Джанет Чарльз

Библиотека в Париже

Janet Skeslien Charles

The Paris Library

© 2020 by Janet Skeslien Charles

© Т. В. Голубева, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается моим родителям

Глава 1. Одиль

Париж, февраль 1939 года

Числа плывут в моей голове, как звезды. 823. Числа были ключом к новой жизни. 822. Созвездиями надежды. 841. В моей спальне поздно ночью, утром, по дороге за круассанами, серия за серией: 810, 840, 890 – они возникали перед моими глазами. Они олицетворяли свободу, будущее. А вместе с числами я изучала историю библиотек, начиная с 1500-х годов. Пока в Англии Генрих VIII был занят тем, что рубил головы своим женам, наш король Франциск I модернизировал свою библиотеку, которую открыл затем для ученых. Его королевская коллекция стала началом Национальной библиотеки. Теперь, сидя за письменным столом в своей спальне, я готовилась к рабочему собеседованию в Американской библиотеке, в последний раз просматривая свои заметки: основана в 1920 году, первой в Париже допустила читателей в хранилища, получает издания более чем из тридцати стран, четверть всего – из Франции. Я крепко держала в памяти эти факты и числа, надеясь, что они помогут мне выглядеть перед директрисой вполне квалифицированной.

Я вышла из нашей квартиры на закопченной рю де Ром, напротив вокзала Сен-Лазар, где локомотивы кашляли дымом. Ветер трепал мои волосы, и я заправила их под шерстяной берет. Вдали я видела эбонитовый купол церкви Святого Августина. Религиозные учения, 200. Ветхий Завет, 221. А Новый Завет? Я подождала, но число не появилось. Из-за волнения я забывала простые факты. Достала из сумки блокнот. Ах да, 225. Я же это знала!

Моей любимой темой при изучении библиотечного дела была десятичная классификация Дьюи. Ее придумал в 1873 году американский библиотекарь Мелвил Дьюи. В этой классификации использовались десять классов для организации библиотечных книг на полках в соответствии с темами и имелись номера для всего, что позволяло любому читателю найти любую книгу в любой библиотеке. Например, маман гордилась своими знаниями в числе 648 (домашнее хозяйство). Папа́ это не интересовало, но он искренне наслаждался числом 785 (камерная музыка). Мой брат-близнец склонялся к числу 636.8, а я предпочитала 636.7 (кошки и собаки соответственно).

Я дошла до Больших Бульваров, где посреди кварталов город сбрасывал с плеч рабочую одежду и надевал норковую шубку. Тяжелый запах угля рассеялся, сменившись сладким жасминовым ароматом, исходившим от женщин, которые восхищались витринами с платьями от Нины Риччи и зелеными кожаными перчатками от «Кислав». Потом я обогнула музыкантов, толпившихся вокруг магазина, где распродавали помятые листы нот, миновала здание в стиле барокко, с синей дверью, и повернула за угол, на узкую боковую улочку. Дорогу я знала наизусть.

Я любила Париж, город со множеством тайн. Подобно книжным переплетам, то кожаным, то коленкоровым, каждая парижская дверь вела в непредсказуемый мир. Во внутренних двориках могли обнаружиться велосипеды или пухлая консьержка, вооруженная метлой. В случае библиотеки массивная деревянная дверь открывалась в потайной садик. Посыпанная белым гравием дорожка, окаймленная петуниями с одной стороны и лужайкой с другой, вела к особняку из камня и кирпича. Я перешагнула порог под французским и американским флагами, развевавшимися бок о бок, и повесила жакет на старую настенную вешалку. Вдыхая лучший в мире запах – смесь ароматов слегка заплесневелых старых книг и свежих хрустящих газетных листов, – я почувствовала себя так, словно пришла домой.

Поскольку до времени встречи оставалось еще несколько минут, я обогнула абонементный стол, за которым неизменно добродушная библиотекарь выслушивала читателей. «Где вообще в Париже парень может найти хороший бифштекс?» – спрашивал новичок в ковбойских сапогах. «Почему это я должна платить штраф, если даже не дочитала книгу?» – сварливо интересовалась мадам Симон. И наконец я вошла в тихий и уютный читальный зал.

За столом у французского окна профессор Коэн читала газету, из скрученных узлом волос беспечно торчало павлинье перо, а мистер Прайс-Джонс, попыхивая трубкой, задумался над «Таймс». В обычном случае я бы поздоровалась, но, нервничая из-за собеседования, предпочла спрятаться среди полок в любимой секции. Мне нравилось находиться в окружении разных историй, отчасти древних, как само время, отчасти изданных лишь в прошлом месяце.

Я подумала, что могла бы поискать роман для моего брата. В последнее время я все чаще и чаще в любой час ночи могла проснуться оттого, что он щелкает по клавишам пишущей машинки. Если Реми не писал статьи о том, как Франция должна помогать беженцам, изгнанным из Испании гражданской войной, он писал о том, что Гитлер намерен захватить всю Европу так же, как захватил часть Чехословакии. Единственным, что могло заставить Реми забыть о его тревогах – тревогах за других, – была хорошая книга.

Я провела пальцами по корешкам. Доставая книги одну за другой, я стала открывать их наугад. Я никогда не судила о книге по ее началу. Это ощущалось бы как первое и последнее свидание, которое однажды мне выпало, – мы оба улыбались уж слишком весело. Нет, я открывала книгу на середине, где автор уже не старался произвести на меня впечатление. «Есть в жизни тьма, а есть и свет, – прочла я. – И ты – это свет, свет всего света». Oui. Merci, мистер Стокер. Это я и сказала бы Реми, если бы могла.

Теперь я опаздывала. Поспешно вернувшись к абонементному столу, я подписала карточку и сунула «Дракулу» в сумку. Директриса уже ждала меня. Как всегда, ее каштановые волосы были уложены в узел, в руке она держала серебряную ручку.

Мисс Ридер знали все. Она писала статьи для газет и выступала на радио, приглашая всех в библиотеку – студентов, учителей, солдат, иностранцев и французов. Она была твердо убеждена, что здесь найдется местечко для каждого.

– Я Одиль Суше. Простите, что опоздала. Я пришла немного раньше, но потом открыла книгу…

– Чтение – опасное занятие, – с понимающей улыбкой откликнулась мисс Ридер. – Пойдемте в мой кабинет.

Я последовала за ней через читальный зал, где хорошо одетые читатели опустили свои газеты, чтобы взглянуть на прославленную директрису. Потом мы поднялись по винтовой лестнице, прошли по коридору через священное крыло «Только для персонала» к ее кабинету, где пахло кофе. На одной из стен висела большая фотография города, сделанная с воздуха. На ней кварталы выглядели как шахматная доска, совершенно не напоминая извилистые парижские улочки.

Заметив мой интерес, директриса сказала:

– Это Вашингтон, округ Колумбия. Мне приходилось работать в Библиотеке Конгресса.

Она жестом предложила мне сесть, а сама села за свой стол, заваленный бумагами. Одни из них пытались выскользнуть из-под подноса, другие удерживал на месте дырокол. На углу стоял блестящий черный телефон. Рядом с мисс Ридер на стуле громоздились книги. Я заметила среди них романы Исак Динесен и Эдит Уортон. Из каждой книги выглядывала закладка – довольно яркая лента, – приглашая директрису вернуться к чтению.

Каким читателем была мисс Ридер? В отличие от меня она бы, пожалуй, никогда не оставила книгу открытой из-за отсутствия закладки. И не позволила бы книгам скапливаться под ее кроватью. Она могла бы читать четыре или пять одновременно. В ее сумке наверняка лежит какая-нибудь книга, чтобы читать ее в автобусе, катящем через город, – из тех, которые она считает лучшими друзьями и спрашивает у них совета. И еще из тех, о которых никто и не слышал, – это ее тайное наслаждение в дождливый воскресный день…

– Кто ваш любимый автор? – спросила мисс Ридер.

Кто ваш любимый автор? На такой вопрос невозможно ответить. Разве может человек выбрать кого-то одного? Вообще-то, мы с моей тетушкой Каро разработали категории: авторы умершие и здравствующие, затем иностранные, французские и так далее, – чтобы избежать необходимости выбора. Я подумала о тех книгах в читальном зале, к которым прикасалась несколько мгновений назад, о книгах, которые коснулись меня. Я восхищалась образом мысли Ральфа Уолдо Эмерсона: «Я не одинок, пока читаю и пишу, хотя никого нет рядом со мной», а еще Джейн Остин. Хотя эта писательница принадлежала к XIX веку, для многих современных женщин все было так же: их будущее определяли те, за кого они выходили замуж. Три месяца назад, когда я сообщила своим родителям, что мне не нужен муж, папа́ лишь фыркнул и тут же начал каждое воскресенье приглашать к обеду кого-нибудь из своих подчиненных. Он словно подавал его на большом блюде, как маман подавала жареную индейку, посыпанную петрушкой: «Марк не пропустил ни одного рабочего дня, даже когда болел гриппом!» Или…

– Вы вообще ведь читаете?

Папа́ всегда считал, что у меня язык работает быстрее ума. И я, чувствуя досаду, наконец ответила на первый вопрос мисс Ридер:

– Из ныне покойных авторов мой любимый – Достоевский, потому что мне нравится его Раскольников. Он не единственный, кто хотел бы стукнуть кого-нибудь по башке.

Последовало молчание.

Ну почему я не ответила нормально – не назвала, например, Зору Нил Херстен, мою любимицу среди современных авторов?

– Было честью для меня познакомиться с вами…

Я направилась к двери, понимая, что собеседование закончено.

Когда мои пальцы уже коснулись фарфоровой ручки двери, я услышала голос мисс Ридер:

– «…отдайтесь жизни прямо, не рассуждая; не беспокойтесь – прямо на берег вынесет и на ноги поставит».

Мои любимые строки из «Преступления и наказания». 891.73. Я обернулась.

– Большинство кандидатов говорят, что их любимый автор – Шекспир, – сказала мисс Ридер.

Единственный автор, у которого есть собственный номер в классификации Дьюи.

– Некоторые упоминают «Джейн Эйр».

Это и было бы нормальным откликом. Почему я не назвала Шарлотту Бронте или любую из Бронте, если уж на то пошло?

– Мне тоже нравится Джейн. Сестры Бронте делят один номер – 823.8.

– Но ваш ответ мне понравился.

– Вот как?

– Вы сказали то, что чувствовали, а не то, что, как вы могли подумать, мне хотелось услышать.

Это было правдой.

– Не бойтесь отличаться от других. – Мисс Ридер наклонилась вперед; ее взгляд, умный, уверенный, встретился с моим. – Почему вы хотите работать здесь?

Я не могла назвать ей настоящую причину. Это прозвучало бы ужасно.

– Я выучила десятичную систему Дьюи и окончила библиотечную школу.

Мисс Ридер посмотрела на вкладыш к моему диплому:

– У вас впечатляющие оценки. Но вы не ответили на мой вопрос.

– Я читательница этой библиотеки. Люблю английский язык…

– Это я и так вижу, – произнесла она, и в ее тоне прозвучал оттенок разочарования. – Спасибо, что не пожалели времени. Мы сообщим вам о решении через несколько недель.

Уже выйдя во двор, я огорченно вздохнула. Наверное, следовало признаться, почему я хочу получить эту работу.

– Что случилось, Одиль? – спросила профессор Коэн.

Я обожала ее лекции по английской литературе, она читала их в Американской библиотеке, их слушали стоя. Постоянно с пурпурной шалью на плечах, профессор делала доступными самые обескураживающие книги, вроде «Беовульфа», ее лекции были живыми, приправленными лукавым юмором. Коэн сопровождал шлейф скандалов, вместе с сиреневой ноткой ее духов. Говорили, что мадам профессор родом из Милана. Что она была прима-балериной, бросившей и звездную карьеру, и скучного мужа, чтобы сбежать с любовником в Браззавиль, в Конго. Когда же Коэн одна вернулась в Париж, то начала учиться в Сорбонне, где, как Симона де Бовуар, сдала l’agrégation, невероятно трудный государственный экзамен, чтобы получить право преподавать в высшей школе.

– Одиль?..

– Я выглядела дурой на собеседовании по приему на работу.

– Такая умная молодая женщина, как вы? А вы сказали мисс Ридер, что не пропустили ни одной моей лекции? Вот бы все мои студенты были такими же преданными!

– Мне не пришло в голову упомянуть об этом.

– Как и обо всем, что вы хотите ей рассказать в благодарственной записке.

– Она меня не возьмет.

– Жизнь – это схватка. Вы должны сражаться за то, чего желаете.

– Я не уверена…

– А я уверена, – возразила профессор Коэн. – Подумайте о тех старомодных мужчинах в Сорбонне, которые точно так же нанимали меня. Я чертовски потрудилась, чтобы убедить их: женщина способна читать университетские курсы лекций!

Я посмотрела на нее. Прежде я замечала только пурпурную шаль профессора. А теперь увидела ее стальные глаза.

– Быть настойчивой совсем неплохо, – продолжила Коэн. – Хотя мой отец жаловался на то, что я всегда оставляю за собой последнее слово.

– Мой тоже… Он называет меня неумолимой.

– Так используйте это свое качество.

Она была права. Героини моих любимых книг никогда не сдавались. Профессор Коэн считала, что я должна выразить свои мысли в письме. Конечно, написать все гораздо легче, чем высказать лицом к лицу. Я могу зачеркивать написанное и начинать сначала хоть сотню раз, если понадобится.

– Вы правы… – ответила я.

– Конечно я права! Я сообщу директрисе, что вы всегда задаете на моих лекциях самые интересные вопросы, а вы не сомневайтесь, что все получится.

И, резко развернувшись, отчего ее шаль взлетела в воздух, профессор быстрым шагом вернулась в библиотеку.

Как бы плохо я себя ни чувствовала, кто-нибудь в Американской библиотеке всегда умудрялся помочь мне и исправить мои ошибки. Эта библиотека была не просто стенами и книгами, ее основой были заботливые люди. Я могла проводить время и в других библиотеках, с их жесткими деревянными стульями и их вежливыми «Bonjour, мадемуазель. Au revoir, мадемуазель». Ничего плохого не было в этих bibliotheques, им просто не хватало духа товарищества. Но Американскую библиотеку я ощущала как свой дом.

– Одиль! Подождите!

Это был мистер Прайс-Джонс, отставной английский дипломат, в своем вечном шотландском галстуке-бабочке, за ним следовала составитель каталога миссис Тернбулл, с неровной голубовато-серой челкой. Должно быть, профессор Коэн сообщила им о моем унынии.

– Ничего не потеряно. – Мистер Прайс-Джонс неловко похлопал меня по спине. – Вы победите директрису. Просто составьте список ваших доводов, как сделал бы любой дипломат, и приправьте все как следует.

– Да бросьте вы нянчиться с девочкой! – воскликнула миссис Тернбулл. – В моем родном Виннипеге мы привыкли к напастям. Это нас закаляет. Зимой, когда температура падает ниже сорока градусов, вы бы не услышали, что мы жалуемся, в отличие от американцев… – Вспомнив причину, по которой она вышла во двор, то есть возможность кого-то поучить, миссис Тернбулл помахала перед моим лицом костлявым пальцем. – Встряхнитесь и не принимайте отказа!

Улыбнувшись, я осознала, что дом – это такое место, где не существует тайн. Но я улыбалась. Это уже было кое-что.

Вернувшись к себе и уже не волнуясь, я написала:

Дорогая мисс Ридер!

Спасибо, что поговорили со мной о работе. Я волновалась перед собеседованием. Ваша библиотека значит для меня больше, чем любое другое место в Париже. Когда я была маленькой, моя тетя Каролина водила меня на Час чтения. Именно благодаря ей я выучила английский и полюбила Американскую библиотеку. И хотя моей тетушки уже нет, я продолжаю находить ее в Американской библиотеке. Я открываю книги и заглядываю в кармашки на внутренней стороне переплета, надеясь увидеть ее имя на карточке. Когда я читаю те же романы, что читала она, у меня возникает чувство, что мы по-прежнему близки.

Американская библиотека – мой рай. Я всегда нахожу уголок среди стеллажей, где могу остаться одна, читать и мечтать. Мне хочется знать, что у любого есть такой же шанс, а в особенности у людей, чувствующих себя не такими, как все, и нуждающихся в месте, которое могут назвать домом.

Я написала внизу свое имя, завершив таким образом собеседование.

Глава 2. Лили

Фройд, Монтана, 1983 год

Ее звали миссис Густафсон, и она жила по соседству. За глаза местные называли ее Военной Невестой, но мне она не казалась похожей на невесту. Прежде всего, она никогда не носила белого. И она была старой. Старше моих родителей. Все знают, что у невесты должен быть жених, но ее муж давно умер. И хотя миссис Густафсон свободно говорила на двух языках, она ни с кем не разговаривала. Она жила здесь с 1945 года, но на нее всегда смотрели как на женщину, приехавшую невесть откуда.

Она была единственной военной невестой во Фройде, точно так же как доктор Станчфилд был единственным врачом. Иногда я тайком заглядывала в ее гостиную, где даже столы и стулья были иностранными – изящные, как мебель в кукольном домике, с изогнутыми ореховыми ножками. Я совала нос в ее почтовый ящик, куда бросали письма издалека, из Чикаго, – все они были адресованы мадам Одиль Густафсон. В сравнении с известными мне именами, вроде Триши и Тиффани, «Одиль» звучало экзотично. Люди говорили, что она приехала из Франции. Желая разузнать о ней побольше, я изучила в энциклопедии все статьи о Париже. Я прочитала о серых горгульях на соборе Парижской Богоматери и о Триумфальной арке Наполеона. Но ничто из прочитанного не могло дать ответа на мой вопрос: что именно делало миссис Густафсон такой непохожей на всех?

Она была совсем не такой, как другие леди во Фройде. Они были пухленькими, как птички крапивники, в серых растянувшихся свитерах и скучных туфлях. Некоторые леди отправлялись в бакалейную лавку с бигуди на голове, но миссис Густафсон даже мусор выносила одетая по-воскресному – в плиссированную юбку и туфли на высоком каблуке. Ее талию подчеркивал красный пояс. Всегда. И она красила губы яркой помадой, даже идя в церковь. «Очень уж она высокого о себе мнения», – говорили другие леди, когда она шла к своей скамье впереди, а глаза ее при этом скрывала шляпка-колокол. Никто больше не носил шляпок. И большинство прихожан предпочитали занимать задние скамьи, не желая привлекать к себе внимание Господа. Или священника.

В то утро Мелони Железный Воротник предложил нам помолиться за 269 пассажиров «Боинга-747», сбитого советскими ракетами К-8. Президент Рейган сообщил нам по телевизору о нападении на самолет, летевший с Аляски в Сеул. И под перезвон церковных колоколов в моих ушах звенели его слова: «Грех, потрясение, гнев… Советский Союз нарушает все законы о правах человека… нам не стоит удивляться такой нечеловеческой жестокости…» Он словно утверждал, что русские готовы убить любого, не исключая детей.

Даже здесь, в Монтане, холодная война заставляла нас содрогаться. Дядя Уолт, работавший на военной авиабазе в Малмстроме, говорил, что на наших равнинах усажены, как картошка, больше тысячи межконтинентальных баллистических ракет. Прячась под круглыми цементными сводами, ядерные боеголовки терпеливо ждали своего часа. Дядя хвастал, что эти ракеты куда мощнее тех бомб, что уничтожили Хиросиму и Нагасаки. Он говорил, что ракеты такого типа сами находят вражеские ракеты, так что советские бомбы обойдут Вашингтон и устремятся к нам. А в ответ взлетят наши и ударят по Москве быстрее, чем я успею собраться в школу.

После мессы прихожане разбрелись по улице, чтобы выпить кофе, съесть пончик и посплетничать с приятелями. Мы с мамой тоже встали в очередь. У прилавка кофейни папа и другие мужчины собрались вокруг мистера Иверса, президента банка. Папа работал там шесть дней в неделю в надежде стать вице-президентом.

– Советы никому не позволят искать тела погибших. Чертовы выродки!

– Когда президентом был Кеннеди, расходы на оборону были на семьдесят процентов выше!

– Мы для них легкая добыча!

Я слушала не прислушиваясь. В бесконечных тревогах из-за холодной войны такие мрачные разговоры служили постоянным сопровождением воскресных дней. Быстро положив на свою тарелку пончики, я с запозданием сообразила, что мама тяжело дышит. Обычно, когда у нее случался приступ, она тут же находила причину: «На фермах собирают урожай, из-за пыли в воздухе астма обостряется», или: «Отец Мелони так размахивал своей кадильницей, словно пытался продезинфицировать все вокруг». Но на этот раз она просто сжала мою руку, ничего не объясняя. Я быстро подвела ее к ближайшему столу и усадила рядом с миссис Густафсон. Мама тяжело опустилась на металлический стул и заставила меня сесть рядом.

Я попыталась привлечь внимание папы.

– Все в порядке. Не устраивай суету, – сказала мама, явно желая, чтобы я угомонилась.

– Это настоящая трагедия, то, что случилось с теми людьми в самолете! – заявила сидевшая за соседним столиком миссис Иверс.

– Вот поэтому я и сижу на месте, – заявила миссис Мердок. – Начнешь болтаться по миру – угодишь в неприятности.

– Да там ведь погибло множество невинных людей! – вмешалась я. – Президент Рейган сказал, даже какой-то конгрессмен летел в том самолете!

– Ну, одним нахлебником меньше. – Миссис Мердок впилась коричневыми зубами в пончик.

– Это отвратительно! Нельзя так говорить! – возмутилась я. – Люди имеют право летать на самолетах без всякого риска!

Миссис Густафсон посмотрела мне в глаза. И кивнула, словно мои мысли имели какое-то значение. Хотя я постоянно развлекалась, наблюдая за ней, она меня заметила впервые.

– С вашей стороны это смело – высказаться подобным образом, – произнесла она.

– Люди не должны быть такими злыми, – пожала я плечами.

– Более чем согласна, – кивнула миссис Густафсон.

Прежде чем я успела сказать что-то еще, мистер Иверс громко воскликнул:

– Холодная война продолжается уже почти сорок лет! Нам никогда в ней не выиграть!

Все вокруг принялись кивать в знак согласия.

– Они просто хладнокровные убийцы! – продолжил банкир.

– А вы когда-нибудь встречались с русскими? – спросила его миссис Густафсон. – Работали с кем-то из них? Нет? Ну а мне приходилось, и могу вас заверить: они ничем не отличаются от нас с вами.

В кафетерии воцарилась тишина. Где это она встречалась с врагами и как могла работать с кем-то из них?

Во Фройде всем было всё обо всех известно. Мы знали, кто слишком много пьет и почему, знали, кто мухлюет с налогами и кто обманывает своих жен, а кто живет в грехе с одним мужчиной из Майнота… Единственной тайной оставалась миссис Густафсон. Никто не знал, кем были ее родители или чем ее отец зарабатывал на жизнь. Никто не представлял, когда и как она познакомилась с Баком Густафсоном и как сумела убедить его бросить прежнюю возлюбленную и жениться на ней. Вокруг миссис Густафсон клубились слухи, но они ее не задевали. В ее глазах часто светилась печаль – от потери или от сожалений? И как после жизни в Париже она умудрилась осесть в этом скучном месте?

Я была из тех учениц, которые сидят в первом ряду и всегда поднимают руку. Мэри Луиза, сидевшая рядом со мной, машинально рисовала что-то на парте. Сегодня мисс Хансон, стоя у доски, изо всех сил старалась заинтересовать наш седьмой класс «Айвенго». По другую сторону прохода Робби крутил в загорелых пальцах карандаш. Его волосы – каштановые, как и у меня, – были растрепаны. Он уже водил машину – помогал родным убирать зерно. Робби поднес карандаш ко рту, розовый ластик коснулся его нижней губы. Я могла бы вечно смотреть на уголок его рта.

Французский поцелуй. Французские тосты. Французская жареная рыба. Все хорошее было французским. Насколько я знала, французские зеленые бобы были вкуснее американских. А французские песни лучше, чем музыка кантри, постоянно звучавшая на единственной в нашем городке радиостанции. «Моя жизнь сломалась, когда та жующая жвачку телка бросила меня ради бычка помоложе». Пожалуй, и о любви французы тоже знали больше.

Мне хотелось умчаться в аэропорт, чтобы улететь на какой-нибудь показ мод. Хотелось выступить на Бродвее, заглянуть за Железный занавес. Узнать, каковы на вкус французские слова. И только один человек из всех, живущих рядом, был знаком с миром за пределами Фройда, – миссис Густафсон.

Но хотя мы были соседями, она словно жила на расстоянии светового года от нас. Каждый Хеллоуин мама предупреждала:

– Над крыльцом Военной Невесты лампочка не горит. Это значит, что она не хочет, чтобы вы, ребята, стучали в ее дверь.

Когда мы с Мэри Луизой продавали печенье девочек-скаутов, мама Мэри Луизы говорила:

– Эта старуха живет скромно, так что не лезьте к ней!

Моя встреча с миссис Густафсон прибавила мне храбрости. Все, что мне было нужно, – это школьное задание, и тогда я смогла бы расспросить ее.

Как и ожидалось, мисс Хансон дала задание по «Айвенго». После урока я подошла к ее столу и спросила, могу ли я вместо этого написать сочинение о стране.

– Только на этот раз, – ответила мисс Хансон. – Я лично жду, когда можно будет прочитать твое сочинение о Франции.

Я так задумалась о своем плане, что, когда пошла в туалетную комнату, забыла заглянуть под двери кабинок и закрыть входную дверь. И конечно же, когда я закончила свои дела, у раковины уже крутились Тиффани Иверс и ее стайка. Тиффани взбивала перед зеркалом свои пшенично-золотые волосы.

– Смыв не работает, – заявила она. – Дерьмо всплывает.

Не слишком умное замечание, но когда я всмотрелась в свое отражение в зеркале, то увидела только тускло-коричневые, как дерьмо, волосы. Я стояла возле раковины, понимая, что, если начну сейчас мыть руки, Тиффани толкнет меня под кран и я намокну. А если я не стану их мыть, девчонки расскажут об этом всей школе. Они уже поступили так с Мэйси – и потом целый месяц никто не хотел сидеть рядом с «ручками в моче». А туалетный квартет ждал, сложив руки на груди.

Скрипнула дверь, и в туалет заглянула мисс Хансон:

– Ты снова здесь, Тиффани? Должно быть, у тебя серьезные проблемы с мочевым пузырем.

Девчонки быстро вышли, поглядывая на меня и словно говоря: «Это еще не конец».

Но я и сама это знала.

Мама, вечная оптимистка, постоянно твердила мне, что нужно во всем видеть светлую сторону. Ну, например: у старины Иверса лишь один отпрыск. И сегодня пятница.

Обычно по пятницам мои родители принимали гостей. Мама готовила ребрышки, Кэй приносила салат, а Сью Боб пекла перевернутый пирог с ананасами. Так что я проводила вечер у Мэри Луизы. Однако на этот раз я осталась в своей комнате и стала придумывать вопросы для миссис Густафсон. Пока взрослые ели, из столовой доносился смех. Когда же все затихло, это значило, что они, как лорды и леди в Англии, разделились. Женщины составили свою компанию, а мужчины устроились в креслах и говорили о том, чего нельзя сказать при женах.

Пока женщины мыли посуду, я прислушивалась к другому голосу мамы – тому, которым она обычно говорила с подругами. Рядом с ними она казалась счастливее. Забавно, каким один и тот же человек может быть разным. Это заставляло меня думать, что я далеко не все знаю о своей маме, хотя она и не представляла собой такой загадки, как миссис Густафсон.

Сидя за письменным столом, я записывала вопросы, по мере того как они приходили мне в голову. «Когда в последний раз кому-нибудь отрубали голову на гильотине? Есть ли и во Франции свидетели Иеговы? Почему люди говорят, что вы украли вашего мужа? Теперь, когда он умер, почему вы остаетесь здесь?»

Я так сосредоточилась, что не заметила, как мама пришла и встала за моей спиной, пока не ощутила на плече ее теплую руку.

– Ты не пошла сегодня к Мэри Луизе?

– Я делаю домашнее задание.

– В пятницу? – удивилась она; я ее не убедила. – Что, тяжелый день был в школе?

Большинство дней там были тяжелыми. Но мне не хотелось говорить о Тиффани Иверс. Мама показала мне подарок размером с обувную коробку:

– Я кое-что приготовила тебе.

– Спасибо!

Разорвав упаковку, я нашла там вязанный крючком жилет.

Я натянула его на футболку, и мама поправила его у талии, довольная, что не ошиблась размером.

– Ты прекрасна! Зеленый подчеркивает искры в твоих глазах.

Взгляд в зеркало подтвердил, что я выгляжу по-идиотски. Если я надену это в школу, Тиффани Иверс сожрет меня живьем.

– Он… симпатичный, – с запозданием сказала я.

Мама улыбнулась, скрывая обиду:

– Так над чем ты трудишься?

Я объяснила, что должна написать сочинение о Франции и что для этого мне нужно поговорить с миссис Густафсон.

– Ох, милая, я не уверена, что тебе стоит ее беспокоить.

– У меня всего несколько вопросов. Разве нельзя ее пригласить?

– Наверное… А о чем ты хочешь ее спросить?

Я показала на лист.

Посмотрев на мои записи, мама громко вздохнула:

– Понимаешь, у нее ведь могла быть причина не возвращаться…

Днем в субботу я быстро прошла мимо старенького «шевроле» миссис Густафсон, поднялась по шатким ступеням ее крыльца и позвонила в дверной колокольчик. Дин-дон! Ответа не последовало. Я позвонила еще раз. Снова никто не откликнулся, так что я подергала парадную дверь. И она со скрипом отворилась.

– Эй, привет! – громко произнесла я и вошла в дом.

Тишина.

– Есть кто-нибудь дома? – спросила я.

В гостиной все стены занимали полки с книгами. Под венецианским окном стояли на подставке папоротники. Стереопроигрыватель, размером с большой холодильник, мог вместить в себя человека. Я быстро просмотрела коллекцию записей: Чайковский, Бах, снова Чайковский…

Миссис Густафсон прошла по коридору, шаркая ногами, вид у нее был такой, словно она только что проснулась. Даже дома, в одиночестве, она была в платье с красным поясом. В одних чулках, без туфель, она казалась ранимой. Мне вдруг пришло в голову, что я никогда не видела перед ее домом машин каких-нибудь друзей, никогда не замечала, чтобы к ней приходили гости. Миссис Густафсон была воплощением одиночества.

Остановившись в нескольких футах передо мной, она уставилась на меня так, словно я была грабителем, явившимся, чтобы похитить ее запись «Лебединого озера».

– Что тебе нужно?

Вы кое-что знаете, и я тоже хочу это знать…

Она скрестила руки на груди:

– Ну?

– Я пишу сочинение о вас. Ну, то есть о вашей стране. Может, вы могли бы ответить мне на несколько вопросов?

Уголки ее губ опустились. Миссис Густафсон молчала.

Тишина заставила меня занервничать.

– У вас тут целая библиотека…

Я махнула рукой в сторону полок с книгами, авторов и названий которых я не знала: мадам де Сталь, «Мадам Бовари», Симона де Бовуар…

Пожалуй, это была плохая идея. Я повернулась, чтобы уйти.

– Когда? – вдруг спросила она.

Я оглянулась:

– А можно прямо сейчас?

– Я сейчас кое-чем занята…

Миссис Густафсон произнесла это живо, словно была президентом и должна была поскорее вернуться в свою спальню.

– Я пишу сочинение, – напомнила я, потому что школа занимала место сразу после Бога, страны и футбола.

Миссис Густафсон надела туфли на высоком каблуке и схватила ключи. Я следом за ней вышла на крыльцо, и она заперла дверь. Она была единственным человеком во Фройде, который это делал.

– Ты всегда врываешься в дома к людям? – спросила она, когда мы пересекали лужайку.

– Обычно они сами выходят, – пожала я плечами.

В нашей гостиной миссис Густафсон сначала сложила ладони вместе, а потом безвольно уронила руки. Ее взгляд скользнул по ковру, по диванчику у окна, по семейным фотографиям на стене. Ее губы шевельнулись, собираясь что-то сказать, возможно: «Как у вас мило», как сказали бы другие леди, – но потом ее челюсти крепко сжались.

– Добро пожаловать, – произнесла мама, подавая на стол блюдо с шоколадным печеньем.

Я жестом пригласила нашу соседку сесть. Мне и себе мама поставила простые кружки, а миссис Густафсон – свою любимую чашку. Я наизусть знала ее историю. Много лет назад, когда миссис Иверс отправилась в Англию на экскурсию по замкам, папа дал ей денег, чтобы она купила для мамы красивый фарфоровый сервиз. Но фарфор был очень дорог, и миссис Иверс вернулась с одной только чашкой и блюдцем. Боясь, что фарфор может разбиться, она все время трансатлантического перелета держала чайную пару на коленях. И мне казалось, что тонкая чашка, разрисованная изящными голубыми цветами, явилась из каких-то лучших мест. Более утонченных. Как миссис Густафсон.

Мама разлила чай, и я нарушила молчание:

– Что самое лучшее в Париже? Правда ли, что это прекраснейший в мире город? И каково это – вырасти там?

Миссис Густафсон ответила далеко не сразу.

– Надеюсь, мы вас не слишком утомляем, – негромко произнесла мама.

– В последний раз мне задавали разные вопросы, когда я устраивалась на работу во Франции.

– Вы волновались? – тут же спросила я.

– Да, но я выучила все книги наизусть, пока готовилась.

– Это помогло?

Она печально улыбнулась:

– Всегда есть вопросы, на которые ты не готов ответить.

– Лили не станет задавать такие вопросы.

Мама обращалась к миссис Густафсон, однако ее предостережение касалось меня.

– Что самое лучшее в Париже? Это город читателей, – сказала наша соседка.

Она пояснила, что в домах ее друзей книги были так же важны, как мебель. Она проводила летние дни, читая в зеленых городских парках, потом, когда с приближением холодов пальмы в горшках в таких местах, как сады Тюильри, уносили в оранжереи, она всю зиму сидела в библиотеке, устроившись у окна с книгой на коленях.

– Вы любите читать?

Мне самой всякая английская классика, которую нам задавали читать, казалась скучнейшим делом.

– Я живу ради чтения, – ответила она. – В основном читаю исторические книги и о современных событиях.

Это выглядело таким же веселым, как наблюдение за тающим снегом.

– А в моем возрасте вы чем занимались?

– Я любила романы вроде «Таинственного сада». А новостями интересовался мой брат-близнец.

Близнец. Мне хотелось спросить, как его звали, но миссис Густафсон продолжила говорить. Парижане наслаждаются едой почти так же, как литературой, сказала она. Прошло более сорока лет, но она до сих пор помнила пирожное, которое принес ей отец, когда она отработала свой первый день, – нечто под названием «финансье». Закрыв глаза, миссис Густафсон сказала, что вкус маслянистой миндальной пудры показался ей вкусом рая. А ее мать обожала торт «Опера», в котором слои темного шоколада тонули в слоях бисквита, пропитанного кофе… Ох-ох… Я ощущала вкус ее слов и наслаждалась тем, как они ласкают язык.

– Париж – такое место, которое говорит с вами, – продолжила миссис Густафсон. – Город, который постоянно напевает собственную песенку. Летом парижане держат окна открытыми, и можно слышать, как бренчит пианино у соседей, как щелкают карты, которые кто-то тасует, и статический шум, когда кто-то вертит ручку настройки радиоприемника. И всегда слышен детский смех, и чьи-то споры, и как на площади играет кларнетист…

– Звучит изумительно, – мечтательно произнесла мама.

Обычно по воскресеньям после церкви миссис Густафсон сутулилась, а ее глаза походили на неоновую вывеску бара «Оазис» по понедельникам, когда ее выключали. Но сегодня ее глаза сияли. Когда она говорила о Париже, жесткие линии ее лица смягчались, и голос тоже.

Мама удивила меня, сама задав вопрос:

– А какой там была жизнь во время войны?

– Трудной.

Пальцы миссис Густафсон стиснули чашку. Когда звучала сирена воздушной тревоги, ее семья пряталась в подвале. Еды не хватало, каждый человек получал одно яйцо в месяц. Все худели и худели, так что ей начинало казаться, будто они просто исчезают. На улицах нацисты наугад обыскивали парижан и, как волки, держались стаями. Людей арестовывали без причин. Или по мелким причинам, если те, например, нарушали комендантский час.

Но ведь и для подростков существует комендантский час? Для сестры Мэри Луизы, Энджел.

– А по чему вы скучаете больше всего? – спросила я.

– По родным и друзьям… – Карие глаза миссис Густафсон стали задумчивыми. – По людям, которые меня понимают. Я скучаю по французскому языку. По чувству дома.

Я не знала, что и сказать. В гостиной стало тихо. Мы с мамой забеспокоились, но нашу соседку, похоже, это не волновало, она допивала чай.

Видя, что чашка миссис Густафсон опустела, мама вскочила:

– Поставлю чайник.

На полпути к кухне мама внезапно остановилась. Она пошатнулась, ухватилась одной рукой за буфет. Прежде чем я успела шевельнуться, миссис Густафсон уже была рядом с ней. Она обхватила маму за талию и проводила обратно к стулу. Я присела рядом с мамой. Ее щеки горели, она дышала медленно, неглубоко, словно воздух не желал проникать в ее легкие.

– Все в порядке, – сказала мама. – Я слишком быстро встала. Нужно было думать.

– Такое уже случалось? – спросила миссис Густафсон.

Мама посмотрела на меня, и я вернулась на свое место и сделала вид, что смахиваю со стола какие-то крошки.

– Да, несколько раз, – призналась мама.

Миссис Густафсон позвонила доктору Станчфилду. Во Фройде взрослые всегда повторяли одно и то же: «В большом городе вы звоните доктору, но он не является, как бы вам ни было плохо. А у нас секретарь ответит уже на второй звонок, и Станч будет в вашем доме ровно через десять минут». Он принимал младенцев в трех округах – и многих из нас именно он первым держал в своих теплых веснушчатых руках.

Доктор постучал в дверь и вошел в дом со своим черным кожаным чемоданчиком.

– Вам незачем было приходить, – взволнованно заявила мама.

Она тащила меня к Станчу, стоило мне только чихнуть, но никогда не обращалась к нему по поводу своей астмы.

– Позвольте уж мне самому судить об этом. – Он мягко отвел в сторону мамины волосы и прижал стетоскоп к ее спине. – Вдохните поглубже.

Мама вдохнула.

– Ну, если это глубокий вдох…

Измерив давление, Станч нахмурился. Он сказал, что давление высокое, и выписал какие-то пилюли.

А если мама ошибалась, говоря, что это астма?

После обеда мы с Мэри Луизой растянулись на ковре в моей комнате, чтобы заняться сочинениями.

– И что тебе рассказала миссис Густафсон? – спросила подруга.

– Что война была опасной.

– Опасной? Как это?

– Враги были везде…

Я представила, как миссис Густафсон идет на работу, а улицы заполнены злобными волками. Одни из них рычали, другие пытались укусить высокие каблуки ее туфель… А она все шла и шла. Возможно, она никогда не ходила дважды одной и той же дорогой.

– Так ей приходилось прокрадываться?

– Думаю, да.

– Вот было бы круто, если бы она оказалась тайным агентом!

– Точно.

Я тут же вообразила, как миссис Густафсон доставляет послания в заплесневелых книгах.

– Кстати, о секретах. – Мэри Луиза отложила в сторону карандаш. – Я выкурила одну из сигарет Энджел.

– Ты курила в одиночку? Неправда.

Мэри Луиза промолчала.

– Неправда, – повторила я.

– Вместе с Тиффани.

Ее ответ глубоко задел меня.

– Если ты куришь, я никогда больше не стану с тобой разговаривать, – заявила я.

И задержала дыхание.

Нам обеим было по двенадцать лет, но Мэри Луиза первой обо всем узнавала. Именно от своей сестры Энджел Мэри Луиза услышала о презервативах и пивных вечеринках. Мне родители не разрешали пользоваться косметикой, и Мэри Луиза давала мне взаймы свою. Подруга была сильнее и подвижнее меня, и я чувствовала, что она быстро от меня отдаляется.

– Ну, мне все равно это не слишком понравилось, – ответила Мэри Луиза.

В течение следующих недель мама потеряла аппетит, одежда стала висеть на ней как на вешалке. Лекарства ей не помогали. Папа отвез ее к специалисту, и тот заявил, что это просто стресс. Она стала быстро уставать, и теперь папа делал сэндвичи. В День благодарения мы с ним ели за кухонной стойкой жареный сыр. И поглядывали на дверь, надеясь, что мама будет чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к нам.

Папа откашлялся:

– Как дела в школе?

Я получала только отличные оценки, у меня не было парня, а Тиффани Иверс пыталась увести у меня Мэри Луизу.

– Отлично.

– Отлично?

– Все девочки у нас пользуются косметикой. Почему мне нельзя?

– Хорошеньким девочкам вроде тебя совершенно ни к чему пачкать лицо.

По большей части то, что сказал папа, не проникло в мой ум. Я не услышала его заботу, я даже не услышала, что он назвал меня хорошенькой. Я услышала только недвусмысленный запрет.

– Но, папа…

– Надеюсь, ты не станешь огорчать этим маму.

И мы оба уже в тысячный раз посмотрели на дверь спальни.

С рюкзаками на плечах мы с Мэри Луизой устало тащились домой из школы. Мы остановились на Первой улице, чтобы погладить Смоки, немецкую овчарку, прошагали мимо дома Флешов, у которых на лужайке стояли сорок семь керамических гномов, по одному на каждый год их брака. В окне углового дома старая миссис Мердок отдернула тюлевую занавеску. Если бы мы проскочили по ее лужайке, вместо того чтобы обойти ее по дорожке, она бы позвонила нашим родителям.

Во Фройде все мы делали покупки в одной и той же бакалейной лавке, пили из одного источника. У нас было общее прошлое, мы повторяли одни и те же истории. Миссис Мердок не была такой придирчивой до того, как ее муж вдруг упал, убирая снег. А Бак Густафсон так и не стал прежним после войны. Мы читали одни и те же газеты, мы зависели от одного доктора. Отправляясь куда-нибудь, мы ехали по грязным дорогам, наблюдали за комбайнами, убирающими пшеницу на полях. Воздух здесь пах чистотой. Честностью. Наши носы и рты наполнял сладкий аромат сена, а пыль скошенного урожая проникала в нашу кровь.

– Давай переедем в какой-нибудь большой город. – Мэри Луиза сердито покосилась на миссис Мердок. – Где никто не будет соваться в наши дела.

– И где мы сможем делать что хотим, – добавила я. – Например, визжать в церкви.

– Или вообще не ходить в церковь.

Тут мы замолчали. Эта мысль показалась настолько невероятной, что нам понадобилось время, чтобы с ней освоиться, и потому последний квартал до моего дома мы прошли не разговаривая. С улицы я увидела у окна маму. Сквозь стекло она казалась бледной, словно призрак.

Мэри Луиза отправилась домой, а я побрела к нашему почтовому ящику и задержалась у старого столбика, боясь зайти в дом. Обычно в это время мама пекла печенье и болтала с подругами, стоя у кухонной стойки. А иногда она забирала меня из школы, и мы ехали в заказник на озере Медсин. Мама любила наблюдать там за птицами. Сидя в нашем многоместном автомобиле, мы с мамой смотрели в одну сторону – на дорогу, протянувшуюся перед нами, дорогу, полную возможностей. И мне легко было рассказывать ей о стычках с Тиффани Иверс или о плохой оценке за тест. Я могла доверить ей и что-то хорошее, вроде того урока физкультуры, когда капитаном команды был Робби и он первой выбрал меня, даже до того, как стал выбирать мальчиков. Каждый раз, когда я ошибалась, мальчики горестно жаловались, но Робби поддерживал меня и говорил: «Ничего, в следующий раз получится».

Мама знала обо мне все.

На озере Медсин обитало двести семьдесят видов птиц. Мы пробирались к нему через траву до колен, на шее мамы висел на ремешке бинокль. «Возможно, ястребы и более величественны, – говорила она, – а желтоногий зуек наряден. Но мне все равно больше нравятся малиновки».

Я поддразнивала ее, говоря, что не стоило ехать так далеко, чтобы понаблюдать за птичкой, которую можно увидеть на собственной лужайке.

– Малиновки элегантны, – поясняла мама. – И они – добрый знак, напоминание о том особенном, что стои́т прямо перед нами.

И она крепко обнимала меня.

Но теперь мама сидела дома одна, и ей редко хватало сил на то, чтобы поговорить даже со мной.

Как раз в это время миссис Густафсон вышла к своему почтовому ящику, и я пересекла коричневую полосу травы, что разделяла нас. Она прижимала к груди какое-то письмо.

– Это от кого?

– От моей подруги Люсьен из Чикаго. Мы много лет переписываемся. Мы с ней приплыли на одном корабле. Три незабываемые недели от Нормандии до Нью-Йорка. – Она внимательно посмотрела на меня. – У тебя все в порядке?

– Да, в порядке.

Все прекрасно знали правила общения: не привлекай к себе внимания, никому не нравятся хвастуны и болтуны. Не оборачивайся, сидя в церкви, даже если позади тебя взорвали бомбу. Когда тебя спрашивают, как дела, отвечай «прекрасно», даже если ты расстроен и напуган.

– Не хочешь зайти? – спросила миссис Густафсон.

Я бросила рюкзак на пол перед книжными полками. Сверху донизу на них стояли книги, а вот фотографий было всего три, маленьких, как будто снятых «Поляроидом». У нас дома было больше фотографий, чем книг. Библия, мамины определители флоры и фауны и энциклопедия, которую мы купили на какой-то гаражной распродаже.

С первого снимка смотрел молодой моряк. У него были глаза миссис Густафсон.

Она подошла ко мне:

– Это мой сын, Марк. Его убили во Вьетнаме.

Как-то раз, когда я раздавала в церкви бюллетени, у чаши со святой водой столпилось несколько леди. И когда в церковь вошла миссис Густафсон, миссис Иверс прошептала:

– Завтра годовщина смерти Марка.

Покачивая головой, старая миссис Мердок заметила:

– Потерять ребенка – что может быть хуже? Нам следует послать цветы или…

– Вам следует прекратить сплетничать, – огрызнулась миссис Густафсон. – По крайней мере, во время мессы.

Леди окунули в святую воду дрожащие пальцы, быстро перекрестились и скользнули на свои скамьи.

– Мне очень жаль… – Я провела пальцем по рамке фотографии.

– Мне тоже.

От печали в голосе миссис Густафсон мне стало не по себе. Никто никогда не навещал ее. Ни родня по мужу, ни французская семья. А что, если все, кого она любила, умерли? И она, наверное, не слишком хотела видеть здесь меня, чтобы не вспоминать старые потери. Я шагнула к рюкзаку, намереваясь поднять его.

– Хочешь печенья? – спросила она.

В кухне я схватила с тарелки два самых больших печенья и проглотила их раньше, чем она успела взять одно. Тонкие и хрустящие, сахарные печенюшки были свернуты в трубочки, напоминающие подзорную трубу.

Миссис Густафсон как раз испекла первую партию, так что в течение следующего часа я помогала ей сворачивать в трубочки остальные. И я оценила то, что она ничего не стала говорить о маме, вроде: «Ох, нам так не хватало твоей мамы на родительском комитете, передай ей», или: «Ну, ничего с ней не происходит такого, что нельзя исправить хорошей порцией жареной свинины». Молчание никогда не ощущалось таким приятным.

– Как называется такое печенье? – спросила я, хватая еще одно.

– «Cigarettes russes». Русские сигареты.

Коммунистическое печенье? Я вернула его на тарелку.

– А как вы научились его печь?

– Мне дала рецепт одна подруга, которая их пекла, когда я доставляла ей книги.

– А почему она сама не могла за ними прийти?

– Ей не разрешали ходить в библиотеку во время войны.

Прежде чем я успела спросить, почему не разрешали, кто-то постучал в дверь.

– Миссис Густафсон?

Это оказался папа, что означало – уже шесть часов, время обеда, и мне грозили неприятности. Вытерев с губ крошки, я стала придумывать причины. Время так быстро прошло, я должна была задержаться, чтобы помочь…

Миссис Густафсон открыла дверь, и я ожидала настоящего урагана…

Но у папы были отчаянные глаза, его галстук съехал на сторону.

– Я везу Бренду в госпиталь, – сказал он миссис Густафсон. – Вы не могли бы присмотреть за Лили?

Я хотела сказать, что это не обязательно, но папа уже умчался, не ожидая ответа.

Глава 3. Одиль

Париж, февраль 1939 года

Тень церкви Сент-Огюстен нависла над маман, Реми и надо мной, когда мы возвращались с очередной скучной воскресной службы. Вырвавшись из давящих облаков благовоний, я вдохнула ледяной ветер, чувствуя облегчение оттого, что оказалась вдали от священника и его унылой проповеди. Маман подгоняла нас вперед, мимо одной из любимых книжных лавок Реми, мимо boulangerie, где булочник с разбитым сердцем постоянно сжигал хлеб, к порогу нашего дома.

– Кто у нас сегодня, Пьер или Поль? – суетилась маман. – Ну, кто бы это ни был, он явится с минуты на минуту. Одиль, не смей хмуриться! Конечно, папа́ хочет познакомить нас с этими людьми… И не все они работают в его участке. Но один может оказаться отличным кавалером для тебя.

Еще один обед с ничего не подозревающим полисменом. Всегда было неловко, если гость проявлял интерес ко мне, и обидно, если он интереса не выказывал.

– И смени блузку. Поверить не могу, что ты надела в церковь эту поблекшую тряпку! Что люди подумают? – бросила она перед тем, как умчаться на кухню проверить жаркое.

В прихожей, перед зеркалом с облупившейся позолотой, я заново причесала свои темно-рыжие волосы, а Реми слегка смазал свои непокорные кудри каким-то маслом для волос. Во французских семьях воскресный обед всегда был ритуалом почти таким же священным, как месса, и маман настаивала, чтобы мы выглядели как можно лучше.

– Как бы Дьюи классифицировал этот обед? – спросил Реми.

– Это легко. 841. «Одно лето в аду» Рембо.

Реми засмеялся.

– Сколько мелких сошек папа́ уже приглашал? – спросила я.

– Четырнадцать, – ответил Реми. – Могу поспорить, они просто боятся ему отказать.

– Почему тебе не приходится терпеть такую пытку?

– Потому что всем наплевать, когда мужчина женится. – Реми с проказливой улыбкой схватил мой шарф и намотал колючую шерсть себе на голову, завязав под подбородком, как это делала наша матушка. – Ma fille[1], у женщин так невелик срок хранения!

Я хихикнула. Реми всегда умел взбодрить меня.

– А при твоем поведении, – продолжил он, подражая резкому тону маман, – ты навсегда останешься лежать на полке!

– На книжной полке, если получу работу.

– Когда получишь работу.

– Я не уверена…

Реми снял шарф:

– У тебя ученая степень по библиотечному делу, ты свободно говоришь на английском, и у тебя во вкладыше только высшие оценки. Я в тебя верю. Верь и ты в себя!

В дверь постучали. Мы открыли ее и увидели светловолосого полисмена в мундире. Я собралась с духом. На прошлой неделе протеже отца приветствовал меня, прижавшись к моей щеке сальным подбородком.

– Я Поль, – представился новичок и едва коснулся своей щекой моего лица. – Рад познакомиться с вами обоими, – сказал он, пожимая руку Реми. – Слышал о вас много хорошего.

Поль выглядел искренним, но я сильно сомневалась в том, что папа́ мог сказать что-то хотя бы отчасти положительное о любом из нас. Сами мы слышали только мрачные оценки способностей Реми: «А ведь на курсе права он лучше всех выступал в дебатах!» – и моего дара домоводства: «Как ты вообще можешь спать на кровати, заваленной книгами?»

– Я всю неделю ждал этого дня, – сообщил маман папин протеже.

– Домашняя еда пойдет вам на пользу, – ответила она. – Мы рады вам.

Папа́ усадил гостя в кресло у камина, потом приготовил аперитив: вермут – для мужчин, шерри – для женщин. Маман металась между кушеткой, стоявшей под ее любимыми папоротниками, и кухней, убеждаясь, что служанка строго следует ее инструкциям. А папа́ восседал в своем кресле в стиле Людовика XV, и его похожие на веники усы как бы подметали утверждения, вылетавшие изо рта.

– Кому нужны эти chômeurs intellectuels? Я говорю – пусть «непризнанные гении» сочиняют свою прозу, работая на рудниках. Как в других странах различают умных бездельников и тупых? С помощью денег, моих налогов!

Гость был новым каждое воскресенье, но папина длинная и скучная лекция оставалась неизменной.

Я в очередной раз объяснила:

– Никто не заставляет тебя поддерживать художников и писателей. Ты вправе выбрать простую почтовую марку или облагаемую небольшим добавочным налогом.

Реми, сидевший рядом со мной на диване, скрестил руки на груди. Я легко поняла его мысль: «Ну какое тебе дело?»

– Я никогда не слышал об этой программе, – сказал папин протеже. – Когда буду писать домой, спрошу одну из таких марок.

Возможно, этот гость был не так плох, как остальные.

Папа́ повернулся к Полю:

– Наши коллеги из сил выбиваются в лагерях для интернированных у границы. Все эти беженцы буквально льются потоком… Скоро во Франции испанцев будет больше, чем в Испании.

– Там у них гражданская война, – заметил Реми. – Они нуждаются в помощи.

– И они лезут в нашу страну!

– А что остается ни в чем не повинным гражданским? – спросил Поль. – Сидеть дома, чтобы их всех перебили?

На этот раз у папа́ не нашлось ответа. Я присмотрелась к нашему гостю. Не к его коротким волосам, торчавшим вверх, и не к голубым глазам в цвет мундира, но к силе его характера и бесстрашию в защите своих убеждений.

– При всех этих политических переворотах ясно одно, – сказал Реми, – будет война.

– Ерунда! – возразил папа́. – В защиту вложены миллионы. И с линией Мажино Франции ничто не грозит.

Я представляла себе эту линию как гигантскую яму на границах с Италией, Швейцарией и Германией, в которую целиком провалятся армии, которые попытаются напасть на Францию.

– Разве обязательно говорить о войне? – спросила маман. – Такие мрачные разговоры в воскресенье! Реми, почему бы тебе не рассказать нам о твоих занятиях?

– Мой сын хочет бросить юридическую школу, – объяснил папа́ Полю. – Похоже, именно поэтому он пропускает занятия.

Я задумалась, пытаясь найти подходящие слова. Но Поль меня опередил. Повернувшись к Реми, он сказал:

– А чем бы вы хотели заняться вместо этого?

Это был вопрос, который вполне мог бы задать папа́.

– Пойти на государственную службу, – ответил Реми. – Постараться хоть что-то изменить. – (Папа́ широко раскрыл глаза.) – Или стать лесником, чтобы сбежать от этого прогнившего мира, – добавил Реми.

– Мы с вами защищаем людей и бизнес, – обратился к Полю папа́. – А он готов охранять сосновые шишки и медвежье дерьмо.

– Наши леса важны так же, как Лувр, – возразил Поль.

Еще один ответ, который заставил папа́ промолчать. Я посмотрела на Реми, чтобы выяснить, какого он мнения о Поле, но брат отвернулся к окну и смотрел куда-то вдаль, как мы это частенько делали во время бесконечно долгих воскресных обедов. Но на этот раз я решила не отвлекаться. Мне хотелось послушать, что еще скажет Поль.

– Обед пахнет изумительно! – произнесла я, надеясь отвлечь внимание папа́ от Реми.

– Да, – поддержал меня Поль. – Я много месяцев не пробовал домашней еды.

– И как ты поможешь беженцам, если бросишь юридическую школу? – упрямо продолжил папа́. – Тебе необходимо за что-то зацепиться.

– Суп, должно быть, готов… – Маман нервно отщипнула высохший лист папоротника.

Реми молча прошел мимо нее в столовую.

– Ты просто не хочешь работать! – крикнул ему вслед папа́. – Но ты всегда первый за столом! – Он уже не мог остановиться, даже при госте.

Как обычно, мы ели картофельный суп-пюре с луком-пореем.

Поль нахваливал суп, а маман бормотала что-то насчет хорошего рецепта. Звяканье папиной ложки по дну фарфоровой тарелки сообщило о конце первой перемены блюд. Мамин рот слегка приоткрылся, как будто она хотела попросить отца быть повежливее. Но она никогда не позволяла себе укорять папа́.

Служанка принесла картофельное пюре с розмарином и жареную свинину. Я глянула на часы на каминной полке. Обычно обед тянулся невероятно медленно, но я с удивлением обнаружила, что уже два часа дня.

– Вы тоже студентка? – спросил меня Поль.

– Нет, я уже окончила учебу. И как раз теперь хочу получить место в Американской библиотеке.

По его губам скользнула улыбка.

– Я бы тоже не прочь работать в таком чудесном, спокойном месте.

Черные папины глаза вспыхнули интересом.

– Поль, если вы недовольны работой в Восьмом округе, почему бы вам не перевестись ко мне? Для хорошего человека найдется место сержанта.

– Благодарю вас, сэр, но мне хорошо там, где я есть. – Взгляд Поля не отрывался от моего лица. – Чрезвычайно хорошо.

И вдруг у меня возникло ощущение, что мы с ним наедине и никого рядом нет. В тот момент, когда он откинулся на спинку стула и его глубоко сидящие глаза посмотрели на нее, возможно, он мог заметить в ней один краткий миг колебания, когда ей вдруг захотелось броситься ему на грудь и тайно доверить свое сердце…[2]

– Работающие девушки! – фыркнул папа́. – Разве ты не можешь устроиться хотя бы во Французскую библиотеку?

Я с сожалением выбросила из головы нежную сцену с Полем и Диккенсом.

– Папа́, в Американской библиотеке не просто составляют каталоги по алфавиту, они пользуются числовой системой, которая называется десятичной классификацией Дьюи…

– Числа для классификации букв? Могу поспорить, эта идея пришла в голову какому-нибудь капиталисту. Их куда больше интересуют цифры, чем буквы! И что плохого в нашем привычном способе?

– Мисс Ридер говорит, что между этими способами большая разница.

– Иностранцы! Бог знает с кем еще тебе придется иметь дело!

– Дайте людям шанс, и они смогут вас удивить…

– Это ты меня удивляешь. – Папа́ ткнул в мою сторону вилкой. – Работать с людьми чертовски трудно! Всего лишь вчера меня вызвали, потому что некоего сенатора арестовали за взлом с проникновением. Одна старая леди обнаружила его лежащим на полу в своем доме. Когда негодяй пришел в себя, то стал выкрикивать непристойные ругательства, потом его вырвало… Пришлось облить его водой из шланга, прежде чем удалось понять, что он говорит. Ему казалось, что он явился в дом своей подружки, но ключ не подошел к замку, поэтому он по шпалере добрался до окна и влез внутрь. Поверь мне, тебе не захочется иметь что-то общее со многими людьми, и не вынуждай меня говорить о тех шельмецах, которые доводят страну до последней грани.

И он опять завелся, жалуясь на иностранцев, политиков и спесивых женщин. Я застонала, и Реми легонько прижал мою ступню своей ногой в носке. Успокоенная этим мягким прикосновением, я почувствовала, как расслабляются мои напряженные плечи. Мы придумали этот тайный способ поддержки, когда были еще малышами. Сталкиваясь с отцовским гневом – «Ты дважды за неделю должен был надевать в школе дурацкий колпак, Реми! Я в конце концов приколочу его к твоей проклятой башке!» – я и не пыталась успокоить брата какими-то словами. Когда я сделала это в последний раз, папа́ возмутился: «Встаешь на его сторону? Мне бы следовало выпороть вас обоих!»

– Они возьмут какого-нибудь американца, а не тебя, – заключил папа́.

– Но четверть читателей этой библиотеки – парижане, – возразила я. – Им необходим персонал, говорящий на французском.

– Но что люди подумают? – тревожилась маман. – Будут говорить, что папа́ не в состоянии тебя обеспечить!

– В наши дни многие девушки работают, – напомнил Реми.

– Одиль не нуждается в работе! – заявил папа́.

– Но она этого хочет, – тихо произнесла я.

– Давайте не будем спорить.

Маман разложила по маленьким хрустальным чашкам mousse au chocolat. Десерт, обильный и восхитительный, требовал нашего внимания и дал нам возможность прийти кое в чем к общему мнению: маман готовила лучший в мире шоколадный мусс.

Ровно в три часа Поль встал:

– Спасибо за обед. Мне очень жаль, но я должен идти, скоро начинается моя смена.

Мы проводили его до двери. Папа́ пожал Полю руку:

– Подумайте над моим предложением.

Мне хотелось поблагодарить Поля за то, что он заступился за меня и Реми, но в присутствии папа́ я помалкивала. Поль шагнул в мою сторону, очутившись прямо передо мной. Я сдержала дыхание.

– Надеюсь, вы получите эту работу, – шепнул он.

Когда он поцеловал меня на прощание, его губы, прикоснувшиеся к моей щеке, были очень мягкими, и я вдруг подумала, как бы я ощутила их на своих губах… Когда я представила этот поцелуй, мое сердце забилось быстрее, словно я впервые читала «Комнату с видом» Форстера. Я замирала над сценами этой книги, ожидая, когда Джордж и Люси, которые так подходили друг другу, признаются в своей неукротимой любви и обнимутся на пустой веранде. Вот если бы и я смогла перелистывать страницы своей жизни быстрее, чтобы узнать, увижу ли снова Поля.

Я подошла к окну и смотрела ему вслед, когда он быстро уходил по улице.

Позади меня послышалось бульканье – папа́ разливал средство для пищеварения. Воскресный обед был единственным временем за всю неделю, когда они с маман предавались темным воспоминаниям о Великой войне. После нескольких маленьких глотков маман благоговейно перечисляла имена убитых соседей, как будто перебирала бусины четок. Папа́ сражения, выигранные его полком, казались поражениями, потому что слишком много его друзей-солдат были убиты.

Реми подошел ко мне, мы вместе стояли у окна, и брат общипывал папоротник.

– Мы напугали еще одного жениха, – сказал он.

– Имеешь в виду, папа́ напугал.

– Он сводит меня с ума. Он так узколоб! Совершенно не понимает, что происходит!

Я всегда соглашалась с Реми, но на этот раз понадеялась, что папа́ был прав.

– Ты это всерьез говорил… насчет войны?

– Боюсь, да, – кивнул Реми. – Нас ждут тяжелые времена.

«Тяжелые времена». Диккенс. 823. Британская литература.

– В Испании гибнут гражданские. В Германии преследуют евреев, – продолжил Реми, хмурясь на лист папоротника, который держал в пальцах. – А я застрял на лекциях.

– Ты публикуешь статьи, которые поднимают проблему тяжелого положения беженцев. Ты организовал сбор одежды для них. Я горжусь тобой.

– Этого недостаточно.

– Но сейчас тебе надо сосредоточиться на учебе. Ты был первым на курсе, а теперь тебе повезет, если ты получишь диплом.

– Меня тошнит от изучения теории. Людям нужна помощь сейчас. Политики ничего не предпринимают. Я просто не могу сидеть дома! Кто-то ведь должен что-то делать!

– Ты должен получить диплом.

– От него никакого проку не будет.

– Папа́ не совсем не прав в этом, – мягко сказала я. – Ты должен закончить то, что начал.

– Я пытаюсь тебе объяснить…

– Пожалуйста, не говори, что ты снова что-то натворил…

Реми пожертвовал все свои сбережения в фонд помощи беженцам. Ни слова не сказав маман, он отдал бедным все продукты из нашей кладовой, включая и муку. Нам с ней пришлось бегом бежать на рынок, чтобы приготовить обед до того, как папа́ вернется домой, – он ничего не узнал и не стал ругать Реми.

– Раньше ты понимала.

Реми быстрым шагом направился в свою комнату и захлопнул за собой дверь.

Я поморщилась, услышав его обвинение. Мне хотелось крикнуть, что он никогда не был таким импульсивным, но я понимала, что ссора никуда нас не приведет. Когда Реми успокоится, я попытаюсь снова. А пока мне хотелось забыть о папа́, о Поле и даже о Реми. «Тяжелые времена». Я сняла эту книгу со своей полки.

Глава 4. Лили

Фройд, Монтана, январь 1984 года

Мы с папой топтались у кровати мамы. Она пыталась улыбаться, но у нее лишь слегка подергивались губы. С них сошли все краски, мама медленно моргала. Вокруг нее попискивали аппараты. Почему я после школы не пошла сразу домой? Может быть, тогда мама не очутилась бы здесь…

Я закрыла глаза и унесла маму прочь от чашки с недоеденным зеленым желе, от стерильной больничной вони к озеру. Вдыхая запах болота, мы с ней бродили там, и ее лицо раскраснелось от солнечного тепла. Она заметила что-то в траве. Мы подошли ближе, в подлеске лежали банки из-под пива «Курс». Мама достала из кармана ветровки пластиковый пакет и подобрала их. А я, желая просто наслаждаться моментом, сказала: «Идем, мам! Забудь о мусоре!» Но она не обратила на меня внимания. Для нее было важно оставить это место в лучшем виде, чем мы его нашли.

Доктор Станчфилд вернул меня к реальности. Он пришел, чтобы сообщить нам диагноз специалистов: ЭКГ показала, что мама перенесла на ногах несколько сердечных приступов, причинивших серьезный вред. Я не понимала, как мог произойти переход от утверждений мамы, что у нее просто перехватывает дыхание, к сердечным приступам. Как будто передо мной протянулась длинная дорога, на которой не было никаких предупреждающих знаков, вроде «Камнепада», «Встречного ветра». Как же мы очутились здесь? И как долго маме придется здесь оставаться?

На ужин папа разогрел замороженные бифштексы «Солсбери» и поставил подносы перед телевизором. Он сказал, что так мы сможем посмотреть новости, но я знала, что дело в Грэме Брюстере, заботливом якоре надежды, который будет говорить с нами. Этим вечером он брал интервью у одного из членов Союза обеспокоенных ученых о том, что может произойти в случае ядерной войны.

– Маме лучше? – спросила я.

– Не знаю. Похоже, она не такая усталая.

«В воздухе рассеется более двухсот двадцати пяти тонн пыли…» – говорил физик из Массачусетского технологического института.

– А когда она вернется домой?

– Хотелось бы мне знать, милая. Но Станч ничего не говорит. Надеюсь, что скоро.

Этот дым закроет солнце, положив начало великому оледенению.

– Мне страшно.

– Съешь что-нибудь, – ответил папа.

Не важно, насколько плохи дела сейчас, заключил ученый, они могут стать намного хуже.

Я вилкой двигала по тарелке мясо. Мой живот окаменел, в нем что-то медленно колотилось, как заблудившееся сердце.

После ужина папа скрылся в своей берлоге. Я намотала на палец телефонный шнур и позвонила Мэри Луизе. Но линия была занята. Если сестра Мэри Луизы не уходила на свидание, то висела на телефоне. Я огляделась по сторонам, убеждаясь, что папы нет поблизости, и набрала 5896. Пожалуйста, пусть Робби будет дома…

– Алло, – ответил он. – Алло? Кто это?

Мне хотелось поговорить с ним, но я не знала как. Я опустила трубку на аппарат, но еще слышала его голос – низкий, бархатный – и почувствовала себя не такой одинокой.

Стоя у окна своей спальни, я смотрела на полную луну, которая таращилась на меня. Ветер дергал сухие веточки. Когда я была маленькой и боялась грозы, мама делала вид, что моя кровать – это лодка, а потоки дождя – волны, и море перекатывается через нашу лужайку, унося нас в неведомую страну… А без мамы ветер был просто ветром, он с завыванием несся мимо, в какие-то места получше.

Десять дней спустя, когда мама вернулась домой, она сразу опустилась на кровать. Папа приготовил чашку ромашкового чая. Я легла рядом с мамой под лимонно-желтым афганским пледом. От мамы пахло мылом «Слоновая кость». С крыши свисали сосульки. Снег облепил телефонные провода. Огромное небо было синим, а наш мир – белым.

– Повезло нам сегодня. – Мама показала на окно. – Как много ястребов.

Они иногда высоко парили над лугом по другую сторону улицы. А иногда кружили низко в поисках мышей. Мама говорила, что наблюдать за птицами интереснее, чем смотреть телевизор.

– Когда я была беременна, мы с твоим папой садились на кушетку у окна и наблюдали за малиновками. Мне так нравились их яркие грудки, эти птички предвещали весну, но папе не нравилось то, как они заглатывают червяков. «А ты представь, что это спагетти», – говорила ему я.

– О как!

– И ты была почти как малиновка. Робин. Когда ты родилась, я сказала медсестре, что это твое имя, хотя и знала, что папа предпочитает Лили, потому что в то время, когда мы купили этот дом, в долине как раз цвели лилии и ландыши. А потом я увидела тебя с ним и как твои пальчики обхватили его мизинец. Они напомнили мне о тех крошечных цветках. А папа наклонился и поцеловал тебя в животик. И то, как он смотрел на тебя… с такой любовью… в общем, я передумала.

Тогда мама на том и закончила рассказ, но сегодня по какой-то причине добавила:

– Когда папа работает, он делает это не ради себя. Он хочет, чтобы мы чувствовали себя защищенными. Он вырос в бедности. И в глубине души боится, что может все потерять. Ты понимаешь?

– Вроде да.

– Люди такие неловкие, они не всегда знают, что сделать или сказать. Не суди их за это. Никогда ведь не знаешь, что у них на сердце.

Люди такие неловкие… Не суди их за это. Никогда ведь не знаешь, что у них на сердце. Что она имела в виду? Хотела сказать что-то о самой себе? Или о папе? Я слышала, как мама Мэри Луизы говорила как-то, что моему папе следовало бы стать маклером на Уолл-стрит, потому что он любит деньги больше, чем людей.

– Папа уж очень часто уезжает, – пожаловалась я.

– Ох, милая, как жаль, что малыши не помнят того, как их баловали. Когда ты была маленькая, твой папа баюкал тебя ночи напролет.

Он был орлом, сказала мама, спокойным и храбрым. Я много знала об орлах: они высиживают яйца по очереди, самцы и самки.

– У людей есть семьи, – продолжила мама. – А как насчет гусей?

– Мы говорим «гусиное стадо», – пожала я плечами.

– А что насчет воробьев?

– Туча воробьев.

– Ястребы?

– Бросаются на добычу.

Как на шоу о птицах по телевизору. Я хихикнула.

– А ты знаешь, как называют стаю черных воронов? Воронья злость.

Это звучало слишком глупо, чтобы быть правдой. Я всмотрелась в мамино лицо, но она выглядела серьезной.

– А как насчет серых ворон? – спросила я.

– Простые убийцы.

– Простые убийцы… – повторила я.

Я словно вернулась в старые добрые дни, когда все было в порядке. Я крепко обняла маму, очень крепко, желая, чтобы вот так было всегда. Мы вместе, в большой латунной кровати, в тепле…

Утром мы с папой засиделись с мамой у кухонной стойки. Он сказал, что мне не повредит пропустить денек в школе.

– Мне не нужна нянька! – возразила мама.

– Станч сказал, что тебе следовало бы оставаться в больнице, – заметил папа.

Мы молча съели бекон и яйца. И как только закончили, мама выставила нас за дверь. В школе я могла думать только о ней, ведь в госпитале мама хотя бы не оставалась одна. В середине урока математики Тиффани Иверс пнула мой стул:

– Эй, придурочная! Мистер Гудан задал тебе вопрос.

Я вскинула голову, но он уже продолжил говорить.

Как только прозвенел последний звонок, я помчалась домой. Уже снаружи я увидела родителей, сидевших перед окном. Я обежала дом и тихо вошла в кухню через заднюю дверь.

– Станч предлагает сиделку, – услышала я голос папы.

– Ох, бога ради! Я в порядке!

– Но разве помешает небольшая помощь по дому? Думаю, и Лили станет легче.

Он был прав, мне бы стало легче.

– И кого бы ты предложил? – спросила мама.

– Сью Боб.

Я еще сильнее насторожила уши, услышав имя мамы Мэри Луизы.

– Мне не хочется, чтобы друзья видели меня такой, – ответила мама.

– Ну, это только предложение, – тут же отступил папа.

А может, миссис Густафсон могла бы нам помочь?

Я постучала в ее дверь. Но на этот раз подождала, пока она не откликнется.

– Маме все еще плохо, – сообщила я.

– Печально.

– И нам нужна небольшая помощь по дому, чтобы она не переутомлялась. Не могли бы вы…

– Лили? – раздался за моей спиной голос папы. – Ты что там делаешь? Ты должна быть с мамой.

– Думаю, я могла бы помочь, – ответила миссис Густафсон.

– Нет необходимости, – возразил папа. – Мы справимся.

Она перевела взгляд с него на меня:

– Позвольте мне приготовить обед. Я как раз собрала все необходимое.

Миссис Густафсон ненадолго ушла в дом и вернулась с охапкой овощей и картонкой сливок.

У нашей кухонной стойки она так тонко очистила картофель, что кожура просвечивала.

– А что вы делаете?

– Суп из картофеля и лука-порея.

– А что такое лук-порей?

– В Восточной Монтане это самый невостребованный овощ.

Она обрезала вьющиеся корешки и распластала стройные белые стебли. Пахло луком, но очень слабо. Миссис Густафсон нарезала порей и высыпала на сковородку, его кусочки купались в пузырящемся масле, пока варился картофель. Потом она выложила порей и картофель в блендер, добавив туда солидную порцию сливок, и разлила белый суп по глубоким тарелкам.

– Все готово! – позвала я родителей.

Папа вошел вместе с мамой, держа ее за талию, как и полагается в больницах. Раньше я таращила глаза, когда мои родители целовались, но теперь мне хотелось, чтобы они вернулись к своей прежней манере прикасаться друг к другу.

После молитвы я склонилась над своей тарелкой и сунула в рот первую ложку. Суп казался шелковистым. Мне хотелось съесть его быстрее, но он был горячим.

– Супы учат терпению, – сказала миссис Густафсон.

Она поднесла ложку ко рту, сидя очень прямо. Я тоже постаралась выпрямиться.

– Очень вкусно, – произнесла мама.

– Этот суп очень любил мой сын. – Свет в глазах миссис Густафсон сразу погас. – Для того чтобы приготовить здоровую еду, нужно всего несколько ингредиентов, но пищевая промышленность убедила американцев, что готовить им некогда. Вы едите безвкусные супы из банок, хотя лук-порей, слегка обжаренный в сливочном масле, имеет божественный вкус. И я стала еще больше это ценить после того, как случалось обходиться без него. Во время войны моей матери больше всего не хватало сахара, но я тосковала по сливочному маслу.

– Еды не хватало? – спросил папа.

– Хорошей еды. Не знаю, что было хуже из «военных деликатесов»: багеты с опилками из-за нехватки муки или супы из одной лишь воды и брюквы. Бесконечные очереди за мясом, молочными продуктами, фруктами и большинством овощей, но в продаже всегда была брюква. И когда я приехала в Монтану, знаете, что моя свекровь каждый раз добавляла в рагу? Брюкву!

Мы засмеялись. Миссис Густафсон заставляла нас смеяться, говоря о том и об этом, позволяя отвлечься от неестественной тишины, упавшей на нашу семью. И когда она встала, собираясь уйти, мама сказала:

– Спасибо вам, Одиль.

Наша соседка явно удивилась. Я подумала, что она не привыкла слышать свое имя.

– Да не за что, – наконец ответила она.

Когда мы с Мэри Луизой пришли ко мне после уроков, то сразу услышали смех, доносившийся из родительской спальни. Одиль сбросила туфли на высоком каблуке и придвинула кресло-качалку поближе к кровати. Мамины волосы были вымыты и уложены, на ее губах мы увидели такую же темно-красную помаду, как у Одиль. Мама выглядела красивой.

– Из-за чего вы смеетесь? – спросила Мэри Луиза.

– Одиль мне рассказывает, как ее родня по мужу училась произносить ее имя.

– Они меня называли Ордил!

– Замужество! Когда к лучшему, когда к худшему, и не важно, насколько чокнутой окажется родня, – сказала мама, и они обе снова засмеялись.

Когда мы с Мэри Луизой вышли за дверь, чтобы отправиться в мою комнату и заняться уроками, то услышали, как мама спросила:

– Если вы не против такого вопроса… где вы познакомились со своим мужем?

– В госпитале в Париже. В те дни срочнослужащие должны были запрашивать разрешение командиров, чтобы жениться. Когда командир Бака ему отказал, Бак предложил ему сыграть в криббедж. Если Бак выиграет, то сможет жениться, а если проиграет, то будет целый месяц выносить судна из-под больных.

– Однако он был решителен!

Дальше слова превратились почти в шепот, так что мы с Мэри Луизой придвинулись ближе к двери.

– Он ничего мне не сказал, – тихо продолжила Одиль, – и когда я приехала, разразился скандал. Я хотела вернуться во Францию, но у меня не было денег на обратный билет. Я думала, люди должны прощать… Как будто мне нужно было их прощение!

– Что за скандал? – чуть слышно спросила Мэри Луиза. – Она что, была танцовщицей, канкан отплясывала? С ней поэтому не общаются?

– Это она ни с кем не говорит! – фыркнула я.

Мама провела зиму в спячке. После школы я ложилась рядом с ней и рассказывала о том, как прошел день. Она кивала, не открывая глаз. Папа держался неподалеку с готовым ромашковым чаем в любимой маминой фарфоровой чашке. Доктор Станчфилд прописывал новые таблетки, но маме не становилось лучше.

– Почему она не может встать? – спросил его однажды папа; мы втроем остановились у входной двери. – Ее утомляет малейшее усилие.

– Ее сердце сильно пострадало, – ответил Станч. – Ей осталось не так уж много…

– Месяцы? – спросил папа.

– Недели, – ответил Станч.

Когда папа все понял, он крепко меня обнял.

Мои родители твердили, что школа слишком важна, нельзя пропускать уроки, но папа взял на работе отпуск и сидел с мамой, не отходя от нее.

– Ты меня просто душишь! – как-то раз услышала я ее слова.

Они никогда не ссорились, но теперь папа, похоже, просто не знал, что лучше. Когда мама сердилась, она сразу начинала задыхаться. Боясь, как бы не сделать хуже, он вернулся на работу, исчезал на рассвете и возвращался с наступлением темноты. Не желая тревожить маму, спал он на кушетке. Ночью, когда дом затихал, я слышала мамины стоны. И каждый ее тяжелый вздох, каждый кашель пугали меня. Сжавшись в постели, я боялась пойти и посмотреть, все ли у нее в порядке.

Когда я рассказала Одиль о хриплом дыхании мамы, мне стало немного легче. Одиль знала, что делать. Она даже поставила раскладушку рядом с маминой кроватью, чтобы оставаться на ночь. Когда мама стала возражать, Одиль заверила ее, что ничего особенного в этом нет.

– Я спала с десятками солдат!

– Одиль! – воскликнула мама, бросив быстрый взгляд в мою сторону.

– Рядом с ними, в палате госпиталя, во время войны.

Ровно в девять скрипнула задняя дверь. Вернулся домой папа. Одиль сползла с раскладушки и пошла в кухню. Я тихонько прокралась следом за ней и прижалась к стене в коридоре.

– Ваша жена в вас нуждается, и ваша дочь тоже, – сказала Одиль.

– Бренда говорит, что, когда она видит меня таким несчастным, ей кажется, что она уже умерла.

– Так она поэтому не разрешает подругам навещать ее?

– Она терпеть не может слезы, даже если плачут из-за нее. Не хочет, чтобы ее жалели. Я хотел оставаться рядом с ней, но потом решил, что лучше соблюдать дистанцию, как ей того хочется.

– Но вам ведь не хочется потом об этом сожалеть.

Голос миссис Густафсон из едкого стал мягким. Как у мамы.

– Если бы все зависело от меня…

На другом конце коридора закашлялась в спальне мама. Проснулась ли она? Нужна ли я ей? Я бросилась к ее комнате. Но, внезапно испугавшись, застыла у изножия кровати.

За моей спиной возник папа.

– Бренда, милая?..

Одиль подтолкнула меня к маме, но я сопротивлялась. Мама потянулась ко мне. Я боялась взять ее руку и боялась не взять. Она меня обняла, и я замерла в ее объятиях.

– Так мало времени, – сказала мама едва слышно. – Так мало времени… Будь храброй…

Я попыталась сказать, что буду, но от страха у меня пропал голос. Через долгое мгновение мама оттолкнула меня и всмотрелась в мое лицо. Под ее печальным взглядом я вспоминала все то, что она говорила: младенцы могут проспать любовь. Гоготанье гусей, злоба ворон… Люди неловки, неуклюжи, они не знают, что сделать или сказать… Не вини их за это, мы ведь никогда не знаем, что у них на сердце. Мне хотелось назвать тебя Робин, но ты Лили. Ох, Лили…

Глава 5. Одиль

Париж, март 1939 года

– Звонила мадемуазель Ридер, – сообщила маман, когда мы с Реми вошли в дом. – Она желает тебя видеть.

Обернувшись к Реми, я увидела, как вспышка моей надежды отразилась в его глазах.

– Ты уверена, что поступить на работу – хорошая идея? – спросила маман.

– Уверена! – Я обняла ее.

Реми протянул мне свой зеленый ранец:

– На удачу. И для тех книг, которые ты вечно тащишь в дом.

Торопясь в библиотеку, пока мисс Ридер не передумала, я промчалась через внутренний двор и вверх по винтовой лестнице, а потом затормозила на пороге ее кабинета, где она сидела за столом, держа в руке серебряную ручку и изучая какие-то документы. Глаза у нее были усталыми, помада на губах давно стерлась, мисс Ридер выглядела измученной. Был уже восьмой час вечера. Она жестом предложила мне сесть.

– Разбираюсь с бюджетом, – сказала она.

И пояснила, что, как частное учреждение, библиотека не получает государственных средств, существует на средства попечителей и дарителей, зависит от них во всем – от покупки книг до платы за отопление.

– Но вам ни к чему об этом думать. – Мисс Ридер закрыла папку. – Профессор Коэн очень высокого мнения о вас, и на меня вы тоже произвели впечатление. Давайте поговорим о работе. Дело в том, что мы уже нанимали кандидатов, которые потом не смогли продолжать работу по тем или иным причинам, так что теперь мы просим служащих подписывать двухлетний контракт.

– А почему они уходили?

– Некоторые были иностранцами, а Франция слишком уж далека от их дома. Другим было трудно постоянно иметь дело с людьми. Как вы написали в вашем письме, эта библиотека – настоящий рай. И все наши сотрудники изо всех сил стараются, чтобы она такой и оставалась.

– Уверена, что справлюсь.

– Жалованье весьма скромное. Это для вас проблема?

– Ничуть.

– И еще одно. Служащие по очереди работают в выходные дни.

Мне не придется ходить на мессу или обедать с женихами?

– Я хочу работать по воскресеньям!

– Значит, место за вами! – торжественно произнесла мисс Ридер.

Я подпрыгнула на месте:

– Правда?

– Правда.

– Спасибо, я вас не подведу!

