Элеанор Херман

Элегантная наука о ядах от средневековья до наших дней.

Как лекарственные препараты, косметика и еда служили методом изощренной расправы

Владимиру Кара-Мурзе, российскому активисту, журналисту, который пережил две попытки отравления, чем подтвердил, что этот королевский обычай не умер в эпоху барокко, а существует и сегодня – в век цифровых технологий

Благодарности

В течение 20 лет, начиная с 1995 года, я с нетерпением читала новости о ежегодной Исторической клинико-патологической конференции, проводимой Университетом Мэриленда, где эксперты исследовали медицинские загадки, связанные с известными мертвецами. Врачи превращались в сыщиков, пытаясь понять: правда ли, что царь Ирод Великий, живший в 4 году до н. э., скончался от гангрены половых органов, что Моцарта в 1791 году погубили отравленные свиные отбивные, а Авраам Линкольн мог бы пережить покушение, будь в 1860 году машины скорой помощи и современные клиники.

Эта конференция была детищем доктора Филиппа А. Маковиака, специалиста по инфекционным заболеваниям. Ранее, в те времена, когда Школа медицины Университета Мэриленда благодаря гранту имени Каролин Фрэнкиль и Селвина Пассена смогла пригласить его преподавать историю медицины, Маковиак написал две великолепные книги: «Посмертное заключение: Раскрывая величайшие тайны в истории медицины» (Post Mortem: Solving History's Great Medical Mysteries) и «Диагностируя великих: загадочные диагнозы 13 пациентов, которые изменили мир» (Diagnosing Giants, Solving the Medical Mysteries of Thirteen Patients who Changed the World). Доктор Маковиак – это фактически Шерлок Холмс медицинского мира, специалист по части «в ком причина» или (в случае естественных смертей) – «в чем причина».

Начав писать эту книгу, я осознала, что мне необходим эксперт, подлинный специалист в постановке диагнозов тем, кто уже давно почил, – а кто может быть лучше доктора Маковиака? Нетрудно найти электронный адрес врача, но никогда не знаешь, ответит ли он тебе согласием (да и ответит ли вообще). К счастью, доктор Маковиак отозвался на мою просьбу с энтузиазмом и оказал неоценимую помощь при создании книги. Он не только прошерстил всю рукопись на предмет неточностей по части медицины, но даже исправил грамматические ошибки.

Также я безмерно благодарна профессору Донателле Липпи из Пизанского университета, которая с готовностью ответила на все мои вопросы по поводу ее выводов об отравлении мышьяком в расследовании смерти великого герцога Тосканы Франческо де Медичи и его жены, Бьянки Каппелло. Спасибо и за те научные статьи и фотографии, которыми вы меня снабдили!

Большое спасибо профессору Йенсу Веллеву из Орхусского университета в Дании, который эксгумировал и исследовал останки знаменитого астронома Тихо Браге. Он прислал мне подробный отчет о своих находках и прояснил многие противоречивые выводы в отношении смерти Браге.

Было очень приятно работать с сотрудниками межбиблиотечного абонемента им. Клода Мура в библиотеке Университета Вирджинии. Эти ребята помогли мне отыскать малоизвестные статьи в медицинских журналах об эксгумации королевских особ в наши дни и шокирующих результатах, которые показало вскрытие их останков.

Большое спасибо моей подруге Ларисе Трейси, профессору средневековой литературы Лонгвудского университета, за то, что позволила прочитать раннюю версию ее сборника «Убийство в Средние века и Новое время» (Medieval and Early Modern Murder). Особенно полезной оказалась глава «Отравление как средство политического убийства в Венеции Нового времени» Мэттью Любина из Университета Дьюка и Университета Северной Каролины, Чапел-Хилл.

И, как всегда, тысяча благодарностей моему терпеливому мужу Майклу Дайменту, который в период написания этой книги наслушался подробностей о чудовищных болезнях, вскрытии заплесневелых гробов и различных экспериментах с гниющими костями и ужасающими мумиями – часто прямо за ужином. Ты понятия не имел, во что ввязываешься, когда женился на мне, не так ли?

Введение

1670 год, сверкающий двор короля Людовика XIV. Прекрасная двадцатишестилетняя принцесса Генриетта, герцогиня Орлеанская, выпивает из чашки цикориевую воду, хватается за бок и кричит: «Меня отравили!» Фрейлины раздевают ее, укладывают в постель; принцессу рвет, она пачкает простыни. Непрекращающаяся боль – словно тысяча раскаленных ножей, режущих и обжигающих ее внутренности. Она корчится на пропитанных потом простынях, крича. Она умоляет Бога прекратить это. Она стонет, стенает и наконец – замолкает.

После девяти ужасных часов смерть принцессы можно считать милосердием. Учитывая ее симптомы, несомненно, имеет место быть отравление. И кто же предполагаемый убийца? Ее муж Филипп, герцог Орлеанский, мстительный брат короля, который был зол на жену за то, что та отправила в ссылку его любовника.

Я читала книги о королевских интригах и была потрясена многочисленными историями о молодых, красивых, талантливых и сильных, которые погибли задолго до своего срока. На протяжении веков почти каждую смерть относительно молодого короля слухи объясняли отравлением. Но был ли то яд? Или все они умерли от естественных причин?

Я решила обратиться к этой увлекательной теме, которая так удачно сочетает мою любовь к криминалистике со страстью к прошлому. Вскоре я оказалась по локоть в жутком, удивительном, трагическом и смешном. Я научилась проводить вскрытие и бальзамирование так, как его делали в XVI веке, – занятие не для слабонервных. Широко распахнув глаза, я читала книги рецептов красоты времен Ренессанса, где в качестве ингредиентов предлагалось использовать ртуть, мышьяк, свинец, фекалии, мочу и человеческий жир. Я с головой ушла в современные научные работы по эксгумации королевских тел, которые свидетельствовали о присутствии в останках различных токсичных материалов. Наконец, я обнаружила сложные – и смешные с нашей точки зрения – протоколы предотвращения отравления при королевских дворах.

Кто бы мог подумать, что книги рецептов красоты времен Ренессанса содержат поистине ужасные вещи?

Углубившись в этот мир, я осознала, что в стенах королевских дворцов присутствовало множество различных ядов; часто – не в смертельных дозах и отнюдь не предназначенных для убийства. Глядя на великолепные портреты прошлых веков, мы не видим, что скрывается под бриллиантовыми королевскими одеяниями: зловоние немытых тел; вши, пирующие на скальпах, в подмышках и в интимных местах; смертельные бактерии из загрязненной воды и плохо приготовленной пищи; мучительные опухоли, разъедающие жизненно важные органы. Мы не можем учуять тошнотворный запах переполненных ночных горшков или пропитанных мочой лестниц, где придворные обычно справляли нужду. Мы не видим варварских методов лечения, более опасных, чем сама болезнь, или косметических эликсиров, которые зачастую не столько украшали, сколько убивали.

Чтобы погрузить вас в этот мир возвышенной красоты и убогой грязи, прежде всего мы исследуем дворцовую культуру профилактики отравлений, сложные протоколы различных бытовых процедур и противоядия. Затем идут главы о смертельной косметике, врачах-убийцах и нездоровых условиях жизни королевских особ. Затем я рассматриваю двадцать случаев отравления (по крайней мере тех, которые по слухам были отравлением). Мы поговорим о знаменитостях, о Наполеоне и Моцарте, а также о персонах малоизвестных, таких как итальянский военачальник XIV века и королева Наварры XVI века, – их истории переходили из уст в уста среди современников, но к нашему времени оказались забыты.

В то время как дворцовые врачи часто были совершенно сбиты с толку, когда дело доходило до определения причин болезни и смерти, современная наука в состоянии пролить свет на то, что действительно произошло с вышеупомянутой несчастной принцессой и многими другими, чья смерть была окружена завесой тайны. Я изучила их жизнь, смерть, результаты эксгумации и проведенных анализов, если они имели место. Если же нет – пробовала провести дифференциальный диагноз и сделать предположения о причинах их смерти.

Что я могу сказать абсолютно точно – так это то, что люди, жившие под страхом быть отравленными, на самом деле ежедневно травили себя лекарствами того времени, косметикой и самими условиями жизни. В ослепительных королевских дворах Европы под фасадом из драгоценных камней скрывались болезни, невежество, грязь и – иногда – убийства.

В заключение надо отметить, что отравление как средство устранения соперников – удел не только прошлых веков. В последней главе я покажу, что в некоторых странах яд и сегодня используется крупными политическими группировками столь же успешно, как и в зловещих королевских дворах эпохи Возрождения.

Часть 1

Яды, повсюду яды

Глава первая

Ядовитые вещи: от королевской пищи до королевских подштанников

Представьте себе короля, бросающего взгляд на пиршество из жареного мяса, соусов, глазированных медовых пирожных и прекрасного вина. Несмотря на то что желудок у него урчит от голода, король напрочь теряет аппетит, ведь эта пища может стать причиной его скоропостижной мучительной смерти.

Были ли его опасения беспричинными? Неужели причина всех тех смертей молодых аристократов – не яд, а болезнь, не диагностированная сбитыми с толку врачами? Увы, нет. Хотя слухи ошибочно приписывали многие королевские смерти яду, однако дошедшие до наших времен записи доказывают, что страх перед отравлением не был просто дворцовой паранойей.

Италия была страной ядов. Правящая в Тоскане династия Медичи и Венецианская республика создали фабрики, где яды производились и тестировались на животных и заключенных. В отличие от древних римлян, которые для убийства имперских наследников и ворчащих свекровей использовали токсины растительного происхождения, отравители эпохи Возрождения прибегали к помощи тяжелых металлов – смертельной четверке из мышьяка, сурьмы, ртути и свинца.

В четырех миллионах документов флорентийского архива Медичи встречаются многочисленные упоминания ядов. В 1548 году герцог Козимо I инициировал заговор с целью убийства Пьеро Строцци, военачальника, который выступал против правления Медичи. Яд был подмешан в пищу или же в воду. В феврале того же года анонимный корреспондент прислал Козимо зашифрованное сообщение: «Обычно в течение путешествия Пьеро Строцци останавливается по нескольку раз, чтобы утолить жажду». Далее он просит «что-либо, что можно подмешать в воду или вино, а также инструкции, в каких количествах необходимо использовать яд».

Смертельная четверка эпохи Возрождения: мышьяк, сурьма, ртуть и свинец. Италия была страной ядов.

В 1590 году сын Козимо, великий герцог Фердинандо (которого подозревали в том, что тремя годами ранее он устранил своего старшего брата Франческо с целью заполучить трон), написал своему агенту в Милане: «Вам посылают яд, и посланник расскажет, как его использовать… и мы обещаем три, а то и четыре тысячи скудо[1] тому, кто подмешает яд в пищу. Того, что вы получите, достаточно, чтобы отравить целый кувшин вина. Яд не имеет ни запаха, ни вкуса, и очень силен; его нужно лишь как следует смешать с вином. Если же хотите отравить только один стакан, то достаточно половины унции[2], однако лучше больше, чем меньше».

Таинственный Совет десяти – один из главных руководящих органов Венецианской республики с 1310 по 1797 год – заказывал убийство «тайным, осторожным и ловким способом» – эта формулировка четко указывает на яд. В ходе недавнего исследования Мэттью Любин из Университета Дьюка и Университета Северной Каролины в Чапел-Хилл выявил 34 случая политических отравлений в период с 1431 по 1767 год. Все они спонсировались Венецианским государством. Одиннадцать попыток провалились, девять – увенчались успехом; в двух случаях предполагаемые жертвы, по-видимому, умерли от естественных причин до употребления яда, а в двенадцати случаях результаты не регистрировались. По всей вероятности, случаев было гораздо больше, чем зафиксировано.

Для создания ядов Совет нанимал ботаников из соседнего Университета Падуи. В летописях Совета можно найти два подробных рецепта ядов, которые применялись в 1540–1544 годах. Для создания использовались следующие ингредиенты:

• сулема (ядовитые белые кристаллы хлорида ртути II);

• мышьяк;

• реальгар (природный минерал, моносульфид мышьяка оранжево-красного цвета);

• аурипигмент (кристаллический трисульфид мышьяка желтого цвета);

• соль аммония (хлорид аммиака, он же нашатырь);

• каменная соль;

• ярь-медянка (синий или зеленый порошок, получаемый путем окисления меди);

• дистиллят листьев цикламена (растение, которое цветет в Венеции в декабре).

Широкое распространение яда продолжалось вплоть до XVII века. Вплоть до своей казни в 1659 году, женщина по имени Джулия Тоффана в течение пятидесяти лет продавала яды в Неаполе и Риме (в основном потенциальным вдовам), убив, по оценкам, около шестисот человек. Она создала то, что стало известно под названием аква-тофана, или неаполитанская вода (Aqua Toffana) – токсичное варево из мышьяка, свинца и белладонны, бесцветное, безвкусное и легко смешиваемое с вином. Неаполитанскую воду активно использовали долгое время после казни Джулии. Чтобы обмануть власти, она маскировала яд под святую воду (разливая отраву по стеклянным флаконам с изображениями святых) или же под косметику.

В 1676 году сорокашестилетняя Мари-МадленМаргарита д'Обре, маркиза де Бренвилье, была казнена в Париже за то, что использовала аква-тофану для убийства своего отца и двух братьев, желая унаследовать их поместья. Во время допроса она заявила: «Добрая половина вовлеченных – люди высшего круга, и я могу разрушить их судьбы, если скажу хоть слово». И действительно, три года спустя в Париже и окрестностях по этому делу были арестованы 319 человек, включая многих аристократов. Тридцать шесть обвиняемых суд приговорил к смерти за убийство путем отравления.

Смертоносная королевская кухня

Достаточно одного человека, чтобы подсунуть что-нибудь в королевскую еду. А во времена Генриха VIII на кухнях в Хэмптон-Корте работало двести человек: повара, посудомойки, лакеи, точильщики, носильщики, пекари, мясники, садовники, дворецкие, хлебодары (слуги при кладовой) и посыльные, которые ощипывали, рубили, варили, пекли, носили, украшали, покрывали, стирали и выполняли поручения. Королевские кухни были фабриками еды, производящими в день по сотне блюд, в то время как лакеи сновали туда-сюда, унося их наверх, к столу.

С учетом такого количества рук, через которые проходила пища, какие шаги предпринимали короли, чтобы избежать отравления? Самый ранний совет исходит от великого еврейского врача, философа и ученого Маймонида, который в 1198 году написал трактат на эту тему для султана Саладина (Салах ад-Дина) владыки Египта и Сирии. Он не советовал употреблять блюда «с неровной текстурой», такие как супы и рагу, или с сильным ароматом – все это могло замаскировать запах или вкус яда.

«Следует также проявлять осторожность в отношении продуктов <…> кислых, острых или с ярко выраженным вкусом, – писал Маймонид. – Это относится и к блюдам дурно пахнущим… или тем, что приготовлены с луком или чесноком. Подобные блюда лучше принимать от безукоризненно надежного человека, потому что яд можно незаметно подмешать лишь в те блюда, которые скрывают ядовитый вкус и запах, а также внешний вид и консистенцию яда».

По словам Маймонида, яд в вине особенно опасен и его трудно обнаружить. «Подобный трюк легко проделать, смешав яд с вином, – писал он, – потому что вино, как правило, скрывает внешний вид, вкус и запах яда и ускоряет его путь к сердцу. Тот, кто подозревает, что его намерены отравить, и при этом продолжает пить вино – определенно сошел с ума».

Министр Испании Гаспаро де Гусман, герцог Оливарес, имевший большое политическое влияние в конце XVI века очевидно, хорошо осознавал опасность отравленного вина. Согласно флорентийским архивам Медичи, в Валенсии во время обеда Оливарес, «сделав первый глоток и ощутив весьма неестественный аромат вина, в ярости вскочил из-за стола, потребовав принести ему противоядие…

Виноторговец же, услышав, что происходит, заверил его превосходительство, что дурной вкус является результатом того, что он не ополоснул бутыль после того, как вымыл ее с уксусом и солью. Лишь когда распорядитель сам отхлебнул напитка, он [Оливарес] наконец успокоился».

Джироламо Рушелли соглашается с Маймонидом. В 1555 году он написал книгу «Секретные архивы магистра Алексиса Пьемонтского, содержащие рецепты лекарств от ран и других неприятностей, а также описание способов перегонки, создания парфюмов, конфитюров, красителей и сплавов», которая распространилась по Европе во множестве переводов и списков. В разделе «Как уберечься от отравления» он замечает: «Вам не должно есть пищу с сильным запахом или вкусом, поскольку резкость и зловоние яда требуют благоухания и сладости или остроты блюда, дабы при смешении быть скрытыми».

В безвкусной пище яд не спрятать. А вот ароматные блюда с кислинкой, луком или чесноком – идеальное прикрытие.

Амбруаз Паре, служивший лекарем при четырех королях Франции, писал в своем «Трактате о яде» 1585 года: «Распознать яд крайне сложно… поскольку при смешении со сладкой ароматной пищей его наличие не заподозрит даже опытный распорядитель. Потому те, кто охвачен страхом быть отравленным, должны отказаться от искусно приготовленного мяса, а также от блюд очень сладких, соленых, кислых или обладающих иным резким привкусом. Как бы ни мучили их голод и жажда, им не следует пить или есть чересчур поспешно, но должно проявить тщательное внимание к тому, что попадает им в рот».

Тысячи лет правители держали при себе дегустаторов[3], которые проверяли каждое блюдо, прежде чем оно достигало королевского рта. Однако даже огромная доза мышьяка не обязательно действует мгновенно. Вопреки тому, что показывают в фильмах, жертва отравления не хватается за горло и не падает на пол замертво, стоит только яду попасть в рот. Время появления первых симптомов (боль в животе, рвота, диарея) сильно варьирует в зависимости от роста, веса, генетики, общего состояния здоровья и количества пищи в желудке (которое обладает способностью замедлять усвоение яда организмом).

Один из наиболее ярких примеров, иллюстрирующих эту разницу, произошел в 1867 году, когда группа из двадцати человек, обедавшая в отеле «Иллинойс», отравилась печеньем, по ошибке испеченным не из муки, а из мышьяка. Один из гостей почувствовал недомогание, стоило ему только встать из-за стола, в то время как прочим стало дурно спустя несколько часов, хотя они обедали в одно время. У всех жертв наблюдались тошнота и диарея; другие симптомы (жгучая боль в животе, ларингоспазм, судороги и конвульсии) проявились не у каждого отравленного. Один страдал от тяжелой диареи и трудностей с мочеиспусканием в течение нескольких недель, однако никто не умер.

Разумеется, королевская семья не стала бы ожидать за столом час или два после того, чтобы увидеть, если у дегустатора начнутся рвотные позывы – ведь к этому времени их блюда остынут до неприличия! Короли и придворные лекари явно не догадывались о возможной временной задержке и полагали, что дегустатора, отведавшего яд, начнет рвать в ту же секунду. Они также целиком полагались на распорядителей в вопросе необычных ароматов и вкусов.

По словам Маймонида, предпочтительно, чтобы распорядитель (или хозяин, которого король подозревал в недобрых намерениях) не просто деликатно отведал блюдо, но съел изрядную порцию. «Если кто хочет защититься от кого-то другого, в ком сомневается, – писал философ, – то не должен прикасаться к своей пище, пока подозреваемый не съест достаточное ее количество. Не следует довольствоваться одним только глотком в присутствии короля, как это делали королевские повара, которых я видел».

Чтобы предотвратить отравление своего сына и наследника, будущего Эдуарда VI, Генрих VIII заставлял дегустаторов до отвала набивать животы молоком, хлебом, мясом, яйцами и маслом молодого принца, прежде чем мальчик хотя бы брался за ложку.

К Средневековью дегустация королевской пищи превратилась в сложный набор протоколов, ритуалов и предосторожностей. Начиналось все на королевской кухне. Вот как это описано в отчете о банкете 1465 года по случаю вступления в должность Джорджа Невилла, архиепископа Йоркского: «Тем временем дегустатор направляется в подсобное помещение, – рассказывает автор, – и пробует каждое блюдо, а затем дает лакею и повару отведать всякий соус, который попадает на стол… и понемногу от каждого блюда тушеного, жареного, вареного или запеченного… а затем по кусочку от прочих блюд, таких как десертные крема, пироги или желе».

Если блюдо было с корочкой (например, мясной пирог), дегустаторы ломали корочку, макали хлеб в начинку и пробовали ее. К тому времени, когда монарх получал тарелку, это месиво становилось из горячего теплым, и к тому же больше походило не на ужин короля, а на завтрак королевской собаки.

Помпезное шествие лакеев несло проверенные блюда в королевскую столовую, где ставили их на креденца – специальный буфет, получивший свое название из-за различных «доверительных» процедур (от итал. credenza – уверенность, вера). Каждый лакей должен был съесть немного от блюда, которое он нес, а вооруженная стража следила, чтобы никто посторонний не подходил к еде.

Разумеется, все, что пил король, будь то вода, вино или эль, также проверялось. Дегустатор наливал несколько капель напитка в «проверочный кубок» и выпивал. Также он проверял воду, которой король омывал руки до и после еды, наливая немного из королевского сосуда для омовения на свои руки, чтобы увидеть, не возникнет ли боль, зуд или жжение.

Проверка касалась не только еды и питья. Слуги целовали королевскую скатерть и подушку для сидения, и если их губы не зудели и не опухали, то предполагалось, что предметы не содержат яда.

Проверке подвергалась даже соль на королевском столе. Слуга, отвечающий за хлеб, зачерпывал немного соли и передавал ее лакею для пробы. Слуга, приносивший королевскую салфетку из бельевого шкафа, делал это, повязывая ее вокруг шеи, чтобы убедиться, что в складках не скрывается яд. Вот что мы находим в записях, датируемых 1465 годом: «Слуга снял салфетку со своей шеи, поцеловал ее, дабы продемонстрировать отсутствие яда, и передал королю…» С учетом многочисленных поцелуев, которые перепадали каждому предмету быта, более вероятно, что его королевское величество получало не мышьяк, а чужих микробов.

По данным Etat de la France (которое представляло собой своего рода ежегодный административный отчет) за 1712 год, в последние годы жизни при Людовике XIV работали 324 человека для обслуживания королевского стола в Версальском дворце. Король обычно предпочитал обедать в час дня в своих покоях. Будучи единственным, кто принимал пищу, он был далек от уединения. Помимо слуг, непосредственно обслуживавших трапезу, в покоях присутствовали наблюдатели из числа придворных и послов. Иногда король разделял обед с королевским двором и другими членами королевской семьи. На банкете, где протокол был еще более удушающим, представителям общественности разрешалось шествовать мимо, наслаждаясь зрелищем жующего монарха.

Перед тем как Людовик XIV входил в столовую, «слуги Кубка» проверяли на яд скатерти, салфетки, бокалы, тарелки, столовые приборы и зубочистки, целуя их, протирая ими кожу и, в некоторых случаях, протирая предмет кусочком хлеба и затем съедая его. Слуга даже мочил тонкую льняную салфетку, предназначенную для короля, и вытирал ею руки, прежде чем аккуратно свернуть и положить обратно на стол. Как ни странно, король всегда пользовался грязной влажной салфеткой.

В это же время «слуги Королевского рта» на кухне проверяли королевскую еду. Затем каждый брал блюдо и вставал в ряд, чтобы убедиться, что никто не приблизится к еде. Эта процессия начинала свой долгий путь к королевской столовой. Оставив королевскую кухню, она пересекала улицу, входила в южное крыло дворца, поднималась по лестнице, миновала несколько длинных коридоров, пересекала верхний вестибюль Лестницы Принцев, проходила Салон Изобилия, Салон Марса, верхний вестибюль Мраморной лестницы и Караульный зал. Только после этого шествие добиралось до первого аванзала королевских покоев.

Таким образом, можно предположить, что блюда на королевском столе были в лучшем случае теплыми. На протяжении трапезы лакеи, служившие у стола для проверки, продолжали отрезать и съедать небольшие порции королевских блюд.

Как и Людовик XIV, Тюдоры обычно трапезничали в своих частных апартаментах, наслаждаясь более спокойной атмосферой, меньшей помпезностью и отсутствием огромного количества необходимых условностей. Но в отличие от того, как это было устроено в Версале, маленькие кухни строились прямо над королевскими покоями Тюдоров, так что блюда не нужно было нести через холодный внутренний двор. Кроме того, это снижало риск быть отравленным, так как к еде имела доступ лишь небольшая горстка доверенных слуг.

Во всех королевских покоях слуги в течение дня обновляли декантеры с вином и графины с питьевой водой. Если монарх желал омочить губы, то «слуги Кубка» проверяли напиток на яд непосредственно перед ним. Если король хотел устроить пикник на охоте, те же слуги дегустировали закуски и напитки. Ничто (кроме лекарств и Святого Причастия) не попадало в монаршие уста, пока кто-то другой не удостоверится, что оно не отравлено.

У домашних слуг были веские причины беречь короля от возможного отравления или даже подозревать злой умысел, когда на деле монарх просто страдал от расстройства желудка. Если яд, миновав слуг, добрался бы до короля и причинил ему хоть малейшее неудобство, его величество мог подвергнуть ужасным пыткам любого или всех слуг разом. В муках даже самый невинный человек, вероятно, сознался бы в преступлении, а как только из него раскаленными клещами вырвут признание, то отравитель подлежит ужасной казни: повешению, потрошению и четвертованию[4] – или же разрыванию на части четырьмя лошадьми.

Некоторые отравители, осведомленные о сложной процедуре дегустации, подходили к вопросу с большей изобретательностью. 26 мая 1604 года, когда король Франции Генрих IV открыл рот, чтобы принять от священника просфору для причастия, его собака внезапно схватила зубами королевское пальто и потянула назад. Генрих снова потянулся, но пес повторно оттащил его. Король предположил, что животное хочет его о чем-то предупредить, и приказал священнику съесть просфору. Тот попытался отказаться, однако монарх настоял.

Согласно описанию этого случая, оставленному современником из Венеции, «стоило священнику съесть просфору, как он распух, и тело его разорвалось пополам». Поскольку ни один из известных ядов такого эффекта не вызывает, можно предположить, что автор преувеличил негативные последствия отравления – рвоту и диарею, которые могут вызывать сходные ощущения. «Так заговор был раскрыт, – заключает автор, – и некоторые из причастных к нему дворян поныне пребывают в Бастилии».

Отравленные предметы

Монархам приходилось волноваться не только о том, что они употребляют в пищу: также они боялись прикасаться к предметам, которые могли быть отравлены токсинами, проникающими в тело через кожу. Королевский лекарь при французском дворе XVI века Амбруаз Паре писал: «Яды теперь убивают не только при попадании в тело, но и от наружного применения».

Проверке подвергался любой предмет интерьера или часть гардероба, которой монарх мог коснуться. Подушка на ночном горшке, простынь, одеяло, королевское исподнее – все проходило проверку.

Слуги, заправлявшие по утрам постель короля Генриха XVIII, должны были поцеловать каждый участок простыни, подушки или одеяла к которым прикасались, дабы доказать, что белье не покрыто ядом. Кроме того, король переживал, что враги могут попытаться отравить одежду его сына. Принц никогда не надевал нового платья, полученного непосредственно из рук портного: прежде одежду стирали и сушили перед камином, чтобы уничтожить малейшие следы потенциального яда. Перед тем как надеть какой-нибудь предмет одежды на Эдуарда – будь то чулки, рубашка или камзол, – слуги сначала терли его о голую кожу (как с лицевой стороны, так и выворачивая наизнанку), либо надевали этот предмет одежды на мальчика комплекции принца и ждали, не закричит ли он, что его кожа горит огнем.

Также Генрих постановил, что никто не смеет притрагиваться к августейшей особе принца без специального разрешения. Те немногие, кому дозволялось поцеловать руку мальчику, прежде должны были пройти «священную пробу», то есть поцеловать руку слуги – после чего все присутствующие внимательно вглядывались в кожу на месте поцелуя, ожидая, что она покраснеет или покроется волдырями от яда, которым целующий смазал губы.

Проверке подвергалась даже подушка на ночном горшке Эдуарда – хотя затрудняюсь сказать, как именно проходила проба. Быть может, кто-то из слуг сидел на горшке голой задницей в ожидании момента, когда его щеки вспыхнут и начнут гореть огнем.

В 1560 году государственный секретарь, а позднее лорд-казначей Елизаветы I Уильям Сесил, обеспокоенный, что католики могут устроить заговор с целью отравить новую протестантскую королеву, принял дополнительные меры предосторожности – в отношении не только пищи, но и одежды. Сесил издал указ, по которому Елизавете не разрешалось принимать традиционные подношения – надушенные перчатки и рукава. Никто посторонний не имел права приближаться к гардеробу королевы.

Королевское исподнее и «всевозможные предметы, кои могут касаться любой части обнаженного тела Ее Величества» должны были подвергаться тщательной проверке, а также осмотру непосредственно перед одеванием. Что касается нижнего белья, то можно только задаваться вопросом, действительно ли фрейлины Елизаветы целовали его, обтирали им руки или даже примеряли, чтобы увидеть, не начнут ли гореть и чесаться интимные части тела. Дамы также пользовались подаренными королеве духами и косметическими средствами, прежде чем вручить флаконы ее величеству.

На протяжении жизни Елизавету в самом деле неоднократно пытались убить, в том числе путем отравления. В 1587 году французский посол в Англии барон Шатонёф-сюр-Шер[5] замыслил отравить одно из платьев Елизаветы. Судя по всему, яд так и не применили, хотя маловероятно, что он причинил бы хоть какой-то вред, учитывая количество предметов нижнего белья, которое обязана была носить знатная леди в XVI веке.

В 1597 году испанские иезуиты намеревались убить Елизавету и ее фаворита Роберта Девере, графа Эссекса. Они наняли некоего Эдварда Сквайра, который служил на королевской конюшне: его задачей было нанести яд на луку седла королевы. Надо полагать, токсин не сработал, поскольку Елизавета никогда не снимала кожаных перчаток для верховой езды. Затем Сквайр нанялся на корабль, который перевозил графа, и предпринял новую попытку убийства, смазав кресло Эссекса ядом, – и снова его ждал грандиозный провал. Испанцы решили, что Сквайр не просто неумелый отравитель, но еще и двойной агент, и сообщили о его намерениях английской короне. Несостоявшийся убийца был подвергнут повешению, потрошению и четвертованию.

