался добраться до дома Кейри, потому что боялся необузданной толпы».

Но тут перед глазами возникло туповатое, надменное лицо Грина.

И все же по трезвому размышлению, это был единственный выход. Но не сейчас, когда идет на него охота, когда с минуты на минуту его преследователи могут вернуться назад…

– Джон!

Он услышал голос Эмили:

– Джон? Это был Стив с его подручными или патрульные?

– Стив и вся деревня.

– Они подошли к твоему дому, и ты убежал?

– Да.

– Что они хотели с тобой сделать?

– Не знаю.

– Я их ненавижу… Ненавижу!

– Да. И теперь все стало еще хуже.

Ему пришлось все рассказать девочке. Почему нет? Она должна знать правду и определить свою позицию.

– Они нашли цемент на синих джинсах, а кто-то позвонил в магазин строительных материалов в Питсфилде от моего имени и заказал цемент. Он велел сбросить его у поворота за домом. Будто бы для починки плотины. Я пошел к этому месту и нашел там следы цемента. Они привели меня к коровнику, а потом и в сам коровник.

Как все это объяснить ребенку?

Джон замолчал.

Эмили спросила:

– Цемент был в коровнике?

– Кто-то сделал из него пол в одном стойле, новый цементный пол…

– Значит, она там, – почти равнодушно сказала Эмили, – миссис Гамильтон там. Ее похоронили под цементом.

– Наверное, да, Эмили.

– Кто это сделал?

– Я не знаю.

– Но ведь кто-то сделал, правда? Кто-то закопал ее там, а теперь старается всех заставить поверить, будто это сделал ты, Джон.

– Да.

– Джон, что ты собираешься делать?

– Не знаю.

– Ты ее не убивал?

– Нет.

– Но кто-то это сделал?

– Да.

– Может быть, мне пойти? Посмотреть, ушли ли они?

– Нет, надо еще немного подождать.

– Джон?

– Да?

– Ты хочешь здесь остаться?

– Не знаю.

– Потому что, если ты собираешься здесь остаться… Анжела должна прийти с минуты на минуту.

– Анжела?

– Да, она сейчас придет. Она так сказала. Мы собирались устроить пикник с Луизой, и я боюсь…

Анжела, кричащая и брыкающаяся в его руках. «Ты не узнаешь моего секрета. Ты бьешь свою жену!»

– Это же тайна, понимаешь? – сказала Эмили. – Она осатанеет, увидев тебя здесь, а потом… Она говорит так же, как моя мать и все остальные. Говорит, что это сделал ты…

Откуда-то сверху до них донеслось еле различимое уханье филина. Эмили вцепилась в руку Джона. Звук повторился.

Где он его слышал? Ну конечно же, когда сова ухала ночью за яблонями…

– Это Анжела.

Эмили прижалась губами к его уху:

– Это наш совиный сигнал. Она наверху у лаза. Сейчас спустится. Мы всегда так делаем: У-ух – и вниз.

Джон вскочил.

Эмили тоже вскочила.

– Куда ты идешь?

– Снова в лес.

– Но они еще здесь. Ты не можешь туда идти. И Анжела все равно заметит, как ты выходишь…

Он пошел к лазу в скале, но Эмили вцепилась ему в рукав.

– Нет, Джон, нет, оставайся. Я придумала. Все будет отлично. Мы ее обдурим, Анжелу.

Джон остановился в нерешительности.

– Луиза, – прошептала Эмили, – поговори с Луизой.

Она снова зажгла свечу. В ее неровном свете он увидел куклу на ящике из-под апельсинов, прислоненную к стене пещеры.

– Садись рядом с Луизой, когда Анжела придет, скажешь, что тебя пригласила к себе Луиза.

– Но она мне не поверит.

– Притворится, что поверила. Ей приходится все время притворяться из-за Луизы. А я скажу, что пришла позднее. Буду говорить, что не верю тебе, потому что Луиза всего лишь игрушка, которая не может никого пригласить…

Эмили отбежала в дальний угол пещеры. Джон растерянно подумал: кого же я больше опасаюсь, семилетней девочки или же всех этих разъяренных людей в лесу?

Потом он уселся на пол перёд куклой, но его глаза были прикованы к входу. Тусклый свет туда не попадал, поэтому он лишь смутно различал происходящее. Что-то протиснулось в входное отверстие. Бумажный мешок? Потом появилась черноволосая головка, а за нею коротенькое толстое тельце. Анжелика поднялась с четверенек и принялась отряхивать свои голубые джинсы. Потом, она подняла кулак, прижала его к животу и повернулась к свету. Она увидела Джона, и ее черные глаза на круглой физиономии с пухлыми щеками сверкнули, как угольки.

– Хэлло, Анжела! – сказал Джон. – Я проходил мимо и Луиза пригласила меня в гости. Думаю, ты не возражаешь? Эмили себя не помнит от злости, она говорит…

– Конечно же. Луиза его не приглашала!

Эмили выскочила из своего темного угла.

– Я его здесь нашла, он вошел сюда без спросу. А теперь уверяет, будто бы твоя Луиза… Как будто Луиза может кого-то пригласить! Глупая тряпичная кукла!

Анжела стояла, сжимая руками бумажный кулек, и растерянно моргала глазами. Потом сказала:

– В лесу полно народа. Я слышала, как они кричат.

Одни мужчины. Они пришли из деревни. Они ищут Джона?

– Ну и что тут такого! – закричала Эмили. – Какое-мне до этого дело? Важна наша тайна! А он говорит…

– Он был плохим, он очень дурно поступил с миссис Гамильтон, – гнула свое Анжела, – поэтому они его ищут.

– Но это же неверно, Анжела, – возразил Джон. – Это ошибка. Если ты мне не веришь, спроси у Луизы.

– Откуда ей-то знать? – насмешливо перебила его Эмили. – Откуда старой тряпичной кукле знать такие вещи?

Очень медленно Анжела наклонилась и опустила бумажный пакет на пол, потом повернулась к ним обоим спиной и замерла в почтительной позе перед куклой.

– Доброе утро, Луиза! Ты хорошо спала? Луиза, скажи, ведь правда, что Эмили просто злая и сварливая дура?

После небольшой паузы она повернулась с торжествующим видом к сестре, на ее физиономии было написано злое торжество.

– Она говорит, да. Ты сварливая дура. – И снова к кукле: – Ты пригласила сюда Джона, Луиза, да? Ты поняла, что в лесу искали его и решила его спрятать у себя, потому что ты знаешь, что они неправы, миссис Гамильтон– мерзкая, хитрая врунья, да к тому же и воровка. Она бессовестно лгала, когда говорила:

«Милая Анжела, это наша дайна, не правда ли, и я подарю тебе точно такой же…»

Выдержав положенное время, девочка обернулась к Эмили и высунула язык:

– Дура, остолопина! Ты же ничего не знаешь! Луиза его пригласила. Она говорит…

Эмили искоса взглянула на Джона и побежала к выходу:

– Я сейчас же позову этих людей. Скажу им, что Джон здесь и что он…

– Не смей!

Анжела набросилась на сестру, схватила ее за косу и принялась молотить, что было сил кулаками:

– Не смей! Луиза говорит нет! Луиза этого не хочет!

Снаружи донесся громкий сердитый голос:

– Здесь никого нет,/Фред. Может быть, он повернул назад к дороге?

Джон замер, впившись ногтями в ладонь правой руки. Он ясно слышал, как ломались ветки под ногами этого человека. Ему даже удалось различить его тяжелое частое дыхание.

С притворным плачем Эмили упала на пол. Анжела встала над ней в позе повелительницы.

– Значит, Джон должен остаться? – спросила Эмили.

– Да. Да. Да!

– Навсегда? Насколько он пожелает?

– Да.

– И нам придется ему помогать? Что бы он у нас не просил, мы должны будем это выполнять, потому что так приказывает твоя Луиза?

– Да.

Снаружи громко хрустнула ветка. Джон затаил дыхание, прислушался, как шуршат сухие листья орешника, что кто-то проходил мимо их пещеры. Анжела снисходительно ему улыбнулась:

– Здесь можно кричать сколько хочешь, снаружи все равно ничего не слышно. – Она открыла рот и завопила настолько пронзительной, что у Джона зазвенело в ушах. Отразившись от стен, этот крик прозвучал дикой какофонией. Но человек, ходивший около них, снова крикнул:

– Сколько можно здесь ходить? Он, наверно, уже давно вышел на дорогу, а мы только теряем время, разыскивая его здесь.

Другой голос ответил:

– Да, давайте двинемся к дороге, и попробуем там отыскать его следы.

Голоса стихли, удаляясь от пещеры.

То, что услышал Джон, натолкнуло его на мысль. Надо дать им его след и увести их как можно дальше от пещеры, да и вообще из этой местности…

– Эмили, ты знаешь грунтовую дорогу к дому Фишеров? Это недалеко. Садись на свой велосипед и поезжай но этой дороге, по направлению к шоссе, там ты слезешь и оставишь машину где-то на обочине. Только смотри, тебя никто не должен видеть! Сама пешком вернешься сюда. Позднее, уже в деревне, скажешь, что ты ехала на велосипеде, я выскочил из леса и попросил у тебя велосипед. Они найдут твой велосипед на шоссе и вообразят, что я в том месте сел на проходящую мимо машину и уехал.

Анжела смотрела на него во все глаза:

– Значит, ты притворишься, будто уехал, а сам останешься здесь?

Джон продолжал смотреть на Эмили:

– Как думаешь, ты сумеешь это сделать?

Девочка весело улыбнулась:

– Конечно, я сейчас поеду.

Она подбежала к лазу в стене, легла на живот и ловко вылезла наружу. Анжела даже не повернула головы. С минуту она смотрела в нерешительности то на бутерброды, то на инжир. Последний ей показался более заманчивым, и она принялась его уничтожать.

Этот номер должен получиться, подумал Джон. Уж если на кого он мог полностью положиться, так это на Эмили. Если только ей удастся незаметно добраться на своем велосипеде до шоссе, то па некоторое время он будет в безопасности под «неусыпной» опекой Луизы. Ох, если бы только он мог здесь остаться. Даже если прибегнуть к защите Викки, ему в конечном итоге придется сдаться на милость полиции, а вот здесь он не утратил бы свободы и, следовательно, смог бы попытаться выяснить, кто из обитателей Стоунвилла убил Линду, а теперь так изобретательно старается сфабриковать дело против него…

Анжела требовательно спросила:

– Ведь Эмили рабыня, правда? И ею можно распоряжаться, как вещью?

Она противно захихикала, довольная своими словами.

– Ведь я нарочно все время повторяю, что ты жестоко обращался с миссис Гамильтон. Эмили просто бесится, когда слышит такое. Вот почему я это говорю. Чтобы ее позлить, ясно?

Стараясь не давать особенно расцвести надежде, которая, как он ясно понимал, практически ни на чем не основана, Джон спросил:

– Но ведь ты утверждаешь, что и Линда тоже плохая?

Анжела облизала пальцы и вздохнула, посмотрела на бутерброд и стала отщипывать от него маленькие кусочки.

– Миссис Гамильтон и правда плохая… Врунья, обманщица и воровка…

– Воровка? Почему воровка?

Он увидел в неясном свете свечи, как девочка презрительно сморщила нос.

– Она тайком, крадучись, пробиралась в дом Фишеров, когда они уезжали. Так делают только бесчестные воровки, верно? Это очень-очень плохо. Когда люди уехали, нельзя забираться к ним в дом. Все про это знают.

– Откуда ты знаешь, что она забиралась к Фишерам?

– Я сама видела, как она от них выходила. Она и еще какой-то дяденька. Я шла по дороге и все видела. Он первым вышел, сел в машину и укатил, а потом вышла миссис Гамильтон. Она сразу заметила меня и понадеялась, что я ее не вижу, н-у и попыталась снова спрятаться за дверью дома. Вот тогда я и сообразила, что она сделала что-то дурное. Иначе, чего бы ей прятаться, верно? Я подошла к ней и громко, поздоровалась. Тут уж ей некуда было деваться, она пошла мне навстречу и стала улыбаться во весь рот и говорить разные ласковые слова; только глаза у нее были злые-презлые. Ох, она очень хитрая воровка!

Анжела отправила в рот остаток белой булки с вареньем и прижала к губам бутылку с колой.

Джон смотрел на нее, чувствуя, как у него пульсирует кровь. Линда с мужчиной, в пустом доме Фишеров? Можно ли этому поверить, или же это очередное злое измышление Анжелы?

– Когда это было, Анжела?

Она метнула на него хитроватый взгляд своих черных бусинок-глаз.

– Две недели и два дня назад. Я считала каждый прошедший день, думая «завтра она мне ее непременно принесет», – но она мне так ничего не подарила, хотя тогда и пообещала.

– Что пообещала?

– Браслетку.

Анжела подняла кверху руку, кокетливо любуясь– воображаемым украшением.

– Золотую браслетку с маленькими висюльками с моим именем: «Анжела». Такие шарики или яички, с золотыми буквами на золотеньких цепочках. Они так красиво звенят. А и Н, Ж и Е, Л и снова А. Всего, понимаете, шесть подвесок. А у Линды их было только пять. Красота!

– Почему она обещала подарить тебе такой браслет?

– Потому что у нее у самой был точно такой же, и он мне страшно понравился. Она стояла на пороге и все мне улыбалась, – улыбалась. А я сказала: «Очень плохо ходить в чужой дом в отсутствии хозяев!» – она согласилась: «Да, это нехорошо. Но только, Анжела, я не была там без спросу. Фишеры сами попросили меня следить за порядком в их доме. Вот я и приходила проверить, как тут дела».

Но только я точно знаю, что она врет. Это было видно и по ее улыбочкам, и потому, как она мне все это говорила. Тут я похвалила ее украшение: «Какой у вас красивый браслет!» Она дала мне его в руки. Он был из чистого золота. А когда я стала им громко восторгаться, миссис Гамильтон наклонилась ко мне, поцеловала в лоб и спросила: «Мы ведь друзья, правда?» Я ответила, что не знаю, и тогда она пообещала подарить мне такой же браслет, только с моим именем, если я не скажу ни тебе, Джон, и никому другому про то, что она приходила в дом Фишеров. Я ее поблагодарила и она ушла. Только вот прошло уже шестнадцать даже семнадцать дней, и теперь я понимаю, что она меня обманула. Мне уже не нужен ее гадкий браслет. Потому что я знаю, что она делала в доме Фишеров. Она там воровала, не правда ли? Для этого она,туда и приехала потихоньку с каким-то дяденькой и меня уговаривала никому не рассказывать. А ты, Джои, наверное про это узнал и поколотил ее как следует. Мне ни капельки не жалко, она гадкая врунья!

«Верю ли я этому?» – спросил себя Джон. И почувствовал страшное волнение. Не ревность, не обиду, всего только волнение. Из-за браслета. Анжела, разумеется, рассказала про тот самый браслет, который он заметил на Линде, когда она спустилась вниз поздороваться со Стивом Риттером.

В таком случае, если только Анжела не сочиняет, браслет и мужчина связаны между собой. Линда надела его на руку на свидание в доме Фишера, потому, что он ей его и подарил.

Стив Риттер, подумал Джон. Выходит, что Линда ему тогда не солгала… Местный Дон Жуан прибавил к списку своих бесконечных побед еще и Линду. Иногда, в его отсутствие, они встречались в его собственном доме, иногда же им приходилось назначать свидания в доме Фишеров.

Как нм парадоксально, но эта мысль принесла Джону облегчение. Таинственные зловещие сети, расставленные ему неизвестным Врагом, страшный ночной кошмар – все это постепенно заменилось пускай весьма изобретательными, но все же вполне понятными уловками обыкновенного человека, совершившего убийство и теперь старающегося любой ценой спихнуть свою вину на заранее намеченного «козла отпущения».

– Анжела, ты не заметила, кто уехал на машине?

– Нет, но ведь и он был тоже плохим человеком, верно? Они вместе воровали у Фишеров. Потом миссис Гамильтон перепугалась, что ее поймают, и убежала. А все говорят, будто ты ее прикончил. Ну, а тот дяденька все знает и молчит.

Взяв на руки Луизу, Анжела принялась ее нежно баюкать, приговаривая:

– Миссис Гамильтон была дрянью. Она пожалела для меня браслет, и за это Луиза приговорила ее к смерти. Она была дрянью, дрянью, дрянью…

Испытывая все большее и большее возбуждение, Джон принялся думать о браслете. Кроме того коротенького мгновения, когда он заметил его на руке у Линды, он ни разу не попадался ему на глаза. В таком случае, сам собою напрашивался вопрос, где же его Линда хранила? Во всяком случае, не с теми украшениями, которые у нее всегда лежали в специальной шкатулке на туалете. Нет, подарок любовника Линда должна была прятать от него самым тщательным образом, точно так же, как она прятала свои бутылки с джином или открытку от Мака Аллистера. И потом, откуда он знает, что она получила в подарок лишь один этот браслет?

Возможно, у нее были и другие вещи. Потом, как правило, бывают еще и любовные письма и записки… Все это должно было прятаться в каком-то надежном тайнике.

Анжела качала на руках Луизу, напевая какую-то протяжную колыбельную песню.

Прекрасно зная Линду и все ее повадки, Джон мог с уверенностью сказать, что если Стив Риттер или кто-то другой был ее любовником, то она всячески добивалась того, чтобы он оказался в ее власти, и наверняка преуспела в своем намерении.

Именно из-за этого он ее и убил. Совершенно ясно, что она потребовала от него чего-то очень серьезного. Для этого у нее должно было быть какое-то убедительное оружие… Скорее всего письма этого человека, подтверждающие их связь. Но Стив уничтожил их, после того, как он убил Линду? Вряд ли. Скорее можно предполагать, что у нее хватило хитрости и находчивости спрятать их в таком месте, где бы их никто не смог отыскать.

Кто знает, если ему удастся обнаружить этот тайник, не поможет ли он разорвать страшную цепь и найти истинного преступника!

Но ведь, к сожалению, он буквально прикован к этой пещере! Для осуществления его планов ему потребуется посторонняя помощь.

Скребущий звук позади заставил его вздрогнуть от страха. Но это вернулась Эмили. Подбежав к Джону, она доложила:

– Я все сделала. Меня никто не видел. Велосипед я оставила на шоссе, где его сразу же найдут.

И тут Джон подумал:

«Дети…»

Почему нет? Конечно, не одна Эмили и не слишком уравновешенная Анжела, а вся пятерка.

Он повернулся к Эмили, которая села на пол и с жадностью поедала бутерброд.

– Как ты думаешь, тебе удастся привести сюда и мальчиков?

Еще не договорив этих слов, он понял, какую огромную допустил оплошность. Лицо Анжелы стало чернее тучи.

Как всегда на выручку пришла та же Эмили. Она спросила с наигранным ужасом:

– Привести их в пещеру? Луиза никогда этого не разрешит. И потом мне это тоже не нравится. Я не желаю…

– Ничего подобного! – сразу же вмешалась Анжела. Она прижалась ухом к голове куклы, как будто прислуживаясь, – Луиза говорит да. Тимми, Лерой и Вак могут прийти в пещеру. Вот тебе!

– Но я этого не хочу! – топнула ногой Эмили.

– Мало ли что? Кто здесь хозяйка?

– В таком случае, – Джон улыбнулся Анжеле, – как ты считаешь, может ли Эмили сейчас вернуться в деревню, рассказать про велосипед и вести сюда мальчиков?

Анжела посадила куклу на ящик, совершила перед ней церемониальный обряд и уже только после этого повернулась к Джону.

– Мы сейчас обе пойдем. То есть, я поеду на велосипеде, а Эмили придется прогуляться пешком.

Эмили бросила на Джона успокоительный взгляд, давая ему понять, что он может не беспокоиться. Все будет в порядке.

– Я все сделаю.

– Узнай все, что тебе удастся выяснить.

– Конечно, Джон, узнаю.

Анжела подняла с полу тоненький прутик и ударила им по ногам сестру:

– Ну, раба, пошевеливайся! Иди первой!

Уже собираясь вылезти наружу, Анжела повернулась к Джону:

– Зачем тебе понадобились Томми, Лерой и Вак? Ты придумал новую игру?

– Да, Анжела.

– Я тоже буду играть. Если только это игра, я обязательно буду участвовать. Но только как главная. Так велела Луиза. Во что бы мы ни играли, я самая главная, я начальница, королева игры. А если нет, ты знаешь, что я тогда сделаю? Пойду и скажу тем людям: «Вы хотите поймать старину Джона Гамильтона? Я знаю, где его найти. Я знаю, где прячется этот глупый Джон Гамильтон».

Противно захихикав, Анжела в каком-то диком танце подбежала к выходу и исчезла в отверстии пещеры.

После этого его убежище показалось Джону не оазисом, а западней, ловушкой. Сразу же припомнились озверевшие мужчины, бегущие вниз со склона с дикими воплями, напоминающими собачий вой.

Эти страшные картины были еще слишком свежи в памяти, чтобы как следует владеть своими нервами. Паническое чувство страха заставляло бежать, толкало прочь из пещеры, пока Анжела не успела его предать.

Но постепенно мысль об Эмили успокоила его. Эмили великолепно справлялась с сестрой. Если все и уладится, только благодаря Эмили.

Давало себя знать переутомление. – Джон упал на одну из хвойных постелей, потом сообразив, что это было ложе Анжелы, тут же поднялся и перебрался на другую.

Ему придется остаться. Что бы ни произошло впоследствии, это единственный шанс на спасение. Да, да, остаться, довериться Эмили, заставить себя поверить, что с помощью детей… Он незаметно уснул.

Глава 17

Проснулся он неожиданно. Свеча догорала. Дневной свет все еще проникал в пещеру через узкие щели. Внутри царил полумрак. Сколько он проспал? Скоро ли придут дети?

Мысль о детях принесла с собой беспокойство. Может быть, он слишком поторопился, поступил опрометчиво? Получилось, что теперь его могут выдать уже пять человек. А вполне ли он в них всех уверен? Знает ли он, что творится у каждого из них в душе? Да, да, им ничего не стоит его выдать, даже не намеренно, а по неопытности или доверчивости.

Он вспомнил Анжелику, и туг же его натянутые нервы перестали ему повиноваться. Успокойся же, приказал он себе, лучше пораскинь умом, где бы это Линда могла устроить себе тайник для хранения своих драгоценностей и писем. Если только таковой действительно существует, то сумей он его обнаружить, и всем его неприятностям конец.

Может, он думал об этом во сне? Коровник… Если Линде нужно было спрятать что-то очень-очень важное, она никогда бы не остановила выбор на самом доме. Скорее, коровник… Там у нее находился ее садовый инвентарь, туда она заглядывала по десять раз в день, а он вообще там не бывал.

Логично ли ои рассуждает? Вроде бы, да. Допустим, что «сокровищница» Линды действительно в коровнике, но тогда где именно? Вся меблировка сарая состояла из одного старого шкафчика для льда. Неужели в этом шкафчике? А чем плохо? Им никто не пользовался. Он стоял возле самой двери. Чего ради Линде было утруждать себя поисками другого места, трудно досягаемого тайника, когда этот шкаф был словно создан для этой цели…

Сам он не может рискнуть пробраться к коровнику и проверить правильность своей догадки, как бы ему ни хотелось разоблачить Стива Риттера. Наверняка, вся деревня сейчас хозяйничает в его доме и во дворе. Возможно, они уже открыли то, что было скрыто под цементным настилом…

А вот дети сумеют это проделать. Кто-то из мальчиков умудрится проникнуть туда попозже, пожалуй лучше в темноте, когда выставленная у дома охрана либо вообще не заметит его, а если и заметит, то не заподозрит ничего особенного.

Да, дети ему необходимы. Без детей он как без рук!

И вскоре они явились. Сначала послышался шорох, сдавленный смех, радостный визг, потом приглушенный заговорщицкий шепот Эмили:

– Джои?

– Свеча догорела, – пояснил он.

Девочка прошла куда-то в конец пещеры, и вскоре опять вспыхнул желтый огонек. Только тогда Джон смог разглядеть свою команду.

Анжела уже сидела на полу возле своей царственной Луизы. Мальчики выстроились в ряд: толстый краснощекий Вак, тоненький подвижный Тимми и невысокий золотисто-шоколадный Лерой, все такие разные и однако все с одинаково расширенными от удивления глазами.

– Мы им сказали, – заявила Эмили, – они поклялись. А теперь поклянитесь перед Джоном!

Лерой сверкнул белыми зубами и заговорил скороговоркой нечто вроде «лопни мои глаза, разорви живот, если я…» Остальные мальчики вторили ему. Судя по их серьезным физиономиям, Джон не сомневался, что они уверены, что с ними произойдут все эти страшные вещи, если они только распустят язык.

Отныне они именовали себя шайкой, предводителем которой объявила себя Анжела.

Покончив с клятвой, мальчики начали оглядываться.

– Ничего себе пещерка! – одобрительно заметил Лерой. – Вот это секрет!

– Гм, Джон, – засмеялся Вак, – они охотились за тобой по всему лесу, ходили возле самого входа, а тебя не нашли!

– Да, не нашли, – подтвердил Джон.

– Папа тоже ходил с ними, – заявил Тимми Мерленд, – гонялся по всему лесу. Он сказал маме, что ты наверняка уехал, вышел на дорогу, «проголосовал», и тебя посадили в попутную машину.

Джои представил себе, как Гордон Мерленд, этакий чистоплюй и интеллигент, рыскает по лесу в компании грязных, пропахших потом фермеров, пересыпающих свою речь отборной бранью.

– Все отлично, Джои, – сообщила Эмили, – Я им сказала про велосипед. Сказала отцу Бака, верно, Вак? Он как раз стоял с другими людьми у бензоколонки. Выслушав меня, все затолкались в машину и поехали искать мой велосипед.

Анжела поднялась, прижимая Луизу к груди.

– Они нашли миссис Гамильтон, – объявила она. – Она была спрятана под цементом. Оми ее оттуда откопали.

Девочка принялась сильно раскачивать куклу. Все дети, даже Эмили, следили за ней, пораженные тем, что она не побоялась облечь в слова то, что они все знали, но не осмеливались высказать вслух.

Вдруг Анжела закружилась в какой-то неистовой пляске, визгливо выкрикивая:

– Они ее откопали, откопали, откопали… Она была такая страшная. Мертвые глаза, мертвые губы, мертвое лицо, мертвые…

– И кровь, – замогильным голосом добавил Вак Риттер, очевидно желая разделить с ней лавры, – кровь повсюду. Вся одежда в крови. Кровь на…

– Кровь, – подтвердил и Тимми, хотя его лицо при этом приобрело зеленоватый оттенок.

– Нет! – закричала Анжела в экстазе от такого искусственно вызванного ужаса. – Нет, не смейте говорить такие гадкие вещи! Я не хочу! Не хочу!

Она упала вместе с Луизой на пол, и дети немедленно прекратили свою игру в нагнетание страха. Они казались испуганными и одновременно смущенными.

Джон, у которого в отличие от детей этот ужас был подлинный, спросил у Эмили:

– Они ее действительно нашли?

– Да. Патрульные. Они приехали сразу за остальными, сначала проверили подвал, а потом заглянули в коровник, увидели новый пол и…

Она замолчала.

Уже много часов подряд Джон был уверен, что Линда умерла, и это вроде бы, должно было смягчить остроту удара. Но не смягчило. Линда убита. Он пытался представить ее живой, но у него ничего не получилось. Вместо этого она выглядела такой, какой ее нарисовала необузданная детская фантазия: страшное мертвое лицо, тусклые глаза и кровь, сплошная кровь…

Мальчики столпились вокруг него. Эмили смотрела на него с какой-то чисто материнской тревогой. Он снова увидел их всех, и это помогло ему вернуться к неотложным делам настоящего.

– Скажи, Эмили, ее увезли?

– Не знаю.

– Да, – вмешался Тимми, – папа говорил, что да. Увезли в санитарной машине.

– Полицейские все еще в доме?

– Не знаю, я…

Джон почувствовал, что его кто-то тихонько тянет за рукав. Он посмотрел вниз: это Лерой пытался привлечь его внимание.

– Мистер Гамильтон, можно я туда схожу, в ваш дом, посмотрю, есть ли там еще полиция.

Он скромно опустил ресницы.

– Потом я вернусь и скажу. И вы будете знать.

– Нет, – возбужденно закричал Тимми, – Джон, разреши мне сходить, ладно?

Это уже совсем была игра. Дети совершенно не думали о том, убил ли он Линду или нет. Никто из них этим даже не поинтересовался. Такие проблемы для них не существовали.

А если так, то нужно было руководить этой новой игрой, как он делал это всегда раньше, в лесу, соблюдая все неписаные правила и законы всякой игры.

Джон строго посмотрел на Тимми.

– Но мне очень хочется. Мне тоже хочется что-то делать… Понимаешь…

– Найдется дело и для тебя, Тимми, но это идея Лероя.

– Тогда я пошел.

Улыбка Лероя была чуть поддразнивающая.

– Не сомневайтесь, я туда проберусь. Сейчас идти?

– Да, Лерой. Но будь осторожен. Не попадись никому на глаза.

– Не попадусь. Я скоро вернусь и все расскажу.

Лерой побежал к выходу. Он уже собрался нырнуть в дыру, но тут раздался возмущенный голос Анжелы:

– Что ты делаешь, ты сначала обязан спросить у меня разрешение. Я же ваша атаманша!

Лерой растерянно уставился на Джона. Как быть? Джон почтительно обернулся к Анжеле:

– Анжела, как ты считаешь, можно отправить Лероя на разведку к дому?

На круглой физиономии девочки появилось чувство злой радости. Надменно наклонив голову, она изрекла:

– О’кей, я посылаю Лероя в разведку.

Лерой упал на живот и с ловкостью ящерицы исчез в проходе. А Тимми и Вак уже теребили Джона:

– Что нам делать?

В первую очередь ему необходимо им внушить, что это была тайная игра.

– Который час?

– Половина пятого, – ответила Эмили.

– Когда вы должны вернуться домой к ужину?

– В восемь, – ответил Вак.

– В половине шестого, – сообщил Тимми, – мама велела мне приходить в пять тридцать, чтобы помыть руки, привести себя в порядок и немного полежать до еды. Потому что я нервный, говорит она, а это меня успокаивает.

– Нам с Анжелой надо быть дома в шесть, – сказала Эмили. – Мама возвращается с почты, и мне надо приготовить ужин.

Джон озабоченно спросил:

– Вы все понимаете, не правда ли, насколько важна «тайна пещеры»?

– Да, – первой отозвалась Эмили, – мы знаем, Джон. Разумеется, мы все это знаем.

– Вак и Тимми, что скажете?

– Да, да, Джои. Мы знаем.

Тогда, подумал Джон, самым лучшим для сохранения тайны было бы, если бы мы сейчас вообще ничего не делали. Но он сознавал, что требует от детей невозможного.

Ну и потом, после того, как Лерой разведает обстановку в его доме, кому-то из них придется пробраться в коровник. И все это после той страшной находки. Имеет ли он моральное право просить ребенка отправиться в одиночестве туда, да еще после наступления темноты? Впрочем, может быть он плохо разбирается в детской психологии? Не доказали ли дети только что ему, что произошедшая с Линдой трагедия была для них лишь наполовину реальна, представляясь чем-то вроде страшной сказки? Он этого точно не знал и предпочитал особенно не задумываться, потому что в любом случае должен был решиться на этот шаг.

Если он не сумеет нанести контрудара, воспользовавшись тем единственным оружием, в существовании которого он почти не сомневался, его пребывание в пещере окажется всего лишь оттяжкой неминуемого краха.

– Кто из вас сумеет спокойно уйти из дома после ужина? Поймите, если ваш уход вызовет хоть малейшее подозрение, тогда вы должны оставаться дома.

– Я могу, – с уверенностью сказал Вак, – никто никогда не интересуется, чем я занимаюсь вечерами. Мама крутится в кафе, ну а папа… сегодня папа вообще на работе и все такое.

– Мы можем прийти, – объявила Эмили, – мама снова уходит на почту часов до семи. Считается, что в восемь часов я уложу Анжелу, а потом просто сижу и дожидаюсь маму. Ложимся мы с ней около десяти, потому что утром ей приходится очень рано вставать. После десяти, как я уже говорила, мы с Анжелой почти каждый вечер тихонько вылезаем из окна и прибегаем сюда спать. Мама до сих пор ни о чем не догадывается.

– Я тоже могу прийти, – сказал Тимми, – и смогу устроить так, что никто ничего не узнает…

Его глаза блестели от возбуждения, но в голосе не было большой уверенности. Неожиданно лицо мальчика вытянулось:

– Боюсь, что не смогу, Джон, потому что, как ты нам сказал, нельзя возбуждать ни малейшего подозрения. Когда мы вечерами не ходим в гости, папа для меня всегда ставит пластинки с симфонической музыкой после ужина. А мама читает вслух какую-нибудь умную книгу, когда я уже лежу в кровати. Я же понимаю, что сейчас основное – сохранить тайну. Так что пусть уж они ставят свои пластинки и читают умные книги, а я все время буду думать об этом секрете. И молчать. Ведь это тоже означает участвовать в игре, правда?

Джон кивнул головой.

– Может быть, тебе будет труднее, чем всем остальным, мой мальчик. Нужно иметь железную волю, чтобы ненароком не проговориться и не выболтать важный секрет.

В проходе раздался характерный шум, и через минуту перед ними появился сияющий от гордости Лерой-

– Я бежал всю дорогу туда и назад, – пояснил он, хотя это было и так ясно. – И меня никто не видел. Я пробрался к самому дому. Там остался всего один полицейский с машиной. Машина стоит перед домом. Сначала он в ней сидел, а потом вылез и пошел в обход дома. Больше там никого не осталось. Один-единственный полицейский.

Итак, они проглотили историю с велосипедом Эмили, поверили, что ои уже где-то далеко. Полицейский оставлен для проформы. В таком случае, все сильно упрощается.

– Спасибо, Лерой.

– Я все сделал, правильно?

– Сделал отлично.

Кто же из них в таком случае? Тимми, с его нервами, которому необходимо отдохнуть перед едой, отпал автоматически. Вак? У Вака, разумеется, нет никаких нервов, да и благодаря особенностям их семейного уклада он совершенно свободен. Но Вак – сын Стива Риттера. И Джои решил прибегнуть к его услугам лишь в крайнем случае. Оставалась одна Эмили, хотя девочка сможет освободиться лишь после десяти часов.

Все дети, кроме Анжелы сгрудились вокруг Джона, внимательно глядя ему в рот.

Он сказал:

– О’кей, вот какое вам всем задание: сейчас возвращайтесь домой к ужину. И ничего не предпринимайте до завтрашнего утра. Кроме…

Тут он поглядел на Вака:

– Мне надо поесть. Скажи Вак, ты не смог бы чего-нибудь мне принести из кафе?

– Факт, смогу. Даже кофе в термосе… Мне разрешают брать все, что я хочу и сколько хочу.

– О’кей, Вак. Когда ты сам поешь и, когда все будет спокойно…

Теперь уже Джон повернулся к Эмили:

– Сможешь ли ты сделать для меня что-то очень важное?

– Да, Джон.

– Могла бы ты вернуться сюда еще раз, уже после того, как твоя мать ляжет спать? Захвати с собой фонарик. Мне нужно нечто такое… возможно, ты побоишься, придется пойти в сарай…

– В сарай?

Лицо Эмили напряглось.

– В коровник, где…?

– Да, я думаю, что там что-то спрятано. Вот я и хотел бы, чтобы ты отыскала эту вещь.

Вак не выдержал:

– Джон, позволь мне. Это же задание не для девчонки.

– Нет, Вак, у меня есть на то основание. И я хочу, чтобы, это сделала Эмили. Эмили, ты сходишь?

Но тут на него, набросилась Анжела. В запальчивости она уронила на пол Луизу. Ее лицо побагровело от ярости.

– Я сама пойду. Я не пущу туда Эмили-. Я хочу пойти в сарай. Я атаманша шайки.

Она стояла перед ним, широко расставив ноги, и с вызовом глядя ему в лицо.

Опять Анжела! Вечно эта неуравновешенная капризная Анжела с ее истерическими выкриками, угрозами, припадками ярости… Разве не безумие на что-то рассчитывать в таких условиях? Кто сказал, что можно полагаться на детскую выдержку? Увы, его «тайный сговор» со славной пятеркой ничего не даст. Он обречен, ему никогда не выбраться из той западни, в которую он попал. Глупо даже и пытаться…

Все дети растерянно смотрели на Анжелу. И вдруг раздался хныкающий голос Эмили:

– Вот и хорошо, Джон! Пусть идет Анжела, – Я боюсь. В сарае все залито кровью, а потом там наверняка затаился призрак миссис Гамильтон с длинными цепкими руками и горящими глазами, в белой рубахе… Я боюсь, что он выскочит из-за какого-нибудь угла и схватит меня за горло.

Анжела испуганно завизжала и заткнула себе уши обеими руками, чтобы не слушать всех этих ужасов.

– Нет, не хочу, не пойду. Я не пойду в этот гадкий коровник. Пусть туда идет Эмили. Эмили должна идти к призраку…

Она упала на свою постель, продолжая неистово вопить:

– Должна пойти Эмили! Должна пойти Эмили!

На какую-то долю секунды насмешливый, совсем не детский взгляд Эмили остановился на лице Джона, ободряя его, возвращая совсем было утраченную уверенность. Он с благодарностью улыбнулся ей в ответ.

– О’кей, Анжела, раз ты того хочешь, в сарай пойдет Эмили. Все решено, Тимми и Лерой, вам обоим предстоит сделать нечто очень важное, но не сегодня, а завтра. Приходите сюда утром, пораньше, как только сумеете. А сейчас, по домам! Вам все ясно?

– Поклянитесь еще раз! – приказала Эмили, и мальчики торжественно забормотали свою страшную клятву.

Тем временем Джон подошел к Анжеле и осторожно опустился на пол возле ее постели.

– Анжела!

– Уходи.

– Анжела, милая, не могла бы ты сделать для меня огромное одолжение? Когда Эмили пойдет в сарай, не согласишься ли ты тоже прийти сюда и посидеть со мной, пока она будет ходить? Ты бы составила мне компанию, мы бы с тобой поболтали…

Анжела заерзала на постели, исподтишка поглядывая на него.

– Только ты и я?

– Точно.

– Без Эмили? Эмили должна идти в сарай, там ее проглотит призрак.

– Возможно.

– Только ты и я, – почти промурлыкала Анжела. – Ведь ты меня любишь?

– Да.

– Меня и Луизу?

– Да. Тебя и Луизу!

Она вскочила с постели и принялась отряхивать свои голубые джинсы.

– Да, я приду обязательно. Мы отошлем прочь противную Эмили и останемся здесь вдвоем.

К ним подходила Эмили. Анжела бросила на Джона хитровато-кокетливый взгляд многоопытной обольстительницы.

– Подними меня, Джон, подними.

Он нагнулся и взял ее на руки. Она обвила его шею руками и принялась целовать в щеки и в лоб, но при этом ее глаза со злобной радостью следили за сестрой.

– Я люблю Джона! – заявила она. – Я его очень люблю. И Он любит меня. А Эмили ненавидит. Скажи это, Джон. Скажи это, Джои. Скажи, что ты ненавидишь Эмили.

Джон взглянул на Эмили, уверенный, что она понимает, как это глупо. Но к его великому изумлению девочка ревниво смотрела на свою младшую сестру, губы у нее были плотно сжаты.

– Джон меня не ненавидит, – сказала она.

– Нет, ненавидит! Скажи ей про это, Джон. Скажи, что ты ненавидишь Эмили!

– Я ненавижу Эмили, – сказал он без всякого выражения.

В это мгновение Эмили резко повернулась и Метнулась к выходу.

Мальчишки поочередно вылезали из пещеры. Джон с раздражением и тревогой подумал:

«Неужели Эмили могла обидеться на такую ерунду? Она сама так ловко обводит Анжелу вокруг пальца. Просто не верится, что она может не разобраться в такой очевидной хитрости».

Он опустил Анжелу на пол.

– Эмили!

Но та уже исчезла.

– Она обозлилась, – захихикала Анжела, – она себя не помнит от злости… Теперь она ненавидит и тебя и меня.

Подбежав к лазу, она помахала ему своей толстой ручкой.

– До свидания, мой дорогой Джон.

Глава 18

После ухода детей Джону показалось в пещере невыносимо тоскливо. Он осторожно вылез наружу и забрался в чащу орешника. Прохладный вечерний воздух освежил его. Красные лучи заходящего солнца осветили верхушки деревьев, бросали блики на скалу, и знакомое место превратилось в сказочный мир, в котором детские игры приобрели большую реальность, чем те ужасы, которые неожиданно ворвались в его жизнь. Высоко над ним заливалась какая-то птичка, ее песня была такой же прозрачной и нежной, как журчание далекого ручья.

Внезапно невдалеке треснул сук под чьей-то ногой. Только что прыгавшая на ветвях белка боязливо спряталась в дупло.

Джон нагнулся пониже, но вскоре увидел, что это возвращается Вак.

Он вышел ему навстречу. У мальчика в руках было множество пакетиков и свертков.

– Эй, Джон, эй!

Голос у него был веселый, звонкий.

Джои, нервы которого оставались по-прежнему в натянутом состоянии, шикнул:

– Тише, Вак! Ты же знаешь как разносятся в лесу звуки. А вдруг они тебя услышат?

– Ой, Джон, забыл, извиняюсь!

Вак перешел на конспиративный шепот.

– Я спросил у мамы, можно ли нам с Лероем организовать пикник. Родители Лероя согласны, только я прихвачу для нас чего-нибудь вкусненького. Мама обрадовалась, ей некогда готовить ужин. Бери, говорит, что хочешь. Вот я и принес всего…

Он опустился на траву рядом с Джоном и принялся поочередно разворачивать свои свертки. Там оказалось и мороженое в бумажных стаканчиках нескольких сортов, и, шоколад, и мороженые ягоды и всевозможная сдоба.

– Так что мы и правда можем устроить пикник, нам тут всего хватит! – гордо заявил мальчишка. – Я страсть как– хочу есть. Давай, Джон, прямо тут поужинаем? Не стоит залезать в пещеру.

– Давай.

Напихав полный рот, Вак возбужденно заговорил:

– Ой, про все это напечатали в газетах. Ты бы только посмотрел! Вот потеха! Убитую жительницу Стоуивилла нашли в коровнике – так сказано в «Игле». Ее муж художник скрылся. А дальше твое описание, Джон.

Любой, кто подвез на машине человека, отвечающего нижеследующим приметам… Уж точно не помню, как дальше, но как-то так… И потом все про городской митинг, что теперь на берегу будут строить отели. Всего несколько строчек, что старый мистер Кейри хотел, чтобы проголосовали против этого предложения, но у него ничего не получилось. А остальное все про тебя, Джон.

Поразительное появление Джона Гамильтона на городском митинге. Ну, парень! Папа рвет и мечет. Ты б его видел. Они все там посходили с ума, бегают; переругиваются, обвиняют друг друга в ротозействе, все перессорились.

Он поднял глаза, его дружелюбная, располагавшая к себе мордашка, изрядно перемазанная мороженым, излучала лукавство:

– Гм, Джон, если бы они только знали, что ты здесь? Вот шум бы поднялся! Представляешь?

– В моем доме по-прежнему дежурит полицейский?

– Да, папа сказал, что они обязаны оставлять там дежурного. Таков закон, он говорит. Но они не думают, чтобы что-то произошло. Они ни о чем не догадываются. Дурачье. «Любой, кто подвез на машине человека, отвечающего нижеследующим признакам…» Ясно тебе?

Вак далеко отбросил пустой картонный стаканчик из-под мороженого и нетерпеливо наклонился вперед:

– Послушай, Джон, если хочешь поискать что-нибудь в сарае, позволь мне туда смотаться. Мне туда пробраться – плевое дело, а если меня даже и заметят, это ровно ничего не значит. Да я знаком со всеми патрульными и они меня все знают как облупленного. Я могу запросто подойти к любому из них и подначить: – Эй, Вил, как дела? Не дрожишь на посту, э? «Дом ужасов». Могу поспорить, я сумею открыто войти в сарай. Хочешь держать пари? Не думай, я тебе не заливаю, это святая правда.

Слушая Вака, Джон начал колебаться.

Почему нет? Он понимал, конечно, что предложение Вака ему кажется особенно привлекательным потому, что уж слишком велико его нервное напряжение. Но если рассуждать беспристрастно, разве доводы мальчика не убедительны? Положение Вака, как сына Стива, действительно было привилегированным. И если его заметит стражник, то посчитает, что Ваком руководит чистое любопытство. Что касается всех его прежних соображений этического плана, то чего ради ему миндальничать со Стивом? Ну а то, что он сначала поручил это дело Эмили, тоже не должно его останавливать, потому что задание неприятное, и девочка наверняка в душе обрадуется, что ее от него освободили.

– А ты знаешь, где находится коровник? – спросил он мальчика.

– Факт знаю. Послушай, Джон, значит я могу идти?

