Франк Тилье

Иллюзия смерти

Franck Thilliez

Au-Delà de l'Horizon et autres nouvelles

© 2020, Editions Pocket, Département d’Univers Poche

© М. И. Брусовани, перевод, 2020

© Р. К. Генкина, перевод, 2020

© Г. А. Соловьева, перевод, 2020

© М. Е. Тайманова, перевод, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

* * *

Где-то за горизонтом

Этот звонок для меня жизненно важен, но прозвучал он в самый неподходящий момент. В трубке голос представителя НАСА: он информирует меня о том, что миссия «Ахерон[1] II» стартует и в 18:00 к моему дому в парижском предместье подъедет машина, чтобы отвезти меня в аэропорт.

Да только вот незадача: в ближайшие двое суток Элен должна родить. И я непременно хочу присутствовать при появлении на свет своего сына. Как же быть? Отказаться от мечты, ради которой я вот уже два года из кожи вон лезу? Я прильнул ухом к округлившемуся животу жены. Чувствую, как младенец бьет ножкой, и в этом пытаюсь найти ответ на свой вопрос. В конце концов, младенец тоже имеет право высказаться. Если я соглашусь, меня не будет здесь, когда он откроет глаза. И когда впервые улыбнется. Я пропущу все эти первые разы, а их уже не наверстать. Я распрямляюсь, смотрю на Элен, глажу растянувшуюся кожу ее живота и пупок, который торчит, как нераспустившийся бутон розы.

– Я буду думать о вас обоих каждый день и каждый час. И потом, ты же будешь посылать мне фотографии. Я увижу, как Натан растет, и мы всегда будем рядом друг с другом.

– Гавайи не так уж и далеко, – говорит она, чтобы успокоить себя. – Это хотя бы на Земле.

– На Земле.

– Ладно, иди собирайся. Время поджимает.

Я так долго ждал этого момента, что мне нужен всего-то час, чтобы подготовиться к отъезду – сложить самое необходимое в большой спортивный рюкзак. Быт под куполом наверняка будет самым что ни на есть простым. В любом случае я имею право взять с собой не больше пятнадцати килограммов.

Уже 17:40. Ненавижу! Ненавижу эти последние минуты. Последняя чашка кофе, последний взгляд на садик, где у меня растут овощи и фрукты, последний звонок матери, которая сейчас как раз выезжает из Марселя, чтобы в день икс сопроводить Элен в больницу. Я стараюсь сдержать слезы, но это нелегко. К тому времени как я вернусь, многое изменится. Элен промокает каплю, которая собралась в уголке моего глаза. Для нее мой отъезд тоже непростая штука. Меня не будет рядом, чтобы перерезать пуповину.

Мне кажется, я люблю ее еще больше, чем всегда. Мне будет так ее не хватать. Я пытаюсь представить себе, как станут волноваться те мужчины и женщины, которые в будущем на самом деле покинут Землю, чтобы лететь на Марс. Я завидую их силе и смелости.

Я протягиваю жене лэптоп с электронной почтой, уже настроенной техниками НАСА, чтобы она могла связаться со мной, пока я буду находиться под куполом.

– Наша связь. Держи его все время под рукой. Я буду писать тебе, а ты мне. Ежедневно отправляй мне фотографию малыша. Наше общение будет ограниченно, но я хочу видеть, как он растет, и не пропустить ни одного важного момента. И не забывай про нашу тайную переписку, используй ее только в крайних случаях, если не хочешь…

– …чтобы НАСА узнало; я поняла. Поклянись еще раз, что будешь осторожен, что побережешь себя.

– Мой мир будет гораздо менее опасным, чем твой. В радиусе десятков километров не будет ни одной живой души. За нами постоянно будут наблюдать лучшие специалисты НАСА. Это тебе, Элен, следует быть осторожной. Здесь, в городе, рисков гораздо больше. Я свяжусь с тобой сразу, как прибуду на место.

Перед домом раздается гудок. Я предпочитаю не медлить, чтобы избежать душераздирающего прощания, и торопливо ныряю в черный седан. Машина сворачивает за угол, и тут желудок у меня сводит от странного ощущения. Я чувствую, как к горечи от осознания того, что я должен уехать, оставить жену буквально накануне родов, примешивается огромная радость. Чтобы успокоиться, я убеждаю себя, что сделал правильный выбор. Всего пять лет назад я был просто студентом-биологом, специализирующимся на астробиологии: я изучаю все процессы, которые могут привести к возникновению жизни. Прошло два года, как я подал заявку на участие в проекте «Ахерон II», и вот сегодня, после тяжелых тренировок и нескончаемой серии подробнейших тестов, часть которых проводилась непосредственно в лабораториях НАСА, мне посчастливилось быть выбранным среди десяти тысяч кандидатов. Я вхожу в число шести наиболее подходящих специалистов, которым предстоит в течение трехсот шестидесяти пяти дней изучать и оптимизировать будущие путешествия на Марс. И если я справлюсь, то, возможно, стану одним из тех, кто однажды полетит на Красную планету.

В аэропорту Руасси – Шарль де Голль меня встречает человек в форме. До чего же неприятный! Лицо рябое, губы какие-то сморщенные, напоминают дольки грейпфрута. Зовут его Рональд Шерон, он из Вашингтона. Вместо того чтобы, как было договорено, дать мне билет на самолет, он сообщает, что я полечу на частном самолете.

– Почему на частном?

– Вы направляетесь не на Гавайи, но знайте, что метеорологические условия и купол будут строго идентичными тем, что были описаны в документации. Запрошенное вами лабораторное оборудование уже ожидает вас на месте.

– Не на Гавайи? Это как?

– НАСА желает, чтобы эта командировка оставалась полностью конфиденциальной. Никаких журналистов, никакой рекламы, никакой утечки в Интернет – полная невозможность определить ваше местонахождение. Напоминаю вам, что в ходе предстоящих полетов на Марс придется быть готовым садиться на площадки, отличные от запланированных. У вас есть вопросы?

Я удивлен, что меня вводят в курс подобным образом – в коридоре аэропорта, за несколько минут до вылета, – но я понимаю, что другого решения нет. При наличии мобильников и Интернета возможны любые утечки. Подумать только, я неделями изучал географию в окрестностях вулкана Мауна-Лоа! Здорово же я продвинулся!..

– Нет, никаких вопросов.

– Хорошо. Дайте ваш телефон. Через год я вам его верну.

Через год. Ну дела! Я неуверенно протягиваю ему свой мобильник. В кипе документов, относящихся к проекту, было ясно сказано, что на объекте телефоны и фотоаппараты запрещены и будут «изъяты» перед размещением, однако сейчас, в эту самую минуту, я ощущаю, как увеличивается расстояние между мной и моими близкими.

Мы идем по коридорам терминала 2F и проходим через посты контроля – особые, не те, что для простых смертных. У меня требуют паспорт, но ни разу не спрашивают место назначения. Вместе с сотрудниками аэропорта Рональд проверяет, не везу ли я фотооборудование или камеру. Спустя полчаса мы садимся в новехонький самолет дальней авиации авиакомпании «Paradisio». Десяток удобных кресел, напитки и еда по желанию: НАСА постаралось. В этом самолете, который стоит целое состояние, мы с американцем вдвоем, и я внезапно ощущаю свою значительность. Немного самолюбия не повредит.

Шторки иллюминаторов намеренно опущены, и поднять их невозможно. Рональд и часы у меня отобрал: он хочет быть уверенным, что я не высчитаю продолжительность полета. Если я задаю ему вопрос, он отрывается от своего судоку, покусывает деревянный карандаш и заявляет, что не может ответить: он здесь исключительно для того, чтобы обеспечить мое прибытие в нужное место.

Когда шасси отрываются от французской земли, я прикидываю, что сейчас около восьми вечера. Я чувствую себя легким, как птица, свободным и облеченным важной миссией. Я готовлюсь жить в изоляции, вдали от средств массовой информации, от какой-либо цивилизации, отключенным от всех сетей и Интернета.

Такой разрыв с суматошным миром мне чертовски кстати. Я познакомлюсь еще с пятью потрясающими, блестящими людьми: они, как и я, расстались со своими семьями, с друзьями. И одержимы одной целью: успешно справиться с миссией и однажды полететь на Марс.

Но мне не удается прогнать завладевшую мной несколько часов назад тревогу. Внезапность отъезда, смена направления, эта история с полной конфиденциальностью… Меня все-таки гложет неприятное чувство, что в НАСА мне сказали не всё.

* * *

День 1-й

Удар шасси о посадочную полосу выводит меня из дремотного состояния. Я уснул и теперь не вполне понимаю, где я. И который час. День? Ночь? Мы могли лететь и десять часов, и пятнадцать. Прежде чем дверь открылась, Рональд попросил меня надеть маску, закрывающую глаза. Можно подумать, снимается шпионский фильм. Двигатели выбрасывают раскаленный, как в аду, воздух, от керосиновых испарений кружится голова. Чья-то рука ведет меня до автомобиля с кондиционером, мы трогаемся с места.

Радио в машине нет. Рональд и водитель, тоже, мне кажется, американец, обмениваются какими-то банальными фразами. Я в стрессовом состоянии, чувствую себя кем-то вроде заложника, но еще в аэропорту я понял, что командировка уже началась. Наверное, это какой-то тест. Одна из задач миссии «Ахерон II» заключается в том, чтобы оценить психологическое состояние экипажа, вынужденного жить в замкнутом пространстве во враждебной среде. Людям, которые отправятся на Марс, придется вынести длительное, полугодовое, путешествие в темноте космоса, они будут существовать взаперти, дышать вторичным воздухом. Если я не смогу в течение нескольких часов вытерпеть повязку на глазах, то я там долго не выдержу.

Интересно, в какой стране мы приземлились? Здесь градусов двадцать. Я прикидываю возможные места назначения. Пустыня в штате Юта? Африканский Рог? Какой-нибудь остров посреди Тихого океана? У НАСА повсюду есть полностью автономные базы.

После долгой утомительной езды по тряской дороге машина останавливается. Шерон помогает мне выйти. Снимает с моих глаз повязку. Ослепленный белым светом, как на выходе из тоннеля, я сначала зажмуриваюсь, а потом у меня дух захватывает: передо мной один из самых невероятных пейзажей, которые мне доводилось видеть. Исчерченное белыми кудрявыми следами самолетов, чистейшее голубое небо контрастирует с морем красных камней на ржавой охристой поверхности. В одну сторону она простирается сколько хватает глаз, а с другой ее прерывает полукруг величественных возвышенностей, похожих на вулканы. Если бы мне надо было описать поверхность Марса, я бы справился, глядя на это бескрайнее пространство, освещаемое солнцем, гораздо более массивным здесь, чем где-то еще, и на эту беспощадную сушь, от которой у меня уже першит в горле. Никаких следов растительности. Как если бы жизни вообще не существовало.

Метрах в ста от меня возвышается купол. Он соответствует имеющемуся у меня описанию: белая полусфера высотой одиннадцать метров в верхней точке, расположенная на площади около ста квадратных метров и тоннелем связанная с контейнером под названием Литл-Бокс[2]. Слева от него наше разведывательное транспортное средство со своими собственными солнечными батареями. Из шлюза навстречу мне выходят пятеро других членов экспедиции. Я прибыл последним.

Рональд возвращает мне часы и пожимает руку. Я бросаю быстрый взгляд на номерной знак «хаммера», но он не читается, потому что покрыт красной пылью.

– Попытка не пытка, – с улыбкой бросает мне американец. – Встречаемся через год, здесь же, в это же время.

Он садится в машину и сразу же трогается с места, разрывая таким образом всякую связь с цивилизацией. Ну вот, как говорится, поезд ушел. Теперь я не могу даже обернуться, без того чтобы не запустить процедуру срочного возвращения, что лишит меня шансов в один прекрасный день отправиться на Марс. Странное ощущение. Перекинув рюкзак через плечо, я пока еще не очень уверенным шагом направляюсь к куполу. Теплый ветер ласкает мне лицо, я в последний раз вдыхаю чистый воздух и запах горячего камня. Когда я пройду через створки шлюза, эти простые удовольствия на долгий год станут для меня запретными.

В надежде на то, что Рональд не перевел время, я на ходу взглядываю на циферблат своих часов и быстро подсчитываю: вот уже двадцать восемь часов, как я покинул дом. Во Франции десять вечера. А здесь солнце еще стоит высоко. Наверное, мы летели на запад. Надо написать Элен, узнать, нормально ли добралась моя мать, начались ли схватки, в каких условиях проходят роды. Меня обуревает множество мыслей и чувств.

Собираясь надеть часы, я замечаю на внутренней стороне кожаного ремешка неразборчивую карандашную надпись по-французски: Жизнь всего лишь иллюзия.

* * *

Три женщины, трое мужчин. Средний возраст – тридцать один год.

Джоанна Уотсон, австралийка, врач, ученый-невролог.

Кларисса Смит, американка, физик.

Элизабет Пэтиссон, шотландка, биолог.

Карл Оппенгеймер, немец, инженер по робототехнике.

Питер Джонсон, американец, архитектор.

И я, Марк Жуано, двадцать восемь лет, самый младший, астробиолог.

Шестеро специалистов в разных областях науки, которым предстоит, применив все свои знания и приложив немалые усилия, доказать, что на красной планете возможна жизнь в режиме самообеспечения. Мы обмениваемся дружескими рукопожатиями, быстро представляемся друг другу и обсуждаем странный способ, которым мы все сюда прибыли.

Уже вовсю высказываются гипотезы относительно местоположения нашей базы. Большинство склоняется к какой-нибудь южноамериканской стране – самая правдоподобная мысль. Разумеется, я ничего не говорю им о странной надписи на ремешке моих часов. Жизнь всего лишь иллюзия. С чего вдруг американец, который ишачит на НАСА, написал бы мне такое на рассвете первого дня?

Мы проникаем в пузырь, где мне предстоит провести следующий год. Первое, что я вижу, войдя в купол, – это тамбур, где висят шесть наших огромных космических комбинезонов. Миновав это пространство безопасности, посетитель получает две возможности: свернуть вправо, в тоннель, ведущий к Литл-Боксу, или продолжать двигаться прямо, к главному помещению. Именно там по кругу расположены наши рабочие пространства, разделенные невысокими экранами. Тесная вселенная лабораторных колб и пробирок, компьютеров, электроники, книг. И прочего научного инвентаря, который представляет собой мозговой центр наших изысканий.

Моя лаборатория устроена так, как я просил. Беглый осмотр показывает, что все на месте, а главное – мои микроорганизмы. Мелкое оборудование – химический стакан, пипетки – слегка потрескалось, наверняка издержки транспортировки. К счастью, я заказал несколько штук на замену, и они в полном порядке.

Экскурсия продолжается. В другой половине круга, за перегородками, мы обнаруживаем анфиладу помещений: кухня, биотуалеты, ванная комната, в которой только душ и раковина, импровизированный спортзал с домашней беговой дорожкой и велотренажером, что позволит одновременно генерировать электричество, а также помещение, оборудованное еще одним компьютером и носящее название «бокс сингулярности[3]». «Это место, где каждый может связываться со своими родными в относительно интимной обстановке», – объясняет мне на своем исковерканном шотландцами английском Элизабет Пэтиссон. У этой маленькой женщины с веснушчатым лицом огненно-рыжие волосы, они заплетены в длинную косу, спускающуюся ниже поясницы. Энергия буквально переполняет ее, и, похоже, она болтушка. «Мы образуем тандем биологов и очень быстро сойдемся». Она изучает экосистемы между растениями, рыбами и бактериями, в которых одни питаются отходами других.

Наш врач, Джоанна Уотсон, такая же яркая брюнетка, как Кларисса Смит – блондинка. Обручального кольца не носит. Карл Оппенгеймер – огромный немец с бицепсами регбиста и очень темной бородой. Похоже, только мы с ним люди семейные.

В верхней части купола, куда можно попасть по деревянной лестнице, располагаются наши спальни или, скорее, каюты. Череда дверей, которые наводят на мысль о женских туалетах в кемпинге. За каждой дверью – четыре квадратных метра, низкий сводчатый потолок, односпальная кровать, маленький столик, узкий шкаф, на полу кусок серого паласа и тонкие, как папиросная бумага, перегородки. Ничего удивительного, все соответствует описанию, предоставленному американским предприятием. Явно не четыре звезды, но мы и не отдыхать приехали.

Прибыл последним – получи, что завалялось. Мне досталась самая неудобно расположенная спальня – та, что выходит прямо на лестницу. Я снимаю рюкзак, вынимаю из него бортовой журнал, в который намереваюсь ежедневно записывать результаты своих исследований и впечатления, а также пурпурный с зелеными разводами шарф Элен: она часто носит его вокруг шеи, и он пахнет ее духами. Прикрыв глаза, я вдыхаю ее аромат. И едва успеваю сунуть его под подушку, как меня зовут.

Стоящая на крошечном столике позади наших лабораторий приемопередающая станция, напоминающая старый телевизор, довольно посредственно показывает какое-то лицо. Это Майкл Льюис, наш референт – единственная наша связь с внешним миром. Изможденная физиономия в круглых очках. Он, видимо, сидит у себя в кабинете: за его спиной растянут большой флаг с логотипом НАСА.

– Вы все прошли в НАСА строгий отбор благодаря вашим знаниям и адаптационным способностям, которые позволят вам выжить в режиме самообеспечения будущих поселений на Марсе. Наиболее годные из вас, возможно, получат шанс отправиться туда в будущем…

Сгрудившись возле телерадиоприемника, относящегося, пожалуй, к семидесятым годам прошлого века, мы все прямо-таки раздулись от гордости. Я ну просто чувствую, как она прет из наших грудных клеток.

– …Отныне вы должны считать, что находитесь на Марсе. Ваш декан, Питер Джонсон, – военный, имеющий непосредственное отношение к нашей организации. Поэтому он назначен вашим руководителем и будет обеспечивать как можно более успешное выполнение миссии…

Все смотрят на Джонсона. У него квадратные челюсти, ледяные голубые глаза и харизма капитана корабля. Такому положено носить форму, увешанную медалями.

– Вам придется соблюдать чрезвычайно строгие правила. Вы их знаете наизусть, но основные я вам повторю. Прежде всего, ни при каких обстоятельствах вы не должны выходить из купола без комбинезона, будь то пожар, утечка – любая причина, толкающая вас наружу. Отныне НИКОГДА без комбинезона.

Тон у него властный, лицо замкнутое. Он наверняка видит нас при помощи маленькой камеры, вмонтированной в корпус телевизора.

– Также необходимо строжайшим образом соблюдать протокол возвращения в купол: разблокирование внешних створок шлюза, санитарная обработка, затем разгерметизация перед открытием внутренней двери. Не приносите снаружи никаких живых организмов. Всякое нарушение этого правила повлечет за собой немедленное отстранение вас от миссии и поставит под угрозу равновесие вашей группы, и вы можете не сомневаться, что НАСА навсегда разрушит вашу карьеру. Миссия «Ахерон II» должна быть успешной.

От этого его заявления меня пробрал озноб. Я смотрю на своих застывших перед экраном коллег. На лбу Оппенгеймера выступили крупные капли пота. Он замечает, что я разглядываю его, и вызывающе дергает подбородком, как бы спрашивая: «Чего тебе?» Я отворачиваюсь и продолжаю смотреть на экран.

– …Второй важный пункт: вода. В обязанности Клариссы Смит, физика вашей команды, входит работа по извлечению связанных вод из присутствующих в марсианской почве минералов. Ее проект должен быть завершен в конце этого года, так что дел достаточно…

Смит – это икона группы. С ней я бы с удовольствием изучал физику. Походка у нее легкая и спортивная. Ей потрясающе идет бейсболка с надписью: «Eagles of Philadelphia». Похоже, НАСА при подборе кандидатов пользовалось очень четкими физическими критериями.

– …В любом случае первым колонистам непременно придется экономить воду – самый драгоценный ресурс. Бесхозяйственность на Марсе – это верная смерть. Поскольку выделение воды из земной почвы не является актуальной проблемой, под основанием купола закопан резервуар на десять тысяч пятьсот литров. Внешняя команда обслуживания, с которой вы не будете иметь никакого контакта, каждые семьдесят дней – ни днем раньше, ни днем позже – будет наполнять его. Вас шестеро, вот и считайте сами…

Я слежу за соседями: они, так же как и я, принимаются делать подсчеты. Получается двадцать пять литров в день на человека, тогда как средний француз потребляет приблизительно сто пятьдесят. Дома я тренировался на сорока литрах. Мы обмениваемся быстрыми взглядами. Оппенгеймер по-прежнему выглядит очень напряженным. Пэтиссон Огненная Коса, нервничает. Она нажимает кнопку передачи:

– А что случится, если мы израсходуем всю норму воды до наполнения резервуара?

Пэтиссон замечает свою оплошность в тот момент, когда отпускает кнопку: Льюис получит ее сообщение не раньше, чем через двадцать минут. Для нашей миссии смоделировано все, включая время, за которое волны проходят расстояние от Марса до Земли. В таких условиях нормальные разговоры, когда один отвечает другому, невозможны. Льюис невозмутимо продолжает свою речь:

– А теперь о связях с нашим миром. Как оговорено в документации, каждый из вас имеет учетную запись на компьютере в боксе сингулярности. Поскольку отправка и прием данных потребляет энергию и ограничено пропускной способностью, вы получите право посылать одно электронное письмо в день и получать одно от лица, указанного при вашем зачислении в проект. Доставка письма адресату, как и его получение, займет двадцать минут. Полученные письма не должны превышать определенного веса. Вы можете получать одну фотографию в день, однако, если она слишком тяжелая, ее качество будет снижено… Отметьте для себя, кстати, что передатчик, используемый в тот самый момент, когда мы с вами общаемся, будет также служить новостным каналом. Каждое утро, с семи до восьми, приятный женский голос в циклическом режиме будет зачитывать вам короткие новости из нашего мира. Политика, здоровье, экономика. Это позволит вам сохранять связь с реальностью.

Мы стоически слушаем его речь. Спустя сорок минут, прямо посреди его монолога, нам приходит ответ на вопрос Пэтиссон. Черные глаза Льюиса холодно нацеливаются в то место, где шотландка находилась двадцать минут назад. С тех пор она немного сместилась влево.

– Нехватки воды не должно случиться никогда, Пэтиссон. Различные измерительные приборы дают возможность контролировать в реальном времени уровень воды, произведенную и потребленную энергию, а также температуру. Вы единовластные хозяева вашего производства и потребления…

Он возвращается к предыдущей теме. Интимные отношения не запрещены. Мы должны один раз в день заполнять и отправлять из бокса сингулярности анкеты о состоянии нашего здоровья, о нашем настроении, об отношениях с коллегами. Конфликт? Дружба? Напряженность? Все должно быть высказано и проанализировано. Льюис успокаивает нас, утверждая, что никакая камера ничего не записывает, кроме времени, когда активирован приемопередатчик. Кроме того, мы должны постоянно носить на себе датчики, которые будут передавать в НАСА наши биологические показатели – сердечный ритм, давление, продолжительность и качество сна – и наше местоположение. Эти датчики ни в коем случае нельзя снимать, только во время туалета. Я все это знал, но теперь это стало реальностью. Не осталось ничего интимного.

Мы объекты изучения, мы принадлежим аэрокосмическому предприятию – душой и телом.

Майкл Льюис объявляет миссию официально начавшейся. Сегодня 10 июля 2016 года, четыре часа дня. Едва он прервал передачу, я направляюсь к боксу сингулярности. Запершись в крошечной комнатке, я вхожу в свой аккаунт и пишу единственное ежедневное сообщение, на которое имею право.

Спустя час, получив в ответ сообщение Элен, я появляюсь в дверях лаборатории. В глазах у меня слезы. Мои новые коллеги на своих местах или занимаются описью оборудования.

– Я стал отцом!

Все лица поворачиваются ко мне, все действия прекращаются.

– Его зовут Натан, он весит три четыреста, рост пятьдесят пять сантиметров. Родился всего несколько часов назад.

Кларисса Смит и Элизабет Пэтиссон подходят и в знак поздравления хлопают меня на спине, другие пожимают мне руку. Оппенгеймер до боли стискивает мои пальцы, но зато одаряет меня улыбкой. Наш врач, Джоанна Уотсон, остается на месте, где только что устроилась, и оттуда приветливо машет мне рукой.

Вечером мы празднуем рождение моего сына и начало нашего приключения тем, что поедаем приготовленными мною (громко сказано!) кубики сублимированной курицы и картофельные хлопья. Это наш первый ужин в длинной череде обезвоженных блюд, к которым постепенно будет прибавляться продукция нашего местного производства. Воспользовавшись случаем, мы составили график дежурств по приготовлению пищи. Оппенгеймер, наш месье Электроник, заявил, что готов делать все, что угодно, даже чистить туалеты, но никогда не сможет приготовить что бы то ни было, даже если речь пойдет о том, чтобы смешать порошок с водой. Пэтиссон вычеркнула его из графика, в любом случае сама она обожает торчать у плиты.

Позже, оказавшись один в своей крошечной комнатке, увешанный датчиками, я закрываю глаза и думаю о своей семье. На Землю, которая неважно себя чувствует, которая больше не дышит и медленно умирает, пришел мой сын. Именно ради него я здесь. Ради него и его будущих детей. И всех остальных детей этого мира.

Командировка имеет важнейшее значение для выживания нашего вида.

Льюис прав: мы непременно должны добиться успеха.

* * *

День 7-й

From: MarcJoisneau@acheron-nasa.com

To: HeleneJoisneau@free.fr

Дорогая,

спасибо за присланную фотографию, я так рад видеть вас обоих. Качество снимков, конечно, не очень, система НАСА для сжатия фотографий оставляет желать лучшего (господа, вдруг вы это читаете!), я плохо различаю ваши лица, попробуй сама сжать размер файла, посмотрим, может, будет лучше. Мне хочется понять, насколько Натан на меня похож!

Итак, я уже неделю заперт в куполе. Никакое правило не мешает мне отправить тебе эту информацию, так что вот она: сопоставив полученные от членов команды факты, разницу во времени, температуру воздуха и геологию местности, можно предположить, что мы находимся где-то в районе пустыни Атакама, в Чили. В регионе, который как две капли воды похож на поверхность Марса. Пустынный, безжизненный и однообразный пейзаж, с грядой вулканов, загораживающих горизонт на востоке. Здесь зима, очень прохладные ночи и приятные дни. А вдруг ты сможешь поискать в Интернете и сообщить мне еще что-нибудь об этом странном месте…

Все идет, скорее, хорошо, если не считать кое-каких трений, вызванных особенностями характера некоторых членов миссии. Наш шеф, Питер Джонсон, – военный инженер, вот уже несколько лет сотрудничающий с НАСА. Среди нас он самый неуравновешенный, зато невероятно изобретательный. Помимо своей функции руководителя миссии, к чему он относится крайне серьезно, Питер является еще и архитектором, ему поручена научная разработка будущего жилищного строительства на Марсе. Вдобавок он ведет наблюдение за использованием оборудования и ресурсов нашей миссии: насколько купол удобен и адаптирован для жизни в коллективе? Без чего можно было бы обойтись? Чего не хватает?

Он следит за тем, чтобы мы строго придерживались правил, и ежедневно скрупулезно записывает, сколько каждый расходует ресурсов – воды, электричества и даже калорий: мы по часу в день занимаемся спортом! Карл Оппенгеймер, наш специалист по робототехнике, сильно потеет и к концу дня очень дурно пахнет. Если мы, чтобы уложиться в установленные Джонсоном квоты (уверяю тебя, мы все равно моемся, но над раковиной!), принимаем душ раз в три дня, то он должен делать это ежедневно, и, поверь мне, для нашего коллектива это благо! Однако по факту необходимое для его гигиены потребление, несмотря на все старания бедняги сократить его, неизбежно доходит до тридцати одного литра. А если прибавить к этому воду, которую он пьет, то его личный счетчик подскакивает выше отметки в тридцать три литра вместо двадцати пяти.

К счастью, мы можем рассчитывать на Джонсона, он найдет выход. Он уже разработал очень эффективный способ управления водой и отходами. Большая часть воды из душа собирается в ведро. Его содержимое мы используем для стирки, а потом этой же водой моем пол. То же самое с посудой: мы моем ее фильтрованной водой из душа (ставим на ведро очень мелкое сито) и только для ополаскивания берем совсем немного чистой. Когда вода становится очень грязной, мы переливаем ее в резервуар Литл-Бокса, откуда она по тонкой трубочке отправляется в выставленный на солнце внешний резервуар. Там вода испаряется, а органические отходы остаются на дне. Я их собираю, чтобы, как компостом, обогатить мой субстрат. А Пэтиссон использует их как один из кирпичиков в строительстве своей экосистемы.

Как ты поняла, здесь все идет в дело. Мы действительно осознаем ценность ресурсов нашей планеты. Если бы только каждый из нас мог всегда об этом помнить, насколько лучше все было бы на Земле, и нам не пришлось бы сидеть взаперти в этом куполе, чтобы найти способы, как противостоять человеческому безумию.

Кстати, ночи очень холодные, и мы для экономии электричества не включаем отопление, потому что дни короткие и солнечные батареи дают меньше энергии. А мы не можем позволить себе остаться без электричества, оно необходимо для функционирования лабораторий и аппаратуры жизнеобеспечения. Летом будет лучше. Кто способен на большее, способен и на меньшее, к тому же у нас есть одеяла.

Завтра я расскажу тебе о наших биотуалетах и о том, как мы перерабатываем и эти отходы тоже. Тут целое дело!

Береги себя и Натана. Как его желтушка, проходит? Удается ли тебе поспать ночью? Я вас люблю.

Марк

День 8-й

From: HeleneJoisneau@free.fr

To: MarcJoisneau@acheron_nasa.com

Любовь моя,

так вы в пустыне Атакама? Удивительно, что НАСА позволяет тебе говорить, где ты находишься, разве это не является тайной? Или же бокс сингулярности в самом деле обеспечивает уединение и они не следят за твоей перепиской? Об этом можно только мечтать.

Я посмотрела по карте: эти пейзажи и правда похожи на то, что нам известно о Марсе. А камень красных тонов просто невероятен. Ты знаешь, это одна из самых бесплодных и пустынных областей на планете. В некоторых местах вот уже более пятидесяти лет не выпало ни одной капли осадков! Судя по вашему расположению, не исключено, что в определенные дни небо над вами закроет плотный слой низкой облачности, называемый каманчака[4], и это может продлиться довольно долго. Что в таком случае будет с солнечными батареями?

У нас все в порядке, желтушка у Натана прошла. Ночи по-прежнему тяжелые, усталость постепенно накапливается, но ничего, все нормально. Не стану же я жаловаться, ведь я наслаждаюсь домашним комфортом, а у тебя почти ничего нет. Не удивляйся, если мои ежедневные послания не будут иметь четкого расписания, главное – наш малыш! Во всяком случае, твои сообщения приходят всегда точно, как по нотам, в этом я узнаю ученого.

Ладно… По поводу фото Натана в приложении: программа, установленная этими типами из НАСА, показывает, что я приближаюсь к допустимому пределу слов. Как мало! Наверное, я буду посылать тебе фото через раз: это позволит мне больше писать. Решай сам, фотография или текст? В худшем случае, мне понадобятся всего три слова, чтобы сказать: «Я тебя люблю».

Элен

День 17-й

Всем привет.

Взгляд на мир 26 июля 2016 года.

Германия: в окрестностях Нюрнберга взорвался оставленный кем-то чемодан, жертв нет.

В Испании арестованы два марокканца, подозреваемые в финансировании Исламского государства.

В докладе сообщается, что двести видов птиц находятся на пороге вымирания.

Австралия: ведется следствие против наместника Ватикана, обвиняемого в сексуальных домогательствах по отношению к несовершеннолетним.

Франция: два молодых человека проникли в жандармерию департамента Од, чтобы поймать покемона.

Потепление климата: в Норвегии обнаружено около сотни погибших северных оленей.

Хиллари Клинтон официально избрана кандидатом на президентский пост. Дебаты Клинтон / Трамп.

До завтра, команда.

День 25-й

График показывает, что сегодня наконец наша с Пэтиссон очередь покинуть купол и идти изучать окрестности. Вот уже сутки я с нетерпением жду этого выхода, однако чувствую, что с моей напарницей что-то не так. Она, которая еще вчера выглядела такой воодушевленной, сегодня добрую часть утра проторчала в своей спальне, хотя обычно одной из первых мчится к себе в лабораторию. Едва цедит слова, почти ничего не ела. Впрочем, она уверяет меня, что все хорошо, просто мы проводим все вместе больше двенадцати часов в сутки, и малейшее нарушение привычного распорядка выбивает нас из колеи.

Мы идем готовиться. Наконец-то я смогу нарушить устойчивое однообразие, пришедшее на смену эйфории первых дней. На несколько часов сбежать из плена датчиков, от некоторого напряжения, царящего в группе, особенно между Оппенгеймером и Джонсоном. Вдобавок к их ежедневным трениям по поводу воды эти двое имеют совершенно противоположные политические взгляды. Джонсон как личное оскорбление воспринял слова немца о том, что американский народ достаточно глуп, что избрать Трампа. «Если Трампа изберут, я немедленно покину миссию!» – возразил Джонсон. Они заключили пари. Я видел, какой электрический разряд проскочил между ними, когда они обменивались рукопожатием.

В комбинезоне, который Пэтиссон помогла мне застегнуть, я чувствую себя комфортно. После тщательной проверки герметичности, а затем и открытия шлюза мы наконец оказываемся снаружи. Целью нашей сегодняшней командировки является продвижение за штурвалом марсохода «Nyx» к гряде вулканов и обнаружение полостей, которые могли бы служить жилищем или убежищем в случае непредвиденных осложнений. Необходимо быть готовыми в условиях Марса быстро эвакуировать базу и обеспечить себе защиту во время жестоких солнечных бурь и сильных излучений.

Мы должны сделать приблизительно двадцать километров туда-обратно, что, грубо говоря, соответствует трети технических возможностей «Nyx». Когда придет время поворачивать назад, напичканный навигационными приборами аппарат подаст нам сигнал. Мы не можем позволить себе зайти за критическую отметку, так называемую точку невозврата, иначе рискуем обратно добираться пешком. А шлепать по такой пустыне…

«Nyx» гениален в управлении, его мощные колеса легко справляются с тряским рельефом и позволяют держать заданный курс. От скорости создается ощущение скользящего по лицу ветерка. Солнце печет сквозь шлем, очень жарко, несмотря на систему охлаждения. Я чувствую себя так, будто заперт в гигантской консервной банке; к счастью, через тоненькую трубочку мне в случае необходимости поступает вода. Краем глаза я наблюдаю за Пэтиссон. Она очень бледная, – похоже, ее мутит. Я выключаю рацию, связывающую нас с остальной группой.

– Что-то не так?

– Солнце прямо жарит… Во время тренировок в этих комбезах было не так душно.

– Хочешь вернуться?

– Нет, все в порядке.

Что-то я в этом сомневаюсь, выглядит она и правда неважнецки. Теперь мы уже далеко от купола, вне зоны видимости команды. Пэтиссон то и дело прикасается к основанию плексигласового пузыря, как будто хочет почесаться.

На отметке 14,2 километра от купола мы пешком подходим к каньону глубиной около десяти метров. Он, будто рана, раздирает красную почву, проходит между горами бурого цвета и исчезает за их обрывистыми склонами. Я по рации информирую наших коллег, что мы начинаем спуск. Мы двигаемся вдоль змейки камней, каждое движение дается нам с трудом: комбинезоны очень тяжелые. Надо внимательно смотреть, куда ставишь ногу. Падение будет роковым для нашей экипировки ценой в несколько десятков тысяч евро.

Очень скоро мы замечаем полости, уходящие в чрево Земли. Когда мы проникаем внутрь одной из них, нас окутывают тени. Я зажигаю фонари, размещенные по обеим сторонам моего шлема, и успеваю разглядеть что-то вроде саламандры-альбиноса, прежде чем она скрывается от яркого света. Выходит, в этой пустыне существуют какие-то формы жизни. Пещера кажется огромной, глубокой: мощные лучи моих фонарей даже не достигают дна этой вгрызающейся в землю гигантской черной пасти. Она может служить идеальным убежищем. И разумеется, никакого риска солнечных бурь на голубой планете; однако я до конца остаюсь в своей роли исследователя и передаю данные GPS нашему физику Клариссе Смит.

Готовый рискнуть спуститься глубже, чтобы увидеть, что́ у пещеры в брюхе, я возвращаюсь к Пэтиссон. Она исчезла. И обнаруживаю ее у входа: моя напарница неподвижно сидит в уголке. Словно под анестезией. Подойдя ближе, я замечаю, что глаза у нее покраснели. Она печально поднимает их на меня:

– Моя мать умерла.

Я с трудом усаживаюсь рядом. С этими комбинезонами каждое движение стоит десяти. Она глубоко вздыхает:

– Я много лет вообще не разговаривала с ней, но все-таки это моя мать…

Пэтиссон принимается рыдать. Дыхание ее учащается, щиток шлема запотевает – нарушена вентиляция. Резким движением Элизабет пытается нащупать боковые металлические клапаны, которые обеспечивают герметичность ее шлема. Я хватаю ее за запястья:

– Не делай этого!

В панике она отбивается и вопит. Я крепко стискиваю ее затянутые в перчатки руки и вплотную прислоняюсь своим щитком к ее забралу. Расстояние между нашими лицами – сантиметров двадцать.

– Если ты откроешь, твои датчики немедленно проинформируют команду и Льюиса, что ты разорвала контракт. Я хочу, чтобы прежде, чем что-то сделать, ты хорошенько подумала. Мы психологически подготовлены к тому, чтобы справляться с подобной ситуацией. Возьми себя в руки!

Постепенно ее дыхание замедляется, в конце концов она успокаивается. Пэтиссон опускает голову внутри шлема, который остается неподвижным.

– Расскажи, как ты узнала, – прошу я ее.

– Сегодня утром, в боксе сингулярности… Сообщение от сестры. Лобовое столкновение на национальной трассе… Уснувший шофер грузовика. У нее не оставалось никаких шансов. Ей даже шестидесяти не было.

Я представляю себе весь ужас ситуации, шок Элизабет, ее горе, когда она прочла сообщение. Как бы отреагировал я, если бы что-то случилось с моими близкими? Мы так далеко друг от друга… У меня в наушниках потрескивает рация, Джонсон спрашивает, все ли в порядке. Я ищу ответ в глазах Пэтиссон, она кивает: она выдержит, – но я знаю, что огромная, как этот каньон, рана теперь проходит через ее сознание.

Во время следующего выхода я более подробно исследую эту пещеру. Когда мы возвращаемся к нашему транспортному средству, я как будто замечаю далеко, у самого горизонта, на вершине одной из гор, какое-то сверкание. Словно свет звезды. Это продлилось всего лишь мгновение, и я подумал, что, может, это просто отражение блестящей детали модуля на моем щитке.

Я доставляю нас обратно на базу. По дороге Пэтиссон предается ностальгическим воспоминаниям о Шотландии, о ее суровых просторах насыщенного зеленого цвета, какого больше нигде не увидишь. Тех холодных оттенков ей не хватает здесь больше, чем людей. Темно-зеленого, цвета морской волны и северного неба с брызгами звезд. Она опять плачет, слезы щиплют ей глаза.

Я нажимаю на кнопку, открывающую створки шлюза. После десятиминутного цикла обеззараживания и декомпрессии мы наконец можем снять комбинезоны. Элизабет Пэтиссон идет сполоснуть водой покрасневшие и распухшие глаза. Она решает сообщить всем о печальном событии и заявляет, что остается: Марс – это ее жизнь.

Мы все собираемся вокруг нее. Впервые между нами ненадолго возникает полное единение, даже Оппенгеймер и Джонсон прекращают свои разборки. Жаль, что для того, чтобы это произошло, понадобилась внезапная и такая ужасная смерть.

Бортовой журнал, день 35-й

Дорогой журнал,

победа! Прошло немногим более месяца под куполом, как мне удалось превратить эквивалент марсианской почвы в субстрат для моих растений. Это большой шаг вперед: подобное достижение означает, что вскоре я смогу производить продовольственные ресурсы – особенно зеленые овощи – на основе исключительно марсианских элементов и нескольких граммов микроорганизмов, привезенных мною в пробирках.

Помимо субстрата сенсацией стали мои продукты «домашнего приготовления». Уотсон обожает хлеб и сыр, которые я произвожу из штаммов бактерий. А вот Пэтиссон полюбился мой творог. Ты, возможно, не осознаешь, но то, что произошло за последнее время, – невероятный прогресс. На основе моих микроорганизмов, которые я могу воспроизводить сколько хочу, да вдобавок очень быстро, я способен создавать пищу и надолго наполнять ею шесть желудков.

Прошло десять дней, Пэтиссон чувствует себя лучше, она справилась с шоком от известия о смерти матери. Чтобы обогатить кислородом свои нейроны, мы играем в шахматы. Кстати, у нее явные способности к этой игре.

Помимо исследований Оппенгеймер сконструировал маленького робота на колесиках и назвал его Хронос, он свободно перемещается внутри купола и отсчитывает количество секунд, оставшихся до конца нашей миссии: сейчас больше двадцати восьми миллионов. Не уверен, что это хорошая идея – постоянно напоминать нам, что миссия едва началась.

Немец проводит много времени в боксе сингулярности, пишет там сообщения и отвечает на вопросы анкеты. Мы слышим, как, сидя перед электронными схемами, он разговаривает сам с собой. Вроде как с воображаемым другом. Потому что изоляция, замкнутость могут воздействовать на нервную систему, а я знаю, что он скучает по своей семье.

Джонсон и Смит, наша специалистка по извлечению воды, вот уже пять дней как составляют пару и по крайне мере раз в день по зову гормонов исчезают наверху. Это нас забавляет, в частности, когда они включают музыку, чтобы мы их не слышали. Трения с Оппенгеймером по поводу воды мало-помалу улеглись, особенно после того, как мы научились лучше контролировать ее потребление. Тем более что мы перебираем норму всего-то литра на четыре. Лично я очень горжусь своими ежедневными двадцатью тремя.

В итоге, прошел уже целый месяц, и все у нас хорошо, разве что ночи по-прежнему очень холодные. Еще не пролилось ни капли дождя, но два дня над нами висела каманчака, та знаменитая завеса из слоисто-кучевых облаков, которая все вокруг погружает во тьму и мешает солнечным батареям функционировать с максимальной отдачей. Такое непременно случится и на Марсе, с его-то пыльными бурями. С подобными явлениями надо считаться и затягивать пояса потуже. Зато какое удовольствие видеть, что и с этим можно справиться, даже когда природа устраивает нам непростую жизнь.

Продолжение следует…

День 37-й

Я принял решение разобраться с бардаком, который за долгие дни образовался в Литл-Боксе. Попользоваться, переставить, ничего не вернуть на место – это так свойственно ученым! Джонсон и Пэтиссон предлагают мне помощь, но я отвечаю, что справлюсь сам, да и время у меня есть: за последние дни мои изыскания хорошо продвинулись, и растения правильно развиваются.

Перемещаться в этом контейнере стало невозможно. Повсюду протянуты провода: к ретрансляционной станции, к бойлеру, к солнечным батареям, приборам, выключателям. В шкафах груды беспорядочно наваленных пакетов и банок с продуктами: сушеное мясо, сублимированные фрукты и овощи, макаронные изделия, рис, сухое молоко… Коробки с лабораторными мелочами – халатами, перчатками, бахилами – набросаны кое-как, есть даже старый сломанный велосипед и вышедшая из строя беговая дорожка, – должно быть, их использовали во время предыдущих командировок. Мы явно не первые, кто пользуется этой базой.

Я методично, как могу, освобождаю Литл-Бокс, отправляя барахло в тоннель. Чтобы оптимизировать пространство, намереваюсь по-другому расставить шкафы. И вот, отодвинув один из них от задней стенки, я обнаруживаю металлический чемоданчик: он предусмотрительно припрятан в труднодоступном месте, за фанерной доской, и заперт на цифровой замок с тремя колесиками.

Звук падающего предмета заставляет меня обернуться.

– Кто здесь?

Я устремляюсь ко входу в тоннель, но никого не вижу. Странно, у меня ощущение, будто за мной наблюдают. Прихватив чемоданчик, я сажусь на пол, опираюсь спиной о стенку и принимаюсь одну за другой подбирать комбинации. Спустя полчаса на числе 348 раздается характерный щелчок. Я открываю чемоданчик. В нем нет ничего, кроме серого жесткого вкладыша из пенопласта, предназначенного для того, чтобы удерживать предмет, который, со всей очевидностью, теперь отсутствует, но по форме выемки я тотчас же понимаю, что это было.

Огнестрельное оружие.

* * *

Раскрытый чемоданчик лежит на столе, где установлен наш приемопередатчик. Оппенгеймер с такой силой приглаживает назад свои каштановые волосы, что его веки оттягиваются к вискам.

– Что это значит?

– Что где-то здесь, под куполом, наверняка есть оружие, – откликается док Уотсон.

– То есть ты хочешь сказать, что кто-то из нас прячет ствол?

Уотсон не отвечает. Пэтиссон поднимает глаза на Джонсона:

– НАСА, несомненно, в курсе. Учитывая проверки, которые мы прошли в аэропортах, никто из нас – это очевидно – не мог привезти сюда оружие. Чемоданчик был здесь до нашего прибытия. Пустой или нет – это ты нам скажи. Ты начальник. Тебе известно что-то, чего мы не знаем?

Внутри купола мрачно и холодно. Наши лица освещает только гирлянда светодиодных лампочек. Оборудование в сумерках напоминает таинственный театр теней. Все внимательно вглядываются друг в друга. С тех пор как мы прибыли, каждый регулярно заходит в Литл-Бокс. Любой из нас мог взять это оружие. Джонсон кивает в сторону Оппенгеймера:

– Представь себе, я вообще не в курсе, НАСА говорит мне далеко не все. Но первым сюда прибыл ты. Ты был здесь на несколько часов раньше остальных.

– Ну и?..

– Может, ты решил совершить экскурсию в Литл-Бокс. Тебе этот чемоданчик ни о чем не напоминает?

Напряжение резко усиливается. Оппенгеймер уже готов схватить американца за грудки, но между ними встает доктор Уотсон:

– Не стоит нервничать, это ни к чему. Мы должны доверять друг другу во что бы то ни стало. Совершенно очевидно, что никакой пушки ни у кого нет. Да и зачем нам оружие на научной базе? Но чтобы исключить любые подозрения, предлагаю заглянуть в каждую спальню. Кто-нибудь возражает?

Вглядываясь в лица, я понимаю, что все мы одинаково удивлены и напуганы моей находкой. Пэтиссон нажимает на кнопку передатчика и склоняется к микрофону:

– Пэтиссон – Льюису. 19:02. Жуано обнаружил пустой чемоданчик, спрятанный в Литл-Боксе. Прежде в нем было оружие. Кто его туда положил? Что это значит? Конец связи.

В ожидании ответа мы поднимаемся в мезонин. Под взглядами товарищей каждый проявляет добрую волю. Начинаем с моей комнаты. Матрас поднят, шкаф открыт, вся одежда вынута. В последней спальне Смит, вспыхнув под козырьком своей бейсболки, подхватывает трусики, валяющиеся возле кровати Джонсона. Все немного расслабляются.

Потрескивание, бип-сигнал, мы устремляемся вниз и собираемся перед зажегшимся экраном. Сейчас 19:50. Появляется Льюис. Качество картинки по-прежнему очень посредственное – низкое разрешение из-за пропускной способности, – однако мы видим его лицо, все такое же угловатое и замкнутое.

– Льюис «Ахерону II». 19:28. Нам неизвестно, откуда появился этот чемоданчик. НАСА не доставляло оружие на базу. Мы ведем собственное расследование. Продолжайте работу. Конец связи.

Экран погас. Помрачневший Оппенгеймер меряет комнату шагами:

– Это в контракте не прописано. Этого в контракте нет. Льюис лжет. Как он может не знать, что именно находится на базе, которой он руководит? Ему что-то известно. Ему наверняка что-то известно.

Ужин проходит в молчании, сублимированный тунец и брокколи не лезут в горло. Уотсон, которая всегда старается снизить напряжение, пытается убедить коллег, что чемоданчик был пуст задолго до прибытия первого из нас. Пэтиссон откидывается на стуле:

– Мы «Ахерон II». Прежде чем оказаться здесь, я искала везде, но никогда не слышала про «Ахерон I». А вы?

Над нашим круглым столом повисает молчание. Пэтиссон выпрямляется, упершись ладонями в стол по обе стороны от пустой тарелки. Коса у нее на спине извивается, как змея.

– Каждый из нас мог бы составить длиннющий список подобных баз по всему миру. Но кто знал, что существует некая база НАСА в пустыне Атакама?

– Никто не знал, – откликнулась Смит. – Насколько мне известно, она никогда не упоминалась ни в официальных документах НАСА, ни в Интернете. Ее не существует.

– Если ее не существует, значит и нас тоже.

Все почувствовали леденящий холодок в груди. Мы силимся хоть что-нибудь понять, выдвигаем гипотезы, но ответа нет ни у кого. Оппенгеймер опять начинает потеть. Уже поздно, все напряжены, пора заканчивать ужин. Док Уотсон и Пэтиссон возвращаются к своему химическому столу, остальные поднимаются к себе в спальни. Посреди темной пустыни купол становится похож на мрачное святилище.

В ту ночь мне не удается сомкнуть глаз, и я не свожу их с закрытой двери. Полная тишина, я едва улавливаю гудение системы переработки и очистки воздуха. В три пятнадцать я слышу потрескивание пола и шаги по лестнице. Я тихонько встаю. Массивная тень Оппенгеймера движется в сторону кухни. Я различаю звук поворачиваемого крана, слышу, как льется вода на дно пластикового стаканчика. Попив, немец осторожно возвращается. Я поспешно ныряю под одеяло.

Чтобы лучше представить себе, как я без комбинезона выхожу из купола и ору так сильно, как только могу, я прикрываю глаза. Кто здесь услышит мой крик? Я вспоминаю слова, написанные на внутренней стороне ремешка моих часов: Жизнь всего лишь иллюзия. А правда, была ли миссия «Ахерон I»? Если да, то что стало с экипажем? Почему мы никогда о ней не слышали? Возможно ли, чтобы один из нас имел оружие, выданное НАСА? С какой целью? Почему нам хотят зла? Впервые после прибытия в купол мне страшно.

День 42-й

Всем привет.

Взгляд на мир 21 августа 2016 года.

Турция: нападение смертника унесло по меньшей мере пятьдесят жизней.

Калифорния: самые опустошительные пожары в истории штата уничтожают тысячи гектаров леса.

Брекзит: падение фунта стерлинга, европейская экономика идет ко дну.

Мадагаскар: на пляже обнаружены тела двух убитых молодых французов.

За первые шесть месяцев 2016 года арктические льды показали рекордное таяние.

До завтра, команда.

Бортовой журнал, день 50-й

Дорогой журнал,

прошло две недели после того, как я обнаружил чемоданчик в Литл-Боксе. Пятнадцать дней я все думал о морском горизонте – и я не могу сказать, близко он или далеко. Наши дни так похожи один на другой, что мне кажется, будто я утратил ощущение времени. Одни и те же, простирающиеся в бесконечность красные земли, их видно в иллюминаторы, одни и те же лица вокруг меня. Я знаю точное количество ступенек на лестнице, ведущей в мою спальню, количество шагов между общей комнатой и кухней. Едва заслышав звук шагов на беговой дорожке, я догадываюсь, кто бежит – Смит или Пэтиссон. Только утренние сообщения и обмен электронными письмами с близкими нарушают удушающее однообразие.

Назавтра после страшной находки Джонсон настоял, чтобы чемоданчик отнесли на место и больше к нему не прикасались. Несмотря на наши напоминания, референт НАСА так и не вернулся к этой «проблеме». Мы со своей стороны приняли решение не вспоминать об этом эпизоде. Я продолжаю думать, что правильно поступил, ничего не сказав Элен о своей находке. Она так далеко. Что бы она могла сделать? Так зачем же волновать ее понапрасну?

Короче, мы стараемся делать вид, что ничего не было, продолжаем работу, шутим, занимаемся спортом на беговой дорожке или велотренажере, стряпаем – но что-то сломалось. Сидя на своих рабочих местах, мы стараемся не встречаться взглядами – а это о многом говорит. Все друг друга подозревают.

По ночам Оппенгеймер по-прежнему беседует сам с собой. Я слышу его низкий голос, потому что наши спальни находятся рядом. Вчера я видел, как он обращается к фотографии, на которой изображен его двенадцатилетний сын Элиот. Думаю, именно немец скучает больше всех. Мы здесь пока меньше двух месяцев, а кажется, что все десять.

До скорого.

День 52-й

Моя очередь запереться в боксе сингулярности, пришло письмо от Элен. Я открываю его, и появляется фотография нашего сына. Скоро ему два месяца, на его головке пробивается пушок черных, как у меня, волос. У него ангельская улыбка. Жаль, что качество плохое и не позволяет мне рассмотреть цвет его радужки, нежность его кожи, четкий изгиб его бровей.

From: HeleneJoisneau@free.fr

To: MarcJoisneau@acheron_nasa.com

Сокровище мое…

Я прерываю чтение. «Сокровище» – это наше с Элен кодовое слово. Когда она пишет «дорогой», мне нечего читать между строк в ее письме. Но если она начинает со слова «сокровище», значит собирается сказать мне что-то важное и не хочет, чтобы это стало известно НАСА. Мы оба подозреваем, что наши послания тщательно просматриваются Льюисом или каким-то другим агентом. Бокс сингулярности всего лишь позволяет уединиться от других членов команды, но уж точно не от Агентства, которое следит за всем. Придуманная мной и Элен перед моим отъездом система проста: все слова, составляющие тайное послание, надо отделять двойным пробелом.

Разумеется, я должен себя контролировать. Датчики… Едва заметный скачок сердечного ритма, выброс адреналина могут выдать меня. Так что я читаю очень внимательно, выискивая двойные пробелы:

Через два дня приедет мама, чтобы побыть со мной и Натаном. (Двойной пробел.) Два человека (двойной пробел), которые следят за ее здоровьем, отпускают ее в мои добрые руки точно так же, как я отпускаю тебя в добрые руки людей (двойной пробел) из (двойной пробел) НАСА (двойной пробел). Наши дни обещают быть загруженными – ты ведь знаешь, что время, проведенное с моей мамой, всегда богато приключениями и новыми поворотами, но все будет хорошо! Мои родственники уже так давно не (двойной пробел) приезжали (двойной пробел) к нам (двойной пробел) домой (двойной пробел). Мы пойдем (двойной пробел) сфотографировать (двойной пробел) Натана (двойной пробел) в парк, я постараюсь послать тебе хороший снимок. Ты пишешь, что, несмотря на размер, который я максимально сокращаю, по-прежнему получаешь от меня фотографии в плохом качестве. Почему – не знаю. Я уже пробовала (двойной пробел) и так, и этак (двойной пробел), но я не специалист в этом деле.

Я думаю о тебе каждую минуту. Мои подруги говорят, что у Натана твои глаза, так что, глядя на него, я как бы вижу тебя. (Двойной пробел) Не понимаю, почему (двойной пробел) тебе не разрешают послать мне свою фотографию. Я очень скучаю по твоему лицу. Каким ты ко мне вернешься? Кстати, а как вы стрижетесь? Все эти мелочи жизни должны сильно усложняться там, где вы находитесь…

Надеюсь (двойной пробел), эти люди (двойной пробел), с которыми ты проводишь каждую минуту своего времени, смогут выдержать эти оставшиеся длинные месяцы изоляции. Из-за тех мелких ссор, о которых ты упоминаешь, некоторые твои товарищи (двойной пробел) меня (двойной пробел) пугают (двойной пробел). Особенно этот немец, что разговаривает сам с собой. Ты говоришь, что у Джонсона шашни со Смит? Закрой двоих американцев в одной комнате, они непременно… В любом случае, надеюсь, они не слишком шумят (хи-хи).

Целую тебя много-много раз, люблю.

Элен

Пока я читал, у меня сжималось горло, но дышу я ровно. А вот и секретное послание: «Два человека из НАСА приезжали к нам домой, чтобы сфотографировать Натана и так, и этак. Не понимаю почему. Эти люди меня пугают».

Неслыханно… Это еще что такое? Почему они это делают? Мне хочется бежать к приемнику-передатчику и требовать ответа у Льюиса. Чем мой новорожденный сын может заинтересовать НАСА? Зачем им эти фотографии? Что они затевают за моей спиной?

Ненавижу эту ситуацию; я совершенно беспомощен, изолирован в своем пузыре посреди пустыни. Если я отправлю Льюису сообщение по поводу визита, он спросит, как я узнал, и наша с Элен тайна неизбежно будет раскрыта. Они обнаружат нашу систему кодирования.

Я не мог заснуть и думал всю ночь. Психологи из НАСА прежде уже много раз приходили к нам домой для составления своих выборок. Иногда во время их расспросов рядом со мной находилась жена. Бывало, они опрашивали ее одну. Элен тоже получила свою долю нескромных вопросов. «Сможете ли вы вынести отсутствие мужа? Поддерживаете ли вы мужа в его поступках? Готовы ли вы отпустить его на Марс ради блага человечества?»

Но с чего вдруг через полтора месяца эти люди опять пришли к нам домой, когда миссия уже вовсю работает? Зачем им фотографии моего сына?

На следующий день по время ежедневного анкетирования, проводимого НАСА, на меня из передатчика в боксе сингулярности градом сыплются вопросы: «Почему вы плохо спали? Вас что-то тревожит? Что вы хотели бы узнать о внешнем мире?» Они пытаются влезть ко мне в голову. От их вопросов стресс у меня только усиливается, и им это известно. Я вру им, как только могу, нахожу объяснения, даю понять, что чемоданчик по-прежнему меня беспокоит и мешает хорошо спать.

Но разве можно лгать НАСА?

Позже при помощи нашего тайного кода в ответном письме я тоже посылаю Элен тайное сообщение. Я говорю ей, чтобы она не беспокоилась. Прошу в очередном письме ясно написать, что накануне к ней приходили люди из НАСА, чтобы сфотографировать Натана. Агентству ведь может показаться подозрительным, что Элен не сообщает мне об этом событии. В своей переписке мы должны оставаться как можно более естественными. Говорить все, и не важно о чем, – как делают супруги, которым нечего скрывать друг от друга.

Ответ моей жены приходит спустя четыре часа. И нигде ни слова о том визите.

У меня поднимается давление, сердце колотится. Я закрываю свой аккаунт и, проходя мимо коллег, пытаюсь выглядеть спокойным. Надеваю спортивный костюм и иду побегать по дорожке – чтобы скрыть беспокойство и одновременно генерировать свою квоту электроэнергии. Или Элен плохо поняла смысл моего сообщения, или НАСА модифицирует сообщения, которые мне отправляет жена.

В своих рассуждениях я захожу еще дальше: а что, если и мои сообщения тоже были подретушированы? И НАСА химичит в обоих направлениях, чтобы соблюсти связность нашей переписки? Добавляет или удаляет что-то по своему желанию, убирает слишком точные данные, которые могли бы поставить миссию под угрозу? По своему усмотрению формирует мое представление о внешнем мире и о моей семье? Мы здесь будто в пещере Платона[5]: вполне возможно, что наше видение внешнего мира не соответствует реальности. Как знать?

Из маленькой комнатки я наблюдаю за коллегами, которых вижу сквозь щель. Смит и ее осциллограф, Оппенгеймер и его электронные цепочки… Они сосредоточены на своей задаче, на своей миссии. Неужели они тоже обмануты и ими тоже манипулируют? В какой степени?

День 54-й

Мое секретное послание: «Они читают и модифицируют наши письма. Будь осторожна».

Ее секретный ответ: «Принято. Зачем они это делают?»

День 55-й

Мое секретное послание: «Не знаю. Будь повнимательней, разноси подальше последовательности скрытых слов. Слишком заметно».

Ее секретный ответ: «Хорошо. Все это ненормально. Тебе надо бы прервать командировку».

День 56-й

Мое секретное послание: «Все в порядке, командировка проходит нормально. Ты знаешь, где мы находимся?»

Ее секретный ответ: «Гавайи».

День 57-й

Мое секретное послание: «Я тебе рассказывал про несчастный случай с матерью Пэтиссон?»

Ее секретный ответ: «С ее матерью? Несчастный случай? Нет, никогда».

День 58-й

Мое секретное послание: «Узнай про несчастный случай с матерью Пэтиссон. Живет в Голуэйе».

Ее секретный ответ: «Хорошо. Завтра скажу».

День 59-й

Ее секретный ответ: «Никакого несчастного случая не было. Говорила с ней по телефону. Она в отличной форме».

День 60-й

3:50 утра. Оппенгеймер только что попил воды, поднялся к себе и улегся в постель. Ужасная ночь, как и все остальные. Переборки давят на меня, сверху валится наклонный потолок, мне все чаще кажется, что я задыхаюсь, будто нахожусь в закрытом гробу. Снаружи дует сильный ветер, крупные частички пыли скребут по куполу, словно когти чудища, вылезшего из глубин ада, чтобы забрать нас.

Я мерзну, свернувшись калачиком под несколькими одеялами. Этот постоянный холод обволакивает нас каждую ночь с тех самых пор, как мы прибыли сюда.

Пэтиссон… Поверить не могу, что она могла соврать нам про несчастный случай с матерью. Зачем она это сделала? Чтобы сойти за жертву? Чтобы ее ни на секунду не заподозрили в том, что у нее есть оружие?

Я все прокручиваю в памяти эпизоды нашего выхода из купола на двадцать пятый день. Вспоминаю ее бледное лицо, охвативший ее в пещере страх и этот запотевший плексиглас щитка ее шлема. Как можно симулировать такую тоску?

А если она не солгала, значит это проделки НАСА. Они изменили сообщение, отправленное ей сестрой, чтобы добавить в него это чудовищное известие. Но тут опять что-то не сходится. Мне проще представить их стирающими сообщение о смерти, чем создающими подобную историю во всех подробностях. Что им за интерес вынуждать шотландку покинуть миссию?

6:55. Я встаю, натягиваю джинсы и футболку с логотипом НАСА и бросаю взгляд в иллюминатор над лестницей. Тяжелое серое небо, будто еще одна ночь. Проклятая каманчака распростерлась над пустыней; так мы рискуем не увидеть солнца даже днем. Мерзкое ощущение, будто ты рыба в банке, стоящей в глубине подвала.

Как обычно, док Уотсон первая на посту – и последняя уходит спать. После визита в бокс сингулярности на ее губах часто играет улыбка: она помолвлена и должна выйти замуж, когда вернется в Сидней. Она снова усаживается работать над своим проектом, в котором она душой и телом: изучает, как печатать на 3D-принтере хирургические инструменты и как ими пользоваться ее напарникам, в данном случае нам, следуя на расстоянии инструкциям хирурга. На Марсе каждому сотруднику необходимо будет уметь прооперировать своего товарища.

Следом за ней появляется Пэтиссон и идет готовить завтрак. По радио циклом с семи до восьми утра передают новости.

Всем привет.

Взгляд на мир 8 сентября 2016 года.

Сирия: при авиаударе погиб лидер повстанцев.

Европа: беспрецедентный наплыв беженцев и мигрантов.

В первый день недели моды в Нью-Йорке звездой стала молодая манекенщица, облитая кислотой.

За двадцать лет исчезли 10 % пустошей.

Массовое убийство в лицее в Новом Орлеане. Тридцать один погибший.

До завтра, команда.

Когда звучит голос, экран остается темным. Голос очень юный и нежный, я представляю себе молоденькую дикторшу, которая читает дневные новости перед микрофоном НАСА. Интересно, она знает, к кому обращается? Кто составляет список новостей для передачи нам? Я подхожу к Пэтиссон. Она сыплет в большую миску муку, соль, сухое молоко и яичный порошок.

– Никогда еще не делала так блинчики: из одних сухих ингредиентов. Посмотрим, что получится.

Я приношу ей большую кастрюлю воды и киваю в сторону приемника:

– Почему мы никогда не слышим хороших новостей? Ведь должны же они быть, разве нет? Олимпийские игры, например, – они прошли этим летом. Кто завоевал медали? А научные достижения, мир во всем мире? С нашего прибытия нам рассказывают только о покушениях, о гибнущей природе, о безумцах, которые режут и убивают. Но в мире же не только это происходит.

Она поднимает голову от своей стряпни, убеждается, что нас никто не слышит:

– Ты что, до сих пор не понял? Если бы все было к лучшему в нашем лучшем из миров, в чем бы тогда был смысл нашей миссии? Зачем тогда мы нужны? Когда ты слышишь, что там происходит, ты что, хочешь вернуться домой и продолжать жить своей маленькой жизнью?