Сомнительно, что яд, попавший на кожу, мог убить взрослого человека. Один из немногих задокументированных случаев поглощения яда через кожу относится к 1857 году: англичанка тщательно посыпала тело шестимесячного ребенка мышьяком, который перепутала с присыпкой. Ребенок едва ли имел возможность сообщить, что испытывает дискомфорт, так что яд проник в тело через маленькие ранки и слизистые, а затем, распространившись с кровью, привел к летальному исходу. Тем не менее, если взрослый человек по каким-то причинам контактировал с отравленными предметами – бумагой, тканью, деревом, – но затем немедленно смывал яд, то ему не грозило ничего серьезнее кожной сыпи. Однако в научных кругах царили неразбериха и невежество, а от них всегда вспыхивает страх.

Некоторые монархи боялись даже дышать. В 1529 году до королевы Маргариты Наваррской (такое название носила крошечная страна, зажатая между Францией и Испанией) дошел слух, что католический епископ задумал отравить ее нетрадиционными средствами. Причиной послужила дружба Маргариты с протестантами и усилия, предпринятые ею в области реформации церкви. «Мне доложили, что монахи изобрели новый способ травить своих врагов, – пишет она, – с помощью дыма ладана, прямо во время церковной службы».

В 1499 году, когда сын папы Александра VI Чезаре Борджиа грабил и убивал людей по всей Италии, некоторые дворяне решили отравить священнослужителя, чтобы вывести из игры армию Чезаре. Придворный музыкант Ватикана и управляющий согласились передать Александру петицию, отравленную ядом до такой степени, что пары убьют человека, стоит ему только развернуть свиток. Заговор раскрыли, прежде чем он состоялся. Аналогично в 1670-х годах группа парижских отравителей замыслила убить короля Людовика XIV подношением отравленной петиции – хотя в конечном итоге они так и не смогли подобраться к нему.

Эти потенциальные убийцы не оставили нам никаких намеков на то, каким ядом они пользовались. Кроме того, им, вероятно, было весьма трудно создавать ядовитые предметы, при этом самим избегая отравления парами. Также маловероятно, что какой-то яд мог бы сохранить смертоносность при передаче посредством бумаги, или что жертва, подносящая эту бумагу на расстояние нескольких дюймов к носу, смогла бы вдохнуть смертельную дозу.

И все же, если бы ядовитый пар могли эффективно применить, он определенно привел бы к летальному исходу. Амбруаз Паре совершенно справедливо полагал вдыхаемый яд самым опасным, «…ибо то, что попадает в тело вместе с запахом, распространяется по телу быстрее всего и оказывает наибольший эффект».

Во времена Ренессанса яды, попадавшие в организм через пищеварительный тракт, в основном покидали его посредством рвоты и поноса, что давало жертве шанс выжить. Другое дело – ядовитые пары, например пары ртути, без вкуса и запаха: они шли непосредственно в мозг. Трудно, однако, представить себе, что слабые испарения высохшего яда, нанесенного на бумагу, привели бы к летальному исходу. Что касается смертоносных монахов с их отравленным ладаном, то окажись заговор успешным – все в комнате подверглись бы воздействию яда и погибли (включая самих монахов).

Никто не мог сказать точно, умер человек от яда или от обычной болезни. Медицина знала о человеческом теле до смешного мало.

Паре описывал хитроумный способ отравить намеченную жертву (и только ее) через помандер[6] – металлический шар с дырочками, куда клали душистые травы и другие ароматизирующие вещества, вплавленные в воск. Такой шар подвешивали на цепочку на поясе, и каждый раз, раскачиваясь и ударяясь о ногу (или о юбку), он источал какой-то аромат. Если же запах вокруг был особенно неприятным, то помандер держали непосредственно у носа.

«Некоторое время назад один человек, – пишет Паре, – поднес к носу помандер, который был тайно отравлен, и сделал вдох, отчего у него закружилась голова, а все лицо распухло. Если б он не вдохнул вскоре некое вещество, от которого начинают чихать[7], а также иные лекарства, то скончался бы весьма быстро».

У монархов были причины опасаться даже собственных лекарей. В 1517 году кардинал Сиены Альфонсо Петруччи пытался отравить папу Льва X, подговорив его придворного доктора смазать ядом печально известную больную пятую точку Его Святейшества (заговор был раскрыт, и кардинала вскоре казнили). А в 1613 году умер в агонии сэр Томас Овербери: его враги при дворе короля Якоба I подкупили врача, и тот поставил Овербери клизму с серной кислотой.

Перспектива скончаться от яда приводила в ужас обитателей королевских дворов, поскольку, строго говоря, не было никакой возможности однозначно выяснить, послужил ли причиной смерти яд или же обычная болезнь. Медицина знала о человеческом теле до смешного мало. Стоило кому-то схватиться за живот и выбежать из-за стола в поисках ближайшего ночного горшка, как его соседи начинали смотреть друг на друга с ужасом и подозрением.

Во многом симптомы отравления мышьяком, наперстянкой или бледными поганками совпадают: боль в животе, понос, тошнота, рвота, головная боль, спутанность сознания, обезвоживание, кома и – смерть. Но так же проявляется и пищевое отравление, вызванное сальмонеллами или вирулентными штаммами кишечной палочки (эти бактерии обитают в фекалиях, нечистой воде, непастеризованном молоке и в мясе). Кроме того, эти же симптомы свидетельствуют о ранней стадии трихинеллеза – паразитарного заболевания, вызванного бактериями из плохо приготовленной свинины.

Подобные жалобы, должно быть, часто встречались в эпоху неравномерной прожарки мяса на вертеле (одна половина пересушивалась, в то время как вторая оставалась сырой), загрязненных колодцев, отсутствия холодильников, пастеризации и инспекторов по пищевой безопасности. Близость домашнего скота увеличивает риск заражения кишечной палочкой, а во всяком дворе содержались лошади, коровы, овцы и свиньи. Повара редко мыли руки. Кроме того, при отсутствии капельниц и внутривенных вливаний, способных быстро восполнить недостаток жидкости, обезвоживание от пищевого отравления могло оказаться столь же фатальным, как и мышьяк.

Чего придворные лекари не знали – так это того, что мышьяк и прочие яды не вызывают лихорадки, которая свидетельствует о пищевом отравлении или малярии. Это вовсе не значит, что человек, страдающий от лихорадки, не мог в итоге умереть от яда, или что некто, подверженный в течение определенного времени воздействию яда, не мог погибнуть из-за лихорадки. Однако это важная подсказка.

В Италии малярия особенно свирепствовала. Римские императоры в свое время осушили большинство болот, однако после того, как в V веке империя погрузилась в хаос, ландшафт восстановился. Многие итальянские кардиналы, принцы, военачальники и даже папы умирали от малярии, но у них было достаточно известных врагов, чтобы смерть списали на мышьяк.

Популярный пример «малярийной путаницы» – история папы Александра VI Родриго Борджиа и его жестокого сына, военачальника Чезаре Борджиа. В начале августа 1503 года оба ужинали на свежем воздухе с кардиналом Адриано да Корнето в его виноградниках за пределами Рима. 12 августа все трое слегли с болезнью: вероятно, их покусал один и тот же малярийный комар. Папа умер 18 августа, но Чезаре и кардинал выжили. Ходили слухи, что папа и Чезаре пытались отравить Корнето, но фляги с вином перепутались, так что они выпили яд по ошибке. Кажется, никто в то время еще не понимал, что отравление мышьяком не может проявиться спустя неделю – в отличие от малярии[8].

Придворные в Северной Европе были хорошо осведомлены о таинственных смертях при итальянском дворе, а также о «фабриках яда» во Флоренции и Венеции, которые спонсировал сам государственный аппарат. Так что в случае неожиданной смерти какого-либо королевского сановника в первую очередь подозрение падало на ближайшего итальянца из его свиты. В Англии XVI века даже возник локальный термин: вместо «травить» использовали слово «итальянить».

В «Дьявольском пире» (The Devil's Banquet), сборнике проповедей образца 1614 года, английский священник Томас Адамс утверждал: «Замечено, что иные грехи свойственны определенным народам, то есть самобытны для них, подлинны, буквально вплавлены в их плоть и кость… и доведись нам расселить грехи в определенных местах, то отравление мы непременно разместили бы в Италии».

Граф Томас Нэш в своем романе 1594 года «Злополучный скиталец, или Жизнь Джека Уилтона» (The Unfortunate Traveler) суммирует свойственные англичанам представления об итальянцах в одной фразе, называя их зависимыми от «искусства блуда, искусства отравления и искусства содомии».

Оставляя в стороне утверждения о блуде и содомии, трудно судить, были ли итальянцы склонны подсыпать мышьяк в вино врагам более, чем граждане других стран. Конечно, свидетельства из Тосканского и Венецианского архивов подтверждают, что правители Италии неоднократно пытались применить яд в отношении политических противников. Однако возможно, что и другие монархи не гнушались травить неугодных – просто тому не осталось никаких доказательств. Точно известно лишь, что в иностранном суде итальянца могли привлечь к ответственности по обвинению в отравлении, основываясь – частично или в полной мере – на его национальности.

В 1536 году итальянский придворный граф Себастьяно Монтекукколи был признан виновным в отравлении наследника французской короны, восемнадцатилетнего Франциска, герцога Бретани – только потому, что держал в руках кувшин с водой, из которого принц пил незадолго до болезни. Хотя вскрытие и показало наличие аномальных образований в легких Франциска, король был убежден, что это итальянец отравил его сына, и приказал четвертовать виновного. Теперь мы точно знаем: что бы ни убило дофина[9], это определенно не яд, поскольку он бы не вызвал жара.

Посмертное вскрытие жертв отравления

К XV веку были проведены вскрытия тел большинства королевских особ, дабы определить причину смерти и – смею надеяться, что это так – все-таки развеять слухи об отравлении. Придворные врачи, как правило, неплохо представляли себе, как выглядят органы, подвергшиеся влиянию яда, но помимо этого они искали доказательства естественной смерти. Однако, что бы им ни случилось обнаружить, причиной смерти обычно объявляли болезнь во избежание конфликта с правящей фракцией или хуже того – войны с родиной отравителей-иностранцев.

Если медики находили в трупе нечто, напоминавшее яд, пораженный орган скармливали собаке и смотрели, что произойдет.

В процессе вскрытия многочисленные королевские лекари исследовали тело снаружи, а также осматривали все внутренние органы (и особенно мозг) на предмет повреждений или признаков болезни – как делают и современные медицинские эксперты. Однако сегодня мы во многом полагаемся на токсикологический анализ, который способен выявить яд. Вплоть до разработки этого теста в XIX веке патологоанатомы искали пену или кровь в ротовой полости, чересчур резкий трупный запах, почерневшие ногти, слезающие с пальцев, багровые пятна на коже, эрозию пищевода и желудка, темные пятна на стенках кишечника и свернувшуюся кровь вокруг сердца и в желудке. Как правило, врачи отмечали и другие необычные метаморфозы внутренних органов, однако понятия не имели, что они значат.

Так было в 1571 году, когда Оде де Колиньи – бывший французский кардинал-католик, который обратился в протестантство, женился на любовнице и бежал в Англию – скончался от мучительной боли в животе на постоялом дворе в Кентербери. Священник-перебежчик как раз возвращался во Францию, намереваясь примкнуть к армии гугенотов. Ходили слухи, будто слуга, подкупленный королевой-матерью Екатериной Медичи, которая слыла ревностной католичкой, подсыпал отраву в вино де Колиньи.

Мать покойного требовала вскрытия, которое подтвердило, что «печень и легкие повреждены», что указывало на болезнь. Однако также в отчете упоминались пятна на стенках желудка, перфорация желудка и разрыв тканей. Старший лекарь сообщил матери кардинала, что эти симптомы – результат действия разъедающего реагента, попавшего в пищеварительный тракт, однако врачи, изучавшие отчет о вскрытии де Колиньи уже в XX веке, предположили, что у кардинала попросту была язва желудка, которая разорвалась. Содержимое желудка попало в брюшную полость, что и стало причиной смерти.

Если медикам, проводившим вскрытие, случалось обнаружить нечто, напоминавшее яд, то поврежденный орган скармливали собаке, чтобы посмотреть, не начнет ли животное выть от боли и не скончается ли в муках.

Многие официальные отчеты о вскрытии сохранились в национальных архивах. Вот один, оставленный Амбруазом Паре: «Мсье де Кастеллан, королевский лекарь, а также мастер Жан Д'Амбуаз, королевский хирург, и я были посланы провести вскрытие тела человека, которого полагали жертвой отравления. До ужина он не выказывал жалоб, однако уже после ужина пожаловался на сильную боль в животе, начал кричать, что задыхается, тело его пожелтело и опухло. Он действительно задыхался, словно пес, пробежавший много миль, поскольку его диафрагма (которая служит основным инструментом в процессе дыхания) не могла двигаться естественным образом, отчего он делал вдохи и выдохи с удвоенной частотой. Затем у него закружилась голова, последовал спазм и отказ сердца, что и привело к смерти».

Королевский лекарь продолжает: «Поутру нам привезли мертвеца, чье тело совершенно распухло… Д'Амбуаз сделал первый надрез, и я отступил назад, зная, что за этим последует усиление трупного запаха – что и произошло, и присутствующие едва смогли вынести это: кишечник и прочие внутренние органы были сильно раздуты и наполнены воздухом. Таким образом, мы обнаружили, что большое количество крови попало в брюшную полость и в полость грудной клетки – и пришли к выводу, что упомянутый человек мог быть отравлен».

8 сентября 1682 года врач из Лиона Николя де Бленьи был вызван для расследования предполагаемого случая отравления. «Сей отчет исполнен нами, мастерами-хирургами… Мы направились на улицу де Ланд, в дом, что отмечен изображением святой Маргариты, чтобы осмотреть мертвое тело Сюзанны Перне, настоятельницы. Найдя тело внешне нетронутым, мы приступили к вскрытию и начали с живота. Сделав надрез, мы обнаружили, что желудок содержит черную жидкость со взвесью, объемом примерно с куриное яйцо, и дно его обожжено».

Черная жидкость и некротизированное дно желудка – все это само по себе навевало подозрения, а затем врачи получили ясное подтверждение версии об отравлении.

Когда де Бленьи поместил органы «в металлический сосуд, они окислили металл, как это сделала бы кислота или иные едкие жидкости». Затем он скормил небольшое количество тканей собаке, и это «оказало на нее серьезное воздействие, если судить по вою и скулению, что заставило нас предположить, что упомянутая Перне была отравлена мышьяком, сублиматом [химическим соединением ртути и хлора] либо иным едким ядом минерального происхождения… более всего мы утвердились в этом мнении, обнаружив превосходное состояние всех прочих внутренних частей кишечника, брюшины, груди и головы – все их мы также вскрыли и не нашли иных доказательств насильственной смерти».

Глава вторая

Рог единорога и помет петуха: детекторы яда и противоядия

Многие века при королевских дворах разрабатывались различные способы обнаружения яда, а также – в случае, если яд уже был принят – средства предотвращения летального исхода. Большинство препаратов не приносили никакой пользы с медицинской точки зрения, а методы покажутся нам сегодня чрезвычайно бестолковыми, однако в них верили люди из самых влиятельных и образованных в Европе.

Одной из самых ценных вещей в коллекции любого монарха считался рог единорога. Отчасти по причине редкости: по утверждениям, его встречали лишь несколько путешественников, приехавших из экзотических стран Азии и Африки. Однако главным образом монархи так ценили рог единорога за удивительную способность обнаруживать яд во всем – будь то питье, еда, одежда, бумага или мебель. Королевские особы были бы весьма расстроены, если бы знали, что «рога единорога» из их коллекций на деле были бивнями среднего размера арктического кита, называемого нарвалом – это неуловимое существо ученые описали только в XVIII веке. До того момента морякам оставалось только удивляться, отчего столько единорогов предпочитали умирать на холодных северных пляжах.

Прежде чем монарх клал в рот хотя бы крошечный кусочек еды, дегустаторы – в дополнение к пробе пищи и многочисленным поцелуям, оставленным на салфетках и столовом серебре, – медленно махали рогом над королевским столом, а иногда опускали его в еду или питье. Считалось, что, приближаясь к яду, рог единорога потеет, меняет цвет и трясется. Правда, учитывая пытки, которые грозили обвиненному в попытке отравления королевской особы, слуги, которые держали рог, были гораздо более склонны потеть, бледнеть и дрожать.

Многие верили даже в то, что рог единорога способен нейтрализовать яд. Лекари дожа[10] Венеции бросали «рога» на дно дворцовых колодцев, чтобы предотвратить отравление воды. В 1490-х годах великий инквизитор Томас де Торквемада, поставивший своей целью искоренить и сжечь всех еретиков, сознавал, что многие из них с удовольствием подсыпали бы ему что-нибудь в вино, а потому брал в дорогу рог единорога и на всякий случай опускал его в еду и питье.

Великий инквизитор Томас де Торквемада на всякий случай брал с собой в поездки рог единорога.

На протяжении веков рог единорога продавался по цене, превышающей его стоимость по весу в золоте по меньшей мере в одиннадцать раз. Карлу IX, королю Франции, предлагали продать рог единорога из его коллекции за 100 000 крон, но он наотрез отказался. Ивану Грозному принадлежал рог стоимостью 70 000 рублей, найденный на арктическом побережье Сибири.

Гордостью королевы Елизаветы был семифутовый спиральный рог стоимостью 10 000 фунтов. Для сравнения: по этой цене можно было приобрести приличный замок. Нашел его английский капер Мартин Фробишер 22 июля 1577 года во время исследования территории, которую сегодня принято называть Северной Канадой. Обрадованный тем, что так неожиданно и столь далеко от дома он обнаружил рог единорога, капер послал его в подарок своей королеве. В качестве дополнительной меры предосторожности она пила из чаши, выточенной из рога единорога: предполагалось, что она взорвется при соприкосновении с ядом. (Спойлер: чаша так и не взорвалась.)

По причине редкости и ценности рог единорога был популярным подарком, который один монарх мог презентовать другому. В 1540 году польский король Сигизмунд I преподнес рог единорога императору Священной Римской империи Фердинанду I. В 1533 году папа Климент VII приобрел рог по возмутительной стоимости 17 000 дукатов, а затем отдал еще тысячи ювелиру, который создал золотую оправу для рога – чтобы в дальнейшем подарить его королю Франции Франциску I. Бенвенуто Челлини, королевский ювелир, впоследствии хвастался в автобиографии: «Моя золотая оправа представляла собой голову единорога, по размеру соответствующую рогу. Я создал самую прекрасную вещь, какую только можно вообразить, ибо основывал наброски отчасти на голове лошади, а отчасти – на голове оленя, а кроме того, добавил замечательную гриву в качестве украшения».

Вследствие своих магических защитных свойств рог единорога также использовали для изготовления рукоятей и ножен королевских мечей, скипетров и корон. В 1671 году Кристиан V, король Дании и Норвегии, заказал мастерам трон, полностью выточенный из рога единорога (его и сегодня можно увидеть на экспозиции во дворце Розенборг в Копенгагене). Сидя на нем, король легкомысленно ел все, что хотел, не опасаясь отравления. Он мог позволить себе целый трон из столь драгоценного материала, поскольку его подданные купцы и моряки обнаружили на побережье Скандинавии огромное количество рогов, которые, как мы теперь знаем, принадлежали норвежским нарвалам.

В 1570-х годах королевский лекарь Амбруаз Паре сделал вывод о бесполезности и глупости протокола нейтрализации яда посредством рога единорога. Он не наблюдал никаких доказательств существования магических животных и полагал, что на самом деле это лишь образчики слоновой кости. Столь инертное вещество, заявил он, не может представлять никакой ценности с точки зрения медицины. Также Паре не верил в существование универсального лекарства от множества различных ядов, каждый из которых воздействует на организм по-своему. Однажды Паре заговорил с Жаном Шапленом, первым медиком короля Карла IX, о необходимости вычеркнуть процедуру проверки на яд посредством рога из протокола королевских банкетов.

Шаплен ответил, что «…он бы с радостью оставил в прошлом обычай макать рог единорога в королевскую чашу, однако осведомлен, что это верование столь укоренилось в умах людей, что, вероятно, его нельзя оспорить аргументами разума. Кроме того, он заявил, что это суеверие не приносит пользы, но также и не таит вреда, если, конечно, не считать ущерба для состояния тех, кто отдает золото за рог, а также иного случайного урона, происходящего по той причине, что принцы, полагаясь на преувеличенные силы рога, пренебрегают прочими предосторожностями в отношении яда, так что смерть часто застает их врасплох».

Спустя век мнение Паре подтвердилось. В 1670-х годах члены английского Королевского общества изучили кубок из рога единорога и пришли к выводу, что он совершенно бесполезен в нейтрализации ядов.

На пике своей популярности рог единорога стоил так дорого, что его могли позволить себе лишь монархи. Что касается придворных аристократов, то они использовали для обнаружения и нейтрализации яда драгоценные камни. Считалось, что помахивание изумрудными, коралловыми, аквамариновыми и аметистовыми кольцами над пищей способно свести на нет действие яда. Такие же свойства приписывались камням с выгравированным изображением скорпиона, поскольку это водный знак зодиака, который обладает охлаждающими свойствами и может защитить внутренности от обжигающих ядов. Как и рог единорога, драгоценные камни толкли в порошок и смешивали с вином или едой как противоядие. У некоторых членов королевской семьи чаши для питья инкрустировались драгоценными камнями.

В трактате об отравлениях 1199 года Маймонид пишет: «Лучшее и простое лекарство – изумруд, который превосходно защищает от любого яда или укуса ядовитого животного. Более того, он обладает особой силой укреплять сердце, если держать его во рту». Забавно воображать, как король во время еды раздвигает языком изумруды во рту, пытаясь не проглотить их вместе с пищей.

Алмазы также славились способностью полностью нейтрализовать любой яд. Сэр Джон Мандевиль, путешественник и писатель, живший в XIV веке, рассказывал: «…ежели какая отрава окажется вблизи алмаза, то он вскоре начнет влажнеть и покрывается каплями пота». Тут же рисуется картина гостей на королевском банкете, которые с каждым новым блюдом и очередным бокалом вина проверяют свои бриллиантовые кольца на предмет признаков пота.

«Алмаз противостоит яду, даже самому смертельному», – писал итальянский лекарь Камиль Леонардус в своем трактате 1502 года «Зерцало драгоценных камней» (The Mirror of Precious Stones). В дальнейшем он более подробно расписывает великолепные свойства алмаза: «…защищает от колдовского искусства, рассеивает тщетные страхи, подавляет ссоры и раздоры, помогает сумасшедшим и тем, кто одержим дьяволом. Носимый на левой руке, он дает победу над врагами, укрощает диких зверей, помогает тем, кого мучают фантомы и кошмары, а также делает своего хозяина смелым и дерзким в делах его».

Члены королевской семьи также были высокого мнения об антитоксических свойствах безоара – инородного тела, которое формируется в желудке из желчных камней, минеральных конкрементов и комков шерсти, попадающих в пищеварительный тракт животного. Безоар растирали в порошок, который глотали или помещали внутрь кольца, а кольцом проводили над едой. Также существовала практика погружать безоар в кубок, чтобы посмотреть, не закипит ли вино, – это считалось признаком наличия яда. Безоаровыми камнями пользовались Елизавета I, испанские монархи Карл V и Филипп II, а также Франциск I, король Франции.

Жабий (жабовый) камень, или бафонит, также высоко ценился. Его относили к разряду полудрагоценных камней, которые согласно поверью извлекались из желудка жабы[11], хотя на самом деле это были окаменевшие зубы акулы[12]. Бафониты также вставляли в кольца и проводили ими над едой и питьем; иногда – толкли в порошок и мешали с вином для нейтрализации яда.

Это, кстати говоря, одно из противоядий времен Ренессанса, которое в самом деле могло сработать. Когда карбонат кальция, присутствующий в окаменелостях, смешивается с мышьяком, то нейтрализует яд, обезвреживая молекулы вследствие химического процесса, называемого хелатированием[13]. Сегодня врачи применяют хелатирование для очищения организма от ртути, мышьяка и большинства тяжелых металлов.

Некоторые деятельные монархи старались предотвратить отравление задолго до появления первых симптомов – диареи и рвоты. Митридат VI Евпатор, царь Понта[14] и величайший враг Римской республики, живший в начале I века до н. э., так боялся яда, что ежедневно употреблял различные токсины, чтобы привыкнуть к ним. Он пил отвары, которые, возможно, включали: незначительное количество мышьяка, аконит, тисовый ягодный сок, ядовитые грибы и «смертельный паслен» – белладонну. Все это царь сочетал с мясом скорпиона и гадюки. Если бы ему удалось выработать иммунитет к этим токсинам, то, случись Митридату принять смертельную дозу яда, он бы, скорее всего, выжил.

Эффективность собственного зелья Митридат испытал на себе: в возрасте семидесяти двух лет коварный царь принял огромную дозу яда, чтобы не даться живым в руки врагов-римлян. Увы, яд не оказал никакого эффекта, даже не вызвал отрыжки. В конце концов, король был вынужден заколоть себя[15].

Много веков спустя европейские монархи принимали полуядовитые зелья, называемые териаками, – мнимые универсальные противоядия, изобретение первого из которых и приписывалось Митридату. Европейские смеси, однако, включали в себя неядовитые ингредиенты, такие как: ревень, горечавка, лаванда, лемограсс (лимонник), лавровый лист, петрушка, морковь, черный перец, гвоздика, вино, опиум и природный битум со дна Мертвого моря. Все это перетиралось в пасту, скрепляемую медом, из которой делали пилюлю размером с миндальный орех. Остается только удивляться, как подобная стряпня должна была предотвратить отравление. В других рецептах териаков значатся сера, чеснок, древесный уголь, зверобой, мирра и корица – ингредиенты, которые, если и не могли спасти от яда, то, по крайней мере, шли на пользу организму. Недавно ученые выяснили, что сера и чеснок способны нейтрализовать яд в крови. Зверобой идет на пользу печени, снижая вредное воздействие тысяч опасных химических веществ. Чеснок, корица и зверобой обладают антибактериальными свойствами. Мирра работает как антисептик и анальгетик, а кроме того, было доказано, что один из видов этого растения уничтожает определенные раковые клетки. Жевательная резинка на основе смолы из мирры облегчает симптомы астмы и заболеваний пищеварительной системы, помогает при язве желудка, простуде, кашле и артрите.

Териак – ренессансный мультивитамин. От ядов защищал ненадежно, зато улучшал здоровье.

По меньшей мере один из рецептов териаков времен Ренессанса включал в себя яд гадюки, и было доказано, что он помогает при укусе змеи. В 1564 году Амбруаз Паре посетил аптекаря во французском городе Монпелье, чтобы понаблюдать, как он готовит териак. У аптекаря был контейнер, полный живых гадюк – как раз для создания териака, – и одна из них укусила Паре под ногтем указательного пальца. Он «туго перевязал палец тряпкой»[16], обмакнул кусочек ваты в сосуд с териаком и приложил к ране. Впоследствии у Паре не обнаружилось никаких симптомов отравления.

В дополнение к свойствам противоядия териак считалось полезным принимать для поддержания общего здоровья – своего рода ренессансный мультивитамин. Согласно некоему трактату XV века, териак уменьшал отечность, помогал при сыпи и язвах, улучшал пищеварение, обеспечивал хороший ночной сон, восстанавливал утраченную речь, укреплял слабые конечности, лечил лихорадку, водянку, эпилепсию, паралич и болезни сердца.

Магистр Алексис из Пьемонта оставил после себя два рецепта нетоксичных териаков, которые следует употреблять перед каждым приемом пищи. Всем, кто боится отравления, как он пишет, необходимо съедать «один или два грецких ореха, два высушенных плода инжира, а также несколько листьев руты садовой с солью». Он хвастается, что такой териак нейтрализует не только яд, но также и чуму, и бешенство.

Второй рецепт магистра Алексиса требовал смешать мед, ягоды можжевельника и глину с греческих островов Лемнос или Самос, называемую terra sigillata[17]. «Ибо стоит вам употребить после подобного териака отравленное мясо, – заявляет Алексис, – то как только оно попадет в желудок, начнется рвота, а потому вы будете вынуждены извергнуть и яд, и мясо вместе; однако если в мясе нет отравы, то териак вам нисколько не повредит».

В этом случае пьемонтский автор, возможно, наткнулся на что-то действительное. Глины, подобные terra sigillata, содержат частицы кремния, которые связываются с металлами в металлосодержащих ядах – такими, как мышьяк, ртуть и свинец. Впоследствии глина выводит их из организма, не давая полностью раствориться в кровотоке.

Преимущества рвоты

Всякий раз, когда король Франции садился за обеденный стол, за его спиной становились три королевских лекаря, готовые вступить в бой при малейших признаках отравления. Давайте же рассмотрим, что это были за признаки.

Согласно Амбруазу Паре: «Мы делаем вывод, что человек был отравлен – вне зависимости от способа отравления, если он жалуется на тяжесть в теле, которая доставляет ему неудобство; если он ощущает странный вкус во рту, каковой не соответствует обычному блюду (неважно, насколько неприятен этот вкус); если меняется цвет его лица – бледнеет, либо желтеет, либо обретает иной странный оттенок; если он жалуется на тошноту и рвотные позывы; если им овладевает беспокойство и необычное ощущение во всем теле, от какового кажется, что все оно перевернуто с ног на голову».

Кроме того, жертва отравления страдает от «…неутолимой жажды и необъяснимых болей, язык распухает, сердце заходится в быстром ритме, человек едва может дышать, живот сводит, а в других частях тела случаются такие сильные боли, что если не оказать помощи, то больной умрет, ибо вскоре по всему телу, если не воспрепятствовать, распространится огненная ярость яда, раздирающая или разъедающая внутренности и желудок, словно каленое железо, кровь потечет из ушей, носа, рта и мочевыводящих путей и заднего прохода, и на том его дело безнадежно».

Однако врачи начинали действовать задолго до появления кровотечения из всех отверстий. «Если кто отравлен, – утверждал магистр Алексис, – главное лекарство состоит в том, чтоб заставить его извергнуть яд, дав больному выпить оливкового масла – чистого либо смешанного с теплой водой. Если же оливкового масла нет, то подойдет и сливочное – с горячей водой или соком крапивы, ибо все эти вещества направят яд наверх столь же легко, как он шел вниз по пищеводу. Вызвав несколько раз рвоту, необходимо затем очистить организм с помощью клизмы, а после того дать больному вдоволь воды с медом, а также выдержанного вина».

Он приводит еще один рецепт, включающий в себя ягоды можжевельника, гвоздику, мускатный и кедровый орех, фрагменты экскрементов (мумие), камфору, горечавку, инжир, финики, корицу, сладкий миндаль, фенхель, terra sigillata и толченый изумруд. Другой рецепт требовал высушить и растереть в порошок мертвых мух, а затем смешать их с вином.