– Да, если считаешь, что справишься с поручением.

– Коровник? Вся газета только и пишет про этот самый коровник и найденную там убитую женщину. Конечно же я должен там побывать.

– Вак, выслушай меня внимательно. Вот чего я хочу. Как раз у самой входной двери стоит старый шкаф для льда…

Он подробно объяснил мальчику, что тот должен искать: коробочку, небольшую шкатулочку, а если таковой нет, то все, что там будет лежать просто так. Особенно, подчеркнул он, обратить внимание на золотой браслет с брелочками, на которых имеются буквы, составляющие слово «Линда».

– Возможно, конечно, Вак, что его не будет в этом шкафу, но мне почему-то кажется, что ты найдешь его там. Так что сначала как следует обыщи шкаф, а уж если в нем ничего не найдешь и у тебя будет время, тогда посмотри вообще в сарае.

– Ясно, все будет сделано!

Вак вскочил с земли:

– Не сомневайся, Джон, все будет в ажуре. Я со всеми полицейскими в дружбе. Так что тебе нечего волноваться. Ладно, я пошел. До скорого свидания, атаман!

Он побежал под уклон, но вспомнив про сладости, вернулся и схватил на дорогу шоколадку…

После ухода Вака Джон почувствовал себя увереннее. Он не сомневался, что этот постреленок обведет вокруг пальца любого полицейского. Однако время шло и Джона все сильнее начинал грызть червь сомнения. Не было ли опрометчиво с его– стороны довериться сыну Стива Риттера? А вдруг он все расскажет отцу? Или же это была новая ловушка, расставленная изобретательным Риттером? Чтобы выманить у него письма Линды?.. Вместе с этими мыслями пришло воспоминание о преследующей его улюлюкающей толпе разъяренных люден. Джону безумно захотелось удрать из этой клетки, добраться до Викки, начать действовать официальным, путем.

И когда его паника достигла кульминации, Джон увидел Вака, пробирающегося к нему между частых деревьев. И, о чудо! Мальчик улыбался! Улыбался своей обычной добродушной улыбкой, а под мышкой у него была зажата плоская шкатулка.

Вак подбежал к нему и протянул ларчик с комичной небрежностью киногероя:

– Держи, Джон, тебе это нужно? Она и правда была в старом леднике. Сначала я ее не заметил. Вроде бы все облазил, а ничего, кроме бутылки из-под джина не нашел. А потом смотрю – вверху поперек, приделана такая металлическая планочка. Она свободно отгибается. А за нею вроде был полочка. Я туда просунул руку и сразу же нашел коробочку. Браслет в ней лежит, о’кей. Браслет, и много других побрякушек. Дело-то оказалось проще пареной репы. Я подошел к дому. Патрульный клевал носом в машине. Это старина Джордж, Джордж Порджи, мой приятель. Он даже не смотрел в мою сторону. Наверное, увидел уже третий сон.

С важным видом Вак провел по своим коротко остриженным волосам и сказал:

– Джон, это же была не работа, а детская игра!

Джон нетерпеливо схватил шкатулку, открыл два малюсеньких замочка и приподнял крышку.

Первое, что он увидел, был золотой браслет, точно такой, каким его описывала Анжела: широкая золотая лента с пятью тоненькими цепочками, на которых были подвешены яички из разноцветной эмали, с золотыми выпуклыми буквами… В шкатулке лежали и другие драгоценности: серьги, ожерелье, изящный перстень с крупным таинственно-мерцающим камнем, несколько брошек. Бриллианты? Но все это померкло перед еще одной вещью, спрятанной в этой коробочке: это была его магнитофонная лента.

Джон взял ее в руки и перевернул. Так и есть: сверху наклеен кусок бумаги, на котором его рукой было написано:

«Мендельсон. Исп. Клецкий.

1. Осенняя песнь.

2. Удачное плавание».

С минуту он недоуменно смотрел на ленту, думая о том, что это та самая бобина, которой он не досчитался.

Постепенно он почувствовал, как в нем растет волнение. Это была самая последняя бобина, рассчитанная на полчаса игры. Он лишь начал ее записывать. Мендельсон длился минут 10, самое большее, так что более двух третей ленты было чистым.

Итак, великолепно зная Линду, он почти угадал правду. Пусть она прятала не любовные письма, а магнитофонную запись. Запись чего? Не музыки, разумеется. В этом можно не сомневаться! Все ясно… Когда он записывал Мендельсона? Примерно неделю назад. Выходит, разговор состоялся на этой неделе, то есть уже после того, как стало известно о постигшей его неудаче на выставке…

– Гм!

До него донесся веселый голос Вака:

– Что это за штуковина, а? Похожая на ленту от пишущей машинки, только побольше.

Боже, теперь все вставало на свои места! Линда и ее любовник. Кто? Стив Риттер. Допустим, что Стив. После провала выставки Линда решает:

Джон не подходящий для меня муж. Я найду себе кого-нибудь получше, если только подойти к этому вопросу с головой.

И вот Линда подстраивает компрометирующую сцену в холле, незаметно включив магнитофон, чтобы у нее на руках остались вещественные доказательства.

Это открытие было настолько ошеломляющим, что Джон даже растерялся под напором мыслей. Он взял в руки перстень и начал разглядывать его. Трудно поверить, чтобы этот квадратный, великолепно отшлифованный камень не был настоящим бриллиантом. Золото 96-ой пробы. А жемчуг на ожерелье если и не натуральный, то искусственно выращенный. Во всяком случае все это не грошевая бутафория, а настоящие драгоценности, приобрести которые было не по карману неимущему Стиву Риттеру! Да и потом Линда была настолько практична, что понимала, что Стив Риттер в амплуа ее супруга был, пожалуй, еще менее перспективен, чем Джон Гамильтон,..

Нет, разумеется, Стив не был ее любовником. Если бы это было так, Линда ни за что бы в этом не призналась. Ее слова были ложью, точнее, полуложью, в том плане, что любовник у нее действительно был, но не бедняга Стив.

Тогда кто же? Один из членов кружка Кейри, несомненно, потому что, если бы Линда была знакома с кем-нибудь еще, он из ее разговоров знал бы этого человека по имени… Бред? Нет, не Бред, потому что он ездил вместе с ним в Нью-Йорк в тот день, когда убили Линду. Старый Кейри? Но тот пролежал несколько месяцев в больнице как раз тогда, когда должен был расцветать самым пышным цветом этот роман.

Остается Гордон Мерленд.

Вот именно. Гордон Мерленд, так непонятно, так эксцентрично ведущий себя при расследовании смерти Линды. Чтобы он бегал в компании грубых жителей Стоун-вилла по лесам, не считаясь ни с погодой, ни с приличиями, ни со своим положением в обществе?

Гордон Мерленд был достаточно заманчивой дичью, ради поимки который Линда пустила в ход все чары. Она не стеснялась, не скромничала, и он был очарован, влюблен, он потерял голову, потому что Линда была прелестной женщиной и знала, когда и что надо сделать… Он стал ее любовником, задаривал ее драгоценностями, все было хорошо до той минуты, пока Линда не решила усилить нажим. Пригрозив разоблачением, она потребовала от него развестись с Роз. Но это было не по нутру материалисту Гордону.

Взять в жены истеричку с красивым личиком и превосходной фигурой, но зато без денег, без положения, да еще с подмоченной репутацией? Отказаться от Роз, которая была не только его соавтором и тем самым обеспечивала постоянный хлеб, щедро намазанный маслом, но и уютную респектабельную жизнь в качестве идола кейровского кружка? Нет, нет, только не это!

Упрямая воля Линды столкнулась с железной волей Гордона. Возможно, некоторое время он даже колебался, а потом, как следует все взвесив и продумав, решился на «крайние меры». Ну, конечно же! Эффектное появление Линды на дне рождения у Викки не только преследовало цель унизить Джона. Зная Линду, ему следовало сообразить об этом раньше, ее поступки всегда были куда более сложными, чем это казалось с первого взгляда. Прикрывшись столь изобретательной вывеской, Линда явилась туда предъявлять ультиматум.

Вроде бы жалуясь всем собравшимся на то, что ее непрактичный муж отказался от столь выгодной работы, в действительности Линда обращалась к одному Гордону Мерленду.

Ты видишь, Джон окончательно доказал, что он мне не годится. О’кей, раз я не в силах заставить его изменить свои намерения, Бог с ним. Но ты будь готов!

И он приготовился. Причем сама Линда снабдила его козырными картами, обвинив Джона в жестоком с ней обращении накануне его отъезда в Нью-Йорк. Лучшего Гордон не мог и ожидать. Он убил Линду, подтасовав карты таким образом, чтобы вина пала на Джона. Даже не забыл заказать цемент на утро, то есть на то время, когда Джон еще был в Стоунвилле и имел возможность покончить с женой…

Ну что ж, теперь оставалось только раздобыть магнитофон, отремонтировать его и тогда все будет кончено.

Вак возвратился через полчаса, столь важная операция заняла у него совсем немного времени. А что если послать его за магнитофоном немедленно, чтобы завтра с утра заняться починкой?

– Скажи Вак, как ты считаешь, этот твой Джордж смог бы тебя впустить в дом? При условии, если бы ты сочинил какую-то правдоподобную историйку?

– Старина Джордж Порджи? Да я могу его убедить сделать все, что угодно, даже купить космический костюм за 12 долларов, хотя он стоит 7.85… А что, Джон, ты хочешь, чтобы я снова туда сбегал?

– Да, Вак, ты знаешь, что такое магнитофон? Нет? Ну так вот, магнитофон – у меня стоит в холле в углу на круглом столике. Он похож на проигрыватель, только побольше. Такой серый с нежно-голубым, квадратный футляр с ручкой. Ты войдешь один в дом, откроешь окно на кухне или в этой же самой комнате и осторожно выбросишь магнитофон на цветочную грядку. Там земля рыхлая, и ему ничего не сделается. Закроешь окно и выйдешь снова из двери. А потом, незаметно, в обход, проберешься за магнитофоном. И притащишь его сюда, ясно?

– Все ясно, атаман! Мигом слетаю.

И Вак исчез за деревьями.

На этот раз его поход продолжался еще меньше. Скоро Джон услышал сначала бесшабашный свист, а потом увидел и своего мальчишку, тащившего довольно тяжелую ношу. На его рожице было, написано горделиво-восторженное выражение.

Заметив укоризненный взгляд Джона, он смущенно замолчал, но тут же стал с удовольствием описывать, как он ловко околпачил «старину Джорджа Порджи», поспорив с ним, что не побоится, совершенно один, обойти весь дом. Джона, не пропустив ни одной комнаты/ Стражник стал над ним подтрунивать, что мальчишка вылетит наружу через пять минут, если не раньше. Но Вак не только спроворил дело с магнитофоном, но и получил какую-то денежку от недалекого Порджи.

Джон открыл крышку и вынул машину. Да, разбиты почти все лампы, сохранились только три. А остальное как будто в порядке. К счастью, уходя из дома, Джон захватил с собой бумажник, в котором было достаточно денег, чтобы приобрести весь комплект ламп. Завтра кто-нибудь из ребят съездит на велосипеде в Питсфилд и все купит… Кстати, не отключено ли электричество у Фишеров? Ведь Джону придется там прослушать ленту. Другого места у него нет, а делать это в присутствии Викки как-то некрасиво…

Фишеры уехали в Калифорнию всего на пару месяцев, и вряд ли они вызывали монтеров с электростанции и заполняли бесконечные бумажки… Завтра дети сумеют и это проверить. Да, если ему повезет, он сумеет прослушать ленту в доме у Фишеров, и тогда все выяснится окончательно,.

Вак все еще с упоением описывал свои подвиги. Под конец он спросил, не желает ли Джон, чтобы он еще раз сбегал к Джорджу Порджи,

Джон рассмеялся:

– Нет, Вак, хватит.

Он взглянул на часы, стрелки приближались к восьми.

– Знаешь, тебе лучше – бежать домой. Не стоит без нужды рисковать…

– Но, Джон, послушай…

– Огромное тебе спасибо, Вак. Ты все выполнил замечательно, проявил редкую находчивость и сообразительность. А теперь тебе пора домой. Завтра приходи пораньше и, если удастся, принеси мне поесть.

Больше Эмили ему сегодня не понадобится. Может быть, стоит попросить Вака забежать в дом миссис Джонс и предупредить девочек, чтобы они вообще не приходили?

Нет, решил он. Спокойнее, чтобы Анжела была тут, на глазах. Да и потом Эмили ушла домой в страшной обиде. Так что надо привести все в порядок.

Забрав магнитофон в пещеру, Джон сел и принялся обдумывать положение вещей.

Все ли уж так хорошо, как ему сначала показалось? А вдруг капитан Грин решит, что измена Линды явилась основанием того, что Джон ее убил? По сути дела, что доказывает магнитофонная запись? Что у Линды была связь с Гордоном Мерлендом? И только. Пет, нет, дело было еще далеко не закончено. Ему необходимо придумать нечто более убедительное, чтобы ни у кого не осталось сомнений в отношении личности преступника?

– Но что придумать?

Напрасно он ломал себе голову, отвергая один за другим совершенно фантастические планы, понимая, что они никуда не годятся:

Вскоре раздался знакомый крик совы, потом царапанье возле лаза и голос Анжелы:

– Дорогой, милый, славный Джон! Где ты?

– Я здесь.

В пещере было совершенно темно, и он не видел девочек.

Анжела сказала:

– Эмили зажги свечку.

Эмили промолчала.

– Эмили, ты что не слышишь меня? Я же сказала: зажги свечку. Джон и Луиза, Микки и Кау, и я тоже, мы все хотим света! Рабыня, большая, уродливая рабыня, зажги свечу!.

Ничего не говоря, Эмили пробралась в заднюю часть пещеры и чиркнула спичкой. Желтое пламя свечи заколебалось из стороны в сторону. Анжела стояла у входа, часто моргая. В одной руке она держала растрепанного Микки Мауса, второй прижимала к груди большую белую с рыжим корову. Девочка улыбнулась Джону, потом повернулась к Луизе и, совершив положенные церемонии, посадила рядом с куклой свои игрушки.

– Джон, мы пришли провести ночь с тобой и с Луизой. Я, Микки и Кау. А Эмили сейчас уйдет к призраку, и он ее съест!

Анжела подбежала к Джону, обхватила его руками за талию и сентиментально вздохнула:

– Я так люблю тебя, Джон!

Подошла Эмили и укрепила свечу в бутылке. Джон с беспокойством посмотрел на нее. Личико у девочки осунулось, с него исчезли присущие ему яркие краски. Она избегала смотреть в его сторону.

– Джон, ты хочешь, чтобы я сейчас же отправилась в этот сарай? Я принесла с собой фонарик.

– Да, да, отправляйся немедленно, – закричала Анжела.

– Все о’кей, Эмили, – сказал Джон. – Больше нет нужды туда ходить. Вак мне принес поесть и рассказал, что часовой у дома его знакомый. Так что Баку было гораздо легче выполнить поручение. Я объяснил, что от него требуется, и он управился за полчаса.

Все еще не глядя на него Эмили сказала:

– Но ты же говорил, что я должна пойти?

– Верно. Говорил. Очень сожалею, если тебе хотелось там побывать. Только я решил, что ты обрадуешься, раз тебе не надо выполнять такое неприятное поручение.

– Ты же выбрал меня, Джон!

– Эмили, дорогая…

– Не смей называть ее дорогой, – закричала Анжела, – не смей!

– Эмили…

– Она вовсе не дорогая, мы все ее ненавидим. И она не может пойти в сарай и встретиться там с призраком, потому что она слишком глупая. Обязательно все перепутает. Верно, Джон? Из-за этого ты и отправил туда Вака? Эмили у нас дурочка!

И Анжела запрыгала вокруг сестры, хлопая в ладони и повторяя:

– Дурочка! Дурочка… дурочка!

У Эмили задрожали губы, в глазах блеснули слезы.

– Я больше не могу, это невыносимо… Я старалась, но больше у меня нет сил. Я… мне… лучше бы я умерла!

Тряхнув косичками, она побежала к лазу, закрывая лицо руками.

– Эмили!

Джон побежал следом.

Анжела продолжала заливаться злобным смехом:

– Дурочка-дурочка-дурочка!

Джон опустился на колени, чтобы выбраться из пещеры. Позади него голос Анжелы приобрел новые визгливо-угрожающие нотки.

– Ты не пойдешь, Джон! Ты не должен ходить за Эмили. Если только ты пойдешь, я все расскажу! Я скажу всем, где ты прячешься!

Не обращая внимания,. Джон протиснулся под низким сводом лаза и очутился перед орешником.

Вытянув вперед руки, он принялся раздвигать ветки, продвигаясь вперед. Откуда-то до него донесся звук побрякивающего металла. Велосипед Эмили?

Наконец полоса орешника кончилась и Джон выскочил на открытое место. Снова задребезжал металл. Beлосипед, можно не сомневаться. Теперь он уже различал впереди между деревьями маленькую фигурку Эмили. Он догнал ее и взял за руку, но она отшатнулась от него.

– Не трогай меня!

– Эмили, дорогая Эмили!

Он осторожно оторвал ее руки от рамы машины и позволил велосипеду опуститься на кусты, сам лее прижал к себе дрожащее тельце девочки.

– Эмили, – глупышка, ты же прекрасно знаешь, что Анжеле нельзя верить. Знаешь ты и то, как я тебя люблю. Понимаешь, я послал Вака только потому, что хотел тебя избавить от такого неприятного задания. Ну почему ты обращаешь внимание на такие мелочи?

– Ты же меня ненавидишь, я же сама слышала, как ты это сказал.

Он прижал ее еще теснее к себе и погладил по голове.

– Ты знаешь и то, почему я должен был так сказать. Из-за Анжелы, мы вынуждены поступать так, как ей того хочется. Разве ты не понимаешь? Она способна все выболтать из мести раньше времени, она прекрасно это сознает и пользуется этим…

– Я ее порой ненавижу! Вообще-то она маленькая, жалкая, но как она меня изводит! Иногда я готова ее убить!

– Теперь уже осталось недолго Эмили, потерпи, дорогая. Все зависит от тебя одной. Скоро все кончится, даю тебе слово. Конечно, она испорченное, капризное, неблагодарное создание, но…

Он не договорил и резко повернулся назад… Сзади хрустнула ветка. Смутно он заметил маленькую фигурку, подкрадывающуюся к ним, а когда он прыгнул к ней, раздался душераздирающий крик, который сотни раз повторило лесное эхо.

У Джона от испуга на лбу выступил холодный пот. Рванувшись вперед, он схватил Анжелу как раз вовремя: она уже собиралась завопить вторично, так что ему пришлось зажать ей рот.

Девочка забилась в его руках.

– Быстрее, Эмили, возвращайся в пещеру!

– Полицейский в твоем доме наверняка слышал?

– Знаю… знаю… Назад в пещеру!

Пока он тащил сквозь заросли брыкающуюся Анжелу, до него донесся громкий, печальный визг совы, настолько правдоподобный, что прошло несколько долгих минут, прежде чем он сообразил, что это кричала Эмили.

– Теперь все будет олл райт, Джон, – объявила она, подбегая к нему, – он услышит сову и решит, что сначала кричал кролик… Можно не волноваться. Пошли в пещеру.

Голос у нее снова был счастливый, возбужденный, потому что она только что избавила его от серьезной опасности. Эмили опять была прежней Эмили, энергичной, находчивой, ласковой. Джон так этому радовался, что извивающаяся и болтающая ногами Анжела перестала казаться ему особо страшной опасностью.

Эмили первой нырнула в лаз, и Джон услышал ее шепот:

– Сунь ее вперед ногами, только рот зажми: Я ее сюда быстро втяну.

Вместе они весьма оперативно доставили Анжелу в пещеру.

Как только он следом за девочками оказался внутри, Анжела обрушила на него град ударов. Ее лицо покраснело и исказилось от ярости.

– Я все слышала, что ты ей про меня говорил. Испорченная, ревнивая, неблагодарная, вот как ты меня обругал. Луиза тоже слышала. И все слышали.

Она упала на свою, постель и стала неистово колотить ногами.

– Завтра утром я все расскажу! И вам, вам обоим меня не удержать! Эмили прячет Джона Гамильтона,.. Вот что я им скажу!

У Джона сжалось сердце. Эта маленькая бестия не расточала пустых угроз, она с полным знанием дела была готова его погубить, потому что он осмелился высказать о ней десятую долю того, что следовало бы сказать. Удержать ее силой в пещере? Но какая мать спокойно отнесется к исчезновению дочери, даже если допустить, что Эмили наговорит ей всяких сказок? Она поднимет на ноги всех на свете…

Нет, лучше бы ему не связываться с детьми!

Эмили стояла совершенно спокойно возле беснующейся сестры. Потом негромко сказала:

– Ничего ты не расскажешь! Ты считаешь себя очень умной, да? Но есть люди и поумнее тебя.

– Нет, скажу, скажу!

Анжела повернула к ней зареванное лицо:

– И ты тоже попадешь в тюрьму. Вы оба! Они посадят вас за решетку на долгие, долгие годы.

– Ничего подобного, несмышленыш! Ни в какую тюрьму мы не попадем.

Весело рассмеявшись, Эмили подскочила к ящику из-под апельсинов, схватила все игрушки Анжелы и сунула их в руки Джона.

– Держи, не отдавай Анжеле!

– Луиза!

Анжела вскочила с пола. Эмили сразу же схватила, ее обе руки в завела за спину.

– На рассвете мы с тобой, как всегда, возвратимся домой. И ты никому ничего не расскажешь. Потому что Луиза, Микки и Кау будут у Джона. И если ты посмеешь сболтнуть хотя бы словечко, он разорвет их на кусочки, выколет им глаза, и выбросит их в грязь. Он их убьет, ты понимаешь?

– Нет! Нет! Не хочу!

Глаза Анжелы были полны отчаяния:

– Отдайте мне хотя бы Луизу.

– Он их сразу же убьет, так и знай… Лучше поклянись, что будешь молчать. Поклянись на Луизе. Ты знаешь, как это делается. Перекрести себе сердце, и пусть Луиза отвечает за тебя своей жизнью!

Анжела жалобно всхлипнула, в последний раз дернула плечом, чтобы освободиться из рук сестры, и окончательно прекратила всякое сопротивление.

– Хорошо. Я поклянусь на Луизе!

– Ну так клянись.

– Клянусь Луизиной жизнью и крещу на том сердце, что ничего не скажу.

– Никогда не скажу.

– Никогда не скажу.

– Твоя Луиза, Микки и Кау останутся у Джона. Они теперь заложники. Если ты кому-то что-то скажешь, он их тут же уничтожит. Они погибнут в страшных муках.

Анжела отчаянно рыдала.

Эмили ее отпустила и сурово распорядилась:

– Впредь тебе наука, не будь такой дрянью! А теперь, пора спать. Джон ляжет поперек лаза, чтобы ты не вздумала удрать. Так что отдай ему половину твоей хвои, а я половину своей.

– Не надо, – запротестовал Джон, – я и так прекрасно высплюсь.

– Очень даже надо.

Анжела принялась покорно делить подстилку.

Пожалуй, Эмили права, подумал Джон, и этой маленькой дряни надо почувствовать горечь поражения, иначе в будущем из нее вырастет настоящее чудовище.

Внезапно Анжела подбежала к Эмили и уткнулась зареванной физиономией в колени.

– Скажи Эмили, Джон ничего не сделает Луизе?

– Конечно ничего, малышка, потому что ты никому ничего не расскажешь.

– Нет! Нет! Не расскажу. Я больше никогда не буду такой гадкой и злой.

– Все о’кей, Анжела. Ложись и спи. Я сейчас постелю Джону и тоже лягу.

Подойдя к нему, Эмили тихо-сказала:

– Ты лучше держи при себе Луизу и все игрушки. Правда, сейчас Анжела обещает быть хорошей, но с ней никогда нельзя быть спокойной.

Она отошла к своему ложу и спросила:

– Задуть свечу?

– Задуй.

В полной темноте Джон долго лежал и думал: в конце концов все должно быть хорошо. Вот только надо придумать ловушку.

– Джон?

Едва слышно прошептала Эмили:

– Джон, ты слышишь меня?

– Да, Эмили.

– Мне очень стыдно, что я вела себя, как неразумный ребенок. Прости меня, Джон. Только я ничего не могла с собой поделать.

– Ты моя девочка.

– Джон!

– Да, Эмили.

– Я люблю тебя.

Глава 19

Его разбудила Эмили, тихонечко тряся за плечо.

– Уже светло. Выпусти нас, Джон, и спрячь подальше куклы. Не отдавай их Анжеле ни под каким видом. Ей нельзя доверять… Мы скоро вернемся.

После того как ушли девочки, он настолько осмелел, что добрался до ручья и умылся.

Неожиданно его осенило. Ловушка требует свежую приманку, а приманка у него имеется. Может быть, Гордон решил, что уничтожил опасную для него ленту в доме, но скорее всего, он должен понимать, что она спрятана где-то в другом месте. Если ему каким-то образом намекнуть, где ее следует искать, он наверняка предпримет шаги для того, чтобы ее раздобыть. Значит, надо дать ему понять, что лента действительно существует.

Но как?

Он взглянул в воду и ужаснулся, увидев отражение своей небритой физиономии. Надо будет попросить Бака принести из дома бритву.

Вак, дети… Ну конечно же. Будет самое правильное, если Гордон все узнает через детей. Тимми может рассказать историю о том, как они нашли коробку с драгоценностями и какой-то штуковиной, напоминающей по виду ленту для пишущей машинки.

Тимми? Снова сын и отец? Но разве это важно? Да, но всё же…

Он заметил что-то белое на той стороне ручья, мелькнувшее между кустарников. Джон инстинктивно припал к земле, полностью укрывшись в высокой траве. Но уже через минуту понял, что тревога была напрасной: это шел Вак, нагруженный пакетами.

Джон приподнялся и негромко сказал:

– Эй, Вак, сюда!

Мальчик тяжело дышал.

– Я так спешил, Джон. Принес наш завтрак.

– Какие новости?

– Джон, говорю тебе, это настоящий сумасшедший дом. На папу впору надеть смирительную рубашку. А мистер Мерленд? Он вчера нам звонил по телефону всю ночь. Есть ли новости? Почему бездействует полиция? Я даже удивился, что ему больше всех нужно? Нет, их следует связать всех одной веревкой. Если бы они только знали…

И Вак залился счастливым смехом.

Джон почувствовал, что изрядно проголодался, и принялся хватать еду из разных кульков.

Но мысли его продолжали работать в том же направлении.

Хорошо, Тимми расскажет, что дети нашли шкатулку. Где? Может быть в доме Фишеров? Где-нибудь в гараже или же под крыльцом? Поскольку Гордон поверит,что Линда хранила его подарки не у себя дома, а именно так, чтобы они всегда были «под рукой». Да, если Тимми скажет, что они нашли украшения, но сообразили, что они дорогие, и потому не посмели взять их с собой… Гордон моментально прибежит к дому Фишеров. А если Джон в то время будет там, и не один, а со свидетелями, то капкан захлопнется. Свидетелем может быть Викки. Почему нет? Она же сама предложила ему свою помощь. К ней он отправит с запиской кого-нибудь из ребятишек.

Приманку-шкатулку надо спрятать в заранее приготовленном месте, которое было бы удобно во всех отношениях. Ну, а что касается ленты…

Он повернулся к Ваку:

– Ты помнишь катушку из красной шкатулки? Ты еще сказал, что она похожа на ленту от пишущей машинки? Я отнес к стене студии много всякого хлама, разбитые пластинки, куски полотен, а вместе с тем штук пять или шесть таких катушек. Не мог бы ты туда сбегать– и незаметно взять одну штучку?

– Сейчас?

– Да.

– Мигом слетаю.

Подмигнув, Вак вскочил с места, помчался, прыгая как коза, с одного камня на другой по направлению к соснам.

Только надо как следует продумать начало «операции». Поскольку ему самому необходимо присутствовать в доме Фишеров, не лучше ли все провести ночью или, по крайней мере, вечером? Да, правильно. И магнитофон к тому времени будет уже отремонтирован. Сначала они с Викки прослушают запись и таким образом все выяснят, а позднее, когда Гордон явится за лентой, это будет самым лучшим доказательством его вины. Ему придется, как следует проинструктировать Тимми,а потом, позднее, Тимми расскажет всю историю дома.

Можно ли доверять Тимми?

Джон должен был сознаться, что особенной уверенности у него не было. Тимми с его нервами! Тимми, который сразу же выложил свой «секрет», когда это ему казалось выгодным…

Джон услышал громкий треск веток у опушки соснового бора. Ваку еще рано было возвращаться, и Джон скрылся в своей высокой траве, наблюдая сквозь нее за переходом у ручья.

Это шел Лерой с большим пакетом в руке.

– Я уже здесь, – объявил он.

– Здравствуй, Лерой.

– Вообще-то я запоздал. Это очень-очень плохо. Но сначала зашел к Тимми. Только он не может прийти. Так сказала его мама. Он лежит в постели, у него ночью была лихорадка, потому что вчера он – как это! – перерез… перевозбудился. И его уложили.

Лерой опустил длинные ресницы, потом снова вскинул их.

– Он не сможет прийти. Миссис Мерленд сказала, чтобы я пришел к ним на чай к пяти часам. К этому времени Тимми будет чувствовать себя лучше, а я его подбодрю. Так она считает.

Он протянул Джону пакет.

– Это я принес вам, Джон. Тут мои самые любимые сэндвичи с ореховым маслом, фруктовым желе и деревенским сыром. Я сам их делал.

У Джона лишь на какую-то долю секунды екнуло сердце. Потом он подумал: воистину, что не делается – все к лучшему. На неуравновешенном Тимми теперь можно будет поставить крест. Когда в пять часов Лерой отправится к приятелю, он все и сделает. В присутствии Гордона он начет рассказывать Тимми, как они нашли шкатулку с драгоценностями и магнитофонной лентой. Или можно сделать по другому. Брелки с браслета. Дети побоялись тронуть золотые вещи, но не устояли от соблазна отцепить разноцветные яички с золотыми буковками от цепочек. Лерой может отнести Тимми его брелок. А если Гордон увидит у Тимми знакомую безделку, то тут же потребует объяснения: где он его взял и что это за штучка. История в изложении Тимми прозвучит более убедительно.

Так, все ясно. Красный ларчик с замененной магнитофонной лентой и Лерой в качестве доставки «приманки». И Викки…

– Лерой, ты сегодня утром не видел миссис Кейри?

– Как же, видел, ока рано встает… Она приходила на кухню и видела, как я готовил сэндвичи.

– Она случайно не говорила, не собирается ли куда-нибудь уйти?

– Она спросила у меня, что это я делаю. Я ответил, что собираюсь пойти в лес. Тогда она мне говорит: «Только остается позавидовать твоей энергии, Лерой. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Сегодня целый день просижу за книжкой». Вот что она мне сказала.

Все ясно.

Решено. Викки – свидетельница ловушки.

Вскоре вернулся Вак с бобиной. Он доложил, что охранник, сменивший Джорджа Порджи, его не видел.

Они вошли в пещеру, а через несколько минут появились Анжела и Эмили, которая несла коричневый бумажный кулек с провизией. Мрачная-Анжела молча отправилась к куклам, долго их отряхивала, потом водрузила на ящик у стены, а сама уселась рядом на полу.

Теперь, когда у Джона имелся точный план действий, ему легко было организовать детей. Он проверил, какие ему требовались лампы, переписал их номера на листок бумаги, дал Баку денег и отправил вместе с Лероем в. Питсфилд.

– Вак, просто подашь листок и скажешь, что тебя прислал отец.

После того, как мальчишки отбыли, он вынул из красной шкатулки катушку с магнитофонной лентой и опустил ее себе в карман. Эмили не спускала с него внимательных глаз.

Следующим делом было как можно аккуратнее перемотать принесенную Ваком бобину и положить ее в шкатулку вместо той, которую он положил в карман.

Затем настала очередь браслета.

Без всякого труда Джон отцепил от него пять ярких брелочной, которые тоже спрятал себе в карман. Теперь он окончательно решил, что для Линды было бы правдоподобнее подыскать себе тайник вне самого дома Фишеров. Например, под деревянными ступеньками портика главного входа. Или же, наоборот, с задней стороны дома.

Да, это подходит.

Он избрал Эмили для того, чтобы она установила ловушку, объяснил девочке, как можно подробнее, что ей надо делать: спрятать ларчик в тайник и проверить не выключен ли свет на центральном щитке у Фишеров?

Внимательно выслушав все указания, Эмили сунула шкатулку в свой бумажный; мешок и быстренько выскользнула из пещеры.

Пока остальные дети были здесь, Анжела не обращала никакого внимания на Джона, но как только они все ушли, она оставила своих кукол и осторожненько подошла к нему.

– Ты ведь не очень на меня сердишься, Джон?

– Нет, Анжела, совсем не сержусь.

– На самом деле здесь не я главная в игре, верно? А Эмили?

– Ты бы тоже могла стать самой главной, если бы захотела.

– Правда?

Она заулыбалась во весь рот:

– Значит, я тоже могу что-то делать? Как все остальные? Теперь уже все получили задания.

– Ты можешь составить мне компанию. Мы сейчас с тобой выйдем наружу и посидим у ручья, станем ждать, пока не вернутся остальные.

– Хорошо, пойдем.

Они вместе вылезли из пещеры и сели на скале возле ручья. Теперь уже солнце прорывалось между деревьями широкими ослепительно-белыми полосами.

Анжела подняла глаза на Джона:

– Я тебя очень люблю, очень.

– Рад слышать.

– И я никому ничего не сказала, и даже не очень бы рассердилась, если бы ты выбросил в грязь Луизу, Микки и Кау.

– Молодец, Анжела.

В своем теперешнем состоянии, Джон испытывал добрые чувства решительно ко всем, даже к не слишком симпатичной Анжеле. Он улыбнулся, глядя на ее круглую физиономию, на которой в данный момент было необычайно милое выражение.

– Джон, милый!

– Да, Анжела?

– Можно я принесу сюда Луизу, Микки и Кау. Им тоже хочется посидеть на солнышке.

– Разумеется, можно.

Она сразу же вскочила и побежала к пещере.

Мальчики возвратятся к полудню, подумал он. Он проинструктировал Лероя, а потом когда же? Пожалуй, часа в четыре он отправит Эмили к Викки попросить ее встретиться с ним у Фишеров. Сам он проберется туда лесом вместе с магнитофоном и дождется ее. После этого Лерой пойдет в гости к Meрлакдам и «забросит там крючок с наживкой». Конечно, еще будет светло, ко действуя через детей, невозможно отнести задуманную операцию па более поздний час. Впрочем это ужо не было так важно. Теперь он сумеет совершенно спокойно пройти лесом.

Неожиданно Джон сообразил, что Анжела не вернулась. Сразу же переполошившись, он побежал назад к пещере. Нырнул внутрь: пусто, ни Анжелы, ни кукол. Значит, она его обманула, обдурила.. Убежала вместе со всеми своими игрушками.

Зная подлую натуру Анжелы, Джон страшно перепугался. От нее можно было ожидать лишь одних неприятностей.

Снова протиснувшись сквозь узкий лаз, Джон бросился назад к ручью. Слава Богу, он заметил синие джинсы Анжелы между соснами.

За соснами, имелся лишь неширокий поросший кустарник, отделявший его от сторожа в доме.

Тут уж некогда было думать о мерах предосторожности. Джон побежал совершенно открыто вдогонку за девчонкой. Анжела опередила его всего на несколько ярдов. Можно было не сомневаться, что она намеревалась сразу же поднять тревогу и натравить на него полицию.

Через пару секунд Джон догнал ее, но прежде, чем ему удалось ее схватить, она умудрилась отчаянно завопить. Он повалил ее на землю, с трудом удерживаясь от желания нанести пару шлепков, и зажал рот рукой. Держа ее под мышкой, не обращая внимания на ее сопротивление, он поволок ее назад к пещере и вскоре довольно беспеременно протиснул в отверстие лаза, пригрозив на всякий случай, «оторвать голову, если не будет слушаться».

А через несколько минут, когда он все еще не мог отдышаться, появилась Эмили.

– Все олл райт, Джон, свет у них не выключен. Я оставила окно открытым и все сделала, как ты мне велел.

– Эмили, эта маленькая дрянь пыталась удрать вместе со всеми своими куклами. Я поймал ее на склоне, почти у самого дома, но она успела закричать. Патрульный наверняка слышал, да и куклы остались в том месте…

– Ты позволил ей дотронуться до её кукол? Я же тебя предупреждала, что это мерзкая девчонка! Ей совершенно нельзя доверять!

– Скорее, Эмили, беги туда, забери игрушки и, если стражник там, наплети, что тебе придет в голову, лишь бы он успокоился.

– Бегу.

Она скрылась в лазейке, а минут через десять принесла всех кукол.

– Все в порядке, Джон.

Она презрительно швырнула игрушки в угол. Анжела жалобно вскрикнула.

– Патрульный был уже там, стоял и с удивлением разглядывал игрушки. Я ему сказала, что мы с Анжелой поссорились из-за Луизы, он засмеялся и сам мне отдал всех кукол.

Мальчики возвратились в двенадцать тридцать с полным набором ламп. Джон починил магнитофон. Вроде бы теперь все было в порядке. Даже Анжела, открытый враг, угрюмо засевшая с куклами на своей постели, могла больше не приниматься в расчет. Конечно, ее придется задержать в пещере, пока все не кончится, но это пустяки.

Они поели, затем Джон проинструктировал Лероя. Конечно, все предусмотреть невозможно, поэтому в деталях он положился на сообразительность мальчика.

Эмили с сожалением заявила, что ей придется сторожить Анжелу, которой больше вообще нельзя верить, так что к Викки должен пойти Вак. Джон заставил его дважды пересказать то, что он ей скажет. И ровно в четыре часа он отправил мальчика, а через несколько минут и сам взял свой магнитофон.

– О’кей, Эмили, твоя забота – Анжела. Ты, Лерой, знаешь, что тебе делать. Выйдешь отсюда в четыре тридцать по часам Эмили, поспеешь к Мерлендам как раз к пяти. Если тебе откроет дверь миссис Мерленд, а не мистер Мерленд, скажи ей, что у тебя имеется особое дело к мистеру Мерленду от Кейри.

– Например, передать ему приглашение прийти завтра на рыбалку?

– Правильно, а когда он выйдет к тебе, ты разговаривая с ним играй брелочком. Смотри, чтоб он его заметил, зажми его заранее в ладони… О’кей?

– О’кей.

Лерой улыбнулся, поглядывая на яичко с монограммой «Л» на розовой эмали.

– Это ведь самое главное в моем задании, да?

– Да, Лерой.

– Все ясно.

Джон в последний раз посмотрел на детей. Все ли в порядке? Он ничего не забыл?

Протолкнув магнитофон перед собой, он пролез в лаз.

Оказалось, что окружной путь через лес к дому Фишеров был гораздо длиннее, чем он предполагал. Когда он наконец подошел к зданию, оно выглядело таким заброшенным и мрачным, как будто люди не жили в нем долгие годы.

Подойдя к крыльцу, Джон первым делом заглянул под ступеньки. Шкатулка была на месте. Эмили сказала, что оставила открытым окно холла с левой стороны дома. Влезть внутрь было минутным делом. А передние окна дома выходили прямо на дорогу. Любой проезжающий по ней может услышать музыку, но тут уж придется рискнуть.

Он поставил магнитофон на пианино и воткнул штепсель в розетку. Чувствуя, что от страшного волнения ему трудно дышать, Джон достал из кармана бобину с лентой и включил звук.

Лампы засветились, диск закрутился, но звука не было.

Джон тихо выругался. В чем дело? Отошел какой-нибудь проводник, можно не сомневаться. Необходимо подкрутить все шурупчики. Ему нужна отвертка. Где-то у Фишеров должны быть инструменты?

На поиски ушло не менее десяти минут, ящик со всеми принадлежностями стоял в кабинете у хозяина.

Джон взглянул на часы. Уже пять пятнадцать. Теперь с минуты на минуту должна приехать Викки. Надо спешить.

Он начал работать с лихорадочной поспешностью. От напряжения и чрезвычайного волнения пальцы утратили гибкость, к тому же он то и дело смотрел на часы..

Пять двадцать пять – пять тридцать пять…

Лерой уже полчаса назад попал к Мерлендам и закинул там приманку. Что случилось, с Викки и Ваком? Что будет, если она все же куда-то уехала?

У Джона на лбу проступили капельки пота.

Почему он не отправил Вака к Викки с самого утра? Ведь без свидетеля его ловушка утрачивает всякий смысл!

А вдруг Гордон явится первым?

Без двадцати шесть, он нашел неисправность – отошел проводничок; устранив поломку, он принялся снова собирать магнитофон.

Однако, теперь ему казалось, что все задуманное им провалится. Что если Викки потеряла в него веру и тоже превратилась во Врага? И даже если она и придет, то где им спрятаться? Так, чтобы ясно видеть Гордона, а чтобы он их не видел…

Впрочем, это просто, – за портьерой у стенки. Оттуда хорошо видно и дорогу и само крыльцо…

Без четверти шесть. С Викки произошла какая-то неувязка. Теперь уж в этом нет никакого сомнения. Что-то…

Откуда-то из леса донеслись крики. Вот снова повторились.

Джон подскочил к окну. Да, да, он мог различить громкие людские голоса. Где-то направо от его собственного дома орал человек. Ему отозвался второй.

Неужели опять деревня? Стив и его необузданная толпа? Снова бред?

– Мистер Гамильтон, мистер Гамильтон!..

Он услышал топот бегущих ног и увидел Лероя.

– Ох, мистер Гамильтон!

Джон подошел к окну и приподнял раму, протянул руки и помог мальчику забраться на подоконник и в комнату.

Лерой тяжело дышал, вид у него был расстроенный.

– Мистер Гамильтон, все пропало… Я вошел, как вы велели, дверь мне отворила миссис Мерленд, но не успел я даже промолвить и полсловечка, как она сказала: «Входи, Лерой, входи. Мы все тут собрались. У нас гости».

Она провела меня в гостиную. Там и правда были

Тимми, и мистер Кейри, и миссис Кейри, и отец с матерью мистера Кейри. Они пили чай с пирогами. Я зажал малюсенькое яичко в кулаке, как вы советовали и растерялся: что же мне делать? Потом решил, что как раз получится здорово, если я им всем расскажу о нашей находке. Я подошел к Тимми, отдал ему его желтенькое яичко, показал свое и стал говорить, как мы нашли красненькую коробочку со всеми украшениями, и все то, что вы мне велели. Тимми очень обрадовался и стал спрашивать, какие яички у других ребят и насовсем ли оно ему или это только часть игры. А потом вдруг как выпалит: «Знаешь, я сделал все, как мне сказал Джон». Мистер. Мерленд сразу схватил его за плечо: «Какой такой Джон?» Тимми перепугался, завыл и…

Выразительные глаза Лероя с тоской и отчаянием смотрели на Джона.

– Честное слово, я тут ни капельки не виноват. Я сделал все в точности, как вы приказали. А вот Тимми тут же разревелся, они на него насели, и тогда он им все рассказал: как вы скрываетесь в пещере у Анжелы и как он обещал молчать. Тут все как забегают по комнате, а старый мистер Кейри сразу стал звонить по телефону отцу Бака. Я сам слышал, как он ему сказал: «Вызывай скорее отряды из центра. Джон Гамильтон скрывается в нашем лесу».

Я не стал дальше дожидаться и убежал. Они про меня забыли. Сюда я доехал на велосипеде и…

В лесу снова раздался крик. Да, ночной кошмар вернулся… Стив во главе всей деревни двинулся к пещере, а там находилась Анжела, его лютый Враг, которая пошлет их в дом Фишера.

Бежать, пока есть время?

Но ведь Гордон слышал рассказ Лероя. Вне всякого сомнения, он постарается воспользоваться суматохой, чтобы добраться до ленты. Надо остаться и не упустить последнюю возможность. На худой конец, у него имеется свидетель – Лерой..

Да, если Гордон успеет прийти, у него еще есть надежда…

Джон снова поставил магнитофон на пианино и только собрался воткнуть шнур в штепсель, как услышал шум автомобиля на шоссе.

Да, по дороге шла машина.

Глава 20

Они с Лероем перебежали к соседнему окну и спрятались за складками занавесок.

– Лерой, следи за всем тем, что он будет делать. Это страшно важно.

Шум машины становился все слышнее, вскоре и сама машина показалась из-за поворота. Это был старенький фордик Кейри с откидным верхом. Вот он исчез за зарослями кленов перед поворотом на подъездную дорогу.

А через минуту они уже увидели Викки и Вака, которые чуть ли не бегом спешили к дому. Джон почувствовал огромное облегчение. Он, не таясь, выскочил им навстречу на парадное крыльцо.

– Я отыскал ее, – с гордостью сказал Вак, – она пришла в гости к Мерлендам, но я все равно нашел ее!

– Джон!

Лицо Викки было бледным от волнения.