Она хитро подмигнула:

– И не лупить по башке читателей!

Я расхохоталась:

– Я не даю обещаний, которые не могу сдержать.

– Начинаете завтра, – сообщила она и вернулась к бюджету.

Я умчалась, надеясь застать Реми до того, как он уйдет на какое-нибудь политическое собрание, и наткнулась на него прямо у входа в библиотеку.

– Ты пришел!

– Каков приговор? – спросил брат. – Ты там целую вечность пропадала.

– Всего двадцать минут.

– Разницы никакой, – проворчал он.

– Я получила работу!

– А я что говорил?

– Я думала, ты пойдешь на собрание.

– Есть дела и поважнее.

– Но ты там председатель! Ты им нужен.

– А мне нужна ты. – Он легонько наступил мне на ногу. – Без тебя нет и меня.

Дома я сразу прошла в гостиную, где маман вязала шарф для меня.

– Ну? – Она отложила спицы.

– Я – библиотекарь!

Я рывком подняла ее с кресла и заставила провальсировать по комнате.

Раз-два-три… раз-два-три…

Книги-независимость-счастье!..

– Поздравляю, ma fille, – сказала она. – Обещаю убедить папа́.

С намерением подготовиться к работе я ушла в свою комнату, чтобы еще раз просмотреть заметки по десятичной классификации Дьюи. Вчера в Люксембургском саду я видела нескольких 598 («Птицы»). Когда-нибудь я начну учить 469 («Португальский язык»). А для любви есть номер? А если бы я имела собственный номер, каким бы он был?

Я подумала о тете Каро, ведь именно она первая познакомила меня с десятичной классификацией Дьюи. Как мне нравилось в детстве сидеть у нее на коленях в Час чтения! Годы спустя, когда мне было уже девять, тетя показала мне каталог карточек – необычный деревянный предмет, состоявший из множества крошечных ящичков с табличками на каждом из них.

– Здесь ты найдешь все тайны Вселенной! – Тетя Каро открыла ящичек с буквой «Н», в нем лежали десятки и десятки карточек. – На каждой записана информация, открывающая другие миры. Почему бы тебе не заглянуть? Могу поспорить, тебе понравится!

Я сунула нос в ящичек. Перебрав несколько карточек, я наткнулась на некую сладость:

– Нуга!

Тетя научила меня находить следующую подсказку, шифр, который привел нас к конкретной секции, полке и к нужной книге. Настоящий поиск сокровищ!

Тетя Каро обладала тончайшей талией и величайшим мозгом. У нее были голубые, как у маман, глаза, но если глаза моей матери поблекли, как одна из старых военно-морских рубашек папа́, то глаза тети Каро светились жизнью. Как читатель, она была всеядна, глотала научную литературу, книги по математике, истории, читала пьесы и стихи… Ее книжные полки были битком набиты, а туалетный столик представлял собой свалку из румян и Дороти Паркер, туши для ресниц и Монтегю. В ее гардеробе лежали Гораций и туфли на высоком каблуке, чулки и Стейнбек. Ее любовь к книгам и любовь ко мне окутывали мою жизнь, как аромат ее любимых духов «Шалимар».

Воспоминания о тете Каро напомнили мне о том, почему мне была так необходима эта работа.

В свой первый рабочий день я нервничала куда сильнее, чем на собеседовании. А вдруг я разочарую мисс Ридер? Или кто-нибудь задаст мне вопрос, на который я не смогу ответить? Если бы только тетя Каро все еще была с нами! Я бы ей запретила приходить сюда в мой первый день, но она все равно пришла бы. Нагруженная томиками Шелли и Блейка, она бы подмигнула мне, и все мои волнения тут же растаяли бы, стоило только припомнить ее слова: «Все ответы здесь, нужно только поискать».

– Знакомьтесь, – оживленно сказала директриса, представляя мне Бориса Нечаеффа, учтивого франко-русского главного библиотекаря, как всегда в безупречном синем костюме и при галстуке.

У стола абонемента читатели выстраивались перед ним в ряд, как перед приходским священником, чтобы приобщиться, обменяться словечком. Свет в его зеленых глазах никогда не угасал, даже когда он выслушивал бесконечные истории читателей. Он знал, где найти наилучшую одежду – «Мой человек в универмаге „Базар де ль’Отель де Виль“ не посоветует вам плохого», – знал, на что нужно обращать внимание, покупая лошадь… Строгая миссис Тернбулл говорила, что он из семьи аристократов, владевших целой конюшней чистокровок. Мистер Прайс-Джонс утверждал, что Борис служил в русской армии. Слухов в библиотеке было столько же, сколько и книг.

Борис был известен также своей библиотерапией. Он знал, какие книги исцелят разбитое сердце, что читать в летний день, какой именно роман следует выбрать для путешествия. Когда я впервые пришла в библиотеку без тети Каро, уже десять лет назад, высокие стеллажи будто надвинулись на меня. Названия, отпечатанные на переплетах, не разговаривали со мной, как прежде. Я вдруг заметила, что книги расплываются передо мной из-за слез.

Борис с озабоченным видом подошел ко мне.

– Вас разве не ваша тетушка привела? – спросил он. – Мы уже давно ее не видели.

– Она больше не придет.

Он нашел на полках одну книгу:

– Это о семье и о потере. И о том, что у нас могут случаться моменты радости даже тогда, когда нам плохо.

Я не боюсь штормов, потому что учусь управлять своим кораблем.

«Маленькие женщины» Луизы Мэй Олкотт до сих пор остаются одной из моих любимых книг.

– Борис начинал здесь как мальчик на побегушках, что-то вроде библиотечного подмастерья, – сказала мне мисс Ридер. – И он знает абсолютно все об Американской библиотеке.

Он пожал мне руку:

– Вы из наших читателей.

Я кивнула, мне польстило то, что он узнал меня. Но прежде, чем я успела ответить, мисс Ридер стремительно увлекла меня в читальный зал, где мы подошли к женщине, которая что-то писала у окна. Ее лицо обрамляли седые волосы, темные очки висели на самом кончике носа. Перед ней на столе лежали книги о елизаветинской Англии. Мисс Ридер представила меня члену правления графине Кларе де Шамбре. Мне было знакомо это имя. Я недавно дочитала «Игру с сердцами», один из ее романов. Графиня – и настоящий писатель!

– Изучаете очередную книгу о менестрелях? – спросила директриса. – Почему бы вам не устроиться в моем кабинете?

– Я не нуждаюсь в особом отношении! Я такой же читатель, как все остальные.

Выговор графини был явно не французским, но это не был и английский акцент. А в Америке есть графини? Что ж, эта загадка разрешится в ближайшее время.

Директриса повела меня в зал периодической литературы, где я и должна была работать. По пути она познакомила меня со своей секретаршей мадемуазель Фрикарт, наполовину француженкой, наполовину шведкой, с бухгалтером мисс Уэдд, британкой, и с архивариусом Питером Устиноффом, американцем.

Я окинула взглядом длинные полки, на которых хранились пятнадцать ежедневных изданий и триста периодических – из Америки, Англии, Франции, Германии и даже из таких далеких стран, как Япония. Когда мисс Ридер сказала мне, что я также буду отвечать за доску объявлений, информационный бюллетень и колонку новостей Американской библиотеки в «Геральд», я запаниковала, решив, что не справлюсь со всем этим.

– Знаете, – сказала мисс Ридер, – я начинала как раз в этом отделе, и посмотрите, где я теперь.

Мы насладились мгновением причастности, наблюдая за читателями, сидевшими со склоненными головами, почтительно державшими в руках книги.

К нам подошел мистер Прайс-Джонс. Он напоминал мне журавля, шутки ради повязавшего шотландский галстук-бабочку. С ним был какой-то читатель, благодаря своим пушистым белым усам похожий на моржа.

– Добрый день, джентльмены, прошу приветствовать новейшее пополнение нашего штата, – объявила мисс Ридер, после чего вернулась в свой кабинет.

– Спасибо за совет отложить доводы, – сказала я мистеру Прайс-Джонсу.

– Рад, что вы получили это место, – кивнул он, и его галстук-бабочка слегка качнулся. Показав на своего спутника, Прайс-Джонс добавил: – Этот вероломный журналист – Джеффри де Нерсиа. Он уверен, что библиотечный экземпляр «Геральд» принадлежит ему.

– Снова сеете ложь, старина? – улыбнулся месье де Нерсиа. – Вы, дипломаты, только это и умеете.

– А я Одиль Суше, библиотекарь и арбитр, – пошутила я.

– А где ваш свисток? – спросил мистер Прайс-Джонс. – С нами он вам просто необходим.

– Да, наши скандалы вошли в легенду, – похвастался месье де Нерсиа.

– Громче нас может кричать только графиня.

– Об этом мы узнали, когда она умудрилась влезть между нами и потребовать, чтобы мы решали наши разногласия на улице. – Француз посмотрел на Клару де Шамбре.

– Она меня просто напугала! Я даже подумал, что она вот-вот схватит меня за ухо!

– Эта милая леди может хватать меня за все, что ей вздумается, – усмехнулся месье де Нерсиа.

– Сомневаюсь, чтобы ее муж с этим согласился.

– А он генерал… Да, лучше быть поосторожнее.

Эти двое продолжили болтать, я же пока оставила ежедневные издания и стала знакомиться с журналами. Вскоре я просто потерялась в их оглавлениях, мой ум заполнился историей, модами, текущими событиями…

– Мадемуазель Одиль!

Погруженная в рабочий туман, я едва расслышала свое имя.

– Простите, мадемуазель…

Я ощутила чью-то руку на своем плече. Подняв голову, я увидела Поля.

Выглядел он ошеломительно: в мундире les hirondelles, «ласточек», полисменов, которые патрулируют на велосипедах. Его темно-синий плащ подчеркивал ширину груди. Должно быть, он пришел прямо со службы.

Как-то раз, когда я читала в парке в ветреный день, порыв ветра перевернул страницы, и я потеряла нужную. Поль заставил мое сердце затрепетать точно так же, как те страницы.

А потом мне в голову пришла устрашающая мысль: что, если его прислал папа́?

– Что вы здесь делаете?! – резко спросила я.

– Я пришел не из-за вас.

– Я так и не думала, – соврала я.

– Многие туристы спрашивают полицейских о том, как им куда-то добраться. Мне нужна книга, которая поможет улучшить мой английский.

– Мой отец говорил вам, что я получила здесь место?

– Я слышал, как он ворчал насчет высокомерных женщин.

– И вы следуете за подсказкой, – язвительно заметила я. – Скоро он сделает вас старшим детективом. Как вам и хочется.

– Вы понятия не имеете о том, чего мне хочется. – Он достал из своего рабочего планшета маленький букетик цветов. – Это с пожеланием удачи в первый рабочий день.

Мне бы следовало поблагодарить его, поцеловав в щеку, но я смутилась и сунула нос в цветы. Мои любимые бледно-желтые нарциссы, предвестники весны.

– Помочь вам найти нужные книги?

– Мне пойдет на пользу, если я найду их сам. – Он показал мне библиотечную карточку. – Я намерен проводить здесь немало времени.

Поль быстрым шагом направился к комнате справок, оставив меня бродить между стеллажами. Карточка у него была новенькой. Возможно, он действительно пришел из-за меня.

Все то утро читатели по большей части весьма терпеливо ждали, пока я помогала им найти нужную периодику, только один начал жаловаться.

– Почему здесь никто не может уследить за «Геральд»? – ворчал он.

Позже я нашла газету засунутой под портфель месье де Нерсиа.

Какой-то шум заставил меня выйти из зала периодики к столу абонемента. Там раскрасневшаяся женщина размахивала перед лицом Бориса какой-то книгой и кричала, что библиотека должна прекратить выдавать «аморальные» романы. Когда Борис отказался подвергать собрание цензуре, она унеслась на улицу.

– Не надо так удивляться, – сказал мне Борис. – Это случается по меньшей мере раз в неделю. Кто-нибудь всегда думает, что наша работа – охранять мораль.

– Чисто из любопытства, о какой книге она говорила?

– О «Стадсе Лонигане» Фаррела.

– Возьму на заметку, надо прочитать.

Борис засмеялся, и я, глядя на него, невольно подумала, что это очень странно – но и прекрасно! – что мы теперь стали коллегами.

– У меня есть кое-что для вас, – сказал он.

– Вот как?

Я понадеялась, что он выбрал для меня какой-то роман. Но вместо того Борис предложил список из семидесяти книг, которые я должна была собрать и упаковать для наших иногородних читателей. Я глянула на часы. Уже два часа дня. Я была так занята, что забыла пообедать. А теперь уже слишком поздно. От «Лета», 813, до «Алкоголя», 841, поиски сокровищ гоняли меня через три этажа стеллажей. К шести вечера у меня болели ноги, и голова тоже. Я никогда не чувствовала себя такой измученной, даже во время экзаменов. Я познакомилась с двумя десятками людей, но не могла вспомнить ни единого имени. Я весь день говорила на английском, отвечая на десятки вопросов: «Правда ли, что французы едят лягушачьи лапки, и если так, что они делают с остальной частью лягушки?» – «Могу я получить доступ в архив?» – «Где комната отдыха?» – «Что вы сказали, девушка? Погромче!» И к концу смены у меня уже не работал язык. Это было похоже на то, как если бы вы открыли роман, а внутри нашли только пустые страницы.

Прихватив свои увядшие нарциссы, я вышла на вечерний холод. Булыжники дорожки покрылись инеем и стали скользкими. Мозоли на моих ступнях болезненно пульсировали. Дорога домой, казалось, должна была занять пятнадцать лет вместо пятнадцати минут. Хромая по тротуару, я увидела, что впереди, в тусклом свете lampadaire[3], притаился черный автомобиль. Из него вышел мой отец и открыл дверцу с пассажирской стороны.

– Ох, папа́, merci…

Чувствуя облегчение оттого, что снова вернулась к французскому, я скользнула на сиденье – я впервые села после завтрака.

– Проголодалась?

Папа́ протянул мне коробку десерта «Сент-Оноре». Открывая ее, я вдохнула маслянистый аромат финансье, прежде чем откусить кусочек. Пирожное рассыпалось у меня во рту, я закрыла глаза, медленно пережевывая.

– Ça va?[4] – спросил он. – Первый день, а ты уже измучилась. У тебя ведь не начался приступ головной боли?

– Я в порядке, папа́.

– В твоем возрасте, – заговорил он нежно, – мы с маман просто старались пережить войну и горевали по друзьям и родным. Тебе всего двадцать, и мы хотим, чтобы ты наслаждалась молодостью, нашла кавалера, ходила на танцы, а не трудилась, как рабыня на какой-то книжной фабрике.

– Папа́, прошу, только не сегодня…

Всю мою жизнь родители говорили о войне, и их слова рикошетом сыпались вокруг: танки и окопы, горчичный газ и искалеченные солдаты…

– Хорошо, поговорим о чем-нибудь другом. Поскольку ты теперь будешь работать по воскресеньям, я пригласил одного знакомого на ужин в среду. Этот утверждает, что любит читать!

Глава 6. Одиль

Каждое утро перед открытием библиотеки я заглядывала в разные отделы. В понедельник я договорилась о встрече с мисс Уэдд, бухгалтером, которая славилась острым умом и восхитительными лепешками. Когда она склонилась над гроссбухом, я увидела, что в узел ее каштановых волос воткнуты три карандаша. После того как она объяснила мне строки расходов – на все, от угля и дров до книг и клея для переплетов, – я спросила, можно ли кое о чем ее расспросить. У меня появилась некая идея насчет ежемесячного информационного бюллетеня, составление которого мисс Ридер вменила мне в обязанность. В дополнение к обычным академическим обзорам и спискам наиболее востребованных книг мне хотелось включить что-нибудь более личное о читателях и персонале.

– Какие книги вы любите? – спросила я, приготовив блокнот.

– В школе мне нравилась математика. В числах я всегда видела больше смысла, чем в людях. Поэтому мои любимые книги – это книги древних греков, Пифагора и Гераклита. Мы ведь до сих пор пользуемся их идеями. Я ведь не такая, как Борис и мисс Ридер. Я не люблю общаться с людьми. – Мисс Уэдд воткнула в волосы четвертый карандаш. – Но я надеюсь, что и мой вклад имеет значение, пусть небольшое. Уже больше десяти лет я заполняю страницы отчетами о вкладах щедрых дарителей и служащих, работающих долгие часы, только я пишу вертикальные строчки, а не горизонтальные.

Расспрашивать мисс Уэдд было все равно что наблюдать за расцветающей розой: она распрямлялась, лепестки ее щек розовели от страсти.

– Спасибо, – поблагодарила я, радуясь тому, что выбрала именно ее. – Читателям понравятся ваши ответы, а мне теперь хочется прочесть Гераклита.

И еще я наслаждалась тем, что узнавала своих коллег. Во вторник я провела некоторое время с Питером, единственным человеком, достаточно высоким для того, чтобы дотягиваться до верхних полок. Выкладывая на тележку книги по номерам, он подбирал десяток за то время, пока я находила две. Он был сложен как боксер, но, когда слышал за полками заботливый голос мадам Фрот: «Питер, милый, ох, Питер…» – тут же сбегал в туалетную комнату, чтобы спрятаться от влюбленной читательницы.

В среду я отправилась в детский зал, где вдоль стен стояли невысокие полки, а перед камином сгрудились маленькие столы и стулья. Хотя я ни разу еще не видела детского библиотекаря Мюриэль Жубер, мне казалось, что я знаю ее, потому что аккуратная подпись Мюриэль появлялась на каждой карточке книг, которые я выбирала. За одну только прошлую неделю она меня обошла, прочитав романы «Моя Антония», «Белинду» и «Увлекательную повесть жизни Олаудаха Эквиано». Учитывая такой выбор книг, я представляла себе седовласую леди. А вместо этого нашла девушку моего возраста, внимательно посмотревшую на меня умными фиолетовыми глазами. Даже с косой, уложенной наподобие короны на голове, она не достигала в высоту и пяти футов.

– Мадемуазель Жубер? – спросила я.

Она предложила звать ее Битси, Кроха, как звали ее все с тех пор, как один читатель из Техаса, посмотрев на нее, воскликнул: «Ох, да ты просто крохотуля!» И добавила, что хотела со мной познакомиться с того самого дня, когда увидела мое имя на карточке одного из ее любимых романов.

– Мы родня по чтению, – сказала она таким тоном, каким кто-нибудь сказал бы: «Небо голубое» или «Париж – лучший город в мире».

Я скептически относилась к родству душ, но вполне могла поверить в книжное родство, в связь двух людей, одержимых страстью к чтению.

Битси предложила мне «Братьев Карамазовых».

– Я плакала, когда дочитала до конца. – Ее явно переполняли чувства. – Сначала потому, что счастлива была прочитать эту книгу. А еще потому, что это такая трогательная история. И третье – потому, что мне уже не удастся заново совершить такое открытие.

– Из авторов прошлого Достоевский – мой любимый, – сказала я.

– И мой тоже. А из современных кто?

– Зора Нил Херстон. Когда я впервые читала «Их глаза видели Бога», то буквально глотала главу за главой. Мне просто необходимо было выяснить, что произошло потом. Выйдет ли Джейни за дурного человека? Оправдает ли Ти Кей мои надежды? А потом, когда уже оставалось совсем немного страниц, я начала страшиться того, что этот мир, который я полюбила, подходит к концу. Я не готова была с ним расстаться. И стала читать медленно, смакуя каждый эпизод.

– Я поступила точно так же, – кивнула мадемуазель Жубер. – Старалась растянуть каждую страницу, насколько могла.

– А я прочитала весь роман за четыре дня, но держала его у себя полные две недели. Когда пришла пора сдавать его, я положила книгу на стойку абонемента, но никак не могла убрать руку с обложки. Борис нашел мне еще три книги мисс Херстон. Я и их с наслаждением проглотила, будто шоколадное пирожное. И я так переживала за героев, что они стали для меня реальными. Я просто чувствовала, что знакома с Джейни, что она однажды может войти в эту библиотеку и пригласить меня на чашечку кофе.

– И у меня такое же чувство к любимым героям, – кивнула Битси.

Подошла чья-то мамаша:

– Мой сын выбрал вот это. – Она держала в руках две книги рассказов для детей. – Но они кажутся мне уж очень… ну, захватанными.

– Потому что их очень любят, – ответила Битси. – Но если хотите, у нас на полке новых поступлений есть чистые книги.

Когда Битси одними губами сказала мне: «Пора за работу» – и увела мамашу с ребенком к выставке новых книг, я заглянула в справочный отдел, надеясь увидеть там Поля, но его уже не было.

Разочарованная, я пошла к своему рабочему столу, где наша читательница нервничала, желая получить модный журнал «Харперс базар».

– Где вы пропадали? – выбранила меня мадам Симон.

Когда же я протянула ей последний выпуск, еще в коричневой обертке, она смягчилась, признавшись, что дома она всегда последняя в очереди на чтение. Ее зубные протезы шатались, когда она говорила. Все ее имущество – облезшая норка, доставшаяся от умершей тетушки, фальшивые зубы, которые принадлежали прежде ее свекрови, да и все остальное тоже было прежде чьим-то. Но здесь она могла первой насладиться модами, хотя и не могла ничего себе позволить. «Или найти что-то такое, что мне подошло бы», – пожаловалась мадам Симон, обводя толстыми руками свою крепкую фигуру. Она уселась рядом с профессором Коэн.

Посмотрев на Бориса, мадам сказала:

– Говорят, во время русской революции его семья потеряла все свое состояние. И ему пришлось начинать заново здесь, во Франции. Был нищим, как паупер.

– Как бы то ни было, в любой ситуации он держится как принц, – сказала профессор.

– А его жена – принцесса или была ею. А теперь – кассир. Как низко можно пасть!

– Так говорит тот, кому никогда не приходилось зарабатывать на жизнь.

Мимо прошла Клара де Шамбре с грудой газет в руках.

– А кстати, о знатности, – съязвила мадам. – Как насчет графини из Огайо?

– У вас сегодня точно таракан в голове бродит и здорово кусается. Клара – прекрасный попечитель, она знает, как увеличить фонды. И вы бы здесь не сидели, если бы не она. А коли уж вы так очарованы модами, скажу вот что: монстрам ничто не пойдет.

Глава 7. Маргарет

Париж, март 1939 года

Нервно перебирая жемчужные бусы, Маргарет замялась перед входом в Американскую библиотеку. Там было тихо, как в соборе, и она не была уверена, что ей следует войти. Маргарет, безусловно, не была американкой, и она не интересовалась книгами. Но после четырех месяцев в Париже она тосковала по английскому языку в любом виде. Французский был чем-то вроде гундосого болота, через которое ей приходилось пробираться в магазинах, парикмахерской и булочной. Никто во всех этих местах по-английски не говорил. И Маргарет сводила французский к минимуму, просто поднимая палец, чтобы пояснить: ей нужен один круассан. И кивала, показывая, что поняла собеседника, а если же не понимала, то пожимала плечами.

Дома в основном говорил ее муж Лоуренс. Няня ухаживала за Кристиной, а Джеймсон следил за квартирой так же деловито, как в Лондоне. Она никому не была нужна. Маргарет вообще почти не разговаривала.

Ей казалось, что она полюбит Париж. Город прославленных кутюрье, изящного дамского белья, парфюма… Но ходить по магазинам в одиночестве было невесело. Когда Маргарет примеряла платья, ни одна из подруг не восхищалась ее фигурой. А больше всего на свете Маргарет хотелось услышать мнение матери: ее ли цвета этот туалет, нужно ей откровенничать с Лоуренсом или пусть живет по-своему? Что в Париже удивляло Маргарет больше всего, так это не роскошные платья или духи Жанны Ланвен и не дерзкие шляпки дам, а то, что она отчаянно скучала по матери.

Маргарет не разбиралась в незнакомых деньгах. И продавщицы ее нещадно обманывали. Когда она покупала чулки, они на своем уродливом языке сообщали ей, что семьдесят пять франков – это цена одного чулка, а не пары. И только когда стоявшая позади парижанка купила такие же чулки, Маргарет заплатила половину. Но она не умела ссориться, настаивать. Она могла только топнуть ногой, отчего продавщицы хихикали. И шутки на ее счет звучали постоянно.

Маргарет просто перестала выходить из дому. Она бродила по квартире или пряталась среди вечерних туалетов в гардеробной и плакала, хотя глупо было чувствовать себя несчастной в самом прославленном из всех городов мира. А как она хвасталась перед подругами! «Я буду жить в романтической столице мира! О-ла-ла! Со мной будут флиртовать парижане! О-ла-ла! Шампанское! Шоколад! Вы должны приехать в гости!» И как же ее смутила правда! Она бы скорее умерла, чем рассказала бы подругам. Не то чтобы они звонили ей или писали, нет… Покинув Лондон, Маргарет исчезла из их мира.

Этим утром жена консула, добрая женщина, пусть и слегка старомодная, зашла к Маргарет. Когда Джеймсон доложил о ней, Маргарет бросилась к зеркалу. Она и не помнила, когда в последний раз мыла волосы. Ее глаза были красными. Маргарет стало стыдно от того, как жалко она выглядит. Ей бы велеть дворецкому отказать миссис Дэвис, но Маргарет так отчаянно нуждалась в друзьях, а это была ее первая гостья… Маргарет быстро сменила несвежий пеньюар на платье. Жена консула посмотрела на Маргарет и настояла на том, чтобы та посетила Американскую библиотеку прямо сегодня утром. И вот Маргарет пришла сюда.

Здесь царил легкий приятельский дух, с каким Маргарет никогда прежде не сталкивалась. Женщины не спрашивали: «А чем занимается ваш муж?» Скорее, их интересовало, что она читает. Маргарет вздохнула. Еще один вариант разговора без ее участия.

– Добро пожаловать в нашу библиотеку!

Платье на библиотекаре казалось тусклым, но сама она выглядела неплохо, волосы были убраны в узел. А глаза сверкали, как драгоценности, которые второй муж Марджори Симпсон подарил ей на их третью годовщину. Лоуренс давно уже не дарит Маргарет таких украшений.

– Могу я помочь вам найти что-то?

Маргарет прикусила нижнюю губу, ей хотелось бы сказать, чего она хочет, но… Вместо этого она спросила:

– У вас найдутся какие-нибудь книжки для моей дочери? Ей четыре.

Библиотекарь вскинула голову:

– Как насчет «Красавицы-козочки»?

– Вы не представляете, какое это для меня облегчение – очутиться в месте, где говорят по-английски! Париж такой иностранный… – Маргарет умолкла. Что-то она не то говорит. Все, что она говорит, неправильно… – Конечно, я понимаю, во Франции это я – иностранка.

– Вы привыкнете, и вам у нас понравится, – успокоила ее библиотекарь. – У нас много читателей из Англии и Канады.

– Чудесно… А не найдется ли у вас что-нибудь и для меня?

– Возможно, какой-нибудь роман Дороти Уиппл? «Приорат» – один из моих любимых.

Вообще-то, Маргарет подразумевала журналы. Она не открывала книг после тоскливой Джордж Элиот в пансионе благородных девиц.

– Или «Мисс Петтигрю живет одним днем», это вроде сказки о Золушке для взрослых.

Со сказкой Маргарет могла бы справиться.

– Если у вас трудности с французским, у нас есть несколько замечательных учебников. Давайте посмотрим…

Маргарет была тронута таким вниманием. На приемах в посольстве люди, болтая с Маргарет, одним глазом посматривали на нее, а другим обшаривали комнату. Едва заметив кого-нибудь поважнее, они удирали от нее на полуслове.

– А если предпочитаете журналы, – добавила библиотекарь, – у нас есть «Вог».

Вид у нее был слегка разочарованный, так что Маргарет сказала:

– Я возьму книги.

– Пойдемте. – Библиотекарь просто загорелась энтузиазмом. – Кстати, меня зовут Одиль.

– Я Маргарет.

Но вместо того, чтобы пойти к стеллажам, Одиль направилась к лестнице наверх. Маргарет последовала за ней и, когда они вошли в дверь с табличкой «Только для персонала», спросила:

– Куда это мы идем?

– Увидите.

В крошечной комнате отдыха Одиль поставила на стол две разномастные чайные чашки и тарелку с простыми лепешками. Когда библиотекарь отвернулась, чтобы поставить чайник на электрическую плитку, Маргарет провела пальцем по шершавой поверхности лепешки, так похожей на те, что пекла ее мама. Да, Париж был битком набит кулинарными изысками, и Маргарет могла здесь попировать. Но она тосковала по чему-нибудь знакомому.

Одиль села за стол и жестом предложила Маргарет устроиться рядом.

– Raconte. Это значит – «расскажите мне».

И впервые с того дня, как она приехала в Париж, Маргарет почувствовала себя счастливой, почувствовала себя дома.

Глава 8. Одиль

Упали сумерки – волшебное время между днем и ночью. Читатели расписались за книги и ушли до следующего дня, и тишина сплела свою паутину над столами и стульями. Я любила библиотеку вот такой, когда вся ее безмятежность, казалось, принадлежала только мне одной.

Я помогла Борису занести в толстую канцелярскую книгу в кожаном переплете количество сегодняшних посетителей – 287, и сколько выдано книг – 936, и подробности библиотечной жизни: еще одна беременная упала в обморок, она как раз читала сорок третью страницу «Будущей матери».

– Поздно уже, – сказал Борис. – Вы не обязаны задерживаться.

– Мне хочется.

Борис элегантно махнул рукой, прикрытой манжетой, в сторону пустого читального зала:

– Настоящий рай, не так ли?

И так начался наш вечерний балет, хореография которого усовершенствовалась за последние месяцы. Борис убедился, что окна заперты и закрыты шторами, я приглушила свет, предупреждая упорных ученых в справочном отделе, что библиотека вскоре закроется. Мы оба молчали, выравнивая стулья. Имелось много вопросов, которые следовало обсудить, и заданий, но все это могло подождать до завтра. После того как мы целый день отвечали на вопросы, эта тишина становилась нашей наградой. Я гадала, права ли мадам Симон, был ли Борис настоящим аристократом. И думала, станет ли он когда-нибудь доверять мне настолько, чтобы рассказать что-нибудь о своей жизни.

Была моя очередь прогонять читателей, так что я начала обход. Проходя между полками с документальной литературой, я обычно видела названия, которых не замечала в течение дня. Этим вечером я обнаружила книгу «Как вскипятить воду в бумажном пакете». В справочном зале я, заглянув между стеллажами, совершила наилучшее открытие – Поля. Он внимательно читал учебник английского языка.

Когда он расцеловал меня в обе щеки, я постаралась вдохнуть его запах. От его кожи пахло табаком, и это походило на запах моего любимого сорта чая «Лапсанг сушонг». Наверное, мне следовало отступить назад, но книги были снисходительными дуэньями.

– Что, уже закрываетесь? – спросил Поль. – Извините, что задерживаю вас.

– Все в порядке.

Задержи меня. Задержи меня для себя.

– Я уже несколько раз сюда приходил.

– Вот как?

– Да, но вы были заняты с другими читателями.

Мы стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, и все равно казалось, что слишком далеко. Я позволила своим пальцам коснуться его щеки. Вчера, если бы кто-нибудь сказал мне, что мы начнем целоваться среди книжных полок, я бы обвинила такого человека в том, что он надышался каннабисом. И тем не менее это нежное столкновение казалось прекрасным и безусловно правильным.

Мне приходилось читать о страсти – Анна и Вронский, Джейн и мистер Рочестер, – и меня при этом охватывала дрожь волнения, или мне так казалось. Но никакие напечатанные на бумаге эпизоды не могли сравниться с удовольствием от этого поцелуя.

Услышав цоканье высоких каблуков по паркету, мы с Полем разом сделали шаг назад. Хотя мы едва прикоснулись друг к другу, каждая частица моего тела – кожа, кровь, кости – чувствовала Поля.

– А-а, вот вы где. – Мисс Ридер перевела взгляд с меня на Поля.

– Спасибо, э-э… мадемуазель Суше, – пробормотал он. – Теперь я знаю, где найти нужную справку о… о причастии прошедшего времени.

Он отдал мне учебник и быстро ушел.

Губы директрисы весело изогнулись.

– Вас ждет мисс Уэдд.

– Мисс Уэдд?

– Сегодня день жалованья.

Ну конечно! Сегодня выдают жалованье. Как я могла забыть?

– И что вы сделаете со своими первыми деньгами?

– Сделаю?..

В моем уме все перепуталось.

– Конечно, вы захотите сберечь бо́льшую их часть. Всегда важно иметь какой-то запас, но точно так же важно и отметить это событие, возможно, сделать какой-то подарок тем, кто направил вас на этот путь.

– О, это весьма разумно… – Мне бы хотелось самостоятельно набрести на эту мысль. – А вы кого поблагодарили?

– Мою матушку и лучшую подругу. Я побаловала их книгами. А теперь, пожалуйста, не заставляйте мисс Уэдд ждать.

Я поспешила к жизнерадостной бухгалтерше. Этим вечером из узла на ее голове торчали всего два карандаша.

– Вы были правы насчет того греческого философа, Гераклита. Мне очень понравилось, что он говорил: «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку».

– Да, единственное, с чем мы можем считаться, – это перемены, – согласилась мисс Уэдд.

Она отсчитала мое жалованье. Каждый франк представлял собой победу, когда я отвечала на какой-то вопрос; смущение – если путалась, и целые дни разговоров на чужом языке, и ночи чтения, чтобы знать, как и кому можно рекомендовать какую-то книгу… Я знала, что полюблю свою работу, но была удивлена тем, сколько в ней оказалось разного рода трудностей.

Я спрятала деньги в карман. Вот это и было настоящей причиной того, почему я хотела найти работу: деньги означали уверенность. Я не желала закончить свою жизнь в нищете и одиночестве, как тетя Каролина.

На другой день я отправилась в банк и положила свои деньги на счет, оставив лишь несколько франков на расходы. Потом я пошла на вокзал, чтобы купить два билета до Фонтенбло, – это в знак благодарности Реми за его постоянную поддержку. Больше музыки и книг он любил бродить по лесу. Я хотела преподнести ему подарок за ужином, но он лишь слегка перекусил и сбежал в свою комнату.

– Он вообще уже ничего не ест, – заворчала маман. – Ему не нравится, как я готовлю?

Папа́ сжал ее пухлую руку:

– Все очень вкусно!

– Но в последнее время ты предпочитаешь ужинать вне дома, – резко откликнулась она.

– Ну что ты, Гортензия! – льстиво пробормотал отец.

– Почему бы тебе не пойти проверить, как там Реми? – обратилась маман ко мне.

Брат сидел за своим письменным столом, перед ним лежали газеты. Я вручила ему билеты, думая, что он захочет, чтобы мы поехали сразу. Но он лишь рассеянно чмокнул меня в щеку. Он все больше и больше отдалялся. Даже когда он был с нами, его не было. Я скучала по нему. Он и сейчас ничего не сказал, хотя и не вернулся к своим заметкам.

– Ты сегодня был на занятиях?

– Какой смысл изучать законы, если их никто не уважает? Германия захватывает Австрию… Японские солдаты мародерствуют в Китае… Мир сошел с ума, и никому нет до этого дела!

В каком-то смысле он был прав. Хотя мне перепалки между нашими читателями казались куда более реальными, чем далекие конфликты. Припоминая последний спор, я схватила со стола обрывок бумаги и приложила к своему горлу:

– Это мистер Прайс-Джонс в шотландском галстуке-бабочке. – Я перенесла бумажку ко рту. – А это мистер де Нерсиа с моржовыми усами.

Галстук-бабочка: «Необходимо перевооружение! Мы должны быть готовы к войне!»

Усы: «Нам нужен мир, а не лишнее оружие».

Галстук-бабочка: «Страус! Хватит прятать голову в песок!»

Усы: «Лучше быть страусом, чем ослом! Во время Великой войны…»

Галстук-бабочка: «Не понимаю, почему вы тянете одну и ту же песню о той войне! Единственное, что после нее осталось прежним, – это ваша ужасная стрижка!»

Реми засмеялся.

– Если тебе это кажется забавным, то нам с тобой следует устроить представление у нас в библиотеке.

– Послушай, у меня жесткие сроки сдачи статьи…

– Приходи к нам, – умоляюще произнесла я. – Тебе нужно отвлечься.

По четвергам в нашей библиотеке происходил Час чтения, мое любимое событие за всю неделю. Мне нравилось наблюдать, как малыши погружались в разные истории, точно так же как я сама когда-то с тетей Каро. По пути туда я заглянула в справочный зал, надеясь увидеть Поля. Но его там не было. «Смерть сердца», Элизабет Боуэн, 823. Я сказала себе, что он просто не может посещать библиотеку каждый день. Вспоминая наш поцелуй, я коснулась пальцем своих губ. Но, может быть, он заглянет в ближайшие дни?..

В детском зале я подошла к камину, у которого уже собралось несколько мамочек. Большинство разговаривали между собой, но одна стояла в сторонке.

– Привет, – сказала она, перебирая в пальцах жемчужные бусы. – Рада видеть вас снова.

Это была та самая милая англичанка. Марго? Нет, Маргарет.

– «Приорат» оказался прекрасен, – продолжила она. – Мне он так понравился, что я нашла еще три книги миссис Уиппл. Я раньше не слишком много читала, но теперь решила, что моя дочь и я должны читать вместе каждый день.

– Которая здесь ваша? – спросила я.

Маргарет показала на светловолосую девочку, сидевшую рядом с малышкой Бориса Элен. Девочки оживленно болтали, ожидая, когда Битси начнет читать, что уже должно было случиться с минуты на минуту. Я посмотрела на часы над дверью – и с удивлением увидела, что в зал входит Реми. Он обошел детишек, направляясь ко мне.

– Рада, что ты пришел, – сказала я брату.

– Как я мог устоять после того, как ты устроила театр одной актрисы? Мне захотелось провести немного времени с тобой, в твоем любимом месте. Мы оба были уж слишком заняты…

– Но сейчас ты здесь, и только это имеет значение.

Усевшись на табурет, Битси перелистала страницы книги. Она откашлялась, и комната затихла. Двадцать малышей придвинулись ближе к ней. Битси начала читать «Мисс Мэйси», и ее голос звучал все более выразительно, взгляд завораживал слушателей. Какой-то мальчик зачарованно потрогал ее юбку, спускавшуюся до ее балетных туфель.

Поглядывая на Реми, я обнаружила, что у Битси появился еще один поклонник – взгляд брата не отрывался от ее лица. Когда она закончила читать, он зааплодировал, и остальные присоединились к нему.

– Так это и есть твоя родня по книгам? – спросил брат. – Она и в самом деле так же начитана, как и ты?

– Пожалуй, даже больше.

– Она талантлива, – заметил брат.

– Да, она заставляет героев книг оживать.

– Нет, она сама становится этими героями. – И Реми подошел к Битси.

Я пошла за ним.

– Vous êtes magnifique[5], – сказал Реми.

– Merci, – прошептала она, уставившись в пол.

Желая познакомить брата с мистером Прайс-Джонсом и де Нерсиа, я дернула его за рукав, но Реми этого не заметил.

– У вас, наверное, в горле пересохло, – продолжил он, обращаясь к Битси. – Не хотите ли пойти выпить citron pressé?[6]

Я впервые увидела, чтобы он уделял такое внимание женщине. По меньшей мере шесть моих соучениц старались подружиться со мной, чтобы познакомиться с Реми. Но когда я знакомила его с кем-нибудь из девушек, брат держался вежливо, слушал, но сам разговор не начинал.

Я понадеялась, что Битси примет его приглашение. Ничего ведь не случится страшного, если она уйдет с работы пораньше, всего один раз.

Битси положила руку на его локоть. Он прикрыл глаза на долю секунды дольше, чем если бы просто моргнул, – это была молчаливая благодарность – и увел Битси. Чувствуя себя забытой, я постаралась объяснить себе, что это вполне естественно, просто Реми был увлечен девушкой. Они совсем не нарочно оставили меня здесь.

Борис легонько похлопал меня по спине.

– Есть хорошая новость, – сказал он. – Мы жертвуем книги.

– А есть и плохая?

– Их больше трехсот, и вам придется их рассортировать.

Он протянул мне список, и я, читая названия, вернулась из страны жалости к самой себе. Ладно, визит Реми закончился не так, как я ожидала. Ничего, все в свое время.

– Когда я узнала, что библиотека отправила сотни книг в университеты, то сочла это замечательным. Конечно, это было до того, как мне пришлось их упаковывать! – пошутила я.

– Уж лучше вы, чем я! – засмеялся Борис.

В задней комнате громоздились пустые ящики и стопки книг.

– Счастливого пути, – говорила я переплетам, укладывая в ящики книги для Американского колледжа в Тегеране.

Другие отправлялись в Морской институт в Италии, третьи, четвертые и пятые должны были вместе уехать в Турцию. Мне казалось, что прошли уже часы, а на самом деле – всего десять минут. Мне предстоял бесконечный одинокий день.

В дверь постучали.

– Я спросила человека у стойки, куда вы исчезли, и он отправил меня сюда, – сказала Маргарет, входя в комнату.

– Буду рада компании. Вы не против немного помочь? – спросила я, но тут заметила, что на ней розовое шелковое платье.

Если бы она осталась здесь, платье насквозь пропылилось бы, да и в любом случае женщины в платьях от кутюрье не работают.

– Почему бы и нет? Мне все равно нечем заняться.

Я предложила привести ее дочку, но Маргарет сказала, что Кристина, похоже, рада остаться в компании с Элен и ее отцом. Я показала Маргарет, как находить на каждом томике пункт назначения. Она грациозно двигалась между ящиками, аккуратно укладывая книги.

– Bon voyage[7], – шептала она каждой из них.

Я уставилась на нее.

– Вам, наверное, кажется, что я сумасшедшая, если разговариваю с книгами, – сказала она.

– Ничуть.

– Bon voyage – это все, что я помню из школьного французского. Моя мать была права: мне следовало учиться старательнее.

– И сейчас еще не поздно! Я вас научу нескольким фразам. Bon vent значит «попутного ветра». Мы так говорим, когда желаем кому-то успеха или удачи. А bon courage говорим, когда желаем быть храбрыми.

– Bon courage! – пожелала Маргарет справочнику по химии.

– Bon vent! – сказала я учебнику математики.

Мы хихикали, желая книгам всего наилучшего.

– Что привело вас в Париж?

– Мой муж – атташе в Британском посольстве.

– О, прекрасное общество!

– Скорее, злобный круг, – поморщилась она. – Ох, только никому не говорите, что я так сказала! Вы можете понять, почему я не дипломат.

Неожиданно смутившись, Маргарет снова принялась сортировать книги.

– Вы же должны посещать светские мероприятия, – сказала я, надеясь, что она мне что-нибудь расскажет о них.

– Да… Вчера был чай в резиденции датского посла, но мне куда интереснее здесь.

– Как такое возможно? Вы ведь встречаетесь там с людьми со всего света!

– Их интересует мой муж, а не я. – По ее нарумяненным щекам вдруг поползли слезы. – Я так скучаю по маме, по подругам…

Я просто не знала, как реагировать. Мисс Ридер говорила, что иностранцы в Париже часто тоскуют по дому и что наши служащие могут помочь им справиться с чувством одиночества.

– Ох, я совсем не хотела… – Маргарет аккуратно вытерла слезы. – Моя матушка называет меня прохудившимся чайником.

– Скоро она начнет называть вас la Parisienne. Парижанкой. – Я опустила крышку на последний ящик. – Вы очень мне помогли.

– Правда?

– Вам следует стать нашим волонтером.

– Но я ничего не умею. Что, если я наделаю ошибок?

– Это же библиотека, а не операционная! Никто не умрет оттого, что вы поставите книгу не на то место.

– Я не уверена…

– У вас здесь появятся друзья, а я буду учить вас французскому.

Я проводила Маргарет во двор, где ее дочь играла с Элен. На город опустились сумерки, переползли через стену сада на лужайку, мимо плюща в большом вазоне, подбираясь к библиотеке. Скоро станет совсем темно, и лампы в читальном зале уже ярко горели. Сквозь окно мы с Маргарет видели, как мадам Симон тайком огляделась по сторонам, прежде чем вытащить из своей сумки пуделя. Она положила его к себе на колени, а профессор Коэн стала почесывать песику живот. Поглощенные приятным занятием, они не заметили в углу Бориса и его жену Анну, склонивших головы. Эти двое никогда не прикасались друг к другу на людях, но их окружало нежное облако любви. Мисс Тернбулл, прижав к губам костлявый палец, шикнула на каких-то студентов. Бедняга помощник Питер нырнул за стеллажи, чтобы скрыться от матроны, преследовавшей его, как дичь. Наблюдая за ним, наша бухгалтер зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться вслух.

Во взгляде Маргарет, наблюдавшей за всеми этими сценками, светилась жадная тоска. И что-то подсказывало мне: Маргарет нуждается в нашей библиотеке. И что-то говорило мне: она нужна библиотеке. Наша беседа над пыльными книгами текла свободно, как Сена. И я очень надеялась, что Маргарет присоединится к нам.

Глава 9. Одиль

Париж, июнь – июль 1939 года

Шла неделя экзаменов, все столы в библиотеке были заняты, кроме одного места. Месье Грожан, в оранжевых наушниках, встал посреди читального зала. Наблюдая за ним, мы с Борисом сосредоточились.

– Что этот наш нестандартный друг намерен делать? – спросил меня Борис.

– «Зовите меня Ишмаэль, – начал читать вслух месье. – Много лет назад – не важно, сколько именно, – почти не имея денег в кармане и ничем не занятый на берегу, я подумал, что мог бы отправиться в плавание и увидеть морскую часть мира…»

Когда Борис показал ему на пустой стул, предлагая сесть и читать про себя, месье ответил:

– Будь я проклят, если я сяду рядом с этими надушенными еврейками!

Мисс Ридер подошла к нему, нахмурившись и сжав губы. Я впервые видела ее разгневанной. Месье отступил на шаг назад.

– Я вас выгоню сию минуту! – коротко бросила она.

Директриса окинула взглядом молодых женщин – студенток Сорбонны – и извинилась, пообещав, что они смогут заниматься спокойно.

– В этой библиотеке не место для подобных речей! – предостерегла она месье Грожана.

– Я говорю то, что другие думают, – пробормотал он.

– Подумайте еще разок, – ответила мисс Ридер.

– Не указывайте мне, что делать! – Месье взмахнул рукой, чуть не задев директрису.

Борис схватил месье Грожана за руку и потащил к двери. В вязаном жилете, с галстуком, Борис оказался на удивление ловок в роли вышибалы.

– Я хотел прочитать отрывок о сыром и дождливом ноябре в моей душе!

– Какой еще душе? – спросил Борис.

– Отпустите меня…

– Вы не жертва, – сказал Борис, выталкивая месье наружу. – Вы просто неприятный человек, который оскорбляет многих людей. Еще слово – и вы никогда больше сюда не войдете.

Мисс Ридер успокаивала читателей, встревоженных инцидентом, а я решила пойти посмотреть, как там Борис. Я нашла его в дальнем конце двора, рядом с пунцовыми розами, с которыми смотритель разговаривал, как со своими детьми. Борис прислонился к стене, крепко сжав в пальцах сигарету «Житан».

– Ça va?

Он не ответил. Я прислонилась к стене рядом с ним, и мы стали наблюдать за клубами дыма, поднимавшимися в воздух.

– После революции я был вынужден проститься со своей страной, – наконец заговорил Борис. – Было очень тяжело уезжать, но мы с братом верили, что здесь мы найдем лучший, более разумный мир. Разве Франция не страна Просвещения? В России многих людей убили в погромах. Нашего соседа убили просто за то, что он был евреем. Так что когда я слышу подобные речи…

– Мне жаль…

– Наверное, ненависть вездесуща. – Он глубоко затянулся сигаретой, и, когда выпустил дым, это походило на тяжелый вздох. – Даже в нашей библиотеке…

Папа́ был прав. Работа с людьми могла деморализовать. Возвращаясь домой на автобусе, я погрузилась в страницы моего преданного друга, 813, «Их глаза видели Бога». Я повернула книгу к окну, чтобы поймать слабый свет. «Она знала то, чего ей никто никогда не говорил. Например, слышала слова деревьев и ветра. Она часто беседовала с упавшими на землю семенами: „Ох, надеюсь, вы упали на мягкую землю“, потому что слышала, как семена переговариваются друг с другом. Она знала мир жеребцов, играющих на голубых пастбищах небес. Она знала, что Бог каждый вечер разрушает старый мир, а на рассвете создает новый. И это было прекрасно – видеть, как мир обретает форму вместе с солнцем и восстает из серой пыли мироздания. Знакомые вещи и люди обманули ее ожидания, и потому она медлила у ворот, высматривая дорогу к бегству…»

Когда автобус со скрипом остановился на красный свет светофора, я оторвалась от книги.

Где это мы? Я поискала взглядом знакомые ориентиры – и увидела отцовский комиссариат, огромное, унылое здание. Я оказалась далеко от дома, но, может быть, я смогла бы вернуться с папа́, если он еще на службе. Я окинула взглядом улицу, высматривая его автомобиль, но увидела самого папа́, в низко надвинутой на лоб фетровой шляпе, а рядом с ним – какую-то женщину. Возможно, он утешал сейчас жертву преступления, например ограбленную лавочницу… Тут я заметила вывеску на здании за их спинами – отель «Нормандия». Нет, это, наверное, портье или горничная. Папа́ усмехнулся каким-то словам женщины и поцеловал ее – не в щеку, а в губы, крепко.

Как он мог так поступить с маман? Эта шалава даже хорошенькой не была, у нее были редкие волосы и толстые щеки. К счастью, светофор загорелся зеленым, и автобус потащился дальше по булыжной мостовой, увозя меня от них.

Чувствуя себя совершенно больной, я вышла на следующей остановке. Шагая домой, я пыталась найти смысл увиденного. Как давно это продолжается? Что такого сделала маман, чем она это заслужила? Или она чего-то не сделала? Я перелистывала страницы своей памяти. Как-то вечером маман сказала, что папа́ предпочитает ужинать вне дома. Она имела в виду именно это?

В прихожей я бросила сумку с книгами и громко позвала Реми. Он читал «О мышах и людях».

– Стейнбек подождет! – заявила я ему.

Мы спрятались в нашем тайном местечке, подальше от родителей, подальше от всего мира, под моей кроватью, куда даже свет не проникал. Реми, а за ним и я растянулись на паркете. Было приятно вернуться в детство, скрыться в том последнем месте, где нас стали бы искать.

Почти задыхаясь, я выпалила:

– Папа́ был с женщиной! Не с маман!

– А чему ты удивляешься?

Беспечность брата поразила меня так же сильно, как картина – папа́ рядом с девкой.

– Ты знал? И почему не сказал?

– Мы вовсе не обязаны выкладывать друг другу все подряд.

И с каких это пор?..

– У важных мужчин всегда есть любовницы, – продолжил Реми. – Это знак статуса, вроде золотых часов.

Неужели Реми действительно в это верил? А Поль? Мне роман папа́ казался предательством, и не только по отношению к маман, но и по отношению ко всей нашей семье. Как мог Реми не понимать этого? Я посмотрела на него, но не смогла разгадать, что написано на его лице. Я не знала, что он думает. Не знала, что думать мне. Я схватилась пальцами за пружины матраса.

– Битси говорит, что часть взросления – это осознание того, что у твоих родителей есть собственная жизнь и собственные желания, – сказал Реми.

Битси говорит.

Я вспомнила другой случай, когда мы с Реми не поняли друг друга.

В то лето, когда нам исполнилось по девять лет, брат из-за воспаления легких слег в постель, и маман оклеивала его грудь горчичниками, чтобы облегчить кашель. Я сидела с ним – читала ему вслух или просто смотрела, как он дремлет, и так было каждый день, кроме воскресенья, когда мы с маман отправлялись на мессу с дядей Лионелем и тетей Каро. Мне нравился дядя Лионель, потому что он всегда говорил, что ему хотелось бы иметь дочку вроде меня. Это заставляло тетю Каро хныкать, а маман твердила ей, что вскоре Господь благословит их младенцем. Но маман, которая утверждала, что она всегда права, на этот раз, как выяснилось позже, оказалась права лишь наполовину.

Когда мой дядя перестал посещать мессу, тетя Каро весьма многословно объясняла, что он подхватил грипп или ему понадобилось встретить клиента в Кале, и никому в голову не приходило, что дело здесь нечисто. Когда мы в последний раз все вместе выходили из церкви, маман даже сказала:

– Я рада, что мы только в женской компании.

Я ушла вперед, мечтая уже о десерте.

– Хорошо, что ты этим довольна, – заметила тетя Каро. – Потому что у меня есть кое-какие новости…

В ее голосе послышалось такое раздражение, что я остановилась. Я не стала оглядываться. Я не хотела, чтобы маман обвинила меня в подслушивании.

– Лионель очень отдалился от меня, – продолжила тетя Каро.

– Отдалился?

– Я заподозрила, что у него появился кто-то еще. И когда я спросила, он признался, что у него есть любовница.

– Это обычное дело в нашем мире, – сказала маман. – Меня удивляет лишь то, что он честно в том признался.

Она произнесла это с такой горечью, что я обернулась. Но никто не заметил.

– Ему пришлось… – Глаза тети Каро наполнились слезами. – Он ее обрюхатил. И я подала на развод.

– Развод… – Маман побледнела. – И что мы скажем людям?

Первой мыслью маман всегда было: «Что люди подумают?» Она нервно оглянулась на монсеньора Клемента, стоявшего на церковном крыльце.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросила тетя Каро.

– Ты не сможешь посещать мессу!

– Очень жаль, но я ведь смогу читать Священное Писание дома. Идем.

Маман не тронулась с места.

– Ты должна вернуться домой.

– Я надеялась остаться у тебя.

– Ты должна вернуться в свою квартиру.

– Не могу. Лионель перевозит ее туда.

– Это не мое дело.

Было просто ужасно видеть ненавидевшую всякие стычки маман, говорящей такое прямо перед церковью, на глазах Господа и людей. Как могла она быть такой жестокой с родней по плоти и крови?

– Пожалуйста… – заговорила тетя Каро. – Мне не вынести одиночества…

Взгляд маман метнулся в мою сторону. Я ожидала, что она обнимет свою сестру, как обнимала меня, если я падала и обдирала коленку, но маман произнесла:

– Я не хочу, чтобы на моих детей оказывали дурное влияние.

Разведенные были даже хуже падших женщин. Моя матушка верила в то, во что велела ей верить Церковь, но разве не могла она сделать исключение для сестры?

– Мне просто некуда идти, – сказала тетя Каро. – У меня совсем нет денег.

– Пожалуйста, маман, – попросила я.

Но ее лицо лишь стало еще жестче.

– Развод – это грех!

– Но мы ведь можем попросить прощения за этот грех на исповеди, – заметила я.

Когда маман не могла победить с помощью логики, она применяла силу. Схватив мою руку, она потащила меня по улице к дому. Я оглянулась на тетю Каролину. Она смотрела нам вслед, прижимая к груди дрожащую руку.

Когда мы вернулись домой, я сразу бросилась к комнате Реми, но едва схватилась за дверную ручку, как передо мной очутилась маман:

– Не расстраивай брата!

Через несколько дней я спросила о тете Каро, уверенная, что маман смягчится. А она ответила:

– Еще раз упомянешь ее имя – и я выгоню тебя из дома!

Я поверила ей.

Две недели я хранила молчание, или молчание хранило меня. Но наконец, не в силах больше таиться от Реми, я присела на его кровать. Брат был бледен, и я знала, что он измучен непрерывным кашлем, сотрясавшим его тело.

– Из-за этих горчичников ты пахнешь как воскресное жаркое, – поддразнила я его.

– Очень смешно.

– Извини.

Я протянула руку, чтобы растрепать ему волосы. Если он позволит, значит простил мою шутку. Если нет – значит все еще сердится.

Он позволил.

– Тебе лучше?

– Вообще-то, нет.

– Ох…

Я не осмеливалась рассказать, ведь маман предупредила, что нельзя огорчать Реми. Мы с родителями жили в страхе перед рецидивом болезни. Мы разговаривали шепотом, когда думали, что Реми спит, мимо его комнаты проходили на цыпочках…

А в чем дело? – почувствовала я его вопрос.

Ни в чем, – ответила я.

Расскажи, – настаивал Реми.

Да, иногда мы общались именно так.

Он внимательно слушал, пока я выплескивала свою боль. Я верила, что любовь нашей матушки льется независимо от условий, а она вдруг ее выключила, как водопроводный кран. И что теперь будет с нашей тетей?

– Маман говорила, что тетя Каро хотела вернуться в Макон, – медленно произнес Реми.

Я вскинула голову. Хотела?..

– Тогда почему она не попрощалась с нами? – возразила я. – Почему не пишет?

И на этот раз у моего болтливого братца не нашлось ответа.

– Ты предпочитаешь верить в то, что тебя устраивает, а не в то, что есть на самом деле, – обвиняюще заявила я.

– Ты, должно быть, чего-то не поняла. Маман не может быть настолько жестокой.

Его отказ верить мне был таким же угнетающим, как отказ нашей матери от родной сестры.

– Тебя там не было, – сказала я. – Изображал больного, как всегда.

Реми покраснел. Он сел и открыл рот. Я напряглась, ожидая, что он меня стукнет. Но брат зашелся тяжелым кашлем, на его губах появилась кровь. Растерявшись, я протянула ему свой носовой платок и стала гладить по спине, и все мысли о том, чтобы победить в споре, вылетели из моей головы.

Два месяца спустя Реми снова стал ходить на мессу. Как и маман, он с нежностью опускался на колени перед распятием, убежденный в том, что лишь вера помогла ему одолеть болезнь. Я позволяла ему верить в то, в чем он нуждался. Я уже научилась тому, что любовь не обладает терпением, любовь не обладает добротой. Она зависит от обстоятельств. Самые близкие люди могут повернуться к тебе спиной, распрощавшись из-за того, что выглядело чистой ерундой. И тебе придется тогда полагаться лишь на себя.

Моя страсть к чтению росла – книги никогда не предавали. И пока Реми тратил карманные деньги на сладости, я свои сберегала. Брат был шутом в классе, я добилась первого места в выпуске. Когда его друзья приглашали меня куда-нибудь, я отказывалась. Любовь меня не интересовала. Я должна была получить профессию, найти работу и копить деньги, чтобы тогда, когда случится неизбежное, обойтись своими силами.

С туманом в глазах после беспокойной ночи я старалась, как могла, помогать читателям. У папа́ была любовница, Реми каждую свободную секунду проводил с Битси, а Поль так и не вернулся, чтобы повидаться со мной. Я остановилась у стола абонемента, надеясь, что у Бориса найдется книга для меня.

– Вы сегодня бледноваты. – Он протянул мне 891.73. – Идите в «Загробную жизнь», там вас никто не побеспокоит.

Прижимая к груди томик Чехова, я ускользнула вверх по лестнице, мимо ученых на втором этаже, которые не замечали, что уже наступила весна, на безмятежный третий этаж, где хранились книги, которые нам очень редко приходилось выдавать, – в «Загробную жизнь».

Пока я не спеша шла между стеллажами, тишина наполняла меня покоем. Спрятавшись между книгами, я прочитала: «У него были две жизни: одна – явная, которую видели и знали все, кому это нужно было… и другая – протекавшая тайно»[8].

Нам никогда не дано познать тех, кого мы любим, а они никогда не узнают нас. Это было душераздирающе, это было правдой. Но всегда было и утешение: читая истории о других людях, я знала, что не одинока.

– Вот вы где! – воскликнула Маргарет.

Ее лицо, обычно безупречно напудренное, блестело от усилий работы с тяжелыми томами и от удовлетворения. Робкое, чувствующее себя ненужным существо, с которым я когда-то познакомилась, превратилось теперь в уверенную в себе, способную женщину.

– Чем вы сегодня заняты?

– Переставляю на новые места энциклопедии, – потирая плечи, ответила Маргарет. – Для работы здесь нужна сила.

– Вы очень добры, уделяя нам так много времени.

– Это нетрудно, если вы верите, а я верю в вашу библиотеку.

Я подумала о том, чтобы отдать свое сердце Полю…

– А что, если вы ничего не получаете взамен?

– Не уверена, что, отдавая, следует чего-то ждать. – Маргарет насмешливо посмотрела на меня. – А вы что здесь делаете в полном одиночестве?

– Занимаюсь инвентаризацией.

– Вид у вас невеселый.

– Со мной все в порядке.

– Да, это я вижу, – беспечно произнесла она. – Здесь, наверху, очень душно. Вам нужно глотнуть свежего воздуха.

Оказавшись снаружи, с «Дамой с собачкой» под мышкой, я повела Маргарет в боковые улочки.

– Куда мы идем? – спросила она.

Я нахмурилась. Находится ли участок Поля на рю Вашингтон?

Мне приходилось видеть неудавшуюся любовь. Теперь я хотела видеть удавшуюся. Мне необходимо было знать, чувствует ли Поль то же, что и я? У меня теперь была работа, я становилась все более независимой. Надо рискнуть.

– Все в порядке?

– Я…

Я не знала, как выразить свои чувства, да и в любом случае Маргарет была космополиткой, вряд ли ее могли заинтересовать мои проблемы.

– Вы хотели бы пойти на прием в посольстве в День взятия Бастилии?

Я повернулась к ней:

– Вы серьезно?

– Конечно! Мне хочется немножко вас развеселить. Заходите ко мне домой, мы вместе соберемся. Вы можете позаимствовать одно из моих платьев… Ну, если вдруг у вас нет подходящего…

Я уже почти не слышала ее. Я увидела здание участка. Ура! Я резко остановилась. Маргарет опасливо посмотрела на забранные решетками окна. Когда из здания вышли несколько красавчиков-полицейских, ее лицо осветилось пониманием.

– Вы, случайно, не надеетесь увидеть одного из ваших читателей? Полагаю, он все-таки констебль, а не грабитель!

– Так и есть.

– Идемте поздороваемся.

– Папа́ это не понравилось бы. Он говорит, в участках полно преступников.

– Ваш отец здесь?

– Нет.

– Тогда я не вижу, почему мы не можем войти!

Она преспокойно открыла деревянную дверь и втолкнула меня внутрь.

Тусклый свет с трудом пробивался сквозь сигаретный туман. Сидевший на скамье прямо рядом со мной мужчина в одной рубашке злобно покосился на меня. Я прижала к груди томик Чехова. Мужчина придвинулся ближе ко мне, я отступила в сторону. Может быть, Поль примет предложение папа́ и больше не будет работать здесь. А может, он никогда здесь и не работал. Я просто идиотка! Мне не следовало сюда приходить. Повернув к выходу, я вдруг ощутила чью-то руку на своем локте. Я отпрянула, готовая двинуть наглеца Чеховым, но вместо того увидела озабоченные голубые глаза.

– Когда я мечтал о том, чтобы снова увидеть вас, то никак не думал, что это случится здесь, – произнес он.

Я опустила книгу:

– Вы хотели увидеть меня снова?

– Конечно. Но после того, как я смутил вас перед начальством…

– Вы меня не смущали. В любом случае мы скучаем по вас… в библиотеке.

– Я тоже скучаю… по библиотеке.

Я ждала, что он скажет что-нибудь еще, но, когда он промолчал, заговорила сама:

– Мне пора идти. Меня ждет подруга…

– Моя смена только что закончилась, могу я пригласить вас обеих перекусить?

В бистро щеголеватый официант в черном блейзере и галстуке-бабочке отвел нас к тихому столику у задней стены, подальше от копов, которые уставились на нас поверх кружек с пивом. Хотя ни один из них не показался мне знакомым, я подумала, не приходил ли кто-нибудь из них к нам на воскресный обед.

С кухни доносился аромат печеных яблок, от которого рот наполнялся слюной.

– Чем это так потрясающе пахнет? – спросила Маргарет.

– Перевернутый торт с яблоками, – ответила я. – Третий из моих любимых десертов, после профитролей и шоколадного мусса маман.

– Четвертый из моих любимых, – добавил Поль.

– Я никогда не пробовала, – сообщила Маргарет, – но уверена, что он станет моим новым любимчиком.

Внезапно смутившись, я смахнула с клетчатой скатерти хлебную крошку. Маргарет одними губами произнесла: «Поговори с ним!» Молчание становилось все громче, пока я придумывала, что сказать. Наверное, я могла бы спросить Поля о его работе. Я подумала о папа́, который возвращался со службы домой в дурном настроении и жаловался на разных негодяев, с которыми ему приходится иметь дело. Мы с Реми никогда не могли понять, говорит он о преступниках или о коллегах.

– А почему, собственно, вы решили стать полисменом? – наконец выпалила я.

– Одиль имеет в виду, что это ведь такая опасная работа, – поддержала меня Маргарет. – Она мне рассказывала, как сильно восхищается людьми в синих мундирах.

– Я всегда хотел этим заниматься, – ответил Пол. – Помогать людям, защищать их.

– Как это благородно! – воскликнула Маргарет.

– А с чего вдруг вы решили стать библиотекарем? – спросил Поль, и в его глазах сверкнули étincelle, озорные искры.

– Книги иной раз нравятся мне больше, чем люди.

– Да, книги не лгут и не воруют, – согласился Поль. – На них можно положиться.

Я была удивлена и тронута, услышав эхо собственных чувств и мыслей.

– А что вы любите читать? – поинтересовалась я.

– Это для вас или для информационного бюллетеня библиотеки?

Я ощутила, как мое лицо вспыхнуло от гордости.

– Вы читали мои бюллетени?

– Мне понравился ответ мисс Уэдд, и я заглянул в старину Гераклита.

– «Нельзя дважды войти в одну и ту же реку», – одновременно произнесли мы.

– Я спрашиваю для себя, – неловко произнесла я.

– Мне нравится в основном документальная литература. В особенности по географии. И я снова наслаждаюсь изучением английской грамматики, мне интересны правила. Наверное, потому, что мне нужно что-то настоящее. – Я готова была возразить, что романы могут оказаться правдивее самой жизни, но он продолжил: – Возможно, это потому, что я много времени провожу с преступниками, которым плевать на все правила. Уголовникам плевать, кому они причинят боль. И они сочиняют отличные истории, так что просто хочется поверить, будто у них были причины сделать то, что они сделали. И это тяжело, когда узнаешь: тот, кому ты поверил, солгал тебе в глаза.

– Это тяжело, – согласилась я, подумав о папа́ и его девке.

Официант откашлялся. Я и забыла, что мы находимся в людном ресторане, что рядом сидит милая Маргарет. После того как le serveur принял у нас заказ, Поль заговорил с Маргарет на английском, с запинками:

– Я не уверен, что смог бы жить так далеко от дома. Я восхищаюсь вами.

– Это очень любезно с вашей стороны, – ответила она. – Я ужасно тосковала по дому, но потом познакомилась с Одиль.

– Маргарет чрезвычайно помогает нам в библиотеке.

Порозовев, она сказала:

– А у вас есть уже планы на отпуск?

– Я каждое лето помогаю моей тетушке на ферме, – ответил Поль.

– Рядом с Парижем? – спросила Маргарет.

– В Бретани.

– Так вы уезжаете? – с грустью спросила я.

Официант принес наши steak frites[9], но мне уже не хотелось есть, и я лишь ковырялась в тарелке.

После ужина Маргарет поблагодарила Поля и поймала такси. А он в мягком свете уличных фонарей проводил меня до дома. Я не знала, следует ли мне идти быстро, как обычно, или приноровиться к его шагу. Я не знала, сунуть мне руку в карман или просто опустить, чтобы он мог ее взять, если захочет. Поднимаясь по ступеням, я гадала, наклонится ли он ко мне, соприкоснутся ли наши губы, смогу ли я вдохнуть его, как воздух… Но на площадке он не придвинулся. Я скрыла разочарование, наклонив голову, чтобы найти ключи, затерявшиеся на дне моей сумки.

Когда я пыталась вставить ключ в замок, Поль коснулся моего запястья. Я застыла.

– Я хотел пригласить вас погулять, – сказал он.

– Да?

– А потом ваш отец предложил мне работу.

Я уронила ключ.

Я понравилась Полю из-за папа́. Какой же дурой я была, явившись к нему в участок! Меня замутило. Нужно было перешагнуть порог и захлопнуть дверь между нами. Я наклонилась, мои пальцы коснулись ключа, но Поль оказался проворнее, он одной рукой схватил ключи, другой – мой локоть.

– У меня достаточно знаний, – продолжил он, заставляя меня выпрямиться. – И если честно, мне нужно повышение, чтобы иметь более достойные средства.

Я уставилась на маленькую голубую пуговку на его рубашке:

– Поздравляю. Когда приступаете?

– Я отказался.

– Отказались?

– Мне не хотелось, чтобы вы усомнились в моих чувствах.

Мое сердце расцвело. А Поль прижался губами к моим губам. Поначалу мои губы сжались, как у какой-нибудь старлетки в кино, а потом раскрылись перед лаской его языка. Когда Поль поднял голову, я уставилась на него в изумлении, чувствуя, что в процессе этого томного поцелуя я могла бы свалиться прямиком в текст «Грозового перевала» Эмили Бронте.

В День взятия Бастилии, когда я пришла в квартиру Маргарет, дворецкий проводил меня в гостиную, где на меня уставились портреты высокомерных мужчин. Испуганная, я направилась к стоявшему в углу роялю размером с папин автомобиль. Мои нервные пальцы коснулись клавишей, взяв несколько нот. Никто из моих знакомых не имел дворецкого или рояля. Это были элементы романов, а не реальной жизни. Из окна я видела церковь с позолоченным куполом, ту, в которой похоронен Наполеон. Да уж, соседи здесь были важными. Дома мы редко открывали окна, потому что с вокзала постоянно летела угольная пыль. Низкие потолки делали нашу темноватую квартиру уютной в хорошие дни и мрачной – в плохие. Окно моей спальни выходило на здание напротив – в десяти футах от нас, – и я прекрасно видела белье, сохнувшее над ванной мадам Фельдман. Солнечный свет и прекрасные виды были просто роскошью. Маргарет совсем не была такой уж робкой, как мне казалось.

– Мы заставили вас ждать? Кристина ни за что не хотела вылезать из ванны, – сказала Маргарет, державшая на руках дочь.

Малышка спрятала лицо в воротник блузки Маргарет, и я видела только влажные кудряшки.

– Мы с тобой встречались на Часе чтения, – напомнила я Кристине. – Это мое самое любимое время за всю неделю.

Она вскинула голову:

– Мое тоже!

За Кристиной пришла няня, и я следом за Маргарет отправилась через ее спальню в гардеробную, которая оказалась размером с кабинет мисс Ридер. Вдоль одной стены висели дневные платья из модных домов, вдоль другой – вечерние, и каждое стоило, пожалуй, больше моего годового жалованья. Трудно было поверить, что одна женщина может иметь такое их количество, и, уж конечно, невозможно было не разинуть рот. Какие краски! Яблочно-красное, сливочно-белое, цвета лакрицы… Я не могла удержаться от того, чтобы потрогать каждое платье.

– Почему бы вам не примерить какое-нибудь?

– Ох, не знаю…

Я не могла выбрать, и Маргарет сама подала мне черное платье. Я приложила его к себе и закружилась по гардеробной.

– Идемте! – позвала я Маргарет. – Чего вы ждете?

Она сдернула с вешалки зеленое платье и присоединилась ко мне. Я стала напевать песенку Эдит Пиаф, и Маргарет тоже запела. Мы кружились, пели и хихикали, но наконец выдохнулись и упали на скамейку под шелковыми платьями.

– Я помешал?

Мужчина говорил на английском с сильным французским акцентом. Его тонкие черные усы могли бы поспорить с провокационными усами Сальвадора Дали.

Мы с Маргарет встали, и она нас познакомила.

– Enchanté[10], – сказал он мне.

Это был стилист Маргариты. Из-за важной клиентуры в светских хрониках его называли королевским мастером. Он не спрашивал своих клиентов, чего они хотят. Он сам знал, что именно должно быть сделано. Я предложила Маргарет скучные дни разборки книг, а она взамен познакомила меня с самым популярным в Париже стилистом.

Маргарет заставила меня примерить черное платье, чтобы ее горничная смогла подогнать длину, а потом усадила перед туалетным столиком в стиле ар-деко.

– Поль – чудесный парень, – сказала она, когда месье Зет принялся за мои волосы.

– Вы думаете, у нас с ним найдется много общего? Он полисмен, а я… ну, это я.

– Лоуренс и его приятели из Кембриджа умеют декламировать сонеты. Но это не значит, что им хоть что-то известно о любви. Поль явно готов заботиться о вас, а это намного важнее, чем его служба или книги, которые он читает.

Мне бы следовало сказать, что я ценю ее слова, но месье Зет начал массировать мою голову, и я отдалась наслаждению. Я и не осознавала, насколько была встревожена расцветавшим чувством к Полю, болезненной отстраненностью Реми, тем, что отец забывал о нас из-за своей любовницы, – пока это напряжение не растаяло. Когда маман подстригала мне волосы, ее расческа бесцеремонно прорывалась сквозь путаницу. Месье Зет проникал в мои пряди, как горячий нож в масло.

Моими волосами впервые занялся профессиональный мастер, и я была зачарована тем, как ловко месье накручивал волосы на горячие щипцы, создавая море легких волн.

Когда он закончил, красиво взмахнув руками и воскликнув: «Voila!» – Маргарет заявила:

– В точности как Бетт Дэвис. Вы способны любую женщину превратить в роковую!

Когда месье Зет укладывал волосы Маргарет в затейливый пучок на макушке, она спросила меня:

– Как вы думаете, у мисс Ридер есть кавалер?

– На празднике в библиотеке ее сопровождал посол.

– Говорят, Билл Буллит – мастер переговоров, но слишком любит флиртовать. Я знаю одного норвежского консула, который отлично подошел бы ей. Я посоветую ему записаться в вашу библиотеку.

– Ему придется встать в очередь.

Когда месье Зет завершил прическу Маргарет, она, не глядя в зеркало, посмотрела на меня:

– Что вы думаете?

– Потрясающе! – искренне воскликнула я. – Во всех отношениях.

Маргарет порозовела, а я подумала, давно ли она в последний раз слышала комплименты.

– Лоуренс заново в вас влюбится, – сказала я.

– Едва ли… он очень занят.

– Слишком занят, чтобы сказать вам, как вы красивы?

– Не все видят меня так, как вы.

Она встала, так и не глянув в зеркало.

Маргарет надела зеленое платье без бретелек и подала мне укороченный для меня туалет. Шелк скользнул по моей коже, и это было совершенно не похоже на колючую шерсть, которую я носила зимой, или жесткий летний лен. Она застегнула на мне молнию, и я, увидев свое отражение в зеркале, на мгновение задохнулась от восторга. Мои собственные платья висели на мне мешком. А это обхватило мою талию, подчеркнуло бюст. Я даже не подозревала, что он у меня есть. И хотя я твердила себе, что лиф слишком тесен, но понимала, что на самом деле холодное чувство, сжавшее мои ребра, было завистью. У Маргарет было так много всего, а у меня так мало…

– Я сегодня впервые наслаждаюсь сборами на прием в Париже, – сказала Маргарет. – И надеюсь, вы еще не раз придете.

Туалеты и вызов визажиста на дом… Пожалуй, я так привыкну к роскоши. Но повторное приглашение Маргарет растворило водоворот зависти.

Когда мы не спеша вышли в холл, чтобы присоединиться к Лоуренсу, шелк моего платья чувственно шептал мне «да-да-да», лаская лодыжки. Мне хотелось, чтобы меня увидел Поль.

Лоуренс развалился в кресле, наполовину скрытый газетой. Маргарет рядом со мной тихонько откашлялась. Он отложил «Геральд». Темные ресницы затеняли его зеленовато-голубые глаза. Бог ты мой, как же он был хорош в смокинге!

– Вы ошеломительны! – Он встал и поцеловал мне руку.

Я ожидала, что он поцелует Маргарет, но Лоуренс продолжал смотреть на меня, не отпуская мою руку.

– Если бы я не был женат…

Он пошевелил бровями, и я хихикнула, полностью зачарованная им.

– Вы, случайно, не знакомы с мистером Прайс-Джонсом? – спросила я, желая показать, что и я тоже знаю кое-кого в избранных дипломатических кругах.

– О, этот человек – легенда! Он составил протокол о франко-британских отношениях и ни разу не проигрывал в дебатах с двадцать шестого года! А вы откуда его знаете?

– Он один из наших постоянных читателей, – с гордостью сообщила Маргарет.

Лоуренс все еще смотрел на меня:

– С вашей стороны очень мило позволить ей поиграть в библиотекаря.

Маргарет рядом со мной напряглась. Это заставило меня вспомнить строки из «Их глаза видели Бога»: «А потом она накрахмалила и отутюжила свое лицо, превратив его в то, что люди хотели видеть…»

– Она ни во что не играет, – возразила я, выдергивая ладонь из его руки и обнимая Маргарет за талию. – Маргарет вполне компетентна.

В атмосфере что-то изменилось. Лоуренс из обаятельного превратился в снисходительного, Маргарет одеревенела. Я вспомнила совет, который маман дала как-то кузине Клотильде: «Продлевай ухаживания как только можешь. Стоит выйти замуж – и все изменится». Похоже, маман имела в виду как раз вот это?

– Ты прекрасно выглядишь. – Маргарет произнесла это так, словно прочитала строчку из надоевшей пьесы, в которой ей давно не хотелось играть.

– Ты тоже, – рассеянно откликнулся он, глядя на карманные часы. – Поедем? Шофер уже ждет.

В резиденции британского посла в ослепительном свете люстр драгоценности женщин ошеломляли. А джентльмены, как и Лоуренс, были в черных смокингах. О таком приеме я могла лишь мечтать. Я умирала от желания услышать о местах, которые видели другие гости, о книгах, которые они читали…

Оставив нас, Лоуренс поспешил к какой-то пышногрудой брюнетке:

– Если бы вы не были счастливы в браке, я бы вас похитил!

– Дорогой, не позволяйте ничему вас останавливать! – Она погладила его по груди, как будто Маргарет здесь и не было.

Это злобный круг. Слова Маргарет об обществе дипломатов теперь стали мне понятны. Я нахмурилась, глядя на Лоуренса, злясь на него за то, что он так унижает Маргарет, злясь на себя за то, что поддалась его стандартной лести…

– Не позволяйте ему испортить вам вечер. – Маргарет махнула в сторону плотной матроны. – Это жена консула. Она в ответе за потерянные души. – И тут же окликнула ее: – Миссис Дэвис! Рада вас видеть. Спасибо вам за совет посетить Американскую библиотеку.

– Вы стали лучше выглядеть, – тепло откликнулась матрона.

– А вы знакомы с моей новой и самой замечательной подругой?

– Один друг может изменить все, – сказала миссис Дэвис. – Да, мы встречались на лекциях профессора Коэн.

Я и не знала, что миссис Дэвис была неофициальным, но жизненно важным представителем дипломатического корпуса, и теперь наблюдала за тем, как она лично приветствовала каждого вновь прибывшего.

– Какая вы хорошенькая! – сказала она чрезвычайно бледной леди, которая буквально расцвела от ее комплимента.

– Как вы тут, привыкаете? – спросила она какую-то одинокую итальянку, нервно оглядывавшуюся вокруг. – Франция – это мечта каждой женщины, но на самом деле к ней нужно присмотреться.

– Нельзя позволить Гитлеру пройти с боями через всю Европу! – громко заявил мистер Прайс-Джонс, и его мнение прокатилось эхом по всему бальному залу, как это случалось и в библиотеке, когда они спорили с де Нерсиа. – Мы должны объединиться и сражаться!

– Он что, не понимает, что это бал? – спросила я.

– В последнее время он говорит только о войне, – ответила Маргарет.

– Вы на прошлой неделе видели «Отелло»? – спросила миссис Дэвис.

Несколько гостей заговорили одновременно, радуясь возможности обсудить что-то, кроме войны.

– Как это странно – видеть Шекспира во Франции!

– Très bizarre![11]

– Бедняжка Дездемона!

– Французская армия сейчас сильнее, чем когда-либо прежде, – вот что говорит генерал Вейган!

– А генерал Вайс утверждает, что военно-воздушные силы Франции – лучшие в Европе. Нам не о чем беспокоиться!

– Но мы должны создать альянс, – настаивал Лоуренс. – Италия всегда была нашим союзником, но Муссолини подписал договор с Гитлером.

– Кто-нибудь знает хорошего портного?

– Вам просто нужно пойти к Женевьев. Эмма Джейн Кирби так и сделала. Ее платье просто роскошно!

– Можете вы поверить, что Эмма флиртует с человеком втрое старше ее? – прошептала Маргарет, глядя на светловолосую красавицу. – Должно быть, он чудовищно богат!

– А старый козел просто глаз с нее не сводит, – ответила я.

– Молодой Лоуренс прав! – провозгласил мистер Прайс-Джонс. – Нам необходимо проявить внимание к тому, что происходит вокруг нас.

– Ерунда! Мы должны успокоить Гитлера, – возразил посол.

– Старый дурак! – пробормотала Маргарет.

– Безответственная глупость! – взревел Лоуренс.

– Шампанского! – воскликнула жена консула. – Подавайте шампанское!

Fantastique! В последний раз я пила шампанское на Новый год. Захлопали пробки – символ праздника, мой самый любимый звук в целом мире, – слуги закружили по залу, предлагая бокалы. Мне подали его на серебряном подносе. Пузырьки поблескивали в бокале, ледяной ручеек скользнул по горлу… Я была так ослеплена, что забыла о безобразном поведении Лоуренса, забыла о ссорящихся дипломатах. Я рассматривала росистые ландшафты Тёрнера на стенах, пробовала икру, которую предлагали лакеи в белых перчатках. Маргарет имела все это всегда, постоянно. И вот благодаря ей мне выдался один такой вечер. Я собиралась наслаждаться им. В небо взлетели огни фейерверка. Чтобы полюбоваться им, я увлекла Маргарет наружу, где мы присоединились к другим веселящимся на лужайке. Нас окружал плывущий в воздухе аромат роз. Высокие каменные стены скрывали от нас город. Величественная резиденция сияла освещенными окнами. А наверху искры света взлетали в воздух, потом шипели, рассыпаясь. Меня пропитывала дымка счастья, и все тревоги из-за войны, Реми, папа́ или Поля сразу забылись.

Глава 10. Одиль

Поль приходил в библиотеку так часто, что мисс Ридер стала называть его нашим самым преданным читателем. В те дни, когда он патрулировал, он оставлял велосипед во дворе и помогал мне, – например, снимал толстую бумагу, в которую упаковывали журналы вроде «Лайф» и «Тайм», чтобы они благополучно пересекли океан. Увы, под любопытными взглядами мадам Симон обменяться поцелуем было невозможно.

Дома было не лучше. Сидя на расстоянии тридцати двух сантиметров друг от друга, мы с Полем не прикасались к чаю.

– Как вы думаете, дождь скоро прекратится? – спрашивала я, уверенная в том, что маман подслушивает из-за угла.

– Тучи расходятся.

На следующий день Поль уезжал в Бретань, а мы сидели вот так, говоря о дожде, как незнакомые люди где-нибудь на автобусной остановке.