В 1562 году Амбруаз Паре ужинал в компании людей, которые «до смерти ненавидели меня за религиозные убеждения» (возможно, что Паре втайне принадлежал к гугенотам). Он съел немного капусты, а затем ощутил приближение болезни и по симптомам опознал отравление ртутью или мышьяком. Паре вызвал у себя рвоту, выпил большое количество масла и молока, чтобы покрыть пленкой слизистую оболочку внутренних органов, после чего съел несколько сырых яиц – все эти меры позволили ему прийти в себя.

Маймонид также рекомендовал вызывать рвоту после употребления пищи, которая вызывает подозрение, и положительно описывал петушиный помет, как одно из лучших средств. «Говорят, что экскременты петуха обладают особым свойством устранять всякий яд путем рвоты», – утверждал он.

Паре советовал лекарям исследовать рвоту предполагаемой жертвы отравления, поскольку рвотные массы «указывают по вкусу, запаху либо цвету на вид принятого яда, вследствие чего, при наличии правильного противоядия, организм жертвы способен воспротивиться действию отравы». Также он рекомендовал делать клизму с овечьим салом, маслом или коровьим молоком, дабы устранить все следы яда, попавшего в кишечник.

Этот французский королевский лекарь описал и самый шокирующий рецепт. «Но если богат тот, кто по предположению отравлен, то безопаснее всего поместить его в брюхо только что зарезанного быка, лошади либо мула, а затем в нового, едва только первый остынет, чтобы яд мог вытягиваться мягким испаряющимся жаром свежеубитого зверя».

Против воли представляется пациент, находящийся в полубессознательном состоянии (но страстно желающий потерять сознание окончательно), которого вытаскивают из вонючей, сочащейся туши одного животного и засовывают в еще дымящееся, полное крови брюхо другого. Надо полагать, если больной переживет эту процедуру, то сможет пережить все, что угодно.

После рвоты королю давали противоядие – размельченный рог единорога, толченные в порошок драгоценные камни либо антидот на масляной основе, химически синтезированный в лаборатории. В конце XVI века король Испании Филипп II содержал внушительную лабораторию во дворце Эскориал, за пределами Мадрида, хотя о ее работе сохранилось немного записей. Вероятно, никого не удивит, что Медичи из Флоренции, которые слыли самыми искусными отравителями на планете, весьма преуспели в изобретении ядов и противоядий.

При каждой трапезе короля Франции присутствовали 3 лекаря, готовые помочь правителю при малейших признаках отравления.

В 1540-х годах герцог Козимо I открыл несколько фондерий[18] – то есть лабораторий – во флорентийском дворце Палаццо Веккьо для создания алхимических смесей: жидкого золота, эликсиров, дистиллированных масел, духов и лекарств – а также для проведения экспериментов в области химии, фармакологии, металлургии. В июле 1576 года посол итальянского города Феррара Эрколе Кортиле писал, что Франческо I, великий герцог Тосканы, провел «большую часть дня за изготовлением средств противу чумы, особливо масел».

Правители всей Европы просили прислать знаменитые зелья Медичи, и великие князья охотно раздавали их в качестве дипломатических подарков в шкатулках из орехового или черного дерева, разделенных на восемь, десять, восемнадцать или двадцать четыре отделения. Шкатулки содержали не только сами масла, но и инструкции по их использованию.

Дипломатические архивы изобилуют сообщениями о таких подарках. Например: 19 декабря 1547 года герцог Козимо послал два противоядия для Ферранте I Гонзага из правящей династии Милана. В мае 1601 года великий герцог Фердинандо I послал Якову VI Шотландскому (позднее известному как Яков I Английский) ларец с антидотом на масляной основе. А 7 апреля 1619 года секретарь тосканского посольства в Испании срочно попросил великого герцога Козимо II прислать свежий териак, а также противоядия для защиты короля Филиппа III от яда, который, судя по всему, пользовался популярностью у придворных.

Насколько можно судить по оставшимся записям, масляный антидот Медичи изготавливался на основе яда скорпиона. По свидетельству Эрколе Кортиле от 1576 года, великий герцог Франческо «привел меня в небольшую комнату со множеством бассейнов, полных живых скорпионов. Он сказал мне, что здесь их около семидесяти тысяч, и их кормят определенной травой».

Совершенно безо всякой опаски, великий герцог взял одну из ядовитых тварей и погрузил в колбу с маслом столетней выдержки. По его словам, колбу следовало оставить под воздействием прямых солнечных лучей на пятьдесят дней. В июле 1580 года химик великого герцога по имени Никколо Систи получил пять партий скорпионов (суммарно на 21 000 особей) для изготовления противоядий. В 1590 году новый великий герцог Тосканы Фердинандо I заплатил некоему Габриэлю д'Антонио за двадцать пять фунтов живых скорпионов, которые требовались для создания масляного антидота.

В своей книге 1593 года, озаглавленной «Мешанина различных секретов» (Hodgepodge of Various Secrets), флорентийский аптекарь Стефано Росселли приводит один из рецептов противоядия великих герцогов. Скорпионов требовалось утопить в стеклянных емкостях с оливковым маслом, а далее настаивать на солнце в течение сорока дней. Затем масло кипятили десять часов кряду, процеживали, смешивали с миррой, ревенем, шалфеем и другими травами. Еще спустя две недели настаивания на солнце мазь считалась готовой и действовала «против всех видов яда, попадающих в тело через рот, а также укусов ядовитых гадов». Росселли советовал жертве отравления любого пола наносить мазь на артерии головы, вокруг сердца, а также на точки пульса на руках и ногах каждые шесть часов, либо чаще – в зависимости от потребности и специфических свойств яда.

По свидетельству Росселли, заключенному дали яд, затем нанесли противоядие нужным способом – и тот выжил, и смог рассказать об этом Росселли. Увы, и сегодня единственный способ проверить это противоядие – отравить человека или животное, понаблюдать течение заболевания, а затем дать им противоядие и посмотреть, выживут ли они.

Подопытные висельники

В 1450 году члены венецианского Совета десяти[19] пожелали испробовать новый яд, которым они рассчитывали убить Франческо I Сфорца, герцога Миланского. «Если выражаться конкретно, то вещество изготовлено в виде маленького шарика, – говорилось в отчете. – Будучи брошенным в огонь, он источает тонкий приятный запах. Кто бы ни вдохнул его, тот умрет, прежде чем субстанция распространится в воздухе… Повелеваем найти разбойника из числа наших узников… дабы эксперимент был прежде проведен на заключенном, которому предстоит быть казненным за кражу».

Флорентийские герцоги, точно так же, как и венецианские, испытывали яды и противоядия на узниках, приговоренных к смерти. В этом случае «морские свинки» вызывались «добровольно»: то есть они хватались за малейший шанс выживания в случае, если противоядие сработает.

19 декабря 1547 года герцог Козимо послал два антидота своему послу в Милане, чтобы тот передал их Ферранте I Гонзаге, члену королевской семьи. «Ампулу с масляным противоядием следует сопроводить инструкцией по его использованию, – писал Козимо. – А кроме того, в другой ампуле направить немного той субстанции, что уже была испытана и которую мы отправляем на случай личных нужд. Кроме того, экселенцу надлежит испытать противоядия на каком-нибудь приговоренном к смерти узнике».

Даже папы не возражали против таких жестоких экспериментов. Врач из Сиены Пьетро Андреа Маттиоли писал, что в 1524 году его учитель, хирург Грегорио Каравита, испытал новое противоядие на двух осужденных корсиканских убийцах Джанфранческо и Амброджо перед папой Медичи, Климентом VII. Обоим узникам дали яд на основе аконита, но противоядие – только Джафранческо; следующие три дня оба страшно мучились, однако Джафранческо полностью оправился, в то время как Амброджо умер.

В 1581 году в германском государстве Баден приговоренный к повешению преступник сделал судье необычное предложение: он вызвался испытать смертельный яд при двух условиях. Во-первых, он потребовал глину которую употребит вместе с ядом, а во-вторых, если после эксперимента подопытный выживет, то он будет свободен. Судья согласился.

Преступник выпил 3/16 унции[20] едкой двухлористой ртути – это более чем вдвое превышало смертельную дозу. Спустя пять минут он проглотил столько же terra sigillata, размешанной в вине. Врачи, наблюдавшие состояние пациента в течение следующих нескольких часов, сообщали, что «яд чрезвычайно мучил его, раздражая внутренности, но в конце концов лекарство одержало верх, благодаря чему бедняга был освобожден из-под стражи и после восстановления здоровья передан на поруки родителям».

Врачи были в восторге от результата. Им удалось доказать то, что на протяжении веков было лишь теорией: некоторые глины могут действовать как противоядия, хотя никто и не мог сказать, почему.

Что до безоара, то, несмотря на репутацию, он оказался совершенно бесполезен. В 1570-х годах Карл IX Французский заявил в разговоре с придворным лекарем Амбруазом Паре, что безоаровый камень способен нейтрализовать действие любого яда. Паре, который, как мы уже говорили, опроверг эффективность рога единорога, поставил под сомнение целительные свойства безоара и предложил испытать его на бедном разбойнике, который все равно должен был отправиться на плаху.

По словам Паре, надзиратель королевских темниц «сообщил, что у него содержится некий повар, который украл с хозяйской кухни два серебряных блюда, за что на следующий день его должны повесить. Король заявил, что хочет провести эксперимент с камнем, который, по его словам, весьма хорош в уничтожении всякого яда, и пожелал узнать у упомянутого повара, не согласится ли тот принять некий яд, а затем противоядие. Повар весьма охотно согласился, сказав, что ему гораздо приятнее умереть от яда, нежели задохнуться на глазах у толпы».

Паре продолжает описание эксперимента: «Затем аптекарь дал осужденному какой-то яд и сразу же – безоаровый камень. Когда два вещества смешались в желудке, то у больного вызвали рвоту и принялись очищать организм; он говорил, что испытывает жжение изнутри и все время просил воды, в чем ему не было отказано. Час спустя, выяснив, что лекарство было дано повару, я упросил монсеньора де ла Труса позволить мне увидеть пациента, и тот согласился, предоставив мне в охрану трех лучников. Я узрел бедного повара на четвереньках, словно животное, с высунутым языком, с пылающим лицом и обезумевшим взглядом, в холодном поту. Из ушей, из носа, изо рта у него текла кровь. Я заставил его выпить около девяти унций масла, полагая спасти его жизнь, однако безуспешно, ибо было слишком поздно, и он умер, совершенно несчастный, крича, что лучше бы он задохнулся в петле. С момента принятия яда повар прожил около семи часов».

Паре провел вскрытие, которое показало, что повар скончался от гастроэнтерита, вызванного отравлением двухлористой ртутью. Что до безоара, то, по словам Паре, «король повелел сжечь его».

Глава третья

Смертельная красота: ядовитая косметика

В 1603 году королева Англии Елизавета I умерла в возрасте шестидесяти девяти лет – весьма солидный срок для того времени. Ее долголетие объяснялось (по крайней мере, отчасти) двумя привычками, которые современники считали довольно странными: она часто занималась спортом – танцевала, скакала на бешеной скорости и ходила так быстро, что младшие фрейлины едва поспевали за ней, – и ела «экономно», по словам современников, сохранив стройную фигуру до самой смерти.

Боясь превратиться в гротескно тучную фигуру, подобно ее отцу Генриху VIII, Елизавета часто вскакивала из-за стола, съев всего несколько кусочков, из-за чего остальные присутствующие были вынуждены следовать ее примеру: этикет запрещал продолжать трапезу после того, как королева ее завершила. Можно представить, как голодные придворные распихивали по бархатным карманам куриные ножки или совершали набеги на кухню после королевского обеда. К счастью для них, обычно королева избегала пышных банкетов, предпочитая принимать пищу в уединении, в собственных покоях.

Будучи «королевой-девственницей», Елизавета не могла умереть во время родов или мучиться от осложнений во время беременности. На самом деле единственной серьезной болезнью, постигшей ее в возрасте 29 лет в 1562 году, была оспа, протекавшая тяжело и почти кончившаяся смертью. На лице королевы остались следы перенесенного заболевания, а усилия, приложенные, чтобы скрыть ущерб, возможно, отняли несколько лет ее жизни.

В те времена безупречный цвет лица был не просто вопросом красоты. Любые пороки внешности считались доказательством Божьей кары, греховного поведения или хуже того – внутреннего расстройства, например наличия непристойных сексуальных фантазий, которые, бурля, поднимались от интимных частей тела к лицу. Некоторые женщины замазывали оспенные рубцы смесью из скипидара, пчелиного воска и человеческого жира. Откуда брали этот редкий ингредиент? Его можно было приобрести у городского аптекаря или, минуя посредников, у самого палача, который и вырезал жир из еще теплых трупов казненных преступников.

Неизвестно, использовала ли Елизавета человеческий жир, чтобы избавиться от шрамов. Однако после выздоровления она начала наносить на лицо, грудь и шею церус[21] – пастообразный макияж, состоящий из настойки свинцовой руды, уксуса и порой гидроксида либо карбоната мышьяка. Нанесенный поверх яичных белков, церус заполнял оспенные ямки и придавал коже поразительную, почти серебристую белизну, которая преломляла свет.

Английская королева вовсе не изобрела эту моду, а позаимствовала ее из Италии, где белила начали использовать несколькими десятилетиями раньше. В знаменитом сочинении 1528 года «Книга придворного» (The Book of the Courtier) галантный дворянин из Мантуи, граф Бальдассаре Кастильоне писал о женщинах, которые, как ему казалось, «носят маску и не решаются смеяться из опасения, что она треснет».

К сожалению, свинец впитывается через кожу и со временем приводит к выпадению волос, параличу мышц, расстройствам настроения и снижению остроты ума. По иронии судьбы, он также разъедает кожу, оставляя рубцы и рытвины, так что приходилось накладывать все больше белил, чтобы скрыть негативный эффект, – и возникал бесконечный цикл воздействия яда. Церус также высушивает кожу, отчего появляются морщины.

Современник Елизаветы заметил: «Те женщины, что используют белила, быстро высыхают фигурой и седеют, поскольку это вещество имеет свойство иссушать естественную влагу плоти».

В некоторых случаях макияж мог быть смертельным. Он погубил одну из самых знаменитых красавиц Англии XVIII века Марию Ганнинг, графиню Ковентри. Ее муж ненавидел обильный слой краски, который она наносила на лицо, и в 1752 году, спустя всего год после их свадьбы, на модном званом обеде в Париже он гонялся за женой вокруг обеденного стола с салфеткой наперевес, надеясь поймать ее и стереть макияж.

Редкий ингредиент для косметики – человеческий жир – срезали палачи с теплых трупов казненных. В погоне за красотой любые средства хороши.

К несчастью для нее, он быстро сдался, и прелестную графиню никогда не видели без мертвенно-белой кожи и ярко-красных щек, хотя она страдала от ужасных головных болей, у нее опухали глаза, кровоточили десны, шатались зубы, выпадали волосы, и мучила постоянная дрожь. В 1760 году она умерла в возрасте двадцати восьми лет. «Жертва косметики!» – сокрушалась английская пресса.

Ртутная тональная основа была в равной степени модной и ядовитой. Она обладала свойством скрывать морщины, пигментные пятна и веснушки, придавая лицу сияющий полупрозрачный цвет, маскируя признаки внутреннего расстройства, извращенных сексуальных фантазий и Божьего гнева. Многие наносили поверх ртутного тонального крема пудру на основе мышьяка, которая придавала коже лица завидную бледность.

Чтобы придать лицу красок, королева Елизавета использовала киноварь – краску на основе красной сернистой ртути, нанося ее на щеки и губы. Иными словами, ежедневно королева густо покрывала лицо различными смертоносными веществами. К сожалению, почти все женщины при английском дворе, а также многие знатные дамы Европы следовали примеру Елизаветы. Возможно, немало благородных леди того времени, скончавшихся в муках, были умерщвлены собственной косметикой.

В дополнение к отравлению тяжелыми металлами, похоже, густой макияж был способен вызвать рахит – дефицит витамина D из-за отсутствия солнечного света. В 2013 году итальянские исследователи сообщили, что обнаружили в семейном склепе Медичи во Флоренции двух новорожденных XVI века с признаками запущенного рахита. Судя по всему, кожа их матерей почти не поглощала солнечный свет во время беременности. Закутанные в слои тяжелой ткани, они покрывали немногие участки открытой кожи толстым слоем свинцового грима, который полностью блокировал солнечные лучи.

В последние годы жизни Елизавета сильно сдала, как физически, так и психически. Она постоянно устраивала истерики перед фрейлинами, порой швырялась в них косметикой и щетками для волос. Крестник королевы сэр Джон Харингтон заметил, что теперь она «не держится так спокойно, как прежде, однако… кажется гораздо более прямолинейна, нежели обычно, в отношении своих фрейлин».

Хотя Елизавета и прежде не пренебрегала разумными предосторожностями для обеспечения личной безопасности – как и все монархи, – однако к 1590-м годам у нее развилась серьезная паранойя. Иезуиты, говорила королева, замыслили отравить ее. Сэр Джон Харингтон отмечал: «Она много расхаживает по своим покоям, топает ногами, заслышав дурные вести, и время от времени от великой ярости набрасывается со своим ржавым мечом на аррас [гобелен]».

Королева становилась все более одинокой и подавленной по мере того, как умирали ее старые друзья. Самый тяжелый удар пришелся на 1601 год, когда ее молодой поклонник Роберт Деверо, 2-й граф Эссекс, был казнен за измену. Джованни Скарамелли, венецианский посол, писал: «Она так внезапно замкнулась в себе, хотя привыкла жить на полную, особенно в последние годы. Казалось, ее дни будут длиться вечно, однако теперь Елизавета позволила горю одержать верх над ее силой».

В последние два года жизни королева подолгу сидела в темноте и часто разражалась слезами. Елизавета Тюдор, хитрый и энергичный политик, превратилась в ворчливую и нерешительную старуху, которая стремительно теряла власть. Некоторые современники полагали, что это не что иное, как возраст: быть шестидесятилетним в те времена – все равно, что быть восьмидесятилетним сейчас, то есть ощущать, что жизнь уже на исходе, а тело физически и умственно подводит тебя. Однако кое-кто из более поздних экспертов предположил, что изменение личности королевы могло стать результатом десятилетий отравления косметическими и лекарственными средствами.

К сожалению, посмертное вскрытие Елизаветы не проводилось: она была весьма щепетильна, когда дело касалось тела. Она не только заставила своих дворцовых врачей дать торжественную клятву об отказе от вскрытия, но и строго запретила бальзамировать ее. Елизавета пожелала, чтоб ее тело омыли, одели, помазали сладко пахнущими специями и осторожно опустили в гроб, наполненный ароматными травами.

Бальзамирование в эпоху правления Елизаветы I представляло собой кровавое месиво. Настоящее надругательство над трупом.

У нее были веские причины опасаться бальзамирования. До того как в обиход вошли капельницы, облегчавшие удаление крови и введение консервирующей жидкости, бальзамирование представляло собой кровавое месиво. Любого, кто исполнил бы его сегодня подобным образом, ждала бы тюрьма за надругательство над трупом. После того как хирург разрезал туловище от верха до низа, он удалял кишечник и сердце, а затем делал глубокие надрезы по всему телу сзади и спереди и руками выдавливал кровь. Затем высушенное абдоминальное пространство наполняли ромашкой, миррой, лавандой, розмарином, тимьяном, корицей, шалфеем и другими травами – словно начиняя цыпленка, – а после зашивали. Некоторые хирурги, например Амбруаз де Паре, практиковали удаление мозга (о чем он писал в главе про бальзамирование своей медицинской книги).

«Из тела, которое должно быть забальзамировано благовониями на очень долгий срок, – писал он, – прежде всего следует извлечь сердце, чтобы оно могло быть забальзамировано отдельно и сохранено в таком виде, как сочтут нужным родственники. Также необходимо извлечь мозг, распилив череп пилой. Затем надлежит сделать глубокие надрезы на руках, бедрах, ногах, спине, пояснице и ягодицах, особенно там, где проходят большие вены и артерии, прежде всего для того, чтобы таким образом вытеснить из тела кровь, которая в противном случае будет подвергнута разложению; кроме того, таким образом освободится пространство, чтобы заложить ароматический порошок… затем все тело должно быть омыто тампонами, смоченными в aqua vita[22] и сильном уксусе… затем эти разрезы, и все проходы, и открытые места тела следует наполнить специями… после чего тело должно помазать маслом живицы… Наконец, пусть его положат в свинцовый гроб, крепко спаянный, и наполнят свободное пространство сухими сладкими травами».

Однако пожелания Елизаветы относительно бальзамирования были отклонены, поскольку ее не успевали похоронить своевременно. Шесть ее фрейлин посменно сидели подле гроба сутки напролет в течение месяца, пока ее преемник Яков I добирался в Лондон из Шотландии для организации похорон.

Возможно, в знак уважения к желаниям почившей королевы бальзамировщики выполнили свою работу крайне небрежно. Однажды ночью гроб оглушительно треснул и наружу вырвался запах дурных трупных газов, что заставило всех женщин в комнате закричать от отвращения. Пытаясь увидеть положительные стороны в этом кошмарном инциденте, все они согласились, что «будь гроб открыт, то посмертное дыхание тела ее величества было бы намного хуже».

Королева Елизавета и другие дамы того времени должны были иметь не только благородную бледность лица, но и белоснежные руки. К счастью, традиции не предписывали наносить на них ядовитую косметику, однако рецепты предлагали для этих целей погружать руки в свежую кровь. Во время королевской охоты, стоило случиться убийству, как дамы подбегали к умирающему животному, срывали перчатки и засовывали руки в пульсирующие раны, втирая кровь в кожу.

Согласно одному из рецептов магистра Алексиса, кровь использовали для удаления бородавок. «Если убит кабан, – писал он, – то пусть человек, страдающий от бородавок, нанесет на них свежую кровь, а как только она высохнет, то пусть смоет. Если же бородавки у женщины, то ей надлежит воспользоваться кровью свиньи, дабы исцелиться от них».

Лекарь XV века, автор Джером из Брунсвика советовал для густоты волос использовать кровь тридцатилетнего мужчины, «щедро одаренного природой, ясного умом и здорового телом»: ее нужно было втереть в кожу головы либо выпить (предпочтительно в середине мая).

Для того чтобы ресницы и брови были черными, дамы использовали масляный кохль – смесь на основе свинца или сурьмы (по свойствам – «двоюродного брата» ртути). Кохль выплавляли из природной руды – сульфида сурьмы, также известного как стибнит, или антимонит. Также леди расчесывали ресницы и брови свинцовым гребнем, вымоченным в уксусе, который вымывал частицы свинца, перенося их на брови.

Чтобы глаза сверкали и казались больше, использовалась белладонна – любимый яд древних римлян. Со временем эта практика вела к ухудшению зрения, увеличению частоты сердечных сокращений и общему отравлению организма.

Для белых зубов магистр Алексис приводит рецепт «благородного, превосходного порошка», который готовился на основе зерна, пемзы, алоэ, уксуса, меда, корицы, жемчуга, соскобов слоновой кости, айвы и грецких орехов – все это перетиралось в пасту вместе с золотой или серебряной фольгой. «Потрите зубы пальцем или какой-либо льняной тканью, – хвастался магистр Алексис, – предварительно посыпав ее упомянутым порошком, – и поверьте, что нет лучшего подарка, даже и для принцессы или королевы». Серебряная и золотая фольга, разумеется, были ядовиты, но, кроме того, абразивный порошок, уничтожая пятна, также снимал эмаль с зубов.

Считалось, что моча обладает полезными свойствами. Согласно труду 1675 года «Советы леди для успехов в сохранении красоты, лечении тела, украшении внешности, а также искусстве готовки» (The Accomplish'd Lady's Delight in Preserving, Physic, Beautifying, and Cookery) моча «очень хороша для омовения лица с целью высветления кожи». Хирург XVI века Уильям Буллейн утверждал, что «те, чьи лица нечисты», – вероятно, речь идет об акне, – должны мыть кожу «очищенной водой с медом, крепким уксусом, молоком и мочой мальчика».

Магистр Алексис предлагает другой интересный рецепт для удаления бородавок. «Возьмите землю, смешайте ее с собачьей мочой, – советует он, – а затем нанесите на бородавки, и когда земля высохнет, то поглотит их».

Как бы отвратительно ни звучали подобные рецепты, следует отметить, что мочевина – основной компонент мочи – сегодня используется в большинстве кремов для кожи.

Ртутные примочки для лица, по общему мнению, внушали гораздо меньше отвращения, чем процедуры с мочой, но при этом несли куда большую опасность. «Советы леди» предлагают страдающим от «воспаленного лица» смешать ртуть, лавровое масло и слюну голодающего человека и растереть эту пасту по всему лицу. «Проверенное средство», – уверяет автор сборника. Для увядания веснушек дамы использовали пасту из белой ртути (амидохлорид ртути), смешанной с кремом тартар (белым винным камнем) и горьким миндалем, либо крем на основе сульфата свинца.

Сегодня многие женщины прибегают к химическому пилингу (что потенциально опасно наличием множества канцерогенов), чтобы кожа оставалась свежей и сияющей. Столетия назад знатные дамы очищали лица при помощи ртутного зелья, оставленного на коже на восемь дней. Магистр Алексис приводит в своих записях потрясающий рецепт ртутной маски, которая также включала сырые яйца, уксус и скипидар. Все это смешивалось в свинцовой посуде, и свинец просачивался в пасту, дополняя едкие по своей природе ртуть, луковый и лимонный соки.

Алексис предостерегает читателей от слишком быстрого удаления маски: «Пасту не следует убирать лица раньше времени… а лишь по истечении восьми дней». Инструкция по удалению маски рекомендовала женщине вскипятить смесь из пшеничных отрубей, мальвы, листьев фиалки, бобовых стручков, хлебных крошек и меда, а затем наклониться над кастрюлей, покрыв голову покрывалом, достаточно толстым, чтобы сдержать пар. Когда лицо в полной мере увлажнится горячими парами, маску надлежало стереть при помощи хлебного мякиша.

Любопытно, во что превращалась кожа после восьмидневного ношения ядовитой маски. Как бы то ни было, славный магистр настаивает: «Вы увидите, что кожа, коя была грубой, толстой и шершавой, изменилась и обрела нежность и красоту. Однако будьте осторожны, ибо в течение еще восьми дней вам не стоит выходить на открытый воздух или приближаться к огню, ибо ваша новая кожа может быть сожжена либо еще как пострадать». В конце он присовокупил: «Это весьма удачный секрет красоты».

Еще один рецепт магистра Алексиса предполагал использование aqua argentata, то есть посеребренной воды в качестве лосьона для «убеленных, румяных либо блестящих лиц». Он подразумевал растирание в ступке двухлористой ртути, смешанной с жидкой ртутью и крепким белым уксусом. Затем смесь надлежало настаивать в течение восьми дней, после чего добавить туда 12 или 15 толченых жемчужин, молотое золото или серебро, камфару, безоар и тальк. Лосьон оставляли на солнце еще на сорок дней, а потом добавляли в него сырые яйца, скипидар или лимонную цедру «Превосходная вещь, коя годится для подарка самой королеве», – хвастливо замечал магистр.

От прыщей славный магистр рекомендовал бычий навоз. «В мае, – пишет он, – когда быки отправляются на луг либо на пастбище, должно собрать за ними навоз – не слишком свежий, но и не сухой, после чего перегнать его в каком-либо сосуде либо стакане, чтобы из него получилась вода без вкуса и зловонного запаха. Она будет весьма хороша для уничтожения разных пятен и неровностей на коже лица, и умываться ею надлежит всяким утром и вечером».

Носовое кровотечение от париков и токсичные косы

В Елизаветинскую эпоху большинство англичанок подражали королеве, а потому рыжие волосы считались писком моды. Придворные дамы использовали для раскрашивания париков порошок из серы и лепестков дикого шафрана (красильного чертополоха). К сожалению, сера была весьма токсична и вызывала головные боли, тошноту и носовые кровотечения.

Для тех, кто хотел избавиться от парика, существовали рецепты краски для волос. Об одной из них пишет магистр Алексис: требуется взять красный купорос (сульфат кобальта III), квасцовый камень[23], сурьму и селитру – ингредиенты, которые, как пишет автор «успокаивают мозг и память». В результате можно получить «волосы чистого цвета, блестящие, словно золото».

Однако добрый магистр зловеще добавляет: «Помните, что все это надлежит использовать с огромной осторожностью и терпением, как и всякий новый рецепт, к примеру, даже и в кондитерском деле. Нужно следить, чтобы слой не лег слишком толстый, дабы упомянутая мазь – которая, уверяю вас, очень сильна – не поглотила ваши волосы вовсе».

В самом деле, это повод призадуматься: быть может, не только болезнь и смерть в муках отравляли жизнь даме, которая смешивала сурьму, щелок, красный купорос, квасцовый камень и селитру? Вполне возможно, что после процедуры у нее не осталось не только блестящих волос, но и волос вообще.

Многие столетия женщины мечтали иметь пышные густые локоны, хотя способы достижения этой цели, безусловно, разнились. «Советы леди для успехов в сохранении красоты, лечении тела, украшении внешности, а также искусстве готовки» образца 1675 года рекомендуют для этой цели «пожженный в пепел козий навоз, смешанный с оливковым маслом». Мужчины, борясь с облысением, втирали в голову крысиный помет, смешанный с медом и луковым соком.

Для того чтобы скрывать седину, итальянский бестселлер 1561 года «Тайны синьоры Изабеллы Кортезе» (The Secrets of Signora Isabella Cortese), написанный женщиной-алхимиком, рекомендовал: «Возьмите четыре или пять ложек негашеной извести в порошке, два пеннивейта[24] оксида свинца с золотом, да два с серебром, все положите в ступку и перетрите с обычной водой, затем поставьте кипеть на такой срок, какой необходим для варки капусты, после чего снимите с огня и дайте остыть до теплого состояния, после чего вымойте этим отваром голову».

Магистр Алексис советовал весьма токсичный краситель, предназначенный «для того, чтоб окрасить мужскую бороду в черный цвет. Для того возьмите aqua fortis [азотную кислоту] и пеннивейт чистого серебра, растопите на огне в воде и затем нанесите на бороду».

Мышьяк и застарелый педикулез

В прошлые века вши водились повсюду: от грязных крестьянских лачуг до великолепных дворцов. В своей книге «Трактат о болезнях детей» (A Treatise on the Diseases of Children), автор XVII века Роберт Пемелл рекомендовал наносить на кожу головы смесь мышьяка, ртути и морозника (смертельно ядовитого растения) либо расчесывать волосы крепким раствором ртути с мышьяком.