– Быстрее, – сказал он, – поставьте свою машину подальше от дороги, чтобы ее не было видно. И скорее возвращайтесь назад.

– Все в порядке, я ее спрятала за деревьями… Джон, они пошли к пещере.

– Знаю, мне рассказал Лерой.

– И вы все это время находились там с детьми?

Он торопливо начал ей объяснять все то, что для него стало ясным за последние дни, одновременно прислушиваясь ко всему, что происходило в лесу. Добрались ли они уже до пещеры и переадресовала ли их Анжела к дому Фишеров?

Пожалуй, еще нет.

– …так что он должен явиться за этой шкатулкой, Викки. При вашем содействии я сумею его уличить…

– Гордон?

– Наверняка Гордон, больше некому. А раз мы с вами его увидим…

– Слушайте, приближается машина!

Джон тоже услышал шум мотора.

– Вак, Лерой, идите к первому окну, спрячьтесь за занавесками. Он не должен вас видеть.

Сам он потянул Викки к другому окну, которое выходило на ступеньки крыльца. Возбуждение несколько снижало панический страх перед людьми в лесу.

Все будет хорошо. Викки уже приехала, сейчас подъедет Гордон.

Мотор урчал еще несколько минут, потом заглох. Значит, машина остановилась где-то довольно далеко. Значит, она направлялась вовсе не к дому? Впрочем это вполне естественно. Гордон поставит машину в таком месте, чтобы позднее иметь возможность сказать, что он присоединился к поисковой партии, сам же незаметно проберется сюда между деревьями.

Они замерли, в полном смысле слова, окаменели на своих местах. Установившаяся в доме – тишина, как бы усилила все наружные звуки, сейчас весь лес гудел, как потревоженный улей.

– Вак, – прошептал Джон, – вы там ничего не видите?

– Нет, но машина остановилась.

– Вижу, – внезапно раздался дрожащий от напряжения высокий голос Лероя, – вижу его. Он здесь. Пробирается сюда между деревьями с левого края. Ой, я его потерял, хотя только что видел! Наверно, он обходит дом с задней стороны.

Джон осторожно перешел от Викки ко второму окну и стал вглядываться сквозь плотный тюль занавески в лес. Правильно, теперь он тоже различал человека, осторожно пробирающегося к ним через лужайку.

Но это же вовсе не Гордон, а Бред!

Почувствовав приступ самой настоящей дурноты, Джои снова вернулся к Викки и на всякий случай обнял ее рукой за талию. Она рассеянно улыбнулась ему.

У него сразу пересохло во рту. Бред уже был, у них под окном, в нескольких метрах от них. Джон почувствовал, как напряглось тело Викки. С минуту Бред постоял, воровато оглядываясь-по сторонам, потом подошел к ступенькам крыльца, наклонился, заглянул под доски и вытащил шкатулку. Держа ее в руках он поднялся во весь рост, не боясь яркого солнечного света, уверенный, что его никто не видит.

Откинув красную крышку ларчика, он достал из нее одну только магнитофонную ленту, сунул ее себе в карман, закрыл снова крошечные замочки, опустился на колени и спрятал шкатулку на прежнее место за ступеньки крыльца.

Джон был настолько ошеломлен увиденным, что даже не уловил тот момент, когда Бред побежал навстречу голосам в лесу.

«Бред, неужели Бред?» – подумал Джон. Конечно, все то, что он предполагал в отношении Гордона и Линды, с таким же успехом можно было отнести к взаимоотношениям Бреда и Линды. Возможно еще в большей степени. Но ведь Бред ездил с ним в Нью-Йорк? Практически он все время находился у него на глазах. Так что это не мог быть Бред!

Страшно смущенный, Джон повернулся к Викки. Он был еще расстроен и тем, что нечаянно втравил ее в такие неприятности. Лицо у нее окаменело, она сразу как-то согнулась, постарела.

К ним подошли оба мальчика. Они тоже сразу посерьезнели и притихли.

Чужим, полным ярости голосом, Викки сказала:

– Проиграйте эту запись, Джон!

– Но, Викки…

– Ставьте же живее. Нам надо разобраться в происходящем.

Со вздохом Джон подошел к магнитофону, воткнул вилку в розетку и повернул до отказа ручку громкости. Зашуршали вращающиеся бобины, засветились лампы. Раздались громкие вступительные аккорды «Осенней песни» Мендельсона. Пару минут в помещении безраздельно царила музыка. Неожиданно от заднего окна испуганно закричал Вак:

Джон, они все идут сюда, все до одного. Уже на лужайке. Впереди папа, мистер Кейри и Джордж Хетч… Ой, да у них с собой ружья! Они…

Джон протянул руку, чтобы выключить магнитофон.

– Нет! – властно заявила Викки. – Пускай играет дальше.

Она схватила Джона за руки и потащила его за портьеру, куда спрятались мальчики.

Человек пятнадцать-двадцать выскочили на лужайку из леса. В грузовике прибыли Стив Риттер, старый мистер Кейри и еще кто-то из жителей деревни. У этой троицы в руках были винтовки. В бегущей за ними толпе Джону удалось рассмотреть Гордона Мерленда, Бреда и – да! и Эмили. Но все они сейчас утратили для него интерес. Единственное, что было важным, это новое для него чувство тревоги и беспокойства за Викки.

Все мужчины высыпали на лужайку и образовали подобие каре за Стивом и мистером Кейри.

– Джон Гамильтон!

Первым его имя выкрикнул Стив Риттер, за ним, как по команде заорали другие.

– Джон Гамильтон! Джон Гамильтон!

– Сейчас я выйду к ним, – сказал Джон.

Но Викки решительно схватила его за руку:

– Ты с ума сошел? Они же тебя застрелят. Нет, Джон, оставайся на месте. Пойду я.

Он был в одинаковой мере потрясен и ее горячностью, и ее дружеским «ты».

Викки выскочила из комнаты на широкое крыльцо под навесом. Вот ее тоненькая фигурка побежала навстречу мужчинам. А в комнате звучала центральная часть «Осенней песни».

Викки прямиком направилась к Стиву Риттеру и своему свекру.

К ним тотчас же присоединился Гордон Мерленд и несколько позднее, с явной неохотой, Бред.

– Послушай, Джон, – испуганно заговорил Вак, – они же тебя схватят! Что нам делать? А?

Джон погладил его по голове.

– Все будет о’кей, дружок!

Викки что-то объясняла Стиву.

«Осенняя песнь» подошла к концу. Зазвучала увертюра к «Удачному плаванью».

Наконец бросив взгляд через плечо, Викки пошла назад к дому, за нею двинулись Стив, мистер Кейри, Гордон Мерленд, Бред и несколько деревенских жителей.

Джон видел, как выскочила Эмили, с отчаянием посмотрела на дом и попробовала проскочить вместе с остальными. Но один из мужчин грубо схватил ее за руку и оттащил назад.

Викки во главе группы мужчин вошла в комнату, которую наполняли звуки музыки.

Гордон Мерленд с жадным любопытством вытянул вперед шею, боясь что-то упустить. Лицо старого Кейри выражало явное недовольство. Бред не поднимал глаз от пола. Стив Риттер, широко улыбаясь своей обычной, немного насмешливой улыбкой, внимательно разглядывал Джона.

– Так что ты нас провел, парень? Ты и ребята? Так что же такое тебе известно?

Джон кивнул в сторону магнитофона.

– Викки говорила про эту запись?

– Да. Что за чертовщина? Викки уверяет, что эта лента доказывает твою невиновность. Не понимаю. Обыкновенная музыка. Что может доказать музыка?

Гремели барабаны. Увертюра приближалась к финалу. Сейчас, сейчас, еще одну минуточку…

Глаза Джона обратились к Викки.

Сказала ли она, что-нибудь про Бреда? Или же он ожидал от нее слишком много.

Она тоже посмотрела па него напряженным открытым взглядом.

– Обождите, Стив, музыка сейчас закончится, – негромко сказала она.

Вот уже вступил весь оркестр, прерывая– тревожную дробь барабана. Джок впился ногтями себе в ладони. Оправдаются ли его расчеты?

Для него весь мир заключался в этой музыке.

Да еще в глазах, блестящих, настороженных, стерегущих его одного.

Музыка закончилась. Зашуршала пустая лента. Джон повернулся к Бреду. Тот стоял у окна, его лицо было землистого цвета.

С минуту в комнате царило гробовое молчание, нарушаемое только шуршанием ленты. И вдруг, как-то совсем неожиданно, раздался заливистый, обольстительный смех. Он прозвучал настолько естественно, как будто живая Линда находилась среди них и смеялась так, как это умела делать она одна. Затем послышался ее вкрадчивый, нежный голос:

– Отдохни, дорогой. Он возвратится теперь через несколько часов. Он никогда не спешит, когда уходит с детьми. Честное слово, невнимательный муж имеет свои преимущества…

…Ох, дорогой, какой потрясающий перстень! Но тебе не стоит меня баловать. Безумие тратить на меня такие огромные деньги…

Чуть скрипнул не то диван, не то кресло, и зазвучал голос Бреда:

…Это же пустяки, Линда, безделица, и ты прекрасно это знаешь. Если тебя это радует, если это делает тебя хотя бы на короткое время счастливой… Бог мой, когда я думаю о том, с чем тебе приходится мириться!

…Ничего нет особенно плохого, мой желанный. Честное слово, я живу совсем не так плохо. Особенно теперь, когда у, меня есть ты. Если бы ты знал, Бред, как ты мне нужен!

…Наверное, все же меньше, чем ты мне нужна!

…Дорогой, ты говоришь искренне? Я тебе нужна?

…А кто же мне нужен, кроме тебя, моя милая, моя славная…

Линда снова рассмеялась. Было как-то неприятно слышать ее особый – интимный смех, он невольно подсказывал, чем была заполнена последовавшая за ним пауза.

Джон не смел отвести глаз от Викки, которая неотрывно смотрела мимо Стива на Бреда.

…У тебя же совсем другое положение, милый. У тебя есть Викки. Ты…

…Не говори мне о Викки.

…Как я могу о ней не говорить, если ты на ней женат?

…Линда, прошу тебя, я столько раз тебе объяснял, как все получилось…

…Да, да, я знаю. И пусть это глупо, но расскажи мне снова. Любимый, ты не представляешь, как у меня становится легче на душе, когда ты мне все это повторяешь. Твои слова придают мне силы. Неужели то, что ты мне раньше говорил, правда? Ты ее совсем не любишь?

…Любить ее? Ты – последний человек, который может мне задавать эти вопросы. Я ее и никогда не любил. С самого начала у меня к ней не было никаких чувств, совершенно никаких. Говорю тебе, все устроил папа. Завод был в ужасном состоянии, долги, устаревшее оборудование, Бог знает что. Папе кое-что удалось «подштопать», в основном, как я догадываюсь, действуя не совсем законными методами, но это была, как ты сама понимаешь, всего лишь полумера. А тут удачно появилась Викки с ее огромным приданым, папа сказал, что она ниспослана Богом в ответ на его молитвы. Если я женюсь на ней, мы| еще сможем спасти наш завод. Ну, а если бы я этого не сделал, то пожалуй, нам обоим не миновать бы тюрьмы! Линда, ты должна мне верить!

Вообще-то у меня нет никаких претензий, если не считать того, что она в моих глазах не женщина… В общем и целом, Викки совершенно безобидное создание. Не требовательное, а раз деньги так много значили для папы, я…

Неожиданно резким движением Викки подскочила к магнитофону и выдернула шнур, потом обернулась к вошедшим. Взгляд ее сверкающих глаз на белом, как мел, лице на долгое время задержался на Бреде, потом перешел на Стива Риттера.

– Вы все слышали. И теперь вам все известно. Джон подстроил ловушку, заменив магнитофонную ленту, и Бред в нее попался. Я сама видела его. Джон тоже. И двое мальчиков. Бред достал из под крыльца шкатулку с драгоценностями, которую он сам когда-то подарил Линде, вынул из нее магнитофонную ленту и спрятал себе в карман.

Быстро подбежав к растерявшемуся Бреду, она запустила ему руку в карман и извлекла оттуда бобину.

– Вот, полюбуйтесь! – Она бросила ее Стиву Риттеру. – Теперь вы все знаете.

Джон, наблюдая эту сцену, подумал, что Линда была своего рода каннибалом. Она проглотила несчастного Бреда точно также, как пыталась проглотить его самого. И, самое главное, она не знала неудач во всех своих дьявольских планах. Вот и тут тоже: не дрогнув, среди пылких объятий и страстных поцелуев, она сумела подбить недалекого Бреда на такие признания, которые привязали бы его к ней навсегда: признания в нечестных делах компании и в еще более нечестной женитьбе.

Все мужчины замерли в растерянности, глядя поочередно, то на Бреда, то на Викки. Наконец, Стив Риттер шумно втянул в себя воздух, как бы перед прыжком в воду, поскреб себе затылок и пробормотал:

– Так вот как оно получается, Викки! У Бреда с Линдой было что-то вроде… ээ… романа. А когда это зашло слишком далеко, он…

Тут зашевелился мистер Кейри старший. До этого он стоял совершенно неподвижно. Теперь же с лицом чернее тучи он повернулся к Стиву:

– Ты слышал ее обвинения и прекрасно понимаешь, что это ерунда. Интересно, каким бы это образом мой сын мог убить миссис Гамильтон и даже похоронить ее под цементным полом, а? Когда, хотел бы я знать? Утром? Когда сам Гамильтон был дома? Отпадает. А после этого Бред уехал в Нью-Йорк, я сам его туда послал. Он никуда оттуда не уезжал, это может подтвердить тот же Гамильтон…

Он взглянул на Джона.

– Я так говорю? Разве Бред не находился все время с вами?

Джон взглянул на Бреда, стоявшего у окна, его плечи поникли, глаза уставились в пол. Так, все ясно…

– Да, мистер Кейри, он был в Нью-Йорке со мной.

– Но он же взял ленту!

Это крикнула Викки.

Мистер Кейри повернулся к ней с таким яростным выражением лица, что всем стало страшно:

– Взял! И ты можешь сказать, почему он это сделал!

Она вскинула голову,

– Я?

– Разумеется. Ты скажешь сама, или предпочтешь, чтобы это сделал я?

Они стояли один против другого, теперь уже не скрывая открытой ненависти друг к другу.

Потом очень тихим голосом Викки сказала:

– Не имею ни малейшего понятия, что вы имеете в виду.

– Не имеешь, возможно, потому что не знаешь, что я случайно оказался свидетелем той сцены, которая произошла у Мерлендов? Я видел, Викки, как ты отвела в сторону Бреда и приказала:

«Отправляйся к Фишерам и раздобудь этот ящичек».

Мистер Кейри обвиняюще ткнул пальцами в Викки.

– Наверно, тебе все это даже доставило удовольствие, вызвало приятное чувство удовлетворения. Еще бы, не только убить ту женщину, которая встала между тобой и твоим мужем, ко к тому же, когда твой первый план не удался, сделать так, чтобы преступление приписали Бреду…

Эти слова перекрыл рев присутствующих.

Джон почувствовал, что буквально задыхается от бешенства и возмущения. Он с большим трудом сдерживался, чтобы не броситься на старшего Кейри.

Да, да, иначе и быть не может! Как же он сразу не разобрался. Только теперь все по настоящему встало по своим местам.

Стив Риттер смотрел на Викки. Было видно, что блюститель порядка настолько растерялся, что просто не знает, как ему поступить.

Викки не шевелилась. На ее лице одновременно отразились и гнев и удивление.

– Стив!

Когда Стив повернулся к нему, Джон– сказал:

– Все это очень просто опровергнуть.

– Что именно? Про Викки?

– Скажи, Стив, ведь тот человек, который позвонил в магазин строительных материалов и заказал от моего имени цемент, был убийцей, не так ли?

– Ну, конечно. Это логично…

– Звонил он туда в 9 часов утра. Это точно помнит служащий магазина, оформлявший заказ. Если даже допустить, что Викки сумела подделаться под мужской голос, то все равно позвонить в магазин она не могла. В тот день с рассвета они с Лероем ловили рыбу на озере и вернулись домой уже в одиннадцатом часу.

Он оглянулся, отыскивая в комнате мальчиков. Те выглядывали из-за Гордона Мерленда, утратившего половину своего чванства ввиду столь неожиданного поворота событий.

– Лерой, я верно говорю?

– Да, – с готовностью ответил мальчик, – мы удили, и я тогда поймал больше…

Джон знаком руки попросил его помолчать.

– Так что с этими фантастическими обвинениями миссис Кейри считаем покончено. Но теперь, кажется, вы поняли, как все было на самом деле? Больше ни у кого не осталось сомнений?

Неторопливо, откровенно наслаждаясь этим моментом, который все-таки наступил вопреки его опасениям, Джон повернулся к Бреду:

– Мужчина ты или нет? Неужели тебя так сильно зажали в кулаке? Ты и дальше собираешься стоять безучастно и спокойно слушать, как порочат и обвиняют Викки? И ты не подумаешь вступиться за нее?

Ведь Линда задумала женить тебя на себе, так? Именно для этого она и записала этот разговор и принялась с его помощью тебя – шантажировать? Ты перетрусил, перетрусил так сильно, что не решился собственными силами выбраться из той трясины, в которую так легкомысленно угодил. Но подле тебя всегда находился твой отец. Отец в свое время устроил твой брак с богатой девушкой, выгодный в одинаковой мере вам обоим. А теперь отцу предстояло спасти тебя от когтей Линды. И ты пошел к нему, так?

После того, как Линда на дне рождения Викки предъявила тебе ультиматум; у тебя с отцом состоялась продолжительная, вполне откровенная беседа. Ты признался ему в своей недальновидности и опрометчивости. «Я влип в ужасную историю. Дело не только в моей жене, но и благополучии нашей компании. Я проговорился Линде, что кое-какие наши операции были не вполне законными и что ты израсходовал Виккины деньги, чтобы вытащить нас из петли».

Ты был в отчаянии, верно? Но твой отец – нисколько!

«Положись во всем на меня, сам поезжай в Нью-Йорк, не болтайся под ногами, а когда ты вернешься…»

Негодование и презрение мешали Джону спокойно излагать свои мысли.

– Но когда ты вернулся, ты точно не мог сказать, что же случилось. Полной уверенности у тебя не было, а настоять на том, чтобы отец рассказал тебе правду, у тебя не было ни решимости, ни желания. Так оставалась слабая надежда, что это действительно я сделал то, о чем тебе хотя и страшно было думать, но с чем ты подсознательно был согласен с точки зрения своего благополучия. Ну а отец поддерживал в тебе мысль о том, что я каким-то чудом угадал твое тайное желание и покончил с Линдой. Ох, он ничего плохого не совершил и даже в мыслях у него не было ничего плохого. Поговорить по душам, возможно, предложить «отступного», по на такое злодейство он никогда бы не решился! Он не имеет ни малейшего понятия, что случилось с бедняжкой Линдой. И так далее…

Но ты не мог быть вполне уверенным. Ты вполне обоснованно подозревал, что твой отец принадлежит к категории как раз тех людей, которые не остановятся ни перед чем, чтобы ликвидировать угрозу для его семьи и фамильной фирмы. С этой точки зрения он мог так безжалостно разделаться с Линдой. Зная его характер н методы работы вообще, ты понимал, что в этом нет ничего невероятного. Но ты предпочитал подло молчать, притворившись, что веришь в непричастность своего отца.

Интересно, что ты подумал, когда он пригласил меня на городской митинг? Ведь это был тонкий расчет: разъяренная толпа, подогретая теми слухами, которые он сам искусно распускал через излишне доверчивого Стива Риттера, меня линчует, и все будет кончено еще до того, как начнется расследование…

Но сегодня у Мерлендов ты окончательно все понял, не так ли? И, тем не менее, даже пальцем не пошевелил для того, чтобы спасти меня…

Подойдя к Бреду, он схватил его за руку:

– Скажи им правду, не играй в молчанку, потому что, если ты и сейчас промолчишь, один Бог знает, что с тобой произойдет! Если отбросить в сторону все те этические соображения, о которых я только что говорил, ты не виновен.

В суде ты сумеешь доказать что не имеешь «прямого» отношения к убийству, но только при условии, если будет известно истинное положение вещей. Поэтому говори! Скажи, кто послал тебя от Мерлендов раздобыть в тайнике катушку с магнитофонной лентой?

Бред поднял голову. Растерянность, испуг, нерешительность, написанные на его лице, могли бы вызвать сочувствие, если бы не заслуживали презрения. Зубы у него стучали, язык то и дело облизывал пересохшие губы.

– Я не знаю, Джон, не знаю…

– Глупости, ты все прекрасно знаешь! Твое запирательство делу не поможет.

– Бред!

Голос мистера Кейри старшего не утратил своей деспотичной властности.

– Бред, не разрешай ему…

Но Бред уже был сломлен.

– Кто послал тебя за лентой? – настаивал Джон.

С минуту глаза Бреда перебегали с отца на Джона, потом он опустил голову и тихо сказал:

– Папа. Папа меня послал. Потому что сам он должен был дождаться Стива Риттера. Вот он и сказал, что мне придется… Придется сходить… Он не стал объяснять, почему и что. Найди эту коробочку и изыми катушку… Ну и я…

Стив Риттер первым шагнул к мистеру Кейри, за ним фермеры. Бред повернулся к жене и нерешительно протянул ей руку:

– Викки, я же…

Но она отшатнулась от него и подбежала к окну, повернувшись спиной ко всем собравшимся.

Вот и все кончено, подумал Джон. Можно считать, что мистер Кейри пойман с поличным.

Все мужчины громко заговорили, стараясь как-то оправдаться, загладить свою вину перед Джоном, объяснить, что они были введены в заблуждение. Но Джон, чувствуя себя совершенно отрешенным от них, подошел к Викки.

Она по-прежнему стояла у окна, с невидящими глазами. Он осторожно опустил ей руку на плечо, а когда она повернулась к нему, он почувствовал необычайную нежность и жалость к этой по сути дела обездоленной женщине. Линда и мистер Кейри. Если он оказался жертвой чудовища, то и Викки тоже. Судьба у них была одинакова, а вот теперь…

И он совершенно искренне прошептал:

– Милая, все будет хорошо!

– Спасибо, Джон, тебе я верю.

Его кто-то дернул за рукав.

Джон оглянулся: на него взволнованно смотрела Эмили.

– Анжела им сказала, я пыталась ей помешать, но у меня ничего не получилось. Когда они пришли, Анжела сказала. Ох, Джон, теперь всё олл райт?

Одна рука Джона все еще лежала на плече у Викки. Наклонившись он неясно поцеловал Эмили в голову:

– Всё олл райт, моя девочка.

И вдруг подумал, с необычной радостью:

«Все и правда прекрасно! Кто сказал, что жизнь кончена? Она продолжается. Я же еще не стар! Говорят, что самый темный час бывает перед рассветом. Может быть, теперь мне улыбнется счастье. У меня есть любимая работа, есть Эмили и… Викки…»

Жан Брюс

Одной не заменишь другую

СОСТАВ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ

Роберт Лоувел – двуличный человек, которого жена сделала рогоносцем.

Мэри Лоувел – жена вышеуказанного, которая его… Стоп!

Тони Лоувел – старательный, но мало приятный продукт союза вышеупомянутых. Если верить гражданскому документу…

Роза Дулич – красивая женщина, которая умеет быть красивой.

Виктор Дулич – муж Розы… для него очень колючей.

Дора Вилнер – секретарша-пуританка, но очень преданная.

Герберт Асланд – тип, имеющий забавное хобби.

Полли Асланд – не дочь своего отца Герберта.

Вильям Глен – помощник прокурора.

Стефан Милс – «официальный флик», не глупее других.

Эрнст Бессе – судебно-медицинский эксперт, включается, по возможности, в игру.

Ожерелье, несколько автомобилей, воробей, веревка, охрипшие голоса и прочие аксессуары.

И для полного комплекта знаменитое

«ДЕТЕКТИВНОЕ АГЕНТСТВО»

Питер Ларм – детектив, директор Агентства.

Флосси Мармоэет – секретарша, не пуританка, тем не менее преданная.

Джемс Арнакл – первый помощник.

Майк Сорел – второй помощник.

(Третьего помощника нет).

Глава 1

Дождь шел непрерывно. Порывы ветра швыряли потоки воды в оконные стекла. Я взглянул в окно и почувствовал себя рыбой в аквариуме. Настроение было просто убийственным, к тому же беспрерывный стук пишущей машинки в соседней комнате действовал на нервы.

К полудню я прочел от корки до корки все утренние газеты. Судя по всему, дела «Детективного агентства» шли неплохо. Джемс и Майк, мои помощники, стаптывали башмаки, – чтобы доставить удовольствие одному обманутому мужу с Пятой авеню. Я взялся за это дело, чтобы хоть чем-то их занять. Тошно было смотреть, как они слоняются по комнате и очень мешают Флосси работать.

Я обнаружил, что у меня кончились сигареты, и собрался выйти, но звонок у входа остановил, меня. Черт возьми, с таким трудом дождаться полудня – и вот на тебе, кто-то явился!

Я услышал, как Флосси отодвинула стул, прекратив свою барабанную дробь, и спокойно направилась к вестибюлю.

Дождь продолжал стучать в окна. Мне было тошно.

Послышалось хлопанье дверей и бормотание.

Флосси провела клиента в комнату ожидания, которая отделяла ее кабинет от моего.

Для проформы она постучала ко мне в дверь и после этого толкнула ее. Показалось оживленное и плутовское личико. Синие глаза выражали удовлетворение.

– Клиент, шеф! – объявила она. – Говорит, что его фамилия Лоувел, Роберт Лоувел. У него вид человека, наполненного фриком.

С некоторых пор Флосси стала говорить таким образом. Привыкнув к делам частной полиции, она поняла, что никогда ни в чем не можешь быть полностью уверенным. Она также могла бы мне сказать, что клиент имеет сходство с мужчиной, но что она в этом не совсем уверена.

Я недовольным тоном ответил:

– Сейчас не время для того, чтобы приходить с визитом и отрывать людей от завтрака.

Она ответила, совершенно не задумываясь:

– Весьма возможно, патрон, но вот уже восемь дней, как мы не видели ни одного клиента. Так что теперь можно сделать над собой маленькое усилие.

– Проводи его сюда, – сказал я. – Я попытаюсь опорожнить его бумажник.

Она закрыла дверь и удалилась. Я снова обшарил все свои карманы, потом ящики письменного стола в поисках сигарет. Безрезультатно.

Раздался стук, и Флосси, толкнув дверь, с необычайной серьезностью объявила:

– Мистер Роберт Лоувел.

Это был человек маленького роста, похожий на факельщика из похоронной процессии. На нем были черные ботинки, черный плащ, странного цвета шарф и черная шляпа, которую он держал в руке. Его полное, немного оплывшее лицо украшали очки; прилипшие волосы на висках были совсем седыми. По его чопорному виду я понял, что у него не было привычки иметь дело с такими людьми как я.

Я был в плохом настроении, поэтому молча смотрел на него, не предложив ему даже сесть.

Он застыл на мгновение, как птица, потерявшая равновесие на ветке, потом, сделав извиняющийся жест, направился к креслу и буквально упал в него.

Флосси закрыла дверь. Я подождал несколько секунд, продолжая изображать из себя статую. Дробь машинки не возобновлялась, и я догадался, что Флосси подслушивает под дверью. Это было совсем неплохо в нашей профессии, и я не возражал.

Клиент начинал нервничать. Он все быстрее поворачивал шляпу в руках, глядя в окно.

С того момента, как он вошел в комнату, мне не удалось ни на мгновение поймать его взгляд. Это, определенно, был лицемерный тип.

– У вас есть сигареты? – спросил я без малейшей любезности в голосе.

Он был удивлен моим вопросом, даже как будто оскорблен. Потом расстегнул наряд факельщика, сунул правую руку в карман пиджака и протянул мне портсигар, который, видимо, ценил на вес золота.

Я сразу же заметил это… Интересная подробность в вопросе вознаграждения.

Я взял одну сигарету и неспеша закурил. Портсигар я положил на стол, и ему пришлось встать, чтобы забрать его обратно. Он опустился в кресло и вдруг спросил с нарочитой наглостью:

– Вы действительно Питер Ларм, я полагаю?

Дождь стучал в окно, и мои нервы были напряжены до предела.

– Здесь я задаю вопросы, – ответил я, глядя на кончик сигареты. – Что вы хотите?

Он наконец рассердился..

– Боже мой!.. – воскликнул он, покраснев. – Я не привык, чтобы со мной так обращались! Я – коммерсант, и, если бы я так обращался с моими клиентами, мне попросту пришлось бы закрыть свое дело.

Я ничего не ответил. Если он действительно нуждался во мне, то быстро успокоится сам.

Вскоре лицо его обрело обычный оттенок и он продолжил, скрестив руки:

– Я слышал о вас, мистер Ларм. Ваше агентство считается одним из лучших в Нью-Йорке, вот почему я пришел к вам… Это совсем не сложное дело. Даже простое дело.

Я сухо перебил его:

– Простые дела, было бы вам известно, меня совершенно не интересуют. У меня такое ощущение, что мы зря теряем время…

Он снова покраснел и нервно ответил:

– Простое… Это, конечно, как сказать. Я сейчас все объясню, и вы сами решите.

– Давно пора, – сказал я. – Уже время давно за полдень и я хочу есть.

Он и этот удар принял, не моргнув. Он был побежден.

– Дело идет об одном ожерелье, – сказал он. – Бриллиантовое ожерелье, которое я подарил своей жене двенадцать лет тому назад, в самом начале нашего супружества. Я заплатил за него четыре тысячи долларов, но на самом деле оно стоит шесть тысяч. Очень красивая вещь…

Он остановился и в первый раз прямо посмотрел на меня, видимо, для того, чтобы увидеть мою реакцию. Я оставался невозмутимым. Он продолжал:

– Но совсем недавно… Вы знаете каковы дела… иногда слишком много наличных денег… а иногда их не хватает. В конце концов так случилось, что мне понадобились наличные деньги. Я взял это ожерелье, чтобы попытаться занять под него необходимую сумму. Мне это было нужно только на несколько дней.

Он сделался пунцовым и быстро проговорил:

– После экспертизы выяснилось, что камни были заменены фальшивыми.

Я покачал головой и уверил его:

– Я отлично все понял. – Потом совершенно безразличным тоном спросил: – Само собой разумеется, ваша жена была согласна одолжить деньги под ожерелье?

Он сделался еще краснее, развел руками и ответил смущенно:

– Ведь разговор шел всего, лишь о нескольких днях… Моя жена надевает это ожерелье очень редко. Я взял его из несгораемого шкафа без предупреждения, так как считал, что ни к чему лишние огорчения… неприятности…

Я был голоден. Шквалы ветра и дождя заставляли дрожать стекла в окнах. Этот тип был мне глубоко антипатичен. Я цинично рассмеялся и сказал ему:

– Не совсем понимаю, почему вы пришли ко мне. Дело кажется просто детской забавой. Просто вашей жене тоже понадобились деньги в тот или иной момент, так вот она тоже воспользовалась таким случаем. Вы не первый, с кем это случается…

Его челюсти сжались, и бесцветные глаза во второй раз уставились на меня. Он казался очень рассерженным.

– Мэри вне всяких подозрений, – проговорил он. – Мы очень дружная пара… Я ведь никогда не скупился на ее карманные расходы. Я не могу себе представить, чтобы она могла сделать это.

Я снова рассмеялся.

– Я отлично это представляю, но не так плохо воспитан, чтобы говорить об этом; – насмешливо сказал я.

Вероятно, я переступил черту. Он быстро встал и направился к двери. Я понял тогда, что это клиент и что мое агентство может существовать только за счет клиентов. Я сразу же подтянулся и добродушным тоном позвал его:

– Не будем сердиться… Этот дождь вывел меня окончательно из равновесия, и я прошу извинения. Вернитесь, сядьте и давайте спокойно поговорим.

Некоторое время он колебался. Я обратил внимание на жирное пятно на его плаще в том месте, которым он садился в кресло… Я старался представить себе, на что он мог сесть. Он повернулся и снова уселся в кресло. Я окончательно успокоился, и мне даже удалось улыбнуться:

– Полагаю, что у вас есть подозрения? Я вас слушаю.

Он бросил на меня убийственный взгляд и продолжал с явно наигранным спокойствием:

– Колье находилось в несгораемом шкафу в загородном доме, которым мы владеем пополам с нашими друзьями. Этот дом находится на берегу океана, в Асбюри-парке, приблизительно в шестидесяти милях от Нью-Йорка…

Я кивнул головой, чтобы дать ему понять, что я знаю, где находится Асбюри-парк. Он продолжал:

– Наши друзья, совладельцы дома, это Дуличи. Виктор и Роза Дуличи. Мы проводим там все уик-энды. В течение недели дом охраняется старым садовником, абсолютно честным – человеком, Гербертом Асландом.

Я удивился и поднял брови:

– Вы хотите сказать, что подозреваете ваших друзей?

Его блуждающий взгляд переместился к окну.

– Я их не подозреваю, но я много думал и пришел к заключению, что только Роза могла сделать, это. Это одна из тех женщин, которые всегда нуждаются в больших суммах денег… Возможности ее мужа ни в коей мере не удовлетворяют ее запросов. Моя жена очень ее любит и потакает всем ее фантазиям. Она знает, как открывается шкаф.

Я согласился с ним.

– Это, разумеется, основательная причина, чтобы подозревать ее. Но почему вы так доверяете садовнику?.. Если я правильно вас понял, он остается там совершенно один в течение пяти дней в неделю. Вы оставляете ему ключи от дома?

– Да, конечно. Он живет в небольшом домике. Но мы оставляем ему ключи… Он стар и живет почти как отшельник. Вот уже пять лет он состоит у нас на службе, и мне кажется, что я достаточно хорошо знаю его.

Я слышал, как Флосси топталась за дверью.

– Ожерелье было застраховано? – продолжил я, немного повысив голос.

– Нет, – ответил он. – Я никогда не имел ни малейшего повода для беспокойства на его счет; а страхование стоит так дорого.

Я посмотрел на часы: было половина первого. Мне все больше и больше хотелось есть.

– И что же вы хотите чтобы я сделал? – резко спросил я его и вдруг понял совершенно ясно, что у него есть свой определенный план. Скверная улыбка появилась на его лицемерной физиономии, и он ответил, по-прежнему глядя в окно:

– Сегодня у нас пятница. Моя жена и Роза Дулич отправились сегодня утром в Хобби-Хауз.

Я переспросил:

– Хобби-Хауз?

– Это наш дом, – пояснил, он. – По настоящему Виктор и я должны присоединиться к ним сегодня вечером. Каждую неделю мы проводим там субботу и воскресенье. Мы рыбачим или охотимся, судя по времени года. Я подумал, что вы могли бы приехать туда вместе со своей женой как приглашенные.

Я был холост, но не счел нужным сразу же сказать ему об этом. Я ждал, когда он раскроет все свои карты.

– Если вы согласитесь, – продолжал он, – я позвоню сегодня вечером моей жене, чтобы предупредить ее. Вы приедете с вашей женой. В час обеда я позвоню по телефону, чтобы предупредить, что мы с Виктором появимся там только завтра утром…

Наконец я стал ясно видеть его игру. Кое-что меня действительно заинтриговало, но у меня было вполне достаточно времени, чтобы выяснить это. Я сделал жест рукой, означающий, что он может продолжать.

– Роза, – сказал он, – принадлежит к породе легких женщин. А вы именно такой тип, который может ей понравиться. У нее будет свободное поле действия сегодня вечером. Вы поухаживаете за ней.

Он улыбнулся ханжеской улыбкой и сказал:

– Я не говорю, что вам сразу же удастся лечь с ней в постель, но вы можете совершенно легко условиться о свидании на будущей неделе.

Я со смехом вошел в его игру и спросил:

– В сущности, насколько я понял, вы хотите, чтобы я стал ее любовником, чтобы таким образом заставить ее признаться в краже ожерелья?

Он поднял свои невыразительные глаза к потолку и ответил:

– Вы отлично все поняли.

Я коротко присвистнул и заметил:

– Предполагаю, что вы уже знаете под каким предлогом вы меня представите там, в своем доме. Но должен вас предупредить сразу же, что я не женат…

Он должен был все же предусмотреть это. Он сделал невольное движение плечами и сказал, переводя взгляд к окну:

– Я вам завидую. Но вы ведь, безусловно, имеете маленькую подружку, которая может быть согласится сыграть игру…

Сухим тоном я перебил его:

– У меня нет никакой подружки.

Он посмотрел на меня как-то странно, и я понял, в чем он меня подозревает. Мне страшно захотелось смеяться.

Через несколько секунд он повернул голову и взглянул на дверь, отделяющую мой кабинет от комнаты Флосси:

– Ваша секретарша…

– Моя секретарша, к сожалению, не детектив. Ее работа заключается только в том; чтобы печатать на машинке и держать в порядке мои регистрационные карточки.

Но он определённо не хотел считать себя побежденным. Он посмотрел на меня поверх очков и сказал, почесывая себе нос:

– Но, может быть, ради хорошего вознаграждения…

Я сделал недоумевающий вид и дал ему некоторое время поговорить об этом.

– Надо подумать… Но прежде всего нам с вами необходимо достигнуть согласия. Подытожим… Вы хотите, чтобы я сегодня вечером отправился к вам с женщиной, которую я должен буду выдать за свою жену, не так ли? Но вы еще хотите, чтобы я ухаживал за Розой Дулич с намерением стать ее любовником. Одна вещь во всем этом очень смущает меня… Вы только что сказали мне, что позвоните туда в час обеда, чтобы предупредить, что ни вы, ни Виктор Дулич не сможете приехать, что вас в Нью-Йорке задерживают дела и вы приедете туда только на другой день утром. Можете ли вы быть уверены в том, что Виктор Дулич согласится на это?

Он вдруг рассмеялся. Это был безрадостный смех. Я тут же решил запросить с него двойную против нормы цену. –

Он уставил свой лягушачий взгляд, на мой диплом детектива, висящий на стене позади меня4.

– Мы с Виктором отлично ладим. Он женат уже одиннадцать лет и получил уже все… удовольствия, которые только мог получить от своей жены. Он время от времени не пренебрегает… Короче говоря, если я уверю его, что сам устрою это дело, он без всякого усилия согласится провести со мной радостную ночь холостяка в одном из кабаре Нью-Йорка.

Его объяснения показались мне вполне убедительными. Сигарета была уже выкурена, и я попросил у него другую. Он немедленно дал мне ее, но на этот раз не выпустив портсигара из рук. В свою очередь я посмотрел на потолок и проговорил мечтательнб:

– Я хочу попробовать… Но это будет стоить пятьсот долларов, для начала. Пятьсот долларов, плюс питание и помещение до утра понедельника. Только после этого я вам скажу, принимаю ли я ваше предложение или нет… Если я все же решусь продолжить свою работу, то скажу свою окончательную цену.

Его жирное лицо побледнело, можно было подумать, что у него начались кишечные колики. Он прикусил губу и возразил, глядя в окно:

– Но это слишком дорого…

Я позволил себе удовлетворенно улыбнуться и встал.

– Тем лучше, – сказал я. – Ваше предложение не слишком-то мне нравится. А теперь, извините, я должен торопиться на завтрак.

Он не пошевелился. Я остановился на половине дороги к двери и изумленно посмотрел на него.

Он кинул на меня быстрый взгляд, и лицо его снова приняло обычный оттенок.

– Вы просто берете меня за горло, – сказал он. – Вы отлично поняли, насколько это дело беспокоит меня, и теперь пользуетесь. Это нехорошо…

– У меня совсем нет лишнего времени, – ответил я.

– Хорошо, – сказал он. – Я дам вам эти пятьсот долларов.

Я вернулся к своему креслу и сел. Он достал кошелек, вынул оттуда пять сотенных бумажек и положил их на стол. Казалось, что деньги прилипли к его пальцам. Это доставило мне немного садистское удовольствие. Я неторопливо взял протянутые им банкноты и сунул себе в карман:

– Теперь, когда мы договорились, давайте уточним детали. – Потом я хлопнул себя рукой по лбу и воскликнул: – Какой я дурак! Ведь еще нужно, чтобы согласилась моя секретарша…

Я нажал пальцем на кнопку звонка и откинулся в кресле. В обстоятельствах подобного рода она всегда-бывает на высоте. На этот раз я твердо надеялся, что так оно и будет. Я знал, что она находится за дверью, но она была настолько умна, что дала пройти нескольким секундам, прежде чем постучать в дверь.

Флосси вошла в кабинет с невинным видом, ее великолепные, коротко остриженные волосы развевались вокруг головы.

– Вы вызывали меня, патрон?

Я коротко рассказал ей, что от нее требуется. Она сделала гримасу и возразила, с неприязнью глядя на Лоувела:

– Это меня совершенно не устраивает. У меня свои планы на уик-энд, и мой жених будет очень недоволен…

На самом деле у нее был такой жених, как у меня жена, но должна же она тоже кое-что вытянуть из этой истории. Я принял озабоченный вид и многозначительно посмотрел на Лоувела. Он заерзал в своем кресле и даже покраснел при этом. После некоторого колебания, я предложил:

– Пятьдесят долларов.

У Флосси вырвался возмущенный возглас. Я очень внимательно наблюдал за лицом Лоувела и решил, что не следует переполнять чашу его терпения.

– Мистер Лоувел даст тебе пятьдесят долларов, – поторопился сказать я, – и я тебе дам еще столько же. Сто долларов за один уик-энд с помещением и едой, это же совсем не так уж плохо. Если вам понадобятся оправдания для вашего жениха, то я займусь этим.

Флосси без всякого энтузиазма согласилась:

– Но лишь для того, чтобы оказать вам услугу.

Она позволила себе опуститься в свободное кресло и поспешила оправить юбку на коленях, привлекших внимание Лоувела. Я продолжил:

– Ну вот мы и договорились. Теперь подробности. Какую роль мы должны играть?

Он с облегчением вздохнул и приступил к изложению своего плана.

– Вот… Я оптовый торговец фетровыми шляпами… Я, скажу Мэри, что вы родственник моего высокого начальства из Министерства коммерции в Вашингтоне и что вы сможете устроить мне очень выгодную торговую сделку. Вам совсем не нужно будет входить в детали. Чем загадочней вы будете, тем лучше.

Он продолжал разъяснять мне, в чем состоит его коммерция. Флосси слушала его с большим вниманием, и я решил, что ей можно довериться полностью. Эта история со шляпами меня достаточно утомила. Он закончил, встал и посмотрел на часы.

– Простите, у меня назначено свидание, и я несколько опаздываю. Чтобы доехать туда мне необходимо время, хотя это и очень простой путь. Я вам сейчас объясню, как добраться до моего дома. Как только вы проедете Асбюри-парк, свернете на Ветел, а там спросите Хобби-Хауз. Его все знают.

Флосси встала, чтобы проводить его. Около двери он остановился и повернулся в мою сторону.

– Совсем забыл, – сказал он, не глядя на меня. – Если вам удастся это мероприятие и Роза сознается, вы можете предложить ей уладить все это дело. Вы понимаете, ведь это старые друзья и я совсем не жажду отправить их в тюрьму. Если вам удастся получить доказательства ее вины, предложите ей полюбовное соглашение… Скажите, что я не стану подавать на них жалобу в обмен на их долю собственности Хобби-Хауз.

И, не дожидаясь ответа, он исчез в сопровождении Флосси.

Я немного постоял в нерешительности, ожидая его возвращения, но потом, решив, что он, конечно, не вернется, отправился завтракать.

Глава 2

Дождь лил не переставая. Быстро темнело. За Асбюри-парк я вынужден был включить фары.

Правая сторона узкой дороги, ведущей на Ветел, была сплошь усажена цветущими яблонями. Слева тянулись пески, изредка украшенные кустарником и простирающиеся до самого океана, который в настоящий момент сливался на горизонте с темным небом.

Пристроившись на сидении рядом со мной, поджав под себя ноги, Флосси не переставала вздыхать.

– Для одного уик-энда это еще куда ни шло! – проговорила она.

Я бросил на нее взгляд. Она вовсе не была уж так расстроена, как хотела представить. Правда, ее лицо выражало недовольство, но глаза не переставали смеяться.

– Что это тебя так забавляет? – спросил я.

Она бросила на меня возмущенный взгляд, очень недовольная тем, что ее раскусили. Потом честно призналась:

– Это все Джемс. Он ведь не будет спать эти две ночи, зная, что я вместе с вами.

Я с трудом удержался от приступа смеха. Джемс Арнакл был моим помощником. Когда Флосси приступила к своим секретарским обязанностям в моем «Детективном агентстве», влечение, которое они почувствовали друг к другу, по моему мнению, должно было привести их попросту к супружеству. Но тут случилось это дело в Лос-Анджелесе, когда Джемс вообразил и, может, не без основания, что Флосси вынуждена была заплатить собственной особой, чтобы выйти из опасного положения. Джемс не был человеком широких взглядов и, увы, после этой истории отдалился от Флосси.