Она методично добавляет воду и принимается сбивать ингредиенты венчиком.

– Мы живем в реальности, где страх надо поддерживать, – и здесь тоже, – продолжает она. – Именно страх толкает нас на то, чтобы вкладывать еще больше сил в выполнение задачи. Если мы устоим перед этим страхом, значит мы правильные кандидаты, те, кто сумеет осуществить еще более масштабные миссии. Например, отправиться на Марс. Я все время думаю об этом, и у меня появилась мысль, объясняющая присутствие чемоданчика…

– А что, если НАСА специально спрятало его в Литл-Боксе? Просто чтобы напугать нас?

Она кивает:

– А по мне, так и не было никакого оружия. Только намек на него. Выемка в пенке в форме оружия. Некий тест, чтобы оценить наши реакции, нашу способность адаптироваться, продолжать совместную жизнь, доверять друг другу и довести миссию до завершения. Всего лишь психологический маневр. Никто не сдался, никто не попытался отвалить. Понимаешь?

Ее теория кажется мне такой логичной, что я на некоторое время лишаюсь дара речи. А что, если НАСА сообщило ей о смерти матери, чтобы протестировать ее психологическую устойчивость? Разве на Марсе, более чем в пятидесяти пяти тысячах километров от Земли, возможны иные варианты, кроме как принять ужасные новости? Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что моя гипотеза имеет право на существование. Объявление о смерти было сделано именно в тот день, когда Пэтиссон предстояло отправиться в первую разведку за пределы купола. Если в тот момент она не сдернула шлем, если вследствие этого страшного известия не запустила аварийную процедуру, тогда для НАСА она идеальная кандидатура.

Тесты. Гнусные тесты. Но даже если так, чье больное воображение способно заставить человека поверить, что его мать умерла? Знает ли об этом Льюис? Ему это зачем-то нужно? И как во время будущих сеансов связи отличить правду от лжи?

Я направляюсь за тарелками и кружками – просто чтобы занять руки. Я не знаю, что делать. Должен ли я, рискуя раскрыть систему наших с Элен тайных кодов, сообщить Пэтиссон, что ее мать жива? А если она во время проведения опроса скажет об этом представителю НАСА? Я возвращаюсь к ней, так и не приняв решения. Она украдкой поглядывает в сторону основного помещения.

– Я доверяю только тебе одному, – продолжает она. – Когда мы были в пещере, ты не дал мне провалить миссию и никому об этом не рассказал… – Теперь Пэтиссон говорит еще тише: – Так вот, они дали мне поручение навести о тебе справки. В боксе сингулярности, во время опроса…

У меня сжимается горло.

– Что они хотят знать?

– Почему ты так встревожен. Ты плохо спишь, у тебя стресс, и они думают, что это не только из-за того чемоданчика. Ты дольше всех остаешься в боксе сингулярности, это их настораживает. Если у тебя есть какие-то личные, интимные проблемы, я об этом знать не желаю, и уж тем более рассказывать об этом им. Разумеется, я хочу добиться успеха в своей миссии – прежде всего ради моей работы и моего профессионального уровня. Но я не доносчица и не шпионка. Ну вот, теперь ты все знаешь.

Я благодарю ее за искренность. Когда в кухню входит Джонсон и здоровается с нами, мы молчим. Он потягивается, наливает себе чашку холодного кофе и заявляет, что, судя по погоде, нам следует экономить электричество, а значит, блинчики, к его огромному сожалению, придется отложить до другого раза. Когда, прихватив чашку, он уходит, я расставляю тарелки и, глядя на Пэтиссон, опять застываю в нерешительности.

– Что? – спрашивает она. – Ты что-то хочешь мне сказать?

– Нет-нет, ничего.

Я выхожу из кухни. Я никому не доверяю, даже ей.

Бортовой журнал, день 63-й

Дорогой журнал,

у нас третий день каманчаки. Постоянное присутствие облаков опустошило более 90 % основных батарей, соединенных с солнечными панелями. Ограничение потребления электричества, Джонсон хочет на случай крайней опасности как можно дольше не прикасаться к водородным батареям. Это означает, что в данный момент никакого бойлера, холодный душ, холодный суп и потребление ресурсов исключительно для нужд наших лабораторий. Крутая перебранка между Оппенгеймером и Джонсоном, они едва не подрались.

Настроение команды – хуже некуда.

Бортовой журнал, день 67-й

Дорогой журнал,

солнце наконец-то вернулось! И очень вовремя, потому что атмосфера сделалась прямо-таки отвратительной, условия жизни очень усложнились. Так странно: психологически мы и правда ощущаем себя на Марсе. Объяснить это трудно, я ведь знаю, что это не так, но на какое-то мгновение я подумал, что мы действительно скоро умрем, если наши батареи опустеют: никакого переработанного воздуха, никакого кислорода! А ведь мы на Земле, и кислород здесь повсюду снаружи… Вот это, наверное, и называют психологической обработкой.

Короче говоря, наконец-то первый за шесть дней горячий душ – ты вообразить не можешь, до чего это приятно. Вкусный кофе. Я видеть не могу пакетированный суп.

На лица возвращаются улыбки. Ну, вернее, на те, которые обычно улыбаются…

Бортовой журнал, день 70-й

Дорогой журнал,

сегодня день наполнения резервуара водой, накануне последние тридцать литров были перелиты в три канистры. Джонсон попросил нас закрыть пять иллюминаторов, расположенных на округлой стене купола, чтобы мы не имели никакого контакта с выполняющими эту процедуру служащими.

Около девяти часов мы услышали шум двигателя, хлопанье дверец, а потом звук работающих насосов.

Я хотел незаметно выглянуть. Пока Джонсон отправлял сообщение Льюису, я у себя наверху слегка отодвинул шторку иллюминатора. И разглядел какой-то большой внедорожник с прицепленной к нему цистерной. Затем двоих людей в таких же космических комбинезонах, как наши. Они произвели все свои манипуляции так, как если бы тоже участвовали в имитационном эксперименте марсианской миссии. Я ничего никому не рассказал, но мне это показалось странным. Льюис говорил о какой-то внешней команде обслуживания. Тогда почему обыкновенные парни, которые наполняют резервуар водой, носят такую экипировку?

В 9:45 резервуар был залит под завязку. Мы торжественно отметили это, съев по помидорке черри, которые я вырастил из своих культур. Каждому досталось только по одной, но ты не можешь себе представить, какую гордость я ощутил оттого, что создал пищу при помощи штаммов бактерий и различных элементов наших органических отходов! В этом случае действительно можно говорить о стопроцентной биопродукции! До завтра!

День 77-й

Сегодня утром никакого «Взгляда на мир». Радио молчит. Впервые за два с половиной месяца женский голос не сообщает ежедневных ужасов. Джонсон нажимает на кнопку и склоняется к микрофону:

– 8:36. Джонсон – Льюису. Куда делся очаровательный голос, который скрашивает наши суетные утра?

Проходит час, экран по-прежнему темный. Джонсон повторяет вызовы, его лицо становится все более встревоженным. Мы еще можем отправлять из бокса сингулярности электронные письма, только вот уходят ли они? Ни один из нас ответа не получает. Больше не приходят опросники НАСА. Часть дня Оппенгеймер ищет поломку, внимательно исследует передатчик, реле антенны, ее передающую способность и заверяет, что с нашей стороны все функционирует. Значит, возможно, у НАСА возникла какая-то техническая проблема.

Мы решаем, что этот ляп скоро будет устранен, и возвращаемся к работе.

Вечером по-прежнему ничего. Раз за разом все по очереди изучают свой аккаунт в боксе сингулярности. Почтовый ящик остается безнадежно пустым. Как и остальные, я провожу беспокойную ночь – меня тревожит мысль, что Элен не получила моего письма и волнуется.

Назавтра, в семь утра, все сгрудились вокруг передатчика. По-прежнему молчание. Оппенгеймер размышляет, не пропустил ли он чего-нибудь. Дефектная печатная плата? Плохое состояние кабеля? Проблема с электричеством? Своими вольтметрами, амперметрами и омметрами он один за другим тестирует электронные составляющие системы приема/передачи. И продолжает разговаривать сам с собой. Его раздражает, если кто-нибудь приходит спросить: «Ну что?»

После долгих часов поисков он с озабоченным видом возвращается к нам:

– Что-то от меня ускользает. Я измерил мощность излучения нашей антенны. Она представляется мне слишком слабой, чтобы транслировать сообщения между НАСА и нами. Иначе говоря, поскольку мы в пустыне, нам необходимо гораздо больше мощности, чтобы нагрузить первую антенну, способную передать наш сигнал.

– Значит, проблема идет от нас? – спрашиваю я.

Оппенгеймер пожимает плечами:

– Не знаю. Я не зафиксировал ни падения мощности, ни нарушения работы – вообще ничего. Так было всегда.

– В таком случае, видимо, где-то неподалеку находится другая ретрансляционная антенна.

– В пустыне? Невозможно, но допустим. Хотя есть одна странная штука. Наша антенна настроена на передачу гораздо большего сигнала. Можно подумать, ее намеренно ограничили. Понимаешь, это как если бы тебе дали ключи от огромной виллы и сказали, что ты можешь пользоваться только гостиной. Спрашивается – зачем? Понятия не имею, и меня это раздражает. При этом я почти уверен: неполадка исходит не от нас.

Оппенгеймер ненавидит, когда он не понимает, в чем проблема. Вечером второго дня в боксе сингулярности он так молотит кулаком по столу, что трясется экран приемопередатчика.

– Что нам делать, если мы больше не получаем никаких известий? Оставаться в пузыре и ждать, когда за нами приедут? А если не приедут? Мы черт знает где – возможно, в сотнях километров от любых следов цивилизации, так что нам делать?

– Не стоит нервничать, – спокойно замечает ему Смит. – На Марсе ты будешь еще дальше.

– Ага, только мы не на Марсе, о’кей? Мы не на Марсе.

Он тычет пальцем в сторону шлюза:

– Хочешь, я выйду, чтобы доказать тебе это? Ага, я выйду как есть, в футболке, и сделаю большущий глоток воздуха. Вот и посмотрим, на Марсе мы или нет. Будь мы на Марсе, у нас была бы гораздо более мощная антенна.

Он направляется к шлюзу. Стиснув челюсти, Джонсон преграждает ему путь:

– Ты не выйдешь.

Мужчины стоят лицом к лицу. Руки Оппенгеймера со сжатыми кулаками опущены.

– Почему это я не выйду, шеф? Что ты сделаешь, чтобы удержать меня?

– Все, что потребуется. Меня выбрали для того, чтобы довести миссию до конца. Я не позволю тебе выйти.

Все чувствуют, что взрыв неизбежен.

Подняв руки в примирительном жесте, Пэтиссон протискивается между двумя мужчинами:

– Они правы, Карл. Не стоит нервничать. Это, наверное, еще один из их тестов.

– Твоя пресловутая теория страха? Оружие, которое не является оружием. А теперь вот еще и поломка, которая не является поломкой.

– А почему бы и нет? Давайте переждем. И продолжим работу. В конце концов, на что нам это радио? Плохие новости, рожа Льюиса, который швыряет нам приказания с любезностью агента КГБ. Ресурсов у нас хватит на много недель, полный резервуар воды, мы начали производить свои собственные продукты. Наши семьи знают, что мы в пустыне Атакама. Если они перестанут получать от нас известия, то сделают, что полагается. Связь вернется, я в этом уверена.

Оппенгеймер дает уговорить себя и утихает. Я наблюдаю за возвращающимся в купол Джонсоном. Мы все видели его лицо, его черные глаза, мы все слышали, как он ледяным голосом сказал: «Все, что потребуется». И в моем воображении тотчас же возникает пустой чемоданчик, найденный в Литл-Боксе. Мы с Пэтиссон обмениваемся многозначительными взглядами. Она думает о том же, о чем я – и, разумеется, все остальные: у Джонсона есть оружие.

К счастью, моя коллега-биолог оказалась, как всегда, права: спустя трое суток, утром восьмидесятого дня, связь была восстановлена. В кратком коммюнике Льюис довел до нашего сведения, что НАСА подверглось масштабной хакерской атаке и что из соображений безопасности они были вынуждены изолировать целостность своей информационной базы. Оппенгеймер нажимает на кнопку и резко бросает:

– При всем моем уважении к вам, Льюис, какая, к черту, хакерская атака! Объясните нам лучше, как это возможно, чтобы мы с вами могли общаться через антенну с передающей способностью как у рации? Как наши сообщения, посланные из этой пустыни, могут доходить до вас?

Напрасно Оппенгеймер ждал ответов на свои вопросы, в тот день экран больше не загорался.

День 92-й

Сегодня 9 октября, ровно три месяца, как родился Натан. При своих шестидесяти двух сантиметрах он весит уже пять килограмм семьсот грамм. Со слов педиатра, Элен сообщает мне, что он почти в пределах нормы. Я склоняюсь к экрану, чтобы рассмотреть его слегка размытое лицо. До чего же быстро он растет…

Три нескончаемых месяца, в течение которых я еще не имел возможности прикоснуться к нему, вдохнуть его запах. Мой сын даже не знает звука моего голоса. Как он отреагирует, когда увидит меня собственной персоной? Сейчас я испытываю глубокую грусть. Я пускаю слезу и в который раз говорю себе, что приношу эту жертву ради него. Однажды он будет гордиться своим отцом.

Выдвинутая Пэтиссон теория страха превращает нас всех в параноиков. Как и отсутствие ответов Льюиса на беспокоящие нас вопросы. Бывают дни, когда наш контакт в НАСА не подает ни малейших признаков жизни. Зато каждое утро продолжают поступать плохие новости. У меня впечатление, будто весь мир, кроме купола, горит в огне и утопает в крови.

Эта паранойя приводит к тому, что вот уже несколько дней я тщательнейшим образом изучаю полученные имейлы. Поскольку наши сообщения модифицируются, кто может мне подтвердить, что все слова, которые я читаю, действительно написаны Элен, а не НАСА? Когда я читаю, что Натан болен или что у него рост шестьдесят два сантиметра, – это на самом деле так или это их новая ложь? И что мне доказывает, что моя жена, в свою очередь, получает именно те письма, которые я ей посылаю?

Поэтому посредством наших тайных сообщений мы договорились применять систему, с большой вероятностью гарантирующую, что текст, написанный одним, тот же самый, что получает другой. Мы условились в каждом письме непременно пятнадцать раз использовать глагол «быть», трижды наречие «хорошо» и двенадцать раз союз «и». Это количество я вывел из чтения наших первых писем, вычислив среднее. Такой метод несколько усложняет процесс письма, зато у нас будут хотя бы какие-то ориентиры.

Система великолепно функционирует. В последующие дни я замечаю, что НАСА не модифицирует наши письма, если мы не затрагиваем стратегически важных тем. Но если я рассказываю о пустыне Атакама или о гигантской поломке информационной системы НАСА (кстати, согласно справкам, которые навела Элен, никакой поломки никогда не было), количество кодовых слов не соблюдается.

Я как-то даже возгордился, что мне удалось обвести их вокруг пальца. Элен – моя единственная настоящая связь с реальным миром, связь, которая позволяет мне заглянуть за горизонт. Очень важно, чтобы мы могли обмениваться достоверными сведениями. Важно и для нее, и для меня.

День 113-й

Сегодня третий выход из купола. Температура повысилась, дни стали длиннее, а это означает, что у нас больше солнечной энергии, а значит, доволен Джонсон. Небо такой синевы, какую я редко где видел, такое яркое, что кажется, будто над далекой грядой вулканов оно становится лиловым. Ни один след от самолета не нарушает ощущения его бесконечности. Мне кажется, будто я один во всем мире.

Мы со Смит двигаемся вдоль каньона, в тринадцати километрах четырехстах метрах от базы. Солнце яростно лупит по белой ткани наших комбинезонов и плексигласу шлемов. Физичка хочет собрать разные виды камней, в частности образцы, на которые не попадают солнечные лучи. Я привожу ее в знакомую пещеру, которую мы обнаружили вместе с Пэтиссон. У меня еще не было случая вернуться туда, так что я рассчитываю воспользоваться этим и изучить ее глубины.

Смит щипцами откалывает красноватые кусочки и кладет их в металлическую банку. Я тем временем углубляюсь в темноту, пригибаюсь, чтобы пройти под нависающими коричневыми скалами. Справа над одним уступом я замечаю какую-то неподвижную форму. Подхожу ближе и прищуриваюсь: трупик саламандры. Уже видна крошечная черепная кость. Белая кожа измялась и ссохлась, как пергамент.

Я перевожу взгляд на другие сверхъяркости, обнаружившиеся в свете боковых фонарей моего шлема. По мере моего продвижения растет количество саламандровых скелетов. Некоторые так и остались в щелях, высохли на месте. Другие раскололись на земле, как если бы упали с потолка уже мертвые. Камень изукрашен мелкими пурпурными пятнышками. Я перемещаюсь внутри могильника. Внезапно Смит вцепляется мне в руку. Я вижу за щитком ее лицо, мрачное, как затмение. Она не отрываясь смотрит в бездонную глубину раскрывающейся перед нами пещеры. Светильники не пробивают насквозь этот огромный тоннель, откуда как будто бы вырывается сквозняк: я чувствую, как мне в щиток дует ветер.

– Здесь как в аду, – говорит Смит. – Давай-ка свалим отсюда.

Она медленно разворачивается и отправляется в обратный путь. Я поступаю так же.

Оказавшись снаружи, она в отчаянии бросает свою жестяную банку, та раскрывается, и из нее высыпаются собранные несколько минут назад камешки. От яркого света зрачки голубых глаз Смит становятся крошечными, как булавочные головки. Мы возвращаемся к нашему транспортному средству. По дороге я спрашиваю, есть ли у нее какие-нибудь соображения насчет того, что могло случиться с саламандрами. Болезнь? Вирус? Что-то еще?

– Понятия не имею, – отвечает она. – Но это ужасно, и лучше нам не приносить эти камни в купол.

Бортовой журнал, день 120-й

Дорогой журнал,

спустя неделю после нашей жуткой находки в гроте Уотсон и Джонсон пешком исследовали окрестности базы. И менее чем за час обнаружили в тени скал еще девять засохших, обуглившихся на солнце трупов саламандр. Один из них находился всего в нескольких метрах от наружных стенок Литл-Бокса.

Джонсон приказал ни к чему не прикасаться и изложил проблему Льюису. Учитывая нашу находку в гроте, более чем в тринадцати километрах отсюда, Уотсон не видит иной причины, кроме вируса или бактерии, способной быстро распространяться и в рекордные сроки истреблять популяцию саламандр. Что-то вроде птичьего гриппа, версия зверушек пустыни. Уотсон информирует нашего референта, что надо бы оповестить санитарные службы страны. Льюис не желает ставить миссию под угрозу. Поэтому предлагает прекратить выходы и оставаться взаперти в куполе до нового распоряжения. И просит Джонсона следить за тем, чтобы его рекомендации соблюдались: больше никаких разведок.

– Послушайте меня, Льюис, – рявкает Оппенгеймер прямо в микрофон, – видимо, Уотсон высказалась недостаточно ясно! Дохлые зверушки – в двух дюймах от нашего купола и почти повсюду в этой чертовой пустыне. Так что предупредите чилийцев или придите и заберите эти скелеты, чтобы как можно скорее исследовать их. У меня нет ни малейшего желания подцепить какую-нибудь дрянь. Ствол, поломка, мертвые животные – я на это не подписывался, о’кей? Иначе, я вам гарантирую, дело кончится плохо. И прекратите изображать глухого, отвечать на наши вопросы молчанием или своим излюбленным «я уточню». На сей раз так не пойдет.

Продолжая что-то бубнить, он отрывается от микрофона и запирается у себя в спальне. Уотсон первая возвращается на рабочее место. Остальные следуют ее примеру. У Джонсона суровый вид, он избегает встречаться с нами взглядом и явно не имеет желания разговаривать. Может, он в курсе чего-то, что мне неведомо? Узнать невозможно. Некоторое время он неподвижно сидит за своим столом, а затем втыкает в цветочный горшок рядом с компьютером маленький американский флажок.

Завтра в Америке выборы.

День 122-й

6:55. Все, кроме Оппенгеймера, сгрудились вокруг радио в ожидании узнать имя нового президента Соединенных Штатов. Джонсон и Смит плечом к плечу приникли к экрану; они явно волнуются. Я разглядываю лица, позы, вижу общее нетерпение перед приемником и вспоминаю своего отца, когда я был еще ребенком, задолго до появления Интернета и мобильных телефонов. Таких моментов, когда уже само остановившееся время доставляет удовольствие, в нашем мире, где надо получить все и сразу, больше не существует.

Семь часов. Потрескивание. Женский голос:

Взгляд на мир 9 ноября 2016 года.

Иберийская рысь официально объявлена вымирающим видом.

Австралия: семья с четырьмя детьми застрелена в Ньюкасле.

Франция: рост ограблений в сельской местности на 24 % по сравнению с 2015 годом.

Население Земли только что превысило семь с половиной миллиардов человек.

Новые испытания водородной бомбы в Северной Корее. Хиллари Клинтон избрана сорок пятым президентом Соединенных Штатов.

До завтра, команда.

Джонсон и Смит ликуют, а потом хлопают по нашим подставленным ладоням. Краткий миг всеобщего ликования. В одиночестве сидя за столом в кухне и не сводя глаз с фотографии сына, Оппенгеймер ложками заглатывает восстановленный творог.

– Ну что, Оппенгеймер, видишь! Американский народ не столь дебилен, как ты думал! Прости, но тебе придется еще несколько месяцев терпеть меня.

В ответ Оппенгеймер показывает Джонсону средний палец и выходит из кухни. Он возвращается к своим платам, а я иду в ванную.

Избрание Клинтон – это хорошая новость: первой мировой державой не будет руководить больной человек, способный предать нашу планету огню и мечу. И вдруг я слышу крики Уотсон. Она срочно зовет нас.

Завернувшись в полотенце, я бегу на ее зов. Уотсон так и осталась возле приемника, мы собираемся вокруг столика. Сквозь помехи мы различаем мужской голос, тонущий в потрескивании и мировых новостях, которые по-прежнему читает дикторша. Хотя на экране сплошная рябь, можно все-таки различить лицо. Мне кажется, это мужчина.

Население… «Мэй-дэй»![6] «Мэй-дэй»!… планеты только что… умерли… превысило… Все умерли. Пожалуйста… семь с половиной миллиардов… Если меня кто-то слышит… обезумел… Шшш… На помощь!.. человек… Шшш…

Новые испытания водородной бомбы в Северной Корее. Хиллари Клинтон избрана сорок пятым президентом Соединенных Штатов.

До завтра, команда.

Новости непрерывно повторяются по кругу, но помехи пропали, а экран погас. Приложив палец к губам, Джонсон призывает к молчанию. Мы переглядываемся, не открывая рта, и ждем пять минут, до восьми часов. Приемник молчит. Я встречаюсь глазами с Уотсон.

– До того, как мы все пришли, было не так много помех? Ты что-нибудь поняла?

– Нет, – отвечает Уотсон. – Постоянно повторялось это: «мэй-дэй», «мэй-дэй». Мне показалось, я расслышала слово «экипаж». И…

В сомнении она проводит пальцами по губам.

– И что?

– Перед самым вашим приходом в какой-то момент экран не так рябил. И… мне показалось, я различила логотип НАСА. Вроде как в кабинете Льюиса. На заднем плане, крупно.

– Ты уверена?

– Я… это было очень неотчетливо. Но думаю, да.

Оппенгеймер принимается нервно ходить из угла в угол:

– Тот, кто отправил это сообщение, вступил во взаимодействие с нашей системой, – объясняет он. – Это означает, что он подключился к нашей частоте.

– Специально?

– Понятия не имею, главное – что он где-то недалеко. Он передает на нашей частоте, мы находимся на пути его сигнала и улавливаем его обрывки. Это не самолет и не корабль, они не передают на этих частотах. Кто сегодня передает «мэй-дэй»?

– Я бы послал «мэй-дэй», если бы мне надо было позвать на помощь. Ты говоришь, он где-то недалеко… А конкретнее?..

– Не знаю… Километров тридцать, пятьдесят… Может, он в этой пустыне. Если это действительно НАСА, то какого черта?..

Я вспоминаю парней в комбинезонах, которые приезжали заполнять наш резервуар. Робот Хронос наталкивается на наши ноги, меняет направление и удаляется. Пэтиссон хочет что-то сказать, но Оппенгеймер тычет пальцем в ее сторону:

– Только не говори мне про тест.

Джонсон отправляет сообщение, чтобы проинформировать Льюиса о том, что только что произошло. Я слышу, как он описывает ситуацию, и с трудом в это верю. Некий экипаж, который отправляет сигнал SOS посреди пустыни? Безумие какое-то, мне кажется, это кошмарный сон. В том сообщении я слышал слово «умер». Много раз. Кто умер? Что случилось?

Спустя час появляется лицо нашего референта. Он преспокойно сидит у себя в кабинете и сообщает нам, что спутники не зафиксировали поблизости от нас ничего аномального. Никто в НАСА не перехватил подобного сигнала бедствия. Уотсон не сводит глаз с экрана. Когда Льюис прерывает сеанс связи, она убеждена: это был тот самый логотип НАСА, помещенный в том самом месте. Как если бы сигнал SOS был послан из кабинета нашего референта.

В боксе сингулярности я, используя тайный шифр, спрашиваю у Элен, знает ли она что-нибудь о разыгравшейся в Чили драме с НАСА или о том месте, где мы находимся. Чуть позже она отвечает, что ничего не нашла: все новости сосредоточены на избрании Хиллари Клинтон.

Несмотря на окружающий маразм, в тот вечер за ужином Джонсон пытается стимулировать нашу команду: реализация проектов идет в хорошем темпе, потребление ресурсов не превышает норму, нет поводов беспокоиться о здоровье. Чуть больше чем через две недели резервуары воды снова будут заполнены. Иными словами, можно быть почти уверенными, что все в порядке.

Но достаточно послушать Оппенгеймера, который разговаривает сам с собой по ночам. Понаблюдать за Уотсон, не спускающей глаз с трупа саламандры, превращенного неумолимым солнцем в скелет. Или же за Пэтиссон, которая убеждена, что за всеми нашими проблемами стоит НАСА с его единственной целью – тестировать нас. А тут еще это достойное фильма ужасов сообщение о бедствии, в котором говорится об экипаже и смертях.

Нет, на самом деле все плохо.

День 140-й

День доставки воды. Резервуар почти высох. Из десяти с половиной тысяч литров нам остается всего четыре литра драгоценной влаги, которую мы перелили в три бутылки. В восемь часов иллюминаторы были задраены, и мы все ждали наполнения резервуара около девяти, как и семьдесят дней назад. Но вот уже девятнадцать часов, и по-прежнему ничего. Невзирая на возражения Джонсона, Оппенгеймер сорвал все заслонки и устроился возле одного из круглых окошек, чтобы наблюдать. Шеф махнул рукой – лишь бы не подливать масла в огонь.

Я заперся в боксе сингулярности – мне уже несколько дней было не по себе. Происходит что-то необъяснимое – плюс еще одна странность. Через неделю после американских выборов была годовщина нашего с Элен знакомства. Я поздравил жену и попросил прислать мне ее фотографию в том месте, где мы познакомились, – в парке, который находится в пяти минутах ходьбы от дома. Она ответила, что у Натана сильный насморк, она не может выйти и пошлет фотографию позже, когда ему станет лучше. Про этот насморк она говорила мне впервые.

Позавчера я снова попросил ее сфотографироваться, потому что для меня это важно, а она все не посылает… Вместо этого в коротком сообщении она прислала мне свою фотографию – но в гостиной. На этом снимке она смотрит в объектив с робкой улыбкой, а в письме рассказывает о плохой погоде, которая якобы помешала ей выйти из дому…

Сегодня утром в тайном сообщении я попросил:

«Укажи мне точно то место, где мы с тобой встретились в парке». Она сразу же ответила: «Ты будешь смеяться, но я не помню. Мне стыдно, прости».

Она не могла забыть это место – старый кривой дуб, на котором мы вырезали свои инициалы. На протяжении всей переписки по электронной почте она вспоминала другие точные подробности нашей жизни, но почему не эту? Заподозрив неладное, я возвращаюсь к снимку из предыдущего послания. Кто фотографировал? Элен не говорила мне ни о каком визите. И в тот же миг я обнаруживаю деталь, от которой у меня перехватывает дыхание: на Элен пурпурный с зелеными разводами шарф. Из ткани ручной работы, мы купили его на рынке в Провансе. Я сразу разъединяюсь и бегу к себе спальню. Приподнимаю подушку. Вот он, шарф, прямо передо мной. Тогда как он сейчас оказался на шее моей жены?

Тут не может быть двух мнений: Элен послала мне фотографию, сделанную до моего отъезда, но хочет, чтобы я думал, будто она недавняя. Я ничего не понимаю, я никогда не делал такой фотографии. Кто ее фотографировал? НАСА – во время одного из визитов к нам домой? У меня в голове все путается. Что за шутки? Здесь же нет никакого смысла.

И тут меня посещает страшная мысль: а что, если на том конце связи не Элен, а кто-то другой? Что, если я обращаюсь к кому-то, кто выдает себя за нее?

Нет-нет-нет, это невозможно…

Зажав шарф в руке, я на трясущихся ногах спускаюсь в кухню, выпиваю стакан воды. В ботинки мне утыкается Хронос: остается двадцать миллионов секунд. Я пинком отбрасываю его. У меня кружится голова. Если это не Элен, значит это НАСА.

НАСА делает фотографии, НАСА их публикует – включая снимки Натана. НАСА пишет сообщения. Как давно? С самого начала? С того момента, когда они явились к нам в дом сфотографировать моего сына? Или они украли компьютер Элен?

Тут я замечаю Оппенгеймера: он уставился в иллюминатор и напоминает сову, поджидающую добычу. Он вглядывается в горизонт – в надежде увидеть приближающуюся цистерну. Мы все знаем: без воды мы не выдержим и двух дней. Напряженный до предела, я выхожу на середину комнаты. Так больше не может продолжаться.

– НАСА нам лжет во всем, включая наше общение с внешним миром!

Все оборачиваются ко мне.

– Они модифицируют все наши сообщения – и те, которые мы отправляем, и те, которые получаем. Я понял это, потому что мы с женой установили систему кодов. То, что она говорила мне в кодированных сообщениях, не совпадало с тем, что я получал. Например, никто не знает, что мы в пустыне Атакама. А вот они хотят нас убедить, что наши близкие знают, они пишут это в своих сообщениях, но это неправда. Ваши жены, матери думают, что вы сейчас на Гавайях, как предполагалось. Все, что вы говорите, – особенно то, что касается важных сведений о миссии, – модифицируется.

Вытаращив глаза, Оппенгеймер следит за мной со своего наблюдательного поста и вертит на пальце обручальное кольцо:

– Это безумие. Как давно ты об этом знаешь?

– Давно. Я не мог сказать вам об этом. В НАСА в конце концов узнали бы благодаря опросникам. Кто-нибудь непременно проговорился бы, даже невольно.

Немец покидает свой пост и выходит на середину комнаты:

– А почему ты сейчас заговорил?

В мертвой тишине я размахиваю шарфом:

– Это давняя история. Только что я получил фотографию жены в этом шарфе вокруг шеи. Она утверждает, что сделала эту фотографию недавно. Она искала разные предлоги, чтобы не делать снимок, о котором я ее просил, ссылаясь на то, что не помнит точного места нашей первой встречи. Я думаю, это не она. Вероятно, у НАСА подготовлены ответы на все наши вопросы, изучена вся наша жизнь – моя и моей жены, но этого ответа у них не было. Это означает, что – не знаю, сколько уже дней, – я обращаюсь к незнакомцу, который пытается сойти за нее.

От моих собственных слов у меня стынет кровь. Если обман столь чудовищен, как я предполагаю, это также означает, что незнакомец так или иначе в курсе нашего кода и использует его. Что у меня больше нет способа отличить правду от лжи. В этот момент меня как громом поражают слова Шерона: Жизнь всего лишь иллюзия.

Кларисса Смит отрывается от микроскопа и встает со стула:

– У меня тоже было такое ощущение. Я гораздо реже общаюсь со своей матерью, чем ты со своей… женой; она редко посылала мне фотографии, но – не знаю, это трудно объяснить… В некоторых ответах она использовала несвойственные ей слова или выражения. Так было не всегда, это началось – точно не вспомню – после первого заполнения резервуара. Примерно на семидесятый день… И тогда я подумала: «Как странно…»

– И у меня то же самое, – говорит Уотсон. – Мой жених… Его ответы становились все более странными – во всяком случае, не похожими на него.

Джонсон стискивает зубы, но ничего не говорит. Взгляды коллег побуждают меня продолжать делать выводы. Я смотрю на Пэтиссон, в горле у меня встает ком. Мне так хочется рассказать ей о матери, но в последний момент я сдерживаюсь. Может, она и правда умерла. Может, мерзавец на том конце электронной связи с самого начала мне врет. А у меня нет никакой возможности проверить.

Оппенгеймер тычет пальцем в иллюминатор:

– Нас дурят уже сто сорок дней. Льюис врет, как дышит. Делайте что хотите, а я дождусь этих парней с водой, влезу в их грузовик и свалю отсюда. Я с этим заканчиваю и возвращаюсь к жене и сынишке. Все, я сваливаю. Надоела вся эта фигня. А они могут не сомневаться: я устрою шумиху вокруг всего, что здесь происходит.

Никто не возбухает, все как-то серьезно переглядываются, и мне кажется, все согласны с нашим немецким коллегой: слишком далеко зашли эти ребята из НАСА со своим враньем и надувательством. Оппенгеймер срывает датчики и поворачивается к окну. Пэтиссон выступает вперед:

– Кто за то, чтобы прекратить миссию?

Она поднимает руку. Я тоже. Уотсон следует моему примеру, так же как и Смит. Все избавляются от датчиков. Джонсон мрачнеет. Он не поднимает руку, скорей вытягивает ее, выставив вперед раскрытую ладонь, словно желая успокоить нас:

– Никто ничего не прекращает, о’кей? Сейчас мы успокоимся и вернем все датчики на место. Сейчас, как и положено, привезут воду, и все вернутся к работе.

– Ты с ними заодно? – бросает Оппенгеймер. – Ты с этими придурками из НАСА? И ты предлагаешь нам успокоиться?

Немец хватает шефа за воротник свитера:

– Зачем мы здесь? Почему нам лгут? Что происходит?

Губы Джонсона по-прежнему плотно сжаты, но по его лицу я вижу, что он знает гораздо больше, чем хочет показать. Я уверен, что, будучи военным, он не заговорит. Наконец Оппенгеймер отпускает его и направляется к передатчику:

– Оппенгеймер – Льюису. Нам известны масштабы вашей лжи. Хватит с нас игр, мы прекращаем работу. «Ахерон II» закончится, как только я передам это сообщение. Пришлите кого-нибудь забрать нас. Воды больше нет, уже вечер, и никто не прибыл, чтобы наполнить резервуар. Конец связи.

Больше часу мы, теснясь вокруг столика, ждем ответа, потрескивания, хоть чего-нибудь, но в ответ только тишина, и это меня не удивляет: вот уже много дней, как Льюис пропал без вести. Джонсон заперся у себя в спальне. Снаружи кромешная тьма, будто конец света. Понятно, что сегодня уже никого не будет. Я застаю Пэтиссон в кухне: она внимательно разглядывает стоящие там бутылки. С утра мы уже опустошили одну, хотя и ограничивали себя. Из кранов и душа не течет больше ни капли воды. Мои культуры тоже хотят пить. Когда шотландка замечает, что я наблюдаю за ней, она посылает мне грустную улыбку и, как Оппенгеймер, приникает к иллюминатору. Нам не остается ничего иного, как только ждать. Мы одни в этой ледяной ночи, посреди бескрайней пустыни.

Около десяти вечера немцу уже не сидится на месте. Сжав кулаки, он не спускает глаз с верхнего этажа:

– Гарантирую вам, что он сейчас выдаст все, что ему известно.

Перескакивая через ступеньку, он взбегает по лестнице и стучит в запертую дверь:

– Открывай! Открывай, или я все тут разнесу!

Под куполом нарастает напряжение. На этот раз никто не пытается остановить Оппенгеймера. Все хотят знать правду. В этот самый момент, когда можно было бы слышать биение наших сердец, громкий выстрел исторгает из горла Смит рефлекторный крик. Она бросается к лестнице, все бегут за ней, а Оппенгеймер ударом плеча вышибает дверь.

Джонсон лежит на полу с револьвером в руке. Он пустил себе пулю в лоб.

* * *

Занимается день. 141-й. Как всегда по утрам, за грядой вулканов разыгрывается феерия красок. Сначала робкие розовые, затем появляются нежно-желтые, а те переходят в ослепительно-оранжевый, когда солнце, словно поток лавы, изливается на вершины кратеров. День обещает быть жарким.

Пэтиссон всю ночь отправляла сообщения Льюису. Оппенгеймер несет свою вахту возле иллюминатора, но его взгляд как-то потускнел. Остальные с покрасневшими от усталости, слез и страха глазами уселись в кухне вокруг стола. Мне тоже хочется плакать. Я не хочу умирать. Я не хочу проводить еще один день рядом с трупом, лежащим в нескольких метрах от меня. Я хочу вернуться домой, прижать к себе жену и сына.

Я присоединяюсь к оживленно спорящим сотрудникам. Губы у меня пересохли. Хочется пить.

– Две группы – это лучшее решение, – подводит итог Уотсон. Она сидит, скрестив руки на груди. – Двое из нас на «Nyx» отправятся за помощью. Нужно попытаться обогнуть гряду вулканов. Она расположена на востоке, в этом направлении и следует двигаться. Именно оттуда всегда приходит каманчака. На востоке находится океан, а значит, есть большая вероятность обнаружить там населенный пункт.

– «Nyx» может двигаться автономно всего шестьдесят километров, – уточняет Смит. – А на расстоянии шестидесяти километров нет ничего, кроме чертовых камней.

– Тридцати, если мы рассчитываем вернуться.

Уотсон взвешивает свои слова. Если в шестидесяти километрах отсюда ничего нет, у «Nyx» закончится горючее и его пассажиров будет ждать печальная участь. В полутьме, которая рисует черные круги у нас под глазами, уже мы все собрались вокруг стола.

– Мы не можем позволить себе оставаться здесь и ждать еще один день, – говорит Оппенгеймер. – Нас пятеро, и у нас едва ли три стакана воды на каждого. Кондиционированный воздух сушит горло. Джонсон… покончил с собой. Он предпочел совершить этот поступок, но не столкнуться с тем, что нас ожидает. Нам следует исходить из принципа, что за нами никто не приедет.

– Зачем НАСА доверило ему оружие? – качая головой, спрашивает Смит. – Чтобы помешать нам прервать командировку? Или выйти отсюда? Не понимаю… Нет, я не понимаю. Он мне никогда ничего не говорил.

От потрескивания рации у нас перехватывает дыхание, а в глазах на краткий миг вспыхивает огонек надежды. Но это всего лишь ежедневные новости: женский голос снова выкладывает дурные вести. Вырубка леса, убийство слонов ради слоновой кости, животные на грани вымирания… Новости повторяются бесконечно, и от этого становится еще хуже, но мы оставляем их как звуковой фон – на тот случай, если сквозь них прорвется новое сообщение о бедствии.

Уотсон спрашивает, кто готов отправиться на разведку на «Nyx». Решать надо быстро. Но руку никто не поднимает, и тогда мы тянем жребий. Мы сравниваем свои соломинки, и я ощущаю, как под ногами у меня разверзается бездна. Со мной пойдет Уотсон.

Мы обречены катить к смерти.

* * *

Прежде чем поделить остатки воды на пять равных частей, каждый выпил по четверти стакана. Наша доля была перелита в две банки, обернутые тканью, которую мы даже не сможем больше увлажнить. «Nyx» может двигаться со скоростью тридцать километров в час, нам потребуется два часа, чтобы полностью исчерпать энергию его батарей. Два часа под палящим солнцем – и всего по два стакана воды каждому…

Все вместе мы стоим перед створками шлюза, без комбинезонов. Оппенгеймер открывает. Теплый ветер ласкает мне лицо, от удовольствия я закрываю глаза. Каждый из нас расправляет плечи, дышит полной грудью. Вот уже пять месяцев, как ни одна молекула чистого воздуха не касалась нашей кожи. Немец испускает протяжный крик, который теряется в пустоте.

Благодаря рации мы с Уотсон сможем оставаться на связи с куполом. Пора. Мы все обещаем друг другу, что очень скоро увидимся, что помощь вот-вот придет и что мы обязательно найдем следы цивилизации в шестидесяти километрах отсюда. В конце концов, Чили – это всего-навсего узкая полоска земли. Пэтиссон прижимает меня к себе и, обливаясь слезами, бегом возвращается в купол. Остальные неподвижно смотрят, как мы уезжаем. Их глаза многое говорят об участи, которая нас ждет.

Очень скоро, по мере того как гряда вулканов приближается, база превращается в маленькую белую точку в зеркале заднего вида. К востоку рыжая и охристая перемычка как будто истончается, и я направляю машину именно туда. Саднит пересохшее горло. Мы не разговариваем, чтобы экономить слюну. Хочется пить, но я сдерживаюсь, я буду сдерживаться, сколько смогу. Я думаю о своей семье, о ребенке, пытаюсь представить себе, о чем сейчас размышляет Элен. Что ей рассказывают о нашей миссии? Что написано в сообщениях, которые она получает, полагая, что они от меня? А если… если я не выживу, что они ей скажут?

На лбу Уотсон выступают крупные капли пота, солнце жарит немилосердно, синева неба такая глубокая, что мне кажется, будто я смотрю в океанскую бездну. Я шарю взглядом по небу в поисках следов самолета и не вижу ни одного. Помнится, прежде они иногда появлялись. Когда их не стало?

Преодолев двадцать два километра пути, мы вроде бы добрались до края неприступной гряды скал. Еще несколько сотен метров – и мы узнаем, что там, по другую сторону. Я воображаю себе просторную гладь океана, на берегу которого рассыпаны города с разноцветным населением. Я представляю себе гул толпы, автомобильные гудки, запахи пряностей и холодного пива. Скоро приедем.

Чтобы подорвать мой боевой настрой, «Nyx» издает бип-сигнал гораздо раньше, чем ожидалось, на двадцать пятом километре. Мы уже достигли точки невозврата. Мы с Уотсон озабоченно переглядываемся. Губы у нее пересохли. Только идиоты в подобной ситуации не повернули бы обратно. Чтобы пригасить бушующее в глотках пламя, мы делаем по нескольку глотков тепловатой воды из своих склянок. Уотсон включает рацию, мы слышим слова поддержки, которые напоминают мне те, с которыми обращаются к приговоренному.

Мы снова пускаемся в путь, отчетливо сознавая, что вернуться в купол уже не сможем.

На тридцать третьем километре «Nyx» одолевает подъем, оставив вулканическую крепость слева. Наконец поверхность становится ровной, открываются перспективы, и мечта о синеве океана превращается в красный кошмар. Темно-красный цвет этих чертовых скал теперь повсюду вокруг нас: слева, справа, до самого бескрайнего горизонта. Я слышу, как Уотсон бормочет: «Не может быть!» – затем она лихорадочно хватает рацию и говорит: «Ничего нет. Вообще ничего».

Даже если мы решимся повернуть назад, «Nyx» выйдет из строя приблизительно в шестнадцати километрах от базы.

И даже если мы, вконец обезвоженные, доберемся до базы, чего нам ждать при отсутствии воды?

Надо экономить силы. До последнего использовать энергию модуля.

– Может, мы в конце концов что-нибудь увидим, – бормочу я. – За горизонтом всегда что-то есть. Мы должны продвинуться как можно дальше, а потом, когда «Nyx» больше не потянет, пойдем пешком.

– До конца…

Не говоря больше ни слова, мы опять пускаемся в путь. За скалой – скала. За нашими спинами уходит вдаль гряда вулканов. Черт возьми, да мы оба сдохнем от жажды. Все пятеро сдохнем. Мне следовало прихватить оружие. А мы об этом даже не подумали.

Внедорожник, который доставлял нам воду, разбился о скалу. Мы с предосторожностями покидаем «Nyx». Внутри салона обнаруживаем два человеческих трупа. Тоже высохшие, как саламандры. Они в одежде, но она едва прикрывает кости, на которых еще видны куски тканей и кожи, коричневой и скомканной, как горелая бумага. Неузнаваемые лица мумий. Мужчина и женщина. На их футболках логотип НАСА, в точности как на наших.

Уотсон морщится, тянет меня назад:

– Уходим, быстро.

Мы бросаемся к «Nyx». Я стремительно стартую. Не могу отвести взгляд от зеркала заднего вида. Черт возьми, что же здесь произошло? Кто эти люди? Откуда они? Их настигла та же болезнь, которая убила мелких зверушек. Уотсон совершенно оцепенела и смотрит прямо перед собой. Она даже не удосужилась отключить рацию. На ее лице ужас.

Тут наш аппарат скатывается по склону, и я не верю своим глазам. Пальцы Уотсон вцепляются в мою правую руку. Это не мираж: прямо перед нами, внизу, – ну да, купол. Купол, соединенный тоннелем со складским пространством, с антенной, со шлюзом.

Я спускаюсь, огибаю его и обнаруживаю черные буквы на передней круглой стене: «Ахерон II». Наш купол. Черт пробери, но как это возможно? В десяти метрах от входа лежат три тела, но они не такие, как те, во внедорожнике. Эти скорее разложившиеся, нежели засохшие. Широкий красноватый след свидетельствует о том, что сюда их перетащили изнутри купола. Они лежат лицом в землю. Убитые пулей в спину. Двое из них женщины.

Дрожащей рукой я выключаю электродвигатель. Я в шоке.

И в этот момент мне в голову приходит самая страшная мысль. Пустыня – это чистилище. Она служит прибежищем мертвым, которые не знают, что они мертвы, и бродят по ней в ожидании Страшного суда.

Эти мертвецы – здесь, на земле, и там, во внедорожнике, – это мы.

Оппенгеймер, Смит, Пэтиссон, Уотсон, Джонсон и я.

Мы все мертвы.

* * *

Нет, мы не можем быть мертвы. Мертвые не могут думать. А я думаю.

Несмотря на жажду и жару, от которой раскаляется голова и я начинаю бредить, надо взять себя в руки. Здесь нет транспортного средства, работающего на солнечной энергии. Значит ли это, что исполнитель убийства покинул базу? Те двое, во внедорожнике, хотели сбежать? Предупредить нас? Мы с Уотсон молча обмениваемся долгими взглядами: может, там внутри еще есть вода. «Nyx» на последнем издыхании, далеко на нем уже не уедешь.

Сейчас войдем.

Прежде чем сделать первый шаг, я еще раз внимательно разглядываю тела. Где мухи, трупоядные насекомые, стервятники? Никакого гудения, все вокруг замерло. Полное небытие. Я нажимаю на кнопку, отпирающую створки шлюза. В отсеке висят шесть комбинезонов.

С крайней предосторожностью мы переступаем порог шлюза и входим в купол.

Похоже, он пуст. В том месте, где в нашем куполе находятся лаборатории, рядком стоят включенные компьютеры.

Я подхожу, и у меня возникает ощущение, что я погрузился в какой-то глубокий и непостижимо кошмарный сон. Повсюду висят фотографии Элен и Натана. Но уже большого Натана, в шесть месяцев, восемь, девять… Как это возможно? Я снимаю фотографию, внимательно изучаю ее – она очень четкая, я замечаю мельчайшие детали, которые наводят меня на мысль о том, что взросление достигнуто путем цифровой обработки.

Они состарили моего Натана, создали лицо, которое существует только в будущем.

Жизнь всего лишь иллюзия. Мы мертвы и находимся в чистилище.

Моя мысль обретает силу. Рядом с клавиатурой – листы со сведениями об Элен и обо мне, с нашими разобранными, разложенными на бумаге жизнями. Интересы, достоинства, недостатки, совместная жизнь… Все тщательно проверено. Через два компьютера от меня стоит Уотсон со слезами на глазах и с фотографиями в руке. То же самое про нее и ее семью, я полагаю.

На экране компьютера открыта электронная почта. Здесь все письма, которые я отправлял Элен. Кто-то, сидя за этим компьютером, получал их и отвечал мне вместо моей жены. Посреди бескрайней пустыни, в куполе, расположенном как минимум в пятидесяти километрах от нашего…

Подопытные крысы – вот кем мы были. Управляемые людьми, тоже запертыми в куполе, по всем статьям похожем на наш. Людьми, которые были убиты или умерли от какой-то болезни, поразившей их на месте.

Я направляюсь к боксу сингулярности, толкаю дверь и в ужасе застываю. На задней стене кабинета, который я тотчас же узнаю – это кабинет Льюиса, – растянут флаг НАСА. За моей спиной прислонилась к дверной раме совершенно подавленная Уотсон. Я подхожу к стоящему на деревянном столе монитору, включаю его. Висящая на экране надпись сообщает мне, что связь с «Ахероном II» будет установлена через двадцать минут.

Справа от первого есть еще один экран. На нем вывешен график со строчками, расположенными одна под другой: «Взгляд на мир 28 ноября 2016 года», «Взгляд на мир 29 ноября 2016 года», «Взгляд на мир 30 ноября 2016 года» и так далее. Я хватаю мышку и пролистываю график вниз. Даты уходят далеко в будущее. Я наугад кликаю на одну строчку – февраль 2017-го. Это больше чем через два месяца. Из компьютерных колонок слышится женский голос:

Взгляд на мир 21 февраля 2017 года.

Франция: однополая пара погибла при поджоге; преступление носит гомофобный характер.

Экстремист с полуавтоматическим оружием убил двадцать девять студентов в Техасском университете, после чего застрелился сам.

Торговые войны: растет напряжение между Китаем и Соединенными Штатами.

В Австралии на страницах Фейсбука было распространено видео убийства шестилетнего ребенка.

Сокрытие сумм облагаемых доходов достигло 27 миллиардов евро, что превышает совокупность ВВП Соединенных Штатов Америки и Японии.

До завтра, команда.

Мировые новости фиктивные, записанные заранее. Выходит, все было нереальное, даже эти ежедневные фразы, выплевываемые женским голосом. Мы мертвы… Мы все мертвы и блуждаем в межмирье… Я перелистываю таблицу до самой последней записи, от 10 июля 2017 года. До дня, когда наша командировка должна была подойти к концу.

Взгляд на мир 10 июля 2017 года.

Ну вот вы и у цели, члены экипажа «Ахерон II». Но если вы слушаете это сообщение, записанное задолго до начала вашей миссии, значит мир уже не тот, каким вы его знали.

Вне стен вашего купола нет больше слонов, нет черепах, нет птиц, нет…

Раздается выстрел, колонка, из которой звучит голос, взрывается прямо передо мной. Уотсон вопит. В дверном проеме в нас целится Льюис, ствол его оружия еще дымится. Его лицо заросло седой щетиной, всклокоченные волосы придают ему вид безумца. Левое стекло его очков разбито.

– Значит, кончено? Так-таки кончено? Вы дышали снаружи и вы живы?

Его глаза мечутся в орбитах, он прощупывает нас взглядом, словно перед ним два инопланетянина. Рука с пистолетом падает. Он вяло разворачивается и медленным шагом направляется к шлюзу. Мы на некотором расстоянии следуем за ним. Оказавшись снаружи, он поднимает лицо к небу и вдыхает полной грудью, совершенно игнорируя кровавые следы и три трупа, которые прожариваются в трех метрах от него. А затем падает на колени.

– Что кончено? – холодно спрашивает Уотсон.

Он поднимает голову и оборачивается к нам:

– Яза… Яза ушел.

– Яза…

– Так мы его прозвали. Наши ученые четыре года назад совершенно случайно обнаружили его в ледниковом щите, в Арктике. Из-за потепления климата и таяния ледников труп полярного медведя, вероятно находившийся там сотни лет, вышел на поверхность поблизости от наших баз. И мгновенно засох. Как будто мумифицировался.

Положив оружие перед собой на землю, он разглядывает свои покрытые красной пылью руки и тихонько трет ладонь о ладонь.

– …Мы проанализировали труп в защищенных лабораториях американских служб здравоохранения. И обнаружили неизвестный вирус, «уснувший» из-за холода. Когда нашим ученым удалось снова сделать его активным, они открыли ящик Пандоры. Яза оказался самой гадкой мерзостью, которая когда-либо существовала. Способный мутировать с невероятной скоростью, атаковать все виды животных и убивать их в течение меньше чем часа после двух дней инкубации без единого клинического симптома. И он летал, этот Яза летал по воздуху, мог выживать на протяжении долгих дней. Он заражал живое существо, самовоспроизводился в миллионах копий и, как поднятая ветерком пыльца, отправлялся в атмосферу на поиски новых жертв. И так до бесконечности. Цепная реакция, которую невозможно остановить.

Льюис поднимается с колен. Оружие по-прежнему лежит у его ног. Мы с Уотсон могли бы наброситься на него, но мы ничего не делаем. Мы хотим знать.

– …Яза был совершенным оружием массового уничтожения, способным в течение нескольких недель истребить человечество. Следовало бы уничтожить его, тысячу раз следовало бы, но вам лучше, чем кому бы то ни было, известно, как устроен мир… Кто бы согласился уничтожить такое оружие? Так что было принято решение сохранить его и найти вакцину. Параллельно мы развертывали миссии типа «Ахерона»: подбирали группы людей, прошедших строжайший отбор, способных жить в замкнутом пространстве и производить собственные ресурсы во враждебном мире. В случае если…

На глазах у меня выступили слезы. Губы задрожали, и я едва смог выдавить из себя слова, обжигающие гортань:

– В случае если вирус ускользнет от вас?

– Яза был неконтролируемым. Американским лабораториям высочайшего уровня безопасности не удалось его удержать. Двенадцатого октября в переполненном метро упал один из сотрудников лаборатории в Луизиане, сам того не зная подцепивший вирус. И сразу все покатилось с невероятной скоростью. Двадцать первого октября были уже миллионы жертв. С двадцать восьмого я уже больше не имел мировых новостей… Никаких собеседников, связь прервалась… начало конца человечества.

У меня кружится голова. Моя жена, сын, мать… Уотсон кидается на Льюиса и изо всех сил трясет его:

– Ты лжешь! Ты лжешь, сволочь!

У нее истерика, она кричит и одновременно плачет.

– Если бы! – отвечает он. – Но это правда. Вы же видели там, снаружи. Животные и… члены моей команды… Яза долетел и сюда, его принесли ветры. Все, что находилось на его пути, было сметено, и каждое встреченное им живое существо только способствовало его распространению в пустыне. Вы были выбраны, чтобы восстановить человечество, если случится катастрофа. Мы с моей командой, так же как и Джонсон, были здесь, чтобы удостовериться, что вы продержитесь как можно дольше…

Он кивает в сторону купола:

– Под «Ахероном II» есть резервуар кубической формы со стороной пять метров, способный обеспечивать водой две наши группы в течение года. Что касается новостей, которые вы получали каждое утро до распространения вируса, то они подлинные. Все последующие были на всякий случай придуманы и записаны заранее. Вы должны были верить, что мир по-прежнему существует. Что же до нас, то нам необходимо было продержаться так же долго, как вашей команде, чтобы присоединиться к вам, когда закончится этот апокалипсис.

– Джонсон… знал… – с запинкой произношу я. – Он знал еще тогда… когда умирала моя семья…

– Нет, он не знал ничего про Язу. Но он был прежде всего военным. Он получил строжайший приказ не давать вам выходить без комбинезонов и прерывать командировку. И разрешение применять силу… Это было также и моей обязанностью. Но… все пошло не так. Когда это действительно случилось, когда мир стал опустошаться, когда смерти уже исчислялись миллионами, двое членов моей команды захотели бежать отсюда. Они без комбинезонов бросились в автомобиль и попытались догнать вас… Но в воздухе висел вирус. Результат вы видели… Тогда оставшиеся члены команды сделались неуправляемыми. Они пытались послать вам сообщение о бедствии, поставили под угрозу вашу миссию. У меня не было выбора… Таков приказ.

– Какой приказ? – восклицает Уотсон. – Все умерли! Какой приказ?

Он опускает голову. Остальное происходит так стремительно, что я даже не успеваю среагировать. Уотсон кидается к оружию и с воплями выпускает всю обойму в Льюиса. Тот падает с широко раскрытым ртом, уставившись остекленевшими, изумленными глазами в небо. Уотсон опускается на колени, в растерянности держа обеими руками дымящееся оружие.

На нас обрушивается тишина. Я не могу поверить, что мир теперь будет всего лишь отсутствием звуков, жизни. Мертвой планетой. Мое сознание опустошено, как после пожара. Как представить себе мир без моей жены и моего сына, без людей, без птичьего пения? Найду ли я в себе силы выжить вместе с пятью другими, покинуть пустыню и отправиться на поиски возможных выживших? Какой мир ждет нас за горизонтом? Сейчас это непостижимо.

Уотсон протягивает ко мне руку. Я помогаю ей подняться, и мы возвращаемся в купол. Надо предупредить остальных. Прежде чем сделать это, я иду к компьютеру, на экране которого все еще прокручивается самая последняя запись программы новостей. Колонка не работает, но я включаю громкость компьютера на полную мощность. Если немного склониться к динамику, сообщение можно расслышать.

Взгляд на мир 10 июля 2017 года.

Ну вот вы и у цели, члены экипажа «Ахерон II». Но если вы слушаете это сообщение, записанное задолго до начала вашей миссии, значит мир уже не тот, каким вы его знали.

Вне стен вашего купола больше нет слонов, нет черепах, нет птиц, нет рыб. И людей тоже нет. Все живые виды исчезли, истребленные способным летать смертельным вирусом. По всему миру – в Арктике, Антарктиде, в пустынях и под водой – на других изолированных базах существуют другие миссии, такие же как ваша. И сейчас они, так же как и вы, получают это сообщение.

Ваша задача – восстановить человечество. Объединитесь и выживайте.

На этот раз «до завтра» не будет. Будущее нашего вида принадлежит вам.

Примечание: в основе этой истории лежит программа HI-SEAS (Hawai’I Space Exploration Analog and Simulation) и блог француза Сиприана Версё[7], пережившего эксперимент изоляции.

К счастью для него и других членов его команды, их миссии повезло больше.

См.: http://www.larecherche.fr/rubrique/le-blog-de-cyprien-verseux.

Враги

Совсем рядом вода плещется о камни. Чуть дальше кричит какая-то хищная птица, ее крик эхом отдается на отвесных склонах ущелья. Но едва Леа поворачивает голову, как раздается звук бьющегося стекла. Мельчайшие осколки вонзаются ей в шею, волосы, рассыпаются по ее узким загорелым бедрам. Она их чувствует даже на губах.

Чтобы открыть глаза, нужно сделать огромное усилие. Окружающий мир – сплющенная железная коробка и бесформенные куски пластика. Подушки безопасности сработали. В салоне машины творится нечто невообразимое – сплошные выступы и провалы, в которые ну никак невозможно запихнуть человеческое тело. Да вот только люди уже там, внутри.

Леа с трудом поворачивает голову в сторону водителя. Болят шейные позвонки, голова, низ живота. Кажется, что ремень безопасности врезался в тело, сдавливает грудь.

Она видит, как водитель что-то ищет в кармане на дверце машины. Он слышит шум и поворачивается к ней. На носу у него огромный синяк – наверное, от удара подушкой безопасности. Засохшая струйка крови доходит до горловины джемпера. Руль почти впился ему в грудь и не дает пошевельнуться.

– Вы целы? – спрашивает он.

Девушка пытается вспомнить: она проводила фотосъемку возле ущелья, на обратном пути на захолустной дороге, где-то посредине Севенн[8], у нее сломалась машина, примерно в 19:30. Пришлось ждать целый час, пока не появилась попутная. Потом этот тип предложил подвезти ее в гостиницу, в двадцати километрах отсюда к югу. Она села, они проехали метров пятьсот, не больше. Едва успели представиться друг другу: она знает, что его зовут Марк. Два-три крутых поворота – и начался спуск. И тут вдруг раздался грохот: что-то ударило в стекло со стороны водителя, и они вылетели с асфальтовой дороги. Леа помнит их головокружительное падение: машину шарахает от дерева к дереву, как шар на электрическом бильярде, и наконец она останавливается.

Потом провал в памяти.

Девушка чувствует ноги, может пошевелить сперва ступнями, потом пальцами, но бедра ее зажаты между перекошенной приборной доской и сиденьем. Она изо всех сил пытается высвободиться, но не может: колени намертво во что-то уперлись, и ей не удается вылезти из этой ловушки.

– Вроде бы все нормально. Но я не могу вытащить отсюда ноги.

Марк кладет обе руки на руль и тщетно пытается толкнуть его от себя.

– А у меня бедро застряло. И ремень душит, а так все в порядке. Весь перед машины смят. Еще несколько сантиметров – и вы бы остались без ног, а я вообще отправился бы на тот свет и говорить с вами было бы некому.

Леа удается отстегнуть ремень безопасности.

– Вам везет, – говорит Марк, – мой, похоже, заело насмерть. Попробуйте вы.

Леа нажимает на искореженную красную защелку ремня, но безуспешно, Марк в западне. Она изо всех сил старается высвободить ноги – все тщетно. Тут она начинает осознавать: из машины ей не выбраться. Она оглядывается: со всех сторон одни деревья. Впереди, метрах в пяти, не больше, протекает обмелевшая от жары речка, над ней роятся облака насекомых. Пространство, отпущенное им с Марком, уже успело пропахнуть илом и хвоей.

– Нам в какой-то мере повезло, – говорит он. – Если бы деревья не замедлили наше падение, мы бы утонули.

– И впрямь повезло. Спасибо деревьям за то, что превратили нас в сардины в банке.

Леа всматривается в окрестности, насколько это возможно. Позади виднеется проложенная в горах дорога, она нависает над оврагом метрах в двадцати отсюда. С нее-то они и скатились по склону. Сгущаются сумерки, удушающая дневная жара понемногу спадает. От машины остался один скелет, но в его грудной клетке бьются два сердца, полные тревоги. Леа внезапно приходит мысль, что нужно позвать на помощь, в глазах вспыхивает огонек надежды. Левая рука тянется к карману шорт.

Пусто.

– Не может быть…

Она изгибается, шарит рукой у себя под ляжками, забирается во все складки железа, но все напрасно.

– Моего телефона нет. А ваш где?

– Он лежал тут, на приборной доске. Исчез.

Леа, скрючившись, наклоняется, опять шарит рукой. Нужно постараться не заплакать. Она чудом жива – и это самое главное.

– Почему вы съехали с дороги? Что произошло?

– Сам не понимаю. Я спокойно рулил, но что-то ударило в боковое стекло. То ли птица, то ли камень скатился со склона. Я испугался, от неожиданности меня вынесло на обочину, и я потерял управление. Там не было ограждения.

Он трогает нос и морщится: на кончиках пальцев кровь.

– Больно. У меня в бардачке есть бумажные платки. Если сможете открыть…

Леа пытается, потом качает головой:

– Заело. Вытрите своей бейсболкой.

Марк смотрит на карман дверцы, откуда торчит козырек, но не вытаскивает бейсболку, а вытирает руки о джемпер.

– Я очнулся четверть часа назад, – говорит он. – Часы сломались, но судя по тому, что уже темно, мы тут не меньше трех часов. Никто не видел, как мы падали, никто не знает, что мы сидим в этой яме. Иначе помощь бы давно пришла.

Леа опять изгибается, ей трудно представить себе, что придется провести всю ночь в этом аду.

– Непохоже, чтобы дорога, по которой мы ехали, была очень оживленной.

– Здесь время от времени проезжают туристы, но не останавливаются. Поблизости нет пешеходных троп, одни заросли. Несколько загородных домов в горах, вверх по течению реки.

Марк подается вперед, чтобы слегка высвободить грудь, зажатую ремнем, делает глубокий вдох и возвращается в прежнее положение.

– Я не успел спросить вас, что вы делали на этой богом забытой дороге?

Леа закрывает лицо руками. Она совершенно вымоталась за последние дни, не высыпалась, а теперь еще эта авария, – кажется, ее организм просто не выдержит.

– Я фотограф-анималист, батрачу на себя. Провела день возле ущелья.

– Вас в гостинице кто-то ждет?

Она качает головой:

– Нет. Ни в гостинице, ни дома. Я сняла номер на неделю и заплатила вперед.