Амбруаз Паре советовал тем, кто страдает от вшей, мазать голову смесью ртути и сливочного масла. Для борьбы же с насекомыми вообще – вшами, блохами, клопами – он предлагал пациенту носить на талии, подобно поясу, полоску ткани, смазанную ртутью и свиным жиром. Подразумевалось, что ртуть отравит паразитов, а жир будет душить их – хотя резкий запах, исходящий от ткани, вряд ли привел бы в восторг того, кто стоит с подветренной стороны.

В Елизаветинскую эпоху в моде были рыжие волосы. Крашеные парики приводили к жутким головным болям, а краска для своих волос могла оставить женщину без волос вообще.

Мышьяк использовался не только для уничтожения вшей в волосах, но и для удаления самих волос. Рискну предположить, что усики, а также волосы, растущие на подбородке, появлялись у представительниц прекрасного пола еще в те времена, когда они готовили мамонтов в пещерах. И хотя в прошлые века руки и ноги леди всегда были закрыты несколькими слоями тяжелой ткани (за исключением времени, проведенного в будуаре), ряд женщин все равно предпочитал иметь гладкие ноги и подмышки.

Магистр Алексис оставил несколько рецептов депиляции. Один из них «Мазь, способная удалить волос с любой части тела» (An Ointment to make the Hairs fall from any Place of the Body) требует смешать восемь яичных желтков с унцией сульфида мышьяка, белками и щелочью.

«Намажьте то место, с которого нужно удалить волосяной покров, – велит магистр, – и оставьте мазь на четверть часа или чуть больше, а затем смойте теплой водой, и таким образом с волосами будет покончено». Как и с определенным участком кожи, надо полагать.

Самую важную часть инструкции Алексис приберегает напоследок. «Следует отметить, что волосы не упадут с тела, если только не делать этого при убывающей луне, коя должна быть размером в последнюю четверть».

Эликсир для цвета лица и умерщвления королевской любовницы

Девятнадцатью годами старше своего августейшего возлюбленного, Диана де Пуатье, рыжеволосая любовница короля Франции Генриха II, шла на различные ухищрения в попытках сохранить молодость. Она редко ела, часто ездила верхом и плавала, но главной заботой оставался цвет лица. Диана делала ванночки из ослиного молока – которое является известным эксфолиантом[25] – и всегда носила на улице черную бархатную маску.

Историк Пьер де Бурдейль, синьор де Брантом, писал: «Я видел ее на седьмом десятке – так же красива лицом, как и в тридцать, бела безо всякого грима… Каждое утро она пила какие-то настои из питьевого золота и других средств, мне неизвестных, которыми ее снабжали прекрасные доктора и знающие аптекари».

Когда ранее всесильная королевская любовница умерла в возрасте шестидесяти шести лет в 1566 году, никто не придал этому особого значения. Генрих II погиб семью годами ранее в результате несчастного случая на рыцарском турнире, а его мстительная жена изгнала соперницу в глушь – в замок Ане в Нормандии. Кроме того, Диана считалась пожилой по тем временам и уже некоторое время болела.

В 2008 году французские исследователи надеялись найти останки Дианы, однако те, кто желает изучить трупы французских королевских особ, сталкиваются со множеством трудностей. Аббатство Сен-Дени, расположенное недалеко от Парижа, служило королевской усыпальницей с VII века: каждое августейшее тело с большой помпой содержалось в освященной гробнице. Однако в августе 1793 года французские революционеры – мы обычно воображаем их с вилами наперевес – вскрывали королевские гробы, срывали с трупов украшения, выбрасывали останки в траншеи снаружи и заливали их известью. В 1817 году, после реставрации Бурбонов, новый король приказал эксгумировать предков, однако лишь три тела смогли извлечь невредимыми. Фрагменты оставшихся 158 неопознанных членов королевской семьи и сегодня покоятся в склепе в двух оссуариях[26].

Между 1793 и 1795 годами революционеры совершали набеги на могилы богатых и знатных людей по всей Франции. 18 июня 1795 года они вскрыли свинцовый гроб с телом Дианы, найдя ее прекрасно сохранившейся, одетой в роскошное церемониальное платье.

Там же покоились мумифицированные останки двух ее внуков. Расхитители выволокли гроб за пределы церкви, после чего сорвали с трупов одежду и драгоценности. На жарком солнце к ужасу зевак трупы быстро начали чернеть. Прежде чем сбросить тела в яму рядом с церковью, один мужчина схватил Диану за волосы, фактически оскальпировав ее, после чего срезал несколько локонов в память о знаменательном событии. Подобная практика существовала в отношении как живых, так и мертвых: волосы хранились, подобно сувенирам, в кольце или медальоне. Несколько локонов Дианы оказались под стеклом по соседству, в замке Ане.

Каждое человеческое тело содержит следы наличия золота. В телах придворных XVI века его было, вероятно, больше, чем у нас. Однако волосы Дианы де Пуатье содержали золота в 250 раз больше, чем ожидалось.

Когда французские археологи, палеонтологи и патологоанатомы проводили раскопки в том районе, где предположительно выбросили тело Дианы, они сначала обнаружили нетронутые скелеты двух детей в возрасте двух и шести лет – скорее всего, это и были ее внуки. Неподалеку нашлась куча потемневших костей, составлявших около сорока процентов скелета взрослого человека. Правая голень и малоберцовая кость сохранили следы удачно зажившего перелома. Диана дважды ломала ногу во время верховой езды: за год до смерти, а также двадцатью годами ранее. Обнаруженный перелом был результатом более раннего случая, а следы позднего перелома (сведения о котором сохранились благодаря запискам Амбруаза Паре), вероятно, должны были присутствовать на левой ноге, которая не была обнаружена. Ученые не смогли выделить ДНК из костного материала, однако личность Дианы была подтверждена благодаря компьютерному моделированию: сохранившиеся большие фрагменты передней части черепа – щеки и область челюсти – наложили на портрет Дианы де Пуатье и обнаружили точное совпадение.

Затем исследованию подвергли прядь волос из замка. Архаичный обычай сохранять локоны – благо для современных исследователей, особенно в тех случаях, когда невозможно изучить тела, поскольку из волос, если только они не подверглись серьезному разложению, прекрасно можно выделить ДНК. Кроме того ртуть, свинец, мышьяк и другие тяжелые металлы накапливаются в кератинах[27], и признаки хронического отравления можно выявить благодаря сканированию.

Каждое человеческое тело содержит следы наличия золота, и в телах придворных XVI века его, вероятно, было больше, чем у нас, – ведь они ели с золотых блюд и носили расшитые золотом одежды. Однако волосы Дианы де Пуатье содержали золота в 250 раз больше, чем ожидалось, а кроме того, был обнаружен потенциально опасный уровень ртути. Один из симптомов хронического отравления золотом – тонкие волосы, и локоны в медальоне были гораздо тоньше, чем обычные локоны пожилой дамы. Другой симптом – хрупкость костей (что, вероятно, и послужило причиной переломов). Подобный уровень токсинов в организме оказал бы негативное воздействие на почки, послужил причиной неврологических заболеваний, а также расстройства толстого и тонкого кишечника. Короче говоря, вероятно, именно это и убило Диану.

Также исследованию подвергли землю, в которой покоилось тело Дианы. К ужасу ученых, она была кошмарно загрязнена золотом, которое вымывалось из трупа в процессе разложения.

В записях магистра Алексиса можно найти рецепт, который, вероятно, и лежал в основе смертельных отваров Дианы, предназначенный для «растворения золота, дабы превратить его в золотой ликер, пригодный для питья». Требуется двадцатичетырехкаратная золотая фольга, которую кладут в раствор с лимонным соком, вином и другими ингредиентами. Затем отвар переливают в глиняный горшок и ставят в печь для обжига либо в печь стекольщика на два-три дня, после чего прогоняют через перегонный куб в течение десяти или одиннадцати дней.

«На дне фиала, – заключает магистр Алексис, – окажется золото, которое останется растворенным в драгоценный ликер, коий следует хранить в небольшом углублении. Таким образом, вы получите совершенно правильное и естественное, совершенное питьевое золото, которое следует принимать каждый месяц по одному либо два раза… и которое весьма пригодно для сохранения молодости и здоровья».

Врачи, изучавшие кости королевской любовницы, сделали вывод, что в отчаянной попытке выглядеть молодо она принимала золото не один-два раза в месяц, как советовал Алексис, а ежедневно – о чем и писал Брантом. Смертельное зелье, употребляемое каждый день, действительно обеспечило ей белизну кожи, о которой Диана мечтала, а также стало причиной тяжелой анемии, вызванной снижением выработки красных кровяных телец.

Глава четвертая

Убийственная медицина: ртутные клизмы и эликсиры крысиного помета

Любому монарху, ощутившему легкое недомогание, следовало бы хорошо запереть двери от придворных врачей, которые регулярно прописывали яды. Лекарства содержали свинец, ртуть, мышьяк, сурьму, золото и серебро. Чем хуже становилось пациенту, тем больше тяжелых металлов ему рекомендовали к употреблению и тем плачевнее становилось его состояние. Многие необъяснимые болезни и загадочные симптомы, вероятно, были вызваны теми самыми средствами, которые предназначались для их лечения.

Можно было бы просто посмеяться над косными верованиями того времени, если б они не погубили миллионы людей. Ученые мужи эпохи Возрождения унаследовали практику Гиппократа – греческого врача, жившего в V веке до н. э., – и тех, кто позже развивал его теории (например, Галена, придворного врача нескольких древнеримских императоров II века н. э., а также персидского ученого XI века Авиценны).

Они верили, что в теле есть четыре гумора – кровь, флегма (мокрота), черная и желтая желчь, – которые выделяют пары, поднимающиеся к мозгу и влияющие на здоровье, личность и нравственность человека. Дисбаланс гуморов вызывал болезнь, а болезнь можно было вылечить с помощью диеты, зелий или истощение избыточных гуморов – через кровопускание, обильную рвоту, потоотделение, прижигание и приступы сильнейшей диареи.

Поскольку считалось, что каждый человек предрасположен к выработке одного гумора сильнее, чем прочих, то при встрече с новым пациентом врач прежде всего проводил своего рода ренессансный тест Майерс – Бриггс[28]. Люди сангвинического типа были веселы и общительны, их темперамент и здоровье подкреплялись преобладанием в организме крови. Малодушные личности – флегматического темперамента – отличались преобладанием в организме мокроты. Организмы меланхоличных лентяев производили слишком много черной желчи. А люди злые, краснолицые и холерические бурлили от переизбытка желтой желчи. Каждый из гуморов был горячим или холодным, сухим или влажным, ассоциировался с одним из четырех первоэлементов (Земля, Вода, Воздух, Огонь) и влиял на три знака зодиака.

Пища также делилась на сухую и влажную, горячую или холодную. Флегматичный человек, обладавший от природы холодным и влажным гумором, достигал гуморального баланса, употребляя блюда горячие и сухие – имбирь, перец, лук и чеснок. Сангвиникам предписывалось небольшими порциями употреблять в пищу мясо, репчатый лук, лук-порей и инжир. Меланхолики должны были пить парное молоко из-под коровы, бланшированный миндаль и сырые яичные желтки, а также добавлять капли плавленого золота или серебра в вино и эль. Холерикам советовали никогда не оставлять желудок пустым, иначе «неприятные пары… поглощают естественную влагу из организма, пары пищи и дурнопахнущие отходы и поднимаются к голове», как пишет в своем «Замке здоровья» (The Castle of Health) – медицинской книге 1539 года – сэр Томас Элиот.

Также считалось, что гуморы и пища, контролирующая их уровень, влияют на пол и фертильность. Красное мясо, сахар и вино, по мнению ученых, усиливали сексуальное желание. Продукты, провоцирующие газообразование, например бобы, употребляли в пищу в надежде, что они увеличат размер члена, – хотя, разумеется, приступ метеоризма мог и вовсе положить конец сексуальному интересу. Женщины, у которых преобладал холодный и влажный (то есть флегматичный) гумор, считались сексуально ненасытными. Однако так как секс у женщин лишь усиливает выработку гумора, то считалось, что от этого она станет бесплодной, поскольку чересчур холодная влажная матка будет не в состоянии удержать горячее семя.

Женщин с любым типом гумора, не имевших регулярной сексуальной жизни, мучили «гадкие испарения», которые поднимались к голове и приводили к появлению прыщей и сумасшествию. Если диета не помогала сбалансировать выработку «гадких испарений», то врачи рекомендовали носить ночной чепец с дырой, чтобы излишки выходили через нее.

Цвета тоже были связаны с гумором. Считалось, что красный цвет генерирует выработку тепла у холодных от природы людей, а синий – охлаждает темперамент у чересчур горячих. В зависимости от склада характера и симптомов доктора заворачивали больного в одеяла определенного цвета в надежде достичь гуморального равновесия и тем самым победить болезнь.

Чтобы противостоять влиянию сухих, горячих гуморов, врачи прописывали зелья, в состав которых входили серебро или ртуть – вещества с холодным и жидким мерцанием. Чтобы снизить холодную влажность черной желчи, медицина рекомендовала пить лекарства с содержанием сухой, горячей и невероятно токсичной минеральной серы или жидкого золота. Также считалось, что на уровень гумора оказывают воздействие драгоценные камни, поэтому многие лекарства включали в себя порошок жемчуга, изумрудов, кораллов, бриллиантов, сапфиров, рубинов, бирюзы и аметистов.

Наиболее распространенным методом лечения оставалось кровопускание, которое прописывали людям любого гумора. Пока в 1628 году не вышла новаторская книга Уильяма Харви «О движении сердца и крови» (On the Motion of the Heart and Blood), врачи и не подозревали, что ток крови постоянен. Они верили, что кровь (как и излишки гумора) могут застывать в жилах – в случае, если в течение суток не наблюдалось никакого движения. Кровопускание использовалось для возобновления кровотока, а также для удаления из организма излишков какого-либо гумора.

Медицина была больше философией, чем медициной в том смысле, в котором мы ее понимаем. Болезни объяснялись движением планет и звезд.

Как ни странно, даже сама болезнь считалась полезной для здоровья в том смысле, что избавляла организм от пагубных привычек. Покойный елизаветинский историк сэр Джон Хейворд писал в «Житии и царствовании короля Эдуарда VI» (The Life and Raigne of King Edward VI), что врачи не могли сдержать радости, когда четырнадцатилетний монарх заболел оспой, едва оправившись от кори. «Оспа, – объяснял Хейворд, – которая обрушилась на Эдуарда, по разумению врачей должна была способствовать очищению тела от нездоровых гуморов, кои обычно вызывают длительную болезнь и приводят к смертельному исходу». Аналогично, когда у новорожденного сына испанского короля Филиппа IV в течение трех недель гноился нарыв под правым ухом, доктора именовали его «похвальным гноем», который «победит худшее зло».

Заражение вшами также приносило пользу. В 1650 году Роберт Пемелл писал: «Если вши распространяются лишь на голове, то они предохраняют здоровье, поскольку поглощают излишки гумора».

Медицину неразрывно связывали с астрологией. В 1475 году доминиканский монах Томас Моултон в трактате «Сие есть зерцало здоровья» (This is the Myrour or Glasse of Health), переиздававшемся многократно в течение последующего столетия, заявил: ни один врач не способен излечить болезнь, если он невежествен относительно движения планет и звезд. Многие считали, что ряд болезней на самом деле возникают вследствие пагубного астрологического влияния. Чуму, например, (если верить Моултону) вызывают «отравленные испарения и запахи, кои исторгаются из земли снизу вверх притягательной силой планет в небесах».

Медицина была не медициной как таковой, а своего рода философией, граничащей с теологией. Любого врача, скептически относящегося к этой теории, клеймили медицинским еретиком. Раннесредневековый персидский ученый Авиценна писал, что его медицинские принципы вечны и неизменны, и если жизненный опыт противоречит им, то проблема заключается в «несовершенном» мире.

Врачи существовали в области размытых теорий и зачастую проводили больше времени в обществе пыльных книг, нежели пациентов. Они, конечно, не делали никаких операций, поскольку давали клятву Гиппократа – «Не навреди», а резать кого-то ножом явно относилось к разряду вредительства. Мрачное искусство операций оставалось уделом хирургов – более низкой касты врачей-практиков, которые консультировались с астрологами по поводу оптимального дня проведения операции. Врачи же изучали мочу пациента на наличие признаков гуморального дисбаланса, который выражался в цвете, запахе, степени прозрачности или помутнении, выпадении или невыпадении осадка. Медицинское сообщество полагало, что моча – это производная крови, вытесненной из организма, а стало быть, имеет те же характеристики.

Каждое утро в покои к Генриху VIII приходили четыре врача в длинных мантиях с меховой оторочкой на рукавах и черных бархатных шапочках. Они приносили пузырчатые колбы, которые наполняли мочой короля и подносили к свету для тщательного осмотра.

Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, более известный как Парацельс, темпераментный швейцарский врач XVI века, с презрением относился к большинству коллег-практиков. Он с отвращением писал: «Все, что они могут, – рассматривать мочу», а их теории «следует тщательно отделять от практики». Парацельс издевался над лекарями, именуя их «сиделками на подушках», «пророками мочи» и «высоколобыми ослами». «Они думают, будто их длинные шеи и высокие суждения вознесут их прямиком на небеса», – насмехался он.

Парацельс много путешествовал, экспериментируя с методами лечения и лекарствами. После десятилетий исследований он пришел к выводу, что «лучший лекарь – природа, а вовсе не человек», и советовал врачам держать раны в чистоте, прописывать пациентам здоровую диету и позволять болезни протекать своим чередом, не вмешиваясь. Естественно, лекари того времени были возмущены его теориями.

Можно с уверенностью сказать, что аптекари-фармацевты того времени погубили столько же пациентов, сколько и врачи-теоретики. Не существовало никакого законодательства, контролирующего отпускаемые лекарства, никаких гарантий качества, никакого тестирования на побочные эффекты, а также никаких сроков годности. В 1520-х годах немецкий врач и автор книг Генрих Корнелий Агриппа писал, что аптекари «часто говорят одно, а затем другое, варят эликсиры из гнилых, несвежих и заплесневелых ингредиентов и выдают смертельный напиток вместо лекарства».

Настораживало, что врачи и аптекари часто работали в связке: один выписывал дорогие препараты, а другой их продавал, и затем оба делили прибыль. «Врачи, носящие алые колпаки и меха горностая, не гнушаются вступать в союз с аптекарями», – кипятился Парацельс. Английский лекарь XVII века Николас Калпепер называл аптекарей «невежественными скупыми торговцами от медицины».

В то время как богачи травились эликсирами, люди из низких слоев общества полагались на менее губительные лекарственные средства, многие из которых можно встретить сегодня на кухне – и некоторые действительно оказывали пользу в лечении. Мед, например, является отличным антисептиком, помогающим от ран и ожогов. Ива входит в состав современного аспирина. Мята полезна при заболеваниях желудка, а гранат – при заражении червями-паразитами.

Чеснок повышает иммунитет, снижает кровяное давление и уровень холестерина, а также уменьшает токсичное воздействие тяжелых металлов. Лимоны богаты витаминами и минералами, в некоторых случаях помогают очистить печень и убивают кишечных паразитов; сегодня лимонный сок используется при чистке толстого кишечника[29]. Уксус является антиоксидантом с антимикробными свойствами, а белое вино может послужить эффективным антисептиком для открытых ран.

Никакое лечение не могло обойтись без изрядной доли религии: молитвы, поста, исповеди в грехах и пожертвований в пользу бедных. Считалось, что Бог, видя это, отнесется к больному благосклонно и поспособствует исцелению.

Члены испанской королевской семьи, с трепетом относившиеся к целительной силе святых мощей, чересчур серьезно толковали некоторые суеверия. В течение столетий, когда кто-то заболевал, врачи выносили из церквей и монастырей части тела святых (или даже тела целиком) и клали в постель больному. Можно вообразить, что чувствовала изящная юная принцесса, которая пришла в себя от лихорадки и, повернув голову, обнаружила на подушке по соседству ухмыляющийся череп с клочьями высохшей кожи и копной черных волос, уставившийся на нее пустыми глазницами.

Хотя, конечно, если она смогла пережить такое, то никакая болезнь ей уже не страшна.

Тысячи лет врачи использовали яды на основе тяжелых металлов для лечения кожных заболеваний. И продолжалось это вплоть до конца XIX века.

Тысячи лет, вплоть до конца XIX века, врачи использовали яды на основе тяжелых металлов для лечения кожных заболеваний. В 1585 году французский лекарь Амбруаз Паре писал, что от язв на коже следует использовать «свинцовую пластинку, натертую и выбеленную ртутью», то есть не один, а сразу два ядовитых компонента. При наличии сифилитических гумм[30] он разрезал мышцу и наносил ртуть непосредственно на кость. Для лечения стригущего лишая – грибковой инфекции – Паре использовал мазь на основе свинца и ртути. «Ртуть, нанесенная на кожу и накрытая повязкой, – писал он, – успокаивает боль, препятствуя появлению гнойничков и желчных воспалений».

Ртуть легко впитывается через кожу и может вызвать: врожденные заболевания, проблемы с почками и печенью, усталость, раздражительность, тремор, депрессию, паранойю, перепады настроения, избыточное слюноотделение, почернение зубов, металлический привкус во рту и со временем – смерть.

Парацельс рекомендовал мазь на основе мышьяка при лечении сыпи и других поражений кожи. Магистр Алексис лечил геморрой смесью ртутной руды, мирры и розового масла и считал, что язвочки на носу лучше всего заживают, если использовать порошок свинца, смешанный с миртовым маслом.

В наши дни немыслимо вообразить, чтобы экскременты – человеческие или животные – накладывали на открытые раны или, хуже того, употребляли внутрь. Но, хотя эта практика приводит в содрогание современного врача, многие лекари эпохи Возрождения выписывали пациентам именно такое лекарство.

Магистр Алексис рекомендовал «тем, кто сплевывает кровь вследствие перелома груди, взять мышиный помет, тертый в порошок, в количестве, которое уместится на монете, и размешать его в половине стакана сока подорожника с небольшим количеством сахара. Больному давать лекарство по утрам до завтрака, а вечером – перед отходом ко сну».

При камнях в почках или инфекции мочевого пузыря Алексис выписывал пациентам бычий навоз, смешанный с редисом, белым вином, клубничным и лимонным соком, сахаром и медом. Те, кто страдает от носовых кровотечений, должны закладывать свиной навоз – еще теплый – прямо в ноздри. Человеческие экскременты, высушенные и тертые в порошок, засыпали в глаза для лечения различных недугов.

В 1660-х годах Томас Уиллис, самый богатый врач Англии, рекомендовал лечить болезни легких напитками, приготовленными из навоза лошадей, петухов, быков или голубей. Славный доктор верил в целебную силу мази из собачьих экскрементов и миндального масла, нанесенной на грудь. Он готовил напитки из овечьего и гусиного помета для больных желтухой или давал им проглотить девять живых вшей. Как ни странно, он считал, что если больной «просто помочится на конский навоз в жару», то это поспособствует исцелению от желтухи, хотя сложно сказать, как он пришел к такому выводу. Также Уиллис советовал крысиный помет как верное средство от запоров – вероятно, потому что организм больного бурно реагировал на подобное лекарство, пытаясь как можно скорее исторгнуть его.

Королевские врачи превозносили достоинства мертвых птиц. Дохлые голуби, петухи и другие пернатые, рассеченные пополам и все еще истекающие кровью, прикладывались к головам и ногам пациента – чтобы вытянуть из тела злой дух. Английские врачи применяли это средство в 1612 году во время болезни Генриха, принца Уэльского, и в 1685 году, на короле Карле II – оба скончались. Можно представить, как это выглядело: больной, приподнявшись на подушках, наблюдает, как его врач, разбрызгивая во все стороны кровь, разделывает визжащих птиц подле его ложа.

Иногда мертвых птиц не убирали, а оставляли гнить, что не только способствовало появлению зловония, но и становилось причиной заражения. 22 сентября 1689 года английский врач, доктор Коттон приложил мертвого голубя к голове некой миссис Патти, которая страдала от судорог. Птица оставалась на подушке в течение следующих пяти дней. И продолжала гнить, разумеется.

В середине XVI века Жан Фернель, придворный лекарь Екатерины Медичи, королевы Франции, заявил, что «поедание еще трепещущего сердца ласточки наделяет памятью и интеллектом» – своего рода ежедневный витамин, сохраняющий остроту ума.

Независимо от того, в каком веке вы живете, если каловые массы превращаются в камень, то требуются мощные средства для прочистки кишечника. И нет слабительного сильнее, чем ртуть в жидкой форме, которая обычно не слишком токсична при приеме внутрь: возможно, лишь одна десятая процента всасывается в кровь, а все прочее выводится вместе со стулом. Как писал в 1585 году Амбруаз Паре, ртуть «раскрывает и разворачивает скрученную кишку и выталкивает наружу твердый, застывший кал». Для лечения запора он рекомендовал давать больному пуд ртути за раз, после чего собирать ее, выходящую с другого конца пищеварительного тракта, кипятить в уксусе – и снова пить.

Спустя более чем два столетия, когда Льюис и Кларк исследовали Западную Америку в 1804 году, их рацион состоял преимущественно из полосок вяленой говядины. Неудивительно, что тридцать три человека из группы страдали запором, однако они, проявив предусмотрительность, взяли с собой таблетки слабительного с 60-процентным содержанием ртути, называемые «громовыми хлопушками». Надо сказать, что лекарство отменно помогло, и современные историки (которые отыскали достаточно стоянок экспедиции) обнаружили места, использовавшиеся в качестве уборной. Поскольку ртуть не растворяется в почве, то они были вынуждены пересмотреть термин «токсичные отходы».

В начале XVIII века приобрела популярность новая форма слабительного, известная как «вечная таблетка». Капсулу из сурьмы – вещества, тесно связываемого с мышьяком, – наполняли ртутью, замешанной с сахаром, и глотали. Раздражение кишечника вызывало быструю и весьма желанную диарею, затем капсулу вылавливали из ночного горшка, обмывали, снова наполняли ртутью и использовали повторно. Некоторые такие капсулы передавались в семье от поколения к поколению – традиция, которая несомненно требовала большой стойкости кишечника.

Ночь с Венерой, жизнь с Меркурием[31]

В марте 1493 года врач Руй Диас де Исла осмотрел Христофора Колумба и его команду, прибывших в Барселону из Нового Света, чтобы доложить о своем путешествии испанской королевской чете Фердинанду и Изабелле. Де Исла отметил, что несколько моряков страдают от странной новой болезни, общей для коренных народов островов, которые они посетили. Капитан «Пинты» Мартин Алонсо Пинсон скончался вскоре после возвращения. Многие моряки объясняли заболевание трудностями долгого морского путешествия по экзотическим местам, однако вскоре оно начало распространяться по всей Барселоне.

В августе 1494 года король Франции Карл VIII повел пятидесятитысячную армию на Италию, намереваясь завоевать Неаполь, который защищали в основном испанские наемники (некоторые из них годом ранее вернулись с экспедицией Колумба). Французы взяли город в начале 1495 года и в процессе мародерства предавались распутству с теми же женщинами, которые, как мы можем предположить, были дружны с испанскими солдатами. В течение нескольких недель французская армия была охвачена новой кошмарной болезнью; многие солдаты не могли сражаться. Выжившие разъехались по домам – и болезнь распространилась.

Испанцы и итальянцы называли новую болезнь «французской», хотя сами французы именовали ее «неаполитанской болезнью». Русские адресовали происхождение заболевания полякам, а турки – христианам.

В 1530 году итальянский врач Джироламо Фракасторо придумал историю возникновения болезни с участием пастуха, пораженного ею в наказание за оскорбление Бога. Звали выдуманного пастуха Сифилом.

Есть версия, что сифилис вовсе не был завезен в Европу из Нового Света: в XX веке ученые обнаружили около пятидесяти доколумбовых скелетов с поражениями костей сифилитического типа. Неужели сифилис скрывался в Европе веками, а может быть, и тысячелетиями, а затем эпидемия вспыхнула в 1495 году, причем время ее возникновения совпало с возвращением Колумба? Быть может, европейцы страдали от какой-то другой болезни? Этот вопрос остается без ответа, хотя некоторые заболевания – к примеру, проказа – способны схожим образом деформировать кости.

В течение первых десятилетий после возникновения в Неаполе смертность от сифилиса была чрезвычайно высока, как и уровень заражения – вероятно, оттого, что у населения Европы еще не выработался иммунитет к нему. Первым симптомом было поражение гениталий, за ним следовали лихорадка, сыпь на теле, боли в мышцах и суставах. Через несколько недель или месяцев по всему телу возникали большие зловонные и мучительно болезненные нарывы. Мышцы и кости также пульсировали болью, особенно ночами, и страдальцы часами кричали в агонии. Нарывы превращались в язвы, разъедавшие плоть и мускулы, обнажая кость, разрушая нос и губы. Часто язвы распространялись в полость рта и горло, вызывая слепоту, безумие и, как логичный итог – смерть.

Немецкий религиозный реформатор Ульрих фон Гуттен заразился сифилисом примерно в 1510 году и описал свой опыт в трактате «О французской болезни» (On the French Disease): «…и были нарывы, выступающие над кожей, размером с желуди, – писал он, – из которых текла жижа столь зловонная, что всякий, ее учуявший, уже считал, будто подхватил болезнь. Нарывы имели темно-зеленый цвет и вид столь ужасный, как и боль от них, подобной тому, которую испытывает сжигаемый на костре».

Гуттен писал, что болезнь произошла от «…каких-то нездоровых паров воздуха, которыми в те времена исходили озера, колодцы и даже моря… будто была испорчена сама земля… и астрологи, находя причину в звездах, полагали, что всему виной сопряжение Сатурна и Марса».

Далее автор продолжает, немного оживляясь: «У женщин болезнь покоится в тайных местах: они наполняются маленькими изящными нарывами, полными яда, опасного для всякого, кто с ним соприкоснется». Гуттен, несмотря на свой вклад в развитие религии, сунулся не туда (в буквальном смысле) и заплатил высокую цену, скончавшись от сифилиса в 35 лет.

Позднее, в XVI веке, Амбруаз Паре изложил лучшее объяснение причин заражения. Он утверждал, что сифилис «…можно приписать Богу, который повелел болезни спуститься на человечество, словно бич для чересчур распутных, нечистых блудниц… Женщина принимает сию болезнь от мужчины, проникающего в ее горячее, влажное чрево». Или, как выразился один аптекарь того времени: «Болезнь происходит от предпочтения незнакомых постелей и затыкания дыр, кои лучше оставить в покое».

Поначалу хирурги пытались прижигать язвы каленым железом, что не только было невыносимо больно, но и способствовало распространению инфекции. В книге 1514 года «О французской болезни» (De Morbo Gallicus) итальянский лекарь Джованни де Виго описывал изобретенную им мазь для генитальных язв, состоящую из ртути, ланолина[32] и оливкового масла. Рецепт оказался настолько эффективен, что применялся (в том или ином виде) в течение следующих четырех столетий.