– Давайте погуляем, – предложил Поль. – Мне хочется показать вам мои любимые места в Париже.

– Не уверена, – из коридора откликнулась моя матушка.

– Пожалуйста, маман! – Я даже слегка охрипла от желания остаться с Полем наедине. – Он ведь уезжает почти на весь август.

– Ладно, на этот раз… Но не задерживайся надолго.

Ладонь Поля согревала мне спину, когда он быстро увлекал меня по авеню, сквозь симфонию автомобильных гудков, мимо лавочников, куривших перед дверями своих магазинчиков, к Северному вокзалу. Под его огромной стеклянной крышей носильщики в синих куртках перевозили багаж. Путешественники кричали и толкались, пробираясь к своим поездам.

Поль показал мне на платформу, где молодой человек в очках целовался с женщиной, вышедшей из вагона.

– Я прихожу сюда, чтобы оказаться рядом с любовью. Ты, наверное, подумаешь, что я сумасшедший, подсматриваю за людьми…

Я покачала головой. Ведь я именно поэтому так много читала – чтобы заглянуть в чужие жизни.

Мимо быстро прошел какой-то музыкант с трубой в футляре. Группа скаутов таращилась на локомотив. Мамаша, держа за руку малыша, бежала навстречу мужчине в плаще. Он подхватил их обоих и закружил.

– Как это мило, – улыбнулась я.

Поль пристально наблюдал за этим возвращением к семье.

– Что-то не так? – спросила я.

– Нет, ничего.

– Ничего?

Он проводил взглядом семью, ушедшую с вокзала.

– Я прежде жил с родителями в квартале отсюда.

– Вот как?

– Пока отец не ушел от нас… Мне тогда было семь. Мать сказала, что он отправился в долгое путешествие на поезде. И я, уверенный, что он вернется, приходил сюда… – Поль повернулся ко мне. – И вот прихожу сюда по-прежнему.

Я придвинулась к нему, и он зарылся лицом в мои волосы. Я чувствовала, как его сердце бьется рядом с моим. Возможно, не так уж опасно было довериться кому-то…

– Я никому об этом не рассказывал, – тихо произнес Поль.

По дороге домой мы оба молчали. И наконец поднялись на площадку.

– Ты можешь остаться на ужин? – спросила я.

Он поцеловал меня в висок, в щеку, в губы.

– И делать вид, что я не в отчаянии оттого, что должен утром уехать? Я не могу.

Когда я смотрела, как он спускается по лестнице, дверь за моей спиной открылась.

– Мне показалось, я что-то услышал, – сказал Реми. – Ты что, сама с собой разговаривала?

– С Полем.

Мне хотелось рассказать Реми, что иногда я чувствую себя счастливой и легкой как пушинка, а иногда, как сейчас, расставшись с Полем, погружаюсь в отчаяние.

– Не могу перестать думать о нем.

Я старалась удержать Поля на полях своей страницы, но он передвигался в середину, в самый центр моей истории.

– Ты влюбилась! – улыбнулся Реми. – Рад за тебя.

– Надеюсь, ты тоже счастлив.

– Я как раз об этом и хотел сказать. Я влюблен в Битси.

Они идеально подходили друг другу, и я гордилась тем, что сыграла свою маленькую роль, познакомив их.

– Я сначала просто хотела подобрать тебе компанию, мистера де Нерсиа и мистера Прайс-Джонса, но, пожалуй, Битси оказалась наилучшим вариантом.

– Пожалуй?!

– Ты ей сказал?

– Хотел сначала сказать тебе.

Мы многим делились. Реми был первым читателем моих бюллетеней, а я была единственной, кому он позволял править свои статьи для юридического обозрения. За чаем в кухне мы говорили допоздна. Мы знали тайны друг друга. Реми был моим убежищем.

Но все постепенно менялось. Я теперь была с Полем, он – с Битси. У меня была работа, а Реми скоро должен был получить диплом. Возможно, мы последний год жили под одной крышей. Мы были вместе с самого рождения, но со временем должны начать каждый свою жизнь. И я гадала, как долго еще мы пробудем вместе.

Накануне, во время урока французского, когда мы закончили дневную работу, я подшучивала над Маргарет:

– Глаголы делятся на три семьи. «Любить», «говорить», «есть» – в какой семье?

– «Aimer», «parler», «manger» принадлежат к семье «-er», – ответила она. Се́мьи… Какой чудесный взгляд на слова!

– И не забывай о французском, когда будешь в Лондоне.

– Я всего на две недели туда еду.

Мы продолжили разговор во дворе, где у стены стоял велосипед Реми.

– Merci за то, что предложила мне стать волонтером, – сказала Маргарет. – Я наконец-то почувствовала себя частью чего-то.

– Merci á toi! Без тебя я бы до сих пор заполняла те ящики. Или стояла бы перед полицейским участком.

– Ерунда! – Щеки Маргарет вспыхнули, но вид у нее был довольный.

– Не знаю, что буду делать без тебя.

Я могла бы сказать ей еще очень многое, но в нашей семье не принято говорить о чувствах. Без тебя я никогда бы не набралась храбрости, чтобы найти Поля. А то, что я начала учить тебя языку, напомнило мне о красоте французского, о красоте, которую я всегда принимала как само собой разумеющееся. Скучнейшие занятия – отправка книг, починка порванных страниц журналов, перемещение старых газет в архив – пролетают быстро, когда ты рядом со мной.

Когда Маргарет сказала: «Дорогая моя подруга, не знаю, что я вообще буду делать без тебя», мне захотелось расцеловать ее в обе щеки. Но я, думая об ужине, села на велосипед Реми.

– Ты умеешь на нем ездить? – спросила Маргарет.

– А ты нет? – Я сняла ногу с педали. – Могу тебя научить.

– У меня не получится, а когда я упаду, буду выглядеть глупо.

– Какое тебе дело до того, что несколько парижан увидят, как ты ободрала коленку? Разве это не лучшее в жизни за границей? Делаешь что хочешь, а дома никто об этом не узнает!

Я придержала велосипед. Маргарет забросила ногу через раму. Велосипед качался из стороны в сторону, и Маргарет одной рукой вцепилась в руль, а другой – в мою руку.

– Нет, я не могу!

– Можешь. Держи руль.

– Не уверена, что это хорошая идея.

– Ты учишь французский и живешь в чужой стране. Езда на велосипеде и в сравнение не идет со всем этим! – сказала я, мягко подталкивая ее. – Bon vent!

Маргарет начала набирать скорость, ее юбка развевалась над коленями.

– Я упаду!.. – Она медленно нажимала на педали. – Я боюсь!

– Доверься мне. – Я вприпрыжку бежала рядом с ней. – Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

– Я верю! – крикнула она.

И теперь уже в ее голосе звучало скорее радостное возбуждение, чем опасливый страх.

А я протягивала к Маргарет руки, готовая подхватить ее, если она начнет падать.

В Париже в августе жарко и душно, и поэтому многие наши читатели отправились в Ниццу и Биарриц или по домам – навестить родственников в Нью-Йорке или Цинциннати. И, сидя за моим столом, мы с мисс Ридер наслаждались редкими минутами тишины и покоя. На ней было платье в горошек, выглядела она очень оживленной. Волосы мисс Ридер убрала в узел на затылке, в руке держала серебряную ручку, собираясь написать то ли какое-то выступление, то ли благодарность кому-то.

Большинство людей в моей жизни – от отца и учителей до чиновников и официантов – начинали свои ответы со слова «нет». «Мне бы хотелось пойти в балетную школу». – «Нет, у тебя неподходящее тело». – «Мне бы хотелось учиться рисованию». – «Нет, у тебя нет необходимых навыков». – «Мне бы бокал красного вина». – «Нет, с тем блюдом, что вы заказали, будет лучше белое»…

Мисс Ридер была другой. Когда я спросила, могу ли я произвести некоторые перемены в зале периодики, для меня стало потрясением услышать в ответ: «Да».

Я умирала от желания расспросить ее о многом. Что думают ее родители о том, что она живет здесь? Как это она набралась храбрости переехать в чужую страну? Буду ли я когда-нибудь такой же храброй? Хотя я буквально слышала голос маман: «Не проявляй любопытства! Занимайся своими делами!» – вопросы так и гудели во мне, пока наконец один не вырвался наружу:

– Что привело вас во Францию?

– Любовная история. – Ее ореховые глаза засияли.

Я наклонилась чуть ближе к ней:

– В самом деле?

– Я влюбилась в мадам де Сталь.

– Писательницу?!

– В ее время люди говорили, что в Европе существуют три великие силы: Великобритания, Россия и мадам де Сталь. Она оскорбила Наполеона, заявив: «Даром речи он явно не обладает». Наполеон ответил тем, что запретил ее книги, а ее изгнал.

– Она никого не боялась.

– Можете вы поверить, что я прокралась в тот особняк, где она жила? Я намеревалась лишь зайти во двор, но потом какой-то слуга поздоровался со мной, как будто я была вправе здесь находиться. И я вошла, поднялась по ее лестнице, моя рука касалась ее перил, я во все глаза смотрела на стены, на которых некогда висели ее фамильные портреты… Наверное, это звучит довольно странно.

– Это звучит как любовь. Вы действительно перебрались сюда ради писательницы?

– Я тогда была в Испании, организовывала на книжной ярмарке выставку Библиотеки Конгресса. А здесь открылась вакансия, и я ухватилась за нее. А вы? Вам приходилось путешествовать? Вы всегда хотели стать библиотекарем?

– Я всегда хотела работать именно здесь. Я писала вам тогда, что хотела поступить в Американскую библиотеку из-за воспоминаний о том, как приходила сюда с моей тетушкой. Вы мне напоминаете ее, правда, – не только вашей прической, но и тем, как вы добры ко всем и как делитесь с людьми своей любовью к книгам.

Подошла графиня, держа под мышкой папки. Ее волосы напоминали мне о море в облачный день: белые барашки на волнах над серым могучим течением… Очки для чтения, сидевшие на ее носу, заставляли думать, что она намерена прочитать нам какую-то лекцию.

– Нам нужно поговорить, – заявила она мисс Ридер.

– Можем продолжить наш разговор позже, если захотите, – сказала мне мисс Ридер, прежде чем отправиться следом за членом правления в свой кабинет.

Пока я приводила в порядок газеты, Борис прочел мне кое-что из «Фигаро»:

– «Месье Невилл Чемберлен предложил сделать перерыв в работе парламента с четвертого августа до третьего октября, если его созыва не потребуют какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства».

– Я хочу взять отпуск, – сказала я.

Конечно, мне хотелось, чтобы у меня была возможность побыть с Полем.

– Для этого станьте членом парламента, – пошутил Борис.

Но на этот раз я хотя бы с нетерпением ждала воскресного обеда. Реми пригласил Битси, что было равносильно объявлению о помолвке. Я только беспокоилась, что папа́ может все испортить, постоянно унижая брата.

Я собрала газеты за последнюю неделю и понесла их наверх, в архив, мимо кабинета мисс Ридер. Дверь была приоткрыта, так что я заглянула внутрь.

Директриса выглядела мрачной.

– Я получила письмо от университетской библиотеки в Страсбурге. Месье Уикершем сообщает, что они с мадам Кахлманн упаковали и эвакуировали двести пятьдесят ящиков книг.

– Война на подходе. – В голосе графини слышалась уверенность.

Страсбург находился в опасной близости к Германии. Библиотекари отправляли книги в безопасное место, хотя политики ни слова не говорили об эвакуации людей.

– Книги отправили морем в департамент Пюи-де-Дом, – сказала мисс Ридер. – Нам тоже нужно подготовить план.

Неужели юго-запад безопаснее Страсбурга? Безопаснее Парижа?

– Самые хрупкие вещи я заберу в свой загородный дом. Ноты и тексты молодого Пита Сигера, первые издания. Там с ними ничего не случится. Мы подготовим запасы угля, воды в бутылках. Песок, чтобы гасить огонь.

– И противогазы, – вздохнула графиня, – если эта война будет похожа на предыдущую. Десять миллионов тогда были убиты, а сколько были ранены и искалечены? Я просто поверить не могу, что такое начинается снова.

Убитые… раненые… искалеченные… Я избегала разговоров о войне, всегда меняла тему, когда о ней заговаривал Реми, сбега́ла в детский зал, если такие речи заводил мистер Прайс-Джонс. Но теперь похоже было на то, что в опасности может оказаться библиотечное собрание. И мы сами можем оказаться в опасности?

Мне пришлось признать тот факт, что война действительно на пороге.

Глава 11. Одиль

В одиннадцать пятьдесят пять в день обеда в честь помолвки Реми и Битси – le fiançailles – я и мои родители торжественно сели на диван. Я надела розовую шелковую блузку, которую Маргарет одолжила мне ради счастливого события. Нарумяненные щеки маман напоминали сочные сливы, к платью она приколола брошь-камею, которую надевала лишь в особенных случаях. Папин костюм был ему тесноват, и он то и дело дергал себя за галстук.

Звякнул дверной звонок, и Реми, на ходу натягивая блейзер, бросился открывать. Битси, как всегда, уложила волосы на голове короной, но вместо вечного коричневого платья на ней было сегодня желтовато-зеленое. Они с Реми пристально посмотрели друг на друга. У меня перехватило дыхание. Это было похоже на боль, мне так захотелось, чтобы Поль очутился рядом.

Когда Битси наконец заметила, что мы все встали ей навстречу, она не посмотрела мне в глаза. От смущения или она за что-то на меня сердилась? Я иногда оставляла в раковине чайную чашку, не помыв ее, и Битси не раз и не два напоминала мне, что никому не хочется прибирать за мной.

Маман просияла улыбкой:

– Одиль и Реми говорили о вас много хорошего.

Папа́ подошел немного ближе:

– Я слышал, вы тоже из тех девушек, которые стремятся сделать карьеру.

– Я помогаю семье, месье. – Битси уверенно посмотрела ему в глаза.

– Хорошее дело, – кивнул он.

Маман нервно выдохнула. Возможно, папа́ будет вести себя прилично.

– Вы работаете с детьми, – продолжил папа́. – Это должно означать, что вам они нравятся.

Битси вспыхнула, и Реми, словно защищая, тут же обнял ее за плечи.

– Не обращай внимания на commissaire, – сказал он.

Я уставилась на папа́. Неспособный на околичности, он всегда считал нужным говорить то, что думает.

– Вы умеете вязать? – спросила Битси маман, спеша вернуть разговор на пристойную почву.

– Да, после чтения это мое любимое занятие. И еще я люблю рыбачить.

Папа́ жестом пригласил всех в гостиную, где приготовил графины для аперитива, но маман показала на столовую. Она не могла помешать папа́ травить Битси, как какого-нибудь новобранца, но могла отчасти укоротить допрос.

Папа́ сел во главе стола. Я сидела рядом с маман, а счастливая парочка – напротив нас, причем Битси оказалась около папа́. Когда горничная подала жаркое и картофель, папа́ наполнил тарелки Битси, маман и мою, потом положил Реми и себе. Пока мы ели, Битси продолжала избегать моего взгляда. Я просто ощущала, как маман мысленно роется в своей шкатулке, разыскивая бабушкино кольцо с опалом, чтобы Реми подарил его Битси. Впереди их ждал свадебный пир, потом медовый месяц… Я гадала, останутся ли новобрачные жить здесь, хотя бы на первое время.

Реми посмотрел на Битси, и та тихонько хлопнула в ладоши. Рядом с ней Реми был куда более уверенным.

– У меня сообщение, – сказал он.

Так и есть. Они обручились. Битси не смотрела мне в глаза из-за того, что ей приходилось это скрывать. Тоже мне, тайна! Я подняла свой бокал, чтобы поздравить влюбленных.

– Да? – усмехнулся папа́, глядя на Битси.

– Я записался в армию, – заявил Реми.

Маман прижала ладонь к губам. Папа́ разинул рот. Моя рука застыла в воздухе. Холодность и решительность тона Реми причинили мне боль. Как будто он высыпал ведро пуль в наши стаканы для воды и в остатки соуса. Я не осознавала, что дрожу, пока не заметила, что бокал подпрыгивает в моей руке. И лишь Битси оставалась безмятежной. Реми обсуждал с ней свои планы. И она явно их одобрила. Может быть, даже поощряла его.

– Что?! – наконец выдохнула маман. – Но зачем?

«Я просто не могу сидеть дома, – говорил когда-то Реми. – Кто-то же должен что-то делать!»

– Я хочу перемен, – сказал он на этот раз.

– Займись этим здесь… – Маман показала на папа́. – Поступи в полицию.

Я легко прочитала мысль Реми: «Последнее, чего мне хочется, – это стать похожим на него».

Папа́ резко поднялся. Стул громко скрипнул и опрокинулся.

Я ожидала, что он набросится на Реми со всем тем арсеналом, что имелся в его распоряжении. Насмешка: «Какой из тебя солдат? Ты даже прямо стоять не можешь!» Презрение: «Если ты отказываешься даже помочь мне срубить елку на Рождество, сомневаюсь, чтобы ты мог схватиться с человеком». Воззвание к чувству вины: «А что будет с твоей бедной матушкой?» Оскорбление мужской гордости: «Думаешь, армии нужны слабаки вроде тебя? Туда берут лишь настоящих мужчин, таких как я». Ярость: «Я глава этой семьи! Как ты посмел записаться, даже не сообщив мне?»

Но он, не сказав ни слова, просто вышел из комнаты. Через секунду хлопнула входная дверь. Мы с маман обменялись растерянным взглядом. Битси что-то нашептывала Реми. Он посмотрел на меня.

Ну? – услышала я его мысленный вопрос.

Брат ожидал от меня благословения, но я только и смогла, что пробормотать:

– Не надо…

В его глазах вспыхнула боль. Он верил, что я поддержу его.

Мне так не хотелось, чтобы мы отдалились друг от друга. Только не сейчас.

– Ты разве не понимаешь, как я буду по тебе скучать? – заставила я себя заговорить с фальшивой бодростью. – Нам нужно побольше времени проводить вместе, пока ты не уехал.

– Я уезжаю через три дня, – ответил он.

– Что?..

– У папа́ кругом множество разных связей, а я не хочу давать ему время найти кого-то, кто выгонит меня из армии еще до того, как я доберусь до базы.

Маман встала и подняла папин стул.

Глава 12. Лили

Фройд, Монтана, март 1984 года

Мамины похороны состоялись в первый день весны. Красные розы укрыли ее гроб в церкви. Трудно было поверить, что мама именно там, а не дома, не сидит на любимой кушетке у окна… Мы с папой сгорбились в первом ряду, Одиль и Мэри Луиза сидели рядом с нами. Моя нижняя губа безостановочно дрожала, так что я прикрывала рот ладонью. А другую мою руку сжимала Одиль. И я не хотела, чтобы она ее отпустила.

Папа смотрел куда угодно, только не на гроб. Его взгляд останавливался то на поблекших изображениях Иисуса, то на витражных стеклах окон, не позволявших нам выглянуть наружу. Он напоминал человека, севшего не на тот поезд и оказавшегося в каком-то совершенно неожиданном месте. Позади нас я видела доктора Станчфилда с привычным саквояжем, стоявшим рядом, как преданная жена. Робби – между его родителями. Папу Мэри Луизы. Сью Боб, ругавшуюся себе под нос. Даже Энджел пришла. И все учителя, каких только я знала.

Женщины неуверенными голосами читали Писание. Потом одна за другой стали говорить мамины подруги. Сью Боб сказала, что у мамы было исключительное чувство юмора. Кэй – что у мамы были самые мягкие плечи, на которых так сладко было плакать. Я шмыгала носом, мой рот переполнялся слюной, от горя внутри что-то бурлило. Стараясь остановить это, я резко вздохнула – и закашлялась. Мэри Луиза хлопнула меня по спине. Сильно. От боли стало легче.

Скрипучий звук органа дал знать об окончании службы, его мрачные стоны выгнали нас наружу. Прихожане перешли улицу к общественному залу. Обычно в такой момент мужчины жаловались на налоги, леди жаловались друг на друга, дети, освободившись от оков мессы, кричали и носились вокруг. Но на этот раз все шли молча. Папин босс обнимал за плечи свою полноватую жену, словно боялся, что и ее заберут… Робби подошел ко мне. На нем были черные «Рэнглер» вместо обычных синих джинсов. Он протянул мне носовой платок. Я взяла его. Робби, сунув сжатые кулаки в карманы, вернулся к своим родителям, и те одобрительно кивнули. Наверное, они учили его быть настоящим мужчиной.

Длинный стол в зале ломился от еды. Одна леди усадила меня и папу, другая – поставила перед нами тарелки с едой. Ломти жареного мяса, картофельное пюре и мясной соус. Папа не занимался организацией поминок. Дамы, опытные в таких делах, сами занялись всем необходимым, спокойно и умело. Они готовили, накрывали на столы, а потом все прибирали. За буфетной стойкой или в кухне они делали все, что могли, чтобы этот самый тяжелый день в нашей жизни прошел гладко.

Люди вокруг нас разговаривали, делая вид, что жизнь продолжается.

– Красиво накрыто.

– Такая молодая…

– Что ему теперь делать с Лили?

Потом отец Мелони, папа и я отправились за катафалком на кладбище. У могилы отец Мелони прочитал молитвы, и я была рада тому, что в этот тихий момент с мамой остались только я и папа. В нескольких футах от нас в траве прыгала малиновка. Когда папа ее заметил, то обнял меня за плечи, и тут мои слезы вырвались наружу.

Мы проснулись в темноте. Мама всегда вставала первой и раздвигала занавески, так что я просыпалась от поцелуя в лоб и солнечного света, лившегося в окно. После похорон папа лишь пил кофе, а я жевала хлопья, как в тумане. И нам даже не приходило в голову впустить в дом свет.

Прежде наш дом был наполнен жизнью и шумом. Вроде кулинарного клуба. Мама и ее подруги в субботу днем постоянно смеялись. И она всегда была здесь, когда я возвращалась домой из школы. А теперь я приходила в умолкший дом. Когда я шла по коридору к своей спальне, никто не говорил мне вслед: «Сладких снов!» В школе перед шкафчиками ребята, завидев меня, расступались в страхе, что с ними случится то же, что и со мной. Учителя не спрашивали о домашнем задании. В воскресенье, когда мы с папой тащились по проходу к своей скамье, Бог не говорил нам ни слова.

Прежде каждый день, когда я возвращалась домой, мне так много нужно было рассказать маме. Я тосковала по ее вопросам о том, как прошел день, я тосковала по ней. Я проводила пальцем по краю ее чашки, стоявшей в кухонном буфете. Боясь разбить ее любимую вещицу, я никогда не пользовалась этой чашкой. Мне хотелось вернуться в прошлое… Я сказала бы: «Ты была лучшей мамой в мире. Я любила то, как ты наблюдала за малиновками и надеялась увидеть колибри. Мне хотелось бы, чтобы у нас было еще одно утро. Еще одно объятие. Еще один шанс сказать, как я тебя люблю».

Выходные я проводила на пуфах в доме Мэри Луизы. Как обычно, мы говорили только о том, что знали: о школе и родных.

– Папа даже банку супа «Кэмпбелл» открыть не может, – округляя глаза, сказала я.

– А ты можешь, глупая? – бросила Энджел, надевая атласный жакет.

– Если ты такая гениальная, почему ты провалилась на математике? – спросила Мэри Луиза.

– У меня хотя бы есть личная жизнь, в отличие от вас! – И Энджел умчалась куда-то.

Но их перебранки были лучше, чем тишина у меня дома. И только мама Мэри Луизы обращалась со мной так же, как всегда. И это странным образом успокаивало.

– Не будь ты такой чертовски грустной! – говорила она.

Весь город стремился накормить папу и меня. Папа купил большой холодильник, чтобы хранить в нем кастрюльки. За обедом мы почти не разговаривали – только о новостях. Да и то с перерывами, и паузы тянулись так же долго, как рекламные.

Когда в школе начались летние каникулы, Энджел познакомила Мэри Луизу и меня с Бо и Хоуп из «Дней нашей жизни». Эта мыльная опера, ее любовный сюжет позволял мне на часок забыть о моей потере, пока я впитывала их уроки: любовь желанна, любовь причиняет страдания, любовь – это секс. Я воображала Робби и меня, сплетение наших тел и душ…

Мое увлечение мыльной оперой длилось примерно месяц. Когда же термометр показал сто градусов по Фаренгейту, папа, уйдя пораньше с работы, зашел за мной к Мэри Луизе. Он мимо нас смотрел на экран телевизора, где любовники сливались в страстном поцелуе.

Брови папы сначала взлетели вверх, потом он нахмурился.

– Я хотел пригласить тебя поесть мороженого, – сказал он.

Папа должен был подразумевать, что приглашение касается и Мэри Луизы, но он слишком разозлился и проклинал ее за выбор фильма. Она это поняла и замерла на месте. Я потащилась следом за ним к фургону мороженщика и дулась всю дорогу. Молочный коктейль с клубникой не исправил моего настроения.

– Почему я не могу смотреть то, что мне нравится?

– Твоей матери это не понравилось бы, – ответил он.

Это был лучший способ заставить меня умолкнуть.

Когда мы вернулись домой, папа тут же отправился к Одиль.

Прислонившись к багажнику нашей машины, я слушала, как он жалуется на опасности дневных программ телевидения и чересчур снисходительных родителей Мэри Луизы. Возвышаясь над стоявшей перед ним Одиль, он достал бумажник и протянул ей несколько банкнот. Папа полагал, что деньги интересуют всех точно так же, как его самого. Но Одиль отвела его руку.

– Мне необходимо, чтобы за ней кто-нибудь присматривал, – пояснил он. – И чтобы никаких мыльных опер!

– Мне не нужна нянька! – закричала я.

На следующее утро я оказалась именно там, где мне всегда хотелось оказаться, – у Одиль, но причина, по которой это произошло, вызывала у меня негодование. Одиль прекрасно меня понимала и возилась с чем-то в садике. Во время ланча я старалась выглядеть сердитой, но сэндвичи с ветчиной и сыром, которые приготовила Одиль, сломали мою броню. Мы съели крок-месье с помощью вилок и ножей, потому что сверху их покрывали пузырящиеся слои шведского сыра. В Одиль все было элегантным, даже то, как она ела сэндвич. Во Фройде она выглядела как торчащий в сторону большой палец, но в Париже, возможно, была такой же, как все остальные пальцы. Мне отчаянно хотелось повидать ее мир. Собиралась ли она когда-нибудь вернуться туда? Возьмет ли меня с собой, если вернется?

Когда мы помыли тарелки, Одиль попросила меня научить ее готовить мой любимый десерт – хрустящее шоколадное печенье. Как ни удивительно, но она не знала даже основных моментов, вроде того что венчик следует вылизывать дочиста. В этом и крылся главный смысл выпечки.

Мама позволяла мне есть столько печенья, сколько мне хотелось, но Одиль дала только две штуки. Когда я попыталась ухватить еще, она заметила:

– Две печеньки насыщают твой желудок, остальные – твою душу. Но мы найдем другой способ утешить твое сердце. – Она протянула мне какую-то книгу. – Лучше литература, чем сладости.

Я застонала и рухнула на ее парчовую кушетку. Одиль села в кресло, которое она называла «Людовиком XV». Его резные деревянные ножки придавали креслу дорогой вид. Может быть, Одиль когда-то была богатой, и в моем возрасте ее водила гулять вокруг замка гувернантка… Я прожила рядом с Одиль вечность… ну, мою личную вечность, и почти ничего не знала о ее жизни. Я поглядывала на ящики буфета и гадала, что же в них лежит. Может, мне удастся как-нибудь заглянуть в них…

– Читай! – велела Одиль.

«Маленький принц» оказался историей о мальчике, который рисовал простые картинки. Но когда он показывал их взрослым, они ничего не понимали. Я знала, что он при этом чувствовал, никто не понимал, как я тоскую по маме. «Она была нужна Иисусу на небесах, милая», – говорили леди, как будто здесь она совершенно была мне не нужна.

Я стала читать дальше. «Ведь она такая таинственная и неизведанная, эта страна слез…»

Слова погибшего летчика успокаивали меня сильнее, чем все банальные фразы знакомых. «Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Книга уносила меня в другой мир, в некое место, позволявшее забыть обо всем.

Одиль сказала, что «Le Petit Prince» был написан во Франции, а я читаю один из переводов. Мне хотелось прочесть оригинал, понять эту историю так, как Одиль понимала меня. Мне хотелось быть красноречивой, как маленький принц, элегантной, как Одиль. И я сказала, что хочу учить французский.

– Буду рада учить тебя! – ответила она.

Взяв тетрадь, она написала: le marriage, la rose, la bible, la table.

Когда я спросила, почему тут есть «le» и «la», она пояснила, что существительные во французском бывают или мужского, или женского рода.

– А?..

– Давай по-другому. Они или… мальчики, или девочки.

– «Стол» по-французски – девочка?

Одиль рассмеялась – очаровательно, звонко.

– Что-то вроде этого.

La table? Я представила столы, наряженные в платья. В мини-юбку из джинсовой ткани или в платье в цветочек, спадающее до земли. Это казалось глупым, но потом я вспомнила, как мама причесывалась перед своим туалетным столиком, задевая коленями его пестротканую скатерку. Идея, что стол может оказаться женщиной, приобретала смысл.

Прошло уже четыре месяца со дня смерти мамы, и я впервые не ощутила острой боли в сердце, думая о ней.

Вечерами я оставалась одна, папа запирался в своей берлоге. Сидя за письменным столом, я повторяла ежедневные уроки французского, твердя слова до тех пор, пока они не переставали казаться иностранными. Одиль подарила мне французско-английский словарь – апельсин оказался une orange, а вот лимон был un citron. Je voyage en France. Je préfére Robby. Odile est belle. Paris est magnifique[12]. Базовые фразы, простые удовольствия, по слову зараз, каждое предложение в настоящем времени, никакой печали по прошлому, никаких тревог о le future, о будущем. Я обожала le français, мост в la France, в мир, который знали только Одиль и я, место с невероятно вкусными десертами и потайными садиками, место, где я могла бы спрятаться. Я не могла справиться с сердечной болью, слишком сильной, слишком всеобъемлющей, но могла спрягать глаголы. Я начинаю – je commence, ты заканчиваешь – tu finis. И на этом тайном языке потерь я говорила о своей матери: j’aime Maman[13].

В первый день школьных занятий мы с Мэри Луизой зевали среди горчично-желтой кухонной утвари. Наша «домашняя комната» в школе была местом уроков домоводства, обязательных для восьмого класса. Я молилась о том, чтобы Робби оказался в нашем классе, и вздохнула с облегчением, когда он вошел в комнату.

Миссис Адамс, сверяясь со своим блокнотом, рассаживала учеников.

– Лили и Робби.

Я подтолкнула локтем Мэри Луизу, не в силах поверить своей удаче. Я даже не знала, что ему сказать. Конечно, не «Как урожай?» и не просто «Привет!». А он вроде как улыбнулся мне. И этого было достаточно.

Когда миссис Адамс протянула нам карточку с рецептом, ни Робби, ни я не шелохнулись, чтобы взять ее, так что она положила карточку на стол рядом с банками муки, сахара и соли. Мы сидели с ним бок о бок, читая инструкции, и я ощущала тепло его тела. Я отмерила ингредиенты, Робби смешал их вместе старым венчиком. Мы смазали форму маслом, а потом, как гордые родители, таращились в духовку, наблюдая, как поднимаются кексы.

Когда они стали золотисто-коричневыми, я вытащила их из плиты. Хотя они были еще горячими, Робби схватил один и откусил. Немного пожевал и заявил:

– Жуть!

– Не может быть!

Я сунула в рот кусочек кекса. На вкус он напоминал заплесневелую губку, пропитанную солью. Я выплюнула его в мусорное ведро.

– Должно быть, я перепутала соль и сахар.

– Невелика проблема.

– Ты шутишь?! – почти плача, возмутилась я – в основном потому, что язык у меня щипало от соли, но еще и потому, что не хотела нашего провала.

– Ты просто боишься низкой оценки.

Робби схватил один кекс и проглотил его, почти не жуя. На его глазах от соли выступили слезы. Я тоже, давясь, затолкала в рот желтый комочек.

Миссис Адамс похвалила Тиффани и Мэри Луизу за их мастерство и подошла к нам. Взяла наш пустой противень.

– И как мне вас оценивать?

Кривясь от резкого вкуса соли, мы с Робби пожали плечами.

– Ладно, нечего стоять на месте! – сказала она. – Приступайте к уборке.

У раковины мы опустили руки в теплую мыльную воду, чтобы отмыть противень и миски. Маленький пузырек поднялся в воздух, мы проводили его взглядами. Я никогда не была так счастлива.

На уроке общественных наук мисс Дэвис кипятилась по поводу того, что Советы бойкотировали Олимпийские игры в Лос-Анджелесе.

– Скорее всего, они просто боялись, что их атлеты проиграют! И как нам выиграть холодную войну, если они не хотят соревноваться?

Почти не слушая горестный монолог учительницы, мы с Мэри Луизой обменивались записками. «Умираю от голода, – писала она. – Картофель фри с сыром на ланч?»

У шкафчика я слегка подкрасила губы помадой подруги, прежде чем мы отправились через улицу в «Хаски-хаус». Я резко открыла грязную стеклянную дверь – и прямо в середине зала увидела Робби, на коленях у которого устроилась Тиффани, ее бирюзовые ковбойские ботинки болтались в дюйме над полом. Я застыла на месте, чувствуя, как расширяются мои глаза.

Мэри Луиза налетела на меня:

– Эй!..

И тут она увидела то, что видела я: неловко сжавшегося Робби и победоносно ухмылявшуюся Тиффани Иверс.

– Почему именно он? – спросила я. – Она может заполучить любого, кого захочет.

– Мы не выбираем, в кого влюбиться, – ответила Мэри Луиза.

– А почему ты всегда ее защищаешь?

– А почему ты позволяешь ей доставать тебя?

От соли у меня все горело внутри. А может быть, причиной стала Тиффани Иверс, усевшаяся на колени Робби.

– Я иду домой.

– Не позволяй ей победить.

Но я убежала к Одиль и вошла без стука.

– Почему ты не в школе? – спросила она. – Что-то случилось?

Я была вне себя.

– Я… я кое-что видела… Мне плохо.

Пока она наливала воды в стакан, я начала рыться в ее французско-английском словаре. Сделав глоток, я спросила:

– Какое самое крепкое французское слово, чтобы описать кого-то?

– Odieux, cruel. Гнусный, бессердечный.

Я хотела найти слова «шлюха» и «сука», но вряд ли мне это удалось бы.

– Зачем сосредоточиваться на дурном, ma grande?[14] Это имеет какое-то отношение к тому юноше, о котором ты думала после церкви?

Боже, да неужели все прихожане знают?

– Итак? – вопросительно произнесла Одиль.

Когда я рассказала ей обо всем, она сказала:

– Иногда мы неправильно истолковываем знаки. Я очень многое предполагала насчет Поля, моего первого… кавалера, но я ошибалась. Может быть, Робби так неловко выглядел, потому что это она вынудила его?

– Не важно! – Я скрестила руки на груди. – С ним покончено!

Я подумала о тех любимых, которых она потеряла, и почувствовала, что слишком глупо жаловаться.

– Вы прошли через войну, а я даже со школой пока не справилась…

– У нас с тобой куда больше общего, чем тебе кажется. Позволь сказать, какие слова описывают тебя лучше всего. Belle, intelligente, pétillante[15].

Мне стало немного лучше.

– А что значит последнее слово?

– Искристая.

– Вы думаете, я искристая?

Одиль сдержанно улыбнулась:

– Ты вошла в мою жизнь, как вечерняя звезда.

Если Робби хочет быть с Тиффани, прекрасно. В классе я не сводила глаз с учителя. Я не желала смотреть на Робби. Я просто не могла. Мэри Луиза передала мне записку, шепнув:

– Это от Робби.

Наверное, приглашение на его свадьбу. Я швырнула ее в la poubelle, в урну. Je déteste l’amour! Ненавижу любовь! Je déteste Тиффани Иверс! Je déteste все вообще!

Я боялась увидеть Робби и Тиффани на свидании – его рука на ее плече в церкви или после, когда они вместе едят пончики, – но такой день так и не наступил. Ближе к Хеллоуину я осознала наконец, что Одиль была права насчет неверного понимания знаков. Я пыталась поймать взгляд Робби, но он больше не смотрел в мою сторону.

Но зато кто-то другой назначал свидания. Дамы Фройда подсовывали на глаза папе всех до единой одиноких женщин в городе. В церкви они посадили рядом с ним веселую блондинку-кассира, которая недавно стала работать в банке.

– Он же просто кожа и кости, – говорила старая миссис Мердок.

– Ничего не ест, – согласилась с ней миссис Иверс. – Но зато и денег не тратит.

Во время осеннего концерта местных коллективов его устроили рядом с цветочницей с жирными волосами.

– Он надежный семьянин, – шептала миссис Иверс, когда исполняли «Пляску смерти».

На благотворительном обеде в пользу пожарных папу познакомили с моей учительницей английского. Слушая, как она болтает что-то о «Макбете», папа не выглядел счастливым, но кое-как обед выдержал. Мы с Мэри Луизой сбежали оттуда первыми.

– Тошниловка, – заявила я, пиная сухие листья на тротуаре.

– Точно, – согласилась она.

– Твой папочка ходит на свидания чаще, чем ты, – бросила Тиффани Иверс, обгоняя нас.

В комнате Мэри Луизы мы во все горло запели «You May Be Right», используя вместо микрофона дезодорант Энджел. Что-то в гневном звучании голоса Билли Джоэла соответствовало моему настроению. В полночь Сью Боб постучала в дверь и велела нам заткнуться.

Утром мы с Мэри Луизой побежали по переулку – это был ближайший путь к моему дому. Но, не дойдя до него, мы замерли, как антилопы, увидев у задней двери моего папу со светловолосой кассиршей из банка: она розовела, гладя рукав его рубашки. А он сплетал свои пальцы с ее пальцами.

– Обалдеть! – прошипела Мэри Луиза. – Ручной секс!

– Она провела с ним ночь…

– Думаешь, он на ней женится?

Прошло всего восемь месяцев после смерти мамы…

Горе – это некий океан, рождаемый вашими слезами. Соленые волны скрывают темные глубины, которые вы должны одолеть в одиночку. Нужно время, чтобы набраться жизненных сил. В некоторые дни мои руки скользили по воде, и я чувствовала, что все должно быть хорошо, берег не так уж далек. Потом какое-то воспоминание, одно мгновение могли почти утопить меня, и я возвращалась к началу, пытаясь удержаться на волнах, измученная, тонущая в собственной тоске.

Неделю спустя после церкви папа, Мэри Луиза и я жевали печенье в общественном зале, когда к нам подошла та блондинка и выжидающе посмотрела на папу. Он несколько раз перевел взгляд с меня на нее.

– Девочки, – наконец сказал он, – хочу познакомить вас с Элеонор. Она… А это Лили и Мэри Луиза, ее соучастница во всех преступлениях.

– Рада познакомиться. Много о вас слышала. – Блондинка пищала, как умалишенный попугайчик.

– Лили? – услышала я голос папы. – С тобой все в порядке?

Я тряхнула головой. Он мог двигаться дальше. А я хотела остаться с мамой. Я помнила ее руку, испачканную в муке, передающую мне взбивалку с комочками сладкого теста внутри, ее смех, когда я возила языком по металлу, стараясь достать, что смогу. Я помнила костюм клоуна, который она сшила для меня на Хеллоуин, ее ногу на педали швейной машинки, сосредоточенно склоненную голову… Я помнила вещи, которых просто не могла помнить. Мама смотрит на меня, когда я сплю. Мама с нежным лицом поглаживает свой большой живот, где прячусь я… Помнила, что не хотела надевать связанный ею свитер, потому что он не был куплен в магазине, как вещи Тиффани Иверс. Помнила, как мама улыбалась, чтобы скрыть боль. Если бы я могла найти тот свитер, то носила бы его каждый день.

На мой четырнадцатый день рождения папа отвел меня в «Джинс-энд-тингс», которым владела миссис Тейлор, сидевшая в церкви на три скамьи впереди нас и имевшая пышную каштановую шевелюру. Энджел и ее подруги придумали собственные фасоны футболок – с их именами, напечатанными на спинах, и именно это папа хотел предложить мне. Я была удивлена тем, что он самостоятельно додумался до этого.

Футболки оказались пяти цветов, по размеру мне подошла только оранжевая. Дальше следовали принты. Изображения кроликов, птиц или рок-групп. Прежде папа уже двадцать раз посмотрел бы на свои часы, тревожась из-за того, что пропускает рабочее время, но на этот раз рассматривал все вместе со мной.

– Твоя мама, скорее всего, выбрала бы орла, – сказал он так тихо, что я едва его расслышала.

Именно это я и выбрала. Миссис Тейлор показала нам вельветовые буквы: большие, средние и маленькие, красные, черные и синие. Мы с папой пощупали их все.

– Твоя мама так заботилась о подарках. Я не всегда понимал то, что она делает.

– Спасибо, пап, – сказала я, крепко обнимая его – мне хотелось бы вот так обнять маму в тот последний день.

Дома я надела футболку.

Одиль принесла торт – шоколадный! – и Мэри Луиза и несколько девочек из школы смотрели, как я задуваю свечи. Дым еще поднимался к потолку, когда без стука вошла Элеонор Карлсон.

– А она что здесь делает? – нахмурилась Мэри Луиза.

– Какой приятный сюрприз! – воскликнул папа, целуя Элеонор Карлсон в щеку.

– С днем рождения! – прочирикала та.

– Рады вас видеть. – Одиль подтолкнула меня.

– Рады, – пробормотала я.

Мэри Луиза скрестила руки на груди и не произнесла ни слова.

Папа и Элеонор Карлсон держались осторожно, не прикасаясь друг к другу, стараясь соблюдать расстояние. Но он улыбался ей чаще, чем мне, а ведь это был мой праздник! Желая, чтобы день закончился поскорее, я начала разворачивать подарки.

Позже, когда мы с Мэри Луизой запихивали в мешок для мусора бумажные тарелки, папа сварил кофе. Его подружка открыла буфет, чтобы взять чашки, и выбрала любимую чашку мамы с голубыми цветочками. Ну конечно, как же иначе. А папа вроде и не удивился.

Мэри Луиза ничего не упустила, моя боль отразилась на ее веснушчатом лице. Она знала, что я никогда не пользуюсь этой чашкой. И тихим злым голосом она высказала мой гнев, мою боль, мое сердце:

– Эта сучка думает, что она может просто явиться сюда и хватать все, что ей понравится?

Элеонор поставила чашку с блюдцем на кухонную стойку и потянулась за кофейником. Мэри Луиза смахнула фарфор на пол, и звон разбившейся посуды прозвучал одновременно горестно и правильно. Белые и голубые снежинки рассыпались по линолеуму. Никто не шелохнулся. Мы просто смотрели, как последний осколок замер под холодильником.

– Ты нарочно это сделала! – закричал на Мэри Луизу папа. – С какой стати ты такое вытворяешь?

Он все кричал и кричал, но Мэри Луиза привыкла к воплям. Она лишь прикрыла глаза, защищая их от брызг слюны, и стоически терпела.

Папина подружка наблюдала, возможно гадая, почему он так остро все воспринял.

– Бога ради, это же просто чашка! – наконец сказала Элеонор.

Взяв за дверью веник и совок, она вымела последнее, что осталось здесь от моей матери.

Глава 13. Одиль

Париж, август 1939 года

Реми собирался в армию точно так же, как собирался в школу: умылся холодной водой, сунул несколько книг в рюкзак. Я мрачно сидела на его кровати. Между нами плавало чувство обиды: я считала, что брат бросает меня и очертя голову устремляется навстречу опасности, а он был разочарован отсутствием во мне энтузиазма по поводу его плана. Я совершенно не думала, что он должен туда отправляться, он вполне мог бы и не спешить с отъездом.

– Возьми свитер, – сказала я. – Ты же не хочешь простудиться.

– Там мне выдадут все, что нужно.

Накануне я отправилась в банк и сняла со счета семена моей будущей безопасности.

– Вот, – произнесла я, вкладывая франки в его руки.

– Мне не нужны твои деньги.

– Но ты их возьмешь.

– Я уже опаздываю.

Он положил купюры на кровать.

Я пошла следом за ним к выходу, где уже ждали наши родители. Маман суетилась, поправляя на Реми воротник и спрашивая:

– У тебя есть чистый носовой платок?

Папа́ вручил Реми бронзовый компас.

– Это еще с моих армейских дней, – хрипло произнес он.

– Спасибо, папа́. – Реми подбросил компас в воздух и поймал, прежде чем сунуть его в карман. – Я этим фрицам покажу! – Он расцеловал меня в обе щеки. – Обещаю!

С рюкзаком, болтавшимся на его спине, он спустился по лестнице, как будто собирался сбегать за багетом.

В качестве меры предосторожности в момент воздушных налетов город света стал по ночам угольно-черным: ни уличных фонарей, ни неоновых вывесок кабаре, ни настольных ламп в читальном зале. Парижанам рекомендовали всегда иметь при себе противогазы. Многие, вроде моих кузенов, набивали свои машины вещами и уезжали. Мисс Ридер помогала обезумевшим от страха соотечественникам приобретать обратные билеты в Америку. Учителя сократили свои летние отпуска, чтобы помочь в отправке учеников в деревни. От тишины в детском зале пробирало холодом.

Дома тоже было тихо. Мы с Реми впервые расстались больше чем на четыре дня. Брат всегда был здесь, как восход солнца, как хлеб на столе. Он попивал кофе, тихонько гудел себе под нос, когда мы что-то читали вместе… Реми был музыкальным сопровождением моих дней. А теперь жизнь замолчала.

Брат невозмутимо сделал свой выбор, решив пойти в армию, и это должно было немного утешать. Но я вместо того искала утешения у маман и папа́. Раньше мы с Реми всегда вставали на одну сторону, а родители – на другую, вроде того как мы сидели за обеденным столом. Теперь мы объединились, тревожась втроем, беспокойно посматривая на пустой стул. Реми до сих пор ничего не написал.

– Когда Поль возвращается из Бретани? – спросила маман.

Она изо всех сил старалась преодолеть неловкое молчание.

Я сунула руку в карман, ощупывая его последнее письмо. Поль писал каждый день, рассказывая, как он скучает по мне и со скольких еще гектаров предстоит убрать урожай.

– Не слишком скоро, – вздохнула я.

В раздевалке висели на стене коричневые кожаные противогазы с надписью наверху: «Американская библиотека в Париже». Когда я бросила свой на пол, в раздевалку ворвалась Битси, прощебетав дружелюбное bonjour. Я не ответила.

– Что ты читаешь в последнее время? – спросила она. – Я только что закончила «Эмму».

– Я слишком расстроена после отъезда Реми, чтобы читать.

– Это не соревнование на тему «кто скучает по нему сильнее», – заявила она, выходя за дверь.

Я не знала, что на это ответить, или, скорее, мне бы хотелось сказать очень многое. Как она посмела поощрять Реми к такому? Что, если он сейчас в опасности?

Вошла Маргарет и повесила на крючок свою соломенную шляпу.

– Что-то не так? – спросила она.

– Битси, вот что не так.

Маргарет сказала, что приготовит чай, и позже подошла с подносом к моему столу.

– Ну так в чем дело? – спросила она, разливая по чашкам «дарджилинг».

– Реми всегда был слаб здоровьем. Он первым простужался, был последним на занятиях физкультурой… А Битси подтолкнула его на опасный путь. И он даже не сказал мне, что собирается записаться в армию!

– Так дело в том, что он тебе не доверился?

Глаза Маргарет были такими серьезными, и я вдруг поняла, что, не успев сама того сообразить, выкладываю ей всю правду.

– Он пытался мне сказать… – (Чашка дрожала в моей руке.) – Если бы я прислушалась! Он всегда был рядом со мной, но в тот единственный раз, когда он сам во мне нуждался…

– Не будь такой суровой к себе.

– Я могла бы отговорить его от такого шага!

– Может быть, он просто чувствовал, что должен это сделать?

– Может быть…

Маргарет показала на то, что происходило перед нами. Помощник Питер знакомил с обстановкой Хелен, нового сотрудника, библиотекаря справочного отдела из Род-Айленда. Это была девушка с вьющимися волосами и мечтательным взглядом. Скользя между стеллажами, эти двое напоминали о Новой Англии, 917.4, самом волшебном месте на земле. Я прочитала достаточно любовных историй, чтобы заметить, когда начиналась одна из них.

Подошел Борис с длинным рулоном бумаги и сообщил, что нам необходимо заклеить оконные стекла, чтобы в случае бомбежки вокруг не разлетелись осколки.

– Как ваш брат? – спросил он, опуская рулон на мой стол.

Я отрезала от рулона большой кусок.

– Все еще не пишет.

– И как долго?

– Две недели.

– Когда я очутился в армии, – начал Борис, намазывая бумагу клеем старой кистью для живописи, – мы, новобранцы, так усердно тренировались, что вечерами просто падали на койки, как мертвые. Нам было не до переписки. Сержант требовал от нас выкладываться по полной, хотел, чтобы мы оставили в прошлом прежнюю жизнь.

– Наверное, вы правы…

– Но очень трудно быть тем, кого оставили в прошлом.

Борис меня понимал. Мы мало говорили, но много чувствовали, окутывая библиотеку тьмой. При таком количестве окон работа заняла у нас два дня.

Потом, первого сентября, в армию призвали всех мужчин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти лет. Бориса, соседских мальчишек, с которыми я выросла, бледных аспирантов, практически живших в справочном зале, булочника, вечно сжигавшего багеты, – всех мобилизовали. Папа́ просил оставить в Париже его полицейских офицеров, Поль получил временное освобождение, чтобы продолжить работу на ферме тетушки.

Везде я видела свидетельства неизбежности войны: в армии, увеличившей свою численность, в «Геральд», с ее зловещими заголовками, и на доске объявлений в нашей библиотеке. Там рядом со списком бестселлеров появилась только что отпечатанная бумага с печатью посольства США, в которой говорилось: «С учетом сложившейся в Европе ситуации живущим в городе американцам рекомендуется вернуться в Соединенные Штаты».

Прислушается ли мисс Ридер к директиве посольства? Что, если и британский посол выпустит такое же сообщение и я потеряю Маргарет?

Я почти бегом промчалась мимо карточек каталога, где тетя Каро впервые познакомила меня с системой Дьюи, мимо стеллажей, за которыми мы с Полем впервые поцеловались, мимо задней комнаты, где мы с Маргарет подружились, к кабинету мисс Ридер.

Директриса легонько покачивалась на стуле, держа в пальцах ручку, полностью сосредоточившись на лежавших перед ней документах. Воздух наполнял аромат кофе. Не видно было никаких коробок, никаких признаков укладки вещей. Мисс Ридер оставалась на месте. А пока она была на месте, все должно было идти хорошо. Моя паника утихла, я медленно, глубоко вздохнула.

– Вы не уезжаете домой? – спросила я.

– Домой?

– Вы не уезжаете?

Ее брови сошлись у переносицы, когда она посмотрела на меня так насмешливо, словно подобная мысль никогда и в голову ей не приходила.

– Я дома, – ответила мисс Ридер.

1 сентября 1939 года

Милый Поль!

Я так по тебе скучаю, мне хочется ощутить твои руки на своей талии, услышать твой утешающий шепот у виска. Мое сердце постоянно болит с тех пор, как Реми поступил на военную службу. Мне не по себе от того, как мы с ним расстались. Когда ты вернешься, все станет лучше.

Поскольку большинство местных мужчин мобилизовали, твоя тетушка, безусловно, нуждается в помощи больше, чем когда-либо, но мне ты тоже нужен, и я считаю дни до твоего возвращения.

Со всей любовью,

твоя колючая библиотекарша

Я не могла игнорировать тот факт, что у Реми появилось новое доверенное лицо, но могла избегать ее саму, проводя как можно больше времени в зале периодики. Сегодня, как всегда, я цеплялась за своих завсегдатаев. Закутавшись в пурпурную шаль, профессор Коэн вздыхала над прекрасными строками «Путешествия во тьме» Джин Рис. Рядом с ней постукивала вставными зубами мадам Симон, поглощенная изучением новых фасонов в «Харперс базар». Напротив них месье де Нерсиа и мистер Прайс-Джонс подшучивали друг над другом.

– Наилучший виски делают в Шотландии, – утверждал англичанин. – Я сам наполовину шотландец.

– Да, знаю, – ворчал француз. – А на вторую половину – содовая.

– «Глендронах» – лучший из сортов!

Не желая признавать, что в Великобритании могут производить что-нибудь стоящее, француз возражал:

– Куда лучше «Джордж Дикель» из Теннесси!

– Можно попробовать то и другое и выяснить, кто из вас прав, – предложила я.

– Одиль, а вы находчивы!

Ко мне бочком подошла Битси.

– Моего брата призвали, – сказала она. – Он уехал вчера.

– Мой уехал уже несколько недель назад, – ответила я. – Но вы ведь об этом и так знали?

– Реми призвали бы в любом случае.

– И что, от этого я должна чувствовать себя лучше? – огрызнулась я.

Читатели изумленно разинули рты.

– Мы все тревожимся, – мягко произнесла профессор Коэн.

Отвернувшись от Битси, я открыла «Геральд» и стала читать передовицу: «При всех нынешних тревогах большая война может и не начаться. Но никто не может сказать наверняка, при всех возможностях герра Гитлера». Я не осознавала, что произнесла это вслух, пока не увидела гримасу мадам Симон.

– Какая еще война? – хихикнула она. – Европа слишком устала, никто не хочет сражаться.

– Вы склонны к иллюзиям, – произнесла профессор Коэн. – Дети дерутся из-за игрушек, мужчины – из-за территорий.

– Давайте не думать об этом сейчас, – с тревогой поглядывая на меня, предложил месье де Нерсиа.

Он отобрал у меня «Геральд» и развернул газету на странице светской жизни, где две колонки сообщали о новостях американского района в Париже.

– «Мистер Элай Громбекер из Нью-Йорка отправился в Европу на быстроходном пароходе. Мистер и миссис Э. Бромунд из Чикаго, недавно посетившие Берлин, остановились в „Бристоле“. Миссис Минни К. Оппенгеймер и мисс Руфь Оппенгеймер из Майами сделали покупки в „Континентале“».

– Война не помешает светским дамам бегать по магазинам, – сказал мистер Прайс-Джонс.

– А вот новости из британского квартала, – продолжил месье де Нерсиа. – Махараджа княжества Трипура остановился в отеле «Георг V». Графиня Абингдон присоединилась к графу в «Принс де Галл».

Я засмеялась вместе с остальными: светская публика уж так серьезно к себе относилась. Но это позволило нам ненадолго забыть о напряженной политической ситуации.

После работы я пошла домой, надеясь на письмо от Реми, но поднос на столике у входа был пуст. Я услышала голоса в гостиной и заглянула туда… Поль! Увидев меня, он вскочил. Помня о родителях, я лишь позволила себе на мгновение коснуться его плеча, когда он чмокнул меня в щеку.

Сидя на диване в двадцати сантиметрах от него, я прошептала:

– Я скучала по тебе!

– Я еще сильнее скучал, – шепнул он в ответ и продолжил громче: – У вас хоть читатели есть для компании. А у меня, кроме тетушки, были только коровы, куры и козы.

– Кое-кто вполне мог бы назвать мистера Прайс-Джонса упрямым старым козлом.

– Да, но он не бодается!

Мой отец посматривал на нас с самодовольной благожелательностью:

– Я так и знал, что Поль тебе подойдет.

– Да, папа́, четырнадцатый кавалер из тех, кого ты приглашал, оказался очаровательным.

– Скоро у вас будет больше времени друг для друга, – заметил папа́. – При всех этих разговорах о войне твои коллеги разъедутся из Парижа, а библиотека закроется.

– Мисс Ридер говорит, мы продолжим работу, – возразила я. – Никто никуда не собирается.

– Вряд ли. А ты сможешь отдохнуть. – Он подмигнул и добавил: – Может быть, даже перестанешь опаздывать к ужину.

Когда папа́ говорил о своей работе, то говорил о долге. Он не мог понять, что я люблю библиотеку. И лишние часы, проведенные с Хелен в справочном отделе в поисках ответов для читателей, вовсе не были скучной обузой, это был поиск сокровищ.

– Очень важно помнить, как бывает трудно попросить о помощи, – напоминала она мне. – Никогда не выказывай нетерпения, важен любой вопрос.

Мы с ней рылись в специализированных библиографических справочниках и энциклопедиях, чтобы найти нужное – от количества населения на Кубе до сравнительных оценок китайских ваз. Каждый день приносил вопросы, требовавшие ответов. После работы с десятками академических документов профессор Коэн решила перейти к роману, а потом принялась изучать Италию XVI века.

– Как одевались венецианки? Что они пили? Что носили в карманах? – поинтересовалась она.

– Вы уверены, что у них были карманы? – спросила Хелен.

– Ничуть! – ответила профессор.

И мы втроем отправились в плавание к Венеции, лавируя между стеллажами.

Я была нужна библиотеке. Я была счастлива там.

– Я не могу отдыхать, – заявила я отцу. – Мисс Ридер говорит, книги развивают понимание, а это сейчас важно как никогда.

Когда папа́ открыл рот, чтобы возразить, маман выставила его из гостиной и закрыла за ним дверь.

Я придвинулась ближе к Полю:

– Он просто невыносим!

– Он беспокоится за тебя.

– Наверное…

Поль целовал мои руки, щеки, губы. А мне хотелось большего. Хотелось кожей ощутить его кожу, хотелось, чтобы наши тела переплелись. Поцелуи были прологом изумительного романа, – романа, который мне хотелось дочитать до конца.

Тихо щелкнула дверная ручка, мы резко отодвинулись друг от друга. Маман направилась к подставкам у окна, чтобы полить папоротники.

Когда я была маленькой, мне нравилось читать в постели. Каждый вечер после того, как маман говорила: «Пора гасить свет», я просила позволить дочитать главу, но безрезультатно. Маман постоянно сама решала, когда пора остановиться.

Раскладывая дневные выпуски газет, я увидела белую как мел мисс Ридер, вошедшую в читальный зал. И мы все мгновенно поняли, что случилось нечто дурное. Мистер Прайс-Джонс и месье де Нерсиа перестали спорить, профессор Коэн оторвалась от книги. Остановившись перед заклеенным окном, директриса дрожащим голосом сказала:

– Звонили из посольства. Англия и Франция объявили войну Германии.

Когда папа́ рассказывал о годах, проведенных в окопах, я могла лишь представлять себе бои по поблекшим фотографиям, сделанным издали. Теперь же танки и раненых солдат можно было увидеть на цветных фото. Оказался ли в каком-то бою Реми? Был ли он ранен?

– Они сообщили, где начнутся столкновения? – опередив меня, спросила Битси.

– Хотелось бы мне знать больше… – ответила мисс Ридер. – Посол Буллит будет держать нас в курсе. – Успокоив читателей, мисс Ридер собрала служащих в своем кабинете. – Вы должны уехать – вернуться домой или куда-нибудь в деревню, в любое безопасное место.

Директриса говорила так повелительно, что мысленно я сразу побросала в чемодан желтое платье и голубой шарф.

– А вы что будете делать? – резко спросила миссис Тернбулл.

– Останусь здесь, – без малейшего колебания произнесла мисс Ридер.

– А я буду отвечать за абонемент, – сказала Битси.

– Я хочу остаться, – заявила бухгалтер мисс Уэдд.

– И я тоже.

Мысленно я вернула одежду из чемодана в гардероб. Мое место было здесь. Мне хотелось сделать все, что в моих силах, лишь бы наша библиотека оставалась открытой.

– Я не могу так быстро вернуться в Род-Айленд, – заявила Хелен.

Помощник Питер уставился на нее:

– Я не хочу уезжать.

Мисс Ридер благодарно посмотрела на нас:

– Как бы то ни было, мы должны сделать все возможное, чтобы нашим читателям ничто не грозило.

Питер перетащил на верхний этаж мешки с песком на случай, если после авианалетов вспыхнет пожар. Мисс Уэдд крупными буквами нарисовала на стене направление к ближайшему убежищу – станции метро. Во время всех этих хлопот мисс Ридер очистила читальный зал, обнимая за плечи испуганных студентов. Я выгнала своих завсегдатаев из зала периодики. Схватив с полки «Доброе утро, полночь», словно спасала лучшего друга из горящего здания, профессор Коэн провозгласила:

– Не брошу Джин Рис!

Хелен несла бутылки с питьевой водой, сторож выключил электричество. Битси у двери помахала фонарем. И процессия ошарашенных любителей книг потащилась к станции метро за два квартала, чтобы запомнить дорогу. В темном тоннеле метро мы гадали, что может произойти и когда.

Глава 14. Одиль

Борис вошел в читальный зал с таким видом, словно вернулся с долгого обеденного перерыва, а не после шести дней в армии. Читатели засуетились, поздравляя его со скорым возвращением. Месье де Нерсиа и мистер Прайс-Джонс первыми подскочили к Борису, чтобы энергично пожать ему руку. Следующей была профессор Коэн.

– Мы рады, что вы благополучно вернулись домой. Ваши жена и дочь, должно быть, почувствовали немалое облегчение.

Я тоже пыталась подобраться к Борису, но его окружила целая толпа книжных червей. Я отступила к книжной тележке и укатила ее, чтобы вернуть книги на свои места. На корешке верхней из них стояло 223. Это религия или философия? Все, что я прекрасно знала, начинало путаться. С того времени как уехал Реми, я вдруг начала замечать, что стою посреди комнаты, не понимая, где нахожусь.

Борис нашел меня в 200.

– Как вы тут? – спросил он.

– Боюсь за Реми.

Он поставил на полку мою книгу:

– Мне знакомо это чувство. Мой брат Олег записался в Иностранный легион.

– Надеюсь, с ним ничего не случится. Вы же вернулись.

– Это лишь благодаря мисс Ридер. Она написала командованию. Видимо, я тут незаменим.

– Незаменим. Прекрасно звучит!

Мисс Ридер умудрилась также сохранить для нас смотрителя. К счастью, и папа́ получил разрешение оставить офицеров полиции в Париже. Он хотел уберечь своих людей, пусть даже не сумел защитить собственного сына. Я до дурноты волновалась за Реми, но радовалась, так радовалась, что не потеряю Поля.

Борис поставил на место следующую книгу:

– Я считаю, что отдал должное французской армии. В конце концов, я уже воевал на одной войне.

– Вы воевали?

– Я был кадетом, когда разразилась русская революция. Некоторым из нас еще и пятнадцати не исполнилось, но мы сбежали, чтобы вступить в армию.

– Пятнадцать?..

Борис объяснил, что он и его товарищи решили, что если они стреляли по мелким мишеням с десяти шагов и попадали, это сделало их мужчинами. Когда он сам и его лучший друг планировали побег, их прежде всего волновало, в каком именно мундире они будут лучше всего выглядеть.

– Мы гадали, следует ли нам отправиться пешком или взять лошадей. Сбежать натощак или совершить набег на кладовую, рискуя разбудить повара. В общем, все такое, – завершил он. – Как большинство детей, мы не умели заглядывать вперед больше чем на неделю.

Именно поэтому Реми и оставил дом, стремясь к приключениям, желая доказать папа́, что он настоящий мужчина.

– Мой капитан был ненамного старше меня. Он приказывал нам стрелять и убивать, но это совсем не просто – убивать соотечественников… – Борис с трудом сглотнул. – Убивать вообще тяжело.

Стеллажи были высокими и скрывали нас, как исповедальная кабинка. Борис посмотрел на ряды книг, выстроившихся словно солдаты.

– Через реку от нас был один из их наблюдателей, – продолжил Борис. – Такой же русский, но враг. Я выстрелил и задел его ухо.

– Ухо?

Борис содрогнулся.

– Я был хорошим стрелком. Но я не хотел убивать этого парня. Просто прогнать.

– Вы поступили правильно.

Он взял еще одну книгу и мрачно провел ладонью по переплету:

– Позже мой полк сошелся в схватке с его полком, и тот солдат убил моего лучшего друга.

– Ох, мне так жаль…

– Меня ранили дважды…

Палец Бориса скользнул по шраму на щеке. След был таким слабым, что я считала его просто морщинкой от смеха.

– А потом меня чуть не убил тиф. В лазарете было хуже, чем на фронте. В общем, вырос я в шумной семье, а из военного училища отправился прямиком в армию. Я никогда и секунды не находился в одиночестве, никогда не оказывался наедине со своими мыслями. И одиночество в госпитале оказалось нижней точкой в моей жизни. Мне помогло выдержать все это лишь одно – мысли о моих сестрах.

Он показал на детский зал, где расхаживала Битси.

– Мы с ней не сестры, – сказала я.

Борис окинул меня грустным взглядом.

– Возвращайтесь на абонемент, – произнес он тоном смирения и ушел, оставив меня наедине с моими сожалениями и негодованием.

Глава 15. Одиль

Через три дня после объявления войны мисс Ридер организовала Солдатскую службу. Желая дать немного утешения французским и британским воинам, предложить им некое убежище, а также дать им знать, что их друзья в нашей библиотеке о них помнят, мы подбирали книги для походных библиотек и полевых госпиталей. Мы с Полем отвозили коробки на почту. Париж был до странности спокоен, как огромный отель, в котором остановилось всего несколько гостей, но нашу библиотеку переполняли читатели, считавшие само собой разумеющимся, что мы должны продолжать работу. Они рылись в газетах в поисках новостей и набирали горы книг.

– Люди читают, – сказала директриса. – Война или не война.

Она начала искать жертвователей, писала письма самым преданным нашим покровителям, вроде графини Клары де Шамбре. Вызвав меня в свой кабинет, мисс Ридер объяснила, что пригласила в библиотеку журналистов и хочет, чтобы я рассказала им о нашей программе. Они ждут в читальном зале.

– Я? Но газетчики… они такие… неуправляемые…

Когда я впервые принесла в «Геральд» заметку для колонки новостей Американской библиотеки в Париже, один из них сразу заметил опечатку: «публик рилейшнз» вместо «паблик рилейшнз». И каждый раз, когда я приносила новую заметку, кто-нибудь интересовался, как у меня обстоят дела с этим.

– Да, они бывают несдержанны на слова, – признала мисс Ридер. – Но они носятся по всей Франции, чтобы описать для нас подготовку к военным действиям. Однако если кто-то будет груб, врежьте ему по башке.

Вспомнив собеседование, на котором я говорила именно это, я почувствовала, что краснею.

– Ох нет, я…

– Я знаю. Вы давно уже не та девушка. Вы повзрослели и прекрасно справляетесь с работой. Всем нравится ваша колонка в «Геральд», ваш информационный бюллетень восхитителен, особенно раздел «Что именно вы читаете?». Это прекрасно – узнавать человека по его любимым книгам.

По пути в читальный зал я позволила себе немножко насладиться похвалой мисс Ридер. У камина я потопталась на месте, набираясь храбрости для разговора с толпой репортеров в мятых плащах. Но прежде, чем я успела заговорить с ними, они сами заговорили со мной.

– Неужели французов так интересует американская литература? – требовательно спросил какой-то журналист с редкими седыми волосами. Вид у него был усталый, нет, измученный. – И есть ли у солдат время для чтения?

– Один генерал прислал несколько грузовиков от линии Мажино, чтобы доставить литературу для чтения, – живо ответила я. – Да, у солдат есть время, и наша цель к тому же – поддержать тех, кто нездоров, ранен или одинок. Мы должны создавать боевое настроение.

– Настроение? Тогда почему книги? Почему не вино? – язвительно бросил какой-то рыжий. – Мне бы именно этого хотелось.

– А кто говорит, что одно исключает другое? – спросила я, и они засмеялись. – Но если серьезно, то почему книги? Потому что ничто другое не обладает мистической способностью заставить людей увидеть мир глазами другого человека. И наша библиотека – некий книжный мост между культурами.

Один за другим репортеры поснимали плащи и расселись на стульях, пока я объясняла, как можно сделать пожертвование в нашу пользу. Некоторые записывали услышанное, другие, похоже, вспоминали прочитанные ими книги. Тот, что выглядел измученным, задумчиво смотрел на стеллажи, возможно думая о каком-нибудь романе, давшем ему утешение после тяжелого дня.

– У каждого из нас есть некая книга, навсегда изменившая нас, – сказала я. – Та, что дала нам понять: мы не одиноки. Есть у вас такая?

– «На западном фронте без перемен», – ответил измученный.

833.

– Помогите распространению слова. Помогите вашим любимым книгам добраться до наших солдат.

Когда информация была опубликована, посыпались пожертвования. Наши служащие собрали по пятьдесят журналов и по сотне книг для каждого полка. В девять вечера Маргарет, мисс Ридер и я заканчивали рабочий день. Директриса надписала адреса на наклейках, Маргарет отпечатала каталог каждого собрания, а я уложила книги в ящики.

В комнату ворвалась Битси, размахивая каким-то письмом:

– Вот, оно пришло, пока меня не было дома!

Реми сначала написал ей?..

– О, как замечательно узнать что-то о нем! – воскликнула Маргарет.

– И разве это не мило со стороны Битси, что она вернулась в библиотеку, чтобы поделиться новостями? – Мисс Ридер многозначительно посмотрела на меня.

Она была права. Не стоило соревноваться в том, кто первым получит письмо. И все-таки…

– Он сейчас рядом с Лиллем, – сообщила Битси. – Там никакой опасности.

– Пока что! – резко бросила я.

– Он сам хотел поступить на службу.

– А ты его поощряла.

– Просто соглашалась с его убеждениями.

– А что, если его убьют?

Я бросила в ящик тяжеленный том Виктора Гюго, изданного без сокращений, и книга упала на дно с негодующим стуком.

– Ох, пожалуйста… – Алебастровые руки Битси, такие тонкие, схватили мои, перепачканные синими чернилами. – Мне так нужно быть рядом с кем-то, кто тоже любит его!

– Я должна рассказать родителям. – Я выдернула пальцы из ее рук. – Им станет легче.

– Одиль, милая… – Мисс Ридер сочувственно кивнула.

Доброта была единственным, что могло довести меня до слез, так что я быстро выдохнула: «Ладно, до завтра…» – и помчалась вниз по лестнице.

Когда я рассказывала родителям о письме, в моем голосе, должно быть, звучала заметная горечь, поскольку маман сказала, что Битси не виновата в том, что Реми завербовался. При всех тех статьях о политике, которые написал Реми, его выбор не должен был удивлять. Папа́ сказал, что ради брата мне лучше быть полюбезнее с Битси.

Два дня спустя пришло письмо.

Мой полк разместили на какой-то ферме. Амбарный кот таскается за нами, как собачка, даже во время полевых учений. Мы пока не видели никаких сражений, кроме тех, что происходят между нами за умывальник.

Дышать стало легче.

К нам посыпались просьбы со всей Франции, а заодно и из Алжира, Сирии и британского штаба в Лондоне. Штат и волонтеры из Красного Креста, Христианской ассоциации молодых людей и квакеров набились в нашу заднюю комнату, помогая собирать книги для солдат. Тщательно отмечая предпочтительность выбора – документальная или художественная литература, мистика или мемуары – и язык – английский, французский или оба, – мы старались, чтобы каждый, приславший запрос, получал посылки дважды в месяц.

Мисс Ридер фотографировала волонтеров, пакующих книги, Битси писала ободряющие записки солдатам, а мы с Маргарет распечатывали конверты с запросами. Я прочитала одно письмо от профессора английской литературы, а ныне французского капрала, которому нужны были учебники, чтобы его полк мог учиться.

– И что мы отправим? – спросила меня Битси.

Я сделала вид, что не слышала.

Маргарет, нервно посмотрев на Битси и на меня, прочитала вслух:

– «Я нахожусь на востоке Франции, и среди нас есть такие, кто читает по-английски. Нельзя ли нам получить немного книг и журналов, а заодно и найти девушек (не слишком старых), которые захотели бы переписываться с нами?»

Совершенно очарованная получаемыми нами просьбами, я тоже прочитала вслух одно письмо:

– «Мы тут с товарищами во французской глуши, между реками Саар и Мозель. Как вы догадываетесь, развлечений тут не много. Не могли бы вы прислать нам какие-нибудь старые экземпляры „Нэшнл джиографик“? Этот журнал может нас порадовать, потому что в нем прекрасные статьи».

– Должно быть, солдатам нелегко находиться так далеко от дома, – заметила Маргарет. – И так приятно сделать для них хоть что-то!

– Спасибо, что уделяете нам столько времени, – сказала мисс Ридер голосом теплым, как чашка какао. – Нам повезло с вами.

– А что бы я делала безо всех вас? – вырвалось у Маргарет. – Ох, снова я как прохудившийся чайник!

– Мы все в последнее время не в меру эмоциональны, – глядя на меня, ответила мисс Ридер.

Во Франции пока почти не звучали выстрелы, хотя вдоль линии Мажино сохранялась напряженность. Генералы были уверены, что враг может атаковать. Мы отправляли туда для солдат сотни книг. Кое-кто писал нам в ответ и даже присылал маленькие сувениры: акварельную картинку походной кухни, наброски сбитого вражеского самолета или пачку сигарет… Мы с Маргарет прочитали письмо от британского капитана:

Как это мило с вашей стороны, у меня теперь прекрасные книги! Я очень-очень ценю то, что вы делаете для нас, и считаю, что это самое важное – дать людям возможность отвлечься, насколько возможно.

Мы все хотим выразить нашу благодарность за ваш удивительный труд ради солдат. За то, что вы делали во время последней войны, и за то, что делаете сейчас, мы вам очень благодарны.

Наша Солдатская служба разрасталась – тысячи пожертвованных нам книг, десятки волонтеров. Предприниматели в соседнем здании освободили для нас целый этаж. Горы романов и журналов грудились до потолка, представляя собой настоящую Пизанскую башню. Мисс Уэдд пекла для нас лепешки и вела статистику отправленных книг. Той осенью мы разослали двадцать тысяч книг во французские, британские и чехословацкие войска, а также в Иностранный легион. Как и мисс Ридер, я чувствовала особую гордость за то, что мы работали для конкретных солдат. Но куда меньше я гордилась тем, что почти не разговаривала с Битси.

Маман ворчала, что я теперь вообще не бываю дома, а Поль шутил, что ему придется стать волонтером, если он хочет проводить время со мной, но я обнаружила, что я, как Реми, должна что-то делать. Хотя я и чувствовала себя потерянной без него, но понимала, что солдатам вдали от дома должно быть еще хуже. И вкладывала в книги открытки со словами ободрения.

Не чувствуя уверенности в будущем, я часто заглядывала на последние страницы разных романов, надеясь на счастливый конец. В романе Бронте «Городок», 823: «А теперь остановитесь: остановитесь немедленно! Сказано достаточно. Не тревожьте тишину, доброе сердце, оставьте солнечному воображению надежду. Пусть наслаждение радости снова зародится из великого ужаса, восторг спасения – из зла, чудесная передышка – от страха, желанное возвращение…» Мне хотелось перелистать вперед страницы собственной жизни, чтобы успокоить себя. Война должна ведь когда-то закончиться. Реми должен вернуться домой. Мы с Полем должны пожениться.

Снова измучившись за день, я упала в постель с книгой.

Он быстро подошел ко мне, схватил мою руку и обнял за талию. Казалось, он пожирает меня своим пылающим взглядом…

– Никогда, – сказал он, стиснув зубы, – никогда не встречал я создания более хрупкого и более непобедимого. В руке моей она как тростник. – И он стал трясти меня изо всей силы. – Я мог бы согнуть ее двумя пальцами… это существо решительное, неукротимое, свободное!.. Ты сама могла бы прилететь и прильнуть к моему сердцу, если бы захотела. Но, схваченная против своей воли, ты ускользнешь из моих объятий, исчезнешь, как благоухание, не дав мне даже вдохнуть его. О, приди ко мне, Одиль, приди!

– Одиль! – заколотила в дверь маман. – Уже за полночь!

Взяв ручку и бумагу, я написала:

Дорогой Реми!

Я могла бы читать всю ночь, но маман не отстанет, пока я не погашу свет. Сегодняшний день снова был беспокойным. В библиотеке такая же суета, как и всегда. Оставшиеся читатели, уезжавшие в конце августа, вернулись. И мы изо всех сил стараемся подбирать книги для всех вас.

Поль приходит, чтобы отвезти ящики с книгами на вокзал. Маргарет говорит, он приходит из-за меня, но я в этом не уверена. Я не знаю, что он чувствует. Мы ни разу не говорили друг другу: «Я люблю тебя». Мы не остаемся наедине. Возможно, это я удерживаю его на расстоянии. Но постоянно надеяться больно. Я боюсь, что его чувства ко мне растают.

Я вспомнила, как папа́ и дядя Лионель рассказывали о том, как встретили кого-то… Я имею в виду, может ли искра погаснуть?

– Гаси свет, Одиль!

1 декабря 1939 года

Дорогая Одиль, спасибо за книгу! Джейн Эйр такая же настойчивая, как и ты. Как умно было оставить свои заметки на полях! Когда я переворачиваю страницы, мне кажется, что мы читаем роман вместе. Но какого черта ты сочувствуешь мистеру Рочестеру? Он же просто невежа! Я начинаю сомневаться в том, что ты разбираешься в мужчинах.

Маргарет права: Поль стал волонтером, чтобы оказаться поближе к тебе. А в надежде не должно быть боли. Она должна вызвать у тебя трепет, словно перед тобой поставили полную тарелку звезд, мерцающих возможностями.

Я не стал просить отпуск на Рождество. У многих солдат в моем взводе есть дети, и я хочу, чтобы они получили возможность провести праздник с семьями. Постараюсь вернуться в Париж весной.

Ты не упомянула о Битси. В ее письмах ощущается некое уныние. У меня сложилось впечатление, что она не проводит время с подругами, вообще не веселится. Идет на работу, потом домой. После того как призвали ее брата, она стала вдвойне печальной. Меня убивает мысль о том, что она несчастна. Я не хочу, чтобы она страдала от одиночества. Пожалуйста, позаботься о ней – ради меня.

Любящий тебя Реми

Глава 16. Одиль

Впервые наша семья встречала Новый год без моего брата. Мы втроем в полном молчании съели утиные ножки. В эти дни мой внутренний метроном не останавливался: я была в слезах, я была безмятежна, я была сбита с толку, я была в полном порядке… В библиотеке мы продолжали отправлять посылки нашим солдатам. Постоянные хлопоты – упаковка книг, помощь читателям – сдерживали мои страхи.

Поль помогал доставлять ящики на вокзал, где их должны были погрузить на поезда. Сегодня, когда Поль увидел меня, его лицо осветилось. А у меня перехватило дыхание. Осознавая, что наша сплетница мадам Симон, как и всегда, наблюдает за нами, мы с Полем поздоровались так, словно только что познакомились, – коротким поцелуем в щеку.

С порога детского зала Битси смотрела, как мы подгоняем книжную тележку к двери. Я сделала вид, что не вижу ее. Я получила последнее письмо Реми уже две недели назад, но до сих пор не сделала того, о чем он просил.

Все это от входа в библиотеку прекрасно видела мисс Ридер.

– Вы не поздоровались с Битси, – сказала она.

– Я поздоровалась с ней утром.

– Раньше вы были подругами.

– Поезд скоро отправляется, – вмешался Поль. – Нам лучше доставить книги на вокзал.

– Поговорим, когда вы вернетесь, – подчеркнуто произнесла мисс Ридер.

Я не обеспокоилась. В ту самую минуту, когда она войдет в свой кабинет, ее поглотят водовороты запросов от читателей и попечителей, и она забудет обо мне.

Поль уже катил тележку по тротуару.

– Ты заметила, что Борис пользуется противогазом как сумкой для ланча? Может, это знак того, что, несмотря на войну, возвращается нормальная жизнь?

– Настоящий знак – то, что он вернулся к своим запискам «Страсть Бориса».

– Это что такое?

– История нашей библиотеки. Разные забавные случаи и статистика. Он мог бы посвятить целую главу разным людям, которые спрашивают «Гроздья гнева» Стейнбека, но при этом называют книгу как угодно: «Гроздья крыс» Стейнбаума, «Гроздья опасности», «Виноградная лоза гнева», «Лозы винограда», «Гнев Гэйба», не говоря уж об «Уксусе гнева».

Поль захихикал:

– Не знаю, как он умудряется сохранять при этом бесстрастное выражение лица.

Перед вокзалом я споткнулась о край тротуара. Поль обнял меня за талию, поддерживая, и я тут же забыла о книгах. Я видела только его. Я желала только его. Мне отчаянно хотелось сказать: «Я люблю тебя», но я боялась. Боялась, что он не чувствует того же самого.

Поль погладил меня по спине:

– Çа va?

– Oui.

– Je t’aime, – шепнул он.

– Я тоже тебя люблю.

Я ожидала, что грянет гром или случится солнечное затмение, что-то магическое, обозначившее этот момент. Но вместо того какой-то старик налетел на нас с криком:

– Смотрите, куда идете!

Мы с Полем засмеялись над абсурдностью ситуации от облегчения, что наконец высказали то, что чувствовали.

– Ладно, – сказала я.

– Ладно, – кивнул Поль.

И мы пошли дальше.

Доставив на место книги, мы не спеша побрели обратно в библиотеку. Любовь витала в воздухе, как аромат свежего хлеба. Я заметила на одном балконе решетку в форме сердечек. Где-то далеко по радио звучала какая-то баллада. В кафе стояли столики на двоих. Поль – моя любовь – поцеловал меня перед входом во двор библиотеки. Я, как во сне, пошла по вымощенной булыжником дорожке.

У стола абонемента сидела в одиночестве мисс Ридер. Ее лицо было грустным.

– Все в порядке? – спросила я. – А где Борис?

– Я ему сказала, что мне нужно поговорить с вами.

– Со мной?

– Мелкие ссоры плохо отражаются на настроении в коллективе, а наши читатели заслуживают большего.

У меня неприятности из-за Битси?

– Она сама начала!

– В Американском госпитале необходимы волонтеры, – продолжила мисс Ридер. – И я хочу, чтобы вы отправились туда.

Я хочу, чтобы вы отправились…

– Но у нас здесь так много работы! – возразила я.

– Да.

– Я же ни слова Битси не сказала!

– В том-то и проблема. Вы не сказали ни слова. – Ее взгляд не отрывался от меня, словно она искала в моих глазах некую мудрость, которой там пока не было. – Вам необходимо повзрослеть. Неделя работы в госпитале поможет вам увидеть ситуацию по-новому.

– И когда вы хотите меня туда отправить?

– Прямо сейчас, будьте любезны. Вы будете получать свое обычное жалованье. В госпитале доложите о себе медсестре Летсон. Она вас ждет.

Я почувствовала себя совсем маленькой, некоей пылинкой, которую мисс Ридер смахнула с книжной полки. Слишком ошеломленная, чтобы говорить, я кивнула и прошла под обвисшими французским и американским флагами во двор, вдоль увядших анютиных глазок, на улицу. У станции метро «Монсо» я наткнулась на Маргарет. Когда я сообщила ей о своем изгнании, она сочувственно склонила голову.