Флосси, казалось, не слишком страдала, хотя было очень трудно сказать с уверенностью, что она думала на самом деле.

Что касается Джемса, то не было никакого сомнения в том, что его сердце было отдано красивой секретарше. Но у него были свои принципы.

Флосси пожала плечами и, протянув руку, включила радио. До самого Ветела мы ехали под звуки джаза, и от музыки, такой веселой и громкой, казалось, даже машина бежала веселей.

Ветел был городком, каких много в Нью-Джерси. Около пятидесяти домов, окружающих храм и магазин, в котором продавалось все что угодно.

Я остановил машину на площади и вышел, чтобы спросить дорогу на Хобби-Хауз. Получив более или менее вразумительный ответ, я сел за руль и продолжал наш путь.

Нужно было ехать по главной дороге. Это все, что я смог узнать. По словам торговца, на дороге имелся указатель с названием поместья.

Ночь наступила окончательно и было темно, как в печи. Дождь не прекращался. Теперь я перестал замечать движение дворников на стеклах машины.

Мы проехали три или четыре мили, когда в свете фар появилась деревянная доска с надписью:

«Хобби-Хауз»

Я резко затормозил, чтобы свернуть на указанную дорогу, и через, несколько метров машина уткнулась в металлическую решетку, выкрашенную почему-то в красный цвет. Я подал сигнал клаксоном и стал ждать.

Прошла минута до того, как молодая женщина, закутанная в большой плащ, открыла ворота. Теперь дорога была свободной. Женщина подошла к машине. Я опустил стекло.

– Миссис Лоувел?

На меня смотрела молодая девушка с приятным лицом и великолепными глазами.

– Нет, – ответила она со смехом.

– Миссис Дулич?

Я снова попал пальцем в небо.

– Нет, – ответила она. – Я Полли Асланд, дочь сторожа.

Лоувел совсем позабыл сказать мне про нее.

– А вы мистер Ларм? – продолжала она. – Вас ждут на вилле. Продолжайте ехать прямо до виллы.

Я поблагодарил ее и поехал на первой скорости. По обе стороны дороги зеленели лужайки с клумбами цветущих роз. Это зрелище ласкало глаз.

– Мне бы очень хотелось иметь такое поместье, – задумчиво сказала Флосси.

Через сотню метров от ворот свет фар выхватил из темноты силуэт дома. Это была довольно старинная кирпичная постройка, неожиданного, но весьма современного стиля. Окна, вероятно, были расширены значительно позднее. В нижнем этаже горел свет. Я подал сигнал, взял шляпу и вышел из машины.

Несколько ступенек вели к парадной двери, обрамленной двумя бетонными колоннами, увитыми зелеными вьющимися растениями.

«Дверь отворилась в тот момент, когда я поставил ногу на последнюю ступеньку.

На этот раз я воздержался от того, чтобы наугад бросаться именами. Женщина, стоявшая на пороге, была довольно красива – светловолосая, небольшого роста, хрупкая. На ней было черное платье с короткими рукавами и квадратным вырезом на упругой груди.

– Питер Ларм. Я подошел к ней и представился:

Еле уловимая тень беспокойства промелькнула на ее лице. Она все же вынудила себя улыбнуться и посторонилась, чтобы дать мне пройти.

– А я миссис Лоувел. Мой муж предупредил меня…

Вдруг она спохватилась и вытянула шею в сторону машины.

– Но вы должны были приехать со своей женой?

– Она здесь, в машине, – Я сделал знак и позвал: – Флосси… ты можешь выйти.

Моя секретарша вылезла из машины и подбежала ко мне со словами:

– Вот и я, дорогой!

До сего момента я совсем и не думал о том, что в течение двух дней она с видимым удовольствием будет называть меня «дорогой». Если после этого я сохраню хоть немного своего авторитета, это будет большой удачей.

Они пожали друг другу руки. Флосси расплылась в улыбке, тогда как миссис Лоувел с трудом выдавила ответную полуулыбку.

Я вернулся к машине, забрал чемоданы и бросил наш багаж в вестибюле. Потом, вытирая мокрое от дождя лицо, я спросил:

– Мистер Лоувел еще не приехал? Он не знал, в котором часу ему удастся выехать из Нью-Йорка, и потому просил нас поехать, не дожидаясь его…

Мэри Лоувел с любопытством разглядывала Флосси. Когда я закончил свою фразу, она почему-то вздрогнула и ответила очень быстро, снова принудив себя улыбнуться:

– Он не приедет сегодня вечером. Он звонил минут десять тому назад. Они с Виктором приедут лишь завтра утром.

В глубине просторного вестибюля поднималась деревянная, хорошо натертая лестница. Машинально подняв, глаза, я заметил совершенно потрясающую женщину. Без особого труда я догадался, что то была никто иная, как Роза Дулич. Честное слово, работа, которой наградил меня Роберт Лоувел, начинала мне нравиться..

Она спускалась по лестнице, и я не сводил с нее глаз. Это была высокая, блистающая здоровьем и красотой женщина. Ее тщательно причесанные светлые волосы в контрасте со смуглой кожей и темными глазами заставляли предполагать, что это не их естественный цвет. На ней было зеленое шелковое, сильно декольтированное платье, плотно облегающее ее великолепные формы. Полные, жесткого рисунка, ярко накрашенные губы выдавали в ней особу решительную и опасную.

Мэри Лоувел представила меня. Я задержал несколько дольше положенного руку, которую мне протянула Роза Дулич, пытаясь высказать взглядом то восхищение, которое она вызвала во мне. Выражение довольства промелькнуло у нее в глазах. Потом Мэри Лоувел предложила:

– Может быть, вы хотите поставить машину в гараж? Подождите несколько секунд, я позову Тони, он покажет вам гараж и место, куда бы вы могли ее поставить.

Тони… Еще один тип, про которого Роберт Лоувел мне ничего не сказал.

Миссис Лоувел вышла в коридор, который начинался посредине вестибюля, слева от лестницы. Она несколько раз позвала довольно громко: «Тони!», выкрикивая это имя все громче и громче. Я подумал, что этот Тони, вероятно, туговат на ухо.

Миссис Лоувел сделала в нашу сторону извиняющийся жест и устремилась по коридору куда-то вглубь. В течение нескольких минут мы обменивались с Розой Дулич ничего не значащими фразами, чтобы только как-нибудь убить время.

Наконец появилась миссис Лоувел, держа за руку какого-то недоноска, плохо причесанного, небрежно одетого, с наглухо застегнутым пиджаком, в выражении лица которого явно сквозило лицемерие и неприязнь. Мальцу этому было, вероятно, около семнадцати лет.

Миссис Лоувел представила его нам:

– Тони, мой сын.

Я нагло сфальшивил:

– Его отец нам много говорил о нем…

Парень дерзко посмотрел на меня. У него был такой вид, будто ему было наплевать на всех нас, и это будило во мне желание дать ему хорошего пинка под зад. Но взгляд его стал приветливым и даже любезным, когда он перевел его на Флосси. Если от него нужно будет что-нибудь узнать, то поручу это именно Флосси, моей секретарше, которая, судя по всему, очень приглянулась ему.

– Ты проводишь мистера Ларма к гаражу? – обратилась к Тони– миссис Лоувел.

Он сделал гримасу и прошипел:

– Черта с два! В такой-то ливень?

Миссис Лоувел ущипнула его за руку и сказала:

– Послушай, Тони, ведь мистер Ларм большой друг твоего отца.

На что этот отвратительный малый процедил, сквозь зубы:

– А мне на это наплевать!

Наступило неловкое молчание. Я предложил с любезной улыбкой:

– Вы можете, миссис Лоувел, объяснить мне, где находится гараж, а я уж доберусь до него сам.

Но парень вдруг подошел к вешалке, снял плащ, направился к двери и сделал мне знак следовать за ним. Мы вышли вместе. Попав под дождь, он начал ругаться как сапожник.

– Влезайте в вашу телегу и следуйте за мной, – злобно бросил он мне.

Я поспешно сел за руль и последовал за ним. Гараж находился слева от дома. Он был выстроен также из кирпича и в нем, безусловно, поместилось бы и пять машин. Я увидел, что там уже стоял один «бьюик». Я пристроил свою машину сбоку, выключил фары и вышел из нее. Только я собрался сказать что-нибудь приятное этому сопляку, чтобы хоть немного расположить его к себе, как он опередил меня и нетерпеливо спросил:

– Вы же не собираетесь здесь спать, не так ли?

Я вдруг почувствовал, что теряю терпение.

– Такому, как ты, хороший удар ногой в определенное место, безусловно, не повредил бы.

Он ошеломленно уставился на меня.

– Что это с вами случилось?

Мальчишка был просто неподражаем. Я от души расхохотался и хлопнул его по лопатке. Он был слаб и тщедушен. Парень бросил на меня злобный взгляд и совершенно неожиданно проговорил: – Ваше счастье, что со мной нет моей петарды.

Безусловно, этот паренек был довольно странным малым. Если бы на то была моя воля, я немедленно отправил бы его в лечебницу.

Он запер дверь гаража и бегом пустился к дому, не дожидаясь меня. Вернувшись в вестибюль, я снял шляпу и плащ. Все три женщины болтали, стоя у подножья лестницы: Тони не было, он уже куда-то исчез. Роза Дулич предложила своим ласкающим голосом:

– Возьмите, пожалуйста, ваши вещи, мистер Ларм, и я провожу вас в вашу комнату.

Я взял чемоданы. Роза устремилась по лестнице вверх, следом за ней шла Флосси. Я замыкал шествие.

Миссис Лоувел осталась в вестибюле и смотрела нам вслед.

Мы поднялись на широкую квадратную площадку. С обеих сторон от нее начинались коридоры, деля таким образом дом на две части. Роза повела нас по правому коридору и открыла одну из дверей.

– Вот ваша комната. Она выходит окнами на фасад дома. Если погода будет хорошей, вы завтра увидите океан. Рядом находится ванная.

Флосси вошла в комнату. Я начал чувствовать нечто вроде стеснения.

– Моя комната находится по другую сторону площадки, и она тоже выходит на фасад, – продолжала Роза. – Две остальные комнаты выходят в другую сторону. Мэри спит в нижнем этаже. Мы вам покажем весь дом. А теперь приводите себя в порядок, обед через полчаса.

Она ушла и плотно закрыла за собой дверь. Теперь я понял, что меня так глубоко беспокоило. Я согласился выдать Флосси за свою жену, совершенно не подумав о том, к чему это все может привести. И теперь уже я не мог спуститься вниз и попросить у наших хозяек еще одну комнату.

Флосси повернулась и посмотрела на меня. У меня, вероятно, был совершенно идиотский вид, потому что она прыснула от смеха. Я со злобой проговорил:

– Ты находишь это смешным! Как же мы теперь будем…

Она приняла невинный вид и спросила:

– Что будем?

Я посмотрел на единственную кровать, стоявшую в комнате, а она сделала вид, что ничего не понимает и настаивала:

– Что мы будем делать?

Я вдруг почувствовал, что веду себя, как дурак, и невольно рассмеялся.

– Ну вот мы и влипли, – сказал я. – Мы будем вынуждены спать вместе, да к тому же еще и на одной кровати.

Она приняла степенный вид и ответила:

– Я абсолютно вам доверяю, патрон.

Это доверие меня нисколько не утешило. Флосси была красивой и юной, и я понимал, что очутился в весьма критическом положении. Чтобы переменить тему разговора, я сказал:

– Мне бы очень хотелось знать, почему,клиент ничего не сказал о своем сыне.

Она пожала плечами и стала открывать чемодан.

– На его месте, – ответила она, – я тоже не говорила бы о нем. У меня сводило бы живот от одного сознания, что я родила подобный феномен.

Она достала черное платье, встряхнула его и разложила на кровати. Потом сняла жакет от своего костюма и начала расстегивать юбку.

– А ты не хотела бы пройти в ванную комнату, что-, бы проделать все, это там?

Она рассердилась.

– О нет, патрон. Я не просила, чтобы меня привезли сюда… Если вас это смущает, можете пройти в ванную комнату.

Логично. Я взял свой чемодан, отправился в ванную, переменил костюм и обувь. Потом спросил Флосси, могу ли я войти.

– Я готова, – ответила она. – Мы сейчас спустимся вниз?

Я ответил утвердительно.

Роза Дулич ожидала нас в вестибюле и провела в большой зал, который находился справа от входа. В глубине этого зала, в чем-то вроде ниши, был устроен так называемый «уголок для еды», очень комфортабельно обставленный. Кухня находилась рядом.

Мэри Лоувел и Тони присоединились к нам. Атмосфера была не из приятных. Только Роза Дулич и Флосси казались естественными и поддерживали разговор. Я избегал смотреть на Тони, вид которого вызывал у меня спазмы в желудке, но миссис Лоувел меня сильно интересовала. Время от времени, как я заметил, она делала над собой усилия, чтобы вмешаться в разговор, но потом снова впадала в своего рода прострацию. Мне бы очень хотелось узнать, что ее так беспокоило. Ее лицо было очень бледным, и светлый взгляд с расширенными зрачками, казалось, был устремлен куда-то вдаль и, несомненно, таил тревогу и страх.

Предоставив Розе Дулич и Флосси вести разговор, я углубился в размышления. Самым вероятным было предположение, что Мэри Лоувел знала о попытке своего мужа заложить ее знаменитое ожерелье, чтобы поправить свои пошатнувшиеся дела. В таком случае она должна была знать, что ожерелье было подменено на фальшивое. Это подтверждало мои первоначальные подозрения.

Покончив с обедом, мы встали из-за стола и направились в другой угол этого большого зала, куда Мэри Лоувел принесла нам кофе и ликеры. Роза Дулич совершенно не занималась хозяйством, предоставив все миссис Лоувел. Меня это несколько удивило. Было бы куда естественней, если бы она участвовала в этом.

Тони снова исчез, и никто не пытался задержать его. Мы разговаривали о разных вещах, и я счел нужным для поддержания взятой на себя роли сказать несколько слов о своем кузене, директоре из Министерства коммерции в Вашингтоне.

Разговор сник. Мэри Лоувел, казалось, это совершенно не интересовало, а Роза Дулич слушала меня с вежливым интересом. Очень удачно Флосси заговорила о последней коллекции мод, представленной на Пятой авеню.

Около половины одиннадцатого Роза Дулич предложила нам осмотреть дом. Я сразу же согласился, так как это давало мне возможность узнать расположение комнат.

Вестибюль вместе с лестницей разделял нижний этаж на две равные части. Справа находились зал и кухня, слева – коридор, по которому миссис Лоувел уходила искать своего сына, когда мы приехали; справа от кори-, дора располагались большая кладовка и уборные. Дальше, в другой стороне дома находилась комната, занимаемая миссис Лоувел. Слева, выходящие на фасад, располагались два кабинета. Первый принадлежал мистеру Лоувелу, а второй, напротив комнаты Мэри Лоувел, – Виктору Дулич. Дверь в конце коридора вела в небольшую башенку, в которой Тони устроил свое жилище. В нижнем этаже было нечто вроде рабочей комнаты – кабинета, а металлическая лестница вела, наверх, в комнату мальчишки. Эта комната была совершенно изолированной.

Окончив осмотр дома, мы обнаружили, что дождь уже прекратился и звезды сверкают на чистом небе.

Я предложил прогуляться по парку до пляжа. Мэри Лоувел тотчас же извинилась и от прогулки отказалась. Флосси сделала то же и заговорщицки подмигнула мне. Но Роза Дулич согласилась, и мы отправились за плащами, гак как на улице было довольно холодно.

Как только мы очутились за порогом дома, я сразу же задал вопрос, который буквально жег мне язык:

– Мы не видели Тони. Он, вероятно, ушел из дома после обеда?

Роза увлекла меня за угол дома и со смехом ответила:

– Он, как всегда, отправился проведать Полли.

– Дочку садовника? Это она нам открыла ворота?

– Да, – ответила Роза. – Он проделывает это каждый вечер.

Я не мог себе представить Полли, красивую молодую девушку с великолепными черными глазами, идущую на свидание с-этим недоноском.

– Чем же они могут заниматься? – удивленно спросил я.

Смех Розы усилился.

– Она дает ему кое-какие уроки, – сказала она.

Мы находились позади дома. Свет пробивался сквозь занавески окон одной из комнат, которую я посчитал за комнату Мэри Лоувел.

– Уроки чего?

Она свободным движением взяла меня под руку и вдруг прижалась ко мне.

– Вы невероятно наивны! – Я был шокирован, – Вас это удивляет?

– Да, – ответил я. – Трудно себе представить более неподходящую парочку.

Она проговорила насмешливым тоном:

– О вкусах и цвете…

Мы прошли перед гаражом, мимо дома по аллее, которая вела к дороге.

– Я не могу спорить о вкусах Тони, – сказал я, – а о вкусах той молодой особы… Я видел ее лицо сквозь пелену дождя, но оно мне показалось довольно красивым…

– Так и есть на самом деле.

Неожиданно Роза переменила тему разговора,

– Как я поняла, вы не знакомы с моим мужем?

– Нет… И охотно воздержался бы от этого, если бы было возможно.

Она оставила мою руку и удивилась, хотя я видел, что она прекрасно поняла, что я хотел этим сказать.

– Я не совсем понимаю… – глухим голосом проговорила она.

Я должен был играть роль, роль, которую я охотно сыграл бы и без всякой оплаты.

– Для меня совершенно достаточно знакомства с вами.

Я взял ее под руку. Наши пальцы встретились и сжались. Ночь после дождя была прекрасна, небо усеяли сверкающие звезды. Довольно сильный ветер приносил запахи океана и свежей зелени. Мы молча дошли до ворот, которые со скрипом открылись перед нами. Роза протянула руку вправо и проговорила:

– Павильон садовника…

Я различил в сумраке небольшой квадратный домик, окруженный огромными эвкалиптами. Мы перешли через дорогу и направились к морю. Ритмичный шум волн теперь был слышен совершенно отчетливо. Роза все тяжелее опиралась на мою руку. Я спросил ее равнодушным голосом:

– Миссис Лоувел почему-то казалась очень обеспокоенной. Может быть, она нездорова?

Роза споткнулась о корни деревьев и крепко ухватилась за меня, чтобы удержаться на ногах.

– У каждого свои заботы, – неопределенным тоном сказала она. – Мне кажется, что дела Роберта в настоящий момент идут очень плохо. Мне даже показалось, что он возлагает на вас очень большие надежды… Видимо, речь идет об очень важном деле?

Я согласился с этим, но выразился довольно туманно.

– Да. Я буду счастлив помочь ему в меру своих скромных возможностей.

Мы подошли к самому краю дороги, которая доходила до берега океана, и долгое время стояли неподвижно и безмолвно. При всех обстоятельствах мне теперь хотелось покорить Розу Дулич. Где-то в глубине своего подсознания я понимал, что такая возможность, безусловно, имеется. Но я знал ее пока всего лишь три часа, и у меня не было времени, чтобы получше понять ее и разгадать, разобраться, что она за человек на самом деле. Мне совсем не хотелось рисковать. Слишком быстрый натиск мог бы оказаться неудачным и испортил бы все дело. Я сжал ее руку и пробормотал голосом человека, который думает совсем о другом:

– А кто ваш муж?

Она почему-то вздрогнула. Я понял, что она тоже думала совсем о другом, и мне бы очень хотелось, чтобы, это было именно то же самое, о чем думал я. После нескольких секунд молчания она ответила:

– Он коммерсант, владеет фабрикой в Квинсе. – И вдруг она расхохоталась. – Когда он узнает, что вы влиятельный человек в Вашингтоне, он обязательно постарается воспользоваться этим.

Мне ничего не стоило ее заверить:

– И я сделаю это очень охотно… Чтобы доставить удовольствие…

Она снова вздрогнула. Я выпустил ее руку, обнял за талию и прижал к себе.

– Вам холодно?

Она нервно рассмеялась.

– Да… Я не знаю… Нет.

Я повернул ее к себе. Освещенное отблесками океана, ее лицо было отчетливо видно. Мне показалось, что я прочел призыв в ее глазах, и нагнулся к ней. Она отпрянула назад, потом замерла. Я прижал свои губы к ее губам. Она позволила поцеловать себя, оставаясь безучастной. Ее холодность начала угнетать меня. Я был готов положить конец этому эксперименту, когда она вдруг ожила и ответила на мой поцелуй.

Потом резко оттолкнула меня и проговорила сразу охрипшим голосом:

– Теперь нам необходимо вернуться домой.

Мы повернулись спиной к океану и направились к Хобби-Хаузу. Я все время обнимал ее за талию, прижимая к себе. Она не противилась, и при каждом шаге я чувствовал прикосновение ее бедра к своему. Она вдруг спросила:

– Вы живете в Нью-Йорке?

– Да, и мне бы очень хотелось увидеться с вами на будущей неделе, если, конечно, это возможно.

Она долго раздумывала, потом ответила:

– Вполне возможно. Я свободна все дни после двенадцати часов. Я дам вам свой номер телефона…

Достигнув первого успеха, я решил пока остановиться и не форсировать события.

Мы прошли через ворота и тихонько направились по аллее к дому. Слева от нас послышались приглушенные голоса. Роза шепнула мне на ухо:

– Это Тони с маленькой Асланд.

Во втором этаже дома горел свет. Флосси, вероятно, уже поднялась в нашу комнату. Я остановился, глубоко вздохнул и спросил:

– Вы давно дружите с семьей Лоувел?

Она ответила, отстраняясь от меня:

– Да, До того, как познакомиться со мной, мой муж был чем-то вроде жениха Мэри. Он бросил ее ради меня, и мне кажется, что некоторое время она сильно переживала. Потом Виктор встретил ее уже когда она была замужем за Робертом Лоувелом. Мы возобновили знакомство и стали дружны.

Эта история начинала меня интересовать.

– А вас никогда не смущала мысль о том, что ваш муж и миссис Лоувел…

Она рассмеялась и ответила:

– Ни в коей мере. Я знаю, что Мэри по-прежнему влюблена в Виктора, но не испытываю никакого беспокойства… Виктор не любит разогретых блюд.

Мы дошли до двери. Я повернулся в сторону парка и спросил:

– А что, родители Тони знают, что он влюблен в Полли Асланд?

Она снова засмеялась и открыла дверь.

– Конечно. И это им страшно не нравится. Они думают, что Полли вместе с отцом хотят наложить лапу на их Тони. Для Полли Тони хорошая партия. Все относительно…

Она пропустила меня вперед, закрыла дверь и стала подниматься по лестнице. На площадке она протянула мне руку и прошептала:

– Вы довольны нашей прогулкой?

Я выдал ей самую обворожительную улыбку и притянул к себе:

– Очень… Очень доволен… Надеюсь, будут и другие.

Она промолчала, глядя через мое плечо на дверь нашей комнаты. Я быстро поцеловал ее и проговорил громким голосом:

– Спокойной ночи, миссис Дулич…

Она нежно ущипнула меня за щеку и повернулась на каблуках.

Очень довольный я вошел в наши апартаменты. Освещенная комната была пуста. Я закрыл за собой дверь, и тут же на пороге ванной комнаты в ночной рубашке из розового шелка появилась Флосси. Она сделала комическую гримасу и притворно сердито сказала:

– Это в таком-то часу ты возвращаешься?

– Бросьте глупости, – оборвал я ее. – Ведь нас сейчас никто не слышит.

Она сразу же переменила тон.

– Не попросите ли вы меня спать в кресле?

И вот тут-то я понял, что мне предстоит. Настроение, резко испортилось.

– Безусловно, нет. Спи на кровати, а я устроюсь на ковре.

Она легла на кровать со странной усмешкой, которая действовала мне на нервы. Я отправился в ванную комнату и вернулся оттуда уже в пижаме. Потом собрал все возможные подушки, которые только мог найти на сидениях кресел и дивана. Флосси несколько удивилась моим действиям и проговорила фальшиво невинным тоном:

– Что это вы собираетесь делать, патрон?

– Постель в ванне.

Она весело расхохоталась, хотя я совсем не находил это смешным. Я накидал в ванну подушек и попытался устроиться там внутри. Но ванная была слишком коротка. Через десять минут я почувствовал, что ноги мои затекли и онемели.

Флосси погасила в комнате свет. Я встал и страшно злой вернулся в комнату.

– Ты спишь? – спросил я ее.

– Да, шеф, – ответила она тоненьким голоском.

Мой вопрос был, конечно, совершенно идиотским. Я продолжал:

– Ванна слишком коротка для меня. Ты маленькая и тебе там будет вполне удобно.

Она вдруг икнула и запротестовала:

– О, нет! Я боюсь, что вдруг все краны потекут. Не я ведь предложила подобную авантюру…

Я решил, что спорить с ней совершенно бесполезно, погасил свет в ванной комнате и улегся на ковер.

Прошло минут пять, потом голосом, в котором звучала жалость, приведшая меня в ярость, Флосси предложила:

– Перестаньте валять дурака, патрон! Ведь я вам уже сказала, что у меня к вам полнейшее доверие. Кровать ведь достаточно широка…

Это, как я понимал, конечно, был голос рассудка. Я встал, кряхтя, и растянулся на кровати. Сначала я почувствовал страшное облегчение. Потом, вопреки своему желанию, я вновь представил себе обольстительный образ Флосси в розовой ночной рубашке с лентами. Ситуация становилась весьма трагической. Я, не переставая, вертелся на своем ложе, стараясь не задеть ее как-нибудь. Она вдруг стала протестовать:

Если вы будете вертеться всю ночь, то я предпочту, чтобы вы вернулись обратно на ковер.

Я замер и попытался заснуть.

Глава 3

Какой-то шум вывел меня из состояния дремы. Я лежал на боку, на самом краю кровати, а Флосси прижималась ко мне спиной: Долетевшие до моего слуха голоса не позволили мне сосредоточиться на чувстве, которое вызвало во мне теплое, погруженное в сон тело.

Я прислушался и без труда определил, кому принадлежали эти голоса. То был Тони. Он спорил о чем-то со своей матерью, причем оба употребляли весьма грубые выражения.

Мэри Лоувел, которая по всей вероятности находилась в страшной ярости, угрожала поместить своего сына в какой-то пансион без права выхода, оттуда, если он не откажется от своей связи с Полли. Чтобы квалифицировать то, что Тони мог делать в парке ночью с молодой девушкой, миссис Лоувел употребила совершенно скабрезную терминологию. Лишний раз я был вынужден констатировать, что хорошо воспитанные люди выказывают себя особенно грубыми, когда находятся в ярости. Что касается Тони, то я уже знал, на что он способен. В настоящий момент он так грубо ругал свою мать, что мне становилось стыдно. Наконец Мэри Лоувел пронзительным голосом стала убеждать его, что намерения этих Асландов совершенно ясны и что такая красивая молодая Девушка, как Полли, не могла пойти на сожительство с выродком, подобным Тони, если у нее не было для этого достаточных оснований.

– Ты разве не понимаешь, что они хотят лишь твоих денег?! – кричала она.

Резкий голос Тони возразил с почти болезненным смехом:.

– Какие деньги? Ты же прекрасно знаешь, что папа на мели…

Безусловно, это становилось все интереснее. Я с силой оттолкнул руку Флосси, которая лежала на моей талии, и одним рывком отправил ее на место. Она повернулась, ворча, и больше не шевелилась. Я снова стал прислушиваться. Скрип двери на лестничной площадке привлек мое внимание.

Под осторожными шагами слегка поскрипывал паркет: Вероятно, Роза Дулич также была разбужена этой ссорой.

Голоса внизу замерли, и теперь слышалось лишь непонятное бормотание. Потом наступила тишина.

Заинтригованный, я встал и подошел к окну. Сквозь ажурные занавески я мог видеть почти полностью весь двор, освещенный молодым месяцем. Ночь все еще была светлой, но легкий туман теперь стал подниматься с земли, напоенной дождем. Полоса света неожиданно упала на песок, появилась какая-то неясная тень, потом все опять стало сумрачным, дверь виллы закрылась.

Неясный силуэт появился в поле моего зрения и исчез в аллее, ведущей к дороге. Был ли это Тони? Или Мэри? Я был не в состоянии определить это.

Я оставался несколько минут на своем наблюдательном посту. В доме наступила тишина. Потом я снова услышал скрип паркета на лестничной клетке, дверь отворилась и закрылась. Видимо, тревога миновала и Роза вернулась к себе.

Я ощупью добрался до кровати и посмотрел на светящийся циферблат моих часов, лежащих на ночном столике. Было десять минут второго.

Флосси повернулась ко мне спиной и крепко спала. С тысячей предосторожностей, чтобы не разбудить ее, я скользнул под одеяло.

Вероятно, на сей раз я быстро заснул. Я проснулся и пришел в себя от шума машины, которая на большой скорости подъехала по дороге к дому. Короткое мгновение свет фар появился в окнах и осветил комнату. Я тотчас же заметил, что Флосси почти лежит на мне.

Что-то застряло у меня в горле и мускулы мои напряглись. Ситуация становилась невыносимой; Я совершенно не был влюблен в Флосси, но она очень соблазнительна и я ведь не из дерева. Если бы у меня было к ней влечение, я сделал бы ее своей любовницей после того, как уволил с должности моей секретарши. Обе эти функции казались мне совершенно несовместимы. Но Флосси вполне устраивала меня как сотрудница, и я был уверен, что если бы я поступил иначе, то потом обязательно пожалел бы об этом. Мои чувства заглушали голос разума. Я уже почти протянул руку, чтобы дотронуться до ее груди, небольшой и крепкой, и тут она сама спасла положение. Она вдруг вздохнула и стала мечтать вслух: «Почему ты так глуп, Джек? Все прошло… Ничего не бойся…»

На меня вдруг напал приступ смеха и это дало мне силы оттолкнуть ее. Она совершенно естественно повернулась, а я встал, испытывая желание немного походить по комнате, чтобы обрести хладнокровие.

Я снова подошел к окну и взглянул сквозь занавески. Точно под окнами комнаты песок был освещен. В этот момент где-то в доме часы пробили три раза. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, что свет исходил из кабинета мистера Лоувела, находящегося как раз под нашей комнатой. Когда же я понял это, свет исчез, но через несколько секунд он снова появился, гораздо более слабый.

Я очень любопытен и по природе, и по профессии. Мне сразу же захотелось узнать, кто это может находиться в кабинете моего клиента в три часа утра и по какой причине?

Я повернулся, отошел от окна и, подойдя к двери, открыл ее. Потом немного постоял, прислушиваясь, и, не услышав ничего подозрительного, неслышными шагами вышел из комнаты, ступая по полу босыми ногами.

В коридоре и на площадке была полнейшая темнота. Я достиг противоположной стены и стал шарить по ней рукой. Нащупав лестницу, я быстро спустился, стараясь не производить шума.

В вестибюле я повернул направо в коридор и стал нащупывать дверь кабинета.

Внимательно прислушавшись, я различил какие-то приглушенные щелчки. Слабый свет пробивался из-под двери. С осторожностью индейца я повернул ручку.

Мне удалось приоткрыть дверь, не произведя ни малейшего шума. Щелканье прекратилось, и теперь я мог различить дыхание, прерывистое и тяжелое. Я бы солгал, если бы сказал, что чувствовал себя совершенно спокойно. Мое сердце сильно билось от страха,.но ни малейшего желания отступить у меня не было.

Я толкал понемногу дверь, постепенно отпуская ручку. Когда проход оказался достаточно широким, я заметил светящееся пятно на противоположной стене и на фоне этого пятна какой-то странный силуэт, в котором я без труда узнал Тони. Его рука держала ручку несгораемого шкафа, вмонтированного в стену.

Я сразу же почувствовал себя в порядке. Молодой Тони играл во взломщика. Он, вероятно, был совершенно уверен в том, что ему не грозит опасность, потому что не выказывал никакого беспокойства.

Я толкал дверь, моля небо, чтобы ее скрип не выдал моего присутствия.

Тони продолжал крутить диск, щелканье которого и донеслось до моего слуха. Я проскользнул в комнату и, не закрыв за собой дверь, прямо направился к креслу, расположенному справа от двери.

Я осторожно уселся в кресло, положив руки на колени, и стал наблюдать за юношей, за его странной работой.

Должен сказать, меня это очень забавляло. Я представлял себе реакцию этого подонка, когда он увидит меня. Я сидел так, может быть, с минуту, когда ему все же удалось открыть сейф.

С моего места отлично было видно содержание сейфа: несколько каких-то досье, футляр темного цвета, который он, не задумываясь, взял.

Повернувшись на месте, он положил футляр на стоявший рядом стул. Нажатие пальца, щелкание – и крышка приподнялась. В слабом свете карманного фонаря сверкнуло ожерелье, о котором мне говорил Роберт Лоувел.

Тони вынул ожерелье и положил его на стол. Потом закрыл футляр, вернул его в сейф, закрыл бронированную дверь, набрал комбинацию и торопливо сунул ожерелье в свой карман. Я решил, что настало время объявить о своем присутствии. Самым естественным тоном я бросил;

– Что ты собираешься делать с этим, Тони?

Он отшатнулся с восклицанием ужаса. Потом мое желание посмеяться сразу же пропало.

Ослепленный направленным на меня лучом фонаря, я все же сумел заметить в руке юноши револьвер 38 калибра. Холодный пот мгновенно, покрыл мое тело. Я все же нашел в себе силы улыбнуться и проговорить совершенно равнодушным тоном:

– Не делай глупостей, Тони. Ты же разбудишь весь дом.

Дуло оружия опустилось. Я видел, что он дрожит. Если я сейчас не допущу никакой ошибки, то я на правильном пути. Я медленно встал, избегая резких движений. С напряженными до предела нервами я подошел к нему и протянул руку к револьверу. Он не оказал никакого сопротивления. Я взял у него револьвер, и положил на стол. Потом, все также спокойно, я направился к двери и включил свет.

Позеленевший Тони казался совершенно ошеломленным.

– Отдай мне это ожерелье, – приказал я.

Он сразу послушался. Я взял драгоценность и сунул ее в карман, потом с улыбкой сказал:

– Я тебе не враг, Тони, и хочу, чтобы ты это понял. Но, думаю, ты согласен, что твое поведение по меньшей мере выглядит довольно странным? Что ты хотел с этим сделать?

Он понемногу приходил в себя. Я понял, что действовал достаточно быстро. Несколькими секундами позднее он вне всякого сомнения оказал бы яростное сопротивление. Лицо его перекосилось, и он ответил истерично:

– Я скажу моему отцу, что вы пришли в его кабинет в три часа утра.

Я расхохотался.

– Если ты скажешь ему это, ты вынужден будешь ему объяснить и все остальное. Я друг твоего отца, Тони, и он доверяет мне… Что ты хотел сделать с этим колье.

– Это вас совершенно не касается! – завопил он.

Я сделал предостерегающий знак рукой.

– Не кричи так, ты же разбудишь свою мать. Скажи мне лучше, что ты собирался сделать с этим колье, и мы, может быть, договоримся.

Он как-то сразу сник, и это было совершенно неожиданно. Плечи опустились, подбородок упал на грудь. Очень быстро он начал объяснять:

– Я хотел уехать отсюда вместе с Полли… Моя мать не давала мне денег и потому…

Он замолчал, и его лицо залилось краской. Я решил продолжить за него:

– И ты унес бы это ожерелье с целью продать его. А ты разве не знаешь, что это называется кражей?

Он одарил меня презрительным взглядом.

– Кража у собственных родителей не наказуется.

У него был очень самоуверенный вид. Я терпеливо продолжал:

– Это, конечно, верно… Ты не можешь быть наказан за это, но тем не менее твой отец имеет право поместить тебя в исправительный дом. Ты должен бы знать это.

Он явно искал ответа. Но тут мои лопатки начали ощущать чье-то присутствие за моей спиной.

Я быстро сделал два шага назад и в сторону и наполовину повернулся к полуоткрытой двери. Несколько секунд прошло в напряженном молчании, потом красивая белая рука толкнула дверь и на пороге комнаты появилась Роза Дулич в ночной рубашке.

– Что это вы тут делаете?

Ее голос был веселым, а в глазах светилось любопытство и какая-то затаенная насмешка. Я обрел свой обычный апломб и спокойно солгал:

– Мы вот тут с Тони спорим на политические темы, так как нам не спится. А встретились мы совершенно случайно.

Она казалась вполне удовлетворенной таким ответом и сказала:

– Я услышала шум и подумала, что, может быть, какой-то грабитель забрался в дом.

Я видел отлично, что она лгала. Если бы дело обстояло действительно так, она, безусловно, не спустилась бы сюда одна. Широко улыбаясь, я посмотрел на Тони, который, видимо, не понял всей сложности этого вранья с нашей стороны. Он быстро прошел мимо меня, толкнул Розу, чтобы поскорее выйти из кабинета.

– Я иду спать, – сказал он и исчез.

Я обратил внимание, что он унес свое оружие. Через несколько секунд мы услышали, как дверь с шумом захлопнулась. Это была именно та дверь, которая вела в пристройку, где обитал Тони.

Я воспользовался коротким промежутком времени, чтобы рассмотреть молодую женщину. Ее ночная рубашка из цветастого нейлона, была совершенно прозрачной. Мне пришлось сделать над собой большое усилие, чтобы отвести от нее взгляд.

Она старательно закрыла дверь и прислонилась к ней, прижав руки к дереву. Потом с двусмысленной улыбкой посмотрела на меня.

– Что же здесь произошло на самом деле? – медленно спросила она, глядя на меня в упор.

Было бесполезно цепляться за первую версию. Я рассказал ей, что не в силах был заснуть и подошел к окну своей комнаты. Вдруг я увидел свет, падающий из какого-то окна во двор, и решил спуститься и выяснить в чем дело.

Она, казалось, поверила мне, и я продолжал:

– Я тоже подумал о грабителе. Единственный мужчина в доме, я считал себя ответственным за безопасность всех, здесь находящихся. Я спустился вниз, увидел юношу, сидящего в кабинете отца и мечтающего уж не знаю о чем…

Мне бы очень хотелось знать, слышала ли она последние фразы, которыми мы с Тони обменялись. Если это было так, то я выглядел довольно смешным.

Движением плеч она оттолкнулась от двери и, виляя бедрами, направилась к кушетке из зеленой кожи, стоящей у стены в противоположной стороне кабинета.

: – Вы уверены в том, что он мечтал? – спросила она с легкой улыбкой. – Это на него не похоже…

Зачарованный движениями ее тела в прозрачной рубашке, я все же нашел силы сдержаться.

– Полагаю, что могу вам довериться, Роза, – сказал я. – Конечно, все было не так. Парень пытался открыть сейф.

Она повернулась и со вздохом облегчения удала на кушетку. Я же все хуже и хуже чувствовал себя в ее присутствии. Подавленные желания в кровати с Флосси не умерили моих эмоций. Она бросила на меня странный взгляд и проговорила:

– Я нисколько и не сомневалась… Тони все равно бы уехал с Полли. Это, вероятно, она толкает его на такие дела. Видимо, думает, что, боясь скандала, родители Тони согласятся на их свадьбу.

Я медленно направился к Розе, откровенно любуясь ею, но вместе с тем я все же не забывал о своей роли.

– Но что же он мог искать в сейфе? Деньги?

Она слегка потянулась, и мне стало вдруг очень жарко.

– Вероятнее всего, в сейфе совсем нет денег.

Я подошел к ней, мои ноги почти касались ее ног. С сжатым горлом я продолжал, как будто мне ничего неизвестно:

– Но, может быть, он этого-не знает? Вы можете его открыть и тогда мы убедимся в этом.

Мое предложение очень удивило ее.

– Этот несгораемый шкаф принадлежит Роберту, и мне неизвестен его шифр.

– Мой клиент уверял в обратном, и мне было трудно решить, кто же из них лгал.

– Не стойте как столб, – вдруг сказала она. – Вы похожи на спаржу.

Я сел рядом с ней на кушетку и обвил своей рукой ее талию.

– А ваша жена не станет беспокоиться вашим продолжительным отсутствием? – спросила она иронически.

Я решил, что мой ответ прозвучит убедительно:

– Она спит очень крепко. С некоторых пор у нее немного расстроились нервы и она каждый вечер принимает снотворное. Раньше восьми часов только атом-, пая бомба могла бы разбудить ее.

Небрежным тоном она заметила:

– Это, должно быть, очень удобно для такого человека, как вы.

С пересохшим горлом я спросил:

– Человек, как я?.. Что вы этим хотите сказать?

Она провокационно улыбнулась и положила свою теплую руку на мое бедро.

– Не хотела бы я быть вашей женой.

Я бросился в атаку.

– А моей любовницей?

Она стала смеяться и ничего не ответила на мой выпад. Я решил покончить с этим и нагнулся к ней.

– Кто не отвечает, тот…

– Будьте же благоразумны, Питер, это совсем не подходящее место.

Я подумал, что же она тогда называет «подходящим местом». Не делая ни малейшего жеста, чтобы оттолкнуть меня, она проговорила естественным тоном:

– Атмосфера этого дома, вероятно, заинтриговала вас?

Я подумал, что она, возможно, хочет продлить удовольствие, и тоже вошел в игру.

– Да, мне кажется, что в семье Лоувел появилась трещина…

Мое терпение подошло к концу. Я чувствовал, что теряю самообладание. Она действительно была просто умопомрачительной – женщиной. Она протянула вдруг мне губы и прошептала:

– В сущности, это все не должно вас интересовать.

Позади нас резко распахнулась дверь. Весь напрягшись, я замер. Я видел, как она подняла голову, чтобы посмотреть через мое плечо. Задыхающийся голос позади нас прошептал:

– О! Простите…

Совсем расстроенный, я спросил:

– Кто это был?

Она ответила мне одним, вздохом:

– Мэри.

Потом резко оттолкнула меня и, вся дрожа, встала, одергивая на коленях свою прозрачную рубашку.

– Поднимемся в мою комнату, – сказала она. – Там нам будет спокойнее.

Я не стал возражать.

Глава 4

Громкий звук клаксона под окнами вернул нас к действительности. Мы вдруг обнаружили, что день уже наступил. Роза в ужасе оттолкнула меня и прошептала:

– Это, безусловно, мой муж!

Я спрыгнул с кровати, не дожидаясь продолжения. Часы на ее ночном столике показывали семь часов. Я подобрал свою пижаму, лежащую на ковре, и быстро натянул ее.

– Скорее! Поторопись!

Не было нужды напоминать об этом. У меня не было ни малейшего желания быть застигнутым Виктором Дуличем в спальне его жены. Даже не взглянув на нее, я пулей вылетел из комнаты и пробежал через лестничную площадку.

Во дворе перед домом раздавались голоса. Один из них принадлежал Роберту Лоувелу, моему клиенту. Я быстро проник в нашу комнату и закрыл за собой дверь.

Постель была пуста, и одеяла откинуты. Из ванной комнаты раздавалось пение Флосси. Я дошел до самого порога, но быстро отпрянул назад. Она стояла в ванной, и конечно, абсолютно раздетая.

– Вы хорошо развлеклись, патрон? – насмешливо осведомилась она.

Мое сердце забилось спокойнее. Я устал, но настроение было превосходным. Не ответив ей, я направился к окну, открыл ставни и услышал голос Розы, которая нежно приветствовала своего мужа.

Плотный туман окутывал парк. Во дворе стояли две машины, одна позади другой, и я увидел своего клиента, по-прежнему одетого в черное, с чемоданчиков в руке. Около него высокий симпатичный тип делал какие-то знаки в сторону Розы. Вероятно, то и был ее муж – Виктор Дулич.

– Хелло, Боб! – крикнул я.

Лоувел потратил, по крайней мере, две секунды, чтобы сообразить, что это приветствие относится к нему, потом до него наконец дошло и он немедленно включился в игру.

– Хелло, Питер!.. Рад вас видеть… Вы сойдете вниз? – Я еще в пижаме, а моя жена застряла в ванной, вот уже два часа.

Он весело ответил:

– Спускайтесь такой, какой вы есть.

В конце концов мы ведь отдыхаем. Я повернул голову в сторону ванной комнаты и увидел в одном из зеркал отражение Флосси, являющей миру рождение Венеры из пены.

– Я спускаюсь, – крикнул я ей. – Одевайся побыстрее и присоединяйся к нам.

На площадке я встретил Розу, закутанную в красный цветной пеньюар. Она церемонно приветствовала меня.

– Как дела, мистер Ларм? Надеюсь, вы хорошо спали?

Серьезный, как папа, я ответил ей громким голосом:

– Очень хорошо, спасибо. Даже видел замечательный сон.

Она не подмигнула мне при этих словах; совсем вошла в роль верной жены. Мы присоединились к приехавшим.

Роберт Лоувел познакомил меня с Виктором Дуличем. Это был мужчина лет около сорока, очень привлекательный шатен с волнистыми волосами и очень приятным голосом, которым он превосходно владел. Это был как раз тот тип, который нравится женщинам. Одет он был очень элегантно, в твидовый костюм, который, вероятно, обошелся ему очень дорого. При первом же взгляде невольно возникал вопрос, что у них могло быть общего. То были ночь и день.