Амбруаз Паре часто наблюдал положительный результат использования ртутных мазей: боль в мышцах прекращалась, а язвы усыхали. «Я сам видел, – писал он, – как по прошествии одного-двух дней после пятнадцати или семнадцати ртутных припарок больные совершенно выздоравливали».

Ртутные мази помогали от нарывов, уничтожая бледные трепонемы – treponema pallidum, возбудители сифилиса (хотя врачам эпохи Возрождения было лишь известно, что такое лечение облегчает симптомы, так как бактерии были открыты лишь в 1905 году). Однако также известно и то, что ртуть, попадая через язвы в кровоток, могла со временем убить пациента.

В течение тридцати дней по несколько раз в сутки Ульрих фон Гуттен наносил себе мази из ртути и иных ее форм (таких как киноварь, красная или карминовая[33]), латунной или железной ржавчины, скипидара, свиного сала и толченных в порошок красных червей. Рецепт Амбруаза Паре был несколько иным: он смешивал ртуть со свинцом и варил их в уксусе с шалфеем, розмарином, тимьяном, ромашкой, свиным салом, скипидаром, мускатным орехом, гвоздикой, лавандой, майораном, яйцами и серой. В результате, должно быть, получалась комковатая, дурно пахнущая грязь.

Паре писал: «Более всего внимания следует уделять тем частям тела, которые поражены болезнью [области гениталий], чтобы мазь на них была в достаточном количестве нанесена и должным образом втерта».

Также он полагал, что лечение можно считать успешным в том случае, если у пациента чрезмерно выделяется слюна, что, как мы знаем сегодня, является признаком отравления ртутью. Французский врач же был уверен, что это уходит из организма злой дух.

Более агрессивное лечение предполагало помещение пациента в парильню, где его окуривали парами ртути, мышьяка, сурьмы и свинца – тех самых четырех тяжелых металлов, которые лежат в основе большинства ядов, – смешанных со скипидаром и алоэ. Пары ртути попадали прямиком в мозг, вызывая необратимые повреждения. Фон Гуттен писал: «У людей выпадали зубы, а горло, легкие, полость рта покрывались язвами. Челюсти раздавались в ширину, зубы раздвигались, и из этих мест постоянно текла зловонная жижа. Не только губы, но и внутренняя поверхность щек оказались сильно изранены, и эти нарывы нестерпимо воняли, так что лекарство было столь ужасным, что многие предпочитали избавительную смерть такому лечению».

Лечение ртутью – химиотерапия XVI века. Если оно тебя не убивало, то могло, пожалуй, и помочь.

Фон Гуттен проходил такое лечение одиннадцать раз «с большой опасностью и риском для жизни, в течение девяти лет сражаясь с болезнью и принимая все необходимые препараты, кои могли ей противостоять: травяные ванны, различные зелья, а также разъедающие эликсиры». Ему даже выписывали препараты мышьяка, который, хоть и уничтожал бактерии сифилиса, но «причинял столь горькие боли, что требовалось иметь очень большое желание к жизни, чтобы продлевать ее таким образом вместо того, чтоб умереть».

Фон Гуттен несколько раз видел, как люди умирали во время «целебных процедур» от того, что их горло распухало, и они задыхались. Однажды он стал свидетелем того, как троих пациентов выволокли мертвыми из ртутной парильни. Лечение ртутью было своего рода химиотерапией XVI века: если оно тебя не убивало, то могло, пожалуй, и помочь.

Паре, к примеру, осознал, что вдыхание ртути – это лекарство хуже самой болезни. «Я не очень одобряю подобный метод, – писал он, – по причине ужасных симптомов, которые, возникнув, отравляют мозг и легкие больного, и те, кто переживет такое лечение, до конца жизни отличаются зловонным дыханием. Кроме того, и в самом процессе лечения у них часто начинались судороги, тряслись голова и конечности, и все это сопровождалось глухотой, апоплексией и наконец – мучительной смертью».

Также он добавляет, что вследствие подобного лечения многие пациенты «…доводились до чахотки. В других случаях во рту возникали грязные, гнилостные язвы, которые, разъедая нёбо и язык, перерождались в смертельную опухоль». Паре отмечал и чрезмерное слюноотделение как результат ртутных процедур: «В течение целого месяца после такого лечения из уст больного непрерывно текла вязкая, грязная слюна. У одних пациентов челюстные мышцы расслабляются, а у других – навечно остаются конвульсивно сжатыми до такой степени, что они едва могут открыть рот. У иных выпадали зубы и целые части челюстей».

Даже если пациент полностью восстанавливался после подобной пытки, не было никакой гарантии, что симптомы не вернутся. Сифилис мог перейти в ремиссию, однако вплоть до изобретения антибиотиков в 1940-х годах бактерии не покидали организм больных полностью. Паре добавляет: «Часто после десятилетий здоровой жизни болезнь вновь проявляется, словно все это время лишь скрывалась, – и все становится намного хуже, чем раньше».

По причине ужасных побочных эффектов, когда в 1529 году Бенвенуто Челлини, итальянский ювелир при короле Франции Франциске I, заболел сифилисом в возрасте двадцати девяти лет, он отказался пройти курс лечения ртутью. По мере того как болезнь усиливалась, Челлини – и в лучшие времена не отличавшийся легким нравом – все больше страдал от перепадов настроения, мании величия и паранойи. Некоторые из деловых партнеров, взбешенные его поведением, решили убить его. Они заманили его на званый обед и накормили соусом, сдобренным едким сублиматом – формой высокотоксичной ртутной соли, так любимой отравителями эпохи Возрождения.

Хотя Челлини и был на пороге смерти в течение нескольких дней, мучаясь ужасным расстройством пищеварительной системы, яда все же было недостаточно, чтобы убить его, однако хватило, чтобы уничтожить treponema pallidum. Он с радостью обнаружил, что полностью исцелился от симптомов сифилиса, и прожил еще сорок два года.

Неаполитанской принцессе Изабелле Арагонской, которая умерла в 1524 году в возрасте пятидесяти четырех лет, не так повезло с лечением ртутью. Когда доктор Джино Форнасиари из Пизанского университета в 1984 году эксгумировал ее тело, находившееся в базилике Сан-Доменико-Маджоре в Неаполе, он был поражен ее зубами: их покрывала толстая черная пленка, во многих местах стершаяся и обнажавшая белую, хотя явно чувствительную, поверхность. Ее организм выделял ртуть в слюну, отчего зубы стремительно чернели. Некоторые искусствоведы считают, что Изабелла была моделью для «Моны Лизы» да Винчи, и если это так, то неудивительно, что на картине она так болезненно улыбается, плотно сжимая губы.

Доктор Форнасиари также эксгумировал брата Изабеллы, короля Фердинандо II Неаполитанского, который умер от лихорадки в 1496 году в возрасте двадцати семи лет. Анализ останков показал чрезвычайно высокое содержание ртути в организме, а также наличие фрагментов вшей. Некоторые мумии в неаполитанской королевской усыпальнице обрабатывались ртутью для бальзамирования, однако большое количество ртути в волосах Фердинанда указывало на то, что он использовал ртутную мазь для лечения педикулеза. Кроме того, анализ костных структур выявил большое содержание свинца – либо от медицинских процедур, либо от подслащенного свинцом вина, что было обычным делом в те времена.

Изучая волосы на трупах, доктор Форнасиари обнаружил, что и брат, и сестра тяжело болели в течение нескольких месяцев до смерти. Токсичность тяжелых металлов нарушает работу вегетативной нервной системы и метаболизм, в том числе влияя на рост волос. Нормальная скорость роста волосяного покрова человека – 16 см в год. У Фердинанда волосы отросли на 12 см за год до его смерти, а у Изабеллы – только на два.

Годы хронического отравления ртутью в конечном итоге вызвали необратимое нарушение метаболизма Изабеллы, называемый «критической точкой». Фердинанд же вот-вот должен был скончаться от отравления свинцом, однако лихорадка погубила его быстрее.

Лечебный каннибализм

Части человеческого тела, называемые mumia, продавались аптекарям и врачам городским палачом. Врачи считали, что какая-то часть жизненной силы остается в организме после смерти, особенно в случае казней или несчастных случаев, когда внезапно обрывается жизнь здорового молодого человека. Таким образом, оставшаяся часть естественной продолжительности жизни покойного может быть поглощена человеком, потребляющим его части тела. Вот что пишет Парацельс: «Тело целиком весьма полезно, и может быть превращено в весьма целебную mumia. Хотя дух из организма уже ушел, однако все же остался бальзам, в котором сокрыта сама жизнь». Однако человек, умерший «естественной, предопределенной смертью», особенно пожилой, уже израсходовал телесную силу и не представляет никакой ценности для врача («Его пусть оставят на съедение червям»).

Из судебных записей известно, что некоторые монархи – английские короли Карл II и Вильгельм II, Франциск I Французский и Кристиан IV Датский – были, по сути, каннибалами по медицинским обстоятельствам. Неизвестно, употребляла ли Елизавета I части человеческого тела, но два ее любимых королевских врача охотно рекомендовали такое лекарство другим своим пациентам.

Когда Яков I Английский начал страдать от подагры (вероятно, артрита) в 1616 году, его врач Теодор де Майерн выписал «артритный порошок, состоящий из соскобов непогребенного человеческого черепа, трав, белого вина и сыворотки», который требовалось принимать в полнолуние. Но «король ненавидит есть человеческие тела, и можно заменить череп человека бычьим».

Некоторые монархии были, по сути, каннибалами по медицинским обстоятельствам.

Для лечения эпилепсии врачи выписывали экстракт высушенного человеческого сердца или же эликсир, в состав которого входили вино, лаванда, лилии и мозг взрослого человека (общим весом около трех фунтов[34]). Человеческий жир использовали для лечения чахотки, ревматизма и подагры. Тем, кто страдает от геморроя, рекомендовали поглаживания геморроидальных узлов ампутированной человеческой рукой (картина столь неприятная, что удивительно думать, будто этим рецептом действительно пользовались). Считалось, что плоть мумии несет в себе часть древнеегипетской магии и способна лечить гематомы, укусы змей и боль в суставах: Франциск I всегда носил при себе немного на случай, если упадет и поранится.

В 1703 году врач Роберт Питт писал, что «мумию имели честь носить под сердцем европейские короли и принцы, а также все прочие, кто мог себе это позволить».

В 1609 году немецкий врач Освальд Кропп рекомендовал для лечения чумы «взять труп рыжеволосого человека, нетронутый, чистый, без единого изъяна, возраста двадцати четырех лет, повешенного, колесованного или пронзенного насквозь, который провел один день и одну ночь на открытом воздухе в безмятежное время». (Можно представить, насколько тяжело было отыскать столь специфичный труп… да еще и убитого в солнечный день, ко всему прочему.) Плоть следовало нарезать небольшими ломтями, посыпать порошком мирры и алоэ, а затем пропитать вином. После «просушки на свежем воздухе» плоть приобретет текстуру копченого мяса, что означает, что блюдо готово к подаче.

Врачи полагали, что у человека, который умер от удушения или повешения, жизненная сила в момент смерти вытесняется в верхнюю часть черепа. Бельгийский химик Ян Баптиста ван Гельмонт, живший в первой половине XVII века, объяснял, что после смерти «весь мозг поглощается костями черепа и растворяется в них» – получается своего рода богатое витаминами интеллектуальное рагу. Карл II верил в лекарственную силу человеческого черепа и даже перегонял эликсир из него в собственной дворцовой лаборатории. Однако даже сорок капель такого эликсира не спасли его от смерти[35].

В 1560 году несколько немцев и голландцев, работавших на Королевском монетном дворе в лондонском Тауэре, внезапно заболели – вероятно, от воздействия паров меди. Лечащие врачи верили, что питье из чаш, сделанных из человеческих черепов, исцелит пациентов.

Поскольку в аптечке практикующего лекаря таких чаш не оказалось, было приказано снять с Тауэрского моста давно гниющие там головы предателей. Плоть выварили, черепа превратили в сосуды для питья. Некоторые из рабочих-иммигрантов выздоровели, но большинство умерли, несмотря на все предпринятые меры.

Человеческую кровь тоже активно использовали в лекарственных препаратах. Врачи верили, что в крови обитают духи жизни, и кто бы ни выпил ее, тот впитает саму жизненную силу человека. Подсохшей и перетертой в порошок кровью посыпали раны или же вдыхали ее для остановки кровотечения.

Цирюльник-хирург, который пускал кровь пациентам для лечения различных недугов, продавал ее же другим врачам для создания лекарственных препаратов, получая таким образом двойную плату. Врачи выписывали человеческую кровь при астме, эпилепсии, острой лихорадке, плеврите, чахотке, истерии, судорогах, головных болях, параличах, апоплексии, душевном расстройстве и желтухе, а также создавали противоядия на ее основе.

Больше всех страдали от небрежности средневековой медицины молодые матери. Большинство женщин, благополучно пережившие опасности родов, были обречены скончаться спустя несколько дней от родильной горячки. Во время (и некоторое время после) родов в широко раскрытую матку легко попадают бактерии. Врач же, который погружает немытые руки и скользкие инструменты в тело женщины, невольно культивирует бактерии в этой «человеческой чашке Петри», что часто приводит к смерти вследствие сепсиса.

Мать Генриха VIII Елизавета Йоркская скончалась от родильной горячки через несколько дней после рождения мертвой девочки в 1503 году. Та же болезнь убила двух жен Генриха – Джейн Сеймур в 1537 году, после того как она подарила Генриху долгожданного наследника (будущего Эдуарда VI), и вдову Генриха, Екатерину Парр, когда она в 1548 году родила дочь своему четвертому мужу Томасу Сеймуру Мать Екатерины Медичи, Мадлен де ла Тур д'Овернь, скорее всего, умерла от той же болезни через пятнадцать дней после рождения Екатерины в 1519 году.

Причин послеродовой лихорадки никто не понимал вплоть до 1840-х годов, когда молодой венгерский врач Игнац Земмельвейс из Венской общей больницы занялся изучением ужасающе высокой смертности среди молодых матерей. Он обнаружил, что врачи-акушеры часто приходили в родильное отделение прямо из морга, где до этого проводили вскрытие, их руки и инструменты покрывал трупный сок – и все это попадало в тело роженицы.

Доктор Земмельвейс ввел строгую процедуру стерилизации инструментов и рук, что привело к немедленному снижению смертности – с 18 до 3 процентов. Другие врачи, однако, бурно протестовали. Земмельвейс, утверждали они, не только попусту тратит время, но и оскорбляет их как джентльменов, чьи руки всегда – по крайней мере, метафорически – чисты.

Многие медики осыпали доктора Земмельвейса насмешками и презрением, и, в конце концов, его уволили из больницы, где он спас столько жизней. От такого несправедливого обращения Земмельвейса охватила ярость. В 1865 году в возрасте сорока семи лет он был помещен в сумасшедший дом, а через две недели умер от гангрены, после того как охранники жестоко избили его.

В 1880-х годах немецкий врач Роберт Кох, пионер в области микробиологии, доказал правоту Земмельвейса: именно бактерии вызывают инфекционные заболевания. Сегодня Земмельвейс известен как один из основоположников антисептики.

В редких случаях ядовитые лекарства могли свести пациента с ума. Летом 1788 года у трудолюбивого пятидесятилетнего короля Великобритании Георга III появились мучительные боли в животе. Он отказался принимать лекарства и быстро поправился, но в октябре снова заболел, да так сильно, что полностью отдал себя на попечение докторов. Георгу диагностировали неправильный отток желчи и, чтобы исправить гуморальный дисбаланс, выписали препарат, вызывающий рвоту и понос. Кроме того, врачи прижигали до волдырей его голову, прикладывали ко лбу короля пиявок, чтобы вытянуть вредный гумор из мозга, а также прижигали ноги, чтобы спровоцировать отток гумора вниз по телу.

Через двадцать четыре часа после первой процедуры у короля началась лихорадка, моча потемнела, ноги распухли, склеры глаз пожелтели, а волдыри начали сочиться гноем. Хуже того, быстро ухудшалось его психическое состояние. Он вбежал на королевский прием, обмотав ноги фланелью, и бессвязно бормотал о потере американских колоний; во время ужина сильно толкнул своего старшего сына в стену. Он говорил так быстро, что едва мог дышать, диктовал приказы людям, которые были давно мертвы, а изо рта у Георга шла пена. От лекарств его рвало, он обливался потом, бесновался как маньяк и выл по-собачьи. Он танцевал менуэт со своими слугами и умолял их убить его. Он думал, что он император Персии, а подушка – его мертвый сын. Георг ненавидел принимать лекарства, но врачи принуждали его: либо насильно пеленали в смирительную рубашку и привязывали к стулу, либо просто подмешивали препараты в пищу и питье.

Современные специалисты полагают, что потомки Якова I страдали от порфирии – наследственного заболевания.

К марту 1789 года король оправился. Однако в 1801 и 1805 годах у него случались краткие рецидивы, во время которых набожный монарх пытался въехать на лошади в церковь и делал непристойные предложения придворным дамам. В 1810 году он был так опустошен смертью своего любимого ребенка, 27-летней принцессы Амелии, что снова впал в безумие и так и не пришел в себя до самой смерти.

Ослепший и почти потерявший слух король доживал последние годы в Виндзорском замке и часто носил траур по самому себе, поскольку полагал себя мертвым (и был весьма рад этому обстоятельству). В 1820 году в возрасте 81 года за месяц до смерти Георг безостановочно болтал в течение пятидесяти шести часов.

Современные специалисты расходятся во мнениях относительно характера болезни Георга. Некоторые утверждают, что это было чисто психическое заболевание с рядом физических симптомов, вызванных лекарствами. Другие врачи придерживаются мнения, что Георг страдал от порфирии – наследственного заболевания, симптомами которого являются боли в животе, потемнение мочи, слабость в конечностях, хрипота, повышенная возбудимость, паранойя и признаки шизофрении. Все это проявлялось у короля.

Теодор де Майерн, врач прапрапрапрапрадеда Георга, Якова I Английского, писал, что, помимо других недугов, у короля была моча «цвета вина Аликанте», то есть темно-красная. Многочисленные потомки королевы Виктории, внучки Георга III, страдали от различных проблем со здоровьем, и периодически их моча принимала красный или пурпурный цвет. В 1997 году в Германии исследователи эксгумировали внучку королевы Виктории – принцессу Шарлотту. Соскоб костного мозга с ноги показал, что у нее скорее всего присутствовал ген порфирии. Двоюродному брату королевы Елизаветы II принцу Уильяму Глостерскому диагностировали порфирию в 1968 году. Историки до сих пор задаются вопросом: могло ли случиться так, что именно порфирия стала причиной слабого здоровья и психической неустойчивости у членов королевских семей по всей Европе – от Марии, королевы Шотландии, жившей в XVI веке, до ее далекого потомка из XX века российской императрицы Александры.

В 2003 году локон волос Георга III, снятый посмертно и хранящийся в маркированной колбе, был обнаружен в подвале Британского музея. Хотя ученые не смогли выделить ДНК и протестировать его на наличие гена порфирии, им удалось сделать анализ на тяжелые металлы. Содержание мышьяка в волосах Георга превышало норму в триста раз.

Около 90 процентов людей с геном порфирии вообще не представляют, что он у них есть. Однако приступы болезни может спровоцировать ряд самых обычных вещей: алкоголь, курение, неправильное питание, солнечный свет, стресс. Один из самых серьезных триггеров – мышьяк. Дворцовые хроники подтверждают, что большую часть жизни Георг использовал крем для кожи на основе мышьяка, а также ядовитую пудру для париков. Кроме того, в периоды приступов врачи заставляли короля пить порошок от лихорадки, изобретенный Робертом Джеймсом (который представлял собой смесь сурьмы с мышьяком), а также фаулеров раствор – тоник на основе мышьяка.

Порфирия довольно редко проявляется в возрасте пятидесяти лет. Вероятно, приступы начались, когда стала высокой концентрация мышьяка в крови, за что следует благодарить королевские кремы и пудры. Пытаясь исцелить монарха, врачи невольно напичкали его лекарством, которое лишь усугубило приступы и в конечном итоге полностью лишило его рассудка.

За две тысячи лет до этого Александр Македонский, умирая в Вавилоне, сокрушался на смертном одре: «Я, тридцатидвухлетний старик, погибаю оттого, что у меня было слишком много врачей».

Глава пятая

Прогнившие дворцы: ядовитая среда

Если посмотреть на наши квартиры, заставленные мебелью из IKEA, можно только вздыхать при мысли о мраморных полах, золоченых потолках и изящной резной мебели европейских дворцов в прошлые века. Возможно, мы бы завидовали куда меньше, если б вспомнили о том, что эти великолепные покои населяли паразиты, бактерии, вирусы и естественные токсины, и все они свели в могилу куда больше людей, чем мышьяк.

Дворцы были по сути царством навоза. В лакированных кабинетах стояли ночные горшки, наполненные вонючей смесью из человеческих отходов. Содержимое ночных горшков сбрасывалось в отхожее место (открытое отверстие с деревянным сиденьем и прямым спуском в крепостной ров, где часто и плавали человеческие отходы), либо в подвал дворца, который принимались чистить – и то была нелегкая работа, – когда он наполнялся до отказа. Подвалы «Великого дома облегчения» Генриха VIII – роскошного двухэтажного туалета в Хэмптон-Корт с двадцатью восемью отверстиями, предназначенными для справления нужды – переполнились до предела, прежде чем их вычистили.

Часто выгребные ямы прорывали через стены к земле (и тогда их содержимое смешивалось с грунтовыми водами) либо к другим помещениям. 20 октября 1660 года лондонский журналист Сэмюэл Пипе пережил крайне печальный опыт: стена подвала, которую он делил со своим соседом, так пропиталась отходами из выгребной ямы, что они начали просачиваться на его территорию. «Спустившись в подвал, я ступил в огромную кучу экскрементов, – писал он, – и понял, что отхожее место мистера Тернера переполнено, и его содержимое торопится занять мой подвал, что меня весьма обеспокоило». Без сомнения, это обеспокоило бы нас всех.

Ослепительные барочные театры, где Мольер и Драйден дебютировали со своими остроумными пьесами, также были переполнены калом. В каждой из роскошных личных лож стояло по ночному горшку для высокородных гостей. Сегодня кажется несколько странным представлять себе друзей и незнакомцев, беспечно опорожняющих мочевые пузыри и кишечники по соседству во время просмотра спектакля. Можно лишь надеяться, что у них хватало манер делать свои дела за ширмой и, если подразумевались некие громкие звуки – подождать, пока литавры и тарелки в оркестровой яме заглушат шум.

Роже де Рабютен, граф де Бюсси, рассказывал, как однажды вечером в парижском театре две дамы – они остались в истории как мадам де Сол и мадам де Треймуль – сходили по-большому в ночные горшки, «а затем, дабы избавиться от неприятного запаха, вылили все вниз» – прямо на растерянную публику, которая разразилась протестующими криками и выгнала женщин из театра. Даже по шатким стандартам этикета XVII века это был перебор.

В крупных испанских городах власти ставили кресты в местах, традиционно используемых как уборные, снабжая их надписями: «Не испражняйтесь подле крестов». В начале XVII века поэт Франсиско де Кеведо написал на вывеске: «Не ставьте кресты там, где мне угодно испражняться».

Некоторые придворные опорожняли кишечник в публичных местах. В отчете о жизни парижского Лувра за 1675 год утверждалось: «На парадных лестницах… за дверями, а также почти везде можно ежедневно отыскать человеческие экскременты, оставленные здесь по зову природы, кои пахнут невыносимо».

Многих врачей беспокоила не столько угроза заражения через кал (поскольку причины возникновения инфекции на тот момент еще не были установлены), сколько «зловонные испарения». Отвратительные запахи, утверждали они, проникают непосредственно в человеческий мозг, размягчая его до состояния каши.

Естественно, во дворцах было устроено множество мест, где можно было облегчиться, однако что касается мочеиспускания, то многие мужчины-придворные не утруждались дойти туда. Вместо этого они поступали так, словно все окружающее пространство было их писсуаром, облегчаясь там, где застанет их зов природы, и полагая, что слуги все уберут. Лестничные клетки в частности служили популярным местом, где можно мочиться (некоторые вещи с годами не меняются).

Ослепительные дворцы, театры и сады были переполнены человеческими экскрементами.

Очевидно, некоторые мужчины мочились даже в королевский кухонный очаг, поскольку Генриху VIII пришлось издать указ, строго запрещающий это. Еще мочились под стены сада, и приятный аромат роз мешался с запахом мочи. Все тот же Генрих VIII повелел слугам нарисовать на садовых стенах красные кресты, чтобы отпугнуть невоспитанных придворных, но кажется, таким образом он лишь отметил им, куда целиться.

Спустя несколько месяцев после смерти Генриха в 1547 году правительство юного короля Эдуарда IV издало прокламацию, запрещавшую кому бы то ни было «…мочиться либо иным образом облегчаться в пределах королевского двора… где гниение может распространяться, нанося ущерб Его королевскому величеству».

Когда голландский гуманист начала XVI века Эразм Роттердамский пишет: «Невежливо одобрять того, кто мочится, либо испражняется» – можно предположить, что он подразумевает «в общественном месте» и пишет это потому, что такова существовавшая действительность. В немецкой книге нравов 1570 года говорится: «Не следует, подобно деревенщине, облегчаться, без стыда или всякой сдержанности, в присутствии дам или же под дверями или окнами придворных комнат».

В 1518 году королю Франциску I вздумалось навестить свою любовницу – прелестную двадцатитрехлетнюю Франсуазу де Фуа, графиню де Шатобриан. Ее тайный любовник, некий адмирал Бонниве, вскочил с постели и спрятался в огромном камине. К счастью, на дворе стояло лето, и очаг был наполнен ароматными сосновыми ветками, за которыми Бонниве и укрылся. К несчастью, этот же камин служил уборной, и прежде чем предаться любовной страсти, король помочился прямо на бедного Бонниве, укрывшегося за сосновыми ветками. Несчастный адмирал промок до нитки и всю ночь провел в неудобной позе, пропитавшись запахом мочи и слушая вздохи и стоны своей любовницы, предававшейся любовным утехам с королем.

Когда португальская принцесса Екатерина Брагансская, которая вела уединенный и благочестивый образ жизни, приехала в Англию, чтобы выйти замуж за короля Карла II в 1661 году, она и ее дамы были потрясены, обнаружив мужчин, беспечно мочащихся по всему дворцу Они жаловались: «И шага нельзя ступить, чтобы не наткнуться в любом углу на следы английской мочи».

Немецкая невестка Людовика XIV Елизавета Шарлотта писала в 1702 году о Версальском дворце: «Люди мочатся на галерее, куда выходит наша комната, в любом углу Невозможно выйти из покоев и не встретить какого-нибудь мужчину, который мочится, стоя там».

В начале XVIII века герцог де Сен-Симон описал случай, как епископ Нойон, проходя мимо Версальской капеллы, испытал «такое сильное желание помочиться», что зашел в верхнюю секцию, предназначенную для членов королевской семьи, и помочился через балюстраду – прямо на освященный церковный пол внизу.

Придворные дамы обычно справляли нужду в ночные горшки, хотя порой этикет препятствовал этому. Во времена правления Георга I одна злополучная фрейлина Каролины, принцессы Уэльской, побоялась, что ее мочевой пузырь лопнет после нескольких часов непрерывного пребывания в компании госпожи. Не имея возможности удалиться, отчаявшаяся женщина раздвинула ноги и помочилась прямо на пол, надеясь, что этого никто не заметит. К несчастью, потоки мочи растеклись по полированным плиткам и едва не затронули изящные атласные туфельки принцессы.

Пока в XVIII веке санитария не пришла хоть немного в норму, королевский двор имел обыкновение менять местоположение примерно каждые две недели. К примеру, Тюдоры переезжали тридцать раз за год, и это было задумано не с целью насладиться новыми пейзажами, а для того, чтобы в отсутствие людей дворцы вычистили от мочи и фекалий.

Французский двор также регулярно переезжал. В автобиографии ювелир Франциска I Бенвенуто Челлини пишет о 18 000 лошадей, которые то и дело перевозят от одного замка к другому сотни повозок, забитых королевской мебелью.

Особенно сложно было держать в чистоте сверкающий Версальский дворец. Здесь жили тысячи придворных и слуг, которые ежедневно облегчались, и все это должно было куда-то стекать, но, к несчастью, поблизости не было никакой реки. Содержимое ночных горшков вывозили на телегах или сваливали в выгребные ямы поблизости, которые приходилось чистить очень часто. Ситуация усугубилась в 1682 году, когда Людовик XIV пожелал сделать Версаль постоянной резиденцией. Хотя он и некоторые приближенные порой перебирались в соседние дворцы (Марли и Сен-Клу), чтобы немного сменить обстановку, двор целиком никогда не покидал Версаль. Чистку каминов, лестничных клеток и церковных полов могли выполнять хорошо или же кое-как – и обычно получалось кое-как.

Хотя слугам мужского пола и не дозволялось мочиться по углам и на лестницах, зато их поощряли делать это в специальный чан на кухне, чтобы в дальнейшем использовать аммиак из мочи для уборки дома и чистки тканей – драпировки или одежды. В редком протесте против мочи, высказанном в 1493 году, парижские галантерейщики обратились к самому королю, требуя прекратить эту практику, потому что «шляпы, очищенные с помощью мочи, не являются ни достойными, ни уместными, ни полезными для здоровья». Хотя король и согласился, к 1540-м годам производители шляп, использующие мочу, вернулись в активный бизнес.

Хотя в Средние века и существовало мыло, некоторые прачки предпочитали использовать мочу для удаления самых стойких пятен. Из-за высокого содержания аммиака несвежая моча использовалась в качестве протравы – вещества, которое связывает краску с тканью. В противном случае легко выцветали краски столетней давности, сделанные из насекомых, коры, ягод, корней, лишайников, листьев и цветов.

Мочевина – химическое соединение, естественно присутствующее в моче – показала удивительную эффективность в смягчении и дублении шкур животных. Книжные переплеты, обувь, ремни, седла и перчатки делали из кожи, пропитанной человеческой мочой. Только в 1828 году немецкий химик Фридрих Велер открыл, как искусственно синтезировать урину, тем самым устраняя необходимость пропитывать мочой одежду и кожу.

Купание, опасное для здоровья

Ни для кого не секрет, что большинство людей, живших в столь грязных дворцах, сами не отличались чистотой. При этом образованные греки и римляне, пред которыми преклонялись короли и ученые эпохи Возрождения, принимали ванну каждый день, порой часами отмокая за ведением дел. Врачи древности очищали руки и инструменты между приемами пациентов. Они понятия не имели об инфекции и микробах – просто считали грязь отвратительной. Посмотрим же, что произошло между этими двумя эпохами, что так изменило представление человека о сущности грязи.