– Ты так уважаешь мисс Ридер, – сказала она. – Может, она нашла в этом некий особый смысл?

– Ну почему все думают, будто у нее есть ответы на все вопросы?

– И если бы ты смогла поговорить с Битси… – продолжила Маргарет. – Разве не этого хотел бы Реми?

А как насчет того, чего хотелось бы мне самой? Почему мисс Ридер не может понять, что несправедлива ко мне? Я не заслужила того, чтобы меня просто выгнали, как Жана Моро. Он сморкался на книги, которые ему не нравились. Я не сделала ничего дурного!

– Мне нужно идти.

В шикарном пригороде Нёйи-сюр-Сен, под голыми каштанами на бульваре Виктора Гюго, я открыла железные ворота госпиталя и быстро прошла по дорожке. Медсестра в белом чепце и фартуке давала волонтерам первый урок, прежде чем провести их внутрь.

– Если бы мы все были как французы, – говорила она, – у нас бы здесь сплошь висели памятные таблички: «На этом самом месте пела Жозефина Бейкер», «Вот здесь Хемингуэй начал писать „Фиесту“ после того, как ему удалили аппендикс».

Она представила нам доктора Джексона, и тот пояснил:

– Пока на фронте тихо, но мы должны быть настороже.

Окна были оклеены газетами, но доктор решил, что этого недостаточно, чтобы замаскировать свет. Меня отправили на четвертый этаж, и я закрашивала стекла синей краской, попадая больше на свое платье, чем на окна. Скучая без обычной обстановки и книг, я отдалась работе, стараясь забыть о дыре в моем сердце, – дыре, которую я сама и проделала.

В отделении на сто пятьдесят коек лежало чуть больше десятка солдат, получивших ранение при артиллерийских обстрелах линии Мажино. Они страдали от боли. У них не было возможности уединиться. Ни родные, ни друзья не могли навестить их. Им было очень тяжело. Я постаралась, чтобы у солдат были книги и журналы на прикроватных тумбочках. Чтение давало хоть какую-то возможность уйти от реальности, подумать о чем-то другом, позволяло уму отстраниться.

Кудрявый бретонец быстро стал моим любимцем, потому что немного напоминал мне Реми. Когда я уносила поднос после обеда, он спросил:

– Вы мне не почитаете, мадемуазель?

– У вас есть любимый автор?

– Зейн Грей. Мне нравятся ковбойские истории.

Взяв из книг на стойке в углу «Неваду», я села рядом с ним и начала читать.

Закончив первую главу, я спросила:

– И что вы думаете?

– Думаю, я мог бы и сам это прочитать, у меня нога пострадала, а не мозги, – усмехнулся он. – Но у вас такой милый голос, и вы такая милая…

– Безобразник!

Я протянула руку, чтобы растрепать ему волосы, как сделала бы с братом. Но застыла, держа ее в воздухе. А что, если с Реми что-то случилось и он лежит в госпитале, раненный, а то и похуже? Он ведь просил только об одном. Мне нужно было наладить отношения с Битси.

Я могла бы списать свою грубость с Битси на войну, но правда была в том, что это я оказалась незрелой. Если я хотела лучших отношений со своим братом и Битси, то должна была измениться. И я хотела этого. Но смогу ли?

– Вы в порядке, мадемуазель?

– Да уж лучше, чем вы, – поддразнила его я. – Мои ноги целы.

После своей смены я помчалась в библиотеку, чтобы вдохнуть густой запах книг. И нашла Битси расставлявшей по местам детские сказки.

– Давай выпьем чая.

Ее фиолетовые глаза вспыхнули надеждой.

– А как же работа?

– Мисс Ридер не станет возражать.

– Я так скучаю по нему, – прошептала Битси.

Я толкнула ее ногой, как всегда делали мы с Реми.

Глава 17. Одиль

Париж, май 1940 года

Во дворе расцвели розы, их сладкий аромат наполнял нашу библиотеку. Несмотря на благоуханные дни, все страдали повышенной чувствительностью, тревожились о любимых, находившихся вдали от дома, из-за военных коммюнике, сообщавших о смертельных боях в Финляндии, о том, что Франция, возможно, станет следующей. Мистер Прайс-Джонс твердил месье де Нерсиа, что пора сваливать. Борис хвалил новый кожаный портфель профессора Коэн, а мадам Симон ворчала:

– Когда я вижу, что ваши люди могут иметь, в то время как добрые французы вроде моего сына трудятся за гроши…

Но, по крайней мере, мы с Битси наладили отношения.

Погрузившись в мысли, я не слышала шороха ее балетных туфель, пока она не очутилась рядом со мной.

– Мисс Ридер хочет поговорить с нами. Собрание служащих.

Битси и помощник явились последними.

Мисс Ридер, сидевшая за своим столом, откашлялась:

– Есть новости. Германские войска вторглись в Бельгию, Люксембург и Нидерланды. Они бомбили север и восток Франции.

Север. Реми на севере. Пожалуйста, пусть с ним ничего не случится… Я нашла руку Битси и сжала ее.

Мисс Ридер сказала, что мы должны быть готовы к бомбардировкам и даже к прямым военным действиям. Знать наверняка невозможно. Парижские служащие должны покинуть город, а иностранные – страну.

– Вернуться домой? – спросила Хелен.

– Боюсь, да, – ответила мисс Ридер.

– А вы уезжаете? – поинтересовался Борис.

– Ох, пожалуйста, не надо… – пробормотала чуть слышно Битси.

– Нет, – ответила директриса. – Библиотека продолжит работу.

Слава богам… Битси стиснула мои пальцы. Мы были напуганы, но у нас по-прежнему оставалась наша библиотека.

– На этом все.

Эта фраза обычно служила сигналом, что собрание закончено, и мы рассыпались, как бильярдные шары, чтобы поделиться новостями или поплакать в туалетной комнате. Я в ошеломлении потащилась в зал периодики, где рядом с полками с журналами расхаживал Поль.

– Я только что узнал, – кивнул он. – Ты, должно быть, ужасно волнуешься за Реми.

Он протянул ко мне руки, и я упала в его объятия.

Неделей позже ко мне подошла мисс Ридер, вид у нее был крайне озабоченный.

– Американский госпиталь переполнен, – сообщила она мне. – Почему бы вам не помочь им несколько дней? Надежда невелика, но вдруг вы там найдете кого-нибудь, кто знает вашего брата или его полк?

– А как же библиотека?

– Книги переживут нас всех. Так что пока постарайтесь узнать, что сможете.

Медсестры носились из одной операционной в другую, крахмальные чепцы на их головах сбились, фартуки промокли от крови. Солдаты в грязных повязках бессильно сидели на стульях в коридорах. Волонтеры обмывали им лица и ноги. Я набрала в таз теплой воды и опустилась на колени перед одним военнослужащим, потом перед другим, третьим… Каждый раз, смывая кровь с лица какого-нибудь темноволосого солдата, я надеялась, что на меня посмотрят умные глаза Реми. Передо мной прошла бесконечная череда лиц. Наконец я с трудом выпрямилась, чтобы посмотреть, могу ли я чем-то помочь в отделении, где раненые лежали на узких койках. Я не знала, то ли чувствовать облегчение, что Реми не оказалось среди пострадавших, то ли бояться, что он где-то продолжает бой…

На рассвете я упала на койку в служебном помещении, но через два часа уже проснулась, чтобы готовить завтрак. Французские и английские солдаты в больничных пижамах, без мундиров и знаков отличия, не имели национальности. Здесь общественный ранг определялся серьезностью ранения. Именно поэтому я не сердилась на раненых: если мужчина флиртовал, он чувствовал себя лучше, если же молчал, то страдал от боли.

На каталке, выехавшей из операционной, кто-то стонал. Я подошла ближе, вытерла его вспотевший лоб своим носовым платком, который маман надушила лавандовой туалетной водой.

– Это вы… – пробормотал мужчина.

– Это я.

– Вы меня умывали. У вас такие нежные руки… – Он словно задремал, потом очнулся. – Я вас люблю…

– Ну, при том количестве лекарств, которым вас накачали, – ответила я, – вы и козу бы полюбили.

Следующим вечером, в палате, я помогла ему написать письмо домой, в Америку. Он совсем недавно отправился в Канаду и записался в Королевский воздушный флот.

– Я никогда не оставался в стороне. – Он показал на мои руки, покрасневшие от непрерывного ухода за ранеными. – Да и вы тоже.

– Обычно я имела дело с книгами, а не с людьми.

– С книгами?

– Я библиотекарь.

– А люди для вас ничто?

Я хлопнула его по руке:

– Только нахальные солдаты. А вы что вообще читаете? – За много недель я впервые задала этот вопрос.

– Библию. Там, откуда я родом, к ней серьезно относятся.

– Хотите, я принесу вам экземпляр?

– Черт, нет! То есть я хотел сказать, нет, спасибо, я ее уже читал.

– А как насчет того, чтобы почитать завтра что-нибудь другое?

– Мне бы хотелось.

Он зевнул и через мгновение заснул. Было около девяти вечера, и мне нужно было добраться до дома раньше, чем маман от тревоги обломает все свои папоротники. Когда я шла к двери, один рядовой по имени Томас протянул руку и схватил меня за окровавленное платье. Ему было девятнадцать. Раньше он был парикмахером. Вчера, когда я принесла ему экземпляр «Лайфа» с Ланой Тёрнер на обложке, он отказался открывать журнал.

– Дальше и смотреть незачем, – заявил он.

Сейчас он стиснул подол моей юбки:

– Не уходите, мадемуазель Книжный Червь…

Я отвела с его лба волосы – темно-каштановые, как у Реми.

– Не уходите, – снова прошептал он.

Маман придется подождать. Я поправила на нем одеяло, подоткнув края.

– Поговорите со мной.

– О чем?

– О чем угодно.

– Мне бы хотелось познакомить вас с моими постоянными читателями. Так, есть один англичанин… представьте себе журавля с шотландским галстуком-бабочкой. И его французский друг – настоящий морж, с кустистыми усами. Они каждый день курят вонючие сигары и спорят. Нынешняя тема: печенье «Мадлен», столь любимое Прустом. Не следует ли ему иметь форму круассана? Вчера: кто из атлетов с буквами «дж» в имени более велик? Джонни Вайсмюллер или Джесс Оуэн?

Меня вознаградила слабая улыбка парня.

– Они оба не правы. Это Джек Бересфорд. Мне хочется еще послушать.

– И у нас есть мадам Симон, со вставными зубами, которые не подходят к ее большому рту. О, как же она любит сплетничать!

– Как женщины в моей церкви. А еще?..

– Последняя из ее сплетен о моей любимой читательнице. Она профессор с загадочным прошлым. Мадам Симон начала было говорить о ней: «Она вышла замуж за человека вдвое моложе ее», но тут наш составитель каталога, строгий человек, заявил: «Нет, она вышла замуж за человека вдвое старше ее». Ну и оба они были правы: первый муж профессора был вдвое старше, а второй – вдвое моложе. А потом они принялись рассуждать о третьем.

– О третьем? – удивился парень. – Вот это жизнь!

Я посмотрела на часы. Почти одиннадцать.

– Не уходите, – тут же сказал парень.

Его голос на этот раз прозвучал хрипло, так что я приподняла ему голову и дала воды.

– Вы не останетесь в одиночестве, – пообещала я. – Рассказать еще что-нибудь? Вы бы эту леди-профессора узнали издали, потому что она всегда носит что-нибудь пурпурное. И она говорит о книгах так, словно они ее лучшие друзья…

– Хочется с ней познакомиться…

И я сидела рядом с ним всю ночь, рассказывая разные истории, отгоняя лихорадочные сны, держа его за руку, пока он не умер.

Глава 18. Одиль

Париж, 3 июня 1940 года

Я была в нескольких кварталах от библиотеки, шла за книгами для моих солдат в госпитале, когда город внезапно затих. Ни воркования голубей, ни болтовни парижан… Только громкое гудение. Я подняла голову – и увидела самолеты, десятки самолетов. Мое сердце громко заколотилось. Вдали послышались взрывы бомб и звон разлетавшихся стекол. Завыли сирены. Люди вокруг бежали, налетая на меня… Я почуяла дым и поняла, что нужно спешить к убежищу. Но, застыв на тротуаре, я словно онемела и отупела при виде воздушного налета в чистом голубом небе. И могла думать только о Реми. Где он? Он видит и чует такое же?

Когда бомбардировка закончилась – сколько она длилась? час? или два? или всего несколько минут? – я всю дорогу до библиотеки придерживалась за стены зданий. У входа все служащие собрались вокруг меня. Я посмотрела на Битси, и та выдохнула: «Ох, боже…» – потом на директрису – у нее между бровями залегла морщинка, потом на Маргарет – та дергала свои жемчужные бусы… а потом на Бориса, который сказал:

– Она сейчас в обморок упадет!

Мисс Ридер усадила меня. Борис налил в чайную чашку виски, чтобы я могла справиться с нервами.

– Вы в безопасности, – произнес Борис. – Пока.

– Немецкие войска не могли пройти через линию Мажино… – пробормотала Маргарет.

– Мы слишком долго принимали желаемое за действительное, – возразила мисс Ридер. – А теперь пора планировать с учетом реальности.

– Вы говорите, что мы должны уехать? – спросила Битси. – Но я представления не имею, куда могли бы отправиться мы с моей матушкой.

Сирена продолжала визгливо завывать в моих ушах, я просто не понимала, о чем они говорят. Я лишь знала, что должна вернуться в госпиталь: мои солдаты нуждаются во мне. Я встала.

– Ты должна остаться здесь! – заявила Битси.

Нет. Мне нужно было вернуться к раненым.

Госпиталь внешне не пострадал, но внутри все были потрясены. Держа в дрожащей руке материал для чтения, я шла по отделению, лавируя между койками, между встревоженными лицами. Во время обеда никому не хотелось есть. Медсестры держали миски с супом и убеждали солдат что-нибудь проглотить.

Дома кипятилась маман:

– С каждым днем ты возвращаешься домой все позже! Поль здесь, и мясо готово уже с час назад.

– От Реми есть письмо?

– Пока нет, – ответил папа́.

– Черт знает что за день! – воскликнул Поль, когда мы уже склонились над своими тарелками.

Нуждаясь в утешающем прикосновении, я прижала ногу к его ноге.

– Хорошие новости из Дюнкерка, – сообщил папа́ и стал читать военное коммюнике: – «Продолжаются упорные бои… Союзные войска сопротивляются с удивительной силой…»

– Я молюсь, чтобы война закончилась, чтобы он поскорее вернулся домой, – проговорила маман, прижимая одну ладонь к ноющему виску, а другую положив на спинку стула Реми.

Когда на следующее утро я пришла в библиотеку, мисс Ридер сидела в одиночестве за столом в читальном зале, уткнувшись в бумаги. Директриса выглядела безупречно в синем платье «джерси», с подкрашенными ресницами, с помадой на губах. Она не позволила своим страхам помешать ей прийти на работу.

Возможно ощутив мой взгляд, мисс Ридер подняла голову. И на ее лице я увидела многое: опасение, любопытство, храбрость, любовь…

– Кто-нибудь из вашей семьи пострадал во время бомбежки? – спросила она.

– Нет.

– Хорошо. – Она взяла со стола какую-то телеграмму. – Боюсь, моя родня умоляет меня вернуться домой.

И я их в том не винила. Иногда мне и самой хотелось куда-нибудь сбежать.

– Как вы можете здесь оставаться?

Мисс Ридер бросила на меня нежный взгляд:

– Просто я убеждена в силе книг. Мы делаем очень важную работу, оставляя знания доступными и создавая некое сообщество. И еще я не теряю веру.

– В Бога?

– В молодых женщин вроде вас, и Битси, и Маргарет. Я знаю, что вы приведете мир в порядок.

В зале собрались завсегдатаи, чтобы узнать новости. «Фигаро» поздравляла парижан с проявленной выдержкой. Газета сообщала, что было сброшено 1084 бомбы, убиты 45 горожан, ранены 150. На фотографиях мы увидели разгромленное здание, комнаты в нем открылись миру, как в кукольном домике.

– Каждое сражение называют или блестящей схваткой, или героическим боем, – заметил месье де Нерсиа.

– Каждый день все больше статей вымарывают, – сказала профессор Коэн. – Что такого скрывают цензоры?

Мистер Прайс-Джонс спросил меня, можем ли мы с ним поговорить наедине. Его молочно-голубые глаза затуманились тревогой.

– Если бы у меня был брат, мне хотелось бы знать наверняка.

Мы ушли в кладовку, и там, среди сломанных зонтиков и хромоногих стульев, отставной дипломат по секрету сообщил мне, что военные коммюнике не отражают истинного положения дел.

– Но… но газеты твердят, что мы побеждаем?

Нет, ответил он. Согласно его источникам в посольстве, десятки тысяч французских и британских солдат уже попали в плен. В Дюнкерке немцы окружили отряды союзников, прижав их к Ла-Маншу. Английские корабли под огнем противника подошли туда, чтобы забрать своих. Так что вскоре на континенте вообще не останется британских войск.

Я опустилась на какой-то стул, не в силах осознать пропасть между тем, что мы читали, и тем, что он говорил. Британцы ушли через какие-то недели после того, как начались настоящие бои? А что будет с французскими частями? Что будет с Реми?

– Мне очень жаль, моя дорогая.

– Вы правильно сделали, что рассказали мне. Но почему бы им не спасти и наших солдат?

– Согласно моим источникам, они помогли всем, кому сумели помочь. Не забывайте, мы же говорим о рыболовных судах и прогулочных шлюпках, а не только о военных кораблях. И все они пытаются эвакуировать триста тысяч военных!

Линия Мажино убережет нас от опасности, у Франции наилучшая армия… – все это просто ложь! Ох, Реми, где ты? Я полагала, что пойму, если с ним что-то случится, но сейчас я вообще ничего не чувствовала.

Через несколько дней, возвращаясь домой, я повернула на зеленый бульвар, ожидая увидеть там девушек, восхищающихся витринами с перчатками от «Кислав» (шелковые или хлопковые, кружевные или кожаные) и с туалетами Нины Риччи, отделанными мехом. Но вместо этого тротуары и мостовые были запружены тысячами людей, их было так много, что я не смогла перейти на другую сторону улицы. И все выглядели потрясенными и осунувшимися. Я даже вообразить не могла, через что пришлось пройти этим людям, от каких ужасов войны они бежали.

Некоторые семьи ехали в фургонах, запряженных волами, позади них грудились матрасы. Другие тащились на своих двоих, волоча узлы на спине или толкая перед собой тележки и коляски, нагруженные вещами. Здесь были и жители пригородов, в рабочих ботинках, и горожане в легких туфлях. Какая-то старушка в пропотевшем платье прижимала к груди сковороду с длинной ручкой, ее муж нес джутовый мешок с вещами. Даже дети что-то несли: Библию, сумку с одеждой, которая высовывалась наружу, птичью клетку… Многие шли небольшими группами, но некоторые сами по себе. На меня чуть не налетел солдат с грязными бинтами на руке. Девушка примерно моих лет тяжело шагала с младенцем на руках. Она словно не знала толком, как нужно его нести. Возможно, ее мужа призвали, и она осталась одна с ребенком. Девушка легонько встряхивала дитя, как будто желая разбудить. У ребенка были неестественно зеленые щеки, его тельце окоченело. Не в силах видеть правду, я отвернулась.

Рядом со мной какой-то фермер уговаривал своего вола двинуться с места. Женщина что-то нашептывала едва начавшему ходить малышу. Но большинство людей молчали, как будто у них не осталось слов. И по их изможденным лицам я видела, что жизнь уже никогда не станет прежней. Я остановилась на тротуаре и долго стояла на месте, как при виде похоронной процессии, и лишь потом потащилась домой.

За ужином папа́ сказал, что он и его штат готовили кофе для внезапно нахлынувших беженцев. Большинство их было с северо-востока Франции. Многие ни разу в жизни не покидали своих деревень.

– Они бежали от немецких солдат. Те люди, с которыми я разговаривал, – простые фермеры и лавочники – не дождались никакой помощи, никаких объяснений. Их мэр сбежал первым.

– Куда катится мир?! – воскликнула маман. – Все эти несчастные люди… Куда они отправятся?

Сжав руку маман, папа́ сказал:

– Они идут на юг, и вам с Одиль следует отправиться туда же. Я должен остаться и исполнять свой долг, но я хочу, чтобы вы перебрались в безопасное место.

В том, что он говорил, имелся определенный смысл. Я ждала, что маман согласится, пусть и с неохотой. Но она отшатнулась, словно отец потребовал от нее развода.

– Нет!

– Но послушай, Гортензия…

Она выдернула руку из его пальцев:

– Реми вернется именно сюда! Я не могу уехать.

Жирная точка.

Мы, парижане, всегда были пресыщенным племенем. Мы ходили быстро, но никогда не спешили. Мы не кривились, заметив в парке влюбленную парочку. Мы были элегантны, даже когда выносили мусор, красноречивы, оскорбляя кого-нибудь. Но в начале июня, услышав о том, что немецкие танки всего в нескольких днях пути от нашего города, мы, парижане, совершенно забылись. Столько всего предстояло – закончить укладку вещей, запереть дверь, мчаться куда-то, – что мы начали говорить неуверенно. Некоторые спешили на вокзал, чтобы убедиться: их любимые благополучно сели в поезд. Другие присоединялись к жалким процессиям фургонов и тачек, автомобилей и велосипедов, мясники и перчаточники заколачивали свои витрины досками и уезжали. И каждая брошенная квартира, каждая запертая дверь были доказательством того, что вот-вот произойдет нечто ужасное.

Британское посольство посоветовало своим служащим покинуть Париж, поэтому Лоуренс и Маргарет собирались вместе с дочерью уехать в Бретань.

– Пока все не утрясется, – пояснила Маргарет, уверенная, что они уедут всего на несколько недель.

Но я, вспоминая испуганные лица французов, ставших беженцами в собственной стране, не была в том уверена.

Хотя столица превратилась в город-призрак, мои завсегдатаи по-прежнему являлись в зал периодики. Сгрудившись вокруг большого стола, мы ворошили газеты. Будут ли снова бомбить Париж? Смогут ли немцы пойти так далеко? Даже генералы не знали этого. Наверное, это и было самым страшным. Мы не знали толком, что именно может случиться.

– Вы уедете в Англию? – спросила мистера Прайс-Джонса профессор Коэн.

Он откинул назад голову:

– Конечно нет! Я просто не представляю себя без Парижа.

Месье де Нерсиа спросил о Реми, но я лишь качнула головой, боясь заплакать, если открою рот.

– Политики разбежались… – Мистер Прайс-Джонс поспешил сменить тему.

– Да и дипломаты тоже.

Англичанин громко фыркнул, а месье добавил:

– Присутствующие исключаются.

– Париж без политиков – как бордель без filles de joie[16], – сказал мистер Прайс-Джонс.

– Вы что, сравниваете Париж с борделем? – спросила я.

– Хуже того! – заявил месье. – Он сравнивает политиков с проститутками!

– Ну, если их нарядить соответственно… – улыбнулась я, и мужчины засмеялись.

– Билл Буллит пока здесь. – Мистер Прайс-Джонс указал на фотографию в «Фигаро». – Говорит, ни один из американских послов никогда не сбегал – ни во время Французской революции, ни тогда, когда боши явились во Францию в тысяча девятьсот четырнадцатом году. И черт его побери, если он станет первым!

– Здесь говорится, что Париж должен быть открытым городом, – сказала я.

– Париж не будет сопротивляться, и тогда враг не станет атаковать. Это способ обеспечить безопасность горожан.

– Значит, больше никаких бомбежек? – осторожно спросила я.

Военным коммюнике не всегда стоило верить, но я, безусловно, верила мистеру Прайс-Джонсу.

– Бомб не будет, – кивнул он. – Будут немцы.

В библиотеку вбежала Маргарет. Бледная, как жемчуг на ее шее, она обвела взглядом зал и подошла ко мне.

– Я должна еще раз спросить, – произнесла она. – Ты уверена, что не хочешь уехать?

– Если Реми вернется…

– Я понимаю. – Она сжала мои руки. – Но что, если мы больше никогда не увидимся?

На этот вопрос ответа не было. Я могла лишь сказать:

– Ты моя самая лучшая подруга.

– Не знаю, что я буду без тебя делать, без всех вас… Я люблю вашу библиотеку, но тебя я люблю сильнее.

Снаружи раздался автомобильный сигнал.

– Это Лоуренс. Наверное, Кристина беспокоится, – нервно произнесла Маргарет. – Мне пора идти. Bon courage.

Я люблю библиотеку, но тебя я люблю сильнее… То же самое чувствовала и я. Мы были как Джани и Фиби из моей любимой книги Зоры Нил Херстон. Мы могли что угодно доверить друг другу.

Отъезд моей лучшей подруги превратил меня в прохудившийся чайник. Не желая, чтобы постоянные читатели увидели, что я не владею собой, я быстро моргнула и поспешила к карточкам каталога. Роясь в них, я позволила своим слезам падать на плотные листки, тщательно пряча свои страхи в ящике на букву «О».

– Маргарет умно поступила, – сказала профессор Коэн, набрасывая мне на плечи свою шаль.

– Вы тоже уедете?

Она кривовато улыбнулась:

– Ma grande, меня никто никогда не обвинял в совершении умных поступков.

Библиотека – это святилище фактов, но сейчас в зал периодики, где, сидя за столом, болтали профессор Коэн и мадам Симон, пробрались слухи.

– Я слышала, теперь в школах будут учить только немецкий, – сообщила мадам, когда я поправляла стопку журналов. – Нам не позволят ходить по тротуарам, они будут только для немцев. Вы меня слушаете, девочка? – Она ткнула меня пальцем в грудь. – Они будут насиловать все, что движется. В особенности хорошеньких девиц вроде вас. – (Я сжалась от страха, стараясь не слушать ее.) – Мажьтесь горчицей, чтобы им не хотелось до вас дотрагиваться!

– Довольно! – резко произнесла профессор Коэн.

Директриса организовала отправку коллег в Ангулем, где они должны были помогать служащим Американской клиники. Я хотела их проводить, но папа́ приказал мне остаться дома.

– Но я должна попрощаться!

– Абсолютно незачем!

– Если я не пойду, мисс Ридер будет там одна.

Я помнила, как рыдающая читательница почти без чувств упала на руки мисс Ридер. Директриса оставалась, а ведь даже не ее страна воевала.

– Я не о ней тревожусь. Я тревожусь о тебе.

– Мисс Ридер говорит…

– Мисс Ридер говорит! А как насчет того, что говорю я?!

– А как насчет библиотеки? – спросила я.

– Что насчет библиотеки? – раздраженно повторил папа́. – Ты что, не осознаешь опасности?

На следующее утро мы проснулись под рев громкоговорителей:

«Протесты и враждебные действия против немецких военных караются смертью!»

Глава 19. Мисс Ридер

Париж, 16 июня 1940 года

Неужели это действительно был Париж? Мисс Ридер так не думала. На проспектах никого, прилавки на рынках опустели. Даже воробьи исчезли. Она быстро шла к остановке автобуса мимо цветочной лавки, где заметила повисшую на гортензиях паутину, потом мимо заколоченной досками булочной. Ей так хотелось чего-то знакомого, волшебного аромата круассанов… Обычно она ездила в библиотеку на двадцать восьмом маршруте, но общественный транспорт исчез. Она и дальше пошла пешком, с портфелем и противогазом, и поморщилась при виде троих немецких солдат, патрулировавших улицы. Мисс Ридер прибавила шагу, думая только об одном – о библиотеке.

Она перешла по мосту Сену. На всей просторной площади Согласия не было ни души, и ни единого автомобиля не проходило по Елисейским Полям, самой оживленной улице Франции. В этом чудеснейшем из городов мира она могла бы теперь услышать, как на землю упала шпилька. И такая тишина пугала. Мисс Ридер никогда не чувствовала себя такой одинокой. Тем не менее вид посольства немного успокоил ее, и ей захотелось зайти туда и сообщить послу Буллиту, что Американская библиотека остается открытой. В конце концов, он ведь был ее почетным президентом. Но мисс Ридер знала, что перед тем, как французское правительство покинуло город, премьер-министр просил американского посла договориться с прибывающими немецкими генералами о поддержании порядка. А свастика над роскошным отелем «Крийон», прямо напротив посольства, говорила о том, что послу есть чем заняться.

Директриса вошла во двор библиотеки, в это время сторож открывал ставни. Она успела к тому моменту, когда открывались сонные глаза ее мира.

– Я буду в своем кабинете. И пожалуйста, никаких посетителей до девяти часов, – как обычно, сказала она сторожу перед тем, как приготовить себе кофе.

Сев за свой стол, мисс Ридер перечитала телеграммы, надеясь, что они изменились за ночь, как и все остальное.

«Ходатайство о поступлении средств временно отклонено, – сообщал третий вице-президент правления из Нью-Йорка. – Наши друзья не уверены в том, что Американская библиотека сможет продолжать работу». Другое сообщение: «Мы допускаем закрытие библиотеки. Сомневаюсь, что она будет существовать в ближайшем будущем».

– Я не оставлю свой пост! – Мисс Ридер хотелось выкрикнуть это во весь голос. – Мы все равно здесь!

Ей необходимо было убедить их, что Американская библиотека в Париже должна оставаться открытой.

«Библиотеки – это легкие, – быстро написала она; вечное перо едва успевало за ее мыслями. – Книги – это свежий воздух, он необходим, чтобы сердце продолжало биться, чтобы ум продолжал воображать, чтобы жила надежда. Читатели зависят от нас, им нужны новости, им нужно общение. Солдаты нуждаются в книгах, им необходимо знать, что их друзья из библиотеки заботятся о них. Наша работа слишком важна, чтобы прекратить ее сейчас…»

Мисс Ридер прочитала написанное: слишком откровенно, слишком сентиментально. Она взяла себя в руки, написала другие письма: одно – мистеру Майламу в Американскую библиотечную ассоциацию, другое – в правление в Нью-Йорке: «Мы даем студентам то, в чем они нуждаются: общество, необходимые книги. Мы даем все, что можем, солдатам. В конце концов, это нечто такое, что следует продолжать, это наш вклад в гуманизм».

Мисс Ридер налила себе немного кофе.

– Кто-нибудь остался? – спросил Билл Буллит, просовывая в дверь кабинета свою лысую голову.

– О, посол…

– Директриса… Вы ведь знаете, почему я здесь?

– Чтобы посоветовать мне вернуться в Штаты, – усмехнувшись, ответила мисс Ридер.

– Президент Рузвельт приказал мне покинуть Париж, но я все еще здесь. Я не могу советовать вам сделать то, что я сам делать отказываюсь.

– И где только наш здравый смысл? – спросила она с едва заметной улыбкой.

– Наверное, забыли его в Штатах.

Мисс Ридер наблюдала за тем, как посол наливает себе кофе. Он сел.

– Укройтесь в «Бристоле», там поселились все американцы.

– Я не могу себе этого позволить.

Посол сделал глоток:

– Позвольте мне позаботиться об этом.

– Мне и дома будет хорошо.

– В вашем здании есть убежище в подвале, которое может защитить от ядовитых газов?

Мисс Ридер показала на противогаз, брошенный перед книжными полками.

– Отправку книг все равно придется пока приостановить, – сказал посол. – А «Бристоль» всего в четырех кварталах отсюда.

Пожалуй, находиться ближе к библиотеке было бы удобно.

Они оба надолго замолчали.

– Можете рассказать что-то конкретное? – наконец спросила мисс Ридер.

– Нам чертовски трудно договариваться с немцами. – Уверенность сразу покинула посла. – Пообещайте, что будете осторожны. И что переберетесь в отель.

– Пойду туда вечером.

Она отдала послу письма, которые следовало отправить с дипломатической почтой.

– Не стану вам мешать.

Буллит ушел.

Какая-то малая часть сознания мисс Ридер жалела о том, что она не послушалась своих родителей, умолявших ее сесть на пароход. Она носила с собой, в сумке, их фотографию. Каждый раз, когда она покупала багет или искала носовой платок, глаза матери и отца просили ее вернуться домой. Ей хотелось объяснить им, что Париж и есть ее дом. Здесь дело ее жизни, и эта жизнь была в Париже.

Оставалось надеяться, что это правильный выбор. Если родители и научили ее чему-то, так это стоять на своем, сталкивалась ли она со зловредной одноклассницей или с властным составителем каталога в Библиотеке Конгресса. Без принципов мы ничто. Без идеалов мы нигде. Без храбрости мы никто. И хотя родители желали ее возвращения домой, они гордились тем, что их дочь остается в Париже.

Милые мама и папа! – писала она им. – Мне так много хотелось бы сказать вам, столькими мыслями поделиться, но, увы, я полагаюсь на то, что ваши сердца помогут вам понять то, что у меня сейчас на душе…

«Бристоль». Ее родители почувствовали бы себя спокойнее, зная, что она находится рядом с соотечественниками. Этот отель обладал длинным списком важных гостей: кинозвезды, наследники, лорды и леди, а теперь вот какой-то библиотекарь. После работы мисс Ридер отправилась домой на рю де ла Шез, чтобы собрать вещи. Как только она открыла дверь, к ней бросилась мадам Палевски. Оливковая кожа консьержки была сейчас белой как мел.

– Что случилось? – спросила мисс Ридер.

– Мой муж был в Польской библиотеке. Туда пришли они… – Мадам начала всхлипывать. – Они просто ворвались… Потребовали все ключи. Разбежались по всему зданию. Рылись в архивах, в редких манускриптах. Директор пытался их остановить. Они пригрозили арестовать его.

– А ваш муж… он в порядке?

– Да. Но они все украли…

Нацисты были в Париже всего три дня, и это было лишь начало. Мисс Ридер надеялась, что церкви и библиотеки – тихие убежища – никто не потревожит.

Теперь она поняла, что вскоре ей придется встретиться с врагом лицом к лицу.

Глава 20. Одиль

2 июля 1940 года

Милый Реми!

Где ты? Нам так хочется тебя увидеть или получить весточку от тебя. У нас все в порядке. Продержав меня дома десять долгих дней, папа́ разрешил наконец вернуться на работу. Я ужасно тревожилась за нашу директрису, одну в библиотеке, но она твердит, что просто наслаждается ролью одинокого стража. И все же без всех остальных здесь ужасно тоскливо, хотя теперь наконец кое-кто вернулся. Когда я увидела Битси, то просто завизжала от радости, месье де Нерсиа с удовольствием потребовал, чтобы мы умолкли. Но за хорошими новостями последовали и дурные: Борис объяснил, что и в Ангулем пришли нацисты. Строгая миссис Тернбулл теперь оттуда возвращается в Виннипег. Она канадка, то есть считается британской подданной, а значит – союзницей наших врагов.

Здесь нацисты покупают все подряд, от мыла до швейных иголок. Мы их называем туристами, потому что они фотографируются у памятников, словно приехали в отпуск. Когда они спрашивают дорогу куда-нибудь – «Где Триумфальная арка?» или «Где „Мулен Руж“?», – мы говорим, что не знаем. В девять вечера начинается комендантский час, город затихает. Нас заставили перевести часы на час вперед, в соответствии с их часовым поясом. И каждый раз, когда я смотрю на часы, это напоминает мне, что мы живем по их времени и по их условиям.

Никто поверить не может, что Франция сдалась так быстро. Священники за своими кафедрами размахивают Библиями и твердят, что поражение – это кара Господня за недостаток у нас благочестия.

Папа́ говорит, что нескольких человек арестовали за то, что они рисовали граффити или бросались камнями в немецких солдат, но в остальном ситуация у нас спокойная. Поль выглядит достаточно злым, чтобы убить кого-нибудь. Он говорит, что теперь его работа состоит в том, чтобы организовывать уличное движение для нацистов. Они приказали ему носить белые перчатки, и он заявляет, что от этого чувствует себя каким-то вражеским дворецким. Скоро он отправится к тетушке на ферму, чтобы помочь ей с урожаем. Перемена пойдет ему на пользу.

Тебе, наверное, чертовски тяжело оттого, что ты не можешь обнять Битси. Она жутко по тебе скучает. Клянусь, пока тебя нет здесь, я буду изо всех сил заботиться о ней.

У нас нет никаких вестей от Маргарет, но я надеюсь, что у нее все в порядке. Те немногие читатели, что у нас остались, берут гораздо больше романов, чем прежде. Возможно, это способ сбежать от горестных метаморфоз… Борис называет все это Францией Кафки.

Люблю тебя.

Одиль

«Английский флот потопил два французских военных корабля, более 1000 французских моряков погибли» – так сообщал заголовок. Согласно «Геральд», в Оране на Средиземном море англичане испугались, что французский флот позволит немцам конфисковать их корабли. И английский адмирал предъявил Франции ультиматум: или сдавайте ваши корабли, или мы их потопим – и дали на это шесть часов. Когда наш адмирал отказался, англичане атаковали. Я дважды прочитала статью, но все равно не поняла. Союзники сражаются друг с другом?

– Предатель! – кричал на мистера Прайс-Джонса месье де Нерсиа.

Мне и газеты читать было не нужно, чтобы узнать: Франция прервала дипломатические отношения с Англией. И день за днем я наблюдала за тем, как месье сердито вышагивал по библиотеке, бормоча что-то о том, что никак не найти место, не запятнанное еще предательством.

Я почувствовала, как подошел Борис.

– Вам звонят, – сказал он. – Ваш отец. Подойдите к телефону.

Я побежала к стойке абонемента и схватила трубку:

– Папа́? Что-то с Реми?

– Возвращайся домой, милая, – произнес он.

Я нашла Битси, которая читала вслух горстке детишек. Едва взглянув на меня, она уронила книгу. Когда мы выбежали из библиотеки, я схватила ее за руку и держала всю дорогу. Мы мчались по улице, спеша к… Внезапно я остановилась.

– Что такое? – спросила она.

Я покачала головой. Мне захотелось идти как можно медленнее из страха, что Реми… Я не могла этого произнести, я даже подумать этого не могла. Прямо сейчас он был жив. Но возможно, когда мы доберемся до дома, брата уже не будет…

Наша с ним жизнь пронеслась у меня перед глазами. Наш пятый день рождения, когда маман испекла шоколадный торт с чуть подгоревшими краями. День, когда папа́ повел нас кататься на пони. Тот случай, когда мы с Реми насыпали в сахарницу соли, отчего маман и ее подруги чуть не подавились чаем. Когда же она пожаловалась папа́, ожидая, что он нас выбранит, тот просто расхохотался, как никогда прежде. Маман после этого клала в сахарницу только сахар кубиками, чтобы ее снова не одурачили. Бесконечные воскресные обеды, когда только подмигивание Реми помогало мне сохранить здравый рассудок. И самый важный обед в моей жизни, за которым я познакомилась с Полем… В каждом воспоминании присутствовал Реми.

До того как он ушел в армию, брат был первым, с кем я заговаривала утром, последним, с кем я прощалась вечером. Мой лучший друг, моя вторая половина. Конечно, этого я ему никогда не говорила. И что, если мы уже обменялись нашими последними словами? Что я тогда сказала? Возьми свитер, а то простудишься? Поспеши, опоздаешь на поезд?

– Прекрати, – сказала Битси.

– Что?

– То, что ты делаешь.

Дома папа́ усадил меня и Битси рядом с маман, белой, как таблетка аспирина. И, собравшись с духом, встал у камина.

– Мы получили новости о Реми, – произнес он.

Глава 21. Лили

Фройд, Монтана, апрель 1985 года

Мы с папой пришли в церковь в половине четвертого. Окуная пальцы в святую воду, я заметила, что скамьи украшены розами. Цветов на этом венчании было почти столько же, сколько на похоронах мамы чуть больше года назад. У меня болела голова. Мне хотелось заползти в постель и укрыться вместо одеяла воспоминаниями о маме.

К нам подбежала мать Элеонор.

– Готовы к великому дню? – спросила она папу и обняла меня; мой нос уткнулся в ее красный лиф, и я чихнула. – Зови меня бабушкой Перл, – сказала она.

И повела меня в заднюю комнату, где познакомила с тремя хихикавшими подружками невесты, которые, как и бабушка Перл, приехали из Льюистона. На мне было такое же химически-розовое платье, как на них. Элеонор прихорашивалась перед большим зеркалом, кружевная вуаль скрывала ее лицо и прическу.

– Ты хорошенькая, как леди Ди, – сказала я.

Это было чистой правдой – у них обеих были оленьи глаза.

Мне хотелось, чтобы она мне нравилась. Хотелось нравиться ей. Но когда она прижала меня к расшитой блестками груди и крепко обняла, мои руки повисли как неживые, не готовые к ответному объятию.

– Милая, – проговорила она, – обещаю заботиться о тебе как о родной.

Все это звучало замечательно, и я знала, что полагается ответить. После урока по les adjectives[17] Одиль сказала мне: «А теперь запомни английские слова. Те, которых от тебя будут ожидать».

– Надеюсь, вы с папой будете счастливы, – сказала я Элеоноре.

И хотя я практиковалась, предложение прозвучало неестественно.

На французском есть две формы второго лица, официальная и неофициальная. Tu (ты) – для друзей и любимых, vous (вы) – для просто знакомых и людей, которых мы хотим держать на расстоянии. Я могла бы говорить tu папе, но Элеоноре – vous.

Орган загудел, исполняя композицию Иоганна Пахельбеля, мы поспешили пройти в церковь. Миссис Олсон, единственная органистка в городе, ждала невесту. Венчаний в расписании было несколько. Пройдя по проходу, я заметила на четвертой от конца скамье Робби. Он смотрел на меня. Только на меня. Я вытерла о платье вспотевшие ладони и села в первый ряд между Одиль и Мэри Луизой. Подружки невесты и друзья жениха прошли парами. Оглушительные ноты «Here Comes the Bride» наполнили церковь. Папа встал точно на то самое место, где стоял мамин гроб. Его несли по тому самому проходу, по которому теперь шли Элеонор и ее отец.

– Возлюбленные братья и сестры! – начал Мелони Железный Воротник, и мои глаза наполнились слезами.

Испугавшись, что папа огорчится, если это заметит, я согнулась и уставилась на скамеечку для коленопреклонений. Одиль прижала свою ногу к моей. Это дало мне возможность на чем-то сосредоточиться.

– Едва Бренда умерла, как он уже женится, – тихо пробормотала Сью Боб.

– И берет такую молодую, – добавила миссис Иверс, хотя сама же их и познакомила.

– Он это делает ради Лили, – возразила старая миссис Мердок. – Девочка нуждается в матери.

Шепот, шепот, шепот… Я старалась не слушать.

– Теперь можете поцеловать невесту…

Это всегда наилучшая часть церемонии, потому что это романтично и означает ее окончание, но видеть, как папа целует другую леди, казалось странным. Мэри Луиза подтолкнула меня локтем, как будто тоже не могла в это поверить.

В зале между флуоресцентными лампами висели светлые ленты.

– От всего этого розового мне блевать хочется, – заявила Мэри Луиза.

Ссутулившись на складных металлических стульях, мы наблюдали за тем, как новобрачные шли по залу, приветствуя гостей. Теперь было лишь вопросом времени, когда они обзаведутся малышом, который заменит меня, как Элеонор заменила маму.

Торт, почти с Элеонор высотой, был таким же волнистым и пенистым, как ее платье, похожее на взбитые сливки «Кул уип». Они с папой разрезали торт, его рука легла поверх ее руки на рукоятку серебряного ножа. И сунули по кусочку друг другу в рот. Фотовспышки ослепляли. Папа жестом позвал меня, чтобы я взяла кусочек. Но конечно, Тиффани Иверс успела первой.

– Ну, хотя бы торт хорош, – сказала она.

– Заткнись! – Я схватила две тарелки, для Мэри Луизы и для себя.

– Я просто стараюсь быть вежливой. – Она повернулась к папе. – Поздравляю, мистер и миссис Якобсен.

Он заметил нашу мелкую стычку и, возможно, гадал, почему его дочь не может быть такой же милой, как Тиффани Иверс. Тарелки в моих руках дрожали. И прежде чем папа успел бы меня выбранить, я метнулась прочь, между свадебными гостями.

Передо мной возник Робби:

– Жуть, да?

Я очень многое услышала в этих словах. «Мне так жаль, что твоя мама умерла. Сегодня для тебя, должно быть, тяжелый день».

– Да.

Робби отнес мои тарелки к Мэри Луизе, ненадолго задержался у стола, потом вернулся к родителям. Мэри Луиза съела и свою порцию, и мою. Когда диджей поставил медленный танец, я уставилась на мигающий знак аварийного выхода над дверью, не желая видеть, как мистер и миссис Якобсен прижимаются друг к другу. Потом папа подошел ко мне:

– Танцуют отец и дочь, Лили.

Он вывел меня на танцпол, где мистер Карлсон осторожно кружил Элеонор. Нам полагалось танцевать, но мы просто стояли там.

– В церкви, – сказал папа, – ты сидела опустив голову, я видел.

Я напряглась.

– Мне тоже немножко грустно, – признался он и взял меня за руку.

Мы стали медленно раскачиваться вместе, и всю остальную часть приема его слова звучали у меня в ушах.

Папа и Элеонор уехали в нашем большом автомобиле, украшенном лентой с надписью «Новобрачные». Наконец все закончилось, и я с облегчением потащилась домой вместе с Мэри Луизой. В своей комнате я переоделась в футболку с орлом. А Мэри Луиза пинком отправила под кровать розовое платье.

В доме Одиль меня разбудил аромат маслянистых круассанов. Измученная переживаниями, я почти ничего не ела. И невольно постоянно гадала, какой станет жизнь, когда папа и Элеонор вернутся после их lune de miel, медового месяца. Все должно было измениться, и я боялась, что для меня уже не останется места.

– Ты выглядишь печальной. – Одиль протянула мне роман «Изгои». – Это о семье, в которой человек родился, и о той, которую он создает с родственными душами. О том, как мы находим свое место в мире.

– Ваши книги – счастливицы. – Я окинула взглядом ее стеллажи. – Они стоят точно на том месте, где им следует находиться. Они знают, кто рядом с ними. Хотелось бы мне, чтобы у папы был свой номер по Дьюи.

– Я нередко гадаю, каким бы был мой собственный номер, имей я его. Но мы можем сами создавать свои номера.

Это подстегнуло нас. Где бы мы очутились – в художественной литературе или в документальной? Номер Одиль должен быть французским или американским? Или есть и франко-американские номера? Могли бы мы иметь один номер, чтобы всегда оставаться вместе? Мы добавили 813 (американская литература), 840 (французская), потом 302.34 (дружба) и придумали нашу собственную полку с номером 1955.34 – самые ценные книги. Там очутились некоторые из наших любимцев: «Маленький принц», «Маленькие женщины», «Таинственный сад», «Кандид», «Долгая зима», «Дерево растет в Бруклине», «Их глаза видели Бога». Когда мы закончили, я уже чувствовала: не важно, что случится потом, я всегда буду рядом с Одиль.

На следующее утро мы с Мэри Луизой устроились на кушетке Одиль, пока она рыхлила землю в своем садике, и пили кофе с молоком, в основном состоявший из молока. Допив, я заглянула в ящики ее буфета.

– Ты все еще думаешь, что она шпионка? – спросила Мэри Луиза.

Я пожала плечами. Из счетов Одиль я знала, что одежду ей присылают из одного бутика в Чикаго. Не то чтобы это стало таким уж открытием – я и так догадывалась, что вещи не из «Джинс-энд-тингс». На поблекшей рождественской открытке некто по имени Люсьен настаивал, чтобы Одиль повидалась с родителями, пока еще не поздно.

– Она возвращается, – прошипела Мэри Луиза. – Она тебя поймает!

– Просто в Париже что-то случилось, – сказала я. – Потому она и остается здесь.

Я быстро задвинула ящик.

Едва закончился медовый месяц, папа пришел за мной к Одиль как раз в тот момент, когда мы заканчивали мой небольшой тест по глаголам. Одиль пригласила его зайти, но он отказался. Мы немного постояли на крыльце в лучах весеннего солнца. Я боялась того, что папа собирался сказать. Ему всегда легко было обращаться с числами. Они легко складывались. Слова были посложнее. Он никогда не понимал их веса.

– Спасибо, что позаботились о Лили, – произнес он.

– С удовольствием, – улыбнулась мне Одиль.

– Теперь мы с Элли вернулись, вы можете и отойти, – продолжил он.

– Отойти?

– Лили должна больше времени проводить дома.

Я ни за что не отказалась бы от Одиль. Она всегда стояла на моей стороне, что бы ни случилось. Я могла рассказать ей все. Папа мог командовать мной, но Одиль никогда так не поступала. Она верила, что я сама сделаю правильный выбор.

Я готова была мыть ее машину, косить газон, поливать папоротники – все, что угодно, лишь бы продолжать уроки с ней. Но прежде чем я успела выложить ей все это, она сказала по-французски:

– Завтра в это же время.

– Oui, merci, – быстро ответила я с огромной благодарностью.

Элеонор уволилась с работы, и папина жизнь вернулась в прежнее русло. После долгого дня в банке он возвращался домой, к жене и дочери и к горячему ужину. По утрам в субботу Элеонор заставляла меня пылесосить ковры и протирать с лимонным средством «Пледж» все поверхности в доме.

– Молодая женщина должна научиться таким делам. Потом ты меня поблагодаришь.

Когда я жаловалась, папа отвечал, что я должна прислушиваться к Элеонор. Он подразумевал – повиноваться.

Даже когда в школе нас отпустили на каникулы, она вставала рано и укладывала волосы. Перед тем как папа уходил на работу, она минут десять поправляла ему галстук. Мама никогда не гладила мои футболки, но Элеонор это делала.

– Никто не сможет сказать, что я о тебе не забочусь!

За ужином, когда я пролила на скатерть суп-пюре из кукурузы со сливками, Элеонор бросилась к кухонной раковине и вернулась с тряпкой, чтобы вытереть каплю.

Мне хотелось отдохнуть от нее, я просто не могла дождаться, когда начнутся занятия в старших классах. Я так надеялась, что Робби наконец влюбится в меня, что Тиффани куда-нибудь уедет, а еще лучше – скончается от какой-нибудь холеры. Вечерами в своей комнате я повторяла дневной французский leçon (урок), потом произносила то, что слишком timide (стеснительно) говорить на английском: je t’aime, Робби, je t’adore.

В первый день занятий я натянула футболку с орлом. Хотя она уже была на два размера мне мала, а принт по большей части осыпался, она заставляла меня думать о маме.

В кухне папа побрякал ключами от машины.

– Готова?

– Мы же купили тебе новые вещи! – сердито воскликнула Элеонор. – Не затруднит ли тебя надеть их?

Я скрестила руки на груди:

– Нет.

Мы обе посмотрели на папу, которому невольно пришлось стать судьей.

– Я просто слышу, как люди говорят: «Ах эта беспризорница Лили!» – передразнила сплетниц Элеонор. – «Носит полинявшие штаны и истрепанную футболку! Что бы сказала ее бедная матушка?»

– Люди всегда болтают, но это не значит, что мы должны их слушать. – Папа показал на свои часы. – Если мы не отправимся сейчас же, то опоздаем.

– Отлично! – ответила Элеонор.

Но это не было настоящей победой.

В «домашней комнате» в школе я села за первый стол, Мэри Луиза – за мной. Робби устроился через проход от меня. Когда я сказала: «Bonjour», он огляделся, как будто решил, что я обращаюсь к кому-то другому.

– Может, лучше по-английски? – посоветовала Мэри Луиза.

– Тихо! – прикрикнула мисс Бойд. – Или я задам всем дополнительную домашнюю работу!

Короче, в школе все то же самое… Но разочарование изжило себя в основном здании школы, на других уроках, а дома Элеонор приветствовала меня новым списком домашних работ.

– Это не я обещала любить, улыбаться и повиноваться, – бормотала я, небрежно протирая мокрой тряпкой линолеум.

Иногда мне снилась мама. Мы с ней наблюдали за полетом диких гусей. Мы с ней во все горло распевали «Jingle Bells». Пекли печенье. Когда звонил мой будильник, мама исчезала. Горе так терзало меня, что я сворачивалась в постели в комок.

– Вставай, лентяйка! – стучала в мою дверь Элеонор. – Опоздаешь в школу!

– Я плохо себя чувствую, – ворчала я.

– А судя по голосу, все в порядке.

На День благодарения Элеонор все-таки решила присоединить к семейному празднику Одиль, которая сумела превратить сухую индейку в нечто съедобное. Когда Одиль призналась, что после смерти мужа она всегда проводила эти праздники в одиночестве, папа похлопал Элеонор по руке, и мы все видели, что он гордится ею. Когда я водружала на свою тарелку кусок бледного тыквенного пирога, Элеонор попросила Одиль сфотографировать их для рождественской открытки. Моя вилка застыла в воздухе. Папа и Элеонор встали для фотографии, а мое сердце обожгло мыслью, что маму просто вычеркивают с семейной карты.

Рождественские каникулы. Никаких домашних заданий. Тиффани Иверс уехала в гости к родным. Ни облачка на моих небесах. Мы с Мэри Луизой слепили снежную бабу (глаза из мраморных шариков, рот, серьги) в качестве сюрприза для бабушки Перл. Каждый раз, навещая Элеонор, она хотела поговорить и со мной. И каждый месяц, начиная со дня свадьбы, присылала мне что-нибудь: забавную открытку, подписку на Seventeen, теплые лиловые тапочки… Насчет Элеонор я по-прежнему не была уверена, но бабушка Перл мне нравилась.

– Что думаете? – спросила я Одиль, которая вышла, чтобы забрать почту.

– Нужно добавить немного красок.

Мэри Луиза сняла шарф цвета фуксии, который она позаимствовала у Энджел, и повязала на ледяную шею снежной бабы. К несчастью, Энджел проезжала мимо и заметила, что у нас оказалась одна из ее вещей. Она схватила лопату и превратила наше создание в груду снежных комьев. После этого мы даже мраморные шарики отыскать не сумели.

Когда приехали родители Элеонор, я обняла бабушку Перл, едва она успела выйти из машины. Внеся в дом багаж, папа и мистер Карлсон тут же исчезли в гостиной, а женщины принялись готовить имбирное печенье. Одиль у кухонной стойки напевала «Silent Night», раскатывая тесто скалкой, я формочкой вырезала из этой липкой массы фигурки Санты. Бабушка Перл помешивала горячий сидр. Элеонор дергалась, словно ей хотелось в уборную.

– Девочка, что с тобой? – спросила ее мать.

– Я не могу больше молчать! – взвизгнула Элеонор. – Я… в ожидании!

– У моей детки будет детка! – воскликнула бабушка Перл.

Что она сказала?

– И когда? – поинтересовалась бабушка Перл.

– В конце апреля!

А папа знал? Почему он не сказал мне?

– Дитя! – Одиль сложила вместе ладони. – Как это прекрасно!

– Твое крестильное платьице хранится у меня в сундуке с приданым, – сообщила бабушка Перл. – Я пришлю его тебе.

– У меня есть замечательная пряжа, отлично подойдет для одеяльца, – добавила Одиль.

В нашем доме не было лишней спальни. Куда они устроят ребенка? Воробьи отбирают гнезда у ласточек, выгоняя их птенцов. Скворцы отбирают гнезда у воробьев. Безобразие, но мама всегда говорила, что такова природа.

Выбросили прочь металлический стол и старый картотечный ящик. Выбросили старые банковские счета и счета за телефон. Выбросили программки разных концертов и фотографии птиц – все напоминания о жизни с мамой. Возможно, для Элеонор все это выглядело как ненужные старые бумаги, но для меня это были воспоминания. К счастью, я увидела их в мусоре и припрятала в своей комнате.

Папина берлога превратилась в детскую. Элеонор принесла образцы ярких красок, сходные с пасхальными яйцами, которые мы только что покрасили. В итоге комната стала солнечно-желтой. Мама сказала бы, что деревянная колыбель с верхом похожа на птичье гнездо, но я не стала говорить об этом Элеонор. Я давно уже не упоминала при ней о маме, потому что каждый раз, когда я это делала, нос Элеонор морщился, словно от моих слов воняло.

Первого мая Элеонор – такая огромная! – проводила меня в школу, прижимая ладонь к большому животу. В тот же вечер она уже лежала в больнице. Выглядела она усталой, но счастливой, как будто участвовала в соревнованиях по бегу и победила. Мужчины предлагали папе сигары и хлопали его по спине. Он усмехался, как диснеевский гном Простачок. Миссис Иверс принесла ребенку оберег. Миссис Мердок – вязаные пинетки. Весь город толпился у больницы в недолгие часы посещения. Мы с Мэри Луизой делали большие глаза и передразнивали болтунов.

– Мальчик! Слава богу!

– Теперь они выберут имя.

Позже, когда я держала младенца, то думала о маме, и на меня нахлынула грусть. Потом Джо завертелся в изгибе моего локтя, и я наклонилась к нему. От него пахло сахарным печеньем. Может, все и будет в порядке…

Вернувшись домой, Элеонор почти не спала. Если бы она могла вообще не спать ночами, присматривая за Джо, то так бы и сделала. Мама была права. Младенцы не знают, как им повезло. Они просто спят, не замечая любви. После трех месяцев практически без отдыха Элеонор постоянно зевала, она уже не была бодрым попугайчиком, а превратилась в пухлую голубку, которая вперевалку ходила между детской кроваткой и креслом-качалкой. На ее коже появились пятна, волосы сбились.

– Вы мать, да, но вы еще и женщина, – говорила ей Одиль. – Следите за собой! Вам необходимо отдыхать и делать упражнения.

Мы с ней по очереди сидели с Джо, чтобы Элеонор могла потанцевать под пленку с записью аэробики Джейн Фонды. Мы заглядывали в гостиную, чтобы посмотреть, как Элеонор, в розовом трико, задирает ноги как можно выше. Одиль шептала: «Похоже на канкан в Париже».

Когда мы с Элеонор ждали возвращения папы с работы, она спросила:

– Сколько весила твоя матушка?

– Понятия не имею.

На следующий день она прижала меня к кухонной стойке:

– Она кормила грудью? Какими пеленками пользовалась?

У нас не было весов, пока к нам не переехала Элеонор. И обычно она взвешивалась раз в неделю. Теперь, располнев и пытаясь потерять вес, она вставала на весы по десять раз в день.

И снова она спрашивала:

– Она кормила грудью? Пеленки были матерчатыми?

– Они были шелковыми. И – да, она кормила меня грудью по пять раз за ночь. Приехала бабуля Джо, но мама отказалась от помощи. Сказала, ей она не нужна.

Я полагала, что на том дело и кончится, но Элеонор снова завела свою песенку:

– Сколько она весила?

– Спроси папу.

– Сколько?

Ее глупые вопросы доводили меня до безумия. И я далеко не сразу поняла, что она сравнивает себя с мамой. Ну да, Элеонор могла готовить на маминых сковородках, есть из ее тарелок. Она могла жить в ее доме, могла заботиться обо мне. Но она никогда не стала бы мне матерью. И я ляпнула:

– Сто фунтов!

– Сто фунтов?

У Элеонор задрожали губы.

После школы мне нравилось, вернувшись домой, видеть Элеонор и Одиль пьющими чай за столом, потому что Элеонор никогда не докучала мне при гостях. Сегодня, пока Джо рядом с ними пускал слюни в плетеной колыбельке, они болтали о том, что возможно в будущем: когда-нибудь Элеонор вернется в колледж, когда-нибудь Одиль навестит Люсьена, своего друга в Чикаго. Когда Одиль придвинула к Элеонор тарелку с виноградом, та похлопала себя по животу.

– Я стараюсь похудеть, – сказала она.

Я фыркнула. Как будто от винограда она прибавит в весе.

– Вы еще несколько месяцев не похудеете, – покачала головой Одиль.

– Почему вы так говорите? – нахмурилась Элеонор.

– Вы беременны.

Еще один младенец? Я перестала ухмыляться.

– Но я родила Джо всего пять месяцев назад! – возразила Элеонор.

– Я видела немало женщин, чтобы заметить признаки беременности.

– Джеймс говорил мне, что сейчас это безопасно…

– Сколько вам лет, что вы верите словам мужчины?

Элеонор вроде как рассмеялась. Это была шутка? Но в голосе Одиль слышалось еще что-то такое… что-то ядовитое. Это заставило меня задуматься о том, что такое говорил ей самой какой-то мужчина…

Элеонор стала огромной, как шато, из-за гигантского живота ее голова казалась совсем маленькой. Одежда выглядела на ней смешно, грудь и зад пытались прорваться сквозь плотный хлопок. Она перестала красить волосы, стали видны их темные корни. Такое позволяли себе только совсем опустившиеся женщины.

– С Джо было совсем по-другому! – Она казалась озадаченной.

Бледная и распухшая, как будто беременным было все ее тело, а не только живот, Элеонор испытывала головокружение, как только вставала на ноги. И если она весь день лежала в постели, как мама, я сидела рядом с ней. Я помнила строки из «Моста в Терабитию»: «Жизнь была такой же хрупкой, как одуванчик. Легкое дуновение с любой стороны – и она разлеталась в клочья». В детстве я думала, что умирают только старые люди. Теперь я поняла и другое. Почему я не могла быть поласковее с Элеонор? Я чувствовала себя ужасно из-за того, что получала удовольствие, обижая эту женщину. Она была не такой уж плохой. Она даже убедила папу давать мне карманные деньги, говоря: «Дочери банкира надо научиться правильно их расходовать». «Пожалуйста, только не умирай!» – молилась я.

Пришла Одиль. Мне нравилось, что она не стучит, а просто входит, как член семьи.

– Вы прелестны, как Мадонна, – сказала она Элеонор.

– Правда?

Если честно, то скорее она походила на инопланетянина Джаббу Хатта. Но я знала, что в правде пользы не будет, поэтому кивнула.

– Но давайте позвоним доктору Станчфилду, просто на всякий случай, – предложила Одиль.

Доктор дважды измерил давление Элеонор и сказал, что она должна пройти обследование. То же самое он говорил и маме.

– Но все будет в порядке? – спросила я.

– У вашей приемной матери высокое давление, а это не слишком полезно для нее и малыша.

Пока Джо и Элеонор дремали, Одиль старалась отвлечь меня от тревог, обучая словарю bébé: колыбелька – couffin; пеленки – couches. Однако поскольку Элеонор оставалась в постели, я не уделяла всему этому никакого внимания.

– А как сказать «высокое кровяное давление»? – спросила я.

– La tension.

Tension. Напряженность. Это слово говорило обо всем.

– Пойдем прогуляемся? – предложила Одиль.

Она твердо верила в пользу свежего воздуха. Когда мы шли по Мейн-стрит, вокруг нас носился безжалостный северный ветер. Мы шагали мимо церкви, мимо карликовых сосен, до самого кладбища. Как и другие леди, Одиль любила приходить сюда. Но не я. Вид вырезанной на граните надписи «Бренда Якобсен, любимая жена и мать» вызывал у меня острую боль. Мама ушла от нас больше двух лет назад. На ее надгробной плите лежали хризантемы, как и на могилах сына и мужа Одиль. Я понимала, что мне следует склонить голову и молиться, но я смотрела на Одиль. Да, ее голова склонилась, но на лице не было никакого выражения. До меня дошло наконец, что она тоскует по своей семье, Баку и Марку, но еще и по родителям, и по брату-близнецу. И мне отчаянно хотелось узнать, что с ними случилось.

Глава 22. Одиль

Париж, август 1940 года

– Наверное, мне не стоило вызывать тебя домой, – сказал папа́, – но я предположил, что тебе захочется узнать как можно скорее…

– Месье? – поторопила его Битси.

– Реми жив, – сказал папа́.

Я резко выдохнула.

– Где он? – спросила Битси. – Он возвращается домой?

– Он попал в плен, – ответил папа́.

– В плен? – повторила Битси.

– Он в месте, которое они называют Шталаг, – сообщил папа́. – Лагерь для военнопленных.

Маман всхлипнула, и я обняла ее.

– Он жив, – тихо произнесла я.

– И мы знаем, где он, – добавил папа́. – Постарайся найти в этом утешение.

Он был прав. Бедняжка Битси не получала писем от своего брата уже несколько месяцев.

– Хотелось бы узнать что-нибудь и о Жюльене, – обратился к ней папа́, и в его голосе прозвучала нежность.

Битси закусила губу, я видела, что она изо всех сил сдерживает слезы.

Папа́ достал из кармана куртки открытку. Я вырвала ее у него из руки и прочитала бледные буквы: «Je suis prisoner» – «Я в плену». Ниже были две строчки:

1. Я абсолютно здоров.

2. Я ранен.

Вторая была обведена. Реми был один, он страдал…

Битси, прочитав сообщение, побледнела и сказала, что должна сообщить своей матери. Мы с папа́ проводили ее до двери. Она поцеловала папа́ в щеку, и на его лице появилось нечто вроде улыбки.

А мы вернулись к маман. Папа́ опустился рядом с ней на колени и осторожно вытер ее слезы. Мы с ним обняли ее за талию и помогли дойти до кровати. В их спальне папа́ стал расхаживать по комнате, маман продолжала плакать.

– Позвонить доктору Томасу? – спросила я.

– Вся медицина в мире тут не поможет, – сказал папа́. – Я побуду с ней. А тебе нужно отдохнуть.

На этот раз я не стала спорить. Я чувствовала себя виноватой из-за того, что предоставляю маман ее горю, но испытывала облегчение, имея возможность предаться своему собственному. Шталаг. Новое слово в словаре потерь. До этого дня мы могли твердить себе, что Реми возвращается к нам. А что мы скажем себе теперь?

Сидя за письменным столом, я взяла его вечное перо и написала:

Милый Реми!

Это ужасно, что ты в плену, ужасно, что ты пострадал и находишься вдали от дома. Мы так тревожимся!..

Мне становилось немного легче оттого, что я изливала свои чувства, но такое письмо не принесло бы утешения брату. Я отвинтила колпачок ручки и позволила чернилам пролиться на листок.

И начала снова.

Милый Реми!

Но дальше дело не сдвинулось.

Утром я оделась и пошла в спальню родителей. Маман сжалась под одеялом. Закрыв глаза, она плакала, словно не в силах очнуться от ночного кошмара. Папа́, стоя перед зеркалом, застегивал рубашку.

– Я побуду с ней, – сказала я.

– Маман вряд ли захочет, чтобы ты видела ее такой. – Он проводил меня до входной двери. – Я знаю кое-кого, кто за ней присмотрит.

Снаружи на тротуарах почти не было людей, на мостовой не было машин. И в нашей библиотеке было до странности тихо. Я скучала по Маргарет. Я скучала по Полю. Скучала даже по голосу суровой миссис Тернбулл, шикающей на студентов.

– Я уже слышала о Реми. Мне так жаль. – Профессор Коэн протянула мне роман Лоры Уайлдер «Долгая зима». – Я там отметила особенно запоминающийся эпизод. Во время снежной бури семья первопроходцев сидит в хижине, не в силах согреться. Отец начинает играть на скрипке и велит трем своим дочерям танцевать. Они хихикают и подпрыгивают, и это помогает им не замерзнуть насмерть. Потом отец должен позаботиться о животных, или они погибнут. Когда он выходит наружу, то даже в шести сантиметрах от себя ничего не видит. Он держится за веревку для белья, чтобы добраться до хлева и конюшни. А там его ждет их мать, сдерживая дыхание… – Когда я взяла книгу, профессор Коэн накрыла ладонью мою руку. – Мы не знаем, что будет дальше. Мы только можем держаться за веревку.

Перед ужином я снова заглянула в комнату родителей. Маман спала. Рядом с кроватью устроилась сиделка. Редкие каштановые волосы обрамляли ее красноватое лицо. Она показалась мне знакомой. Наша читательница? Волонтер из госпиталя?

– Я Одиль.

– Евгения, – представилась она.

– Как маман?

– Совсем не шевелится. Боюсь, у нее сильный шок.

Шли дни. После работы мы с Битси отправились в Тюильри.

– Как твоя матушка? – спросила я.

– Ждет у двери, как будто брат может вернуться с минуты на минуту.

Парижане привыкли к оккупантам. Некоторые уже вели с ними дела, продавали им пленки для фотоаппаратов или пиво, чтобы те утоляли жажду. Другие отказывались их признавать, делая вид, что их тут нет. Некоторые женщины принимали комплименты и приглашения на ужин. Другие презрительно поджимали губы. В метро я злобно хмурилась на какого-то немецкого солдата, пока тот не отвел взгляд.

Слегка успокаивало то, что дома теперь была Евгения, одним глазом посматривавшая на маман, другим – на свое вязанье. А я все не могла понять, кто она для меня? Женщина, помогавшая в Солдатской службе библиотеки? Мать школьной подруги?

Потом как-то вечером, когда мы с папа́ провожали ее, он подал ей жакет и предложил проводить до дома. Таких предложений он прежде никогда не делал поденщицам. Евгения сердито фыркнула и быстро спустилась вниз. А я вдруг поняла: эта «сиделка» и была той отцовской шлюхой из отеля.

– Как ты мог привести ее сюда? – прошипела я.

Секунду-другую он выглядел ошеломленным. Потом в его взгляде отразилась быстрая работа мысли: он подсчитал, что я могу знать, отнял от этого свою вину, прикинул, как лучше разделить внимание между моей матерью и любовницей… Рассмотрев все элементы этого довольно хаотичного уравнения, он нашел решение, точно так же как находил решения Реми во время дебатов в юридической школе.

– А что, есть выбор? Попросить твою тетю Жанин вернуться из Свободной зоны? Привести чужого человека?

– Я бы попробовала найти тетю Каро. Она бы не отказалась помочь.

– Да у твоей матери истерика случится, если мы начнем договариваться с Каролиной за ее спиной!

– Но, папа́…

– Может, ты сама хотела бы смотреть за маман?

Но я боялась утонуть в ее бездонном горе.

– Разве мы не можем нанять платную сиделку?

– Те, у которых не хватило здравого смысла, чтобы сбежать, теперь работают посменно в госпиталях. А Евгения отлично справляется.

– Уверена, ты просто наслаждаешься ее способностями! – фыркнула я.

– Давай не будем обсуждать то, о чем ты ничего не знаешь! Кроме того, Евгения практически и есть сиделка.

– То, что я работаю в библиотеке, не делает меня практически книгой. Маман нужна настоящая медсестра.

Я сердито ушла в свою спальню. Привести в наш дом свою любовницу!.. Если бы только Поль был здесь, он бы вразумил папа́. Я обхватила себя руками, желая, чтобы это были объятия Поля. Когда отец разочаровывал меня, когда мне приходилось иметь дело с грубым читателем, когда я до боли тосковала о Реми, – Поль становился бальзамом, который я втирала в свою избитую душу.

В восемь вечера отец постучал в мою дверь:

– Ужинать пора!

– У меня нет аппетита.

Всю ночь я лежала без сна, воображая, как прижму к стенке эту шлюху. Покраснев от стыда, она бы просила прощения за то, что вообще осмелилась дышать тем же воздухом, что и моя мать. Она бы пообещала никогда больше не пятнать наш порог. Она бы никогда больше даже не заговорила с папа́…

Перед уходом на работу я заглянула к маман. Евгения нежно, как любовник, гладила волосы маман, нежно, как мать, вытирала ей нос. Я ни разу не поменяла на маман ночную рубашку, ни разу не вынесла судно. Эта чужая женщина пришла к нам и делала все то, чего я делать не могла. И мой гнев медленно растаял.

Я поцеловала маман в щеку. Она даже не шевельнулась.

– Никаких улучшений? – Я все еще не могла посмотреть в глаза Евгении.

– Восемь носовых платков вчера. Лучше, чем днем раньше. Тогда понадобилась дюжина.

– Ох, маман…

– Я понимаю ее чувства.

– Ваш сын… тоже?

– Во время Великой войны. Он едва начал ходить, когда нашу деревню разбомбили. Надеюсь, вашей матушке никогда не узнать, что я тогда чувствовала. – Евгения погладила маман по руке. – Трудна, так трудна эта жизнь, Гортензия. Но вы нужны вашим детям. Вы можете написать вашему сыну. И ваша дочь здесь, разве вам не хочется ее видеть?

Маман приподняла голову и беспомощно посмотрела на меня.

25 августа 1940 года

Милый Реми!

Мы скучаем по тебе и надеемся, что ты сумеешь вернуться домой. Если ты и писал нам, боюсь, письма еще не дошли. Маман и папа́ в порядке. Поль уехал, помогает убирать урожай. Я по нему тоже очень скучаю, но даже представить не могу, как ты должен скучать по Битси.

Все больше и больше людей приходят в нашу библиотеку для общения, для передышки. Хотя многие читатели уехали (вместе с нашими книгами!), мы трудимся вовсю. Мисс Ридер не хочет никому отказывать.

Я не получала вестей от Маргарет, но Битси наконец получила открытку от своего брата, так что это утешает. У нее все хорошо, хотя она и тоскует по тебе.

Дойдет ли до тебя это письмо? Мне так много хочется тебе рассказать!

С любовью,

Одиль

25 августа 1940 года

Милый мой Поль!

Пожалуйста, поблагодари свою тетушку за ее любезное приглашение. Мне бы очень хотелось познакомиться с ней, и я очень хочу увидеть тебя, но должна оставаться в Париже на случай, если придут вести от Реми.

Битси вчера получила открытку от брата. Он тоже теперь военнопленный. Мне захотелось плакать, когда я это услышала. Как сильно ни люблю я нашу библиотеку, работа иногда становится невыносимой.

Глядя на Битси, я словно смотрюсь в зеркало. Я вижу свои собственные тревоги и отчаяние на ее побледневшем лице. Битси вдвойне трудно, потому что у нее и возлюбленный, и брат попали в плен. Я поставила на ее стол маленький букетик в чайной чашке. Мне бы хотелось сделать больше. Мне бы хотелось получить добрые вести, успокоить плаксивые мысли. Когда ты вернешься?

Со всей моей любовью,

твоя колючая библиотекарша

25 августа 1940 года

Дорогая Маргарет!

Я так часто пишу тебе, но от тебя до сих пор не получила ни одного письма. Надеюсь, у тебя все в порядке. А здесь трудновато. Реми в Шталаге. Маман слегла, и папа́ привел свою любовницу, чтобы та за ней ухаживала. Могу поспорить, она и не понимает, что ей оказали нечто вроде услуги, позволив выносить судно! А, ладно, во всем есть своя отрицательная сторона. Маман понемногу поправляется. Но похоже, ей нравится, что за ней ухаживают. Или, возможно, ей известно, кто такая ее «сиделка», и она хочет как следует ее помучить. Зная маман, думаю, здесь и то и другое.

Нацисты буквально затопили Париж, и даже Национальную библиотеку. Мы в Американской библиотеке получаем просьбы от военнопленных, но нацистские власти не позволяют нам посылать книги союзным солдатам, которые находятся в плену в Германии. Это ужасно!

Что до меня, так я теперь такая же мрачная, как мадам Симон. Но у меня есть и приятные новости. Питер и Хелен много времени проводят вместе: обедают на скамейке во дворе, держатся за руки, когда думают, что их никто не видит. Они уже превратились в Хелен-и-Питер. Они влюблены, и это так радостно видеть!

Возвращайся домой! Без тебя библиотека совсем не та, что была с тобой.

Люблю тебя!

Одиль

С приходом сентября мисс Ридер сорвала коричневую бумагу, закрывавшую окна. Когда я выглянула наружу, то больше не видела мощеной дорожки или вазонов с плющом. А видела только затерявшиеся письма и далеких друзей. И я увидела Маргарет, шагающую по гравию!

– Реми? – было первым словом, вырвавшимся у нее, отчего я еще сильнее ее полюбила. – У тебя есть какие-то новости о нем?

– Нет после той единственной открытки.

– Моя милая подруга… – Она крепко обняла меня. – Я так тревожилась за тебя и Реми и за нашу библиотеку…

– Рассказывай! – одновременно воскликнули мы.

Рассказывай! Я хочу знать все!

Маргарет начала с бегства из Парижа.

– Дороги были забиты машинами. Немецкие летчики стреляли по гражданским, так что каждый раз, когда над нами пролетал самолет, машины с визгом останавливались, а люди бросались в придорожные канавы. Бензин у нас кончился, так что нам пришлось последние десять миль до Кемпера идти пешком. Кристина постоянно плакала. Как объяснить ребенку, что такое война?

Лоуренс хотел отправить их обратно в Лондон, но Маргарет отказалась.

– Впервые в жизни я почувствовала себя важной, как будто моя работа – ну, работа волонтера, имела значение.

– Она действительно имеет значение, и ты важна для нас, – возразила я. – Ты нужна нам здесь!

– Если честно, я в восторге оттого, что могу снова заняться починкой книг!

– А Лоуренс рад вернуться?

Маргарет подергала свои жемчужные бусы:

– Он в Свободной зоне.

Франция разделилась на две части, и север оказался под властью Германии, а югом командовал герой Великой войны маршал Филипп Петен.

– Как жаль, что Лоуренс так далеко, – сказала я. – Он там работает?

– Он там… с другом.

– И надолго?

Маргарет подыскивала слова точно так же, как я после долгого дня, в течение которого попеременно говорила то на французском, то на английском.

– Ох, да кому до него дело! – наконец воскликнула она. – Давай лучше расскажу, как мы возвращались. Чтобы бензина хватило, я налила его в старые чайники.

– Надеюсь, не прохудившиеся!

Неделю спустя, когда Поль появился перед моей дверью – с выгоревшими добела волосами, с красными щеками, – я просто вытаращила на него глаза. Ночами в постели я много раз рисовала себе картину нашего воссоединения. Как я бросаюсь ему на грудь, осыпаю поцелуями… А его руки – на моей спине, и все мое тело поет… Но когда он меня обнял, я не шелохнулась. После напряжения многих месяцев я просто не могла расслабиться.

– Je t’aime, – шепнул он.

Ощутив его губы на своем виске, я раскисла и заплакала. А он, обнимая меня, вывел на лестничную площадку, понимая, что я не захочу тревожить родителей. Я могла держаться перед ними, перед Битси, перед читателями, но с Полем просто не могла притворяться.

– Вместе мы со всем справимся, – сказал он.

Мои рыдания затихли, я прижалась к нему. Я могла стоять вот так вечно. Ну, пока маман нас не нашла. Увидев корзины с картофелем, маслом и копченым окороком, которые принес Поль, она произнесла:

– Путь к сердцу Одиль лежит через ее желудок.

– Хороший добытчик, – одобрил папа́.

За столом в гостиной мои родители засиделись за разговором. Часть морщинок маман исчезла, а папа́ смеялся впервые за месяц.

– Я так скучал по тебе, – шепнул Поль. – И мне так хочется остаться с тобой наедине хотя бы на пять минут!

– Давай встретимся у тебя завтра.

– На моем этаже живут еще четверо моих коллег. Если они тебя увидят, твоя репутация может пострадать.

KRIEGSGEFANGENENPOST[18]

15 августа 1940 года

Дорогие маман и папа́!

Все в порядке. Я поправился. В нашем бараке рядом со мной койка одного доктора из Бордо. Он храпит, но его соседство утешает. Спасибо за ваши открытки. Не могли бы вы прислать кое-что? Теплую рубашку, белье, носовые платки и полотенце. Немного ниток. Еще пенку для бритья и бритву. И если это не слишком трудно, какие-нибудь консервы, может немного паштета.

Пожалуйста, не тревожьтесь. С нами тут обращаются вполне пристойно, так что при подобных обстоятельствах жаловаться не на что.

Ваш любящий сын

Реми

KRIEGSGEFANGENENPOST

15 августа 1940 года

Милая Одиль!

Как у тебя дела? Как Битси, и маман, и папа́, и Поль? Мое плечо зажило. Ранило меня при вражеском обстреле рядом с Дюнкерком. Болело чертовски! Конечно, когда ты пинала меня под столом, я тоже жаловался, что это чертовски больно. В плену оказались несколько человек из моего подразделения. Мы были недовольны своей судьбой, пока не узнали, скольких убили.

Нас – французских солдат и нескольких британских тоже – прогнали маршем, кажется, чуть ли не через всю Германию, почти без еды и отдыха. Ты меня знаешь, я никогда не был атлетом. И через несколько недель хода многие из нас были рады оказаться на месте и выспаться на кровати, пусть даже это были просто деревянные нары, вместо холодной мокрой земли.

Спасибо за твои письма. Мне жаль, что до сих пор я не мог написать.

Люблю тебя,

Реми

30 сентября 1940 года

Милый Реми!

Слава богу, ты сообщил нам, что именно тебе нужно. Маман хотела отправить тебе четки, чтобы ты и твои друзья могли как следует помолиться. Сегодня, впервые за целую вечность, она пошла на мессу. Маман плохо себя чувствовала, так что папа́ нашел ей сиделку.

Сначала я не была уверена, что следует доверить уход за маман чужому человеку, но потом увидела, что это совсем неплохо. Евгения носит кардиган с белой блузкой, это совсем простая женщина, с пухлыми плечами и меланхоличными глазами. Время от времени по ее лицу скользит задумчивая улыбка. Почти как у маман. Вечерами, до прихода папа́, мы втроем пьем чай.

А папа́ возвращается все позже и позже. Его машину реквизировали, так что теперь он ездит на автобусе. К несчастью, они ходят очень редко, потому что нет бензина.

После твоего отъезда папа́ докучает мне пуще прежнего. И он уж слишком меня защищает. Ему не нравится, когда я выхожу из дома, пусть даже на утренний сеанс в кино. Но у нацистов свои собственные кинотеатры и публичные дома, так что мне, Битси и Маргарет ничто не грозит. Когда гаснет свет, мы можем выразить свои истинные чувства, так что, когда в хронике показывают Гитлера, все шипят.

Нам постоянно твердят, что именно запрещено, они просто лезут нам в мозги. А солдаты учат французский. Какой-то косоглазый комендант попытался заговорить с нашим бухгалтером – помнишь ее, она постоянно печет лепешки и влюблена в древнего греческого математика? Этот офицер сказал ей: «Bonjour, mademoiselle. Vous êtes belle», а мисс Уэдд ответила: «Heave, ho!» Он не понял, и она добавила: «Auf Wiedersehen!»

Люблю тебя,

Одиль

Не так-то легко было поддерживать легкий тон писем, особенно потому, что нацисты были по всему Парижу. На собрании коллектива Борис сообщил нам, что они забрали больше ста тысяч книг из Русской библиотеки рядом с собором Парижской Богоматери.

– Больше ста тысяч книг… – чуть слышно повторила Маргарет.

Однажды, когда я была маленькой, мы с тетей Каро ходили туда. После мессы в соборе Квазимодо на островке посреди Сены мы перебрались на левый берег и не спеша прошли по рю де ла Бюшери до hôtel particulier[19]. Двери особняка были открыты, и мы заглянули внутрь.

– Входите, входите! – сказали нам.

Библиотекарь, у которой на серебряной цепочке висели очки для чтения, протянула мне книжку с картинками. Мы с тетей Каро с восторгом рассматривали не столько чужой язык, сколько иностранные буквы.

Стены там были сплошь закрыты стеллажами, от пола до потолка, – такими высокими, что нужна была лесенка, чтобы добраться до верхних полок. Тетя Каро позволила мне залезть на самый верх. Тот день, как и любой день с моей тетушкой, был настоящим счастьем.