Дулич с большим чувством поцеловал свою жену, а Лоувел счел необходимым дать несколько туманных объяснений по поводу дел, которые задержали их в Нью-Йорке. Потом, сгорбив плечи, со своим обычным бегающим взглядом за стеклами очков, он сказал:

– Я пойду разбужу Мэри и переоденусь.

Он удалился. Я почувствовал себя лишним и хотел последовать за ним, но тут Дулич повернулся ко мне. Он сказал, что они выехали из Нью-Йорка в половине шестого и задержались из-за тумана. Едва он успел рассказать об этом, как появился Лоувел, белый, как полотно.

– Где же Мэри? – спросил ой, глядя на Розу,

Она почему-то вздрогнула и лежала плечами.

– Не знаю… Может быть, она уже вышла. Я только что проснулась.

Лоувел пробормотал:

– Постель ее не тронута.

По моей спине поползли мурашки. Со вчерашнего вечера у меня были предчувствия, что должна случиться какая-то беда. Тяжелое молчание повисло над нами, потом испуганный Лоувел повернулся и сказал:

– Я пойду и посмотрю, тут ли они.

Мы машинально последовали за ним. В конце коридора мы все остановились, предоставив ему возможность одному зайти к своему сыну. С нижнего этажа он несколько раз окликнул его, но не получил никакого ответа. Мы услышали, как он, с рискам сломать себе шею, помчался по металлической лестнице наверх. Потом послышался его испуганный вскрик:

– Постель Тони также не тронута!

Он бросился к Розе:

– Объясните же мне, ради бага! Вы же должны знать, где она!

Я вмешался и сказал спокойный голосом:

– Не надо так волноваться и беспокоиться, мистер Лоувел. Объяснение, вероятно, самсе простое… Ваша жена и ваш сын, возможно, решили совершить утреннюю прогулку на машине.

Он бросил на меня благодарный взгляд.

– Да, – сказал он. – Машина.. Вы правы… Если они ушли из дома, то, конечно, отправились не пешком.

Он пронесся между нами, как стрела, и зараженные его беспокойством, мы последовали за ним,

На мне была только легкая пижама, и сильнейшая дрожь пробрала меня, как только мы вышли во двор.

Лоувел опередил нас и уже открыл дверь гаража. Мы увидели, как он остановился, словно вкопанный, превратившись в статую. Потом поднес обе руки к лицу и испустил страшный вопль, который тогда мне показался похожим на мяуканье влюбленного кота. Двумя прыжками я подскочил к нему.

Мэри Лоувел, в одной ночной рубашке, висела на какой-то трубе, проходящей по потолку. Мы смотрели на труп с ужасом, а он медленно поворачивался на веревке…

Я первый обратил внимание, что машины в гараже не было. Не моей, а той, которую я видел здесь накануне. И мне показалось, что мы скоро обнаружим и исчезновение Тони. Я пока не видел никакой связи между этими происшествиями и не мог себе представить, что этот юноша удрал, зная, что его мать мертва.

Мне казалось, что Мэри Лоувел повесилась, когда узнала, что ее сын сбежал с Полли Асланд. Я теперь горько сожалел о том, что не запер парня и не остался р ним, вместо того чтобы развлекаться с Розой Дулич. Но зло уже совершилось.

Роберт Лоувел громко плакал, закрыв лицо руками. Роза превратилась в статую отчаяния. Ее темные расширенные глаза, казалось, не могли оторваться от повешенной женщины.

Я посмотрел на. Виктора Дулича. Его лицо выражало только вежливое удивление. Этот тип, видимо, обладал железными нервами.

Я медленно подошел к трупу, который продолжал поворачиваться. Рядом лежала опрокинутая скамеечка: тело почти касалось оштукатуренной стены. Мой взгляд проследил за трубой, на которой она висела. Она начиналась почти посредине гаража и заканчивалась большим соплом. Это была автоматическая установка, какие можно часто встретить в больших магазинах. В случае пожара, как только температура превысит восемьдесят градусов, из сопла польется вода.

Стоя перед телом, я задавал себе вопрос: почему Мэри Лоувел пришла именно сюда, чтобы повеситься и в таком виде? Машинальным жестом я ощупал ее лодыжки. Они были холодными, как змеиная кожа. Я стал ощупывать дальше, пытаясь заставить шевелиться пальцы, но все было уже бесполезно.

Я услышал протестующий голос Виктора Дулича:

– Вы бы лучше ни до чего не дотрагивались. Я думаю, надо известить полицию.

– Я сам займусь этим, – автоматически ответил я, повернулся и пошел прочь, оставив их на месте. Я все еще был под впечатлением виденного, и мысли с бешенной быстротой проносились в моем мозгу. Я пока не пытался сделать какое-либо заключение, знал по опыту, что необходимо время, чтобы все улеглось в голове и мысли упорядочились.

Я отправился звонить по телефону в кабинет Роберта Лоувела. Мой клиент, вероятно, был большой педант, и у него должны были быть записаны все необходимые телефоны.

Действительно, у телефонного аппарата лежал лист бумаги с нужными телефонами, начиная с полиции и кончая пожарным бюро.

Было еще слишком рано, и мне удалось связаться лишь с секретаршей в комиссариате в Бетеле. Я объяснил ей, в чем состоит дело, и она ответила, что немедленно предупредит помощника прокурора и все необходимые люди будут на месте не позже, чем через полчаса, ну, может, чуть больше.

Я вернулся в гараж.

Роберт Лоувел сидел на крыле моей машины и по-прежнему громко плакал. Дуличи о чем-то спорили тихими голосами. Я объявил, что полиция будет здесь через полчаса, и отправился в свою комнату.

Флосси одевалась и весело напевала какой-то джазовый мотив, что почему-то привело меня в ярость. Совсем не подумав о том, что она еще не могла знать о совершившейся драме, я ядовито заметил:

– Сейчас совсем не время петь.

Она резко повернулась, очень удивленная.

– Что это с вами, патрон? Это появление мужа привело вас в такое состояние?

Без лишних предисловий, я объявил:

– Мы только что обнаружили Мэри Лоувел повешенной в гараже.

Она замерла и оставалась некоторое время неподвижной, молчаливой, как скала. Потом, несколько оправившись от неожиданности, уверенным тоном проговорила:

– Я знала, что произойдет нечто в этом роде. Вы, патрон, может быть, не заметили, но атмосфера, в этом, доме была какая-то странная.

Она говорила со мной, как профессор говорит с несмышленым студентом. Я немедленно вошел в эту игру и спросил ее робким тоном:

– Можно узнать твое мнение об этом?

Она надела платье и ответила уверенным тоном:

– Все очень просто, патрон! Эта женщина определенно повесилась не сама…

Я покачал головой.

– Вот как? И кто же, по-твоему, помог ей?

Она нахмурила брови, подумала некоторое время и посмотрела на свои пальцы.

– Я знаю пока только одно, что это сделала не я. Но и не вы. Трудно поверить, что это мог сделать, юно– – ша… Остается Роза Дулич…

Я стал смеяться.

– Тысяча извинений, мистер детектив в юбке, но у Розы Дулич имеется несомненное алиби, которое зовется Питером Лармом… С того момента, когда Мэри Лоувел последний раз видели живой, и до того момента, когда мы обнаружили ее труп, Роза Дулич, можно прямо сказать, не покидала меня.

Но Флосси не хотела отказываться от своего мнения.

Пытаясь влезть в свои туфельки, не утруждая себя наклоном, она возразила:

– Если не она, значит кто-то другой.

Я быстро покончил с этим.

– Уйди отсюда, мне ведь тоже нужно одеться.

– Мне и здесь хорошо, – сказала она.

Я рассердился.

– Дубовая голова, разве ты не понимаешь, что тебе следует понаблюдать за– остальными, пока я буду одеваться?

Она сразу же переменила тон и ответила:

– Бегу. Ничто не помешает мне…

Едва за ней закрылась дверь, как я сбросил с себя пижаму, отправился в ванную комнату, быстро проделал все необходимые процедуры и надел свой костюм для дороги, считая, что наш уик-энд в Хобби-Хауз на этом закончился. Потом я осмотрел наши чемоданы и решил, что мы сможем, как только потребуется, немедленно тронуться обратно.

Глава 5

В восемь часов два больших черных лимузина подкатили к дому и остановились у входа во двор. Из них вышла целая куча народа, некоторые из них в форме.

Дуличи и Лоувел все еще были в гараже. Я направился к человеку с седыми волосами, который очень вежливо представился:

– Вильям Глен, помощник прокурора.

Другой тип, на коротких ножках, с головой быка, подошел и, протянув руку, раздавил мне фаланги пальцев:

– Стефан Милс, офицер полиции в Ветеле, – сказал он при этом. – Это вы вдовец?

Нельзя было быть более деликатным. Я ответил, глядя на помощника прокурора:

– Нет. Мое имя Питер Ларм. Я руковожу в Нью-Йорке «Детективным агентством»…,

Как по волшебству, лица обоих мужнин приняли замкнутое выражение. С неожиданной враждебностью Миле грубо спросил меня:

– А позвольте вас спросить, почему вы здесь?

Я сделал безразличный жест рукой.

– Минуту, – сказал я, – мы не в кинематографе. Я был нанят Робертом Лоувелом, мужем покойной, для одного дела, о котором я расскажу вам, если сочту нужным. Вместо того, чтобы пытаться сделать мне неприятность, подумайте о том, что я провел здесь ночь и что я смогу быть вам полезен.

Помощник прокурора, казалось, понял. Он положил свою холеную руку на плечо флика и легонько подтолкнул его.

– Пошли, Стефан. Этот частный абсолютно прав. Он сможет нам помочь.

Милс заворчал, потом сжал кулаки и фыркнул, как охотничья собака.

– Где тело?

– Прежде, чем вы увидитесь с остальными, – сказал я, – я хочу попросить вас не выдавать моей истинной роли непосвященным в это людям. Только один Роберт Лоувел в курсе дела. Остальные считают меня его другом.

– Согласен, – ответил помощник прокурора.

Я проводил его к гаражу. Группа фликов из нижних чинов шла за нами следом. Я быстро представил Глену и Милсу Лоувела, Дуличей и Флосси, потом Миле быстро отдал нужные в таких случаях распоряжения. Фотографы достали свои аппараты, остальные полицейские стали шарить повсюду, измеряя что-то и осматривая все вокруг.

Неожиданно помощник прокурора, который находился рядом со мной, повернул голову и поинтересовался:

– Куда же это делся Эрнест?

– Кто это? – вежливо спросил его я.

– Полицейский врач. Мы вытащили его из кровати, чтобы привезти сюда.

Громко храпящий Эрнест был обнаружен в глубине какой-то машины. Когда он пожимал мне руку, я был вынужден отвернуться, чтобы не задохнуться от винного перегара. Он был пьян настолько, насколько недопустимо быть пьяным в восемь часов утра.

Когда фотографы закончили свою работу, помощник прокурора отдал распоряжение своим людям снять труп и предоставить его в распоряжение врача. Потом попросил всех нас последовать за ним в дом, чтобы подвергнуться обычным вопросам.

Мы собрались в приемном зале, окна которого были открыты. Решение помощника прокурора, казалось, было уже принято, и опрос присутствующих был простой формальностью.

Виктор Дулич и Роберт Лоувел приехали уже после совершившегося и были вне всяких подозрений. Я сказал, что заметил, насколько миссис Лоувел была чем-то удручена в течение всего прошлого вечера. Конечно, я воздержался от того, чтобы рассказать все то, что произошло сегодня ночью.

Роза подтвердила мои показания и сказала, что Мэри Лоувел страдала сильнейшей неврастенией. Виктор Дулич и Роберт Лоувел это подтвердили. Никто не сказал ни слова о Тони.

Опрос уже приближался к концу, когда врач неверными шагами присоединился к нам. Он упал в кресло, издал несколько звуков и закрыл глаза, как будто собирался заснуть. Помощник прокурора призвал его к порядку.

– Послушайте, Эрнест, мы ждем вашего заключения.

Врач выпрямился, поочередно посмотрел на всех нас, лотом, будто вспомнив, что привело его сюда, начал говорить нудным голосом:

– Это самоубийство, вне всякого сомнения, самоубийство. Смерть от удушья. На теле нет никаких признаков насилия, никаких1 следов, за исключением следов веревки. Я предполагаю, что смерть наступила около трех часов утра…

Он немного ошибся в своих вычислениях, потому что я точно знал, что Мэри Лоувел была жива и в половине четвертого. Но это сейчас не имело никакого значения. Все специалисты знают, что невозможно в точности указать час смерти.

Помощник прокурора торопился. Обменявшись взглядами с полицейским, он встал:

– Я не вижу оснований больше задерживать вас.

Слушание дела в десять часов утра в понедельник в суде в Ветеле. Прошу вас всех присутствовать.

Он окинул нас спокойным взглядом и закончил:

– Судя по нашим впечатлениям, это будет лишь простая формальность. Мы будем рассматривать это дело как самоубийство.

Они попрощались и вышли. Глен и Миле поддерживали Эрнеста, который определенно предпочел бы остаться в кресле. Через несколько минут обе машины отъехали.

Роберт Лоувел, провожавший их, вернулся и попросил Дулича и меня помочь ему перенести тело жены из гаража в ее комнату. Эта скорбная миссия отняла у нас не более пяти минут. Роза и Флосси занялись туалетом умершей. Я чувствовал себя очень скверно и собрался прогуляться к океану, чтобы привести в порядок свои мысли. Но тут Роберт Лоувел пригласил меня в свой кабинет.

Он включил свет, задернул шторы и закрыл дверь на засов. Потом подтолкнул меня к зеленой кушетке и уселся рядом. Его лицемерное лицо приняло выражение, которое трудно было определить. Он помолчал, потом, пожав мне руку, пробормотал конфиденциальным шепотом:

– Как ваши дела с Розой?

Мне очень захотелось врезать ему как следует вместо того, чтобы отчитываться о проделанной работе.

– Я не располагал временем, – ответил я осторожно. – Во всяком случае, миссис Дулич согласилась на прогулку и даже дала мне номер своего телефона. Я надеюсь чего-нибудь добиться…

Он издал что-то подобное довольному ворчанию, потом снял очки и стал протирать стекла засаленным платком. Затем, снова взял меня за руку и проговорил уверенным тоном:

– Настало время действовать.

Он вдруг встал, подошел к сейфу, открыл его, достал футляр, который, как я знал, был пуст, поднял крышку и грязно выругался.

Я приготовился к вспышке ярости и негодования. Но его реакция меня крайне удивила. На лице Лоувела было написано злорадство.

– Она не потеряла головы, – сказал он, протягивая пустой футляр. – Она догадалась, что я поставлю всех на ноги, и уничтожила улику.

Он резко захлопнул футляр и швырнул его на письменный стол. Потом нагнулся ко мне, жарко дыша прямо в лицо.

– Хорошенько послушайте меня, – сказал он. – Я позову их сюда и задержу под предлогом деловых разговоров. А вы тем временем поднимитесь в их комнаты и хорошенько все обшарьте. Я уверен, что колье там.

Я вытащил носовой платок, вытер лицо и спросил его с преувеличенной вежливостью:

– Фальшивое или настоящее?

Казалось, он даже не сразу понял, потом засмеялся и ответил:

– Конечно, фальшивое.

Я закусил губу. Совершенно забыл про это проклятое колье! Я взял его у Тони и сунул в карман своей пижамы. Там ли оно еще? Был сеанс любви с Розой, мое поспешное бегство после приезда мужа, повещенная в гараже… Все это заставило меня напрочь забыть о колье.

Не знаю, почему я ничего не сказал моему клиенту. Ответил только, что сделаю, как он хочет, и встал, чтобы отделаться от него.

Мы нашли Дуличей за завтраком в столовой. Я выпил кофе и; не увидев на столе ничего такого, что могло бы удовлетворить мой аппетит, направился на кухню. Выходя из комнаты, я услышал, как Лоувел пригласил Дуличей в свой кабинет. Ответ Виктора ускользнул от моего слуха, но я услышал шум отодвигаемых стульев, и когда я вернулся обратно в столовую с крылышком цыпленка в руке, комната была уже пуста.

Усиленно жуя, я подошел к кабинету Лоувела. Они все были там и о чем-то азартно спорили. Я повернулся и стал подниматься наверх.

Флосси укладывала Еещи.

– Я предполагаю, что у вас нет намерения оставаться здесь до понедельника? – спросила она.

– Нет, – ответил я. – Мы уедем тотчас же, как только это станет возможным. Но пока я хочу, чтобы ты немного посторожила на площадке.

Я нашел свою пижаму в ванной комнате. Карманы ее были пусты… Я потерял колье…

Очень заинтригованный, я вошел в комнату Дуличей, оставив Флосси дежурить на площадке. Я начал с их багажа. Чемоданчик Виктора меня совсем не интересовал. Два других чемодана, безусловно, принадлежали Розе и были тоже пусты. Вдруг я вспомнил, что видел в ванной комнате роскошный нессесер из свиной кожи. Открыв его, я увидел колье, небрежно брошенное на дно. Я не стал больше ничего осматривать, закрыл нессесер и вышел.

Вернувшись в свою комнату, я сел на диван и решил немного подумать обо всем. История казалась мне все более странной.

Откуда Роберт Лоувел мог знать, что колье находится в комнате Розы? Потом догадка, правда, немного запоздалая, промелькнула в моем мозгу. Мой клиент уверял меня, что Роза Дулич знает шифр сейфа. Тогда почему же, зная это, он не поменял комбинацию? Ведь это же было совершенно очевидно. Я начинал себя спрашивать, не отведена ли мне во всей этой истории роль простачка. Мой клиент становился мне все более антипатичен. Я никак не мог понять, чего он добивается, но прекрасно чувствовал, что он хотел воспользоваться мной для каких-то своих целей.

Только сейчас я почувствовал, как устал. Я решил сохранить у себя колье до более ясного положения дел и заявить Лоувелу, что я ничего не нашел. Позже будет видно.

Впоследствии, когда я рассуждал обо всем этом, то должен был признать, что действовал так ради того, чтобы выгородить Розу Дулич. Можно считать себя циником, но когда такая женщина, как Роза, отдается вам, невольно чувствуешь себя обязанным. Человеческая природа далека от совершенства, и я думаю, что частный детектив может стать абсолютно беспристрастным только в век роботов. И то вряд ли.

Флосси закончила сборы и стояла у окна.

– На улице такой же туман? – спросил я.

Она вздрогнула и повернулась в мою сторону.

– Да, такой же, – ответила она, – Но, надеюсь, это не помешает нам уехать?

Казалось, пол Хобби-Хауза жег ей ноги. Она все время говорила об отъезде. Я невольно пожал плечами и ответил, стараясь говорить убедительно:

– Безусловно, нет. Только не стоит торопиться.

Ее хитрая мордочка прояснилась.

– Может, мы сейчас и отправимся?

Я покачал головой.

– Нет. Мне еще надо сделать кое-что…

Она недовольно поморщилась, подошла ко мне и спросила, понизив голос:

– А что вы делали там, в комнате Розы Дулич?

– Я это объясню тебе несколько позже, – ответил я. – Сейчас не время… Будь умницей и подожди меня здесь.

Я вышел из комнаты и бесшумно спустился вниз.

В кабинете Лоувела все еще говорили. Мне очень хотелось бы знать, о чем они так горячо спорили, но риск был слишком, велик, и я не решился подойти к двери и подслушать.

Я вышел из дома и медленно направился к гаражу. Туман был таким плотным, что и в десяти шагах ничего не было видно. Дверь гаража так и осталась открытой, веревку сняли с трубы и, вероятно, унесли флики. Скамейка была поставлена на место, и только большое пятно на стене напоминало о трагедии с Мэри Лоувел.

Я засунул колье под заднее сидение своей машины и направился было к дому, но передумал и решил дойти до павильона. Мне хотелось выяснить, дома ли Полли.

Ставни в кабинете Лоувела были открыты. Я остановился под окном, надеясь, привлечь внимание моего клиента. Но он меня не заметил, и я решил вернуться в дом. Я сел в гостиной, не закрыв дверь, и стал ждать Лоувела.

Они появились несколькими минутами позднее. Дуличи расстались с моим клиентом у подножья лестницы и стали подниматься наверх. Лоувел пригласил меня в свой кабинет.

– Итак? – нетерпеливо спросил он.

Я с безнадежным видом развел руками.

– Я осмотрел все и ничего не нашел.

Он страшно покраснел, видно было, что он раздражен. Совершенно нерасположенный выслушивать его, я решил, что, если он позволит себе какое-нибудь неподходящее выражение на мой счет, я скажу, что отказываюсь заниматься его делом. Но ему все же удалось взять себя в руки, и он стал что-то глухо ворчать, шагая по кабинету, заложив за спину руки.

– Поймите, это колье представляет собой значительную ценность…

Я перебил его:

– Простите, но я что-то не очень понимаю. Если придерживаться тех сведений, которые вы мне сообщили в самом начале, то колье, находящееся в вашем сейфе, было поддельным. Тогда почему вы так нервничаете по этому поводу?

Он остановился и посмотрел на меня с явной неприязнью.

– Вы и в самом деле плохо соображаете, – сказал он. – Как я теперь могу доказать, что это ожерелье было подменено на фальшивое, если и оно тоже исчезло?

– Еще не все потеряно. Если миссис Дулич подменила колье, то мы скоро это обнаружим.

Странный свет зажегся в его выпуклых глазах. Он вдруг бросился ко мне и схватил за отвороты пиджака.

– Вы согласны продолжать? – спросил он. – Я боялся, что вы меня бросите… после этой истории.

– Я охотно буду продолжать. Достаточно нам договориться…

Он снова напустил на себя важный вид, как тогда, в моем кабинете. Вероятно, его предки были шотландцами.

– Итак, вы увидитесь с Розой на будущей неделе в Нью-Йорке. Вы должны стать ее любовником…

Я отступил на шаг.

– Минуту, – сказал я. – Прежде всего нам надо договориться…

Выражение гнева пробежало по его лицу, но против своей воли он вынужден был смириться.

– Я вас слушаю…

– Вы мне дали пятьсот долларов, которые покрывают мою работу до понедельника. Мы договорились, что после этого я скажу вам, согласен ли я продолжать работу и на каких условиях. Я говорю вам, что согласен, и назначаю цену в тысячу долларов. Минуту… Но это не окончательная цена. В случае, если текущие расходы того потребуют, я попрошу у вас дополнительной оплаты.

Он стал совсем зеленым и с силой сжал руки. Потом подошел к окну, продолжая конвульсивно сжимать руки за спиной, и, наконец, повернулся ко мне.

– Вы опять берете меня за горло, – сказал он, – вы ведь прекрасно знаете, что у меня нет другого выхода. Но я хочу вам сделать встречное предложение. Я дам вам тысячу долларов, но за эту цену вы также обязуетесь найти и моего сына, идет?

Я не совсем понял, что он хотел сказать этим «обязуетесь найти моего сына». У меня было свое мнение по этому поводу, и после недолгого раздумья я согласился на его предложение.. Он, казалось, вздохнул с облегчением. Но так как он не выказывал ни малейшего желания достать свой бумажник, я решил напомнить ему об этом.

– Тысяча долларов должна быть внесена сразу же.

Он сделал нетерпеливый жест и запротестовал:

– Но я же не таскаю с собой так просто тысячу долларов!

– Выпишите чек на эту сумму, – предложил я, – а я получу деньги в понедельник утром.

Видимо, ему очень хотелось сказать, что он забыл взять с собой чековую книжку, но мой взгляд ясно показал ему, что я разгадал его мысли. Он съежился, как провинившийся школьник, и, сев за письменный стол, выписал чек и протянул его мне. Я внимательно его проверил. Лоувел не вызывал у меня никакого доверия.

На, письменном столе стояла фотография Тони. Я вынул ее из рамки и положил в карман. Он не потребовал у меня никаких объяснений.

– Теперь я возвращаюсь в Нью-Йорк, – заявил я, направляясь к двери. – Мы встретимся с вами в понедельник утром в Бетеле на судебном заседании.

– Вы даже не выразили мне свои соболезнования.

Удивленный, я повернулся к нему. У него сейчас, действительно, был очень опечаленный вид. Я поклонился и проговорил тихим голосом:

– Я от всего сердца сожалею, мистер Лоувел. Я могу себе представить, какая это для вас тяжелая утрата. Ваша жена была очаровательна…

Он выпрямился. Потом дрожащими пальцами вытер воображаемую слезу в углу правого глаза. Я быстро вышел из комнаты, иначе я мог бы наговорить много лишнего.

Узнав, что мы наконец покидаем этот зловещий дом, Флосси запрыгала от радости. Я не счел возможным постучать в дверь к Дуличам, чтобы проститься с ними. Мы все должны были увидеться в понедельник утром на судебном заседании.

Мы с Флосси прошли в гараж, бросили чемоданы на заднее сидение, и Флосси тотчас же устроилась поудобнее в машине. Ведомый неизвестным и необъяснимым чувством, я подошел к очерченному месту, где произошла драма, и посмотрел на трубу. Потом я поднял скамейку, поставил ее под трубой в том месте, где висел труп, и влез на нее. Мне с трудом удалось достать до трубы. Но Мэри Лоувел доходила мне только до плеча… Мне стало как-то не по себе.

Я достал из кармана зеркальце и положил его так, чтобы оно отражало свет и осветило бы трубу. На ней повсюду лежал слой пыли, и только то место, где висела веревка, было абсолютно чистым. Это показалось мне странным.

Как же получилось, что миниатюрная Мэри Лоувел смогла закинуть веревку на трубу? Ей это было очень трудно сделать, да и веревка оставила бы ясный след на таком толстом слое пыли.

Флосси удивленно смотрела на меня. Я слез со скамейки и стал обдумывать это обстоятельство. Мой взгляд пробежал по стене, я дотронулся до нее пальцами. Штукатурка… Твердая и царапающая.

И вдруг на меня снизошло какое-то просветление. Перед глазами было доказательство того, что Мэри Лоу» вел повесилась не сама. Это определенно было убийство. Вероятно, повесили уже мертвой или, во всяком случае, без сознания.

В самом деле, теперь я хорошо вспомнил, что и фотографии, сделанные полицией, подтвердят мою догадку, что тело висело от стены не далее десяти сантиметров. Повешенный всегда сильно дергается, прежде чем умереть, и Мэри Лоувел должна была бы сильно поцарапаться о жесткую стенку. А на ее теле не было ни малейших следов ушибов или царапин. Я вспомнил ее голые необычайно гладкие ноги.

Я поставил скамейку на то место, откуда взял, и совсем ошеломленный медленно подошел к машине и сел за руль. Флосси была совсем белой, и ее взгляд сказал мне, что она все поняла.

– Это же было не самоубийство, правда?

– Конечно нет, – ответил я. – Ее повесили.

Долгое время я сидел, положив руки на руль, и рассуждал, кто это мог сделать? Подозреваемых было мало. В сущности, из тех, кто находился в доме в эту ночь, только Тони мог сделать это.

Эта мысль привела меня в ужас. Мальчишка был мне антипатичен, но я не мог представить себе такой испорченности. Убить свою мать, да еще таким образом? Но, между тем, ведь он удрал…

Меня охватила холодная дрожь. Я резко захлопнул дверцу машины, включил мотор и стал маневрировать, чтобы выехать из гаража. Потом медленно объехал вокруг дома, чтобы выбраться на дорогу.

Ворота были открыты. Я невольно остановился и вылез из машины, приказав Флосси не двигаться с места. Надо было повидать Асланда, чтобы знать, что он из себя представляет.

Павильон, как, впрочем, и все в Хобби-Хаузе, был сделан очень добротно.

Здание было выстроено из кирпича и покрыто черепицей, как и вилла. В нем, должно быть, не менее двух комнат. На крыше, около трубы, кот из зеленого фаянса поднимал хвост и показывал зубы.

Я постучал в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в дом. Дверь выходила прямо в квадратную комнату, вполне прилично убранную. Посредине комнаты за белым деревянным столом сидел мужчина. Трудно было определить его возраст. Ему могло быть и пятьдесят, и семьдесят лет. Его худое, восковое лицо было похоже на пергамент, седые волосы подстрижены щеткой, светлые глаза блестели беспокойным светом. В левой руке он держал маленькую птичку. С неприятным чувством я разглядел между его пальцами иглу.

Он молча смотрел на меня.

– Мое имя Питер Ларм, – заговорил я сдавленным голосом. – Я один из друзей мистера Лоувела, провел ночь на вилле. А вы, без сомнения, садовник Герберт Ас-ланд…

Его лицо прояснилось. Мохнатые брови поднялись восклицательным знаком. Он сделал несколько движений головой и ответил:

– Да, я действительно Герберт Асланд. Чем могу быть вам полезен?

Я подошел к нему с инстинктивной осторожностью. Сам не знаю почему, он напомнил мне змею. Я указал на птичку, крепко зажатую в его руке, и спросил:

– Что вы собираетесь с ней делать?

Он захихикал, и его взгляд устремился на голову птички с выражением удовольствия и садизма. Он ответил глухим голосом, размахивая иглой:

– Это мое излюбленное занятие,.. Я выкалываю им глаза и запираю в соседней комнате с котом. Потом влезаю на стул, чтобы подглядывать за ними в дверное окошко… Некоторые позволяют съесть себя немедленно… а некоторые держатся довольно долго. Рекорд – полтора часа. Это было просто замечательно!

Что-то заныло у меня в желудке. Тоном, не допускающим возражений, я приказал ему:

– Освободите птичку!

Он вдруг побледнел, как полотно, и с изумлением посмотрел на меня.

– Почему я должен это сделать? Что с вами?

Я потерял самообладание:

– Выпустите птицу немедленно, или я вас ударю!

Он осторожно положил иголку на стол, потом погладил птичку по голове, поднялся, оттолкнул ногой стул. Не глядя на меня, он проговорил:

– Вы меня извините, но я не понял, кто вы такой. – Потом, не дожидаясь моего ответа, продолжил: – Я долгое время жил в Японии… Научился там многим вещам… У них есть один секретный прием…

Он посмотрел на меня пронзительным взглядом.

– Да, я способен задушить кого угодно так, что он даже не успеет опомниться. И при этом не сможет даже сопротивляться…

Он заколотился от хохота. Сумасшедший? Театральным жестом он раскрыл руку и выпустил птичку. Потом обошел вокруг стола и направился ко мне.

– Сейчас я вам это продемонстрирую, – сказал он.

Я посмотрел на его руки, настоящие руки душителя. Он смотрел на меня так, будто хотел загипнотизировать. Его глаза… глаза сумасшедшего…

Без всякого предупреждения он вдруг выбросил руки вперед, к моему горлу, но я был готов к встрече. Я быстро отскочил в сторону, на лету перехватил его запястье и резко повернул. Он пролетел через стол и треснулся по другую сторону.

Он встал с пола с видом скорее удивленным, нежели рассерженным. Совсем как у ребенка, у которого не вышел какой-то опыт. Чтобы привести его в себя, я стал объяснять ему как можно спокойнее:

– Я прекрасно знаком с тем приемом, о котором вы говорили… Это действительно секретный прием с варварским названием, и похоже, что мне он знаком лучше, чем вам. Так что, бросьте это… Когда вы видели миссис Лоувел в последний раз?

И вдруг я понял, что он не слышит меня. Он пристально уставился на какую-то точку на паркете позади меня. Я повернулся… Это была птичка с парализованными крылышками, которая не могла улететь и осталась здесь.

Асланд перехватил мой взгляд и бросился вперед, но я успел вытянуть ногу, он споткнулся, упал плашмя на живот, ругаясь, как безумный.

Я широко открыл дверь и выгнал птицу наружу, глядя, как она большими скачками направилась к кустам с розами. Потом я вернулся к этому столь «приятному» человеку..

Он сидел на паркете и смотрел на меня без малейшего стыда. Я подчеркнуто повторил:

– Я хочу знать, когда вы видели миссис Лоувел в последний раз?

Самым естественным тоном он ответил:

– Я ее видел вчера вечером, около семи часов, она приходила предупредить меня о вашем приезде.

– А позже она не приходила?

Он отрицательно покачал головой, потом попросил у меня закурить. Я протянул ему сигарету и продолжал спрашивать:

– А где Полли?

– Она вернулась сегодня утром в Нью-Йорк с поездом, отходящим в половине седьмого.

– Вы ее видели перед отъездом?

Oil снова покачал головой.

– Нет, я сказал ей, чтобы она меня не будила. Но ее чемодана здесь нет, следовательно, она уехала.

– Ее адрес в Нью-Йорке?

Он вдруг вскочил рывком, как будто его кто-то укусил, и снова хотел кинуться на меня, но, видимо, вспомнив уже полученный урок, сдержался. С перекошенным от злобы ртом, он стал вопить:

– Вы один из тех типов, которые все крутятся вокруг нее. Вы все хотите спать с ней… Ко мне с этим не обращайтесь!

Я попробовал его успокоить:

– Вы ошибаетесь. Ваша дочь, безусловно, красива, но совсем не по этой причине, я хочу повидаться с ней… Дайте мне ее адрес.

Подчеркнутым жестом он скрестил руки и с ненавистью посмотрел на меня.

– Никогда!

Я находился в тупике. Ведь не мог же я в самом деле силой выбивать у него адрес дочери. На вилле были люди, да и Лоувел не понял бы моего поступка. Я искал выход, какую-нибудь возможность убедить его, когда он вдруг заговорил злобным тоном:

– Хотел бы видеть вас: выколотыми глазами в комнате с тигром.

Без сомнения, с таким типом трудно договориться. Я пожал плечами и вышел из комнаты, сильно хлопнув дверью.

В сущности, он отлично мог применить свой прием к миссис Лоувел, но было совершенно ясно, что додуматься до того, чтобы инсценировать самоубийство, у него не хватило бы смекалки. Он недостаточно хитер для этого.

Я направился к машине и увидел Розу Дулич, в одиночестве идущую по парку, окутанному туманом. Она увидела меня и остановилась, поджидая. Казалось, она уже совершенно забыла приятные минуты, проведенные нами прошлой ночью. Холодно посмотрев на меня, она сказала:

– Я считала, что вы уже уехали, по крайней мере, четверть часа тому назад.

– Мне необходимо было повидаться с Асландом, – ответил я. – Как вы можете держать у себя на службе такого эксцентричного человека? Это же очень опасный сумасшедший.

Она не выказала никакой реакции на мои слова.

– Он превосходно справляется со своими обязанностями, к тому же не вы ведь оплачиваете его содержание.

– Совершенно верно, – засмеялся я. – Пусть Бог сделает так, чтобы вы никогда о том не пожалели… Вы знаете, по какому адресу живет Полли Асланд в Нью-Йорке?

На ее лице появилась неприязненная улыбка, и она ответила, оглядывая меня с головы до ног:

– Роберт, насколько мне известно, поручил вам найти своего сына?

Я понял, что она уже знает, что я частный детектив. Ее гордость, видимо, страдала. А может быть, считала частных детективов неподходящим для себя обществом и теперь жалела о том, что занималась со мной любовью. Я решил не останавливаться на этой теме.

– Это неважно. Вы монете дать мне ее адрес, да или нет?

Неожиданно она расслоилась и сделала усталый жест:

– Почему мы так смотрим друг на друга? Теперь я знаю, кто вы такой, но, в сущности, это не имеет особого значения. Полли живет в Восточном районе, на Лакония-стрит, 49, или 59. Я точно не помню.

Видя, что она смягчилась, я решил использовать это.

– Между нами говоря, ты уверена, что Мэри покончила с собой?

Она долго, как-то искоса, смотрела на меня, как бы расценивая, до какой степени можно довериться мне. Потом решительным тоном ответила:

– Роберт жил двойной жизнью. У него была, еще одна семья с женщиной, которую он для удобства выдавал за свою секретаршу.

– Кто эта женщина?

Она некоторое время колебалась, потом посмотрела в сторону виллы и быстро проговорила:

– Кора Вилнер. Она живет на Тридцать пятой улице… Я не помню номера ее дома, но это как раз на углу Седьмой авеню…

Я собрался поблагодарить ее, когда из тумана раздался голос Виктора Дулича:

– Роза… Что ты тут делаешь?

Она крепко сжала мою руку и прошептала, прежде чем уйти:

– В понедельник утром. Я хочу обязательно увидеть тебя на будущей неделе.

Она ушла, а я отправился к своей машине.

Флосси крутила ручку радиоприемника. По своей всегдашней привычке, она поджала под себя ноги на сиденье. Эта манера всегда страшно меня раздражала, но так как она оставалась глуха к моим протестам, мне только и пришлось ей сказать:

– Сними хоть, по крайней мере, туфли, чтобы не испачкать подушки.

На сей раз совершенно беспрекословно она выполнила мою просьбу, мы выехали на дорогу, ведущую в Ветел. Туман не проходил, и мне пришлось включить фары.

Звуки джаза заполнили машину. Флосси повернулась ко мне и проговорила убежденным тоном:

– А вы знаете, шеф, всю свою последующую жизнь я буду вспоминать ту ночь, которую вы провели со мной в одной постели.

Я не знал, говорила ли она это серьезно или просто разыгрывала меня, желая поддразнить. В сущности, мне это было совершенно безразлично. Тем же тоном, не вымазывая никакого раздражения, я постарался уверить ее:

– Я тоже никогда этого не забуду, Флосси. Такое ведь не забывается.

И, чтобы оборвать этот не совсем приятный для меня разговор, я нажал на акселератор. Туман вдруг разорвал свою пелену, дорога была пустынной, и я ехал, свободно предаваясь своим мыслям..

Глава 6

Я высадил Флосси у ее дома, на Восьмой авеню. Туман, вновь окутавший дорогу, задержал нас, и теперь было уже половина второго. Я протянул ей чемодан и сказал:

– В понедельник утром, в половине восьмого, я заеду за тобой. Нам нужно быть к восьми часам в Ветеле на судебном разбирательстве, так что будь готова к этому времени.

– А я и там буду вашей женой? – насмешливо спросила она.

– Нет, – ответил я, – Все уже в курсе.

– Мне это так нравилось, – огорченно сказала она, капризно надувая свои очаровательные губки. – Вы просто потрясающий компаньон для постели.

Я подозрительно посмотрел на нее.

– Если ты еще раз повторишь это, то заставишь меня думать, что жалеешь о том, что не произошло.

Она ущипнула себя за подбородок, сделала вид, что серьезно размышляет, потом сказала:

– Мне, кажется, трудно сожалеть о том, о чем не имеешь ни малейшего представления. Предположим, что тут просто неудовлетворенное любопытство.

У меня засосало под ложечкой, и я постарался ускорить прощание.

– Если тебе так хочется, то поговорим об этом в другой раз. Итак, до понедельника и постарайся быть готовой к нужному часу.

Она хлопнула дверцей. Я тронул машину и поехал прямо к Пятьдесят второй улице.

В агентстве было пусто. На пишущей машинке Флосси я нашел рапорты от Джемса и Майка, рассказывающие обо всех их странствованиях в слежке за этим типом с Пятой авеню, имя которого я уже забыл. Я не стал даже знакомиться с рапортами; если они и обнаружили что-нибудь, то поостерегутся сказать об этом, особенно Джемс, который решил после одной личной авантюры, что неведение всегда лучше знания.

Я прошел в свой кабинет, взял из ящика стола плитку шоколада, надкусил ее и снова подошел к пишущей машинке Флосси, чтобы напечатать текст объявления для всех главных газет. В нем говорилось о том, чтобы Тони Лоувел вернулся в свой отчий дом, так как его мать мертва. На тот случай, если бы он не захотел предстать перед своим отцом, я написал, что могу быть его посредником в этом деле, и указал свой адрес.

Потом я стал искать в справочнике телефон Полли Асланд. «Лакония-стрит, 49» был семейным пансионом, а номер 59 – лесопильным заводом.

Несколько пораздумав, я вдруг вспомнил, что завод Виктора Дулича находится также в Квинсе. Это мне сказала Роза. Я стал перелистывать справочник по алфавиту и легко нашел номер его телефона.

Завод помещался на Джефферсон-стрит, 90. Я посмотрел на план города в районе ипподрома «Джамайка», в нескольких минутах ходьбы от Лакония-стрит. Может быть, тут была какая-нибудь связь?.. Я решил больше не звонить по телефону, а поехать и посмотреть все на месте.

История смерти Мэри Лоувел не выходила у меня из головы

Почему ее убили?.. Почему и кто? Мне ведь совсем не платили за расследование этого убийства, но я знал, что не успокоюсь до тех пор, пока не выясню все досконально. В сущности, я мог бы легко представить себе, что это убийство могло иметь прямую связь с проклятым ожерельем, о котором начисто забыл.

Я нашел его в моей машине на том месте, куда положил. Перед тем, как отъехать от агентства, я долго рассматривал его. Оно показалось мне просто восхитительным. Если это и была подделка, то, безусловно, отличная.

Охваченный сомнениями, я снял телефонную трубку и вызвал «Тифани», знаменитую ювелирную фирму с 57-й улицы.

Один из директоров магазина, мой приятель Сирил Харлан, пригласил меня зайти.

Я доехал за десять минут. Только по субботам можно так легко ездить по улицам Нью-Йорка.

С ожерельем в кармане я вошел в «Тифани» через служебный вход. Харлан ждал меня. Я положил драгоценность на стол и попросил оценить стоимость этой вещи.

Харлан был исключительно приятный человек, и все в нем вызывало полнейшее доверие. Он сунул лупу в правый глаз и методически осмотрел все камни, один за другим.

Мне становилось не по себе. Если это ожерелье фальшивое, то он должен был остановиться на первом же камне. Наконец он осторожно положил колье на стол, вынул лупу из глаза и посмотрел ш меня;

– Вы мой друг, и я предлагаю вам за него десять тысяч долларов.

Я засмеялся, но мой смех прозвучал довольно фальшиво.

– Вы шутите. Ведь это же подделка.

Харлан был человеком серьезным. Он принял обиженный вид и ответил:

– Я работаю в этой фирме уже пятнадцать лет, и моя репутация эксперта всем очень хорошо известна. Если я вам говорю, что это колье стоит десять тысяч долларов, вы можете совершенно не сомневаться в этом.

Меня бросило из жара в холод. С дрожью в ногах, я добрался до кресла и упал в него. Потом, совершенно не обращая внимания на испытующие взгляды Харлана, который уже несколько подозрительно смотрел на меня, я постарался разобраться в своих мыслях.

В сущности, ничто не указывало на то, что это колье было именно то, о котором говорил Роберт Лоувел. Я мог совершенно свободно завладеть ожерельем, принадлежащим лично Розе Дулич. Ничего себе положение! Я уже видел себя обвиненным в краже. Потом мой трезвый ум решил, что есть гораздо более простой способ убедиться в этом. Я встал и снял телефонную трубку. Прежде чем набрать номер, я объяснил Харлану:

– Я рассчитываю на вашу скромность… Меня нанял один клиент, чтобы я нашел его солье, которое, как он уверял, было фальшивым. Я сейчас позвоню ему и расспрошу детально про драгоценность, которую он поручил мне разыскать. Вы возьмете вторую трубку и выслушаете его показания, а потом скажете, соответствуют ли они этим камням, хорошо?

Харлан согласился не раздумывая. Я позвонил в Нью-Джерси и попросил соединись меня с Хобби-Хаузом. Через несколько минут к телефону подошел сам Роберт Лоувел. Я назвался и сказал ему, что он позабыл сделать описание этого проклятого ожерелья. Чтобы его найти, мне необходимо знать, на что оно похоже.

Лоувел немедленно пустился в подробное описание всех деталей. Харлан слушал с вниманием, поворачивая – в руках колье.

Когда мой клиент закончил, я вопросительно посмотрел на Харлана. Кивком головы он дал мне понять, что этого описания вполне достаточно.

Я поблагодарил Лоувела и повесил трубку.

– Никаких сомнений. – Харлан был весьма категоричен. – Описание полностью совпадает..

Я стал насвистывать сквозь зубы, чтобы как-нибудь скрыть от Харлана свое замешательство. Потом взял колье и сунул его в карман. Харлана всего передернуло, как будто я только что, на его глазах, совершил какое-то преступление.

– Я вам дам футляр, – сказал он. – Вы не можете таскать в кармане такую дорогую вещь.

И он сделал мне подарок – великолепный футляр из черного сафьяна, и сам уложил ожерелье на белый атлас. Потом, вероятно, для того чтобы показать, что он не настолько глуп, как кажется, сказал с легкой улыбкой:

– Дело кажется мне совершенно ясным. Ваш клиент сказал вам, что это колье фальшивое, чтобы заставить вас работать ни за что.

Я кивнул головой.

– Это как раз то самое, что думал и я. Но можете мне поверить, что он его получит лишь тогда, когда даст и мне хороший куш.

Харлан проводил меня до двери и добавил, пожимая мне руку:

– Я ведь в курсе подобных операций. Другим мы бы предложили четверть его стоимости, но вам – так что пользуйтесь случаем.

Я уже совсем собрался уходить, как мне в голову пришла одна мысль.