В начале V века 11 акведуков[36] Рима питали 1212 общественных фонтанов и 926 общественных бань. Но в 537 году н. э. вторгшиеся готы перерубили акведуки, что осложнило процесс купания. Ранняя католическая церковь, управлявшая бурлящим Римом в тот период, понятия не имела, как отремонтировать акведуки, а потому объявила, что следует как можно реже принимать ванну, поскольку это – форма греховного гедонизма, практикуемая язычниками. Столетие спустя это заявление получило подтверждение: новая секта еретиков-мусульман мылась не один, а пять раз в день, что для христиан было явным свидетельством их безбожия.

Толстый слой грязи на коже, предписанный церковью, свидетельствовал о христианском смирении и не позволял болезням проникать в тело. Со временем врачи пришли к убеждению, что мыться вообще опасно – настолько опасно, что многие советовались со своими астрологами, чтобы найти наиболее благоприятное время для принятия ванны. Популярная в XVI веке книга «Сие есть отражение сиречь зерцало здоровья» (This is the Myrour or Glasse of Health) советовала: «Не принимайте ванны, не томитесь в теплой воде и избегайте потеть, ибо все это открывает поры человеческого тела для ядовитого воздуха, который проникает внутрь и заражает кровь».

Королева Испании Изабелла, жившая в конце XV века, хвасталась, что лишь дважды за всю жизнь принимала ванну. Королева Елизавета I купалась раз в месяц, «вне зависимости от того, нуждалась она в этом или нет». Ее преемник Яков I питал такое отвращение к воде, что не мылся вообще никогда. Дама из числа придворных жаловалась, что ей и ее подругам стало «чересчур тяжело сидеть в комнатах Совета, которые Яков часто посещает».

В XVI веке толстый слой грязи на теле препятствовал проникновению болезней в тело. Некоторые монархи принимали ванны всего пару раз в жизни.

Король Яков даже не мыл руки перед едой. За столом он «лишь слегка протирал кончики пальцев краем влажной салфетки». Его любовник, герцог Бекингем, писал в одном из писем: «И все же, жаждая твоего благословения, целую твои грязные руки». Кроме того, Яков беспрестанно чесался и редко менял одежду.

В 1671 году Джон Бербери, английский дипломат в Стамбуле, выказывал свое удивление чрезмерной чистоплотностью турок, которые «всякий раз, помочившись, имеют обыкновение мыть после того руки».

Французский «король-солнце» также не был большим поклонником личной гигиены. Он жаловался, что его любовница, мадам де Монтеспан слишком сильно использует туалетную воду, отчего он задыхается рядом с ней. Она пропустила это мимо ушей, так как обливалась духами вовсе не чтобы скрыть запах собственного тела, но потому что король, кажется, лишь дважды в жизни принимал ванну. В 1680 году, когда Людовик обвинил ее в чрезмерной гордыне и иных нелицеприятных качествах, она презрительно ответила, что «если у нее и есть недостатки, то они, по крайней мере, не пахнут хуже него».

Посол, прибывший из дикой, варварской России, жители которой предавались опасной привычке регулярного купания, согласился с королевской любовницей, написав своему царю, что Людовик XIV «воняет, словно дикий зверь».

Возможно, именно недостаток гигиены привел к образованию у короля в 1685 году абсцесса в заднем проходе, который к следующему году превратился в свищ – узкий канал, один конец которого выходил в анальный проход, а другой располагался рядом с анусом. Свищ часто наполняется гноем и может спровоцировать развитие серьезной инфекции, которая разносится по всему телу. Мало того, что наличие свища осложняло процесс дефекации, но король к тому же испытывал дискомфорт, когда ездил верхом, ходил или даже просто сидел (что, несомненно, придавало новый смысл термину «королевская заноза в заднице»).

Отважный цирюльник-хирург по имени Чарльз-Франсуа Феликс согласился оперировать короля, но только после того, как провел эксперименты на 75 подопытных – «добровольцах» из числа узников, а также селян, которые желали помочь королю. Неудивительно, что многие из них скончались, однако их жертва не была напрасной. Хотя потребовалось четыре крепких мужчины, чтобы удерживать монарха, операция прошла с успехом, и благодарные придворные с гордостью объявили 1686 год «Годом Свища». Поскольку при дворе было принято подражать королю, анальные свищи стали в Версале последним писком моды. Многие придворные утверждали, что страдают от этого заболевания, и гордились этим. Мужчины-аристократы, расхаживавшие по дворцу, добавили новый аксессуар к своим шелковым бриджам до колен – повязки, элегантно накинутые сзади.

Даже спустя столетие после «знаменитой фистулы» версальские доктора осуждали вредное воздействие воды, полагая, что она снижает энергию и половое влечение. Королева Мария-Антуанетта принимала ванну только раз в месяц.

Мытье волос и вовсе полагали откровенно вредным, так как считалось, что злые духи легче проникают в мокрую голову, чем в сухую. Популярная английская пословица гласила: «Руки мой часто, ноги редко, а голову – никогда». В 1653 году английский летописец Джон Ивлин решил мыть голову только один раз в год. Аристократы протирали волосы тканью, чтобы удалить жир и перхоть, или, если врачи и астрологи соглашались, мыли их раз в несколько месяцев холодной травяной водой.

В 1602 году итальянский врач Бартоломео Паскетти предложил объяснение того, почему греки и римляне столь часто принимали ванну, а его собственное поколение, которое во многом восхищалось традициями древних, избегало купания. Он пишет: «Исследование показало, что древние оттого держали тело в чистоте и свежести, что не имели обычая носить льняную одежду… но в наше время, когда все, от богачей до бедняков, привыкли надевать рубашки, нам проще сохранять чистоту тела, чем нашим предкам, которые были вынуждены часто принимать ванну». Хотя льняные нательные рубашки, надеваемые под камзолы и платья, действительно впитывали пот, следует помнить, что их не снимали ни днем, ни ночью и носили по несколько дней (а то и недель).

Как мы уже видели, куртуазные манеры по современным меркам были ужасны и способствовали распространению инфекции. Первая европейская книга по этикету, «Галатео, или О нравах» (И Galatheo), которую Джованни делла Каза написал в 1559 году, презирала тех, кто «…кашляет или чихает так громко, что оглушает всех вокруг и обливает их своими соплями. Презренны и те, кто зевает или кричит, словно ослы».

Также делла Каза испытывал отвращение к тем, кто обедал, «…уткнувшись лицом в миску, точно свинья, не поднимая ни головы, ни глаз и набивая щеки, словно трубит в трубу, а вовсе не ест… Также нехорошо утирать пальцы о хлеб, который затем кладешь в рот».

Делла Каза заявлял, что невежливо перед другими мочиться, а также испускать газы, рыгать, ковыряться в зубах, носу или ушах и совать руку в штаны, чтобы почесаться из-за блох. «А когда сморкаешься, – советовал он, – не отрывай от лица носового платка и не расплескивай соплей во все стороны, будто у тебя драгоценные камни льются из носа».

Неудивительно, что придворные, жившие в таких грязных дворцах и редко принимавшие ванну, мучились от блох и вшей (многих из которых приносили во дворец собаки). Джон Ивлин писал, что Карл II «был доволен, когда несколько его маленьких спаниелей всюду следовали за ним и спали в его спальне, где он позволял сукам рожать и выкармливать щенков». Моча, фекалии и блохи, приносимые животными, «загрязнили всю комнату и провоняли весь дворец».

В начале XVII века большой зал Генри Гастингса, сына четвертого графа Хантингдона, был, по словам посетителя, «усеян черепами и кишел ястребами, гончими, спаниелями и терьерами. По стенам свисали шкуры недавно убиенных лис и хорьков». Поскольку теплолюбивые блохи и вши покидают своих хозяев, стоит телу остыть, они, должно быть, спрыгивали на людей и собак, проходящих мимо.

На протяжении веков мелких и активных собак использовали, чтобы проворачивать мясо на вертеле, а блохи и вши с их шкур спрыгивали при этом на поварят и еду Только в 1723 году Уильям Котсуорт повелел «отодвинуть собачье колесо, дабы уберечь животное от огня, убрать колесо с дороги и не допустить, чтоб собака на что-либо нагадила».

Даже если на кухне не было грязных собак, мальчики, которые должны были поворачивать вертел, не могли справиться с тем, что «капли их пота срываются с тела», как утверждает отчет о жизни при дворе Тюдоров.

Вплоть до XVII века полы во дворцах засыпали камышовой травой, которая скрывала от посторонних глаз объедки, мочу придворных и собачьи экскременты. Предполагалось, что вместо старого камыша стелют новый, но часто его просто набрасывали сверху, и грязь во дворцах способствовала размножению насекомых.

Никто не был застрахован – даже короли. Во время коронации Генриха IV Английского в 1399 году, когда архиепископ помазал его голову святым маслом, из волос хлынули вши, очевидно, разгневанные подобным обращением. А в 2008 году, исследуя мумифицированные останки неапольского короля Фердинанда II Арагонского, ученые обнаружили вшей у него на голове и лобке.

Появление париков помогло немного справиться с этим нашествием. В 1655 году, заметив, что его волосы уже начали редеть, в ту пору еще юный король Людовик XIV ввел моду среди мужчин на огромные вьющиеся парики. Его кузен Карл II последовал примеру, когда взошел на английский престол в 1660 году. Богачи внезапно принялись брить головы и носить пышные парики, что приносило огромную пользу: вши, лишенные тепла и крови, умирают через день-два, не в силах долго жить в парике.

Однако женщины – даже те, кто носил парики, – как правило, не брили головы. К 1770-м годам они ввели моду на высокие прически, в которых накладные волосы сплетались с их собственными посредством деревянных спиц или различных тканевых лент, а затем прическу покрывали жиром, чтобы белая пудра застыла. Создание такой прически занимало целый день, и ее носили – с незначительными поправками – не менее месяца. Если голова у женщины чесалась от жира или вшей, то она для облегчения боли вставляла в прическу скребок.

У Генриха VIII – возможно, самого чистоплотного из монархов своей эпохи – во дворце Хэптон-Корт была устроена сложная водопроводная система. Из домов, расположенных на холме в четырех милях, вода по трубам поступала во дворец, чтобы обслуживать королевскую ванную, кухни, туалеты, а также наполнять ров и рыбные пруды. Но даже этот, казалось бы, безобидный источник гигиены, таил опасности. Королевские советники, озабоченные тем, что враги короны могут отравить воду в трубопроводе, установили в домах-трубопроводах двойные запирающиеся двери, а вокруг потребовали насадить чертополох и колючие кустарники.

Мода на парики несколько сбавила нашествие вшей, так как мужчины для удобства сбривали волосы. С женщинами такой трюк не прошел, волосы они сбривать не хотели.

Несмотря на столь необычные для своего времени попытки оставаться в чистоте, даже Генрих VIII имел привычку обкладывать постель мехами в надежде, что блохи поселятся в них, а не на его теле.

Врачи понятия не имели, что заражение паразитами возникает вследствие контакта с грязью и питьевой водой, загрязненной фекалиями. Они считали, что вши, черви, личинки и блохи появляются внутри и снаружи человеческого тела спонтанно. Также медицинские эксперты того времени полагали, что сперма, гниющая внутри женского тела, способна мутировать в червей.

Только в 1668 году итальянский биолог и врач Франческо Реди в своей книге «Эксперименты по созданию насекомых» (Experiments on the Generation of Insects), которая считается важной вехой в истории развития науки, доказал, что паразиты попадают в организм извне. Он проводил эксперименты: кусок мяса оставлял на столе, на открытом воздухе, а другой кусок помещал под стекло. Через несколько дней мясо, гниющее под стеклом, не показывало признаков заражения, в то время как мясо, оставленное на открытом пространстве, кишело паразитами. И все же большинство людей насмехались над исследованиями Реди.

Черви возникали как у богачей, так и у бедняков. Раскопки отхожих мест Лувра показали, что черви присутствовали в фекалиях придворных со времен Средневековья до эпохи Людовика XIV. Английский король Ричард III страдал от кишечных паразитов до фута длиной, о чем свидетельствуют многочисленные яйца круглых червей, найденные на поверхности его тазовых костей.

В 2004 году, исследуя останки Агнессы Сорель, любовницы короля Карла VII, жившей в XV веке, французские исследователи обнаружили яйца червей вперемешку с ее костями, а также останки растений, использовавшихся для их уничтожения. Вероятно, сначала она съела яйца круглых червей с пищей или питьем, загрязненных человеческими экскрементами. Крошечные яйца мигрировали в кишечник, где паразиты вылупились, а затем через кровеносную систему попали в легкие. Агнесса выкашливала некоторых из них – живых, уже созревших. Каких-то она проглатывала, и они возвращались в кишечник, спаривались и снова откладывали яйца. Некоторые паразиты выводились с калом, но большинство продолжали цикл.

В 1668 году в Монпелье, Франция, некий человек исторг из организма плоского червя семи футов длиной. В 1655 году лондонский трактирщик мистер Парри, страдавший от сильного расстройства желудка, обнаружил в своем ночном горшке в общей сложности двенадцать «змей». Те, кто жадно рассматривал этих змей, утверждали, что у одной голова подобна лошадиной, у другой – как у жабы, а у третьей – как у борзой собаки. Можно предположить что после подобной очистки кишечника мистер Парри почувствовал подлинное облегчение. В середине XVII века, когда у стареющего, больного короля Испании Филиппа IV появились многочисленные фурункулы на теле, врачи вскрыли их и с удивлением обнаружили внутри многочисленных насекомых-паразитов.

Бесчисленное множество других людей исторгало существ всех форм и размеров из каждого отверстия в теле. Аутопсии демонстрируют наличие червей-паразитов в сердце, печени, почках, легких. Порой они прогрызали свой путь наружу через брюшину или выбирались из пупка.

Большинство врачей верили, что свежий воздух так же опасен, как и купание, особенно для больных, детей и беременных. Прикованные к постели, больные и роженицы были вынуждены жить в темном коконе запахов ночных горшков, пота и болезней.

Исследование скелетов девяти детей Медичи, родившихся в XVI веке, показало, что все они страдали от рахита – дефицита витамина D, отчего костная ткань размягчается и деформируется. У шестерых детей были искривлены кости ног и рук – из-за попыток ползать или ходить при чересчур некрепком скелете, а у одного обнаружился деформированный череп.

Даже небольшое время, проведенное на солнце, способствует выработке витамина D, однако детей великих герцогов от рождения до пяти лет крепко пеленали и не выпускали из дворцов, куда едва проникали солнечные лучи, что препятствовало попаданию в организм «вредных паров», то есть свежего воздуха.

Помимо того, что пациентов содержали в темных вонючих комнатах, им предписывалось лежать на грязных простынях. Выдающийся врач XVII века Исбранд ван Димербрук советовал тем, кто ухаживает за больными оспой, не менять постельное белье в течение двух недель. «Лучше уж позволить простыням, пропитанным потом, высыхать от естественного жара, терпеть зловонный запах и появляющиеся гнойники, чем сменить белье и тем самым навлечь смерть». Свежевыстиранные простыни, по словам великого врача, таили в себе большую опасность – смертельный запах мыла.

Ядовитые города

В то время, как одни замки, такие как Версаль, Хэмптон-Корт и Виндзор, были выстроены за пределами переполненных столиц, другие – Лувр, Уайтхолл, Палаццо Веккьо во Флоренции и лондонский Тауэр – располагались в крайне нездоровых районах.

Жители европейских столиц жили в переполненных домах бок о бок. Они вываливали ночные горшки из окон вниз на улицы, а часто – на пешеходов. Города кишели блохами, вшами и крысами. Зная то, что мы знаем сейчас, – что чуму вызывает бактерия Yersinia pestis, которая передается через укусы блох, живущих на крысах, – можно понять, отчего по всей Европе то и дело случались вспышки этой болезни.

Современные исследования утверждают, что в результате Черной смерти 1348 года население Европы сократилось вполовину. В течение четырехсот лет после этого чума никогда по-настоящему не покидала континент, и в каждом поколении случалась крупная эпидемия, которая выкашивала до 30 процентов населения большого города.

В 1466 году в Париже от чумы умерло 40 000 человек. Венеция потеряла 50 000 человек в 1576–1577 годах – примерно треть населения. Вспышка 1649 года выкосила половину Севильи. В 1656 году эпидемия свела в могилу половину жителей Неаполя (а в то время там проживало около 300 тысяч людей). Великая Лондонская чума 1665 года убила 100 000 человек, то есть каждого четвертого.

Дворцы и дома стояли на выгребных ямах, дороги покрывали отходы человеческой и животной жизнедеятельности, а колодезная вода могла убить, если ее не кипятить и не смешивать с вином. В большинстве крупных городов речную воду оставляли настаиваться в ведре в течение нескольких дней, чтобы осели твердые частицы, а затем вычерпывали с поверхности и мешали со спиртом, который убивал микробов. В 1778 году мать Вольфганга Амадея Моцарта Анна Мария которая сопровождала сына в поездке по Парижу, умерла от дизентерии, потому что выпила канализационную воду, которую шутливо называли «водами Сены».

В 1853 году холера погубила более 10 000 жителей Лондона. Год спустя в районе Сохо сильная вспышка охватила тысячи, и менее чем за месяц скончались 616 человек. Власти по-прежнему считали, что эпидемии вызывают миазмы из экскрементов, однако доктор Джон Сноу, проведя исследование, выяснил, что большинство больных пили воду из одного и того же общественного колодца, который был выкопан всего в трех футах от выгребной ямы (из которой, как мы понимаем сегодня, и просачивались фекальные бактерии). Доктор Сноу настаивал, что причина холеры – не вредные пары, а вода, загрязненная фекалиями.

Хотя вспышка, казалось, уже поутихла, он все равно перекрыл насос. Эпидемия прекратилась – и с тех пор не возвращалась. Тем не менее члены Лондонского Совета по охране здоровья не видели никакой связи между утечкой фекалий, общественным колодцем и холерой. Доклад того времени резюмирует, что «после тщательного расследования мы не видим причин принимать на веру подобное убеждение».

В 1883 году немецкий бактериолог Роберт Кох опубликовал работу о бактерии Vibrio cholerae, вызывающей холеру, тем самым доказав правоту доктора Сноу. К счастью, Лондон в то время уже окончательно изгнал холеру – после Великого зловония 1858 года. Тогда в засушливое лето температура поднималась выше ста градусов по Фаренгейту[37], и уровень воды в Темзе упал, обнажая берега, покрытые человеческими экскрементами. Весь город пах, словно переполненный ночной горшок.

Во время Великого зловония 1858 года весь Лондон пах, словно переполненный ночной горшок.

Членов парламента так тошнило от вони, что они даже пытались мочить оконные занавески в хлористой извести – но это не спасало. Канцлер казначейства Бенджамин Дизраэли назвал реку «Стигийским бассейном, полным невыразимых и невыносимых ужасов». В результате лондонский Столичный рабочий совет построил комплексную канализационную систему длиной в тысячу сто миль труб. Чума и холера были не единственными болезнями, от которых страдали все – от нищих до монархов. Так же распространялись брюшной и сыпной тиф, ротавирус, шигеллез, корь, дифтерия, коклюш, бронхит, пневмония, оспа и туберкулез. В 1509 году Генрих VII умер от туберкулеза, а его наследник принц Артур – в 1502 году от туберкулеза или чумы. В 1694 году королева Англии Мария скончалась от оспы.

В 1712 году некая эпидемия – вероятно, кори – охватила Версальский двор и погубила Великого дофина Людовика (сына Людовика XIV), его жену и маленького сына. Всякий учтивый придворный, сверкающий бриллиантами и шуршащий шелками, был потенциальной Тифозной Мэри[38], распространяющей заразу на первого встречного.

Не только живые являлись переносчиками болезней. Со времен Черной чумы 1340-х годов крупные европейские города страдали от избытка трупов. На рубеже XVIII века писатель Даниэль Дефо стал свидетелем строительства дорогих домов на останках чумных ям времен эпидемии 1665 года, которая погубила около сотни тысяч людей. «Дома… строят на той же самой земле, где хоронили бедняков, и там, где заливают фундамент, – выкапывают тела. Некоторые сохранились так хорошо, что женские трупы опознаются по длинным волосам, а иные вовсе не тронуты разложением… Часть людей предполагает, что это может угрожать возвращением болезни».

На столичные кладбища текли потоки – иногда в буквальном смысле – мертвых тел. В 1780 году в Париже, после месяца проливного дождя, зловонное 600-летнее Кладбище Невинных ворвалось в подвал соседнего дома. Ухмыляющиеся скелеты и полусгнившие гробы громоздились до самого потолка, к шоку и ужасу хозяина дома, который, разинув рот и держа фонарь, стоял на ступеньках подвальной лестницы. Людовик XVI распорядился перезахоронить кости со всех парижских кладбищ под городом или вне его стен. За двенадцать лет было перемещено около шести миллионов тел.

Потребовалось еще шестьдесят лет, чтобы лондонские политики последовали его примеру. Лондон был битком набит кладбищами: по одному при каждой церкви, плюс те, что втискивались между лавками, жилыми домами, постоялыми дворами, рядом с колодцами и насосами. Со временем миллионы тел оказались уложены штабелями. Ради быстрых денег владельцы кладбищ спустя несколько дней после захоронения разрубали гробы, засыпали тела негашеной известью и втискивали новых мертвецов.

В 1839 году лондонский врач и общественный деятель здравоохранения Джордж Уокер (который также был известен как Кладбищенский Уокер – за привычку гулять по кладбищам) описывал церковь на главной улице: «Земля забита так плотно, что представляет собой сплошную массу из человеческих костей и гниющей плоти, которую снова и снова замешивают лопатами во время следующих захоронений». Также он добавил, что «сама почва здесь до края насыщена человеческим гниющим мясом».

Воздействие ядовитых газов, выделяемых трупами, – метана, сероводорода, а также метко названных кадаверина[39] и путресцина[40] – могло оказаться смертельным. В 1838 году случилась подобная история, когда Томас Оукс, могильщик лондонской Олтгейтской Церкви, рухнул в яму, наполненную многочисленными телами (без гробов), и скончался там. Героический молодой человек по имени Эдвард Луддетт схватил лестницу и спустился вниз, чтобы помочь: «…в тот момент, когда он остановился, чтобы поднять голову Оукса, тот вскинулся, будто громом пораженный, и тут же упал назад… и, казалось, мгновенно испустил дух».

Поскольку газ из трупных ям мог убить тех, кто находился в непосредственной близости, врачи считали, что порожденные трупами болезни передаются по воздуху, хотя на самом деле зараза распространялась с водой. Многие погосты имели собственные колодцы, во благо общины. На улице Сент-Клемент в Лондоне возле церкви был насос – всего в нескольких футах от могил – однако в 1807 году вода, по словам очевидца, «стала столь отвратительной как на вкус, так и по запаху, что жители более не могли ее использовать, – вероятно, из-за проникших в нее продуктов разложения человеческих тел».

К 1860-м годам большинство лондонских кладбищ были закрыты, а тела переместили и вновь захоронили на новых кладбищах за пределами города – таких, как Хайгейт.

Невзгоды алхимии

Очевидно, моча, фекалии, микробы и мертвые тела не были достаточной угрозой здоровью, так как многие джентльмены-ученые оборудовали в своих домах сложные алхимические лаборатории, которые исторгали пары свинца, ртути и других ядов в воздух. Алхимия ставила целью создание философского камня – вещества, способного обращать свинец, ртуть и другие неблагородные металлы в золото. К 1720 году алхимия была дискредитирована как наука дураков и шарлатанов, хотя химия – с ее строгими научными протоколами – обязана своим существованием именно алхимии. Алхимики открыли основные принципы, на которых зиждется современная химия.

Любовь одного английского короля к алхимии, согласно недавнему открытию, погубила его. Карл II, которому вечно не хватало денег на содержание дорогих любовниц и ведение еще более дорогих войн, надеялся найти решение своей финансовой проблемы, превратив распространенные металлы в золото. Во дворце Уайтхолл у него была выстроена лаборатория, в которой король часто сам проводил эксперименты. Сэмюэль Пипе совершил экскурсию по этим местам, во время которой видел «много химической посуды и иных предметов, но ничего в них не понял».

Карл и его ассистенты работали в основном с ртутной рудой и жидкой ртутью, нагревая их в огромных чанах и смешивая с другими веществами. Учитывая полное отсутствие мер предосторожности в лаборатории XVII века, король регулярно вдыхал пары ртути, не обладающие никаким запахом. В 1967 году ученые Университета Глазго исследовали локон волос Карла и методом нейтронно-активационного анализа обнаружили содержание ртути в десятки раз выше нормы.

Поведение короля также свидетельствовало о хроническом отравлении ртутью. Прославившийся своей беззаботностью, к 1684 году он начал страдать от перепадов настроения, раздражительности, депрессии. Придворные считали, что 54-летний король просто стареет и капризничает, а затем 2 февраля 1685 года в лаборатории, вероятно, произошел взрыв, в результате чего Карл, сам того не сознавая, вдохнул смертельное количество яда.

Серьезная доза ртути разрушает клетки мозга и провоцирует симптомы, схожие с симптомами инсульта.

Утром, собравшись воспользоваться ночным горшком, Карл попытался заговорить – и не смог. По словам свидетеля, «присутствующие в комнате обратили внимание, что король несколько раз запинался». Во время одевания у него случился апоплексический припадок; начались судороги. После еще трех подобных судорожных припадков и последовавшего за ними (судя по симптомам) инсульта Карл на время лишился речи.

Следующую пытку прописали ему двенадцать врачей, которые в течение следующих четырех дней пытались различными способами исторгнуть злой дух из тела короля. Они удаляли по шестнадцать унций крови за раз, брили ему голову и прикладывали едкие компрессы и раскаленное железо, накладывали щелочные пластыри на ноги, чтобы появились волдыри.

Ученые мужи готовили королю снадобья, вызывавшие сильную рвоту и понос. Также Карлу давали питье со шпанской мушкой, также известной как кантаридин[41] – раздражитель, который при наружном применении способствует образованию язв. Однако при приеме внутрь это питье ослабляет почки, вызывает жжение при мочеиспускании и иногда – смерть. Чтобы король не прикусил язык во время судорог, врачи сунули ему в рот палку, которая поранила его горло, а затем откачали десять унций крови из яремной вены. Карлу давали экстракт человеческого черепа и магический безоар. Когда он потерял сознание, то врачи откачали еще двенадцать унций крови. Король умер спустя четыре дня после появления первых симптомов, незадолго до полудня в пятницу, 6 февраля.

Врачи, проводившие вскрытие, были озадачены ужасным состоянием мозга больного. Это не был обычный инсульт: короля никогда не парализовало, а способность говорить восстановилась после короткого промежутка времени. Вскрытие показало, что хотя прочие органы были в норме, а в мозге не было ни кровотечения, ни отека, ни опухоли, однако обычно кристально чистая спинномозговая жидкость, циркулирующая в нем, смешалась с сывороткой – белковой частью крови. Как мы знаем сегодня, это означает, что гематоэнцефалический барьер был разрушен.

В своей книге 2003 года «Больные Стюарты» (The Sickly Stuarts) Фредерик Холмс, почетный профессор Медицинского центра Университета Канзаса, написал, что единственным возможным объяснением является то, что король вдохнул за раз большое количество ртути. Это одно из немногих веществ, способных пересечь гематоэнцефалический барьер, защищающий организм от воздействия яда. Незначительные дозы ртути не вызывают немедленного проявления болезни, но серьезная доза яда могла из легких попасть в мозг, разрушая клетки и провоцируя симптомы, схожие с инсультом. Каким бы ничтожным ни был шанс Карла на выздоровление после столь серьезной травмы мозга, его погубили убийственные усилия врачей, пытавшихся вылечить короля.

Несколько лет спустя сэра Исаака Ньютона, отца современной физики, едва не постигла та же участь, что и Карла. Ньютон тоже экспериментировал со ртутью, свинцом, мышьяком и сурьмой, хотя и не занимался процессами быстрого обогащения. Ему хотелось понять химические реакции, связанные с превращением одного вещества в другое, и Ньютон плавил металлы на открытом огне, вдыхая пары. «Смешав соль и ртуть, – писал он в своем дневнике, – я поставил их на огонь, стремясь испарить вещество. Соль быстро выпарилась, а ртуть застыла твердым шероховатым комком». Ньютон даже попробовал токсин на вкус, описав его как «сильный и невероятно кислый». Он обрушил на себя дополнительное воздействие ртути, выкрасив большую часть стен в красный: цвет создавали с применением киновари, богатой ртутью.

Весьма эксцентричный, в 1693 году в возрасте 50 лет Ньютон превратился в затворника и твердил друзьям, что более никогда не хочет видеть их, демонстрируя манию преследования. Также он страдал от паранойи, потери памяти, бессонницы и отсутствия аппетита – все это симптомы отравления ртутью.

В 1979 году нейтронно-активационный анализ и атомно-абсорбционная спектрометрия пряди волос Ньютона (предположительно снятой с него после смерти, в 1727 году) показал, что его организм содержал примерно в четыре раза выше нормы свинца, мышьяка и сурьмы, а ртути – в пятнадцать раз выше нормы. Можно только предполагать, что в 1693 году уровень содержания тяжелых металлов в волосах Ньютона был бы еще больше.

В отличие от бедняги Карла, который, очевидно, пострадал именно из-за взрыва, Ньютон пережил длительное воздействие яда, когда убрал прочь ядовитые котлы и сосредоточился на оптике, нумерологии, астрономии и прочих несмертельных областях. Всего спустя шесть месяцев он вновь вернулся к привычному расположению духа, которое было немногим лучше, чем до отравления, и дожил до восьмидесяти четырех лет.

Часть 2

Ядовитые хроники: слухи об отравлении королей в разрезе научного анализа

Естественная болезнь, случайное отравление – или убийство?

История сохранила множество свидетельств о членах королевских семей, аристократах и придворных художниках, которые, если верить документам, были отравлены. Но можно ли утверждать, что их рвота, их перепачкавшие простыни болезни – результат действия мышьяка или ядовитой косметики, лекарств или окружающей среды? В этой части мы рассмотрим двадцать историй о предположительном отравлении именитых особ: изучим последние дни их жизни, выводы современной экспертизы и анализа останков (если таковые были сделаны).