А теперь я представила те стеллажи опустевшими. Представила библиотекаря со слезами на глазах. Представила какого-то читателя, пришедшего, чтобы вернуть книгу, и узнавшего, что она осталась единственной…

– Но почему они грабят библиотеки? – спросила Битси.

Борис объяснил, что нацисты хотят уничтожить культуру определенных стран и потому методически конфискуют их научные труды, художественную литературу, философию. И добавил, что нацисты также разграбили личные собрания известных еврейских семей.

– Читателей-евреев? – уточнила я. – Включая профессора Коэн?

Накануне в читальном зале я заметила на столе в углу стопки книг. За ними едва виднелись белые волосы и павлинье перо. Как будто профессор построила себе баррикаду из библиотечных книг – Чосера, Мильтона и Остин среди прочих.

Профессор, похоже, не заметила, когда я подошла к ней.

– Перечитываете классиков? – спросила я.

– Нацисты отобрали мои книги. Они просто ворвались и выгребли все мое собрание – мои первые издания, даже мою статью о Беовульфе, которая еще не отпечатана до конца, последние страницы у машинистки… все затолкали в ящики…

– Нет… – Я обняла ее за плечи. – Ох, мне так жаль…

– Мне тоже. – Профессор беспомощно показала на стопки книг на столе. – Мне захотелось снова посидеть вместе с моими любимцами.

На собрании служащих Маргарет сказала:

– Сорок лет исследований пропали!

– Мы знаем ее любимые книги, – сказала Битси. – Я могу поискать у книготорговцев, чтобы заменить хоть что-то.

– А как насчет других наших читателей? – напомнила мисс Ридер.

– И насчет Русской библиотеки? – добавил Борис.

– А как насчет нашей библиотеки? – спросила я.

– Да, верно, – согласилась мисс Ридер. – Нацисты могут скоро появиться и здесь.

В октябре начались занятия в школах как доказательство того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что. Матери отглаживали рубашки, проверяли, не забыли ли дети тетради и карандаши. Начались перебои с продуктами, и домохозяйки выстраивались в длинные очереди перед лавками мясников. Модные магазины объявляли о новом способе носить дамские шляпки – сдвинув их назад. Мы с Маргарет упаковывали книги, чтобы отсылать их в лагеря для интернированных во французской глубинке. Там содержали в плену коммунистов, цыган и гражданских, из тех стран, которым пришлось воевать с Германией.

Нацистская пропаганда работала круглосуточно, стараясь возбудить негодование. Плакаты висели на стенах зданий, на станциях метро, в вестибюлях театров. Мы видели изображение французского матроса, барахтающегося в красном море крови. Держась за истрепанный французский флаг, он взывал: «Не забывайте Оран!» Там британский военный флот затопил наши корабли. Да разве мы могли забыть такое? Они ведь убили больше тысячи французских моряков. Месье де Нерсиа по-прежнему не разговаривал с мистером Прайс-Джонсом.

Не желая поддаваться нацистской пропаганде, парижане портили плакаты, замазывая слово «Оран» и вписывая другие слова, вроде: «Не забывайте свои купальники!»

Сегодня во время обеда мы с Полем пошли в парк Монсо. Напряженный от гнева, Поль быстро шагал по песчаной дорожке, и я едва успевала за ним.

– Мне приказали привести в порядок плакаты, – сказал Поль. – Это хуже, чем регулировать движение в этих чертовых белых перчатках. Когда люди видят, как я стираю их надписи, они тихо ржут за моей спиной.

– Неправда. – Я взяла его под руку, но он не смягчился.

– Это унизительно! Копы всегда носили оружие. А теперь нас вооружили губками. Я всегда защищал людей. А теперь смываю надписи.

– По крайней мере, ты здесь.

– Я бы предпочел оказаться рядом с Реми.

– Не говори так! – попросила я.

– Он хотя бы борется. Он хотя бы остается мужчиной.

– Каждый делает что может.

– Поддерживая аккуратный вид их пропаганды? – Поль нервно пнул веточку, попавшую ему под ноги. – Это унизительно.

KRIEGSGEFANGENENPOST

20 октября 1940 года

Милая Одиль!

Спасибо за паштет. Всем очень понравилось. Хотя большинство тех, кто получает посылки из дома, делятся с другими, есть тут и несколько сквалыг. Как это огорчает! Даже при таких обстоятельствах мы не можем держаться вместе!

Поль прислал несколько вырезок из газет и рисунок, который он сделал на Часе чтения. Битси держит над головой открытую книгу, будто крышу. Я буквально слышу, как она объясняет детям, что книги – это убежище. Я был рад получить немного новостей из Парижа. Не бойся рассказывать мне обо всем, что происходит. Я хочу знать, как там у вас дела. Это отвлекает меня от того, что происходит здесь. Мы все просто сходим с ума, гадая, как долго мы останемся в плену. Один из парней научил меня игре в бридж. Похоже, все, что у нас тут имеется, – это время.

Люблю тебя,

Реми

12 ноября 1940 года

Милый Реми!

Я рада, что тебе понравился рисунок. Поль талантлив, правда? Маман теперь часто приглашает его и Битси. За ужином на прошлой неделе папа́ показал ей твои детские рисунки. С ней он не резок. Мне хочется, чтобы ты видел, как она его завоевала. Скорее бы ты вернулся домой! Вчера около двух тысяч лицеистов и студентов университета протестовали против оккупации. Старые люди вроде маршала Петена могут править страной, но путь укажут молодые.

Люблю тебя,

Одиль

Я не стала сообщать Реми, что на паштет, отправленный ему, ушла недельная норма мяса нашей семьи. Я не стала рассказывать ему, что демонстрация продолжалась недолго, поскольку ее разогнали. Не рассказала, что нацисты разгромили Чехословацкую библиотеку. И мы тоже получили сообщение о том, что Bibliotheksschutz через неделю проведет «инспекцию» нашей библиотеки.

Мисс Ридер, Борис, Битси и я таращились на бумагу.

– Что такое Bibliotheksschutz? – спросила Битси.

– Буквально это переводится как «защитник библиотек», – ответила директриса.

– Тогда это хорошо? – спросила я.

Мисс Ридер грустно покачала головой:

– Термин довольно ироничный. Думаю, они намерены разграбить наше собрание.

– Это книжное гестапо, – пояснил Борис.

В день «инспекции» Борис до полудня выкурил целую пачку «Житан». Мисс Ридер погрузилась в документы, желая удостовериться, что нет формальных предлогов закрыть библиотеку. Я собрала книги, которые следовало вернуть на полки. «Великий Гэтсби», «Городок», «Их глаза видели Бога» – все эти книги были моими дорогими друзьями. Поглядывая на Маргарет, я понимала, что и она думает о том же: «Как нам выжить без библиотеки?»

– Давай приготовим чай для мисс Ридер, – наконец сказала она. – Мы должны чем-то заняться, или просто сойдем с ума!

Я буквально дрожала от тревоги, так что поднос взяла Маргарет. Когда она поставила его на стол мисс Ридер, я спросила:

– Как вы себя чувствуете?

– Меня тошнит, и я просто разбита, – ответила директриса. – Жду их величества Bibliotheksschutz. Молюсь, чтобы мы как-то умудрились остаться открытыми.

Маргарет налила всем ромашкового чая. Горячий фарфор согрел мои вспотевшие ладони. Я уже собиралась сделать глоток, когда услышала тяжелые шаги по деревянному полу и эхо, разнесшееся между стеллажами.

Директриса расправила плечи. Вошли трое мужчин в немецких мундирах. Никто ничего не сказал. Ни «привет», ни «bonjour», ни «guten Tag», ни «вы арестованы», ни «хайль Гитлер». Двое из них – не старше меня – были крепкими солдатами. Третий – худощавый офицер в очках в золотой оправе. В руках у него был кожаный портфель.

Троица оглядела кабинет: бумаги на столе, пустые полки, где прежде стояли первые издания и редкие манускрипты, пока их не отправили в изгнание в ожидании этого момента, директрису, белую как алебастр, с блестящим узлом на затылке и поджатыми губами.

Если мисс Ридер и была напугана, никто бы об этом не догадался. Я никогда не видела, чтобы она сидела так прямо, никогда не видела у нее такого холодного лица. Она всегда вставала навстречу посетителям, игнорируя гендерный протокол, позволявший ей сидеть и лишь протягивать руку для пожатия. Но эти незваные гости не заслуживали ее обычного внимания.

«Защитники библиотек», должно быть, ожидали увидеть директора, а не директрису. Уставившись на нее, Bibliotheksschutz заговорил на немецком, его тон был мрачным, приказы короткими. Молодые солдаты вышли, тихо закрыв за собой дверь, как горничные. Директриса продолжала молчать, и офицер сказал на безупречном французском:

– Какая чудесная библиотека! Я весьма впечатлен, мадемуазель Ридер. Ничто в Европе с ней не сравнится!

Услышав свое имя, мисс Ридер сосредоточила взгляд на его лице:

– Доктор Фукс? Вы здесь, в Париже? Я и не догадывалась. – Она сложила вместе ладони, как будто рада была видеть старого друга. – Признаюсь, я заметила мундир, а не человека.

– Меня назначили на этот пост всего лишь на прошлой неделе. Теперь я отвечаю за всю интеллектуальную активность в Голландии, Бельгии и на оккупированных французских территориях, – похвастался Фукс, почти по-мальчишески, надеясь на ее похвалу.

Его гладкие щеки и красивые светлые волосы придавали ему вид учителя воскресной школы.

– Вы, должно быть, скучаете по своей библиотеке. – Мисс Ридер сочувственно склонила голову.

– Конечно. В Staatsbibliothek прекрасно обошлись бы и без меня. А вот смогу ли я что-то сделать – это другой вопрос.

Я полагала, все нацисты должны быть безграмотными дикарями. А вместо этого увидела человека, работавшего в самой известной библиотеке Берлина. Мы с Маргарет ждали указаний от директрисы, но они с «защитником библиотек» сосредоточились друг на друге.

– Так вы теперь директриса? – продолжил он. – Мои искренние поздравления!

– Нам тут повезло, у нас отличный штат и волонтеры. – Мисс Ридер нахмурилась. – Ну, то есть были… Многое изменилось. Коллегам пришлось уехать.

– Должно быть, вам приходится нелегко. – Он нацарапал на листке бумаги номер своего телефона и положил на ее стол. – На случай, если понадобится со мной связаться.

– Как давно мы не виделись… – увильнула от ответа директриса.

– Да, со дня коллоквиума в Международном институте интеллектуального сотрудничества, – пробормотал он. – Тогда все было гораздо проще.

– Если бы мне назвали имя Bibliotheksschutz, это избавило бы меня от целой недели тревоги. А то я все репетировала речь, узнав об «инспекции».

– И что вы собирались сказать? – спросил Фукс, все еще почтительно стоя.

– Выпейте чая. – Маргарет показала на стул.

Она отправилась за лишней чашкой. Я понимала, что мне следует уйти, но меня слишком зачаровал такой поворот событий.

– Я собиралась сказать Bibliotheksschutz, что библиотека без читателей – это просто книжное кладбище. Книги как люди: если они не нужны, то перестают существовать.

– Прекрасные слова, – заметил Фукс.

– Я была готова нижайше умолять не закрывать библиотеку. Разве я могла предположить, что придете вы?

– Вы должны знать, что я никогда бы не позволил библиотеке закрыться. И тем не менее…

– Да?

– Вам придется соблюдать правила, предписанные национальным библиотекам. Определенные книги более не могут выдаваться…

Он достал из портфеля список.

– Вы их реквизируете или уничтожите? – спросила мисс Ридер.

Он изумленно уставился на нее:

– Дорогая моя мадемуазель, я сказал: их не следует выдавать. Что за вопрос профессиональному библиотекарю! Люди вроде нас не уничтожают книги.

Вернулась Маргарет с чашкой чая «Эрл Грей». Цитрусовый аромат бергамота наполнил кабинет надеждой. Люди вроде нас… Друг-библиотекарь, добрый дух. Да, эта война нас разделила, но любовь к литературе могла воссоединить. Мы могли встречаться за чаем и разговаривать, как цивилизованные люди. Мисс Ридер судорожно вздохнула, возможно чувствуя, что самое худшее миновало. Они с Bibliotheksschutz заговорили о конференциях, которые посещали, о знакомых людях: «О, тот слет в Чикаго был таким интересным… ну да, она уже на пенсии… он перевелся в другой филиал, это не то же самое…»

Потом вдруг доктор Фукс посмотрел на свои часы и сказал, что уже опаздывает на другую встречу.

– Так приятно было повидаться с вами, – произнес он, вставая.

У двери, сияя улыбкой после такой встречи, он повернулся к нам. Я ожидала каких-то замечаний о нашем собрании или вежливого прощания.

– Но, конечно, – добавил доктор Фукс, – определенные люди больше не могут сюда приходить.

Глава 23. Одиль

Сосредоточенно потирая пальцем висок, мисс Ридер бормотала:

– Я должна подумать. Должен быть способ… Возможно, мы сможем как-то доставлять книги…

По очереди явились остальные. Битси кусала губы. Борис хмурился. У мисс Уэдд в узле торчали два карандаша. Я сняла с полки мисс Ридер «Мечтателей» Гилберта Адэра. Мне необходимо было за что-то держаться. Мне не нужно было переворачивать страницы, чтобы знать, что там написано: «Эта книга – карта, и каждая глава – путешествие. Иногда путь темен, иногда он ведет нас к свету. Боюсь того, куда мы идем».

– Ну? – наконец спросила Битси. – И что сказал этот «защитник библиотек»?

– Мы должны убрать с полок сорок работ, – ответила Маргарет.

В списке оказались: Эрнест Хемингуэй, внесенный в наш информационный бюллетень, и Уильям Ширер, чьи статьи находились в читальном зале.

– Если подумать об их списке на уничтожение, в котором сотни имен, – сказал Борис, – то это совсем невысокая цена.

Я не была в этом уверена. Без этих книг Париж мог потерять часть своей души.

– Мы можем выдавать их читателям, которых хорошо знаем, – предположил Питер.

Читатели, которых мы хорошо знаем…

Я подумала о профессоре Коэн, о студентах Сорбонны, о малышах, которые приходят на Час чтения. Прижимая книгу к груди, я гадала, как нам сказать профессору, что ей здесь больше не рады? Гадала, как нам смотреть в глаза читателям-евреям? И как нам отказаться от детских книг? Конечно, директива нацистов затрагивала не только книги. «Защитники библиотек» требовали, чтобы мы вы́резали часть наших читателей из ткани общины.

Явилась графиня Клара де Шамбре и расположилась на стуле, который недавно освободил доктор Фукс. Она была единственным попечителем библиотеки, оставшимся во Франции. Другие сели на пароходы и отправились подальше, в Штаты. А она жила в Америке, в Африке и в Европе. Специалист по Шекспиру, графиня получила докторскую степень в Сорбонне. Я видела отражение огромного опыта в ее глазах с тяжелыми веками и надеялась, что с ее помощью мы найдем правильный путь.

Сдвинув очки для чтения на кончик носа, она спросила:

– Ну и что вы должны мне рассказать?

Мы повернулись к директрисе. Мисс Ридер обычно говорила живо, осознавая, что время, потраченное на разговоры, – это время, отнятое у работы.

– Я… Это…

– Ну-ну? – подтолкнула ее графиня.

– По требованию нацистов в библиотеку теперь не разрешается приходить евреям…

Голос мисс Ридер был едва слышен. Она качала головой, словно не веря, что такие слова могли сорваться с ее собственных губ.

– Но вы же не всерьез! – воскликнула Битси.

Выставив вперед подбородок, она стала похожа на Реми, готового сражаться.

– Они конфисковали книги из Alliance israélite universelle[20], – сказал Борис. – Все, целиком и полностью. И не только выгребли все книги из Украинской библиотеки, но и арестовали библиотекаря. Бог знает где он теперь. А если мы не будем подчиняться их приказам, они и нашу библиотеку закроют, а нас арестуют. В лучшем случае.

Мы все уставились на мисс Ридер.

– «Определенные люди больше не могут сюда приходить», – повторила она слова «защитника». – И кое-кто из них – наши самые преданные читатели. Должен же быть способ как-то поддерживать с ними связь?

– Вспомните историю о горе и Магомете! – ответила графиня. – У меня есть пара ног, и у Бориса тоже, и у Питера и Одиль. Я готова и желаю относить книги читателям. Почему-то я уверена, что и другие служащие с радостью сделают то же самое.

– Мы должны быть уверены, что книги есть у всех читателей, – согласилась Маргарет.

– Тут есть некоторая опасность, – мрачно произнесла мисс Ридер и посмотрела на каждого из нас по очереди, удостоверяясь, что мы ее поняли. – Те правила, по которым мы всегда жили, теперь изменились. Доставку книг могут расценить как неповиновение властям, нас могут арестовать.

– Я приехала в Париж перед войной с целью передавать книги в руки читателей, – заявила Хелен. – И не намерена это прекращать.

– Да я всю библиотеку перетаскаю к читателям! – воскликнул Питер.

– Мы не позволим читателям оставаться в изоляции, – настойчиво произнесла мисс Уэдд. – Я буду носить им книги. И лепешки тоже, если наскребу достаточно муки.

– Доставка книг будет нашим сопротивлением, – решила Битси.

– Нам просто необходимо это делать! – согласилась я.

– Это правильно, – кивнул Борис.

– Тогда за работу, – сказала мисс Ридер.

Они с графиней написали письма читателям-евреям. Битси стала звонить тем, у кого были телефоны. Она сидела за столом мисс Ридер, держа возле уха трубку размером чуть ли не с ее голову, и я слышала, что у нее прерывается голос.

– Пока все не придет в норму… Мне очень жаль… Какие книги мы можем вам принести?

Борис собирал заказы, связывая книги по две. Он передал мне стопку для профессора Коэн, и я отправилась в путь через совершенно другой мир.

Я старалась обходить нацистские контрольные пункты, но в двух кварталах от библиотеки появился новый. На узкой улочке солдаты, всегда вооруженные, всегда группами по пять человек, пропускали парижан через металлические ограждения, проверяя документы и осматривая вещи. Стоя в очереди, я сообразила, что записала адрес профессора на листке бумаги и положила в сумку. Почему я просто не запомнила, где она живет? Что, если приведу нацистов прямо к ее квартире?

Один из солдат потребовал, чтобы я открыла сумку. Я застыла на месте. Мое дыхание стало таким слабым, что я даже подумала, что вот-вот потеряю сознание. Он схватил мою сумку и стал рыться в книгах и бумагах.

– Ничего интересного, – заявил он по-немецки. – Только носовой платок, ключи от дома и несколько книжек.

Ну, то есть я решила, что он сказал именно это. На самом деле я поняла лишь слова nichts, interessant и Buch. Он рассмотрел мои документы, вытаращив глаза на фото на моей carte d’identité[21], потом сунул мне бумаги и проворчал:

– Идите.

Едва повернув за угол, я принялась шарить в сумке в поисках листка с адресом. Дав себе клятву впредь быть осторожнее, я порвала его. Я не хотела подвергать читателей опасности. Когда мое дыхание успокоилось, я пошла дальше.

Мне всегда было интересно узнать, где живет профессор, и я воображала ее в полном света кабинете, рядом с которым цветут в саду розы. Но ведь в данный момент я шла к ней без приглашения. Это не был светский визит, и с учетом обстоятельств я представления не имела, что ей сказать. Что все это неправильно и очень странно? Что библиотека выражает сожаление?

Или ничего не говорить?

До дома профессора Коэн идти было двадцать минут. В светлом здании, построенном по проекту Османа, лестница закручивалась, как раковина улитки. Я поднялась на второй этаж и там услышала стук пишущей машинки. Боясь побеспокоить профессора, я даже подумала, не оставить ли книги перед дверью, но знала, что Борис такого не одобрит. Наконец я постучала. Профессор пригласила меня войти, взмахнув своей шалью. Направляясь за ней в гостиную, я переводила взгляд с павлиньего пера в ее волосах на пустые книжные полки, где недавно стояли тысячи томов. Нацисты вонзили штык прямо в само тело исследований профессора.

– Они даже мои дневники украли – мои счастливые времена с любимыми, мои моменты отчаяния…

Они конфисковали ее личные мысли. Тропические циклоны, 551.552; подвергнутые цензуре книги, 363.3; опасные животные, 591.65.

Профессор Коэн показала на стопку книг на стуле:

– Друзья заходили. Они знают мои вкусы, и понемногу я восстановлю свое собрание, может быть, и с моим собственным романом. Я говорила с издателем о том, что моя работа продвигается, и он вроде бы весьма желает ее получить.

Надежда, 152.4. Я посмотрела на пишущую машинку:

– А о чем ваша книга?

– О нас. О парижанах. Как и многие, я люблю наблюдать за людьми, но иногда мне кажется, мы слишком уж присматриваемся друг к другу. Это порождает разъедающую зависть.

Прежде чем я ответила, профессор вышла из комнаты и тут же вернулась с подносом – чай и печенье. Я покосилась на свои часы – уже четыре. Другие читатели тоже ждали книги, и я не хотела, чтобы Борис сердился. Но я не могла просто взять и уйти после того, как она так хлопотала.

Пока заваривался «оранж пеко», я отщипнула кусочек «русской сигареты». Мой язык как будто распух, ощутив редкий вкус – сливочное масло. Где, черт побери, она его раздобыла?!

– Лучший друг моего племянника владеет маслобойней, – сообщила профессор Коэн.

Я чуть скривила губы:

– Кто бы мог подумать, что нам придется добывать основные продукты?

– И будет еще хуже.

Мне трудно было представить, что может быть хуже.

– Мисс Ридер обещала заглянуть к вам завтра, – сказала я, надеясь, что новость о визите взбодрит ее.

– А как вообще дела в библиотеке?

Я услышала ее незаданный вопрос: «Заметят ли друзья мое исчезновение? Будут ли скучать по мне?»

Профессор перестала следить за выражением лица, на нем отразилась огромная грусть. Как странно было видеть этот внутренний ландшафт: обстановку квартиры, особенности жизни… Войти в дом читателя, увидеть то, что должно оставаться личным… Я не знала, что сказать. И она тоже. Наконец именно писатель нашел слова:

– Спасибо, что принесли мне книги. Но я должна вернуться к своему роману.

До оккупированной зоны редко доходили новости из внешнего мира. Хотя матушка мисс Ридер писала ей каждую неделю начиная с 1929 года, директриса уже шесть месяцев не получала писем. К нам не поступали ни иностранные книги, ни периодика. Я представляла, как они скапливаются на складах в Нью-Йорке.

Даже при всех ограничениях продукты стало трудно купить. Маман простояла в очереди на рынке целый час, чтобы купить три маленьких стебелька лука-порея. Платье в горошек, прежде обтягивавшее мисс Ридер, теперь висело на ее худом теле. У Хелен были все такие же пушистые волосы и задумчивые глаза, но она потеряла двенадцать фунтов. Я, как и они, стала слишком худой. Я сказала доктору Томасу, что у меня уже несколько месяцев не было женских дней, он ответил, что я не одна такая.

Постоянно голодная, я двигалась вполовину медленнее прежнего, разнося книги по всему Парижу, от шикарных апартаментов рядом с парком Монсо до скромных квартирок на Монмартре. Сегодня на контрольно-пропускном пункте один из солдат – старший командир – более внимательно присмотрелся к содержимому моей сумки.

– «Зов предков»? «Последний из могикан»? Зачем французской девушке книги на английском? Покажите мне ваши документы!

Капитан провел пальцем по фотографии на моей carte d’identité, убеждаясь, что это не подделка. И о чем-то спросил солдат на немецком. Те подошли ближе, я оказалась окруженной. Я никогда не ощущала себя такой маленькой. Рассматривая книги, немцы быстро переговаривались, я разобрала лишь несколько слов: «Gross. Roman. Gut»[22]. О чем они говорили? Может, подумали, что я доставляю какие-то особые послания? Не арестуют ли меня? Какие объяснения я могу им предложить? Скажу, что я библиотекарь из Американской библиотеки? Нет, они могут явиться туда. Что у меня есть английская подруга? Нет, они могут тогда задержать Маргарет.

– Французская девушка вполне может интересоваться другими культурами, – сказала я. – Нам с братом нравится Гёте.

Капитан одобрительно кивнул:

– Да, у нас, немцев, есть хорошие писатели.

Он вернул мне мои вещи, и я поспешила уйти, пока он не передумал.

Избежать таких проверок было трудно, потому что нацисты ставили заграждения на разных улицах наугад. Закончив доставку, я вернулась в библиотеку и предупредила Маргарет об опасности, о том, что ее могут арестовать как вражеского союзника.

– Знаю. Когда я вчера возвращалась домой, то заметила контрольный пункт и спряталась у модистки. Нацисты ушли только через три с половиной часа. – Маргарет намотала на палец жемчужные бусы. – Они кажутся мне иногда петлей аркана.

Когда наша бухгалтер не вышла на работу, нас одолел невыносимый страх. Мы искали мисс Уэдд у нее дома, в больницах, в полицейских участках. А потом Борис узнал, что случилось: нацисты арестовали ее и отправили в лагерь для интернированных лиц на востоке Франции. Просто потому, что она была англичанкой.

Мисс Ридер решила, что иностранные служащие должны покинуть Францию.

– Самым трудным в моей жизни было то, что мне пришлось просить Хелен и Питера уехать, – сказала она читателям и служащим на прощальной вечеринке. – Я знаю, что это правильное решение. Моя голова и мое сердце будут работать куда лучше, если я буду знать, что они в безопасности.

Хелен была бледна, но ее глаза сияли. Питер сделал ей предложение. Зная, что их библиотечная история любви сможет продолжиться, мы чувствовали себя намного лучше, поднимая бокалы и прощаясь с ними.

– Слава богу, мисс Ридер остается здесь, – сказала я Битси.

– Пока, – ответила она.

Февраль, март, апрель. Зима не желала сдаваться. Серые тучи клубились в небе, тоскливый дождь моросил день и ночь. Во время дневного патруля Поль принес мне букет сирени.

– Ты такая унылая, – сказал он. – От Реми были вести в последнее время?

Я достала из кармана конверт и развернула последнее письмо брата так, словно это был лоскут драгоценной ткани.

Милая Одиль!

Счастливой Пасхи! Я думаю о тебе. Спасибо за «Городок». Я начинаю думать о сестрах Бронте как о лучших друзьях.

Нас отправляли работать на фермах. Их хозяева сражаются на Восточном фронте, так что в основном там остались женщины и старики. Нас, пленных, гонят в город, и там землевладельцы нас обнюхивают, желая получить крепких рабочих.

Мои товарищи саботируют, как могут. В конце концов, эти фермеры – наши враги. Мне бы хотелось, чтобы ты познакомилась с Марселем. Когда какая-то старая фрау отвела его в свой амбар и сунула ему бадейку, ожидая, что он начнет доить корову, Марсель дернул корову за хвост, как будто качал воду из колодца. Испуганная корова лягнула его. И теперь Марсель лежит в бараке рядом со мной. Он утверждает, что выражение лица той фрау стоило пары сломанных ребер.

Люблю тебя!

Реми

Реми старался развеселить меня, как и я – его.

– Что-то не так? – спросил Поль.

– С чего начать?.. У Битси расквартировали какого-то немецкого солдата. Он спит в комнате ее брата. Не знаю, как она это выносит. Вчера после работы она плакала в детском зале. А я не знала, то ли постараться ее успокоить, то ли сделать вид, что ничего не замечаю. В конце концов, у нее есть гордость… Месье де Нерсиа и мистер Прайс-Джонс до сих пор не разговаривают. Мне противно, что война погубила их дружбу. Мы тревожимся за мисс Ридер, она худеет с каждым днем…

– По крайней мере, у тебя есть начальница, которой ты можешь восхищаться.

Поль выглядел встревоженным. Я хотела обнять его, забыть на пять минут о войне, но упорный взгляд мадам Симон действовал мне на нервы. Сможем ли мы с Полем хоть когда-то остаться наедине?

Уже поднимаясь по закрученной лестнице, я слышала стук клавишей пишущей машинки профессора Коэн. На этот раз, как и всегда, уже на площадке ощущался чернильный запах ленты для машинки. Несмотря на всю свою меланхолию, я усмехнулась, когда профессор открыла дверь, – она была в смокинге.

– Что это значит? – спросила я.

– Я стараюсь проникнуть в ум своего героя, так что надела смокинг мужа.

– Помогает?

– Не уверена, но это очень весело.

Книжные полки за ее спиной заполнились почти наполовину. Битси, Маргарет, мисс Ридер, Борис и я приносили книги из собственных собраний, и то же самое делали друзья профессора. И стопка листов рядом с пишущей машинкой тоже подрастала.

– Что нового? – спросила она.

– Меня повысили, я теперь библиотекарь справочного отдела, – вздохнула я.

– Но ведь это же хорошо?

– Но прошлая сотрудница вернулась в Штаты. Я совсем не так хотела прокладывать путь наверх. Я бы предпочла навсегда остаться в зале периодики, лишь бы не терять коллег.

– Люди строят планы, а Бог смеется над ними, – сказала профессор Коэн. – Чашечку чая? И более подходящий наряд?

Мы болтали, сидя на диване с чашками на коленях: профессор – в смокинге, а я – с черным галстуком-бабочкой на шее. Я потрогала шелковую ткань. Мне стало немного лучше.

Еженедельные визиты к профессору Коэн были одной из великих радостей моей работы, моей жизни. Она даже позволила мне прочитать свою рукопись, часть действия происходила в нашей библиотеке. Текст был таким остроумным, проницательным, таким «профессорским»… Коэн стала моим любимым автором, соединив в себе все категории.

Париж

12 мая 1941 года

Месье инспектор!

Почему бы Вам не поискать прячущихся незаявленных евреев? Вот вам адрес профессора Коэн: дом 35 по рю Бланш. Она прежде преподавала так называемую литературу в Сорбонне. А теперь приглашает студентов к себе домой на лекции, так что может резвиться с коллегами и учениками, в основном с мужчинами. В ее-то возрасте!

Когда она отваживается выходить, вы можете заметить ее за километр – в этой пурпурной шали и с павлиньим пером в волосах. Спросите у этой еврейки свидетельство о крещении и паспорт – и увидите, что там отмечена ее религия. В то время когда добрые французы, мужчины и женщины, работают, мадам профессор сидит дома и читает книжечки.

Мой сигнал точен, так что теперь все зависит от вас.

Подпись: Тот, кому все известно

Глава 24. Одиль

В опустевшем дворе нашего дома маман морщилась, вытаскивая свои обожаемые папоротники из ящиков. Рядом с ней мы с Евгенией сеяли в землю семена моркови. Помогая маман, я чувствовала себя полезной, да и солнце казалось божественным.

– Мы могли бы в прошлом году посадить овощи… – Маман провела пальцами по беспомощным папоротникам, распластавшимся на булыжнике. – Но мне нравилось иметь что-то прекрасное…

– Кто мог знать, что оккупация затянется, – сказала Евгения.

– А если она никогда не кончится?

– Мы так же говорили о Великой войне. Но все хорошее приходит к концу, и все плохое тоже.

Маман прочитала нам письмо от своей кузины из провинции, та обещала прислать продукты. Дочитав, она сказала:

– Всю жизнь я стеснялась своих деревенских корней. Когда начальники папа́ и их жены приходили к нам на ужин, я всегда чувствовала себя… не такой, как парижские дамы. Жирная баранина рядом с копченой форелью.

– Ох, Гортензия! – Евгения сжала испачканную землей руку маман.

– Но теперь мои корни могут нас спасти.

– Спасение в виде морковки, – пошутила я.

– Ну зачем ты упомянула баранину? – пожаловалась Евгения. – Я теперь просто умираю с голоду!

Посмеиваясь, мы с ней отнесли ящики наверх и поставили на подоконники. Маман шла за нами, сжимая в руке молодые листья папоротника, изогнувшиеся, как вопросительные знаки.

– Полагаю, нам нужно позаботиться об ужине, – сказала Евгения. – Почему бы тебе не пригласить Поля?

– Он должен приходить сюда ради общества, а не ради еды. – Маман поставила листочки в стакан с водой. – Они снова пустят корни.

– На этот раз запеченные, – нахально заметила Евгения.

Когда мы поели, маман сделала вид, что наводит порядок на письменном столе, а мы с Полем сели на диван. Поскольку мы не могли разговаривать свободно, я показала ему страницу из «Эпохи невинности» Эдит Уортон, и наши тела почти соприкасались, пока мы читали. «Когда мы были разлучены и я с нетерпением ждал встречи, каждая мысль обжигала пылающим огнем. Но потом приходила ты, и это было намного больше того, что я помнил и чего хотел от тебя – куда больше часа или двух время от времени, с бессмысленной жаждой ожидания между ними».

В комнату ворвалась Евгения и потянула маман за руку:

– Ох, дай им немножко повеселиться.

– Когда они поженятся, то смогут веселиться столько, сколько им захочется, – ответила маман.

– А где твой отец? – спросил Поль, возвращая нас в русло общего разговора.

– Все еще на работе. Он приходит домой ночью, с кучей папок, но ничего нам не говорит. Но когда я вижу темные круги у него под глазами…

– Ты тревожишься обо всех других, а я тревожусь за тебя, – покачал головой Поль и добавил, что копил деньги весь год ради особого сюрприза.

– И что это такое?

– Завтра мы идем в кабаре.

– Кабаре! – задохнулась маман.

– Но там будет много людей, – успокоила ее Евгения.

Я обняла Поля за шею. Музыка! Шампанское! Никаких дуэний! Мы будем танцевать всю ночь, потому что из-за комендантского часа на улицу будет не выйти до рассвета.

– Это не разрешит наших проблем, – сказал Поль, – но мы будем свободны несколько часов.

На следующий вечер маман воткнула в мои волосы влажный листок папоротника, пока Поль оправлял на себе вельветовый костюм. В кабаре мы с ним понемножку попивали шампанское, пока грудастые танцовщицы в бюстгальтерах и коротких юбочках кружились на сцене, время от времени позволяя заглянуть дальше дозволенного. Но меня куда больше интересовала куриная грудка на тарелке. Нож и вилка дрогнули в моих руках. Я так давно не пробовала ничего подобного! Положив в рот кусочек, я вонзилась зубами во влажное мясо и провела языком по косточке. Не желая уронить на салфетку даже каплю соуса, я облизала пальцы. После ужина мы с Полем прижимались друг к другу среди других пар на танцевальной площадке.

При первых лучах солнца гуляки – сытые и сонные – потекли из кабаре. Мы с Полем брели по пустым улицам, мимо мэрии, где висели объявления о предстоящих бракосочетаниях. «Мадемуазель Анн Жослен из Парижа выходит замуж за месье Венсана де Сен-Фержё из Шоле».

– Странно видеть, что люди продолжают жениться, – вздохнула я, думая о Реми, который был так далеко, и о Битси, проводящей вечера в одиночестве.

– Жизнь продолжается. – Поль пристально посмотрел на меня.

Я подозревала, что если бы это зависело от него, то мы уже были бы женаты. Я потянула его в узкие извилистые улочки Монмартра. Когда взошло солнце, мы уселись на ступенях базилики Сакре-Кёр. Уютно устроившись в объятиях Поля, я наблюдала за тем, как плывут облака – оранжевые и розовые, словно цветы.

– Я с самого начала поняла, что ты не такой, как другие, – с довольным видом сказала я.

– Как это?

– Ты защищал Реми, и меня тоже, когда я захотела работать.

– Я рад, что ты независима. – Он прижал меня крепче. – Это немалое облегчение.

– Облегчение?

– Я заботился о своей матери с тех пор, как ушел отец.

– Но ты был так молод!

– В детстве я никогда не знал, в каком она будет состоянии, когда приду домой, – пьяной, рыдающей, полуголой с каким-то мужчиной… Позже мне пришлось бросить школу, чтобы начать работать. И бо́льшую часть того, что зарабатывал, я отправлял ей. Если честно, я понимаю, почему отец сбежал.

– Ох, Поль…

Он слегка отодвинул меня:

– Нам нужно идти.

– Давай еще поговорим.

– Я не хочу, чтобы твои родители беспокоились.

Всю дорогу до моего дома он держался отчужденно. Мне хотелось сократить дистанцию, которая нарастала между нами. На темной лестничной площадке я обняла его. Я чувствовала биение его сердца и наслаждалась ощущением его губ на моих губах, вкусом шампанского во рту… Мои руки блуждали по его телу, пока он целовал мои щеки, шею… Отдаваясь этой нежности, магии, творимой нами вместе, я хотела чувствовать его вокруг меня, внутри меня… Пора было написать новую главу в истории наших отношений.

Я ослабила его галстук:

– Давай…

– Ты уверена? – спросил он, но его ремень уже был расстегнут.

Я наслаждалась ощущением его движения под моими пальцами, наслаждалась звуками его тихих стонов, зная, что так же действую на него, как он на меня. Я позволила своей ноге скользнуть по его лодыжке, по его колену… Он подхватил мои ноги, прижал мое тело к своему. Мой язык встретился с его языком… Он завел мои ноги себе за талию. Кровь бешено колотилась в моих венах.

– Одиль, это ты? – Голос маман прозвучал приглушенно из-за двери.

Поль медленно опустил меня на пол. Дрожа от желания, я пошатнулась. Одной рукой он поддержал меня, а другой – дернул вниз подол моего платья. Все мое тело ныло. Я не хотела останавливаться. Страсть сделала меня безрассудной, и мне это нравилось.

Дверь квартиры распахнулась.

– Ты забыла ключи? – спросила маман.

– Придумай, как нам остаться наедине, – шепнула я Полю.

И потерла свои припухшие губы. Как же мы рисковали…

В библиотеке я повесила на крючок свой жакет, мурлыча, как пьяная, какую-то балладу. Мой живот был сыт, мое тело продолжало петь. Когда вошла Битси, окутанная плащом меланхолии, я тут же отрезвела.

Битси заметила мое состояние:

– Что случилось?

– Ничего.

Я не в силах была встретиться с ней взглядом.

– Что-то все же…

– С тех пор как уехал Реми, мне кажется несправедливым продолжать жить как обычно.

– А кто говорил, что жизнь вообще справедлива? – мягко произнесла Битси.

– Разве я могу позволить себе быть счастливой, когда он несчастен, когда ты несчастна?

– Надеюсь, вы с Полем не станете медлить со свадьбой.

Я посмотрела на нее:

– Он намекал на это…

– Твое счастье – не за счет Реми. Вы с Полем принадлежите друг другу.

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

Когда Битси повернулась, чтобы уйти в детский зал, мне показалось, что корона волос на ее голове превратилась в нимб.

Прежде чем я занялась делами, Борис вручил мне стопку книг для доставки. По дороге к профессору Коэн я проходила мимо цветочницы на углу улицы. Я подумала о том, что обычно, когда мы с профессором болтали о том о сем, она иногда бросала грустный взгляд на пустую цветочную вазу. И, надеясь взбодрить мадам Коэн, я купила букет.

Когда я протянула ей пурпурные гладиолусы, профессор вспыхнула радостью. Она выбрала в буфете подходящий кувшин и поставила в него цветы.

Я показала на пустую вазу:

– А почему вы не взяли ее?

– Я никогда ничего в нее не ставлю.

– Но почему?

– Когда мой третий муж впервые пригласил меня к своим родителям, это был бесконечный воскресный обед. Мне просто нужно было выйти из комнаты.

– Это мне очень даже понятно.

– Когда я вернулась, его мать критически высказывалась обо мне: «Она холодная. Слишком интеллектуальная. И старая – значит бесплодная». Прежде чем он успел ответить, я сказала им, что ухожу. На следующий день он явился ко мне в кабинет вот с этой вазой. И когда он сказал, что она напоминает ему обо мне, я ответила: «Холодная, твердая и пустая?»

– И что он сказал на это?

– Что она воплощение красоты. Полна жизни, но может вместить еще больше. Безупречная сама по себе.

Я начала понимать, почему профессор вышла за этого человека.

– Как дела в библиотеке? – спросила она.

И снова я услышала незаданный вопрос: «Знаете ли вы, что евреи больше не могут преподавать и я потеряла работу? Но им разве есть до этого дело?»

– Месье де Нерсиа и мистер Прайс-Джонс заглянут к вам сегодня днем.

– Вместе? – оживилась профессор. – Они помирились?

И в самом деле. На прошлой неделе, измученный безвыходным положением, француз попросил мисс Ридер стать посредником.

– Наша директриса весьма внушительна, – сказал мне мистер Прайс-Джонс. – Нам до нее далеко.

– Когда она что-то решительно заявляет, вся библиотека содрогается.

И снова читальный зал загудел от их споров:

– Соединенные Штаты вступят в войну!

– Американцы – изоляционисты. Они не будут вмешиваться.

Как мне не хватало их перебранок!

– Я рада, что вы помирились, – сказала я месье де Нерсиа, который остановился у моего стола, чтобы поздороваться.

– Ну, мне пришлось натянуть на себя его башмаки.

Я улыбнулась, услышав измененную идиому, потому что мы, французы, обычно говорим «пришлось влезть в его шкуру».

– Тяжело было сделать первый шаг? – спросила я.

– Было бы куда тяжелее потерять друга.

У стойки абонемента собралась очередь из нескольких читателей, и мне пришлось отвечать на вопросы, начиная с «Как мне приготовить мамалыгу?» до «Не попросите ли вы вон ту женщину разговаривать не так громко?». Когда подошел Поль, также вставший в очередь, у него тоже был вопрос:

– Сможешь ты уйти отсюда на обед?

Я невольно посмотрела в сторону детского зала. Мы с Полем можем быть вместе. Битси сказала так, а ее благословение значило для меня больше, чем благословение какого-нибудь священника.

В маленьком роскошном районе рядом с парком Монсо, известном множеством посольств, Поль привел меня в величественное здание из известняка.

– Куда мы идем? – спросила я, когда мы поднимались по мраморной лестнице.

– Увидишь, – усмехнулся он.

На втором этаже Поль отпер дверь апартаментов, даже более пышных, чем у Маргарет. Высокие окна здесь украшали бархатные портьеры. Хрустальные подвески люстр сверкали в лучах солнца.

– Кто здесь живет? – в благоговении шепнула я.

– Наверное, богатей, сбежавший в Свободную зону.

– А откуда у тебя ключи?

– Один мой приятель находится в такой же ситуации, как и мы. И он здесь встречается со своей подругой.

Так это апартаменты для романтических свиданий!

Поль уткнулся носом в мою шею.

– Я люблю тебя, – прошептал он. – Я все для тебя сделаю, абсолютно все.

Я хотела этого больше всего на свете, но и боялась. Боялась, что от этого все изменится, что будет больно. Боялась, что, если мы займемся любовью, это может связать нас навсегда, а может и не связать.

– Для меня это тоже в первый раз, – сказал Поль.

Глядя мне в глаза, он ждал моего ответа.

Я погладила его по щеке:

– Я этого хочу.

Его пальцы дрожали, когда он расстегивал на мне платье. Как это было божественно – обнажать мое тело! Как это было божественно – видеть Поля, не боящегося, что вдруг появится маман. Он погладил мои старенькие шелковые чулки:

– Que tu es belle…[23]

И потянул меня к дивану.

Я раздвинула ноги, и он медленно скользнул внутрь. Поначалу было больно, но, глядя на Поля, я была рада, что это именно он. Когда он двигался внутри меня, мои бедра сами приподнимались ему навстречу. И впервые мой ум перестал анализировать каждую мелочь.

Потом, прижавшись к его телу, я гадала, почему в книгах пропускают именно эту часть. Это воспринималось как нечто прекрасное, более того – как нечто правильное. Быть с Полем – это казалось восхитительным, и важным, и верным.

Когда он пошевелился, я подняла голову и осмотрелась вокруг. Мне стало интересно, куда приведет коридор. Обнаженная, я пошла по солнечным пятнам, согревавшим паркет. Поль следовал за мной. За первой дверью оказался кабинет с позолоченным письменным столом. Реми был бы в восторге от набора красивых автоматических ручек, которые мы увидели в верхнем ящике стола.

– Почему они не взяли с собой ценные вещи? – спросила я.

– Когда началась война, люди бежали в панике.

Я не хотела вспоминать те ужасные дни. Я вытащила Поля из этой комнаты, оставив там все вопросы. Дверь слева привела нас в розовый будуар, и мы залезли на кровать под пологом на четырех столбиках. Сначала мы осторожно потоптались на ней, с ноги на ногу, а потом принялись прыгать. Вверх и вниз, мы хихикали, как дети. Поль остановился первым, внезапно посерьезнев. Мне нравилось то, как он смотрел на меня, с таким восхищением в глазах…

Задыхаясь, я упала на кровать и забралась под одеяло, зная, что Поль последует за мной в этот пуховый рай. Его ноги переплелись с моими, и он прошептал, прижавшись лицом к моим спутанным волосам:

– Мы дома…

Покинув тепло постели, мы по скользкому паркету вернулись в гостиную, где валялась на полу наша одежда. Поль показал мне свои карманные часы:

– Нам нужно вернуться до того, как твоя сварливая читательница с огромными зубами не начала жаловаться на твое долгое отсутствие.

– Пообещай, что мы сможем вернуться, – сказала я закрывшейся за нами двери.

– Каждый день, если захочешь. – Поль поправил мои волосы.

Мы остановились перед библиотекой.

– Пойду, пожалуй, – нервно пробормотала я.

Мое тело чувствовало себя так, словно оно очень долго спало, а теперь полностью проснулось. Я замечала каждый вздох, каждый удар сердца. И гадала, заметят ли другие случившуюся со мной перемену.

Глава 25. Одиль

За столом абонемента никого не было. Как странно… Не похоже на Бориса – бросать свой пост. Я прошла в читальный зал, где неподвижно сидели наши обитатели. Никто не разговаривал, никто не читал. Я спросила мадам Симон, видела ли она Бориса. Она покачала головой, даже не потрудившись выбранить меня за то, что я вернулась с обеда на пять минут позже положенного.

Что-то было ужасно не так. Я промчалась через всю библиотеку. В справочном отделе – пусто, в детском зале – тоже. Кабинет мисс Ридер был заперт. В «Загробной жизни» – никого. Наконец я нашла в раздевалке Битси. Она съежилась в углу, прижав колени к груди.

Я присела рядом с ней:

– Что-то с Реми?

– Нет.

Она упорно смотрела на паркет.

– С твоим братом?

Наконец она посмотрела на меня, ее фиолетовые глаза повлажнели от печали.

– Мисс Ридер сообщила, что уезжает.

Это не могло быть правдой.

– Они с Борисом пошли выправлять дорожные документы, – добавила Битси.

– Почему она уезжает теперь, спустя столько времени? – спросила я.

– Нью-йоркские попечители прислали ей телеграмму с приказом немедленно покинуть Францию. Они думают, что вступление Америки в войну – это лишь вопрос времени, и боятся, что ее арестуют как вражескую союзницу.

Я села на пол рядом с ней. Я не могла представить себе жизни без нашей директрисы в соседней комнате, куда я могла заглянуть и попросить совета. Если бы не она, мы с Битси не стали бы подругами. Мисс Ридер дала мне шанс роста. Она не читала мне лекций. Она доверяла мне, предоставляя учиться на собственном опыте. Что бы я делала без нее?

Два дня спустя я помогала мисс Ридер собирать вещи. Хотя я понимала, что безопасность мисс Ридер важнее всего прочего и что все это лишь к лучшему, я двигалась медленно, желая удержать ее с нами как можно дольше. В ящике письменного стола красный блокнот с адресами был набит визитными карточками ее почитателей – от шведского посла до герцогини Виндзорской. Я сунула его в портфель директрисы.

– Что вы будете делать в Штатах? – спросила я.

– Обниму родных, выслушаю рассказы обо всем, что пропустила. Дальше я пока не загадывала. Может быть, буду работать в Библиотеке Конгресса или вступлю в Красный Крест.

– Мне хочется…

– Мне тоже хочется. Так больно уезжать. Я так горжусь нашей библиотекой и тем, что мы продолжаем работу. Но когда у тебя нет вестей из внешнего мира, даже от твоих собственных родных…

На ее глазах блеснули слезы, и она снова принялась укладывать свои личные вещи: любимые книги, принесенные ею из дома, первые издания с автографами, несколько томов на французском.

Среди них были Рильке, Колетт… А когда все книги окажутся сложенными в коробки, исчезнет и мисс Ридер. Наблюдать за тем, как она опустошает полки, было больно, и я отвернулась к письменному столу. В нижнем ящике лежали письма. Я знала, что не должна совать туда нос, во всяком случае прямо при мисс Ридер, но не смогла устоять, увидев ее четкий почерк. Это было письмо к маме и папе.

Невозможно загадывать больше чем на день вперед, а потому не знаю, что таит в себе будущее. Но меня не оставляет чувство, что наша библиотека будет жить всегда. Мы делаем хорошее дело, особенно учитывая все препятствия. Нелегко приходится, если до того, как пойти на работу, надо постоять в очереди за продуктами. Когда абсолютно все чрезвычайно трудно достать, включая одежду, обувь, медикаменты и так далее. Нет тепла и нет горячей воды, и все стало таким дорогим. Вид очередей вызывает боль в сердце. Нет мыла, нет чая, нет ничего. Железная петля сжимается, хотя и очень вежливо, но трудно… ох, очень трудно…

Но физические трудности кажутся мелкими, когда сравниваешь их с душевными. Мы в библиотеке живем как все, но иногда это касается нас ближе, если происходит в нашем собственном здании, в нашем собственном коллективе. Надеюсь когда-нибудь рассказать вам об этом.

С любовью,

Дороти

Это послание напомнило мне о тех, которые я писала Реми. Они были полны неприятной правды об оккупации, и я прятала эти листки в старые томики классиков на нижней полке. Я хотела уберечь брата, как и мисс Ридер хотела защитить своих родителей. Мы слишком многого не могли сказать.

– Было замечательно работать с вами, – сказала она.

– Правда?

– Только пообещайте, что будете сначала думать, а потом говорить. Вы, может, и выучили наизусть классификацию Дьюи, но, если не научитесь придерживать язычок, знания пропадут зря. Слова обладают силой. Особенно теперь, в такие опасные времена.

– Обещаю.

Когда мы закончили укладку, остался лишь листок с номером телефона доктора Фукса.

– Он говорил, что мы можем звонить ему в любое время, днем или ночью. Надеюсь, вам это никогда не понадобится.

На прощальной вечеринке слуги графини предлагали всем бокалы вина, но мои постоянные читатели не готовы были к расставанию.

– А кто теперь займет место директрисы? – спросил мистер Прайс-Джонс.

– Наша Одиль, – предположил месье де Нерсиа.

– Она слишком молода. – Вставные зубы мадам Симон щелкнули. – Совет попечителей никогда этого не допустит.

– Возможно, они предложат место Борису? – сказал мистер Прайс-Джонс.

– Русский во главе Американской библиотеки? – фыркнула мадам Симон. – Будьте реалистами. Библиотека закроется.

– Давайте послушаем тост, – вмешалась графиня, пока настроение у всех не стало еще хуже.

Мы подняли бокалы.

Хотя мисс Ридер ужасно исхудала, ее улыбка была сияющей.

– Скажу всем: это было честью для меня. Никакими словами не выразить мою преданность, глубокую привязанность и высочайшее уважение ко всем вам…

– Пусть вам вспоминаются только самые светлые дни, – сказал Борис, преподнося ей наш подарок – стеклянный шар с заснеженной Эйфелевой башней.

Когда мисс Ридер встряхнула шар, внутри закружились крошечные кусочки золотой фольги.

Отойдя в сторонку, мы с Маргарет и Битси наблюдали за тем, как с директрисой прощаются читатели. Маргарет дергала свой жемчуг. Она не могла связаться со своими родными в Лондоне и не знала, как они пережили массированные бомбардировки. Битси прижимала к груди томик Эмили Дикинсон. Теперь, когда в ее квартиру вселили немецкого солдата, она даже дома не могла скрыться от войны.

Назавтра мисс Ридер должна была отправиться из оккупированной зоны, пересечь Свободную зону и добраться до Испании, потом до Португалии, откуда океанский лайнер увезет ее обратно в Америку. Я думала о Реми, о брате Битси Жюльене, о других военнопленных. И о веселой мисс Уэдд, чьим преступлением было то, что она родилась британкой. И о нашей канадке, строгой миссис Тернбулл, о Хелен-и-Питере, а теперь еще о мисс Ридер… 823. И никого не осталось.

Глава 26. Лили

Фройд, Монтана, август 1986 года

Каждый раз, когда я рассматривала книжные полки Одиль, разные книги что-то говорили мне. Иногда кивало название, напечатанное яркими буквами, в другой раз какой-нибудь толстый том кричал, что его нужно прочесть. В этот день Эмили Дикинсон окликнула меня по имени. Маме нравилось одно из ее стихотворений. Я помнила одну строчку: «„Надежда“ – нечто с перьями – на жердочке в душе». Внутри тонкой книжки под штампом «Американская библиотека в Париже, 1920 год» на экслибрисе были изображены восходящее над открытой книгой солнце и широкий, как мир, горизонт. Книга лежала на винтовке, почти скрывая ее, – «Знание побеждает насилие». Когда я перелистывала страницы, из книги вылетела черно-белая фотография и упала на пол.

Одиль, ходившая забрать почту и только что вернувшаяся, подняла ее:

– Это маман, папа́, Реми и я.

На лице ее отца главными были усы, придававшие ему суровый вид. А мать стояла практически за его спиной, и я подумала, не была ли она слишком застенчива. Одиль и ее матушка одеты в платья, мужчины – в костюмы.

– Ваш отец был промышленником?

– Нет, полицейским комиссаром.

– А он знал, что вы стащили библиотечную книгу? – усмехнулась я.

Одиль не улыбнулась в ответ:

– Он знает, что я воровка.

Я умирала от желания узнать, что она имела в виду, но, как только собралась спросить, зазвонил телефон. Я поняла, что это Элеонор, еще до того, как услышала пронзительное:

– Лили там? Мне определенно нужна помощь…

– Похоже, французского на сегодня достаточно, – решила я.

Вкладывая фотографию обратно в книгу, я заметила, что там есть и другие, и мне захотелось остаться здесь.

– Что, у малыша по-прежнему колики?

– Mais oui[24].

Уже два месяца никто не мог спать. Хуже того, младенец не желал сосать. Медсестра сказала, что чем напряженнее будет Элеонор, тем дольше Бенджи понадобится времени, чтобы взять грудь. Поскольку папа постоянно был на работе, я заботилась об Элеонор, поглаживала ее по спине, как гладила Джо, когда у него была отрыжка.

Обоим мальчикам, разница в возрасте которых была меньше года, подкладывали под эластичные штанишки матерчатые салфетки. Элеонор показала мне, как их менять, потом выбрасывать какашки в туалет, прежде чем отправлять салфетки в стирку. Не знаю, почему она настаивала на использовании тканых прокладок, когда все другие предпочитали одноразовые. Может, думала, что больше работы означает больше любви?

Я нашла Элеонор в кухне, где было девяносто градусов по Фаренгейту. Пот заливал ее лицо, на руках у нее скулил Бенджи.

– Ну почему он не умолкает? Чем я виновата? – хныкала Элеонор.

Она плакала почти столько же, сколько малыш.

– Ты ела сегодня?

Я принюхалась, выясняя, не пора ли менять прокладку. От ребенка пахло хорошо. А от Элеонор – нет.

– А душ принимала?

Элеонор вытаращила глаза, как будто я заговорила на фарси.

Одной рукой я придвинула к ней тарелку с омлетом, а другой – подхватила Бенджи. Элеонор занялась едой, а я вытерла малышу нос нагрудничком.

Когда папа вернулся домой, он сделал все, что мог. Включил вентилятор и направил его на Элеонор. Выслушав ее жалобы, позвонил бабуле Перл, и та приехала на следующий день.

– Вонь тут – до самых небес, – заявила она, водружая на кухонную стойку коробку, набитую детскими бутылочками и резиновыми сосками.

– Кормить из бутылочки? Нет! – запротестовала Элеонор. – Что люди-то скажут?

Бабуля велела Элеонор пойти отдохнуть. Я спрятала улыбку за книгой. Когда бабуля Перл велит вам отдохнуть, она желает от вас избавиться. Подвязав туже пояс грязного розового халата, Элеонор потащилась в гостиную. Бабушка Перл приготовила смесь, надела на бутылочку соску. Промаршировав в гостиную, она сунула бутылочку Элеонор:

– А теперь накорми этого ребенка!

– Но Бренда кормила грудью!

– Хватит сравнивать себя с призраками!

– Мама!

Элеонор показала на меня.

Disparaître означает «стать невидимой», «исчезнуть». Я закуталась во французский, как в шаль, и отправилась повидать Одиль, которая копалась в своем садике. Она встала и вытерла руки о рабочий халат:

– Bonjour, ma belle. Comment ça va?[25]

Она была единственной из взрослых, кто спрашивал меня, как мои дела. Остальные спрашивали о моих братьях.

– Как сказать «призрак»?

– Le fantôme.

– А как насчет «грустный»?

Я уже заучивала это слово какое-то время назад, но теперь оно снова мне понадобилось.

– Triste. – Одиль обняла меня. – Завтра начинаются занятия в школе?

– Да. Мы с Мэри Луизой записались на одни и те же занятия.

– Это счастье – проводить время с лучшей подругой. Я даже выразить не могу, как скучаю по своей.

Она положила выкопанный из земли лук-порей в корзинку. И выражение ее лица было triste.

– Есть время для урока французского? – произнесли мы одновременно.

Аэропорт, un aéroport. Самолет, un avion. Иллюминатор, un hublot. Стюардесса, une hôtesse de l’air. Воздушная хозяйка. Сидя бок о бок за нашим «письменным столом», то есть за кухонным столом Одиль, я слушала и записывала слова. Обычно мы учили повседневные слова, вроде «тротуара», «здания», «стула»…

– Почему вы учите меня словарю путешествий?

– Потому что, ma grande, я хочу, чтобы ты летала.

Во время обеда, когда Элеонор ставила на стол мясной рулет, бабушка Перл не отставала от нее, продолжая клевать ее, как курица зерно:

– Мир не прекратит существование, если ты отдохнешь. У тебя что, всего одна блузка? Когда ты в последний раз мыла голову? Где твоя гордость?

Элеонор хлопнула на стол супницу:

– Ма-а-ма!

В такие моменты я вспоминала, что Элеонор всего на десять лет старше меня.

– И где все твои подруги? – продолжала бабушка Перл. – Почему они не помогают?

– Лили говорит, что Бренда со всем справлялась сама.

– Да как она может помнить?

Элеонор повернулась к матери:

– Лили не станет врать!

– Вообще-то… – Я почувствовала, что краснею.

– Я этого и не говорила, – быстро возразила бабушка Перл. – Но заявляю тебе, что женщина с тремя детьми нуждается в помощи.

– Я могу и сама справиться.

Элеонор надулась, как сестра Мэри Луизы, Энджел.

Папа, как обычно, вернулся с работы за две минуты до обеда. Мы ели в молчании, если не считать плача Бенджи. Элеонор даже молитву не прочитала.

Когда они с бабушкой Перл купали мальчиков, я помыла посуду, собрала игрушки и стала считать часы до начала школьных занятий.

В течение недели бабушка Перл готовила еду и объясняла Элеонор, что покупная еда для младенцев никого пока не убила. И прежде, чем сесть в «бьюик», она сказала Элеонор:

– Ты слишком многое взваливаешь на Лили. Разве никто больше не может помочь? Как насчет той милой Одиль?

Элеонор скрестила руки на груди:

– Я могу все делать сама. А кроме того, Лили – моя семья.

Она считала меня своей семьей? Помощь по дому вдруг перестала казаться чем-то вроде самопожертвования. Но все равно я буквально слышала голос Мэри Луизы, словно она стояла рядом со мной: «Элеонор превращает тебя в рабыню! Разве так обращаются с настоящей дочерью?»

На уроке географии мы узнали о Китае, где правительство заявляет семейным парам, что они могут иметь только одного ребенка. При виде того, как выматывается Элеонор, мне это не казалось плохой политикой.

– Девочки ни во что не ставятся в Китае. Родители хотят мальчиков, которые могут работать в поле, – тарахтела мисс Уайт, каким-то образом не замечая того, что в наших сельскохозяйственных общинах царят точно такие же взгляды.

– Ты замечаешь, что о коммунистических странах говорят только плохое? – шепнула Мэри Луиза.

– Ну да, как будто Фройд лучше всех.

В Китае я тоже была бы ничем. Родись я мальчиком, папа уже позволил бы мне водить машину. Я бы уже ее водила. Я бы уже могла… Когда учительница иссякла, я на минутку опустила голову на стол, он был прохладным под моей щекой. Моим домом был Китай. Я воображала, что принимаю ванну, воображала, как мой отец и Элеонор сжимают мои плечи и удерживают мое тело под водой, воображала, как жизнь покидает меня…

– Лил? – Мэри Луиза похлопала меня по спине.

Я проснулась. Все уже выходили за дверь.

– Ты что, не слышала звонок?

Зевнув, я прикрыла рот ладонью и почувствовала, как на подбородок скользнула капля слюны.

– Распускает нюни из-за Робби, – уходя, бросила Тиффани Иверс.

«Пожалуйста, Господи, пусть он ничего не заметит!» – взмолилась я.

– Не обращай на нее внимания, – сказала Мэри Луиза. – Хочешь зайти ко мне?

– Элеонор нужна нянька.

– А как насчет пятницы? Проведем вечер как обычно.

Мне этого хотелось. Очень хотелось.

– Не могу.

Я потащилась домой, где нужно было менять пеленки и где по линолеуму были разбросаны, словно мины, игрушки-неваляшки. Bien sûr[26], Бенджи визжал. Элеонор, сидя у кухонного стола в заношенной блузке, которую она не снимала всю неделю, качала Бенджи на коленях, а Джо скулил у ее ног. Я обняла его, а потом набросилась на грязные тарелки, скучавшие на кухонной стойке.

– Ты не обязана… – вяло запротестовала Элеонор.

Лили – моя семья. Я простерилизовала то, что нуждалось в стерилизации. Качала Бенджи, пока он не задремал. Но даже во сне он недовольно шмыгал носом. Отдав его Элеонор, я убежала к Одиль для короткого урока.

Боже, как мне нравилось спокойствие в ее доме!.. Никакого детского плача. Ничто не валяется где попало. Газеты сложены в корзинку рядом с креслом Одиль. Наши книги расставлены по десятичной системе Одиль – Лили. Маленькие фотографии в рамках – ее муж и сын…

– Расскажите о мистере Густафсоне.

– О Баке? – Она прищурилась, как будто давно о нем не думала и не была уверена, кого я имела в виду. – Настоящий мужчина. Красив грубоватой красотой, с вечной щетиной на красных щеках… Он любил охоту, почему его и прозвали Бак Олень. Первого своего оленя, самца с рогами в шесть отростков, он подстрелил, когда ему было десять лет. И облезшая голова этого несчастного животного была первым поводом для наших ссор. Бак хотел, чтобы голова висела над камином, я вообще не желала видеть ее поблизости.

– И кто победил?

– Ну, моя дорогая, это был первый урок, который я усвоила как молодая жена. – Одиль встала из-за стола и отошла к раковине. – Иногда, выигрывая, ты проигрываешь. Я избавилась от этого чучела – отдала его старьевщику, пока Бак был на работе. Но он очень долго злился.

– Ох…

– И вправду «ох».

Стоя спиной ко мне, она ставила в буфет тарелки.

– А что вам нравилось делать вместе?

– Мы растили нашего сына.

– А когда он вырос?

– У нас с Баком было мало общего. – Одиль повернулась ко мне. – Он любил ходить на футбол, я предпочитала читать. Но нам обоим нравились прогулки. Он был романтиком. Всегда открывал передо мной дверь, держал меня за руку. Иногда мы в полночь отправлялись в парк и качались там на качелях, как дети.

Одиль никогда не рассказывала так много о своей жизни, и я замерла, надеясь на продолжение.

– Когда он умер, я отдала большинство его вещей на благотворительность – инструменты, грузовик… Но я сохранила винтовку. Мне нужно было, чтобы у меня осталось нечто важное для него.

Зазвонил телефон. Снова Элеонор. Я отправилась домой. После приготовления обеда и уборки я упала на кровать прямо в джинсах, слишком уставшая, чтобы заниматься. Но кое-что из урока Одиль я усвоила: любить – значит принимать кого-то целиком, даже то в человеке, что вам не очень нравится или непонятно.

Когда Элеонор вернулась домой с осеннего родительского собрания, она громко хлопнула задней дверью.

– Лили? – закричала она. – Ты где?

В гостиной, смотрю за мальчиками, где еще мне быть? Джо дергал меня за волосы, лежа на одеяльце, которое я связала для него. Бенджи впервые заметил, что у него на ножках есть пальцы.

Элеонор быстро вошла в комнату:

– Мисс Уайт сказала, что ты заснула в классе. Она дала понять, что каким-то образом виновата в этом я. Но я не плохая мать! Почему бы тебе не приготовить обед, пока я буду кормить Бенджи?

Элеонор стала снимать блузку, подняв ее над обвисшим животом. Я сбежала на кухню, пока она не расстегнула бюстгальтер и не обнажила растрескавшиеся соски. Я их один раз уже видела, – этого было достаточно. Мне хотелось, чтобы Элеонор не так сильно мне доверяла. Хотелось, чтобы она вернулась к занятиям аэробикой под музыку и болтовне с Одиль, но она почти все время тратила на то, чтобы самостоятельно готовить еду для малышей и рыдать над раковиной.

– Вы мать, но вы еще и женщина, – твердила ей Одиль.

Мне казалось, что Элеонор просто отказалась от той женщины, какой была прежде.

Мало-помалу я перестала выполнять домашние задания и проводить время с Мэри Луизой. Даже французским перестала заниматься. Элеонор нуждалась во мне. Иногда она просто сидела и таращилась в стену.

– Разве тебе не хочется подержать Бенджи? – спрашивала я. Или говорила: – Смотри, Элеонор, у Джо зубик показался!

Но она могла лишь кивнуть в ответ.

Получив табель успеваемости, я осознала, насколько все ухудшилось. Математика – «С». Английский – «В». Естественные науки – «С». История – «С».

«Что происходит?» – написал мистер Мориарти красными чернилами.

Я потащилась домой, в страхе, что и я, как Элеонор, перестала быть прежней собой.

– Лили? – окликнула меня со своего крыльца Одиль, но я не остановилась. – Лили, что случилось? Она затащила меня к себе и забрала мой табель. – О-ля-ля! – воскликнула Одиль.

– Мне надо идти, Элеонор нуждается в помощи.

В воздухе сладко пахло шоколадом. Одиль предложила мне печенье. Я пристроилась на ее кушетке и стала уплетать его, даже не чувствуя вкуса и осыпая себя крошками.

Одиль грустно наблюдала за мной:

– Что происходит у вас дома?

– Rien. Ничего. – Я не хотела жаловаться.

– Ты должна постоять за себя.

– А вы не можете поговорить с ними? – спросила я.

– По большому счету это не поможет. Ты должна освоить искусство переговоров.

– Как будто они станут меня слушать! – фыркнула я.

– Поговори с ними.

– У Элеонор работы невпроворот.

– Объясни отцу, что ты чувствуешь.

– Ему все равно.

– Заставь его задуматься.

– Как?

– Чего он хочет? – спросила Одиль.

Я подумала над ее вопросом.

– Чтобы его оставили в покое.

– А чего он хочет для тебя?

Мама хотела, чтобы я поступила в колледж. Она сама почти поступила, но вместо этого вышла замуж. Если папа и хотел чего-то для меня, я об этом не знала. И у меня не было возможности выяснить, по крайней мере дома, где Элеонор и мальчики полностью поглощали его внимание.

– Наверное… я могла бы пойти к нему на работу… Но он может разозлиться.

– А может, и нет. Ты должна попытаться.

На следующее утро я оделась так же тщательно, как перед походом в церковь. Что я могла сказать папе? До банка было восемь кварталов, и я практически бежала, надеясь, что никто не сделает мне выговора за пропуск уроков. Когда мистер Иверс увидел, как я расхаживаю перед кабинетом папы, он вытаращил глаза и сказал, что, должно быть, у меня неотложное дело, раз уж я жду приема у собственного отца.

Когда папа вышел, он выглядел смущенным.

– Почему ты не в школе? – Потом вдруг испугался. – Что-то случилось с мальчиками?

Ну конечно. Мальчики.

– Лили пришла для разговора отца с дочерью, – усмехнулся его босс.

Но папа не засмеялся. Растерянный, он втащил меня в кабинет и усадил в кресло:

– Лучше, если у тебя действительно важное дело. – Он положил руки на свой огромный письменный стол.

– Я… я…

– Ну? В чем дело?

Его гнев облегчил мне задачу.

– Я перестала учить французский, и встречаться с Мэри Луизой, и делать домашние задания, и читать. Меня тошнит от грязных пеленок!

– Элли нужна твоя помощь.

– Разве только я одна вижу, что она лишь тем и занимается, что плачет? Ей нужно гораздо больше, чем я могу ей дать.

– С ней все будет в порядке.

– Ей, пожалуй, нужен психотерапевт.

– Психотерапевты для сумасшедших.

– Для людей в депрессии.

– Ты должна больше помогать.

– А как насчет тебя? Это же твои дети!

– Я работаю здесь.

– А тебе нужно работать дома. – Я бросила на стол свой табель. – Даже когда умерла мама, у меня были хорошие оценки. Может, тебе и нравится превращать меня в няньку, но это не то, чего хотела бы мама.

Он резко отдернул назад голову, как будто мои слова ударили его.

– Я рада помогать. И помогаю. Но я хочу учить французский. Я хочу поступить в колледж.

Он показал на дверь, словно я была простым посетителем, которому ни в коем случае нельзя давать ссуду.

– Я отвезу тебя в школу.

Мы так и не поговорили. Я уставилась в окно, желая, чтобы это был иллюминатор в самолете и чтобы Одиль оказалась права и я однажды улетела отсюда.

Папа всегда возвращался домой без десяти шесть, как раз перед обедом. И тут он в первый раз опоздал. Элеонор спросила, хочу ли я есть, но, поскольку сама она есть не собиралась, я сказала, что не хочу. Мы оставили на плите жареное мясо. В столовой Джо прыгал на моих коленях, а Элеонор держала Бенджи, который, как по волшебству, вдруг перестал плакать. Обычно мы купали мальчиков ровно в семь вечера, но на этот раз мы просто ждали папу. И в этот краткий миг тишины Элеонор задала мне вопрос, который всегда задавала папе:

– Как прошел день, дорогая?

– Я ходила в банк.

– В банк? – повторила она, совершенно растерявшись, как будто забыла, что во Фройде имеется таковой.

– Мне нужно было…

А что мне было нужно? Элеонор пристально смотрела на меня, прислушиваясь, как никогда прежде.

– Мне нужно было поговорить с папой. О колледже.

Она как-то странно рассмеялась и сказала:

– Хотя бы одна из нас оказалась достаточно храброй, чтобы высказать, чего хочет.

Я принюхалась:

– Чуешь дым?

Элеонор сунула мне Бенджи и умчалась в кухню. Я поспешила за ней, прижимая Бенджи к боку, Джо цеплялся за мою ногу. Над плитой клубился дым.

– Что я натворила! – скулила Элеонор, хватая обгоревшую сковороду.

Пришел папа, с портфелем в руке. И хотя было всего восемь, в каком-нибудь другом месте могло показаться, что наступила полночь.

– Ты даже позвонить не мог, предупредить, что задержишься?! – крикнула Элеонор и швырнула в него кусок сгоревшего мяса.

Он закрылся портфелем и пригнулся. Кусок ударился о стену и упал на пол, скользнул и остановился у ноги папы.

Я гордилась Элеонор.

– Ты все дела на меня бросил! – заявила она.

Я утащила братьев в детскую.

– Тебя никогда нет дома! – не умолкала Элеонор. – Где ты вообще? Где-то с Брендой или здесь, со мной?

Бренда. Никто больше не произносил ее имени…

– Ох, мама… – прошептала я. – Как мне тебя не хватает!

– Ты потему глустная? – спросил Джо.

Я погладила его по голове, по мягким, как цыплячий пух, волосам.

Мой отец бормотал что-то, но Элеонор его не слушала.

– Что значит – я откусила больше, чем могу проглотить?! – кричала она. – Когда я купила одноразовые пеленки, ты сказал, что она пользовалась матерчатыми. Мне никогда не сравниться со святой Брендой!

– Тогда просто не было ничего другого! – закричал в ответ отец. – Я не говорил, что ты должна пользоваться ткаными пеленками! Я просто вспоминал, что все было по-другому! И незачем все делать самой! Люди готовы тебе помочь! И хватит отталкивать их!

Молчание.

– Мне хочется, чтобы мне помогал ты…

Когда я сообщила Одиль, что папа решил брать выходные по субботам, чтобы заботиться о мальчиках, и что Элеонор купила целый грузовик памперсов, она сказала:

– Видишь, как важно постоять за себя? Это не всегда решение проблемы, но если не попробуешь, то и не узнаешь.

– Я не уверена, что дело в моем походе к папе на работу.

Я рассказала об Элеонор и сгоревшем мясе.

Одиль хлопнула в ладоши:

– Похоже, ты вдохновила Элеонор на то, чтобы она высказалась! Браво!

Теперь у нас с Одиль было время, когда нас никто не перебивал, и я снова нашла ту книгу с фотографиями. Сидя на диване, мы рассматривали снимки ее родных.

– Как я по ним тоскую, – взглянув на следующую фотографию, произнесла она.

На фото была темноволосая красавица в платье в горошек. Одиль просияла, словно неожиданно встретила друга:

– Это мисс Ридер. Она была моей начальницей в библиотеке и человеком, которым я больше всего восхищалась.

На следующем снимке красовалась леди в шляпке-тюрбане, она разговаривала с офицером в очках в тонкой оправе, со свастикой на нарукавной повязке.

– Нет пользы размышлять о прошлом, – сказала Одиль, и на этот раз ее тон был каменным, как и ее лицо.

Она сунула снимок обратно в книгу.

Почему у нее сохранилась фотография какого-то нациста?

– Вы были знакомы с нацистами?

– Доктор Фукс приходил в нашу библиотеку.

Когда я представляла себе нацистов, они убивали людей в концентрационных лагерях, а не выбирали книги. И казалось неслыханным то, что Одиль знала его имя.

– Париж был оккупирован, – пояснила Одиль. – Мы не могли избежать встречи с ними, но не все и хотели этого. А этот был, как говорили немцы, «защитником библиотек».

– Так он спасал книги?

– Все не так просто.

Я подумала о том, чему меня учили в школе.

– Моя учительница истории говорила, что европейцы должны знать о лагерях. Что это обязательно.

– Я узнала о них уже после войны. А в то время моя семья просто пыталась выжить. Я тревожилась за англоязычных друзей и коллег, которых арестовали как вражеских союзников. Но хотя евреев изгнали из библиотек, мне никогда и в голову не приходило, что их тоже арестуют, а многих и убьют.

Одиль надолго замолчала.

– Вы сердитесь на меня за расспросы?

– Mais non. Да нет. Извини, я просто ушла в воспоминания. Во время войны мы, библиотекари, доставляли книги нашим друзьям-евреям. А гестапо даже расстреляло одного из моих коллег.

Расстрелять библиотекаря? Разве это не то же самое, что убить какого-нибудь врача?

– Они что, убили мисс Ридер?

– Она к тому времени уже уехала. Нацисты арестовали нескольких библиотекарей, включая директора Национальной библиотеки. Мы боялись, что мисс Ридер может стать следующей. Я ужасно горевала, когда она уехала. Но прощания – это часть нашей жизни. Потери неизбежны.

Я сожалела о том, что стала рыться в фотографиях. Они погрузили Одиль в глубокую печаль. Но она нежно погладила меня по щеке и сказала:

– Но иногда, впрочем, перемены рождают что-то хорошее.

Париж

1 декабря 1941 года

Месье инспектор!

Я пишу, чтобы сообщить: Американская библиотека приютила больше врагов, чем какой-нибудь лагерь для интернированных лиц. Начать с того, что там есть американская выскочка Клара де Шамбре. Она проводит в библиотеке больше времени, чем дома, как положено хорошей жене. Она тратит свои дни на хлопоты о пожертвованиях от всяких высокопоставленных приятелей, чтобы поддержать библиотеку. Сомневаюсь, что она декларирует эти доходы.

Она не любит немцев (называет их варварами) и насмехается над их правилами. Но то, что она графиня, не означает, что ей не нужно следовать предписаниями. Я уверен, она тайком носит книги читателям-евреям. Кто знает, на что еще она способна? Это весьма скользкая особа.

Зайдите туда и убедитесь сами. Сразу поймете, что графиня считает себя выше закона.

Подписано: Тот, кому все известно

Глава 27. Одиль

Париж, декабрь 1941 года

Клара де Шамбре, наша новая директриса, помогала основывать Американскую библиотеку в Париже в 1920 году. Вместе с Эдит Уортон и Энн Морган она стала одной из первых попечителей. Графиня не только написала несколько работ о Шекспире, но и перевела его пьесы на французский. У нее был тот же издатель, что и у Хемингуэя. А недавно, в эти последние месяцы, она постоянно искала пожертвователей, чтобы покрыть расходы библиотеки – от угля до заработной платы, и постоянно писала письма, чтобы уберечь от нацистских властей Бориса и сторожа, которых могли отправить на работы в Германию как часть плана «очистки». А я тревожилась, что ее могут арестовать как заметную иностранку.

У стола абонемента я поделилась своими страхами с Борисом и Маргарет, когда Борис выдавал мадам Симон очередной журнал «Харперс базар». Он сказал, что Клара вышла за графа Альдебера де Шамбре, французского генерала, еще в 1901 году. У нее было двойное гражданство, так что она не могла считаться союзницей врага.

И как раз в этот момент в зал ворвался месье де Нерсиа, а за ним спешил мистер Прайс-Джонс.

– Японские камикадзе ударили по Перл-Харбору! – закричал месье.

Мы столпились вокруг него.

– Что еще за камикадзе? – спросила Маргарет. – И где этот Перл-Харбор?

– Японцы атаковали американскую военную базу, – перевел для нее мистер Прайс-Джонс.

– Значит ли это, что Соединенные Штаты начнут воевать?

У меня на миг вспыхнула надежда, что Германию скоро разобьют.

– Мы думаем – да, – кивнул месье де Нерсиа.

– Американцы уничтожат нацистов! – воскликнула я.

– Вряд ли они окажутся хуже французской армии, – заметила Маргарет.

Я вскинула голову. Да как Маргарет смеет критиковать солдат вроде Реми, когда сама одной из первых сбежала из Парижа?!

– Британские силы определенно поспешили отступить на свой островок.

Мы с Маргарет уставились друг на друга, и я ждала, что она возьмет свои слова назад.

– Нам не стоит рассуждать о политике, – наконец произнесла она.

Маргарет протянула мне оливковую ветвь мира, но не извинения. Я постаралась не злиться. Она не хотела выглядеть бестактной. Боясь сказать что-нибудь такое, о чем потом пожалею, я поспешила к пишущей машинке в задней комнате в надежде, что работа над бюллетенем меня отвлечет. До оккупации я бы сделала пятьсот копий на нашем множительном аппарате, но при почти полном отсутствии бумаги я теперь вывешивала на доску объявлений лишь один-единственный экземпляр.

Мистер Прайс-Джонс сбежал следом за мной и сел рядом:

– Вы так стучите, что вас слышно в читальном зале.

Я показала на ленту в машинке:

– Она такая старая, что буквы становятся все бледнее и бледнее.

– А я подумал, что вы, возможно, работой изгоняете гнев. То, что Маргарет сказала о французской армии, было не слишком учтиво.

– Она, конечно, ничего такого не имела в виду, но это задевает. – Я прикрыла пальцами клавиши «р», «е», «м», «и». – Я так скучаю по своему брату… и знаю, что он хорошо сражался.

– И Маргарет тоже это знает. Просто она иногда говорит не подумав.

– Все мы так делаем. – Мне необходимо было какое-то интервью для ежемесячного бюллетеня. – А что вы любите читать? Какие книги цените больше всего?

– Честно?

Я слегка наклонилась к нему. Может, он сейчас признается, что читает скандальные романы?

– Всего лишь на прошлой неделе я избавился от всего моего собрания.

– Что?!

Отказываться от книг – все равно что отказываться от воздуха!

– Я уже отдал должное Софоклу и Аристотелю, Мелвиллу и Готорну – книгам, подаренным мне университетом и моими коллегами. Я достаточно времени провел в прошлом. Теперь я хочу жить в настоящем. Скотт Фицджеральд, Нэнси Митфорд, Лэнгстон Хьюз.

– А с вашими книгами вы что сделали?

– Когда я услышал, что все собрание профессора Коэн разграбили, я уложил свои книги в коробки и отдал ей. Кража книг – все равно что осквернение могил.

И хотя мистер Прайс-Джонс дал понять, что был доволен, отдав то, что собирал всю свою жизнь, я почувствовала, что причина тут в другом. Он расстался со своими книгами, потому что профессора вынудили расстаться с ее библиотекой. Я напомнила себе, что есть люди, у которых проблемы серьезнее и болезненнее моих.

Но все равно продолжала дуться на Маргарет.

KRIEGSGEFANGENENPOST

12 декабря 1941 года

Дорогая Одиль!

Знаешь, как я догадываюсь, что ты не обо всем мне пишешь? Ты давным-давно не жаловалась на папа́, и ты почти не упоминаешь о Поле. Возможно, тебе кажется, что ты не можешь писать о нем, потому что со мной рядом нет Битси. Но ты ошибаешься. Мне как раз хочется узнать о том, как взрывается папа́ и как сплетничает маман. Мне хочется знать о том, что ты влюблена. Расскажи, что ты на самом деле чувствуешь, не думай о том, будет ли мне это тяжело. Твоя честность нужна мне так же, как твоя любовь. Обладать лишь частью тебя, ощущать цензуру в каждом предложении просто убийственно. Мы не вместе, но мы не должны отдаляться. Битси тоже колеблется в своих письмах. Да и я. Мне хочется оградить тебя. Я не хочу, чтобы ты знала. И я хочу, чтобы ты знала.

Здесь очень тяжело. Мы голодны, мы устали. Наши головы склонены, наша одежда истрепана. Мы тоскуем по дому. Мы боимся, что наши возлюбленные нас забудут. Мы плачем, когда думаем, что никто этого не услышит. Но что нас беспокоит больше всего, так это слово «пленники», оно ассоциируется с «преступниками». Но мы только сражались за свои убеждения и свою страну. А теперь по периферии нашего зрения всегда висит колючая проволока.

Люблю тебя,

Реми

20 декабря 1941 года

Милый Реми!

Я постараюсь ничего не утаивать. Мы с Полем сбежали из-под наблюдения маман. Он нашел для нас какую-то пустую квартиру для дневных свиданий. Мы украсили будуар моими книгами и его зарисовками Бретани. Здесь нет отопления, и мы ужасно мерзнем, но оно того стоит! Я никогда не думала, что может быть занятие увлекательнее чтения.