Внезапно Леа осознает, что оставила все свое фотооборудование и ноутбук – стоимостью во много тысяч евро – у себя в багажнике. Эта дикая поломка настолько выбила ее из колеи, что когда она наконец увидела попутную машину, то была так счастлива, что…

Она вытряхивает из волос крошечные осколки, ищет один покрупнее и достаточно острый, чтобы перерезать ремень Марка. Но такой не попадается. Автопроизводители честно позаботились о безопасности пассажиров и использовали проклятое многослойное стекло.

Она смотрит на попутчика. Высокий, темноволосый, плотного сложения, лет эдак двадцати пяти, в джинсах и тонком хлопчатобумажном джемпере. Лицо не очень красивое, следы от юношеских угрей.

– Есть вероятность, что кто-то забеспокоится из-за вашего отсутствия? – спрашивает она.

– Нет. Я живу в небольшом шале недалеко от Менда, провожу там лето в одиночестве: охочусь, ловлю рыбу.

Только этого не хватало. Леа закрывает глаза, ей нужно подумать.

– Погудеть можете?

– Нет, клаксон сдох. Вместе с приемником.

– А фары?

Марк протягивает руку и поворачивает переключатель. Впереди, справа и сзади вспыхивает свет.

– Уже победа. Только так можно подать сигнал, что мы живы, – говорит Леа.

Она вздыхает и добавляет:

– Зря я к вам села.

– А я зря посадил вас к себе. Если бы я не остановился, то проехал бы на несколько минут раньше мимо того места, где что-то ударило в стекло. И тогда вообще бы ничего не случилось.

Они с неприязнью смотрят друг на друга. Правда, Леа не знает, куда именно ей смотреть: у Марка расходящееся косоглазие. Нос у него еще больше распух. Она отводит взгляд и нажимает на плафонную лампу, зажигается слабый свет.

– Нас быстро найдут, – говорит она. – В самом худшем случае, заметят мою брошенную машину. Она стоит неподалеку отсюда. Лесники или полицейские ведь ездят по этим дорогам, правда?

Марк не отвечает, он смотрит на воду, мерцающую в свете фар. Поворачивает переключатель, чтобы их погасить. Леа продолжает:

– Когда они увидят, что что-то не так, начнут нас искать.

Привлеченная светом, в салон через окно влетает ночная бабочка. Крылышками бьется о потолок. Марк с невозмутимым видом следит за ней взглядом, губы сжаты в одну узкую полоску. Леа раздражает его спокойствие.

– Ну скажите хоть что-нибудь, черт бы вас побрал! Типа: «Да, вы правы!», или: «Конечно же они нас найдут!», или: «Вы когда-нибудь слышали, чтобы люди умирали, зажатые в собственной машине?»

Неудачный пример, потому что она о таком слышала. Людей, умерших от голода или жажды, обглоданных дикими зверями, находили всего в нескольких метрах от проезжей дороги.

У нее впечатление, что Марк ее больше не слушает. Все его внимание сосредоточено на ночной бабочке, которая села рядом с лампой.

– Они уже чувствуют наше присутствие, – шепчет он. – Так всегда… Начинается с маленькой, невинной с виду бабочки. А заканчивается нападением хищников. Они повсюду, мы просто недостаточно их остерегаемся.

Он замолкает и внимательно разглядывает насекомое. Почти неслышный сперва звук автомобильного двигателя на дороге звучит все громче. Это первый сигнал присутствия человека, который Леа слышит после того, как очнулась. Приближается машина. Девушка, быстро протянув руку, включает задние огни и переднюю фару. Потом поворачивает голову и кричит изо всех сил:

– Помогите! Помогите!

Она высовывается из окна по пояс, стучит рукой по корпусу машины. Вдалеке над ними мелькнул красный свет задних фонарей – и все: машина исчезает, как будто ее и не было.

Леа не выдерживает, она думает о предстоящей им чудовищной ночи и тихонько плачет. Бабочка хлопает крылышками и садится на пластиковый плафон лампы. Она черно-белая, и, судя по рисунку, у нее на груди должна быть изображена мертвая голова[9]. Это символ.

Марк изо всех сил бьет себя кулаком в живот.

* * *

Теперь совсем темно, уже ночь, и Леа настояла, чтобы оставить в машине свет. Вокруг трещат ветки, кричат птицы, вдалеке прыгают какие-то животные. Когда люди засыпают, просыпается Жеводанский зверь[10]: волк и старинные легенды.

Она ничего не знает о Марке, разговорчивым его не назовешь. Он словно окуклился, отгородился от ужасной ситуации, в которой они оказались. По-настоящему он не спит – так, дремлет. Голова падает на руль, от удара он просыпается, и это повторяется несколько раз. Как ему удается сохранять спокойствие?

В темноте журчит неспешная речка, в лунном свете вырисовываются верхушки сосен, устремившихся вверх по противоположному склону. Разливается свежесть, воздух сгущается, и скоро возникнут полосы туманной дымки, которые упоминаются в жутких, леденящих душу историях. Девушка охотно закуталась бы в одеяло, прижала колени к подбородку, выпила бы чашку кофе.

Она выгибается всем телом, чтобы взглянуть, что творится сзади. Заднее ветровое стекло и эта часть машины уцелели. Багажник, похоже, не пострадал. На сиденье пусто. На полу валяются номерной знак, домкрат, пусковая рукоятка и удочка. Леа поворачивается обратно и вдруг замечает на земле огонек: маленький, светящийся, чуть синеватый прямоугольник. Она включает фары, правая зажигается. На гальке валяется телефон. Он вибрирует, экран мигает. Марк внезапно реагирует:

– Что такое?

– Там мой телефон! Это точно!

Он просовывает руку между грудью и ремнем, чтобы ослабить давление.

– Хороший знак: значит, кто-то пытается до вас дозвониться. Не знаете, кто именно?

Леа медлит, прежде чем ответить.

– Как он мог там оказаться, у самой воды?

– Отлетел от удара, это нормально.

– Нет, не нормально. Он лежал у меня в кармане шорт. Машина не переворачивалась. В худшем случае, он выпал бы на пол, внутри салона. Объясните мне, как он мог отлететь так далеко?

Марк хмурит брови:

– Почему вы говорите таким тоном? Я точно в таком же положении, как и вы. Это так, на всякий случай, если вы еще не заметили.

Леа понимает, что ведет себя очень агрессивно. Говорит слишком громко и резко.

– Извините, я нервничаю. Но согласитесь, на то есть причина.

Мобильник на земле гаснет. Девушка пытается сменить положение ног. Они словно под анестезией. Марк смотрит на тыльную сторону своей ладони. К ней прилипла лапка ночной бабочки, он отскребывает ее и выбрасывает, а потом поворачивается к Леа:

– Тот, кто вам звонил ночью, может забеспокоиться, что вы не отвечаете?

– Нет, вряд ли. Бывает, что я не отвечаю, особенно если куда-то уехала.

На этом разговор кончается. Сухо. Леа не знает, что сказать, ей не хочется говорить ни о себе, ни о чем другом. В глубине души она злится на Марка, хотя он ни при чем. Лучше она будет думать, что завтра их спасут и этот кошмар закончится. Он какое-то время следит взглядом за жирной черной мухой, усевшейся на руль. Хоботком она жадно щупает резину. От малейшего жеста насекомое замирает. Леа искоса наблюдает за Марком, видит жилку, проступившую у него на виске, видит, как его пальцы впились в бедра. Муха взлетает и сейчас станет биться о заднее стекло. Время идет, но жужжание не прекращается. Леа закрывает глаза, ей так хотелось бы вздремнуть, чтобы ночь пролетела побыстрее, но биение мушиных крыльев в воздухе мешает заснуть. Марк затыкает уши:

– Черт, пусть она заглохнет!

Леа вздрагивает. У ее соседа глаза буквально вылезли из орбит. Он вжался затылком в подголовник и глубоко дышит.

– Не выношу жужжания, простите. Когда я был маленький, отец держал шкуры освежеванных кроликов в сарае на ферме. Там всегда клубился рой жирных зеленых мух, я будто сейчас вижу, как они впиваются хоботками в каждый крошечный, случайно уцелевший кусочек мяса. Однажды отец запер меня там, ну, этого оказалось достаточно, чтобы…

Он поворачивает голову и смотрит на нее изучающим взглядом:

– Вы понимаете?

Леа кивает. Невольно она слегка отодвигается назад и вжимается в закуток между сиденьем и дверцей.

– Простите, я вас напугал.

– Нет-нет, но вы правы… Мы друг друга совсем не знаем…

Она прислушивается. Снова гул мотора. Она пытается пошевелиться и чувствует, как сдавило ноги.

– Еще машина. Помигайте фарами, а я буду кричать.

Марк подчиняется. Фары дальнего света, фары ближнего света. Дальний свет, ближний свет. Машина приближается: Леа видит там, наверху, яркий ореол, несущийся по дороге. Она молит Бога, чтобы у водителя не было включено радио, чтобы он был предельно сосредоточен, раз едет в кромешной тьме по очень опасному спуску. Как и в первый раз, она пытается кричать и хлопать в ладоши как можно громче. Ей кажется, что все на свете должны услышать и увидеть их.

– Мы здесь, в овраге! На помощь!

Ей больно, колени зажаты, но она кричит изо всех сил. Наверху желтый свет фар сменяется красным, гул затихает. Леа больше не в состоянии колотить рукой по железу. Все кончено, она сдалась.

Но гул мотора становится равномерным, машина остановилась. Леа вслушивается: гул становится громче и сопровождается шуршанием, характерным для заднего хода. Вне себя от радости она поворачивается к Марку:

– Они возвращаются! Я знала! Включайте фары!

Она снова начинает кричать, теперь ее отчаяние сменилось ликованием. Никаких сомнений: там, наверху, обороты двигателя снижаются, а тьму прорезают два желтых луча света, направленных прямо в пустоту, куда-то над их головами. Ни разу в жизни Леа так не радовалась при звуке захлопывающейся дверцы машины. Раз, потом второй. Он и Она? Их двое.

Марк тоже повернулся, но кричит от боли. Он практически ограничен в движении из-за ремня безопасности и руля, впившегося ему в грудь.

Наверху, на краю склона, возникают два силуэта. Они не двигаются – наверное, смотрят вниз. В их направлении.

– Сюда! Вниз! У нас авария!

Леа нервно жмет на включатель фар, опять поворачивается к окну. Тени по-прежнему там, не двигаются. Почему они не отвечают? Девушка пытается понять: скорее всего, звонят по телефону, вызывают помощь? А может, готовятся к спуску? Склон, конечно, крутой, но проходимый.

Внезапно фигуры исчезают где-то на дороге. Леа не понимает, в чем дело, чувствует, как подступают слезы, кричит от отчаяния.

Там, наверху, мотор стих. Потом исчезает свет фар. Тишина. Затем появляется какая-то темная масса. Она раскачивается.

Раздается грохот, еще один. Звук разлетающегося стекла. Леа кажется, что она снова переживает то, что недавно случилось с ними. Ей кажется, что у нее сейчас треснет голова. На них летит что-то громадное, двигаясь тем же самым путем – от одного сломанного дерева к другому. Они с Марком закрываются, выставив вперед руки, словно это может их спасти. Еще секунда – и железное чудовище подомнет их под себя.

И снова деревья спасают их от гибели. Ствол одного поваленного дерева нарушает траекторию падения болида, другое дерево останавливает его в трех метрах справа от них. Машина складывается гармошкой. Из радиатора вырывается струя белого дыма.

Леа медленно опускает руки. Она дрожит всем телом, и если бы не сидела, то наверняка упала бы. Она переводит взгляд на лежащую рядом с ними машину, и ее настигает новое потрясение.

Это ее машина!

* * *

С безучастным лицом, прислонившись головой к дверце, Леа рассматривает тени, их длину и направление. Должно быть, часов восемь утра, хорошее время для съемки: удачное освещение, пейзаж полон контрастов. Рассветные туманы сменились насыщенной небесной синевой. Все предвещает прекрасный летний день. Это дурное предзнаменование.

Время от времени по дороге проезжают машины. Леа злится на тех, кто в них сидит: они смеются, удаляются, даже не заметив их. Почему эти кретины не остановятся на минутку – что-нибудь выпить или перекусить, пофотографировать, как повсюду на этих мерзких французских дорогах? У Леа больше нет сил кричать. Горло просто горит, и нет ни глотка воды, чтобы промочить его. А ведь в багажнике ее машины – буквально в нескольких метрах от них – три бутылки воды.

Уже несколько часов она прокручивает в голове одни и те же вопросы. Что заставило эти две тени так поступить? Почему они поступили так подло? Марк предположил, что это местные психи, обычные психопаты, которые видели, как падала их машина, и решили не звать никого на помощь. А в довершении всего они обчистили машину Леа, прихватив все самое ценное, и смылись.

Она ни на секунду в это не верит, у нее есть своя, вполне правдоподобная гипотеза, но она держит ее при себе. А что, если кто-то сводит счеты с Марком? Если хотели убить именно его? Удар по стеклу очень похож на выстрел. Они промахнулись, но от неожиданности Марк свалился в овраг. Тогда они уничтожили следы, то есть машину Леа.

А вдруг этот тип, сидящий рядом, замешан в чем-то серьезном? Сведение счетов или что-то в таком духе. А вдруг он подобрал ее на обочине, чтобы в случае чего использовать как заложницу?

Тип, который проводит отпуск в одиночестве в шале, охотится и ловит рыбу, – нет, в эти басни она больше не верит.

Она поворачивается и смотрит на пол позади своего кресла.

– Там валяется табличка с вашим номерным знаком, – говорит она. – Кажется, я могу ее подцепить. Если ее сломать, получится острый железный край, можно попробовать перерезать ваш ремень. Тогда вы сможете освободить застрявшую ногу.

Марк провожает взглядом еще одну муху, только что влетевшую в их жизненное пространство объемом в два кубометра. Она еще крупнее предшественниц, исчезнувших с восходом солнца. Теперь их уже пять, и ведут они себя совершенно одинаково: сначала изводят своим жужжанием и только потом усаживаются на заднее стекло. Наконец Марк реагирует на слова Леа:

– Хорошая мысль.

Леа поворачивается всем телом, но ногами по-прежнему двинуть не может. Она вытягивает левую руку, и ей удается ухватиться кончиками пальцев и притянуть к себе табличку. Марк не может помочь согнуть ее, руль не дает ему пошевелиться.

– Придется вам самой, – говорит он.

Леа справляется и складывает вдвое металлический прямоугольник, он гнется, но не ломается.

– Вы что, ездили без номеров? – спрашивает она.

– Одна из заклепок отлетела, табличка могла отвалиться, вот я и снял ее вчера. Собирался заехать в мастерскую. – Улыбается. – Теперь, думаю, придется еще кое-что ремонтировать.

Он ответил убедительно, не задумываясь, но Леа все равно не верит. Она убеждена, что он лжет. Она продолжает сгибать пластину – то в одну сторону, то в другую. Ничего не выходит, она не ломается.

Тогда ей приходит другая мысль. Она достает удочку и отцепляет от нее небольшой крючок.

– Неужели вы этим ловите рыбу? Какую? Колюшку? Он, конечно, не слишком прочный, но можно попробовать…

Нажимая изо всех сил, она вкалывает стальной конец крючка в одно и то же место на ремне безопасности Марка.

– Этим можно развлекаться бесконечно, – замечает Марк.

– Ну, чего-чего, а свободного времени у нас навалом.

Проходят минуты. У Леа начинают болеть пальцы, тогда эстафету подхватывает Марк. Крючок выгибается, тупится, иногда впивается ему в кожу. Леа хочет сменить его, но Марк не дает.

– Лучше я сам, так я не думаю про мух. Во всяком случае, пока я занят, их для меня не существует…

Он углубляется в свое занятие. Леа примостилась в своем углу и пытается вздремнуть, чтобы не думать о том, что скоро умрет от жажды. Но не получается.

Спустя некоторое время, возможно час или два, откуда-то издалека доносится гул. На сей раз – не с дороги, а с неба. Леа высовывается из окна и смотрит вверх. Среди крон деревьев то и дело мелькает точка и движется в их сторону. Наверняка это полицейский вертолет. Он летит довольно низко, на средней скорости. Должен пролететь прямо над их машиной. Леа включает фары, но они не зажигаются.

– Черт возьми! Они же работали! Что случилось?

– Похоже, аккумулятор сел.

Она больше его не слушает и продолжает кричать, задрав голову к небу, даже если это и бесполезно. Марк прекращает свое занятие и, не двигаясь, слушает, как лопасти пропеллера рассекают тяжелый воздух. Неожиданно он меняет направление и направляется к солнцу. Новый удар для Леа. На этот раз она готова взорваться. Она с неприязнью смотрит на Марка:

– Аккумулятор не мог сесть! Когда ночью я включала фары, они прекрасно горели.

– И все-таки за это время он мог полностью разрядиться. Лампочка в салоне кажется крохотной, но даже она потребляет энергию. И как вы можете быть уверены, что какой-нибудь там электрический контакт не выкачал весь оставшийся заряд?

Леа хочется влепить ему пощечину. Этот тип уж очень спокоен, ему нельзя верить.

– Черт подери, почему вы не кричали вместе со мной?

– Для чего? Они все равно не могут нас услышать.

– На вашем месте любой бы кричал. Это инстинкт самосохранения.

– Значит, у меня его нет. Эти вертушки регулярно облетают окрестности. Они, главным образом, выслеживают браконьеров, но не здесь, а намного выше, в горах.

Один глаз у него вращается в глазной впадине, как шарик от пинг-понга. Вторым он уставился на Леа.

– Да и вообще, с какой стати они будут нас искать, если никто не в курсе, что мы пропали? – добавляет он.

Леа понимает, что сейчас он прощупывает почву и следит за ее реакцией. И хотя он скован в движениях, все равно может преспокойно уложить ее на месте ударом кулака или просто придушить. Она весит пятьдесят килограммов, он, по-видимому, вдвое больше. Она бессознательно одергивает на себе майку, заметив, что грудь слишком выпирает. Тут же жалеет об этом и делает вид, что согласна с ним:

– Да, вы правы, наверное, браконьеры…

Она отворачивается и закрывает глаза. Главное, сохранять спокойствие. Не пробуждать в нем инстинкты и страхи – всего того, что превращает мужчину в зверя.

Но внутри у нее все кипит, она уверена, что с ним что-то нечисто.

Она уверена, что жандармы ищут его.

Он не хочет, чтобы его нашли, и сделает все, чтобы им не попасться.

* * *

Леа страшно. Она пытается вспомнить, как они встретились с Марком. Бесконечное ожидание, безрезультатные звонки во все мастерские в округе. Конечно, было уже поздно, здесь не так часто случаются дорожные происшествия. Останавливается старая колымага. Из нее выходит парень с внушающей доверие улыбкой. Ничего странного или подозрительного в его поведении. Обычный парень, который едет в какую-то тмутаракань и готов выручить хорошенькую девушку. Леа села к нему, поскольку у нее не возникло ни малейшего опасения. А кто бы на ее месте предпочел рискнуть и провести ночь на дороге, закрывшись в своей тачке, в глуши Жеводана?

Теперь она больше не решается смотреть на Марка, боится, что он прочтет ее мысли. Если ему удастся освободиться, что тогда будет? Он бросит ее здесь? Убьет, потому что она сможет его опознать? А может быть, решит сперва получить удовольствие? Воспользуется случаем?

Она не знает, что и думать, мысли путаются. А что, если она все это просто нафантазировала? Вдруг этот вертолет и вправду выслеживал браконьеров, а Марк всего-навсего жалкий тип, который намерен два месяца дохнуть от скуки в шале на природе? С такой физиономией он вряд ли имеет успех у девушек. Тогда остается рыбалка, охота, одиночество: в конце концов, все логично.

Ей хочется притвориться, что она спит, но не получается из-за мух: они жужжат и высасывают из нее кровь и пот. Она не может удержаться и отгоняет их резкими однообразными движениями, как автомат. От жажды у нее распухло горло, и ей уже не на шутку хочется писать. Вот уже два или три часа в машине стоит невыносимая жара. Солнце в зените, и листва не защищает крышу и заднее стекло от палящих лучей. Ко всему прочему, еще сильнее пахнет стоячей водой, гнилью.

Проходят часы, в ее состоянии это как удары под дых. Марк обливается потом, но рукава джемпера все равно не засучил. А все из-за мух. Он убивает их, как только может, ругаясь, даже причиняя себе боль: он так сильно зажат, что иногда резко обо что-то ударяется. Она смогла убить только трех мух и развлекается, нанизывая их на рыболовный крючок, оказавшийся бесполезным.

В самый разгар дня Леа чувствует, что теряет сознание. Ей кажется, что она только что сомкнула веки, но, когда она открывает глаза, солнце уже скрылось и ее окружают благотворные тени. Мухи влетают и вылетают из машины, словно в каком-то бесконечном танце, их наглая свобода просто сводит с ума. Девушка собирает пальцами капельки пота, выступившие вокруг рта, а потом облизывает их. Она принюхивается, но не ощущает никакого запаха: наверное, у нее притупилось обоняние.

Она поворачивает голову к Марку. Лоб у него мокрый, он крепко спит, положив голову щекой на руль. Дышит медленно, ровно, нос у него теперь приобрел фиолетовый оттенок. Ремень безопасности надорван по ширине примерно на треть. Левый рукав джемпера слегка задрался, и видны длинные шрамы. Леа хмурит брови: никаких сомнений относительно их происхождения, попытка самоубийства.

Девушка видит козырек бейсболки, торчащий из кармана на двери. С самого начала Марк явно не хотел прикасаться к ней, даже чтобы отгонять мух или закрыть от них голову. Очень странно. Леа бесшумно наклоняется влево, напрягая до предела ноги. Они затекли и стали как ватные, мышцы вот-вот сведет судорогой. Очень осторожно она вытягивает руку, просунув ее в зазор между креслом и ногами Марка, и нащупывает кончик козырька. Морщась от боли, сжимает пальцы и тянет козырек вверх. В этот момент что-то, завернутое в бейсболку, падает на пол. Бах! Леа не успевает заметить, что именно. Она замирает, а Марк шевелится. Она быстро кладет бейсболку назад в карман и принимает прежнее положение: затылок прижат к подголовнику, глаза закрыты, рот приоткрыт.

Он проснулся. Она знает, что он пристально смотрит на нее. Скрипит сиденье. Теперь она чувствует его обжигающее дыхание на своей щеке. Ей хочется сглотнуть слюну, горло у нее сухое, как наждак. Он ее трогает. Волосы, шею, плечо. Леа терпит из последних сил. Чтобы ее задушить, ему достаточно сжать пальцы. Капля пота стекает по ее бровям, щекотно. И потом мухи, эти проклятые клетчатые сине-зеленые мухи. Неуловимые.

Леа сейчас не выдержит, она это чувствует. Начнет орать и лупить кулаками этого типа. Она сжимает зубы, и именно в ту секунду, когда она уже готова броситься на него, прямо за ними громко трещит ветка.

Она резко открывает глаза. Марк убрал руку, он смотрит не на нее, а куда-то назад. Леа поворачивает голову.

Из-за деревьев выходит мальчишка.

* * *

Ему лет десять, не больше. На нем красивые фирменные шорты-бермуды, бейсболка с логотипом «Доджерса»[11], фляга на поясе, а на футболке нарисованы бейсбольные перчатка и бита. Загорелый, светловолосый. Он стоит неподвижно в четырех метрах от машины со стороны пассажирского сиденья и, видимо, не может решиться ни убежать, ни остаться. Глаза полны страха.

Леа вне себя от радости. У нее даже выступили слезы. Она осторожно, чтобы не спугнуть его, высовывает из окна руку:

– Подойди сюда.

Тот мотает головой, сжав губы. Леа думает, что у нее, наверное, жуткий вид, а Марк, с его рожей как у бабочки бражник мертвая голова, выглядит еще в сто раз хуже. Мухи, кровь, разбитые вдрызг машины… Мальчишка еле жив от страха, и это понятно.

– Хорошо, стой, где стоишь, если тебе так хочется. Только не бойся. Твои родители где-то поблизости?

Он робко кивает.

– Где? У реки?

Он мотает головой и указывает куда-то наверх.

– А, значит, вы живете недалеко отсюда?

Ребенок чуть наклоняется вперед и видит Марка, который машет ему рукой:

– Подойди сюда, малыш. Ты ведь хочешь помочь нам выбраться? Мы попали в аварию, свалились сюда. Если ты нас не спасешь, мы скоро умрем от жажды.

Мальчишка колеблется, потом отстегивает от пояса кожаную фляжку. Делает шаг вперед, но остается на приличном расстоянии, шмыгает носом, морщится и снова отступает назад.

– Нет, не уходи! – кричит Леа. – Не уходи!

Он переминается с ноги на ногу, потом швыряет фляжку в окно. Леа ловит на лету. Не раздумывая, подносит губы к красному пластиковому горлышку и жадно всасывает жидкость. Апельсиновый сок. Девушка пьет большими глотками, почти задыхаясь. Марк вырывает фляжку у нее из рук в тот момент, когда она уже начинает получать удовольствие и когда ей наконец кажется, что она сможет утолить жажду.

– Дай мне.

Он тоже пьет, захлебываясь, изо всех сил сжимая руками кожаный сосуд, чтобы увеличить напор струи. Осушает фляжку до дна. Леа до смерти зла на него, но сейчас нельзя спугнуть мальчика. Она пытается улыбнуться:

– Нет слов, чтобы поблагодарить тебя за сок. Как тебя зовут?

– Я не знаю, можно ли вам сказать.

Ну все, главное, он заговорил. Леа понимает, что это победа, что завязался диалог и через час или два от силы она будет спасена.

– Если не хочешь говорить, не говори. Послушай, а можно попросить тебя об одном маленьком одолжении?..

– Почему здесь так плохо пахнет? – спрашивает он.

Леа высовывает руку из окна и указывает на берег реки:

– Это от реки, вон оттуда. Она почти не движется, поэтому такой неприятный запах. Посмотри, там на камнях лежит мой мобильник, у самой воды. Я бы очень хотела, чтобы ты поискал его и принес мне, если найдешь. Можешь сделать это для меня?

Он смотрит на берег. Потом, низко опустив голову, осторожно идет в ту сторону. Леа счастлива. Марк смотрит на нее и выдавливает из себя улыбку:

– Неплохо.

Ребенок идет по гальке. Он поворачивается к машине и пожимает плечами:

– Ничего нет!

– Есть, есть, чуть левее!

Он ходит взад и вперед, потом наконец нагибается. А когда выпрямляется, в руках у него волшебный предмет. Он подходит ближе, все еще оставаясь вне досягаемости.

– Вы сейчас вызовете полицию, да?

А ты как думаешь, придурок? Леа теряет терпение, если бы она могла, то схватила бы его за шкирку и трясла бы изо всех сил, чтобы он отдал ей этот проклятый телефон.

– Да. Они приедут и помогут нам отсюда выбраться.

Мальчуган корчит гримасу:

– Вы не можете вызвать полицию. Мой брат сделал это не нарочно.

Страшный удар. Просто обухом по голове. Леа поворачивается к Марку, тот не менее удивлен.

– Что он сделал не нарочно? – спрашивает он.

Мальчишка не спускает глаз с мобильника. Он вот-вот заплачет.

– Нам не разрешают брать папин дробовик, а они с мамой уехали в Менд. А мы пришли сюда. Здесь много зверьков, они перебегают дорогу, когда солнце садится. Ив хотел пострелять их… Мы засели в кустах там, на горе… Взяли айподы и наушники, я слушал Джастина Бибера[12], а он «Айрон Мейден»[13]. Он их очень любит, а мама и папа терпеть не могут. Иногда Ив бывает очень злым из-за этой сумасшедшей музыки… Мы не слышали, как подъехала машина. А из-за деревьев не видно.

Его голос вдруг начинает странно вибрировать у Леа в ушах, ей кажется, что она сейчас грохнется в обморок. Небо, деревья – все кружится, ее тошнит. Она не знает, сколько это продолжается. Тридцать секунд или сорок? Когда мысли становятся отчетливее, она понимает, что пропустила часть рассказа, но прекрасно угадала развитие сюжета. Старший брат случайно выстрелил и попал в машину Марка. Он испугался, когда она исчезла с дороги, но не стал звать на помощь. Когда они с младшим братом возвращались домой, он, наверное, заметил машину Леа на обочине и сопоставил факты. Братья вернулись сюда ночью. Старший хотел, чтобы младший тоже во всем участвовал, наверняка для того, чтобы тоже почувствовал себя виноватым и никому не проболтался. Старший доводит свою безумную затею до конца и сталкивает с шоссе машину Леа, надеясь, что тел вообще никто не найдет, а если и найдут, то очень нескоро.

Леа идет ва-банк. Если мальчишка убежит, они пропали.

– Дай мне телефон. Мы ни за что не скажем, что это из-за твоего брата. Мы скажем, что просто случилось дорожное происшествие и наши машины свалились в овраг. Только и всего.

Он качает головой:

– Вы врете, вы все расскажете.

– Мы не врем.

– Нет, врете!

Теперь он плачет. Его плечики дрожат, грудь сотрясается. Он сжимает в руке мобильник, а потом с размаху кидает его в воду. Леа орет. Неизвестный мальчишка злобно смотрит на нее:

– Надеюсь, вы теперь быстро умрете. И вас съедят мухи.

Он поворачивается и исчезает так же внезапно, как появился, не обращая внимания на отчаянные крики Леа.

* * *

Ночь. Всего-навсего вторая. Леа кажется, что она замурована здесь уже целую вечность. Сахар в соке явно пошел на пользу ее организму, но усилил жажду и продлил мучения. Она знает, что еще один день ей уже не продержаться. Завтра, когда станет нестерпимо жарко, она закроет глаза – навсегда.

Ремень безопасности не разорвать. Чем дальше, тем меньше у нее сил. Марк прибегает к последнему средству, чтобы не дать мухам садиться на него и пить кровь. Он нанизал десяток на леску – соорудил что-то вроде погребального ожерелья. Что-то шепчет, склонившись над ним, но Леа не разобрать, что именно.

Она смотрит на тени деревьев. Луна большая и рыжеватая.

– Вам ведь наплевать, что мы можем отсюда никогда не выбраться? Правда?

Она выдерживает паузу, потом продолжает:

– Для вас жить или умереть – это одно и то же…

Молчание. Леа только слышит хруст стекла у него под ногами, скрип кожзаменителя сиденья, когда Марк слегка шевелится.

– Ваши длинные рукава… чтобы скрыть шрамы. Вы пытались покончить с собой, но неудачно. И теперь вы думаете, что представился такой случай. Вам нечего терять…

Марк разглядывает свое мерзкое мушиное ожерелье:

– Не говорите о том, чего не знаете.

– Вы не хотите, чтобы нас нашли, потому что жаждете остаться здесь навечно. Все очень просто. И хотите утащить меня за собой. Ведь вдвоем намного веселее.

– Прекратите, я сказал!

Она устала, она в полном изнеможении, но находит в себе силы продолжать:

– Знаете что? Я думаю, вы преступник в бегах. Совершили ограбление, ну, или что-то в этом духе, а ваши сообщники решили с вами расквитаться.

Марк усмехается:

– У вас богатое воображение.

Она догадывается, что он смотрит на нее в темноте. Она вспоминает, как он гладил ее, когда думал, что она спит. Может быть, даже нежно. Или это был инстинкт самца, только и всего.

– Некоторые считают, что им достаточно перекинуться с человеком парой слов, чтобы тут же определить, кто перед ними, – говорит Марк. – Особенно если человек выглядит не так, как другие.

Пауза. Он глубоко дышит.

– Самое ужасное – это насмешки девчонок в школе… Таких, как вы. Вам сколько? Двадцать шесть, двадцать семь?

– Двадцать три.

– Вы к тому же наивная. Быть наивной в наши дни опасно… Вы сели в машину к незнакомому мужчине. В этой машине могло произойти все что угодно.

– Да уж не страшнее того, что происходит сейчас.

Где-то рядом вдруг раздается треск. Очень отчетливый звук, как будто дерево сломалось под тяжестью чего-то тяжелого.

– Вы слышали? – спрашивает Леа.

– Слышал, да. Тише…

Леа инстинктивно отодвигается от окна. Звук больше не доносится, и это, пожалуй, хуже всего: ведь если это было какое-то животное, оно бы продолжало двигаться. Кто же затаился во мраке рядом с ними?

Леа думает, что это вернулся мальчишка: наверное, почувствовал угрызения совести и решил помочь. Она напряженно всматривается во тьму. Но справа все неподвижно. Сгустки темноты всплывают между застывшими, почти неразличимыми стволами деревьев. Мухи с монотонным жужжанием бьются о заднее стекло. Эти проклятые твари вообще не спят.

Вдруг раздается чудовищный хруст костей. Леа с криком поворачивается влево и успевает разглядеть конец бейсбольной биты, тотчас же исчезнувшей в темноте. Нос Марка полностью вдавлен в лицо. Повсюду кровь. Он тяжело бухается лбом на руль.

И всё.

Девушка начинает рыдать. Она снова всматривается в темноту, отодвигается как можно дальше от окна, к середине салона. На нее могут напасть откуда угодно. Спереди, сбоку…

– Я знаю: вы старший брат, – наугад начинает она. – Вы еще можете все исправить. Это просто несчастный случай. Обычная авария.

Доносится какой-то шорох. Внезапно раздается молодой голос – парню, должно быть, нет и восемнадцати:

– Вы должны были сдохнуть, когда машина свалилась в овраг. Но вы не пожелали. А я не хочу сдохнуть в тюрьме, если вы выкарабкаетесь отсюда. Мой отец этого не выдержит. Я тоже.

Слышатся рыдания, потом постепенно стихают. Тишина. Шаги. Леа затаила дыхание. Внезапно появляется бита и ударяется обо что-то твердое, совсем рядом с ее лицом. Ворчание:

– Черт возьми, вас не провести!

Бита с шумом возникает снова, Леа нагибается как можно ниже, в ногах нестерпимая боль. Она в ловушке. Теперь тень возникает на уровне окна, наклоняется. Леа успевает заметить круглое пухлое лицо и два глаза, увеличенные стеклами очков. Парень пытается ударить, но Леа слишком далеко, стойка двери заслоняет ее и мешает нанести удар. Парень залезает на сломанный капот, становится на колени, поднимает биту, словно собираясь ударить по мячу. Он находится прямо перед Леа, она внезапно отводит руку назад и изо всех сил ударяет его стальной пусковой рукояткой.

Одного раза достаточно. Парень тут же падает, раскинув руки, как медведь, которого убили, выстрелив прямо в голову.

* * *

Марк мертв.

Его глаза и рот открыты. Кровь на лице запеклась. Леа машет руками во все стороны, яростно отгоняя мух, уже проявляющих интерес к трупу, и кричит, но совершенно напрасно.

Она ждет первых лучей солнца, чтобы нагнуться к холодному телу и попытаться найти предмет, выпавший из бейсболки. Ее бьет дрожь, в ужасе ей кажется, что Марк вот-вот начнет шевелиться. Она протягивает руку, шарит вслепую по полу между кусками пластика и железа. Ей приходится касаться трупа, чтобы расширить зону поиска. Возле педалей ее пальцы вдруг нащупывают прямоугольный предмет, она тянет его к себе.

Мобильный телефон.

Леа не дышит, когда нажимает пальцем на кнопку включения. Он загорается, экран оживает. Девушка откидывается на сиденье, сердце колотится со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту. Она уже предчувствует самое страшное: здесь нет сети, – и нервно смеется: до чего обидно умереть с работающим телефоном в руке! Нет-нет, все получится, она знает. А пока ее взгляд обращается к парню на капоте. Он только что пошевелился, значит не умер, это точно, но для нее он больше не опасен.

– Быстрее, быстрее!

Проступают иконки, батарея почти полная, появляются штрихи, указывающие, что мобильник поймал сеть.

Подумать только, у Марка был телефон!.. Он мог вызволить их отсюда в любую минуту. Она в ярости, он хотел утащить ее за собой в пропасть.

Леа судорожно нажимает на кнопки: 1, 7; боится вздохнуть. Наконец раздается голос:

– Полиция…

Конец кошмара.

* * *

Наверху хлопают дверцы. Приехали полицейские и пожарные. Леа шепчет, хотя ей кажется, что кричит:

– Я здесь, я здесь…

Она плачет от счастья, не спуская глаз с телефона, спасшего ей жизнь.

Очень скоро к машине подходят шестеро мужчин. Парня кладут на носилки, он в полубессознательном состоянии, стонет. Человек в форме наклоняется к окну:

– Вы в порядке, мадам? Вы со мной говорили по телефону. Мы вас очень скоро вытащим.

– Воды…

Он протягивает ей бутылку, она пьет до изнеможения, пока спасатели оценивают ситуацию. У одного пожарного пневматический домкрат, у другого дисковая пила и ящик с инструментами. Они сейчас приступят к делу, Леа надевает противошумовые наушники и защитные очки, накрывается одеялом. Инструменты терзают сталь, во все стороны летят искры. Кто-то открывает багажник машины.

Операция по спасению длится полчаса.

Леа свободна. Ей помогают выйти, она не может стоять. Она видит суровые лица жандармов, они смотрят внутрь багажника.

Двое подводят ее туда.

В багажнике лужа крови.

И разбухший труп связанной девушки с кляпом во рту.

Сцилла и Харибда

Это не реальность…

Это не ре…

Это…

* * *

Я люблю смотреть на море, растворяясь в едва заметном колыхании волн и представляя себе, что там, за горизонтом, расстилается ежедневно обновляемая красота нашего мира. Нет ничего более подлинного и честного, чем это смешение воды, воздуха и огня. Природа нам не лжет. Никогда.

Меня зовут Джон Доу[14], и у меня две жизни.

Одну жизнь я веду на острове Сцилла с моей женой Пенелопой, в прекрасном архитектурном творении – встроенной в склон скалы вилле, с панорамным эркером и четырьмя ванными комнатами. Я не устаю наслаждаться вкусом водяных брызг по утрам, прогулками по галечному пляжу, роскошными закатами и свежей рыбой, которую мы жарим на гриле, ступая босыми ногами по теплым доскам нашей террасы, изготовленным из экзотического дерева.

На сегодняшний день наш реальный мир, где сейчас текут мои счастливые дни, и есть предел моих мечтаний. В свои шестьдесят лет я часто думаю о том, что мне невероятно повезло с этим существованием и что все, чем мы, Пенелопа и я, обладаем, стало возможным только благодаря иной жизни, той, которая начинается всякий раз после звонка серого телефона с крупными кнопками, висящего на стене в нашей гостиной. Звонят по этой линии только они. Они – это люди из УВ, Управления вымысла. Мои щедрые работодатели. И вот уже тридцать лет мои палачи.

В середине февраля этот чертов аппарат разбудил нас с Пенелопой в пять утра. Я зажег маленькую лампу на прикроватном столике и увидел, как наполняются слезами глаза жены: мы провели вместе всего шесть месяцев после моей последней отлучки, во время которой я никак не давал о себе знать. Оттуда, куда я еду, невозможно связываться с семьей. Я как будто уже не существую, и, если вдуматься, так оно и есть.

В тот момент, когда я встаю, Пенелопа хватает меня за руку:

– Не уезжай.

Я чувствую в ее голосе извечную тоску, вызванную страхом, что я не вернусь или найду прибежище в других объятиях. Оливье Сакс[15] поженил нас, мою другую жену, Элен, и меня, семнадцать лет назад, и с этим ничего нельзя было поделать.

– Мы уже все обсудили, дорогая, и ты согласилась. Это последний раз. С тем, что мне принесет этот контракт, мы никогда не будем ни от кого зависеть. Ни мы, ни наши дети, ни наши внуки. Никому из них не придется ишачить на УВ. Мы будем беззаботно стареть на Острове до конца наших дней.

Проклятый серый телефон продолжал звонить. Может, мне давно надо было сорвать его со стены и сообщить в УВ, что я досрочно ухожу в отставку? Я знаю, что они не перестанут трезвонить. За долгие годы они неплохо меня изучили и знают, что могут рассчитывать на меня, верного солдатика этого пьянчуги Сакса. Я уверен, выпивка рано или поздно прикончит его. Но очень надеюсь, что это случится не во время моей последней работы.

Телефон висит справа от книжных полок. С тех пор как я занялся этим ремеслом, я не могу прочесть ни одной книги. Я слишком сильно сопереживаю персонажам, знаю, через что они проходят, что́ создатели заставляют их испытывать. На моих стеллажах выстроились красивые цветные переплеты, редкие издания, истории, когда-то заставлявшие меня грезить, но, когда я достаю наугад книгу и начинаю ее листать, передо мной лишь девственно чистые страницы. Я просто сохраняю иллюзию, что еще могу читать…

В конце концов я снимаю трубку и говорю оператору, что к концу дня буду на месте. Раз на раз не приходится, и я не знаю, сколько времени буду отсутствовать. От четырех до двенадцати месяцев – все во власти Сакса. Моя жизнь целиком зависит от перепадов настроения этого человека – вот с чем Пенелопе труднее всего смириться. Обычно люди вроде меня не женятся, не заводят детей и живут отшельниками, подписывая контракты один за другим, очень часто разрушающие их мозг. Многие из них приходят в УВ, влекомые жаждой наживы и уникальной возможностью пожить другой жизнью. Но мало кто уходит оттуда невредимым.

Я торопливо одеваюсь. Бежевые брюки, водолазка, пиджак. Никакого багажа, никаких личных вещей, памятных фотографий. Запрещено. Вместе с Пенелопой мы сейчас сходим к детям, сообщим новость, и это, конечно же, самый тяжелый для меня момент. Перед отъездом я вкладываю обручальное кольцо в ладонь жены и с силой сжимаю ее хрупкие пальчики:

– Наша жизнь тоже книга, и чудесная, и трагичная. Некоторые главы грустные, другие счастливые, но если ты не перевернешь страницу…

– …то никогда не узнаешь, какое окончание истории тебя ждет. Нужно двигаться вперед, я знаю. Возвращайся скорее, Джон. Закрой другую книгу твоей жизни, причем навсегда, а потом пошли подальше Сакса, чтобы мы могли наконец вместе закончить нашу книгу.

С этим напутствием я ее покидаю.

Я знаю, что Пенелопа будет ждать моего возвращения.

* * *

Я никогда и не знал ни сколько человек работает в Управлении вымысла, ни как оно в действительности функционирует. Как долго оно существует? Или оно старо, как само человечество? Как существовало лет пятьсот назад? Кто его создал? Зато я уверен, что на сегодняшний день его система безопасности и иерархическая структура являются самыми жесткими из всех, мне известных.

Снаружи УВ похоже на гигантский аэропорт с отдельным терминалом для каждого подразделения: «Грезы», «Духовность», «Память»… Я отправляюсь в терминал «Воображаемое», туда, где находится сектор «Отправления и возвращения». Это самое внушительное здание в форме крыла дельтаплана. Пройдя бесконечные досмотры и контроли, преодолев бесчисленные двери и пообщавшись с кучей служащих, каждый из которых отсылал меня к следующему, я оказываюсь у входа в департамент художественного вымысла, а затем в «Триллерах/Детективах». Попадаю в большую комнату, «зал регистрации взрослых», где десятки людей сидят в комфортабельных креслах, ожидая своей очереди с пронумерованными талончиками в руках и не сводя глаз с огромного экрана, весь день транслирующего рекламу. Слева от меня большое окно, выходящее в коридор, по которому передвигаются те, кого называют «возвращенцами». Нередко там мелькают санитары с носилками и врачи. Я уже видел, как кто-то возвращается ногами вперед. Ходят слухи, что где-то в терминале есть собственный морг.

Получив свой талончик с номером 58, я ищу взглядом Элен, но не нахожу. Наверняка она уже отправилась в Харибду. Я усаживаюсь рядом с упитанным парнем лет тридцати, нос у него непропорционально велик по сравнению с другими частями лица и маленькими поросячьими глазками. Он нервно теребит пальцами свой талончик, наверное убеждая себя, что, пока он ничего не подписал, еще остается возможность развернуться и уйти. Но все же нельзя забывать, что стоит вам один раз отказаться, как вас вычеркнут из реестра и навсегда отстранят от сотрудничества с УВ, самым крупным работодателем Сциллы. Парень искоса на меня поглядывает. В помещении таких, как я, всего двое или трое – тех, кому перевалило за пятьдесят. Его куртка лежит на коленях, и два больших пятна от пота постепенно проступают на рубашке в районе подмышек.

– Я Томми. Ты вроде старый и не похож на законченного психа, чтобы сунуться в этот департамент. Мужиков твоего возраста скорее встретишь в «Историческом романе» или в «Комедии», там в сто раз меньше риска. Значит, ты вроде серийщик?

– Я здесь уже в двадцатый раз.

Маленькие черные шарики на его лице так и вспыхнули.

– Серийщик… Во мечта, надежная работенка. В двадцатый, говоришь? Господи, да ты наверняка миллионер. И книги небось толстенные?

– Нет, в среднем по триста страниц, но меня устраивает. Мой автор никуда не спешит, пишет по две-три страницы в день. Остальное время гуляет или пьет. Ну, я так думаю.

Я протянул ему руку и представился:

– Здесь я Джон Доу, а там – Улисс Корню, майор полиции с набережной Орфевр, тридцать шесть[16], в Париже. Главный персонаж писателя по имени Оливье Сакс. Он очень известен в Надводном. Вроде как звезда среди авторов детективов. А ты? Это твое первое путешествие?

– Ну да. УВ связалось со мной и предложило маленькую характерную роль в книжке одного типа, он спец в жанре хоррора. Им нужен был толстый уродливый коротышка лет тридцати, и вот он я…

Я сразу понял, что он создан для этого ремесла и после первого задания попросит себе следующее. Работы хватает. Такие физические данные, как у него, очень востребованы писателями.

– …Плюс в том, что этот романист уже определил мою роль, – продолжал он, – и психологически мне вроде ничего особенно не грозит. Хуже другое: действие книжки происходит в одна тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда убили президента или что-то в этом роде, а времена тогда были совсем замшелые. Никаких тебе компов, телики черно-белые, я уж не говорю об их стрижках. Полный lose[17].

Ему повезло, что попался писатель, который хоть по минимуму прорабатывает заранее план и линии персонажей. УВ может вызвать парня именно в тот момент, когда он нужен, и проинформировать об ожидаемых рисках. С моим Саксом мне такая привилегия и не снилась. Этот алкаш никогда не утруждался никакой подготовкой. Только смутное представление о сюжете, и когда он чувствует себя готовым, то принимается писать. Другими словами, я никогда не знал, что со мной случится, и вот это, честно говоря…

И еще два маленьких уточнения по поводу того, что говорил мой сосед. Первое: если УВ заранее знает, что Инжениум[18] (так нас именуют) должен умереть, оно присылает тех, кто приговорен пожизненно. Наше островное государство одобряет подобную практику, видя в ней лишь явные выгоды: это приносит деньги, с одной стороны, и освобождает место в тюрьмах – с другой. И второе уточнение, немаловажное: даже те писатели, которые набрасывают план, могут изменить его в процессе написания книги. К несчастью, если вы уже внутри, то обратного хода нет. Вы должны быть готовы к любой неожиданности.

Мой сосед отвернулся, разглядывая вновь прибывшего, которого я уже где-то видел. Через несколько секунд у меня в голове щелкнуло: да это же Тирион Ланнистер, карлик из «Игры престолов»! Длинные спутанные волосы, тусклое лицо. Настоящее дитя подземелий. Ему сейчас где-то под семьдесят. Я уже много лет не встречал коротышку на Острове. Говорят, после смерти Джорджа Мартина[19] он бродит в депрессии и одиночестве по своему огромному замку. А с такой нетипичной внешностью, как у него, нет никакой возможности заполучить роль в другом романе. Ланнистер принадлежит единственному человеку, и этим человеком был Мартин. Позволяет ли его присутствие здесь предположить, что новый автор взялся за продолжение саги?

Томми снова вяло растекся по креслу:

– Ты, как и Ланнистер, стареешь, и твой Оливье Сакс, соответственно, тоже. Ты не боишься, что в один прекрасный день он тебя…

Он проводит большим пальцем по горлу, от этого жеста у меня мороз пробегает по коже. Это не секрет: очень часто серийщики в конце концов погибают или же уходят в отставку, если имеют дело с милосердными авторами. Я никогда не мог смириться с мыслью, что умру в книге, в глубинах Харибды, так далеко от дома.

– Поэтому я и решил завязать после этой книги. От романа к роману состояние здоровья Оливье Сакса ухудшается. Да и книги его уже не так хороши, бывает я и сам в них скучаю.

– А что будет, если ты все бросишь? Ну, с Саксом, я хочу сказать.

– Возможно, к нему больше не вернется вдохновение, и он не сможет продолжить историю моих приключений. УВ, конечно, постарается отрыть нового Инжениума, похожего на меня, но ничего не получится. Мы слишком хорошо знаем друг друга, Сакс и я… Тогда, возможно, он, как и я, уйдет в отставку или же примется за другую серию книг.

– Если ему понадобится парень вроде меня, я готов…

После двух часов ожидания меня выкликают. Несколько человек сгрудились у окна, выходящего в коридор. Санитары ведут какого-то типа в синей пижаме, с пеной на губах. Еще один вернулся с задания, сорвавшись с катушек.

Приходит время подписывать бумаги: различные документы, снимающие с УВ любую ответственность, мой новый контракт с фиксированной суммой выплаты и премией, варьирующей в зависимости от времени, проведенного на той стороне, а также прочие пункты, которые я даже не перечитываю. Поскольку я предупреждаю, что это будет мой последний раз, они дают мне подписать еще кучу бумаг, то и дело переспрашивая, уверен ли я, что желаю покинуть Управление после этого задания. Уверен на все сто и даже больше.

Потом я направляюсь в зал, где проводится checklist[20], там меня ждет Мессин, высокий, чуть сутулый рыжеволосый тип с лицом таким белым, будто оно выточено из кости, вымоченной в жавелевой воде. Это мой персональный медбрат, мы с ним особо не разговариваем, но он уже был здесь тридцать лет назад, когда я отправлялся на первое задание, и мы друг другу симпатизируем.

Я устраиваюсь в капсуле производства «Харибда©», еще одного из крупнейших работодателей Сциллы. Это для обеззараживания или стерилизации, что-то вроде. Стеклянные створки опускаются. Я впадаю в беспамятство, а когда газообразные продукты рассеиваются и я открываю глаза, то чувствую ужасную слабость. Мессин произносит обычную речь, объясняя, что все нормально, таково действие препаратов. Помогает мне вылезти. Как ни странно, я едва держусь на ногах: полное ощущение, что мышцы не работали целую вечность. Замечаю, что моя кожа пахнет мятой – из-за газов. Меня подвергают разным медицинским тестам, меряют давление, берут несколько проб крови, заставляют проделать несколько упражнений, прежде чем приступить к главному: сгибания, растяжки, получасовой бег на тренажере. Мессин заносит наблюдения в планшет.

– Хорошо провели время после предыдущего раза? Как ваша жена?

– Отлично. Это мое последнее задание.

Его лицо сморщивается, и потом я читаю в его глазах сожаление.

– Мне вас будет не хватать.

– Мне вас тоже, Мессин.

Мы выходим оттуда, и Мессин направляет меня в коридор номер 42. Справа от меня парень в оранжевой робе и наручниках – уголовник – орет и отбивается так, что четверо мужчин его еле удерживают. Он, конечно же, не знает, что его отправляют на убой, отдав во власть писателю, который не испытывает к нему ни малейшей жалости. У парня большая татуировка в форме паутины прямо посередине лица. Возможно, его только предупредили, что он должен умереть, не пояснив – как и когда. Представляю, какое его ждет потрясение, когда он приземлится в глубинах Харибды.

Оставшись один в тесном боксе, я раздеваюсь и устраиваюсь в капсуле – копии той, которая для обеззараживания. Я укладываюсь, мне, к счастью, комфортно, учитывая, сколько времени мне предстоит провести внутри. Стеклянные створки надо мной запираются. Датчики вокруг головы смыкаются. Мессин устанавливает зонды, он будет заниматься моим жизнеобеспечением, контролем над биологическими показателями, и он же встретит меня по возвращении через несколько месяцев.

Он делает знак, что отправление состоится меньше чем через минуту.

– Удачи, Джон. И прежде чем вернуться, подумайте хорошенько над вашим решением все бросить.

– Я уже все обдумал.

Последнюю мысль я посылаю Пенелопе и детям. Мне будет не хватать Сциллы и уже не терпится снова ее увидеть.

Потом я слышу шипение газа с клубничным запахом, его подают через крошечное отверстие прямо над моим лбом. Через десять секунд я тону…

* * *

Я лежу в углу, щекой на холодном кафеле. Поднимаюсь, слегка покачиваясь. Какой-то размытый силуэт становится четче по мере приближения. Я узнаю Элен, ее изящную походку. Она прижимается ко мне, когда я прихожу в себя.

– Рада тебя видеть.

– Я тоже, Элен.

В книгах мы Улисс и Франс, но мы называем друг друга настоящими именами – просто чтобы сохранить хоть какую-то связь с реальностью. Оглядываем друг друга – как двое давних знакомых. Ее волосы чуть больше поседели, появились две-три новые морщинки. Наверно, я знаю ее лучше, чем Пенелопу. Помню маленькое пятнышко на ее правой груди, знаю, какой запах остается от нее на простынях после любви, но нас не связывает никакое чувство, кроме дружеского. Я никогда не пытался встретиться с нею на Острове, тем более что УВ запрещает контакты между Инжениумами вне книг. Я только в курсе, что ее дом в двухстах километрах западнее моего и она живет одна.

Ощупав вслепую лоб и голову, я выясняю, что у меня лысый череп, а на носу очки.

– Это еще что?

В промежутке между последним романом и началом нынешнего Сакс выбрил мне череп и ухудшил зрение. Для чего? Я не выношу, когда он лезет в физические данные моего персонажа. У меня возникает скверное предчувствие относительно двадцатого тома «Расследований Улисса Корню».

Я вижу печаль в глазах Элен.

– Ты знаешь что-то, чего не знаю я?

Не говоря ни слова, она уходит в гостиную. Я оглядываюсь вокруг, подхожу к окну. Мы точно в той самой квартире, которую Сакс придумал для нас, в Десятом округе Парижа, недалеко от Северного вокзала. На мне неизменный антрацитово-серый костюм и черный галстук. Обручальное кольцо на месте. Кроме моего физического облика, никаких особых изменений в его измученном писательском мозгу не произошло. Та же обстановка, те же предметы, но с небольшими вариациями: ковер из синего стал зеленым, одни комнаты немного просторнее, другие, наоборот, чуть меньше. Неточности, без сомнения, свидетельствуют о его слабеющей памяти. Заметить их смогут только самые преданные его читатели.

Как вы уже поняли, мы с Элен обретаемся в голове Сакса. Вот это и называется Харибдой – со ссылкой на капсулы, которые и позволяют нам находиться здесь. Мир, который нас окружает, эта квартира и предметы, – всего лишь плод его воображения и той вселенной, которую писатель создавал для себя на протяжении многих лет, описывая наши приключения. Наши тела – всего лишь воплощение того, какими он нас себе представляет. Взгляните, на стеллажах полно книг, а на обложках – «Моби Дик», «Белый Клык», «Старик и море»; этих книг не было в прошлый раз, но если я открою наугад любую, то найду только белые страницы, как и в моей собственной библиотеке на Сцилле. Это всего лишь декорация. Большая часть шкафов пуста, они существуют лишь для того, чтобы автор мог их описать. Мой персонаж целыми днями грызет яблоки, поэтому корзина для фруктов передо мной полна красивых сочных яблок, которые не портятся. Если я возьму одно и откушу, оно будет лишено всякого вкуса. Здесь не едят, не пьют и не спят. Даже умереть здесь нельзя. Остается только ждать, пока Сакс призовет нас.

Предвижу, что вы спросите: а как все это работает? Где же мы в действительности? Насколько я знаю, мое физическое тело осталось на Сцилле, в капсуле, под наблюдением Мессина, точно так же как и тела тысяч других моих собратьев по ремеслу. Его искусственно кормят; мышцы, чтобы они сохраняли упругость, стимулируют посредством множества электрических датчиков. А вот мой разум находится в Харибде, в мозгу писателя. Управление нам платит, чтобы творцы Надводного могли продолжать творить. А мечтатели могли продолжать мечтать. Без нас, без тех, кто приходит в терминал «Воображаемое», не было бы романов. Ведь когда вы смотрите фильм, за персонажами стоят актеры? Настоящие актеры из плоти и крови, верно? Так вот, знайте, что, когда вы грезите или читаете книгу, все происходит точно так же: в кулисах скрываются Инжениумы. Гарри Поттер, вышедший из-под пера Джоан Роулинг, существует в реальности, его зовут Джош МакМагон, он живет на вилле неподалеку от моей и выносит мусор по вторникам, как любой из нас.

Это была бы не работа, а мечта, если бы, с одной стороны, не скука во время перерывов в написании конкретной книги, а с другой – если бы весь негатив от того, что происходит с нами здесь, не сказывался на нашей реальной жизни. Когда выбираешься из бездны Харибды и возвращаешься к свету Сциллы, то уносишь с собой, в черепной коробке, весь психологический груз пережитого. Все полученные травмы… Все трупы, попавшиеся по ходу сюжета… Боль от угодившей в плечо пули… На Острове физических ран не существует, в отличие от психологических травм, которые остаются при нас.

И если Сакс убьет меня по ходу сюжета, моя душа прекратит свое существование. Мой мозг там, в капсуле, немедленно погибнет. Я умру взаправду. И меня отвезут в морг, чтобы освободить место в боксе, где лежит мое тело, а потом пошлют жене красивое письмо с соболезнованиями. Вот почему быть серийщиком – это гарантия вернуться живым. Теоретически.

Видите ли, на данный момент Сакс еще не начал писать, а значит, еще не вывел нас на сцену, чем и объясняется относительная свобода наших действий. Пока что мы пребываем в его голове без конкретной роли, которую нам предстоит сыграть. Но раз УВ вызвало нас, значит писатель вот-вот возьмется за дело, это вопрос часов или дней. Мы должны быть наготове.

Я оборачиваюсь и понимаю, что кого-то не хватает.

– А где Цыган?

Цыган – это наш верный лабрадор. УВ не забывает и про животных.

– Я нашла его поводок и ошейник в коробке, – откликается Элен. – Полагаю, он умер. Наверно, мы так или иначе скоро об этом узнаем. Как только наш алкаш сядет писать.

Собаки мне будет не хватать. Я подхожу к Элен. Она сидит на стуле с отсутствующим взглядом.

– Это смерть Цыгана тебя так расстроила?

Она, вздохнув, встает:

– Да, всё вместе. А еще хандрю из-за того, что оставила Сциллу. Интересно, мы увидимся с остальными до того, как «господь всемогущий» примется писать первую главу?

Она улыбается мне, но я знаю, что она что-то скрывает. Берет меня за руку и ведет на улицу. Так странно прогуливаться по мысленным образам, идти по темному, еще пустынному Парижу – он оживет только с первыми строчками нового романа. Сакс жил в этом городе с самого детства, он знает его наизусть. А я никогда там в действительности не был. Вы же понимаете, уж коль родился на Сцилле, вряд ли ее покинешь.

Подходим к «22 Long Rifle»[21], бару, где Сакс заставлял нас выпивать каждый вечер по пятницам. Там мы и встречаемся – и со своей командой, а иногда и с другими персонажами в перерывах между главами. Это помогает нам бороться со скукой, которая с течением времени становится просто смертельной.

Хозяйка заведения – Матильда, второстепенный персонаж, появляющийся всего два-три раза за весь роман. Она уже здесь, на месте, и готова открыть бал заблаговременно. Присутствие второстепенного персонажа в самом начале романа часто обещает, что действие пойдет по нарастающей. А еще здесь Жан, Реми и Поль, мои подчиненные. Все как-то странно поглядывают на меня, на мою лысую голову, очки, и говорят, что я паршиво выгляжу. Мы обнимаемся, выпиваем по несколько стаканчиков виски, лишенного и всякого вкуса, и малейшего опьяняющего эффекта. Как и с книгами, бутылки не пустеют. Треплемся обо всем, рассказываем о своей жизни на Сцилле. У Реми проблемы с правым указательным пальцем, который один псих отрезал ему в предыдущем романе. Здесь пальца больше нет, но у его настоящего тела он в целости и сохранности. Как ни парадоксально, но, вернувшись в родные стены, Реми постоянно чувствовал фантомные боли, хотя все его пальцы были на месте. Таков один из мозговых сбоев, порожденных путешествиями между Сциллой и Харибдой.

Задаемся вопросом, что еще Сакс задумает сотворить с нами на этот раз. Так текут часы, пока мы ностальгируем, пребывая в хорошем настроении, как вдруг где-то раздается вой сирен. Этот сигнал всем нам хорошо знаком: он означает, что Сакс подстегивает свое воображение и не позднее чем через минуту начнет писать. Паника на борту.

У каждого своя реакция и свои привычки. Поль и Жан скорчиваются в углу, прикрыв руками голову. Реми выскакивает наружу и мчится, перебегая с одной улицы на другую. Я остаюсь за столиком с Элен и закрываю глаза. Через несколько секунд и до того момента, когда Сакс прервет процесс письма, я уже не буду осознавать, что существую как Джон Доу, что на Сцилле меня ждет жена Пенелопа и что я нахожусь в голове беллетриста. Я вернусь к своей роли Улисса Корню, сыщика из Управления полиции, и этот мир станет моим настоящим миром.

Это всегда начинается с белой вспышки…

* * *

– Так что там, доктор?

Улисс Корню сидит напротив профессора Тардье в отделении неврологии больницы Питье-Сальпетриер. Под столом майор полиции нервно катает по колену яблоко.

– Химия подействовала не так, как мы надеялись, – поясняет врач. – Опухоль в мозгу осталась. Хорошая новость в том, что она растет не так быстро, как раньше.

Улисс несколько мгновений молчит. Новообразование обнаружили месяца через два после «Дела о свинцовых гробах». С этого времени он ушел на больничный и провел все лето в хождениях от одного специалиста к другому и всякого рода обследованиях. Ящики в его квартире на улице Шаброль были забиты результатами рентгенов и сканирований, которые демонстрировали белое пятнышко размером с вишню под его черепной коробкой. Опухоль была неоперабельна.

– Сколько?

– Послушайте… Случается, что некоторые пациенты опровергают – я уж не знаю, каким чудом, – все прогнозы. Очень важно, чтобы вы не теряли надежды. Воля и желание…

– Доктор, прошу вас… Сколько?

– Шесть месяцев. Максимум год.

Затянутый в неизменный серый костюм, Улисс с невидящим взглядом кладет яблоко на стол. Он представляет себе маленького червячка внутри яблока, который точит его, пока оно окончательно не сгниет.

– Я ослепну?

– Трудно сказать, все зависит от разрастания опухоли.

Улисс кивает без каких-либо признаков гнева. Он прошел по жизни с железным здоровьем. Ни разу не побывал в больничной палате, никогда не ломал руку, не подворачивал щиколотку, едва ли хоть однажды подцепил грипп. Но сейчас он все получил разом. После смерти Цыгана, сбитого машиной, скоро придет и его черед сыграть в ящик. Когда судьба ополчается на тебя с таким упорством, тут уж ничего не поделаешь.

Придется обо всем рассказать Франс, и это печалит его больше всего. Он выходит из здания, подняв воротник, и бросает яблоко в первую попавшуюся урну. Над Парижем нависает черное небо, словно траурная вуаль. По улицам, опустив лица, снуют торопливые тени. Ледяной дождь окончательно создает у него ощущение вселенского холода.

Прежде чем вернуться домой, он заходит в «22 Long Rifle», логово копов из Управления, и садится у стойки. Сейчас, в середине дня, заведение почти пусто. Он заказывает три «лагавулина»[22] подряд. Когда он берется за последний, Матильда, хозяйка, облокачивается о стойку рядом. Он всегда находил ее привлекательной: у нее темные кудрявые волосы и глаза, в которых так и хочется утонуть.

– Тебе бы стоило вернуться на службу, – доверительно говорит она. – Это помогло бы… выдержать все остальное. Им тебя не хватает, Реми и ребятам.

– Выйти на службу, при том что я сдохну меньше чем через год?

Он поднимает стакан:

– Считается, что эта штука убивает. Но бывают куда худшие мерзости, они приканчивают тебя без всяких предупреждений.

Колокольчик над входом звякает. Мужчина садится слева за стойку на самом дальнем ее краю. Череп в форме сахарной головы и мерзкая физиономия с татуировкой в виде паутины.

– Одно разливное.