– Сейчас у нас суббота, – сказал я, – день, когда, все банки закрыты. Я собирался отнести эти камешки в свой сейф. Не смогли бы вы оказать мне услугу и подержать их у себя до понедельника?

Он согласился и выдал мне официальную расписку в получении-ценности.

Было уже три часа. Мой желудок просто вопил от голода. На другой стороне улицы я обнаружил кафе-автомат, зашел туда и съел сэндвичи с ветчиной и выпил стакан молока.

После того, как я немного перекусил, я почувствовал себя значительно лучше. Я сунул, в рот кусочек шоколада и закурил сигарету, потом сел в машину и направился к Шестой авеню в надежде застать там своего приятеля-журналиста, работающего в крупном информационном агентстве.

На мое счастье, он оказался на месте. В свое время я оказал, ему немало услуг, и он никогда не забывал об этом и не отказывался помочь Мне. Я отдал ему объявление и объяснил что к чему. Он обещал поместить это в первых же выпусках главных газет. Потом он предложил мне сделать еще информацию-по радио. Там на ответственной работе был один из его приятелей, который занимался рубрикой «поиски в интересах семьи». Горячо поблагодарив, я согласился на его любезное предложение, покинул агентство и направился в Квинс.

Около половины пятого я остановил свою машину на Лакония-стрит. Это была тихая мирная улица, почти вся состоящая из собственных домов, которые в большинстве своем были окружены зеленеющими садами.

На всякий случай я остановился за десять домов до номера 49, вышел из машины и продолжил свой путь пешком. Вскоре я заметил дом белее массивный, чем все остальные. Старая резиденция того времени, когда Квинс был еще попросту деревушкой.

На воротах висела эмалированная дощечка, которая сообщала, что в этом доме расползается семейный пансионат.

Я не знал, по собственному ли желанию или по необходимости. Полли Асланд устроилась здесь. Но при всех обстоятельствах здесь ей должно быть было лучше, чем в маленькой комнатенке Манхэттена.

Я попытался открыть ворота, но они не поддавались моим усилиям. Тогда я нажал пальцами на медную пуговку звонка и стал ждать. Раздался какой-то щелчок, и ворота открылись.

Кусочек парка, который тянулся между дорогой и домом, был очень запущен, но мне это очень нравилось. Я уже подходил к входной двери ;ома, когда ее тяжелая створка отворилась. На пороге показалась опрятно одетая седая дама, которая внимательно осмотрела меня, щурясь сквозь очки. Она выглядела не очень респектабельно, и я стал сомневаться в выборе Полли.

– Мое имя Питер Ларм, – представился я. – Я руковожу конторой, которая занимается поисками наследников. В настоящий момент ищу девушку по имени Полли Асланд. По моим сведениям, она живет у вас.

Магическое слово «наследство» произвело то самое впечатление, которое я и ожидал. Она предложила мне войти в вестибюль, и по ковровой дорожке я проследовал за ней в нечто вроде кабинета, содержащегося в стерильной чистоте. Я неуверенно уселся в предложенное кресло, она же устроилась в плетеном кресле с высокой спинкой, стоящем, у окна. Она довольно долго и внимательно смотрела на меня и, наконец, соблаговолила ответить:

– У меня, действительно, живет пансионерка, которую зовут Полли Асланд, но сейчас ее здесь нет. Она уехала восемь дней тому назад в отпуск к своему отцу в Нью-Джерси. Если это вас так уж интересует, я могу поискать его адрес…

Последние слова дали мне понять, что я смогу вытянуть из нее все, что только захочу. По всей вероятности, она сразу могла сказать, что Полли Асланд просила всю корреспонденцию на е,е имя отправлять в Хобби-Хауз, но она, видимо, рассчитывала получить несколько долларов за это. Те доллары, которые я собирался ей дать, должны были пойти совершенно на иную вещь. Я начал с того, что разочаровал ее.

– Я знаю, – сказал я, – речь идет о доме неподалеку от Бетела, который называется Хобби-Хауз.

Она даже не попыталась скрыть своего разочарования и, поджав губы, с сожалением проговорила:

– Мне кажется, что это действительно там. Но почему же вы пришли сюда?

Я ответил ей с улыбкой:

– Я видел отца Полли и после того, как поговорил с ним, не счел нужным вводить его в курс дела. Это он дал мне ваш адрес.

– Уж не хотите ли вы сказать, что ее там не было? – удивилась она.

Я преспокойно солгал:

– Отец не видел ее по крайней мере месяца два.

Она вдруг икнула и на лице ее выразилось сильное удивление. Потом она покачала головой с таким видом, который вероятно обозначал, что ничему не следует удивляться в этом мире, особенно с молодыми современными девушками.

– Может, вы смогли бы сообщить мне адрес ее работы? – осторожно спросил я.

Она ответила не задумываясь.

– Мне об этом ничего не известно. Скромность – основное правило моего пансиона, и я никогда не вмешиваюсь в дела моих жильцов. Единственная вещь, которую я от своих постояльцев требую, чтобы ни один мужчина никогда не переступал порога этого дома.

Я бросил на нее сочувственны взгляд и проговорил самым приятным голосом:

– Это совершенно естественно и говорит только в вашу пользу. Мужчина в комнате молодой девушки не сулит ничего хорошего.

Может быть, она была не так уж глупа. По тому взгляду, который она вдруг совершенно неожиданно метнула на меня, я понял, что не следует слишком усердствовать в такого рода шутах. Я быстро продолжал:

– Я располагаю определенный кредитами для моих более успешных поисков.

Я сделал некоторую паузу, чтобы убедиться в том интересе, который, как мне покаялось, появился у нее в глазах.

Если вы сможете сообщив мне интересующие меня сведения, я имею возможность вас отблагодарить. Ведь всякие усилия заслуживают платы.

Она приняла равнодушный вид, и улыбнулась почти огорченно. Но это была лишь маскировка, Я продолжал:

– Может быть, вы разрешите мне осмотреть ее комнату, конечно, под вашим наблюдением. Мы, возможно, сможем…

Она перебила меня, отвернув голову к окну.

– То, о чем вы меня просите, сэр, идет совершенно вразрез с моими принципами.

Этот тип добрых женщин всегда приводил меня в ярость. То, на что достаточно было потратить всего лишь две минуты, не больше, с ними занимало часы. И все только для того, чтобы разбить к принципы, которых на самом деле и не существовало Я продолжал совершенно безразличным тоном:

– Я думал, что за такую услугу можно было бы заплатить пятьдесят долларов.

Я видел, как она задрожала и долгое время оставалась совершенно безмолвной, без сомнения, размышляя о том, что она сможет сделать на эти пятьдесят долларов. Я решил прийти к ней на помощь.

– Само собой разумеется, если ваши принципы запрещают вам брать деньги за подобного рода услуги, никто не помешает вам потом употребить их на благотворительные цели и дела, которыми вы, без сомнения, занимаетесь.

Я был очень горд собой. Этот тип женщин был мне хорошо известен.

Она вдруг вскочила с кресла и радостно устремилась по дорожке, которую ей я указал.

– Это же замечательная идея, – сказала она. – И потом вы мне очень симпатичны… И в сущности, я ведь тем самым окажу услугу и мисс Асланд..

Я тоже хотел встать, но удержался. Не нужно форсировать события. Она прошла по комнате, сняла висевший около двери на стене ключ и пригласила меня следовать за ней.

Комната, занимаемая Полли, находилась в первом этаже. Фаянсовый умывальник висел в углу около окна. Довольно узкая кровать, шкаф-вешалка и ночной столик составляли всю обстановку. Стены, оклеенные обоями, были увешаны фотографиями артистов.

Она прошла прямо к столу, потом резко повернулась и, внимательно всматриваясь в меня, спросила:

– Если я правильно вас поняла, вы более или менее уверены, что мисс Асланд вроде бы исчезла…

Если это могло доставить ей удовольствие, я не видел причины лишать ее этого. Я сделал печальное лицо и признался.

– Именно это я и думаю. Она покинула вас уже…

– Восемь дней, – уверила она меня.

– И вы утверждаете, что она собиралась ехать к своему отцу в Нью-Джерси.. Но отец не видел ее уже два месяца. Есть все основания для того, чтобы забеспокоиться…

Она немного отошла от стола и положила на него свою сухую руку.

– Я полагаю, что она держала свои бумаги в ящике этого стола.

Я приблизился. Разумеется, ящик был заперт на ключ. Я доверительно улыбнулся женщине и воспользовавшись ножом для разрезания бумаги, лезвие которого показалось мне достаточно острым, стал действо-, вать им. Через десять секунд ящик был открыт.

Она нервно рассмеялась:

– Из вас вышел бы совсем неплохой взломщик.

Я не счел нужным ответить на это замечание и стал просматривать содержимое ящика.

Вскоре я нашел единственную вещь, которая могла бы меня заинтересовать: оплаченные билеты, на которых значился штамп: «Терпсихора», Пятидесятая улица, дом 154. Я также обнаружил листок, с объявлением, из которого я узнал, что «Терпсихора» была залом, где проводились курсы танцев исключительно для мужчин. Я не совсем понял, что могла означать такая аннотация. Но было совершенно бесполезно понимать это буквально. «Терпсихора» могла означать вообще все что угодно, даже меблированные комнаты.

Я записал адрес, положил все на место, чисто профессионально запер ящик стола, потом объяснил этой доброй женщине, что теперь я знаю вполне достаточно и что мы можем спуститься вниз.

В вестибюле я Отдал ей обещанные пятьдесят долларов, прибавив, что, возможно, нам еще придется увидеться, так как, может быть, я и не смогу получить никаких сведений на курсах танцев, где, видимо, работала мисс Асланд. Потом мы распрощались.

Добравшись до своей машины, я решил доехать до фабрики Виктора Дулича.

Однако фабрика, как я и мог предположить, была закрыта до понедельника. Я медленно проехал мимо нее в направлении Манхэттена.

Было семь часов, и уже темнело, когда я доехал до угла Тридцать пятой улицы и Седьмой авеню. Как и во все субботние дни, движение на улицах было малоинтенсивным и я совершенно свободно нашел место для стоянки машины.

Одна машина на этой стоянке привлекла мое внимание. Я остановился и подошел к ней поближе. Один только взгляд сразу же убедил меня в правильности моего предположения. То была машина моего клиента Роберта Лоувела.

Я снова сел за руль, отъехал метров на двести и там поставил свою машину.

Потом быстро вернулся к машине Лоувела. Мне показалось очень странным, что Роберт Лоувел почувствовал желание и необходимость приехать в Нью-Йорк повидаться со своей любовницей через несколько часов после смерти жены. Осторожность должна была заставить меня удалиться, но я остался, чтобы довести дело до конца.

То был Роберт Лоувел, который платил мне, и меня не должна была интересовать его личная жизнь. Но, к несчастью, я считал, что я единственный человек, который знает точно, что Мэри Лоувел не покончила с собой, а была убита. И жгучее любопытство заглушало во мне голос благоразумия.

Я проник в холл дома, возле которого стояла его машина, и посмотрел на список жильцов. Кора Вилнер занимала квартиру 62 В, на шестом этаже.

Сам не зная еще, что буду делать дальше, я бросился по лестнице, чтобы не встретить своего клиента, который, безусловно, пользовался лифтом.

На шестом этаже я быстро сориентировался и с осторожностью пошел по коридору, который должен был привести меня к апартаментам Коры-Вилнер.

Звук голосов за дверью заставил меня замереть на месте. Я не мог позволить себе роскошь быть застигнутым здесь Лоувелом. Я уже был готов позорно отступить, но тут вдруг увидел лазейку.

Как раз напротив квартиры Коры Вилнер находилась ниша, в которую уборщики обычно прячут свои швабры и прочий инвентарь. Во всяком случае, я рискнул и толкнул дверцу. Она открылась совершенно свободно, и я проскользнул внутрь.

И вовремя. Дверь напротив открылась. Прячась в нише, я оставил небольшое отверстие, достаточное для того, чтобы видеть все, что будет происходить в коридоре. Я увидел, что на пороге квартиры появился Роберт Лоувел, одетый так же, как и утром… Я слышал, как он пробормотал:

– Не забудь же! Два коротких и один длинный. Никому другому не открывай ни под каким видом.

Он удалился, и дверь квартиры захлопнулась.

Через минуту я покинул свой пост, спустился по лестнице и, рискуя встретиться с Лоувелом, все же выглянул на улицу. Машины Лоувела не было. По-видимому, мой клиент отправился к себе домой. Я вернулся в машину и вызвал бар, в котором мой первый помощник Джемс Арнакл по субботам принимал свой аперитив.

Он и на сей раз был там. Я дал ему необходимые разъяснения и попросил побыстрее приехать к дому 437 на Шестой авеню с тем, чтобы последить за моим клиентом по меньшей мере в течение часа. Он было запротестовал, но потом согласился. Успокоенный, я вышел из машины и вернулся обратно.

На этот раз я воспользовался лифтом. Дойдя до двери апартаментов 62В, я нажал на кнопку звонка согласно намеченному Лоувелом коду.

Дверь стремительно распахнулась. Беспокойный голос спросил:

– Ты что-нибудь забыл…

Я увидел кроткое лицо, на котором отразился ужас. Ударом плеча я очистил дорогу и вошел в переднюю, погруженную в темноту.

Женщина попыталась проникнуть в освещенную комнату, вероятно, в надежде позвонить по телефону или позвать на помощь из окна, но я поймал ее за руку.

– Ничего не бойтесь, – поспешил я успокоить ее. – Я из полиции.

Мы вошли в, современную, хорошо убранную гостиную. Убранство ее должно было стоить моему клиенту совсем немалое количество долларов. Я осмотрел обстановку и перевел взгляд на женщину, которую все еще держал за руку.

Одетая в синий шелковый халатик, она выглядела довольно вульгарно: пышная грудь, широкие бедра, но вместе с тем приятное, с добрым выражением лицо молочно-белого цвета. У нее были красивые волосы, уложенные на затылке.

Я понимал, чем она могла нравиться Лоувелу, но мне казалось довольно странным, как она могла согласиться на связь с подобным типом.

Я выпустил ее руку, вынул лицензию частного детектива и быстро протянул ее так, чтобы она оказалась перед ее глазами. Таким образом она не могла прочитать ее, да к тому же она была сильно напугана. Безусловно, женщина приняла меня за официального полицейского, и я продолжал в таком же тоне, как бы это делал – полицейский:

– Не делайте такого трагического лица, мисс Вилнер.

Она нашла в себе силы, чтобы поправить меня:

– Миссис Вилнер.

Я приятно улыбнулся ей и пригласил садиться, как будто был у себя дома. Подождав, пока она села, я тоже– опустился в кресло из зеленого с белым атласа и тут же устремился в атаку, не давая ей возможности собраться с мыслями.

– Очень многое неясно в так называемом самоубийстве миссис Лоувел. Некоторые признаки дают возможность предположить, что совершено преступление…

Я смотрел на нее. Она совсем позеленела и дрожала воем телом. Странное чувство жалости охватило меня. Но тут заговорило мое любопытство. Она казалась довольно простой, и у меня создалось впечатление, что я легко смогу узнать у нее все, что мне нужно. Я продолжал серьезным тоном:

– Мое посещение, кажется, вас очень испугало… Думаю, что Роберт Лоувел еще не знает того, что дело рассматривается уже совершенно под другим углом зрения. Он вас, безусловно, уведомил, что его жена покончила с собой…

Не в силах говорить, она утвердительно кивнула головой. Я продолжал, делая вид, что меня что-то очень беспокоит:

– Полиция, вне всякого сомнения, заинтересуется вашей ролью в этом деле. Расскажите мне, где вы были прошлой ночью?

В ее голубых глазах появилось выражение ужаса. Конечно, нельзя было обращать внимания на ее страхи и эмоции. То был просто страх малообразованного и не очень умного человека, который с детства, привык бояться всего, что имеет отношение к полиции. Она долго ломала себе руки, потом проглотила слюну и наконец выдавила:

– Я ведь совершенно в стороне от всего этого. Это просто ужасно… Это совершенно ужасно!

Она покачала головой, слезы дрожали на ее ресницах. Я настаивал безжалостным тоном:

– Я вам задал очень важный вопрос, миссис Вилнер. Если вы не сможете мне ответить сейчас, я буду вынужден отвезти вас в свою контору.

Она вздрогнула от ужаса и протянула ко мне белые руки.

– Нет! Прошу вас… Я отвечу на все ваши, вопросы. Мне совершенно нечего скрывать. Я была неосторожна… Больше ничего.

Эго становилось интересным. Она с трудом вздох-, пула и с силой сжала руки…

– Меня давно приглашали старые друзья в Асбюри-парк. Вчера вечером, не могу вам сказать почему, я решила отправиться туда вместе с моим начальником.

Это было ему по дороге, и он должен был высадить меня…

Ее лицо вдруг покраснело, глаз} опустились, а руки судорожно обняли колени. Глухим голосом она продолжала:

– Моих друзей не оказалось дома. Понимаете, я их не предупредила о своем посещении. Мистер Лоувел подождал меня и, когда узнал о тем, что их нет, предложил мне проводить его до своего дома… в Хобби-Хаузе. Он как будто так называется. Не зная, что делать, я согласилась.

Казалось, ее силы на грани истощения. Лицо ее еще больше покраснело. Она продолжала совсем тихо, что вынудило меня наклониться к ней, чтобы расслышать, что она говорит.

– Было уже более десяти часов. Через несколько миль после Асбюри-парка машина остановилась. Мистер Лоувел сказал, что что-то случилось с машиной… Я поняла, что это неправда. Он стал очень настойчивым…

Ее руки отпустили колени и прижались к щекам.

– Это было уже не в первый раз… он пытался… Я не знаю, что со мной сделалось… Я не могу вам это объяснить. Но я не сопротивлялась.. – Она бросила на меня потерянный взгляд, и голос у гее вдруг стал крикливым: – Это было в первый раз… Вы должны мне поверить!

Мне было в высочайшей степени наплевать на все это, но я постарался сдержать сваи чувства. Внимательно глядя на нее, я давал ей гонять, что ожидаю продолжения.

– После, этого… После того, что произошло… Он спросил меня, не соглашусь ли я провести с ним остальную часть ночи в одном из отелей Вегела?

Ее белые полные руки снова поднялись к лицу. Она начинала действовать мне на нервн. Столько разговоров о таком пустяке. Мне даже показалось, что она умышленно размазывает все это, играя какую-то комедию. Взгляд, брошенный ею украдкой на часы, висевшие на стене, утвердил меня в моем предположении. Я понял, что она старалась выиграть время. Я решил прекратить это и стал грубым:

– Хорошо, – сказал я. – У вас была любовь с вашим шефом, а потом… Ведь меня интересует совсем не это.

Она смотрела на меня так, как будто я был совершенно аморальным типом. Потом выпрямилась, даже с некоторым достоинством, и продолжила свои объяснения, избегая встречаться со мной взглядом.

– После того, что произошло, мне было бы слишком стыдно оказаться рядом с миссис Лоувел… Выход, который предлагал мой патрон, позволил мне избежать того, чего я больше всего боялась… Мы нашли комнату в отеле «Пляж» в Ветеле.

Я глубоко и облегченно вздохнул. История была длинной, но определенно интересной и полезной. Я понял, что Лоувел соврал мне, когда «уверял, что провел ночь в Нью-Йорке.

– А который был час, когда вы оказались одни в комнате отеля? – жестко спросил я.

– Приблизительно в полночь.

Ее притворство было мне глубоко противно и начисто исключило всякую жалость к ней. Циничным тоном я спросил ее:

– И что же вы делали там до утра? Безостановочно предавались любви что ли?

Она вся как-то передернулась и снова стала пунцовой.

– О! – воскликнула она. – Как вы можете так говорить?

Я в свою очередь принял удивленный вид.

– А что? Ничего особенного! Для первого раза это было бы совершенно естественно!

Я понимал, что эта женщина готова сделать вое, при условии, что никто ничего не узнает. С поджатыми губами, она ответила несколько обиженным тоном:

– Мы спали.

Я выразил свое удивление, потом стал протестовать.

– Вы спали! Но вы не знали, спал ли мистер Лоувел! – Я решил рискнуть: – В сущности, он мог прекрасно встать и, сев в свою машину, доехать до Хобби-Хауза, а потом, вернуться так, что вы бы этого и не заметили?

Я рассчитывал на ее чувства к Роберту Лоувелу. Она была влюблена в него, в этом не могло быть никакого сомнения. Почувствовав опасность, она стала яростно защищаться, выпустив когти наружу.

– Это совершенно невозможно… Он держал меня всю ночь в своих объятиях. Он не мог бы встать без того, чтобы не разбудить меня. – Она становилась запальчивой. – Я готова поклясться на Библии, что он не покидал меня!

К этому следовало определенно прислушаться. Вот и Библия уже пошла в ход. Я сделал вид, что совершенно убежден, и переменил тему разговора.

– Поговорим лучше о другом… Я вам уже сказал, что у нас есть весьма веские доводы считать, что миссис Лоувел не покончила с собой, а была убита. Мы должны в этом серьезно разобраться. Мне бы хотелось знать ваше мнение относительно отношений, существующих между Лоувелами и Дуличами. Некоторые полученные нами сведения дали понять, что миссис Лоувел была когда-то невестой Виктора Дулича. Вы в курсе этого?

Эта тема разговора, видимо, понравилась ей гораздо больше предыдущей. Ее взгляд сейчас же оживился, и он ответила с видимой охотой:

– Совершенно точно. До знакомства с мистером Лоувелом Мэри была любовницей Виктора Дулича. Он ее бросил, и я не могу вам сказать почему. Она сразу же кинулась в объятия Роберта. В то время она была очень молода и обладала весьма пылким темпераментом.

Я невольно сделал гримасу, и она это заметила. Я проговорил недовольным тоном:

– Отбросим в сторону пылкость ее чувств. Не возражаете?

Она продолжала тем же тоном:

– Этот брак сразу же дал осечку. Мэри не переставала любить Виктора Дулича. Когда они стали снова встречаться после того, – как обе семьи подружились, чувства Мэри вспыхнули с новой силой, и Роберт заметил это. Он мне сказал, что вид счастливой пары, которую тогда составляли Дуличи, должен был бы исцелить Мэри и показать абсолютную нереальность ее чувств.

Я быстро повторил:

– Составляли счастливую пару?

Она вдруг вздрогнула и с изумлением посмотрела на меня, как будто позабыла о моем присутствии… Я понял, что она говорила об истории, которую представила в своем воображении и в которую хотела верить. Обхватив снова колени руками, она продолжала:

– Роза Дулич – очень умная женщина, совершенно лишенная предрассудков. Несмотря на то что она прекрасно знала, какие чувства Мэри питает к ее мужу, она все лее сумела сделаться ее подругой, и даже доверенной.

– Ну и ну! – заметил я. – Это было не так уж глупо.

Она не согласилась с моим мнением на этот счет и одарила меня неприязненным взглядом.

– В конце прошлого лета произошел досадный инцидент. В один прекрасный день неожиданно Виктор Дулич оказался наедине с Мэри Лоувел в Хобби-Хаузе. – Ее лицо стало совсем красным, а голос глухим: – Они… у них в этот день были близкие отношения… интимные. – Она глубоко вздохнула и быстро продолжала: – Я уверена, что и Роза Дулич придерживается того же взгляда, что Виктор просто явился жертвой обольщения. И никто бы не узнал ничего об этом случае, если бы Роза не рассказала все Роберту.

Это шокировало ее, и я был с ней полностью согласен. Я любезно спросил:

– И что же Роза?

Она сделала гримасу и покачала своей красивой головой.

– Это невероятно, – ответила она, – но она не сделала абсолютно ничего. У нее был такой вид, как будто она считала происшедшее совершенно естественным… Однажды на корабле она просто рассказала мне об этом без всякого стеснения…

Я быстро оборвал ее.

– А эта история с ожерельем, что вы думаете об этом?

Алчный огонек промелькнул в ее глазах. Она как-то вся подобралась: ее руки еще крепче сжали колени, а голос стал каким-то свистящим:

– Для меня в этом нет ни малейшего сомнения… Роза Дулич знала код сейфа. Мэри Лоувел много раз давала ей колье во время больших вечеров. Она же возвращала его иногда через два, три, а то и через несколько дней… Ей было очень легко заказать копию…

Несколько секунд я собирался с мыслями, вспоминая, не забыл ли я чего-нибудь, потом спросил:

– Мистер Лоувел привез вас из Ветела сегодня вечером?

– Да, – ответила она, – мы приехали едва ли час назад.

– Сколько времени вы находитесь на службе у мистера Лоувела?

Она немного подумала, прежде чем ответить,

– Приблизительно шесть месяцев.

Это меня немного удивило, но одновременно позволило понять кое-что. Я осторожно продолжал спрашивать.

– Позднее того инцидента, о котором вы мне говорили…

Она снова стала пунцовой и сделала вид, что не понимает, о чем идет речь.

– Какого инцидента?

– Возвращения Виктора Дулича в объятия Мэри Лоувел.

У нее был сконфуженный вид.

– Только, пожалуйста, не подумайте, – сказала она, – что между обоими случаями есть какая-нибудь связь.

Я встал.

– Я ничего и не думаю. Благодарю вас за ваши сведения.

Я остановился в вестибюле и задумался. Потом, будто прося ее об услуге, продолжал:

– Я попросил бы вас ничего пока не говорить мистеру Лоувелу о нашей беседе.

Она вздрогнула и с твердостью возразила:

– У нас нет никаких секретов друг от друга.

Я стал смеяться.

– Это, конечно, совершенно естественно. У секретарши нет секретов от своего патрона… Это давно всем известно. Но у любовницы от любовника?

Она побледнела, и на ее лице ясно выразилась злость:

– Я не любовница мистера Лоувела!

Я поднял брови.

– Простите… Мне казалось, вы говорили.

Я покачал обескураженно головой и с виноватым видом открыл входную дверь.

– Вероятно, вы правы.

Дверь с яростью захлопнулась за моей спиной. Посмотрев на часы, я побежал к лестнице. Было уже около восьми, и я опасался, что Джемс мог упустить Лоувела. Я быстро промчался все шесть этажей и сделал остановку только внизу, чтобы посмотреть на улицу. Машины моего клиента там не было.

Я дошел до своей машины и сразу же заметил горящую красную лампу на щитке приборов. Кто-то пытался соединиться со мной по телефону, это мог быть только Джемс.

Я быстро снял трубку и набрал номер телефона бара, где он был три четверти часа тому назад. Там его не было.

Я тронулся с места и направился к «Терпсихоре».

«Терпсихора» располагалась в первом этаже коммерческого здания на Пятидесятой улице и предлагала своим клиентам все гарантии скромности во время нерабочих часов.

Прежде чем войти туда, я немного взъерошил себе волосы, распустил галстук, приподнял на плечах пиджак. Потом постарался придать своему лицу провинциальный, несколько глуповатый вид.

Какой-то тип в старательно отутюженном смокинге, очень похожий на публичного танцора, встретил меня с поклоном. Немного заикаясь, я сказал ему, что один из моих друзей рекомендовал мне его заведение – и что я хотел бы взять несколько уроков танцев.

Он предложил мне абонемент в тридцать долларов, который Давал мне право на посещение пяти уроков. Я спросил, нет ли у него чего-нибудь подешевле, но, увидев его огорченную физиономию, поторопился достать свой бумажник.

Он дал мне небольшую книжечку с пятью билетами, которые нужно было отрывать при каждом посещении, и предложил следовать за ним. Я остался на месте, неловко теребя пуговицу своего пиджака. Он бросил на меня быстрый взгляд и недовольно спросил:

– Что-нибудь не так?

Я потупился и сделал все возможное, чтобы покраснеть, после чего неловко пояснил ему:

– Этот друг… тот, который мне рекомендовал ваш дом, мне говорил об одной молодой девушке… Одна из ваших преподавательниц…

Его лицо сразу же прояснилось. С улыбающейся рожей он подошел ко мне.

– И о – ком же он говорил?

Я смотрел на него так, как будто собирался доверить ему государственную тайну.

– Полли Асланд.

Он почесал себе правое ухо и сделал вид, что размышляет. Потом, как будто он оказывал мне необыкновенную услугу, медленно проговорил:

– Полли сейчас очень занята. Я хочу сказать, что она в настоящее время дает урок. Но если вы можете подождать четверть часа…

Я убедил его, что могу подождать, и он проводил меня в маленькую, очень скромно обставленную гостиную. Оставшись один, я взял какой-то журнал, на случай если он вернется.

Я снова почувствовал прилив оптимизма. Полли здесь… Интересно, узнает ли она меня, хотя это маловероятно. Она меня видела лишь один раз, да и то в темноте и очень короткое время, так что с этой стороны я определенно мог рискнуть.

Тип пришел за мной двадцать минут спустя. Он провел меня через длинный коридор в какую-то квадратную комнату с тщательно натертым полом, в которой стояли только два стула.

Полли Асланд уже была там. Он церемонно представил ее мне. Она меня не узнала. Сейчас она показалась еще красивее. Одетая в классическое длинное платье с обнаженными плечами, она была просто очаровательна.. Вьющиеся черные волосы были коротко острижены и открывали маленькие хорошенькие ушки.

Тип, который руководил заведением, поинтересовался, каким танцам я хочу научиться, и я ответил, что прежде всего хочу изучить румбу. У нее невольно появилась гримаса. Я слышал, как кто-то говорил, что на мужских курсах танцев почему-то чаще всего просят румбу.

Полли отправилась на другой конец комнаты, включила музыку, потом вернулась ко мне, объяснила, как мне нужно держать ее, и пустилась в ряд объяснений, которые я, разумеется, не слушал.

В течение нескольких минут я старательно давил ей на ноги. Когда же я решил, что с нее достаточно, она сделала мне знак остановиться и снова начала свои объяснения Я бросил на нее умоляющий взгляд и неловко пробормотал:

Это застенчивость мне мешает… Если бы вы могли пройти со мной… выпить один стаканчик… Я уверен, что тогда я лучше бы все понял.

Она сразу же переменила тон, ее взгляд стал хитрым и провоцирующим. Слегка взбив свои волосы, она проговорила с хитрым видом:

Я вижу, кто вы такой… В сущности, танцы вас совершенно не интересуют.

С виноватым видом я признался:

– Нет… Мой приятель говорил мне о вас, и я хотел с вами познакомиться.

Она даже не попыталась узнать, как зовут моего приятеля. Она просто сказала:

– Я могу выйти, но вы будете вынуждены оплатить мой простой. Понимаете, ведь это чистая потеря для моего хозяина.

Сделав немного огорченный вид, я спросил:

– Сколько?

– Тридцать долларов.

Это было, конечно, очень дорого, но мне совершенно необходимо повидаться с Полли Асланд наедине.

– Согласен, – ответил я, сунув руку в карман.

Она взяла меня под руку:

– Нужно заплатить патрону. Подождите меня в прихожей, я пойду за своим плащом.

Я вернулся в приемную-вестибюль и отдал тридцать долларов типу, который меня принимал, объяснив ему, в чем дело. Это не вызвало у него никакой реакции, по всей вероятности, это было обычным явлением в этом доме.

Полли не заставила меня долго ждать. Она переодела лишь туфельки и накинула меховое с длинным ворсом манто, очень шедшее ей.

Мы вышли из дома, держась за руки, и я провел ее к моей машине.

Увидев ультрасовременную модель, и особенно радиотелефон, она, казалось, забеспокоилась. Чтобы убедить ее, я сказал, что мои дела требуют близкого соприкосновения с моими товарищами по работе и что радиотелефон мне необходим. Она успокоилась и спросила:

– И куда же вы меня повезете?

Было немногим больше половины десятого.

– Если вы не торопитесь, то я повезу вас обедать в одну таверну по дороге на Пукибзи. У нас это займет добрых три часа.

Она просто ответила:

– О’кей. Это мне подходит.

Я рассказывал ей кучу интересных историй, она тоже, видимо, решила развлечься. Полли была приятная компаньонка. Я же смеялся про себя, думая о том, какой сюрприз ожидал ее.

Некоторое время мы ехали очень быстро, поднимаясь к Гудзону. Потом, не доезжая двадцати миль до Пукибзи, я свернул на узкую, окаймленную большой канавой улицу, которая вела на окраину, удаляясь от реки.

Полли вдруг совершенно неожиданно прекратила болтовню и спросила:

– Это здесь находится ваша таверна?

– Да. Мы скоро уже приедем. Вы будете удивлены.

Я был в этих местах два или три года назад и помнил об их уединенности. Для большей уверенности я снова изменил направление и поехал но темной дороге, где двум машинам нельзя было разъехаться. Ночь была светлой, но безлунной. Должен признаться, что обстановка была не из привлекательных. Очень скоро Полли забеспокоилась:

– Вы уверены, что не ошиблись дорогой?

Я затормозил, остановил машину и выключил контакт. Потом медленно повернулся к Полли, которая инстинктивно отодвинулась от меня и прижалась к дверце. Хриплым голосом она сказала мне:

– Вы должны были предупредить меня. Я ведь способна понять подобные вещи.

Я выключил освещение щитка приборов, что погрузило нас в совершеннейшую тьму и засмеялся:

– Ты ничего не поняла, детка.

У нее вырвался испуганный крик, и она еще теснее прижалась к дверце. Все шло превосходно. В мои планы входило пострашнее напугать ее, чтобы после этого заставить разговориться. Я быстро вытянул свою руку, чтобы помешать ей открыть дверцу, и с силой сжал ее пальцы. Все это напоминало фильмы ужасов.

Неожиданно я вспомнил, что при этом необходимо дрожать. Я заставил свою руку дрожать, потом угрожающим тоном заговорил:

– Мы здесь совершенно одни… Ты можешь орать сколько влезет, все равно никто не услышит. Нравится тебе это или нет, но ты отправишься туда, куда я захочу.

Теперь уже задрожала она, и я был уверен, что совершенно натурально. Голосом, полным отчаяния, она стала умолять меня:

– Я вас прошу… Не делайте мне зла. Я сделаю все, что вы захотите, только не причиняйте мне зла!

Девушка была уже на грани истерики. После этого она, должно быть, будет страшно рада, освободившись от опасности, рассказать мне все, что мне нужно узнать у нее.

Я отпустил ее руку и спросил своим обычным голосом:

– Где Тони?

Несколько секунд она оставалась как бы парализованной, потом с силой выдохнула воздух, как опорожнившийся баллон. Ее голова бессильно свесилась на грудь. Я повторил свой вопрос более жестко:

– Ты скажешь мне теперь, где Тони?

Ее голос был, как вздох.

– Я не знаю.

Я с силой схватил ее за руку и резко спросил:

– Послушай, ты же полностью в моей власти… Ты будешь все равно говорить, добровольно или насильно, но будешь! На твоем месте, я не стал бы долго раздумывать…

Она покачала головой и повторила:

– Я ничего не знаю.

Я пришел в ярость. Затратить столько усилий и времени, чтобы разыграть всю эту сцену, и ничего не узнать!.. Я протянул руку к ее шее и слетка сжал ее. Она снова задрожала. Я понял, что еще немного – и она начнет кричать, и нажал сильнее, чтобы предотвратить крик. Потом, отчеканивая каждое слово, я продолжал:

– Я хочу знать, где находится Тони Лоувел, и ты мне это скажешь, Ты последняя видела его вчера вечером. Он исчез…

Мои глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы я мог следить за ее реакцией. То, что я прочел в ее глазах, вызвало мою снисходительность. Я быстро нанес последний удар.

– Его мать мертва. Она найдена повешенной в гараже. Теперь ты понимаешь, почему необходимо разыскать Тони?

Ее глаза стали закатываться, а на лице было выражение смертельного ужаса. Я почувствовал, как кожа на ее шее похолодела под моими пальцами, и я выпустил ее, не переставая наблюдать. Она выглядела обезумевшей. Когда она смогла наконец вздохнуть, то прошептала:

– Миссис Лоувел мертва… Это невозможно…

Она вдруг стала рыдать. Между двумя всхлипываниями мне удалось уловить то, что она пыталась мне сказать:

– Как она умерла?

– Повешена. На трубе в гараже.

Она снова захлебнулась в рыданиях, и ничего, кроме всхлипываний, я не слышал.

– Повешена,..–-прошептала она наконец. – Как и моя мать.

Я быстро спросил:

– Твоя мать тоже повесилась?

Она громко плакала в течение нескольких минут, заставляя меня снова ждать. Потом попросила у меня носовой платок. Я дал, и она стала вытирать себе глаза. Видимо, немного успокоившись, она мне ответила:

– Да… Моя мать тоже повесилась в гараже Хобби-Хауза, три года назад.

Теперь уже настала моя очередь затаить дыхание. С пересохшим горлом я спросил:

– И… известно почему она…

Ее лицо приняло гневное выражение.

– Герберт слишком мучил ее.

Я все больше заинтересовывался.

– Герберт, это ведь ваш отец?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет… Когда он женился на моей матери, мне было уже три года. Он меня просто удочерил и дал свое имя… Но он мне не отец…

Эта девочка была мне симпатична, и я порадовался за нее. Я представил себе этого Асланда, приготовившегося выколоть глаза птичке как раз в тот момент, когда я пришел к нему в дом. Такого родителя не пожелаешь своему злейшему врагу. Я вернулся к интересующему меня вопросу:

– Давай вернемся к Тони…

Она, казалось, не слышала. В течение нескольких секунд она смотрела на меня какими-то изменившимися глазами, потом резко спросила:

– Ведь вы мистер Ларм, не правда ли? Это я вам вчера вечером открывала ворота в Хобби-Хаузе?

Я ответил утвердительным кивком головы. Потом, поняв, что она уже убедилась в этом, я объяснил:

– Я частный детектив. Приехал в Хобби-Хауз по просьбе мистера Лоувела. Не могу вам объяснить, зачем… Теперь же ищу Тони. Я знаю, что вчера вечером он встретился с вами в парке. Я хочу, чтобы вы мне объяснили…

Она откинула голову на сиденье машины.

Я видела Тони вчера вечером, – сказала она.: – Видно, вам по этому поводу наговорили Бог знает-что…

Это все неправда. Я не любовница– Тони и никогда не была его любовницей. Мне просто было очень жаль его, мне хотелось подарить ему дружбу, в которой он так нуждался. Его физические недостатки очень угнетали его. Он страдал комплексом неполноценности…

Я сухо перебил ее:

– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени?

Она вздрогнула и казалась совершенно ошеломленной.

– Я не знаю, – сказала она. – Вы сами же сказали, что он исчез.

Я пристально посмотрел на нее. Она казалась вполне правдивой.

– Продолжайте… Итак, в котором же часу вы расстались с Тони?

– Около полуночи. – Она– немного поколебалась, потом продолжала каким-то неуверенным тоном: – Думаю, что будет лучше, если я ничего от вас не скрою. Вчера вечером Тони умолял меня уехать с ним. Он говорил, что может достать денег, и хотел, чтобы мы уехали на восток, где нас не станут искать.

– А он не сказал вам, откуда же он достанет эти деньги?

Она покачала головой.

– Я и не интересовалась. Только сказала ему, что он сошел с ума и что все это совершенно невозможно. Его горячность меня пугала. Я боялась, как бы он не выкинул какую-нибудь страшную глупость. Мои опасения были не беспочвенны…

– Не беспочвенны? Поясните, пожалуйста.

– Я только легла в постель, когда миссис Лоувел постучала в мою дверь. Было немногим больше часа ночи. Она устроила ужасную сцену моему отчиму. Тонн сказал ей про свое намерение уехать вместе со мной.

Задерживая дыхание, я стал осторожно расспрашивать:

– Вы помните подробности того, что говорила миссис Лоувел?

Без малейшего колебания Полли ответила:

– Она была уверена в том, что мы с отчимом пытаемся завлечь Тони в свои сети. Я никогда не видела миссис Лоувел в таком состоянии… Она сказала моему отчиму, чтобы тот немедленно– складывал свои вещи и что мистер Лоувел и мистер Дулич оформят его отставку как только приедут сюда ранним утром.

Она, по всей видимости, не отдавала себе отчет в важности сведений, которые она мне сообщала. Если я уже подозревал Герберта Аслана в совершении преступления, то теперь явилась и причина для этого. Теперь я держал его в руках. С задумчивым видом я спросил:

– А потом что вы сделали?

Она быстро ответила:

– Я… – Потом вдруг остановилась, бросила на меня любопытный взгляд и продолжала уже более спокойно:

Я очень устала, и даже после такой безобразной сцены все же заснула. Мне надо было встать очень рано, чтобы попасть на поезд в Ветере.

Я включил доску приборов, и свет упал на расстроенное лицо Полли.

– В начале первого, – сказал я, – я поехал к вашему жилищу на Лакония стрит в Квинсе. Управляющая сказала мне, что не видела вac уже в течение всей недели.

– Это верно… – голос ее был спокоен. – Одна из моих подруг уехала из Нью-Йорка и предложила мне свою комнату. Это позволяет мне избегать неприятностей каждую ночь, когда я после работы возвращаюсь домой.

Безусловно, это были все сведения, которые она могла мне дать. Я включил мотор и проговорил весело:

– Мое приглашение пообедай остается в силе. Вы не очень на меня сердитесь?

Она положила руку на мой локоть и ответила, смеясь:

– Нет… Я не злопамятна. Вы, вероятно, просто ошиблись на мой счет… Ведь вы делаете свою работу… Я очень хочу пообедать с вами, – И добавила немного странным тоном: – При всех обстоятельствах… Вы ведь оплатили мой прогул… Мой вечер принадлежит вам.

Я резко затормозил, повернула и обнял ее.

– Оплата вашего прогула дает мне право поцеловать вас? – улыбаясь, спросил я.

– Рискните, – ответила она, – и вы узнаете…

Я рискнул… И с полным успехом.

– А миссис Дулич не будет ревновать? – спросила она лукаво.

Я быстро тронулся с места, не ответив.

Глава 7

Сна не было. Болели ноги, и мое возбужденное состояние не давало возможности забыться. Необходимо было принять снотворное.

Я открыл глаза. Светящиеся стрелки часов, стоящих на моем ночном столике, показывали три часа утра. Я вернулся совсем недавно. Свидание с Полли несколько затянулось. Она пригласила меня к себе домой, вероятно, чтобы я не очень сожалел о потерянных долларах, и мы провели там около двух изумительно приятных часов.

Я откинул простыни, встал, включил лампу на ночном столике и направился в ванную комнату в поисках снотворного. В эту минуту зазвонил телефон. Я снял трубку.

– Питер Ларм слушает…

Молчание, потом чей-то голос прошептал:

– Очень счастлив, что смог вас застать. Это Роберт Лоувел у телефона.

Я инстинктивно сжался. Вероятно, Кора Вилнер обо всем рассказала ему и по данному ею описанию он узнал меня. Необходимо тщательно продумать дальнейшую игру. Он продолжал:

– Я хочу немедленно увидеться с вами. У меня есть совершенно сенсационное сообщение…

Не скрывая своего дурного настроения, я спросил:

– Почему вы не говорите громче?

– Кое-кто… кое-кто не должен ничего знать, именно тот, кто находится в соседней комнате. Я знаю, что беспокою вас, но обстоятельства вынуждают меня к тому. Я вас вознагражу за все как следует… Через двадцать минут в вашей конторе, идет?

Я с трудом сдержался. Действительно, ночь пропала окончательно.

– Через полчаса. Мне же нужно время одеться, – ответил я мрачно.

– Согласен.

Я повесил трубку.

В очень плохом настроении я оделся и вышел из помещения, не позабыв захватить с собой маленький «Вальтер Р-33», совершенно новый, недавно приобретенный по случаю.

Чертыхаясь, я доехал до здания, в котором находился наш офис, открыл дверь своим ключом, и оставил ее немного приоткрытой. Ночью ни один из лифтов не работал, и я вынужден был подниматься по лестнице пешком, освещая себе путь карманным фонариком.

Пустынное и темное помещение производило мрачное и даже тревожное впечатление. Я беспрепятственно вошел в свою контору, включил свет в вестибюле и прошел в свой кабинет.

Устроившись в кресле на своем месте, я достал шоколад, сунул его в рот и закурил сигарету. Мне захотелось основательно все обдумать.

После возвращения из Нью-Джерси, начиная с полудня, я получил некоторое количество сведений, которые мне необходимо систематизировать, чтобы сделать какой-то вывод. Но мозг мой отказывался работать. Усталость давала себя знать.

Я находился тут уже добрых десять минут, ни о чем не думая, пожевывая шоколад, смешивая его вкус с табачным дымом. Внезапно погас свет.

Мой взгляд тут же устремился на открытую дверь в секретариат. И там была сплошная тьма. Света не было и в вестибюле. Потом в моем мозгу что-то щелкнуло, мускулы напряглись до предела.

Быстрый и молчаливый, как кот, я выскользнул из своего кресла, быстро вынул изо рта сигарету и положил ее на этажерку позади себя, направив ее горящий конец к двери.

После этого я неслышными шагами обошел письменный стол, дошел до стены со стороны секретариата и прижался к ней.

Все чувства мгновенно обострились, и я усиленно начал прислушиваться к звукам, которых инстинктивно ждал.