Германия объявила войну Соединенным Штатам, и американцы во Франции теперь вражеские союзники, и я боюсь, что нацисты закроют нашу библиотеку навсегда. Хотя все служащие стараются делать вид, что ничего не происходит, мы устали и напуганы. Двигаемся как заводные игрушки. Иногда я начинаю злиться без причин. Иногда мне трудно думать. Иногда я не знаю, что думать.

В любом случае мы ждем рождественской вечеринки. Графиня сказала, что мы можем привести родных, если они высшего сорта, так что я пригласила маман и «тетю» Евгению. Папа́ не может прийти, у него какие-то встречи. Поэтому я на него и не жалуюсь. Он почти не бывает дома.

Люблю тебя,

Одиль

Аромат горячего вина со специями, приготовленного Борисом, плыл по всей библиотеке. В камине потрескивали каштаны. Битси помогала детям выреза́ть украшения для елки из старых каталогов. Мы с Маргарет нашли в кладовой яркие красные ленты и украсили читальный зал.

– У меня в квартире холодно, – сказала Маргарет. – Я могла бы использовать несколько этих заплесневелых книг в качестве дров.

Я инстинктивно схватила какой-то роман и прижала его к груди. Я бы скорее замерзла насмерть, чем уничтожила хотя бы один томик. Многие из этих книг были присланы из Америки для солдат во время Великой войны. Их читали в окопах и в полевых госпиталях, они приносили покой и помогали убежать от реальности.

– Да я шучу! – рассмеялась Маргарет. – Ты ведь понимаешь?

– Конечно…

И все равно говорить так было ужасно. Я ушла в уголок, баюкая «Портрет Дориана Грея», 823. Я вдохнула слегка пыльный запах книги, воображая, что это смесь запахов пороха и окопной грязи. Всякий раз, когда я открывала потрепанную книгу, мне нравилось думать, что я выпускаю на свободу дух какого-то солдата. «Привет, старина, – шептала я. – Теперь тебе ничто не грозит, ты дома».

– Разговариваешь сама с собой? – поддразнила меня Битси.

За ней появились маман и Евгения.

– Значит, вот где ты работаешь, – произнесла маман. – Здесь не так мрачно, как я ожидала.

– Вы что же, думали, будто она трудится в угольной шахте? – хихикнула Евгения.

Маман весело хлопнула ее по руке.

Каждый из пришедших принес какой-нибудь деликатес, которых теперь было так мало. Стоили они чудовищно дорого, их добывали либо на черном рынке, либо у деревенской родни. Нежный сыр камамбер. Корзинка апельсинов. Евгения поставила на стол тарелку паштета из гусиной печенки. Они с маман приготовили его из гусиных потрохов, которые Поль привез из Бретани.

В комнате все затихло, когда появилась графиня, в горностаевой накидке, под руку с мужем, седовласым джентльменом в смокинге. Даже без медалей на груди было ясно, что он генерал, – по его осанке, по тому, как он окинул гостей холодным взглядом, словно это были его войска.

У стола с закусками мадам Симон загнала в угол Клару де Шамбре, многословно объясняя ей, как соорудила шляпку-тюрбан из старого купального халата. Графиня бросила на мужа взгляд, призывая его на помощь, и генерал, как послушная комнатная собачка, поспешил увести ее.

– Он командовал солдатами на двух континентах, – сообщил мистер Прайс-Джонс.

– Но в том, кто командует теперь, сомнений не остается, – заметил месье де Нерсиа.

– Генерал встретился со своим Ватерлоо.

– Встретился с Ватерлоо? Он женился на ней.

Поль увел меня в мою любимую секцию стеллажей, к 823, где мы присоединились к Кэти и Хитклифу, Джейн и Рочестеру.

– Ты женщина всей моей жизни, – сказал Поль. – Твое лицо я хочу видеть, когда просыпаюсь, и его же я хочу целовать перед сном. Все, что ты говоришь, так интересно… Мне нравится слушать об осенних листьях, что хрустят под твоими ногами, о нервных читателях, которых ты успокаиваешь, о романах, которые ты читаешь в постели. Я могу доверить тебе свои самые тайные мысли, рассказать о любимых книгах. И больше всего я хочу, чтобы наши беседы продолжались. Ты выйдешь за меня замуж?

Предложение Поля походило на безупречный роман, конец которого предсказуем и все равно почему-то удивляет.

Я услышала голос матери, донесшийся из читального зала:

– Куда ушли Поль и Одиль?

И ответ Евгении:

– Ох, ну хоть раз оставь их в покое!

– Мне хочется в ту квартиру, – прошептала я, – в наш розовый будуар.

– Я тоже хочу побыть наедине с тобой, вот только…

– Только – что?

Кадык Поля нервно дернулся.

– Мы не должны прятаться, это неправильно. Я не уверен, как долго я еще смогу…

– Папа́ не узнает.

– Почему ты сразу переводишь все на отца?

– Я не перевожу!

– Давай не будем спорить, – попросил он.

Погладив его по щеке, я всмотрелась в те перемены, которые произвела на его лице война: под глазами Поля залегли темные круги, у рта появились горестные морщинки. Вообще, так много всего изменилось… Мне хотелось, чтобы кое-что оставалось прежним: моя работа в библиотеке, наши дневные свидания…

– Именно ты помогаешь мне пройти через эту войну, – сказал Поль, – справляться с моими обязанностями. И я хочу, чтобы мы были вместе.

– Да, любимый. Когда вернется Реми.

Поль хотел что-то сказать – может, «я люблю тебя», может, «я не хочу ждать», – но я стала его целовать, и его слова потерялись под моим языком. Он прижал меня к груди. Мои руки скользнули под его куртку, под свитер, к теплу его кожи. Наши друзья в зале запели «Silent Night», но мы с Полем не разъединились, и наши глаза не видели ничего, кроме нашей страсти.

Мои родные продолжали считать дни плена Реми, когда 1941 год перешел в 1942-й. Двенадцатое января: «Дорогой Реми, только тебе я могу сообщить об этом: Поль сделал мне предложение! Мы обвенчаемся, когда ты вернешься домой». Двадцатое февраля: «Милая Одиль, не ждите меня! Будьте счастливы сейчас». Девятнадцатое марта: «Милый Реми, у нас с Маргарет не осталось чулок, так что мы посыпаем ноги бежевой пудрой. Битси считает, что это безумие». Пятое апреля: «Милая Одиль, Битси права! Спасибо за посылку. Как ты догадалась, что мне хотелось почитать Мопассана?»

Все теперь должны были регистрироваться: домохозяйки – чтобы получать продукты, иностранцы и евреи – в полиции. Но хотя мистер Прайс-Джонс каждую неделю должен был ходить в комиссариат, Маргарет там не была ни разу. Я видела на стенах домов буквы «V» – «победа над фашистами», но видела и надписи «Долой евреев». Маршал Петен, герой Первой мировой войны, назначенный главой государства, переделал французский девиз «Свобода, равенство, братство» в «Работа, семья, отечество». Это воспринималось парижанами как «Напряжение, гнев, сопротивление».

Мы с Полем шагали в тени листвы по Елисейским Полям, мимо кафе, заполненных нацистами и их вульгарными подружками. У солдат хватало немецких марок, чтобы покупать им пиво и разные безделушки вроде браслетов и румян. Эти мужчины вернулись с Восточного фронта и хотели забыть о войне в компании милых одиноких парижаночек.

Я не винила этих девушек. Кому не хочется танцевать в восемнадцать лет? А матери нуждались в том, чтобы им помогли оплачивать счета. Их мужья были убиты в сражениях или сидели в лагерях для военнопленных. Женщины продолжали жить, как могли. И все же рядом с ними я ощущала себя плохо одетой старухой. Я пощипала щеки, чтобы они чуть-чуть порозовели, и напомнила себе, что теперь модно быть оборванкой.

– Я могу лишь мечтать о том, чтобы подарить тебе какие-то драгоценности… – Поль хмуро посмотрел на парочки. – Но не в состоянии преподнести тебе хоть что-то такое, чего ты заслуживаешь… Это чертовски унизительно!

– Мои чувства никакого отношения не имеют к побрякушкам.

– Но эти девки получают все, а у нас нет ничего. Они же просто шлюхи, они…

– Грубость совершенно ни к чему!

– Они должны стыдиться, ложась под этих проклятых фрицев, отдаваясь врагам! Мне бы хотелось преподать им такой урок, какого они никогда не забудут.

Он шагнул в сторону солдат и их девиц. Зубы Поля были стиснуты. Кулаки сжаты. Он был не похож на самого себя. И впервые меня испугал.

– Только не лезь в драку! Оно того не стоит!

Я схватила его за руку и удержала на месте.

Солдат стало невозможно избегать. Они заполняли наши любимые кафе, устанавливали все больше и больше пропускных пунктов на наших улицах. Трудно было предугадать, где они появятся. По дороге на Монмартр, относя научные труды доктору Сангер, я прошла через металлическую баррикаду, которой здесь не было еще днем раньше. Один из солдат схватил мою сумку и вывалил ее содержимое на землю. Я поморщилась, когда тяжелые книги ударились о тротуар и раскрылись. Солдат взял одну и поворошил страницы. Возможно, он искал какие-то тайные коды или нож, спрятанный в переплете, а может быть, ему просто было скучно. Посмотрев на заглавие, он ухмыльнулся:

– Мадемуазель читает труды по физике?

После моих уроков физики в лицее прошло много времени. И если бы он задал какой-то вопрос, я оказалась бы в затруднении. Я могла сказать, конечно, что это для кого-то из моих соседей, или сама задать вопрос…

– Вы считаете, что женщины должны читать только книги по вышивке?

Он отдал мне сумку и велел собрать книги.

Вернувшись в библиотеку, я попыталась предостеречь Маргарет, но она отказалась осознавать опасность, грозившую ей, даже тогда, когда мы складывали в коробки книги, предназначенные для лагерей интернированных, где сидели иностранцы вроде нашей мисс Уэдд и хозяйки книжного магазина мисс Бич.

– Ты зарегистрировалась в полиции? – спросила я ее в десятый раз.

– Я чувствую себя француженкой, и этого мне достаточно, – ответила Маргарет, аккуратно укладывая «Приключение рождественского пудинга» Агаты Кристи поверх «Тайны голубиного пирога» Джулии Стюарт.

– Может, тебе следует уехать к Лоуренсу в Свободную зону?

– Вряд ли это понравится его любовнице.

Любовница? Нет, такого не могло быть! Я стала вспоминать наши разговоры, отыскивая пропущенные мной намеки. Маргарет говорила, что Лоуренс там с неким другом, и я восприняла это буквально. Маргарет никогда не упоминала о том, что получала письма от мужа, никогда не говорила, что скучает по нему. Я почувствовала себя просто дурой. Я болтала о Поле, в то время как Маргарет молча страдала. Я умела читать книги, но не умела читать людей.

Я знала, что наличие любовницы может привести к разводу, и встревожилась, что Маргарет может перебраться в Лондон или, того хуже, исчезнуть, как тетя Каро. Я, должно быть, выглядела в этот момент смятенной, потому что Маргарет коснулась моей руки.

– Дипломатические отношения между Францией и Англией прерваны, – сказала она. – Он остался из-за нее. Мы с Лоуренсом живем разными жизнями. Это не то, чего я хотела – в особенности из-за Кристины, которая никогда не видит отца, – но я это приняла.

– Он просто идиот. Он должен быть идиотом, если не видит, какая ты милая и храбрая.

Маргарет боязливо улыбнулась:

– Никто другой не видит меня такой, кроме тебя.

Я сжала ее пальцы:

– Ты думаешь, он захочет развестись?

– Пары вроде нас не разводятся, мы существуем с грехом пополам.

– Значит, ты останешься?

– Я никогда не покину библиотеку.

– Обещаешь?

– Это для меня легче легкого.

– Я рада, что ты будешь здесь, но я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Вдруг тебя арестуют, как мисс Уэдд? Пожалуйста, подумай о том, чтобы заглянуть в комиссариат. Это ведь теперь закон.

– Не все законы подразумевают, что им обязательно надо повиноваться.

Маргарет осторожно высвободила руку и опустила крышку на коробку с книгами. Вопрос решен.

Глава 28. Маргарет

В серебристом свете сумерек Маргарет подошла к станции метро, гадая, какую книгу почитать дочери перед сном. «Красавицу-козочку» или «Кота Гомера»? И слишком поздно заметила новый пропускной пункт. Она медленно отступила назад.

Один из солдат потребовал:

– Vos papiers![27]

Маргарет протянула ему документы.

Он рассмотрел их, потом зло уставился на Маргарет:

– Anglaise?

Англичанка? Враг.

Солдат схватил ее за предплечье. Костяшки его пальцев мимоходом задели грудь Маргарет, и она отпрянула, стараясь избежать прикосновения.

Маргарет оказалась единственной иностранкой, которая им попалась. Толкая ее перед собой, солдаты погнали Маргарет по тротуару. Никогда в жизни она не была так испугана. Она знала, что эти люди легко могут завести ее в какой-нибудь пустой двор и сделать что захотят, и тогда ее жизнь изменится навеки.

Через шесть кварталов они вошли в реквизированный полицейский участок. Внутри по одну сторону комнаты стояли письменные столы, а по другую – камера-клетка для задержанных, там сидели на скамье три седовласые дамы. Размазанная косметика и помятые платья дали Маргарет понять, что схватили этих женщин уже несколько дней назад.

– Моя дочь… – заговорила она, когда солдат толкнул ее в клетку. – Могу я позвонить ей? Пожалуйста!

– Вам тут не гостиница, – ответил солдат. – И вы у нас не гостья.

Дамы подвинулись на скамье, Маргарет осторожно села на краешек. Обычно она представлялась как миссис Сент-Джеймс, но, похоже, в таком месте глупо было держаться официально.

– Я Маргарет, – сказала она. – И мое преступление в том, что я англичанка.

– Мы тоже.

– Они нас схватили, когда мы возвращались домой из книжного клуба.

– Мы для них хороший улов!

– Эти солдафоны, должно быть, гордятся тем, что мешают леди читать Пруста.

Потом старшие чины ушли, в участке остался только один молодой солдат, читавший за столом.

– Кажется, этот страж заинтересован нашей новой подругой.

Маргарет заметила, что взгляд солдата время от времени отрывается от книги и устремляется к пленницам. Но, с другой стороны, на что еще ему было смотреть в этом темном участке?

– Давно вы здесь? – спросила Маргарет.

– Неделю. Когда нас наберется достаточно, они отправят нас в лагерь для интернированных.

Ни воды, ни еды, только вши да скучающие солдаты. Вечер прошел, и женщины приготовились провести здесь очередную ночь.

– А что, если они нас никогда не выпустят? – встревожились леди.

Маргарет достала из сумки «Приорат» Дороти Уиппл:

– Я вам почитаю одну историю.

Женщины устроились поудобнее.

– «Почти стемнело. Машины, челноками метавшиеся по скоростному шоссе между двумя городами, в пятнадцати милях друг от друга, включили фары. И каждые несколько секунд освещались ворота Сонбай-Приората…» Это огромный старый дом. Вам бы там понравилось.

В конце главы одна леди зевнула. И все три устроились на ночь на цементном полу, положив головы на сумки. Маргарет присоединилась к ним.

– Ложитесь на скамью, дорогая.

– Вы не такая пухлая, как мы. Ложитесь там.

Маргарет была тронута этой простой добротой.

– Я лучше вместе с вами.

Положив голову на «Приорат», Маргарет сжала в руке жемчужные бусы. Это ожерелье принадлежало ее матери, оно ничего не стоило, не то что драгоценности, в которых Лоуренс желал видеть ее на приемах. Но когда Маргарет надевала эти бусы, то знала, что ее защищает материнская любовь, как в детстве, когда она ощущала на своем лбу губы матери, шептавшей ей нежные слова.

«Учись как следует, если не хочешь работать на фабрике, как я», – говорила ей матушка, но бабушка твердила Маргарет, что она может заполучить любого мужчину, какого ей захочется, что ее царственная внешность заставляет забыть о том факте, что она происходит из низшего класса. Бабушка сравнивала охоту на мужчин с ловлей рыбы: иди туда, где ее много, выбери наилучшую приманку и замри. Маргарет с подругами прогуливались перед каким-нибудь дорогим рестораном, скромно скользя мимо входа. Когда Маргарет увидела Лоуренса, такого стильного в темно-синем костюме, то тут же уронила сумочку. Он ее поднял. Леска, крючок, подсечка…

На их свадьбе на Маргарет было шелковое платье от Жанны Ланвен. От улыбок у нее болели губы. Маргарет не задумывалась о том, что будет после церемонии, она ничего не знала о первой брачной ночи. И потрясение оказалось таким глубоким, таким постыдным, что она не стала возражать против того, что они не смогли уехать на медовый месяц. Лоуренс был молодым дипломатом, и их с Маргарет пригласили на дипломатический ужин, который, как все надеялись, приведет к мирным переговорам.

В Патни подавали коктейли. Лоуренс, обнимая Маргарет за талию, демонстрировал молодую жену – «Voici ma femme!»[28] – переходя от итальянского посла к немецкой делегации. Маргарет удивилась тому, что все говорят по-французски, они ведь, вообще-то, были в Англии.

– Это язык дипломатии, – пояснил Лоуренс. – Ты же говорила, что учила французский.

Маргарет действительно выразилась именно так, когда он спросил ее когда-то об этом. Она была осторожна, никогда не врала. Но правда состояла в том, что она зря старалась четыре года. Однако во время ухаживания Лоуренс почти все время говорил сам, не давая Маргарет сказать ни слова. И она думала, что это не имеет значения.

Глотая коктейль, Маргарет наблюдала за тем, как другие жены обмениваются остроумными словечками, и даже сдержанные дипломаты посмеиваются.

За столом во время обеда она просто не смогла поговорить ни с грубоватой русской справа от нее, ни со скромной чешкой слева. Маргарет надеялась, что Лоуренс хоть как-то поддержит ее, но он посматривал на жену так же, как его мать, – с легким презрением. К счастью, когда мужчины закурили сигары, женщины ушли в гостиную. Маргарет ожидала, что дамы заговорят о модах, но они говорили о нынешней политической ситуации. Маргарет не в силах была уследить за темами: итальянский дуче, немецкий канцлер, президент и премьер-министр Франции… Она запуталась.

Кошмарный вечер завершился, но это еще не было концом. Перед отелем, пока Маргарет и Лоуренс ждали, когда им подгонят их «ягуар», какая-то француженка в платье с блестками поцеловала Лоуренса в щеку, очень близко к губам, и сказала на безупречном английском:

– Вы должны купить малышке Маргарет подписку на какую-нибудь газету, чтобы она могла принять участие в разговоре.

В машине Маргарет сказала:

– Не так уж плохо все прошло. Я найду учителя, чтобы подтянуть свой французский.

Лоуренс не ответил. В свете фонарей она увидела на его лице то же самое выражение, которое видела на лице своей матери, когда та, вернувшись домой с рынка, обнаруживала, что купленные ею пухлые ягоды малины подгнили изнутри. Это было отвращение, но отвращение к себе, из-за того, что позволил себя надуть.

– Скажи, что я должна сделать, и я сделаю, – умоляюще произнесла Маргарет.

Лоуренс не посмотрел на нее. И никогда больше к ней не прикасался.

На следующей неделе Маргарет пригласила подруг на чай. Они были в восторге: роскошный дом, богатый муж, бриллиантовое кольцо…

– Ты получила все, что хотела!

Одна из женщин в камере-клетке придвинулась ближе, ее тепло убаюкало Маргарет, она задремала. И в полусне она осознала, что действительно получила все, что хотела. Знать бы ей, чего еще хотеть…

Посреди ночи Маргарет проснулась. Кто-то тряс ее за плечо. Над ней склонился охранник. Маргарет отшатнулась, но места было слишком мало.

– Я тебя отпущу, – прошептал солдат.

Дверь камеры была открыта. Маргарет повернулась, чтобы разбудить женщин.

– Не их, только тебя.

– Почему меня?

– Ты красивая. Тебе не следует быть здесь.

Это было похоже на Лоуренса. Он сразу видел, чего хотел. Маргарет снова легла на пол.

– Я бы всех вас отпустил, если бы мог, – сказал солдат. – Но я не смогу объяснить пустую камеру.

Маргарет бешено уставилась на него, разозлившись из-за того, что солдат поманил ее возможностью свободы, чтобы тут же все отобрать.

– Разве война не научила вас лгать? – спросила она.

– У меня будут неприятности.

– Ваш командир накричит на вас, и вам придется немного поволноваться. А что случится с нами? Нас отправят в тюрьму, далеко от наших любимых, без еды, тепла, без книг.

– Я отпущу всех четверых…

– Merci. Danke.

– Я отпущу вас всех, если вы почитаете мне ту книгу.

– Что?!

– Потом, когда мы где-нибудь встретимся. На ступенях Пантеона или где вы захотите.

– Это просто абсурд!

– Одна глава в день.

Маргарет хотелось понять выражение лица солдата, но он стоял спиной к тусклому свету.

– Но почему?

– Хочу узнать, что было дальше.

Париж

9 мая 1942 года

Месье инспектор!

Я пишу, чтобы сообщить вам: директриса Американской библиотеки Клара де Шамбре, она же Лонгворт, пишет ложные отчеты и продолжает держать в Париже и старшего библиотекаря, и смотрителя, вместо того чтобы отправить их на работу в Германию.

Борис Нечаефф посещает дома читателей-евреев. Каждый вечер он уносит несколько стопок книг. Меня бы не удивило, если бы он тайком носил им непристойные книги. Он лишен морали, отказывается очистить библиотечное собрание. Говорит, что принял французское гражданство, но я в этом сомневаюсь.

Делайте свое дело – избавляйте Париж от этих иностранных выродков.

Подписано: Тот, кому все известно

Глава 29. Одиль

Завтрак состоял из нескольких ложек овсянки и яйца, которое маман разделила на три части, стараясь поровну распределить кусочки желтка на белке. Ее щеки, некогда похожие на пухлые сливы, теперь превратились в сушеный чернослив. Папа́ так похудел, что маман пришлось ушить его брюки. Его похожие на метлу усы не могли уже скрыть грустного изгиба губ.

– Надо было тебе выйти замуж, а не превращаться в старую деву-библиотекаря, – заявил он мне. – Что с тобой происходит?

Я уставилась на стул Реми. Мне не хватало его поддержки.

– Поль – прекрасный молодой человек! – продолжал папа́.

– Так почему бы тебе не выйти за него?

– Довольно! – предостерегла маман.

И на этот раз мой отец умолк. Я почти слышала голос Реми: «И это все, что было нужно? Одно слово? Если бы только мы знали!»

На работе я едва успела перешагнуть порог, как Борис нагрузил меня книгами. Но я не возражала. Нам всем приходилось миновать пропускные пункты, но я знала, что и Борис, и графиня точно так же разносят книги. По дороге к профессору Коэн я пыталась наслаждаться прекрасным июньским утром, но в ушах у меня звучали папины слова: «Что с тобой происходит? Что с тобой происходит?»

Я тяжело опустилась на профессорский диван. Мой взгляд переходил от старинных часов, хрипло отбивавших очередной час, к вечно пустой вазе, потом к озабоченным глазам профессора.

– У вас все в порядке?

Непрофессионально было позволять себе говорить о личном, но она ведь спросила…

– Папа́ думает, что я должна выйти замуж.

Профессор наклонилась вперед, сидя на стуле:

– Вы с Полем обручены?

– Да! – Мне было приятно поделиться с ней своей тайной. – Но об этом знает только Реми. А теперь и вы.

Облако тревоги слегка рассеялось.

– Это требует шампанского. Увы, у нас есть только шерри.

Она достала из буфета бутылку и вылила последние капли в два бокала:

– За вас и вашего молодого человека.

Мы смаковали сладкое вино.

– Но почему вы не сказали родителям?

– Как только я это сделаю, папа́ мгновенно назначит дату свадьбы и выберет имена для внуков. Маман примется шить, и мое приданое займет целую комнату… Можно будет утонуть в салфеточках и оборочках. Но вообще-то, дело в том, что я хочу дождаться Реми. Это ведь мое решение, а не решение отца.

– Сочувствую, дорогая. Но моя мать обычно говорила мне: «Принимай людей такими, какие они есть, а не такими, какими тебе хочется их видеть».

– И что это значит?

– Ваш отец немолод, он уже не изменится. А у собаки не могут родиться котята, так что вы такая же упрямая, как и он. Единственное, что вы можете изменить, так это ваш взгляд на него.

– Не уверена, что это возможно.

– Поговорите с отцом, – предложила профессор Коэн. – Расскажите о своих чувствах к Полю и о том, что хотите видеть рядом с собой брата.

– Папа́ просто хочет выдать меня замуж.

– Он тоже скучает по вашему брату. Наверняка он поймет.

Я надулась:

– Вы не знаете моего отца.

– Когда вы станете старше…

Я попрощалась с ней, сердито спустилась по лестнице. «Когда вы станете старше! Что с тобой происходит!» Шагая по рю Бланш, я заметила брюнетку в элегантном синем жакете, с желтой звездой на лацкане. Я застыла, задетая гордость внезапно стала последней заботой моих мыслей.

Евреи больше не могли преподавать, посещать парки, даже выходить на Елисейские Поля. Им не разрешалось пользоваться телефонными будками. В метро они должны были садиться в последний вагон. Брюнетка, шедшая в мою сторону, вскинула голову, но ее губы дрожали. Я уже слышала о желтых звездах, но увидела такую в первый раз. И не знала, как реагировать. Должна ли я улыбнуться женщине, давая ей понять, что не все согласны с такой дикой идентификацией? Должна ли я просто смотреть вперед, как обычно, давая ей знать, что ничего не изменилось? Не глядя на эту женщину, я могла доказать, что не вижу ее отличий от других. И когда наши пути пересеклись, я отвела взгляд.

Евреи не просто находились под запретом, они теперь носили на себе мишени. А я-то жаловалась профессору Коэн на свои мелкие проблемы…

Все утро мы с Маргарет чинили порванные книги. Мы больше не могли заказывать новые, так что каждый экземпляр был драгоценен. Усталая и голодная, я снова и снова смазывала клеем переплеты, медленно, потом еще медленнее, как граммофон, у которого кончается завод. Правый уголок рта Маргарет приподнялся в улыбке. Я окликнула ее, но она не ответила.

– Маргарет? – Я ткнула ее в колено.

– Извини, я задумалась…

– Рискованно в оккупацию, – сказала я.

Маргарет засмеялась. Свет в ее глазах говорил о любви. Может, они с мужем помирились?

– Лоуренс дома?

Она уставилась на меня разинув рот:

– Боже, нет! С чего ты так подумала?

– Ты выглядишь счастливой.

Маргарет всегда была прекрасна, но выражение ее лица изменилось в последние недели, стало светлее. Как будто утренний туман уступил место полуденному солнцу, но перемена происходила так неторопливо, что я не замечала ее до сих пор.

А Маргарет с запинкой, словно удивляясь так же, как я, сказала:

– Наверное, так и есть.

– И тому есть причина?

– Я читаю «Приорат», на этот раз вслух.

– Вслух?

– Человеку, который по-другому не мог бы с ней ознакомиться.

Прежде чем я успела узнать что-нибудь еще, наше внимание привлек топот солдатских ботинок. Явились с визитом «защитник библиотек» и пара прислужников. Читатели застыли. Парижане привыкли к солдатам на улицах, но никак не в нашей библиотеке. Прошло уже несколько месяцев со дня последнего появления доктора Фукса, и многое изменилось: уехала мисс Ридер, Германия теперь воевала с Америкой. Не потому ли он пришел?

Поправляя очки в золотой оправе, доктор Фукс сказал, что желает видеть директрису. Я проводила команду в кабинет Клары де Шамбре. Битси осторожно кралась следом.

Привыкшая к офицерам в полных нацистских регалиях, графиня осталась спокойной при появлении «защитника». О самом «защитнике» так нельзя было сказать. Он вытаращил глаза, увидев незнакомку за столом мисс Ридер, окинул взглядом кабинет, потом нахмурился, посмотрев на меня, как будто я спрятала директрису внутри большого сейфа.

– Что все это значит? – резко спросил он.

– Позвольте представить вам графиню Клару де Шамбре. Она теперь руководит библиотекой, – сказала я.

– А где мисс Ридер? – Доктор Фукс как будто встревожился.

– Она уехала, – ответила графиня.

– Я гарантировал ей, что здесь она будет под моей защитой. Почему она уехала?

– Видимо, потому, что получила приказ вернуться – более настоятельный, чем ваши гарантии.

Выйдя в коридор, где топталась Битси, я спросила:

– Почему он так взбесился?

– Директриса сбежала, не сказав ему ни слова, не попрощавшись. Он не злится, он огорчен.

Я поневоле испытала к Фуксу теплые чувства из-за того, что он любил мисс Ридер.

Он задал графине ряд вопросов, выясняя ее квалификацию, поговорил о стоимости библиотечного собрания и о том, как библиотека обеспечивает безопасность. Оставшись доволен, Фукс напомнил о правилах – от запрета на увеличение штата до запрета на продажу книг.

– Я дал слово, что эта библиотека будет продолжать работу, – наконец сказал он. – И если военные власти начнут так или иначе препятствовать, вы найдете номера моих телефонов здесь и в Берлине в записях мисс Ридер. Звоните в случае проблем.

KRIEGSGEFANGENENPOST

30 ноября 1942 года

Дорогая Одиль!

Прости, что не писал, – бумаги не было. У нас тут многие болеют. Рана до сих пор причиняет мне неудобства. Охранники не пытаются нас убить, но и не стараются сохранить нам жизнь. Один сказал как-то, что у них и для себя лекарств не хватает.

Мой сосед по нарам Марсель снова пострадал. После неудачи с доением коровы он загнал в канаву старый трактор. И ему самому досталось не меньше, чем трактору: когда машина перевернулась, рука Марселя оказалась под ней. Комендант предложил заменить его, но фрау больше не пожелала иметь помощников-французов.

Другой наш товарищ работает у молодой вдовы, у которой тело похоже на надувную спасательную лодку, а лицо – как у какого-нибудь арийского ангела. Они сблизились, и, когда он говорит о том, чтобы остаться здесь после войны, нам всем его жаль.

Вдова тайком дала ему радиоприемник в благодарность за помощь в уборке урожая. Некоторые немцы так же полны ненависти, как Гитлер, но другие стали антинацистами и слушают Би-би-си. Очень тяжело оставаться оторванным от тебя, от всего мира. И мы в восторге оттого, что теперь у нас есть ежедневные новости, хотя не каждый день есть хлеб.

Я тебя обожаю за твои письма и за надежду встречи. Мне повезло, у меня любящие родные. Многие здесь ничего не знают о доме. Если сможешь послать Марселю немного сладостей, он будет очень рад, я знаю.

С любовью,

Реми

В детском зале Битси, читая письмо, прикусила губу. Реми имел хорошие намерения, но как послать еду чужому человеку, если ее не хватает для собственной семьи?

– Bonjour, les filles, – поздоровалась вошедшая Маргарет. – Одиль, почему ты не на абонементе? Читателей уже целая очередь.

– Мы кое-какие новости получили.

Я перевела ей письмо.

Маргарет нахмурилась:

– Ты сможешь каждый месяц отправлять хорошую посылку, обещаю.

И на следующий день она принесла маленькую корзинку копченых колбасок, сигарет и шоколада.

– Откуда это? – изумленно спросила я.

– Об этом не думай.

Вспоминая портреты в золоченых рамах на стенах ее квартиры, я вообразила, что Маргарет одного за другим продает своих предков, чтобы накормить Реми. Она была наилучшей из подруг.

30 декабря 1942 года

Милый Реми!

Мы надеемся, что отправленная нами посылка дошла до тебя. По размеру ли тебе джемпер? Ты узнал его цвета? Это пряжа из свитеров, которые маман сохранила еще со времен нашего детства, а теперь распустила. Жаль, если рукава недостаточно длинны. В моем случае это именно так.

Прошлым вечером мы с Полем ходили по билетам графини на «Гамлета» в театре «Одеон». Я была просто очарована тем, что нам выпало нечто такое, что мы имели до войны. Еще мы с Битси ходим в лес собирать остролист, чтобы украсить связки книг, которые носим читателям. В последнее время заказов стало меньше, и это странно.

Битси отчаянно скучает по тебе. Мы все скучаем. Хотим, чтобы ты вернулся домой.

Люблю тебя!

Одиль

KRIEGSGEFANGENENPOST

1 февраля 1943 года

Милая Одиль!

Спасибо за деликатесы! А еще прекраснее было видеть лицо Марселя, когда он получил посылку. Но прошу, не лишайте себя всего из-за нас. Я не должен был об этом просить.

Здесь все прекрасно. Если не считать того, что Марселя чуть не убили. В общей комнате несколько пленных собрались вокруг радиоприемника, слушая Би-би-си, – звук был чуть громче дыхания, – и вдруг явились охранники. Все тут же разбежались в разные стороны, но бедняга Марсель так увлекся, что ничего не заметил. Охранники разбили приемник, а нас всех выстроили во дворе – без курток, конечно, – пообещав, что все утрясется, если мы сознаемся. Никто ни в чем не признался. Комендант заставил Марселя встать на колени и прижал к его голове пистолет:

– Говори, кто был с тобой, или убью!

И знаешь, что ответил этот болван?

– Ну, тогда умру я один.

Люблю тебя,

Реми

Париж

1 июня 1943 года

Господин комендант!

Я писал во французскую полицию, но безрезультатно. Теперь обращаюсь к Вам.

В собрании Американской библиотеки имеются карикатуры на Гитлера, и их может увидеть любой. И это не все. Как я упоминал в письмах в полицию, библиотекари тайком носят книги читателям-евреям, включая и запрещенные книги, которые никто не должен читать.

Библиотекарь Битси Жубер говорит нечто ужасное о германских солдатах. Один из них живет в ее квартире, и только Богу ведомо, как она его оскорбляет. Волонтер Маргарет Сент-Джеймс покупает продукты на черном рынке. Глядя на ее толстые щеки, и не подумаешь, сколько людей практически голодает. Читатель Жоффре де Нерсиа жертвует деньги Сопротивлению и позволяет бунтарям жить в его роскошной квартире.

В задней комнате библиотеки читатель Роберт Прайс-Джонс слушает Би-би-си, хотя это строго запрещено. И это не единственный раздражающий шум. На чердаке слышатся шаги, хотя чердак постоянно заперт, и остается гадать, кого или что прячут там библиотекари.

Зайдите в библиотеку и увидите все сами.

Подпись: Тот, кому все известно

Глава 30. Одиль

Когда пришла почта, я положила на полки журналы мод. «Мод де жур» напоминал читателям, что интеллигентность и вкус не нормируются и что, хотя туфли изнашиваются, со шляпками этого не происходит. Я скучала по журналам «Тайм» и «Лайф». Я повернулась, чтобы выразить свои сожаления человеку, стоявшему рядом со мной. Никогда прежде его не встречала. Раньше, увидев его поджатые губы и зеленый твидовый костюм, я бы предположила, что он какой-то нервный профессор. Теперь я бы приняла его за крота. Я сглотнула. Паранойя. Нацистская пропаганда слишком повлияла на меня. Наверняка этот человек безвреден, хотя он и засунул под пиджак один из старых журналов.

Я нахмурилась:

– Периодические издания не выносят отсюда.

Он вернул журнал на полку и быстро ушел.

– Браво! – Это зааплодировал Борис. – Вы так же устрашающи, как мадам Мимон из Национальной библиотеки, настоящий дракон!

– Стараюсь. – Я присела в реверансе.

Когда Битси пришла на работу, то едва кивнула в знак приветствия. В эти дни она была такой тихой, что меня это пугало. Желая присматривать за ней, я настояла на том, что мне нужна помощь в доставке книг профессору Коэн. Мы вместе поднялись по винтовой лестнице на второй этаж, и профессор приняла из наших рук тяжелые тома биографий.

– Я закончила свою книгу.

Она показала на стопку бумаги на столе.

– Поздравляю! – откликнулась я.

Но я с удивлением отметила, что веселые искры в ее глазах потухли, а вместо них появилось разочарование.

– Издатель этого не опубликует, – вздохнула профессор.

Я не сомневалась в причинах и знала, что она тоже не сомневается. Ни один французский издатель не мог опубликовать книгу еврейского автора.

– Мне очень жаль, – сказала я.

– Мне тоже, – кивнула профессор Коэн. – Но в любом случае я бы не закончила ее без вас. Не только без книг, которые вы приносили для моей работы, но и без вашего общества и доброты. Вы стали моим окном в Париж. Книги и идеи подобны крови: им необходимо циркулировать, и они поддерживают в нас жизнь. Вы напоминали мне, что в мире есть много хорошего.

Мне бы прийти в восторг от такой похвалы. Но вместо этого меня насквозь пробрало холодом.

– Вы как будто прощаетесь.

– Все мы не знаем, что с нами будет завтра. – Она вручила мне рукопись. – Пожалуйста, сохраните ее.

Польщенная доверием, я расцеловала профессора в обе щеки.

– Но вы уверены, что не лучше отправить это кому-то из ваших коллег?

– Это единственный экземпляр. И у вас роман будет в большей безопасности.

– Как он называется? – спросила Битси.

– «La Bibliothèque Américaine». «Американская библиотека».

– Тогда это уж точно драма! – воскликнула Битси.

– Подождите, пока не познакомитесь с героями. Копии оригиналов! – Профессор подмигнула. – Вы определенно узнаете некоторых.

Свет, 535; рукописи, 091; библиотеки, 027.

К тому времени когда мы уходили, у профессора Коэн вроде бы улучшилось настроение. На лестнице мы с Битси услышали дробный стук клавишей пишущей машинки. Я понадеялась, что профессор села за работу над продолжением.

Когда мы возвращались на работу, Битси сказала:

– Это очень большая ответственность.

Я затолкала рукопись поглубже в сумку:

– Мы найдем надежное местечко.

Поворачивая на нашу улицу, мы прошли мимо трех хихикающих filles de joie в чулках-сеточках. Их светлые волосы были всклокочены, пухленькая троица оставляла за собой волну дешевого аромата.

– Шлюхи! – Битси скривилась, ощутив этот запах. – Некоторые люди даже не знают, что идет война, – громко продолжила она, когда мы вошли в библиотеку. – Вчера утром я видела стайку шлюх, они расходились по домам. От них воняло спиртным. Но существует же и хороший вкус!

В задней комнате я положила рукопись на стол и усадила рядом Битси.

– Дурные люди получают все хорошее, – заявила она дрожащим голосом. – Я голодна. Я не могу думать. Время идет, но я не замечаю, как мелькают дни. Рождество, Новый год… Я рада, что они миновали. Теперь Пасха, и единственное, что снова вырастет, – это цены. Я скучаю по Реми. Если бы не он, я бы могла…

– Давай напишем ему.

Отчаяние Битси испугало меня. Реми мог бы помочь. Мысли о нем всегда заставляли нас почувствовать себя лучше. Я достала из сумки карандаш.

– Ты пишешь маленькими буквами, а я – заглавными.

милый РЕМИ, привет тебе ИЗ БИБЛИОТЕКИ, где МЫ обе СКУЧАЕМ по тебе. ОДИЛЬ предложила ЭТУ безумную и БЛЕСТЯЩУЮ идею…

– Такое письмо похоже на шифровку, – заметила Битси. – Получит ли он его?

– По крайней мере, мы озадачим цензоров.

Битси чуть заметно улыбнулась. Мне этого было достаточно.

– Как думаешь, профессор Коэн будет против того, что мы заглянем в ее роман? – спросила она.

Разрываясь между уважением к личной тайне профессора и желанием успокоить Битси, я перевернула титульную страницу и прочитала вслух:

– «Жизнь после смерти наполнена густым запахом пыльных книг. Ее стены скрыты за высокими стеллажами, полными забытых томов. В этом уютном мезонине между мирами нет ни окон, ни часов, хотя время от времени сюда доносится детский смех или аромат шоколадных круассанов с нижнего этажа».

– Это моя любимая часть библиотеки, – сказала Битси.

– И моя тоже.

Я уже готова была прочитать следующие строки, когда мы услышали женский крик:

– Меня уже тошнит от ожидания! Дайте мне мои книги, черт побери!

– Ох, чтоб ей… Опять скандал.

Примчавшись к стойке абонемента, где с десяток читателей ждали, когда им выдадут книги, мы с Битси увидели, что даже Клара де Шамбре появилась из своего кабинета.

– Что здесь происходит?! – резко спросила она.

– Миссис Смит устала ждать, – объяснил графине Борис, а читателям сказал: – Пожалуйста, наберитесь терпения и вернитесь на свои места в очереди.

– Я сообщу в полицию! – рявкнула женщина.

– О том, что мы плохо работаем? – Борис вскинул брови. – Так вы можете пожаловаться на всю страну.

Люди в очереди захихикали.

– Я заявлю, что вы снабжаете книгами евреев!

– Вот как? – Графиня схватила миссис Смит за руку и потащила к двери. – Никогда больше не приходите сюда!

Читательница зарыдала:

– Мне не продержаться без книг, которые я здесь беру!..

У стойки абонемента, задолго до того, как библиотека открылась для посетителей, пока мы с Борисом клали карточки в кармашки возвращенных книг, я позволила себе задуматься о Поле. В полдень мы должны были встретиться в той квартире, в единственном месте, в чью дверь никогда не входило разочарование. Мы валялись в розовом будуаре, где на стенах висели зарисовки Бретани, сделанные Полем. Мне нравились все они: пшеничное поле, окруженное маками, стога золотистого сена, старая лошадь с провисшей спиной…

Настойчивый стук вернул меня к действительности. Я увидела, что в окно заглядывает доктор Фукс. Зачем он пришел так рано, и один? Мы пригласили его войти, но он остался на крыльце.

– Будьте осторожны, – шепотом сказал он. – Гестапо расставляет ловушки. Не дайте запрещенным книгам попасть им в руки. Они воспользуются любым предлогом, чтобы арестовать вас. – Он оглянулся через плечо. – Меня не должны здесь видеть.

– Что за ловушки? – спросила я, но он уже уходил быстрым шагом.

– Я слышал, гестаповцы берут контроль над Парижем, – раскуривая сигарету, произнес Борис. – И что они намного опаснее.

Опаснее нацистов, разбивших французскую армию? Опаснее тех солдат, которые день и ночь патрулируют улицы?

Остаток утра мы работали в тревожном молчании.

Когда я вышла из библиотеки на обед, то с удивлением увидела во дворе Поля.

– Разве мы не встречаемся в квартире? – спросила я.

В последние дни я все путала.

– Мой приятель и его подруга были там вчера. В квартире появилась новая мебель вперемешку со старой, но он ничего такого не подумал. И они… э-э… целовались, когда услышали, как кто-то вошел. Они спрятались, а потом ускользнули по лестнице для слуг. Позже он вернулся, но на двери уже сменили замок.

Наше гнездышко исчезло, то место, где мы могли держаться друг за друга, место, где мы могли говорить что угодно или не говорить ничего, где мы могли забыть о войне…

– А как же твои наброски? – мрачно спросила я.

– Нарисую новые. – Он обнял меня за талию. – Бодрись, я нашел нам новое местечко!

На улице мы столкнулись с мадам Симон.

– И куда это вы собрались? – резко спросила она.

Все еще переживая потерю квартиры, я не смогла ответить.

– Мадемуазель Суше вправе пообедать, – сказал Поль.

– Только в том случае, если вернется в час, – заявила мне мадам.

– Мадемуазель перед вами не отчитывается, – огрызнулся Поль, крепче обнимая меня и увлекая дальше.

– Тебе незачем быть таким резким, – сказала я. – Она обожает капризную тетушку Марш из «Маленьких женщин». Она жесткая снаружи, но в глубине души добрая.

– Не каждый может заглянуть глубоко внутрь.

– Но и не каждый вокруг – преступник, – беспечно бросила я.

– Некоторые люди в точности таковы, какими их видит мир. – (Мы остановились перед величественным зданием.) – Вот здесь.

Наши шаги в фойе приглушил красный плюшевый ковер. Глядя на золоченую люстру, я испытала легкое чувство дежавю. Может быть, я приносила сюда книги?

Наверху, в квартире, были задернуты парчовые шторы. Но мне было плевать на вид из окон, я думала лишь о Поле. Мне хотелось, чтобы мы на часок забыли обо всем. И когда он целовал мою грудь, мой живот, все мое тело пылало.

Потом, все еще обнаженные, мы осмотрели квартиру, как будто это был некий музей, и восхищались китайскими вазами на каминной полке, картинами старых мастеров на стенах. Но наилучшим местом оказалась кухня: в буфете там лежал шоколад. Новое место было совсем неплохим, и его изучение волновало.

Но мы уже опаздывали, так что я бросила Полю его форменную рубашку и брюки. Он надел их, но не застегнул, а вместо этого стал застегивать на спине мою блузку. И почти неосознанно поцеловал меня в шею, возясь с перламутровыми пуговками. И именно в такие нежные моменты я любила его сильнее всего.

Захваченная чувствами, я почти не слышала, как щелкнул замок, как скрипнули дверные петли.

– Что за черт, кто вы такие?! – грубо спросил здоровенный мужчина.

Мы с Полем, босые, полуодетые, отпрыгнули друг от друга.

– Это теперь мое жилище!

Я отступила к двери. Поль схватил меня за руку и придвинул к себе:

– Мы думали…

– Убирайтесь! И держитесь подальше отсюда!

Повесив головы, мы потащились обратно к библиотеке, смущенные тем, что нас застали врасплох. И где нам теперь встречаться? Потом у меня возник и другой вопрос. Чья это была квартира?

– Мы не сделали ничего плохого, – произнес Поль.

Он чмокнул меня в щеку и направился к полицейскому участку.

В волнении я зашла в зал периодики, прежде чем вспомнила, что работаю в справочном отделе. Поскольку ежедневных газет теперь не было, сюда заглядывали немногие, так что для меня оказалось сюрпризом увидеть человека, рывшегося в старых журналах.

– Могу я вам помочь?

– Я заметил, что некоторые из читателей – иностранцы.

Он показался мне знакомым. Ну да, это был тот самый мужчина в твидовом костюме, который пытался стащить журнал.

– Это для нас один из многих поводов гордиться собой. Любой чувствует себя здесь как дома.

– Мне бы хотелось познакомиться с ними.

– Мы уничтожили наши записи. Мы не хотели, чтобы они попали не в те руки, – ядовито ответила я и ушла к стойке абонемента.

Там, сдвинув головы, разговаривали о чем-то Борис и Битси.

– Он спросил, откуда я, – шептал Борис. – Я ответил, что я парижанин.

– Он приходит все чаще и чаще, – сказала Битси. – Когда он стоит позади меня, я просто ощущаю его дурное дыхание на своей шее.

Я толкнула ее ногой.

– Чего он хотел? – спросил Борис.

– Спрашивал о наших читателях-иностранцах.

– Кстати, об иностранцах, – вспомнила Битси. – А где Маргарет?

Она должна была уже прийти.

– Позвони ей, – предложил Борис.

Я набирала ее номер весь день, но мне никто не ответил. А вдруг ее арестовали, как мисс Уэдд? Нет, у нее была какая-то причина не появляться, безусловно разумная причина. Я посмотрела на свои часы. Они оставались бесстрастными, их стрелки отказывались двигаться. Прижав запястье к уху, я услышала их тиканье. Меня охватила паника, мне стало трудно дышать.

– Иди, – потребовал Борис. – Мы тут и сами справимся.

Я набрала номер еще раз, а потом побежала к Маргарет.

Глава 31. Одиль

Открыл мне дворецкий.

– Маргарет дома? – спросила я, нервно заглядывая мимо него в квартиру.

Невозмутимый, как всегда, он проводил меня в ее спальню, где она лежала в постели в окружении смятых носовых платков. Я обняла ее.

– Слава богу, ты здесь! Мы боялись, что тебя арестовали.

– Я заболела, – хрипло ответила Маргарет. – Я пыталась позвонить, но не смогла. Телефон всю неделю не работает.

Я села на краешек кровати:

– Я даже просила Поля зайти к тебе на случай, если нам необходимо будет подать рапорт об отсутствии.

– Тебе ни к чему беспокоиться. – В тоне Маргарет звучала уверенность.

– Конечно я беспокоюсь! Город кишит нацистами!

Маргарет посмотрела в сторону коридора, проверяя, нет ли рядом кого-то из слуг, а потом прошептала:

– Я кое с кем познакомилась.

– Мы каждый день с кем-нибудь знакомимся.

– Нет, я встретила человека.

Пыталась ли она сказать, что у нее появился поклонник?

– В библиотеке?

– Нет. Я не хотела тебя пугать… но меня уже арестовывали.

– Арестовывали?! – выкрикнула я.

– Тихо! Вот потому я и не сказала тебе.

Стиснув в пальцах голубой шелк ее простыни, я гадала, как она вообще могла утаить от меня такое? Конечно, мне и в голову не пришло, что сама я умолчала о нашей с Полем помолвке.

– Когда меня отпустили, Феликс дал мне документ, позволяющий свободу передвижения.

Она назвала кого-то просто по имени? Значило ли это, что он и есть ее кавалер? Я с трудом могла осмыслить все сразу. Маргарет обзавелась секретом. Она подружилась с врагом. Все мое тело напряглось от гнева.

– Ты сказала, что Поль должен зайти?

Она взяла пудреницу и припудрила покрасневший нос.

Теперь уже я бросила взгляд в сторону коридора через открытую дверь.

– Ты слишком больна для компании, – напряженно произнесла я. – Мне лучше уйти.

– Не веди себя как все парижане, когда они скрывают истинные чувства за холодной вежливостью!

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Если хочешь уйти – иди. Но не делай вид, что это из-за моей простуды.

Наши взгляды встретились в зеркале. Мой – встревоженный, ее – решительный.

– Если бы Феликс не отпустил меня и еще трех немолодых леди из сырой камеры, нас бы уже отправили в лагерь для интернированных. И что бы тогда стало с моей дочерью? Подумай об этом.

Слова Маргарет дошли до моего сознания. Она ведь могла просто исчезнуть, как наша мисс Уэдд. И я должна была не спешить с выводами, перестать осуждать ее. Я стала такой же дурной, как мадам Симон.

– Прости, – пробормотала я. – Самое главное – то, что ты в безопасности. Ты уверена, что компания тебе не помешает?

– У меня кружится голова, когда я встаю. А так ничего. Скажи Исе, чтобы приготовила чай. Я сейчас приду.

В гостиной на стенах по-прежнему висели портреты подагрических предков в золоченых рамах. Каждый раз, когда Маргарет добывала посылку для Реми, я чувствовала себя виноватой, воображая, как эти картины снимают со стен и продают, чтобы купить припасы. Но портреты никуда не делись, так как же Маргарет добывала еду?

Она просила своего нациста?

Маргарет и какой-то нацист. Как странно было представить их вместе… Они существовали в разных книгах, на разных стеллажах. Но по мере продолжения войны люди перемешивались. То, что было черным и белым, как буквы на странице, превращалось в угрюмое серое.

Когда пришел Поль, я обняла его.

– Что случилось? – спросил он.

– Ничего. Я рада тебя видеть, рада, что ты – это ты.

– Ну и портреты, глазам не верю! Я как будто в Лувре.

– Не все то золото, что блестит.

– А?

Вошла Маргарет. Она любила эффектное появление. Мы с Полем отступили друг от друга.

– Простите, что оторвали вас от работы, Поль. Но это так любезно с вашей стороны – зайти. Одиль повезло с вами.

У Поля покраснели уши, и он конфузливо усмехнулся:

– Всегда рад вас видеть.

Я подтолкнула его локтем, напоминая, что мы здесь не для пустой болтовни. Он должен был предупредить Маргарет об опасности. Я не была уверена, что какой-то клочок бумаги от ее поклонника может стать защитой.

– Говорят, фрицы интернировали больше двух тысяч иностранок, – сообщил Поль по-английски.

– Я знаю, – кивнула Маргарет.

– Вы здесь в опасности, – продолжил Поль. – Вам следует уехать.

– Вы тоже могли бы сбежать в Свободную зону на юге, – возразила Маргарет. – Но вы остались.

– Я должна быть здесь, чтобы Реми мог найти меня.

– А я хочу быть рядом с Одиль, – сказал Поль. – Но вы подумайте о своей дочери.

– В Лондоне тоже небезопасно. – Маргарет кашлянула, прикрыв рот платком.

– Будьте хотя бы осторожны, – посоветовал Поль. – Увидите немцев – перейдите на другую сторону.

Никто в городе не мог избежать нацистов, даже в нашей библиотеке, а Маргарет теперь и не слишком этого хотела…

Неделю спустя Маргарет затащила меня в гардеробную и сунула мне в руки коробу с серебристой лентой. Я открыла ее и почуяла запах шоколада – золота черного рынка. Мне не хотелось пользоваться тем, что добыто нечестным путем, но не смогла удержаться и отломила кусочек. Когда молочный шоколад растаял на языке, я подумала, чего стоило Маргарет раздобыть такую роскошь, что еще она так получала? Шелк? Бифштексы? Какие у них номера по классификации Дьюи? Ближайшим, что я знала, был 629 для шелковичных червей и 636.2 для рогатого скота. Я не могла подобрать правильные номера. Я не могла поверить, что у Маргарет есть все, когда у остальных нет ничего.

– Когда библиотека закроется на ежегодный перерыв, мы с Феликсом отправимся на каникулы. Думаю, в Довиле будет прекрасно. За Кристиной присмотрит няня, а если кто-то спросит, я скажу, что я с тобой…

Маргарет, все так же окутанная облаком счастья, выплыла из комнаты.

Шоколад был восхитительным. Оставшееся я отправлю Реми. Должна. Вот только еще кусочек…

В тот вечер, пока Борис и графиня занимались в ее кабинете бюджетом, я сидела за стойкой абонемента. Когда зазвонил телефон, я ожидала, что кто-то попросит принести книги.

– Мне необходимо повидаться с Кларой де Шамбре. – Звонивший говорил по-французски с легким немецким акцентом. – Скажем, в девять тридцать завтра утром. Скажите ей, чтобы пришла вовремя, и выразите мои сожаления по поводу того, что я не могу зайти в библиотеку.

Он не дал мне времени на ответ и повесил трубку. Что было нужно от графини доктору Фуксу? Неужели мы потеряем еще одного друга?

Поднявшись наверх, я заглянула в кабинет графини. Когда Борис заметил меня, то настороженно сдвинул брови. Конечно, он сразу понял, что-то случилось, он ведь был библиотекарем – отчасти психологом, отчасти барменом, вышибалой, детективом…

– Был звонок, – сообщила я.

Графиня уставилась на меня поверх очков для чтения:

– Ну и что?

– Боюсь, доктор Фукс настаивает на том, чтобы вы явились к нему завтра утром, – сказала я.

– О, вот как?

– Вам с генералом следует уехать из города, – сказал Борис.

– Но они могут арестовать меня и дома, – ответила она. – Что именно он сказал?

Я повторила его слова.

– Я пойду с вами, – заявил Борис.

Я не хотела, чтобы он туда шел, – у него были жена и маленькая дочка, зависевшие от него. Попыталась найти убедительные аргументы. У него ключи. Значит, утром он должен открыть библиотеку. Нет, он может просто отдать их мне…

– Насколько я могла понять, – медленно начала я, – у доктора Фукса слабость к женщинам. Так что лучше с графиней пойти мне.

– Я не возьму вас с собой, отправляясь к нацисту! – возразила графиня. – Что бы сказали ваши родители?

– Если честно, мой отец не хотел и того, чтобы я работала здесь, с иностранцами-капиталистами. Папа́ – комиссар, так что моя семья уже завязала отношения с немцами.

Я это сказала лишь для того, чтобы иметь преимущество в споре. Я ведь никогда не задумывалась о том, как именно мой отец проводит дни и с кем.

– Вы уверены, что хотите пойти со мной? – спросила графиня.

Я боялась идти в штаб-квартиру нацистов, но подумала о книгах в кожаных переплетах на полках графини, о романах, которые носила читателям, о рукописи профессора Коэн, запертой в сейфе, и решила, что печатное слово стоит того, чтобы за него сражаться, что оно стоит риска.

– Абсолютно!

Не было времени размышлять о том, что может или не может случиться, мы слишком были заняты библиотекой. Я вернулась на абонемент, где мадам Симон резко спросила:

– Какого черта, где вас носило?! Я могла вынести вообще все книги!

Когда ушел последний читатель, я сунула в сумку книги для профессора Коэн и быстро пошла по бульвару. Был лишь седьмой час вечера, но силуэты домов мрачно нависали над улицами. Я выросла в этом городе и чувствовала себя на его авеню как в объятиях матери. Но этим вечером каждый раз, оглядываясь, я видела человека в твидовом костюме. Когда я переходила улицу, он тоже ее переходил. Я оглянулась снова. Он остановился у киоска и стал листать какой-то журнал. Я пошла быстрее. Он не отставал, делая вид, что просто прогуливается, его зловещее лицо хмурилось… В тени домов я увидела в одной его руке портфель, а в другой… в другой блеснул ствол пистолета, направленный на меня…

Резко повернув направо, я прислонилась к грязной стене. Ноги у меня дрожали, мне хотелось пуститься бегом. Потом выглянула из-за угла. Когда мужчина подошел ближе, я поняла: то, что я приняла за ствол пистолета, было свернутым в трубку журналом, видимо купленным в том киоске.

Я свернула со своего маршрута, чтобы оторваться от него, быстро прошла по роскошной Фобур-Сент-Оноре, мимо бутика «Эрмес», потом мимо президентского дворца, думая, где бы спрятаться. Я была уже недалеко от отеля «Бристоль», где жила мисс Ридер в начале оккупации. Я носила туда книги старым немощным обитателям. Я бросилась бежать и, прежде чем швейцар вернулся на свое место, ворвалась в дверь и метнулась к стойке, где жалобно попросила консьержа выпустить меня через черный ход. Он быстро провел меня через роскошный холл, через дверь, скрытую за настенным панно, в шумную кухню, а оттуда – на боковую улочку.

Отдышавшись, я задумалась, нужно ли мне все-таки отнести книги или сразу пойти домой. И решила, что я вправе повидаться с тем, кто мне нравится.

– Я не была уверена, что вы придете, – сказала профессор Коэн.

– Мне пришлось пойти дальней дорогой.

Она погладила обложку книги так же нежно, как маман гладила меня по щеке. Профессор заказала «Доброе утро, полночь» уже, наверное, в десятый раз. Когда я спросила, почему ей так нравится эта книга, она ответила:

– Джин Рис бесстрашна. Она говорит правду, и она пишет для одиноких и ранимых.

Я наугад открыла книгу, как обычно поступала, знакомясь с ней. «Париж этим вечером выглядел чудесно… Ты выглядишь чудесно этим вечером, мой прекрасный, мой дорогой, но какой же сукой ты можешь быть!» Я поморщилась. Я не так думала о своем городе, совершенно не так.

Заметив мою реакцию, профессор сказала:

– Помните, Рис описывает Париж как иностранка, у которой почти нет денег и которой здесь никто не поможет.

Я любила профессора Коэн, мне хотелось любить и то, что любила она.

– Ладно, позвольте мне прочитать это, когда сами прочтете. Вы думаете, мне понравится?

– Не уверена. – Она поплотнее закуталась в шаль. – Здесь нет счастливого конца.

В девять утра следующего утра графиня и ее муж ждали в своей машине перед моим домом. Шляпа-котелок почти полностью скрывала седые волосы генерала. У него, как и у многих парижан, были мешки под глазами. Когда он нажал на педаль газа, «пежо» потащился по булыжной мостовой, как какая-нибудь старая кляча, которая не желает, чтобы на ней ездили. Я с заднего сиденья заметила, что генерал куда чаще смотрит на свою жену, чем на дорогу. Мы миновали Елисейские Поля, проехали мимо Триумфальной арки и добрались до отеля «Маджестик», где и находился офис доктора Фукса.

– Мне пойти с вами? – спросил генерал.

– Мы и сами прекрасно сумеем ответить на несколько вопросов.

– Тогда я подожду, – решил генерал, сжимая рулевое колесо.

В холле было пусто. Безвкусно одетая женщина – парижане называли таких немок серыми мышами из-за их унылой униформы – провела нас к скромному кабинету доктора Фукса. «Защитник библиотек», напряженно сидевший за своим столом, выглядел таким же встревоженным, как и мы. Когда он не встал нам навстречу, как положено, я поняла, что дело очень плохо. И он предупредил нас по-французски:

– Вы должны говорить правду!

Графиня выпрямилась:

– Нет такого вопроса о библиотеке, на который мы не ответили бы как должно.

– Мы получили анонимное письмо, в котором библиотеку обвиняют в том, что в ней продолжают выдавать антигитлеровские труды.

Нас обвиняли?

– Эти карикатуры были найдены в вашем собрании.

Он подтолкнул к графине какую-то папку.

Она перевернула несколько листов:

– На рисунках стоят довоенные даты, и периодические издания вроде этого никогда не выходят за пределы читального зала. – Графиня положила папку на стол. – Уверяю вас, я бы никогда не предала учреждение, которое обещала защищать.

– А если они оказались за стенами библиотеки, – ядовито произнесла я, – так это потому, что их вынес один из ваших соотечественников. Я видела, как один из них пытался украсть журнал.

– Тише, – шепнула графиня. – Думайте, прежде чем говорить!

– Я знаю также, что вы выдаете запрещенные книги, – продолжил доктор Фукс.

– Вы же сказали мисс Ридер, что их не обязательно уничтожать, – возразила я.

При упоминании о директрисе его лицо смягчилось.

– Да, верно. Но с этого момента вы должны держать их под замком. – Он протяжно вздохнул. – Мадам, похоже, мы пришли к решению.

Перейдя на английский – видимо, для того, чтобы серая мышь, подслушивавшая в коридоре, не смогла его понять, – он добавил:

– Я очень рад за вас. И не скрою, что также очень рад и за себя.

Он встал, и мы поняли, что разговор окончен. Отметив для себя, что даже доктор Фукс опасается серых мышей, мы с графиней помалкивали, пока не вернулись в машину.

На обратном пути к библиотеке я размышляла о странном заявлении доктора Фукса. Возможно, если бы обнаружилась какая-то наша вина или ошибка, пострадал бы и он, как управляющий библиотеками в оккупированной зоне.

Когда мы с графиней переступили порог, Борис извлек из ящика стола фляжку и налил в три чайные чашки понемножку бурбона. Графиня упала на стул и сделала глоток. А я быстро рассказала о доносе.

– А Фуксу известно о наших особых доставках? – спросил Борис.

– Не думаю, – ответила графиня. – Но после такого близкого звоночка я решила не ждать ежегодного закрытия библиотеки на каникулы, лучше будет закрыть ее для посещения прямо завтра.

День взятия Бастилии. Еще один выходной без повода праздновать.

Глава 32. Борис

Борис и Анна по вторникам вечерами всегда играли в карты у соседей. Война или не война, оккупация или не оккупация. Они ходили к Ивановым на стаканчик вина и легкий ужин, который с каждой неделей становился все легче. Елена играла в спальне с Надей. За запертыми дверями ставили на фонограф Баха, при закрытых ставнях обе пары расслаблялись над тонкими кусочками сала. За столом, чувствуя себя уверенно, как это бывает в обществе старых друзей, Владимир говорил об ученике, которого они с Мариной прятали на чердаке своей школы. Его родители пропали, а он сам скрывался дома три дня, прежде чем решился выйти. И хотя Франсису было всего тринадцать, ел он как ломовая лошадь, и было очень трудно добывать дополнительные продукты.

Разговор перешел на их детей. Борису нравилось слушать, как Анна рассказывает о Елене. Ее тон становился нежным. И глаза тоже. И хотя она измучилась в вечных очередях за хлебом, маслом и другими продуктами, Анна не позволяла войне отразиться на ее лице. Никаких тревожных морщин, никакого гнева. Время от времени у самого Бориса опускались плечи от чувства поражения и – да, из-за горечи по поводу собственной жизни. Выходит, они бежали от революции лишь для того, чтобы столкнуться с войной… Но Анна держалась прямо, как всегда, и ее сила поддерживала его.

Когда тарелки были убраны, Борис перетасовал и сдал карты. Анна просияла, увидев свои, и он был рад.

В дверь постучали. Они пораженно переглянулись. Может быть, это что-то значило, а может, и ничего. Тот, кто за дверью, уйдет. Мы подождем.

«Бам! Бам! Бам!»

Глядя друг на друга, друзья молчали. Владимир, Марина и Анна опустили карты. Борис продолжал держать свои в руке. Владимир пошел к двери и посмотрел в глазок. Его спина напряглась, подтвердив то, что Борис уже понял. Гестапо.

Ох, они нас застукали… Мы играем в карты и слушаем Баха, а наши дети играют в спальне…

Владимир медленно открыл дверь. Внутрь ворвались четверо нацистов. Один направил на Владимира пистолет. Двое других принялись сбрасывать с полок книги, еще один сорвал покрывало с дивана. Чертовы проныры, им всегда мало! Может быть, они узнали о том мальчике? Владимир и Марина были учителями, а не революционерами, но им грозила опасность из-за того, что они помогали ребенку. А по какой причине нацисты сюда явились? Впрочем, разве им нужны причины?

Борис уже не удивлялся при виде таких людей. Парижане знали нацистов с наилучшей стороны, в начищенных сапогах, покупающих сувениры для своих матерей. И знали их худшую сторону. Они слишком много пили, а потом, шатаясь, бродили по улицам. Наливались кровью после дерзких отказов парижанок. Конечно, нацисты не видели в парижанах ничего хорошего. Голодные и возмущенные, женщины грызлись между собой в очередях за мясом. Да, они были внутренними врагами. Друг другу, рядом друг с другом, вне себя от злости.

Нацист с пистолетом прорычал что-то по-немецки. Анна, Марина и Борис продолжали сидеть за столом. Это его разъярило: почему они сидят так спокойно?

– Встать! – заорал он по-французски.

Анна поднялась с грацией царицы, встающей с трона. Она ни за что не показала бы, что напугана. Это значило бы, что они победили.

– Ты, у двери! – повернулся немец к Владимиру. – Иди к остальным! Руки вверх!

Все подняли руки, и Борис заметил, что он все еще держит карты.

Пистолет уставился на Бориса. Они что, арестуют его? И русские, и американцы воевали с Германией, а Борис был французско-русским, работавшим в американском учреждении. И теперь он узнал человека, грозившего ему пистолетом, хотя этот соглядатай был в твидовом костюме, когда рылся в библиотечном собрании в поисках компромата. Эта ищейка так часто приходила в читальный зал, что Одиль как-то решила: «Нужно сказать этому выродку, что ему следовало бы оплатить подписку в библиотеке».

Ох эта Одиль! Борис засмеялся. Он засмеялся.

«Люгер» выстрелил. Боль пронзила тело Бориса. Кровь просочилась сквозь его белую рубашку. Борис покачнулся и уронил карты, они рассыпались у его ног. Боль была слишком сильной. И в этом последнем па жизненного танца он подумал: «Скажите детям, что я их люблю. Анна… ох, Анна… Ты знаешь мои чувства».

Он не почувствовал, как упал, не почувствовал, как его голова ударилась о пол. Он ощутил рядом с собой Анну, увидел, как красное с его рубашки испачкало ее бледные руки. Услышал крик немца. Это было уже слишком. Борису хотелось подняться вверх по старой лестнице, пройтись между рядами книг, затеряться в сладкой тишине жизни после смерти.

Глава 33. Лили

Фройд, Монтана, август 1987 года

Сестра Мэри Луизы Энджел воцарилась на обложке журнала «Фройд промоутер». Королева бала. Упакованная в бикини дива, собирающая деньги для сирот или команд болельщиков. Один ее взгляд мог превратить мозг взрослого мужчины в кучу навоза. Мы с Мэри Луизой провели часы, гадая, как бы нам стать похожими на нее. Чтобы найти убедительные ответы, мы пробрались в ее комнату, прислушиваясь к каждому шороху, к возможным шагам Сью Боб внизу. Дуновение опасности смешивалось с тошнотворно-сладким ароматом духов Джорджио Армани.

Мэри Луиза сунулась в ящики комода. На ее пальце повис черный бюстгальтер с такими огромными чашечками, что в них поместились бы мячи для софтбола. Мы погладили свитера из ангоры, мягче нашей кожи, и приложили их к своим плоским грудям. Интересно, что бы я почувствовала, если бы рука Робби заползла под такой свитер, добираясь до меня? Восхитительно! Под кроватью я нашла обувную коробку, набитую букетиками с прошлых студенческих балов, и розовый пластиковый контейнер. В нем перекатывались похожие на раковинку улитки пилюли. Противозачаточная пилюля в моей ладони выглядела как пистолет – оба они имели власть над человеческой жизнью. Я вытащила одну из фольги, но Мэри Луиза велела мне вернуть ее на место.

На туалетном столе косметика лежала на подносе, как инструменты хирурга. Голубые тени делали глаза Энджел похожими на бездонные океаны. Когда мы попробовали намазать их на свои веки, это выглядело так, будто мы, свихнувшись, накрасились шариковой ручкой. И под конец мы заглянули в шкаф, полный шелковых платьев от «Ганни Сакс». Ощущение было такое, словно ты держишься за небеса.

Когда я вернулась домой, Одиль с Элеонор сидели на диване, ожидая меня.

– Сью Боб заходила, – мрачно сообщила Элеонор, вставая.

Я поверить не могла, что донесение разведки успело прийти сюда раньше меня.

– Ты ведь знаешь, нехорошо рыться в чужих вещах. – Элеонор не сердилась. Она как будто… была озабочена? – Разве тебе понравилось бы, если бы я стала копаться в твоей комнате?

– Да пожалуйста! – с горечью бросила я. – У меня нет секретов.

– Ma grande, – тоже поднимаясь, заговорила Одиль. – У всех есть и тайны, и личные чувства. У твоего папы, у Элеонор, у меня. И будь благодарна людям за то, что они тебе рассказывают, когда к тому расположены. Постарайся принять их сдержанность и понять, что это обычно не имеет никакого отношения к тебе.

Увидев, что до меня не доходит, как именно понять совет Одиль, Элеонор упростила его:

– Не суй нос куда не надо. Можешь навлечь на себя неприятности.

– Да почему именно мне читают лекции, когда это Энджел держит у себя противозачаточные пилюли?

Элеонор задохнулась, и мне стало куда легче.

Одиль крепко сжала мои руки:

– Выслушай внимательно. Нет ничего хуже, чем разглашать чужие тайны. Зачем тебе рассказывать нам – или кому бы то ни было – о личных делах Энджел? Ты хочешь, чтобы у нее были неприятности? Хочешь погубить ее репутацию? Причинить ей боль?

– Наверное, я не подумала…

Одиль нахмурилась, глядя на меня:

– Ну так в следующий раз думай! И держи рот на замке.

– Никому не нравятся сплетники, – добавила Элеонор.

Они с Одиль снова сели на диван и вернулись к прерванному разговору.

– Так ты думаешь, мне следует поехать? – спросила Одиль.

И на этот раз именно она казалась неуверенной.

– Поехать куда? – тут же спросила я.

– В Чикаго! – пискнула Элеонор.

– Чикаго! – Я вздохнула, жалея, что не могу скрыться где-нибудь от людей, которые наблюдают за каждым моим движением, отправиться в большой город, полный небоскребов и модных ресторанов. – Вы должны поехать!

– Я не садилась в поезд с тех пор, как приехала сюда сорок лет назад. И столько же времени не видела мою подругу Люсьен.

– Но почему вы до сих пор не поехали? – спросила я.

– Она нас приглашала, но Баку не хотелось ехать. А после его смерти я отказывалась уже просто по привычке.

– Подумай об универсальных магазинах и театрах! – воскликнула Элеонор. – Ну, если бы у меня была возможность… И разве не прекрасно будет повидаться с подругой?

– Она приглашает меня на целый месяц.

– Мы с Лили отвезем тебя на вокзал, – предложила Элеонор.

– Я подумаю, – ответила Одиль.

По своему опыту я знала, что это, скорее, означает «нет».

В тот вечер, лежа в постели, когда я уже задремывала, читая журнал, в мою комнату просочились под дверью звуки спора.

– Сью Боб не может справиться со своими дочерьми, зато думает, что может мне диктовать, как воспитывать мою? – говорил папа. – Энджел безнадежна, и Мэри Луиза идет по ее стопам!

– Ерунда! – возразила Элеонор. – Мэри Луиза просто очень пылкая.

Мое сонное сердце наполнилось благодарностью. Дверь скрипнула, открываясь, и тапочки Элеонор-примирительницы тихо прошелестели по ковру. Она выключила мою лампу.

– Спасибо, – прошептала я.

– За что?

За то, что не разозлилась за мое шпионство. За то, что ободрила Одиль. Что увидела все лучшее в Мэри Луизе. За понимание. Я ничего этого не сказала, просто забралась под одеяло, чувствуя себя намного счастливее, чем раньше.

Через десять дней мы с Элеонор отвезли Одиль на станцию в Вулф-Пойнт. Я с заднего сиденья смотрела на пробегающие мимо голые поля, и мне хотелось, чтобы это я уезжала.

Пока мы ждали на платформе, Одиль спросила:

– А если она изменилась? Если у нас уже нет ничего общего? Что тогда?

– Ты можешь вернуться домой раньше, – ответила Элеонор. – Фройд никуда не денется.

– Я не по Фройду буду скучать, – покачала головой Одиль.

Я тихонько толкнула ее ногой:

– Я тоже буду скучать.

Поезд дальнего следования с пыхтением остановился, Одиль села в вагон. Мы с Элеонор, оставшись на пустом перроне, махали, пока Одиль удалялась от нас.

Две недели спустя, за обедом, нарезая цыпленка для Джо, я снова спросила папу насчет получения водительских прав.

– Мэри Луиза их уже получила.

– Ты сравниваешь себя с другими? Но ты прекрасная и особенная девочка.

Я вытерла кетчуп с физиономии Джо.

– Ладно, я особенная, и я последняя в классе, которая получит права.

Мне хотелось сказать папе, что он не может навечно запечатать меня в этом доме. Мэри Луиза уже научила меня водить на той грязной дороге, которая вела к болоту. Это не так уж и сложно.

– После того, что случилось с девочкой Флиннов, я слишком тревожусь, – сказал папа. – Не хочу, чтобы с тобой случилось нечто в этом роде.

Джесс Флинн ехала в пикапе с пьяными парнями. И когда «форд» перевернулся, она погибла мгновенно. Наш городок горевал по ней уже пять лет.

– Подростки не напиваются и ездят только в школу и обратно, – возразила Элеонор. – Ничего нет плохого в том, чтобы предоставить молодой женщине немножко независимости. Разве не лучше будет, если она немного попрактикуется здесь до того, как уедет в колледж?

Папа обвинил ее в том, что она принимает мою сторону, чтобы понравиться мне. Элеонор начала убирать со стола, швыряя серебряные приборы на тарелки. Теперь я очутилась в центре их ссоры, причиной которой невольно послужила.

После ужина забежала Мэри Луиза. И мы, сидя на полу, скрестив ноги и прислонившись спинами к моей кровати, слушали британскую рок-группу The Cure.

– Папа с Элеонор снова сцепились, – сказала я. – Как бы мне хотелось сбежать в Чикаго!

– Ну, чтобы скопить на такое денег, нужна вечность. К тому времени тебе уж тридцать будет.

– Ну да, и я буду слишком старой, чтобы радоваться.

– Лили! – крикнула снизу Элеонор. – Приглуши музыку, она пугает Бенджи! Почему бы тебе не пойти полить растения Одиль? Там уже, пожалуй, все засохло!

Гостиная Одиль выглядела как прежде: корзинка с пряжей около кресла, на кофейном столике – мои изделия: лавандовое саше, кожаная книжная закладка. Но не звучал Бах, никто не расспрашивал меня, как прошел день. В доме не пахло так, словно из духовки только что достали горячее печенье, от легкого запаха пыли дом казался опустевшим. И с задернутыми занавесками, без Одиль комната походила на тело без души.

Весь дом был в нашем распоряжении. Мы могли делать, что захотим. И у нас никогда больше не будет такого шанса. Я открыла один из ящиков стола, но там лежали только старые вырезки из газет.

– А что вообще ты ищешь? – спросила Мэри Луиза, опрыскивая водой кудрявый папоротник.

– Подсказки.

Мне хотелось узнать то, о чем Одиль никогда не рассказывала. Я стала снимать с полок книги, надеясь найти еще какие-нибудь фотографии, любовное письмо, дневник. Запретное волновало. А как еще можно что-то разузнать? «Не шпионь. Ты навлечешь на себя неприятности». Мне стало немножко стыдно, но я продолжила ворошить страницы.

– Может, ты и не знаешь Одиль так хорошо, как тебе кажется? Что, если она влюбилась в какого-нибудь нациста?

Я вспомнила фотографию «защитника библиотек». Для нациста он выглядел неплохо. Я покачала головой:

– Нет, невозможно! Она состояла в Сопротивлении, прятала в книгах шифровки. Спорим, она влюбилась в одного из партизан, ох, а его убили во время какой-то секретной миссии…

– Она целый год не смеялась, – добавила к истории свою часть Мэри Луиза. – А потом познакомилась с мистером Густафсоном, и он помог ей снова улыбнуться. Кстати, как они встретились?

Я высказала предположение:

– Он спрыгнул во Францию с парашютом, и его ранили враги. Его отвезли в госпиталь, где она раз в неделю работала волонтером.

– А когда его увидела, стала там работать каждый день.

Мы изучили свадебные фотографии Одиль. Вот она, сжав губы, смотрит в объектив. А Бак смотрит на нее, его глаза светятся любовью.

– Разве ты не можешь представить его на больничной койке и как он восхищен ею? – спросила я.

– И он ей нравится, но она этого не показывает, потому что в те времена женщины должны были притворяться застенчивыми.

– Точно!

Я вообразила Одиль в берете, с вызовом смотрящую на гестаповца, – точно так же, как она смотрела на папу. Могу поспорить, она прятала в своей квартире евреев.

– Если бы Одиль спрятала Анну Франк, та до сих пор была бы жива.

– Верно, – согласилась Мэри Луиза. – Давай посмотрим, что еще у нее тут есть.

Мы оставили книги в беспорядке и отправились в спальню. Мэри Луиза исчезла в просторном стенном шкафу.

– Шкатулка для драгоценностей! Спорим, в ней полно рубинов от старого возлюбленного!

Я влезла за ней в шкаф. Мы едва поместились там вдвоем. Мою щеку задели рукава блузок Одиль. На колышке сбоку висела черная кружевная ночная рубашка – нечто настолько чувственное, что мы покраснели. В углу стояло ружье Бака. Нам не следовало совать нос в спальню Одиль, в ее гардеробную, трогать ее вещи. Я это понимала. Но не могла удержаться от того, чтобы не погладить кашемировые кардиганы, сложенные так, словно они все еще лежали на полках магазина.

Мэри Луиза показала на белую шкатулку на второй сверху полке. Я схватила ее, а Мэри Луиза открыла золоченую застежку.

– Она не заперта! – восхитилась я.

– Вот незадача! – Мэри Луиза достала связку бумаг.

– Может, это любовные письма?

Я надеялась именно на это, желая увидеть кусочек прошлого Одиль, записанного возлюбленным. Баком или кем-то еще, кем-то потрясающим и иностранным. Бумага пожелтела от старости и хрустела, как сильно зажаренный бекон. Я схватила верхний листок. Почерк на нем был женственным, стремительным, похожим на почерк Одиль. Значит, не от любовника. Этот французский нелегко было понять. В письме было полно слов вроде «скакать». Когда-то я видела это слово, но давно уже засунула в самый дальний уголок памяти.

Париж

12 мая 1941 года

Месье инспектор!

Почему бы Вам не поискать прячущихся незаявленных евреев? Вот вам адрес профессора Коэн: дом 35 по рю Бланш. Она прежде преподавала так называемую литературу в Сорбонне. А теперь приглашает студентов к себе домой на лекции, так что может резвиться с коллегами и учениками, в основном с мужчинами. В ее-то возрасте!

Когда она отваживается выходить, вы можете заметить ее за километр – в этой пурпурной шали и с павлиньим пером в волосах. Спросите у этой еврейки свидетельство о крещении и паспорт – и увидите, что там отмечена ее религия. В то время когда добрые французы, мужчины и женщины, работают, мадам профессор сидит дома и читает книжечки.

Мой сигнал точен, так что теперь все зависит от вас.

Подпись: Тот, кому все известно

Ненависть сорокапятилетней давности поднималась с этой страницы. Может, Одиль потому и не хотела говорить о своем прошлом, что слова здесь были так отвратительны?

Мне показалось, что я стою внутри стеклянного шара со снежинками и кто-то его трясет, кусочки фольги внутри падают вниз, а заодно кружится все вокруг: кирпичный дом, уличный фонарь, бродячая кошка, полицейская машина… И всех нас заносит снегом, который совсем не снег, а просто пожелтевшие клочки бумаги, гниющее конфетти, которое я сделала из этого письма…

Мэри Луиза ударила меня:

– Зачем ты его порвала?

– Что? – спросила я, еще не приходя в себя.

Она показала на клочки у наших ног:

– Она же наверняка это обнаружит! Все, нам конец!

Но теперь ничто не имело смысла.

– Мне плевать!

Фотография «защитника библиотек» вспыхнула в моей памяти. Одиль сохранила этот снимок вместе со снимками любимых. Может, она была обручена с нацистом, а может, помогала ему в его работе… В конце концов, она ведь никогда не возвращалась во Францию и ее родные никогда не приезжали к ней. А вдруг они от нее отреклись?

– Что там было написано?

Я не хотела, чтобы Мэри Луиза узнала, насколько ужасными могут быть люди. Я не хотела делиться своими подозрениями насчет того, что могла сделать Одиль. Ведь если не она написала это письмо, то почему оно оказалось у нее?

– Я не поняла.

– Ладно, все в порядке. – Мэри Луиза похлопала меня по спине. – Наверное, ты знаешь французский не так хорошо, как тебе кажется.

Мы нашли подсказку, которую я искала. Но теперь… меня пробирало холодом. Меня тошнило.

– Если ты не поняла этого, прочитай другое. – Мэри Луиза показала на письма в шкатулке.

– Тут нечего понимать. Это просто хлам. Старый хлам.

Я попыталась порвать все эти письма, но Мэри Луиза вырвала их у меня и сложила точно так, как они лежали прежде.

– Я хочу домой, – пробормотала я.

– Пожалуй, ты права. Нам лучше уйти.

– Да, пожалуй, – сказала Одиль.

Одиль…

Мы развернулись к ней. Ее брови поднялись, изогнувшись, как вопросительные знаки. Что мы делали в ее комнате? Что это за обрывки на полу?

Она была рада видеть меня. Я это видела по уголкам ее губ, по нежному взгляду.