Голос сухой и низкий, мужчина смотрит на соседа со странным огоньком во взгляде. Пока Матильда обслуживает нового клиента, Улисс допивает свой стакан, кладет банкноту на стойку и выходит под дождь. Смотрит на Сену, которая изгибается, словно линия судьбы, на Новый мост, на дом номер 36 по набережной Орфевр. Вся его жизнь. Остается несколько месяцев, и он мечтает о серьезном расследовании, которое он провел бы мастерски, прежде чем уйти в отставку с улыбками и объятиями. Но похоже, Старый Бородач там, в небесной вышине, решил все по-другому.

Он снова садится на пятую линию метро в направлении Десятого округа и тяжело вздыхает, взбираясь по лестнице на свой этаж. Его заранее пугает реакция Франс. Узнав о его болезни, она всячески поддерживала его, но и у нее тоже есть свои пределы.

Улисс заходит в свою маленькую квартирку площадью сорок квадратных метров, пристраивает пальто на вешалку рядом с книжными полками, где стоят его любимые произведения. Смотрит на корешок: «Старик и море». Эх, море… Как давно он его не видел? Он уже и не помнит, как шуршит теплый песок под босыми ногами. Париж со своими темными тучами держит его в плену слишком долго. А его так тянет на природу.

Он возвращается к книге. Вспоминает, что это последнее произведение Хемингуэя, созданное перед тем, как он, не выдержав борьбы с болезнью, покончил с жизнью в одно обычное воскресенье, в котором нашлось место охоте и рыбалке. И в повести старик тоже ведет свою последнюю битву в море.

Улисс встряхивает головой и возвращается к реальности. Франс его не встречает, – наверно, ее нет дома; кстати, она не звонила ему с самого полудня.

– Франс?

Никакого ответа. Улисс наливает себе большой стакан воды, чтобы промочить горло, и продолжает набирать на мобильнике номер жены. Вдруг где-то в глубине квартиры раздается звонок. Не сбрасывая вызова, он идет по коридору. Звук из спальни. В нем просыпается профессиональный инстинкт копа, тот неосязаемый телесный механизм, от которого мгновенно сводит внутренности.

Франс лежит на кровати – голая, с разверстой грудью.

* * *

Белая вспышка бьет по глазам. На долю секунды я оказываюсь как бы между двумя мирами: уже не совсем Улисс, но еще и не Джон. Потом мой разум всплывает и осознает, что произошло. Сакс убил Элен. Ее тело лежит передо мной, как лежит отныне в воображении писателя: со вспоротым животом и раскинутыми руками, прямо посередине кровати. Вписанное в декорацию, выстроенную в пропитом мозгу беллетриста.

Раздавленный, я прислоняюсь к стене спальни, пока в голове крутятся все воспоминания, все чувства, только что пережитые Улиссом. Элен больше не существует, эта сволочь Сакс убил ее на первых же страницах истории. Она никогда не вернется на другую сторону. Она умерла, умерла… Изо всех сил я бью кулаками в стену, но не ощущаю и намека на боль, а на кулаках даже ссадины не остается. Я мог бы выпрыгнуть в окно – это ничего не даст. Каждый из нас уже хоть раз да попробовал: мы не можем здесь умереть, пока так не решит писатель.

Мне хочется убить его. Пристрелить из ствола Улисса за все, что он заставляет нас переносить. Что меня ждет? Даст ли он мне сдохнуть от опухоли? Или прикончит пулей в голову?

Колющий комочек здесь, во мне, сразу за глазами. Улисс страдает, и я тоже. И эту внутреннюю рану я унесу в другой мир. Вполне возможно, что мой мозг будет убежден, что у меня рак. Если душа способна исцелить тело, то она способна и наслать на него болезнь. Я боюсь того, что может со мной случиться, когда я вернусь на Сциллу, если удастся выжить в здешних испытаниях.

Я должен прикрыть тело Элен, соорудить хотя бы подобие савана, но шкафы пусты. Смирившись, я выхожу из комнаты, прикрыв дверь. На следующих страницах труп, возможно, увезут на вскрытие. В конце концов он исчезнет в глубине морга, находящегося где-то в закоулках мозга писателя. А также сгниет в подземелье УВ.

В глубокой печали я, как и Улисс раньше, беру в руки книгу Хемингуэя. Я думаю о старике – настоящем существе из плоти и крови, – который сыграл роль моряка в начале пятидесятых. Я не знаю, кем он был в действительности и в какой части Острова жил, но в книге на его долю пришлось чертовски классное приключение, борьба с рыбой, исполненная силы и символики. Хемингуэй, конечно, знал, как закончится его жизнь, отравленная болезнью, но он даровал своему персонажу прекрасное наследство. Старик, пусть и усталый после битвы в море, вернулся на Сциллу, обретя величие и, без сомнения, еще большую мудрость.

Вот это и отличает Хемингуэя от Сакса. Очень может быть, что Сакс тоже приговорен, но, вместо того чтобы спасти нас, обогатив духовностью или мудростью, он нас уничтожит одного за другим. Он никогда не позволит нам покинуть Харибду.

Я дотащился до «22 Long Rifle», где меня ждали остальные. По их лицам я вижу, что им не по себе. Реми протягивает мне один из тех безвкусных стаканчиков, которые помогают нам поддерживать иллюзию нормальной жизни. Дружески кладет мне руку на плечо:

– Матильда рассказала нам об опухоли. Ну и говнюк! Зачем Сакс запихнул эту штуку в голову Улиссу?

Они еще ничего не знают про Элен. Для первой главы они Саксу не понадобились. Они наверняка не видели белой вспышки, а просто оставались здесь, за кулисами, все время, что нас не было – Матильды, Элен и меня.

– Элен умерла.

Они ошеломлены и отказываются мне верить. Я рассказываю все, что произошло, адский день, который я прожил в шкуре Улисса. На их лицах гнев борется с сосредоточенностью.

Звякает колокольчик на входе. Тип с татуировкой в виде паутины… Он оглядывается вокруг с ошарашенным видом.

– Да что происходит? – восклицает он. – Где мы?

Я бросаюсь на него и начинаю дубасить изо всех сил. Я не чувствую ударов, он тоже. У меня ощущение, что я колочу пенопласт, и единственное, что мною движет, – это пылающая в голове дьявольская ярость.

– Это ты! Ты убил Элен!

Я знаю, что он был всего лишь смертоносным инструментом Сакса, но не могу остановиться. Только Матильде удается в конце концов меня урезонить. Тип вопит, что ничего не понимает. УВ никогда не тратит времени на то, чтобы объяснить приговоренным к казни, что они станут персонажами романа и как это все работает. Оно вытаскивает их из камер и прямиком запихивает в капсулу.

Еще одна истина становится мне ясна как божий день. Я поворачиваюсь к остальным:

– Он уголовник, я пересекся с ним при отправлении. Если УВ послало его сюда, значит они уверены, что этот тип умрет. А следовательно…

– …Сакс определился с судьбой персонажа, которого он воплощает, – заканчивает мою мысль Реми. – А если Сакс это знает, то и он сам тоже.

Мы все окружаем парня. Тот стоит на коленях, дрожа, на грани потери рассудка. Объяснить ему, что он здесь делает, представляется задачей невыполнимой. Тогда я сам становлюсь на колени рядом с ним:

– Послушай. Ты не понимаешь почему, но тебе знаком кое-кто из нас. У тебя в голове должно остаться воспоминание, как ты зашел в это кафе, сел у стойки и заказал разливное пиво, всего несколько часов назад. Мы еще тут встретились, верно? Ты шел из моего дома, и ты убил мою жену…

Он мотает головой:

– Это какой-то кошмар. Я не хотел, я…

– Расскажи нам все, что ты знаешь. Поговори с нами о картинках, которые вертятся у тебя в голове.

После долгого молчания он смотрит мне в глаза:

– Я убил вашу жену, чтобы отомстить вам. Вы майор Улисс Корню. Я… я до чертиков ясно помню, что вы посадили моего братишку пять лет назад, а через три месяца он повесился.

Он хватается руками за голову:

– Но у меня нет никакого младшего брата!

В его сознании все спуталось. Реальность Сциллы, то, что мы сейчас переживаем в Харибде, и воспоминания, которые сохранились от того момента, когда он был в шкуре убийцы Элен. Что до младшего брата, о котором он говорит, то это было в «Деле Цирцеи», шестнадцатой или семнадцатой книге Сакса. Я продолжаю допрос. Если Сакс прописал его персонажа до самого конца, то этот тип должен более-менее представлять себе собственные намерения в следующих главах.

– Последняя картинка у меня в голове – это вы, прямо передо мной, – продолжает он. – Вы приставляете оружие к моему виску. И нажимаете на курок…

Произойдет ли это в конце книги? Или в середине? Понять невозможно. Типчик ничего об этом не знает, он в растерянности и несет несуразицу. Какие-то картинки у него в мозгу, мысли, вспышки. Потом поворачивается к Полю, Реми и Жану:

– Я не знаю, как и когда, но… у меня в голове засело, что я убью вас.

На этот раз на него бросается Жан, вцепляется ему в горло и пытается придушить. Но что бы он ни делал, он не сможет ничего изменить в ходе повествования. Даже если мы досконально знаем весь сюжет будущего романа, у нас нет ни малейшей возможности повлиять на судьбы, которые Сакс нам уготовил. Говорят, что некоторым Инжениумам иногда удавалось на краткое мгновение взять ход событий в свои руки и повернуть историю на свой лад, зажить собственной жизнью под пером романиста. Но с Саксом ни у кого из нас такое не получалось. Стоит сверкнуть белой вспышке – и он завладевает поводьями нашего будущего. Любое его слово, которое ложится на бумагу, способно убить нас.

Поль, Реми и Жан обречены.

* * *

Пять месяцев и двадцать семь дней спустя.

Моя душа – лишь пламя свечи в сумерках сознания Сакса. Все кажется черным, потухшим. Вот уже несколько месяцев я слоняюсь, как призрак, по квартире, по улицам, захожу в безнадежно пустой «22 Long Rifle». Не переставая идет дождь. Я один в мире всепроникающего холода и такого глубокого мрака, что мне не уловить и проблеска света. Каждый час как голгофа, а дни мне кажутся годами. Мне нечего делать, кроме как ждать, ждать, ждать. Когда я вновь увижу мою Пенелопу?

Зрение у меня еще ухудшилось. Этот извращенец Сакс не стал менять Улиссу очки. Вокруг меня ни единого животного, ни насекомого, ни шелестящего живого листочка. Ни малейшего вкуса или запаха. Даже ни одной книги, которую можно было бы почитать, чтобы убить время. Единственное, что не дает мне впасть в безумие, – это знание, что я скоро вернусь на Сциллу. Эпилог почти готов, и Сакс поставит финальную точку, как только решит, какими будут последние строки. Улисс Корню на сегодняшний день – почти ослепшая человеческая развалина, но ему еще остается несколько месяцев жизни, и он не собирается кончать с собой.

Я отправляюсь на набережную Орфевр, 36, поднимаюсь по ста сорока восьми ступенькам, как это делали другие персонажи-серийщики до меня. А если конкретнее, я думаю о Мегрэ, славном парне, который жил на Острове давным-давно. Паркет поскрипывает у меня под ногами, наш кабинет располагается вон там, в середине третьего этажа. Я провел в этом мире едва ли не больше времени, чем на Сцилле. В глубине души я иногда спрашиваю себя, не являюсь ли я в большей степени Улиссом, чем Джоном. В конечном счете не исключено, что Джон, тот Джон, которым я себя считаю, всего лишь тоже персонаж романа. Эти путешествия в виртуальный мир, кажется, серьезно повредили мне мозги.

В комнате не пахнет табаком от сигарет, которые курил Реми, но, если закрыть глаза, мне удается почуять этот запах. Я слышу перестук клавиш на клавиатуре. Нескончаемое ворчание вечно недовольного Поля. Мое воображение. Всего лишь мое воображение, заключенное в воображении Сакса.

Первым умер Поль, примерно через месяц после нашего прибытия. За ним последовал Реми, а Жана заколол мужчина с татуировкой паука на лице, еще и трех недель не прошло. Этого человека Улисс нашел и хладнокровно прикончил всего две главы назад.

Я знаю, что Жан на Сцилле был женат и у него есть дочь. Его семья, наверно, уже получила письмо… Что до Матильды, то она избежала этой муки оказаться в ловушке здесь. После сороковой страницы Саксу она стала не нужна, и УВ отослало ее обратно на Остров.

Я сажусь в свое кресло и думаю о Пенелопе – в настоящем мире. Никогда больше я не оставлю ее. Мы будем стариться вместе, счастливые, несмотря на раны в моей голове.

Зазвучали сирены, это сигнал. Я жду, когда перо Сакса придет за мной. В последний раз я возьму на себя роль Улисса Корню и смогу наконец вернуться домой.

* * *

Дуновение свежего воздуха на моем лице. Покалывание в пальцах ног, потом волна поднимается вдоль позвоночного столба. Я медленно открываю глаза, и свет, в первый момент ослепительный, становится приятно рассеянным. Я узнаю склонившееся надо мной лицо.

– Добро пожаловать в наш мир, Джон Доу.

Мессин… По мере того как мое зрение проясняется, все становится отчетливым, я вижу, как медбрат отсоединяет датчики и вытаскивает зонды. Первые минуты самые тяжелые. Я не могу говорить и едва держусь на ногах, когда Мессин извлекает меня из капсулы. Электростимуляция эффективна не на все сто процентов, требуется несколько минут, чтобы мышцы стали снова нормально функционировать. Я оглядываюсь вокруг. Опять почувствовать воздух, нагнетаемый мне в лицо мощными турбинами, запахи пластика и медикаментов…

Мессин протягивает мне синюю пижаму, которую я надеваю с легкой гримасой.

– Я узнал про остальных, – говорит он. – В капсулах как мор прошел. Мне очень жаль.

– Мне хотелось бы увидеть тела.

– Вы же знаете, что это невозможно. Любой Инжениум, погибший во время выполнения задания УВ, является собственностью УВ. Это…

– …указано в контракте, я знаю. Зачем вам оставлять их у себя? Что вы делаете со всеми этими трупами?

– Ну… Я же просто мелкий служащий, вы должны понимать. Приступим к checklist? После шести месяцев в капсуле хороший контроль не помешает…

Вопросы о том, как работает УВ, мучают меня больше обычного. Кому оно, в конце-то концов, принадлежит, это Управление? Кому подчиняются его служащие? Мессин открывает дверь своим беджем. Я молча следую за ним, и тут мне на ум приходит еще один вопрос: а где окна, выходящие наружу? Когда смотришь с другой стороны, здание усеяно окнами, а во всех помещениях, через которые мы проходим, нет ни одного окна. Наконец мы оказываемся в том же кабинете, где я проходил checklist полгода назад. Тот же врач ждет меня. Меня снова пропускают через все тесты и упражнения. И снова воздух вырывается из турбин, а у меня возникает ощущение, что я глубоко под землей.

Мессин стоит в углу кабинета. Я неожиданно бросаю на него взгляд и читаю что-то странное на его лице. В следующее мгновение он снова улыбается. Но улыбка явно какая-то приклеенная.

– Все отлично, – замечает врач. – Вы в полной форме. При отправлении вы официально заявили, что это ваше последнее задание. Вы не передумали?

– Ноги моей больше здесь не будет. С этим покончено.

– Любой уход является…

– …окончательным, я знаю. Я уже подписал все бумаги, когда прибыл.

Врач подходит к компьютеру, выводит на экран мой профиль, кликает по файлу, который высвечивает подтверждение окончательного исключения из реестра. Протягивает мне терминал, считывающий отпечатки пальцев. Я прикладываю правый указательный. Программа сообщает, что я удален из реестра. В глубине души я испытываю огромное облегчение. Врач направляет меня к аппарату санитарной обработки:

– Как обычно, вам придется пройти процедуру очистки от микрофлоры, которая могла размножиться в вашем организме за время длительного пребывания в замкнутом пространстве. Не слишком приятно, ощущение удушья, но…

– Привычное дело.

Я устраиваюсь в капсуле. Стеклянные створки смыкаются, электроды приближаются к моим вискам, оба медика суетятся надо мной, проводя последнюю наладку. Когда капсулу окончательно герметизируют, надо лбом слышится легкое шипение и вокруг меня распространяется приятный запах мяты.

В этот момент мои глаза останавливаются на чем-то, грубо нацарапанном в левом углу, прямо на пластике капсулы. Я прищуриваюсь, чувствуя, что впадаю в беспамятство. Очень похоже, что кому-то удалось сделать надпись – то ли чем-то острым, то ли просто ногтями.

Сциллы не существует.

Слова отдаются во мне эхом, подобно ударной волне. Все мои чувства мгновенно бьют тревогу. Что это значит? Где-то в глубине всплывает смутное воспоминание: я вижу, как сам что-то царапаю на пластике. Это же я написал! Я пытаюсь выбраться отсюда, но не могу шевельнуть и пальцем, мои мышцы не реагируют. Я должен что-то сделать, прежде чем потеряю сознание, я должен вспомнить смысл этих слов.

Но я чувствую, что ухожу, и слышу едва различимый шепот, который срывается с моих немеющих губ.

Это не реальность…

Это не ре…

Это…

* * *

Когда Джон Доу заснул, врач глянул на часы и со вздохом снял халат. На его лице отражалась непреходящая усталость.

– Я свою смену отработал. Предоставляю вам закончить дело. Разумеется, подключать датчики и вводить пищевые зонды не нужно. К завтрашнему дню капсула должна быть свободна.

Мессин посмотрел на неподвижное тело.

– Он выкладывался целых тридцать лет… Не грех было бы дать ему хоть немного времени на Острове. Пусть бы провел несколько приятных деньков.

– Выкладывался тридцать лет? Его жизнь была куда лучше нашей. Он хотя бы имел возможность видеть солнечный свет по шесть месяцев в году, пусть даже это было всего лишь программой в его голове. Я всегда завидовал людям, спящим в капсулах. Ведь в самом начале им стирают память, потом помещают туда, и они забывают все то дерьмо, в котором мы варимся…

– Никто вам не мешает предложить свою кандидатуру. Стать Инжениумом и оказаться в сознании какого-нибудь писателя, который сотворит из вас все, что ему заблагорассудится. У нас, может, и не прекрасная жизнь, но мы, по крайней мере, свободны.

– Ну, если вы это называете свободой…

Врач закрыл компьютер и бросил последний взгляд на Мессина:

– Отключите машину и отправьте его в сжигатель.

Мессин остался наедине с Джоном. Спящий перед ним мужчина наверняка сейчас возвращается к жене на Остров. Он мог бы счастливо прожить в этой капсуле до конца своих дней, наслаждаясь заслуженным отдыхом. Серый телефон в его гостиной больше никогда бы не зазвонил. Виртуальной программе больше не пришлось бы внушать ему, что после звонка он отправляется в Управление, подписывает контракты, сидит в очереди. Все это существовало только в его голове.

А в реальности вот уже тридцать лет он просыпался в этой капсуле и через час его переводили спать в другую капсулу за соседней дверью, чтобы он выполнил задание в головах беллетристов. Потом его вновь помещали сюда до следующего раза, и так далее. Такова была жизнь Джона Доу с того момента, как он принял решение уйти от реальности и питать собой вымысел.

К несчастью для него, счастливым людям не позволялось жить. Это было бы нерентабельно. Когда с них уже нечего было взять или же они сами отказывались работать, их устраняли.

У Мессина всегда возникало странное чувство, когда приходилось отключать индивидуумов, за которыми он долгое время приглядывал – и пока они лежали в капсулах, где дожидались задания, и когда их перемещали в другие, откуда они отправлялись в сознание писателей. Но такова его работа. Он отключил подачу кислорода в капсулу, и Джон Доу умер через несколько минут.

С тех пор как поверхность Земли сделалась пустынна, миллионы людей жили под землей, в гигантских цилиндрах, встроенных в скалу и соединенных между собой информационной сетью. Для развлечений им оставался только виртуальный мир, и книги были единственным, что еще связывало их с реальностью прежнего мира. Книги рассказывали истории, напоминая людям, что у моря был запах и что раньше можно было дышать свежим воздухом.

И очень важно, чтобы люди вроде Джона Доу продолжали подпитывать воображение писателей, иначе говоря, людей, способных с точностью описать прежний мир. Без них больше не было бы книг. Больше не было бы прошлого.

Закончив свою работу, Мессин поднялся на сто двадцать второй этаж тридцать четвертого цилиндра, в зону номер семь. Его квартира представляла собой простой куб пять на пять метров и снабжалась энергией от трупов, которые сжигались ниже, намного ниже, в специальных печах. Он залил водой картофельный порошок и порошок из конвейерного цыпленка, потом устроился в гостиной со старой книгой Оливье Сакса – тот, по последним сведениям, не слишком хорошо себя чувствовал в цилиндре номер один, где размещались писатели и другие важные люди, от которых постоянно ждали, что они будут производить все больше и больше вымысла.

Он в который раз погрузился в самое первое приключение Улисса Корню, «В ожидании Пенелопы», самое его любимое.

Ему будет не хватать Джона Доу.

И это самая что ни на есть реальность.

Габриэль

В этом году лососей поднялось мало, слишком мало.

Мы с Габриэль не могли понять, в чем дело. Обычно рыбины миллионами собираются в бухте, прежде чем подняться в верховья, против мощного течения, ради производства потомства. Мы искали их, вглядывались в горизонт – в надежде заметить, как их серебристая чешуя трепещет на поверхности воды, но их не было. Мы молча смотрели друг на друга и, как мне кажется, оба думали об одном и том же: надвигается что-то ужасное.

В отличие от рыб гризли оказались на месте, причем в большом количестве. Мы насчитали шестьдесят четыре взрослых медведя и девять медвежат, это на три особи меньше, чем в прошлом году. Они спустились с гор, с сумрачных лесистых склонов, прошли сотню километров, и все ради грандиозного пиршества, которое должно продлиться четыре недели. В это время года медведи обязательно должны удвоить свой вес, если хотят пережить семь месяцев зимней спячки. Поглощать жир, кожу и мозги как минимум восьми крупных лососей в день – для них абсолютная необходимость. Наесться во что бы то ни стало.

Прямо перед нами расхаживают матери со своими малышами и два старых пройдохи с ловкими лапами, вроде Джоша или Рейнольда, которые бродят по южным просторам Аляски почти столько же времени, сколько мы сами.

А еще есть Банн.

Банн – самый крупный гризли, какого мы только видели. Бесспорный владыка этих мест. Он весит полных пятьсот килограммов. Вся морда у него в шрамах, правое ухо разодрано пополам – след свирепого укуса противника, которого он в конце концов сразил. Когда он становится на задние лапы, то способен ободрать кору с деревьев на высоте трех с половиной метров. Если вы идете по лесу и обнаруживаете эти впечатляющие отметины так высоко на стволах, то знайте: вы на его территории. А если вы на его территории, то вы покойник. Многие гризли поплатились за свою невнимательность или излишнюю горячность.

Банн нас не любит и никогда не любил. Это видно по его маленьким круглым глазкам, пронзающим нас насквозь, по походке борца сумо, когда он приближается к электрическим ограждениям наших палаток, расположенных посреди луга. Мы всегда становимся на колени и опускаем головы, когда он приходит к нам. Посмотреть гризли в глаза означает бросить ему вызов.

После третьей ночи без лососей я поворачиваюсь к Габриэль, и она понимает, что я хочу сказать что-то важное. Она неподвижно лежит рядом со мной. Длинные седые волосы падают ей на лицо, частично скрывая черты, загрубевшие за долгие годы, проведенные среди медведей. Большой шрам пересекает ее левую щеку от лба до подбородка, но сейчас я его не вижу. Мы оба зарылись в свои спальники. Зима мало-помалу возвращается. На горизонте горы под звездами совсем побелели.

– Наверно, нам лучше уехать, – говорю я. – После того, что произошло сегодня…

Нас обволакивает тишина. Слышно только дыхание ветра, скользящего по полотнищу палатки, и приглушенный шум электрогенератора снаружи. Этим утром Каро, самка, полностью подчиненная Банну, убила медвежонка и серьезно ранила его мать. Она утащила маленькое тельце к подножию скалы, возвышающейся на южной стороне бухты. Наверно, она его сожрала.

Впервые за двадцать пять лет я высказываю предложение уехать раньше, чем закончится срок нашего пребывания. Мы здесь с мая и собирались свернуть лагерь через три недели, в конце сентября.

– Я хочу остаться, – отвечает Габриэль после долгого размышления. – Если что-то случится, мы должны быть здесь. Все заснять, чтобы показать людям. Если этого не сделаем мы, то кто?

В Габриэль есть легкая сумасшедшинка, и я всегда говорил себе, что однажды какой-нибудь медведь убьет ее, – так она иногда рискует. Она долго смотрит мне в глаза, приближает свои губы и целует. Мне шестьдесят девять лет, ей шестьдесят четыре. Мы стареем, у нас болят кости, и с каждым годом в нас растет страх, что нам не хватит сил приехать сюда, к нашим гризли. Мы их любим больше, чем людей.

– Ладно, так и быть, останемся еще немного. Но если они слишком оголодают и это станет опасно, то вернемся в хижину к Уоррену, договорились?

Его старая хижина стоит километрах в десяти к северу отсюда, вне территории гризли. Не меньше трех часов ходьбы, чтобы туда добраться. После смерти жены Уоррен слегка двинулся рассудком. Он порвал со всем миром, с безумной цивилизацией и перебрался сюда, в никуда и в ничто.

– Договорились, – с улыбкой отвечает она.

* * *

В большом городе, далеко, очень далеко отсюда, люди называют нас «семейство Гризли».

Большинство людей нас не понимают. Они ничего не знают про природу, про ее хрупкое равновесие, и думают, что мы безответственные придурки, а то и законченные психи. Конечно, мы живем среди этих гигантов, наблюдаем за ними, но мы тщательно следим за тем, чтобы не вторгаться на их территорию и уважать их. Даже большой Банн привык к нашему присутствию. Когда он не в настроении, ему достаточно встать на задние лапы, и мы убираемся из его поля зрения. Однажды Габриэль взбрело в голову не уступить ему. Лет пять назад, кажется. Самый большой ужас в моей жизни.

И потом, мы принимаем защитные меры. Наши два лагеря отстоят друг от друга метров на десять, и у каждого свое электрическое ограждение. Передвижная электростанция питает генератор, который выдает напряжение в пять тысяч вольт. Медведи знают, что они не должны подходить. Мы редко видим их на расстоянии меньше шести-семи метров от проводов под током.

Лагерь номер один – тот, где мы спим. Лагерь номер два – тот, где мы едим. Там хранятся запасы продовольствия и горючего для электростанции, а также видеооборудование. Если мы чувствуем, что гризли нервничают, особенно в период спаривания, когда драки за благосклонность самок многочисленны и опасны, мы держимся в непосредственной близости от лагерей. Сунуться в сторону было бы равносильно самоубийству.

После семи дней без лососей я решил, что становится слишком рискованно подходить к реке для видеосъемок, как бы Габриэль ни настаивала. Гризли разместились вдоль берега; они стоят неподвижно, подстерегая малейший всплеск, иногда заходят в воду и выходят обратно, не зная, какую позицию лучше занять. Они не понимают этого отсутствия пищи, зорко следят друг за другом, и тот, кому посчастливилось поймать несчастную рыбину, вынужден спешно ее заглатывать, пока не началась драка.

Температура постепенно падает, день все короче, приближение зимы становится все ощутимей. Матери с каждым днем рискуют все сильнее, они забираются все дальше в воду, движимые инстинктом, внимание у них ослабевает, и их малышей утаскивают.

– Это ужасно – то, что происходит прямо у нас на глазах, – шепчет Габриэль.

Сквозь слезы она продолжает снимать постоянно включенной маленькой камерой, закрепленной на ее плече. Она, как и я, старается возвести барьер между своим чувством несправедливости и теми картинами, которые мы любой ценой должны донести до цивилизации. Мы хотим показать свирепые законы природы и то, к чему ведут их нарушения, которые наш современный мир вызывает даже в самых отдаленных уголках.

Что могло случиться, раз лосось не пришел? Их машины, их промышленность, их загрязнение среды, их проклятое потепление климата… Всего этого гризли не знают, они запрограммированы приходить именно на эти земли и ждать рыбу. Это как бы впечатано в их гены предыдущими поколениями, у которых лосося было в таком изобилии, что трапперы находили рыб едва надкушенных и брошенных в скалах.

Метрах в тридцати от нас Банн встал в волнах на задние лапы и тяжело рухнул на передние. Фонтан воды поднялся на впечатляющую высоту, а жуткий рев наверняка донесся до скал. Пришел ли он в ярость? Или смирился? Понимал ли, что происходит? Что его ждет?

Он повернул к нам свою огромную морду и уставился на нас, не шевелясь. Втянул в себя воздух, принюхиваясь. Легкий порыв ветра донес наш запах до его ноздрей. Я собрал штатив, вытащил перцовый газовый баллончик и взял за руку Габриэль:

– Лучше вернуться в лагерь.

Мы двигаемся слишком торопливо, и Габриэль подворачивает правую ногу.

Мы оба отчетливо слышим негромкий хруст.

* * *

Под пологом палатки номер два ветрозащитная лампа струит над нашими головами мягкий свет. Плавно колеблется красное полотнище.

На лице Габриэль игра света и тени. Ее щиколотка перевязана стерильным бинтом, она может опустить ногу на землю, ей удается сделать легкие вращательные движения, но опираться на ногу больше двух секунд она не способна. Понятно, что речь идет о небольшом растяжении, как уже случалось с нами раз пять-шесть на диких землях с их неровностями почвы. Моя жена железный человек, она не жалуется и даже полагает, что это знак для нас, побуждающий задержаться до конца сентября. Я придерживаюсь обратного мнения: это знак, что надо уходить. Предлагаю двинуться к хижине Уоррена и завершить нашу миссию, но Габриэль опять категорически отказывается. Я терпеть не могу с ней спорить.

Чечевица с сосисками варятся на плитке, от которой исходит уютное тепло. Варево булькает и вкусно пахнет, мы едим из одной тарелки, вторая разбилась. Проглатываем еду с комом в горле. Нас воротит от пищи в то время, когда наши гризли подыхают с голода в нескольких метрах от нас. Но мы ничего не можем поделать. Мы поклялись никогда не вмешиваться, не нарушать их ритм жизни, их равновесие. Иногда это трудно. Два года назад я видел, как прямо передо мной тонул медведь, и мог бы его спасти. Я этого не сделал. Таков порядок вещей.

– Некоторые самцы начали искать ракушки в бухте, – говорит Габриэль. – Похоже, они поняли, что лососей не будет. Но сколько моллюсков им потребуется отыскать, чтобы заменить рыбий жир? Каждый уходящий день приближает их к смерти. Они это чувствуют, я уверена.

Моей жене плохо, я это знаю. Не физически, а морально. На этот раз ее захлестнули эмоции. Эти гризли, наши гризли – одни из последних на планете. Весь их вид рискует угаснуть в этом году. Я стараюсь ее успокоить, говорю, что, может быть, зима будет не такой уж долгой и не такой суровой, как в прошлые годы. И они выживут.

– Гризли подбираются к лагерям, – добавляю я. – Сегодня после полудня я видел одного, он был всего в метре от заграждения. Они никогда ничего подобного не делали. Я и правда думаю, что пора уходить.

– А ты не думай, ладно? Нужно все заснять до конца.

Внезапно монотонный гул электростанции начинает меняться. Чихать. Наши удивленные взгляды встречаются и больше не отрываются друг от друга. Мы застываем, прислушиваясь к содроганиям машины, питающей электрические ограждения. Думаю, в те десять секунд, что продлился перебой, мы забыли дышать. К счастью, мотор снова заработал как ни в чем не бывало. Я ставлю тарелку с чечевицей и встаю.

– Все вроде нормально, но я все же пойду гляну.

Я натягиваю куртку, застегиваю молнию до самой шеи и выхожу со второй лампой. Снаружи чернильная тьма, беззвездная ночь с режущим ветром. Переносная электростанция стоит сбоку в траве, накрытая небольшим деревянным коробом, который отчасти заглушает звук мотора. Мгновенно продрогнув, я поднимаю кожух, освещаю фонарем различные детали. Приводной ремень, статор, генератор тока… Открываю картер, уровень масла в полном ажуре. Ищу утечку, разболтавшуюся деталь, но ничего не нахожу. Значит, ложная тревога.

Внезапно неподалеку от меня слышится шум. Я направляю лампу в черную ночь. Луч высвечивает одну тень, потом другую, чуть подальше. Два гризли и впрямь приблизились к барьеру почти вплотную, они кружат вокруг лагеря, их толстые влажные носы жадно втягивают воздух.

Я возвращаюсь в палатку.

– Наша подстанция в полном порядке. Но медведи здесь, вокруг нас.

Габриэль ковыляет ко входу, шарит в темноте лучом лампы.

– Там ничего нет.

– И все же я видел их, как сейчас тебя.

После ужина Габриэль моет посуду, я вытираю. Убираем все, потом выходим наружу. Жена держит лампу в одной руке, а другой обнимает меня за плечи. Я помогаю ей идти. Любопытные гризли исчезли. Проверив, успеем ли мы проскочить, я открываю маленький проход, мы с трудом преодолеваем десять метров до лагеря номер один и, оказавшись в палатке, забираемся в спальники.

Завтра у медведей начнется пятнадцатый день диеты. Они по-прежнему теряют вес, а им положено набирать по полкило ежедневно, чтобы пережить зиму. Чем все это кончится?

Кстати, я сегодня не видел ни одного медвежонка.

* * *

Семнадцатый день без еды, мои нервы на пределе: я хочу, чтобы мы немедленно отправились в хижину.

Гризли стали очень настырны, они ушли от речного потока, вернулись на луг и на оконечность пляжа в поисках всего, что можно съесть: ракушек, корешков, ягод. Около десятка медведей кружат вокруг нашего жилища, пытаясь поймать наш взгляд, ворча, угрожая. Банн часто встает на задние лапы, возвышаясь над нами во всей своей мощи и великолепии. Габриэль любит снимать его таким. Он – воплощенная смерть.

Нам довольно сложно покидать свои тюрьмы, приходится дожидаться благоприятного ветра, то есть такого, который дул бы от долины к бухте, чтобы обмануть обоняние медведей и совершить вылазку за ограждение.

Только что во время моей перебежки между двумя лагерями на меня кинулась медведица. Я побежал и укрылся за электрической защитой. Увидел, как Габриэль снимает всю сцену, лежа на земле. Интересно, она продолжала бы снимать, если бы меня сожрали? Пошла бы она до конца, чтобы передать человечеству эти дьявольские кадры?

С ней решительно что-то не ладно.

Я тщательно убрал все холодные припасы в нашу палатку. Мы стремимся как можно меньше возбуждать медведей привлекательными запахами.

– Останемся еще на день, – попросила Габриэль. – Всего на один денечек. Возможно, мы больше никогда не увидим ни Банна, ни Джоша, ни Рейнольда, ни Алисы. Ни всех остальных… Мы не можем покинуть их вот так. Я хочу посидеть снаружи в последний раз и посмотреть на них, пока не наступит ночь. Завтра до рассвета, если будет нужный ветер, ты пройдешь вдоль бухты, доберешься до Уоррена, и вы вернетесь за мной, хорошо?

Габриэль погладила меня по щеке, по подбородку и грустно улыбнулась.

– Отлично, – кивнул я. – Еще один день и одна ночь.

* * *

Я открываю глаза и застываю, не в силах шевельнуться.

Меня разбудила непривычная тишина.

Та же тишина вырывает из сна Габриэль. Я зажигаю маленький фонарик и высвечиваю наши лица снизу. Наши черты кажутся резче, морщины словно провалы, в которых теряется свет. А темнота скрывает ледяную голубизну глаз.

Не обменявшись ни словом, мы оба понимаем: электрогенератор отключился. Я кладу руку на фонарик жены и гашу его.

Вокруг нас шелестит растительность. За эти годы я научился узнавать некоторых медведей по одной только походке, по размаху и ритму их поступи. И сейчас слышу медленные, тяжелые шаги Банна. Я представляю, как его пятнадцатисантиметровые когти глубоко погружаются в землю, выкорчевывая из нее цветы вместе с корнями. Он рядом, действительно совсем рядом.

Я сжимаю руку Габриэль в своей.

– Банн придет и сломает заграждение.

– Нет, – спокойно возражает она. – Банн не причинит нам зла.

– Он убьет нас без колебаний. Это свирепое животное, им движут инстинкты, хоть он и привык к нам за двадцать пять лет.

– В любом случае он никак не может знать, что заграждение больше не действует. Его столько раз било током, он запомнил границы…

Ее речь прерывается грохотом разбитой посуды. Мы с Габриэль перестаем дышать. Слышим шуршание пластика и нейлона, звон стекла, лязг металла. И неровное дыхание медведей. Собрав все свое мужество, я приближаюсь ко входу и, сжав челюсти, осторожно приоткрываю застежку-молнию. Гризли ворвался в лагерь номер два. Электрическое заграждение преодолено, все наши запасы продовольствия разбросаны по траве. Разодранная в клочья палатка валяется на земле. Медведь принюхивается, разрывает пакеты с макаронами и рисом… Подходят другие животные, привлеченные шумом. Я вижу, как из темноты возникают их черные морды. Они все исхудали и ослабели, но еще вполне способны убить нас одним ударом лапы. Габриэль подбирается ближе ко мне. Она держит свою камеру, которую переключила на инфракрасный режим, и снимает.

– Посмотри. Они сходятся сюда со всех сторон, я никогда не видела столько гризли в одном месте, да еще чуть ли не плечом к плечу, – шепчет она. – В обычное время они бы поубивали друг друга. Можно подумать, они знают, что это их единственный шанс. Что эта маленькая палатка с кучей незнакомых предметов – их последняя надежда. Я хочу донести эти картины до людей. Их покажут в школах, на предприятиях. Людям объяснят, что природа дошла до предела.

У меня не хватает мужества ей ответить, она слишком упряма. Я вырываю клочок травы и бросаю его в воздух. Былинки летят в сторону бухты. Я хожу по палатке и собираю кое-какие вещи.

– Мы немедленно уберемся отсюда и пойдем к хижине.

– Мы?

– Надо уходить. Рано или поздно они войдут и в этот лагерь и сожрут нас. Ветер подходящий, еще темно. Я помогу тебе, у нас все получится.

Габриэль качает головой со слезами на глазах. Я присаживаюсь перед ней на корточки:

– Мы больше ничего не можем для них сделать. Пожалуйста, не отпускай меня одного.

Габриэль стискивает пальцами свой спальник:

– Я все время буду тормозить тебя. Вдвоем у нас нет шансов. Ступай один и возвращайся за мной вместе с Уорреном.

Я долго колеблюсь и наконец принимаю решение. Надеваю теплую куртку, обуваюсь, кладу в карман фонарь. Вкладываю два наших газовых баллончика в руки жены.

– А тебе? – слабо возражает она.

– Я выпутаюсь. Если они накинутся, целься в нос, не в глаза.

Я нежно целую ее, прижимаю к себе.

– Мы продержались двадцать пять лет, – говорит она, – и мы все еще здесь, ты и я.

– Ты и я…

– Все обойдется.

Габриэль всегда хотела умереть вместе со своими медведями, она никогда этого не говорила, но я знаю уже очень давно. Мне страшно не хочется оставлять ее, но я хочу ее спасти. Вырвать из их когтей. У нас мало времени.

Я выхожу, прячусь за палаткой и пролезаю между двумя горизонтально натянутыми проводами ограды. Ветер сильный, но переменный, он то кружит вихрем, то хлещет меня по лицу, то сбоку. Я бегу так быстро, как только позволяют мои усталые ноги, оглядываюсь, проверяя, не преследуют ли меня медведи. Кажется, получилось. Я добираюсь до бухты, поднимаюсь к реке, перехожу на другой берег. Бурные волны леденят меня до самых колен. Последний раз оборачиваюсь на луг, вижу подмигивающий огонек камеры, снимающей в инфракрасном свете.

Чертов ветер меняет направление, теперь он дует мне в лицо. Не знаю, достаточно ли он силен, чтобы донести мой запах до медведей, но я ускоряю шаг. С включенным фонариком я продираюсь сквозь деревья, путаясь в переплетении мертвых ветвей и папоротников. Мое усталое сердце рвется из груди, я думаю о Габриэль, оставшейся в палатке.

Любой ценой мы должны вернуться за ней, вооружившись ружьями, еще до восхода солнца.

Где-то далеко впереди слышатся всплески. Я уже отошел далеко, этот маленький поток обозначает половину пути. Он совсем неглубок, мы с Габриэль перебирались практически вброд, почти не замочив ног, когда приходили на территорию гризли или уходили с нее. Но по мере приближения я слышу странный шум. Напоминающий аплодисменты…

От этих странных хлопков у меня сжимается горло, я освещаю фонарем поверхность воды: она похожа на серебряное море. Я не верю своим глазам: там тысячи лососей, попавших в ловушку на мелководье, зажатых между скалистыми берегами и не имеющих возможности развернуться – такое их множество. Только нескольким удается проскользнуть, а остальные бьются и подыхают, наваленные грудами, с раскрытыми пастями. Гибнущие от собственного количества. Они поднялись по слишком узкому и неглубокому потоку, всего в нескольких километрах от нашего лагеря.

С одной стороны – наши гризли, подыхающие от голода, а с другой – пропадающая пища.

Изобилие, убивающее точно так же, как и нехватка.

Мне хочется умереть вместе с этими несчастными животинами, которых подвел разладившийся инстинкт и не сработавшие гены – из-за человеческого безумия. У меня вырывается крик отчаяния, я бросаюсь в воду и начинаю десятками выкидывать рыбы на берег, пытаясь расчистить дорогу другим. Я сыт по горло своим невмешательством, они агонизируют из-за нас, это не вина природы, и самой ей не справиться. Но место, которое мне удается освободить, тут же заполняется другими рыбами, еще более крупными.

Сдавшись и признав безнадежность попытки, я продолжаю путь, цепляясь за мысли о жене. Я хочу ее спасти, и мы вместе уедем куда-нибудь. Я не желаю возвращаться в город, читать их газеты, слушать их радио. Я хочу окончить свои дни вдали от всего этого, на природе. В покое.

Я добираюсь до хижины в тот момент, когда первые лучи солнца разгоняют сумерки. На горизонте вырисовываются горы, они мой заслон от мира, и, будь я лет на двадцать моложе, я бы поднимался на них раз за разом. Сегодня я могу только любоваться ими, но мне и этого достаточно.

Уоррен сидит на крыльце в своем кресле-качалке, рядом с ним удочки, корзинки и запасы сушеного мяса. Он мирно курит трубку. Хмурится, когда я появляюсь, измотанный и грязный. Мы с ним почти одного возраста, только его борода в два раза длиннее моей.

– Что случилось?

– Габриэль в опасности.

Я захожу в хижину, беру ружье, протягиваю ему второе. Он не двигается с места и вздыхает:

– Габриэль умерла пять лет назад, Пьер. В тот недоброй памяти год, когда лосось поднялся не в том месте. Ты уже приходил сюда за помощью. Мы не смогли ее спасти. Банн нанес ей смертельный удар в лицо.

– Что ты несешь? Габриэль ждет нас! Ну же, идем!

Он качает головой.

– Тогда я пойду один.

– Погоди…

Уоррен встает с качалки, заходит в хижину и возвращается с маленькой камерой. Тяжело вздыхает.

– Последняя кассета там, внутри. Та, которую Габриэль снимала до самого конца… Ты уже видел эти кадры много-много раз. И всякий раз ты забываешь. Ты уезжаешь обратно в город, возвращаешься каждый год, ставишь палатки на лугу… Потом наступает момент, когда ты приходишь сюда за ружьями… У меня сердце рвется, когда приходится показывать тебе это видео. Но… посмотри.

Мои руки дрожат, когда я нажимаю на кнопку «воспроизведение».

Уоррен, уходящий в сторону леса, слышит, как я кричу.

* * *

Год спустя я вернулся на луг.

Как красива ярко-зеленая трава, и цветы распустились во множестве. Я ищу глазами лососей в бухте, мне хочется увидеть, как они преодолевают течение с наполненными икрой брюхами и как их чешуя играет на солнце.

И гризли уже здесь, во всей их мощи, готовые к охоте.

Оба лагеря уже стоят на зеленом травяном ковре, защищенные электрическим ограждением. Ткань палатки в лагере номер один начинает подрагивать, и я слышу, как скользит застежка-молния.

Мое лицо расплывается в улыбке.

Габриэль машет мне рукой, подавая знак, что обед готов.

Сопор

Из двадцати шести букв алфавита исчезла «к». Их осталось всего двадцать пять[23].

– Маленькая фея пришла будить тебя!

Ласковое прикосновение к плечу. Грег резко выныривает из сна. Теплый свет лижет его лицо, когда Ева открывает жалюзи. Она опять подходит к нему, показывает на экран компьютера:

– Ну как, пришло вдохновение?

– Как бы не так! Что за адская мука – писать текст без этой проклятой буквы! Никак не могу свыкнуться. Надо было как-то оградить себя от этой напасти.

Начинающий автор с трудом отрывается от кресла и ковыляет к окну. Виноградники тянутся до самого горизонта. Баньюльс устало ластится к морю – этакое изысканное лакомство на синей гризайли. Сентябрь добела раскаляет черепицу, смешивает оттенки, играет с ароматами лета – бурой земли, созревающего винограда, запаха соли, принесенного ветром. Четыре часа дня. Невеста писателя вертит в руках опустевшее перламутровое жилище наутилуса и кладет раковину слева от лилии в вазе. Девушка изящная, ноги как у газели, волнующая в своем одеянии наяды. Грег потягивается, допивает вино, налитое в бокал перед сиестой, и целует ее:

– Давай, маленькая фея, мы выезжаем!

Полчаса спустя их зеленый микроавтобус, трясясь, спускается по серпантину к пляжу Тайлок, к югу от Баньюльса. В приютившейся за Пчелиным мысом прелестной бухте, многолюдной в сезон отпусков, спокойно, несмотря на разлегшихся на песке вечных пенсионеров с их морщинистыми, дубленными солнцем телами. На волнах покачивается большой двухместный желтый каяк, груженный шампанским и креветками на льду, хворостом, палаткой и спальными мешками. У молодых людей праздник, четыре года совместной жизни. Четыре безоблачных года.

– Прекрасно придумали, молодые люди! Там просто рай!

Грег кивает в ответ лысому старичку в белой футболке, который машет им рукой. Весело летают весла, их лопасти, сверкнув на солнце, погружаются в гребень волны. Чудесно. Прекрасно. Грег наслаждается зрелищем окружающей природы, пылким слиянием горного массива Пиренеев и вод Средиземноморья, вдохновлявшим Матисса. А еще оказывается, что эта воображаемая черта между Францией и Испанией, этот переход между двумя странами, занимает всего лишь час на весельной лодке – завершающий этап их морского путешествия. Здесь находится тайная бухта Евы и Грега, недоступная с суши, их театр. Ночь, полную жарких объятий, они проведут без сна.

Ближе к вечеру искатели приключений добираются до мыса Сербер, влекомые любовным желанием, они не отрывают глаз от гостеприимного пятачка земли у подножия скалы, уверенные, что он принадлежит только им.

Однако там уже стоит чья-то байдарка.

Грег смотрит на свои руки: они дрожат; он чувствует, что внутри у него все холодеет. В тревоге, лавируя между рифами, он гребет к сверкающей каменной осыпи у левого края их бухты, чуть поодаль от чужой байдарки. Автомобиль? Грег, не разуваясь, бросается в воду, Ева следует за ним. Они направляют нос своей лодки к берегу райского уголка, левее той байдарки, что уже там, тоже двухместной и желтого цвета.

– Я не сплю, Грег, эта машина…

– Она похожа, но это не может быть наша.

Они стоят перед разбитым вдребезги фургоном, таким же, как тот, зеленый, припаркованный в Баньюльсе. Наверное, автомобиль сорвался на крутом повороте, скатился по склону, упал с обрыва и разбился о камни у самого мыса Сербер, как раз между Францией и Испанией. Сходство, конечно, поразительное, но подобных машин очень много, они идеально подходят любителям свободы и ночевок на природе.

– Внутри… кто-то есть.

– Оставайся здесь.

Авария произошла совсем недавно, над покореженным радиатором поднимается серый дым. Грег подходит ближе, держа руку как козырек. Глаза слепит, но он различает какую-то массу, вдавленную в левое сиденье, внутри что-то двинулось: человек жив. Внезапно до него доносится запах бензина, он видит вспышку, но крикнуть уже не успевает. Небо горит.

* * *

Из оставшихся двадцати пяти букв, в свою очередь, была изгнана «о». Букв осталось двадцать четыре.

– Маленькая фея пришла будить тебя!

Режущая боль в животе, яркая вспышка. Грег, дернувшись, распрямляется, задерживая дыхание. Ева поднимает жалюзи. Оживленная и грациозная, она опять подходит к нему:

– Ну как, пришло вдохновение?

Он лежит, не в силах понять, что происходит. Его невеста нежно проводит пальцем по раковине наутилуса, касаясь совершенной спирали, олицетворяющей собой вечный цикл, бесконечность, и кладет раковину на место. Грег лежит неподвижно, она легко целует его и переводит взгляд на экран:

– Писать, когда у тебя нет двух букв? Ну и задачка! Это же невозможно. С ума сойти.

И со словами: «Я жду в машине! Уже четыре часа, нам пора!» – она исчезает в холле.

Грег выбегает следом за ней из родительской виллы… Байдарка закреплена на крыше автомобиля… Ева, в легком сарафанчике, укладывает в багажник спальные мешки. Ему только что это снилось. Машина, промчавшись мимо виноградников, направляется к Баньюльсу.

– Происходит что-то странное.

– В каком смысле?

– Ну, вроде я уже это видел. Пережил. Причем очень отчетливо. Как ты насчет того, чтобы совершить поездку позже?

Ехать позже она категорически не согласна, их поездка пройдет нормально, и потом, это ведь их годовщина. Город выплевывает их автомобиль на юг, на трассу D914. При въезде на грунтовку Грег сдает влево, стремясь обезопасить себя на виражах. На пляже Тайлок они тащат байдарку к воде; отчалив, Грег высматривает пенсионера в белой футболке. Он видит, как старичок спускается по тропинке, ведущей в бухту, с полотенцем наперевес. Странное совпадение. Они огибают косяки пловцов, которые резвятся в заповедных водах между мысами Редерис, Пейрефит, Канадель, до самого Сербера… Цербер, легендарный пес, страж преисподней. Кстати, есть ли преисподняя по ту сторону мыса?

Они налегли на весла и к семи вечера были уже на месте. Нетронутая бухточка, притаившаяся среди отвесных прибрежных скал, омываемая прозрачными водами, как и несколько лет назад, когда они увидели ее впервые. Ни автомобиля, ни байдарки. Ева радостно рассмеялась, Грег наконец почувствовал, что напряжение исчезло. Мечта, просто великолепная мечта, достойная вселенной писателя, ничего больше.

Он готовил барбекю, сгребал в кучку веточки, серые креветки поблескивали на колотом льду. Ева разделась, свободная, красивая, в блеске своих двадцати семи лет. Она поплавала во Франции, потом в Испании, потом опять во Франции, bis repetita[24] – и так дважды. Свет, живой и лучистый, усиливался, окружая их кольцом, будто выход из туннеля. Грег ощутил, как по его телу прошел холодок. Ева погладила его по затылку:

– Ты не купался, а замерз.

И правда. В самом деле, что происходит? Раздались крики, их как будто относило ветром. Кто кричал?.. Ева отошла чуть в сторону, чтобы взять пачку крекеров к аперитиву. Внезапный грохот заставил их вздрогнуть. Бурое облако сомкнулось, накрыв свечение над головой Грега. Он с криком задрал голову, закрывая лицо руками. Разверстая пасть зеленого фургона, сорвавшегося с утеса, расплющила его.

* * *

Из двадцати четырех букв, остававшихся в его распоряжении, за вычетом исчезнувших «к» и «о», пропала еще одна – «м». Уцелели только двадцать три.

– Маленькая фея пришла будить тебя!

Грег резко просыпается. Жалюзи, слепящий свет. Ева открывает рот, но он успевает вставить:

– Ну как, пришло вдохновение?

Она прищуривается: он снял слова у нее с языка; потом, не настаивая на своем, скрывается в холле. Литературный вызов сводится ко сну, от пробуждения к пробуждению: еще одна буква под запретом. Поле свободы сжимается, Грег хватается за голову: он что – сходит с ума? Попал в ловушку адского кольца? Этакий день сурка с неизменным пробуждением ровно в четыре? Он идет к окну, ослепленный жалящим летним солнцем. Ева устраивается в машине, очки на носу, босые ноги высунуты в окно. Грег топчется на месте, он не сядет в лодку, останется на вилле, в безопасности, до семи вечера. Он объясняет Еве, что ему очень жаль, но его тошнит, – вероятно, не стоило есть мясо на обед, поездку придется отменить. В четверг, честное слово, он наверстает упущенное. С грустным видом она соглашается, и он, поморщившись, помогает ей убрать байдарку в гараж.

Она возвращается к своему приключенческому роману, он остается в кабинете, со спущенными жалюзи, мрак сплошной, глаза, прикованные к тексту, скользят по строчкам. Он размышляет о запретных буквах из снов, все острее ощущая, что лишен свободы, находится в заточении. Потом он трогает наутилус, его совершенную спираль, перед глазами встает ярко-зеленый автомобиль, не вписавшийся в поворот, вытолкнувший его из жизни, тогда как Ева избежала худшего.

В фургоне кто-то был. Парень, которому предстояло погибнуть. Что, если в 19:00 там, вверху, на трассе D914, назревает трагедия? Грег смотрит на электронный будильник: 18:10. Он предупреждает Еву, что едет в город – ему нужен аспирин, – и выезжает на асфальтовую ленту, направляясь на юг. Россыпью случайных кадров на виражах мелькают желтые языки кустарника, зеленые зубцы саванны, лазоревая синь. Скалы танцуют вдоль моря. Вон там, внизу, переливается на солнце последний город перед границей с Испанией, как дикий зверь, поедающий добычу. Грег вжимает педаль газа в пол, еще, ему хочется вырваться на простор. Стремительно проносятся пейзажи, виллы, люди. D914 поднимается спиралью, крутые повороты, тошнота, плавятся шины. Он добрался до того опасного виража, почти у вершины, за четверть часа до фатального момента. Припарковался за предохранительным барьерчиком, вылез из машины и, вытянув шею, стал вглядываться в пустоту – прямо над их райским уголком.

Похоже, он сходит с ума: там, на воде, синяя байдарка, их байдарка, и они с Евой налегают на весла. Чуть поодаль виднеется другая байдарка. И еще один невидимый желтый челнок, ближе к Баньюльсу… Другие пары, другие Грег и Ева, балансирующие на грани сна. В его голове проносится: «спираль», «бесконечность», «вечность»; он смотрит в пустоту, вцепившись в траву. Ступор. Он тоже там, внизу, сидит на прибрежной гальке, разжигает огонь. Ева вскрывает пачку крекеров.

Он выпрямляется и тотчас пошатывается при виде зеленого фургона, который на полной скорости входит в вираж. Тот, другой, смотрит в окошко автомобиля на него, запоздалый аватар в поисках истины, идеальный двойник, который не чувствует, как машину заносит на асфальте, сильно сдает вправо, чтобы не ударить серый внедорожник, идущий по встречке. Старый фургон разворачивает, и он скатывается вниз по склону. Грег успевает крикнуть, перед тем как машина и тот, другой, внутри, пикируют ему прямо на голову и исчезают в небытии. 19:00.

* * *

К убитым буквам присоединяется «а». Теперь нет ни «к», ни «о», ни «м», ни «а». Осталось всего двадцать две буквы.

– Маленькая фея пришла будить тебя!

Бред. Пот. Жалюзи, слепящий свет. Вдохновение. Запретная буква. Еще одна.

Зловещая судьба. Едва проснувшись, Грег приходит в отчаяние, он не в состоянии думать, запретные буквы лишают его сил, сжигают чувства. И рассерженная Ева кричит что-то с улицы. Он встает, пошатываясь идет к окну, он опустошен, энергия на нуле. С трудом делает вдох. Ева в одиночку волочит лодку по траве меж виноградных лоз. Последним отчаянным жестом Грег опрокидывает лилию, разбивает бокал с теплым вином, спотыкается о кресло, не может издать ни свиста, ни шепота – только лечь и вырубиться. Вспыхивает свет, обволакивает его; что ж, он в порядке, он готов, его дух наконец-то свободен, взгляд устремлен в расширяющийся тоннель.

* * *

К—О—М—А

И все же Грег еще боролся, Ева чувствовала это. Он был почти на грани, это показывали приборы. С каждым часом он, пленник собственного тела, все глубже погружался в темноту. В больничной палате она отчаянно вскрикнула, узнав о его смерти. Автокатастрофа, множественные травмы, ее жених не выжил. Буква за буквой в голове Евы сложилось: Грег не выкарабкался. Он отправился в их рай.

Двойное «я». В поисках тела

Тень застыла посреди комнаты, руки опущены вдоль тела, в правой зажат нож с черным лезвием. Ей хотелось бы так и стоять здесь молча, глядя на эту кровать, которая десятки, сотни раз отражается в больших зеркалах, хотелось бы вновь и вновь наслаждаться этой минутой. Но ярость берет верх. Тогда тень решительно устремляется вперед и бросается на постель, как леопард, настигающий свою добычу. Черное лезвие легко входит в кожу, в плоть, а теплая ярко-красная жидкость медленно растекается по шелковой простыне.

Что-то носилось в воздухе, когда Элали садилась за свой рабочий стол, заваленный грудами бумаг. Такого рода напряженное спокойствие ощущается в море перед надвигающимся штормом, который скоро сметет все на своем пути.

Ураган разразился в 8:47 хмурым осенним утром. Он воплотился в одном-единственном плохо выбритом мужчине лет сорока с темными растрепанными волосами и тяжелыми набухшими веками, прикрывавшими один голубой глаз и другой серый. Его правая рука и воротник мятой бежевой рубашки, вылезающей из брюк, были выпачканы бурой засохшей кровью. Этого человека сопровождал Эрве Мандриё – полицейский и, хочешь не хочешь, ее, молодого лейтенанта полиции, коллега.

– Он не захотел мне ничего сообщать, желает говорить только с офицером уголовной полиции.

В этом человеке не чувствовалось никакой агрессии. Руки у него нервно подрагивали, и оттого его вытянутый силуэт и весь облик производили какое-то тягостное впечатление.

– Отлично. Садитесь.

Принятым у них жестом она попросила Эрве подождать в коридоре. Мужчина пододвинул к себе стул и сел. Он явно не знал, куда девать руки, и положил их на колени. Элали приняла более непринужденную позу – подперла подбородок кулаками и подалась вперед. Ее взгляд скользнул по незнакомцу и задержался на одном его глазу – на сером. Оттого что глаза у него были разного цвета, ей стало как-то не по себе.

– Ваше имя?

– Ганель Тодане. Я пришел к вам сразу же, нигде не задерживался. Я не хочу, чтобы вы думали, что я… что я уклоняюсь от ответственности. Я полностью признаю содеянное.

– Что вы сделали?

Ганель осторожно отогнул полу куртки и достал необычного вида нож: рукоятка в форме позвоночника, острие черного стального лезвия из дамасской стали испачкано кровью.

– Я совершил убийство.

Из коридора, где они стояли с Эрве, Элали разглядывала странного посетителя. Называть его подозреваемым, пока не обнаружен труп, нельзя; она уже научилась избегать скоропалительных выводов, поскольку за эти годы повидала у себя в кабинете немало чокнутых всех мастей. И не имеет значения, что Ганель стирает кровь с руки носовым платком, всякий раз педантично смачивая его кончиком языка. Не отрывая глаз от запечатанного в прозрачном пакете странного ножа, Эрве не переставал изумляться:

– Никогда не видел такого оружия. Это настоящее произведение искусства. Очень необычный нож.

– Оставь его пока у себя в кабинете. А сам поезжай со следственной группой по адресу, который указал этот тип: дом восемь, улица Лабрюйер, Монруж, где проживает некий Натан де Галуа. Там в спальне совершено преступление.

– Натан де Галуа? Художник?

Иногда Элали чувствовала себя инопланетянкой. Разумеется, ее мир ограничивался пробежками, которые она неукоснительно совершала, персидским котом и работой. Она легко могла произнести часовую речь о технических характеристиках патрона калибра 9 мм для парабеллума[25], но все остальное в жизни проходило мимо нее, особенно после того, как она решила готовиться к Берлинском марафону, и потому придерживалась железного, истинно немецкого распорядка дня.

– Прости, но… я не в курсе.

– Я тоже, если честно, – ответил Эрве. – Знаю только, что он мастер декоративно-прикладного искусства и о нем трубят все средства массовой информации. У него сейчас выставка во Дворце Токио[26].

– Проверь все это. Если наш посетитель говорит правду, боюсь, эта выставка станет посмертной. Ах да, он еще дал номер телефона жены, чтобы мы ее предупредили.

Она протянула ему листок, который он сунул в карман.

– Эх, если бы все дела были такими простыми, – вздохнул он. – Убийца задержан еще до того, как мы обнаружили жертву. С тобой такое случалось за десять лет работы?

Элали улыбнулась, уже открывая дверь:

– Мой огромный опыт научил меня, что нельзя доверять тому, что видишь. А что касается убийств, то все всегда оказывается намного сложнее, чем кажется на первый взгляд.

Она вернулась в кабинет и закрыла за собой дверь.

Ганель рассматривал многочисленные медали и кубки, размещенные над огромным металлическим шкафом, забитым уголовными делами.

– Это ваши трофеи?

Элали села напротив него. Раз уж он явился с повинной, она решила держаться с ним помягче. Ведь главное – разговорить его, а не вынуждать замкнуться, затыкая ему рот.

– Да. Дома уже нет места, вот и принесла сюда. Изготовителям кубков не мешало бы хорошенько прикинуть, сколько места они занимают, когда…

– Нет, я имел в виду уголовные дела, – прервал он. – Вы раскрыли все эти преступления?

Элали открыла блокнот и взяла ручку:

– Нет, разумеется, немало дел еще находится в процессе расследования. Это коллективная работа, вы же понимаете, я работаю не одна. Итак, мы ждем, чтобы мои коллеги, которые отправились в указанное вами место, подтвердили все, что вы мне сказали, а вы пока расскажите мне подробно, что же все-таки произошло.

Ганель скомкал лежащий перед ним измазанный кровью бумажный платок и бросил его в корзину:

– Это долгая история.

– Мы не спешим.

– Чтобы вы все поняли, я должен начать издалека. Это случилось месяца полтора назад…

В мастерской Ганеля не было естественного освещения. Только небольшое круглое вентиляционное отверстие в полутора метрах над полом вносило к концу дня слабый отблеск жизни и приглушало резкость неоновых ламп. В этом помещении с очень низким потолком, где перемешивались запахи раскаленного металла, расплавленного пластика, воска и гипса, было несколько мест для разного вида работ: место для обработки перьев и ножей, столы, заваленные клещами и пилами, стеллажи, забитые самыми разнообразными предметами. На крюке висели оленьи рога, связанные между собой веревками. Вдоль других стенок располагались 3D-принтер, печь для обжига, встроенный шкаф, один из углов комнаты был облицован зеркалами и стеклом. А в самом темном углу находилось нечто, похожее на жилое помещение: раскладушка, душевая кабина, газовый обогреватель и груда одежды.

Ганель сидел перед экраном компьютера, на котором крутилось какое-то трехмерное изображение, отдаленно напоминающее расколотую вазу. Одной рукой он что-то записывал, проводил кривые, набрасывал какие-то узоры, а другой лохматил свою кудлатую шевелюру. Он был так погружен в себя, что не слышал, как вошла жена. Ариадна поставила перед ним чашку крепкого кофе и взглянула на экран:

– Не получается?

– У меня еще проблема с анализом звуковых сигналов и трехмерным моделированием. Не могу их связать. То, что должно выглядеть как ваза, всего лишь… «что-то вроде», притом раскромсанное, будто по нему прошлись саблей.

Он даже не смотрел на жену, углубившись в свои расчеты. А ведь Ариадна с ее лицом, словно созданным лучшими мастерами, могла покорить любого мужчину. Витражист наградил ее чистотой и прозрачностью огромных светлых глаз. Полировщик – гладкостью высоких скул. Каллиграф – четкой линией прямого носа и бархатистым отсветом губ.

– Все, я завязываю, – наконец бросил Ганель. – Это все равно никогда не будет работать.