Тишина была полнейшая. Между тем, я чувствовал несомненную опасность. Я начал сожалеть о том, что повсюду распорядился постлать ковры, которые заглушали звук шагов, но тут до моего слуха все же донесся еле слышный шум трущейся материи.

Я бы солгал, если бы стал утверждать, что чувствовал себя совершенно нормально. Угроза неизвестной опасности, полнейшая темнота – это могло бы потрясти какие угодно, даже самые крепчайшие нервы.

Я задержал дыхание, достал тихонько из кармана свой «вальтер» и снял его с предохранителя. Потом с ужасом подумал, заряжен ли он… Не могло быть и речи о том, чтобы проверить это. Характерный щелчок пистолета сразу же мог насторожить противника и обнаружить мое присутствие. Я видел красный конец сигареты, которая лежала на этажерке позади моего письменного стола.

Все должно было начаться в эти мгновения. Неизвестный был совсем уже близко, должно быть в двух шагах от двери. С напряженными до предела нервами я застыл неподвижно, как камень.

Неожиданно раздался какой-то новый шорох, короткий свист и глухой удар. Красная точка сигареты исчезла. Я был до такой степени напряжен, что мне понадобилось, по крайней мере, две секунды, чтобы овладеть своим телом.

Я понял… Было слишком поздно, кто-то уже убегал со всех ног. Я собирался броситься за ним в погоню, но тут заметил, что ноги меня не слушаются. Мне совсем, не стыдно в этом признаться весь покрылся холодным потом. Старый инстинкт самосохранения, – который живет в каждом нормальном человеке, дал о себе знать. Колоссальным усилием воли я вернул обычное хладнокровие. Но теперь разум подсказывал мне, что слишком поздно заниматься преследованием. В темном здании у меня нет ни малейшего шанса на успех.

Кто-то определенно хотел убить меня, в этом не было никаких сомнений. У этого человека, вероятно, были веские причины избавиться от меня. Будет лучше, если я дам ему возможность думать, что ему удалась его затея. Безусловно, человек этот был мне знаком и, увидев меня живым, он непременно обнаружит себя.

Но все это были лишь «благоразумные размышления», а на самом деле мне было очень страшно.

Я нашел свой фонарик и направил его луч на этажерку.

Примерно на уровне груди человека, который должен был находиться там, торчала рукоятка красивого кинжала.

Меня снова пробрала дрожь. С пистолетом в руке, тщательно освещая все темные углы, я отправился в прихожую и закрыл дверь на засов. Электрические пробки на щите были выкручены. Я исправил повреждение, потом сразу же потушил свет, подумав о том, что мой «убийца» может увидеть его через ставни окон.

Чтобы окончательно убедиться, что в помещении кроме меня никого нет, я обшарил все комнаты, не побрезговал заглянуть даже под кресла и кушетки. Потом, вернувшись на свое место, я еще раз взглянул на этажерку и, обессиленный, опустился в кресло.

Я решил подождать минут десять. Эта авантюра встряхнула меня и вернула обычную бодрость. Частный детектив, специализирующийся на уголовных делах, всегда имеет в прошлом врагов более или менее опасных. Но, определенно, совсем не в прошлом мне следовало искать имя моего противника. Теперь я был уверен, что именно он звонил мне по телефону, чтобы вызвать меня в мою контору. Был ли это на самом деле Роберт Лоувел? Думаю, что нет. Иначе он не назвал бы своего имени. Во всяком случае, из этого определенно следовало, что человек, чьей жертвой я должен был стать, был замешан и в это дело. Вероятнее всего, я был единственным, кто знал, что Мэри Лоувел – не самоубийца.

Но откуда убийца узнал о моих подозрениях? Вероятно, я сделал какую-то ошибку.

Я поворачивал обстоятельства и так и эдак, рассматривал их под разными углами зрения, но ни к чему так и не пришел.

Свинцовая усталость навалилась на меня, и я решил вернуться домой и поспать хотя бы несколько часов.

Мое внимание привлек кинжал, вонзившийся в дерево. Это было нечто вроде охотничьего ножа с разукрашенной рукояткой. Нелегко метать ножи в перчатках. Может быть, мой «убийца» оставил на ней отпечатки пальцев?

Я взял носовой платок и осторожно вытащил кинжал, потом так же осторожно положил его в ящик письменного стола и запер его на ключ.

Я покинул агентство и осторожно спустился по лестнице. Тяжелая дверь внизу оставалась открытой. Мой метатель ножей видимо очень торопился покинуть место убийства.

Выйдя на улицу, я огляделся. Никого, все вокруг было спокойно.

Через десять минут я уже был у себя дома ‘на Семьдесят второй улице. Не помню, как я разделся и рухнул в кровать. Была половина пятого утра.

Однако спать в эту ночь мне было не суждено. Мяуканье разъяренной кошки заставило меня вздрогнуть. Вне себя от ярости я повернулся на другой бок и зарылся в подушки.

Мяуканье с каждой секундой становилось все громче и громче. Я готов был сойти с ума от злости. Весь свет, казалось, ополчился против меня. Я отбросил одеяло в сторону и встал.

Прислушавшись, я пытался догадаться, где же мог находиться этот проклятый кот, и вскоре пришел к выводу, что он упал с пожарной лестницы ко мне на балкон. Я направился на кухню. Мяуканье становилось все громче и отчетливее.

Включив на кухне свет, я подошел к двери балкона, открыл обе створки, решив прогнать этого гнусного кота.

Я собирался уже сделать шаг на балкон, когда инстинкт самосохранения откинул меня назад. Но я немного опоздал. Страшный удар обрушился мне на череп, яркое пламя вспыхнуло в глазах, и я покатился по полу, теряя сознание.

Многие люди отказываются верить в провидение, и я принадлежал к их числу. Но теперь, после случившегося, я убежден, что совершенно бесполезно противиться судьбе, если что-то «там» уже решено. Многие могут пытаться вас убить, но у них все равно ничего не выйдет, если ваш день еще не наступил.

Я пришел в себя от страшной боли. В голове что-то горело и пульсировало, глаза застилала сплошная пелена тумана, к горлу подступала тошнота. Казалось, что со мной все кончено. Все тело было налито свинцовой тяжестью. Вдруг я услышал какой-то зловещий свист.

Не знаю, сколько времени мне понадобилось для того, чтобы связать воедино этот непрекращающийся свист и едкий запах, раздирающий мои ноздри. И вдруг я понял, что где-то открыт газ, который постепенно заполнял помещение, и я был на пути к смерти.

Это заключение произвело на меня впечатление прикосновения к оголенным электрическим проводам. Если до этого я ни о чем не думал и мне все было безразлично, то теперь я не хотел вот так просто подохнуть от газа.

Надо было двигаться. Я лежал на холодном полу кухни и широко открытыми глазами вглядывался во тьму. Нечеловеческим усилием мне удалось повернуть голову, и я увидел слева от себя смутный свет. Это было окно, разумеется закрытое, и в нем было мое единственное спасение.

Пошевелясь, я почувствовал что-то скользкое под ногой. Как будто я наступил на то, что там было.

Вероятно, я уже порядочно наглотался газа. Мои руки и ноги отказывались повиноваться.

И все же мне удалось перевернуться на месте, потом немного поползти. Я пытался ни о чем не думать, кроме этого спасительного окна, до которого надо было доползти во что бы то ни стало. Я заставил себя не слушать зловещее шипение газа, не думать о дикой боли, раскалывающей череп… Светящийся квадрат окна то приближался, то отступал и, казалось, этому кошмару не будет конца.

Моя слабость все возрастала, глаза застилал багровый туман. Где-то в подсознании шевелилась мысль, что этот кровавый ореол означает приближение смерти. Моя правая рука нащупала что-то похожее на холодильник, и если это было так, то до окна оставалось не более двух метров. Я собрал последние силы и подвинулся еще немного. Руки и ноги налились свинцом. Усилие, кото-рое я должен был сделать, чтобы продвинуться хотя бы на самое крошечное расстояние, стоило мне ужасных мучений. Кровавый ореол теперь уже превратился в красный шар. Легкие горели, голова была сгустком боли.

Я отчаянно ударил воздух правой рукой и этот жест сумасшествия спас мне жизнь. Рука задела какой-то предмет, он упал на окно. Раздался звон разбитого стекла… Я был спасен!

Струя свежего воздуха подействовала на меня, как сильное лекарство. Последним усилием воли я дотянулся до подоконника. Вытянув шею к разбитому окну, я всей грудью вдохнул свежий воздух. Моя рука натолкнулась на метлу. Это она упала на окно и разбила палкой стекло. Я воспользовался ею, чтобы выбить оставшиеся стекла. Звук бьющихся стекол звучал для меня чудесной музыкой.

Я немного передохнул, и мне наконец с трудом удалось встать на колени и повернуть шпингалет. Я открыл дверь и упал на балкон головой вперед.

Долго я лежал так, подставив лицо ночному воздуху. Газ, скопившийся на кухне, рассеивался. Как только я почувствовал в себе достаточно сил, я встал на ноги.

Нужно немедленно закрыть газ. Конечно, в другое время это было бы простым делом, но сейчас панический страх не пускал меня с балкона, мешал возвращению на кухню, которая чуть не стала моей могилой.

Но постояв так некоторое время, я все же решился и, глотнув большую порцию воздуха и зажав себе нос, ощупью направился к газовой плите. Довольно быстро я добрался до крана и завернул его. Зловещее шипение прекратилось.

Я постоял несколько минут, облокотись на плиту, потом снова подошел к балкону. Внизу двор, расположенный между строениями, образовывал очень глубокий колодец, а наверху раскинулось небо, усеянное яркими звездами.

С левой стороны от меня, на расстоянии протянутой руки, проходила пожарная лестница, которой определенно и воспользовался нападавший. Я уже не думал, что кот, мяукание которого вытащило меня из кровати, существовал на самом деле.

Я вернулся на кухню и включил свет. Быстрый осмотр дал мне понять, что я имею дело совсем не с любителем. Вся мизансцена была отлично ими продумана… Раздавленная кожура банана лежала посреди кухни. Именно так… Следователи решили бы, что я, поскользнувшись на банановой кожуре, упал назад и ударился головой о край стола. Все было продумано до мелочей.

На газовой конфорке стояла кастрюля с водой. Вокруг неё все было мокро. Сценарий совершенно ясен. Хотели показать, что я налил в кастрюлю воды, чтобы сварить что-нибудь, потом, поскользнувшись на банановой кожуре, упал и ударился головой. Вода в, кастрюле закипела, залила огонь, и газ стал заполнять кухню. Все очень умно задумано и обставлено так, чтобы мою смерть приняли за несчастный-случай.

Во всяком случае, с меня было уже вполне достаточно этих покушений на мою жизнь.

Я подошел к шкафу, вытащил бутылку виски, потом достал содовую из холодильника, налил в стакан виски, и чуть-чуть содовой. Необходимо было основательно подкрепиться.

Потом, решив, что нужно заменить газовую плиту на электрическую, я направился в комнату и снял телефонную трубку.

Джемса дома не было. Очень бы хотелось знать, где это он шляется в подобный час. Огорченный, я набрал номер’ телефона Майка, моего второго помощника, и, когда он ответил, объяснил ему, что меня сегодня хотели убить и что я нуждаюсь в настоящее время в телохранителе, чтобы иметь возможность поспать хоть несколько часов. Майк был человеком, на которого можно положиться. Он с энтузиазмом ответил:

– Дорогой патрон… Вы же меня знаете, скажите… У меня всегда была хорошая работа. Сейчас появлюсь у вас и можете спокойно спать сколько угодно.

Я вернулся в комнату, взял свой «вальтер» и уселся в кресло со стаканом виски, поджидая Майка. И только теперь мне в глаза бросилась совсем немаловажная деталь: мой убийца обшарил все помещение.

Глава 8

Была половина четвертого дня, когда я проснулся, великолепно отдохнув. Майка в кресле не было. Я стал звать его, но без результата,

События ночи, видимо, очень отразились на моей нервной системе, потому что я, вскочив с кровати, первым делом схватил свой «вальтер», который лежал на ночном столике.

Я нашел Майка на кухне. Он опорожнил холодильник и теперь с фантастической быстротой разбивал яйца. С полным ртом он приветствовал мое появление кивком головы. Потом жестом предложил мне занять место по другую сторону стола и последовать его примеру. Я был страшно голоден и сел за стол.

Майк Сорел, мой второй помощник, был – весьма любопытным субъектом, маленьким и коренастым, с круглым лицом, на котором располагались беспрестанно бегающие глаза. Его рот был полуоткрыт, обнажая почерневшие зубы. Чтобы дополнить эту картину, надо еще сказать, что он весьма экстравагантно одевался. Он всегда любил кричащие цвета и странные формы. В этот день на нем были надеты габардиновый костюм оливкового цвета, розовая карамельного цвета рубашка и кроваво-красный галстук, на котором была изображена девица в бикини. Он поймал мой взгляд и похлопал себя по этому изображению.

– Она совершенно потрясающая, патрон! Надо видеть ее ночью!

Потом, сразу перейдя на серьезный тон, сообщил, что утром звонил Джемс и что, узнав о происшествиях этой ночи, он решил, что будет полезным отправиться в контору и узнать, нет ли там каких-либо новостей.

Я встал, набрал номер телефона агентства. Он оказался занят. Я вернулся на кухню, проглотил чудовищную порцию яичницы, потом пошел в комнату и сел за телефон. На этот раз мне повезло. Грубый голос Джемса произвел на меня тонизирующее воздействие. Я спросил, с кем это он говорил, и он ответил, что это был некий Тони.

У меня невольно вырвался возглас удовлетворения, а Джемс стал объяснять:

– Этот тип хотел обязательно вас видеть. Я сказал ему, на всякий случай, чтобы он через полчаса пришел сюда, что вы к этому времени будете здесь. Я как раз собирался позвонить вам и предупредить.

– Отлично. Если он появится в агентстве раньше меня, то обязательно заставь его подождать. А теперь расскажи мне немного о слежке, которую я поручил тебе вчера вечером.

Джемс стал как-то подозрительно кашлять. Это был дурной признак.

– Не надо на меня сердиться, патрон… – ответил он виноватым тоном. – Уверяю вас, я не делал никаких глупостей. Я очень быстро помчался по указанному адресу, но никто не пожелал ответить на мои звонки. Я вытащил белый билет…

Возразить было нечего. В конце концов, не исключено, что Роберт Лоувел не поехал к себе домой, выйдя от Коры Вилнер. Я уверил его, что это не так уж важно, и сказал, что через полчаса собираюсь быть в агентстве.

Я оделся, взял свой пистолет и отправился за невозмутимым Майком, который продолжал есть, сидя за столом на кухне.

Мы спустились вниз и сели в мою машину, которая стояла на улице, и на большой скорости поехали в агентство.

Нам понадобилось не больше четверти часа, чтобы покрыть расстояние от моего дома до конторы.

В это воскресенье Нью-Йорк был необыкновенно спокоен. Пройдя пешком по тротуару по Пятьдесят второй улице, я купил воскресный выпуск газеты. Мы вошли в здание и стали подниматься по лестнице. Я взглянул на крупные буквы газетных заголовков, и у меня подкосились ноги.–

Под заголовком, требующим смерти безбожным шоферам, находилась фотография молодой женщины, лежащей на шоссе вдоль тротуара. Я сразу узнал ее, еще не читая то, что было сказано ниже. Рано утром, возвращаясь к себе, в пансионат в Квинсе, Полли Асланд была раздавлена машиной, водитель которой даже не счел нужным остановиться.

– Эй, что это с вами, патрон? – удивленно спросил Майк. Потом, увидев выражение моего лица, он сразу же замолчал. Я медленно двинулся вверх по лестнице.

Два раза в течение ночи меня пытались убить. Так же попытались убить и Полли, и эта попытка удалась… Тут определенно должна была быть связь. «Полли, вероятно, сказала мне что-то очень важное, пли, во всяком случае, убийца предполагал, что она могла сказать что-то очень важное», – подумал я.

Карабкаясь по ступенькам позади Майка, я пытался восстановить в своей памяти слово за словом все фразы, которыми мы обменялись с Полли с того момента, когда я ее нашел в. «Терпсихоре».

Джемс сидел в секретариате, поглощенный чтением романа для молодых девиц.

Этот грубый малый, как ни странно, имел слабость к сентиментальным романам. Может быть, именно эта его слабость позволила ему покорить Флосси.

Он заявил, что Тони уже здесь.

Увидев меня, юноша вскочил со своего места и разразился рыданиями.

Я взял его за руку, провел в свой кабинет, закрыв поплотнее дверь, подтолкнул в кресло, а сам остался стоять рядом. Очень осторожно я рассказал ему, как мы нашли его мать повешенной в гараже.

Он, не переставая, пллкал, и я убедился’ в том, что мои предварительные подозрения относительно его участия в убийстве не имели под собой никакой почвы. Не мог бы он так плакать, если бы-не любил так сильно свою мать.

Немного успокоившись, он ответил на все вопросы, которые я задал ему. Он объяснил, что удрал из дома потому, что был уверен, что я расскажу его отцу, каким образом он собирался обзавестись деньгами и о том, что он доставал из сейфа ожерелье. Я заверил его, что он очень ошибается и что его отец ничего бы не узнал. Потом я стал убеждать его, что совершенно необходимо известить отца. Он не возражал.

Я прошел за свой письменный стол, набрал номер телефона и спросил Хобби-Хауз, хотя был совершенно уверен в том, что Роберта Лоувела там нет.

После нескольких минут ожидания телефонистка сказала, что никто не отвечает. Я возразил, что уверен в присутствии там моего корреспондента, и попросил еще раз позвонить. Но все было безрезультатным… Хобби-Хауз не отвечал.

Тогда я набрал номер телефона Роберта Лоувела в Нью-Йорке. Через десять секунд я услышал голос моего клиента.

– Я только что звонил в Хобби-Хауз, – пояснил я, – и никто там мне не ответил. Вот почему я и позволил себе позвонить вам…

Он перебил меня и сказал равнодушным тоном:

– Там сейчас действительно никого нет. Тело моей жены перенесли в похоронное бюро в Ветеле. Дуличи вернулись в Нью-Йорк вчера днем. Им совершенно не хотелось в такое время находиться на вилле, и это, конечно, вполне понятно.

– Тони здесь, в моем кабинете, – заявил я ему без всяких предисловий. – Он очень переживает, и я думаю, что вы должны быть к нему снисходительны…

Наступило короткое молчание, потом Лоувел проговорил голосом, в котором чувствовалось сильное волнение:

– Скажите ему, что я сейчас приеду и что я полностью прощаю его. У меня нет никакого желания устраивать скандал.

– Согласен, – сказал я. – Когда вы будете здесь?

– Через пятнадцать-двадцать минут…

Я повесил трубку и объявил эту новость Тони.

Не имея ни малейшего желания провести вместе с Ним эти четверть часа, я отвел его обратно, в приемную и попросил Джемса и Майка, чтобы они присмотрели за ним. Я снова занял свое место за столом, достал дольку шоколада, сунул ее в рот и закурил сигарету. Потом стал думать о судьбе бедной Полли.

Так я, просидел уже полчаса и все никак не мог обнаружить ни малейшего намека на то, что могло бы навести меня на след. А между тем, главный узел этого дела, безусловно, находился тут, в этом я был вполне уверен. Не без причины же убийца решил отделаться от молодой девушки. Ведь все нападения на меня произошли после того, как я ее покинул.

Раздался звонок, и я услышал, что Джемс пошел открывать. Это был Роберт Лоувел. Джемс проводил его прямо в приемную и оставил там наедине с сыном. Они оставались вместе десять минут. На всякий случай я включил микрофон, позволяющий мне слышать все, что говорилось в приемной. Но я не слышал ничего интересного для себя. Так, небольшой кусок мелодрамы, и больше ничего.

Потом Джемс сообщил мне, что Лоувел-старший желает меня видеть. Я встал ему навстречу. Его лицо выражало сильную печаль, а глаза были полны слез. Он стал мне даже более симпатичным.

Меня несколько беспокоило то обстоятельство, что я тогда так бесцеремонно вломился к Коре Вилнер, но я все же надеялся, что Лоувел не признает меня по тому описанию, которое ему дала, его л»бовница. Я знал, что совсем не так-то просто неискушенному человеку дать правильное описание личности другого человека. И скоро я убедился в этом. Успокоившись, Лоувел приступил к своим объяснениям:

– Дело очень запутывается… Для того чтобы вы смогли лучше понять это, мне нужно будет ввести вас в курс некоторых вещей…

Он мне тут же признался в том, что солгал мне, говоря, что он покинул Нью-Йорк ранним утром в субботу, и повторил с некоторыми вариациями то, что я уже слышал из уст Коры Вилнер. Он рассказал, что к Коре приходил «офицер полиции», который намекнул ей, что Мэри Лоувел не покончила с coбoй, а что ее убили.

– Я сам не верю ни одному этому слову, – уверял Лоувел. – Но все лее я вынужден считаться с мнением полиции. Я не знаю, каким образом они узнали, что я провел ночь с пятницы на субботу в Ветеле в компании моей секретарши. Если они думаю, что было совершено преступление, то мое положение становится очень трудным. У меня могут быть большие неприятности… Я уже так и слышу, как они говорят: «Вы были любовником Коры Вилнер, вы хотели устроить свою жизнь с ней, и вы уничтожили свою жену!»

Его лицо побледнело, на висках выступили капельки пота. Он смотрел все время мне прямо в лицо и его глаза, глаза лягушки, умоляли о помощи. Но так как я оставался молчаливым, он с жарах продолжал:

– Если то, что они говорят, – правда… Если Мэри была убита, то только Роза может быть виновной в этом преступлении. Только она была тоща на вилле, не считая вас и моего сына, который к тому времени, вероятно, уже удрал.

Безусловно, он по какой-то, пока еще неизвестной мне причине, жаждал крови Розы Дулич. Очень хотелось бы знать, почему? Я состроил неопределенную гримасу и проговорил равнодушным тоном:

– Я совершенно не могу согласиться с вами, сэр, и сейчас скажу, почему. Вы заплатили мне, чтобы я стал любовником Розы Дулич…

Я нарочно сделал, паузу. Он впился взглядом в мои губы. Я же продолжал, глядя в окно:

– Вчера утром, после этого ужасного открытия, которое мы сделали, мне не пришлось рассказать вам одну интересную историю. Но теперь я могу сказать, что я все же стал любовником Розы Дулич в ночь с пятницы на субботу. Около половины четвертого ночи, чтобы быть точным.

Он невольно вздрогнул и сложил руки на коленях. Я продолжал:

– Около трех часов я услышал шум в вашем кабинете, который находился под той комнатой, которую отвели мне с моей секретаршей. Я спустился, чтобы посмотреть, что там такое происходит… Роза Дулич, видимо, тоже услышала этот шум, и мы с ней встретились в вашем кабинете. Я настаиваю на том, что она пришла после меня… Мы были на зеленом диване, когда позади меня открылась дверь… Ваша жена увидела нас, свет ведь был включен, и немедленно ушла, хлопнув дверью, произнеся только: «О! Простите!», глухим голосом.

Лоувел быстро закрыл глаза. И вдруг коварным тоном спросил:

– Вы видели ее или были повернуты спиной, к двери… Конечно, это вполне отвечает положению, которое вы должны были принять… Откуда же вы знаете, что это была моя жена?

– Роза узнала ее. И, кроме того, за исключением моей секретарши, которая в это время спала, это была единственная женщина, которая могла так свободно ходить по дому. Если позволите, я продолжу… После такою неприятного инцидента мы покинули ваш кабинет и прошли в комнату Розы. Если вы хотите все знать, то я там был до вашего приезда, и это звук клаксона заставил меня выскочить из кровати Розы. Должен вам сказать, что мы не сомкнули глаз всю ночь.

Он отлично все понял.

– В сущности, – спокойно сказал он, – вы для Розь непоколебимое алиби.

– Это как раз и есть то, о чем я и хотел вас предупредить.

Я внимательно рассматривал его. Было совершение ясно, что несмотря на неудачу он, безусловно, что-то затевал. Мне не пришлось долго ждать. Он начал говорить, устремив взгляд на кончики своих ботинок:

– В этой истории, мистер Ларм, я ваш клиент, а вы находитесь на моей службе. Я вам заплатил за это… Было бы ненормальным и несправедливым, и вы должны признать это, если бы ваша активность в этом деле повернулась против меня.

Он остановился, колеблясь. Я уже хорошо понял, к чему он клонит, но это был для него трудный разговор. И тем не менее он все же решился:

– Я не прошу вас обвинять Розу Дулич, но если вы, в случае необходимости, подтвердите ее алиби, то я сразу же окажусь в обвиняемых… А как вы расцениваете потерю памяти…

Мне бы надо было рассердиться, но я сдержался.

Он смотрел на меня несколько секунд, потом покачал головой с какой-то жалостью и просто проговорил:

– Две тысячи долларов.

Я судорожно проглотил слюну; Я не святой, и две тысячи долларов дают пищу для размышления,.. В конце концов, ведь еще неизвестно, утвердится ли полиция в мнении, что это не самоубийство. Беспокойство моего клиента появилось ведь только после моего посещения Коры Вилнер. Чем же я рисковал? Очень малым. Вероятнее всего, мне и не понадобится подтверждать алиби Розы Дулич. Значит, я совершенно свободно могу принять эти две тысячи долларов. Если я все же буду вынужден сказать правду, мне в таком случае придется лишь вернуть ему эти деньги.

Две тысячи долларов, заработанные так легко, это стоило принять! Я посмотрел на часы и решил сделать вид, что раздумываю. Не нужно, чтобы у него создалось впечатление, что он мог бы купить меня и за меньшую сумму. Я встал с озабоченным видом и стал ходить взад и вперед по кабинету. Потом, щелкнув пальцами, чтобы продемонстрировать свое нервное состояние, я остановился позади него и положил руку ему на плечо. Он подскочил, как будто я дотронулся до него раскаленным железом. Я проговорил важным тоном;

– Прежде чем согласиться, мистер Лоувел, я хочу задать вам один вопрос… И я прошу вас ответить мне на него с полнейшей откровенностью… Кто просил вас вызвать меня по телефону из моей квартиры сегодня ночью?

Он сразу же встал и повернулся ко мне. Вид у него был недоумевающий.

– Прошлой ночью?.. Да я даже и не знаю, где вы живете!

Голос его звучал совершенно искренне, и я понял, что он говорит правду. Я с задумчивым видом дошел до письменного стола, потом повернулся к нему и заявил:

– Я принимаю ваше предложение, но только для того, чтобы доставить вам удовольствие.

Он облегченно вздохнул, но все еще держал в карманах руки, сжатые в кулаки. Я сказал, потирая указательный палец о большой:

– Плата вперед, как обычно.

У него был совершенно несчастный вид. Потом он с трудом достал из бумажника чековую книжку и выписал мне чек на две тысячи долларов.

Я небрежным жестом взял из его руки чек, проветрил правильность проставленной суммы и проговорил с наигранной веселостью:

– Ну что ж! Все отлично, мистер Доувел. Мы встретимся с вами завтра в десять часов во время судебного следствия. Можете на меня рассчитывать.

Он повернулся к двери и произнес:

– Я сегодня поеду туда вместе с сыном, чтобы он мог проститься с ней до официальной части. Мы проведем ночь у тела его матери…

Я позвал Джемса, чтобы он проводил его до входной двери, и снова уселся в кресло за письменным столом.

Глава 9

Было еще темно, хотя часы показывали половину восьмого утра. Желтый туман,.пощипывающий горло, расстилался над Нью-Йорком. Я остановил свою машину на углу Седьмой авеню и Тридцать пятой улицы и направился к зданию, в котором жила Кора Вилнер. Джемс и Майк уехали в Ветел на машине агентства, с Ними была и Флосси, так что с этой стороны я был спокоен.

Парадная дверь оказалась закрытой. Несколько минут я тщетно давил кнопку звонка квартиры Коры Вилнер. Потом на всякий случай нажал на другую кнопку и дверь со щелканием отворилась. Я сел в лифт, поднялся на шестой этаж, дошел до ее квартиры, не встретив никого на пути, и стал звонить в дверь. Опять без результата. Тогда я стал энергично стучать кулаками.

Я начал испытывать серьезное беспокойство, когда отворилась дверь в квартире напротив и сердитый тип в пижаме со всклокоченными волосами набросился на меня.

– Вы скоро прекратите этот шум?!

Я виновато улыбнулся:

– Извините, что разбудил вас, сэр. Но я должен был заехать сегодня утром за миссис Вилнер, чтобы отвезти ее за город, и очень удивлен ее отсутствием.

Немного спокойнее он ответил:

– Миссис Вилнер уехала вчера вечером вместе со своим начальником. И я не слышал, чтобы она возвращалась…

Я поблагодарил его и поспешил оттуда убраться. Все это мне совершенно не нравилось. Я не мог предположить, что Лоувел повезет молодую женщину в Ветел. Между тем, я должен был бы подумать об этом. Без сомнения, он хотел иметь ее под рукой, чтобы в случае надобности она могла бы подтвердить его алиби, если дела повернутся плохо.

Если Кора увидит меня в Ветеле, она меня тотчас же, узнает, и объяснения с моим клиентом в таком случае не предвещали ничего хорошего. Я попал в очень скверное положение.

Сев в свою машину, я стремительно направился к Гудзону.

Переехав через залив, я попал в такой густой туман, что его можно было бы резать ножом. Если мне удастся приехать к десяти часам, это будет просто чудо.

По счастью, движение на шоссе было в это время малоинтенсивным. Редкие машины двигались чуть ли не шагом. Я поехал по одной из трех полос, очерченных на дороге, и все время держался этой полосы. На тридцать метров впереди ничего не было видно. Я ехал со скоростью восемьдесят километров в час, потом глаза привыкли к туману, по-прежнему остававшемуся таким же густым, и я давал теперь по девяносто, и даже временами сто километров в час. Это было чистейшее безумце.

Я благословлял типа, которому первому пришла в голову мысль разделить дорогу на три равные полосы, резко очерченные белой краской. Без этого я не мог бы делать и двадцати километров в час.

Очень опасными были перекрестки: перед ними разделительные полосы прекращались и только после пересечения дороги возобновлялись вновь. В таких местах я сильно тормозил– и вслепую ехал, шестьдесят или восемьдесят метров, пока не достигал очерченной полосы на другой стороне перекрестка. Тогда, я снова жал на акселератор.

Приблизительно в десяти милях от Асбюри-парка я подъехал к одному из таких опасных перекрестков, с силой нажал на клаксон и стал тормозить изо всех сил. Вероятно, меня все же занесло немного вправо, потому, что я неожиданно заметил в нескольких метрах от себя машину, разбившуюся об угол дома.

Я остановился, открыл дверцу и выпрыгнул на шоссе. Мне показалось, что я знаю раздавленную машину.

Действительно, то была машина Роберта Лоувела.

Увидев, в каком состоянии находилась машина, сколько крови было на щитке приборов и на сиденье, я подумал, что вряд ли смогу когда-либо увидеть своего клиента живым.

Я пошарил по стене дома, нащупал дверь и стал стучать в нее кулаком. Никто не ответил. Я собрался возобновить свои удары, когда позади меня, в тумане, раздался чей-то голос:

– Вы кого-нибудь ищете?

Я резко повернулся. Ко мне приближался мужчина. Судя по его каске, это, должно быть, был один из дорожных служащих. Не теряя времени, я объяснил ему:

– Я еду из Нью-Йорка в Ветел. Проезжая, увидел машину, которая разбилась об этот дом. Она принадлежит одному из моих друзей… Вы знаете что-нибудь, об этом происшествии?

Он ответил, не задумываясь:

– Да… Конечно… Это произошло вчера вечером, почти ночью. Тогда был такой же туман, как и сейчас.

Он бросил испытующий взгляд вокруг себя и сделал гримасу.

– Вот уже несколько лет никто не видел такого тумана, который держится уже три дня. Этот мистер ехал из Нью-Йорка, и ехал, по-видимому, с большой скоростью.

– А есть свидетели этого происшествия?

– Нет, – сказал он. – Один тип из Асбюри-парка нашел их через несколько минут после катастрофы. Он взял их в свою машину, чтобы отвезти в госпиталь в Асбюри. Мальчик был уже мертв, а мужчина в очень тяжелом состоянии.

– В машине было только два человека?

– Судя по тому, что я слышал, да. Отец и сын, кажется.

– Разве никто не живет в этом доме?

– Нет, он стоит пустым уже больше месяца. Он продается, если вас это интересует.

– Большое спасибо.

Я повернулся на каблуках и вернулся к своей машине. Я немного дрожал от пережитого волнения и тепе|рь уже ехал с преувеличенной осторожностью, Мой клиент, вероятно, ехал также быстро, как и я до этого, придерживаясь определенной полосы дороги, и, вероятно, понадеялся на свое, счастье, переезжая через перекресток. Небольшое отклонение в сторону – и он разбился об угол дома.

Я потратил добрых полчаса, чтобы покрыть расстояние в десять миль, которые меня отделяли от Асбюри-парка. У первого встретившегося мне флика я спросил дорогу к госпиталю.

В приемном отделении мне сказали, что один негоциант привез сюда накануне двух мужчин, которые явились жертвами дорожного происшествия. Молодой был привезен в госпиталь уже мертвым, пожилой после хирургического вмешательства и двух переливаний крови еще жив. Но врачи, которые занимаются им, не питают никакой надежды на его выздоровление.

Я попросил разрешения повидаться с главным врачом и вкратце объяснил ему мое отношение к этому человеку. Я рассказал главному врачу о моем участии в этом деле, и мне удалось убедить его, что Роберт Лоувел поручил мне выполнить одно очень важное дело и что совершенно необходимо; чтобы я повидал его, особенно, если он при смерти. Он разрешил мне навестить Лоувела, и даже сам проводил меня к нему.

Я на цыпочках Вошел в комнату, осторожно подошел к кровати и увидел голову Роберта Лоувела, всю покрытую бинтами. Только глаза жили в этом изуродованном человеческом теле.

Казалось, он узнал меня. Наклонившись к нему, я повторил множество раз свое имя. Увидев, что его губы зашевелились, я приблизил к ним свое ухо и прислушался. Он бредил. Это была какая-то бессмыслица, и среди всего как лейтмотив слово «полоса».

Через десять минут я выпрямился не в силах вынести это. Врач ожидал меня в коридоре. Он спросил, удалось ли мне поговорить с раненым.

– Нет, – ответил я.

Он покачал головой и сказал:

– Это меня бы удивило. Если вы хотите знать мое мнение, то через час он уже перестанет страдать. У него сломан таз, раздавлены легкие, разбит череп… При всех обстоятельствах он остался бы калекой.

С тяжелым сердцем я покинул госпиталь. Сев в машину, я взял направление на Ветел. Теперь я уже сильно опаздывал, но мне это сейчас было совершенно безразлично.

Осторожно ведя машину, я все время слышал бормотание Роберта Лоувела: «Полоса… Полоса…»

Было уже половина одиннадцатого, когда я остановил свою машину на площади в Ветеле, неподалеку от Дворца правосудия. В– мои намерения входило неожиданно появиться среди людей, которые были причастны к этой драме, и по реакции попробовать узнать человека, который считал меня мертвым. Кто же был моим несостоявшимся убийцей, если им, конечно, не был мой клиент?

Однако Майк Сорел разрушил все мои планы. Он появился передо мной в немыслимом зеленом костюме и стал рассказывать о том, с какими трудностями они сюда добирались.

Эффект неожиданности, на который я рассчитывал, был испорчен. Люди, стоявшие в отдалении, заметили меня. Опыт не состоялся.

Я не сказал ни слови о той трагедии, которая служилась на дороге с Лоувелами. Пока никто об этом не говорил, и я решил, что эта весть еще не дошла сюда. Может быть, никто из них и не читал сегодняшних газет…

Роза Дулич зябко куталась в меховое пальто, была бледна и ничего не говорила. Виктор с упреком, сказал мне, что судья ждёт уже три четверти часа и это привезло его в чертовски скверное настроение.

Я нашел, судью и рассказал ему о несчастном случае, жертвой которого явились Лоувелы. Он, казалось, не поверил мне. Тогда я предложил ему позвонить в госпиталь в Асбюри-парк, где ему подтвердили мои слова.

– Вы знаете, что я частный детектив. Роберт Лоувел был моим клиентом. В этом деле существуют странные обстоятельства. Во всяком случае, вам уже не хватает двух свидетелей и я предлагаю перенести рассмотрение этого дела на два часа дня. Я предупрежу остальных.

Он немного подумал и согласился. Я вышел из его кабинета и покинул Дворец правосудия через боковую дверь. Благодаря туману мне удалось незамеченным достигнуть своей машины. Я тихо отъехал с места, доехал до центра города и взял направление на Хобби-Хауз.

Как и раньше, я продолжал ехать, ориентируясь по полосе на дороге. Туман, казалось, стлался по самой земле. Я ехал очень осторожно, так как помнил, что дорога здесь и так очень трудная. В определенном месте дорога сжималась между океаном и большой соленой лагуной, и вода простиралась вдоль дороги с обеих сторон. Малейшая ошибка могла мне стоить вынужденной неприятной ванны.

Я проехал это опасное место на очень малой скорости. С левой стороны моего слуха достигал шум прибоя, с правой было тихо, но также ничего не видно. Неожиданный обрыв линий на дороге указал мне, что я доехал до конца лагуны.

Действительно, с правой стороны появилась другая дорога. Я проехал через перекресток, нашел свою полосу на дороге и, облегченно вздохнув, снова нажал на акселератор.

Я проехал мимо Хобби-Хауза, не заметив его, затормозил слишком поздно и вынужден был возвращаться задним ходом.

Железные ворота были закрыты. Через решетку я видел парк, поглощенный туманом, как романтическая декорация для киносъемок, – и неожиданное появление привидения в виде Мэри Лоувел не удивило бы меня.

Я Несколько раз нажал– на клаксон, но; без результата. Герберт Асланд, узнав о трагической гибели своей падчерицы, вероятно, отправился в Нью-Йорк. Я оставил у ворот свою машину и решил перелезть через решетку ограды. Надо было проникнуть туда во что бы то ни стало.

Это оказалось совсем не трудным делом. Я спрыгнул в парк и первым делом направился к павильону садовника. Дверь была заперта, и мои удары кулаками не привели ни к чему. Они так и остались без ответа. Тогда я направился по лужайке к вилле.

Входная дверь, естественно, была заперта, и все ставни в доме закрыты. Я стал обходить дом в надежде найти хоть какую-нибудь лазейку.

Окно на кухне очень быстро подалось. Ударом локтя я разбил стекло, просунул в образовавшееся отверстие руку и раскрыл окно. Войдя на кухню, я прошел через гостиную, – пересек вестибюль и прошел по коридору до комнаты Мэри Лоувел.

Убранство ее комнаты меня удивило. Я думал, что увижу современную мебель, а увидел комнату, обставленную в викторианском духе. Это было достаточным объяснением той неврастении, которой страдала Мэри.

Не торопясь, я стал все внимательно рассматривать. Прежде чем взять какую-либо вещь, я старательно замечал ее расположение, чтобы так же положить на место, не оставив от моего посещения никаких следов. Мне понадобилось не менее получаса, чтобы осмотреть всю мебель. Я не нашел абсолютно ничего интересного. Комната была в полном порядке. Даже, может быть, слишком.

В конце– концов мое любопытство направило, меня к кровати/ Удивительный порядок, царивший повсюду, казался мне неестественным. Учитывая то обстоятельство, что Мэри неожиданно оказалась в драматической ситуации, ее тяжелое состояние должно было отразиться на внешнем убранстве комнаты. Она ведь как-то проявила бы себя. Не могла она в таком состоянии заботиться о чистоте в своей комнате. У меня было глубокое ощущение, что порядок в комнате был наведен уже после случившегося.

Во мне проснулся сыщик и, сощурив глаза, я приподнял тяжелый пуховик из старинного желтого шелка, который покрывал кровать. Во время уголовного расследования такие профессионалы, как я, пользуются шестым чувством. То, что ускользает обычно от взоров профанов, очень часто привлекает внимание специалистов.

Перевернув пуховик, я немедленно обнаружил следы, которые показались мне весьма важными. Было видно, что рот в губной помаде кусал шелк. Очень отчетливо были видны следы царапающих ногтей в нескольких местах. Это было, как луч света. У меня и до этого уже была уверенность, что Мэри повесили уже мертвой. Ее тело не делало никаких движений, никаких конвульсий, никаких ушибов не видно было на нем. Она не могла быть просто задушена веревкой, на которой висела. Я подумал о том, что она нашла смерть в своей комнате, задушенная пуховиком.

Я подошел к шкафу, достал простыню и завернул в нее пуховик.

Я уже заканчивал упаковывать свой пакет, когда яростное мяуканье заледенило мне кровь, А я ведь знал, что– коты жили в Хобби-Хаузе. Но это мяуканье показалось мне сверхъестественным и напомнило о недавнем мяуканье и событии, последовавшем за этим.

Я сунул пакет за– кровать, взял в руки «вальтер» и снова вылез из окна кухни.

Мои ноги уже коснулись сырого песка, когда мяуканье возобновилось с еще большей силой. Моя нервозность соответственно увеличилась. Я вглядывался в туман, который не позволял разглядеть ничего в десяти шагах, и весь дрожал. Меня била дрожь, и я ничего не мог с собой поделать.

Я обошел дом слева, потом удалился в сторону гаража. Действуя так, я не придерживался никакого определенного плана. Меня притягивало что-то темное и совершенно неразличимое.

Мяуканье все продолжалось и, казалось, следовало за мной. У меня мурашки бегали по коже, и я весь обливался холодным потом.

Я шел, поворачиваясь во все стороны, и держал палец на спусковом крючке. Наконец я достиг гаража и прислонился к деревянной двери, запертой на большой замок. Почувствовав опору за спиной, я немного успокоился. Тот факт, что мне не надо бояться нападения сзади, вернул мне утраченное было хладнокровие.

Легкий бриз с океана немного рассеял туман, в котором мне уже со всех сторон мерещились человеческие фигуры.

Совершенно неожиданно мой взгляд приковался к какой-то тени и мои мускулы напряглись. В какую-то десятую долю секунды я уже лежал плашмя на животе. Над моей головой раздался свист, и сразу же послышалось металлическое вибрирование, сопровождаемое ударом в деревянную дверь. Я уже превосходно знал, что это такое. Нож, брошенный убийцей, чуть было не достиг меня.

Реальная опасность смерти прогнала страх. Во мне поднялся страшный гнев. Как обезумевший, я бросился к тени и предупреждающе выстрелил в воздух.

После короткого колебания тень стала расплываться, и я понял, что враг мой обратился в бегство. У меня словно выросли крылья.

В несколько шагов я настиг человека, покушавшегося на мою жизнь. То был Герберт Асланд.

– Стоп! – закричал я. – Или буду стрелять…

Он остановился и поднял руки вверх. Я подошел к нему, приставил оружие к его спине и обшарил его. Достойная сожаления неосторожность. Он мгновенно повернулся вокруг себя и классическим приемом вышиб у меня из рук оружие.

Драка, которая последовала за этим, осталась в моем воспоминании как одна из самых тяжелых в моей жизни. Это была борьба насмерть, в этом не было никакого сомнения.

Асланд дрался, как бешеный тигр, и, вместе с тем, не переставал все время бормотать какие-то слова, из которых мне стало ясно, что он знает о трагической смерти своей падчерицы и считает меня виновным в этом. Он был полностью во власти безумия.

Сначала удивление заставило меня невольно сдерживаться. Сперва я старался лишь защищаться, но потом, утратив всякое чувство жалости, я перешел в наступление.

Я не хотел его убивать, но нужно было во что бы то ни стало его обезвредить. Наконец мне удалось особым приемом захватить его правую руку, вывернуть ее и изо всех сил нажать. Раздался звук сломанной кости… Асланд издал душераздирающий вопль и упал на землю, потеряв сознание.

Я оставался еще некоторое время неподвижным, ожидая, когда мое дыхание несколько придет в норму и пульс успокоится. Потом встал и стал искать свой пистолет. Он лежал в траве, в нескольких шагах от нас.

Я вернулся к садовнику, нагнулся, снял с него пояс и связал ему ноги. Потом своим галстуком я связал ему руки за спиной. Даже со сломанной рукой он был опасен. Схватив его за ворот куртки, я потащил его за собой до самой дороги. Я совсем забыл, что ворота были заперты.

Пошарив у него в карманах, я нашел связку ключей: самый большой из них открыл замок на воротах. Я подтащил Асланда к своей машине.

Уверенный в том, что он не сможет удрать, я бегом вернулся на виллу, влез уже испробованным путем на кухню и побежал за пуховиком в комнату Мэри Лоувел.

Когда я вернулся к машине, Асланд по-прежнему был без сознания. Я положил рядом с собой пуховик, развернул машину и направился в Ветел.