Мы с Мэри Луизой привыкли к тому, что вечно попадаем в неприятности, хотя нас никогда еще не ловили за руку. И мне отчасти хотелось извиниться перед Одиль за то, что мы вторглись в ее личное пространство. Но еще больше мне хотелось, чтобы это она извинилась за мерзкое письмо, за то, что учила меня разным ужасным французским словам и что заставила думать, будто она была в Сопротивлении, хотя была просто лгуньей.

– Это вы поснимали с полок мои книги? – Голос Одиль звучал безмятежно.

Уронив письма, Мэри Луиза проскочила мимо меня и сбежала. Но если Одиль и научила меня чему-то, так это не сдавать позиций. Я посмотрела ей прямо в глаза. Прямо в ее мягкие карие глаза.

– Кто вы такая?

Глава 34. Одиль

Париж, 19 июля 1943 года

Битси не потрудилась поздороваться. Забрызганная грязью, она ворвалась в мою спальню, где я сидела за письменным столом, сочиняя письмо Реми.

– Борис играл в карты! – едва дыша, выпалила она.

– Карты?..

– А потом его застрелили!

– Застрелили?! – Я невольно прижала ладонь к сердцу. – Он… он жив?

– Его отвезли в больницу Питье для допроса.

Больница Питье, находившаяся под контролем гестапо, практически означала смертный приговор. Нет, только не Борис… Мне не вынести потери еще одного друга…

– Я сначала сходила с ума дома, – продолжила Битси, – и потому пошла в библиотеку, чтобы закончить кое-какую работу. Графиня как раз только что вернулась после разговора с доктором Фуксом. И сказала, что жена Бориса позвонила ей в полночь. Утром графиня отправилась прямиком к «защитнику библиотек». «Борис Нечаефф работает в библиотеке почти двадцать лет, – сказала она ему. – Он никогда бы не сделал ничего во вред библиотеке. Вы обещали помочь, если у нас возникнут проблемы».

Фукс попросил ее подать письменный рапорт. Ха! Графиня отлично знает нацистов и все эти рапорты! Но она представила полный отчет, отпечатанный и подписанный свидетелем. Доктор Фукс кому-то позвонил, и ему сказали, что Бориса депортируют.

– Депортируют?

– Но доктор Фукс обещал вмешаться.

Это уже было кое-что. Я знала, что он держит свое слово. «Защитник библиотек» был не так плох, как остальные.

– Как мы можем помочь Борису?

– Помогая Анне.

Мы на велосипедах поехали к дому Бориса, в ближний пригород Сен-Клу. Дома ли Анна? Нас впустили в квартиру, полную друзей и родственников, говоривших приглушенными голосами. Да, Елена была в соседней комнате и все слышала. Бедная малышка, ей же всего шесть… Что искали нацисты? Мы надеемся, что они позволят Анне повидаться с Борисом. И кто бы мог поверить, что гестаповцы наберутся наглости снова прийти, и не когда-нибудь, а в три часа ночи? Чтобы забрать сигареты, которые видели на столе.

Позже тем вечером Анна вернулась домой, белая как полотно. Гестаповцы проводили ее в сырую комнату в подвале и показывали ей фотографии, одну за другой. Это были незнакомые ей люди – Борису тоже их показывали, – а потом разрешили увидеть мужа. Он был все в той же окровавленной рубашке, его даже врач не осмотрел.

В августе благодаря хлопотам доктора Фукса Бориса перевели в Американский госпиталь. Пуля пробила Борису легкое, а так как несколько дней он не получал медицинской помощи, развилась угрожавшая жизни инфекция. Через месяц врачи позволили ему принимать посетителей. В огромном вестибюле госпиталя Анна сказала Битси и мне:

– Ему уже лучше. Вчера он даже поддразнил меня, велел принести ему пачку «Житан».

Я улыбнулась, не совсем уверенная, что Борис шутил.

– Эй, привет! – В вестибюль ворвалась Маргарет. – Простите, я опоздала.

Я не видела ее несколько недель. Загорелая и беззаботная, она лучилась счастьем.

– Бедный Борис! – сказала Маргарет. – Почему вы не сообщили мне раньше?

– Я звонила, – коротко ответила я. – Но ты не отвечала.

– Я была на побережье с… – Она бросила взгляд на Битси и Анну. – Я была на побережье. Мне следовало подумать о том, как быть на связи.

Мы вместе пошли к Борису, одна из сиделок тепло поздоровалась с нами. Было приятно, что она нас помнила. Как-то раз мы с ней поболтали в вестибюле, пока Анна ждала, когда Борис проснется.

Войдя в палату, я сразу направилась к кровати Бориса. Как моя маман, поправила одеяло на его груди. Зеленые глаза Бориса смотрели рассеянно от болеутоляющих, но уголок его губ приподнялся, как бывало, если он собирался сказать какую-нибудь смешную глупость.

– Наша страна воистину превращается в мир Франца Кафки.

– Ну да, или это «Метаморфозы». – Я постаралась говорить беспечным тоном.

– Простите, что оставил вас в одиночестве на абонементе, – продолжил Борис.

– Ничего, я не против… Я рада помогать читателям. Конечно, наши постоянные не позволили ежегодному закрытию помешать им являться каждый день! А вы пообещайте нам не переутомляться.

– Переутомляться? – язвительно повторил Борис.

Битси, слишком переполненная чувствами, чтобы говорить, поцеловала его в щеку, потом отошла в угол комнаты.

– Борис, можно лишь восхищаться тем, как вы рассчитали время, – сказала Маргарет. – Получили пулю и занялись выздоровлением как раз во время ежегодных библиотечных каникул.

– Ну, меня не в первый раз подстрелили, – сонно откликнулся он. – Но надеюсь, что в последний.

– Что?! – вскрикнула Маргарет.

Ресницы Бориса затрепетали и закрылись.

– Он быстро устает, – пояснила Анна, выпроваживая нас. – Но заявляет, что уже скоро вернется на работу.

– И я ему верю, – кивнула Битси. – Когда мы сможем опять прийти? Хотите, чтобы мы присматривали за Еленой?

Пока они разговаривали, Маргарет увлекла меня в сторонку:

– Я не могу познакомить Феликса с моей дочкой, она слишком мала, чтобы хранить секреты. Но мне просто необходимо, чтобы кто-то его узнал, увидел, какой он добрый. Мне бы хотелось, чтобы ты с ним познакомилась.

Она что, действительно ожидала, что я буду пить чай с ее любовником?

– Ты не должна с ним встречаться! – огрызнулась я.

– Он спас мне жизнь. И спасает жизнь Реми.

Она была права. Но она была и не права.

– Я прошу всего часок твоего времени, – умоляла она.

Маргарет часто говорила не подумав, но просить меня о чем-то столь гнусном… это не было просто бездумно, это было безумно.

– Даже пять минут слишком много!

– Когда тебе было нужно что-то от меня, я никогда не отказывала! – рассердилась Маргарет.

– Вы что, ссоритесь? – спросила Битси.

– Ничего подобного, – ответила я. – Ты же знаешь, какой я иногда бываю вспыльчивой.

– Только иногда? – вскинула брови Битси.

KRIEGSGEFANGENENPOST

3 сентября 1943 года

Милая Одиль!

Это письмо вполне может оказаться последним. Я был болен, и друзья говорят, что я бредил. Моя рана так и не зажила, а без медицинской помощи инфекция распространяется все быстрее.

Не позволь этой войне или чему бы то ни было разлучить тебя с Полем. Выходи за него замуж, спи каждую ночь в его объятиях. Для вас обоих нет причин быть несчастными. Если бы я был там, то был бы с Битси. Я бы каждую свою минуту проводил с ней.

Что бы ни случилось, пожалуйста, не горюй. Я верю в Бога. Постарайся и ты обрести веру.

С любовью,

Реми

Я представила, как мой брат лежит на холодных деревянных нарах, вдали от всех, кого он когда-либо любил. Ох, Реми! Пожалуйста, вернись домой! Пожалуйста! У меня забурчало в животе, я побежала в уборную, и меня там выворотило. Пожалуйста, не умирай! Пожалуйста! Когда внутри уже ничего не осталось, я вышла в коридор и прислонилась к стене. Все мое тело болело, болели живот, голова, сердце. Я провела руками по лицу, по волосам, по шее, пытаясь облегчить боль. Но должно же быть что-то такое, что мы могли бы сделать! Я открыла аптечку и схватила мази, горчичники, бутылочку аспирина (в ней осталось всего три таблетки) – все, что могло хоть как-то помочь. С полными руками я пошла в кухню, чтобы найти коробку.

– Что это? – Маман окинула взглядом кучу на столе. – И что с твоими волосами? Ты выглядишь как сумасшедшая.

Я прочитала ей письмо.

– Ох, милые…

Она помогла мне собрать посылку, хотя мы обе знали, что уже исчерпали свой лимит на этот месяц.

– Власти могут ее не принять, – сказала маман, – но мы попытаемся.

Как это было невероятно: она старалась успокоить меня! До этого письма я не сомневалась в том, что Реми вернется домой. Может быть, маман, прошедшая через Великую войну, понимала все гораздо лучше и именно поэтому так тяжело приняла весть о том, что Реми попал в плен.

Неделю спустя, вернувшись домой с работы, я с удивлением обнаружила, что в квартире темно, как будто никого нет дома. Я включила свет в прихожей и заглянула в гостиную.

Там сидела маман – одна, в черном.

– Пришло сообщение… – тихо сказала она.

Ее щеки и даже губы были белыми как мел. От чувств кровь отхлынула от ее лица.

У ее ног лежал листок бумаги, и я поняла, что Реми умер.

Однажды, когда нам с ним было по десять лет, мы подрались, и я упала, ударилась так сильно, что у меня перехватило дыхание. Лежа на спине, не в состоянии шевельнуться, я не могла поднять голову, не могла сказать: «Ты не виноват». Мне казалось, что я парализована, что у меня что-то сломано… И сейчас я чувствовала себя так же, я не могла снять жакет, моргнуть, подойти к маман… Я просто стояла на месте, застыв изнутри.

– Я так долго надеялась, что его освободят, – тихо произнесла она. – Что он сумеет вернуться к нам…

– Я тоже, маман… – У меня сорвался голос. – Я тоже…

Надеяться было больно, но теперь я поняла, что куда больнее – потерять надежду. Я села рядом с маман. Она сжала мою руку. Ее четки впились в мою ладонь.

– Но уже до его последнего письма я знала, – сказала она. – Почему-то я знала…

– Ты была одна, когда пришло письмо? – спросила я.

– Евгения была здесь, слава богу!

Я включила лампу:

– И где она?

– Решила переодеться в траур.

– Нам нужно послать за папа́.

Она выключила лампу:

– Он не достоин того, чтобы узнать.

– Ох, маман…

– Реми пошел в армию для того, чтобы доказать отцу: он мужчина.

Хотя это и было правдой, Реми не вернуть, обвиняя отца. А если маман станет одержимой моим отцом, он умрет для нее точно так же, как Реми. Я должна была как-то отвлечь ее от чувства обиды.

– Нужно сообщить Битси, – сказала я.

– Завтра найдется время для этого. Пусть ей останется еще одна ночь, прежде чем мы разобьем ей сердце.

Мы с маман в молчании погрузились в трясину горя. Надолго ли, я не знаю. «Конечно он не умер. Он просто не мог бы умереть, пока она сама не перестала чувствовать и думать». 813. «Их глаза видели Бога».

А я продолжала думать о брате. Реми за своим столом пишет статью. Реми пьет кофе в нашем любимом кафе, а на его коленях пристроился пятнистый кот. Реми смеется с Битси. Реми. Ох, Реми… Друзья говорят, что я бредил. Реми ушел. Но как он мог, если мне нужно еще так много рассказать ему?..

Глава 35. Поль

Сидя за своим столом в комиссариате, Поль думал только об одном – об Одиль. В этот момент он мог забыть обо всем остальном. Одиль, какой она была при их первой встрече: сердитой, а он не знал почему. Одиль, когда он подарил ей букетик, и ее взгляд смягчился. Ее губы, сладкие и терпкие, как вишни. Изгиб ее бедер. Одиль в черном платье, Одиль без него. Ее грудь. Ему нравилось ласкать ее, пробовать на вкус.

Начальник постучал по столу:

– Тебе что, нечем заняться?

– Да, месье. – Поль поерзал на стуле. – Но почему…

– Не твое дело – задавать вопросы. Твое дело – заткнуться и выполнять приказы. Вот список.

Поль не понимал этого. Когда была объявлена война, полиция арестовывала коммунистов, немецких пацифистов, живших во Франции, англичан – даже леди, – а потом евреев. На доске объявлений рядом с его столом висело предписание: «Евреи обоих полов, французы и иностранцы, должны подвергаться неожиданным проверкам. Их также могут интернировать. Полицейские агенты в ответе за исполнение данного приказа».

Некоторые его коллеги с удовольствием выгоняли людей из их квартир. Другие притворялись больными, чтобы избежать неприятной работы, но это было не для Поля. Он подумал было о том, чтобы сбежать в Свободную зону, но решил не отказываться от ответственности, как это сделал его отец. Полю хотелось бы воевать в Северной Африке вместе со свободными французами под командованием генерала де Голля, но он не мог оставить Одиль. Он отверг повышение, предложенное ее отцом, чтобы она знала: на первом месте – она. Он рассказывал ей такое, в чем никогда никому не признавался. Его выбор: Одиль или никого! Решение было легким.

Поль отправился по самому дальнему из адресов в списке. Он не хотел думать о своей работе. И только Одиль могла изгнать все из его головы. Одиль в постели. Обнаженная Одиль в кухне, размешивает chocolat chaud в чужой медной кастрюльке. Сначала такие свидания волновали, но теперь Поль устал прятаться. Он хотел жениться на Одиль. Но что, если Реми никогда не вернется? Никто не решился бы предположить подобное. Что тогда делать Полю? Получить разрешение на брак, и в ту же секунду, когда она скажет «да»…

Поль дошел до нужного места. Он не хотел думать о том, что собирался сделать. Одиль, говорящая «je t’aime». Одиль восхищается его зарисовками. Одиль читает ему вслух стихи Элюара. Одиль. Одиль. Одиль.

Поль тяжело поднялся на два пролета лестницы и позвонил. В дверях появилась седовласая леди, и он сказал:

– Мадам Ирен Коэн? Я должен проводить вас в полицейский участок.

– Что я натворила?

– Возможно, и ничего. Я хочу сказать, вы ведь…

Ему бы сказать «старая», но невежливо напоминать женщине о ее возрасте.

– Это обычная проверка.

Когда она повернулась, чтобы положить на стол какую-то книгу, Поль заметил в узле ее волос павлинье перо.

– Вам бы лучше взять книгу с собой, – сказал он. – Все эти формальности с каждым днем занимают все больше времени.

– Я вас знаю. Вы жених Одиль. – Она сунула ему в руки тонкую книгу. – Пожалуйста, передайте это ей, она знает, что делать.

Удивленный Поль помедлил, и книга упала. Когда ее корешок ударился о пол, книга раскрылась, и Поль увидел экслибрис Американской библиотеки: «Atrum post bellum, ex libris lux». Одиль объясняла ему, что это значит: «После тьмы войны приходит свет книг». Знание побеждает насилие.

Он поднял книгу:

– Мадам, я полицейский, а не посыльный. Вы вернетесь домой к ужину и сами отдадите ее.

– Как вы наивны, молодой человек!

Поль выпрямился, готовый ответить резко. Наивный! Он был достаточно опытен. И если он не солдат, это не значит, что он ничего не видел. В конце концов, он путешествовал через всю Францию. Он был добытчиком для матери и себя. И кто такая эта чокнутая дама с павлиньим пером в волосах, чтобы судить? Перо в волосах… Теперь он вспомнил ее, ну, не совсем вспомнил. Старых читателей в библиотеке было множество, и он не знал их имен. Он лишь припомнил благоговение, с каким Одиль говорила о своей любимице, о профессоре с павлиньим пером.

Профессор Коэн надела пальто. Когда Поль увидел желтую звезду на лацкане, то начал потеть, и капли стыда поползли по его телу. Он хотел рассказать Одиль о той облаве, об ужасном утре в июле, когда он и другие полицейские, включая ее отца, арестовали тысячи евреев, целые семьи, даже детей. Но это ведь не он задумал, это была работа ее отца…

Поль задумчиво посмотрел на книгу в своих руках. Должен он уберечь Одиль или довериться ей? Должен он исполнить свой долг и арестовать профессора Коэн или ему надо уйти из этой квартиры и никогда больше сюда не возвращаться?

Глава 36. Одиль

С того дня, как пришло извещение, маман никуда меня не выпускала. Десять дней она бродила за мной по квартире. Я тосковала по Реми, мне хотелось оплакивать его в одиночестве, но маман стояла на страже. Сидя на диване, я открыла «Молчание моря», 843, и подняла книгу, как щит. Библиотека нуждалась во мне, а я была заперта дома.

– Эта книга еще больше тебя расстроит, – заявила маман.

Я положила книгу.

– Я пропустила возвращение Бориса. Но уверена, он еще не готов к работе.

– И ты тоже! Мы пережили страшное потрясение.

Единственной, кому маман позволяла приходить, была Евгения. Я наблюдала за ними, одетыми в черное, когда они хлопотали над морковкой, растущей в ящиках на подоконнике.

– Еще день или два, – сказала маман.

– Да, они подрастут, – согласилась Евгения.

В ванной комнате обе приготовились к стирке. Домашняя работница сбежала из Парижа, и никто ее не винил за это. Но стирать было нужно. Маман и Евгения для грязной работы надели старые юбки. Они залили горячей водой белье в ванне. Терли, полоскали, отжимали. Усилия вызвали на их лицах некую удовлетворенность. Эта работа давала маман возможность чем-то заниматься, чем-то лучшим, чем слезы.

Я пыталась помочь, но Евгения отогнала меня:

– Ты испортишь руки. У тебя впереди еще целая жизнь для таких вот занятий.

Я чувствовала себя бесполезной.

– Ох уж эта война… – произнесла маман.

– Это война, – согласилась Евгения.

Да, эта война создала очень странную дружбу.

– Позвольте мне.

Я скрутила мокрое полотенце, не выжав из него ни капли воды.

– Она бы никогда не смогла работать на ферме, – хихикнула Евгения.

– Моя дочь – городская девушка, – гордо заявила маман. – У нее больше мозгов, чем мускулов. В ее возрасте я могла свернуть шею курице, даже не задумываясь об этом.

Когда я уже начала думать, что сойду с ума, тоскуя по Реми, тоскуя по библиотеке, к нам ворвалась Битси, проскочив мимо маман. Она, как и мы, была в трауре.

– Ты нам нужна!

Она обвиняюще ткнула меня в грудь, как будто решила, что я сама придумала сидеть дома.

– Графиня слаба. Борису вообще не следовало бы вставать с постели. Мы просто задыхаемся!

Евгения взглядом показала ей на маман:

– Одиль нуждается в отдыхе.

– Я тоже, – ответила Битси. – И вы.

– Одиль нужна мне здесь… – Губы маман дрожали. – Если с ней что-то случится…

Я обняла ее, внезапно поняв, почему меня заперли дома.

Прислонившись к старому дверному косяку, я наблюдала за Борисом, хлопотавшим за стойкой абонемента. Он ужасно похудел. На висках у него появилась седина. Если бы не графиня и доктор Фукс… Когда Борис заметил меня, то медленно встал, ноги плохо его держали. Тревожась за его рану, я нежно поцеловала Бориса в щеку, он обнял меня ослабевшими руками.

Вдыхая землистый запах его сигарет «Житан», я сказала:

– Анна вас убьет, как только поймет, что вы курите.

– Ну, одно-то здоровое легкое у меня осталось, – возразил Борис.

Я засмеялась. Не готовая отодвинуться от него, я смахнула с его галстука пушинку.

– Сожалею о вашем брате, – сказал он.

– Знаю. Я тоже…

Вскоре нас окружили другие. Графиня, мистер Прайс-Джонс, месье де Нерсиа и мадам Симон выразили свои соболезнования. Такой молодой. Так печально. Какая жалость… И как только я подумала, что вот-вот заплачу, мистер Прайс-Джонс сказал:

– Мы скучали по нашему главному арбитру.

Я улыбнулась.

– Ссориться без вас не забавно, – добавил месье де Нерсиа.

Он говорил беспечным тоном, но беспокойство в его глазах напоминало о его собственной истории.

Я радовалась, что у меня есть такие друзья, что я вернулась на свое место. По дороге в справочный зал я вдыхала мой любимейший запах – запах книг, книг, книг!

Из-за стеллажей вышла Маргарет, такая же робкая, как в свой первый день здесь. Я поморщилась, вспомнив, что она хотела познакомить меня со своим лейтенантом.

– Я слышала о Реми, – сказала она, и при звуке его имени, так редко звучавшего теперь, у меня что-то разорвалось внутри. – А насчет прежнего, – продолжила Маргарет, – ну да, я слишком многого просила. Теперь я понимаю.

– Я уверена, Феликс милый, и моя семья благодарна за продукты, которые он приносил для…

Я не хотела произносить имя брата рядом с именем ее любовника.

– Я так молилась за тебя и твоих родных. Прости, что не навестила тебя дома: не была уверена, что ты будешь мне рада.

Война так много отняла у нас. И теперь мне пришлось решать, продолжать ли нашу дружбу.

– Ты просто зря потратила бы время, – сказала я. – Маман никого не впускала.

– Даже Поля?

– Даже Битси.

– Ты не шутила, когда говорила, что она сурова.

– Уверена, у нас тут масса работы. – Я показала на папки на своем столе. – Не хочешь помочь мне ответить на вопросы?

– Конечно хочу!

Мерный ритм работы библиотеки продолжался, и мы провели день, разгадывая загадки: «Где мне найти информацию о Камилле Клодель?» – «Какова история Кливленда?». Я держала одну руку в кармане, сжимая последнее письмо Реми. Я уже выучила его наизусть, но, когда ушел последний посетитель, одна строка снова и снова стала вертеться в моей памяти. Не позволь этой войне разлучить тебя с Полем.

Я позвонила в участок:

– Я свободна. Приходи в библиотеку.

Когда я расхаживала по двору, появилась графиня.

– Дважды пыталась передать книги профессору Коэн, но ее нет дома. Вы не могли бы попытаться еще раз?

– У меня планы на этот вечер… Может, завтра?

– Пожалуй, – согласилась она. – А это некто, у кого «худые щеки… синева под глазами»?

– Да. – Я узнала цитату и добавила: – Но это не «бесспорный призрак».

Графиня пошла дальше, под акации, шепчущие листья которых слабо освещали уличные фонари. Я помнила и другие строки из «Как вам это понравится?»: «Будут вместо книг деревья: в них врезать я мысли буду».

Когда пришел Поль, я бросилась в его объятия.

– Мне так жаль твоего брата, – сказал он.

Я прижалась к нему крепче.

– Я пытался тебя навестить, – продолжал Поль. – Но твоя матушка просто какой-то дракон.

– Война изменила ее.

– Она всех изменила.

Мне не хотелось думать о войне, о потерянных любимых, о моем дорогом Реми. По дороге домой я спросила:

– Как дела на работе?

– Паршиво.

Такой вопрос обычно звучал банально, но теперь казалось, он готов выстрелить. Пока мы шли, я спросила Поля и о его тетушке – то, что не следует упоминать о его матери, я знала, – но он не ответил. Я спросила о том его коллеге, который вернулся после болезни. Снова нет ответа.

– У тебя все в порядке?

Мы остановились. Я видела, что Поль хочет что-то сказать.

– Расскажи!..

– Несколько дней назад… ну… Твой отец сказал, что то, что мы делаем…

– Мой отец? – переспросила я. – При чем тут он?

Поль пожал плечами и пошел дальше.

– В чем дело? – Я остановила его. – Что не так?

Поль смотрел прямо перед собой:

– Да почему что-то должно быть не так?

На следующий день Поль впервые не заглянул в библиотеку во время патрулирования. Я надеялась, что с ним ничего не случилось. На работе ему приходилось иметь дело с разной публикой. Он не раз и не два сталкивался с пьяными хулиганами, с торговцами черного рынка, всегда готовыми избить полицейского, если тот пытается отобрать их незаконные товары. Рассеянная из-за тревоги, я забыла о книгах, которые должна была отнести профессору Коэн, и пошла прямо домой.

И на второй вечер во время патруля Поль не появился. Когда подошло время, я сунула книги для профессора Коэн в свою сумку. Поднимаясь по винтовой лестнице, я ожидала услышать стук пишущей машинки, но в квартире царила зловещая тишина. Я постучала:

– Профессор?

Молчание.

Я приложила ухо к двери. Ни звука.

Постучала громче:

– Профессор? Это Одиль!

Где она могла быть в такое время вечером? Отправилась навестить кого-нибудь или же с ней что-то случилось? Возможно, она уехала за город, повидать племянниц. Но она не упоминала ни о чем подобном. Может, профессор заболела, хотя до сих пор держалась хорошо, несмотря на все лишения? Я еще раз постучала, потом подождала минут двадцать или больше, прежде чем отправиться домой.

На следующее утро на работе я сказала Борису:

– Профессор впервые не открыла мне. Я не знаю, что делать. Может, кому-то позвонить? Или сегодня пойти к ней еще раз?

Я думала, он скажет, что нет поводов для беспокойства, но Борис ответил:

– Пойдемте прямо сейчас.

По дороге он сообщил мне, что исчезли еще трое читателей-евреев, которым он относил книги. Мы не знали, что об этом думать. Сбежали они из Парижа от нацистской угрозы или с ними случилось что-то нехорошее?

Когда мы пришли к квартире профессора, Борис стал стучать в дверь, а я звала:

– Профессор! Это Одиль!

Но нам никто не ответил.

Прошла еще неделя, но Поль так и не появился, и я чувствовала себя совершенно подавленной. Тетя Каролина потеряла дядю Лионеля. Маргарет потеряла Лоуренса. Может, у Поля пропал интерес ко мне? С тех пор как наша семья получила извещение о смерти моего брата, я стала невеселой собеседницей. Я стала слезливой, мне было трудно сосредоточиться на том, что говорят люди. Может, Поль нашел кого-то еще. Париж кишел одинокими женщинами. Я помнила, как он смотрел на шлюх с глубокими декольте, когда мы проходили мимо разных кафе, полных солдат и их веселых подружек.

В сумерки, когда я вышла из библиотеки, меня ждал Поль. Я с облегчением бросилась к нему, чтобы обнять, но он удержал меня на расстоянии вытянутой руки.

– Что происходит? – спросила я.

Он не смотрел мне в глаза:

– Не сердись…

Я поняла: он собирается разбить мне сердце.

– Прости, что я не заходил, в особенности после того, как ты узнала о Реми… Это все работа. Она была ужасна.

Что? Все это не имело отношения к какой-нибудь потаскушке, дело просто в работе? Мне стало стыдно, что я сомневалась в нем.

– Я рада, что ты пришел.

Я потянулась, чтобы коснуться его волос, но он уклонился:

– Я арестовал одну твою знакомую. Профессора Коэн.

Это какой-то абсурд.

– Должно быть, ошибка?

Фамилия «Коэн» была достаточно распространенной.

Он достал из служебного планшета какую-то книгу. «Доброе утро, полночь». Эту книгу я относила профессору. Я выхватила томик из его руки:

– Когда?

– Несколько недель назад. Я хотел тебе сказать…

– И почему не сказал?

Так вот почему профессора не было дома. Нет, это невозможно. Я направилась в сторону ее дома.

Поль пошел за мной:

– Позволь мне проводить тебя.

– Нет.

– Прости, что не рассказал тебе. – Он схватил меня за руку.

Я вырвалась и побежала бегом. Жесткие подошвы моих туфель стучали по тротуару, порождая громкое эхо. Я промчалась мимо заколоченной лавки мясника, мимо «Шоколадницы» без шоколада, мимо boulangerie, перед которой стояли домохозяйки в надежде купить хлеба, мимо brasserie, где фрицы наливались пивом…

Я буквально взлетела по винтовой лестнице, перепрыгивая через ступеньку, и заколотила в дверь. Что-то послышалось по другую сторону, – наверное, профессор готовила чай. Она просто выходила до этого, только и всего. А теперь она дома. Я услышала, как заскрипел паркет, как тихо повернулся в замке ключ. С ней все в порядке. Это всего лишь недоразумение. Я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание.

Дверь распахнулась. Блондинка в синем платье в обтяжку произнесла:

– Да?

Я выпрямилась:

– Я пришла к профессору Коэн.

– К кому?

– Ирен Коэн.

Заглядывая внутрь мимо женщины, я увидела старинные часы, их стрелки показывали 15:17. В хрустальной вазе стояли розы. На книжных полках красовалась коллекция пивных кружек.

– Вы ошиблись адресом.

– Адрес правильный, – настаивала я.

– Ну, она здесь больше не живет. Это теперь моя квартира.

– А вы знаете, куда она уехала?

Женщина захлопнула дверь.

Кто это такая? Почему она очутилась в доме профессора, среди ее вещей? Почему она говорит, что это ее квартира? Я должна получить ответы, а потому отправилась в общежитие Поля.

Он жестом пригласил меня войти, но я осталась стоять в коридоре.

– Почему ты арестовал профессора Коэн?

– Ее имя было в списке евреев.

– Список? Есть какой-то список? – (Поль кивнул.) – Ты и других арестовал?

– Да.

Я подумала о первой из брошенных квартир, где мы с Полем устраивали свидания. Хотя я и спросила тогда, чей это дом, меня на самом деле это не слишком интересовало. А теперь я поняла, кому принадлежали те квартиры, почему все ценные вещи остались брошенными в них. Я в ужасе прижала ладонь ко рту, вспомнив, как мы с Полем резвились в домах тех людей, что вытворяли на их простынях…

– Прости, что не рассказал тебе раньше, – произнес он. – Больше я никогда ничего не буду скрывать от тебя.

Я смотрела на него, не слишком понимая, что именно я вижу.

– Как мне ее найти?

– Я лишь мелкая сошка. Ты знаешь, у кого нужно спрашивать.

Я ушла, не добавив больше ни слова. Глупая служащая справочного отдела! Моей работой было искать факты, я же вместо этого отворачивалась от правды. Я должна была задавать вопросы, а не зарываться в теплые постели незнакомых людей…

Уже дома я осознала, что Поль был прав: говорить нужно было с моим отцом. Как только я объясню ему все, он меня заверит, что профессора освободят, может, уже через час.

Стол был накрыт. Маман разлила по тарелкам суп. Серая лапша плавала в воде.

– Что бы только я не отдала за лук-порей! – воскликнула маман.

Папа́ проглотил первую ложку.

– Ты и так делаешь много практически из ничего.

– Merci. – На этот раз она позволила себе принять похвалу.

– Папа́, одна из моих друзей арестована.

Его ложка застыла в воздухе. А глаза нервно посмотрели на маман.

– И кто же это, дорогая? – спросила она.

– Профессор. Я вам рассказывала о ней. Она помогла мне получить работу в библиотеке. Ее арестовал Поль.

Маман, заметно вздрогнув, посмотрела на папа́:

– Зачем было арестовывать какую-то несчастную женщину? Ох уж эта война…

– Теперь ты расстроила свою мать, – сказал папа́.

И я увидела, что больше он ничего говорить не собирается.

После завтрака я отправилась к папа́ в комиссариат, мысленно готовя аргументы. «Я никогда ни о чем тебя не просила. Разве ты не можешь хотя бы попытаться помочь?» Я прошла мимо сонного охранника и поспешила по коридору к его кабинету. Было еще рано, секретаря не было на месте, чтобы защитить комиссара. Я резко распахнула дверь.

Папа́ встал за своим столом:

– С маман все в порядке?

– Да, все прекрасно.

– Что ты здесь делаешь?

Не зная, что сказать, я огляделась по сторонам. На столе по периметру лежали стопками десятки конвертов. На полу рядом со столом тоже валялись письма, словно сметенные гневной рукой.

Я подняла несколько из них.

Роже-Шарль Майер – чистокровный еврей, настолько чистокровный, насколько возможно для этой расы, и я не стану скрывать того факта, что у меня вызвало бы восторг его исчезновение… Ясно же, чего заслуживает этот индивид. И я был бы благодарен, если бы вы могли посодействовать его падению…

Я заглянула в следующее письмо:

Вы же не собираетесь говорить мне, что одобряете этих грязных евреев? С нас их и так довольно! Когда наших родных убивают или берут в плен, евреи продолжают заниматься бизнесом. А мы, несчастные французы, умираем от голода. И почему? Там, где продукты есть, они достаются евреям!

И следующее:

Господин, я пишу, чтобы сообщить вам о факте, который вы должны знать: в доме 49 по рю дю Куэдик проживает некий Морис Райхманн, коммунист еврейского происхождения, и он живет с француженкой. Часто мы видим жуткие сцены у их дверей. Думаю, вы соизволите сделать то, что должны, и жители улицы заранее говорят вам спасибо.

В последнем из писем перечислялись адреса и места работы, с примечанием в конце: «74 gros Juifs». Семьдесят четыре важных еврея.

– Я не понимаю… – пробормотала я, бросив листки в корзину для мусора.

– Обвинения, – неохотно произнес папа. – Мы их называем «вороньими письмами».

– Вороньи письма?

– От злобных людишек, которые шпионят за своими соседями, коллегами и друзьями. Даже за членами своей семьи.

– Все эти письма такие? – спросила я.

– Некоторые подписаны, но – да, большинство анонимные, сообщают нам о торговцах черного рынка, участниках Сопротивления, евреях, о людях, которые слушают английское радио или дурно отзываются о немцах.

– И как давно это продолжается?

– С сорок первого года, когда маршал Петен выступил по радио и сказал, что утаивание информации – преступление. И эти «вороны» тут же убедили себя, что они выполняют свой патриотический долг. А моя работа – проверить достоверность каждого письма.

– Но, папа́…

– Мне четко дали понять, что если я нахожу такую работу отвратительной, то найдется десяток других, готовых занять мое место.

– Это неправильно!

– Но и нельзя позволить тебе умереть от голода.

А я-то думала, что он проводит дни, помогая людям…

– Так это… ради меня?

– Все, что маман и я делали последние два десятка лет, было ради тебя и твоего брата! Его репетитор по латинскому. Твои уроки английского. И приданое. Маман чуть не ослепла над вышивкой. К тому времени, когда ты выйдешь замуж, твоего добра хватит на целый универмаг.

– Но я никогда ни о чем не просила!

– Тебе и не нужно было.

От осознания всего меня словно ударили дубинкой. Всю свою жизнь я была гордой. Я никогда не колебалась, восставая против папа́, требуя права на самостоятельность. Я же видела, что случилось с тетей Каро, и работала изо всех сил ради независимости. А теперь я с убийственной ясностью поняла, что, хотя никогда ни о чем не просила – мне и в самом деле это было не нужно, – родители обеспечивали меня одеждой, возможностями и даже женихов выкладывали передо мной, словно красный ковер. Я застыла в ошеломлении. Поль был не тем, за кого я принимала его. Папа́ был не тем, кем я считала его. Я была не той, кем воображала себя.

Отец выудил письма из корзины.

– Выполню свой долг – проверю каждое из них.

– Долг?

– Моя работа – охранять закон.

– Но что, если закон неправильный? Что, если от этих обвинений пострадают невинные мужчины и женщины?

Я услышала, как дрогнул мой голос. Так бывало всегда, когда я спорила с отцом. Я напомнила себе, что пришла сюда по конкретной причине.

– Папа́, пожалуйста, можем мы поговорить о профессоре Коэн?

– Каждый день десятки людей просят моей помощи, ищут своих родных. Я не могу им помочь, и я не могу помочь тебе! – Он схватил меня за руку и вытащил за дверь. – Я уже говорил, что не желаю видеть тебя здесь. Не место это для порядочной молодой дамы.

Снаружи, на холоде, я закуталась в шаль. «Как мне помочь профессору?» – спросила я брата.

Сообщи графине, – услышала я его ответ.

Он был прав. У графини имелось множество высокопоставленных знакомых, Конечно же, она сумеет помочь. Я бросилась в ней.

Графиня сидела за своим письменным столом, глядя в чайную чашку, ее губы печально изогнулись.

– Я уже говорила другим, а теперь должна сказать и вам, – нервно произнесла она. – Нашего друга Ирен Коэн должны были депортировать.

Не может быть, что уже слишком поздно. Графиня и доктор Фукс могли бы ее спасти, как спасли Бориса!

– Она была в Дранси.

Место предварительного заключения к северу от Парижа. Стоп. Была?..

– Условия там весьма прискорбные. Я едва поверила своим ушам, когда мой муж описал их. Мы пытались заступиться за Ирен, но, к несчастью…

Нет. Только не профессор Коэн. И она?.. Пол подо мной покачнулся, я выбросила в сторону руку, оперлась ладонью о стену, чувствуя, что, если не ухвачусь за что-нибудь, все может рассыпаться…

– Она пыталась передать мне сообщение, – сказала я. – Мой отец… письма… Это я виновата.

– Вы не должны винить себя, – возразила графиня. – Мы узнали, что в квартиру профессора перебрались сын мадам Симон с женой. Не нужно быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что именно произошло. Видимо, мадам и ее сын поддерживают связь кое с кем в комиссариате и даже в гестапо.

Эта сварливая тетка со вставными зубами писала «вороньи письма»? Мы видели ее почти каждый день и только теперь узнали, кто она такая?

– Ей лучше никогда больше здесь не появляться.

– Она и не появится, уж поверьте. Но я не закончила. Ирен исчезла. Мой муж уверен, что она сумела сбежать из лагеря.

Профессор когда-то выдерживала изнуряющие тренировки, чтобы стать прима-балериной, и почти невозможные для женщины экзамены для работы в Сорбонне… Она стала преподавать вопреки всем препонам и пережила троих мужей. И если кто-то и мог удрать из тюрьмы, так это она. Профессор не могла вернуться в свою квартиру, но могла добраться до своих друзей в деревне… Мне необходимо было верить, что с ней все в порядке, необходимо было, чтобы конец оказался счастливым. Я подумала о строках из «Доброе утро, полночь»: «Мне нужна длинная спокойная книга о людях с большими доходами, – книга, похожая на ровный зеленый луг, на котором пасутся овцы… Я читаю почти все время, и я счастлива».

Глава 37. Одиль

Сидя за своим столом и держа в руке карандаш, я продолжала думать о «вороньих письмах». Да, верно, парижане всегда обращали внимание на внешность, на то, как одеты друзья и посторонние. Мы восхищались правильно повязанным шарфом, изящной шляпкой, но теперь это одобрение перешло в критицизм, даже зависть. Кем она себя возомнила, нацепив меха? Почему это у него новые ботинки? Что сделала Маргарет ради золотого браслета?

Я гадала, кто мог писать такие письма. Присмотрелась к мужчине в побитом молью костюме. Не написал ли он одно из них? Потом мой взгляд уперся в женщину в синем берете. Или это она? Все казались обычными. То есть обычными в новом смысле – голодными и оборванными.

Подошел Борис, чтобы напомнить мне, что должен уйти пораньше, на прием к доктору.

– Вы кажетесь расстроенной, – сказал он.

– Просто устала, – ответила я.

Те письма… Но ведь должен был найтись способ спасти других от судьбы профессора Коэн. У стойки абонемента, когда мы с Маргарет штамповали книги для выдачи, я сообразила, что если бы не было «вороньих писем», то не было бы и арестов.

Я потянула ворот своей блузки. Почему это в ноябре так тепло?

– Ты раскраснелась, – поддразнила меня Маргарет. – Думаешь о Поле?

Я не обратила внимания на веселый тон и покачала головой.

– Где он, кстати? Он уже сто лет не заходил.

– Мне нужно выйти, – сказала я. – Всего на час. Ты можешь тут справиться?

– Но я лишь волонтер.

– Держись властно, как Борис. И все будет в порядке.

– Но зачем тебе понадобилось уходить? Тебе нездоровится?

– Да, – рассеянно ответила я. – Что-то не по себе.

Быстро шагая по бульвару, я думала, что сказать в случае, если секретарь папа́ встанет на его защиту. «Я была тут рядом». Если папа́ работает: «Маман хочет знать, придешь ли ты к ужину»… Я надеялась, что там никого не будет и я смогу вернуться до того, как кто-нибудь, кроме Маргарет, узнает, что я уходила.

Перед комиссариатом я заколебалась. Я боялась, что меня поймают. А когда папа́ гневался, то был страшен. Но еще больше я боялась того, кем стану, если не буду действовать. Я подумала о тех письмах, приходивших каждый день, и решительно вошла внутрь. Обходя людей в мундирах, толпившихся в вестибюле, я прокралась по периметру, вдоль стены.

Секретарь папа́ куда-то отлучилась, а дверь кабинета не была заперта. Я сначала окинула взглядом горы писем на письменном столе, на бюро, подоконнике, прежде чем запихала стопку в сумку. Закрыв застежку, я выглянула из кабинета. Коридор был полон мужчин. Сжимая сумку, я тихонько вышла в коридор.

– Эй, вы, стойте! – крикнул охранник.

Я вскинула голову и пошла дальше.

– Стой!

Я уже собралась броситься бегом, когда грязные пальцы схватили меня за воротник.

– Что за спешка? – спросил полицейский, одной рукой держа меня, а другую положив на кобуру пистолета.

Я так сосредоточилась на папа́, что совершенно не подумала о сторонней опасности. И была так напугана, что не могла говорить.

Из кабинетов вышли мужчины. Кто-то выглядел сурово, кто-то смотрел с одобрением.

– Что за шум? – спросил седовласый офицер.

– Я тут поймал ее, куда-то кралась.

– И что вы тут задумали, мадемуазель? – нахмурился офицер.

Я не ответила. Не могла.

– Покажите мне свой пропуск, – приказал охранник.

Моя carte d’identité лежала в сумке. Если я открою ее, они увидят письма.

Охранник схватил сумку, и я инстинктивно, словно он был каким-то хулиганом в метро, вырвала ее из его рук.

Наконец я обрела голос.

– Я надеялась увидеть папа́, но его там нет. – Я показала на кабинет отца.

– Вы, должно быть, Одиль? – Лицо офицера расслабилось. – Ваш отец прав, вы прелестнейшая из девушек Парижа. Простите, что проявили грубость. Мы удвоили правила безопасности из-за саботажников и диверсантов.

– Диверсантов? – пискнула я.

Это то, кем была я? Диверсантов приговаривали к смертной казни. В библиотеке мы недавно узнали, что один из наших читателей был приговорен к каторжным работам за то, что перепечатывал листовки Сопротивления.

– Вам незачем бояться, – сказал офицер. – Мы охраняем вашего отца.

Я попыталась сказать: «Спасибо», но у меня лишь дрогнули губы.

– А вы довольно застенчивы. Не забивайте лишним свою хорошенькую головку. Бегите домой.

Прижимая к себе сумку, я поспешила обратно в библиотеку.

– Ну? – спросила Маргарет, идя за мной к камину. – И что же было так чертовски важно?

Я бросила письма в огонь и смотрела, как они сгорают.

– Кое-чего поубавилось.

– Ты хоть понимаешь, как рисковала?

Неужели она поняла, что именно я сделала?

– О… о чем ты?

– Ты оставила библиотеку без присмотра, это безответственно! Графиня слишком измучена, ты вообще понимаешь, чего ей стоит защищать это место? Она все ночи проводит в своем кабинете. Битси практически рта не раскрывает, когда тебя здесь нет. Борис не должен работать. Мы рассчитываем на тебя!

Со двора через окно на меня смотрел Поль, его лицо было полно печали. Я покачала головой. Он ушел. Каждые несколько дней он повторял попытку. Он бродил за мной между стеллажами, по улицам, под серым зимним дождем. Поль был со мной даже тогда, когда его не было рядом. Я злилась из-за того, что он не сразу рассказал мне о профессоре. Злилась на себя за собственную слепоту. Злилась, потому что вопреки всему скучала по нему.

Я шагала по дорожке, посыпанной галькой, сквозь утренний туман и уже была рядом с библиотекой, когда Поль возник передо мной.

– Ты можешь меня простить? – спросил он.

– Профессора Коэн отправили в Дранси, ты же знаешь.

– Я не знал…

– И теперь никому не известно, что с ней случилось.

Повесив голову, он ушел. Я почувствовала, как сутулятся мои плечи. Вид Поля напоминал мне о том, как радостно я закрывала глаза и резвилась в домах депортированных людей.

Каждый день во время обеда я спешила в комиссариат, мимо воинственного охранника, в кабинет папа́, где набивала сумку письмами. Вернувшись в библиотеку, я сжигала их. Прошла неделя, я стала увереннее. Вместо пятерки писем я хватала десяток. Оставались еще сотни, и еще больше приходило каждый день. Хотя мне отчаянно хотелось уничтожить их все, я понимала, что это лишь вызовет тщательную проверку.

И конечно, я боялась, что попадусь. Возвращаясь на работу, я оглядывалась. Дома я постоянно дергалась. Перед воскресной мессой, когда я в коридоре повязывала шарф, папа́ остановился рядом, чтобы поправить галстук. Наши взгляды встретились в зеркале.

– Ça va? – мягко спросил он, и я кивнула. – Мне жаль, что я не смог…

– Не смог чего? – напряженно спросила я.

Он отвел глаза.

Когда он ушел, чтобы взять пиджак, маман сказала:

– Ты совершенно не в себе в последние недели. Что происходит?

– Ничего.

– Ты определенно… хитришь. И почему Поль больше не заходит?

– Если мы не выйдем из дома прямо сейчас, то опоздаем.

– Ты, похоже, заболеваешь. – Маман пощупала мой лоб. – Или ты… – Она бросила полный ужаса взгляд на мой живот.

Взволновавшись, я сказала:

– Это не то, что тебе кажется.

– Останься дома. Отдохни.

Когда родители ушли, я написала в своей тетради:

Милый Реми, я была такой эгоистичной и слепой! Я позволила профессору пострадать, но теперь пытаюсь хоть что-то исправить.

Зазвенел дверной звонок, я вышла к двери, предположив, что маман забыла кошелек.

– Мне не следовало приходить, – сказал Поль. – Но дома они могли меня найти.

У него был разбит нос, кровь запеклась в ноздрях.

– Что случилось? – Я жестом предложила ему войти.

Поль не сдвинулся с места:

– Не хочу, чтобы твои родители увидели меня таким.

– Они в церкви. Так что случилось? – снова спросила я, усаживая его.

– Один из этих нацистских выродков тащился по улице, пьяный в стельку. Я схватил его сзади и стал колотить. Мне хотелось, чтобы он пожалел о том, что явился сюда. Он отбивался, но я уж точно сломал ему нос. А может, и несколько ребер. А потом убежал. Я не сожалею о том, что сделал, но ведь неизвестно, кто мог это видеть.

– Здесь тебе ничто не грозит.

Я вытерла ему лицо своим носовым платком, тоскуя по его прикосновениям. Я была рада, что он пришел, хотя мне хотелось вернуться с ним в тот день у Северного вокзала, когда я испытывала к Полю одно-единственное чувство – абсолютную любовь.

– Раньше мне приходилось задерживать людей самое большее за хулиганство. Когда я… Ну, я и подумать не мог, что они так обойдутся с пожилой дамой вроде нее.

– Ты не мог знать. – Я вспомнила книги, которые должна была доставить. – Нам всем очень жаль…

– Я люблю тебя, – сказал Поль. – Скажи, что ты меня простишь.

Глава 38. Одиль

В кабинете графини я посмотрела на самодельную постель, где она спала каждую ночь, чтобы охранять библиотеку, а ведь ей уже семьдесят лет, и все же она готова противостоять нацистским солдатам. Рядом с подушкой лежали несколько книг. Я наклонилась, чтобы посмотреть их названия, но Битси потянула меня за рукав, к другим книгам, сложенным на письменном столе. Общие собрания коллектива сократились по составу, теперь это были помощница, хранитель, Битси, Борис, Маргарет, я и Клара де Шамбре.

– Мистера Прайс-Джонса арестовали, – начала графиня. – И отправили в лагерь для интернированных лиц.

Нет, только не потеря еще одного друга, запертого под замок за то, что он был «союзником врага»…

– Месье де Нерсиа пытался добиться его освобождения, – продолжила графиня.

– Я прочитал одно пугающее сообщение, – сказал Борис. – Они отправляют людей не в лагеря для интернированных, а в лагеря смерти.

– Пропаганда, – отмахнулась графиня. – Не стоит верить всем слухам, что до нас доходят.

– Ему предъявили обвинение? – спросила Битси.

– Вполне возможно, – кивнул Борис.

Эта война отбирала всех, кого я любила. И все – моя страна, мой город, мои друзья – оказывались ограбленными и преданными, а я могла противостоять этому лишь одним известным мне способом. Я должна была уничтожать те письма. Мне уже плевать было на опасность. В этом я не сомневалась. Хоть что-то должно быть сожжено. Я выбежала из библиотеки. Борис и Битси кричали мне вслед:

– Вернись!

– Ты не в себе!

В комиссариате я промчалась к кабинету отца, захлопнула за собой дверь. Я схватила какое-то письмо и разорвала его пополам, потом еще одно и еще… Шорох бумаги никогда не приносил мне такого удовлетворения. Сообразив, что папа́ может войти в любое мгновение, я засунула пачку писем в сумку, смяв их в уродливые комья.

Щелкнула дверная ручка, дверь распахнулась. Я отступила от письменного стола, спеша застегнуть сумку.

– Моя обязательная дочь, – сухо произнес папа́. – Явилась с визитом?

Я не знала, что делать.

Изобразить негодование? «Ты заподозрил собственную дочь?»

Прикинуться беззаботной? «Ну да, зашла. Что тут такого?»

Честно признаться? «Да, я воровка».

– Я получил письма, в которых спрашивают, почему полиция не проверяет ранее полученную информацию. И это странно, потому что мы расследуем каждое из обвинений. Я не мог понять… – Он демонстративно посмотрел на разорванные мной письма. – Теперь понимаю.

Мои пальцы крепче сжались на сумке.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спросил папа́.

Я покачала головой.

– Меня могли и арестовать, – продолжил он. – Обвинить в предательстве и приговорить к смерти.

– Но тебя же не в чем винить!

– Боже мой, как ты можешь оставаться такой наивной? – Он подошел к столу, оперся о него ладонями и склонил голову, почти с отчаянным видом.

– Но, папа́…

– Любого другого я бы арестовал. Иди домой. И никогда больше не возвращайся сюда.

Я ушла с последней пачкой писем. Я могла сделать что-то по-настоящему важное, но потерпела неудачу.

Глава 39. Лили

Фройд, Монтана, август 1987 года

Загнанная в угол, среди свитеров и тайн, я таращилась на Одиль – элегантную, как всегда, – все еще держа в руках шкатулку. Письма лежали на полу между нами. Почему бы Вам не поискать прячущихся незаявленных евреев?.. Мой сигнал точен, так что теперь все зависит от вас…

– Кто вы такая? – спросила я.

Одиль открыла рот, потом снова закрыла, ее губы превратились в напряженную линию. Она вскинула подбородок, и точно так же, как я теперь смотрела на нее по-другому, она по-другому посмотрела на меня. Настороженно и с глубокой печалью. Когда она так ничего и не сказала, я подняла письма и сунула прямо ей в лицо. Она не шелохнулась.

– Почему все это у вас?! – резко спросила я.

– Я не сожгла их, как остальные… А надо было.

– Я думала, вы были героиней, что вы прятали евреев!

– Увы, нет, – вздохнула Одиль. – Только письма.

– От кого?

– От моего отца.

– Это безумие какое-то… Разве он не был копом?

Взгляд Одиль стал отстраненным, словно она увидела призрака. Молчание наполнило чулан, спальню, нашу дружбу… Слышались только одинокий зов затерявшейся чайки, грохот мусоровоза в переулке да биение моего несчастного сердца.

– В начале войны, – заговорила Одиль, – полиция арестовывала коммунистов. Во время оккупации они перешли на евреев. Люди писали доносы на соседей. Некоторые из писем приходили к моему отцу. Я их воровала, чтобы он не смог охотиться на невинных.

– Так не вы их писали?

Уже задавая этот вопрос, я знала ответ.

Одиль уставилась на письма, дрожавшие в моей руке:

– Я не виню тебя в том, что ты рылась в моих вещах от скуки или из любопытства.

Ее глаза стали холодными, они превратились в щелки и смотрели на меня так, словно я была пустым местом.

– Но поверить, что я могла написать все те слова! Что я такого сделала, что ты стала думать, будто я способна на подобное зло?

Одиль повернулась к окну, и я поняла, что ей невыносимо было смотреть на меня. Я не имела права заглядывать в ее вещи, копаться в ее прошлом. Извлекать на свет то, что она по каким-то причинам похоронила. Война, та роль, которую играл ее отец, может быть, даже повод, по которому она покинула Францию…

– Подумать только, я вернулась домой раньше, потому что скучала по тебе… – Одиль тяжело опустилась на кровать и сидела не прямо, как в церкви, а горестно согнув спину. – Уходи, – наконец произнесла она. – И не возвращайся.

– Нет, пожалуйста…

Энергично тряся головой, я шагнула к ней. Как я могла обвинить ее в подобных деяниях? Мне бы понимать ее лучше… Я буду ухаживать за ее садиком, косить ее лужайку, убирать зимой снег… Я заставлю ее забыть мою глупость, мой импульсивный вопрос…

– Простите меня!

Одиль встала и покинула комнату. Я услышала, как открылась входная дверь. Одиль ушла.

В гостиной я закрыла дверь, потом расставила по местам книги, надеясь, что расставляю в правильном порядке. В ожидании Одиль я сидела на диване прямо как палка. Боясь пошевелиться, я ждала час, потом другой… Она не вернулась.

Ее тон был предельно резок и решителен. Так я и сказала Элеонор. Я надеялась, что она раскричится, но она сказала:

– Конечно, Одиль рассердилась. Теперь ты понимаешь, почему мы с папой твердим тебе, что нельзя совать нос куда не положено?

Но то, что я сделала, было намного хуже, чем просто совать нос, и я была слишком пристыжена, чтобы признаться до конца в своем преступлении.

На следующий день я постучала в дверь Одиль, но она не ответила. В тот вечер я написала ей виноватое письмо и опустила в ее почтовый ящик. Когда утром я уходила в школу, то нашла это письмо нераспечатанным на коврике под нашей дверью. На мессе, пока другие молились о том, чтобы мы сокрушили Советы до того, как они сокрушат нас, я, стоя на коленях, молилась о прощении Одиль. После службы она разговаривала с отцом Мелони. Одиль сияла, рассказывая о Чикаго. Когда я подошла, она извинилась и ушла домой, вместо того чтобы пойти в общинный зал. На следующей неделе я села на ее скамью, по-детски надеясь, что после «Отче наш», когда прихожане пожимают друг другу руки и говорят «Да пребудет с тобой мир», она наконец посмотрит на меня. Но Одиль перестала ходить на мессу.

В общественном зале леди толпились вокруг буфета, угощаясь соком и пончиками. Одиль целый месяц пропускала воскресные службы.

– Кто-нибудь видел миссис Густафсон? – поинтересовалась миссис Иверс.

– Я пыталась ее навестить, – ответила старая миссис Мердок. – Я слышала, что она дома, но она так и не вышла.

– Как раньше.

– Хотелось бы мне, чтобы тогда мы были к ней добрее.

– Мне тоже.

– Должно быть, случилось нечто ужасное. Даже когда умер ее сын, она не пропускала мессы.

Элеонор решила, что молчаливое наказание тянулось уже достаточно долго, и отправилась к Одиль.

– Лили понимает, что поступила дурно, – высказывалась она в мою защиту, стоя на крыльце. – Но она еще молода, девочки часто ошибаются. Однако она вас любит и скучает.

Одиль позволила Элеонор произнести речь до конца, а потом тихо закрыла дверь.

Нуждаясь в божественном вмешательстве, я отнесла Джо в церковь и зажгла все свечи, какие только смогла найти.

– Мы молимся, – заявил Джо.

Я дала Богу два дня. Когда он не откликнулся, я испытала более прямой подход и отправилась к священнику домой. Отец Мелони пригласил меня в кухню. Без сутаны он походил на старенького дедушку. Он придвинул ко мне тарелку печенья, но на этот раз я не испытывала голода. Прикинув, что полуправда лучше, чем никакой правды, я изложила ему всю историю, старательно умалчивая о своих обвинениях в адрес Одиль.

– И это всё? – скептически спросил Железный Воротник.

До этого момента мне хотелось иметь в своем сердце некую тайну. Нечто такое, что знала бы лишь я. Теперь такая тайна у меня была, но она не была волнующей, она была жалкой.

– Она поймала меня, когда я рылась в ее вещах. Это ведь очень плохо.

– Достаточно для того, чтобы она перестала ходить в церковь?

– Ну почему она не позволяет мне сказать, как я сожалею?

– Иногда, если людям приходилось пережить большие трудности или их предавали, единственный для них способ выжить – отказаться от того, кто причинил им боль.

Одиль никогда не возвращалась во Францию, никогда не упоминала о своих родителях или тетушках, дядях, кузенах… Одиль отказалась от всей своей семьи… поэтому ей нетрудно было отказаться и от меня.

Днем в субботу машина Железного Воротника остановилась напротив нашего дома. Я открыла свое окно и осторожно высунулась наружу, так, чтобы никто не заметил, что я шпионю. Отец Мелони и Одиль вежливо разговаривали на ее крыльце о сборе средств для общественного буфета. Но как только отец Мелони упомянул мое имя, Одиль скрылась в доме.

Жизнь продолжалась без Одиль. Я начала новый учебный год без наших уроков французского. Я не страдала так с тех пор, как умерла моя мать. Но у мамы не было выбора. А Одиль сама решила держаться в стороне. Возвращаясь домой из школы, я проходила мимо ее дома. Занавески были задернуты. Я знала, что, если подергаю дверь, она окажется запертой.

В обеденный перерыв Мэри Луиза и Кейт устроились снаружи, а я осталась в кафетерии одна. Ко мне подошла Тиффани Иверс:

– Спорим, твоя мачеха ждет не дождется, когда ты окончишь школу и свалишь подальше?

Тиффани докучала Джону Брэди, потому что его отец сидел в тюрьме, велела всем называть Мэри Мэттьюс Перечной Пиццей из-за ее прыщей. А я единственная в школе, у кого была мачеха. Развод был редкостью в городе, а смерть матери такой юной девочки и вовсе представляла собой особый случай. Мне совершенно не хотелось, чтобы кто-то еще прошел через то, через что пришлось пройти мне.

– Знаешь, как сказать «мачеха» по-французски? – спросила я.

Тиффани уставилась на меня, ее пустые глаза наполовину скрывались за дурацкой челкой. И зачем только я потратила столько лет, сравнивая себя с ней, свою внешность с ее внешностью? Я вспомнила свитер, связанный мамой, и как меня больше заботило мнение Тиффани Иверс, чем мамины чувства…

– Belle mère, – сообщила я. – Это значит «прекрасная матушка».

– И это называется французским? Звучит так, словно у тебя какой-то дефект речи.

Несколько лет назад это заставило бы меня разрыдаться. Но теперь я знала, что людей, которые вам хамят, следует исключить из своей жизни. Я ушла. Прочь от ее скотских высказываний, от ее убогого ума – и почувствовала себя сильнее.

Даже молча, Одиль продолжала меня учить.

В субботу в 7:33 я проснулась от визга Скуби-Ду.

– Эй, люди спать пытаются! – крикнула я в коридор.

– Уоки-доки! – заорал в ответ Джо и чуть-чуть убавил звук.

Джо и Бенджи, Бенджи и Джо. Я любила их, но они сводили меня с ума. Каждый раз, как только я садилась, Бенджи забирался ко мне на колени. Если бы в нашем доме пели хором, то это звучало бы так: «Джо, милый, ты не вытащишь пальчик из носа? Джо, сейчас же вынь палец из носа! Вынь палец! Немедленно!» Боже, как я скучала по Одиль! Не было ни минуты, когда я не осознавала бы, что́ именно потеряла, отшвырнула прочь собственной беспечностью и эгоизмом!

Ко мне в комнату заглянула Элеонор.

– Почему бы нам с тобой не прокатиться? – сказала она. – Надо же тебе потренироваться перед получением прав.

– А как же мальчики?

Мы никогда и никуда не ездили без них. Мы никогда никуда не ездили. Точка.

– Твой отец не помрет, если присмотрит за ними. Сегодня только мы, девушки. Отправимся в Гуд-Хоуп.

Мне нравилось ощущать в руках рулевое колесо, мурлыканье машины, когда я давила на газ, просторы пастбищ, коровы, провожавшие нас взглядами. Нравилось ехать в город, который имел больше одной радиостанции. А еще нравилось забыть о школе, о мальчиках, о том, как я обидела Одиль.

В Гуд-Хоупе проживали тридцать тысяч человек. До въезда в город за руль села Элеонор. Мы проехали мимо ресторана «Дайри куин» и мимо отеля «Бест Вестерн», известных во всем мире. Во Фройде имелись знаки «Стоп», перед которыми никто не останавливался, в Гуд-Хоупе были настоящие светофоры. Мы припарковались перед самым большим в Монтане универмагом «Бон». Это «хороший» по-французски. Пять этажей из светлого кирпича поблескивали на солнце. Даже двери здесь были потрясающими, медь и стекло без единого пятнышка! Внутри нас встретил аромат «Уинд сонг». Острова косметики манили нас к себе. Элеонор подвела меня к прилавку косметики «Клиник», где продавщица была одета в длинный белый жакет, словно доктор, которому можно доверять. Она мазнула по своему запястью несколькими тюбиками помады. Это походило на образцы шелка. Мы втроем внимательно присмотрелись к ним, как будто выбирали шторы для особняка губернатора.

Остановились мы на «Безупречном персике», и Элеонор достала чековую книжку.

– Ты разве не собираешься взять что-то для себя? – спросила я.

– Не думаю.

– Ты заслуживаешь чего-нибудь приятного.

– Ну, посмотрим…

Она явно смутилась, но я не поняла почему. Ведь она замужняя дама. И это были ее собственные деньги. Ведь так?

Я сжала ее руку:

– Мы так далеко ехали!

Элеонор позволила себя убедить. И купила тюбик «Бледного мака». Теперь она просто сияла.

В бистро «Мезонин», расположенном в цокольном этаже, мы выбрали столик рядом с плексигласовой оградой, чтобы можно было наблюдать за прохожими, как будто мы в каком-нибудь парижском кафе. Когда мы уже сделали заказ, я заметила, как элегантная продавщица подтянула свои чулки, когда думала, что на нее никто не смотрит.

Официантка поставила на стол клубный сэндвич для Элеонор и горячий сэндвич френч-дип для меня.

– Ты довольна сегодняшним днем? – спросила Элеонор.

– Mais oui, – ответила я, обмакивая сэндвич в соус.

После ланча мы с Элли помыли руки в дамской комнате. Перед зеркалом сменили помаду на губах. Я никогда прежде не чувствовала такой близости к мачехе. Будь мы французами, это был бы момент, когда от формального «вы» переходят к неформальному «ты».

Мы сели в машину и поехали из города. Элли настроила радио на нашу местную станцию. Впереди, на горизонте, уже показалась водонапорная башня Фройда, «водяной замок» en français.

Повернув на нашу улицу, мы увидели пожарную машину. За пять кварталов трудно было разобрать, но вроде бы она стояла прямо перед нашим домом.

– Мальчики! – вскрикнула я.

Элли прибавила скорости. Нас не было здесь всего день… Неужели Джо сумел как-то найти в ящике буфета спички? «Пожалуйста, пусть с ними все будет в порядке!» – молилась я.

Но машина стояла перед домом Одиль. Дым сочился из ее окна. Один из пожарных вытаскивал из ее дома пустой пожарный шланг. Элли ударила по тормозам, мы выскочили из машины. Вокруг уже собрались соседи, и там же мы нашли Одиль, бессильно сидевшую на тротуаре. Миссис Иверс накинула ей на плечи одеяло, но Одиль, похоже, и не заметила этого.

– Что случилось? – спросила Элли шефа пожарных.

– Кухонный пожар, – ответил тот. – Что-то забыли в духовке.

– Печенье профессора Коэн, – пробормотала Одиль. – Я все больше и больше думаю о ней… Это я виновата.

– Такое случается, – постаралась успокоить ее Элли.

Мы обе присели на корточки рядом с Одиль.

– Я виновата, – повторила она.

– Но вы же не нарочно, – возразила я.

Одиль посмотрела на меня. И я ужасно обрадовалась. Мне было все равно, что она смотрит на меня как на незнакомку, широко раскрыв глаза.

– Мне так жаль, – произнесла она.

Я нервно сглотнула:

– Нет, это ведь я…

Мне хотелось сказать ей так много. Что я люблю ее. Что ее прощение имеет для меня огромное значение. Что я до сих пор сожалею…

– Почему бы тебе не зайти к нам? – предложила Элли.

Я проводила Одиль в наш дом, в мою спальню, и она легла на кровать.

– Хотите, чтобы я ушла? – спросила я.

– Сядь. – Она похлопала по краю кровати. – Я хочу, чтобы ты знала. Во время войны случалось многое, о чем никто не говорит даже сегодня. Дела настолько постыдные, что мы похоронили их на тайном кладбище, а потом навеки забросили могилы.

И, держа меня за руку, Одиль стала описывать действующих лиц. Дорогая маман и практичная Евгения. Шумный папа́. Реми, озорной близнец, которого я могла видеть каждый раз, когда смотрела на Одиль. Его девушка Битси, храбрая библиотекарша. Поль, такой красивый, что я тоже в него влюбилась. Маргарет, такая же веселая, как Мэри Луиза. Мисс Ридер, графиня и Борис – сердце, душа и жизнь библиотеки. Люди, которых мне никогда не узнать и никогда не забыть. Они жили в памяти Одиль, а теперь поселились и в моей.

К тому времени, когда она закончила, я ощущала всю эту историю как прочитанную книгу, она стала навеки частью меня самой. Когда нацисты являлись в библиотеку, я дрожала за стеллажами. Относя книги профессору Коэн, я спотыкалась о булыжники мостовой, боясь, что фашисты догадаются о моих целях. Когда еды становилось все меньше, у меня бурчало в животе, и я раздражалась. Я читала те чудовищные письма и не знала, что делать.

– Вы были такой храброй, – сказала я Одиль. – Вы не закрывали библиотеку, и люди были уверены, что смогут взять там книги.

– Я делала слишком мало, – вздохнула она.

– Le minimum? То, что вы делали, потрясающе! Вы давали читателям надежду. Вы показывали им, что даже в худшие времена люди остаются добрыми. Вы спасали книги и людей. Вы рисковали жизнью, чтобы обмануть чертовых нацистов. Это невероятно!

– Если бы я могла вернуться в прошлое, то сумела бы сделать больше.

– Вы спасли людей, спрятав письма!

– Если бы я уничтожила все «вороньи письма» сразу, как только их увидела, тогда было бы спасено куда больше жизней. Мне понадобилось слишком много времени, чтобы понять, что именно необходимо делать. Я чересчур тревожилась, как бы меня не поймали.

Мне хотелось продолжить спор, но Одиль уже закрыла глаза.

За обедом – Одиль в это время дремала – Элли и папа решили, что она должна остаться у нас, пока ее кухню не отремонтируют, а потом просто стали болтать о том о сем. Я же продолжала размышлять о «вороньих письмах». Мне нравилось думать, что я сама не стала бы арестовывать невинных людей. Однако я уже убедилась в том, что способна слепо поверить во что-то и внезапно разъяриться. Наблюдая за тем, как папа ест бобы, я заметила, что его волосы начали седеть. И мне захотелось понять, какие тревоги мучают его по ночам, что он готов сделать ради защиты своей семьи… Я снова мысленно прошлась по истории Одиль, чувствуя, что в ней чего-то не хватает.

Каждое лето мы с бабушкой Джо посиживали летними днями на ее скрипучем крыльце и пили лимонад. Бабушка обожала собирать пазлы. Рассыпав кусочки на столе, мы воссоздавали голубые небеса над баварскими замками. А поскольку обитали мы посреди пшеничных полей, эти составленные из кусочков фотографии были моим первым взглядом на внешний большой мир. Бабушкина привычка собирать по две картины в неделю обходилась дорого, поэтому мама покупала их подержанными. Довод за – дешево. Довод против – можно было потратить часы, чтобы понять: какого-то кусочка не хватает, он потерян задолго до того, как картинка оказалась на благотворительной церковной распродаже.

Прошло довольно много времени с тех пор, как я испытывала разочарование из-за некомплектного набора, но теперь я узнала это чувство. В истории Одиль не хватало какого-то элемента. Частицы рамки или одного из уголков. Если Одиль любила Поля, почему она вышла замуж за другого человека?

Глава 40. Одиль

Париж, август 1944 года

Союзники приближались. Эта новость прокатилась по рю де Рен, задерживаясь на боковых улочках. Она шелестела на дорожках кладбища Пер-Лашез и добиралась до «Мулен Руж». Они приближаются. Новость спустилась по ступеням метро и проскакала по белому булыжнику двора к стойке абонемента. Мы слышали, что союзники высадились на берегу Нормандии уже больше двух месяцев назад. Так где же они? Пресса – сплошная пропаганда – помочь не могла. Мы зависели от слухов.

– Союзники, должно быть, уже на подходе, – сказал мне Борис, когда мы выдавали книги.

– Я видела, как немцы грузили барахло в машины перед занятыми ими отелями.

– Скоро там появятся таблички «Есть свободные номера»! – усмехнулся Борис.

Мистер Прайс-Джонс, ослабевший за то время, что провел в лагере для интернированных лиц, перешагнул порог, опираясь на трость. Его выпустили три недели назад, месье де Нерсиа шел следом за ним, протягивая вперед руки, боясь, как бы его друг не упал.

– Мне не следовало возвращаться в Париж, – пробормотал мистер Прайс-Джонс. – Не тогда, когда другие остались в плену. А вы что же, постарались меня освободить под предлогом моего возраста?

– Нет, дорогой друг, мне пришлось им сказать, что вы слабы умом!

Я спрятала улыбку за «Поворотом винта» Генри Джеймса, 813. Некоторые вещи не меняются.

– И где же эти союзники? – спросил месье де Нерсиа.

– Должно быть, продвигаются вперед, – ответил Борис.

Я дождаться не могла, чтобы рассказать об этом Маргарет, которая должна была вернуться после того, как неделю ухаживала за дочкой, заболевшей свинкой. Когда Маргарет пришла, уже после обеда, я едва узнала ее. Поля новой белой шляпки скрывали ее глаза, шелковое платье было белым, как крестильное платьице. «Теперь шикарно выглядеть оборванцами», – напомнила я себе, проводя ладонью по своему старому поясу.

– На этой штуке больше дыр, чем кожи, – сказала она, становясь рядом со мной у абонемента. – Позволь подарить тебе что-нибудь…

– Нет! – ответила я резче, чем намеревалась.

Все знали, что означают наряды Маргарет. Поль называл женщин, которые спали с немцами, набитыми матрасами. Но, возможно, я была несправедлива. Маргарет всегда прекрасно одевалась. И я сама носила многие из ее вещей. Новый ансамбль совсем не обязательно был получен от любовника.

– Что я пропустила? – спросила Маргарет.

– Говорят, союзники будут здесь со дня на день!

Я ожидала, что она радостно взволнуется, как все мы, но она просто выдохнула:

– Ох…

Подошла Битси, чтобы поздороваться, на ее пальце было кольцо моей бабушки с жемчужно-белым опалом. Когда мои родители обсуждали, передать ли Битси эту фамильную вещь, я настаивала на этом. Мне хотелось, чтобы кольцо оказалось у Битси, чтобы она знала: мы считаем ее членом нашей семьи. Я даже показала ей наше с Реми тайное убежище. Мы устроились там, среди смятых платков и пыльных игрушек, и я сжимала оловянного солдатика брата, а она – его любимую книгу «О мышах и людях». Я выросла в убеждении, что любовь вечна, пока смерть не разлучит двоих, но Битси доказывала, что даже смерть не в силах убить подлинную любовь. И в том темном уголке мы плакали, и наши слезы связывали нас крепче, чем может связать венчание.

Я получила письмо от одного из друзей Реми и дала его Битси, чтобы она прочитала.

Дорогая Одиль!

Мы называли вашего брата судьей, потому что он умел улаживать любые споры. Я даже соорудил для него судейский молоток из камня, палки и куска шпагата. Сидя здесь, вдали от дома, мы разочарованы и злы. Скучаем и голодаем. И решать споры некому. Я ведь мог бы сказать: «Судья, ваш суд в действии? Луи не перестает упоминать имя Божье всуе. А это выводит из себя Жан-Шарля, и он бросается на Луи». Наверное, наши споры могут показаться жалкими, но судья всегда серьезно рассматривал все аргументы и умудрялся успокоить людей, которые дошли до предела. Мы скучаем по нему.

Искренне ваш,

Марсель Дениз

Заметив, как светлеет лицо Битси, пока она читает письмо, я настояла, чтобы она оставила его себе. Слова Марселя предназначались для меня, но для нее они значили намного больше. Битси прижала к груди листок и ушла в детский зал.

Провожая ее взглядом, Маргарет прошептала:

– У нее на голове просто какое-то воронье гнездо! Ну, малышке Битси надоест роль рыдающей вдовы, и она найдет себе кавалера.

Такой намек, будто Битси лишь изображает горе по Реми, ударил меня под дых. Я и помыслить не могла о том, что Битси может забыть моего брата. У меня так заболело в груди, что я едва дышала. И выбежала из зала. Если бы я притормозила, если бы перестала думать, то вспомнила бы то время, когда добродетельность Битси заставляла и меня саму почувствовать себя запятнанной. Слова Маргарет относились не столько к Битси, сколько к собственному позору.

Когда Борис увидел, что я ухожу, он сказал:

– Вы уверены, что Маргарет можно оставить одну в справочном зале?

– Поверьте мне, она думает, что знает все ответы!

– Она всегда была хорошим другом для вас и для библиотеки.

– Почему вы ее защищаете?

Борис поморщился:

– Ладно, идите.

Мне нужно было поговорить с кем-то, кто понял бы меня. В участке Поль уступил мне свое место.

– Ты не поверишь тому, что сказала Маргарет!

– Это война. Мы все говорим – и делаем – такое, о чем потом сожалеем.

Он редко упоминал о прошлом. Мой единственный отказ доставить книги. То, что он арестовал профессора Коэн. То, как мы валялись на простынях депортированных. Мы только так могли оставаться вместе.

– Знаю, – кивнула я.

– Но обычная жизнь вернется.

– Мы год за годом говорим об этом. А что, если это и есть теперь обычная жизнь?

– Ничто не продолжается вечно, – сказал Поль, осторожно массируя мне плечи.

– На прошлой неделе, когда я рассказала Маргарет, как маман отправила меня на рассвете в мясную лавку и там уже стояли в очереди с десяток женщин, она спросила: «А почему она не покупает все на черном рынке?» На какие деньги, хотелось бы знать. Ну, в любом случае ее продукты приходят от Фе… – Я осеклась.

Нет-нет, вот вечно ты так! Не в этот раз! Держи рот на замке!

– Что ты собиралась сказать? – спросил Поль.

– Ничего! – выдохнула я.

– Маргарет – милый человек, – сказал Поль. – Ну, я хочу сказать, для англичанки.

– Милый? Она намекала, что Битси только притворяется, что горюет!

– Люди часто говорят не подумав. Уверен, она ничего плохого не подразумевала.

Поль не стал бы вставать на защиту Маргарет, если бы знал о ее фашисте. Маргарет легко к этому относилась. Ей стоило лишь щелкнуть тонкими пальчиками – и она получала вечеринки, модные наряды, драгоценности и поездки на побережье.

– Она даже намекала, что Битси заведет любовника.

– Конечно, Битси всегда будет любить твоего брата, но, возможно, когда-нибудь…

– Возможно, когда-нибудь?! – резко бросила я. – Она никогда не забудет Реми! Никогда! Не все же такие шалавы, как Маргарет!

Руки Поля застыли на моих плечах.

– Ты же это не всерьез?

Да как он мог – верить в худшее о Битси, но в лучшее насчет Маргарет?!

– Ты же не всерьез? – повторил он.

Я повернулась к нему и с наслаждением сообщила:

– У нее любовник-немец!

Мое заявление заполнило воздух между нами.

Губы Поля скривились в отвращении.

– Шлюха!

И я, услышав эхо собственных слов, осознала, что позволила гневу отнять что-то хорошее у меня самой. Мне следовало быть поосторожнее и не так резко судить других.

– Я не должна была этого говорить. Ты был прав, ты всегда прав. Маргарет хорошая, она так добра к нашей семье. Благодаря ей Реми всегда имел продукты. И я не знаю, что бы я делала без нее в библиотеке. Она и сейчас там, работает за меня.

– Шлюхи вроде нее скоро получат свое.

– Пожалуйста, не говори так! Ее муж – просто урод! Она заслуживает лучшего. Ты прав, люди говорят не подумав, вот как я только что. Пожалуйста, пообещай, что никому не расскажешь! – (Поль молчал.) – Ты ведь не скажешь никому?

– Кому бы я сказал?

Он развернул меня и снова стал массировать мои плечи, но на этот раз его пальцы нажимали намного крепче.

Глава 41. Одиль

В Париже не стало газа и почти ни у кого не было электричества, хотя, вообще, оно словно трещало в воздухе. Плакаты на стенах зданий требовали от парижан атаковать врага, где бы он ни был. Полицейские бастовали заодно с железнодорожными служащими, сиделками, почтальонами и рабочими заводов. Поль помогал вытаскивать булыжники из мостовых и строить баррикады, готовя все возможное, чтобы остановить врага, поймать его в засаду.

Сражения были чем-то таким, о чем я читала, чем-то, что происходило где-то далеко, но теперь я слышала выстрелы на ближайших улицах, люди поджигали машины и танки. Слухи носились как пули. Это американцы пришли, чтобы освободить нас! Нет, это де Голль! Нет, с парижан достаточно, мы будем отбиваться! Немцы не отступают! Нет, они нас сдадут без боя!

По пути на работу и с работы я кралась вдоль стен зданий, опасаясь снайперов, бомб, а еще того, что ничего не изменится и мы будем вечно жить вот так.

Вечером двадцать четвертого, когда я пыталась дочитать «Путешествие во тьме» Джин Рис, пока не догорел и не погас последний огарок свечи, в Париже зазвонили церковные колокола. Я встала и выскочила в коридор, где уже были мои родители. Маман в халате возводила взгляд к небесам, как будто восхищаясь Божьим чудом. Папа́ протянул вперед руки, как он делал, когда мы с Реми в детстве неслись навстречу ему. Я понимала родителей и сама думала то же самое: если бы только Реми был здесь… Мы молча обнялись, зная, что оккупации пришел конец.

Париж освободили. Мистер Прайс-Джонс прохромал через всю библиотеку с криком:

– Немцы удрали!

Следом за ним топал месье де Нерсиа, восклицая:

– Мы свободны!

Расцеловав меня в обе щеки, мужчины обнялись, но тут же быстро отодвинулись друг от друга. Но лишь они одни были так осторожны. Я обняла Битси, потом Бориса, графиню, слуги которой принесли для всех шампанского, еще остававшегося в ее погребе. Я выпила за один день больше, чем за всю свою жизнь.

– Война пока не окончена! – предостерег мистер Прайс-Джонс.

– Но это начало конца! – возразила графиня.

– Я за это выпью, – решил месье де Нерсиа.

– Ты за все выпьешь, старина!

На неподстриженной лужайке служащие и читатели смеялись, целовались, кричали. Оркестр – из шестерых читателей – играл то «Stars and Stripes Forever», то «Марсельезу». Мы с Полем танцевали всю ночь. Казалось, что я долгие месяцы сдерживала дыхание, а теперь наконец смогла вздохнуть. Я жила настоящим, опасаясь за будущее. Но борьба за выживание кончилась, мы с Полем могли начать строить планы. И я позволила себе помечтать о доме и детях.

Несмотря на то что весь город ликовал, Маргарет была мрачна. Ее лейтенанта арестовали, и она не знала, куда его отправили. Хуже того, после четырех лет отсутствия вернулся ее муж. Жизнь с Лоуренсом представлялась ей как пустынная сельская дорога. Чтобы отвлечь Маргарет от всего, я пригласила ее прогуляться по Тюильри. Среди деревьев, в пятнистом свете фонарей я видела, как она дергает свои бусы. Мне хотелось утешить подругу, но я не знала, что сказать.

За изгородью послышался громкий шум, грохот барабана, крики парижан. Наверное, решили устроить шествие, чтобы отпраздновать свободу или даже победу. Надеясь, что это взбодрит Маргарет, я уговорила ее выйти за ворота.

По другой стороне рю де Риволи шли десятки мужчин, женщин и детей, они хлопали в ладоши, а один из мужчин бил в большой барабан. Какой-то старик в истрепанном костюме размахивал ощипанной курицей. Мне показалось, что сквозь этот адский шум я услышала рыдания.

– Не может быть!.. – Маргарет показала на старика.

Когда он подошел ближе, я поняла, что он держит не курицу, а голого младенца. При виде рыдающего ребенка я окаменела от ужаса.

– Фриц оставил сувенирчик! – кричал старик, держа ребенка за ноги.

– Выродок, выродок! – орала толпа. – Сын шлюхи!

Следом за ними двое мужчин тащили по улице какую-то женщину. Она была совершенно нагой. И безволосой. Ее ноги покрылись кровью оттого, что волочились по булыжнику, тело побелело от страха. И темный треугольник внизу живота резко выделялся на коже. Она пыталась вырваться, дотянуться до своего ребенка, но тюремщики отдергивали ее назад.

– Попалась! – закричал кто-то в толпе. – И где теперь твой любовник?

Я никогда не видела голых женщин и теперь почувствовала себя нагой и избитой. Я шагнула вперед, чтобы помочь ей, но Маргарет схватила меня за руку.

– Мы ничего не можем сделать, – сказала она.

И она была права. Это было не шествие, это была толпа. Ничто бы их не остановило. Люди были дикарями, я год за годом видела доказательства этому.

– Выродок, выродок! – орали они. – Сын шлюхи!

По моим щекам покатились слезы. Окруженные зрителями, мы с Маргарет попытались прорваться сквозь море костлявых локтей и обвиняюще указующих пальцев.

– Немцы такого не допустили бы, – покачала головой пожилая женщина.

– А вы видите, кто держит эту женщину, вон тот, справа? – сказал кто-то еще. – На прошлой неделе он подавал пиво и сосиски фрицам.

– Да кого это волнует! – возразил другой мужчина. – Эта шлюха нарушила правила.

– Мы не выбираем, кого полюбить, – прошептала Маргарет.

– Речь не о любви, – возразил мужчина. – Только шлюхи делают то, что делала она.

Маргарет дрожала. Была она потрясена поведением толпы или представила себя на месте этой молодой матери? Я обняла Маргарет за талию, прижала к себе и повела к ее дому.