– Будет, я не сомневаюсь. Я бы хотела, чтобы ты все-таки принял участие в этом конкурсе.

Вы занимаетесь прикладным искусством? Вы сочетаете в себе мастерство, творческий подход и стремление ко всему новому?

Тогда приглашаем вас принять участие в конкурсе передовых технологий «Гран-при 2016», объявленном Дворцом Токио.

Ганель дочитал до конца и покачал головой.

– Конкурс? Нет, это не для меня. У меня не получится. Да мне и здесь хорошо, у себя в мастерской. Мне наплевать, буду я знаменитым или нет.

– Речь не о том. У тебя потрясающие работы, Ганель. Ты без конца что-то придумываешь, создаешь что-то новое, сводишь воедино зубило, долото, компьютер и трехмерную печать. Ты сумел раздвинуть границы творчества. Именно это и требуется для такого конкурса!

– Возможно, но…

– Твои изобретения должны выйти за эти стены, дышать свежим воздухом, а не валяться здесь без всякой пользы. Они заживут новой жизнью, когда на них будут смотреть люди, и это придаст смысл твоему существованию. Обещай, что подумаешь. Твои эксперименты с вазами совершенно уникальны, они заслуживают огласки, признания, слышишь? Ты ДОЛЖЕН довести все до конца.

Она чмокнула его в щеку и ушла, оставив наедине со своими мыслями. Ганель разглядывал модель разломанной вазы, возвращаясь мыслями к самому себе. Ариадна совершенно права, невозможно бесконечно жить такой жизнью: она по одну сторону, финансируя его многочисленные гениальные озарения, он – по другую, превратив мастерскую в склад образцов и проводя там половину ночей.

Он открыл буклет. Отбор конкурсных работ состоится через месяц. Двадцать восемь дней, чтобы успеть все сделать. Это реально. На оборотной стороне он прочел еще один анонс Дворца Токио:

Приглашаем вас посетить выставку Натана де Галуа, сплав древнего ремесла и новых технологий, когда умные руки творца и печатный станок нашли друг друга.

Заинтригованный Ганель натянул куртку и вылез из своей берлоги, зажав в руке объявление.

Когда ему случалось выбираться наружу, он любил заглянуть во Дворец Токио, один из крупнейших европейских центров современного искусства. Прошло уже почти восемьдесят лет с тех пор, как тысячи пустующих квадратных метров здания превратились в живой организм, подвижный, как само искусство, и населенный художниками, которые везде что-то рисовали на стенах, сооружали, творили. Это было пространство вне времени, оно дерзко провоцировало свободу и хаос, призывая посетителя затеряться в своих недрах.

Ганель заплатил за вход и направился прямо в зал Натана де Галуа. Устроители выставки придумали для нее удачное название «Двойное „я“». Он уже слышал об этом художнике, чей рейтинг резко пошел в гору за последние два года. Он, кстати, тоже жил в Монруже, но Ганелю ни разу не приходилось видеть его произведения.

Де Галуа явно был гвоздем программы. В его зале было намного больше посетителей, чем во всех остальных. Когда Ганель вошел туда, он был просто ошеломлен десятком собранных там работ. Многие экспонаты напоминали его собственные, хотя были не столь причудливо изогнуты и сделаны из более благородных материалов: лампы, вдохновленные лентой Мёбиуса[27], скамейки наподобие пчелиных гнезд, примерочные кабины в форме руки, сжимающей того, кто в ней находится, многочисленные зеркала с удваивающимися отражениями, – и все изготовлено с помощью современных технологий, поскольку в центре этого странного конгломерата возвышался трехмерный принтер последней модели.

Несомненно, в его собственных работах и в работах де Галуа было много общего. Ганель снял их на свой телефон, чтобы показать Ариадне, и вдруг почувствовал страшную тревогу. Этот человек додумался до того же, до чего и он сам: соединить современное искусство с технологией 3D. Разница лишь в том, что Ганель живет затворником в своей мастерской, а Натан де Галуа выставляется по всему миру, снискал славу талантливого изобретателя, даже гения. Ганель не завидовал ему, не злился на него, скорее он негодовал на самого себя. Он внезапно ощутил себя ненужным, превзойденным. К чему выбиваться из сил, создавая то, что уже и так существует?

– Великолепно, не правда ли?

Ганель обернулся – подошедший человек приветственно протягивал ему руку. Он осторожно убрал телефон.

– Я Патрик Лонне, куратор выставки. Мне кажется, вы уже приходили сюда полюбоваться этими работами.

– Нет. Я здесь впервые.

Лонне выглядел весьма элегантно: волосы с проседью, галстук-бабочка, темно-серый пиджак.

– Правда? А мне показалось, что я вас уже где-то видел. Днем сюда заглянет Натан де Галуа; может быть, вы хотели бы с ним встретиться?

– Не стоит, спасибо.

И Ганель исчез, смущенный, почти пристыженный, даже не попрощавшись с Лонне.

Натан де Галуа со своими невыносимо-супермодными повадками появился через два часа: солнечные очки, которые он никогда не снимал на публике, темные волосы из-под нахлобученной вязаной шапки из шерсти альпаки, блейзер, заношенные до дыр джинсы и сникерсы. Со своей решительной походкой, раскованными и слегка вызывающими манерами, он являл собою эталон сорокалетнего человека, находящегося в прекрасной форме. Он расцеловался с Патриком Лонне и отвел его в сторону. Все взгляды посетителей обратились к нему. Он это любил.

– У меня важные новости, – сообщил он певучим голосом. – В самое ближайшее время я смогу представить новую работу, которая должна очень тебе понравиться, и ее можно будет включить в экспозицию.

– А подробнее?

Натан быстро обернулся, оглядывая собравшихся. Потом приложил палец к губам:

– Пока что это большой секрет.

Он направился к красивой женщине, которая рассматривала примерочную кабину. Начал красоваться перед ней, объясняя технику изготовления, и мгновенно ее очаровал. Но вдруг умолк, не закончив фразы, вглядываясь в зеркало, которое расщепляло свет на красный и зеленый цвета, нарушая трехмерность предмета. Какой-то человек, наполовину спрятавшись за перегородкой, наблюдал за ним.

– Что-то не так? – спросила посетительница, заметив его растерянность.

Когда Натан обернулся, силуэт уже исчез. Он еще несколько секунд колебался, потом выдавил из себя улыбку:

– Нет. Это очередной сталкер. Знаете, их много, завидуют мне и пытаются украсть идеи.

Стоя в дальнем углу мастерской, Ганель кричал во все горло, не отрывая взгляда от экрана компьютера. Трехмерная модель изменила форму, как бы втянулась в себя, но при этом сохранила облик вазы. Автор не верил своим глазам: его метод работал – работал даже в экстремальных случаях. Три недели неустанного труда, непрерывных раздумий, колебаний, и за все это время он почти не сомкнул глаз.

Он только что разработал систему изготовления трехмерных предметов, чью форму можно моделировать с помощью звука и громкости человеческого голоса. Он повернулся к Ариадне, которая прижимала к губам стиснутые кулаки:

– Это твоя заслуга!

– Нет твоя. Это твоя работа.

Как нетерпеливый ребенок, Ганель быстро нажал клавишу ввода на компьютере. Через несколько минут из трехмерного принтера вышел предмет из белого пластика, полностью идентичный изображению на экране. Ваза, форма которой, размер и объем были результатом обычного крика.

Ариадна взяла ее в руки так бережно, словно это была чаша Грааля[28]:

– Получилось!

Ганель быстро вернулся к компьютеру и снова издал несколько звуков. Спрограммированная на экране ваза стала расти в ширину, ее основание становилось то тоньше, то шире, в зависимости от уровня громкости голоса. Полчаса спустя на столе стояли три вазы разной формы.

– Господи, Ариадна, ты понимаешь? Работает, притом возможности неограниченные! Изменяя тембр голоса, можно будет создавать какие угодно предметы, все будет зависеть от громкости и высоты звука. Скульптура, созданная чтением басен Лафонтена… Флаконы для духов, выточенные пением Марии Каллас…

В голове у Ганеля уже роились идеи возможного применения своего открытия. Он обнимал жену, вне себя от счастья.

Ариадна посмотрела ему в глаза:

– Значит, теперь мы сможем вести нормальную жизнь? Ты реже будешь бывать здесь. А я буду больше бывать с тобой.

– Да, конечно. Наверняка. И… после звуковой модуляции легко вообразить производство предметов с помощью жестов, записанных на камеру, которые программа будет моделировать в реальном времени. Просто голова идет кругом. Все это станет доступно, а если я выставлюсь, то смогу еще быстрее осуществить свои замыслы. У меня появится финансирование. И все благодаря тебе.

– Нет, благодаря тебе, и никому другому. Тебе не хватало только уверенности в себе. Теперь она появилась. Ты выиграешь этот конкурс.

Ганель посмотрел на распечатанные фотографии работ Натана де Галуа, снятые им во Дворце Токио, которые теперь занимали часть стены в его мастерской. У него оставалось больше недели, чтобы отшлифовать последние детали и показать, на что он способен.

– Все только начинается, – прошептал он, улыбаясь.

Ганель стоял в большом кабинете на третьем этаже Дворца Токио. Перед ним за круглым столом сидели члены экспертного совета – три женщины и трое мужчин, одним из которых был Патрик Лонне, председатель жюри, который вспомнил их короткий разговор, состоявшийся несколько недель назад.

Соискатель не знал, как правильно выглядеть по такому случаю, поэтому взял напрокат костюм, который был ему явно велик, и гладко побрился. Он был пятым, оставалось еще восемь претендентов. Соревнование было жестким, но Ганель в себя верил.

«Вперед, сыны отчизны милой! Мгновенье славы настает…»[29]

На экране его ноутбука вращалась вокруг своей оси изящная ваза, виртуально созданная первыми тактами «Марсельезы», только что им пропетыми. Жюри не выражало никаких эмоций, и на первый взгляд трудно было сказать, произвел ли он на них какое-то впечатление.

Чтобы рассеять неловкость, Ганель поспешил указать на изображение на экране.

– Я понимаю, это все весьма виртуально, но, как я уже сказал, нужно просто послать этот файл на трехмерный принтер – и всего за несколько минут вы получите предмет, сделанный из одного из доступных для печати материалов: полиамидного порошка, пластика, сплава металлов, воска, титана… Таким образом, готовые артефакты годятся для любого типа интерьеров и соответствуют любым вкусам. Мне кажется, у вас есть такой трехмерный принтер. И если пожелаете, мы можем провести эксперимент в реальном времени.

– Вы имеете в виду 3D-принтер в экспозиции Натана де Галуа, не так ли? – холодно заметил Лонне. – Вы хотите воспользоваться его принтером?

Ганель робко кивнул. Присутствующие ошеломленно переглянулись. Член жюри, сидевший слева, вынул из кармана сигарету и встал:

– А почему бы вам вообще не занять его место, раз уж вы все равно здесь?

И, явно раздраженный, вышел, даже не взглянув на Ганеля.

Лонне наклонился над столом и закрыл крышку ноутбука:

– Забирайте ваш компьютер, вы свободны, месье. И не отнимайте у нас время попусту. У жюри еще много работы на сегодня.

Ганель ничего не понимал, он был в растерянности. Что происходит? Почему они не заинтересовались его методом?

– Почему? Я вам объясню почему.

Лонне отвел его на два этажа ниже, в зал, куда Ганель приходил месяц назад. Огромная великолепная ваза из воска возвышалась в центре экспозиции, напротив белого экрана, на котором вращалась трехмерная модель. Какой-то посетитель развлекался, меняя форму виртуального предмета с помощью голоса. Возле большой восковой вазы висела табличка: «Ваза смоделирована звуком голоса и напечатана из пчелиного воска».

– Вот почему, – резко произнес куратор выставки. – Уже неделя, как метод, разработанный Натаном де Галуа, демонстрируется в этом зале.

– Можно мне стакан воды, будьте добры.

Элали отвела взгляд от серого глаза и поднялась со стула. Кулер с водой стоял в коридоре, напротив ее кабинета. Она наполнила стакан и вернулась. Ганель выпил залпом. Вот уже больше получаса он подробно рассказывал о своей жизни этой сыщице, которую даже не знал. Девушка вернулась на свое место и перечитала записи.

– Итак, если я правильно поняла, вы живете… в доме номер шесть по улице Буало в Монруже, проводите дни и ночи у себя в мастерской, где создаете всевозможные предметы искусства при помощи современной технологии трехмерной печати.

– Да, и многое другое. Я работаю также с пером, с металлами. Делаю шляпы, маски, ножи… У вас в пакете один из образцов. Рукоятка отлита из серебра, она воспроизводит позвоночник змеи, чернение выполнено специальным составом, который я выписал из Германии, он называется Парижская окись. В лезвие вкраплены осколки белого никеля и…

– Прошу вас, давайте по существу. Когда вы в первый раз пришли во Дворец Токио, вы поняли, что Натан де Галуа, известный художник, создает такие же предметы, как и вы, и аналогичным способом. Вернувшись туда через месяц, вы хотели продемонстрировать членам жюри конкурса абсолютно новаторский метод, названный «Голосовое моделирование объектов»…

– Ваз, – перебил он. – Не объектов, а прежде всего ваз…

– Хорошо, ваз. Итак, когда вы пришли во второй раз для участия в конкурсе, вы убедились, что Галуа вас опередил. Он тоже создает вазы и точно таким же методом. Голосом. Верно?

– Да.

– И из-за этого вы его убили? Потому что подозревали, что он крадет ваши идеи?

Ганель схватил лежащий рядом карандаш и стал вертеть его в руках, устремив взгляд куда-то в пространство.

– Я не подозревал. Я был в этом совершенно уверен.

У Элали зазвонил мобильник. Она извинилась и вышла. Через пять минут вернулась, держа в руках нож в запечатанном пакете, который взяла в кабинете Эрве. Села на свое место, положив пакет перед собой. Ганель указал на три стартовых номера для марафона, висящие на стене за ее спиной:

– Числовые палиндромы…

Элали нахмурила брови, обернулась, потом с удивлением посмотрела на собеседника.

– 88, 808 и 1001, – продолжал Ганель. – Это числовые палиндромы, они одинаково читаются слева направо и справа налево. А у этих есть еще одна особенность: они не меняются, если читать их в зеркале.

Элали никогда не обращала внимания на это любопытное свойство. Она закрыла блокнот и решительным жестом отложила ручку.

– Месье, мы здесь не для того, чтобы обсуждать мои стартовые номера. Вы заявили в полиции, что убили Натана де Галуа у него дома на улице Лабрюйер, в Монруже, вот этим ножом. Вы подтверждаете это?

– Да. Это так.

– Как это произошло?

– Я вошел к нему около пяти утра, он спал. Я привязал его к кровати и начал истязать, добиваясь, чтобы он закричал. Мне было необходимо, чтобы он кричал. Это продолжалось довольно долго. Потом… – он указал на нож, – я ударил его в печень. Вот так.

Правой рукой он изобразил удар.

– Он умер сразу же?

– Он больше не шевелился и не дышал. Я решил, что он умер.

Его руки задрожали.

– Когда… Когда я закончил, я сразу пришел сюда. И все вам рассказал.

– Мои коллеги только что мне звонили. Они находятся в доме у Натана де Галуа. На входной двери нет следов взлома. Как вы зашли к нему?

– У моей жены Ариадны были запасные ключи.

– У вашей жены?

– Да, я могу объяснить, если позволите.

– Не волнуйтесь, вы продолжите, как только вернутся мои коллеги и сообщат мне всю необходимую информацию. По их словам, в спальне найдено много пятен крови на простыне, веревки, но тела не обнаружено.

В коридоре полиции Элали просматривала фотографии на цифровой камере Эрве. Сержант сделал три десятка снимков спальни Натана де Галуа – смесь барокко и научной фантастики: зеркала от пола до потолка, кровать под балдахином, туалетный столик, ширма, отделявшая это пространство от остальной мансарды. Она отметила наличие пяти ваз причудливых, но не слишком соразмерных форм, стоявших в нише у изголовья кровати. Простыни были испачканы кровью, к спинке привязаны два шарфа.

Эрве отчитался:

– Мы обыскали мастерскую. Она, как бы это выразиться, очень нестандартная… Диван из бетонных блоков, витрина со всякими диковинками, гимнастические кольца… А еще есть совершенно крутой гараж – такому заядлому автомобилисту, как я, есть чему позавидовать.

Он показал другие снимки:

– «Форд-Капри-МК1» тысяча девятьсот семьдесят первого года, серого цвета, персонифицированный; «Мазда-МХ-5», кабриолет, верх из тисненой кожи, ну и, как видишь, мотоцикл «Сузуки-GSX-1100» с перьями на обтекателях, мопеды, велосипеды.

Элали пролистала снимки. На капоте кабриолета нарисован человек с содранной кожей и выступающими наружу мышцами, прыгающий через веревочку. Гараж с его содержимым был настолько великолепен, что вызывал жгучую зависть.

– Ну и наконец, большая мастерская, где Галуа изготавливал свои объекты, – продолжил Эрве. – Тела мы не нашли. Но все указывает на то, что оно исчезло. Пока мы фотографировали, зазвонил стационарный телефон, оставили сообщение, мы его прослушали. Нет сомнений, что у Галуа сегодня утром была назначена важная встреча с поставщиком, на которую он не явился.

– Вы обзвонили ближайшие больницы?

– Да. Пока что всё мимо кассы.

– А его жена?

– Я ей звонил. Она работает на севере Парижа в фирме готового платья. Учитывая пробки, она будет здесь не раньше чем через час или два.

Эрве достал из кармана и протянул Элали проспект из плотной бумаги:

– Это мы нашли в спальне, реклама его выставки.

На первой странице – фотография улыбающегося Натана де Галуа, часть лица скрыта очками от солнца. Замашки рок-звезды. Внутри – различные экспонаты и описание техники исполнения, о которых ей уже рассказывал Ганель: скамейки, примерочная кабина, принтер, белый экран с моделями ваз… Она задержалась на снимках ваз и сравнила их с теми, что стояли в его спальне. Вазы на выставке были правильных форм в отличие от сосудов над кроватью Галуа.

Элали глянула в свой кабинет. Ганель рисовал лабиринт на листке бумаги. Он совсем успокоился и, казалось, находился в каком-то защитном коконе, но при этом почему-то обливался потом. Она посмотрела на свои стартовые номера. Теперь, после замечания Ганеля, их зеркальные цифры-палиндромы бросались ей в глаза. Как ни странно, ей стало не по себе. Этот тип пришел с повинной, но его история про плагиат, отсутствие тела… Дело обещало быть непростым. Она снова взглянула на буклет. На следующей странице напечатаны фотографии других экспонатов, и среди них тот самый нож. Оружие, которое в данный момент лежало у нее на столе.

– Правда впечатляет? – сказал Эрве. – Эти два ножа очень похожи. Я только что звонил во Дворец Токио. Натан де Галуа добавил этот предмет к экспозиции неделю назад.

Элали старалась адекватно воспринять его рассуждения. Два одинаковых ножа, сцена преступления при отсутствии тела… Да, неплохое начало рабочего дня, обещавшего быть спокойным.

– Наш клиент все время твердит, что Натан де Галуа копирует его работы, – подытожила она. – Если следовать его логике, он первым сделал этот нож, а Галуа вначале его скопировал, а потом выставил в музее?

Эрве встретился взглядом с Ганелем.

– Ты уверена, что он не врет? А вдруг как раз наоборот, он сам копирует Галуа? А что, если он убил его просто из зависти? Потому что у Галуа есть все – талант, признание, а у него ничего. Классика жанра.

– Но это не объясняет, почему нет тела.

– А может, он его спрятал?

Элали размышляла несколько секунд:

– Хорошо… Распечатай эти фотографии, а потом съезди за ножом с выставки во Дворце Токио. И еще – собери все сведения о Ганеле Тодане, проживающем на улице Буало, дом шесть, в Монруже. Я хочу знать все об этом типе.

– Улица Буало? Она идет как раз параллельно улице Лабрюйер, где находится мансарда Галуа.

– Выходит, они почти соседи… Занятно.

– Ты не хочешь поместить его под стражу?

– Пока что он говорит, сотрудничает. Сначала хочу пойти копнуть поглубже и послушать, чем он готов со мной поделиться. А уж тогда решу.

И на этих словах Элали вернулась в свой кабинет, будто в клетку со львами.

Она вгляделась в лабиринт, который Ганель набросал за несколько минут. Он занимал весь лист и выглядел невероятно сложным по конструкции. Нет сомнения, что этот человек не обделен ни талантом, ни вдохновением. В самом центре лабиринта, словно в западне из стен, вращался черный вихрь.

– Загогулины – это Минотавр? – рискнула спросить Элали, чтобы возобновить разговор.

– Минотавр, чудовище, называйте как хотите. Тот, что кроется в каждом из нас и постоянно пытается выбраться из лабиринта подсознания. А когда ему это удается…

И он указал подбородком на нож.

– У Галуа похожий лабиринт вытатуирован на правом плече, – добавил он. – Конечно, не такой сложный. Бледная копия, как и все остальное.

– Откуда вы знаете?

– Вы нашли тело? Возможно, этот подлый ворюга, крадущий идеи, все-таки до конца не умер. И сумел, как слизняк, куда-то уползти и позвать на помощь.

Неожиданно голос Ганеля окреп, зазвучал увереннее. Элали решительно перевела разговор на другую тему:

– Вы не сказали мне, что жили с ним по соседству.

– Вы не спрашивали.

– Полагаю, вы часто сталкивались?

– Ни разу. Я редко выхожу из дома.

– А кто первый переехал в Монруж, вы или он?

– Понятия не имею. Я живу там три года.

– А где тело?

– Не знаю, я же вам уже говорил.

Она внимательно посмотрела на лабиринт, потом на собеседника.

– Ариадна, ваша жена… Вы сказали, что у нее есть дубликат ключа от дома Галуа. Поясните, пожалуйста.

Он, морщась, отер пот со лба:

– После провала во Дворце Токио я домой не пошел. Был в ужасном состоянии, меня одолевали самые мрачные мысли. Я воображал себе Галуа, разделенного на мелкие кусочки, как пазл, и каждый кусочек отлит из стали…

Элали машинально отметила про себя, что, наверное, стоит искать не все тело, а отдельные части. Учитывая дьявольски изощренный ум Тодане, можно предположить, что он расчленил своего недруга в его же мастерской, чтобы затем превратить в инсталляцию.

– Я бродил по Парижу, пил, чтобы успокоиться, – продолжал Ганель. – Жена пыталась мне дозвониться, но я только ответил ей, что все пропало, что я ни за что на свете не получу эту премию… что мне нужно побыть одному… Я тщетно пытался прийти в себя, дико негодовал на этого типа. Я должен был понять, каким образом уже много месяцев подряд он ухитряется меня копировать. Было часов десять вечера, когда я решил пойти к нему домой и добиться от него признания начистоту.

Он взглянул в окно, за которым начинал накрапывать дождик.

– Было уже темно, когда я оказался на его улице, она расположена как раз за моей, как вы и сказали. В десяти метрах от себя я заметил силуэт, выступавший из тени, – это была Ариадна. Что она там делала? Я спрятался. И увидел, как она вынимает из кармана ключ и заходит к Галуа. Я был так потрясен, что… что…

Он не мог найти слов и опять пришел в возбуждение. Элали встала и зажгла свет. Небо невероятно быстро заволакивало тучами.

– Что… – повторила она, усаживаясь.

– Не знаю… А дальше – будто огромная черная дыра. У меня часто бывают проблемы с памятью. Короче, мои часы как бы скакнули на два часа вперед. Наверное, я просто отключился где-то в уголке, со мной такое случается. Я был полностью раздавлен. И только где-то в полночь я… я отправился следом за женой. Тихонько проскользнул в дом Натана де Галуа. Ариадна не заперла за собой дверь.

В многочисленных зеркалах отражения двух тел, влажных от усилий и наслаждения, уходили куда-то в бесконечность. Два блеклых пятна, слившиеся в единое целое, переплетение рук и ног, запутавшихся в простынях, игра светотеней. На спине Натана напряглись мышцы, лабиринт на его плече менял форму, растягивался и сжимался, словно преломлялся под слоем воды. Мужчина содрогнулся в последнем объятии и в изнеможении рухнул на постель одновременно с многочисленными двойниками в зеркалах. Ариадна тоже упала на спину, задыхаясь, закинув руки назад. Она несколько минут приходила в себя, потом откинула простыни и быстро оделась.

Натан присел рядом на край постели:

– Ты красивая. Красивая, причем всякий раз, тысячу и один раз, по-разному. Каждое твое отражение не похоже на другое. Я хотел бы, чтобы все они были моими.

Она обожала его манеру смотреть на нее. Его глаза, которые он так часто скрывал за стеклами очков, могли так много рассказать. Внезапно она подумала о горестях Ганеля. Она не должна была заставлять его участвовать в конкурсе.

Она погладила выпуклый затылок Натана.

– Ты очень напряжен последнее время, – сказала она. – Успех выставки зашкаливает, твой рейтинг никогда еще не был таким высоким. Из-за чего ты волнуешься?

В бесчисленных зеркальных отражениях Натан заметил узкую тень в дверном проеме, дверь была приоткрыта. Ему показалась, что за ней что-то мелькнуло и исчезло во мраке. Он натянул халат.

– Дверь… ты что, не закрыла ее? Мне кажется, там кто-то стоит. Наблюдает за нами.

Ариадна бросила взгляд в ту же сторону:

– Там никого нет.

– Не двигайся.

Он встал, схватил бронзовую статуэтку и вышел из спальни. Ариадна нагнала его этажом ниже у входа в мастерскую. Он включил все лампы. Огромные окна выходили на утопавший в зелени задний двор, вымощенный плиткой и освещенный подсветкой. Помещение мастерской было светлым и пустым: высокий потолок, чистые рабочие поверхности, новехонькие приборы. Кое-где стояли его работы – либо завершенные, либо в процессе изготовления.

– Он проник в дом, я уверен.

– Кто? Призрак?

– Да… Он ходит за мной по пятам вот уже несколько недель. На улице, во Дворце Токио. А теперь проник в дом. С тех пор как… как он появился, я теряюсь, не могу ни просто работать в нормальных условиях, ни что-то создавать. Ты понимаешь, что случится, если я больше не смогу…

Он поставил статуэтку и взглянул на свои руки:

– Меня ждет медленная агония… Что ему нужно, Ариадна? Уничтожить меня? Кто он такой?

Натан обхватил себя за плечи, дрожа от холода, смотрел на свое отражение в зеркале. Ариадна стояла чуть сзади, ее лицо оставалось в тени. Она не знала, как ей реагировать на всплеск отчаяния своего любовника.

– Никто не собирается тебя уничтожить, слышишь? Хватит придумывать то, чего нет, сосредоточься лучше на работе. Это самое главное. К тебе вернется вдохновение, так бывало уже много раз. Разве не ты придумал потрясающий новый способ, который теперь имеет бешеный успех?

– Благодаря тебе… моя муза.

– Ладно. Мне пора идти.

– Возвращаешься к мужу, – вздохнул он. – Я так никогда его и не видел. Почему ты не рассказываешь о нем?

– Потому что мне не хочется, когда я с тобой.

Четверть часа спустя оба осторожно вышли из дому и разошлись в разные стороны. Натан чувствовал потребность пройтись.

Ганель остался один в квартире Галуа. Один, униженный, словно выпачканный грязью, преданный. Ариадна… Как она могла? Он зашел в спальню, испытывая желание все сжечь, все разрушить. Даже здесь, в этом самом интимном пространстве, большинство предметов полностью походило на его собственные. Лампы, столики, табуреты… Выходит, Галуа позаимствовал у него все, включая жену.

Теперь он начинал понимать, каким образом этот мерзкий субъект сумел украсть его работы. Кто, кроме Ариадны, мог ему в этом помочь? А что еще страшнее – у него не оставалось сомнений, что за этим стояла именно она. Она влюбилась в Галуа, когда тот был еще безвестным художником, решила вывести его из лабиринта, сделать знаменитым, снабдив идеями, которые вовсе ему не принадлежали.

Внезапно все прояснилось. Она побуждала его, Ганеля, принять участие в конкурсе, объявленном Дворцом Токио, чтобы он не бросил своих попыток, довел до конца изобретенный им способ создания произведений искусства и, наконец, чтобы Галуа смог извлечь из этого выгоду и на вернисаже оказаться в центре внимания прессы. Ганель добрался до мастерской, собираясь все разбить железным прутом. Он встал перед трехмерным принтером, готовый к побоищу, но вдруг передумал.

В его голове зародилась одна отвратительная мысль.

Теперь Ганель был всего-навсего одиноким пауком, затаившимся в своем углу. Все вокруг было черным-черно. Он плотно заткнул вентиляционное отверстие простыней. С потолка свешивались вышитые полотнища, похожие на грозовые облака. Стены пестрели фотографиями жутких сцен убийств. Мозаика из искалеченных, истерзанных, раздувшихся тел, лежащих в канавах, ваннах, на пустырях. Белые остекленевшие глаза, пустые глазницы, казалось, смотрели на него в упор. На большом столе в центре комнаты лежала куча фотографий целого арсенала оружия – от средневековых кистеней до арбалета. Были там и лица убийц. Эдмунд Кемпер[30], Тед Банди[31], Джон Уэйн Гейси[32]. Эти монстры жуткими способами лишили жизни десятки своих жертв. Ну а трехмерный принтер выдавал предметы чудовищно странных форм – результат модификации программы моделирования. Двухголовые зародыши, куски плаценты, разорванные селезенки…

Ганель отрабатывал последние детали рукоятки серебряного ножа. Когда он закончил свое творение, отпер наконец дверь своей мастерской. Он очень редко выходил оттуда в последнее время и, несмотря на попытки Ариадны узнать, что же произошло и почему он молчит, не проронил ни слова.

Однако то, что она увидела, войдя туда в этот раз, глубоко ее потрясло. Что случилось с человеком, с которым она была связана? Какая бездна поглотила его? Все здесь являло собой хаос и разрушение. От мастерской несло смертью, и ей казалось, что она не может этому помешать.

– Господи, Ганель, объясни мне! Объясни, что происходит!

Но Ганель молчал, даже не смотрел на нее. Он надел куртку и ушел, оставив ее среди этого собрания ужасов. Ариадна медленно сделала несколько шагов вперед. Неужели Ганель что-то заподозрил? Запах горячего воска, расплавленного металла теперь сменился затхлым запахом, шедшим от открытых консервных банок, сваленных в углу.

Ее взгляд привлекло что-то блестящее. Она подошла и увидела на куске льняной ткани поделку изумительной красоты. Нож с рукояткой, выполненной по слепку позвонков змеи, и лезвием из дамасской стали – в нем одном воплотилась вся гениальность Ганеля. Предмет, несущий смерть, но при этом излучающий жизнь и свет.

Щелкали фотокамеры. Весь Париж собрался на вернисаже де Галуа, пришедшие толпились перед вазами, для создания которых было достаточно одного лишь голоса. В центре свободного пространства, рядом с принтером, теперь возлегал ослепительный нож из дамасской стали, казалось бы не имеющий отношения к происходящему. Но Галуа любил преступать границы и нарушать правила.

– Главное – точность и труд, – объяснял он обступившим его посетителям. – Все идеи находятся внутри лабиринта, коим является наш ум. Время от времени одной из идей удается последовать за нитью Ариадны, которая поведет ее к выходу.

Через очки он смотрел на отражение Ариадны в одном из зеркал. Она скромно держалась в тени, лицо ее оставалось непроницаемым. Он приветственно помахал ей рукой, она быстро кивнула, повернулась и исчезла из виду.

Она тоже прятала глаза за стеклами черных очков. Она плакала…

Рассказ Ганеля все больше озадачивал Элали. Казалось, он говорил искренне, но очень часто долго раздумывал, возвращался в прошлое, путался в каких-то подробностях, в хронологии, ссылаясь на пресловутые провалы в памяти. Он не только сильно потел, но и бледнел буквально на глазах.

– Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

– Так, как может чувствовать себя человек, совершивший убийство.

Она указала на пакет с ножом:

– Когда вы создавали этот предмет, вы знали, что ваша жена расскажет о нем Галуа, а тот скопирует его и выставит в качестве экспоната, который принесет ему успех. Зачем вы так поступили?

– Скопировав мой нож, он создал орудие собственной смерти; еще сам того не зная, он уже убивал себя. Мне это показалось красивым. И он прекрасно понял мой замысел, когда я воткнул этот нож ему в печень.

– А как вы можете объяснить, что он воспроизвел такой же в точности нож?

– Не знаю. Я всегда моделирую свои предметы по рисункам, полученным с помощью компьютерной графики. Думаю, Ариадна сделала копии моих оригиналов и отнесла Галуа.

Элали не терпелось услышать версию Ариадны Тодане. В какую двойную игру та играла? У лейтенанта возникло подозрение, что что-то от нее ускользает, но что именно? Она перешла в наступление и пододвинула Ганелю фотографии так называемого места преступления:

– Вот эти вазы в спальне Галуа – они деформированные, кривые… Ничего общего с вазами из буклета выставки. Из того, что вы мне рассказали, у меня складывается впечатление, что они ближе к вашим работам, чем к его.

Ганель взял фотографию и долго смотрел на нее.

– У вас правильное впечатление. Когда я его истязал, я записал его крики, потом пошел к нему в мастерскую, пока он еще лежал привязанный к кровати. Запустил вазы в печать. Все заняло меньше двадцати минут. Я хотел, чтобы… эти предметы стали зрителями, свидетелями его страданий. Галуа наблюдал, как лезвие сотни раз входит в него, отражаясь в зеркалах, он не мог пропустить собственную смерть. Он должен был смотреть ей прямо в лицо.

В кабинет постучали, и показалась голова Эрве. Он знаком попросил Элали выйти к нему. В коридоре он протянул ей нож из Дворца Токио:

– Вот он. Куратор выставки, Патрик Лонне, пришел в ужас, когда я объяснил ему, зачем пришел…

Элали внимательно рассмотрела предмет. Повертела его со всех сторон.

– И все-таки между двумя ножами есть разница, – сказала она. – Здесь уклон лезвия направлен влево. А на ноже Тодане – вправо.

– Это лишь говорит о том, что Тодане правша, а Галуа левша. Но нам это мало чем поможет. Зато у меня есть интересная информация: как ты просила, я навел справки о Тодане. Нет никаких сведений о нем ни в актах гражданского состояния, ни в соцобеспечении. Пусто. С административной точки зрения можно сказать, что человека, который сидит у тебя в офисе, просто не существует.

Элали постаралась воспринять эту новость спокойно, но внутри у нее все кипело. Кто же такой этот тип, с которым она беседует уже почти два часа?

– А адрес ты проверил?

– Тут он не соврал. Дом номер шесть по улице Буало в Монруже зарегистрирован на его жену, Ариадну Тодане.

– При условии, что она действительно его жена. У него нет обручального кольца. А как она отреагировала, когда ты сообщил ей о случившемся?

– Довольно нервно… Впрочем, сейчас сама у нее спросишь.

К ним по коридору шла женщина. Элали кивнула в сторону своего кабинета:

– Останься с ним, а я займусь ею.

Ариадна Тодане успела заметить Ганеля до того, как закрылась дверь.

– Я хочу видеть своего мужа, отпустите его!

– Вы его увидите, – спокойно ответила Элали. – Но прежде я хотела бы несколько минут поговорить с вами наедине.

– Ганель невиновен, у вас нет никаких улик против него.

Элали положила руку ей на спину:

– Пойдемте…

– Значит, вы не знали, что муж в курсе ваших отношений с Натаном де Галуа?

Ариадна Тодане нервничала гораздо больше Ганеля, она не могла усидеть на месте, и ей стоило большого труда выслушивать неудобные вопросы полицейского.

– Он не мог знать. Ганель живет затворником. Последнее время мы с ним редко виделись. Мы жили вместе, но по сути вместе не были. Часто ночевали каждый у себя.

– Вы тоже не знаете, где в настоящий момент может находиться труп де Галуа?

– Нет. Но почему вы говорите «труп»? Натан способен неожиданно исчезать, иногда на недели, не подавая признаков жизни. Для него не существует никаких правил, спросите у всех, кто его знает. Он может подняться посреди званого обеда и уйти безо всякого повода. Это ему свойственно.

Элали посмотрела собеседнице прямо в глаза:

– Вы все еще любите своего мужа?

– Да.

– В таком случае зачем вы передавали другому его изобретения?

– Ганель – гений-интроверт, он медленно угасает, поскольку избыток идей гложет его изнутри. Я должна была убедить его выйти из четырех стен, предстать миру, обратить на себя внимание, чтобы дать выход своей энергии. Натан же – полная противоположность. Врожденное чувство театральности, коммуникации. Как и Ганель, он прекрасно работает руками, очень тщателен, но безумно страдает от нехватки вдохновения. Однако довольно небольшой искры, чтобы подтолкнуть его, и он начинает создавать потрясающие вещи…

– А вы, мадам Тодане, и есть та самая искра, из которой возгорается его пламя и которая напитывает его идеями, заимствованными у мужа? Что-то вроде сообщающихся сосудов.

– Без этой искры Натан зачах бы. У меня нет выбора. И я… не могу решиться уйти от Ганеля.

– Почему?

– Это невозможно.

Она сжала губы.

– Я совершила ошибку, убедив Ганеля участвовать в конкурсе, который объявил Дворец Токио, и тем самым способствовала тому, чтобы эти два мира пришли в соприкосновение. Но поверьте, мой муж не убивал Натана, он на это не способен.

– Мне кажется, наоборот, очень даже способен, если послушать то, что он мне рассказал.

– Не верьте его историям.

– Это еще почему?

– Пока что у вас нет трупа.

Элали положила на стол фотографии с места предполагаемого убийства:

– У нас есть вот это…

– И что с того? Несколько капель крови на простыне, веревки. А вдруг это сексуальные игры, зашедшие чуть дальше, чем предполагалось?

– С вами?

– Или с другой. Ваши фотографии ничего не доказывают!

– Исчезновение и возможная смерть Галуа, похоже, вас не волнуют? Где вы были этой ночью? Дома или у Галуа?

– Ну вот, теперь и меня подозревают.

– Отвечайте.

– Я была дома. В своей постели. Ганель спал у себя в мастерской.

– Вы не носите обручального кольца?

– Разве это преступление?

– Нет. Ваш муж тоже не носит. Странно для замужней пары.

– Он никогда не носил. Для тех, кто работает руками, это опасно, кольцо может застрять в станке.

У Элали создалось впечатление, что эта женщина столь же изворотлива, как и тип, что сидит рядом, в ее кабинете. Несомненно, эти двое знают какую-то зловещую тайну, но какую? Может быть, чтобы защитить мужа, Ариадна сама спрятала труп? Была ли она соучастницей? Лейтенант наклонилась к столу, подперев голову руками:

– Почему личность Ганеля Тодане не фигурирует ни в одной официальной картотеке? Социальная защита, акты гражданского состояния, налоги?.. Нигде ничего нет.

Ариадна молчала, явно растерявшись. Ее губы дрожали. Она достала из кармана блистер с таблетками, проглотила одну. Транквилизаторы, отметила про себя Элали. Казалось, эта женщина вот-вот сорвется. Ариадна резко встала:

– Вы не имеете права держать меня здесь. Вы…

Внезапно из соседнего кабинета донесся шум. Эрве громко звал Элали. Она бросилась туда. Ганель боком лежал на полу, почти без сознания. На рубашке на уровне пояса выступила кровь.

– Что происходит?

Ариадна прибежала следом и закричала.

– Он неожиданно упал со стула, – ответил Эрве. – Я вызываю «скорую».

Элали перевернула Ганеля на спину и приподняла рубашку. Марлевая салфетка, пропитанная кровью, была криво прикреплена скотчем к его животу.

«Скорая» уехала, увезя Ганеля и Ариадну.

Элали в одиночестве сидела у себя в кабинете, закрыв дверь и включив свет. Дождь с завораживающей монотонностью стучал в окно. Она сделала глубокий вдох и выдох. Наконец-то немного успокоилась. Стала рассматривать лежащие на столе вещдоки. Фотографии спальни Галуа, оба ножа, буклет из Дворца Токио, рисунок лабиринта, а на другом листке – числа, которые Ганель стал писать, явно чтобы взять себя в руки, пока она допрашивала Ариадну. 474, 505, 67476, 97379… Половину страницы занимало весьма впечатляющее действие умножения: 111 111 111 × 111 111 111 = 12 345 678 987 654 321.

Всякий раз числа-палиндромы.

По мнению врача «скорой помощи», у человека, который просидел три часа на стуле напротив нее, было глубокое ранение брюшной полости, на которое с помощью электростеплера была наложена повязка. Эта рана, вне всякого сомнения, могла быть нанесена лезвием окровавленного ножа, лежащего на ее столе. Этим великолепным и смертельным произведением искусства.

Боже мой, какая дурацкая история! Кто этот человек, который явился в полицию? Ранил ли он сам себя в живот или же на него напали? Но в таком случае зачем он обвинял себя в совершении преступления? Из желания привлечь внимание? А может быть, он просто страдает синдромом Мюнхгаузена?[33]

Элали не сомневалась в том, что Ариадна знает правду, что ей точно известно все, что произошло. Кого она пыталась защитить? Ганеля или Натана? Была ли она замешана во всем этом глубже, чем утверждала?

Все в этом деле так или иначе связано с имитацией. А вдруг и само преступление?.. Лейтенант открыла буклет выставки, стала внимательно изучать фотографию художника. Лицо почти скрыто темными очками и шапкой. Но овал лица, цвет выбивающихся из-под шапки волос… Возможно ли, что Натан де Галуа настолько психически нездоров, что выдумал всю эту историю и сам же себя покалечил? Нет, если хорошо поразмыслить, эта гипотеза тоже не работает. Галуа левша, Ганель рисовал лабиринт правой рукой. И уклон лезвия ножа правый.

Она вздохнула и остановила взгляд на своих стартовых номерах, неоднократно привлекавших внимание Ганеля. 88, 1001… Внезапно Элали взяла карандаш и написала имя: НАТАН. Палиндром! Более того – зеркальный палиндром.

Зеркала… Отражения… Двойники…

Натан / Ганель.

Ей вдруг показалась, что у нее что-то щелкнуло в голове. Она написала еще несколько слов и застыла в изумлении. Схватила куртку и выскочила из кабинета. Она бежала в больницу.

Когда Элали вошла в палату, Ариадна молча сидела возле Ганеля и держала его за руку. Увидев это, лейтенант перестала сомневаться, любит ли Ариадна своего мужа.

– Он пришел в себя? – спросила она тихо.

– Врачи говорят, что вот-вот должен…

Элали подошла, взяла стул и села рядом. Она не спускала глаз с Ариадны.

– Сколько времени это продолжается? Натан, Ганель, и вы между ними обоими…

– Я не понимаю, о чем вы.

Элали отогнула одеяло, закрывавшее Ганеля по шею. На его правом плече был вытатуирован лабиринт.

– Я была в приемном покое, – объяснила она. – Вы зарегистрировали его как Натана де Галуа, представили все необходимые документы. Потому что и официально, и в действительности это Натан де Галуа. Но одновременно это и Ганель Тодане. Две личности – это анаграммы. Две индивидуальности в одной голове… Я права?

Ариадна закрыла глаза и глубоко вздохнула – покорно и вместе с тем облегченно:

– Что вы хотите знать?

– Всё… Пойдемте выпьем кофе.

Они пошли к автомату. Ариадна отпила глоток, сначала молчала, потом начала говорить:

– Расстройство личности началось у Натана два года назад, как раз перед тем, как он стал знаменитым. Мы живем вместе уже семь лет. Мы купили комплекс художественных мастерских в Монруже, он выходит сразу на две улицы, соединяется посередине внутренним двором и имеет два адреса: с одной стороны – улица Лабрюйер, с другой – улица Буало. Мы превратили мансарду в жилое помещение для себя, там же находится большая мастерская Натана и гараж, а со стороны улицы Буало велись работы, чтобы оборудовать отдельные квартиры и сдавать их. Мы были счастливы. Но в сознании Натана произошел какой-то разлом, он все увеличивался по мере того, как к нему приходила известность. Частью его рассудка завладел другой человек.

– Ганель…

– Да, Ганель. Это творческая ипостась Натана, бурлящая идеями. Но без Натана Ганель – никто и ничто. И наоборот. Сегодня любой художник-прикладник, который создает культурные артефакты, выполняет только часть дела. Чтобы превратить их в произведения искусства, нужны продавцы, пиарщики.

– А как происходит такая смена личности?

– Ганель проявляет себя лишь несколько часов в день, как правило, ночью и утром, но точного расписания нет. Может возникнуть во время какого-нибудь собрания или общего разговора, и тогда бывает нелегко. Чаще всего он уходит, не говоря ни слова, убежденный в том, что его подвела память. Окружающие Натана, даже не зная истинной причины, привыкли к подобным выходкам, это как бы проявление его личности экстраверта… Ганель считает, что мы с ним муж и жена, он живет со стороны улицы Буало, устроил там себе мастерскую, где создает свои творения, но не знает, что с ними делать, поскольку он не Натан. Он просто складывает их в кучу. Я же должна жить с обоими: бросить одного означает уничтожить другого.

Ариадна рассказывала о своих трудностях, страданиях, о постоянном вынужденном метании между двумя личностями. Элали восхищалась ею, но более всего ее жалела. Допив кофе, они поднялись наверх и медленно шли по направлению к палате Натана.

– Вот видите, куда все это вас завело, – сказала лейтенант. – Ваш спутник сперва попадает в полицию, потом в больницу, рискуя вообще из нее не выбраться, потому что пырнул себя ножом, думая, что сражается с врагом.

Произнеся эти слова, Элали до конца осознала, почему возникали нестыковки в рассказе Ганеля. Когда в ту ночь он увидел, как его жена заходит в дом на улице Лабрюйер, у него случился провал памяти, во время которого он снова превратился в Натана… Два часа объятий, ласк с Ариадной, пока не вернулся свирепый разрушитель Ганель, одержимый маниакальной жаждой мести.

– Я надеялась, что он снова станет таким, как прежде, – грустно призналась Ариадна. – Что этот разлом исчезнет сам собой. Я не могу представить ни Натана, ни Ганеля в психиатрической клинике. Они этого не вынесут. Ни тот ни другой.

Они уже стояли на пороге палаты.

– У него будут проблемы с законом? – спросила Ариадна.

Лейтенант полиции смотрела на человека, который приходил в себя.

– У которого из них?

Она положила руку на плечо этой женщины, которую не хотела судить, и ушла.

Какая история! Какое потрясающее дело! Жертва, которая напала сама на себя… Преступление на почве страсти в отсутствии состава преступления; преступление, где непонятно, кто муж, а кто любовник… Погружение во фрагментарное сознание, похожее на осколки разбитого зеркала… Элали подумала, что должна совершить пробежку, чтобы отключиться от этой истории.

Ариадна зашла в палату и закрыла за собой дверь. С явным облегчением она смотрела на мужчину, который приглаживал назад волосы.

– Он пытался убить меня. Он пырнул меня ножом. Ты же видишь, он существует! Это вовсе не призрак.

– Я знаю, Натан. Знаю. Я должна рассказать тебе о нем…

Уроборос[34]

14-е

Кровавый отпечаток босой ноги. «Следовать за ним по улице».

Фотография лежит здесь, она аккуратно вставлена в наш свадебный альбом. Внизу снимка – мелкая, убористая надпись черным: «Следовать за ним по улице». Как в комиксе.

В этот момент мир вокруг меня рушится. Я понял непостижимое.

Альбом выпадает у меня из рук. Кружится голова. Сильнейший удар по психике. Я оседаю на пол. В камине перед моим остановившимся взором догорают оригинальные рисунки третьего выпуска «Уробороса».

Прежде чем потерять сознание, я проклинаю их…

* * *

15-е

Я пришел в себя, лежа на полу в гостиной. Темно. Нервы на пределе, я потащился к выключателю и зажег свет. Первой моей инстинктивной реакцией было желание обнаружить полупустую бутылку виски – это могло бы объяснить мое состояние. Но поблизости я ничего не нашел. В каменном очаге бесшумно рдели угли. На полу возле инсерта[35] я заметил сильно обгоревший лист черно-белого комикса с отпечатком каблука. Моего каблука…

На листе, который я держу в руках, осталась всего одна иллюстрация, и она в плачевном состоянии. Полицейский Тедди, герой моей трилогии «Уроборос», сидит по-турецки на полу и держит в руках коричневый конверт с одним-единственным словом: «Бездна». Огонь обглодал всю левую часть рисунка, оставив моему персонажу только часть тела и лица. Мне удалось здорово передать страх в его взгляде, слегка опустив бровь и удачно расположив тени на переносице. Без сомнения, это моя рука, и рисунок отлично проработан.

Проблема в том, что я не помню, чтобы я его делал.

Быстрый взгляд на дату на циферблате моих часов еще больше сбивает меня с толку. Сегодня пятнадцатое. А последняя дата, которую я помню, – первое, день, когда я приехал сюда, забил холодильник и уселся перед доской для рисования, чтобы поразмышлять над третьим выпуском.

Пятнадцатое… Четырнадцать дней, о которых я ничего не помню. Опять. Еще один пробел в моей жизни. У меня их более чем достаточно. Из-за этих проблем с памятью мое существование сделалось отрывочным, почти обезличенным. К примеру, я не могу вспомнить ни одного лица из своей молодости, ни даже первой встречи с женой Катей. Хотя, мне кажется, я никогда не попадал в аварию и у меня никогда не было особых проблем со здоровьем. Я думаю, что, с тех пор как моя жена пропала, у меня в голове все как-то ухудшилось. Будь мне лет на двадцать больше, я бы решил, что это Альцгеймер или какое-то умственное вырождение. Но мне, черт возьми, еще и тридцати нет!

Я трогаю подбородок, и мои пальцы нащупывают короткую щетину. Начиная новую историю, я никогда не бреюсь – вот доказательство того, что все эти дни, выпавшие у меня из памяти, я рисовал. Я бросаюсь к холодильнику – он почти пуст. В мусорном ведре две бутылки из-под виски, в углу свалены банки из-под колы и пива. Неужели я все это время провел затворником в своем шале, придумывая, делая карандашные наброски, сочиняя историю? Значит, этот пепел, этот обгорелый рисунок не что иное, как следы двухнедельной никчемной работы? Я прихожу в бешенство. Черт! Если бы я не побросал все в огонь!

Я возвращаюсь в гостиную и на полу возле комода с выдвинутым ящиком замечаю наш свадебный альбом. Подобрав его, принимаюсь медленно перелистывать страницы. Должно быть, я страшно грустил, вспоминая прошлое, если достал его. Кстати, возможно, именно ностальгическая печаль и заставила меня все сжечь. Думая о Кате, я всегда становлюсь сам не свой.

Столько времени прошло, а фотографии не постарели. На глянцевой бумаге я вижу тянущийся по траве шлейф ее свадебного платья. Мы вдвоем на церковной паперти. Я до сих пор слышу хлопки петард. На этих моментальных снимках Катя, я и куча людей, которых я не узнаю.

В мае будет два года с тех пор, как моя нежная супруга бесследно исчезла. Спустя три недели после выхода второго выпуска «Уробороса», – можно сказать, праздник был испорчен. Ни тела, ни каких-либо следов, ни одной правдоподобной версии. Полицейское расследование до сих пор не прекращено, но я знаю, что те, кто должен искать Катю, пребывают в пассивности. Больше никто, кроме меня, не надеется на успех.

Усевшись на пол по-турецки, я перелистываю страницы и погружаюсь в воспоминания. Я приобрел это шале на гонорары от переизданий, чтобы приезжать сюда одному, восстанавливаться и писать. Времени здесь не существует, без телефона и компьютера я оторван от мира. Только карандаши, тушь и ласковое тепло огня. Когда я первый раз приехал сюда, это прекрасное жилище уже было отделано более или менее по моему вкусу и готово меня принять. С тех пор я ни к чему не прикасался.

Мое внимание привлекает одна фотография, и я коченею. Дрожащими пальцами достаю ее из пластикового конверта. На левой стороне снимка я отчетливо вижу окрасивший асфальт кровавый отпечаток босой ноги. Справа можно угадать большие мрачные скалы и заросли какого-то кустарника. А по низу идет таинственная фраза: «Следовать за ним по улице». Это мой почерк. Точнее, тот, который я использую, когда пишу текстовый блок. Мелкие, плотно стоящие печатные буквы.

Я поднимаюсь с пола, в голове роятся вопросы. Взгляд наталкивается на цифровой фотоаппарат, стоящий возле окна на штативе. Я поспешно включаю его и ставлю в режим «чтение». Разумеется, снимок там – единственный на карте памяти. Он датирован первым числом, то есть как раз последним моим осознанным днем… Какого черта делает этот ужас в моем фотоаппарате?

Не раздумывая, я натягиваю кожаную куртку, прихватываю цифровую зеркалку и выхожу. Ледяной ветер щиплет щеки. Суровая зима, такая беспощадная, что мне пока не удалось сфотографировать ни одно животное. Здесь, в лесной чаще, холодный воздух режет как бритва и препятствует любой форме жизни.

Мне кажется, я знаю, где сделана та фотография, место мне что-то напоминает. Я направляюсь в сторону деревни. В поисках своей памяти.

* * *

Я здесь никого не знаю. Когда мне изредка случается тут бывать (я приходил, наверное, раза два-три), я встречаю всегда одни и те же лица приблизительно в одном и том же месте. Вообще-то, их немного. В любую погоду я вижу втиснутую в длинный серый жилет толстую женщину с платком на голове, она выгуливает собаку – обыкновенную дворнягу, которая все время обнюхивает землю.

Мужчина в черном костюме, с портфелем-дипломатом и в фетровой шляпе стучится в дверь каждого дома. Можно подумать, персонаж фильма ужасов. Он входит, почти сразу выходит и продолжает свой обход. Он никогда не удостаивает меня взглядом.

В этом смертельно тоскливом месте без единого магазинчика или даже бистро узкие улицы вымощены булыжником, как во времена Средневековья, и сбегают под уклон. Кажется, будто они падают в пустоту, и передвигаться по ним можно только пешком и вдобавок в надежной обуви, чтобы не скользить. Меня всегда интересовал вопрос, чем живут люди в таких деревнях, карабкающихся по отвесным склонам ущелий или отрогов гор. Особенно зимой, когда температура опускается совсем низко. Делают ли они запасы в больших городах на несколько месяцев, прежде чем запереться в таких местах? Все чаще я думаю о том, чтобы использовать этот пейзаж в последнем томе. Идеальная сцена для моего убийцы, Дэна Салливана, который внезапно переместится из крупного населенного пункта, где он свирепствует, в уют оторванной от цивилизации маленькой общины. Снег, дорожное сообщение прервано, средства связи не работают… Резня на большой высоте. Дьявольский вызов моему копу Тедди, высокому загадочному брюнету, который катается в «плимуте-бельведере» 1957 года без внутреннего зеркала заднего вида и пьет односолодовый виски двенадцатилетней выдержки. Точно как я.

Не без опаски я спускаюсь по тесным улочкам в сторону оврага, в котором шумит горная река. Редкие мощеные дорожки похожи одна на другую и пересекаются, словно образуя лабиринт. Массивные каменные постройки жмутся друг к другу и давят на меня. Я убежден, что даже в хорошую погоду солнечные лучи не достигают здесь земли. Я иду по улицам, угадывая чье-то молчаливое присутствие за засаленными занавесками старых домов. Никаких лиц, одни призраки, им наверняка интересно, зачем я пожаловал, что я, человек из шале, делаю у них в разгар зимы. Сказать по правде, я ненавижу это бездушное место.

На краю деревни, между улицей и оврагом, я обнаруживаю объект своих поисков. Ускорив шаг, я чувствую, как у меня сжимается горло. Отпечаток по-прежнему здесь, полустершийся, словно возникший из ниоткуда. Другие, более легкие, почти невидимые следы уходят по улице вдоль края пропасти. Я оборачиваюсь и вижу острый камень, он тоже запачкан кровью. Значит, хозяин ноги, вероятно, выбрался из зарослей и жестоко поранился, прежде чем идти дальше. Между следами большое расстояние. Гораздо шире, чем нормальный шаг. Похоже на спортивный бег. Или бегство.

Для сравнения я прикладываю к отпечатку свою ступню. Судя по размеру – я бы голову дал на отсечение, – это женщина или подросток. Я сразу думаю про Катю, я постоянно о ней думаю. Надежда в один прекрасный день найти ее мучает меня не меньше, чем поддерживает. Нет ничего хуже, чем неведение.

Я фотографирую след, вынимаю из кармана бумажный отпечаток и сравниваю оба снимка: они абсолютно идентичны – в частности, ракурс, с которого сделаны фотографии. Это означает, что я, Чарли, уже приходил сюда две недели назад, а именно первого числа. Как объяснить мое присутствие в деревне – притом что я никогда сюда не хожу? Может, я гулял, как часто делаю в поисках вдохновения? Обнаружил этот отпечаток случайно, когда захотел спуститься к реке? Что я сделал потом, после того как сфотографировал?

Я решаю пройти дальше по улице, следуя за отпечатками, как указывает надпись под фотографией: «Следовать за ним по улице». Внизу ревет разбухшая от недавних осадков река. Сверху нависает монотонное, черное, как пролитая на бумагу тушь, небо. Сейчас пойдет снег, я уверен. Слева от меня, над пустотой, выстроились в ряд несколько домишек с еще закрытыми ставнями. Мне холодно. Я вдруг представляю себе обнаженную женщину, которая, задыхаясь, бежит в кромешной тьме и неожиданно падает в пропасть. На ходу я крепко растираю замерзшие плечи.

Через сотню метров улица сворачивает влево и огибает деревню, а каменистая дорожка ведет вправо и резко спускается по направлению к горной реке. Я колеблюсь, но в конце концов отваживаюсь ступить на опасный склон, хватаясь то за ветки, то за скальные уступы. Задыхаясь, добираюсь до берега. В воде ничего подозрительного. В любом случае, течение могло отнести тело на много километров отсюда. Настороженно озираясь по сторонам, я иду вдоль русла и замечаю на камешках в нескольких метрах от меня красную отметину. Я ускоряю шаг. Опять кровь. Так, по следам, я достигаю узкого естественного углубления в скале. Согнувшись, с опаской проникаю в него. Я, чьи рисунки изображают только мрачные миры, испытываю страх – как мальчишка. И тотчас мне в нос ударяет резкий запах, от которого начинает першить в горле. Прищурившись, уткнувшись носом в воротник куртки, я обнаруживаю сидящее в глубине и словно бы расслабившееся обнаженное тело. В стадии разложения.

Борясь с тошнотой, я подхожу ближе. На изрезанном животе трупа лежит толстый коричневый конверт с именем моего героя: «Это тебе, Тедди». Я поднимаю глаза к изъеденному темнотой и гниением лицу. Внезапно мне становится трудно дышать. Я знаю эту женщину, эти длинные рыжие волосы и эти глаза, некогда цвета океана. Прижав ладонь ко рту, я отступаю, наталкиваюсь спиной на скалу, падаю.

Да как же это возможно?

Я в оцепенении смотрю на косвенно адресованный мне конверт. И прежде чем выйти из пещеры на дневной свет, осторожно, с содроганием, беру его. Кажется, я вот-вот задохнусь.

Так и есть, пошел снег. Обильные крупные хлопья устилают край оврага. Пейзаж вытягивается, нереальный, пугающий. Замерзшей рукой я разрываю толстую коричневую бумагу и сразу сожалею о своем поступке. Наверное, мне не следовало бы ни к чему прикасаться, оставить все как есть и вызвать полицию из крупного города в тридцати километрах от этого проклятого места. Но мне очень страшно. Если тут написано имя моего героя, значит это касается меня, а возможно, я даже причастен – так или иначе.

Я достаю из конверта другую фотографию и записку. Без сомнения, это почерк Дэна Салливана, серийного убийцы из «Уробороса».

Иными словами, мой почерк.

На фотографии я и свадебный альбом, я подношу к глазам снимок с кровавым отпечатком. Можно подумать, сфотографировано снаружи, через окно шале, всего несколько часов назад.

В записке сказано:

Если ты предупредишь полицию, я сделаю так, чтобы они обнаружили нож с твоими отпечатками пальцев. Давай поиграем немножко.

Для начала избавься от этого тела. И слушайся указаний, продолжение следует. И очень быстро.

Д. С.

* * *

Я безуспешно ищу повсюду нож. На теле ровно тринадцать ран – аккуратных, глубоких, и все на уровне таза. Акт немыслимой жестокости. Без сомнения, какой-то психически больной человек в подробностях воспроизвел образ действий Дэна Салливана, сымитировал мой почерк в текстовых блоках и решил втянуть меня, автора, в свой коварный план.

Он хочет, чтобы Тедди за ним охотился.

Размышляя о своем катастрофическом положении, я долго смотрю на падающий снег. Если я решусь позвонить в полицию, то рискую попасть в ситуацию, из которой не смогу выпутаться. Потому что все свидетельствует против меня. Жертва как две капли воды похожа на героиню из «Уробороса» – следователя Викки Вандамм, которая работает с моим копом Тедди. Вплоть до черного лака на ногтях и марки кедов – «Converse». И потом, как мне объяснить полицейским, что я обнаружил труп по фотографии, которую, судя по всему, сам же сделал две недели назад? И как заставить их поверить в то, что у меня провалы в памяти? Они сочтут меня убийцей, сумасшедшим или даже и тем и другим сразу.

Я бросаю быстрый взгляд на труп. Вообще-то, забавно видеть почти идеального двойника партнерши Тедди. У меня складывается впечатление, что мы с ней знакомы, хотя это не так. Меня тошнит… А что, если это я…

Я поскорее отбрасываю эту мысль. Я не шизофреник, не страдаю раздвоением личности, а главное, я вообще не похож на убийцу. Я веду здоровый образ жизни, ну то есть нормальный – как все, несмотря на мрачные навязчивые идеи, которые существуют только у меня в голове и в придуманных мной комиксах. Кстати, и моя фотография, сделанная в тот самый момент, когда я рассматриваю свой свадебный альбом, доказывает, что я здесь ни при чем.

Я размышляю. Без сомнения, я имею дело со страстным поклонником моих произведений. С психом, который знал, где я уединяюсь, чтобы работать, который выследил меня и смог найти жертву, невероятно похожую на мою героиню. Меня обуревает чудовищная мысль: а что, если убийца этой незнакомой женщины и есть похититель моей жены? Что, если на такой поступок его толкнуло безумие?

И правда, в своей записке, обращаясь ко мне, он называет меня Тедди. А жена Тедди, как и моя, таинственно исчезла. Вообще-то, мой коп в третьем выпуске должен найти ее. Живой или мертвой, я пока не знаю…

От этого у меня по спине пробегают мурашки, я покрываюсь гусиной кожей. Не раздумывая, я затаскиваю тело в глубину пещеры. Я в последний раз смотрю на эту женщину. А затем спихиваю ее в расселину, которая уходит под землю, кажется, на много десятков метров. Эта дыра существенно облегчает мне задачу. Туда же я сбрасываю окровавленную гальку с берега и большой камень, на котором она сидела, как будто поджидая меня.

Я с отвращением отряхиваю руки. Никто не придет сюда до лета, и даже потом. Река слишком бурная, берег слишком узкий, чтобы отдыхающие отважились спуститься сюда. Может, только какие-нибудь ловцы форели заявятся в эти места, но они никогда не полезут в такую зловещую щель. Только бы эта женщина не оказалась жительницей деревни, только бы не это…

Я торопливо поднимаюсь на улицу. Снегопад и сырость не замедлят уничтожить кровавые отпечатки. Во всяком случае, я надеюсь.

Заметив толстую женщину с собакой, я становлюсь белее мела. И перевожу дух, только когда она, даже не обратив на меня внимания, сворачивает в переулок. Мужчина с дипломатом завершает свой обход неизвестно чего; его плечи и шляпа покрыты тонким белым налетом, резко выделяющимся на черном костюме. Я вижу, как и он тоже исчезает вдали. Кто же он на самом деле? И где прячутся все обитатели этой деревни? Где их автомобили, их дети? Если как следует поразмыслить, можно подумать, что находишься в декорациях из папье-маше, за которыми скрываются безжизненные марионетки.

Превозмогая тошноту, я усаживаюсь в свой «плимут», автомобиль, который вожу уже долгие годы. Несмотря на возраст, у него никогда не было ни одной поломки или аварии. Только пропавшее из салона зеркало заднего вида не восстановлено. Я думаю, он будет сопровождать меня всю жизнь, хотя я уже и не припомню, когда и где купил его. А самое невероятное – что я никогда и не пытался вспомнить. Сегодня, как, впрочем, каждый раз, мне это представляется странным. Хотя завтра мне будет на это плевать. И так всегда. Я частенько думаю, что у меня с мозгами не все в порядке.