Было уже около полудня. Я старался понять, почему Асланд не появлялся раньше. С того момента, когда я перелез через ограду, и до того, как я услышал мяуканье, прошло по меньшей мере более получаса. Отсутствовал ли он, когда я приехал, или он наблюдал за мной все это время? Я был бессилен разрешить этот вопрос.

Заседание суда для следствия по нашему делу было Назначено на два часа. Времени оставалось очень мало. Я стал гнать машину, как сумасшедший. Придерживаясь левой полосы дороги, я дошел до скорости в сто километров.

Я не забыл об опасном проезде лагуной. Перекресток на этот раз находился с моей стороны, опасность была гораздо меньшей. Напряженно вглядываясь в дорогу, я чувствовал, что перекресток уже недалеко.

Линия неожиданно свернула влево. Вираж. Если бы я не так устал, то должен был бы понять это значительно раньше. В силу рефлекса я вывернул руль.

В следующую же долю секунды у меня появилось ощущение, что я лечу. На самом деле я покинул дорогу. Страшный удар, всплеск воды… Я понял, что угодил в лагуну на скорости в сто километров в час. Это обстоятельство меня, безусловно, и спасло.

Машина уподобилась плоскому камню, брошенному с малым наклоном в воду. Три или четыре секунды на поверхности воды дали мне возможность произвести нужные действия. Я успел открыть дверцу со своей стороны, когда машина, проскользни по воде, начала тонуть. Я невольно набрал в легкие побольше воздуху. Машина наклонилась в противоположную сторону, и мне не стоило труда выскользнуть из нее.

Несколькими гребками я всплыл на поверхность. Водоворот, вызванный тонувшей машиной меня сильно встряхнул и вынудил поскорее поплыть оттуда. Потом я подумал о связанном Асланде, может быть, все еще находящемся без сознания и, безусловно, совершенно неспособном спастись самому. Я глубоко вздохнул и нырнул обратно.

Глубина в этом месте, вероятно, была метров шесть или семь. Машина опустилась на дно и лежала на боку. Дверца закрылась. Мне удалось ее снова открыть, но для того, чтобы добраться до Асланда, нужно было забраться внутрь машины, и дверца могла опять закрыться.

Я все же скользнул внутрь, придерживая дверцу, которая хлопала меня по ногам, склонился над сиденьем, потом вытянул вперед руки, стараясь вслепую нащупать Асланда. Я схватил его за одежду и стал тянуть. Безрезультатно… Он, видимо, за что-то зацепился,

В ушах у меня страшно шумело, я начал задыхаться. Я забил отбой и с тысячью препятствий всплыл наконец на поверхность. Еще секунда – и я бы погиб. Я лег на спину и лежал так, стараясь поскорее восстановить дыхание. Потом снова нырнул.

Я проделал те же движения и с тем же успехом. Я вынужден был снова всплыть с пустыми руками. У меня начиналось нечто вроде паники, мой инстинкт самосохранения подсказывал, что необходимо прекратить эти упражнения, но человеческая жизнь, тем не менее, все же стоила этого. Я проделал все это и в третий раз. И тут-то я понял ту ужасную ошибку, которую я повторил. Надо было открыть заднюю дверцу машины. Я попытался это сделать, но мне это не удалось. Она была закрыта изнутри.

Тогда на меня напал приступ слепой ярости. Что ж, смерть Асланда не будет большой потерей для человечества. Я открыл переднюю, дверцу, вытащил пакет, в который был упакован пуховик, мое вещественное доказательство, и всплыл на поверхность.

Измученный, но убежденный в том, что я сделал все, что было в моих силах, что вообще было в человеческих силах, я попытался сориентироваться, чтобы поскорее вернуться на твердую землю. Руководствуясь шумом океана, я тихонько поплыл, загребая одной рукой.

Силы мои были на исходе, когда я наконец почувствовал под ногами дно. Я вскарабкался к дороге, бросился на спину и долго лежал так, измученный и дрожащий.

Потом обычное хладнокровие вернулось ко мне. Надо попытаться определить причину дурацкого несчастья, которое случилось со мной.

Я дошел до перекрестка и внимательно осмотрел его. Совсем не надо было быть гением, чтобы понять, что произошло.

По другую сторону перекрестка линия резко обрывалась, а я очутился в озере потому, что слепо следовал ныне несуществующей линии. Слова, произнесенные в бреду Лоувелом, должны были насторожить меня. Он тоже явился жертвой вот такой же махинации.

Чья-то преступная рука продолжила линию по бетонной дороге так, что машина Лоувела врезалась в дом, а меня такая же линия сбросила в лагуну. Убийца, видимо, успел убрать эту линию, прежде чем удрать.

Действительно, я имел дело с очень сильным противником. Мой враг обладал богатой фантазией.

Часы показывали двенадцать часов двадцать минут. По моим подсчетам, от Ветела меня отделяло три или четыре километра, и я решил пройти это расстояние пешком, скрываясь от всех машин, которые могли бы встретиться мне по пути. У меня не было ни малейшего желания еще раз рискнуть своей шкурой. За такой короткий промежуток времени я избежал смерти уже четыре раза. Не надо испытывать судьбу, пятый мог оказаться роковым.

Я пошел по дороге быстрым шагом, чтобы согреться. Каждый раз, когда слышался шум мотора, я пригибался или спускался вниз с дороги.

В час с четвертью я был в Ветеле. У первого встретившегося мне прохожего я спросил адрес Эрнеста, полицейского врача. Эрнест было, безусловно, его имя, а не фамилия, и тип не сразу мог понять, о ком это я говорю. Мой вид не внушал ему доверия. Наконец он указал мне жилище врача.

Я дошел до него в пять минут. Врач был дома и в это время завтракал. Сперва он никак не мог меня узнать, потом все же выслушал. На мое счастье, он, против обыкновения, не был пьян. После того, как я опорожнил полбутылки виски, которое он любезно предложил мне, я объяснил ему то, чего ожидал от него.

Он не казался слишком удивленным, когда я стал утверждать, что Мэри Лоувел была мертва еще до того, как ее повесили. Аргументы, которые я ему привел, были вполне-достаточными, чтобы убедить его.

Он тут же бросил свой завтрак, и мы пошли в морг, где находился труп женщины. После небольшого спора с дежурным врачом он приступил к вторичному осмотру.

– Надо сделать это как можно быстрее, – сказал я. – Если моя гипотеза правильна и если следы, которые я обнаружил на пуховике, были оставлены жертвой, защищающейся от нападения, должны быть обнаружены в ее зубах и под ногтями хотя бы ворсинки от этого шелка. Нужно, чтобы эти доказательства были получены до начала судебного разбирательства.

Глава 10

– Официальное следствие обстоятельств смерти миссис Мэри Лоувел, найденной в прошлую субботу повешенной во время между половиной восьмого и восемью часами утра в гараже поместья Хобби-Хауз, начинается по требованию помощника прокурора Ветела.

Судья Андерсон сделал паузу, повернул голову в сторону и отрыгнул. У него, вероятно, были нелады с желудком. Потом ударил молотком по столу и наклонился над досье, лежащим перед ним.

– Первым свидетелем по делу выступает Стефан Миле, офицер полиции прокурорского надзора в Ветеле.

Его взгляд шарил по присутствующим в поисках названного полицейского. В этот момент вмешался Вильям Глен, помощник прокурора.

– Разрешите, Ваша Честь. В этом деле появились новые факты, весьма значительные, и Министерство юстиции просит, чтобы Эрнест Бессе, полицейский врач, официальный представитель в судебном трибунале, был выслушан первым.

Судья Андерсон посмотрел на– помощника, прокурора, нахмурив брови. Потом, как бы сообразив что-то, ответил:

– Я согласен удовлетворить просьбу Министерства юстиции. Пусть войдет Эрнест Бессе.

Врач неторопливым шагом приблизился к барьеру. По дороге он подмигнул мне. По знаку помощника прокурора агент принес изрядно потрепанный желтый шелковый пуховик. Из дыры, очевидно, сделанной врачом, торчали перья.

У судьи Андерсона от удивления округлились глаза. Я медленно повернулся, чтобы посмотреть в зал. Роза Дулич прикрыла глаза рукой: казалось, что она плакала. Виктор, который обнимал ее за плечи, был совершенно белым, но держался с достоинством. Флосси сидела рядом с ним.

Мой взгляд перешел на широко открытую большую дверь в глубине зала. Там находились Джемс и Майк. Они стояли, скрестив руки на груди, с очень решительным видом. Полицейский врач начал свои показания.

– Постараюсь быть кратким, Ваша Честь, – начал он, – По просьбе одного из свидетелей, который привел мне весьма веские доводы, я произвел повторный осмотр тела Мэри Лоувел. Должен признаться, что мое первое заключение было неверным. Я допустил грубейшую ошибку. Сейчас я с полным правом утверждаю; что смерть Мэри Лоувел произошла не вследствие повешения. Ее повесили уже мертвой.

Судья от неожиданности подскочил на месте. Его сразу покрасневшие глаза вопросительно уставились на помощника прокурора, который оставался невозмутимым, со странной улыбкой на губах.

– Вы хотите сказать, что было совершено преступление, не так ли? – спросил судья!

С очень важным видом Эрнест поклонился и ответил:

– Решать должен не я, Ваша честь. Вы будете делать выводы на основании свидетельств.

Магистрат вдруг побагровел и хлопнул по столу правой рукой.

– Продолжайте, прошу вас, – сказал он.

– Этот пуховик имеет следы, позволяющие прийти к заключению, что с его помощью была задушена Мэри Лоувел. Тщательное обследование тела позволило мне обнаружить между зубами и под ногтями жертвы ворсинки желтого шелка, которые, при лабораторном анализе, подтвердили свою принадлежность к этому пуховику. Мэри Лоувел сильно сопротивлялась насилию: она кусала и царапала в отчаянии этот шелк. С другой стороны, очень внимательное обследование трупа и полосы вокруг шеи от веревки позволяет утверждать, что следы на теле жертвы появились уже после ее смерти. Я предоставляю вам судить самому…

Судья Андерсон казался совершенно ошеломленным. Он слегка приподнялся на стуле, чтобы посмотреть на вещь, лежащую перед ним на столе, которую врач называл пуховиком.

– Почему же этот… этот пуховик такой мокрый? – наконец проговорил он. – Что это, результат ваших лабораторных исследований?

– Нет, – ответил Эрнест.

– Ваша честь, – вмешался помощник прокурора. – Теперь я попрошу вас выслушать свидетеля Питера «Парма, который сможет дать вам исчерпывающие объяснения по этому вопросу.

Немного нервничая, судья Андерсон распорядился:

– Вызовите свидетеля Питера Ларма.

Я подошел к барьеру и быстро объявил о себе все, что полагается в таких случаях, и о своей профессии. Судья привел меня к присяге, и я начал давать показания:

– В прошлую пятницу, – начал я, – Роберт Лоувел поручил мне проделать одну работу, которую я пока не считаю нужным открывать, так как она не имеет ника-, кого отношения к тому делу, которым мы здесь занимаемся. Работа, которая мне была поручена, вынуждала меня, провести конец недели в Хобби-Хаузе. Я приехал туда вместе со своей секретаршей, в прошлую пятницу, около семи часов вечера. Мистер Роберт Лоу-вел и его друг Виктор Дулич появились на вилле в субботу утром, что как раз совпало с моим пробуждением. Я немедленно спустился вниз, чтобы приветствовать моего клиента, который и познакомил меня с Виктором Дуличем.

Наш клиент направился к своей жене. Миссис Лоувел не оказалось в спальной комнате, и кровать ее, была не тронута. В результате поисков, которые последовали за этим, мы обнаружили ее висевшей на трубе в гараже.

В тот момент я, как и все остальные, подумал, – что она сама покончила с собой. Потом, два часа спустя, когда я уже собирался покинуть Хобби-Хауз и возвратиться в Нью-Йорк, меня вдруг поразили, некоторые детали. Как вам известно, миссис Лоувел была маленького роста. Я решил проделать некоторый эксперимент.

Я влез на ту самую скамейку, которую мы нашли опрокинутой под ее ногами и, несмотря на мой рост в метр восемьдесят сантиметров, с большим трудом дотянулся до трубы, на которой, якобы, повесилась миссис Лоувел. А следы, оставленные веревкой на пыльной трубе, были очень отчетливыми: Если бы миссис Лоувел сама закинула веревку на трубу, ей определенно понадобилось бы это делать несколько раз, если ей вообще удалось бы это сделать.

Во всяком случае, пыль была стерта с трубы на довольно большом расстоянии. С другой стороны, и сделанные на месте происшествия фотографий показывают, о чем хорошо известно полиции, что тело почти не касалось стены, очень шершавой и плохо оштукатуренной.

Вы Должны знать так же хорошо, Что повесившиеся люди сильно дергаются перед смертью. Миссис Лоувел, безусловно, должна была бы сильно поцарапаться о стену во время конвульсий, тем более, что на ней была надета лишь ночная рубашка, а по свидетельству медицинского эксперта, на теле трупа не было обнаружено ни малейшей царапины, никаких следов ударов.

Вот я и решил, что миссис Лоувел была мертва или находилась без сознания в тот момент, когда ее повесили.

Судья вдруг перебил меня.

– Это ваши личные впечатления и соображения?

– Безусловно, Ваша Честь, – ответил я. – Но вернувшись в Нью-Йорк и испытывая чисто профессиональное любопытство, я произвел небольшое расследование.. И в течение одного субботнего вечера на меня четыре раза покушались.

Мертвая тишина воцарилась в зале. Судья побледнел,

– Вы хотите подать жалобу? – быстро спросил он.

Я покачал головой.

– Все в свое время, Ваша Честь. Когда мы покончим с этим делом и убийца будет уличен, вы поймете, что совершенно бесполезно мне подавать на него жалобу.

После этого я подробно объяснил, каким образом происходили покушения. Я подчеркнул использование ножа во время первого покушения, о хитрости, употреблённой, чтобы вытянуть меня на балкон, во втором покушении. История с мяукающим котом заставила судью скептически Поджать губы. Тогда я достал из кармана газету и показал ему заметку о несчастном случае с Полли Асланд. Я высказал свое мнение о том, что покушения на мою жизнь и смерть этой молодой девушки находятся в прямой связи.

Потом я рассказал о том, как увидел машину Лоувелов на дороге, в моем посещении Хобби-Хауза, в результате которого я обнаружил роковые следы на пуховике. Я продолжал далее, ничего не скрывая, о третьем покушении, с мяуканьем кота и с метанием, ножа. Но я пока старательно избегал делать выводы,

Когда я закончил, судья долгое время оставался задумчивым. Потом его слезящиеся глаза устремились на помощника прокурора.

– Я думаю, – наконец сказал он, – что надо немедленно удостовериться относительно персоны садовника Асланда.

– В этом нет необходимости, Ваша Честь, – сказал я. – Возвращаясь из Хобби-Хауза, это было приблизительно часа два тому назад, я явился жертвой происшествия, которое тоже считаю следствием очередного преступления. Герберт Асланд находился связанным на заднем сиденье моей машины. Машина теперь покоится на дне лагуны на глубине пяти или шести метров. Я нырял туда три раза, но не смог вытащить из машины Асланда.

При этих словах лицо судьи прояснилось.

– В сущности, – сказал он, – если все эти ваши заявления подтвердятся следствием, которое я прикажу произвести, Герберт Асланд будет считаться убийцей, и судебное разбирательство на этом и закончится.

Я поднял руку:

– Я еще не закончил-, Ваша Честь. Я вам сказал, что последнее происшествие со мной носит тоже преступный характер. Вы знаете сами, какой густой туман лежал все эти три дня. Чтобы спокойнее и безопаснее ехать по дорогам, многие автомобилисты применяют известный всем трюк. Они придерживаются одной из линий, разделяющих дорогу на равные части. И я уверен, что несчастный случай с Лоувелами и со мной спровоцирован одним и тем же человеком. Чья-то преступная рука проложила на дороге ленту такой же ширины и яркости, что и настоящие разделительные линии. Это погубило Лоувелов, а меня снесло в лагуну.

Судья Андерсон пожал плечами.

– Все просто, как в полицейском романе, – сказал он.

Я оставался совершенно невозмутимым.

– Совершенно уверен, Ваша Честь, что мы можем еще обнаружить эту ленту.

Я осторожно обернулся назад. С порога широко раскрытой двери Джемс и Майк делали мне утвердительные знаки.

Судья обратился ко мне с вопросом:

– Асланд напал на вас сразу же после вашего приезда в Хобби-Хауз?

– Нет, Ваша Честь. Прошло по крайней мере пал-часа между тем моментом, когда я проник в поместье, и тем, когда Асланд напал на меня.

– Но тогда, – продолжал судья, – у Асланда было вполне достаточно времени, чтобы растянуть ленту, если считать, что ваша история правдива, а затем вернуться в поместье и напасть на вас.

Я возразил:

– Зачем же тогда он напал на меня, если уже приготовил все для моей гибели без, малейшего для себя риска?

Действительно, аргументы судьи Андерсона таяли на глазах у всех. Он стал искать помощи у помощника прокурора, внимательный взгляд которого был устремлен в глубину зала.

Я быстро, повернулся… В зале произошло небольшое смятение, Вильям Глен, помощник прокурора, резко протянул вперед руку и закричал:

– Задержите ее!

Джемс и Майк, стоявшие у двери, преградили выход из зала.

– Кто эта женщина? – удивленно спросил судья..

Я объяснил ему:

– Это миссис Роза Дулич, жена Виктора Дулича.

– Почему же вы хотели убежать? – спросил ее судья.

Роза снова обрела свой апломб. Она ответила оскорбленным тоном:

– Мне просто необходимо выйти, Ваша Честь.

Судья вдруг стал пунцовым, но тут вмешался помощник прокурора.

– Министерство юстиции желает, – сказал он, – чтобы эту женщину немедленно выслушали.

– Принято.

Судья несколько раз ударил молотком по своему столу, чтобы призвать присутствующих соблюдать тишину в зале.

Помощник прокурора продолжал:

– Сильнейшие подозрения тяготеют над свидетельницей Розой Дулич, Думаю, что через несколько минут я сумею окончательно доказать ее виновность.

Я инстинктивно отстранился от женщины, носящей это имя. Лицо Розы Дулич, одетой в элегантный серый шерстяной костюм и в очаровательную черную шляпку, было восковой бледности, руки ее дрожали. Но в ее взгляде светилась страшная ярость.

Судья, несколько придя в себя, посмотрел на нее и сказал:

– Где вы находились в момент смерти миссис Мэри Лоувел?

Мои мускулы напряглись. Хотелось бы знать, пойдет ли Роза до конца? И я тут же, немедленно, узнал об этом. Она повернулась, и ее великолепная грудь поднялась в высоком вздохе. Потом, поискав меня взглядом, она сказала, не дрогнув:

– Этот человек, мистер Питер Ларм, может подтвердить мое времяпрепровождение, минута за минутой, начиная с трех часов ночи, когда миг оба видели в последний раз Мэри Лоувел живой, и до того момента, когда было обнаружено ее тело.

В зале сразу же произошла реакция. Все заговорили разом, так что судье пришлось призвать присутствующих к порядку.

Я оставался неподвижен. Помощник прокурора обратился к судье:

– Если вы позволите, Ваша Честь, я хотел: бы задать несколько вопросов свидетелю Питеру Ларму.

– Принято.

Я подошел ближе. Помощник прокурора обратился ко мне:

– Правильно ли то, что только что утверждала свидетельница Роза Дулич? Вы видели Мэри Лоувел живой около трех часов утра в ночь с пятницы на субботу?

Я спокойно ответил:

– Это ложь!

Роза побагровела и хотела броситься на меня, но все же сдержалась и закричала:

– Этот человек подлый лжец, Ваша Честь! Мы были с ним вдвоем в кабинете Роберта Лоувела, в нижнем этаже виллы. Он усиленно ухаживал за мной и-пытался…

С большим тактом судья уронил свой молоток на стол. Помощник прокурора продолжал:

– Миссис Дулич, вы можете сказать мне, в каком положении вы тогда находились?

Она вдруг задрожала и бросила через плечо испуганный взгляд на своего мужа. Так как она медлила с ответом, помощник прокурора обратился ко мне:

– Может быть, вы нам об этом скажете, мистер Ларм?

Уже совершенно без стеснения я разъяснил ему всю ситуацию.

– Мы оба лежали на диване, который находится в глубине кабинета Роберта Лоувела. По тому положению, которое занимала Роза Дулич, она могла видеть дверь… поверх моего плеча. Я же был повернут спиной к этой двери и мог видеть только стену.

Я посмотрел на судью и спросил не без иронии:

– Я достаточно ясно объяснил, Ваша Честь?.

Судья закашлялся и снова постучал молотком, восстанавливая тишину. Потом он спросил:

– Вы находились в таком же положении, когда в комнату вошла миссис Лоувел?

– Да, мы оба находились именно в таком положений, которое я вам уже описал, – сказал я, – когда позади нас вдруг открылась дверь и удивленный голос пробормотал: «О! Простите!» И дверь захлопнулась немедленно с большой силой. Я не успел повернуться, но миссис Дулич подняла голову, чтобы посмотреть поверх моего плеча. Я спросил ее, кто это был, и она ответила, что то была миссис Лоувел. Но что касается меня, я не видел ее и не в состоянии подтвердить личность персоны, которая застала нас в таком положении.

Помощник прокурора совершенно неожиданно превратился в дьявола, выскочившего из коробки. Его голос прогремел со страшной силой в притихшем зале:

– Эта женщина солгала, Ваша Честь. Она в тот момент уже знала, что миссис Мэри Лоувел мертва по той простой причине, что она только что сама убила ее. Но эта женщина очень умна и находчива… И даже в такой нескромной ситуации она увидела возможность обеспечить себе непоколебимое-алиби, которое ее могло спасти в случае опасности разоблачения. Она думала, что свидетель Питер Ларм не станет подозревать ничего и, безусловно, подтвердит по доброй воле, что именно миссис Лоувел застала их в тот самый момент и что до обнаружения трупа он не покидал миссис Розу Дулич.

Взбешенная Роза стала вопить:

– Это ложь! Это все специально подстроено! Зачем Мне надо было убивать Мэри Лоувел, которая была моим лучшим другом?!

И вдруг какой-то глухой, словно приглушенный голос, раздался в зале:

– Я требую немедленно прекратить все эти споры. Обвинения, предъявленные моей жене, слишком серьезны. Она имеет право на защиту адвоката, раз дело зашло так далеко.

Судья посмотрел на Розу. Дулич и огорченно ответил:

– Весьма справедливое требование, с которым нельзя не согласиться. Но нам, кроме этого, необходимо знать еще и желание свидетеля.

Я задрожал.

Но Роза потеряла все свое хладнокровие и ее агрессивная натура забыла об осторожности. Она злобно проговорила:

– Это совершенно бесполезно, Ваша Честь. Мне нечего бояться, и я смогу сама защитить себя, если к этому явится необходимость.

– Ну что ж, – ответил судья Андерсон, – тогда продолжим.

Сзади снова раздались довольно громкие перешептывания. Я повернулся. В зал вошел Стефан Миле, полицейский офицер, в сопровождении двух агентов. Он держал в руках клубок из лент, из толстых лент неизвестной мне материи, шириной в пять пальцев. Он с триумфальным видом подошел к судейскому столу. Судья Андерсон был крайне удивлен.

– Это что еще такое?

Стефан Милс объяснил:

– Мы нашли все это в багажнике машины миссис Дулич. Я полагаю, что исследования, произведенные в наших лабораториях, докажут, что пыль на этих полосах именно такая, какая обнаружена на местах обоих происшествий с автомобилями.

Роза позеленела и покачнулась. Один из агентов подошел к ней, чтобы поддержать. Судья хотел пригласить к свидетельскому барьеру Виктора Дулича, но помощник прокурора категорически запротестовал:

– Если вы позволите, Ваша Честь, то я хотел бы, чтобы вы выслушали прежде еще одного свидетеля, который пока не был вызван.

– По просьбе Министерства юстиции, – провозгласил судья, – я согласен выслушать этого свидетеля. Пожалуйста.

В зал вошла Кора Вилнер. Она бросила на меня безразличный взгляд, потом, опустив глаза, приблизилась к свидетельскому м-есту, стараясь игнорировать Розу Дулич.

Помощник прокурора начал допрос:

– Прежде всего, вы можете объяснить суду, по какой причине вы оказались в Ветеле?

– Я была секретаршей мистера Роберта Лоувела, – проговорила она неуверенным тоном. – В прошлую пятницу, вечером, он попросил меня сопровождать его в Хобби-Хауз. Небольшая– поломка в машине задержала нас в дороге, и мы остановились в Ветеле, где и провели ночь в отеле «Пляж». Вечером в субботу, вернувшись в Нью-Йорк, мистер Лоувел получил некоторые сведения, которые давали возможность предполагать, что его жена не покончила жизнь самоубийством, а что она была убита… Он очень просил меня снова вчера вечером сопровождать его в Ветел на случай, если ему придется давать объяснения по поводу своего местонахождения в ночь с пятницы на субботу с тем, чтобы я могла подтвердить, что он в момент смерти миссис Лоувел был в гостинице в Ветеле.

Помощник прокурора спросил:

– За то время, что вы находились на службе у мистера Лоувела, вы имели контакты с Дуличами?

– Да, именно так.

– Вы бывали когда-нибудь в Хобби-Хаузе?

– Много раз.

– Вы знали Герберта Асланда?

– Я его знала.

Помощник прокурора немного отдышался и продолжал:

– Вам известно о некоторых талантах мистера Асланда? Я имею в виду его умение бросать ножи и подражать мяуканью кошек?

– Да. Я олень часто видела, как он метал ножи в парке, и слышала, как он имитировал мяуканье кошек.

Помощник прокурора сделал паузу, прежде чем нанести последний удар.

– Не видели ли вы, чтобы Герберт Асланд учил кого-нибудь своему искусству, кого-нибудь из знакомых мистера Лоувела? Ну, метанию ножей или мяуканью кошек?

– В конце прошлого лета, – сказала Кора Вилнер, – в один из уик-эндов, который я проводила в Хобби-Хаузе, я однажды видела, как Герберт Асланд учил бросать ножи и мяукать Розу Дулич.

Помощник прокурора сел на свое место с триумфальным видом.

– Я окончил допрос этого свидетеля, Ваша честь.

Судья казался недовольным, и ему, ко всему прочему, видимо, хотелось спать. Он решил действовать побыстрее и проворчал:

– Все это, конечно, очень и очень интересно, но по какой причине он стал бы подчиняться свидетелю Розе Дулич?

Помощник прокурора заставил меня снова подойти к барьеру для свидетелей, Мне пришлось снова говорить:

– Я полагаю, – сказал, я, – что настал момент, когда мне нужно будет рассказать о той работе, которую мне поручил Роберт Лоувел.

И я рассказал суду историю с подменой ожерелья, но достаточно туманно. Суду ведь совершенно не надо было знать все до конца. Потом, опираясь на показания Коры Вилнер, я обрисовал весьма странные отношения, которые связывали миссис Лоувел и Виктора Дулича.

Я мог свободно утверждать, что дело тут было совершенно ясно.

– Миссис Роза Дулич знала, что миссис Мэри Лоувел снова возобновила определенные отношения с Виктором Дуличем, ее теперешним мужем. Но очень осмотрительно она не выказала никакой неприязни к сопернице, а совершенно наоборот, еще больше сошлась с ней, стала ее близкой подругой. Я даже уверен, что она шантажировала Мэри Лоувел, угрожая в противном случае все рассказать ее мужу, мистеру. Роберту Лоувелу – моему клиенту.

Она долгое время за свое молчание вымогала деньги у миссис Лоувел, и той очень скоро пришлось отдать ей свое ожерелье, заменив его фальшивым, чтобы обмануть своего мужа.

Это была лишь гипотеза, но она стоила любой другой. Я прекрасно понимал и видел по Розе Дулич, что ударил совершенно правильно. Когда я снова взглянул на Розу, она смотрела на меня, как на дьявола во плоти. Судьи Андерсон, казалось, был абсолютно потрясен. Он потратил некоторое время, чтобы собраться с мыслями, после чего снова обратился ко мне:

– Я считаю, что необходимо прояснить одну деталь. Вы дали нам всем понять, что персона, которая застала вас вместе в таком положении с миссис Дулич, около трех часов ночи, в кабинете мистера Роберта Лоувела, – не миссис Лоувел. Судя по голосу, который вы услышали, вы не могли бы определить хотя бы пол этой персоны?

– Да, Ваша честь, – утвердительно ответил я. – Это, вне всякого сомнения, был голос женщины.

– За исключением Миссис Розы Дулич и миссис Лоувел, были ли еще какие-нибудь женщины в доме?

– Да, конечно, – ответил я. – В доме еще находилась моя секретарша, мисс Флосси Мармозет, которая спала в комнате, отведенной нам, на втором этаже. Эта комната как раз находится над кабинетом мистера Роберта Лоувела.

– Так, может быть, это и была мисс Флосси Мармозет, которая застала вас?

– Нет, – категоричным тоном отверг я это предположение.

Судья Андерсон удивился.

– Тогда кто же, по вашему мнению, была эта женщина? Что вы сами-то думаете по этому поводу?

Я повысил свой голос, чтобы все присутствующие могли меня слышать.

– Я много раздумывал над этим, анализировал все происшедшие события и пришел к выводу, что этой женщиной могла быть Полли Асланд, дочь садовника Ас-ланда. Как мне стало известно, за два часа до этого между миссис Лоувел и Гербертом Асландом состоялся крупный разговор о взаимоотношениях между сыном Лоувелов и дочерью садовника Полли Асланд. Миссис Лоувел заявила Асланду, что увольняет его, предложила ему немедленно собирать вещи, так как он будет уволен сразу же по приезде на виллу ее мужа и Виктора Дулича. Все они в это время, конечно, были крайне возбуждены и, как я думаю теперь, Полли Асланд могла прийти на виллу в поисках Тони Лоувела, которого хотела утешить и успокоить, так как перед этим он предлагал ей уехать вместе на восток страны, вопреки желаниям и запрещениям своей семьи, на что сама Полли Асланд была совершенно не согласна. Она питала к младшему Лоувелу только дружеские чувства и просто очень жалела его, считая несчастным юношей. Когда я виделся с молодой девушкой, я совершенно не придал значения ее словам и совершенно упустил из виду, вернее просто не понял из ее слов, что она видела нас с миссис Дулич, но теперь мне стало все совершенно ясно, и я вспомнил, – что Полли намекала на это обстоятельство.

Миссис Дулич, вернувшись в Нью-Йорк, сразу же стала интересоваться моей деятельностью. Я должен пояснить, что до обнаружения трупа миссис Лоувел и моего отъезда из Хобби-Хауза, Роза Дулич не знала, чем я занимаюсь, так как она тоже приняла меня просто за друга мистера– Роберта Лоувела. Приехав в Нью-Йорк, она увидела меня в компании с Полли Асланд и, вероятно, подумала, что та рассказала мне, как она застала нас с миссис Дулич в кабинете Лоувела. Вот потому-то миссис Роза Дулич и попыталась сразу же убить меня, но так как эта попытка ей не удалась, то она убила. Полли Асланд.

Я взглянул на Розу Дулич, и увидел, что ее лицо приняло восковую бледность.

– Это ложь, наглая ложь! – застонала она. – Я совершенно свободно могу доказать, где я была все это время. У меня железное алиби!

Судья приподнялся со своего, места и строго посмотрел на нее.

– Я считаю, что вам в настоящее время было бы лучше помолчать. Мы все это сейчас узнаем и без вас.

Потом он повернулся ко мне и спросил:

– Скажите, мистер Ларм, чем вы можете объяснить то обстоятельство, что Герберт Асланд, который не мог питать к вам личной неприязни, так как совершенно не знал вас, пытался убить вас?

– Я предполагаю, – очень спокойно ответил я, – что Роза Дулич проследила меня до самого Хобби-Хауза, там она увиделась с Асландом и наговорила ему, что это я виновен в гибели его дочери Полли. Садовник был не слишком разумным человеком-, но– обладал незаурядной силой. Никакого труда не стоило привести его в ярость, Такого человека совершенно свободно можно было уговорить совершить убийство…

– Я не была, в Хобби-Хаузе! – вдруг закричала Роза Дулич. – У меня есть непоколебимое алиби… К тому же, ведь это я сама дала адрес Полли Асланд этому индивидууму. – Она определенно имела в виду меня.

– Это обстоятельство, – продолжала она, – начисто разбивает его сплетение лжи!

– Да, вы действительно дали мне ее адрес, – сказал я совершенно спокойным тоном, – но сделали это лишь потому, что были совершенно уверены в том, что в тот момент Полли Асланд убежала вместе с молодым Тони Лоувелом. Вы думали, что их не так скоро могут найти и что судебное разбирательство к этому времени, состоится и окончится тем, что судьи придут к выводу о самоубийстве Мэри Лоувел. Вот так, по-моему, это все и было.

Она вся дрожала от ярости. Судья Андерсон будто вдруг очнулся от сна и обратился к ней.

– Вы только что говорили о каком-то неоспоримом алиби, миссис Дулич. Расскажите нам поподробнее об этом, я вас слушаю.

Она резко повернулась и пристально посмотрела в глубину зала, на то место, где сидел Виктор Дулич.

– Мой муж… – начала она.

Судья позвал:

– Свидетель Виктор Дулич, вы вызываетесь для дачи свидетельских показаний. Прошу вас подойти к свидетельскому месту.

Сцена, которая за этим последовала, осталась в моей памяти как одна из самых душераздирающих из всех, какие я когда-либо наблюдал за время моей работы детективом. Я не в состоянии говорить об этом спокойно, не испытывая при этом дурных– чувств по отношению к Виктору Дуличу. Он совершенно свободно мог подтвердить алиби своей жены, но одновременно с этим он как бы становился ее соучастником. Чтобы пойти на это, ему нужно было испытывать горячую любовь к своей жене и совершенно отбросить совесть.

Он приблизился к свидетельскому месту при гробовом молчании зала, прямой, как статуя, и бледный, как смерть. Он шел медленно и ни разу не взглянул на Розу, не бросил в ее сторону даже мимолетного взгляда.

Судья, наблюдая всю эту сцену, кашлянул и заерзал в своем кресле. Он предложил свидетелю подтвердить свою личность, сообщить о своем общественном положении, потом, взглянув на досье, лежащее перед ним, он спросил, подтверждает ли Виктор Дулич, что его жена, Роза Дулич, все время находилась при нем в тот период, когда были совершены все эти преступления.

Было мгновение, когда Виктор Дулич пошатнулся, Роза, не спускавшая с него горящего взгляда, стала умолять его душераздирающим воплем:

– Виктор!

Он пришел в себя, как будто очнулся от какого-то кошмарного сна, и выпрямился. Уж лучше бы он ничего не говорил. Но он, видимо, считал, что должен все же что-то сказать.

Дрожащим голосом он ответил, глядя прямо на судью:

– Я не считаю возможным для себя ответить на вопросы, поставленные Вашей Честью… Эта женщина… она была…

Его голос предательски сорвался. И вдруг поток слез неожиданно оросил его – лицо, искаженное страданиями. Он еще немного постоял, пошатываясь и обхватив го-, лову руками, а потом резко повернулся и стремглав выбежал из зала судебного заседания.

Ни судья, ни даже помощник прокурора не сделали ни малейшей попытки удержать его. Все и так было совершенно ясно.

– Виктор!… Виктор! – душераздирающим голосом закричала несчастная.

Это был не человеческий возглас, а рычание забитого– дикого зверя. Для нее это было действительно ужасно. Она никак не могла ожидать, что Виктор покинет ее. Это отняло у Розы Дулич последние силы. Она, как подкошенная, повалилась на скамью.

– Уведите меня! Прошу вас, уведите меня! Я сознаюсь во всем…

Эпилог

В тот же вечер я вернулся в Нью-Йорк со своими помощниками. Потом я прочитал в газетах подробное изложение показаний, данных Розой Дулич. Она просто взбесилась, когда узнала, что Роберт Лоувел обнаружил подмену ожерелья. Она положила обратно в сейф настоящее ожерелье, чтобы сразу же пресечь какие-либо толки по этому поводу, но потом увидела для себя другую возможность завладеть им, учитывая те взаимоотношения, которые создались между Лоувелами и Гербертом Асландом из-за дружбы между Полли Асланд и Тони Лоувелом.

В ее намерения входило направить подозрения полиции на Асланда в случае, если будет обнаружено, что Мэри Лоувел не покончила жизнь самоубийством. Ее самой большой ошибкой была манипуляция с лентой на дороге и то, что она не посчиталась с провидением, которое не хотело принимать меня в свое лоно.

Два дня спустя, после окончательного-следствия по этому делу, я получил очень неприятный сюрприз: все три чека на общую сумму в три тысячи пятьсот долларов, выданные мне Робертом Лоувелом, были возвращены в мой банк с надписью: «На счете денег нет».

Да, это был жестокий удар, Не считая еще того, что страховое общество все время тянуло с выплатой страховки за мою машину, погребенную на дне лагуны.

Все Лоувелы были мертвы. Роза Дулич, совершенно непонятно почему, ничего не сказала о том, где могло находиться ожерелье.

Итак, я сохранил это ожерелье. Я считал, что оно принадлежит мне по праву за то, что мне пришлось так много повозиться с этим делом с риском для своей жизни. Я решил, что в один из ближайших дней мне надо продать его где-нибудь в другом штате.

Коротко об авторах

Патрик Квентин – коллективный псевдоним Ричарда Уэбба (Richard Webb) и Хью Уиллера (Hugh Wheller). Уроженцы Англии (X. Уиллер закончил Лондонский университет), свою творческую деятельность начинали уже в США. Первый роман Р. Уэбб написал в соавторстве с Мартой Килли (Marta Mott Kelley) под общим псевдонимом К. Патрик. Но подлинная известность пришла к нему тогда, когда они объединились для совместной работы с X. Уиллером.

Произведения, созданные ими под псевдонимом Патрик Квентин, отличаются психологизмом, интересом к тончайшим движениям человеческой души, способной на величайшее добро и на величайшее зло.

Наиболее известны две детективные серии Патрика Квентина. Герой одной из них – Питер Далез, сыщик-любитель и театральный продюсер; другой – лейтенант Тимоти Трант, выпускник Принстонского университета.

В 1952 году Уэбб тяжело заболел и к литературной деятельности больше не возвращался.

X. Уиллер написал еще несколько романов, а затем стал драматургом. Умер он в 1987 году.

Жан Брюс – псевдоним французского писателя Жана Александра Броше (Jean Alexandre Brochet). Он родился в Париже в 1921 году, был участником французского Сопротивления, служил инспектором полиции. Автор сериала шпионских детективов (первый из них «Romance de la mort» написан в 1950 году), продолженного после его смерти (1963 г.) его женой Жозеттой Брюс (Josette Bruce). Его перу принадлежат несколько уголовных детективов и биографическая книга об Антуане Де Сент-Экзюпери (Saint-Exupery, pilot legendaire, 1953).

* * *

В 1994 ГОДУ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СКС»

В СЕРИЙ «BESTSELLER»

ВЫПУСКАЕТ ОЧЕРЕДНОЙ СБОРНИК,

КОТОРЫЙ ВКЛЮЧАЕТ ДВА ДЕТЕКТИВНЫХ РОМАНА:

«УБИЙСТВА В КРЕСЧЕНТ-ПЛЕЙНС» М. Р. РЕЙНХАРТ,

И «ПАЛЬЦЫ ЖЕНЩИНЫ» Ш. РИФКИНА

Предлагаем вниманию читателя отрывок из романа Мэри Роберт Рейнхарт «Убийства в Кресчент-Плейс».

В небольшом местечке вот уже более сорока лет живут пять семейств. Тринадцать человек ведут тихую, спокойную, размеренную жизнь. Но в один жаркий августовский день привычный уклад их жизни нарушается целой серией загадочных убийств.

Как я уже говорила, одно из окон моей спальни, находящейся на втором этаже, выходило в сторону дома Ланкастеров. Я могла видеть часть второго этажа, крышу и боковую дверь, которая вела на лужайку, заросшую цветами. Эта лужайка разделяла, наши дома. Она принадлежала наполовину нам, наполовину Ланкастерам, и на ней росли ряды тополей.

Был четверг, четыре часа пополудни. Я сидела у окна и вышивала. Мама собиралась уйти, а Эбен, единственный садовник на все пять домов, возился на лужайке с цветами. Работала небольшая косилка. Когда шум от нее затих, я выглянула из окна и увидела Эбена, стоящего возле косилки. Он вытирал лицо носовым платком.

И тут внезапно раздался пронзительный вопль.

Эбен тоже услышал его, потому что он вздрогнул и выронил платок. Вопль доносился со стороны дома Ланкастеров. Эбен застыл на месте. Не знаю, долго ли он так стоял, но вопль повторился снова, на этот раз ближе к нам. А потом я увидела Эмили Ланкастер – старшую из двух дочерей старой леди. Она выскочила из боковой двери своего дома и с криком кинулась через, лужайку к Эбену. Не добежав пару шагов до него, она свалилась на землю в полуобморочном состоянии. Эбен был настолько растерян, что не сразу бросился к ней на помощь. Когда я вышла к ним, он уже стоял возле нее, пытаясь помочь ей подняться на ноги,

– Оставьте ее, Эбен, – нетерпеливо произнесла я. – Лучше пойдите посмотрите, что случилось.

– Я думаю, это касается старой леди, – сказал он и не спеша направился к дому.

Но прежде чем он подошел к дверям, послышался какой-то дикий вой. Женский визг, истерический крик– все это доносилось из открытых окон. И громче всех звучал пронзительный голос Маргарет Ланкастер.

Я тогда подумала, что старая леди умерла, но казалось странным, что из-за ее смерти поднялось такое волнение, ведь этого события ждали очень давно и были готовы к нему. Однако я тут же повернулась к Эмили, бледной как полотно.

Эбен исчез за дверью, и не было никого вокруг, кто мог бы помочь мне справиться, с Эмили. Вначале из дома не раздавалось ни звука, а минуты через две-три я услышала, как кто-то выскочил из передней двери, ведущей на улицу, Это был Эбен. Секунду он испуганно озирался по сторонам и затем, видимо, забыв о нас, кинулся к воротам.

Я поняла, что случилось что-то странное, и попыталась привести Эмили в чувство.

– Эмили! – воскликнула я. – Послушайте, Эмили, вы можете подняться?

Но она не двигалась, и я беспомощно оглядывалась, ища кого-нибудь. А потом я увидела Джима Веллингтона. Было похоже, что он появился из боковой двери дома Ланкастеров, хотя я не слышала хлопанья двери.

Вначале я подумала, что он не видит нас. Он торопливо, двигался к тропинке, которая проходила за домами. Эту тропинку Брайан Дальтон называл нашей телеграфной линией, потому что слуги разносили по ней сплетни от дома к дому. Потом я поняла, что Джим должен видеть нас: я была в светлом платье, Эмили тоже, и мы походили на две тумбы.

– Джим! – позвала я его. – Джим Веллингтон! Иди сюда!

Он повернулся и направился к нам. Я знала его всю жизнь, точно так же как знала и скрип всех дверей, и я любила его. Но никогда еще я не видела его таким: лицо его было серым, и он казался ошеломленным.

Помоги мне, Джим. Она в обмороке.

– Кто это? Эмили?

– Да.

Он колебался.

– Ты уверена, что с ней ничего не случилось?

– Не знаю. Она не выглядит очень больной. Но что произошло, Джим?

Тут Эмили вздрогнула и застонала, он наклонился над ней и молча приподнял ее голову.

– Она приходит в себя, – сказал он. – Я пойду в дом и скажу им, что она здесь. – Он повернулся, чтобы уйти, но остановился. – Послушай, Лу, – грубовато произнес он, – тебе лучше не говорить, что ты видела меня. Там кое-что случилось, будут неприятности, и я не хочу быть впутанным в это.

– Какие неприятности? – удивилась я.

Но Джим ушел, не ответив на мой вопрос, как будто не услышав его. Он быстро шел по тропинке, ведущей к задней стороне его дома.

Помощи опять неоткуда было ждать.

Видимо, все слуги оставались в доме Ланкастеров. Прошло минут пять или немного больше после того, как Эбен выбежал на улицу. Теперь он торопливо шел со стороны Либерти-авеню, и его сопровождал наш местный полицейский офицер. Они исчезли в доме Ланкастеров. Эмили снова застонала. Я наклонилась над ней.

– Вы можете встать, Эмили? – спросила я.

Она покачала головой, потом на лице ее появилось выражение ужаса.

– В чем дело? – спросила я. – Скажите мне, пожалуйста, Эмили, тогда я хоть буду знать, что надо делать.

С ней началась истерика, и она принялась пронзительно кричать…

Content

ЧЕЛОВЕК В ЗАПАДНЕ

Патрик Квентин Мой сын – убийца?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Патрик Квентин Человек в западне

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Жан Брюс Одной не заменишь другую

СОСТАВ ИСПОЛНИТЕЛЕЙ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Коротко об авторах

* * *