Надо сказать, что даже в случае отсутствия тела современные исследователи могут определить вероятную причину смерти – на основе подробных отчетов о ходе болезни и посмертном вскрытии. В эпоху Ренессанса врачи тщательно конспектировали течение заболевания королевской особы – скорее всего, желая избежать обвинений в халатности или преднамеренном убийстве. Они фиксировали наличие температуры и иных симптомов, а также назначаемые пациенту лекарства. Результаты аутопсии также остались на бумаге. Благодаря этим записям современные врачи могут сделать предположение, имел место яд или же смерть наступила вследствие естественных причин (и что это были за причины).

Новые технологии (такие как масс-спектральный или нейтронно-активационный анализ) позволяют обнаружить наличие яда в останках и, основываясь на его уровне, сделать вывод о его природе. Дали пациенту смертельную дозу, рассчитывая убить его, или же дело в используемом лекарстве или украшениях, которые носил покойный? В четырех интригующих случаях, о которых я расскажу далее, кажется, будто врач намеренно подносил больному не целебный бальзам, а яд в чаше.

Глава шестая

Генрих VII Люксембургский, император Священной Римской империи (1275–1313)

8 августа 1313 года в разгар удушливого итальянского лета тридцативосьмилетний император Священной Римской империи Генрих VII Люксембургский выступил на юг из Пизы во главе огромной армии. Враги императора в ужасе трепетали: впереди ждали ожесточенные сражения, осада городов, сожженные посевы, пожары, изнасилования, убийства, завоевания.

Спустя шестнадцать дней, всего в шестидесяти восьми милях от цели, император умер, отравленный вином для причастия. В 2013 году итальянские исследователи во время анализа останков Генриха нашли подтверждение теории об отравлении ядом, но вовсе не ядом из вина.

В 1308 году немецкие епископы и принцы избрали Генриха – правителя небольшого герцогства, вклинившегося между Германией и Францией, – новым королем римлян и избранным императором Священной Римской империи. Однако на трон он мог взойти только после коронации в Риме. Новый монарх жаждал отправиться на юг и принять правление, не подозревая, что золотой королевский титул был лишь блестящей наживкой.

Спустя более чем три столетия после падения Римской империи, в 800 году н. э., Карл Великий воскресил титул императора – и это монаршее звание будет хромать по страницам истории более тысячи лет, пока в 1806 году Наполеон не казнит его из милосердия. Знаменитый французский философ XVIII века Франсуа-Мари Аруэ, более известный как Вольтер, лихо заявил: «Священная Римская империя не была ни священной, ни римской, ни империей». Он был прав.

Своей фамилией Наполеон был обязан конфликту между гвельфами и гибеллинами.

Так что же это было? Анахронизм. Потрепанная корона, сорванная с обломков утраченной мечты. Слабо организованный политический союз враждующих сторон, с императором, который играл роль раздраженного директора школы, наказывающего непослушных детей с мечами наперевес. И все же титул обладал соблазнительным очарованием, перед которым мало кто мог устоять, несмотря на постоянные конфликты в итальянских владениях императора.

В Италии XI века трения между папами и императорами Священной Римской империи переросли в гражданскую войну. Гвельфы поддерживали папу, духовного наместника Бога на земле, а гибеллины – императора, наместника временного. Любопытная историческая деталь: своей фамилией Наполеон был обязан именно этому конфликту. В XII веке его флорентийские предки называли себя Буонапарте – «хорошая партия», – ибо принадлежали к числу гибеллинов.

Как и большинство религиозных конфликтов, борьба гвельфов и гибеллинов не имела ничего общего с Богом, а объяснялась исключительно властью и алчностью. Военачальники использовали войну как предлог для вторжения, воровства и грабежа. На самом деле то было не более чем многовековое торжество мародеров.

Хотя ни один помазанный император не появлялся в Италии вот уже шестьдесят лет, Генрих – идеалист по сути – ухватился за возможность принести мир истерзанному войной полуострову. Известный своим добрым нравом и умеренностью (в отличие от большинства средневековых монархов), он правил маленьким королевством Люксембург эффективно и справедливо. Генрих поклялся, что теперь будет вершить правосудие в большем масштабе, что заставит местных итальянских военачальников пойти на компромисс, сесть за стол переговоров и зажить мирно под его, Генриха, благодетельным руководством. Он намеревался запретить само упоминание гибеллинов и гвельфов и напомнить всем христианам о мире и любви, начав новую, золотую эру.

Когда Генрих впервые прибыл в Ломбардию – область на севере Италии, – новые подданные были поражены его красотой. Гладко выбритый и стройный обладатель коротких рыжих волос, помазанник божий мог похвастаться розовым цветом лица, изогнутыми бровями, остротой носа и подбородка. Менее всего их впечатлили его политические указы: переизбрание правителей, требование к городам снова принимать в своих стенах политических ссыльных, открытие тюрем, возврат конфискованного имущества, огромные налоги (для поддержки королевского двора и армии). Хотя Генрих стремился сохранять политическую беспристрастность, он понимал итальянцев так же плохо, как и итальянский язык (король говорил только на французском и на латыни).

И хотя некоторые итальянцы, измученные затянувшейся гражданской войной, такие как Данте Алигьери, приветствовали появление справедливого короля-рыцаря, называя его «королем мира», большинство пришли от Генриха в ужас: ведь он действительно намеревался править. Искрящаяся шумная коронация пришлась им по вкусу, но в остальном итальянцы находили неуклюжие притязания мечтательного северного захватчика весьма неприятными.

Вскоре Генриха втянули в местные раздоры, и он был вынужден занять чью-то сторону. Враги могли бы становиться в очередь. Многие города отказывались платить имперский налог, или менять законы по указу императора, или радоваться возвращению политических противников. Заклятым врагом Генриха был король Роберт Неаполитанский, защитник папы, который лелеял собственные надежды на трон и не хотел терпеть в соперниках простодушного чужака.

Когда Генрих вступил в Рим для коронации в июне 1312 года, гвельфы во главе с братом короля Роберта преградили ему путь к собору Святого Петра. После ожесточенной уличной битвы, в которой пало множество людей, Генрих махнул рукой на попытки прорваться к собору и был коронован в Латеранской базилике. Коронационный банкет прервал дождь из камней, влетавших в окна и вынудивший гостей нырнуть под столы.

Процветающая Гвельфская Флорентийская республика была самым откровенным противником имперского господства. В августе 1312 года члены флорентийской Синьории[42] писали королю Роберту: «Если этот противник [Генрих] будет убит – что легко может произойти, – то нет сомнений, что в будущем ни один нарушитель спокойствия, ни нашего, ни вашего, не восстанет во главе Империи и не осмелится явиться на чужие земли – наши или ваши». Не совсем ясно, имели флорентинцы в виду смерть Генриха в бою или же это было завуалированное предложение совершить убийство.

Разочарованный и возмущенный, император оставил банальные мысли о мире и прощении и развернул полномасштабную войну против неблагодарных граждан. Весну и лето 1313 года он провел в Пизе, собирая огромную армию и формируя имперский флот. Несмотря на дурное самочувствие, 8 августа, проигнорировав рекомендации своих врачей, Генрих двинул войско в путь, намереваясь победить Роберта. Он должен был первым войти в Рим, а заняв город, направить флот к королевству Роберта на острове Сицилия.

Хотя сведения о походе туманны и порой противоречивы, кажется, армия продвигалась необычайно медленно, поскольку Генрих то и дело делал остановки близ термальных вод в этом районе. Он надеялся избавиться от лихорадки и залечить нарыв в области бедра. Впервые болезнь свалила его за два года до того, во время осады города Брешиа. Вот что пишет современник: «…воздух был пропитан лошадиной вонью… и многие северяне заболели, а великие бароны скончались в дороге: они уезжали, ощущая болезнь, а затем умирали, не добравшись до дома».

Что это была за болезнь? Самый вероятный ответ – сибирская язва. До начала XX века она косила людей с той же яростью, что и животных. Даже в самых просвещенных городах, таких как Париж и Рим, люди жили бок о бок с зараженными сибирской язвой лошадьми, коровами, овцами, свиньями и козами. Эта болезнь передается через пищу, по воздуху или посредством контакта со спорами от зараженных животных; редко – от человека к человеку. Как ни ужасно, но споры сибирской язвы сохраняют смертельную опасность даже в теле животного, похороненного сотни лет назад.

Кишечная форма сибирской язвы вызывает тошноту, боли в животе, патологические изменения кишечника, рвоту с кровью, диарею, и во времена Генриха ее смертность была близка к ста процентам. Легочная форма тоже почти всегда ведет к летальному исходу: при ней пациента лихорадит, он страдает от болей в груди и пневмонии. Кожная сибирская язва характерна наличием болезненных черных язв, напоминающих сигаретные ожоги, которые испускают тошнотворное зловоние (именно его в эпидемии Брешиа описывали как «лошадиную вонь»). У кожной формы уровень смертности самый низкий – около 20 процентов, если не брать в расчет средства современной медицины.

При осаде Брешиа сотни мертвых лошадей были похоронены в глубоких могильных ямах, чтобы предотвратить дальнейшее заражение. Люди, перемещавшие тела животных и вдыхающие трупный яд, также подвергались заражению. Возможно даже, что сибирская язва коснулась не только лошадей, но и распространилась на коров, свиней, коз, а затем их мясо, приготовленное на неравномерном огне, съедали солдаты.

Армия Генриха забрала болезнь с собой, когда они двинулись на север. Его жена Маргарита Брабантская умерла во время эпидемии того, что современники именовали «чумой», в Генуе в декабре 1311 года. Год спустя, когда войско Генриха осаждало Флоренцию, разразилась еще одна подобная эпидемия. По словам епископа города Бутринти, «…в лагерь пришла Великая Болезнь, а с нею и смерть… которая докатилась до самой Флоренции». Что же до врачей, то они «отчаялись насчет императора».

И вот теперь, в августе 1313 года, Генрих старался не обращать внимания на тревожные симптомы и продолжал идти на юг. Во время стоянки близ Сиены, по словам падуанского государственного деятеля и историка Альбертино Муссато, император «почувствовал охватившее его странное томление и лег спать раньше обычного часа, но, опустившись на постель, долго не мог уснуть. Проснувшись, он обнаружил пустулу на ноге под правым коленом и, мучимый болью, которую она ему причиняла, провел ночь без сна».

На рассвете следующего дня Генрих потребовал свернуть лагерь и двигаться к городу Буонконвенто, находившемуся в двенадцати милях. Там ему стало так плохо, что продолжать путь император был не в силах.

Промучившись три дня от сильной лихорадки, император Генрих VII, будущий спаситель Италии, скончался. Его войско было распущено в течение нескольких суток. Труп императора еще остывал, а слуги уже решили, что его отравили вином для причастия: дегустатор напиток не пробовал, а передавали его непосредственно от священника к причащающемуся.

Вереница слухов даже вела к предполагаемому отравителю – доминиканскому священнику шестидесяти лет по имени Бернардино де Монтепульчано, который, по всей видимости, был духовником Генриха и поспешил благоразумно удариться в бега, прознав об этих слухах. На севере Европы охотно приняли историю о вероломном итальянце, убившем их любимого императора. В летописях немецкого монастыря города Люттих[43] зафиксировано, что императора «убили при помощи яда во время таинства мессы». Бенедиктинский монастырь во Фрайзинге также сохранил подобное свидетельство: «Он надеялся получить чашу спасения, однако принял чашу смерти».

Однако у их современника, итальянского историка Толомео де Лукка (также монаха-доминиканца) была совершенно иная точка зрения. «В августе, – пишет он, – император находился в районе Сиены, близ Буонконвенто и заболел… Он умер естественной смертью… хотя некоторые люди со злым умыслом утверждали, будто ему подмешали яд в евхаристию».

Священник якобы отравил Генриха по приказу папы Климента V. Или Роберта Неаполитанского. Или правителей Флорентийской республики. Столько важных особ мечтали, чтоб Генрих и его армия ушли с итальянских земель, что невозможно выбрать единственного злодея в этой истории. Большая часть Италии действительно праздновала кончину императора. По словам сиенского летописца, как только радостная весть дошла до гвельфов, «флорентийцы, сиенцы, лучане[44], пистойцы и все прочие, кто с ними связан, были невероятно счастливы». В городе Парме, по словам историка, «колокола непрестанно звонили, и это празднество продолжалось более восьми дней».

Высыпания черной сибирской язвы погубили императора. Но столько людей желали его смерти, что многие утверждали – Генриха отравили.

Современный ученый, услышав о лихорадке в августе в Италии, непременно подумал бы о малярии. Однако малярия не вызывает образования абсцессов или гнойничков. Вполне вероятно, что это были высыпания от черной сибирской язвы, которые нагноились и стали причинять боль. Красные, инфицированные и опухающие, они стали причиной токсемии, вызвали лихорадку и спустя несколько дней – убили императора.

Вот что пишет Альбертино Муссато: «Установлено, что есть три возможных причины его смерти: во-первых, смертельная язва ниже колена, которую врачи именовали сибирской язвой, во-вторых, разрыв мочевого пузыря вследствие медленного и болезненного мочеиспускания, которое он обычно переносил стоически, а в-третьих, плеврит [воспаление листков серозной оболочки легких]». Инфекции мочевого пузыря и легких, возможно, не были связаны с сибирской язвой. Или все же являлись симптомами массивного заболевания, которое распространялось по телу императора.

На смертном одре Генрих заявил, что хочет быть похороненным в Пизе. Опечаленные его смертью, слуги повезли тело на север, однако труп, разлагающийся на августовской жаре и изуродованный сибирской язвой, испускал столь отвратительную вонь, что они не могли продолжать путь. Останки Генриха обработали по методу, который использовался для тел немецких крестоносцев из Святой Земли, который не требовал перевозки в запечатанном гробу и препятствовал образованию газов при разложении. Голову королю отрубили, тело прокипятили, содрали кожу и мышцы, а кости сожгли.

Приободрившись, группа провожающих забрала то, что осталось от Генриха и не оскорбляло своим видом память о короле. Его похоронили в 1315 году в соборе, выстроив великолепную гробницу.

Современное вскрытие и диагностика

В рамках церемонии, посвященной семисотлетию со дня смерти Генриха, в 2013 году исследователи из Пизанского университета вскрыли его гробницу. Внутри обнаружили корону, скипетр и шар – все из позолоченного серебра. Кости были обернуты великолепной шелковой тканью десяти футов длиной и четырех футов шириной из выцветших синих и красных полос со львами, вышитыми золотом и серебром.

Анализ обугленных костей Генриха показал, что он был примерно пять футов девять дюймов[45] ростом и хорошо сложен. Левое предплечье сохранило следы напряжения от повторяющихся движений – таких, как удерживание уздечки или оружия. Ниже талии мышцы были развиты лучше, чем выше, а ноги – немного кривоваты: очевидно, что император много времени провел в седле. Ноги сохранили свидетельства многочасового стояния в коленопреклоненной позе – вероятно, в молитвах.

Ученые также обнаружили высокое содержание мышьяка в костях, хотя это не могло быть вызвано отравленным вином. Если бы священник подмешал в причастие яд, то мышьяк не успел бы добраться до кости, а осел в печени и желудке, которые, как мы помним, подверглись кипячению и выскребанию. Тот факт, что следы мышьяка сохранились в костях, свидетельствует о том, что король поглощал его в течение недель или даже месяцев.

Как же он попал туда? Ответ прост. Веками медики использовали мышьяк для лечения сибирской язвы: крупинки яда смешивали со ртутью и втирали мазь в открытые раны. Чрезвычайно высокое содержание ртути также было подтверждено анализом останков Генриха. Врачи, разумеется, знали, что мышьяк ядовит, однако методом проб и ошибок обнаружили, что в небольших количествах он способен лечить кожные заболевания (к примеру, кожную форму сибирской язвы). Чего средневековые врачи не знали, так это причин подобного воздействия, однако сегодня мы точно понимаем: мышьяк уничтожал бактерии с той же неумолимостью, с которой убивал и людей.

Назначая такое опасное лечение, врачи советовали пациенту потреблять много муки и других злаков, которые, по их мнению, снизят вредное воздействие лекарства. В останках Генриха исследователи обнаружили большое количество магния, содержащегося в муке и крупах.

Генрих умер от лихорадки. Однако хроническое отравление на протяжении нескольких месяцев – а может быть, и в течение двух лет, с самого начала болезни – несомненно, ослабило его, позволив сибирской язве с легкостью свести императора в могилу.

Глава седьмая

Кангранде делла Скала, итальянский военачальник (1291–1329)

18 июля 1329 года Кангранде делла Скала, тридцативосьмилетний военачальник Вероны, торжественно въехал в город Тревизо на великолепном белом коне, чтобы отпраздновать свое завоевание. После более чем двадцати лет войны его цель – править всей Северной Италией – была наконец достигнута. Однако через четыре дня великий воин будет мертв, а в 2016 году ученые обнаружат в его мумифицировавшемся кишечнике крайне странную субстанцию. Кангранде был сыном Альберто I делла Скала, правителя Вероны. Первоначально его окрестили Каном Франческо, однако проявленные верность и мужество со временем принесли ему имя Кангранде, что значит «Великий пес». На протяжении многовековой войны гвельфов и гибеллинов семья Скалигеров, к которой он принадлежал, была убежденными гибеллинами и поддерживала притязания Генриха VII Люксембургского. Генрих наградил Кангранде, сделав его в 1312 году правителем Винченцы – центра Венеции. Когда спустя год император скончался, Кангранде продолжил войну с гвельфскими областями, пытаясь возвыситься.

Кангранде был одним из лучших воинов в Европе. Он являл потрясающую храбрость на поле боя, а также вдохновлял на подобные подвиги своих людей. Он выдергивал стрелы из ран и продолжал сражаться. Он первым взбирался на стены замка. Если защитники толкали его лестницу и он падал в ров, то Кангранде выбирался и снова лез на стену.

Альбертино Муссато, историк, сражавшийся на стороне армии Падуи, вспоминал, как Кангранде приподнялся в стременах и приказал своим людям «уничтожить трусов», а затем помчался вперед, размахивая булавой и снося все на своем пути, «подобно огню, раздуваемому ветром, который пожирает солому».

Когда внезапно умирает значимая личность, многие списывают это на яд. Загрязненные воды, антисанитарию и иные болезни в счет не берут.

Но Кангранде был не просто жестоким воином. Он обладал теми культурными качествами, которые так ценились в расцветающем итальянском Ренессансе. Щедр к поверженным врагам, галантен с дамами (он произвел на свет по меньшей мере восемь бастардов, чему аплодировало большинство итальянцев), блестящий собеседник, вдохновенный оратор, хитрый политик и любитель поэзии, искусства и литературы. Дико харизматичный и влюбленный в жизнь, Кангранде был известен невероятно красивой улыбкой и очарованием, под которое попадали как друзья, так и враги.

Кангранде брал под крыло бесчисленное количество изгнанников из других регионов и в течение многих лет принимал их за собственным столом. Среди таких людей оказались дворяне, поэты, ученые, в том числе Данте, которого изгнали из Флоренции за политические взгляды и который был гостем Кангранде в разное время в период 1312–1318 годов. Короче говоря, двор Вероны славился как самый величественный и культурный во всей Италии.

Даже чудовищное высокомерие Кангранде и периодические приступы гнева считались сильными сторонами средневекового итальянского военачальника. Возможно, наиболее странно (для человека его положения), что вместо того, чтобы обогащаться за счет мародерства, он справедливо облагал налогом захваченные территории и мудро вершил правосудие. Короче говоря, Кангранде можно считать реальным примером средневекового рыцаря.

В течение семнадцати лет он безуспешно пытался взять Падую, пока власти сами не пригласили его занять место правителя и положить конец кровавым внутренним беспорядкам. Теперь, имея за плечами силу трех областей, он мечтал лишь о завоевании Тревизо. В начале июля 1329 года армия Кангранде осадила город, и уже 17-го числа Тревизо сдался. После двух десятилетий войны Кангранде стал хозяином обширной и процветающей территории, и в его короне сияли целых четыре жемчужины: Верона, Виченца, Падуя и Тревизо. Его мечта сбылась. Однако длилось это недолго.

18 июля, въезжая в Тревизо, военачальник неважно себя чувствовал. Несколькими днями ранее во время путешествия из Падуи он пил холодную воду из грязного источника, отчего, по свидетельству современников, у него начались лихорадка, рвота и понос. Скорее всего, загрязнение было вызвано отходами из солдатского лагеря. Совершив победоносный проезд по Тревизо, Кангранде соскользнул с лошади на епископском дворе, где намеревался остановиться и отлежаться. До полудня 20 июля ему еще удавалось заниматься какими-то делами, однако затем Кангранде понял, что может не оправиться, и составил завещание. Спустя два дня он скончался. От женщины, на которой он женился еще в семнадцать лет, у него не было детей, а потом владения захватили племянники Кангранде – Альберто, двадцати двух лет, и Мастино делла Скала, двадцати лет от роду.

Естественно, слухи об отравлении распространились по всей Италии, и, как утверждает посол Падуи, живший в те времена в Вероне, Мастино даже повелел повесить одного из докторов за смерть дяди (хотя сложно сейчас сказать, имело ли место покушение на убийство или же халатность). На протяжении веков историки изучали загадочную смерть военачальника. Кангранде погубила дизентерия, которой он обязан воде из загрязненного источника? Лопнувший аппендикс? Перфорированная язва? Или все же яд? Ответ открылся спустя почти семьсот лет после смерти Кангранде.

Современное вскрытие и диагностика

В феврале 2004 года группа итальянских исследователей из Пизанского университета вскрыла богато украшенную гробницу Кангранде в церкви Санта Мария Антика в Вероне, чтобы подтвердить или опровергнуть слух об отравлении мышьяком. Они были потрясены состоянием тела: в гробнице обнаружилась вовсе не печальная куча гнилых костей, а полноценная мумия – с неповрежденной плотью и замечательно сохранившимися внутренними органами (а это серьезно облегчает определение причин смерти). Даже полосатый восточный халат, в который был одет военачальник при погребении, сохранился в приличном состоянии.

Труп человека высотой 5,7 фута лежал на спине, скрестив руки на груди. Исследователи использовали цифровое рентгеновское и КТ-сканирование, а кроме того, изучили образцы волос, печени и фекалий, сохранившихся в кишечнике.

Оказалось, что Кангранде страдал от мягкой формы карбокониоза[46] и эмфиземы – вероятно, оттого что в походах все время крутился возле костров. Кроме того, его мучил артрит локтей и бедер – верный признак человека, который много времени проводит в седле. Концентрация золота и серебра в волосах была весьма высока, но причиной тому, скорее всего, послужили погребальные одежды: ткань расшили золотом и серебром и покрыли ею в том числе голову покойного. А вот высокий уровень серебра, золота и свинца в ткани печени свидетельствует о многолетнем отравлении, вызванном едой, питьем и одеждой, которую носил полководец. Вывод весьма удручающий: хотя многие из нас хотели бы родиться «с серебряной ложкой во рту»[47], на практике это опасно для здоровья.

Аутопсия подтвердила, что Кангранде вырвало непосредственно перед смертью – отрыгаемая пища густо покрывала пищевод изнутри. В прямой кишке обнаружили фекалии, а в пищеварительном тракте – пыльцу ромашки, черную шелковицу и концентрацию мышьяка ниже среднего. Очевидно, слухи об отравлении мышьяком были ложными.

Однако, помимо прочего, исследователи обнаружили в печени летальный уровень дигиталиса – яда, который содержится в растении, называемом наперстянкой. Учитывая, что за предыдущие семьсот лет большая часть веществ уже растворилась в почве, можно предположить, что Кангранде принял невероятное количество яда.

Употребление в пищу любых частей наперстянки – корней, цветков или листьев – вызывает тошноту, рвоту, диарею, галлюцинации, проблемы со зрением и нарушение частоты сердечных сокращений, что, в свою очередь, ведет к блокаде сердца – нарушению проведения электрического импульса, благодаря которому оно и бьется. Большие дозы могут попросту остановить сердечную деятельность. Симптомы Кангранде – все, кроме лихорадки – свидетельствовали об отравлении наперстянкой, но жара дигиталис не вызывает.

Похоже, что началось все с обычной болезни, вполне характерной для армии на марше. Такое случалось с Кангранде раньше – и, вероятно, он бы снова оправился от нее без особых последствий. Однако врач прописал ему лекарство, в состав которого входили ромашка (известное успокоительное и противовоспалительное средство) и черная шелковица – ее сладость часто используют, чтобы скрыть кислый вкус препарата. Но, помимо полезных ингредиентов, в состав эликсира входила смертельная доза наперстянки, отчего у Кангранде усилились диарея и рвота, и в конце концов остановилось сердце.

Как дигиталис оказался в составе лекарства? Труды по медицине и ботанике времен Римской империи описывают ядовитые свойства наперстянки, использовали ее лишь для лечения растяжений, синяков и змеиных укусов. В конце XVIII века ученые открыли, что небольшие дозы препарата также помогают при болезнях сердца, застое жидкости в организме при заболеваниях почек, а также при эпилепсии. Есть вероятность, что в конце XIX века лечащий врач Винсента Ван Гога прописывал ему наперстянку от эпилепсии, отчего художник и видел звезды с огромными желтыми ореолами, попавшие на его знаменитую «Звездную ночь». И даже в то время препарат наперстянки назначали крайне неохотно: слишком уж мало различие между полезной и опасной дозой.

Не исключено, что едва Кангранде слег с лихорадкой – сразу после триумфального въезда в Тревизо, – один из его врагов подкупил врача, организовав отравление. Соседние державы, такие как Миланское герцогство или Венецианская республика, вероятно, видели угрозу в растущем влиянии Кангранде. Кроме того, у убийцы могли быть и личные причины: один из вероятных претендентов – Мастино, честолюбивый племянник Кангранде и его прямой наследник.

С другой стороны, могло ли быть так, что доктор, в отчаянии от мысли потерять столь важного пациента, зачерпнул не те листья из своей сумки с травами?

Как мы видим, даже когда некоторые тайны открываются, на их место приходят новые.

Глава восьмая

Агнесса Сорель, любовница короля франции Карла VII (1422–1450)

Холодным зимним днем двадцативосьмилетняя Агнесса Сорель, самая красивая женщина Франции, лежала при смерти в опрятном каменном особняке аббатства Жюмьеж, примерно в восьмидесяти милях к северо-западу от Парижа. Она часто ездила туда к своему давнему любовнику – королю Франции Карлу VII, чтобы поддержать его во время непрекращающейся кампании против английских захватчиков. Однако конкретно это путешествие имело дополнительную причину: хотя подробности неясны, но известно, что Агнесса хотела предупредить короля о заговоре. Впрочем, что бы она ни сказала, королевский любовник не воспринял это всерьез.

Вскоре после этого у нее начались преждевременные роды, и Агнесса произвела на свет четвертого ребенка от короля. Предыдущие три беременности разрешились благополучно, однако этот ребенок вскоре умер, и с 9 февраля 1450 года Агнессу мучил «поток живота» – безостановочный понос. Промучившись два или три дня, она прошептала:

«Какая хрупкая вещь – тело… и зловонная… и тленная…» – после чего закрыла глаза навсегда.

Поползли слухи, что Даму Красоты (так называли Агнессу) отравили. Подозрений было бы куда меньше, если бы она скончалась от маточного кровотечения, которое губило множество рожениц. Однако смертельная дизентерия при родах выглядела странной.

Все знали, что темпераментный сын и наследник Карла, будущий Людовик XI, презирал любовницу отца, обвиняя ее в собственной ссоре с королем и во всех бедах нации. Принц уже четыре года открыто восставал против Карла. Но неужели он, находясь в изгнании за сотни миль от Парижа, нашел способ отравить ее?

Возможно. Эксгумация Агнессы, проведенная в 2005 году, выявила запредельное содержание ртути – в десять, а то и в сто тысяч раз выше нормы.

Рожденная в семье не слишком знатных аристократов, юная Агнесса служила фрейлиной при дворе Изабеллы Лотарингской, жившей на северо-востоке Франции. Король Карл, посетивший Изабеллу с очередным визитом (и пребывавший в тот период, по свидетельству современников, в глубокой депрессии), онемел при виде Агнессы. Она была потрясающе красива: золотистые волосы, большие голубые глаза, соблазнительная фигура. Меж ними возникла любовь с первого взгляда – по крайней мере, с его стороны.

Смертельная дизентерия при родах выглядела очень странно, поэтому поползли слухи, что любовницу короля Агнессу Сорель отравили.

Что до короля, то его внешность едва ли внушала фантазии прелестным девушкам: привлекательной выглядела разве что корона. Маленький и худощавый, он носил дублеты с толстой подкладкой, скрывавшие его впалую грудь и узкие плечи, а также благоразумно прикрывал колени (в то время длинные туники как раз вошли в моду). Портрет кисти Жана Фуке изображает Карла похожим на грустного циркового клоуна: крошечная, будто булавочная, голова гротескно венчает обилие красного бархата. Учитывая, что королевскому портрету полагалось льстить, можно только предполагать, как же на самом деле выглядел бедняга.

Не было у него и харизмы, обаяния, интеллекта или иных качеств, которые способны скрасить самое простое лицо и неуклюжую фигуру. Карл VI, его отец, прослыл сумасшедшим за то, что в порыве параноидальной ярости заколол друзей, а мать Изабеллу Баварскую в народе честили распутницей, продавшей Францию и собственного сына англичанам[48]. Иногда наследственность брала верх, Карла охватывало безразличие, и он не желал предпринимать ничего в отношении английских захватчиков, порой же – был так напряжен, что не мог вынести даже постороннего взгляда. Недоверчивый и испуганный, он жил в постоянном страхе перед смертью.

Лишь женщины пробуждали его от парализующего оцепенения, и именно благодаря им он заслужил титул Карла Победителя. Жанна д'Арк переломила ход Столетней войны, одержав победу над англичанами, а теща Карла Иоланда Арагонская, воспитывавшая его с десяти лет, одарила его мудрым советом. Проницательная Иоланда, признав очевидную влюбленность короля в Агнессу, способствовала тому, чтоб она оказалась при королевском дворе и стала любовницей Карла (хоть он и был женат на дочери Иоланды Марии Анжуйской).

Агнесса, вероятно наученная мудрой Иоландой, нашла способ встряхнуть короля, изгнать приступы изнурительной апатии, придать ему сил, решимости и уверенности. Она убедила Карла назначить мудрых советников, чтобы разобраться с войной и жалким послевоенным экономическим положением. Часть усилий Агнесса направила на развитие моды: Франция не просто прослыла культурной нацией, но ее модные тенденции экспортировались за рубеж. Агнесса носила дерзкие платья с глубоким вырезом, а ее надушенные шлейфы достигали двадцати пяти футов в длину. Платья были с меховой оторочкой (обычно горностаевой), а на голове Агнесса носила атуры (геннины) – конусообразные шляпки до нескольких футов высотой. Кроме того, она неизменно появлялась в обществе вся в бриллиантах и изумрудах.