Прежде чем тронуться с места, я смотрюсь в боковое зеркало заднего вида. Рожа как у покойника. Черты лица заострились, волосы, обычно довольно светлые, как-то потускнели, даже как будто стали темнее под этим черным небом. Густая борода скрывает нижнюю часть лица. Забавная метаморфоза: еще немного – и я перестану себя узнавать.

Я качу в сторону шале. Вокруг однообразный пейзаж, скала, лес и полное отсутствие жизни. Мне хочется поскорее оказаться дома, у меня есть одно срочное дело: сжечь эту проклятую записку и фотографию окровавленной ступни и вымыть руки…

* * *

18-е

Я только что провел чудовищных три дня – запершись в шале, поджидая возле окна и мучимый кошмарными мыслями. Я, всегда находивший успокоение во сне, боюсь заснуть. Сны мои ужасны. Я не способен отчетливо вспомнить их, но в этих сновидениях руки кукловодов пытаются расчленить мое тело, истерзать его, разодрать, растянув во все стороны. Я просыпаюсь в поту, со странным ощущением во всем теле, будто только что пробежал марафонскую дистанцию. В голове у меня мелькают страшные образы людей, превращающихся в оборотней: я вижу, как у них вытягивается нос, расходятся челюсти, из спины вылезают лопатки. Вот и со мной, похоже, такая же история.

После пробуждения меня порой охватывает жуткое чувство, будто за мной наблюдает что-то, чего я не могу идентифицировать. Не только снаружи, но повсюду, даже внутри шале. Как если бы что-то нездоровое витало в воздухе – невидимое и гнетущее. Бывает, я улавливаю перешептывания и даже поскрипывание, похожее на звук пера по бумаге. Только что, стоя под душем, я ощутил на коже тысячи кишащих насекомых и до крови тер себя мочалкой. Самые жестокие приступы случаются обычно среди дня и длятся иногда по нескольку часов. Эта нескончаемая пытка может свести с ума. Успокоение и отдых приходят только по ночам. Неужели я становлюсь психически больным? Что происходит с моим организмом, с моим сознанием? Или это одиночество и алкоголь до такой степени разъедают меня?

А самое главное, я не переставая думаю о трупе и о своем неразумном поступке там, в пещере. Об убийце-садисте, который рыщет где-то поблизости. У меня неоднократно возникало желание позвонить в полицию и все рассказать. Потом я отказывался от этой идеи. Я говорил себе, что раз я не получаю никаких известий, значит тела никто не ищет. Или же ищут, но в другом месте… Далеко-далеко отсюда.

Так что пока я ничем не рискую. От этих мыслей я становлюсь отвратителен сам себе.

Сегодня утром я проглотил две таблетки от головной боли с капелькой виски. Когда я снова подошел к окну, мне показалось, что деревья как-то переместились. Мне нездоровится, я знаю, но, подобно Тедди, я больше не в силах помешать себе прикладываться к бутылке. Спиртное просветляет мне мозги.

Мне хочется посмотреться в зеркало – просто чтобы увидеть мертвый блеск в глазах. Но я тотчас осознаю, что ведь зеркала-то у меня нет. Я как-то не подумал привезти сюда хотя бы одно… Как можно жить без зеркала? Наверное, бывший владелец был странным человеком. Может, даже вампиром.

Я в одном халате выскакиваю из шале на мокрую от растаявшего снега землю. Только чтобы убедиться, что зеркала заднего вида сорваны и разбиты, а все четыре колеса проколоты. Задыхаясь, я бегом возвращаюсь в дом и запираюсь на два оборота.

* * *

20-е

Дни идут за днями. Мне бы следовало бежать, просить помощи. Я этого не сделал. Как будто что-то внутри моего существа удерживает меня здесь против моей воли и невидимые руки цепляются за меня, особенно днем. Вчера утром я хотел было отправиться в деревню, чтобы раздобыть колеса, но, едва я сделал несколько шагов, как назойливый голос приказал мне вернуться: мое тело больше не слушалось меня. Я вспотел, мне стало не по себе, и, ощущая боль в мышцах и костях, я в конце концов повиновался. Мое тело и сознание оказались во власти шале и этого отвратительного леса.

Но нынче вечером, когда наступит ночь и придет успокоение, клянусь, я покину это место, восстановлю свою машину и вернусь домой.

А пока я сижу перед эскизом. Я больше не могу пребывать в бездействии, я не выношу этого воображаемого поскрипывания, перешептывания, поскребывания на своих ладонях, в подмышках, на лице. И тогда я решаю начать третий выпуск «Уробороса». Я буду действовать интуитивно, что в корне отличается от моего привычного метода работы. Каким бы невероятным это ни показалось, но у меня уже есть наготове история, она как раз сейчас монтируется в моей голове. По меньшей мере начало истории.

Моей истории – с моего прибытия сюда.

Во втором выпуске мои герои, Тедди и Викки, расследуют серию гнусных убийств, которые залили столицу кровью. А под конец исчезает Люсиль, жена Тедди, – возможно, ее похитил убийца. Я говорю «возможно», потому что читатель остается в сомнении, хотя у него закрались кое-какие подозрения. Разумеется, я, будучи автором, знаю, что ее похитил Дэн Салливан. Согласно здравому смыслу, третий выпуск должен подхватить повествование там, где оно было прервано.

Я за несколько минут решил, что история начнется и целиком развернется в этих местах. Я уже воображаю себе поединок между Тедди и Дэном на фоне здешних роскошных горных пейзажей. Кто из них двоих одержит верх? Я и сам пока не знаю, со временем пойму. Но не исключено, что я сделаю так, чтобы восторжествовало Зло, – просто чтобы поразить своих читателей.

Я делаю глоток односолодового виски и, отбросив сомнения, хватаюсь за рисунки. Мне нравится мой персонаж Тедди, он постоянно со мной, даже когда я не рисую. Мне знакомы его жесты, его мысли и привычки – потому что они мои. Когда он с оружием в руках бегает по улицам, я слышу звук его шагов по мостовым. Я подобен ему, а он – мне, несмотря на то что я решил, что у нас с ним должна быть разная внешность. Он жгучий брюнет, а я блондин. У меня голубые глаза, а у него карие. Телосложение почти одинаковое (он чуть плотнее меня). Мы братья и друзья. Я не ограничиваюсь тем, что рисую сцены, я их проживаю – именно это, разумеется, и придает реализма моему творчеству.

Так вот, в начале третьего выпуска я представляю Тедди в шале, где он много лет назад провел первую брачную ночь; он с ностальгическим чувством листает свадебный фотоальбом. Я глубоко дышу, глаза смотрят в пустоту…

Прежде чем продолжить охоту на Салливана, Тедди принял решение на пару дней остаться в этом богом забытом месте и подвести итоги. И тут он обнаруживает эту странную фотографию с отпечатком окровавленной ступни. Кто вставил ее в его альбом, для чего?

Я набрасываю сцену такой, какую пережил сам: Тедди с суровым лицом и странной фотографией в руке. В нижней панели я пишу: «Следовать за ним по улице». Нахмурившись, я склоняю голову набок. Как странно, у меня ощущение дежавю. Взволнованный, я распечатываю фотографию босой ноги, сделанную мной на краю обрыва (оригинал я сжег), и кладу ее рядом со своим рисунком. Затем аккуратно пишу на ней тот же текст и вставляю ее в свадебный альбом, чтобы убедиться, что мое странное ощущение подтверждается. Так и есть…

Немного встревоженный, я возвращаюсь к своему сценарию. Я прекрасно представляю себе следующие сцены: Тедди отправляется в деревню, идет по следу с фотографии и натыкается на труп своей напарницы Викки и конверт со своим именем: «Тедди». Измученный, подавленный, он понимает, что убийца его провоцирует и хочет вызвать на поединок. На кровопролитную дуэль между Добром и Злом. И Тедди принимает вызов. Он избавляется от тела, столкнув его в глубокую расселину, возвращается в шале и терпеливо ждет, чтобы Салливан продиктовал ему последовательность событий, думая лишь об одном: собственными руками прикончить гнусного убийцу.

* * *

24-е

Я обессилел. В результате я просидел взаперти три с половиной дня, целиком поглощенный «Уроборосом» и тем способом действия, каким эскизы и монологи оживали под моим карандашом; спал я только урывками. Тедди днем и ночью трепещет во мне, я ощущаю его таким близким, почти слившимся со мной существом.

Приступы продолжаются. Подергивания, мышечные боли, рези; я испытываю болезненные ощущения даже в челюстях и глазных яблоках. Что же до голоса, то я стараюсь не обращать на него внимание. Я знаю, что он существует только у меня в голове и в конце концов всегда умолкает.

Вопреки этим трудностям я нарисовал четыре полных черно-белых кадра и даже не заметил, как пролетело время. Хотя дни мои тревожны и хаотичны, теперь я и ночью не знаю удержу. Тедди оживает, он водит моим пером, и мне остается только следовать за его импульсом. Никогда еще я не работал с такой скоростью, линия скользит – уверенная и вместе с тем легкая, тексты появляются будто сами собой.

Рисунки великолепны: овраг, горная река, деревня, которую я изобразил этаким загадочным местом, с каменными фасадами домов и не пропускающими света старыми засаленными занавесками на окнах. Не забыл я и про это шале, затерянное среди внушающих тревогу деревьев. Мой главный персонаж, Тедди, получается мрачным и харизматичным. Многое испытавший в прошлом, с всклокоченными волосами, с искаженным сознанием, он всегда замкнут, много размышляет, пьет односолодовый виски и подводит итоги своей жизни. Бросить все или продолжить преследование? Позже я решил ограничить его присутствие в сценах, отдав предпочтение пейзажу, атмосфере и тайне. В таком начале мне нравится привязка к фотографии, старт, сосредоточенный на интриге, ключа к которой у меня пока нет. Если бы у меня почти не закончились продукты, я бы продолжил. Я запасся провизией примерно на две недели. А сейчас близится конец февраля. Я мог бы продержаться самое большее три-четыре дня. В любом случае мне надо вернуться в город. У меня есть определенные обязательства – в частности, перед моим издателем, вдобавок мне совершенно необходимо, пока я окончательно не спятил, убраться подальше от этого места с его тайнами.

Попробую-ка я сходить в деревню. Итак, я дожидаюсь наступления вечера, чтобы мои демоны наконец-то умолкли, а мое тело вырвалось из вязкого плена, который мешает ему действовать. Я достаю из ящика фонарь, мощный черный маглайт, как у моего героя. Заодно прихватываю «зиг-зауэр», которым обзавелся после исчезновения жены. Ну, то есть я предполагаю, что именно тогда. Потому что это я тоже забыл.

Кожаная куртка, как у Тедди. Влезть в нее оказалось трудно, – похоже, я растолстел от спиртного и торопливых перекусов полуфабрикатами, к чему пристрастился в последнее время. А главное, у меня все болит – все, даже пальцы ног.

Я выхожу. Погода не изменилась; мне кажется, будто в небе разлилась несмываемая тушь и безграничные тени распространились по всей Земле. Ее окутала ночь, глухая, безлунная. Деревня недалеко, всего в нескольких километрах, я рассчитываю найти там добрую душу, которая сможет вызвать аварийную службу. Пешком, при свете фонаря, закутавшись в плащ и уткнувшись носом в шарф, я иду вдоль дороги. На сей раз меня ничто не преследует – никаких поскрипываний, поскребываний, – я ощущаю себя свободным, «нормальным». Разумеется, на всем протяжении этого долгого пути я не встречаю ни одного человека, все вокруг мертво. После этой ночи я решил никогда больше не ходить в деревню. Кстати, я, наверное, продам это шале…

Скопление домов, теснящихся на улочках, напоминает саму деревню, холодную, суровую. Вдобавок ночью она превращается в какую-то наводящую ужас бесформенную массу. Я сохраняю в памяти этот невероятный образ для будущих рисунков; пейзаж третьего выпуска полностью сложился. Я замечаю, что в деревне напрочь отсутствует уличное освещение. В небе ни звездочки, не по чему ориентироваться. На пару секунд я замираю и закрываю глаза: ни звука, ни дуновения ветра, ни шороха крыльев. Как если бы Земля перестала вращаться и время остановилось.

Оказавшись на какой-то случайной улице, я стучу в первую попавшуюся дверь и не получаю никакого отклика. Естественно: среди ночи эти люди должны вести себя крайне недоверчиво… Я повторяю попытку в доме напротив, потом опять перехожу на другую сторону. Грязные, непроницаемые даже для моего фонаря занавески не шевелятся. Нигде не загорается свет, не скрипит, выдавая чье-то присутствие, лестница или пол. Я сворачиваю в тупик. Здесь дома расположены ниже уровня улицы: чтобы подойти к двери, надо спуститься на несколько ступенек.

Неудача за неудачей. Ничего не понимаю. В последнее жилище, расположенное в этом тупике, я колочу сильнее. Стучу в окна – безуспешно. Надоело, мне обязательно нужна помощь. Я подбираю с земли камень и кидаю в стекло. Хотя бы отреагируют.

Опять ничего… От безысходности и бессилия я принимаюсь орать в темноте. Наверное, это кошмарный сон, иного объяснения не существует.

Вопреки ужасу, схватившему меня за горло, я решаю войти в этот дом. Выдавив локтем осколки стекла в оконной раме, проникаю внутрь.

И не верю своим глазам.

Комнаты пусты. Ни души, ни мебели, нет даже люстр или простых лампочек. Ни одного выключателя. Как будто… Как будто здесь вообще никто никогда не жил. Я провожу пальцами по стенам, полу: ни пылинки. Совсем обезумев, я немедленно ухожу. Может, в этом доме больше не живут? Или кто-то другой собирается сюда въехать и недавно побывал здесь, все прибрал и вымыл? Почему бы не тот мужчина в шляпе? Обследователь? Агент по недвижимости?

Но зачем тогда оставлять на окнах эти грязные занавески? Зачем создавать впечатление, будто здесь кто-то живет, хотя никого нет? Это лишено всякого смысла.

Я должен понять. Я разбиваю окно другого дома. Потом следующего, потом еще одного. Никого и ничего. Все без исключения дома пусты. Ни выключателя, ни единого признака того, что здесь когда-то жили люди. Я буквально разбойничаю на улицах, крушу все изо всех сил, ору все громче – но мне отвечает только эхо моего отчаяния. Я не понимаю, что происходит, знаю только, что мне надо немедленно убраться из этого зловещего места.

А когда я, задыхаясь, добираюсь до шале, луч фонаря выхватывает из тьмы нечто невообразимое. К двери приколочен коричневый конверт. На нем написано: «Бездна»…

* * *

Я сошел с ума. Могло ли быть иначе? В правой руке я держу этот конверт с единственным словом, написанным моим почерком или, скорее, почерком Дэна Салливана. В другой у меня обгоревший эскиз, на котором я вижу изображение своей правой руки, держащей тот самый конверт, на котором тоже написано «Бездна». Между этим остатком нарисованной в прошлом и сожженной иллюстрации и реальностью, которую я сейчас проживаю, нет никакой разницы.

У меня кружится голова, мне нужно прилечь. Неужели я в самом деле лишился рассудка до такой степени, чтобы вообразить все это? Деревню-призрак, труп в пещере, эти написанные моей собственной рукой послания… А что, если всего этого не было в реальности? Если все это существует только в моей голове?

Глаза у меня слипаются, сознание ускользает, но я не хочу впадать в забытье. Я должен сейчас же бросить вызов этому кошмару. Лицом к лицу встретиться с непостижимым. Я знаю, что я не безумец.

Занимается день, очень скоро Захват – мне необходимо так это назвать – доберется и до меня самого. Я долго размышляю, мысленно перебирая все возможные объяснения подобной ситуации. Обзор завершается очень быстро: ни одного правдоподобного объяснения нет. От самого нелепого из них у меня кровь стынет в жилах: с первого по пятнадцатое число я сочинил, а потом нарисовал сценарий, который и проживаю в этот самый момент.

И этот сценарий, который я сейчас проживаю… ну да, я заново рисую его. Это как змей, вцепившийся в собственный хвост. Уроборос. Вот черт, да ведь это же название моей трилогии…

Я с остервенением отбрасываю в сторону эскизы и обеими руками хватаюсь за голову. Я уже не знаю, что делать. Как бы поступил на моем месте Тедди?

Сперва он пропустил бы стаканчик, а уж потом стал бы смотреть, что внутри конверта. Я сделаю как Тедди. Я одним глотком приканчиваю последние сантилитры виски. Разглядываю свои дрожащие пальцы. Они распухли, ногти отросли. Что со мной?

Я с опаской надрываю плотный коричневый конверт. Что на сей раз приготовил для меня Дэн Салливан? Внутри я обнаруживаю нацарапанное на клочке бумаги сообщение, почерк, разумеется, мой:

В ящике комода у тебя в спальне… Д. С.

Снова его жуткие игры. Этот псих забрался в мой дом, в мое личное пространство. Волосы у меня встают дыбом. Я бросаюсь в спальню, выдвигаю ящик и роюсь в нем в поисках другого фотоальбома: мы с Катей в отпуске в Марокко. В начале второго выпуска Тедди со своей женой Люсиль был именно там…

Теперь мне становится понятно, почему я тогда раскрыл свадебный альбом. Вероятно, во время провала в памяти я получил от Салливана первое послание с указанием, где искать. Он наверняка сунул туда снимок отпечатка окровавленной ступни.

Охваченный тревогой, уверенный, что за мной наблюдают, я резко оборачиваюсь. И у меня глаза вылезают из орбит. Я чувствую, как обитающее в этом доме коварное существо ощупывает меня, скользит своими длинными костлявыми руками по моему лицу, по спине. Мне опять зябко, я укутываюсь в халат и принимаюсь листать альбом. Как я и ожидал, среди красивых фото с пальмами и белыми песчаными пляжами я натыкаюсь на снимок, резко отличающийся от всех остальных. На нем хорошо известное мне место.

Багажник моего автомобиля…

* * *

Я чувствую себя на грани безумия. Начинающаяся буря ерошит мне волосы, ветви деревьев извиваются на фоне неба, все такого же черного. Вооружившись пистолетом, я нажимаю на кнопку багажника, он открывается с жутким скрежетом. В комиксе я бы передал этот звук большими черными буквами, идущими через весь рисунок. Ну зачем я сейчас думаю об этом?

От увиденного в багажнике меня выворачивает наизнанку. Мои нетерпеливые пальцы погружаются в сальную шевелюру, откидывают в сторону каштановые локоны, чтобы открыть лицо, и меня обдает горячей волной. Обнаженное, неподвижное, скрюченное тело, колени прижаты к груди. Веки опущены, губы застыли в робкой улыбке. Из моей груди вырывается стон. Я резко подаюсь назад. Эта жертва похожа на Люсиль, пропавшую супругу моего героя Тедди. То же лицо, те же характерные черты. Ноги подкашиваются, я прислоняюсь к дереву.

Сомнений больше нет: какой-то садист нападает на людей, напоминающих героев «Уробороса», и берет меня в свидетели своих жестокостей. Кто будет следующей жертвой? Тот, кто ближе всего к Тедди? То есть я? Нет-нет, мы с Тедди похожи только внутренне. Слава богу, внешне мы совершенно разные!

Сквозь слезы я разглядываю огнестрельное оружие, которое держу в руке. Ощущение лежащей в ладони рукоятки странным образом знакомо мне, я знаю, что мог бы убить Салливана одним прицельным выстрелом, хотя не стрелял никогда в жизни.

Продрогший, я снова подхожу к своей машине. Холодные слезы высыхают у меня на щеках, я крайне подавлен. Что теперь делать? Что делать, черт возьми?!

Избавиться от трупа, как я уже подло поступил с телом Викки? Бросить и ее тоже в какую-нибудь яму? Нет, на сей раз я отказываюсь. Я не убийца. Сейчас я оденусь поприличнее и пройду пешком тридцать километров до города. И все им объясню. А если они меня посадят, тем лучше. Так бы поступил Тедди.

И в тот момент, когда я собираюсь захлопнуть багажник, тело женщины начинает содрогаться.

* * *

Подхватив незнакомку на руки, я опрометью бегу к шале. Она дышит. Я бережно опускаю ее на диван, накрываю пледом, подбрасываю в камин толстых поленьев. У нее раскаленный лоб, я кладу на него мокрое полотенце. Ее худое обнаженное тело носит следы жестокого обращения. Судя по обломанным ногтям и ссадинам от веревки на лодыжках и запястьях, она, похоже, много дней провела связанной. Меня переполняет жалость к ней, я представляю себе, как она мучилась в руках Салливана. Я сам создал этого монстра и знаю его как облупленного. Чтобы вообразить его, чтобы соорудить его душу, я воспользовался всем тем, что только есть худшего в человеке: садизм, жестокость, извращенность… И никакого сострадания, ни малейшего доброго чувства. Орудие уничтожения. Если тот, кто занял место моего персонажа-убийцы, до такой степени копирует его, то…

Бедная женщина, бедная Люсиль… Ее губы шевелятся, она что-то бормочет во сне. Она так слаба, что я предпочитаю не будить ее. Что видели ее глаза?

Где она была заперта? Как выглядит ее истязатель? Мне надо задать ей столько вопросов.

Я долго меряю шагами комнату в поисках решения, оно не приходит. Я пытаюсь размышлять. Бесполезно. Машинально подъедаю остатки продуктов. Мне хочется только одного: чтобы она скорее очнулась, чтобы рассказала мне… Сейчас я ощущаю такую близость с ней, как если бы…

Мне непременно надо чем-то себя занять, отвлечься от переполняющей меня боли. Я усаживаюсь с листом бумаги позади спящей женщины и маниакально принимаюсь набрасывать карандашом поселившуюся во мне черноту. Как бы страшно и немыслимо это ни показалось, но продолжение истории «Уробороса» само возникает в моем сознании, мне даже не надо задумываться. Это развитие сюжета о гнусном деле со следом, в котором убийца Дэн Салливан решает через два года вернуть Тедди его полумертвую жену. Зомбированную женщину, освобожденную только ради того, чтобы заставить его еще больше страдать и показать ему власть убийцы, его силу. Несколькими штрихами я набрасываю прикрепленный к входной двери коричневый конверт. Потом Тедди, вскрывающего этот конверт, сидя на полу по-турецки, – как на обгоревшем рисунке, который я обнаружил перед камином. Затем альбом, посвященный отпуску в Марокко, находку в багажнике и, наконец, ожидание, когда Люсиль придет в себя.

В трансе я встаю с места, лоб у меня взмок. Я рисовал с чудовищной скоростью. Тедди вибрирует во мне, я ощущаю его тревоги так же отчетливо, как свои собственные. Он причиняет мне боль, ранит меня, грызет меня изнутри. Как всегда, как с каждым новым томом, он живет во мне.

Неожиданно Люсиль шевелится на диване, я бросаюсь к ней. Почему я сказал Люсиль? Это не Люсиль, это какая-то незнакомая женщина, похожая на Люсиль! Ее глаза на мгновение открываются, они зеленые, – разумеется, я это знал. В них я читаю ужас, испуг, потом, когда она замечает меня, – внезапное успокоение. Она притягивает меня к себе, обнимает, долго и глубоко вздыхает. Я готов заплакать, покоряюсь ей и закрываю глаза. Это Катя, она на миг вернулась. Я вспоминаю ее духи, ее грудь, прильнувшую к моей, – как бы мне хотелось, чтобы это мгновение длилось всю жизнь. Люсиль вдруг бормочет какие-то слова, я их не понимаю. Я немного отстраняюсь, сердце у меня бьется так сильно, что я почти задыхаюсь. И почти тотчас ее ногти впиваются мне в спину, руки невольно падают вдоль тела, она вздрагивает в последний раз.

Она больше не дышит.

Я с криком набрасываюсь на нее, колочу по горячей груди, силюсь вернуть ее к жизни. Она неподвижна, совсем неподвижна! Тепло быстро покидает ее тело – я чувствую это прижатой к ее плечу щекой. Не знаю, сколько времени я провожу в таком положении. Мне кажется, будто эта незнакомая женщина разрывает мне сердце. Как если бы я во второй раз потерял Катю. Как если бы мое сердце разрывалось… от любви…

Я принимаюсь плакать. Боже мой, то, что я ощущаю в глубине души, потрясает меня. Я люблю эту незнакомую мне женщину.

Когда я выпрямляюсь, сил у меня больше нет ни на что. С крайней осторожностью я беру тело на руки и выхожу на порог шале. Я долго целую ее холодные губы, а затем оборачиваюсь. К стене, так, чтобы я заметил, прислонена лопата – будто приглашение сделать, что положено.

Будто случайно.

* * *

27-е

Я сижу и жду – с мрачным, непроницаемым лицом и с заряженным пистолетом в руке. Я знаю, что больше не вернусь к себе, в большой город. Моя история должна завершиться здесь, я это чувствую нутром.

Тедди все больше водворяется во мне, он меня зовет, дразнит, изводит. Он не отпускает меня, мне необходимо закончить сценарий его жизни, для меня это единственный способ избавиться от него. Несмотря на головную боль, страдание, скорбь, я принимаюсь рисовать. Я хочу, чтобы он немедленно убил Салливана. Чтобы он всадил ему в сердце девять пуль. И чтобы столкновение произошло здесь, в шале.

Покончить с этим, покончить, покончить.

Я наношу штрихи за штрихами, и на бумаге, в моих венах и в моем сознании Тедди обретает форму. Я рисую его страдающее, изможденное лицо. Черные волосы и глаза, густую бороду. Тедди, плача от любви и печали, укладывает свою жену на диван и протяжно вздыхает, сидя возле нее, как я сам только что делал в реальности. Потом они с Люсиль коротко обнимаются. Их взгляды встречаются, они словно говорят друг с другом. И она умирает у него на руках. Долгий вопль прочерчивает диагональ на занимающем половину страницы рисунке. Я вздрагиваю, у меня волосы встают дыбом, я сам тоже издаю страшный крик.

В последней панели одиннадцатой страницы Тедди хоронит свою жену. Ее волосы колышет ветер. Тедди готов застрелиться, но клянется себе, что прежде найдет ее убийцу. И ждет его здесь, в шале. Как и я. Он знает, что Салливан придет за ним.

Я встаю, ноги у меня подкашиваются. Минут пять собираюсь с силами, намереваясь довести дело до развязки. До финального столкновения. Комикс выйдет коротким, тем хуже. Во всяком случае, он никогда не будет напечатан. Покончить с ним, быстрей, быстрей.

Головная боль возвращается, я тру виски.

Никогда еще я не сочинял таких мрачных историй. Все мои герои исчезают один за другим при чудовищных обстоятельствах. И одновременно это именно то, что сейчас переживаю я сам.

Я перечитываю подряд все одиннадцать страниц третьего выпуска «Уробороса». Какой ужас, это лучший сценарий, написанный мной когда-либо. Ни одного диалога, несколько монологов и много картинок. Я думаю: это шедевр, и в то же время говорю себе, что я чудовище. Пока что этот комикс всего лишь реальность… Моя реальность, которую я никак не контролирую.

Но концовку я должен придумать сам. Истребить Салливана.

Я держу в руках эту самую одиннадцатую страницу.

И вновь меня потрясает эта картина с изображением лежащей на диване Люсиль, которая на последнем издыхании обнимает Тедди. Я провожу пальцами по ее лицу, губам… Люсиль опять становится тем персонажем из первого и второго выпусков, ради которого я выложился весь и чьи сокровенные мысли мне известны. Я не хотел, чтобы она умирала, я хотел, чтобы в конце истории они с Тедди вновь встретились и любили друг друга, наверное, до самой его смерти. Но кто-то решил иначе.

Кто-то. Как если бы…

Я вдруг замираю, мне не хватает воздуха. Дрожащей рукой я хватаю фломастер, приближаю его черный кончик ко рту Люсиль и записываю одну фразу. Ту самую, которую реальная женщина, лежавшая на моем реальном диване, прошептала мне на ухо прямо перед смертью: «Каждый день мои глаза ищут только тебя…»

Те самые слова, которые Люсиль говорила Тедди в минуты близости…

* * *

В голове шумит, я обливаюсь потом, тело как будто развинченное, и все же среди бела дня я двигаюсь в сторону деревни. Каждый шаг дается мне с огромным трудом – чугунные ноги весят тонны. Какой-то голос вопит у меня в мозгу, приказывает мне вернуться, подчиниться ему. Но я не уступлю. Ни ему, ни тому монстру, который хочет отнять у меня мою свободу, целиком завладеть мною. Я не марионетка.

Постепенно Захват ослабевает, голос и поскребывания утихают. Приступ миновал. Но сколько у меня времени до следующего? Наконец я добираюсь до первых домов проклятой деревни. И там, метрах в двадцати перед собой, я вдруг, как всегда, замечаю ее: женщину с собакой. Она, опустив голову, идет в мою сторону, лицо скрыто платком. Я окликаю ее, но она не реагирует, как и ее пес. Против обыкновения, я перехожу на другую сторону, останавливаюсь и жду, когда они столкнутся со мной. Женщина проходит совсем близко, не обратив на меня внимания. Что до собаки, то она бежит рядом с хозяйкой, все так же уткнувшись мордой в землю. Я в изумлении замираю на месте.

Но я же не невидимка, черт возьми! У меня есть тело, мышцы, кости! Тогда почему эта тетка со своей мерзкой шавкой делает вид, что меня не существует? Я решаюсь окликнуть их, но они сворачивают в тупик.

Я иду следом, но они уже исчезли. Испарились. Я глазам своим не верю. Они не могли никуда уйти. Может, они вошли в один из этих пустых домов? Я не успеваю больше ни о чем подумать. Позади меня только что прошел мужчина с дипломатом. Я бегу к нему: не может быть и речи о том, чтобы дать ему ускользнуть. Он стучит в дверь, собирается войти, но я хватаю его за запястье. Дверь открывается, он пытается войти, не обращая внимания на мою хватку. Я сжимаю сильнее, он крепче меня и легко втягивает меня внутрь. Дверь за нами сама собой закрывается. Я оказываюсь в пустом, лишенном какой-либо жизни пространстве. Вдруг мужчина в шляпе резко останавливается, словно обесточенный робот: слегка расставив ноги и свесив руки вдоль туловища. Спиной ко мне и по-прежнему с портфелем в руке.

Сбитый с толку, я перемещаюсь, чтобы он оказался ко мне лицом. И едва не теряю сознания. Лицо у него белое, без носа, без глаз и без рта, напоминает туго надутый воздушный шарик. Я тычу в него пальцем – что-то мягкое, вроде резины. Сняв с него шляпу, я понимаю, что черепная коробка отсутствует. А под костюмом нет никакого тела. Только ладони и ступни – ни рук, ни тела, ни ног. Он не живой. Он…

Персонаж, собранный из разрозненных частей.

Я, завывая, бегу к оврагу. Я неспособен принять то, что начинаю осознавать. Я уже на той улице, где обнаружил отпечаток окровавленной ступни, но, вместо того чтобы, как в первый раз, спуститься в реке, я сворачиваю влево, в ту часть, которая вновь поднимается и огибает деревню. К тому, что не было предусмотрено. И там, через несколько метров, улица внезапно прерывается. За ней нет ничего, кроме пустоты или, скорее, белизны чистого листа… Отсутствие мира, пейзажа. Небытие. Как в домах. Как повсюду, куда я пойду не по рельсам, которые некто нарисовал для меня. Я мчусь к своему шале. Опыт небытия продолжается и в лесу. Стоит мне сойти с дороги, ведущей от моего жилища к деревне, стоит мне миновать несколько рядов деревьев и направиться туда, куда мне не следовало бы ходить, как все исчезает, ничего нет.

Рухнув на колени, я в слезах прикасаюсь к своему лицу. Ощущаю веки, горбинку носа, носогубную складку.

Небо такое черное – чернее туши, все тот же проклятый цвет несмываемой туши, – а окна в деревенских домах такие грязные, что мне никогда не удавалось увидеть в них свое отражение. Может, у меня тоже белое лицо?

Я знаю, что там, куда я иду, в декорациях из папье-маше, я не найду ни одного зеркала. Потому что окружающий меня мир – это всего лишь гигантская декорация.

Декорация комикса.

А я, наверное, один из его персонажей.

Вернувшись в шале, я хватаю фотоаппарат, направляю объектив на свое лицо и нажимаю затвор. Затем поворачиваю камеру и смотрю на экран: мне кажется, что мои черты изменились. Рассматриваю изображение на маленьком жидкокристаллическом дисплее.

Волосы у меня потемнели, осталось только несколько светлых прядей. Глаза почернели. Они уже не голубые, хотя и не совсем черные.

Я уже не совсем Чарли. Я становлюсь Тедди.

* * *

Как бы невероятно, как бы непостижимо это ни показалось, но я одновременно и Чарли, и Тедди, пленник своего собственного комикса, оказавшийся в созданном мною самим мире. Господи, да ведь я функционирую в декорациях, в вымышленной вселенной. Деревенские дома, у которых существуют лишь фасады… Толстая женщина и мужчина в шляпе – простые статисты, предназначенные для того, чтобы оживить иллюстрации…

Расположение деревьев в лесу слегка меняется от рисунка к рисунку…

Я всего лишь придуманный персонаж! Существо, созданное… моим собственным воображением! А что, если бы я сейчас переживал то, что нарисовал между первым и пятнадцатым числом? А если бы я перешел на другую сторону листа?

Нет-нет. Может, я и Тедди, но я также и Чарли, успешный иллюстратор и райтер. Тедди рисовать не умеет, он коп, женат на Люсиль, он… Вот чертовы провалы в памяти… Первый выпуск начинается моей свадьбой с Люсиль… Так я был задуман. Без прошлого.

Я с воплем хватаюсь за голову. Все это может существовать только в моей башке. Мой мозг больше неспособен отличить истинное от поддельного, реальное – от нереального. Я возвращаюсь к своему рисунку. Одну за другой я просматриваю с самого начала иллюстрации, разглядываю эпизоды. Страница 11, я жду Дэна Салливана… В комиксе и в реальности. Все идентично. На лбу крупными каплями выступает пот.

Не хватает конца. Что мне там удалось придумать – в той версии, которая сгорела в камине? Что я выбрал для развязки в самый первый раз, когда был еще «человеком»? Чью смерть: своего героя или злодея? Я себя знаю, я легко мог бы убить Тедди и позволить Злу восторжествовать. Доказательство в том, что все мои герои умерли. Викки. Затем Люсиль, моя собственная жена…

Нет! Я отказываюсь подчиняться, отказываюсь соглашаться с тем, что мой рисунок сделан не мной, а другим! Я больше не хочу быть Тедди, я Чарли, тот, кто сам распоряжается своей жизнью!

Я набрасываюсь на планшет, хватаю фломастер, девственно-белый лист бумаги. Мне надо торопиться. Изменить судьбу Тедди. Мою собственную судьбу.

Страница 12. Я уже не стараюсь, времени нет. В панели я изображаю внешние декорации: деревья, дорогу, шале. Все должно завершиться здесь и как можно скорее. В соседней панели я торопливо очерчиваю силуэт Дэна Салливана. Он наблюдает, завернувшись в свой длинный черный плащ. В руке он сжимает нож со стопором. Я специально изображаю его без огнестрельного оружия – так у меня будет преимущество.

Глаза щиплет, следующая картинка, скорей, скорей. Салливан приближается к дому. На свету вырисовывается его лицо: рябое, как поверхность луны, зловеще черные глаза, падающие на плечи волосы. Воплощенное Зло. Не прерываясь, я наскоро набрасываю контуры следующего рисунка.

Резкий треск заставляет меня вздрогнуть.

И сердце едва не рвется у меня в груди.

Я оборачиваюсь.

Только что опустилась дверная ручка. Меня опередили. Некто нарисовал быстрее, чем я. И когда в моей руке возникает револьвер, я осознаю, что я действительно Тедди. И что Чарли остался на той стороне листа. В настоящем мире.

* * *

Кончиком фломастера Чарли дорисовал правую руку Тедди, держащую «зиг-зауэр». В окне, виднеющемся на заднем плане, бегло набросал несколько стволов деревьев.

Перед Тедди, внутри шале, изобразил Дэна Салливана, стоящего там как воплощение абсолютного Зла. Чтобы усилить драматический эффект, скрыл его лицо в полумраке и добавил черные тени. Он не знал, почему нарисовал в его руке нож, а не огнестрельное оружие. Случалось, что воображение ему изменяло. Из-за этого пришлось придумать какую-то хитрость, чтобы Зло все-таки восторжествовало. И вот, когда Тедди уже прицелился, убийца с полуулыбкой раскрыл ладонь с лежащими в ней девятью пулями из «зиг-зауэра». Чарли пририсовал пузырь, вылетевший изо рта Салливана: «Всегда следует проверять, заряжен ли пистолет…»

Чарли отшвырнул фломастер и в ярости вскочил:

– Дерьмо! Полное дерьмо!

Он откупорил новую бутылку односолодового виски и сделал большой глоток. За окном день клонился к закату. Он потратил восемь часов, стараясь продвинуться быстрее, вырваться вперед, чтобы прийти к этому.

Обхватив руками голову и бормоча что-то невнятное, он принялся ходить взад-вперед по комнате. Он только на двенадцатой странице, а сценарий третьего выпуска уже заканчивается смертью главного героя. Черт возьми, этого недостаточно, в других выпусках по тридцать пять страниц. А ведь он так хорошо начал! Что с ним случилось? Он что, утратил вдохновение, пока писал? Почему события так ускорились под его пером, откуда такой внезапный и зверский конец, к которому даже он сам оказался не готов?

Приехав в шале несколько дней назад, он не ощутил Тедди, как это обычно бывало. Как если бы его воображаемый персонаж постепенно ускользал от него или же хотел взять дело в свои руки. Но Чарли всегда остерегался позволять своим персонажам направлять его, как это происходит у некоторых его собратьев по перу. Когда такое случалось, когда он чувствовал, что Тедди просачивается у него сквозь пальцы и склонен вести свою собственную жизнь, он откладывал перо и делал небольшую передышку или шел прогуляться, чтобы вернуться к работе позже.

Чарли глубоко вздохнул. Похоже, это была плохая идея – поместить историю в декорации вокруг шале и деревни. Видимо, следовало продолжить ее в большом городе, а не здесь, в этом гиблом месте.

Ему неудержимо захотелось почесать ухо. Проклятый зуд…

Обеспокоенный, Чарли снова принялся размышлять. Что делать? Сохранить начало и продолжить со смерти Люсиль? Найти еще парочку неожиданных поворотов до финального столкновения Тедди и Салливана? К чему устраивать их сражение в шале? Существует столько других мест. Развалины, пещера, подземелье…

Он подбросил в камин поленьев, тепло от огня согрело его усталое лицо. Нет-нет. В этой истории нет ничего занимательного. Согласен, рисунки великолепные, декорации прекрасные, но сценарий вообще никакой. А ведь он не может себе позволить состряпать нечто посредственное. С какой стати ему пришло в голову начать третий выпуск с фотографии окровавленного следа? Этот снимок втянул его в историю, которой он совсем не хотел. В тупик. А теперь, если он не намерен ходить по кругу, все надо начинать с чистого листа, с нуля, и пытаться найти решение, которое, может, никогда и не родится.

Чарли с сожалением собрал рисунки и бросил их в огонь. Несколько дней работы псу под хвост, не получилось творить по наитию. Обычно он продумывал будущую историю от начала до конца, прежде чем сделать хоть один набросок.

Он печально смотрел, как огонь пожирает его труды. В воздухе порхали мотыльки горелой бумаги. Лица постепенно искажались, декорации исчезали, словно их и не было вовсе. При помощи мехов Чарли так раздул огонь, что один из листов, сгоревший на три четверти, избежал уничтожения: кружась, он опустился на пол к его ногам. Чтобы не дать разлететься искрам, Чарли каблуком растоптал его, оставив на бумаге черный след.

Он наклонился и рассмотрел уцелевшую часть рисунка: правую половину сидящего на полу Тедди, который держит в руке конверт с надписью: «Бездна».

Тогда, не в силах объяснить почему, Чарли испытал острое чувство дежавю. Он почувствовал себя так плохо, что был вынужден присесть на диван.

Его взгляд упал на комод, в котором хранился их свадебный альбом. Почему он вдруг испытал необходимость пойти и раскрыть его? Все это было совершенной глупостью…

Однако он поднялся с дивана, достал альбом из ящика и, стараясь сохранять спокойствие, пролистал его.

Шок от сделанного им открытия был немыслимой силы. Прямо перед ним лежала фотография.

Окровавленный отпечаток босой ступни. «Следовать за ним по улице».

Астени

Едва пациентка вышла из кабинета, как доктор Матиас Легран решил посмотреть, кто записан следующим. Он взял медицинскую карту Катрин А. Моро. Незамужняя, тридцать два года, наблюдалась у своего лечащего врача в Лионе. Это ее первое посещение гематолога.

Молодой специалист взглянул на результаты ее анализов крови и был потрясен. Насчет гемоглобина у него, если можно так выразиться, уже глаз был наметан, но за все пять лет он еще ни разу не встречал такой группы крови.

Связавшись с несколькими коллегами, специалистами по редким группам крови, он наконец решил вызвать больную.

У молодой женщины, бледной как смерть, были жидкие тонкие волосы, ломкие, расслоившиеся ногти. На лице лежала печать усталости. С виду ей можно было дать на десять лет больше. Она качалась, как тростинка на ветру. Матиас попросил ее сесть и сразу перешел к делу:

– Общий анализ крови, бесспорно, показывает, что вы страдаете микроцитарной анемией вследствие дефицита железа. Насколько я понимаю, вы принимаете два раза в день ферроволютен и соферон, а также внутримышечно бальферон, который хорошо переносите. Но тем не менее это не помогает, и у вас по-прежнему крайне низкий уровень гемоглобина. И хотя собран очень подробный анамнез, причину установить пока не удалось. У вас впервые проявились такие симптомы?

– Да.

– Ваш доктор наверняка вас уже спрашивал – не было ли у вас сильной кровопотери, кровавой рвоты, ран, которые могли бы объяснить такое резкое снижение уровня красных кровяных телец в вашем организме?

Она покачала головой, не спуская с него глаз. Матиас пробежал рукописные замечания, которые лечащий врач посчитал необходимым внести в карту своей пациентки. Спортом не занимается, сексуального партнера не имеет. Несколько месяцев назад рассталась с возлюбленным, сменила место жительства. Он также добавил, подчеркнув красным: «Многочисленные консультации по поводу жалоб на мигрень, проблемы с пищеварением и нарушение сна. Последние несколько недель провела в центре медицины сна, наблюдалась в отделениях неврологии и гастроэнтерологии. Комплексное диагностическое обследование ничего не выявило. В дальнейшем у пациентки развились симптомы анемии».

Диагноз «анемия» не вызывал у Матиаса никаких сомнений. Даже физически Катрин представляла собой типичный случай дефицита железа и эритроцитов. Последствия этой недостаточности были налицо, и нужно было срочно их восполнить, поскольку защитные силы организма явно шли на убыль. Она походила на старый «кадиллак», который продолжает ездить, расходуя последние капли горючего, перед тем как окончательно сломаться.

– Нам придется оставить вас в больнице, чтобы провести дополнительное обследование.

Она восприняла новость спокойно, словно ожидала подобного приговора.

– Вы будете переливать мне кровь?

– Да, требуется срочно это сделать, – ответил Матиас. – Проблема заключается в вашей группе крови. Я жду ответа из национального банка крови редкого фенотипа, расположенного в Кретее. Я далеко не уверен в том, что они имеют ее в запасе. Мадемуазель Моро, вы осведомлены о том, что у вас редчайшая группа крови?

– Кажется, людей с такой группой, Rh null[36], всего сорок в мире. Я знаю это с тех пор, как в четырнадцать лет меня оперировали по поводу открытого перелома. Мне переливали кровь человека тоже с группой Rh null. Дозы поступали, как мне кажется, из банка крови, который вы упомянули.

– А вы сами не сдавали кровь? Это могло бы объяснить анемию и…

– Нет, я кровь никогда не сдаю.

– Неужели вам никто этого не советовал? Видите ли, у вас очень ценная группа крови, самая универсальная в мире. Только такие, как вы, могут спасти жизнь другим людям с редкой группой крови.

– Конечно, мне уже предлагали. Но я свою кровь не сдаю.

Было непонятно, почему она ответила так резко. Ведь сама-то она в детстве благополучно перенесла операцию именно благодаря какому-то неизвестному донору. Врач с удивлением посмотрел на нее. Он не хотел ее судить, – видимо, у нее были на то основания. Но ведь первое, о чем она спросила, будут ли ей переливать кровь. Да, брать любят все, но немногие готовы отдавать.

– Жаль, – заключил он. – Если бы вы раньше сдали свою кровь, то сегодня ее могли бы использовать для аутогемотерапии, то есть вы бы получили ее назад. Будем надеяться, что кто-то другой отнесся к донорству с бо́льшим пониманием и что в банке редкой крови хранятся какие-то дозы. Иначе ваше положение может осложниться.

* * *

Мать Натанаэля с первых же дней его жизни тряслась над ним, как над хрустальной вазой. Ему никогда не разрешили бегать в школьном дворе на переменах, кататься на велосипеде и роликовых коньках. Достаточно было ему явиться домой с разбитой в кровь коленкой – мальчишки всегда калечат себе руки и ноги, – как мать выходила из себя и запирала его в комнате на несколько дней. Эта красная жидкость с привкусом меди и запахом расплавленного металла буквально приводила ее в бешенство. Натанаэль просто не имел права ни на какие раны и царапины. Потерять кровь – для него, а еще больше для нее – было равносильно смерти. Однако первой ушла она. Скончалась в день его рождения, когда ему исполнилось тринадцать. Да к тому же в Рождество.

Тридцать лет спустя у Натанаэля по-прежнему сердце кровью обливалось оттого, что ее не было рядом.

Из окна белой стерильной комнаты виднелись Альпы, сиявшие снежными вершинами, у их подножия блестело Женевское озеро. Сегодня Натанаэлю исполнилось сорок три, и, как и каждое Рождество, он отправился в центр сдачи крови, открытый в этот особый день. В Швейцарии, где он жил, не существовало банка этой ценнейшей крови, поэтому он совершал поездки за свой счет, готовый щедро поделиться половиной литра крови, которая текла в его жилах. Поскольку донация осуществлялась бесплатно, за ним не могли ни послать такси, ни оплатить ему номер в местной гостинице.

В заведении практически никого не было. Все разошлись по домам, дарили друг другу подарки, собирались за обедом всей семьей, грелись у каминов. Натанаэль закрыл глаза и представил себе, как радуются дети, разворачивая новые игрушки. Смех, радостные возгласы – ему так недоставало всего этого. Когда он вернется домой вечером, он разве что сможет погладить своего кота.

Пришел санитар и вывел его из раздумий. Проделал специальные манипуляции перед забором крови. Натанаэль привычным жестом протянул ему руку. Он сдавал кровь не менее восьми раз в год в разных странах Европы. Это вдвое превосходило норму, установленную во Франции, но, поскольку он сдавал кровь за границей, никто об этом узнать не мог.

Час спустя, проглотив бутерброд, от которого к его лицу слегка вернулись краски, он уже брел по пустым улицам, продуваемым ледяным ветром. Он чувствовал себя усталым. Ослабевшим. Донации, число которых превышало разумный предел, его истощали.

В этот раз у него не было ни сил, ни желания ехать домой. Он зашел пропустить стаканчик в единственный открытый в Тононе[37] бар. Виски со льдом – чтобы подзарядить батареи. В зале не было никого, кроме официантки, невысокой порывистой женщины, стремительной, как струи водопада. На вид ей было лет тридцать, ну, может, тридцать пять. Ее лицо с тонкими чертами просто светилось, когда она принесла ему заказ. Две-три секунды она молча рассматривала его – как будто созерцала какую-то античную древность, – потом робко улыбнулась:

– Можно сказать, что мы с вами похожи на двух бездомных котов.

– Ну, я даже больше, чем вы. Я проехал сто километров, чтобы сюда добраться. Я живу в Швейцарии.

Она была не то чтобы красива, в ней был какой-то манящий шарм, как в необработанных камнях, которые встречаются в горах и требуют лишь огранки. Они разговорились – а что еще делать в большом пустом помещении – и выпили за встречу.

– Счастливого Рождества. Меня зовут Астени.

– Натанаэль.

– Что вынудило вас приехать сюда и оказаться в рождественский вечер в этой забегаловке?

Он поднял свой стакан:

– Праздную свой пятидесятый литр.

– Виски?

– Крови. Я только что сдал сотую дозу, неподалеку отсюда. Я делаю это с восемнадцати лет по всей Европе. Англия, Голландия, Италия, Франция… Повсюду, где имеются специальные условия для хранения. Трачу кучу денег на дорогу, но…

Он задумался, глядя на свой стакан, потом поднял глаза:

– А еще у меня сегодня день рождения. Двадцать пятое декабря.

Они напоминали две звезды, которых так притягивает друг к другу, что они в конце концов сталкиваются. Астрономы называют это катастрофой. Люди – любовью с первого взгляда.

– За ваш день рождения, за Рождество и за ваши пятьдесят литров. Но просветите меня: почему нужно так много разъезжать, чтобы сдать кровь?

– Потому что это группа Rh null. В ней нет ни одного антигена типа резус, отсюда и название «rhésus null», то есть «резус ноль». Она встречается менее чем у одного из двухсот миллионов человек. Трудно привести более точную статистику, некоторые носители, к сожалению, никак не проявляют себя, а есть и такие, которые не желают быть донорами, а это нечестно, если ты обладаешь такой редкой кровью.

Она не отрываясь смотрела на него, словно завороженная.

– Никому не говорите, – продолжал Натанаэль, – но я знаю, что во Франции я единственный идентифицированный донор. А разъезжаю я так много потому, что перевезти мешок с кровью из одной страны в другую труднее, чем тонну наркотиков. А когда людям требуется кровь, они, как правило, не могут ждать, пока будет закончена вся бюрократическая волокита.

Он плеснул виски в оба стакана:

– Теперь моя очередь спрашивать. Скажите, вот вы живете так близко от донорского центра, вы тоже, надеюсь, сдаете кровь?

Она обхватила стакан обеими руками, несколько секунд вглядывалась в янтарную жидкость:

– Да-да, это случается время от времени. Но моя кровь гораздо зауряднее, чем ваша.

– Заурядная или нет, это благородный жест, вы помогаете спасать жизни. Отдавать людям хотя бы малую толику самого себя – вот что главное.

Они еще долго разговаривали, пока ночная тьма не окутала город. Но в маленьком баре законы времени и пространства не действовали. Они сидели только вдвоем, и им было хорошо. Астени подошла к окну и стала смотреть на самую яркую звезду в небе.

– Наша встреча не могла быть случайной. Вы верите в судьбу, Натанаэль?

* * *

После переливания крови и корректировки лечения состояние Катрин А. Моро улучшилось. Уровень гемоглобина повысился. За время ее пребывания в больнице все проведенные исследования – гастроскопия, тест на скрытое содержание крови в стуле, рентгеноскопия с барием – не выявили никаких аномалий.

Но три недели спустя она опять пришла на прием, ее кожа сделалась тонкой и прозрачной, как папиросная бумага, хотя Катрин скрупулезно принимала все лекарства: медсестра, посещавшая ее на дому, могла это подтвердить. Увидев, в каком она состоянии, врач решил снова госпитализировать ее и провести новые исследования – более углубленные и дорогостоящие: колоноскопию, гастроскопию с биопсией двенадцатиперстной кишки, ангиографию верхней и нижней брыжеечной артерии… И опять подозрения не подтвердились.

Учитывая катастрофически низкий уровень гемоглобина в крови и дефицит железа в костном мозге, ей требовалось перелить, и как можно скорее, четыре дозы эритроцитарной массы. К счастью, в банке редкой крови хранилось шесть доз. Матиас выяснил, что мешки с кровью Rh null использовались лишь однажды для лечения открытого перелома этой же пациентки восемнадцать лет назад.

После нескольких дней, проведенных в больнице, все световые индикаторы опять стали зелеными, анемия отступила, и Катрин выписали в прекрасной форме, назначив поддерживающую терапию. Будучи хорошим врачом с опытом работы в университетской клинике, Матиас Легран провел все необходимые исследования, не допустив ни единой погрешности. Но он был молод, и ему, по правде говоря, следовало бы глубже вникнуть в этот случай, а не назначать лечение, помогавшее как мертвому припарка. Поскольку месяц спустя, в начале декабря, Катрин снова вернулась в больницу с таким низким содержанием гемоглобина, что потребовались очередные две дозы красного золота.

Конечно, Легран должен был посоветоваться с коллегами, но он не сделал этого из гордости. В итоге он опустошил французский банк редкой крови Rh null. Потом навел справки относительно условий ее транспортировки из других стран на случай ухудшения состояния пациентки, но наткнулся на глухую стену: никто больше не станет снабжать его этой бесценной жидкостью, чтобы помочь вылечить больную, которую он так стремился спасти.

Он исследовал организм Катрин всеми доступными методами, назначая все новые, дополнительные анализы, которые требовали огромных затрат. Молодая женщина охотно соглашалась на них и не жаловалась, несмотря на усталость и мучительность процедур.

На сей раз Матиас отказался выписывать ее, хотя содержание гемоглобина в крови выросло. Он не мог допустить рецидива и классифицировал этот случай как особый – он сам хотел во всем разобраться. Когда он не консультировал других пациентов, он проводил все время в палате Катрин, беседовал с ней, проверял сведения, предоставленные медсестрами. Казалось, его пациентка, соблюдавшая постельный режим, быстро идет на поправку, настроение у нее улучшается, показатели неплохие. Матиас много раз с удивлением отмечал, что говорит с ней об очень личных вещах. Катрин обладала этим свойством – она побуждала людей к откровенности.

Она попросила его провести с ней часть Рождественского сочельника, и Матиас ради пациентки пожертвовал временем, которое собирался провести с женой. Однако сделал он это еще и потому, что ему было хорошо рядом с Катрин. Он ушел от нее в половине одиннадцатого.

В день Рождества, в девять утра, случилось то, что и должно было случиться. За ночь уровень гемоглобина упал так резко, что медсестра тут же, как положено, проверила, не осталось ли в постели следов кровотечения или ран на теле больной. Но ничего не обнаружила. Ни капли. Она внимательно осмотрела кожные покровы. Ни царапины, ни следов от иглы.

Необъяснимость этого порочного круга совершенно потрясла Матиаса. Ему срочно требовались еще две новые дозы крови. На всякий случай он связался с французским банком редкой крови – вдруг неизвестный донор объявился там после прошлого рецидива у Катрин. Но хранилища по-прежнему были пусты. В полном отчаянии он попросил предоставить ему личные данные того щедрого человека, тогда бы он попробовал убедить его снова сдать кровь. Ему отказали: пути биоэтики неисповедимы.

Сидя утром 25 декабря у постели пациентки, гематолог был вынужден открыть ей всю правду:

– Я больше не могу найти кровь, хотя повсюду направил запросы. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам.

Катрин сумела изобразить улыбку:

– Нужно верить в рождественские чудеса.

Совершенно очевидно, что кто-то услышал ее слова, потому что, когда Матиас вернулся домой, его ждал имейл от неизвестного отправителя: «Донора Rh null, которого вы разыскиваете, зовут Натанаэль Маркет, он живет в Швейцарии. Вы найдете его в соцсетях. Врач, желающий вам помочь».

Матиас не верил своим глазам. Кто хотел помочь ему? Коллега, работающий в больнице? Сотрудник банка редкой крови, узнавший о его запросе? Он вошел в «Фейсбук» и действительно нашел там швейцарца по имени Натанаэль Маркет. Его аккаунт был закрытым, тогда Матиас послал сообщение в надежде, что неизвестный корреспондент сказал ему правду. В нескольких строках он объяснил положение дел. Впервые в жизни он действовал таким образом, но в этот рождественский день молодой врач был готов на все, лишь бы спасти пациентку.

* * *

Первые несколько недель были изумительными. Натанаэль и Астени вели идиллическую жизнь. Днем она работала в баре, а он ждал наступления вечера, постоянно мотаясь между Францией и Швейцарией. Рестораны, романтические ужины на берегу озера, любовные уик-энды в квартире Натанаэля в горах. Через три месяца он решил, что они должны вместе поехать сдавать кровь в Италию и заодно подарить себе несколько дней в Риме, но Астени не смогла подняться с кровати из-за болей в животе. Он поехал один.

Когда он вернулся, в их отношениях проросли семена раздора. В Астени стала проявляться ревнивая, властная натура, теперь она упрекала его за каждую отлучку: Натанаэль был инженером по отоплению и работал столько, сколько было нужно, часов не считал. А у нее была потребность постоянно находиться в центре внимания и заботы. С другой стороны, она считала, что Натанаэль слишком большой альтруист и слишком наивен для того мира, в котором живет. Чего он, собственно, добивается, раздавая свою кровь по всей Европе? Спасти человечество? К чему подрывать собственное здоровье? Она прекрасно видела, что после каждой сдачи крови он слабеет, что ему требуется все больше и больше времени, чтобы восстановиться, и, если он будет продолжать в том же духе, скоро ему самому потребуется переливание крови. А кто придет ему на помощь, когда ему будет плохо? Никто. Астени была уверена в одном: миссия, которой он посвящал себя вот уже восемнадцать лет, постепенно разрушает его здоровье.

Натанаэль не одобрял ни доводов, ни поведения Астени. Он решил порвать с ней. Она умоляла его, настойчиво пыталась склеить обломки их отношений, изо всех сил цеплялась за него, но они как будто превратились в две несовместимые группы крови.

Постепенно ситуация вышла за все рамки, которые мог вообразить себе Натанаэль. Его подвергли настоящей пытке: сперва анонимные телефонные звонки, из-за которых ему пришлось поменять номер, потом стали приходить имейлы с угрозами, тоже от неизвестного адресата. Например: Никто не знает, что может с вами случиться, когда вы будете переходить улицу. (Она нарочно обращалась к нему на «вы».) Или: Вы скоро поймете смысл слова «страдание».

Когда на стекле своей машины он нашел испачканные детские пеленки, то обратился в полицию, – правда дальше дело не пошло: не было никаких доказательств, им не удалось установить ни адрес, откуда поступали имейлы, ни номер телефона, откуда ему звонили; к тому же Астени жила по другую сторону границы, что весьма осложняло расследование.

Шли недели. Натанаэль осознал все коварство своей бывшей возлюбленной, которая обнаружила способность все точно просчитывать и хитроумно планировать. В один прекрасный день он обнаружил, что в его автомобиле проколоты все шины. В другой раз сломали домофон в его подъезде, а еще перед его квартирой рассыпали содержимое мусорного бака. И как всегда – ни свидетелей, ни отпечатков пальцев. Натанаэль по-настоящему испугался, когда в садике за домом он нашел своего кота мертвым. Бедное животное отравили.

Эта женщина была сумасшедшей, он понял, что она готова расправиться с ним любым способом. И не сомневался, что в следующий раз она возьмется уже за него.

Поскольку полиция бездействовала, он сам отправился в Тонон, чтобы расквитаться с ней там. Но обнаружил, что на месте бара теперь открыт обувной магазин, а Астени продала свою квартиру и исчезла из поля зрения.

Однако преследования неизменно продолжались. Тогда он тоже решил переехать. Подыскал себе квартиру в восьмидесяти километрах к востоку, но о своих планах не рассказал ни единому человеку. Первые несколько дней он жил в напряжении, но, поскольку ничего нового не происходило, смог вернуться к нормальной жизни: спокойно работать и совершать свои затратные донорские поездки.

С момента их разрыва прошло девять месяцев, он только что вернулся из Голландии, куда ездил сдавать кровь, и очень устал от поездки. Но неожиданно получил тревожное сообщение от некоего Матиаса Леграна, французского гематолога, которому срочно понадобилась его кровь группы Rh null.

Было 26 декабря.

* * *

27 декабря Натанаэль уже лежал на больничной койке с иглой в вене. Доктор Легран внимательно смотрел на него:

– Вы очень бледный. Вы уверены, что хорошо себя чувствуете?

– Не волнуйтесь, я всегда так выгляжу, – соврал Натанаэль, закрывая глаза.

– Если хотите, мы можем взять только триста миллилитров и…

– Нет-нет, берите пятьсот.

У него кружилась голова, но он боялся это показать, а главное, не хотел упоминать о поездке в Голландию. Впервые за все восемнадцать лет он видел конкретное применение свой крови: он действительно спасает жизнь, жизнь пациентки с группой Rh null. Это было реально, определенно и происходило прямо здесь и сейчас. Поэтому он надеялся, что его организм выдержит и будет бороться, чтобы восполнить литр крови, который потерял за три дня.

Матиас тоже навел справки относительно возможности забора крови. Согласно французскому законодательству между донациями должен соблюдаться перерыв в шестьдесят один день. Натанаэль последний раз сдавал кровь год назад.

Когда процедура была закончена, Натанаэль слегка перекусил. Руки его дрожали.

– Одной дозы, наверное, недостаточно, правда, доктор?

– Нам это поможет продержаться, но… действительно, нужна еще одна, чтобы вытянуть пациентку.

– Тогда давайте я снова приеду через пять дней, первого января, когда немного восстановлюсь. И вы доберете пятьсот недостающих миллилитров.

– Я не могу на это пойти.

– Почему же? Можете. Сегодняшний забор вы зарегистрируете как положено и отметите, что это моя донация. А в следующий раз – нет. А вашей пациентке перельете обе дозы. Первого января никого здесь не будет. И никто не станет сверять, сколько доз вы перелили, одну или две.

– Допустим. Но как вы сможете это перенести?

– Организм выдержит, он привык.

Натанаэль пожал ему руку.

– Я уже так делал. Я умею держать удар. А эта пациентка действительно того стоит, доктор?

Увидев, как Матиас Легран нервно кусает губы, Натанаэль понял, что речь идет не только об отношениях врач – больной.

– Полагаю, да… – прошептал Натанаэль, уходя.

У него не было сил ехать домой. Он нашел гостиницу в двух шагах от больницы и рухнул на кровать. А Матиас вернулся в палату Катрин и сообщил, что через пять дней получит две дозы крови. Она взяла его за руку и смотрела на него глазами хрупкой птички:

– Хорошо, доктор. Все, что вы для меня делаете, – это всегда хорошо.

– Я тут ни при чем. Нужно благодарить щедрого донора. Жизнь непредсказуема, ведь именно он пожертвовал вам свою кровь, когда вас в четырнадцать лет оперировали по поводу перелома.

– Вы думаете, я смогу его увидеть?

– Увы, нет. Он обязан сохранять анонимность.

Они долго беседовали. Когда Матиас вернулся к жене, перед его мысленным взором возникало лишь одно лицо. С ним случилось самое плохое из того, что может случиться с врачом: еще немного – и он влюбится в свою пациентку.

Разумеется, из-за этого он многого не заметил.

* * *

Когда Натанаэль в первый день нового года явился в больницу, он еще не вполне восстановился. Мурашки в руках и ногах, усталость, ощущение, что движешься, будто в замедленной съемке… Он выпил много морковного сока, чтобы вернулся здоровый цвет лица, проглотил огромный стейк и опорожнил бутылку молока.

После первых же выкачанных из него ста граммов ему показалось, что через эту тонкую прозрачную трубочку из него выходят все жизненные силы. Натанаэлю очень хотелось быть сильнее других, пожертвовать полтора литра крови за неделю и с легкостью вынести это испытание… С другой стороны, его нынешнее состояние приносило ему какое-то приятное ощущение, ему стало казаться, что он летит над огромным пшеничным полем, медленно удаляясь по направлению к свету.

Он собрал последние силы, вышел из здания больницы и, сев на заднее сиденье своей машины, тут же отключился. На следующий день его заметил кто-то из посетителей и поднял тревогу. Натанаэль снова оказался на больничной койке с анемией и неизбежной перфузией[38]. Его изношенный организм перестал производить красные тельца, необходимые для его собственного выживания. В ближайшие дни ему требовалось переливание крови, чтобы перезапустился его собственный мотор.

Но где найти ценную жидкость?

В палате по соседству лежала Катрин, накануне ей перелили две дозы, она чувствовала себя полной жизненной энергии, как вампир, напитавшийся чужой кровью. На обходе к ней пришел не доктор Легран, а заменявший его Жак Дютур. Матиас Легран был на время отстранен от должности сразу по двум причинам: во-первых, он вступил в личные отношения с пациенткой и своевременно не проинформировал начальство о серьезности данного случая. Во-вторых, он действовал по принципу «нос вытащил, хвост увяз»: ради спасения одного пациента довел до анемии другого.