Но тот день еще не кончился. Через четыре квартала мы увидели посреди площади самодельный помост, городской чиновник в красно-сине-белом кушаке стоял за спиной какой-то женщины, держа ее за шею. Она была одета, похоже, в свой лучший воскресный наряд и упорно смотрела вперед, пока парикмахер остригал ее наголо. Раз-два-три… словно это было самой естественной в мире вещью, словно он остриг уже десятки женщин. Машинка скользила по черепу женщины, светлые локоны падали ей на плечи, на помост. Парикмахер спихнул их на землю, как мусор. Сбоку от помоста стояли в окружении мужчин в мундирах еще пять француженок, наблюдая за тем, что ждало и их самих, а толпа улюлюкала. Не было никакого следствия или разбирательства, лишь только этот неслыханный приговор. При виде этих женщин, стоявших с сухими глазами, полных достоинства, я смахнула собственные слезы.

Глава 42. Квартал парикмахерских

Во время патрулирования Поль и его коллеги Ронан и Филипп случайно встретились с Маргарет, возвращавшейся домой с рынка, в ее корзинке лежал пучок чахлой морковки.

– Как приятно с вами встретиться, – сказала она Полю.

Мужчины переглянулись. Это же она, та шлюха, что спала с фрицем. Ну и где он теперь? Жемчуг на шее Маргарет напомнил Полю обо всем том, что он не мог подарить Одиль. Белое шелковое платье Маргарет и ее шляпка напомнили Ронану и Филиппу, что прошли уже годы с тех пор, как они покупали своим женам новые наряды. Поль импульсивно схватил Маргарет за локоть и потащил в сторону. Филипп схватил ее за другую руку.

– Бог мой, Поль! Что вы делаете? Перестаньте! Морковка рассыпалась!

Маргарет засмеялась, уверенная, что они тащат ее, просто радуясь освобождению, ведь вокруг целовались и танцевали незнакомые люди. От этого смеха у Поля все перевернулось внутри, он стал куда опаснее, чем бывал когда-либо. Но Маргарет опасности не ощутила, и от этого мужчины еще сильнее обозлились. Да как она смеет насмехаться над нами? Они стали опасными, да. Тот факт, что они не воевали в армии, не делал их трусами. Они всю войну патрулировали по городу, они знали в нем каждый закоулок, каждый пустынный сантиметр.

Филипп и Поль затащили Маргарет в заброшенный тупик. Ронан вырвал из ее рук корзинку, и она беспечно улыбнулась ему, решив, что он хочет собрать упавшую морковь. Когда она сказала спасибо, он зашвырнул корзинку в грязное окно пустой будки консьержа.

Поль бросил Маргарет на землю. Она несколько раз попыталась встать, но мужчины по очереди толкали ее снова и снова. Маргарет всматривалась за их спины, надеясь на вмешательство какого-нибудь прохожего.

– Помогите! – закричала она шедшим мимо парижанам, но те поспешили уйти, старательно глядя в сторону.

– Британская сука! – воскликнул Поль. – Вы отказались сражаться, потопили наши корабли, а вернулись только тогда, когда уже почти все кончилось!

– Все это время я была здесь! – закричала Маргарет. – С вами и Одиль!

– Ты была с каким-то фрицем. Так говорит Одиль.

– Шлюх, которые спали с нацистами, наказывают, – сказал Филипп. – Collaboration horizontale[29]. Я их видел там, на площади.

– Она именно это и заслужила, – заявил Поль.

Маргарет оперлась на руки и встала на колени.

Им это понравилось.

– Пожалуйста… не надо…

Мужчины ничего такого сначала не замышляли. Они никогда не обижали женщин. Не хотели причинять им боль. Но вот она стояла перед ними в грязи, эта шлюха. Иностранка. Запятнанная. Жравшая бифштексы, когда другие голодали. Носившая новые платья, когда их женщины ничего не имели.

Она не была для них женщиной, больше не была. Они были побеждены и унижены – и теперь настал их черед бить, унижать, резать…

Поль зацепил пальцем бусы Маргарет:

– Кто тебе их подарил?

– Моя мама.

– Врешь! – Он потянул бусы с такой силой, что они врезались в шею Маргарет.

– Они принадлежали моей матери!

– Спорим, это от твоего любовника?

Поль еще сильнее дернул бусы, нить лопнула. Жемчужины рассыпались вокруг Маргарет, как некое печальное созвездие.

– Это от моей мамы! – зарыдала Маргарет, когда Поль сгреб их с земли и сунул себе в карман.

– Заткнись, или пожалеешь! – Ронан протянул Полю нож. – Окажешь ей честь?

Маргарет хотела сказать: «Мы ведь ужинали вместе! Вы бывали в моем доме! Когда Одиль потеряла веру в вас, я за вас заступилась!» – но голос покинул ее вместе с храбростью.

Поль взял нож.

Глава 43. Одиль

В запретной комнате пахло нафталином. Это было, наверное, единственное место в Париже, которое не изменилось за время войны. Когда маман в прошлый раз разрешила мне войти сюда, мне было пятнадцать. С фантазиями о будущем, плывшими в моих мыслях, я с восторгом рассматривала свое приданое в сокровищнице, созданной женщинами нашей семьи для моего замужества. В деревянном сундуке лежало детское одеяльце, связанное моей бабушкой. Скоро мы с Полем обзаведемся малышом. Я развернула прозрачную белую ночную рубашку, вышитую маман.

– Для твоего медового месяца, – смущенно сказала она.

Я не была с Полем с тех пор, как он рассказал мне о профессоре Коэн, и мы, конечно же, не искали новое местечко для свиданий. Мы с ним просто чопорно сидели на диване, пока маман хлопотала с чаем. Со свадьбы начнется новая жизнь. Я представляла, как пойду по проходу в церкви к Полю… Погрузившись в грезы, я почти не слышала, как кто-то постучал в дверь. Наконец я вышла в ответ на настойчивый стук и обнаружила на площадке Поля, его лицо было покрыто по́том.

– Что случилось? – хихикнула я. – Ты колотишь в дверь, как мальчишка. Что, совсем нет терпения?

Он схватил меня за руки:

– Давай поженимся. – Он словно прочитал мои мысли. – Сбежим, – продолжил он. – Сегодня. Распишемся в мэрии.

– А как же оглашение? Маман будет вне себя, если мы поженимся не в церкви. А кроме того, я хочу, чтобы моей подружкой была Маргарет.

– Брак – это наше с тобой личное дело, и ничье больше. Твои родители поймут. Забудь об оглашении, я уже получил разрешение на брак. Оно давно у меня в кармане, я все надеялся…

– Разрешение на брак?

– Прошу, скажи «да»!

Поль всегда знал, чего я хочу.

– Embrasse-moi[30], – сказала я.

Он задрожал в моих объятиях.

– Я люблю тебя. Я так тебя люблю… Мы уедем, мы никогда больше сюда не вернемся…

Будут мои родители разочарованы, если мы с Полем сбежим, или втайне испытают облегчение? Ведь у нас не было денег на платье невесты, не говоря уже о свадебном обеде. Одно было точно: после оккупации, после долгой неопределенности я хотела быть с Полем.

– Да!

– Оставь родителям записку. Мы уедем к моей тетушке на медовый месяц. Мне необходимо уехать! Нам необходимо уехать!

– Ты вообще в порядке? Как-то ты на себя не похож. Может, нам следует подождать?

– Разве мы мало ждали? Я хочу жениться на тебе. Я хочу, чтобы у нас был медовый месяц.

«Медовый месяц», – мечтательно думала я, укладывая несколько старых платьев, ночную рубашку из моего приданого, почти уверенная, что маман ничего не будет иметь против, – и дорогую Эмили Дикинсон для чтения в поезде. Поль позвонил начальнику станции и попросил передать сообщение его тетушке. Как только я вышла за дверь и мой чемодан оказался в руке Поля, я спохватилась:

– Погоди! Я не могу бросить работу!

– Скажи им, что тебе нужна неделя на медовый месяц. Разве они смогут отказать истинной любви?

Пока я писала записку, чтобы попросить соседскую девочку отнести ее в библиотеку, я гадала, романтично наше бегство или опрометчиво?

В мэрии секретарь даже не подняла головы:

– Приходите на следующей неделе. У мэра нет свободного времени.

Может, я и не была так уж уверена в нашем бегстве, но теперь я встретила сопротивление…

– Пожалуйста, – попросила я. – Мы любим друг друга.

– Может, Париж и освобожден, – добавил Поль с оттенком истерики в голосе, – но война же продолжается. Никто не знает, что нас ждет. Мы должны пожениться, а вы должны нам помочь.

Посмотрев на наши напряженные лица, секретарь ушла, чтобы выяснить, не сможет ли мэр все же провести импровизированную церемонию. Поль расхаживал по приемной, я села на потертый деревянный стул. Нам следовало сделать это еще несколько лет назад, но я хотела, чтобы рядом со мной стоял Реми… Я потрогала пустой соседний стул.

– Мне тоже хочется, чтобы он был здесь, – сказал Поль.

Секретарь провела нас в зал для бракосочетаний, где светло-голубой потолок был разрисован легкими облаками. Мэр надел трехцветный кушак и начал церемонию. Поль тыльной стороной ладони вытер пот со лба. Он так нервничал, что, когда нужно было сказать «да», мэру пришлось подтолкнуть его.

В купе поезда Поль взял газету, прочитал какой-то заголовок, потом быстро сложил газету и положил на колени. Он то скрещивал, то распрямлял ноги. И каждый раз его колено толкало меня.

– В чем дело? – спросила я, потирая ногу.

– Ни в чем.

– Не сожалеешь?

– Сожалею? – Он бросил на меня осторожный взгляд.

– О том, что женился.

Он положил на мою руку потную ладонь:

– Я тебя полюбил в то самое мгновение, когда увидел впервые.

– Ты полюбил мамино жаркое.

– Ох, чего бы я только не отдал сейчас за хороший кусок мяса!

Мы многое в своей жизни принимали как само собой разумеющееся…

Тетушка Поля Пьеретта встретила нас на станции с повозкой, запряженной старой лошадью.

– Мы так много о тебе слышали! Рада наконец познакомиться.

Ее красная кожа выглядела грубой, но в целом Пьеретта казалась куда здоровее большинства парижан.

В очаге жарился на вертеле фазан. Жир с шипением капал в огонь, пламя вспыхивало, пуская струи дыма. Уже много лет я не ощущала такого роскошного запаха, мой рот сразу наполнился слюной. На столе испускало пар картофельное пюре в керамической миске. Я готова была окунуться в него.

– Это не то чтобы свадебный пир, – сказала тетя Пьеретта, – но вы же слишком поздно предупредили.

Она ущипнула Поля, и он конфузливо усмехнулся.

– Для нас это пир, – улыбнулась я.

Я старалась есть медленно, но ужин был таким вкусным… Мы с Полем буквально проглотили его. Тетушка Поля оставила нас одних наслаждаться десертом в свете очага. Поль стал кормить меня с ложки фруктовым пирогом. Крем проскальзывал в мое горло как капли счастливой росы.

В нашей комнате Поль сунул руку мне под юбку, когда я закрывала ставни.

– Эй, наберись терпения! Я должна надеть ночную сорочку.

– Не могу ждать.

Он бросил меня на кровать. Я нежно поцеловала его. Он расстегнул брюки и задрал мою юбку.

– Не спеши, – бормотала я, когда он бросал в сторону мое белье. – У нас впереди вся жизнь.

– Я люблю тебя. – Он погрузился в меня. – Обещай, что никогда меня не бросишь. Что бы ни случилось.

– Конечно обещаю!

На следующее утро Поль запряг лошадь, и мы поехали в деревню, чтобы купить кольцо. На витрине в ювелирной лавке сверкали десятки alliances, обручальных колец, явно проданных отчаявшимися людьми за несколько франков.

– Это не дурная примета? – спросила я Поля, когда он надел кольцо на мой палец.

– Счастливый брак не зависит от удачи, он зависит от намерений, – заметил ювелир.

Золотой обруч подошел идеально. И в следующие семь дней я не переставала улыбаться.

Поезд на Париж опаздывал. Когда я забеспокоилась из-за того, что опоздаю на работу, Поль настоял на том, чтобы мы отправились в библиотеку прямо с вокзала.

– Тебе незачем меня провожать, – сказала я.

– Но мне хочется, мадам Мартен. И кто-то же должен нести твой чемодан.

– А ты сам не опоздаешь?

– Я эту неделю дежурю в ночь.

В читальном зале, на столе напротив окна, я с изумлением увидела свадебный торт, шоколад, шампанское и самовар с чаем.

– Кто все это устроил? – спросила я Поля.

– Они.

Он показал на поздравляющих. Графиня была полна гордости. Борис и Битси сияли. Месье де Нерсиа и мистер Прайс-Джонс пререкались.

– Говорил же я, что они поженятся.

– Нет, это я вам говорил!

И здесь же были… Евгения и мои родители?!

– Я теперь понимаю, почему тебе так нравится здесь работать, – сказал мой отец. – Жаль, что не заглянул к вам раньше.

– Ох, папа́! Я так рада, что и ты здесь!

– Поздравляю, ma fille, – сказала маман, когда они с Евгенией обнимали меня.

Я чуть не разрыдалась над покрытым сахарной глазурью свадебным тортом. Ох, ведь все пожертвовали на него свои пайки! А это для меня значило больше, чем все остальное! С помощью Поля я раздала всем по ломтику. И он потом стал рассказывать о нашей женитьбе.

– Где Маргарет? – спросила я Битси.

– Она уже неделю не появляется. Мы послали ей приглашение, но она не ответила.

Я нахмурилась. Маргарет заболела? Или Кристина? Я направилась было к телефону, но тут хлопнула пробка – символ праздника, мой любимейший в мире звук. Мы с Полем выслушивали поздравления родных и друзей, поглощая торт. Я почти не заметила, когда Поль поцеловал меня в щеку и ускользнул на службу.

Слегка навеселе после торжества, я пошла к Маргарет по золоченому мосту Александра III, откуда мельком увидела Эйфелеву башню.

– Привет, моя прекрасная железная леди! – крикнула я ей.

Дверь мне открыла Иса. Горничная? Как необычно. Наверное, и дворецкий тоже заболел.

– Мадам нет дома.

– А когда она вернется?

Иса попыталась захлопнуть дверь.

– Она никуда не выходит в ее состоянии.

Я пролезла внутрь:

– В ее состоянии? Она что… в ожидании?

– Если бы, – со слезами в голосе ответила Иса.

– Она больна? А ее муж здесь?

– Он забрал маленькую мисс и уехал в Англию.

– Какая-то бессмыслица…

Шампанское кружило голову, мне трудно было уследить за словами Исы.

– Подождите… Вы говорите, она никуда не ходит. Так она дома?

– Мадам не желает никого видеть.

– Но я ее лучшая подруга!

Иса колебалась:

– Она, возможно, спит…

– Если она спит, я сразу уйду.

Я осторожно прошла по коридору, то и дело касаясь стены, чтобы не потерять равновесие. Что за безумие! Конечно же, Маргарет захочет меня видеть… Как жаль, что она пропустила праздник… И какое неподходящее время для всяких неприятностей… Только Маргарет может быть такой невезучей.

На пороге полутемной спальни я всмотрелась в спящую подругу и поняла, что лучше ее не тревожить, но не смогла сдержать возбуждение и на цыпочках подкралась ближе. Клочок волос сбился в ком у ее уха, а остальные волосы были лишь на несколько миллиметров длиннее. Шея Маргарет как будто была в синяках… Я моргнула. Нет, не столько же я выпила… Mais non, даже после того, как я потерла глаза, ее волосы остались короткими, и синяки не пропали. Рука Маргарет лежала на одеяле, запястье было обмотано белой марлей. Выглядело все так, словно она попала в какую-то аварию… Нет! Она была остриженной; избитой и остриженной, как та юная мать на улице… Эта мысль ужаснула меня.

Не открывая глаз, Маргарет спросила:

– Кто это приходил, Иса?

– Я.

Маргарет резко села.

– Что случилось? – спросила я.

– Как будто ты не знаешь! – хриплым шепотом ответила она.

Я уставилась на темные синяки, окружавшие горло Маргарет:

– Когда?

– Неделю назад.

Я вспомнила напряженность Поля, его настойчивое требование, чтобы мы уехали… Что-то было не так. Как я могла не заметить?

– Зачем ты рассказала ему о Феликсе и обо мне? – спросила Маргарет.

– Я не… – Я же ничего плохого не имела в виду.

– Это ты во всем виновата! – Она провела рукой по остриженной голове.

Я задрожала и ухватилась за изножье кровати:

– Нет…

– Тогда почему он это сделал?

– Я не знаю.

– Врешь! – сказала Маргарет. – А я-то думала, что только дипломаты могут быть злыми. Скажи мне, подруга, что именно ты ему сболтнула?

– Ничего, вообще-то…

– Да, Феликс дарил мне разные вещи. Но я делилась, уверенная, что и ты сделала бы то же самое для меня. Ты ведь отлично знала, откуда эти подарки.

– Да, но я сама никогда не опустилась бы…

– Не опустилась бы? Тебе и не нужно было, я это делала для тебя! И для Реми.

– Я ни о чем тебя не просила!

– Тебе и не нужно было.

– Это не моя вина.

– Тогда чья же? – спросила она.

Ее уродливая голова пугала меня. Я посмотрела в окно, на туалетный стол, на портрет Кристины…

– Что плохого в том, чтобы желать кого-то? – продолжила Маргарет. – И быть желанной? Ты же сама говорила, что если я иностранка, то и могу делать, что мне вздумается.

– Я имела в виду – кататься на велосипеде, а не связываться с нацистом!

Маргарет по привычке потянулась к своим жемчужным бусам, как всегда, когда бывала расстроена, но на этот раз их не было.

Она должна знать, что я не хотела ей никакого зла.

– Я этого не делала…

– Поль был пистолетом, но на спусковой крючок нажала ты.

– А как насчет тебя? Что ты говорила о Битси? Что она притворяется горюющей…

– Да, это непростительно, – ответила Маргарет. – Но я, по крайней мере, признаю, когда бываю не права.

– Я только одному человеку рассказала…

– Как ты могла предать меня?

– Я завидовала.

– Завидовала мне, имея прекрасную работу, любящую семью и преданного тебе мужчину?

Я никогда не задумывалась над тем, что имела, только о том, чего мне хотелось.

– Наверняка все не так плохо. Волосы отрастут.

– Ты думаешь, то, что он сделал с моими волосами, самое худшее? Из-за тебя я потеряла всё! – Она подняла сломанную в запястье руку. – Видишь, что они со мной сотворили? Я не могу сама одеться, не могу написать своей дочери. Если ты так уж меня ненавидишь, лучше бы наняла убийцу, потому что теперь для моей семьи я все равно что мертвая. Слуги могли выбирать – остаться со мной или уехать в Англию с Лоуренсом и Кристиной. И никто, кроме Исы, не захотел оставаться в квартире со шлюхой вроде меня.

– Я никогда не думала…

Маргарет откинула одеяла и подняла подол сорочки, открыв раны, покрывавшие ее ноги. Я крепко зажмурилась, желая взять обратно все свои слова, желая все изменить, переделать…

– Трусиха! Если я могу обнажить шрамы, ты вполне можешь на них посмотреть.

Она кипела гневом. Ее дух пострадал, но не был сломлен.

– Представь, Лоуренс меня сфотографировал. Если я посмею поднять шум, он использует эти снимки в суде, чтобы доказать, что я – недостойная мать. Только шлюхам срезают волосы, так ведь? Разве я могу претендовать на то, чтобы вернуть свою малышку?

– Я могу позвонить Лоуренсу, объяснить…

– Позвонить Лоуренсу, объяснить! – передразнила меня Маргарет. – Ты лучше уйди.

– Я могу остаться, помочь. Приготовить тебе поесть, написать твоим родным.

– Мне не нужна твоя «помощь»! Уже помогла. Прошу, уходи.

Я шагнула к двери.

– Погоди, – вдруг сказала она.

Я обернулась. Я бы все сделала ради еще одного шанса. Конечно же, она меня простит. Мы ведь так много вынесли вместе.

– В моей гардеробной на полке стоит синяя коробка. Принеси ее сюда.

Я попыталась отдать коробку ей, но Маргарет сказала:

– Нет, это для тебя. Я попросила Феликса найти это. Когда будешь надевать, я думаю, вспомнишь, что ты сделала, и осознаешь, что значит быть настоящим другом.

В коробке лежал красный пояс. Кожа была нежной, как сливочное масло, и гладкой, как хлыст.

– Как мне все исправить? Прошу, дай мне шанс!

Маргарет отвернулась лицом к стене:

– Уходи. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда!

Глава 44. Лили

Фройд, Монтана, июнь 1988 года

– Папина жена забрала у меня «Навсегда»! – сообщила я Одиль, ворвавшись в ее кухню. – Сказала, что Джуди Блюм пишет непристойности. Это просто цензура какая-то!

– Ну да, проще выбросить что-то, чем посидеть и поговорить. – Одиль вытерла последнюю из вымытых тарелок. – Тебе следует спросить у Элли, чего она боится.

– А?

– Чтение опасно.

– Опасно?

– Элли боится, что книга поселит в твоей голове некие идеи, боится, что тебе захочется экспериментировать в сексе.

– Я читала «Из Африки» Карен Бликсен, но я же не основала кофейную плантацию в Кении!

Одиль улыбнулась такой улыбкой, которая заставила меня подумать, что я ляпнула какую-то глупость.

– Да и другие вряд ли бы так поступили. Да, секс – естественная часть жизни. Однако это большой шаг, и Элли тревожится.

– Я никогда еще не ходила на свидание! – возмутилась я. – А при таких условиях никогда и не пойду. Элли просто погубит мою жизнь!

– Ты сама понимаешь, что это неправда.

– Ее заботят лишь папа и мальчики.

– Ты не устала повторять одно и то же? Элли старается, как может. Попытайся поставить себя на ее место.

– Ха!

– Как говорят, влезь в ее шкуру. Ты когда-нибудь задумывалась над тем, что она чувствует? Все эти годы они с твоим отцом ни разу не купили новый диван или новую лампу. Она готовит в кастрюлях твоей матери, ест с ее тарелок. Какие странные чувства это должно вызывать? Ты уверена, что именно ты посторонняя? – Она попала в точку. – Любовь не нормируется. Элли способна заботиться обо всех вас. Тебе следует поговорить с ней.

– А что, если…

– Сделай первый шаг.

Вернувшись домой, я посмотрела на мальчиков, игравших на заднем дворе. Джо размахивал подтекающим водяным пистолетом, грозя Бенджи, а тот закутался в свое детское одеяльце, как в плащ. Они помчались ко мне, и каждый ухватился за одну из моих ног.

– Моя! – заявил Бенджи.

– Нет! – возразил Джо. – Она моя!

– Вы оба мои. – Я обняла их.

В доме я провела ладонью по маминому столу в столовой, по сшитым ею занавескам, по пастельным рисункам птиц, купленным ею. Ничто здесь не принадлежало Элли, она превратилась в бесплатного хранителя музея Бренды.

В хозяйской спальне, в принадлежавшем моей матери кресле-качалке, Элли штопала носки моего отца.

– Ну что, успокоилась? – спросила она.

– Извини, что сбежала, – пробормотала я; мой воинственный пыл погас. – Это было слишком по-детски.

– Если честно, я заботилась о твоем же благе.

– Знаю.

Я подошла к Элли, и она обняла меня.

В честь получения мной водительских прав Одиль пригласила Элли и меня в мороженицу «Хаски-хаус». Там Одиль поставила на стол подарок:

– Заказала из Чикаго.

Я осторожно сняла бархатную ленточку и открыла коробку. Внутри лежал берет, серый и пушистый, как голубка.

– J’adore! – Я перегнулась через стол и расцеловала ее в обе щеки. – Никогда не буду его снимать!

Она надела на меня берет, надвинув его на лоб.

– Ты выглядишь как француженка, – сказала Элли, и это было наилучшим комплиментом, какой только она могла придумать.

Дома, в своей комнате, с беретом на голове, я достала пластинку Жозефины Бейкер, которую дала мне на время Одиль. Провела пальцем по портрету на конверте, завидуя беспечной усмешке Жозефины, ее жемчужной коже, ее уверенности. Потом сбросила туфли, сняла блузку и джинсы. В белом бюстгальтере и трусиках я уставилась на свое тощее отражение в зеркале, гадая, каково это – быть секс-символом в шелковых чулках? Я схватила черный фломастер и нарисовала круги на бедрах, где как бы заканчивались чулки. Но этого было недостаточно. Мне хотелось нарисовать для себя новую жизнь.

В то лето перед выпускным классом мы с Мэри Луизой работали в мотеле «О’Хэйр». Мы пылесосили и застилали кровати, чистили туалеты и отмывали ванны. За это платили больше, чем за работу няни, а миссис Вандерслут еще и давала нам колу во время перерыва.

В первую неделю августа мотель был полон сезонных рабочих. Мужчины работали от рассвета до заката, по большей части они были старыми и седыми, хотя мы постоянно надеялись, что появится кто-нибудь молодой и красивый. От Техаса до Оклахомы, по всей Южной Дакоте и у нас в Монтане они помогали убирать урожай. Эти люди, в отличие от нас, не были привязаны к какому-нибудь городу. Они были свободными, и мы им завидовали.

Их комплименты заставляли нас краснеть. Они смотрели на нас как на женщин. Прошлым вечером, под бдительным полумесяцем молодой луны, Мэри Луиза удрала с одним из них. Они основательно выпили, и дело закончилось на койке в его грузовике. Мэри Луиза сказала, что он знал свое дело куда лучше ее приятеля Кита.

Рабочие разъезжались сегодня, забирая с собой свою технику и обещание приключений. Волоча через холл пылесос, я налетела на одного из них. Он одной рукой схватил пылесос, а другой – поддержал меня. Я ощутила запах пота на его старой хлопчатой рубашке. Я поправила берет и посмотрела ему в лицо. Боже, он был красавцем! Загоревшим от постоянного солнца. На вид ему было лет двадцать – двадцать два… Его глаза видели все штаты, бесконечность дорог, и они светились зеленым светом. Мужчина.

– Что такая хорошенькая девушка делает с этой древней штуковиной? Ты здесь работаешь?

– Да.

– Куда это поставить?

– Четвертая комната.

– Незачем так шептать, милая. Мы не в церкви.

Я отперла дверь. Он поставил пылесос перед телевизором. Простыни кучей валялись на полу. Мэри Луиза наверняка бы присвистнула и сказала: «Здесь здорово повеселились прошлой ночью!» Но я не была Мэри Луизой.

– Мне нравится твоя шляпка. – Он подошел ближе, между нами осталось не больше дюйма пространства. Я знала, что он может почувствовать биение моего сердца. – Ты хорошенькая, как олененок.

Мои глаза закрылись от потрясения, когда его губы коснулись моих губ. Ничего приятнее я в жизни не ощущала.

– Идем, Майк! – позвал из холла другой мужчина.

Мы отодвинулись друг от друга. Я задержала дыхание. Его мозолистая ладонь погладила мою щеку.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я кивнула. Он забудет обо мне в ту же минуту, как окажется на шоссе, но я навсегда запомню этот поцелуй. Остаток утра я то и дело проводила пальцем по своим губам.

После работы мы с Мэри Луизой остановились у моего дома, чтобы наполнить мамину кормушку для колибри. А потом пошли дальше, мимо девочек-скаутов в парке, за город. Миновав городскую черту, мы с ней легли на траву, пахнувшую сеном. В нескольких футах от нас высунулся из травы суслик. Было жарко и сухо, всегда было жарко и сухо. Вдали мы слышали рычание комбайна в поле. Я заложила руки за голову. Мэри Луиза жевала травинку. Мимо неслись облака, не задерживаясь надолго. Остальной мир смотрел MTV, а мы жили в повторе «Маленького дома в прериях». До школы оставалась еще неделя. Мне казалось, что мы можем умереть от покоя и тишины.

– Обещай, что мы выберемся отсюда, – сказала Мэри Луиза.

В первый день последнего года школы я надела юбку, подходившую к моему берету, и все таращились на меня разинув рты. Во Фройде те, кто не носил джинсы, казались мутантами. У нас с Мэри Луизой не было общих учебных курсов. И каждый раз, когда я видела ее, она была в компании Кита. Я старалась подойти к ней сквозь толпу растерянных новичков, но это не удавалось.

Зато общими были классы у меня и Робби. Он сидел через проход от меня, прямо как всегда в церкви. В глубине души я знала, что нравлюсь ему. Но я не доверяла этим внутренним ощущениям.

После уроков, в доме Одиль, я пила café au lait и размышляла над ее свадебной фотографией. Будет ли когда-нибудь какой-то мужчина смотреть на меня так же, как Бак смотрел на Одиль? Как Кит таращился на Мэри Луизу?

– Я теперь почти не вижусь с Мэри Луизой, – сказала я, задетая тем, что она отказалась от меня с такой же легкостью, как от курса математики.

– Дружба не всегда означает, что вы будете находиться в одном и том же месте в одно и то же время, – отозвалась Одиль. – Помнишь то время, когда ты была по уши занята Элли и мальчиками? Теперь пришла пора Мэри Луизы быть занятой. Первая любовь всегда такая. Она забирает все твое время.

– Вы так говорите, что любовь кажется пиявкой.

– Ну да, так и есть! – засмеялась Одиль.

– Нет, это не так! – пылко возразила я.

– Она вернется к тебе. Дай ей время.

Я вспомнила, как краснела Мэри Луиза, когда Кит обнимал ее.

А когда я подбиралась ближе, он сжимал ее талию и говорил:

– Пойдем.

И она шла за ним, потому что им хотелось остаться наедине. Мэри Луиза все получала первой. Первый поцелуй. Первую базу в бейсболе. Первую любовь.

– Завидовать совершенно нормально, – сказала Одиль.

– Я не завидую!

– Это нормально, – повторила она. – Только…

– Только – что?

– Старайся помнить, что и твой день придет, – неловко закончила она.

Да, верно.

Дома Элли приготовила на обед мои любимые блюда: стейк и жареную картошку с зеленым салатом. Все сначала съели салат, но я оставила его напоследок, чтобы за ним последовал кусочек сыра, как у парижан.

– Ты теперь намерена постоянно носить эту шляпку? – спросил папа.

– Это берет. C’est chic[31].

– Но совсем необязательно не снимать его месяцами. Что, вонять тоже шикарно?

Я не обратила на него внимания.

– Le steak est delicieux[32].

– Ты обдумала то, что я говорил о выборе колледжа? – спросил папа.

– Я тебе говорила, что хочу стать писателем.

– Писательство не профессия, – возразил он.

– Скажи это Даниэле Стил, – вмешалась Элли. – Она богаче Джонаса Иверса!

– Ты будешь учиться бухгалтерскому делу, – решил папа. – Нужно иметь запасной план.

– Запасной план? Ты думаешь, я потерплю неудачу? Ну, в любом случае тебя не касается, чему я учусь.

Он ткнул вилкой в мою сторону:

– Касается, если я буду платить.

– У тебя все сводится к деньгам.

– Одна из задач банкира, – продолжал он, – убедиться, что у каждого есть конкретный план.

Понятия не имею, как мы от прекрасного обеда перешли к ссоре из-за колледжа.

– Думаю, – вступила в разговор Элли, – твой отец хочет сказать, что ему приходилось видеть людей, потерявших свои дома, предпринимателей, потерявших свое дело, и он не хочет, чтобы ты пострадала так же, как они.

После ужина я ушла к Одиль.

– Когда вы были в моем возрасте, вы знали, кем хотите стать?

– Я любила книги и потому стала библиотекарем. И тебе нужно найти свою страсть.

– Папа хочет, чтобы у меня была профессия.

– И он не ошибается. Ты должна чувствовать себя живой, но должна понимать, что придется платить за все. Для женщины очень важно иметь собственные деньги. Я работала церковным секретарем и подсчитывала поступления. Тебе хочется иметь выбор.

– Мне просто хочется, чтобы он меня не поучал.

– Профессор Коэн всегда говорила: «Старайся принимать людей такими, какие они есть, а не такими, какими тебе хочется их видеть».

– И что это значит?

– Она говорила о моем отце. Она сказала, что для него на первом месте мои интересы, но я не могла ей поверить. Вы с твоим папой очень разные, но это не значит, что он тебя не любит и не беспокоится о тебе.

Перед зимним балом я твердила себе, что не важно, если никто не пригласит меня на танец. У парней во Фройде совершенно нет мозгов. Я найду свою половинку в Нью-Йорке, я уже отправила документы в университет. Там, где имеется пять миллионов мужчин, один уж точно мне понравится. Симона де Бовуар встретила Сартра, когда ей был уже двадцать один год.

В кафетерии Мэри Луиза бочком подошла ко мне и пригласила зайти к ней после обеда, чтобы посмотреть ее платье. Несколько месяцев она и не вспоминала о моем существовании. А теперь решила устроить спектакль.

– Не могу, – соврала я. – Много домашней работы.

– Пожалуйста!

Отчасти мне хотелось быть хорошей подругой. Но другая часть меня, намного бо́льшая, желала, чтобы Кит ее бросил и она стала такой же несчастной, как я.

После ужина я упала в кресло в гостиной Одиль:

– Мэри Луиза меня бросила. Снова.

– Разве она не пригласила тебя посмотреть ее новое платье?

Я уставилась на книги на нашей полке 1955.34: «Мост в Терабитию», «Корни», «Моя Антония».

– Я не хочу идти.

– А если я пойду с тобой? – спросила Одиль.

– Это другое дело, – встрепенулась я.

Всю дорогу до дома Мэри Луизы Одиль присматривалась ко мне. Мама сказала бы – «как ястреб». Как только мы перешагнули порог, Мэри Луиза закружилась перед нами. Платье было светлым, открывавшим шею и плечи, и подруга казалась еще более изящной, чем всегда.

И ее тело изменилось едва ли не за ночь. Грудь дерзко возвышалась, как холмы, в то время как моя оставалась плоской, как равнина. Бедра изгибались колоколами, а мое похожее на карандаш тело не хотело меняться.

– Что скажете? – Она поправила лиф.

– Ошеломительно! – признала Одиль.

Скрестив руки на собственной, остановившейся в росте груди, я с минуту подумала, пока не нашла комплимент, который должен был значить многое:

– Красивее Энджел.

– Нет! – Мэри Луиза посмотрела в зеркало рядом с вешалкой. – Что, правда?

Я кивнула, не в состоянии произнести что-нибудь еще. Зависть наполняла меня, как слезы, и в тот момент, когда Мэри Луиза была прекраснее прежнего, я с трудом могла смотреть на нее.

Пришел Кит. Он затоптался у двери, и Сью Боб подтолкнула его к Мэри Луизе. То, как он на нее смотрел, вызвало у меня чувство безнадежности. Горькая желчь поднялась к горлу, я снова и снова сглатывала. Не уверенная, что смогу выдержать это достаточно долго, я сделала маленький шаг к двери. Мэри Луиза подскочила ко мне, и Сью Боб сфотографировала нас вместе. «Почему ты должна быть несчастной и одинокой? – твердила мне желчь. – Настоящая подруга не стала бы вызывать у тебя горечь. Она же злорадствует, разве ты не видишь? Скажи этому прыщавому юнцу то, что она тебе говорила, – что тот сезонный рабочий целуется лучше, вообще все делает лучше».

Мэри Луиза обнимала меня за талию, а я начала:

– Кит…

Одиль нахмурилась.

– Тебе следует знать… – продолжила я.

– Не надо! – шепнула Одиль. – Не стоит. Я просто вижу, как в твоей голове кружат вороны.

Глава 45. Одиль

Париж, сентябрь 1944 года

Как ты могла предать меня? Вопрос Маргарет гудел в моей голове, когда я медленно шла по тротуару в сторону реки, к дому. Хотя передо мной маячил величественный мост Александра III, я видела лишь изуродованную голову Маргарет. Мне хотелось спрятаться в своей комнате или признаться во всем маман и Евгении. Но они обе пришли бы в ужас от того, как я подвергла подобному испытанию свою любимейшую подругу. И от поступка Поля. Нет, мне было слишком стыдно, чтобы посмотреть в глаза маман. Я не могла пойти домой. И не могла пойти в библиотеку, где все любили Маргарет. Она ведь ясно сказала, что больше не желает меня видеть. А это значило, что она не вернется в библиотеку, пока я работаю там, и потеряет своих друзей и любимое занятие.

Совсем недавно я бросала на читателей подозрительные взгляды и гадала, что за человек мог бы написать «воронье письмо». А теперь я знала: кто-то вроде меня. Месье инспектор, Маргарет Сент-Джеймс, британская подданная, осмелилась полюбить немецкого солдата… Я даже сама передала свой донос полицейскому.

Я пошла через Сену, сжимая в руке пряжку ремня, и ремень раскачивался, как маятник. Облокотившись о перила, я уставилась на воду. Я была точно такой же скотиной, как Поль. Я сняла с пальца обручальное кольцо и швырнула его в реку. Вот так. Он больше мне не муж. Мы разведемся и никогда больше не обменяемся ни словом. Развод. Разведенные стояли даже ниже, чем падшие женщины. «Что подумают соседи?» – спросит маман. Мою мать не заинтересует причина развода. Она просто выгонит меня, как тетю Каро.

Часом раньше я праздновала свое будущее. Теперь у меня осталась лишь тьма. Я не знала, что делать с собой. Я быстро прошла по Елисейским Полям, мимо парочек, сидевших за столиками уличных кафе, вокруг очереди в кинотеатр, и шла все дальше и дальше, не зная, куда иду, пока не очутилась перед Американским госпиталем. Когда я проходила мимо машины «скорой помощи», стоявшей на подъездной дорожке, какая-то сиделка сказала мне:

– Как хорошо, что ты вернулась! Помощь нам не помешает.

Маргарет не желала больше иметь со мной ничего общего, но здесь я могла позаботиться о раненых. Я могла остаться в госпитале – штат и волонтеры ночевали на раскладушках, – как это было в начале войны. Мне незачем будет смотреть в глаза родным и друзьям, а Поль ни за что не найдет меня здесь. И я с облегчением поднялась по цементному пандусу заднего входа.

Маргарет была права. Я никогда не признавалась себе в том, насколько меня злило, когда она оскорбляла солдат вроде Реми или выдумывала, что горе Битси – лишь притворство. Я никогда не признавалась себе в том, что завидовала светской жизни Маргарет. Я закупоривала в себе негодование, и оно, как газ в бутылке шампанского, которую кто-то встряхнул, в какой-то момент вырвалось наружу. В то мгновение мне хотелось наказать ее, и мгновения хватило, чтобы погубить жизнь – и жизнь Маргарет, и жизнь ее дочери.

Какой-то американский солдат на костылях ковылял мимо:

– Привет, малышка!

Я хлюпнула носом, и он протянул мне носовой платок:

– Что случилось?

Я прикусила губу, боясь открыть рот, боясь, что вся эта история выплеснется.

Он сел рядом со мной:

– Что случилось?

– Я сделала нечто ужасное.

– Ну, это большинство людей могут понять.

Его взгляд был таким пристальным, что мне пришлось отвлечь его внимание.

– Вы из какого штата?

– Монтана.

– И какой он?

– Просто рай.

Читатели из Кентукки говорили то же самое, как и солдаты из Кента и из Саскачевана.

– Вам придется убедить меня в этом.

– Монтана – самое красивое место на земле, а это уже о чем-то говорит, если мы сидим здесь, в веселом Париже. Мне хотелось уехать из моего провинциального городка, но, если мне настолько повезет, что я туда вернусь, клянусь, больше никогда не покину его. Там живут достойные люди. Честные. А мне раньше казалось, что это скучно.

– Скука иной раз хороша ради перемены.

– А как вы научились так хорошо говорить по-английски?

– Научилась в Американской библиотеке, еще в детстве.

– Так здесь есть и Американский госпиталь, и Американская библиотека?

– Не забудьте еще об Американской компании по изготовлению приборов отопления и Американской церкви! Месье де Нерсиа, один из наших читателей, обычно шутит, что американцы колонизировали Париж, не сказав никому ни слова.

– Что за читатели?! – засмеялся он.

– Я библиотекарь. Ну, была им.

– Мне бы хотелось увидеть вашу библиотеку. Может, возьмете меня туда? – (Я нахмурилась.) – Да, вы правы. – Он потер свое бедро. – С такой ногой я и стоять-то прямо не могу. Но мне бы хотелось проводить с вами больше времени.

На следующий день мы с ним устроились на крыльце снаружи. Он обменял свою норму сигарет на окорок и багет. И сказал мне, что поля в Монтане похожи на лоскутное одеяло. Рассказывал о том, что там в огромном небе нет туч. Говорил, что я должна попробовать бифштексы его матушки. Два дня спустя он уже сделал мне предложение.

Мне хотелось уехать, даже не повидав никого из тех, кого я знала. Начать все сначала и стать другим человеком, лучше прежнего. Я буду скучать по родителям, но им будет лучше без меня. Я буду скучать по коллегам и читателям, но без меня Маргарет сможет остаться в библиотеке. Я любила библиотеку, но Маргарет значила для меня намного больше, и я хотела доказать ей это.

– Малышка?

Бак смотрел на меня с таким пониманием, что я почувствовала: ему можно рассказать все. Но почему-то понимала, что он и так уже все знает.

– Конечно, я за тебя выйду.

Он обнял меня крепче. Я ощутила тепло его груди, мягкий хлопок его рубашки. Почувствовала себя в безопасности.

В тот день, когда вернулась из Бретани, я оставила свой чемодан в библиотеке. На рассвете, когда там не было никого, кроме сторожа, я забрала его вместе с последней пачкой украденных мной «вороньих писем». За столом Битси, заваленным детскими рисунками, карандашами, где стояла ее любимая чайная чашка, которая никому больше не была нужна, потому что была надколота, я написала:

Дорогая, милая Битси! Пожалуйста, позаботься о Маргарет, будь нежна с ней. Скажи моим родителям, что со мной все в порядке, скажи, что мне очень жаль. Позаботься о рукописи профессора. Я люблю тебя как сестру, как двойняшку.

Твоя Одиль

Я побрела по библиотеке, прощаясь. Сначала в зал периодики, где все началось. Потом в справочный зал, где я многому научилась как читатель. На чердак, в «Загробную жизнь», где провела рукой по корешкам книг, давая им знать, что они не будут забыты. И покинула библиотеку в последний раз.

Глава 46. Лили

Фройд, Монтана, январь 1989 года

Когда мы возвращались от Мэри Луизы, Одиль спросила, что именно я чуть не сказала Киту.

– Ничего.

– Лили! – укоризненно произнесла Одиль.

– Она развлекалась с одним сезонным рабочим.

– Это совершенно не твое дело. Зачем тебе об этом говорить?

– Не знаю.

– Так подумай об этом.

– Я хотела вернуть ее себе.

– А может быть, ты на нее разозлилась? – спросила Одиль.

– Может быть.

– И в чем ее настоящее преступление?

– Не хочу об этом говорить!

– Это грубо.

Я знала, что Одиль не отстанет.

– У меня нет кавалера, а у нее уже было два. И в последние месяцы она вообще забыла обо мне.

– Это я понимаю, – кивнула Одиль.

Так приятно было услышать эти слова. Желчь рассеялась.

– Если Мэри Луиза сделала что-то такое, что причинило тебе боль, скажи ей, – продолжила Одиль. – Не держи в себе и не думай, что, если сделаешь ее несчастной, тебе самой станет лучше. У Мэри Луизы большое сердце, в нем хватит места и для тебя, и для Кита.

Когда мы уже шли по подъездной дорожке к дому Одиль, она сказала:

– У тебя тоже появится кавалер.

– Ну да, как же!

– Поверь мне. – В свете звезд я видела, что ее лицо очень серьезно. – Любовь может прийти, и уйти, и прийти снова. Но если у тебя есть настоящая подруга, береги ее как сокровище. Не дай ей уйти.

Одиль была права, мне нужно беречь Мэри Луизу. Но если я когда-нибудь признаюсь ей в том, что чуть-чуть не сделала, она, уверена, никогда больше не станет со мной разговаривать.

Одиль отперла дверь, мы вошли и сели на диван.

– Мне хочется сбежать куда-нибудь.

– Бежать не нужно, – сказала Одиль.

– Почему это?

– Я тебе скажу почему. Потому что я сама сбежала.

– Что?

– Мне, как и тебе, было стыдно. И я сбежала от родителей. От работы. И от мужа.

– Вы бросили Бака?

– Нет, моего первого мужа. Французского.

Я растерялась.

– Ты не единственная, кто позавидовал лучшей из подруг, – призналась Одиль.

– Вы?..

– Я предала ее. – Она потрогала потускневшую пряжку своего ремня. – Маргарет сказала, что не хочет меня больше видеть, никогда. Мы с ней обожали библиотеку. Но для нее это была работа по любви – она стала волонтером, она отдавала всю себя, не получая взамен ни сантима.

– Как вы могли уехать?

– Если бы я осталась, она могла бы потерять все, и прежде всего то место, которое называла своим домом. Да, я любила библиотеку, но Маргарет я любила сильнее. Мне было стыдно рассказать правду друзьям и родным, я боялась последствий, и потому я вышла за Бака и уехала из Франции, даже не попрощавшись. Я никогда не видела могилу своего брата, я лишь надеюсь, что родителям удалось вытребовать его тело. – Одиль глубоко вздохнула. – Я сбежала. И до сих пор никому об этом не рассказывала.

Я порывисто обняла ее, но она не ответила мне объятием.

– Я никогда не смогу простить себя, – прошептала Одиль.

– За то, что вы сделали с Маргарет?

– За то, что бросила ее.

– Она сама велела вам уйти.

– Иногда это значит, что нужно остаться.

Ошеломленная ее словами, я уставилась на папоротник у окна, на аккуратно стоящие пластинки, на стеллаж с ее любимыми книгами… После такого торнадо открытий я почти ожидала увидеть, что все эти вещи рухнули на пол.

– Но… но вы всегда знали, как найти правильные слова.

– Потому что я уже наговорила очень много неправильного.

– Так вы на самом деле двоемужница?

– Бак умер. Так что уже нет.

Мы обе хихикнули, хотя ничего смешного тут не было. Хотя и было в своем роде.

– Но что вы натворили? Неужели это было так плохо?

Когда Одиль закончила рассказ о Маргарет и ее возлюбленном и о том, как Поль и его дружки напали на нее, все недостающие кусочки головоломки встали на свои места, я увидела картину целиком.

– Даже если то, что вы рассказали, правда…

– Это правда! – резко бросила Одиль. – Они сломали ей запястье.

– Но вы в этом не виноваты. Вы-то ей кости не ломали.

– Все равно что ломала. Я же сказала.

– Каждый сам отвечает за свои поступки.

– В целом я с этим согласна, – ответила Одиль, – но не в данном случае. Ставки были слишком высоки. Я подвергла Маргарет опасности. Я никогда ни слова об этом никому не сказала, даже Баку. – Она посмотрела мне прямо в глаза. – Но тебе я рассказываю, потому что не хочу, чтобы ты совершила подобную ошибку. Обуздай свою зависть, или она завладеет тобой.

Мне хотелось убедить Одиль в том, что мои чувства не таковы, но…

– А вы знаете о том, что потом случилось с Маргарет? Как вы думаете, она вернулась в Англию к дочери? Вы когда-нибудь пытались связаться с ней, узнать, все ли у нее в порядке?

Одиль открыла ящик письменного стола и достала вырезку из «Геральд» за июнь 1980 года, и я всмотрелась в профиль Маргарет Сент-Джеймс.

Мы теряем любимых, родных, друзей, средства к существованию. Многие из нас подбирали осколки своих жизней, хотя некоторые кусочки были уже утрачены навсегда. Нам пришлось заново создавать себя.

Я знала женщину, которая справлялась с потерей, уничтожая вещи. Она швыряла на пол тарелки, и это служило ей утешением. Возможно, она хотела расколотить предметы до того, как они сломают ее, но это меня беспокоило. Те годы в Париже были скудными, ограничения продолжались и после войны. Мы были голодными и усталыми.

Я попросила ее горничную принести мне осколки, думая, что смогу их склеить, но их уже невозможно было восстановить. Я сделала из некоторых осколков брошки, чтобы украсить потрепанную одежду моей дочери. Читатели нашей библиотеки восхищались этими брошками. Я начала их продавать, и парижане носили мои изделия. А то, что модно в Париже, вскоре становится модным во всем мире.

Я разволновалась, словно вдруг увидев Маргарет – живую, и благополучную, и настоящую художницу.

– Вы уверены, что она потеряла опеку над дочерью?

– Она была уверена, что потеряет…

– Но, судя по этой статье, дочь жила с ней.

Одиль изучила вырезку.

– Я никогда не истолковывала это так.

– Возможно, все кончилось не так уж плохо для Маргарет. И здесь есть адрес ее бутика в Париже. – Я показала на страничку. – Вы должны ей написать.

– Может, ей этого не хочется.

– Вы должны попытаться.

– Я уважаю ее чувства.

– Вы просто боитесь, что она не ответит.

– И это тоже.

– Напишите ей!

Наверное, в этом я была похожа на свою мать, неистребимую оптимистку. Я просто чувствовала, что для Маргарет и Одиль конец должен быть счастливым, ощущала это всем сердцем. Любовь приходит, и уходит, и приходит снова. Берегите настоящих друзей. Не отпускайте их.

– Я подумаю.

Мы с ней прошли темной дорогой, преисполненной уродливыми чувствами, но она, увидев худшее во мне, продолжала меня любить. Я расцеловала ее в обе щеки и попрощалась.

Одиль снова спасла меня.

Глава 47. Одиль

Фройд, Монтана, 1983 год

Я снова провела день своего рождения в одиночестве, со скучными передачами по телевизору, потому что Бак и Марк любили спорт. Я помнила, как мы втроем смотрели телевизор, сидя на диване, как Бак выключал звук: «Чертова реклама, там все равно ничего хорошего не скажут!» И я могла слушать Баха на стереопроигрывателе.

Возможно, я слишком углублялась в прошлое. Это легко, когда так много приятных воспоминаний. Я смаковала брачную ночь с Баком, меня почему-то удивляло, что я снова нахожу наслаждение. «Любовь подобна морю. Оно движется, но при любых обстоятельствах оно принимает очертания берега, с которым встречается, и оно разное у разных берегов». 813, «Их глаза видели Бога».

Конечно, это было время испытаний. Знакомство с родителями Бака в их доме казалось мне договором на их условиях.

– Ма, па, вот тот сюрприз, о котором я вам сообщал. Это моя малышка Одиль, – горделиво сообщил Бак, прижимая меня к себе.

– Рада познакомиться с вами, – сказала я, произнося слова отчетливо, как это делала графиня.

– Значит, обручился? – спросил его отец.

– Скорее, подвергся Божьему испытанию, – поправила его мать.

– Подвергся испытанию и женился во Франции, – усмехнулся Бак.

Его отец осторожно присмотрелся ко мне. Рассеянная улыбка его матери превратилась в недовольную гримасу.

– Как ты мог жениться, если нас там не было? – спросила она.

– А как же Дженни? – спросил мистер Густафсон.

– Она нам как дочь, – сообщила миссис Густафсон. – Пока ты… пока тебя не было, мы все праздники проводили вместе.

Не было? Бак не на курорт отправлялся в Европу, он там воевал.

– Все считали, что вы с Дженни понимаете друг друга, – продолжила миссис Густафсон.

Я посмотрела на Бака.

– Она была моей школьной подружкой, – объяснил он мне. – Но я не просил ее дожидаться меня. И я уже не ребенок. Война… Ей никогда не понять этого так, как понимаешь ты. Ты единственная, кто это знает.

Это было правдой, мы с Баком прошли через войну, а его мать даже не трудилась произнести это слово. Но время шло, и мы с ним обрели многое: дом, и сына, и счастье.

Его родители так и не приняли меня по-настоящему, зато отец Мелони был ко мне добр. Он взял меня на работу церковным секретарем, и я наслаждалась, составляя информационные бюллетени и собирая в вестибюле маленькую библиотеку. Местным понадобилось время, чтобы простить меня за «похищение» Бака у его подружки по старшей школе, но чем язвительнее были горожане, тем нежнее становился Бак. Когда я показала ему фотографию двора Американской библиотеки в Париже, он устроил целый бордюр из петуний, как там. Через своих армейских друзей на Востоке он находил книги на французском, и на моих полках появились романы профессора Коэн, изданные в Египте после войны. Хотя та рукопись, которую она доверила мне, так и не была опубликована, мне нравилось думать, что она находится в безопасности в библиотеке. Бак никогда не жаловался на дороговизну моей подписки на парижское издание «Геральд», никогда не упоминал о том, что новости приходят с опозданием на неделю.

– Одним женщинам хочется иметь драгоценности, а тебе хочется иметь бумажки, – говорил он. – Я это знал, когда женился на тебе.

Я прочитывала каждую колонку новостей Американской библиотеки и так узнала, что мисс Ридер снова получила работу в Библиотеке Конгресса, мисс Уэдд освободили из лагеря для интернированных и она вернулась в нашу библиотеку, Битси стала заместителем директора, графиня опубликовала свои мемуары, Борис ушел на пенсию. Было приятно знать, что библиотека по-прежнему существует и функционирует. Год за годом я узнавала, как мой отец дает интервью по поводу роста потребления наркотиков в городе, а Маргарет налаживает свое дело. Я скучала по ним, особенно по Маргарет.

А теперь я бродила по дому как призрак, которому некого преследовать. Я ела в одиночестве. Спала одна. Меня уже тошнило от одиночества. В кладовке я смотрела на свою шкатулку, где хранила письма, которые не смогла тогда сжечь. Я совершала ошибки. Я училась, но всегда недостаточно быстро. Если бы моя жизнь была книгой, состоящей из глав одновременно и скучных, и волнующих, горестных и забавных, трагических и романтических, то пришла пора подумать о последней странице. Я была одинока. Если бы только моя история могла на этом закончиться. Если бы только я набралась храбрости захлопнуть эту книгу раз и навсегда…

Винтовка Бака стояла в углу. Пыль скопилась на прицеле. Я гадала, заряжена ли она. Насколько я знаю Бака, должна быть заряжена. Ты была пистолетом, а Поль – спусковым крючком. Нет, Маргарет не так сказала. Поль был пистолетом, но на спусковой крючок нажала ты. Ты нажала на спусковой крючок. Возьми винтовку и нажми на него. Я взяла оружие.

Кто-то позвонил в дверь. Мне было плевать. Звонок повторился. Мой палец подкрался к спусковому крючку. Кто-то вошел в дом и окликнул:

– Эй, привет!

Я узнала этот голос. Девочка, которая жила по соседству. Я поставила винтовку на место.

– Есть кто-нибудь дома?

Слегка ошарашенная, я вышла в гостиную.

– Я пишу сочинение о вас. Ну, то есть о вашей стране, – сообщила девочка. – Может, вы могли бы ответить мне на несколько вопросов?

Странно было видеть кого-то в моей гостиной.

– У вас тут целая библиотека… – добавила она.

В последний раз чужие были здесь четыре года назад, когда выносили тело Бака.

Девочка повернулась, чтобы уйти.

– Когда? – спросила я.

Девочка оглянулась:

– А можно прямо сейчас?

Похоже на то, что жизнь сама предлагала мне эпилог.

Глава 48. Лили

Фройд, Монтана, май 1988 года

– Колледж станет новой главой в твоей жизни, – сказала мне Одиль, когда мы выходили на улицу после мессы. – И только ты сама можешь сделать ее интересной и волнующей.

Так и должно было стать. Меня приняли в Колумбийский университет, Мэри Луиза поступила в Нью-Йоркский институт искусств. Слава богу, потому что я и вообразить себе не могла жизни без нее. Кит отправлялся в технический колледж в Бьютте, но обещал ей писать. Робби оставался дома. Тиффани собиралась куда-то на северо-запад, а может, на северо-восток. Я вдруг ощутила неожиданную тоску по одноклассникам, даже по тем, которые мне не нравились.

В зале каждый стол специально украсили корзинками с букетами цветов старшего класса, красными и белыми. У кофейного автомата мужчины рассуждали о коварном президенте Рейгане, о московском саммите. Женщины стояли в очереди за пирожными.

– Вы, должно быть, гордитесь Лили, – сказала миссис Иверс Одиль.

– Полагаю, она уедет в колледж и вернется куда умнее всех нас, – заметила старая миссис Мердок.

– Она уже умнее многих, – произнесла Одиль, подчеркнуто глядя на леди, суетившихся вокруг.

Я вспомнила выражение «envoyer balader», которое буквально значило «отправить кого-то на прогулку», но на самом деле подразумевало «послать подальше».

– Они всегда пытаются поговорить с вами, – сказала я Одиль.

– Кто?

– Те леди. Они говорят: «Чудесная погода», или: «Отличная проповедь», а вы их отшиваете.

– Они не были добры ко мне.

Обиженный тон Одиль удивил меня. И она сама тоже. Я увидела какую-то вспышку в ее глазах.

– Но они стараются это исправить, – сказала я. – Не пора ли дать им шанс?

Одиль окинула взглядом дам, наливавших себе кофе. И присоединилась к ним у кофемашины, чтобы взять себе кофе со сливками.

– Радостный сегодня день, – сказала она им.

Робко улыбаясь, миссис Иверс согласилась:

– Да, действительно.

– Отец Мелони был в ударе, – добавила миссис Мердок, протягивая свою чашку.

Одиль налила в нее сливок.

Утром выпускного дня я надела свой берет и платье от «Ганни Сакс», взяла листок со своей речью и отправилась к Одиль. На лужайке суетились малиновки. Ты почти как малиновка. Будь храброй. Ох, мама, я старалась…

Одиль была так же взволнована, как и я. Она даже сменила свой потертый красный пояс на новенький черный.

– Très belle, – сказала я.

Она смутилась.

– Прочитай мне свою речь.

Я сделала вид, что вышла на сцену:

– Люди говорят, что подростки никогда не слушают. А мы слушаем. Мы слышим, что вы говорите и чего недоговариваете. Иногда нам нужен совет, но не всегда. И не слушайте, когда вам говорят, что вы не должны кого-то беспокоить. Постарайтесь дотянуться до этого человека и стать ему другом. Люди не всегда понимают, что лучше сделать или сказать. Постарайтесь не придираться к другим, вы ведь не можете знать, что у них на сердце. И не бойтесь отличаться от других. Стойте на своем. В плохие времена помните, что нет ничего вечного. Принимайте людей такими, какие они есть, а не такими, какими вам хочется их видеть. Попробуйте встать на их место. Или, как сказала бы моя подруга Одиль, влезьте в их шкуру.

– Это многим понравится, – просияла Одиль.

Я обняла ее. Она казалась маленькой, как колибри.

Явилась Элли с фотоаппаратом, и Одиль настояла, чтобы освежить помаду перед фотографированием. А потом пора было ехать. Мальчики хотели, чтобы Одиль села в задней части нашей большой машины, вместе с ними. Элли и бабушка устроились посередине. Папа позволил мне сесть за руль. Он даже не сыпал своими обычными советами, вроде: «Не наскочи на детей на тротуаре!»

У школы Мэри Луиза, уже в новом платье и шляпке, приколола к моему берету черную кисточку. В спортивном зале наш класс сидел в первых рядах. Наш шепот шелестел, как колосья созревшей пшеницы. Я оглянулась назад, на друзей и родных, пришедших поддержать нас. Весь город уже собрался за нашими спинами. Это было прощание. И это было приветствие. Я сделала свое дело, я могла уехать. И это было то, чего мне хотелось давно, – уехать. И все же…

Когда я произносила свою речь, у меня дрожал голос. Окидывая взглядом зал, я увидела гордое лицо папы и добавила:

– И наконец маленький совет от дочери банкира: найдите свою страсть, но постарайтесь найти и хорошую работу, чтобы оплачивать счета.

Все засмеялись.

Оркестр сыграл «Only the Young». И зазвучали одно за другим имена выпускников. Мы получали на сцене свои аттестаты. А потом, под восторженный гул, подбросили в воздух свои головные уборы. Мы с Мэри Луизой обнялись. Дверь в мир широко распахнулась перед нами.

Дома мы с Джо и Бенджи вывалились из машины, взрослые вышли за нами. Начали собираться друзья на мой праздник, и Элли загоняла их в дом.

– Кэрол Энн испекла торт, шоколадный, у Лили самый любимый!

Я посмотрела на Одиль:

– Урок французского?

– Небольшой.

За ее кухонным столом я порадовалась тому, что Одиль на время принадлежит мне одной, как всегда. Она протянула мне какой-то конверт. В нем лежал билет на самолет до Парижа и черно-белая открытка. Я обняла Одиль:

– Поверить не могу! – Я рассмотрела билет; он был на одного человека. – А вы разве не летите?

– Не в этот раз.

Я прочитала открытку: «Лили, на счастливое лето, со всей моей любовью».

Париж! Это казалось невозможным. Где я остановлюсь? Нью-Йорк, со студенческим общежитием и ознакомительной сессией, выглядел сравнительно простым. Но Париж? Я никого там не знала. Где и как я познакомлюсь с людьми?

Когда же я перевернула открытку и увидела картинку, ответ стал ясен. Перед величественным старым особняком тянулась мощенная булыжником дорожка, обрамленная то ли фиалками, то ли петуниями. Внутри у окна стояла женщина в белом, ее лицо скрывали широкие поля шляпы. А внизу бежали слова: «Американская библиотека в Париже, открыта ежедневно».

От автора

В 2010 году, когда я работала программистом в Американской библиотеке в Париже, мои коллеги Наида Кендрик-Калшоу и Саймон Галло рассказали мне историю об отважных служащих, не закрывавших Американскую библиотеку во время Второй мировой войны. Наида курировала выставку о работе библиотеки во время и после войны, консультируясь с библиотекарями даже в Бойсе, штат Айдахо. Она великолепна, и я думаю о ней как о мисс Ридер. Саймон не расставался с библиотекой пятьдесят лет и знал о ней все. Он не только поделился со мной своими знаниями, но и проверил правильность классификации Дьюи в этой книге. Эти номера используются и сейчас, но они уже не те, что были в 1939 году. Саймон объяснил, что у каждой библиотеки собственная система классификации книг.

Я изумлена храбростью и преданностью служащих Американской библиотеки во время Второй мировой войны. Эти черты присущи и нынешнему штату. Исследования заняли несколько лет. За это время директор Одри Шапюи и ее заместитель Абигайль Альтман оказывали мне огромную поддержку, делились со мной разными историями, документами и связями. Я познакомилась с детьми Бориса Нечаеффа, Еленой и Олегом. От них я узнала о военном опыте Бориса и многое о его семье. Жена Бориса, Анна, была графиней, урожденной графиней Граббе, Борис не носил титула, но его предки были князьями или графами. Когда Анна и Борис покинули Россию, они всё оставили позади. О Елене упоминалось в Американской библиотеке – она была в квартире, когда к ним ворвалось гестапо и в ее отца стреляли. Сама она писала: «В детстве я много времени проводила в Американской библиотеке… Мне было всего несколько месяцев от роду, когда папа принес меня туда… Я до сих пор помню скрип прекрасного паркета при чьей-нибудь быстрой ходьбе, запах книг и многое другое, вроде закрытых комнат, куда мне не разрешалось входить. Я гадала, почему это так, и до сих пор думаю, что там могли прятать каких-то людей…» Обычно в библиотеке был доступен каждый дюйм пространства, так что это замечание заставило меня предположить, что библиотекари могли во время войны прятать читателей-евреев.

Борис работал в библиотеке до тех пор, пока ему не исполнилось шестьдесят пять лет. Умер он в 1982 году, когда ему было восемьдесят. Елена сказала, что он был «increvable» (неутомимый или непробиваемый), несмотря на то что получил от гестапо три пули в легкое и продолжал выкуривать по пачке «Житан» в день.

Когда мисс Дороти Ридер вернулась в Штаты, она стала собирать деньги для Красного Креста во Флориде. Потом она работала в Национальной библиотеке в Боготе, в Колумбии, прежде чем вернулась в Библиотеку Конгресса. Благодаря Объединенному архиву американских библиотек секретный отчет мисс Ридер о жизни в Париже во время войны стал доступен онлайн. Я благодарна Каре Бертрам и Лидии Танг из Объединенного архива за их помощь. Было огромным наслаждением читать письма мисс Ридер и рассказывать о ней в этой книге. Мое самое любимое из ее писем адресовано ее коллеге Хелен Фиквейлер: «Одним из труднейших дел, какие только мне приходилось делать, было попросить тебя и Питера бросить библиотеку и вернуться домой. Я знаю, что это было единственным правильным и справедливым решением, и мои голова и сердце стали работать куда лучше в тот день, когда я узнала, что вы в безопасности и в добром здравии в Нью-Йорке.

Словами не выразить мою глубокую благодарность вам за вашу преданность, за то, что вы оба оставались с нами в такое трудное время. Твоя работа всегда была безупречной, и без твоих знаний и опыта вряд ли мы могли бы продолжать наше дело».

Мисс Ридер упоминает о деньгах, которые Хелен должна была получить в Библиотечном фонде в Нью-Йорке, когда добралась туда. Это сто долларов, эквивалент ее месячного жалованья, а также о рекомендациях, которые она там получит. Директриса закончила письмо так: «Что до тебя, если мне когда-то понадобится служащая, где бы я ни была, ты будешь первой в списке моих коллег, дорогая Хелен. Как мне отблагодарить тебя, как выразить мои чувства?»

Хелен Фиквейлер и Питер Устинофф поженились, вернувшись в Штаты. Кейт Уэллс из Публичной библиотеки в штате Провиденс написала в статье, опубликованной 19 июня 1941 года в «Вечернем бюллетене»: «Мисс Фиквейлер похудела на двенадцать фунтов, пока оставалась в оккупированном нацистами Париже, и говорит, что больше не желает видеть репу после того, как ей приходилось есть этот овощ в самом разном виде…»

Внучка Хелен и Питера, Алексис, писала: «Хелен работала с движением Сопротивления в Париже и там познакомилась с Питером. Он сотрудничал с союзниками. А Хелен была потом библиотекарем в Нью-Йорке в Клубе химиков, а позже – в Вермонтском университете».

Бухгалтер мисс Уэдд вернулась из лагеря для интернированных лиц и работала в библиотеке до выхода на пенсию. У меня есть ее чудесная фотография с вечеринки по поводу ее выхода на пенсию. Лицо мисс Уэдд сияет, на ней корсаж. Эванджелина Тернбулл и ее дочь тоже работали в библиотеке до объявления войны. Будучи канадками, а значит, членами Содружества, они считались британскими подданными и вражескими союзниками. Они вернулись в Канаду в июне 1940 года.

Доктор Герман Фукс, «защитник библиотек», отвечавший за интеллектуальную активность в оккупированной Франции, Бельгии и Нидерландах, вернулся после войны в Берлин и остался библиотекарем. Не доктор Фукс, а доктора Вайсс и Лейбрандт (последний – специалист по Восточной Европе) организовали разграбление славянских библиотек в Париже. Мартин Пулен, специалист по французским библиотекам, пишет: «До сих пор трудно точно определить роль Фукса. Несмотря на его доброжелательность (bienveillance) к французским коллегам во время войны, все же его вовлеченность в грязные дела нацистов куда больше, чем то допускает коллективная память».

Доктор Фукс покинул Париж вместе с немецкими частями 14 августа 1944 года. Он писал одному из французских коллег: «Я ухожу так же, как и пришел, – другом французских библиотек и многих французских библиотекарей… Сначала под командованием мистера Вермке, потом уже как глава библиотечной службы, я старался, как мог, не допустить, чтобы разорвались наши связи. Мне не всегда удавалось сделать то, чего я хотел, и я не мог помочь всем, кто просил о помощи. Часто обстоятельства бывали сильнее меня, часто военная необходимость вынуждала меня прекращать деятельность, которую я начинал. И только вы, французы, можете меня судить».

В своих мемуарах «Тени становятся длиннее» («Charles Scribner’s Sons», 1949) Клара де Шамбре писала, что доктор Фукс предупредил штат Американской библиотеки о необходимости проявлять осторожность, поскольку гестапо расставляет ловушки, и что позже он потребовал от нее объяснений, почему в их библиотеке хранятся антигерманские материалы. Графиня также описала то время, когда один из читателей пригрозил предъявить библиотеке обвинение. Обвиняющих писем было в то время множество. Один из источников утверждает, что таких писем было отправлено от трех до пяти миллионов, другой говорит, что их было от ста пятидесяти до пятисот тысяч. Я сама сочинила доносы на библиотеку, однако основывалась на письмах из архивов французского Музея Холокоста. Письма, которые Одиль нашла в кабинете своего отца, подлинные. Эти письма, полные ненависти и злобы, трудно читать. Многие из них жестоки и безрассудны. Большинство анонимны, в них сообщают о членах семьи, друзьях и сотрудниках. Вдобавок к обвинениям евреев анонимы пишут обо всем – от прослушивания радио Би-би-си до негативных высказываний о немцах и неверности жен, чьи мужья были в плену, и до сообщения о тех, кто покупал товары на черном рынке.

События этой книги основаны на реальных событиях, я изменила лишь некоторые детали. В реальной жизни в штаб-квартиру нацистов на разговор с доктором Фуксом вместе с графиней ходила мисс Фрикарт. А мисс Ридер писала о книгах, что «ничто другое не обладает такой мистической способностью увидеть людей чужими глазами. Библиотека – это книжный мост между культурами». Я также немного сократила временной промежуток после первой встречи мисс Ридер с доктором Фуксом. Графиня была в своем загородном доме. Ее встреча с мисс Ридер и библиотечным штатом произошла на несколько месяцев позже.

Моя цель при написании этой книги – поделиться той малой частью истории Второй мировой войны, с которой я познакомилась, и сохранить голоса отважных библиотекарей, оказывавших неповиновение нацистам, чтобы помочь читателям и разделить с ними любовь к литературе. Мне хотелось исследовать взаимоотношения, делающие нас – нами, как и то, как мы помогаем друг другу и мешаем друг другу. Язык – это ворота, мы можем открывать и закрывать их перед людьми. Слова, которые мы используем, определяют восприятие, как и книги, которые мы читаем, как и истории, которые мы рассказываем друг другу или самим себе. Иностранные служащие и читатели Американской библиотеки стали считаться «союзниками врага», и нескольких из них интернировали. Читателям-евреям не разрешалось входить в библиотеку, многие из них позже погибли в концентрационных лагерях. Одна подруга сказала мне, что она верит: читая историю о Второй мировой войне, люди спрашивают себя, как бы они сами поступили в том или ином случае. Думаю, лучше задать вопрос, что мы можем сделать сейчас, чтобы гарантировать, что библиотеки и образование стали доступны всем, и чтобы мы обращались с людьми достойно и с состраданием.

Сотрудники, работавшие в Американской библиотеке в Париже во время Второй мировой войны

Фото любезно предоставлено Американской библиотекой в Париже

Дороти М. Ридер (1903–1987) родилась в Филадельфии, штат Пенсильвания, но ее семья переехала в Вашингтон, округ Колумбия, когда она была ребенком. До прихода в штат Библиотеки Конгресса Дороти работала в Казначействе США. В 1929 году она поехала в Севилью, Испания, чтобы подготовить стенд Библиотеки Конгресса на Иберо-американской выставке, и провела там около четырех месяцев. Затем мисс Ридер отправилась работать в Американскую библиотеку в Париже, начав с периодического отдела и в конечном итоге став ее директором.

В 1941 году мисс Ридер вернулась в Соединенные Штаты. Согласно «Отчету Библиотеки Конгресса за 1942 год», Дороти Ридер была отправлена на работу в Национальную библиотеку в Боготе, Колумбия.

Затем она вернулась в Европу с Красным Крестом, сначала в Англию со штатом в 200 человек, чтобы создать американские клубы Красного Креста для американских солдат. Потом она отправилась в Париж, всего через четыре дня после того, как немцы покинули город, чтобы создать отделения помощи и связи Красного Креста в Западной Европе.

В 1956 году она была вновь назначена на должность референта в Законодательной справочной службе Библиотеки Конгресса. Дороти Ридер умерла недалеко от Балтимора в Хант-Вэлли.

Фото любезно предоставлено Еленой Нечаефф

Борис Нечаефф (1902–1982) родился в небольшом русском городке Воин. В детстве он и его братья и сестры изучали английский, итальянский и немецкий. Борис и его братья поступили в кадетскую школу в Орле, расположенную в 18 милях от их дома. Во время русской революции он участвовал в сражениях, хотя ему было всего пятнадцать. Был дважды ранен и заболел тифом. В Париж Борис прибыл через Константинополь и Мальту. Благодаря своему английскому он смог работать в Американской библиотеке с 1925 года. У него и его жены Анны было двое детей, Елена и Олег. Борис работал в библиотеке до пенсии.

Клара де Шамбре, в девичестве Лонгворт (1873–1954), родилась в Цинциннати, штат Огайо. Она была опытным писателем, переводчиком и шекспироведом. Докторскую степень получила в Сорбонне в возрасте сорока восьми лет. В 1901 году она вышла замуж за французского графа Альдебера де Шамбре. У них было двое детей. Их дочь Сюзанна в девятнадцать лет умерла от болезни сердца, а сын Рене, адвокат и бизнесмен, женился на Жозе Лаваль, дочери Пьера Лаваля, который был главой правительства режима Виши и был убит французским расстрельным отрядом после войны.

Благодаря влиянию Альдебера де Шамбре немцы не смогли взять под контроль Американский госпиталь. «Более 2500 американских гражданских лиц и многие французские и британские военнопленные зависели от госпиталя. Губернаторы единодушно одобрили предложение о том, что… Альдебер де Шамбре будет назначен управляющим губернатором», – писал Чарльз Гласс.

Клара де Шамбре приложила максимум усилий, чтобы Американская библиотека оставалась открытой в течение всей оккупации Парижа, она даже нередко ночевала в библиотеке, чтобы присматривать за коллекцией. Клара была страстным защитником библиотеки и, вместе с Эдит Уортон, одной из первых ее попечителей. Остальные попечители библиотеки вернулись в Америку, но графиня осталась. В своих мемуарах она пишет: «В те первые дни после нашего возвращения в Париж меня больше всего поразил аспект, который я не могла предвидеть… ужасные и отвратительные символы немецкого господства сделали город, который я люблю, ненавистным». И позже она описывает трудности: «Было достаточно тяжело выносить из года в год безвкусную пищу из лапши и картошки… Зимой было достаточно трудно, когда температура опускалась до 40 градусов по Фаренгейту».

Фото любезно предоставлено Американской библиотекой в Париже

Хильда Фрикарт (1899–?) Работала секретарем в библиотеке. На фото выше она помогает Хелен Фиквайлер подготовить посылки для Солдатской службы. Именно мисс Фрикарт сопровождала графиню в время посещения Германа Фукса, когда Американская библиотека была осуждена за утаивание антигерманских произведений в их коллекции. Ее сестру Флоренс Фрикарт, члена Сопротивления, приговорили к смертной казни за печатание и распространение листовок. В своих мемуарах «Тени становятся длиннее» графиня написала: «Среди французских членов нашего персонала была молодая женщина из швейцарской семьи… которая поселилась неподалеку со старшей сестрой, работавшей в английском бюро печати. Немецкая полиция… заметила, что это бюро продолжает активно работать, хотя большинство англоязычных клиентов покинули Париж. Установленное в бюро подслушивающее устройство позволяло немецкой полиции знать все, что происходит в офисе, и понять, чем занимались молодые женщины. Как владелица бюро, так и ее французская помощница (Флоренс Фрикарт) были арестованы и доставлены в немецкий военный трибунал… Доказательства были неопровержимыми, и просьбу адвоката о смягчении наказания не удовлетворили. Обвинители назвали имя мисс Х, которое фигурировало в имеющемся у них списке британских агентов. Женщин обвинили в шпионаже и приговорили к высшей мере наказания». Хильда Фрикарт обратилась за помощью к графине, а та пошла к Пьеру Лавалю, тестю ее сына. Благодаря его вмешательству смертную казнь заменили на пожизненное заключение. Флоренс Фрикарт была освобождена после войны.

Фото любезно предоставлено Еленой Нечаефф

Филлис Уэдд была британским бухгалтером в Американской библиотеке. Во время войны ее как британскую подданную арестовали и отправили в лагерь для интернированных. После освобождения из лагеря она вернулась к работе в библиотеке. Это фото с ее пенсионной вечеринки в 1969 году.

Фото любезно предоставлено Американской библиотекой в Париже

Хелен Фиквейлер и Питер Устинофф, оба американцы, встретились в Американской библиотеке и полюбили друг друга. Хелен приехала в Париж за несколько недель до начала войны. (На фото Питер – первый мужчина слева, а Хелен – четвертая слева. Миссис Тернбулл сидит слева впереди, а ее дочь позади мисс Ридер (сидит), рядом с Борисом.)

Хелен и Питер вернулись в Штаты и поженились. Согласно статье в «Вечернем бюллетене» от 19 июня 1941 года, «мисс Фиквейлер потеряла 12 фунтов за время пребывания в оккупированном нацистами Париже, и она говорит, что, пока жива, не желает даже смотреть на репу, поскольку была вынуждена употреблять этот овощ в самых разных блюдах…» Хелен и внучка Питера Алексис писали: «Хелен работала с движением Сопротивления в Париже и встретила там Питера. Он также был в союзных войсках и продолжал работать с войсками США, Франции и России. Хелен работала библиотекарем в Нью-Йорке в Клубе химиков, а затем в Университете Вермонта».

Эванджелина Тернбулл и ее дочь Олива работали в библиотеке до объявления войны. Как жители Канады, входившей в Британское Содружество, они считались британскими подданными и врагами Германии. Эванджелина и ее дочь вернулись на родину в июне 1940 года.

Уильям Буллит (1891–1967) был журналистом, писателем и дипломатом. Во время Второй мировой войны, как пишет известный историк Энтони Бивор, «французское правительство настолько доверяло послу США Уильяму Буллиту, что назначило его временным мэром Парижа и попросило договориться о капитуляции столицы немцам. После того как немецкие офицеры под флагом перемирия были обстреляны возле Сен-Дени на северной окраине Парижа, главнокомандующий 10-й немецкой армией приказал подвергнуть бомбардировке Париж. Буллит вмешался и сумел спасти город от разрушения».

Фото любезно предоставлено Берлинской государственной библиотекой

Герман Фукс (1896–1970) был руководителем Германского сводного каталога в Прусской государственной библиотеке. (Некоторые источники неверно утверждают, что Фукс был директором. По словам библиотекаря Роберта Гиля, директором был Хуго Андрес Крюсс.) После войны Фукс стал директором библиотеки Майнцского университета.

Благодарности

Un grand merci агенту extraordinaire Хезер Джексон – за ее доброту и за то, что нашла безупречное место для «Библиотеки в Париже», и ее коллеге Линде Каплан – за то, что привлекла к этой книге внимание агентов и издателей по всему миру.

Огромнейшая благодарность команде «Atria» от моего редактора Триш Тодд, сразу сказавшей мне: «Вы просто убили меня этой десятичной классификацией Дьюи!» – и Либби Макгвайр, Линдси Сагнетт, Сюзанне Донахью, Ли Хейзу, Марку Лафлёру, Ане Перес, Кристин Фасслер, Лизе Сайамбре, Венди Шинин, Стюарту Смиту, Изабель Дасильве и Дане Трокер – за их поддержку и энтузиазм. Сердечная благодарность Лизе Хайтон, Кэтрин Бёрдон и команде «Two Roads» в Соединенном Королевстве. Бурные аплодисменты литературным редакторам Трише Каллахан и Мораг Лайалл – за их внимание ко всем деталям.

Я благодарна моим мужу, сестре и родителям, а также друзьям и коллегам, которые читали черновики, их ободрение вдохновляло меня: Лаурель Цукерман, Дайан Вадино, Крису Ваньеру, Венди Солтер, Мэри Сан де Нерсиа, Аделаиде Пралон, Анне Полоньи, Мэгги Филлипс, Эмили Монако, Джейд Метре, Анке Метью, Аланне Мур, Лиззи Кремер, Карен Китчел, Рейчел Кессельман, Мари Хузель, Одиль Хельё, Клодетт и Шарлю де Грут, Джиму Грейди, Сьюзен Джейн Гилман, Андре Делюмо, Аманде Бестор-Сигал и Мелиссе Амстер.

Я все больше люблю библиотеки и книжные магазины. Сейчас нам как никогда необходимы такие места, и я благодарна преданным, трудолюбивым продавцам книг и библиотекарям, которые создают этот литературный рай.

Примечания

1

Моя дочь (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Ч. Диккенс. Тяжелые времена.

3

Уличный фонарь (фр.).

4

Все в порядке? (фр.)

5

Вы великолепны (фр.).

6

Лимонад (фр.).

7

Счастливого пути (фр.).

8

А. П. Чехов. Дама с собачкой.

9

Бифштекс с жареным картофелем (фр.).

10

Приятно познакомиться (фр.).

11

Очень странно! (фр.)

12

Я путешествую по Франции. Мне нравится Робби. Одиль красивая. Париж прекрасен (фр.).

13

Я люблю маму (фр.).

14

Здесь: милая (фр.).

15

Красивая, умная, искристая (фр.).

16

Проститутки (фр.).

17

Прилагательные (фр.).

18

Корреспонденция военнопленных (нем.).

19

Особняк (фр.).

20

Всемирный еврейский союз (фр.).

21

Удостоверение личности (фр.).

22

Большой. Роман. Хорошо (нем.).

23

Какая ты красивая… (фр.)

24

Ну да (фр.).

25

Привет, моя красавица. Как дела? (фр.)

26

Конечно, понятно (фр.).

27

Ваши документы! (фр.)

28

Это моя жена! (фр.)

29

Горизонтальное сотрудничество (фр.).

30

Поцелуй меня (фр.).

31

Это шикарно (фр.).

32

Стейк вкусный (фр.).

Content

Джанет Чарльз
Библиотека в Париже

Глава 1. Одиль

Глава 2. Лили

Глава 3. Одиль

Глава 4. Лили

Глава 5. Одиль

Глава 6. Одиль

Глава 7. Маргарет

Глава 8. Одиль

Глава 9. Одиль

Глава 10. Одиль

Глава 11. Одиль

Глава 12. Лили

Глава 13. Одиль

Глава 14. Одиль

Глава 15. Одиль

Глава 16. Одиль

Глава 17. Одиль

Глава 18. Одиль

Глава 19. Мисс Ридер

Глава 20. Одиль

Глава 21. Лили

Глава 22. Одиль

Глава 23. Одиль

Глава 24. Одиль

Глава 25. Одиль

Глава 26. Лили

Глава 27. Одиль

Глава 28. Маргарет

Глава 29. Одиль

Глава 30. Одиль

Глава 31. Одиль

Глава 32. Борис

Глава 33. Лили

Глава 34. Одиль

Глава 35. Поль

Глава 36. Одиль

Глава 37. Одиль

Глава 38. Одиль

Глава 39. Лили

Глава 40. Одиль

Глава 41. Одиль

Глава 42. Квартал парикмахерских

Глава 43. Одиль

Глава 44. Лили

Глава 45. Одиль

Глава 46. Лили

Глава 47. Одиль

Глава 48. Лили

От автора

Сотрудники, работавшие в Американской библиотеке в Париже во время Второй мировой войны

Благодарности

Примечания