Когда Дютур это произнес, то обратил внимание на странную улыбку, промелькнувшую на губах Катрин, и понял, что здесь что-то нечисто. Он продолжил копаться в этом деле: досконально изучил историю болезни, долго обсуждал ее с лечащим врачом, пригласил психолога, которая обратил внимание на трудное детство Катрин. Мать-алкоголичка ее избивала, отец не вмешивался. Когда врачи установили у девушки редкую группу крови и посоветовали ей с восемнадцати лет стать донором, мать стала угрожать дочери и не разрешала давать бесплатно ни единой капли. А во Франции сдача крови не оплачивается.

Катрин призналась, какую травму нанесли ей ее первые месячные, поскольку мать не просветила ее на этот счет. У нее возникло особое отношение к крови. Очень скоро психолог выяснил, что ее ненависть к родителям обернулась против нее самой, выразившись в членовредительстве: пролитие собственной крови путем нанесения порезов помогало ей очиститься. Это был также способ противостоять матери: «отдавать» свою кровь, несмотря на все ее запреты.

Недавние многочисленные обращения к врачам и готовность обследоваться свидетельствовали о ее желании привлечь к себе внимание и бросить вызов специалистам из-за невозможности противостоять уже умершей матери.

Психолог выразил уверенность в том, что Катрин, скорее всего, сознательно пускала себе кровь, чтобы спровоцировать анемию и, соответственно, получать медицинскую помощь. Они снова при помощи увеличительного стекла обследовали каждый квадратный сантиметр ее кожи. Но ничего не обнаружили. Тогда доктор Дютур, имевший опыт работы в токсикологии, предпринял последнюю попытку: он попросил Катрин открыть рот и поднять язык. Некоторые наркоманы делают уколы именно туда, в этот достаточно незаметный участок тела, насыщенный кровью.

Когда Катрин стала возражать и отказалась, все стало ясно.

Там они нашли множество порезов. Катрин призналась, что наносила их себе над унитазом и спускала воду. Она не могла ничего с собой поделать, это было сильнее ее. Врачи решили, что разгадали ее тайну, и через два дня перепоручили ее психиатру, но они даже не подозревали об ее истинных намерениях.

В тот вечер ей удалось спрятать нож, который ей принесли на подносе вместе с ужином, и незаметно выйти из палаты. Она ходила по всем коридорам больницы, заглядывала во все палаты и наконец нашла того, кого искала. Она зашла и закрыла за собой дверь. Он спал.

Она встала возле него на колени и разбудила его, приставив нож к горлу.

Натанаэль вытаращил глаза.

Рядом с ним была Астени. Катрин Астени[39] Моро. И ее полный ненависти голос проникал ему прямо в уши:

– Я специально калечила себя, чтобы тебя отыскать. Что ж, ты действительно угодил прямо в пасть зверя.

Перепутье

Иногда он брал его с собой в лес, и они шли до тех пор, пока не распухали пальцы ног, волдыри на них лопались, а ступни начинали кровоточить, и тогда он говорил:

– В эту сторону бежать тоже не удастся: там, за деревьями, другие деревья, а за ними еще и еще, ты до конца жизни не выберешься. Ты, конечно, попробуешь сбежать, но я не стану на тебя сердиться. Это нормально. Ты поймешь, что я тебе не вру.

А на обратном пути он брал его на руки, помогал, прижимал к себе, твердил, что рано или поздно все у них наладится, весной они вдвоем будут ловить форель или собирать первые ягоды, а летом пойдет черника, – словом, они воспользуются всем, что предложит им природа, а у нее есть что предложить.

День за днем ребенок, наплакавшись, задавал вопросы, но мужчина не отвечал, он был слишком занят: колол дрова, охотился с луком на дичь, а потом дотемна разделывал ее, коптил и солил, словно времени у него было в обрез, того самого бесконечно тянувшегося времени, каждый час которого казался мальчику столетием. Закончив работу, мужчина возвращался в дом грязный, усталый и вновь заводил разговор о том, что зима будет суровой и долгой, что нужно все предусмотреть, ведь и природа, и Бог – они не знают жалости. Стоило ему заговорить о Боге, святых и ангелах, как он вдруг опять принимался колоть дрова, повернувшись спиной к лачуге и печально поглядывая на ели, чья хвоя уже поблескивала в ожидании бесконечных холодных месяцев.

Ребенок скучал по отцу, но со своей тоской уже свыкся. Он плакал: то потихоньку, накрывшись одеялом с головой, то в открытую, когда мужчина уходил на охоту и запирал его в каморке без окна. Дни текли, и каждый следующий был таким же бесцветным, тихим и бездонно-пустым, как предыдущий, и каждый день ребенок бросал в пакетик рисовое зернышко – из той горсти, что зачерпнул из мешка со съестными припасами. Он считал рисинки, пересчитывал, бросал их о стену, словно играл в шарики, выстраивал, как костяшки домино, даже говорил с крошечными зернами, называя каждое по имени, будто школьного приятеля, друга по летнему лагерю или даже соседа по тюремной камере.

На пятьдесят втором рисовом зернышке он впервые обнаружил, что дверь его каморки приоткрыта. Сначала он не посмел толкнуть ее и ждал в своих четырех стенах, когда мужчина вернется после обычного утреннего обхода и, как обычно, придет за ним. Дровяная печь в жилом помещении раскалилась докрасна, окна от благодатного тепла запотели, и, разглядев, что за стеклом все затянуто серой пеленой, ребенок понял, почему его не стали запирать: лес накрыло плотным снежным покровом – глубоким, тяжелым, холодным, такой обжигает легкие и каждый шаг делает мучительным. Все кончено, четвертой попытки сбежать не будет. Мальчик вернулся в свой закуток и проплакал до самого вечера. Мужчина ни словом не упрекнул его.

– Зима пришла раньше, чем я рассчитывал. Прокормиться будет непросто, но как-нибудь справимся. Ты почувствовал силу осени, теперь увидишь, как прекрасна весна. Все ее краски, первые ростки, цветы…

И когда он говорил об этом, о красках весны, о прелести дня и звездной ночи, о животных и растениях, ненависть отступала, мальчик чувствовал, что этот мужчина, если присмотреться, тоже вполне может быть чьим-то отцом. Но когда однажды он спросил его: «А лето, это как?» – тот резко ответил, что никогда не надо заговаривать об этом, лето он ненавидит, это время года приносит лишь смерть. Летом все, едва родившись на свет, умирает. С этими словами он хлопнул дверью, и мальчик больше никогда не заговаривал о лете. Но думал о нем постоянно и каждый раз снова видел черные глаза мужчины в тот миг, когда слова осколками битого стекла вылетали из его рта.

В следующие недели мальчик свободно слонялся по хижине, один, задумчиво останавливаясь перед столом, ящик которого мужчина всегда запирал на ключ, но каждый день снова открывал. Мальчик подбрасывал в печку дрова, заводил стенные часы, перечитывал – сначала «Моби Дика», потом «Белый Клык», а потом опять, но в другом порядке. Он даже мог открыть входную дверь и вдохнуть свежий воздух. За порог он, конечно, не выходил, но отчетливо видел, что следы мужчины всегда уходят в одну и ту же сторону, налево от хижины, туда, куда он никогда не брал с собой мальчика. Тот мечтательно прикидывал: если дорога в самом деле существует, вдруг она пролегает там?

Вздрогнув, он затворил дверь и представил, как снова увидит отца. Первым делом они бы вместе отправились к Дженни съесть по бургеру с кетчупом и тертым сыром, которым он посыпал бы горячий поджаренный хлеб. У Дженни лучшие в мире бургеры. Ребенок сглотнул слюну, задрал свитерок и убедился, что здорово исхудал. Бока напоминали валявшиеся за хижиной оленьи ребра, и ему показалось, что шрам справа, там, где почка, побелел и вроде стянулся.

Так что же делать? Дожидаться лучших дней? Но силы убывают. Бежать из этой снежной крепости прямо сейчас? В такой мороз? Немыслимо. Мужчина, он большой и сильный, он читал книги по выживанию, может долго бежать без устали, ориентироваться на местности, просто по мху на деревьях. А он, что он знает о лесе, о природе? Ведь ему знаком лишь клочок зелени перед больницей, где все эти годы, до пересадки почки, ему трижды в неделю специальными приборами очищали кровь, чтобы он не умер.

Часть заготовленного и вполне хорошо просоленного мяса протухла уже к концу осени. Мужчина все не мог понять, почему так вышло. «То ли какая-то бактерия, то ли чертов микроб. Ничего не поделаешь. Главное, чтобы хватило лекарства. Курс лечения для тебя гораздо важнее, чем мясо». Так что они ели красную, белую и зеленую фасоль, кукурузу, говяжью тушенку и консервированные сосиски, пока от этой еды их не начинало тошнить. Каждый раз, проглатывая очередную капсулу с лекарством, мальчик спрашивал себя, откуда у мужчины все эти упаковки с препаратами, подавляющими процессы отторжения. Он что, врач? Хирург? А может, ограбил аптеку? Однажды, оставшись один, мальчик выложил на стол все упаковки и принялся считать. Он несколько раз перепроверил, по всем подсчетам выходил один и тот же результат: лекарств хватит только до июня.

Но июнь еще далеко. Зима свирепствовала вовсю. Небо становилось все тяжелее и темнее, и свинцовый покров подступал к самому порогу. День ото дня лес сжимался. Лишенные притока кислорода стволы деревьев становились все тоньше. Звери попрятались: ни оленей, ни птиц, ни кабанов не было видно, белки и те скрылись. В пустоте зловещей опрокинутой чаши, однородно серой, не было ничего, только эта лачуга, сюда никто не сможет добраться: ни прохожий, ни спасатель, ни полицейский.

Мальчику страсть как хотелось узнать, куда исчезает мужчина – каждый раз, часа на два, на бледном и заледеневшем рассвете. И вот однажды утром, ничем не примечательным, он дождался, когда черная точка затеряется среди стволов деревьев, и, туго зашнуровав ботинки, застегнув куртку, точно подошедшую ему по размеру – чужая одежда сидела на нем как влитая, – двинулся за ним, стараясь, чтобы его мелкие шаги совпадали с размашистым взрослым шагом. Снег скрипел под ногами, промерзшие почерневшие пальцы, сжатые в кулак, простреливало болью. Из носа текло, в тумане слезились глаза, холод пробирал до костей, и ребенок не осмелился сойти с проложенного пути и ринуться куда глаза глядят, лишь бы подальше от своей тюрьмы.

Там, в низине, мужчина опустился на колени прямо в снег – спина согнута, плечи судорожно подрагивают. Ребенок подошел поближе, стараясь держаться за деревьями неслышно, как дикая косуля. С этого расстояния он разглядел вогнанный в землю деревянный крест, две косо прибитые дощечки, на которых было вырезано крупными буквами: «Тео, 3 января 2006 – 21 июня 2017». Когда мужчина издал вопль, разорвавший тишину, мальчик попятился и бросился прочь без оглядки. Потом он не раз задавал себе вопрос: видел ли его мужчина или, может, заметил следы… Во всяком случае, об этом не было сказано ни слова. И вообще, они никогда ни о чем не говорили.

Январь, февраль… Мужчина упорно топтался на пятачке в несколько квадратных метров. Он понимал, что надо поговорить с мальчуганом, но все не осмеливался. А когда тот с немым вопросом вглядывался в него своими большими глазами, он напяливал тяжелую парку и, стиснув в карманах кулаки, уходил в лес, в эту серую вулканическую лаву, чтобы унять сжигавшую его ненависть. Этот ребенок… в конце концов он его полюбит. Должен полюбить. А может, любовь зародится, когда он впервые назовет мальчика по имени? И вот мужчина в первый раз произнес: «Мартин», хотя ему казалось, что где-то внутри, в его чреве, выдернута чека из гранаты и для него все кончено, но следовало идти до конца, как бы мучительно и трудно это ни было.

И когда стаяли сосульки, свисавшие с козырька над дубовым крыльцом, и тяжелое красное солнце вырвалось из недр вселенной, через несколько недель этот человек услышал из уст ребенка свое имя: Клод.

С первых погожих дней горную речку наводнила радужная форель. Ее чешуя переливалась на солнце, на конце лески подрагивали мухи, сосны трепетно раскачивались на фоне гор, с которых сходил последний снег. Кажется, Мартин никогда еще не видел такого великолепия. Он вел свою удочку, как показал ему Клод, и громко рассмеялся, когда форель взвилась в воздух. Он перенес рыбу на берег, чтобы стукнуть камнем по голове. Мужчина поздравил его, взъерошил ему волосы и улыбнулся. И тогда мальчуган рассказал, что ему еще никогда не доводилось делать ничего подобного – из-за диализа: до того как он получил новую почку, он никогда не ходил по лесу, не ловил рыбу, не разжигал костер. И он увидел, как Клод сгреб землю, так что черная густая субстанция просочилась сквозь побелевшие пальцы. Поднявшись, мужчина схватил мальчика за руку и потащил через лес, оставив двух радужных форелей на берегу, а потом закрыл его в каморке. И со слезами на глазах, стоя возле хижины, он глубоко вонзил в свой шрам, расположенный справа от пупка, как раз на уровне почки, черные от земли ногти.

Кажется, был уже май, когда Клод спозаранок ворвался в комнатку Мартина и с мрачным видом уселся на край кровати. Он теребил ключ от выдвижного ящика, прикрепленный к цепочке, висевшей у него на шее.

– Мартин, прошло десять месяцев, но мне так и не удалось полюбить тебя. Ну, вообще-то, ты хороший мальчишка; может, даже лучший из всех, кого я знал. А знавал я многих, уж сколько ребят видел. Я работал учителем в Лионе, преподавал там литературу в большом лицее. Жил в хорошем доме, был довольно…

Он все говорил, говорил и впервые тогда обмолвился о своем сыне, так, между делом, упомянул что-то вскользь, ничего, по сути, не сказав о нем. Не дал ни единой зацепки – просто намек, шепот, сорвавшийся с губ, призрачный образ, как размытая картинка в театре теней. Но лицо его тогда преобразилось, мыслями он был так далеко от этой деревянной хижины, что Мартин недоумевал, как вообще этот человек мог похитить его, сына простого рабочего из маленького северного городка, мальчишку, который большую часть жизни провел в больнице в Дюнкерке. Он дожидался там пересадки почки, а подходящей все никак не поступало. Бедняга-отец хотел отдать ему свою почку, это не запрещалось, но все равно ничего бы не получилось из-за несовместимости: ЛАЧ-антигены[40] такая сложная штуковина, она может прикончить любого, даже если в его распоряжении будут все почки мира, потому что, если коротко, две росинки и те друг на друга не похожи, так уж устроено.

Когда Клод выговорился, Мартин тихо заметил:

– Но у меня тоже не получилось полюбить тебя…

Клод медленно зажмурился.

– Знаю, – беззлобно заметил он и встал, потирая ладони. – Пойду разведу костер перед домом, поджарим колбаски, будет вкусно. Потом двинем на охоту, я заточил стрелы и натянул тетиву. Утром в западной стороне я видел косуль.

– Клод…

– Что?

– Но если ты не любишь меня, то почему не отпустишь? Почему не даешь мне вернуться домой, к отцу?

Клод сжал кулаки. На его лбу резко вздулась вена, а глаза стали темными, как в тот день, когда они бросили форель на берегу ручья.

– Потому что он убил моего сына.

Наступил июнь, живительным соком наполнивший хвою, с глухой силой толкавший жизнь вверх, к небесам, все выше и выше, к самому солнцу, планетам, к бесконечной синеве неведомых космических далей. С ветки на ветку прыгали белки, кричали олени, жирная форель плескалась в водоворотах и, полная природной силы, бросала вызов течению. Льющийся с небес свет был настолько ярким и живым, что в хижине все выглядело мрачным, лишенным блеска, будто уже мертвым. Клод натянуто улыбался, говорил скупыми короткими фразами, вроде: «иди обедать», «вымой руки», «вернусь через два часа». Они с Мартином больше не охотились вместе, не рубили дрова и не жарили мясо. Они давно уже не смеялись. Съестные припасы были на исходе, но, когда Мартин, открыв последнюю упаковку с капсулами, подавлявшими отторжение, спросил, что же будет дальше, ведь лекарство скоро закончится, Клод ответил, что отправится в город и все купит.

Мартин понимал, что Клод лжет. Он явно отдалялся от него – как, бывает, отстраняется человек от своей собаки, избегая смотреть ей в глаза, ведь он сознает, что вскоре ему придется ее бросить. Человек, оторвавший мальчика от отца триста с лишним рисовых зернышек назад, теперь походил на собственную тень, печальную и растерянную, и однажды он даже забыл снова прицепить ключ к золотой цепочке. Ключ остался торчать в замке, прямо у Мартина за спиной, в ящике стола. И как только Клод ушел в лес оплакивать своего сына, мальчик открыл ящик. Трясущимися пальцами нащупал револьвер, пакет с фотографиями и календарь, каждая клеточка которого, начиная с 22 июля, была помечена галочкой. Вплоть до сегодняшнего дня, 20 июня. Завтрашнюю дату, 21 июня, Клод обвел красным кружком, написав посередине: «Люблю ли я его?»

Мартин положил календарь на место и стал рассматривать револьвер. Это был тяжелый «магнум», как у Грязного Гарри[41]. Мартин даже знал, как открыть барабан, – не зря, значит, засиживался перед телевизором. Обнаружив в соседних гнездах два патрона, он решил, что, наверное, завтра Клод поведет его в лес, на могилу сына, и первый выстрел направит в голову ему, а вторую пулю выпустит в себя. В фильмах такое бывало.

Мартин был знаком со смертью, так часто и близко подбиравшейся к его больничной койке, и умирать не хотел, потому что это означало лишь холод, одиночество и безысходность. Только не сейчас, когда у него новая почка. Он должен жить. Ради отца, ради донора, ради людей, которые боролись за него.

Мальчик положил револьвер на стол и взглянул на фотографии. Сердце у него больно сжалось, когда он увидел Тео. Не то чтобы они были с ним похожи, нет, но у Мартина возникло смутное ощущение, будто он знал его с давних пор. То ли потому, что о нем рассказывал Клод, то ли из-за двух сколоченных крест-накрест досок, врытых в землю в лесной чаще. А может, существовала иная, более сильная связь между ними? Может, они были знакомы? Встречались раньше? Каким же образом отец мог убить Тео? И почему?

Ответа у Мартина не было, он заплакал, слезы падали на снимки, смешивая краски и размывая очертания лиц на глянцевой бумаге. Тео был везде, на каждой фотографии, снятый крупным планом или издалека: вот он с улыбкой вздымает руки в победном жесте, вот он на мосту, на велосипеде, за рулем гоночного автомобиля. Везде то же лицо, та же стрижка, то же голубое небо, будто время бешено рвануло вперед – или, наоборот, остановилось, – и Тео разом прожил несколько жизней, уместившихся в пачке снимков.

Как и сам Мартин. Точно как он. После пересадки почки отец всюду брал его с собой – чтобы восполнить одиннадцать больничных лет, будто перебрать несколько горсток риса. Мартин сунул руку под футболку – такую же зеленую футболку с головой буйвола, в какой был Тео на нескольких фотографиях, – и стал поглаживать рубец, скрывавший его новую почку. И тут он замер: на последнем снимке Тео стоял в плавках на бортике бассейна, и у него был шрам, точно такой, такого же размера и на том же месте, что и у Мартина, – на правом боку.

– С тех пор как я назвал тебя по имени, я понял, что не посмею убить тебя.

Мальчик вскинул голову и, вцепившись обеими руками в револьвер, направил его в сторону двери. Клод стоял, опустив руки, привалившись к дверному косяку. Осунувшееся лицо, отросшая черная борода.

– Я поклялся себе сделать это, если не смогу полюбить тебя как собственного сына. Но нет, Мартин, я не стану стрелять… я не могу… Я вернул тебе жизнь, так как же можно отобрать ее у тебя?

Он задрал свитер. Когда Мартин разглядел на его теле шрам, ему показалось, что револьвер налился свинцовой тяжестью.

– Тео, как и ты, рос в больницах. Хроническая почечная недостаточность, терминальная стадия, гемодиализ трижды в неделю, ну, ты знаешь. Ты бы видел его, он был такой маленький, кругом трубки, подключенные ко всем этим аппаратам. На листе ожидания донорской почки, как и ты. Но почки все не было. Ты помнишь конечно, что в две тысячи одиннадцатом году был принят закон, позволяющий родителям пожертвовать почку своему ребенку. Мне провели тесты, но… Несовместимость. Так же, как у твоего отца с тобой. Мы жили в Лионе, вы в Дюнкерке. Он тоже страдал, что не может помочь сыну, видя, как смерть с каждым днем подбирается все ближе… Что может быть хуже этого бессилия? Потом, в две тысячи четырнадцатом, звонок из больницы. Ну, ты помнишь…

Да, он помнил. Мартин до сих пор помнил тот декабрьский понедельник, когда в палате появились доктор и отец. Отец, вне себя от радости, сказал, что есть подходящая почка… А взамен он предоставит свою почку сыну донора. Тогда Мартин впервые услышал о существовании перекрестного донорства.

– У меня была совместимость с тобой, а у твоего отца – с Тео. Вы оба нуждались в пересадке почки, и мы оба хотели ее пожертвовать. Так наши судьбы оказались связаны воедино, хотя мы ни разу не встречались.

Клод соскользнул по стене и сел, прижав колени к груди.

– Три месяца спустя после операции Тео умер, тяжелое осложнение. Вся моя жизнь пошла прахом. Я провел здесь целых полгода, день за днем в полном одиночестве оплакивал сына. Подумывал о том, чтобы покончить с собой. Но все же вернулся в город. Мне удалось нарушить анонимность и получить адрес донора моего сына: все дается легко, стоит лишь приставить к виску человека нечто, что ты держишь в руке. Я хотел посмотреть, как ты поживаешь. Признаюсь, я был шокирован, когда увидел, что ты чернокожий, но в конце концов – какая разница? Органы не то что люди, которым они пересажены. Им нет дела до расы, пола и религии. Несколько дней я следил за тобой. Видел твою радость, слышал смех. Вы с отцом были счастливы благодаря мне, а я несчастен – из-за него. И вот я привез тебя сюда. Остальное тебе известно…

Мартин опустил пистолет. Убить этого человека – значит убить часть себя.

– Мартин, ты отправишься домой. Дойдешь до креста Тео, там мои следы кончаются, но дальше в снегу, слева от хижины, есть тропинка. Могила находится на перекрестке, тебе нужно идти вправо. Часа за два дойдешь до дороги. Там точно попадется кто-нибудь, кто тебя подвезет. Я прошу тебя только об одном. Оставь мне пистолет. Пожалуйста.

– Я не могу. Не хочу, чтобы ты умирал.

– Так будет лучше. Я останусь со своим сыном, мое место здесь. Но частица меня будет с тобой.

Когда Мартин услышал отдаленный выстрел, то почувствовал резкую боль в животе. На две долгие минуты его скрючило, а когда боль прошла, он двинулся дальше, к перекрестку. У подножия креста он оставил пакетик с рисовыми зернами: где-то там, в давно зарытом прахе, была почка его отца.

Последний поворот

Мужчина, сидевший в лодке, мирно рыбачил, когда на поверхность озера Бессон медленно, как воздушный пузырь, поднялась темная масса. Из воды показалось почти обглоданное рыбами лицо: глазницы пусты, разинутый рот полон ила. Рыбак закричал.

К расследованию привлекли Поля Мурье из гренобльского уголовного розыска – привлекли, несмотря на одышку и хромоту. Четыре месяца назад, среди зимы, в квартире Поля случился пожар, и ему пришлось спрыгнуть на газон с четвертого этажа. При этом его нога оказалась практически раздроблена, он сильно ударился головой и с тех пор страдал ретроградной амнезией. В свои сорок пять Поль Мурье знал о себе лишь то, что обожает виски. Коллегам о его прошлом было известно не намного больше: переехал в Гренобль три года назад, один, без семьи, никогда не распространялся о личной жизни.

Полицейский сумел вынести из огня только фотографию юноши лет двадцати – сунул в карман перед самым прыжком – вместе с двумя девятимиллиметровыми патронами «парабеллум» для «глока». Юноша на снимке наверняка был его сыном: при виде этого незнакомца сердце Поля начинало учащенно биться. Но почему, когда загорелась квартира, он прихватил с собой патроны? Неужели не нашлось ничего более ценного?

После этого происшествия от полицейского, любителя виски – судя по дыркам на одежде, в тот день он просто заснул с сигаретой во рту, – остался лишь призрак, одинокий, как волк, и такой же озлобленный. Однако ни оперативная память, ни чутье следователя не пострадали.

Найденное в озере тело женщины лет пятидесяти пяти, судя по его состоянию, провело под водой всю зиму. Она была обнажена, вокруг шеи затянута веревка. Водолазы подняли со дна тяжелый камень, служивший грузом. Пока труп готовили к отправке на судмедэкспертизу, Поль оглядел окрестности: озеро находилось на высоте двух тысяч метров над уровнем моря, в самом сердце Альп-д’Юэз. Убийца – если речь шла об убийстве, что весьма вероятно, – выбрал не самое удобное место, чтобы избавиться от своей жертвы. Но почему именно здесь? И кто эта несчастная?

Изучив веревку, эксперты установили, что она была подрезана ножом и поэтому оборвалась. Труп всплыл из-за таяния льда и эрозии почвы. Поль не сомневался: преступник явно хотел, чтобы тело рано или поздно было найдено.

Дурной знак. Убийца, бесспорно, умен, и расследование предстояло трудное.

Вскрытие проводили ночью. Была середина июня, и стояла невероятно жаркая погода. В районе Бордо зафиксировали температуру в тридцать девять градусов, юг Франции плавился под раскаленным солнцем. Поль прекрасно чувствовал себя в прохладе секционной морга, он с удовольствием задержался бы здесь, несмотря на запах разлагающейся плоти. Ему нравились тихие, безлюдные места. Общество, скопление людей его пугали.

Первичное обследование показало, что женщина была убита около девяти месяцев назад: смерть наступила от удушения, а потом тело сбросили в воду. Значит, убийство произошло осенью, когда на горнолыжном курорте было затишье после летнего наплыва отдыхающих. Жертва, высокая брюнетка, некогда, по-видимому, привлекательная, ныне напоминала скорее скользкий и грязный обмылок, изрядно обглоданный рыбами. Копаясь в гниющей плоти, медик обнаружил в гортани маленький металлический цилиндр. Он подцепил его пинцетом и аккуратно опустил на стальную поверхность стола.

– Как в «Молчании ягнят»[42], – сказал он. – В книге убийца оставляет следователям подсказки, как выйти на его след. Может, мы обнаружим здесь куколку бабочки?..

Поль не помнил названия этой книги, он не помнил ничего – его собственная память, та, что хранит личные воспоминания, была полностью стерта. Был ли он когда-то женат, имел ли детей? Судмедэксперт осторожно открутил крышечку. В ладонь скользнул клочок бумаги. Он медленно развернул его. Там были выведены цифры: 1572.

Поль смертельно побледнел. Заметив это, патологоанатом спросил:

– Что случилось?

Капсула в горле, текст… Полиции уже попадались подобные зловещие находки – месяц или два назад. И совсем неподалеку.

* * *

Поль не ошибся.

В три часа ночи он сидел перед раскрытым досье: неизвестный мужчина, его тело обнаружили среди тающих льдов в горах национального парка Экрен. На вид этот тип разительно отличался от найденной сегодня жертвы, по крайней мере по физическим данным: эта – высокая брюнетка, тот – мужчина небольшого роста в очках. Но ему тоже было около пятидесяти. В конце апреля обнаженное тело по мере потепления постепенно смещалось с вершины перевала Галибье к трассе. Клочок бумаги с цифрой «21» нашли внутри металлического цилиндра, вдавленного в горло жертвы.

Тогда никто не понял, в чем дело, но теперь загадка числа «21» прояснилась. На трассе Альп-д’Юэз именно двадцать один поворот. Стало быть, тогда убийца объявил о местонахождении следующего трупа. Он явно решил поиграть с полицией.

Поль размышлял. Сначала перевал Галибье. Теперь Альп-д’Юэз. Эти названия отдавались в его голове звуками клаксонов. А что, если имеются в виду этапы легендарной велогонки «Тур де Франс»? Может, речь идет о тех местах, где одни гонщики выхаркивали легкие, борясь до последнего, а другие сдавались, не выдержав дьявольских виражей этого сверхсложного перевала? Лейтенант полиции поморщился, в голове мелькали обрывки воспоминаний. В следующую минуту в памяти всплыла картинка: он стоит на обочине с окровавленными икрами, что-то выкрикивая и грозя кулаком, в то время как разноцветные гонщики балансируют, преодолевая крутой поворот.

Поль схватился за голову. Иногда у него всплывали какие-то видения. Врачи заверили, что, возможно, однажды он все вспомнит. Он что – болел за гонщиков на «Тур де Франс»? Или же, как обычный турист, случайно наткнулся на велотрассу? Или… вел расследование, когда произошел несчастный случай? А что, если он тогда напал на след убийцы? К какому же времени относится это воспоминание?

Поль перерыл архивы уголовных дел, порасспрашивал коллег: нет, порученные ему дела никак не были связаны с «Тур де Франс» – по крайней мере, официально. Он снова вернулся к найденной на трупе записке: «1572». Может ли это быть 1572 год? Маловероятно.

Или эта цифра связана с каким-то нашумевшим спортивным событием?

Он полез в Интернет. Этап Альп-д’Юэз дважды фигурировал в маршруте веломногодневки в честь столетия «Тур де Франс» в 2013 году. Гонка стартует 29 июня, то есть до начала остается меньше десяти дней. Очевидно, убийца хочет нанести ощутимый удар, поразить, нагнать страху. Омрачить эту юбилейную гонку жуткой историей. Скоро все просочится в прессу. И тогда полыхнет.

Поль продолжил поиск. В последний раз оба перевала значились в программе «Тур де Франс» в 2011 году. В тот день гонщики должны были преодолеть перевалы Телеграф, Галибье и Альп-д’Юэз. Этап короткий, в сто десять километров, но настолько сложный, что пелотон[43] тогда просто рассыпался.

Полицейский сконцентрировался на перевале Телеграф, начинавшемся от селения Сен-Мишель-де-Морьен. Этот экстремально тяжелый подъем вел к перевалу Галибье. Перепады высоты на некоторых участках – до десяти процентов, высота над уровнем моря – 1566 метров. Это уже близко к пресловутой цифре «1572» с бумажки, найденной в горле одной из жертв. Это уже что-то.

Поль закрыл свой ноутбук, спрятал пистолет в кобуру и исчез в ночи, не предупредив коллег. В бардачке его автомобиля валялся альтиметр, которым он ни разу не воспользовался. Одна из вещей, принадлежавших его прошлому, загадочная и бесполезная. До сегодняшнего дня…

* * *

Покинув Гренобль, Поль провел в дороге три часа, вплоть до восхода солнца. Несмотря на то что этой ночью он совсем не спал, он чувствовал себя бодро, окончательно избавившись от алкогольных паров. Напал ли он на след серийного убийцы, совершающего преступления, связанные с «Тур де Франс»? Что этот убийца пытался сказать? Каков его мотив?

Около восьми утра Поль оказался на вершине перевала Телеграф. Он вышел из машины. Равнина тонула в тумане, вершины Альп величественно тянулись к небу. У щита, отмечавшего высшую точку перевала, альтиметр показывал ровно 1566 метров. До высоты 1572 метра не хватало еще шести. Поль, вооружившись биноклем, осмотрелся по сторонам и заметил позади расположенного на перевале ресторана высокий, поросший деревьями холм. Предчувствуя недоброе, он направился туда.

Отыскав тропинку, Поль, прихрамывая, начал подъем, пока альтиметр не показал ровно 1572 метра. Он углубился в лесок, поглядывая по сторонам в поисках проплешин в растительности. Торчащие из земли корни свидетельствовали, что куст был выкорчеван довольно давно. Поль сходил к машине за лопатой и принялся копать, превозмогая боль в ноге. Через пять минут он наткнулся на череп.

Третья жертва была зарыта здесь. Похоже, это была молодая женщина. Ее тело пострадало куда сильнее, чем у предыдущих жертв. От трупа под воздействием сырости, дождевых потоков и лесного зверья практически остался лишь скелет, однако в трахее у самых позвонков блеснул металлический цилиндр.

Поль бережно извлек его в нарушение всех существующих правил и процедур расследования. Его не покидало странное ощущение, что убийца обращается к нему лично. Где-то в глубинах памяти брезжило понимание, что дуэль с преступником началась задолго до обнаружения первого трупа.

Он открыл цилиндр и высыпал содержимое на ладонь. Это были три высохшие зеленовато-коричневые горошинки.

Поль сразу понял: он держит на ладони следующий этап своего жуткого маршрута.

* * *

Гороховая майка. Майка в горошек, которую надевает победитель горных этапов[44]. Возможно, новая подсказка убийцы указывает на одного из прославленных велогонщиков? На кого именно? В 2011 году в красно-белой майке по Елисейским Полям проехал испанец Самуэль Санчес. Может, убийца имел в виду его?

Поль позвонил из машины. Предупредил начальство о трупе, найденном на вершине перевала Телеграф, и потребовал прислать лично ему имена и адреса победителей горных этапов «Тур де Франс – 2011».

Он завтракал в ресторане на перевале, когда запрошенный список пришел на его мобильный. В тот год было пять обладателей гороховых маек. Поль перебирал справки о победителях, к которым были приложены фотографии. При виде снимка двадцатисемилетнего бельгийца Реми Ван Ассена он чуть было не выплюнул свой завтрак.

Именно это лицо было на снимке, который он прихватил вместе с девятимиллиметровыми патронами, спасаясь от огня. Одна-единственная фотография, сохранившаяся от прошлого Поля. Полицейский был потрясен, но не подал виду прибывшим коллегам.

Вечером этого длинного и скверного дня лейтенант полиции узнал адрес Ван Ассена и направился в сторону Льежа, положив на пассажирское сиденье рядом с фото пистолет. Велогонщик жил в большом деревенском доме. Дверь открыл человек с вытянутой, опухшей физиономией, затененной всклокоченной бородой. У Ван Ассена был обкуренный вид, красные, как горящие угли, глаза. Было очевидно, что к следующей Большой Петле он явно не готов.

– Что вам нужно?

Поль торопливо пояснил, что ведет расследование убийств, связанных с «Тур де Франс». Впустив прихрамывающего посетителя, Ван Ассен устроился на диване. Комнату украшали разнокалиберные трофеи, фотографии, запечатлевшие крупные велогонки: «Флеш Валонь», «Париж – Рубэ», «Бастонь – Льеж», «Джиро д’Италия»…

Полицейский выложил на стол фотографию мужчины, чье тело несколько недель назад исторгли снега перевала Галибье. Видок у него был тот еще, но ничего другого у Поля не было.

– Знаете его?

Велогонщик взял жуткий снимок и вгляделся в лицо. На его глазах тотчас выступили слезы:

– Это мой отец! Отец, о господи!

Он рухнул на стул. Поль молча поглядел на жуткий снимок, потом медленно встал и, припадая на больную ногу, направился к висевшим на стене фотографиям. Застыв от изумления, он обнаружил лица жертв, найденных ранее. Мать – в Альп-д’Юэз, сестра – на перевале Телеграф и, следовательно… отец – на вершине Галибье.

Родных Реми Ван Ассена убили, оставив в живых его самого. Ему хотели причинить страдания. Речь идет о мести… Поль судорожно вздохнул, прижав ладони к лицу. Он вспомнил о двух патронах, прихваченных вместе с фотографией бельгийца. Об оставленных убийцей подсказках, единственной целью которых было привести копов сюда. Подводя их к истине.

Поль внимательно посмотрел на собеседника, потом тихо подошел к нему и опустился на стул. Он вставил в магазин своего «глока» два патрона. Единственное, что ему удалось вынести из огня.

– Похоже, один для вас, а другой для меня…

Ван Ассен вытаращил глаза. Он хотел подняться, но полицейский остановил его, направив дуло пистолета ему в грудь:

– Мои коллеги отнюдь не тупицы, скоро они доберутся сюда… Меня зовут Поль Мурье; очевидно, твоих родных убил я. Мать, отца, сестру. И убью тебя, если ты не расскажешь, что именно ты сделал.

– Мурье… – повторил гонщик. – Господи, так вы его отец!

Вот она, разгадка. У него был сын. Ван Ассен разрыдался.

– Это случилось здесь, в Бельгии, на дискотеке, три года назад… Три года, черт возьми! Вы… вы…

Поль крепче сжал оружие, заставляя гонщика продолжить рассказ. Ван Ассен сразу сник:

– Он намеренно столкнул меня со склона на Мон-Ванту[45]. Двинул плечом, вот так. Никто ничего не видел, доказательств никаких, но я получил двойной перелом, свалился в лощину и застрял там. Из-за него я больше года не мог принимать участия в гонках. Мы встретились с ним на той вечеринке, он уже изрядно поддал и перешел на экстази. Он был полностью под кайфом. Я подстерег его снаружи с лошадиной дозой героина. Завел в переулок, сделал укол и вложил шприц ему в руку. Тело обнаружили на следующее утро, решили, что это передоз… Дело закрыли. Я думал, что меня невозможно вычислить. Но как, как вам это удалось?!

Поль встал, схватил стоявшую перед ним бутылку виски, наполнил доверху бокал и выпил до дна.

– Понятия не имею, – сказал он. – Знаю только, что я здесь, чтобы убить тебя, а потом застрелиться. Таков был план с самого начала. Терять мне нечего… Я ведь даже не знаю, как выглядит мой сын. Как его звали?

Ван Ассен закрыл глаза и опустил голову. Поль поставил бокал на стол.

– Джереми… Его звали Джереми.

С кривой ухмылкой Поль спросил:

– И что – он хорошо ездил на велосипеде?

– Лучше всех. Он говорил, что вы всегда были рядом, стояли где-то на обочине, что вы поддерживали его. Пожалуйста, не стреляйте…

Поль вздохнул, на глаза навернулись слезы.

Два выстрела вспугнули птиц.

Дальше тишина.

Истоки

Время… Какое странное понятие. Едва вы прочли эту фразу, как она уже в прошлом. Настоящего – того конкретного момента, когда вы воспринимали предыдущую фразу, – уже не существует, а будущее – это то, чем была эта фраза, пока вы ее не прочли. Прошлое, настоящее, будущее, слитые в одной простой фразе, – вагончики поезда, который мчится по пути с односторонним движением, словно экспресс, летящий сквозь неизвестность, никогда не делая остановок, отправившийся из нулевой точки, из исходного пункта, из начала прошлого, к конечному пункту, который никому не известен.

Кроме меня. Мне известен конечный временной перегон. Я знаю, где время останавливается и в каком направлении движется дальше.

Меня зовут Мари Пастер. Никто не прочтет эту историю, но я все же вкратце изложу все, что произошло, пока мои интеллектуальные возможности мне это еще позволяют. Скоро я уже не смогу ни писать, ни читать. Завтра этот черный карандаш станет простой деревяшкой, которую я буду сжимать в кулаке, чиркая по бумаге, как пятилетний ребенок. Завтра… А может, следовало сказать вчера?

Часть того, о чем я рассказываю, я своими глазами не видела, но передаю вам историю такой, какой услышала ее сама, в третьем лице, как если бы вы читали роман. Я столько прочла этих романов тем, кого любила…

Все началось с первого дня нового тысячелетия. Пресловутая ночь, когда огни фейерверков озаряли небо, все орали от радости, в то время как цветы времени уже увядали. Где-то пробила последняя доля секунды, обозначив начало конца нашего человечества.

В тот день я и умерла, уже так давно.

* * *

В клинике Гейзенберга ближе к полуночи 31 декабря 1999 года готовились пережить исторический момент: Мари Пастер, старейшая представительница рода человеческого, готовилась отойти в мир иной. Эта француженка в свои сто двадцать девять лет, восемь месяцев и двадцать четыре дня оставалась вне конкуренции, поскольку ее правопреемник, китаец, был мальчишкой всего ста двадцати одного года от роду. Мари, доброй бретонского крови, родилась одновременно с Лениным – в ту эпоху, когда Диккенс отправился к праотцам. Вечером в день ее рождения, дабы согреть хрупкое воробьиное тельце, ее положили в еще теплую хлебопекарную печь. А еще в тот год дирижабль перевез первую почтовую открытку.

Мари пережила голод, эпидемии туберкулеза и кошмарную испанку 1917-го. Она прошла через две мировые войны и изъездила весь мир вдоль и поперек. Любительница приключений, она жила в Сибири, в Скалистых горах и в канадских лесах по соседству с волками, в полной независимости, совершенно ни от кого не ожидая помощи и наслаждаясь охотой и рыбной ловлей. Она повесила свой рюкзак на гвоздь только в семьдесят девять лет, чтобы получать удовольствие от общения с детьми и внуками, не забывая и о радостях хорошей кухни. За три месяца до того, как впасть в кому, она еще подкрашивала губы, не расставаясь с тюбиком помады. С восьмидесяти лет, когда она взяла за правило выпивать стаканчик вина в день, она опустошила более трех тысяч бутылок бордо.

Но на этот раз конец был близок. Мари оставалась без движения уже десять дней, а серьезная тревога поднялась около девяти вечера в канун Нового года. Ее сердце остановилось на три секунды, а потом само забилось снова, как старый дизель. Мари продолжала бороться – свидетельством тому была мозговая активность, – но врач был уверен, что она вознесется на небеса в эту особенную ночь, когда сменяются год, век и тысячелетие. В 2000 год.

Вокруг нее собрался немногочисленный кружок родственников. Ее долголетие взяло верх над двумя ее детьми и пятерыми внуками, умершими уже давно, как и над несчастным покупателем, которому она продала свой дом на условиях пожизненного пользования тридцать лет назад. Клер, ее сорокалетняя правнучка, стояла у ее изголовья вместе со своим мужем Рафаэлем.

Клер в тот вечер дежурила в родильном отделении, находившемся двумя этажами ниже: она помогала производить на свет младенцев. Свою прародительницу она всегда знала такой: с лицом, изборожденным глубокими белыми морщинами, наполовину глухой и слепой, после ста двадцати лет неспособной передвигаться, а в последние месяцы жизни еще и неспособной самостоятельно есть и пить. Эти неудобства, однако, не помешали престарелой даме похоронить за последние девять лет половину постояльцев своего дома для престарелых.

Всякий раз, когда Клер видела, в каком состоянии ее прабабушка, она задавала себе одни и те же вопросы. Зачем продолжать жить в подобных обстоятельствах? Почему Мари так упорно не хочет покидать землю? Разве не достаточно она пожила? Почему их, ее и Рафаэля, дочь Ариана, которой едва исполнилось семь лет, страдает лейкемией в последней стадии, подлой болезнью, которая унесет ее через несколько недель, а у этой дряхлой женщины, которая лежала перед ней, едва дыша, никогда не было и тени метастазов?

Словом, в уход Бессмертной Ба, как ее любовно именовали, уже давно не верилось. Иногда даже казалось, что Богу надоело играть в кости и Он забыл старуху где-то на уголке стола для блек-джека. И однако – чтобы не сказать «наконец» – ее неистощимое сердце в последний раз сократилось в 23 часа 57 минут. Ее грудь опала, энцефалограмма показала прямую линию. Все было кончено.

Клер не заплакала, она только осторожно и уважительно высвободила свою руку из еще теплых пальцев прабабушки. Какая-то часть ее, возможно большая, погрузилась в печаль, зато другая испытала облегчение при мысли, что больше не придется платить свою месячную долю за дом для престарелых инвалидов. Собственные банковские счета Бессмертная Ба давно опустошила. Клер сможет потратить эти деньги на Ариану, хотя малышка, лежащая в палате этажом ниже, уже никогда не выйдет из клиники.

Почему мы вовсе не равны перед лицом смерти?

– Ей наверняка хотелось попасть в новое тысячелетие, – сказал врач. – Она не дотянула всего каких-то пять минут столь насыщенной жизни. Давайте немного подождем. Если вы не возражаете, в свидетельстве о смерти я поставлю 00:01. Таким образом она перекроет три века. Просто невероятно.

И они подождали. Стрелки стенных часов над дверью сошлись на двенадцати. Электронные часы на всех возможных приборах одновременно показали 00:00. Кто-то робко проговорил: «И все-таки с Новым годом!»

И верно, они уже в 2000 году… Все ждали его, побаивались, и вот оно здесь, новое тысячелетие, полное надежд, хотя оно и не внесет особых изменений ни в их существование, ни в трагическую судьбу Арианы, ни в смерть Мари. Разве это не просто галочка в хронологической таблице? Абстрактная придумка человека, чтобы отметить свое мимолетное пребывание на Земле?

Внезапно кривая прибора, соединенного электродами с черепной коробкой, показала мощные сигналы активности. Электрическая буря продлилась четыре или пять секунд, словно мозг отказывался сдаваться без борьбы. Но синий лучик снова вернулся к горизонтальной прямой. В палате все присутствующие, казалось, замерли во времени, затаив дыхание. Врач огляделся вокруг. Мониторы, лампы…

– Что это было? – спросил Рафаэль.

– Наверняка что-то связанное с переходом в двухтысячный год. Тот самый пресловутый баг, компьютерная ошибка, вы наверняка об этом слышали. Возможно, информационная или электронная начинка этих машин дала сбой на несколько секунд, но все вроде пришло в норму.

Через две минуты после полуночи, в тот момент, когда доктор Баржавель направился к аппаратам, собираясь их отключить, сигналы появились вновь. Кривые, отражающие мозговую активность, приобрели устойчивую форму. Электрокардиограмма задвигалась. Диастола, систола, бум, бум, сердце перешло на шестьдесят сокращений в минуту. Перламутровой белизны губы чуть разошлись и раздалось тихое шипение воздуха, проникающего в трахею. Как бы невероятно это ни выглядело, старые легкие приступили к вентиляции.

Мари Пастер не открыла глаза, но, если верить аппаратам, она была вполне жива. Ее ошеломленные родственники переглянулись: черт возьми, даже скончавшись, прародительница по-прежнему упорно цеплялась за жизнь, а значит, продолжится их хождение в клинику, в эту палату, пропахшую смертью и выделениями – всем тем, что они ненавидели и что напоминало им о собственной бренности.

Врач ничего не понимал. Конечно, он уже сталкивался, правда лишь единожды, с такого рода «воскресением»: женщина в гипотермии, все ее жизненные функции остановились на семь минут, прежде чем сердце снова забилось. Но Мари Пастер была на последнем издыхании. Ее почки и печень больше не функционировали, мозг походил на губку, силы иссякли; как же она могла вернуться к жизни?

Бипер Клер запищал в кармане ее халата. Ей предлагалось срочно спуститься в отделение. Очевидно, в родильном возникла проблема.

* * *

Клер устремилась в двадцать вторую палату, где находились одна из тех молодых мамочек, которым она помогла разродиться, и ее младенец. Между двумя посещениями Бессмертной Ба акушерка успела час назад посодействовать появлению на свет малыша Дамьена. Красивый доношенный малыш, целый и невредимый, один из последних в предыдущем тысячелетии.

Он был синюшным, с лиловым оттенком, маленькие ручки откинуты назад. Медсестра положила его на каталку и массировала грудь, пока врач доставал из сумки портативный дефибриллятор. Мать между рыданиями объяснила, что ее ребенок, которому она давала грудь, вдруг прекратил сосать и обмяк без движения.

– Вы ничего не заметили, Клер? – спросил врач.

– Нет. Младенец был совершенно здоров. Моя прабабушка умирала наверху и…

Четыре буквы прозвучали в ее голове. СВМС. Синдром внезапной младенческой смерти: Бог неудачно бросил кости – и маленькая жизнь оборвалась. Очень быстро вольтовые разряды начали подкидывать маленькое тельце. Клер не выносила белый шум, издаваемый проходящим через тело электричеством. Одна из худших сторон ее профессии.

Ребенка отправили в отделение неонатальной реанимации. После четырех попыток, укола адреналина и настойчивых усилий по его оживлению врач констатировал смерть в 00 часов 16 минут. Мать закричала что было сил и упала на руки Клер, которая не сводила глаз с мерзкой зеленой линии кардиомонитора в тщетной надежде на ее внезапный скачок. Она опять подумала о своей невыносимой прабабушке, о ее белой руке, испещренной фиолетовыми венами, и в глубине души во всем обвинила Бессмертную Ба: может, она украла жизнь этого ребенка, отказавшись умирать? Существует ли хрупкое равновесие, нечто вроде резервуара душ, который наполняется сверху и опорожняется снизу? На каждую жизнь одна смерть? Око за око, зуб за зуб?

Захваченная вихрем событий, она не обратила внимания на суету в коридоре, панические взгляды, отдаленные крики, словно родильное отделение занялось со всех концов. Тревога исходила из родовой палаты. Две женщины, поступившие вечером, рухнули на пол, корчась от боли. «Мой ребенок, мой ребенок!» – кричали они, прижимая руки к своим огромным животам. Их быстро перевели в хирургический блок и сделали им кесарево сечение. Матерей спасли, но их младенцы были мертвы.

Позже совершенно вымотанная Клер остановилась у окна в конце коридора. Никогда еще ей не случалось переживать столь трагическую ночь. Вдали над городом взмывали петарды, фейерверки по-прежнему освещали небо, и даже отсюда была слышна перекличка автомобильных гудков на улицах. Люди праздновали переход в новое тысячелетие, они радовались вовсю и пребывали на расстоянии световых лет от того, чтобы вообразить трагедию, разыгравшуюся в стенах клиники.

Что же произошло? Почему трое младенцев умерли менее чем за час? Клер со всех ног кинулась на новый сигнал тревоги. На этот раз вся бригада собралась в отделении для недоношенных с осложнениями, вокруг младенца, родившегося три часа назад. Он умер с датчиками дефибриллятора, прикрепленными к его хрупкому желтоватому тельцу.

В коридорах, в кабинетах, на телефонах все сходили с ума, кричали, высказывали гипотезы, пытаясь понять непостижимое. Говорили об интоксикации, о вредоносных медицинских препаратах, которые отразились на детях, о сокрушительной инфекции и прочем в таком роде.

Однако все быстро поняли, что ни одно из этих предположений не выдерживает критики, стоило спуститься в приемный покой отделения неотложной помощи: оно было заполнено беременными женщинами, лежащими на каталках или едва держащимися на ногах, их выносили из карет «скорой помощи» или реанимобилей в сопровождении близких, которые пытались их поддержать, женщин свозили со всего города, и черная густая кровь струилась у них по бедрам.

* * *

– Мне так хочется увидеть Джипси, – попросила девочка, лежащая на специально оборудованной больничной кровати.

Жизнь, болезнь, смерть… Три слова кружились, как закольцованные, в голове Клер, пока она смотрела информационную программу наступившего 1 января, в восемь утра. Жизнь: на втором этаже клиники Гейзенберга вы рождались. Болезнь: на третьем этаже, там, где находилась Ариана, вы еще были не мертвы, но и не совсем живы. Смерть: на четвертом, где пребывала Бессмертная Ба, вы переходили в мир иной. Естественный ход вещей.

– Лапочка моя, ты же знаешь, невозможно привести твою собаку в клинику, – отозвался Рафаэль. – Вернусь домой и сниму его на видео, а завтра, когда приду к тебе, покажу.

– Ш-ш-ш, – призвала их к молчанию Клер. – Послушайте. Послушайте новости…

Голос Арианы был едва слышен, сухожилия напрягались на ее цыплячьей шейке. На стенах палаты висели десятки снимков. Фотографии маленькой девочки с больной кровью, которая когда-то была блондинкой с искрящимися глазами. Сейчас все ее тело было в иглах и трубках, у нее не было сил встать с кровати, но те же искорки играли в ее взгляде, как звездочки, не желающие гаснуть.

В телевизоре по всем каналам передавали одну и ту же информацию: в ночь с 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года десятки тысяч – а возможно, даже сотни тысяч, цифры росли с каждой минутой – беременных женщин потеряли своих младенцев, причем повсюду в мире. Ни один континент, ни одна страна, ни одна раса или религия не остались незатронутыми. Совершенно так же все новорожденные менее одного дня от роду, доношенные или недоношенные, умерли, причем ни один медик, с учетом поступающих данных, не мог указать причину. Религиозные деятели заговорили об апокалипсисе, о Божьем суде, о конце света; медицинское сообщество выдвигало гипотезу о вирусе; генетики предполагали биологическую бомбу, заложенную в саму ДНК, которая по неизвестным причинам сработала при смене тысячелетия.

Словом, все утро теории сменялись одна другой, становясь все безумнее и безумнее. И именно в тот день приговоренного к смерти поджарили на электрическом стуле в Техасе, но эта информация прошла совершенно незамеченной.

И все это время младенцы продолжали умирать, час за часом. Второй новорожденный, которому Клер помогла родиться 31 декабря, около шести вечера, умер во сне – без крика и боли.

В следующие дни поступила другая важная информация от служб и гинекологических кабинетов всего мира. Не было никакой возможности контролировать приток поступающих пациенток: количество выкидышей перекрывало любую статистику, независимо от срока беременности. Будущие матери погибали, потому что вовремя не получали помощи. Очереди на аборт тянулись до приемных отделений больниц. Ни одна из мам не желала держать в животе мертвый зародыш.

На пятый день научное сообщество бросило клич: есть ли на нашей Земле хоть кто-то, носящий в животе живого ребенка? Существует ли в любом месте планеты, будь то в африканской деревне или в монгольской общине, живой младенец, родившийся после 1 января?

Никто не откликнулся.

* * *

– Ну-ка посмотри…

Клер внимательно вгляделась в монитор. Там показывался черно-белый фильм, снятый посредством сканирующего электронного микроскопа в медицинском репродуктивном центре, где работал ее муж, в левом крыле клиники Гейзенберга.

– Всмотрись хорошенько, – бросил Рафаэль. – Фильм был снят в последние дни, и запись, конечно же, ускорена. Это момент оплодотворения. Видишь, сперматозоиды приближаются к яйцеклетке. Только одному удастся пробиться. Вон тому, внизу.

– Пока что никакой аномалии.

Рафаэль со вздохом снял очки. Он был на десять лет младше ее – разница, которая вечно вызывала скрежет зубовный в их окружении, – но уже преждевременно облысел. Он устало потер лицо и снова нацепил очки. Последнее время он обходился почти без сна, распределяя время между бдениями у постели Арианы и исследованиями, направленными на попытки понять причины наступившего мора среди младенцев. Он снова уставился на экран:

– Видишь? Вместо того чтобы разделиться и создать две эмбриональные клетки, яйцеклетка рассасывается, пока не превращается в точку и не исчезает.

Клэр обомлела:

– Может, это… какое-то генетическое отклонение?

– Нет. Мы провели сотни проверок во множестве центров на всей территории и с материалами из самых разных эмбриональных банков. Мы перепробовали все комбинации: свежая сперма и свежий овоцит. Замороженная сперма и свежий овоцит. Свежая сперма и замороженный овоцит. Замороженные и сперма, и овоцит. Всякий раз один и тот же результат: оплодотворение по-прежнему происходит, но обращается в ничто. Любое размножение кажется невозможным. Если нам не удается добиться его в пробирках, то вполне вероятно, что и в реальности происходит то же самое.

– Ты хочешь сказать, что на сегодняшний день ситуация такова, что ни одна женщина не может забеременеть? Что больше не будет рождений?

– У людей, Клер. Только у людей. С животными и растениями все вроде бы в порядке. Щенки рождаются, зерна прорастают. Не далее как вчера в австралийском зоопарке самка шимпанзе родила малыша, и он абсолютно здоров. Но уже десять дней, как не родилось ни одного человеческого существа. Родильные отделения пусты.

Клер посмотрела на свои раскрытые ладони, которые столько раз давали жизнь. Перед ее мысленным взором прошла каждая красная сморщенная головка, вылезающая из гнезда, в ее ушах еще звучало легкое шипение наполняющихся легких, а потом первый крик. Уже десять дней, как она ни разу не слышала этого совершенно особого вибрирующего звука. Она перевела взгляд на экран, который теперь был пуст, и не осмелилась представить себе, чем станет мир без новорожденных.

– Хуже того, младенцы продолжают умирать необъяснимым образом, – продолжал Рафаэль. – По последним сведениям, катастрофа затрагивает не только родившихся в ночь на тридцать первое, но и появившихся на свет раньше. Посмотри, посмотри, я все здесь отметил. Этот малыш родился двадцать первого декабря на юге Франции. Умер сегодня утром. Сообщения о смертях идут потоком. И конца этому нет.

В сознании Клэр возник невыносимый образ гигантской, одетой в черное Жницы, стоящей посреди поля и широкими взмахами косы скашивающей младенцев тысячами.

– У меня есть одна теория, – объяснил Рафаэль. – Нечто совершенно запредельное, но придающее смысл тому, что произошло с твоей прабабушкой. Невообразимая штука, которая связывает ее воскресение с необъяснимыми смертями всех этих младенцев.

Он вывел на экран новый файл:

– Сначала ты должна увидеть эту серию фотографий. Ты быстро поймешь. Два дня назад я достал один эмбрион из криогенной ванны. Он был произведен в девяносто девятом, и ему было ровно сорок восемь часов, когда его заморозили. Я вывел его из кристаллического состояния и поместил в инкубатор, чтобы довести до температуры в тридцать семь и две по Цельсию, то есть в те самые условия, которые были в девяносто девятом году. Потом я начал регистрировать изображения, чтобы отследить, что произойдет дальше.

Клер рассмотрела эмбрион, состоящий из четырех клеток в единой оболочке, что полностью соответствовало зародышу в возрасте сорока восьми часов. Рафаэль вывел следующую фотографию:

– Тот же эмбрион двенадцать часов спустя…

Оболочка была по-прежнему на месте, но число клеток уменьшилось вдвое.

– А вот он через двадцать четыре часа.

Осталась только одна большая клетка, занимающая всю прозрачную зону под оболочкой: это была стадия зиготы, соответствующая только что оплодотворенной яйцеклетке. Клер не верила своим глазам. Яйцо не делилось по мере того, как шло время. Напротив, оно, похоже, возвращалось к истокам своего создания.

Рафаэль запустил остальные снимки. Как и в предыдущем фильме, размеры овоцита стали уменьшаться, пока, через сорок девять часов, он не исчез окончательно. Клер осела на стул:

– Это невозможно.

Ее муж взял чистый лист бумаги и нарисовал горизонтальную стрелу, направленную вправо. Слева написал: 1 января 2000 г., полночь, а на другом конце: Время. Потом взял антистрессовый мячик и бросил его перед собой.

– Это время – такое, как мы его измеряем. Я бросаю мячик, он падает за секунду. Я могу подсчитать время его падения. Часы продолжают идти и показывать точное время, потому что они сделаны из пружин или из кварца с точно отмеренной частотой колебаний. Время, которое мы измеряем, движется в направлении, которое я указал этой стрелкой на листе. Время, воспринимаемое человеком, осталось таким, каким мы его создали, каким мы его себе представляем. Завтрашний день наступит через двадцать четыре часа. Через десять лет будет две тысячи десятый год. Но…

Он нарисовал другую стрелку, направленную влево, исходящую из даты 1 января 2000 г.

– Представь себе, что вот это стало нашим биологическим временем, только нашим, человеческих существ. Внутренние часы теперь не следуют первой стрелке, они переменили направление на обратное, начиная ровно с наступления двухтысячного года. В девяносто девятом этому эмбриону, чтобы сформироваться, потребовалось сорок восемь часов. Сегодня, когда измеряемое нами время продолжает течь, как обычно, этот эмбрион, вместо того чтобы продолжать делиться и стариться, двинулся в обратном направлении. Он молодеет, Клер! Из яйца он становится овоцитом – за тот же промежуток и проходя те же этапы.

Рафаэль встал и теперь метался по комнате, как лев в клетке.

– Ты осознаешь, что, может быть, сейчас происходит?

Нет, Клер не осознавала, она не понимала или же, скорее, отказывалась понимать. Слишком безумная складывалась картина; от образов умирающих младенцев, и вопящих матерей, и того, что сейчас предположил муж, – от всего этого у нее голова шла кругом.

Рафаэль подошел к зазвонившему телефону, послушал, повесил трубку и проговорил голосом, в котором страх смешивался с возбуждением:

– Твоя прабабушка вышла из комы.

* * *

На пятнадцатый день малышка Ариана снова начала ходить. Первое, что она сделала, – отправилась к своей прапрабабушке, катя за собой стойку с катетером. Бессмертная Ба нашла силы сжать маленькую ладошку в своей руке и опять заснула.

На двадцать третий день ребенок был выписан и вернулся в свой загородный дом на заснеженных холмах. Клер и Рафаэль делали все возможное, чтобы оградить дочь от хаоса, воцарившегося в больших городах всего мира. Время объяснений наступит позже. Ариана поиграла со своим старым псом, который с трудом дышал и передвигался, но приложил невероятные усилия, чтобы не разочаровать маленькую хозяйку.

– Мама, почему Джипси не выздоравливает, как я? Это так несправедливо.

– Несправедливо было бы тебе умереть такой молодой. Джипси прожил прекрасную жизнь. Ты знаешь, что по собачьим меркам он такой же старый, как Бессмертная Ба?

Неделю спустя Ариана отметила свой день рождения. Клер и Рафаэль колебались, не зная, сколько свечек воткнуть в торт. Чтобы не волновать малышку, решили, пусть будет восемь, но оба знали, что по-настоящему возраст Арианы другой. Она больше не вырастет, а учитывая, что происходит, будет становиться все моложе. Но каким образом? Изменится ли она физически? А умственно? Сохранятся ли ее воспоминания? Заболеет ли она снова? На данном этапе ни один мудрец не смог бы ничего предсказать.

Клер проводила все дни в палате для недоношенных – в месте, ставшем теперь мрачным и внушавшим ей отвращение. Но она хотела увидеть все собственными глазами. Она составляла статистические таблицы, производила подсчеты, делала точные замеры – и все лишь для того, чтобы каждый день констатировать, что дети теряют сантиметры роста, худеют, выпивают все меньше молока. Как и размороженный эмбрион, они становились моложе, а значит, им неизбежно предстояло умереть, достигнув нулевого возраста. Ребенок, родившийся за двадцать дней до наступления 2000 года, умирал через двадцать дней после его наступления, став таким, каким он вышел из утробы матери. Вскрытие показывало сморщенные, словно сдутые мешки, легкие. Чтобы затормозить процесс, пытались прибегнуть к искусственному дыханию, но безрезультатно.

И напротив, в паллиативном[46] отделении, на этаже Мари, после Нового года не было констатировано ни одной смерти. Умирающие мало-помалу возвращались к жизни, органы снова начинали функционировать, пациенты, на ремиссию которых уже не надеялись, выходили из комы. В Лурде[47] то и дело происходили чудеса. Больные вставали с инвалидных кресел, неизлечимые исцелялись. Все славили Господа.

Однажды – на следующий день после смерти собаки Джипси – молодая пара сознательно и добровольно привезла своего младенца в больницу Гейзенберга. Клер дежурила в приемном отделении. Плачущая женщина вложила ей в руки своего ребенка, укутанного в одеяло.

– Помогите ему, как можете, прошу вас. Он уже еле дышит. Вы должны облегчить ему последние часы. Мы не можем беспомощно смотреть, как он умирает. Ради бога…

Так к концу первого месяца 2000 года это родильное отделение, как и все родильные дома в мире, превратилось в отделение паллиативной помощи младенцам.

* * *

Пока Клэр наблюдала за воскрешением стариков и смертью младенцев, Рафаэль работал не покладая рук вместе с научными сообществами всех направлений. Мир переживал небывалое потрясение: необъяснимый феномен, имевший место в день перехода к 2000 году, обратил вспять биологическое время всего человечества. Люди молодели в том же темпе, в каком раньше старели.

Политические классы и экономические системы пребывали в перманентной лихорадке. Акции гигантов фармацевтической индустрии рухнули. Традиционные предприятия – металлургия, строительство, автомобилестроение – потеряли половину своей стоимости на бирже: если человечество больше не увеличивается, зачем производить? Для кого? В Индии осталось меньше миллиарда жителей. Китай пойдет по ее стопам через несколько месяцев. Статистики предсказывали, что, если ничего не изменится, человечество уменьшится на треть к 2020 году. Вполовину – к 2030-му. Крупномасштабные проекты вроде отказа от ядерной энергии или борьбы с потеплением климата были отставлены в сторону. По мере убывания населения многие проблемы решатся сами собой. Это уже немало.

Как ни парадоксально, но люди продолжали ходить на работу, влюбленные женились, самолеты и поезда перевозили население из точки А в точку Б. Время шло обычным порядком. Утром подъем, вечером отход ко сну, еда в определенные часы. Изо дня в день люди могли стариться или молодеть – это ровным счетом ничего не меняло. Большинство населения предоставило мыслителям, ученым и интеллектуалам решать возникшую проблему.

Не считая младенцев, срок жизни которых истек, очень немногие умирали от инфарктов или рака, поскольку молодеющие организмы не давали болезням развиться. Первыми приспособились похоронные конторы, изменив размеры предлагаемых гробов. Дома престарелых пустели, и никто не думал перестраивать их под что-то другое. Поскольку число нейронов уменьшается приблизительно в возрасте восемнадцати лет – мозг начинает терять в объеме, – невозможно было научить студентов и детей ничему, чего бы они еще не знали. А потому последняя школа закрылась в начале 2001 года, чтобы дать возможность родителям провести больше времени со своим потомством.

Если молодые родители более всех заслуживали жалости – они знали дату смерти своих малышей, у них не было шансов увидеть, как те будут расти, наоборот, им предстояло наблюдать за их регрессией… – то пожилые люди расцветали. Они снова начинали выходить из дома, бегать, заниматься любовью. К больным Альцгеймером возвращалась память. Никаких кремов, возвращающих коже молодость, никакой эстетической хирургии, и каждый день – счастье жить. Ревматизм, артроз, боли постепенно исчезали. Старики прожили жизнь в одном направлении, а теперь им предстояло прожить новую – в другом, наслаждаясь всем, что они упустили. Должны ли они будут снова работать? Начиная с какого возраста? И до какого возраста? Кстати, как определять возраст? Надо ли перепрограммировать все компьютеры, все информационные системы?

Предстояло провести множество реформ – в сфере пенсионного обеспечения, социального страхования, трудового кодекса и даже Церкви… Человечество металось. В некоторых странах воцарилась анархия. Люди, чье положение постоянно ухудшалось из-за отсутствия решений, становились жестокими.

А потому Клер предвидела хаос в ближайшие месяцы или годы. Этот мир, управляемый по новым правилам, возможно связанным со Вселенной, с математикой или еще с чем-то, недоступным разумению простых человеческих особей, невозможно обжить на протяжении одной жизни. Она и ее маленькая семья не могли продолжать прежнее существование в своем доме, не боясь завтрашнего дня. Необходимо было найти выход.

Однажды она долго наблюдала за прабабушкой, сидящей у окна в кресле-каталке. Бессмертная Ба, которая снова полюбила разглядывать горизонт своими сияющими глазами, одной рукой теребила маленький золотой глобус, висящий на цепочке у нее на шее, а другой поглаживала волосы праправнучки. Ариане оставалось жить всего шесть лет, прежде чем ее унесет младенчество. Надо было сделать так, чтобы эти годы были счастливыми и прекрасными.

Сменить образ жизни, образ действий, образ мыслей – вот единственный выход, который позволит выжить при новых законах времени. И у Клер появилась идея. Она поговорила с Рафаэлем.

– Мы многие годы заботились о моей прабабушке, поддерживали ее так долго, как могли, несмотря на все жертвы, которые нам пришлось принести. Настанет момент – и уже ей придется заниматься нами – кормить, защищать, быть рядом до нашего последнего дыхания, когда мы станем слишком маленькими, чтобы делать все самим.

Рафаэль никак не мог вообразить себя двадцатилетним, потом десятилетним, потом пятилетним. В конце концов, разве молодеть не хуже, чем стареть? Что происходит в головах новоявленных младенцев, не способных изъясняться? Осознают ли они, что с ними происходит? Или угасают в неведении? От этих вопросов у него начинала кружиться голова.

– Мари была старейшим представителем человечества, – сказал он, – и останется им, что бы ни случилось. Если ничего не изменится, она будет последним живым человеком на Земле. Последним представителем нашего вида. Что произойдет, когда она сделается слишком маленькой, чтобы самой о себе заботиться? Кто будет с ней до самого конца?

Он задумался, глядя на старую даму:

– Наверно, мне следует раздобыть оружие. Пистолет. Он может понадобиться, если все станет невыносимым.

– Оружие никогда не было выходом. У меня есть одна идея…

Шесть месяцев спустя, хорошенько подготовившись и почти опустошив банковский счет, семья уехала жить в шале на солнечной энергии, расположенном на берегу большого озера в западной части Канады, среди лесов и гор, по соседству с общиной специалистов по выживанию. Райский уголок, там семьдесят лет назад Бессмертная Ба провела часть своей бурной жизни в компании волков, в сотнях километров от ближайшего города.

* * *

Ариана умерла на исходе 2007 года, без мучений, под конец сделавшись размером не больше раскрытой ладони. В этот последний момент Клер вспомнила, какой маленькой и хрупкой была ее дочь при рождении. Она заплакала от радости и одновременно грусти: счастливые воспоминания о материнстве перемешивались с реальностью запрограммированной смерти.

Рафаэль смастерил крошечную деревянную коробочку, вырыл ямку позади шале и уложил туда гробик. На похоронах присутствовали тридцать два члена их общины. Бессмертная Ба стояла прямо, опираясь о палку, рядом со своей правнучкой. Ариана была третьим ребенком, покинувшим их.

Последние семь лет жизнь малышки на лоне природы была прекрасна. Родители были рядом на всех этапах ее движения вспять, наслаждаясь каждой минутой общения, вспоминая веселые моменты, когда они были молодыми родителями, – и, кстати, снова становились ими в силу обстоятельств. Они продолжали читать ей разные истории, когда она уже не могла делать этого сама. «Маленький принц» оставался ее любимой сказкой.

И пусть малышка больше не умела ни говорить, ни ходить, по ее большим синим глазам они догадывались, что она не все забыла. Она улыбалась до самого конца, смотрела на отца и мать, пока ее веки не сомкнулись и ее мир не свелся к потемкам первых дней жизни. Мир звуков и запахов, который родители старались сделать как можно приятнее, напевая нежные песенки и украшая деревянную колыбельку полевыми цветами. Это был красивый закат жизни, без боли и отчаяния. Смерть Арианы не вызывала грусти.

Община не знала, что стало с остальным миром, и не хотела этого знать. Возможно, там, далеко, люди поубивали друг друга. Возможно, магазины были разграблены, машины и дома сожжены. Жизнь в лагере была, конечно, не из легких: суровые зимы следовали одна за другой, пища иногда бывала скудной, но это была жизнь чистая и естественная. Да, биологическое время повернуло вспять, но каждый двигался вперед без страха перед завтрашним днем.

Своими рассказами и опытом Бессмертная Ба учила их искусству выживания. Они охотились, ловили рыбу, собирали грибы и ягоды. Единственными следами цивилизации, остававшимися в лагере, были кое-какие инструменты, кухонная утварь, запасы молочного порошка, который каждый принес с собой, когда заселялся, много книг, тетрадей и карандашей для письма и рисования и механические часы с вечным календарем, которые они заводили каждый день и всячески берегли.

С годами волчья стая, жившая в лесу, переместилась поближе. Волчата пришли на смену старым самцам, потом сами выросли, стали родителями, и так далее. Человеческий клан являлся отныне частью их мира. Время от времени Рафаэль оставлял пищу тому, которого прозвал Сероносом, самому отважному из стаи, – тот не единожды подходил к самому лагерю.

Как и остальная молодежь в лагере, бывший биолог чувствовал общность с животными, с природой. Его прежняя жизнь, этот вечный бег наперегонки с часовой стрелкой, теперь казалась ему совершенно пустой. Сколько времени потрачено на то, чтобы это время сэкономить, сколько переживаний из-за пропущенного поезда, сколько раздражения из-за опоздания. Здесь они наблюдали, как прорастает зерно, как ветви дают побеги, как медленно дышат деревья. У времени был вкус сахара, которому дают мягко растаять под языком.

День за днем их группка авантюристов углублялась в лес, на территорию стаи. Надо было сделать так, чтобы человеческое присутствие впечаталось в ДНК нескольких поколений волков. Чтобы человек и волк стали едины.

Рафаэль любил Клер так долго, как смог. Воспоминания об их жизни, об Ариане, их улыбки – все оставалось в его голове, пока он проходил в обратном направлении через отрочество. Но чем ближе он был к детству, тем чаще замечал, что память ему изменяет. Однако же он каждый день перечислял названия департаментов, гор, рассказывал таблицу умножения. Несмотря на все усилия, лет в девять-восемь он таблицу забыл и уже был неспособен выучить ее снова. Позже он перестал понимать, что такое умножение. Потом забыл и остальное. Он загрустил, когда больше не увидел Сероноса, а однажды спросил, почему луна плавает в небе.

Клер было одиннадцать лет, когда ее муж уже не мог переворачивать пожелтевшие страницы старых книг, которые когда-то читал Ариане. Последним различимым словом, которое он произнес, было «Клер», дальше он только издавал звуки, со временем перешедшие в пронзительные крики.

Бессмертная Ба была рядом в последние дни его жизни. Ей было сто лет, когда он умер.

* * *

Так заканчивается мой краткий очерк заката человечества. Завтра я еще смогу писать, послезавтра, без сомнения, тоже, но я предпочитаю остановиться на этих страницах. Неделю назад я забыла один из цветов радуги, а ведь я повторяла их каждый день. И с тех пор никак не могу вспомнить, ведь здесь радуги никогда не бывает. Забвение, потеря определенных способностей будут постепенно разъедать мой мозг по мере того, как я буду становиться меньше ростом.

Так что лучше остановиться сейчас.

Сегодня я праздную свое двенадцатилетие, и скоро будет семьдесят лет, как я одна. Последнего члена нашей общины, за которым я ухаживала, звали Вивиан, он был американец. В момент наступления 2000 года ему было шестьдесят. Он прожил две прекрасные, наполненные жизни.

Серо-Зеленый, дальний потомок Сероноса, обнюхивает мою каштановую спутанную шевелюру, спускающуюся ниже пояса. Я отталкиваю его и тихонько ворчу, чтобы показать, что лучше оставить меня в покое. Его мать поджидает на берегу озера. Она сжимает в пасти маленькую мертвую росомаху, которой поделится с нами. Волки позаботятся обо мне, когда я уже не смогу сделать этого сама. Они будут кормить меня, согревать, останутся рядом до самого конца. «Человек человеку волк», – сказал уж не помню кто из философов. Не знаю, кто я на самом деле, но думаю, что я не человек и не волк. Я просто точка во времени и в пространстве.

Чем станет планета без нас? Появятся ли в один прекрасный день другие человеческие существа, произошедшие от какого-нибудь шимпанзе? Заслуживает ли наш вид возрождения из пепла? Я не знаю. Зато знаю, что Земля счастлива. На ней хорошо жить. Мне это ежедневно шепчут на ухо птицы, растения, деревья и волки.

Мари Пастер. 8 апреля 2117 г.

Последний круиз

Питер Андерсон с винтовкой «ремингтон-дакота» укрылся в гостиной своего дома в центре штата Мэн, США. Ближайший крупный город, Олд-Таун, находился примерно в полусотне километров. Его жена ездила туда накануне, чтобы купить на рынке овощей. Андерсоны никогда не ели овощи из супермаркета.

Они не читали газет, не слушали радио и не смотрели телевизор. Питер любил Мэн за широкие открытые пространства и богатство фауны, которую он мог фотографировать. Главной его целью было запечатлеть диких животных и известные достопримечательности по всему миру. Он точно не знал почему, но это его захватывало. Для удовлетворения своей страсти он обычно позволял себя одну поездку в год. В этом году он выбрал Париж.

При свете лампочки он вгляделся в снимок птицы: снегирь обыкновенный, такие птицы любят кочевать стаями. Грудь и горлышко снегиря были красными, с красивым розовым отливом. Питер Андерсон с налитыми кровью глазами разнес снимок выстрелом, который эхом отдался в окрестных полях и распугал черных дроздов в саду.

Двери его дома были заперты, ставни закрыты. Жена и двое детей лежали у его ног, свернувшись, как тронутые огнем дубовые листья. Глубоко вздохнув, Андерсон направил карабин на себя, вставил дуло в рот и выстрелил.

Пятнадцатью днями ранее

Джильда чуть было не пропустила отправление парохода.

Прилив адреналина усилил радость от наступившего отпуска. Широким шагом она шла по набережной – сын Джереми с одной стороны, сумка на колесиках с другой. Сине-белый пакетбот был бесконечно длинным, он тянулся вдоль пристани на двести с лишним метров. В этой удушающей жаре молодая женщина, несмотря на то что была легко одета, чувствовала, как по спине катится пот. С последними пассажирами они взошли на корабль, и трап поднялся. В июле судно было заполнено до отказа, как будто весь город решил отправиться в плавание. Путешественники забили все палубы, повсюду бегали и визжали дети, в проходах было не протолкнуться.

Джильда заплатила за мечту, но у этой мечты имелся один чертовски досадный недостаток: это было низкобюджетное путешествие по совершенно новой формуле недавно созданной компании – low low cost: четырехместные каюты, расположенные на самых нижних палубах, никакой приватности, общие туалеты и душевые. Зато Джильда могла с гордостью показать сыну, что и она со своим жалованьем «низкооплачиваемой чиновницы на побегушках» может подарить ему приятное путешествие. И потом, они смогут наслаждаться всеми развлечениями на судне, от бассейна до театральных залов, ведь у них на лбу не написано: «У этих людей нет бабла».

В каюте уже находились мужчина лет сорока и двадцатилетняя цыпочка. Она занимала место внизу слева, он – внизу справа, откуда открывался вид на загорелую девицу с ноутбуком на коленях. Пассажиры наспех представились, обменявшись приветливыми улыбками, еще успеют познакомиться. Джереми стал забавляться тем, что забирался на верхнюю откидную койку, а потом слезал. Джильда разместила свой багаж наверху, в ногах, достала несколько игрушек для Джереми и сквозь большие коридорные иллюминаторы, расположенные метрах в десяти над уровнем моря, увидела, что Генуэзская набережная медленно отдаляется.

До встречи через двенадцать дней, если все будет хорошо.

Сначала они с Джереми обошли ближнюю палубу. Каюты, сгруппированные по восемь, все были заняты, далее располагались туалетные комнаты, затем – аварийная переборка с иллюминатором, на двери номер секции – их номер два, – и все повторялось. Планировка напоминала спальный вагон, только вместо рельсов было море.

Они пересекли секцию номер один, вернулись на верхнюю палубу, побродили среди богачей. Помечтав, Джильда позволила себе перекусить в дешевом кафетерии и не сразу нашла дорогу назад, в свой не слишком привлекательный трюм.

В дверь одного из туалетов в третьей секции настойчиво стучал какой-то толстяк. С бутербродом в руке, он напоминал Хичкока, и, судя по всему, его мочевой пузырь был переполнен. «Дверь заперта, но внутри никого», – сказал он (или, скорее, выкрикнул) коридорным, которые прибыли, чтобы разобраться с «удобствами». Стюард был настроен скептически, ведь он лично отпер все двери за час до отправления лайнера.

На самом деле при осмотре выяснилось, что дверь не закрыта на ключ. Просто кто-то заблокировал вход с помощью небольшого металлического клина, ловко вставленного внизу. Стюарду удалось открыть дверь, и он с удивлением увидел, как прямо перед его носом взметнулся пучок перьев. Маленькая птичка металась в тесном закутке и билась о стены. Оказавшиеся поблизости пассажиры наблюдали печальное зрелище, некоторые морщились. После нескольких неудачных попыток служащий в темно-синей форме поймал измученную птицу, но та опять ускользнула и вылетела в коридор, врезавшись при этом в иллюминатор. Одна из пассажирок вскрикнула, а рыжеволосый малыш взял птицу, похожую на малиновку, в руки и ласково погладил. Джильда не стала интересоваться судьбой пернатого создания. Она окликнула Джереми.

– Видишь, как красиво? – сказал он, поднимая с пола птичье перышко. – Можно воткнуть его в шляпу.

– Да, дорогой, красиво. Пойдем, я переоденусь, и мы посмотрим сказочное шоу наверху. Ты знаешь, что завтра утром мы прибудем в Барселону?

Они прошли через разделительную переборку и вернулись в свою каюту. Толстяк все еще жаловался, что в умывальнике не работают краны. Он все же закрылся в туалете, громко сетуя на то, что везде птичьи перья и помет, и никто не задумался, каким образом на нижнюю палубу попала птица, как она оказалась в туалете и почему дверь была заблокирована.

Джильда проснулась, потому что корабль остановился. Дальний глухой рокот двигателей прервался.

Она открыла глаза, не двигаясь с места. Кондиционер не тянул, и повсюду витали запахи спящих – терпкая смесь пота и близости чужих тел. В подобных местах ее больше всего раздражало именно это: тесное соседство незнакомых людей, насильственное вторжение в чужую ночь, пятна на постельном белье.

Сосед внизу храпел. Пытаясь скрасить плавание, он изрядно выпил, отдав должное красному вину. Джереми захотел лечь рядом с матерью. Прижавшись к ней, он погрузился в глубокий детский сон.

Было темно. Молодая женщина включила подсветку на своих часах: всего лишь пять минут четвертого. Через четыре часа они должны прибыть в порт Барселоны.

Через пару минут корабль наконец окончательно встал, и воцарилась полная тишина. Никто не входил в их каюту. Остановка «Блю Либерти» была совершена чрезвычайно мягко.

Джильда вздохнула, уставившись в потолок. Она надеялась, что корабль скоро возобновит движение. Она предвкушала долгий день в испанском городе и заранее распланировала, что они будут делать. Она уже задремала, когда в коридоре зашумели. Люди переговаривались. Девушка на нижней койке тоже проснулась. Джильда не успела толком познакомиться с ней, но знала, что грациозную, как лань, длинноногую блондинку в массивных наушниках зовут Мелани, она учится на геолога и мечтает добраться до Сицилии, изюминки их круиза. Что касается другого пассажира, о нем ничего не было известно. Он вернулся в каюту в подпитии и, неумело сложив свой костюм, сразу лег спать в футболке и трусах.

Мелани зажгла ночник. Она заметила, что Джильда, встав на колени, смотрит в иллюминатор.

– Мы что, стоим неведомо где? – спросила Мелани.

– Думаю, да. Нам еще добрых четыре часа плыть до пункта назначения.

Девушка улеглась на место, а Джильда молча встала. Она надела шорты, потом сандалии и потихоньку вышла из каюты. Если уж ты проснулся, надо сходить в туалет.

Очевидно, эта идея возникла не только у нее. В мягко освещенном коридоре перед дверью в конце их секции вытянулась очередь: мужчины и женщины с примятыми или взлохмаченными волосами щурились от света.

– В любом случае, это не перебой в электроснабжении, – сказал один из них. – Помните тот корабль, где не было электричества? Ни воды, ни света, ничего. Должно быть, ад кромешный. Властям пришлось отбуксировать судно и…

– Да, помним, не стоит разъяснять, – ответил кто-то. – Может быть, все нормально – и корабль сейчас поплывет.

Джильда зевнула и решила вернуться. Глаза у нее слипались, и ей совсем не хотелось стоять в очереди. Остановившись возле коридорного иллюминатора напротив своей каюты, она прижала ладони к стеклу. Ее мысли блуждали, она вспомнила о «Титанике». Любопытно… Должно быть, для его пассажиров все так и начиналось: сомнения, вопросы, а потом корабль стал медленно погружаться в воду.

– Какая-то подозрительная остановка.

Джильда повернулась. Это сказал человек, стоявший у соседней каюты. Темноволосый мужчина лет тридцати, довольно высокий и стройный. Казалось, он еще не ложился – волосы лежали безупречно.

– Почему вы так решили? – спросила Джильда.

– Обычно у них работает дорогущая спутниковая связь. Взгляните на свой мобильник, и вы увидите, что у вас больше нет сети.

– И вы знаете, в чем дело?

Как и Джильда, пассажир прижал руки к иллюминатору, чтобы посмотреть на море, а затем растер в ладонях бактерицидный гель. Флакон он извлек из кармана. Слегка пахнуло спиртом.

– В чем конкретно, я не знаю. Но только что член экипажа, который отвечает за организацию нашей поездки, несколько раз прошелся по коридору туда и обратно. Кажется, он заглядывал во все каюты подряд. Заметив, что я не сплю, он выдал фальшивое объяснение, мол, проверяет кондиционеры. Но мне показалось, он что-то искал. Никто не станет проверять кондиционеры в три часа ночи.

– Я ничего не слышала.

– А я слышал. У меня бессонница.

С этими словами он вернулся в свою каюту и закрыл за собой дверь. Тут появилась грациозная Мелани, она, очевидно, все слышала.

– Красивый тип, но, похоже, малость параноик. Днем я заметила, что он то и дело дезинфицирует руки гелем.

– Да мы все теперь не слишком от него отличаемся, учитывая те поганые дела, которые теперь творятся.

– Он что – один в каюте?

– Это одноместная каюта, – ответила Джильда. – Люксовый low low cost, если угодно.

– Не важно, один ты в каюте или нет, все равно чувствуешь себя крысой в трюме. По цене идеально подходит для кошелька, но опять-таки – с точки зрения эстетики и комфорта мы видали и получше.

Мелани направилась к туалетным комнатам. Джильда размышляла, почему отключилась телефонная сеть. Уже собралась было вернуться в каюту, как вдруг обратила внимание, что рядом с одним из больших иллюминаторов нет молоточка, которым следует разбить стекло в случае аварии. Заинтригованная, она прошла дальше по коридору их секции.

Ни одного молотка. Однако Джильда была уверена: когда они с Джереми взошли на борт, все молотки были надежно закреплены в красных коробах.

Секция номер два состояла из четырех четырехместных кают, двух двухместных и двух одноместных, что давало максимальную вместимость двадцать два человека. Семьи с детьми, одиночные пассажиры, мужчины и женщины – всех их объединяло одно: стремление воплотить мечту по дешевке.

Корабль не двигался с места уже более получаса, пассажиры начали проявлять нетерпение, тем более что никто из персонала не показывался и никаких новостей не поступало. А отсутствие информации раздражало даже самых безропотных людей.

Улегшись на свое место, Джильда начала беспокоиться по поводу того, что судно теперь пойдет с опозданием, и заснуть не могла. Пассажир с нижней койки наконец проснулся, словно нарастающее волнение спутников передалось и ему. Узнав о ситуации, он обулся, вышел в коридор и, прогулявшись, вернулся с сенсацией года:

– Здесь творится что-то странное.

– Кроме шуток? – откликнулась Мелани. – А именно?

– Один пассажир хотел пройти в первую секцию. Оказалось, что теперь аварийные переборки закрыты. Мы не можем попасть ни в первую секцию, ни в третью.

– Может, это на ночь закрывают, чтобы предотвратить воровство или чтобы люди не бродили по кораблю?

– Нет, персонал намеренно изолировал нашу секцию. И похоже, две соседние тоже. Через иллюминаторы аварийных переборок видно, что люди оттуда тоже не могут выбраться.

Мужчина быстро облачился в тот костюм, в котором был накануне, несколько раз задев койку Джильды и едва не разбудив Джереми.

– Нельзя ли поосторожнее?

– Вы что, думаете, я нарочно? Видели мои габариты? Здесь тесно, как в консервной банке.

Он и правда с трудом помещался в проходе. Его дыхание со вчерашнего дня отнюдь не посвежело. В конце концов он с грохотом вывалился из каюты. Мелани встала и закрыла за ним дверь.

Джильда нежно погладила Джереми по голове, по шелковистым волосам. Ей нравилось это делать. Не важно, что там творится, раз сын рядом…

Молодая женщина размышляла о последних событиях. Пропажу молотков она восприняла скептически. Чего тут опасаться? Что они выпрыгнут из иллюминаторов и будут бултыхаться посреди моря?

Кто-то прошел по коридору, заплакал ребенок, но вскоре затих. Наверное, родители успокоили его, дав бутылочку. Джильда улыбнулась, ей нравилось вспоминать Джереми в младенчестве. Нежная кожа, можно было прижиматься друг к другу хоть весь день. Как быстро все меняется! Скоро он повзрослеет, пойдет в колледж, в лицей. Они будут видеться все меньше и меньше, и однажды он уйдет совсем.

Она задумалась, но тут наконец зашипел динамик, расположенный в середине их секции:

– Говорит экипаж. Наш корабль находится в открытом море. Небольшая техническая проблема заставила нас сделать бессрочную остановку, что привело к неисправности пневматики, блокирующей открытие аварийных переборок между секциями. – Голос, поколебавшись, добавил: – Скоро все будет исправлено. Советуем сохранять спокойствие, разойтись по каютам и насладиться еще несколькими часами сна, ведь вам предстоит прекрасный день под испанским солнцем. Об изменении ситуации вам будет незамедлительно сообщено.

В микрофоне что-то треснуло, потом воцарилась тишина. Мелани выпрямилась. Прелестное создание, при виде которого головы всех особей мужского пола автоматически поворачивались. Она натянула свитер на облегающую майку и пригладила длинные светлые волосы.

– Черт, что это за фигня с пневматикой? Мне показалось, что у него дрожит голос.

Джильда посмотрела в темное окно. Судно, застрявшее бог весть где, окутывала непроглядная тьма. Сердце у нее сжалось, и она серьезно сказала:

– Вам не показалось. Этот парень действительно очень напуган.

Судно не двигалось с места уже целый час. Никакой новой информации не поступало.

Возле переборки, отделявшей их секцию от секции номер один, собралась толпа. Мужчина – в данном случае Ален, пассажир из каюты Джильды, – рассказывал о том, что видит сквозь окно аварийной переборки: там, в дальнем конце коридора, стюард что-то горячо обсуждал с группой пассажиров.

– Кажется, там что-то не заладилось, – прищурившись, заметил он. – Этот тип, похожий на Хичкока, напирает на стюарда. Он прижал его к двери; похоже, он настроен не очень по-христиански.

– Это нормально, – произнес голос сзади. – Этот чертов стюард должен сказать, что происходит.

Ален почувствовал, что его подталкивают в спину. Каждый из собравшихся хотел видеть спектакль собственными глазами. Джильда, стоявшая чуть в стороне, увидела, что в каюте напротив мужчина наносит на руки бактерицидный гель.

В каюте, кроме него, никого не было, он встал, хмуро посмотрел на нее и закрыл дверь. На другом конце секции номер три люди прильнули к маленькому круглому оконцу. Вероятно, в каждой секции пытались высмотреть, что делается в соседнем коридоре. Стоявшая рядом с Джильдой Мелани не отрывала глаз от своего отражения в черном стекле одного из внешних иллюминаторов. Она нервно вертела в руках сигарету:

– Все это меня пугает. На этом корабле может случиться все, что угодно. Он такой огромный…

– Я уверена, что мы скоро поплывем, – ответила Джильда.

– Было бы здорово. Я смогу подняться на палубу, страшно хочется закурить. А без сигареты, знаешь…

Мужчина лет пятидесяти, занявший место Алена, комментировал развитие событий:

– И вот этот парень, Хичкок, атакует дверь, за которой лестница, ведущая на верхние палубы. К нему присоединились еще двое, крепкие молодые люди. Колотят по ней ногами и кулаками. Но все напрасно. Эти двери не пробить.

Он смолк, приглядываясь.

– Рассказывай, что происходит, или убирайся к чертовой матери! – потребовал кто-то из пассажиров.

Мужчина лихорадочно дернулся. Лицо его побелело.

– Эти трое не смогли вскрыть аварийный выход, – продолжил он репортаж. – Они разъярены, прям как гиены. Один из них влепил стюарду пощечину. По-быстрому, ни с того ни с сего. – Он изобразил жест. – А потом они затащили его в каюту и захлопнули за собой дверь.

Собравшиеся зашумели:

– Значит, на круизных судах нет полиции?

– А что остальные пассажиры?

– Там все промолчали, – ответил наблюдатель.

Как ни удивительно, коридор первой секции опустел. Путешественники начали благоразумно разбредаться по каютам.

Несколько крепких мужчин из секции Джильды попытались высадить дверь, но безуспешно. Человек, который был свидетелем пощечины, отошел наконец от своего наблюдательного пункта.

– Мне кажется, все устали, – сказал он. – Нужно успокоиться и лечь спать. Корабль скоро двинется дальше, все будет хорошо.

Все закивали. Но тут вмешалась дама, которая решила сделать крепыша Алена козлом отпущения.

– Как это отвратительно! Вы просто горлопан, не способный действовать! Это из-за таких, как вы, всякие дрочилы могут спокойно насиловать женщин в общественных местах.

Ален посмотрел на нее:

– А почему вы не скажете это тем, кто за переборкой?

– Потому что я здесь с вами.

– А вы что предлагаете?

– Давайте разобьем окно в перегородке. Хотя бы попытаемся понять, что происходит.

Пассажиры переглянулись. Пожилой мужчина пожал плечами и, зайдя в свою каюту, захлопнул дверь. Остальные не возражали против этой идеи, но никто не хотел брать на себя ответственность за разбитое окно, опасаясь неприятностей со стороны судоходной компании.

Мелани, все еще вертевшая в руках сигарету, не выдержала. Сколько болтовни, криков, а воз и ныне там. Достав из сумки нож с выдвигающимся лезвием, она заявила:

– Всегда об этом мечтала. Подвиньтесь, вместо того чтобы трепать языками.

Она ударила в центр окна, и стекло разбилось.

У переборки столпились пассажиры, высыпавшие из своих кают. Напряжение нарастало, пассажиры задавали вопросы, на которые никто не знал ответа. Показался тип, похожий на Хичкока, а за ним один из его сообщников. При их появлении люди расступились. Толстяк явно жаждал все рассказать. Ален, взяв на себя инициативу, спросил:

– Что происходит?

Пассажир из первой секции, лысый тип с двойным подбородком, сильно вспотел, ему явно было не по себе. Он сплюнул и злобно рявкнул:

– Минут за пятнадцать до того, как корабль остановили, наш дорогой стюард получил приказ от капитана перекрыть все аварийные выходы. Затем он выдал по трансляции сообщение, которое за несколько минут до этого продиктовал ему начальник.

Люди у переборки насторожились. Информация волной перекатывалась из уст в уста. Внезапно разбилось еще одно стекло. Пассажиры третьей секции тоже жаждали узнать новости. Было ясно, что операция с разбиванием стекол будет осуществляться от секции к секции.

Ален вернулся к своему собеседнику:

– Вы хотите сказать, что аварийные переборки оказались закрыты не по причине сбоя пневматики?

– Нет. Пока наш стюард произносил свою маленькую речь, кто-то закрыл последнюю, не дав ему выбраться отсюда, и он оказался в ловушке вместе с нами.

– Бред какой-то. А что еще ему известно?

– Очевидно, не так уж и много, за исключением того, что в какой-то момент начальник заговорил о птицах.

– О птицах?..

В коридоре, за спиной толстяка, показался стюард с носовым платком. У него из носа текла кровь, но в остальном он был в порядке.

– Да, о птицах, – подтвердил толстяк. – Экипажу было дано указание осмотреть все каюты под предлогом проверки кондиционеров, чтобы установить, нет ли среди багажа пассажиров птичьей клетки или иных следов пребывания птиц. Всем было дано указание держаться предельно осторожно.

Джильда, как и все, внимательно слушала.

– И последнее, – сказал тип, вытирая лоб. – Стюард спрятал все молотки в небольшой подсобке, расположенной прямо перед дверью, ведущей на верхние палубы. Это для того, чтобы пассажиры не стали разбивать окна. Тоже приказ начальства. Но какого черта мы будем разбивать эти проклятые окна, зная, что находимся в открытом море? В любом случае, по словам стюарда, капитан, похоже, до смерти перепуган, у него навязчивая идея: никто не должен покинуть корабль. Как будто можно смыться отсюда вплавь! Или будто в эту темную ночь произошло нечто ужасное.

За спиной у Джильды заплакал ребенок. Отец ловко подхватил его на руки и сунул в рот соску. В дверях каюты показался босой Джереми и окликнул мать. Молодая женщина подбежала и, присев, обняла его.

– Мы уже приехали? – спросил мальчуган, у которого слипались глаза.

Джильда с трудом изобразила улыбку, чтобы успокоить его. Потом она обратила серьезное лицо к собравшимся, которые, как и она, понимали, что в ближайшее время ситуация вряд ли улучшится.

– Скоро, Джереми, скоро, – пробормотала она.

Два с половиной часа корабль не двигался с места. Волнение и возмущение нарастали. У пассажиров зрела готовность: если в ближайший час ничего не прояснится, они выбьют стекла коридорных иллюминаторов и попытаются так или иначе выбраться наружу.

Ребенок опять расплакался, и на этот раз ни мать, ни отец не смогли его успокоить. Он отказался и от соски, и даже от бутылочки с молочной смесью, его худенькая грудь ходила ходуном. Родители недоумевали: подошло время кормления, и до сих пор он всегда охотно присасывался к своей бутылочке.

– Заставьте его заткнуться! – выкрикнул кто-то. – Как-никак, у нас отпуск, и мы отправились в круиз не затем, чтобы слушать детский плач! Всем и без того тошно!

Похожий на Хичкока пассажир из первой секции забрал у стюарда ключи, открыл подсобку, куда начальство распорядилось сложить молотки, и сделал заявление. Его слова эхом разнеслись по палубе. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь всхлипами ребенка. Пассажиры застыли, будто звучало слово Господне.

– Я Жак Лёфэ, пассажир из первой секции. Как вам известно, мы все оказались в ловушке, и подняться на верхние палубы невозможно. Вместе с нами заперт парень из обслуживающего персонала – его, в свою очередь, заблокировал кто-то, кто оказался похитрей. Как ни смешно, но, похоже, мы можем выбраться отсюда только через иллюминаторы.

Толстяк утер нос тыльной стороной руки. Его левая ноздря немного кровоточила.

– Стюарду было приказано изолировать нас друг от друга, перекрыв аварийные переборки, и сделать лживое объявление о причине остановки корабля. Не было никакого сбоя пневматики. Это ложь. Мы не можем связаться с внешним миром, телефонная связь отключена. Что это – простое совпадение?

По имеющейся в подсобке рации можно было переговорить с капитаном. Под нажимом пассажиров стюард установил связь. Лёфэ приник к рации, продолжая говорить в микрофон:

– Сейчас я обращаюсь к капитану, я знаю, что вы меня слышите. Если вы не откликнетесь, ровно в шесть утра несколько пассажиров в моей секции разобьют иллюминаторы в коридорах и, будьте уверены, найдут способ выбраться отсюда. На судне более полутора тысяч пассажиров. Чего вы добиваетесь? Всеобщей паники? Я призываю всех, кто хочет понять, почему над нами издеваются, сделать то же самое. Итак, отвечайте!

Раздался треск, но ответа не последовало. Лёфэ снова заговорил с пассажирами своей секции:

– Ну разумеется, молчание. В таком случае мы соберемся здесь через час. Будем бить стекла.

Он разъединился и вытащил носовой платок, чтобы вытереть нос.

После этого объявления в секции Джильды у женщины, которая до сих пор вела себя довольно спокойно, началась истерика. Она кричала, что хочет выйти, что не может дышать. Из ее рта вырывались странные булькающие звуки. Она бросилась к окну и начала стучать по нему кулаками, как сумасшедшая, а потом рухнула в коридоре почти без сознания. Тут Джильда вспомнила птицу, что в панике врезалась в окно: пассажирка отреагировала таким же образом. Женщина вскочила и бросилась бежать, но Ален мягко перехватил ее, беря на себя ответственность за поддавшуюся панике пассажирку. Он заставил ее сесть и выпить воды. Указывая на вентиляционную решетку, он спросил у пассажиров:

– Кто знает, как давно выключились кондиционеры?

– Как минимум полчаса назад, – ответил какой-то пожилой мужчина. – Некоторое время еще сохранялась прохлада, но сейчас становится все жарче… Кстати, мне показалось, что в иллюминаторе моей каюты только что мелькнул свет. Несколько вспышек. Это длилось совсем недолго и в конце концов прекратилось, но я все же заметил.

Ален отер лоб женщины полотенцем:

– А это не может быть мерцание огней другого судна?

– Другое судно, да. Что же еще?

Приступ через несколько минут прекратился, дама пришла в себя. Она не понимала, что произошло, она запаниковала и почувствовала удушье.

Ален сильно потел, было жарко, кислород больше не циркулировал. Пассажиры начинали ощущать нехватку свежего воздуха. Вернувшись в свою каюту, он сел на край кровати и потер подбородок:

– Весьма любопытно. Капитан не хочет, чтобы мы разбили иллюминаторы, и при этом выключает кондиционер, так что в конце концов здесь будет пекло. Парадоксально, не правда ли?

Джильда сидела напротив, на койке Мелани, которая пошла покурить в коридор. Кое-кто из пассажиров запротестовал, но она посоветовала им не встревать и отошла в уголок, чтобы спокойно подымить.

– И впрямь парадоксальное решение, – ответила Джильда. – Может, на этот раз действительно сбой в работе?

– Сомневаюсь.

– Вы неплохо обошлись с той женщиной, которая упала в обморок. Вы врач?

– Я изучал медицину, кое-что помню. Я исследователь, работаю в сфере биофармацевтики.

– А что это такое? Вы занимаетесь биороботами?

– Это подразумевает скромный заработок и массу удовольствия от кучи молекул – я не стану утомлять вас их названиями.

Он замолчал, с тревогой поглядывая на вентиляционную решетку. Несколько секунд он сидел неподвижно, глубоко задумавшись. Вдруг его лицо помрачнело, грудь расширилась, будто ему тоже стало трудно дышать. Он побледнел.

– Что-то не так? – спросила Джильда.

– История с птицами, которых по указанию капитана должны были искать члены экипажа, вам о чем-то говорит?

– Я видела птицу, да, сразу после того, как корабль отчалил; кажется, это было в третьей секции. Она была похожа на малиновку, с красивой розовато-красной грудкой. Птица забилась в туалетную комнату.

Ален подался вперед с серьезным лицом:

– Забилась в туалетную комнату? Как это?

– Дверь была заблокирована небольшим клином. Этот Лёфэ, тот, что взбунтовался, вызвал стюарда.

Ален встал и, пригнувшись, подошел к окну каюты:

– Тот, кто запер там птицу, хотел, чтобы ее обнаружили только после того, как судно покинет порт, когда все уже поднимутся на борт. Но почему ее заперли именно здесь, на нижней палубе? Чтобы птице было труднее выбраться?

Джильда покосилась на Джереми. Усевшись на верхней полке, он играл со своими машинками.

– Вы куда клоните? – спросила она.

– Что было дальше с птицей?

– Стюарду удалось ее поймать, но потом она вырвалась у него из рук. Птица пролетела по секции и врезалась в иллюминатор. Какой-то ребенок подхватил ее, но, кажется, она была уже мертва.

Ален закрыл дверь каюты.

– Выключите верхний ночник!

Сам он погасил свет внизу. Джильда объяснила сыну, что сейчас ненадолго станет темно. Она нажала кнопку, и каюта погрузилась во тьму. Ален приник к оконному стеклу:

– Сделайте, как я. Смотрим и ждем.

Джильда вгляделась в окно:

– Но чего мы ждем? Снаружи совсем темно, мы в открытом море.

– Тот пассажир говорил про мерцание… Пусть глаза привыкнут к темноте. Хотя на корабле горит свет и немного освещает все вокруг.

Молодая женщина не понимала, к чему он клонит. В первой секции Лёфэ продолжал выкрикивать что-то в микрофон. Он пользовался возможностью излить свою ненависть и агрессию.

– Кто-нибудь заставит этого типа заткнуться? – проворчала Джильда. – Черт побери, на корабле ведь дети.

Она спокойно вернулась к наблюдению. Вдруг Ален воскликнул:

– Вон там, метрах в двадцати, слева!

Джильда повернула голову. Какая-то громада медленно удалялась и в конце концов растворилась в темноте.

– Это был…

– Корабль, – серьезно сказал Ален. – Огромный корабль.

– Пришел на помощь?

– Кто может идти с выключенными огнями? Нет-нет.

Джильда вздрогнула, в ее голове промелькнули самые худшие сценарии. Может, все они стали жертвами какого-то масштабного похищения? Что-то вроде пиратского захвата, как в Сомали? Еще она подумала о теракте: что, если кто-то собрался взорвать судно? Она старалась держать себя в руках, Ален наверняка ошибся: это, скорее всего, корабль, который шел на помощь, двигаясь по радару, и точка.

Через несколько секунд в слабом луче света, как в китайском театре теней, проступил еще один силуэт. Внезапно Джильда увидела, как немного выше зажегся огонек, будто кто-то включил и тотчас выключил лампу. Это длилось всего долю секунды, и все же молодая женщина успела заметить на палубе судна быстро движущиеся фигуры. Затем, еще выше, обозначились длинные четкие контуры, вытянутые, как пальцы, с большим вращающимся куполом наверху.

Джильда отпрянула от окна, зажав рот ладонью.

– Военный корабль… – прошептала она. – Боже, там военный корабль.

В этот момент раздался женский вопль:

– Доктора, скорее! Есть где-нибудь доктор?

Ален выскочил из каюты. Джильда снова включила ночник и взяла Джереми на руки. Она закрыла шторкой иллюминатор, будто защищаясь от внешней угрозы. Что, черт возьми, происходит? Откуда взялся военный корабль? К этому моменту пароход стоял уже почти три часа. По графику все пассажиры должны были вскоре высадиться на берег и разбрестись по улицам Барселоны. Она нежно поцеловала сынишку в лоб:

– Теперь, малыш, будем держаться вдвоем. Что бы ни случилось.

Помня о том, какой хаос царит сейчас в коридоре, она решила не усугублять ситуацию и не рассказывать никому об этих призрачных видениях в иллюминаторе: скоро рассветет, и любой сможет увидеть все своими глазами. Она вышла в коридор и протиснулась между пассажирами, привлеченными призывами о помощи. Ребенок продолжал вопить так, что звенело в ушах. Было невыносимо жарко, запах пота становился нестерпимым.

Ален двинулся по коридору направо, потому что крик разносился из третьей секции. В окне аварийной переборки показалось лицо женщины лет сорока.

– Расскажите, что там случилось, – попросил Ален, остановившись в метре от двери.

Он держался настороже.

– Вы врач? – спросила женщина.

– Да.

– Там в первой каюте ребенок. Минут десять назад у него началась рвота. Температура поднялась очень быстро, в жизни такого не видела. Мы раздобыли термометр, он показал 40,3°C. Здесь ни у кого нет лекарства, чтобы сбить температуру.

Рубашка Алена была мокрой, вспотели даже волосы на затылке.

– Есть ли другие симптомы? Кашель? Сыпь, покраснение?

– Минут за пять до того, как его вырвало, у него текла кровь из носа.

Ученый замер на несколько секунд. В его голове мгновенно сложилась жуткая картина, и, похоже, она уже воплощалась в жизнь. Птица, мечущаяся по подсобке, выключенный кондиционер, военные, которые, вне всяких сомнений, приказали остановить судно… Что это – совпадение? По телу будто прокатилась волна, ему казалось, будто ноги вот-вот подломятся. Он ухватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Настойчивый голос вернул его к реальности:

– …Что нужно делать?

Алена трясло, он был мертвенно-бледен.

– Снимите с ребенка одежду, – с трудом проговорил он. – Попробуйте снизить жар, приложив ко лбу влажную ткань.

Он повернулся и обратился к мужчине, чей младенец плакал:

– У вас есть адвил?

Тот кивнул и побежал за лекарством. Тем временем Ален вернулся в свою каюту. Открыв чемодан, он вытащил пару латексных перчаток и натянул их на руки.

Отец вернулся с коричневой бутылочкой. Ален взял ее и сел возле иллюминатора. Джильда, встретившись с ним взглядом, прочла осязаемый ужас – такое она редко видела в глазах человека.

– Вот вам адвил, – прошептал Ален женщине из третьей секции, – это должно быстро сбить температуру.

Ему удалось благополучно просунуть бутылочку сквозь разбитое стекло. Стараясь избежать соприкосновения, Ален резко отдернул руку.

– Постарайтесь выяснить, не контактировал ли ребенок с какой-нибудь птицей на корабле, – проговорил он вдогонку.

Джильда нервно погладила по волосам прильнувшего к ней Джереми. Перчатки на Алене и заданный им вопрос о птице напомнили молодой женщине о военных и о выключенных кем-то кондиционерах. И тут, обнимая сына, она ощутила страх. Она видела сбившихся в кучу людей, они соприкасались, их дыхание смешивалось. Она чувствовала запах пота, капающего и оседающего на каждом предмете: дверных ручках, подоконниках, унитазах. Это происходило в каждом закоулке на их палубе. А что творится в других частях судна? Началась паника? Неужели людям удалось выбраться оттуда, где их, вероятно, заперли?

Вернулась женщина из третьей секции и сообщила, что ребенок действительно контактировал с птицей: это он схватил ее, после того как птица ударилась о стекло иллюминатора. Джильде показалось, что мир рушится. Она отступила на шаг, дрожа, и вскрикнула, когда чья-то рука коснулась ее спины.

– В чем дело? – спросил отец ребенка. – Что-то не так?

В первой секции из подсобки с рацией выглянул Жак Лёфэ, которого вырвало прямо посреди коридора.

В эту минуту все залил яркий свет.

Некоторые пассажиры закрыли глаза руками – настолько свет был мощным. Судя по всему, по правому и левому борту на лайнер были направлены огромные прожекторы. Ослепленные пассажиры не могли различить, что происходит по другую сторону иллюминаторов.

Женщина, у которой был приступ, плакала, пассажир из ее отделения молча поддерживал ее, сам едва сдерживая слезы. Дети жались к родителям. Даже мужчина, не расстававшийся с бактерицидным гелем, вышел из каюты. Одни кричали, другие до рези в глазах вглядывались в иллюминаторы. Все чувствовали себя подопытными крысами. Что происходит там, снаружи? Чего от них хотят? Почему их заперли?

В третьей секции стенали родители мальчика, схватившего птицу. Их больной сын, рыжеволосый малыш, дышал все тяжелее, и адвил ему не помог. Напротив, температура поднялась почти до 41°C. Люди теряли силы и падали в коридорах, закрывая руками лицо. В третьей секции, где была обнаружена птица, кто-то бросился в туалет, и его вырвало прямо перед дверью. У него пошла кровь из носа.

Раздался громкий властный голос. Это был Ален. Прижавшись к переборке между первой и второй секциями, он попросил стюарда повторить его слова по рации капитану корабля.

– Вы должны объяснить нам, что происходит! – выкрикнул он. – Здесь люди больны, ребенок при смерти. Нас окружают военные корабли. На судне есть вирус? Скажите, прошу вас!

Стюард повторил сообщение. Раздались крики пассажиров, возгласы «о боже!». Джильда покрепче прижала к себе сына. Чуть поодаль, на полу, лежал Жак Лёфэ, у него начался бред, но никто не осмеливался к нему подойти.

Наконец из подсобки прозвучал голос. Стюард держал микрофон перед рацией:

– Они нас окружили, нас ни за что не отпустят.

Все поняли, что это говорит капитан корабля. В его голосе присутствовал страх.

– Несколько часов назад военные связались со мной по рации, чтобы задать странный вопрос: не заметили ли мы среди пассажиров кого-нибудь, кто перевозит птиц? Я пересказал им то, что доложил ваш стюард: про застрявшую в туалетной комнате птицу и про то, что подача воды была отключена.

«Нет воды, – подумал Ален, – значит, нет возможности помыть руки. Ужасно…»

– Тогда-то все и закрутилось. Они потребовали никого не пускать в рубку и незамедлительно изолировать всех, кто мог контактировать с птицей. – Капитан шмыгнул носом. – По их приказу я остановил двигатели в открытом море. Инструкции были предельно ясными: члены экипажа должны прочесать все каюты в поисках любого багажа, который может быть использован для перевозки птиц. С особой бдительностью нужно отнестись к одноместным каютам и к внешнему виду пассажиров: не носит ли кто-нибудь из них маску или перчатки? По мере проведения осмотра они должны были изолировать секции друг от друга и сделать это как можно более незаметно, чтобы человек, перевозивший птиц, ничего не заподозрил.

– Вы имеете в виду… тот, кто это сделал, находится на корабле?

– Это неизвестно, они не знают его примет. Что они знают наверняка, так это то, что чрезвычайно опасный тип, перевозивший птиц, был на корабле за несколько минут до отплытия. Если он все еще на судне, то, вероятно, птицы спрятаны в его багаже. Он либо находится в изолированной каюте, либо проявляет крайнюю осторожность, избегая любых контактов.

– И эти птицы – носители смертельного вируса? Так?

– Да, именно так. Я сопоставил: я не сомневаюсь, что речь идет о той случайной утечке информации в Ницце в прошлом месяце, о чем много говорилось в прессе…

– Модифицированный H5N1, – умирающим голосом пояснил Ален.

– Модифицированный? Что это значит? – выкрикнула дама.

Ален повернулся к ней:

– Инкубационный период до появления первых симптомов – около десяти часов. H5N1 намного сильнее исходного вируса. Он термостойкий и может передаваться от птиц к человеку и от человека к человеку. Птицы – просто переносчики, они не умирают. Но людей… этот вирус убивает всего за день.

Крики усилились, люди плакали и умоляли о помощи.

– Мне пришлось рассказать им все, что произошло на корабле, – продолжил капитан. – Полчаса назад я сообщил, что на судне началась паника, пассажиры выбивают аварийные перегородки и собираются разбить иллюминаторы, чтобы выбраться во что бы то ни стало. А только что я сказал военным, что у меня из носа течет кровь. Кровь, вам ясно? Вирус проник и сюда, на верхние палубы. Вы… вы распространили его, прежде чем нам удалось закрыть секции. После моего сообщения военные не выходят на связь. Они намерены просто подождать, пока мы все умрем, они…

Голос его дрогнул. Капитан умолк, но все и так было понятно. Военные ни за что не пойдут на риск. Если вирус проникнет за пределы судна, он попадет в Барселону, потом зараза распространится на аэропорты. Тем более что террорист, этот разъяренный безумец, возможно, до сих пор находится среди пассажиров и вполне может при малейшей возможности выпустить еще одну птицу. Если она улетит и, несмотря на истощение, достигнет суши, то зараза воцарится повсюду.

Ален почувствовал, что взгляды собравшихся скрестились на нем. Он повернулся, вглядываясь в растерянные лица. Джильды среди пассажиров не было. Пожилой мужчина дрожащим голосом спросил:

– Как распространяется вирус?

– Через оральные и фекальные выделения. Достаточно просто… коснуться оперения птицы – переносчика вируса и поднести руку ко рту, чтобы заразиться. Кого-нибудь тошнит? У кого-то поднялась температура?

Люди, переглянувшись, помотали головой.

– Скажите: кто-нибудь из пассажиров этой секции контактировал с птицей или пользовался туалетной комнатой в секции номер три?

– Нет, никто, – сказал отец ребенка, как будто успокаивая себя. – Но наш стюард… он дотрагивался до птицы!

По обе стороны переборки, в первой и третьей секциях, столпились люди. Они кричали, задавали все более жуткие вопросы. Безумный взгляд Мелани упал на темноволосого путешественника, прислонившегося к дверному косяку своей каюты.

– Я видела, как он несколько раз протирал руки бактерицидным гелем! – воскликнула она, указывая на него пальцем. – Он почти не покидал свою каюту! Он там один! А почему, как вы думаете?

– Потому что именно он распространяет этот гребаный вирус! – ответил какой-то пассажир, дико вращая глазами. – Я не хочу сдохнуть по его вине!

Мужчина замотал головой:

– Вы с ума сошли, я тут ни при чем.

Перед сонмом угрожающих лиц он отступил назад в каюту, хотел было закрыть дверь, но кто-то вставил ногу в проем. Горстка пассажиров ринулась внутрь, громя все на своем пути, в то время как какая-то женщина била кулаками в коридорный иллюминатор.

– Чего же вы ждете, военные? – плакала она. – Почему бы вам не вытащить нас отсюда, вместо того чтобы смотреть, как мы умираем?

Муж притянул ее к себе, и она рухнула в его объятия. Кто-то кричал в микрофон, что здесь, внутри, смертельный вирус, что нужно выбираться наружу, но необходимо также прорваться в запертые каюты. Там укрылись террористы, и у них должен быть с собой антидот. Ален бросился к своей каюте, открыл дверь рукой в перчатке. Штора была задернута, но мощный свет прожекторов пробивался сквозь ткань. Джильда с сыном лежали на верхней откидной койке. Мать прижимала малыша к себе. Она вытерла струйку крови из носа Джереми.

– Ничего страшного, – сказала она. – У меня тоже так бывает время от времени.

Ален застыл в дверном проеме. Джильда плакала.

– Птичье перышко, – выговорила она. – Он просто поднял красивое перышко… – Она медленно сомкнула веки. – Пожалуйста, закройте дверь. Мы с Джереми устали, мы оба поспим немного в ожидании, когда корабль тронется в путь.

Она поцеловала сына в лоб и осторожно вытерла ему нос, откуда вытекла капелька крови. Они оба вытянулись на койке. Ален тихо закрыл за собой дверь.

Глядя на этих людей, у которых все ярче проявлялись тревожные симптомы, он понимал, что все кончено. Им предстоит умереть. Нет ни вакцины, ни способа противостоять этому новому, случайно полученному вирусу. И все потому, что какому-то психу удалось выбраться из сверхнадежно защищенной лаборатории, украв двух зараженных вирусом птиц. Но почему именно круизный лайнер? Чтобы продемонстрировать силу вируса и напугать планету «примером»? Что это – требование, суровое предупреждение или желание уничтожить человечество? Ален представил себе, каков был бы масштаб катастрофы, если бы террористу удалось осуществить задуманное, если бы корабль не остановили. Зараженные люди разбрелись бы по Барселоне, в это время года наводненной туристами. Вирус попал бы на заградительные барьеры, на поручни эскалаторов, на дверные ручки, к которым прикоснулись бы тысячи рук.

Нет, военные не рискнут выпустить с корабля зараженных людей. Может, они ждут, пока вирус сделает свою работу, полагая, что если террорист остается на судне, то, скорее всего, он окажется среди выживших.

Ален услышал крики пассажира с бактерицидным гелем, но у него уже не было сил вмешаться. Он почувствовал, как по губам стекает теплая жидкость, на кончиках пальцев осталась кровь. Снаружи донесся усиленный мегафоном голос: «Всем оставаться на своих местах! Некоторые из вас заражены опасным вирусом! Возвращайтесь в каюты и не выходите! Бригады по дезактивации прибудут на вертолете с минуты на минуту! Мы приступим…»

Окончания фразы Ален не услышал. В нескольких метрах от него мужчина металлическим чемоданчиком выбил большой иллюминатор в коридоре и с криком выбросился наружу. После головокружительного падения он ударился о воду.

Этот несчастный стал первым из многих.

Из 1603 пассажиров, бывших на корабле, не выжил никто.

Пока все эти люди умирали, ярко-алая птица клевала хлебные крошки, рассыпанные прохожими у подножия Эйфелевой башни. Десятки подошв наступали на ее помет, голуби доклевывали за ней кусочки хлеба.

Алая птица села на край металлической конструкции. Американский турист Питер Андерсон, приехавший в Париж полюбоваться красотой его достопримечательностей, воспользовался случаем, чтобы сфотографировать птицу телеобъективом с расстояния около двадцати метров. За все время пребывания во Франции он не контактировал с вирусом.

Тем не менее спустя две недели он и члены его семьи, как и пятьдесят четыре процента жителей штата Мэн, были уже мертвы.

Примечания

1

Ахерон – в древнегреческой мифологии одна из рек в царстве Аида. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Little-Box (англ.) – коробочка.

3

Сингулярность – единичность.

4

Каманчака (camanchaca) – чилийское название моросящего тумана.

5

Миф о пещере – знаменитая аллегория, использованная Платоном в Седьмой книге диалога «Государство» для пояснения своего учения об идеях. По Платону, пещера олицетворяет собой чувственный мир, в котором живут люди. Подобно узникам пещеры, они полагают, будто благодаря органам чувств познаю́т истинную реальность. Однако такая жизнь – всего лишь иллюзия. Об истинном мире идей они могут судить только по смутным теням на стене пещеры.

6

Mayday («мэй-дэй») – международный сигнал бедствия в радиотелефонной (голосовой) связи, аналогичный сигналу SOS в радиотелеграфной связи (с использованием азбуки Морзе). Используется в ситуациях, которые представляют непосредственную угрозу для жизни людей, например терпящими бедствие морскими и воздушными судами.

7

Сиприен Версё (Cyprien Verseux) – гляциолог и астробиолог, работающий на научной станции «Конкордия» в Антарктиде. Он ведет блог о жизни в экстремальных условиях, а также делится в «Твиттере» фотографиями своих рабочих будней. Его снимки наглядно демонстрируют, как меняется привычная всем еда, когда температура опускается до -70°C.

8

Севенны – платообразный хребет, входящий в состав Центрального горного массива Франции.

9

Отличительная особенность бабочек бражник мертвая голова – характерный рисунок на груди, напоминающий человеческий череп, что породило множество легенд и суеверий.

10

Жеводанский зверь – прозвище волкоподобного существа, зверя-людоеда, терроризировавшего север французской провинции Жеводан (ныне департамент Лозер) с 1764 по 1767 г. Было совершено около 250 нападений на людей, из них 119 со смертельным исходом. История Жеводанского зверя считается одной из самых знаменитых загадок Франции, наряду, например, с легендой о Железной Маске.

11

Лос-Анджелес Доджерс – профессиональный американский бейсбольный клуб, находится в Лос-Анджелесе, Калифорния.

12

Бибер Джастин (Bieber Justin, р. 1994) – канадский певец, композитор и актер.

13

«Айрон Мейден» (Iron Maiden) – музыкальная группа хеви-метал, созданная в Лондоне в 1975 г. и выступающая по сей день.

14

Джон/Джейн Доу – в англоязычных странах имена, которые присваиваются неопознанным трупам или пациентам, которые не могут назвать свое имя. Иногда так же называют анонимных персонажей.

15

Возможно, имеется в виду Оливер Сакс (1933–2015) – американский невролог и нейропсихолог британского происхождения, писатель и популяризатор медицины, автор ряда книг, описывающих клинические истории его пациентов (в этом смысле он продолжал традиции «клинических рассказов» XIX в.).

16

На протяжении многих лет по этому адресу в Париже располагалось Управление полиции.

17

Зд.: отстой (англ.).

18

Инжениум – по аналогии с «медиум», от латинского Ingénium – способность, характер, изобретательность.

19

Джордж Мартин (р. 1948) – современный американский писатель-фантаст, автор фэнтезийного цикла «Песнь Льда и Огня», по которому был снят телесериал «Игра престолов».

20

Зд.: осмотр, тестирование (англ.).

21

22 Long Rifle (англ.) – «длинный винтовочный» – калибр патрона для винтовки и пистолета.

22

«Лагавулин» – сорт известного шотландского односолодового виски.

23

Речь идет о латинском алфавите.

24

Дословно: «дважды повторенное» (лат.).

25

Парабеллум – название пистолета, образованное от последних двух слов латинского выражения «Si vis pacem, para bellum» («Хочешь мира – готовься к войне»), изобретенного в 1900 г. для вооружения германской армии.

26

Дворец Токио – здание возле площади Трокадеро в Париже, в котором находится Музей современного искусства. Построен для Всемирной выставки 1937 г., проходившей в Париже.

27

Лента Мёбиуса – простейшая поверхность, которая является односторонней в трехмерном пространстве. Согласно легенде, немецкий астроном, математик и механик Август Фердинанд Мёбиус открыл этот объект в 1858 г., после того как служанка, работающая в его доме, сшила ленту из ткани в кольцо, перевернув по невнимательности один из ее концов. Увидев результат, Мёбиус не стал ругать девушку, а якобы произнес: «Ведь это же односторонняя кольцевая поверхность. У ленты нет изнанки!»

28

Согласно преданию, Грааль – это чаша, из которой пил Христос на Тайной вечере. Иосиф Аримафейский сумел заполучить эту чашу у Понтия Пилата и переправил ее в Британию, где Грааль стал талисманом первых христиан. Рыцарям короля Артура удалось разыскать Грааль – к тому времени чаша считалась не только христианской святыней, но и неким волшебным сосудом, содержимое которого дарит обладателю вечную молодость и неземную мудрость. Вскоре Грааль исчез так же загадочно, как был найден, и с тех пор идут его поиски.

29

Первые строки «Марсельезы» (пер. П. Г. Антокольского), песни Великой французской революции, музыка и слова которой были написаны 25 апреля 1792 г. Клодом Руже де Лилем (1760–1836). В ноябре 1793 г. Конвент утвердил «Марсельезу» как государственный гимн Франции.

30

Кемпер Эдмунд (р. 1948) – американский серийный убийца и некрофил, убивший 10 человек, в том числе собственных дедушку и бабушку. Отличается огромным ростом (2,06 м) и высоким IQ (145). Содержится в тюрьме в Калифорнии.

31

Банди Теодор (1946–1989) – американский серийный убийца, похищавший и убивавший девушек и женщин в 1970-е гг. В 1989 г. сознался в 30 преступлениях.

32

Гейси Джон Уэйн (1942–1994) – американский серийный убийца. В 1970-х гг. похитил, изнасиловал и убил 33 молодых мужчин.

33

Синдром Мюнхгаузена – симулятивное расстройство, при котором человек притворяется больным или искусственно вызывает у себя симптомы болезни, чтобы подвергнуться медицинскому обследованию и лечению. Синдром назван по имени барона И. К. Ф. фон Мюнхгаузена – персонажа литературных произведений Р. Э. Распэ (1737–1794). Этот термин был предложен в 1951 г. английским эндокринологом и гематологом Р. Ашером.

34

Уробо́рос (др. – греч. οὐροβόρος; от οὐρά – хвост и βορά – пища, еда) – свернувшийся в кольцо змей или дракон, кусающий себя за хвост. Один из древнейших символов, известных человечеству, имеет множество различных значений. Наиболее распространенная трактовка описывает его как репрезентацию вечности и бесконечности, в особенности – циклической природы жизни: чередование созидания и разрушения, жизни и смерти, постоянного перерождения и гибели. В психологии нередко символизирует темноту и разрушение одновременно с плодородностью и творческой потенцией.

35

Инсерт – современная технологичная встраиваемая топка камина.

36

Группу крови Rh null называют «золотой», в ней полностью отсутствуют антигены. Она встречается столь редко, что за последние 57 лет в мире выявлено лишь 43 ее носителя, а до 1961 г. считалось, что людей с кровью, лишенной антигенов, существовать в природе не может.

37

Тонон-ле-Бен – самый крупный французский город на южном берегу Женевского озера, в 35 км от Женевы.

38

Перфузия — искусственное снабжение кровью или кровезамещающей жидкостью органов тела в лечебных целях.

39

Вымышленное имя по аналогии с астенией (от др. – греч. бессилие). Астения – состояние, которое проявляется повышенной утомляемостью, неспособностью к продолжительному физическому и умственному напряжению. У больных наблюдаются раздражительная слабость, плохое настроение, капризность и слезливость.

40

ЛАЧ-антигены – система человеческих лейкоцитарных антигенов (HLA), или главный комплекс гистосовместимости (МНС) человека, локализуется в 6-й хромосоме.

41

Имеется в виду инспектор Гарри Каллахан, персонаж ряда полицейских фильмов, полицейский детектив из города Сан-Франциско с пустым (или почти пустым) револьвером «магнум» 44-го калибра.

42

«Молчание ягнят» – роман Томаса Харриса, опубликованный в 1988 г., экранизирован в 1991 г. Роль серийного убийцы Ганнибала Лектера исполнил Энтони Хопкинс.

43

Пелотон – основная группа гонщиков, преследующая лидеров.

44

В рамках «Тур де Франс» с 1933 г. разыгрывается Grand Prix de la montagne (горная классификация). Набравший наибольшую сумму очков на горных финишах нарекается «горным королем». Победитель этапа надевает белую майку в красный горошек.

45

Мон-Ванту – гора в Провансе, один из труднопроходимых этапов «Тур де Франс» с финишем на вершине.

46

Паллиативная медицина занимается неизлечимыми больными и призвана улучшить качество их жизни.

47

Лурд – город во Франции, центр паломничества. По мнению Католической церкви, в 1858 г. четырнадцатилетней местной жительнице Бернадетте Субиру явилась Дева Мария, после чего в Лурде стали происходить чудесные исцеления. Позже Бернадетту канонизировали.

Content

Франк Тилье
Иллюзия смерти

Где-то за горизонтом

Враги

Сцилла и Харибда

Габриэль

Сопор

Двойное «я». В поисках тела

Уроборос

Астени

Перепутье

Последний поворот

Истоки

Последний круиз

Примечания