Портреты демонстрируют, что Агнесса следовала моде подбривать волосы вокруг лица (чтобы лоб был выше), а также почти полностью выщипывать брови. Самое раннее изображение датируется 1449 годом: в то время светские портреты еще не были распространены, а потому головы богачей и знаменитостей часто пририсовывали святым. Как ни странно, Агнессу художник изобразил Девой Марией: одна из ее грудей, ослепительно белая и восхитительно упругая, обнажена.

Естественно, благочестивые придворные и некоторые аристократы негодовали по поводу бесчинств этой «падшей женщины». Современник писал: «Ее наряды пробуждали в людях скверну и развратные мысли. Она стремилась к тому и ни перед чем не останавливалась, ибо даже обнажала плечи и грудь до самой середины».

Хотя Агнесса несомненно не чуралась роскоши собственного положения, она прославилась добротой. Целых пять ее писем посвящены помощи страждущим, а также раненым животным. Летописец Ангерран де Монстреле, современник Агнессы, писал: «Надо сказать, что она по жизни весьма щедра: жертвует милостыню, а вещи, коими владеет, часто раздает беднякам, церквям и попрошайкам».

Однако сыну короля Людовику не было дела до доброты Агнессы: он ненавидел ее всей душой, в то время как его собственная мать Мария, казалось, совершенно не возражала против влияния Агнессы на Карла. Королева – обладательница острых черт лица и крайней набожности, мать четырнадцати детей – даже была крестной троих бастардов Агнессы. Людовика же подобное бесчестье приводило в ярость. Он обладал высоким интеллектом, был прирожденным воином и уже в семнадцать лет во время войны с англичанами возглавил оборону региона Лангедок на юге Франции. Людовику не терпелось сменить на троне отца: Карла он считал слабым и расточительным правителем, вовсю критиковал его политику и поносил любовницу, которая имела куда большее влияние на короля, чем дофин.

В отчуждении, которое существовало меж отцом и сыном, Людовик также винил Агнессу. Как-то в 1444 году принц столкнулся с ней во дворце и, воскликнув: «Клянусь Господом, эта женщина – причина всех наших несчастий!» – ударил ее по лицу.

Когда король изгнал сына прочь со двора, тот попытался поднять восстание (которое быстро было подавлено). Карл отослал дофина на юго-восток Франции, где Людовик правил как сюзерен – и правил весьма мудро, однако не переставал строить заговоры и посылал слуг шпионить за Агнессой. Когда Карл выслал людей арестовать Людовика, тот скрылся, выпрыгнув в окно, и нашел укрытие во дворце герцогов Бургундских в Дижоне. Оттуда он написал отцу, что вернется лишь при условии, что Карл выгонит Агнессу, – разумеется, такое требование не добавило ему очков в глазах короля.

Дофин заявил: «Король правит столь бедственно, сколь это возможно, я же намерен навести порядок в стране. Вернувшись, я изгоню Агнессу и положу конец глупости отца – и тогда дела наладятся».

Существует вероятность, что речь шла о новом заговоре, и именно о нем Агнесса предупреждала Карла в свой последний приезд. И, быть может, именно поэтому Людовик (который подкупал множество слуг Агнессы и, возможно, даже ее врача) нанес ответный удар.

Современное вскрытие и диагностика

В 2005 году двадцать два исследователя из восемнадцати лабораторий эксгумировали останки королевской возлюбленной, долгое время находившиеся в церкви Сент-Оурс в Лоше. Впервые Агнессу вытащили из могилы в 1777 году, когда члены кафедрального капитула сочли позором, что падшая женщина покоится близ капеллы. Хотя деревянный гроб сгнил, а свинцовый деформировался, разорители гробницы обнаружили ее череп в приличном состоянии: золотые волосы заплетены в тяжелую косу на затылке, по бокам выпущены длинные локоны. У нее сохранилось много зубов, которые присутствующие бесстыдно вырывали и рассовывали по карманам как сувениры. Кости сгрузили в урну из песчаника, которую разместили под черным мраморным изображением Агнессы в нефе церкви.

Останки повторно подверглись разграблению во время Французской революции – вероятно, в это время забрали все остальные ювелирные украшения и еще несколько зубов. Черную мраморную плиту забрал мясник, который в дальнейшем использовал ее в лавке в качестве разделочной доски.

И вот в 2005 году команда исследователей извлекла на свет ее череп – в хорошем состоянии, с прекрасно сохранившимися участками лица, висков, носовых пазух и верхней челюстью. Задняя часть черепа отсутствовала (вероятно, попала в чью-то коллекцию сувениров). Рентген показал, что у Агнессы была искривлена носовая перегородка и она скорее всего храпела. Все зубы с верхней и нижней челюсти были вырваны, хотя среди костей в урне обнаружились семь из них, не забранные разорителями. Анализ зубов демонстрирует, что к моменту смерти они едва износились, так как Агнесса была еще молода: никаких полостей, почти нет зубного камня, не разрушена эмаль.

Останки представляли собой мешанину из длинных костей, мумифицировавшихся фрагментов мышц, а также плоти, на которой кое-где еще остались волосы и брови и которая, как поэтично выразились французы, «истекала гнилостным соком». Странный сладкий запах, исходивший от останков, пугал исследователей.

Чтобы удостовериться, что перед ними действительно Агнесс, ученые применили углеродный анализ и точно определили год смерти: 1450-й. Затем палеопатолог с помощью компьютерного моделирования наложил фрагменты черепа на лицо Агнессы (его вылепили с натуры). Кости идеально соответствовали скульптуре: форма подбородка, расположение зубов, положение ушных каналов, ширина ноздрей, размер носовой полости, расстояние между глаз и их форма – все совпадало. Брови и волосы, однако, у настоящей Агнессы не были выщипаны столь сильно, как показано на портретах: вероятно, художники пошли на поводу у действующей моды.

Прочие тесты подтвердили, что у Агнессы была белая кожа и что она употребляла в пищу мясо и овощи. Волосы на трупе почернели благодаря свинцу, из которого был сделан гроб, однако после очистки действительно оказались светлыми. У нее не выявили признаков малярии или какой-либо иной естественной болезни.

Однако среди останков ученые нашли кишечные яйца круглых червей – весьма распространенная для тех лет проблема. Кишечные паразиты вырастали до десяти дюймов в длину и образовывали колонии по всему пищеварительному тракту Судя по всему Агнесса страдала от болей в животе и диареи, в ее стуле присутствовала кровь, и она теряла вес. В урне также сохранились следы щитовника мужского – растения, которое в сочетании с небольшими дозами ртути в Средние века использовали для уничтожения круглых червей. Очевидно, Агнесса пыталась лечиться.

Однако анализ волос королевской любовницы (с головы, подмышек и лобка) показал запредельное содержание ртути – в десятки, а то и сотни тысяч раз выше нормы, гораздо больше, чем могло присутствовать в лекарстве от глистов. Даже во время бальзамирования тело не могло впитать такое количество ртути, к тому же яд был внутри отлично сохранившихся волосяных фолликулов, а вовсе не снаружи. Исследователи установили, что ртуть попала в организм за 48–72 часа до смерти – примерно в то время, когда проявились первые симптомы. Скорее всего, Агнессу намеренно отравили.

Анализ смеси со дна урны показал, что во время бальзамирования брюшную полость Агнессы наполнили зерном, ягодами, ароматными специями и листьями, черным перцем и веточками шелковицы. Именно этот «микс» источал странный сладковатый аромат, смутивший исследователей. Там же были найдены и останки младенца, пробывшего в утробе семь месяцев. Сложно сказать, спровоцировало ли отравление ртутью преждевременные роды или же Агнессу отравили после них. Однако ясно, что Роберт Пуатевен, врач Агнессы и самого короля, лучший лекарь во всей Франции, никогда не дал бы ей смертельную дозу ртути случайно.

Как мы уже поняли по случаю с Кангранде делла Скала, позиция врача уникальна в том смысле, что он имеет доступ к телу и может отравить пациента, в то время как жертва доверяет ему Короли и королевы отказывались от услуг дегустаторов и покорно принимали все, что предлагал доктор, или же добровольно подставляли зад для того, что считали целебной клизмой.

Естественно, смерть Агнессы породила слухи об отравлении. Как писал в мемуарах летописец Жак Леклерк: «…говорили также, что в смерти леди Агнессы, самой прекрасной женщины Франции, безумно любившей короля, виновен не кто иной, как дофин». Однако вряд ли Карл возложил бы обвинение в убийстве на своего лихого, пользующегося популярностью сына.

Когда из его жизни исчезла Агнесса, король снова впал в ленивую меланхолию, которая, однако, не помешала ему организовать блестящие браки трех его дочерей от Агнессы с французскими аристократами. В течение десяти лет после ее смерти в перерывах между изнурительными приступами болезни он участвовал в разнузданных попойках, пока в челюсти у короля не развилась инфекция (возможно, попросту от гнилого зуба). Возникший абсцесс был настолько велик, что Карл не мог ни есть, ни пить и скончался от голода в 1461 году.

Глава девятая

Эдуард VI, король Англии (1537–1553)

Пятнадцатилетний король лежал в постели. Его голова и ноги гротескно распухли, тело покрывали струпья и язвы, а волосы выпадали клочьями, ногти на руках и ногах почернели и выпадали. Он не мог спать, едва дышал, и что бы ни попало в его желудок, короля непрерывно рвало.

Мечущийся в лихорадке и мучимый сильным кашлем, порой король сплевывал мокроту, которая «имела окраску зеленовато-желтую или черную, а иногда розовую от крови», как утверждает один свидетель событий. Другой сообщает: «Мокрота, которую он откашливает, отвратительна, черна, зловонна и полна угольных примесей; она источает сильный запах и опускается на дно, если поместить ее в таз с водой… все это означает приближающуюся смерть». Симптомы короля, как верили многие, свидетельствовали об отравлении.

Жалкое существо на постели, мокрое от пота и непрерывно кашляющее, было будущим династии Тюдоров, прославленным наследником Генриха VIII, которого король пытался зачать почти тридцать лет. Когда первая жена не смогла родить ему наследника, Генрих развелся с ней, затем по этой же причине обезглавил вторую. Третьей в жены он взял английскую аристократку Джейн Сеймур, и спустя шестнадцать месяцев она сделала то, чего не смогли предшественницы: произвела на свет Эдуарда, долгожданного наследника.

12 октября 1537 года все колокола Лондона бурно приветствовали его рождение. Наследник короны мужского пола означал национальную стабильность и отсутствие грядущих гражданских войн, которые так опустошили Англию в прошлом столетии. 23 октября ликование несколько омрачилось смертью королевы Джейн – вероятно, родильная горячка от грязных рук врачей или окровавленных инструментов.

Принц вырос в красивого мальчика со светлыми волосами и серо-голубыми глазами. Канцлер Томас Одли никогда не видел «столь славного ребенка: такого веселого и приятного, с добрым и открытым лицом». Французский посол описывал четырехлетнего Эдуарда как мальчика «красивого, упитанного и удивительно высокого для его лет».

Эдуарда окружала роскошь тюдоровских времен. Ножи и ложки были усыпаны драгоценными камнями, а салфетки – обшиты золотыми и серебряными кружевами. На стенах висели лучшие фламандские гобелены. Даже обложки книг принца были из золота и украшались сверкающими рубинами и бриллиантами. Гость из Франции писал, что когда мальчик ходил по комнате, сияя золотом и серебром, бриллиантами, жемчугом и изумрудами, то отраженный от него свет охватывал всю комнату. На поясе на нити из крупного жемчуга Эдуард носил сверкающий драгоценными камнями кинжал.

Однако, несмотря на это, он не был избалованным ребенком. Эдуард серьезно относился к учебе, старался угодить наставникам и, прежде всего, отцу. С ранних лет он проявлял большой интерес к религиозным проблемам, охватившим Англию.

Когда Эдуарду было девять, Генрих съел чересчур много свиных отбивных и умер. Он оставил завещание об образовании Регентского совета из шестнадцати участников, у которых были бы равные полномочия, однако эти джентльмены получили щедрые взятки от дяди юного короля – Эдуарда Сеймура. В результате он получил абсолютную власть, получив звания лорда-протектора и «опекуна королевской особы».

Настоящим правителем Англии стал не «благочестивый бесенок», как многие называли обожаемого девятилетнего короля, а его дядя, который немедленно вознаградил себя августейшим титулом и сопутствующим богатством герцога Сомерсета. Однако его высокомерие и некомпетентность вскоре оттолкнули многих. Посол Священной Римской империи Франсуа Ван дер Делфт писал, что на Сомерсета «все смотрели свысока, как на человека сухого, мрачного, упрямого».

Страна при герцоге вскоре погрузилась в хаос из-за ухудшившихся экономических условий и обострения религиозных противоречий. Сомерсет даже обезглавил собственного брата Томаса за попытку похищения короля с целью захвата власти. 7 октября 1549 года злейший враг Сомерсета в Регентском совете Джон Дадли, граф Уорик, устроил переворот и приговорил Сомерсета к казни, которая состоялась в январе 1552 года. Дадли вычистил ряды советников, удалив оттуда сторонников Сомерсета, и щедро вознаградил тех, кто был верен ему, наделив их титулами и землями, а себя пожаловав титулом герцога Нортумберленда.

Все эти годы, пока взрослые погрязали в раздорах и конфликтах, Эдуард оставался прилежным и послушным молодым человеком и стремился стать самым лучшим королем. Кто-то из придворных описывал его как: «…самое прекрасное создание, живущее под солнцем, самое остроумное, любезное и нежное существо на свете. Он с таким старанием стремился усвоить все, что давали ему учителя, что слухи об этом казались поистине удивительными».

В двенадцать лет Эдвард свободно владел латынью, хорошо знал греческий, немного говорил по-итальянски и по-французски. Он изучал труды Цицерона и Аристотеля в оригинале, «…но ничто не радует его более, чем Священное Писание, из которого он ежедневно и с величайшим вниманием читает около десяти глав», – пишет один реформатор. Опираясь на мнение Регентского совета, Эдуард был твердо намерен устранить все пережитки католицизма, сохранившиеся в англиканской церкви. Его церковь зиждилась на принципах трезвости и прежде всего почитала библейское слово – именно она стала основой того, что впоследствии назовут пуританством.

Как и его отец в молодости, Эдуард преуспевал в физических упражнениях. Он сражался на турнирах, фехтовал, ездил верхом в полном облачении, без устали охотился и упражнялся в стрельбе из лука. Он часто пользовался теннисными кортами в Уайтхолле, Хэмптон-Корте и Дворце Плацентия[49]. Заметки за 1551 год показали, что он играл в теннис 293 раза.

2 апреля 1552 года Эдуард «подхватил корь и оспу»[50]. Он быстро поправился и 12 апреля записал в своем дневнике: «Мы были немного обеспокоены оспой… но теперь совсем от нее исцелились». Иностранные послы отмечали, как быстро выздоравливал король: к 28 апреля у него не было и следа болезни, и уже в мае Эдуард вернулся к активным физическим упражнениям.

Имперский посол сообщал, что Эдуард «ежедневно упражняется в верховой езде и фехтует, не отказываясь от своих многочисленных занятий, особенно тех, что касаются новой религии (в которой он, как говорят, преуспел). Он начал присутствовать на совете и сам заниматься некоторыми делами».

В октябре 1552 года у Эдуарда появился кашель и слабость в теле, однако болезнь не казалась серьезной, и к Рождеству придворные вздохнули с облегчением, увидев, что король оправился. Но в феврале 1553 года имперский посол сообщил, что Эдуард снова заболел. «Он очень страдает от лихорадки… особенно затрудняется дыхание из-за сдавления органов с правой стороны».

В течение нескольких недель Эдуард пребывал в своих покоях, а врачи приходили к нему и уходили с мрачным видом. Несмотря на два коротких промежутка, когда он, казалось, шел на поправку, к середине мая король снова серьезно заболел. Мокрота, которую он сплевывал, переливалась всеми цветами, от зеленого и черного до желтого и темно-розового. Врачи полагали, что он страдает от «гнойной опухоли» в легких, которая вызывала мучительный кашель и высокую температуру. Имперский посол докладывал, что король «все еще нездоров, и, похоже, все здесь утвердились во мнении, что лучше ему уже не станет».

По телу Эдуарда распространились сочащиеся гноем язвы. Некоторые так и остались открытыми, в то время как другие отвердели и превратились в струпья. Кроме того, все тело короля было в фиолетовых синяках, словно его избивали. Он с каждым днем худел, но голова и ноги у него чудовищно опухли. По свидетельству все того же имперского посла, «…спит он лишь тогда, когда врачи напичкают его лекарствами, которые называют опиатами… ему дают одну дозу, затем другую, однако никогда – более двенадцати "зерен" за раз, поскольку врачи не выписывают опий, если только пациент не страдает от сильной боли, не мучается постоянной бессонницей или чудовищным кашлем».

Эдуард, должно быть, в ту пору уже понимал, что болезнь может окончиться его смертью, а потому разработал (возможно, по наущению Нортумберленда) собственный план наследования престола. Собравшемуся у постели потрясенному Регентскому совету король заявил, что не желает подчиняться воле Генриха VIII и передавать корону старшей сестре, принцессе Марии (если сам Эдуард умрет бездетным), и далее следующей сестре, принцессе Елизавете (в случае, если и у Марии не будет детей). Эдуард намеревался лишить обеих права на корону одним росчерком пера.

Католичка Мария, как прекрасно понимал Эдуард, «вызовет большое волнение в народе и задушит в зачатке религию, справедливое основание которой мы заложили». Он часто спорил с Марией, которая упрямо не желала посещать мессу. Также не хотел Эдуард и передачи престола Елизавете: хотя брат и сестра были близки (в том числе и во взглядах на протестантство), но он заявил, что она «бастард родом из внебрачной постели». Эдуард объявил, что обе сестры получат по тысяче фунтов в год содержания, «дабы жить в спокойствии и порядке», а также единовременную выплату десяти тысяч фунтов в случае, если вступят в одобренный Советом брак.

Но кто же тогда наследовал корону? Согласно желанию Эдуарда, ее надлежало передать по линии Фрэнсис, герцогини Саффолк, которая приходилась дочерью младшей сестре Генриха VIII – Марии. Сыновей у Фрэнсис не было, но старшая из трех дочерей Джейн Грей уже в шестнадцать лет явила себя ревностной сторонницей религиозного реформаторства. Ей и предстояло стать следующей королевой Англии. 25 мая Нортумберленд женил своего сына Гилфорда на Джейн, что делало его будущим королем.

В течение нескольких месяцев ходили слухи, что кто-то медленно травит короля, чтобы его смерть больше походила на результат затяжной болезни. Реформаторы винили католиков, которые желали посадить на трон Марию – ведь она в мгновение ока вернет им папу, монастыри и поклонение святым мощам.

Однако имперский посол слышал, что многие подозревают Нортумберленда – «великого тирана». Молодой король, готовый взять власть в свои руки, ясно показал, что он силен и намерен сделать все по-своему. По мере того как Эдуард взрослел, Нортумберленд терял власть – однако если трон унаследуют Джейн Грей и Гилфорд, то ему удастся сохранить бразды правления.

25 июня Эдуард был так слаб, что казалось, он уже на пороге смерти. По свидетельству имперского посла, «врачи твердо убеждены, что король умрет завтра, ибо у него уже нет сил шевелиться и он едва дышит. Тело больше не в состоянии исполнять привычных функций, ногти и волосы выпадают, а все лицо покрыто струпьями».

Вечером 6 июля 1553 года между восемью и девятью часами Эдуард начал дышать тяжело и прерывисто. Он поднял глаза к потолку и выдохнул: «О Господи Боже, спаси избранный народ Англии! О мой Господь, защити эту страну от папизма и сохрани истинную религию, чтобы я и мой народ прославляли Твое Святое имя, ради Твоего Сына Иисуса Христа!» Один из слуг взял мальчика на руки. «Я слабею, – молвил король. – Господи, помилуй меня и возьми мою душу».

Так и случилось.

Политические интриги приводили к принудительным смертям даже юных и подающих большие надежды правителей.

Портной из Лондона Генри Мэчин писал в своем дневнике от 6 июля: «Славный король Эдуард, четвертый имени его… по всеобщему мнению, был отравлен». Французский посол докладывал, что всех, кто распространял слухи об отравлении, забирали в Тауэр. Очевидец из числа итальянцев писал: «Кое-где высказывались подозрения, что жизнь короля унес какой-то медленный яд, который был дан ему задолго до смерти».

Посмертное вскрытие

Вопреки слухам при вскрытии медики обнаружили, что «Его Величество скончался от болезни легких». В легких были найдены огромные полости, «в которых обнаружились две большие язвы, кои разлагались, вследствие чего у короля началась чахотка, которая привела к истощению, и болезнь та была совершенно неизлечима».

Невозможность современного вскрытия

Останки Эдуарда запечатаны в склепах под Вестминстерским аббатством и вряд ли когда-нибудь будут изучены. Королева Елизавета II, поддерживаемая англиканской церковью, упорно отказывается откапывать своих предков. Отвечая на просьбу открыть несколько гробниц в Вестминстерском аббатстве для исследований, в 1995 году преподобный Майкл Мэйн, настоятель Вестминстера, раздраженно сказал: «Я верю, что мы здесь не для того, чтоб удовлетворять чужое любопытство».

Поскольку британская монархия зиждется на королевской родословной, то как только дело доходит до изучения останков, возникает дилемма. Что если анализ ДНК покажет, что мертвый король не был сыном своему предполагаемому отцу? Значит ли это, что Елизавета II занимает трон незаконно?

Современный анализ костей двух детей, найденных под лестницей в Тауэре в 1674 году, мог бы точно свидетельствовать, являются ли они останками погибших принцев – двенадцатилетнего некоронованного короля Эдуарда V и его брата, девятилетнего Ричарда, герцога Йоркского. В 1483 году, пребывая в Тауэре и находясь на попечении своего дяди, мальчики исчезли; их дядя немедленно провозгласил себя королем Ричардом III и далее никогда публично не упоминал племянников. Карл II приказал поместить кости в погребальную урну и установить ее в Вестминстерском аббатстве, рядом с останками родственников маленьких принцев – под Часовней Генриха VII, также называемой Часовней Богоматери. Неоднократные просьбы исследователей изучить кости были отклонены.

Останки Ричарда III, обнаруженные в 2012 году при раскопках автостоянки, стали настоящим подарком для ученых, которые могли исследовать их в свое удовольствие. Если бы кости были найдены на территории королевской собственности, то, скорее всего, их никогда не позволили бы изучить. Врачи определили, что скелет принадлежал мужчине, чей возраст совпадает с возрастом Ричарда на момент смерти (тридцать три года), который страдал от тяжелой формы сколиоза (как и король, что подтверждают исторические свидетельства) и многочисленных травм черепа (вследствие которых, по утверждению историков, скончался Ричард).

Поразительнее всего, что то, чего все так боялись, случилось на самом деле. Тесты, сопоставлявшие ДНК скелета с ДНК потомков сестры Ричарда Анны Йоркской, подтвердили сходство митохондриальной ДНК (которая наследуется только по материнской линии). Что касается мужской части семьи, то ДНК Ричарда должна была совпадать с ДНК его кузенов, так как у них имелся общий предок: Джон Гонт, умерший в 1399 году, приходился отцом Генриху IV, а Ричарду – прадедом. По крайней мере, так утверждали книги по истории. Однако когда исследователи изучили ДНК ныне живущих потомков герцогской семьи Бофорт (которые также предположительно происходят от Джона Гонта), то обнаружилось отсутствие совпадений по маркерам Y-хромосомы, которое эвфемистически окрестили «ложным отцовством». И хотя потомки Бофортов винят во всем одну из герцогинь времен XVIII века, некоторые ученые продолжают считать, что Генрих IV был бастардом, которого Джон Гонт воспитал как собственного сына. А это означает, что все английские короли, сидевшие на троне с 1399 года, не имели на него права с точки зрения генетики.

Исследователи могли бы точно определить, когда именно случилось «ложное отцовство», если бы имели доступ в гробницы тех, кто находится в родословной между Джоном Гонтом и живыми потомками Бофортов. Однако такое расследование вряд ли будет одобрено Ее Величеством королевой Елизаветой II. Большинство людей объясняют отказы тем, что британская королевская семья желает, чтоб ее покойников никто не тревожил.

Однако до изобретения ДНК-тестов исследователи радостно вскрывали гробы и изучали останки. В 1789 году рабочие, восстанавливавшие часовню Святого Георгия в Виндзорском замке, обнаружили гроб Эдуарда IV, отца погибших принцев, который умер в 1483 году. На трупе сохранились длинные каштановые волосы, а на дне гроба – красновато-коричневая жидкость. Люди, посещавшие гробницу, отламывали кости, отрезали волосы и собирали жидкость в качестве сувениров.

В 1813 году группа джентльменов (в числе которых был Георг, принц Уэльский) вломилась в склеп Карла I, обезглавленного в 1649 году, вскрыла его гроб и забрала голову для изучения. Они отметили, что выглядел король точно так же, как на портретах Антониса Ван Дейка, – только носа не хватало.

В 1868 году, на пике викторианской чопорности и благопристойности, ученые исследовали гробницы под Вестминстерским аббатством, чтобы точно определить, кто где находился, – и, если это было возможно, осмотреть останки мертвых королей и королев. Яков I оказался в склепе Генриха VII, подвинув в сторону жену Генриха Елизавету Йоркскую и будто бы подчеркивая этим свое происхождение от первого короля Тюдоров. Гроб Елизаветы I водрузили на гроб ее сводной сестры Марии I, чтобы и по смерти она одерживала над ней верх, как это было и при жизни.

И вот неподалеку, в одиноком маленьком склепе всего семи футов в длину и два в ширину, сыщики обнаружили Эдуарда. То оказалось одно из самых сырых мест в подземелье, и гроб был «расколот и деформирован, а также испорчен длительной коррозией», согласно отчету. Дерево разъело столь капитально, что они могли даже видеть гладкий белый череп короля.

Современная диагностика

Даже без анализа останков мы можем сделать вывод о том, что погубило короля-подростка. В Англии времен Тюдоров свирепствовал туберкулез. Он свел в могилу деда Эдуарда Генриха VII в возрасте пятидесяти двух лет; он же, вероятно, стал причиной смерти дяди Эдуарда – Артура, принца Уэльского, который скончался также в пятнадцать лет. Если Эдуард вдохнул микробактерию туберкулеза за много лет до смерти, когда был совершенно здоров, то иммунная система предотвратила инфекцию, инкапсулировав ее, то есть отгородив «стенкой». При латентном туберкулезе бактерии остаются живыми, но дремлют, не способные распространяться ни в легких, ни через кровоток. При таком раскладе ни Эдуард, ни его врачи ничего бы не заподозрили.

Если же иммунитет человека с латентным туберкулезом подавлен, то инкапсулированные бактерии могут вновь обрести активность и разрушить барьер. Мучительный упадок сил Эдуарда мог быть связан с корью, одолевшей его в апреле 1552 года. И хотя он быстро вернулся к верховой езде, рыцарским турнирам и охоте, но корь (которая, как нам теперь известно, снижает естественную сопротивляемость организма туберкулезу) могла запустить туберкулезные бактерии в кровь. К февралю следующего года болезнь повредила легкие настолько, что Эдуард уже не мог встать с постели из-за приступов кашля.

Тело короля сопротивлялось бы туберкулезу, выбрасывая в кровь химические вещества для борьбы с инфекцией, – отсюда лихорадка и воспаление. По прошествии нескольких недель свирепая инфекция перешла в сепсис, повреждая органы и провоцируя появление открытых язв на коже, а также выпадение волос и ногтей. Чем сильнее повреждались ткани легких, тем хуже они функционировали, отчего у больного появлялся цианоз – синюшное окрашивание кожи, обусловленное дефицитом кислорода в крови. На активной стадии туберкулеза в легких образуются абсцессы – полости, заполненные гноем, – что и обнаружили врачи в процессе вскрытия.

Будучи способными распознать чахотку, которую наблюдали как у живых, так и у посмертно вскрытых пациентов, королевские врачи понятия не имели о том, что ее вызвало. Туберкулезная палочка была открыта только в 1882 году немецким врачом Робертом Кохом.

Можно с уверенностью утверждать, что организм Эдуарда действительно был отравлен, но вовсе не мышьяком, а массивной инфекцией. Королевские врачи, не понимая причин заболевания, были близки к тому, чтобы назвать верную причину смерти.

Вскоре после смерти Эдуарда Нортумберленд собрал войско, чтобы посадить на престол Джейн Грей и собственного сына. В то же время долготерпеливая принцесса Мария, которая была весьма популярна в народе, созвала свое войско и спустя девять дней разгромила Нортумберленда, вернув законный трон. Герцог, его сын и Джейн Грей были обезглавлены.

Большинство историков с охотой повествуют о захватывающих эпохах правления родных Эдуарда: целая династия, которая полегла от руки Генриха VII в кровавой битве на Босвортском поле. Генрих VIII, который пытается угодить папе римскому и убивает своих жен. Костер Кровавой Марии для еретиков. Королева-девственница, разгромившая Непобедимую армаду.

Эдуард в истории остался примечанием на страницах об эпохе Тюдоров. Можно только представить, каким было бы его правление, доживи король до расцвета сил. Учитывая справедливость и ответственность, образование и страсть к тяжелой работе, вероятно, это был бы один из лучших королей в истории. В надгробной речи о нем сказано так: «Он заслужил умереть куда менее молодым. Смерть забирает лучших, а худших оставляет горевать»[51].

Глава десятая

Жанна д'Альбре, королева Наварры (1528–1572)

4 июня 1572 года Жанна д'Альбре, сорокачетырехлетняя королева Наварры, предположительно погибла в результате отравления – не на банкете, как это обычно происходит с тайными убийствами, а во время прогулки по магазинам в Париже. К концу лета ее смерть спровоцирует волну насилия, которое навсегда останется пятном на репутации французской королевской семьи.

Королева Жанна – лидер движения гугенотов во Франции – провела день, посещая самые модные магазины в компании своего политического и религиозного врага – Екатерины Медичи, католички, могущественной королевы-матери французской династии. Приближалась важная свадьба, и в следующие несколько дней обеим королевам понадобились бы новые платья, драгоценности, воротники, перчатки, духи и косметика.

Жанне шопинг в компании Екатерины, должно быть, дался нелегко. Дело не только в том, что она избегала греховного тщеславия моды, предпочитая простые черно-белые платья благочестивой вдовы-гугенотки, но и в том, что предстоящая свадьба разбила ей сердце. Женился ее единственный сын Анри – симпатичный, остроумный и храбрый молодой человек, который в пятнадцать лет уже успешно командовал целой армией. Хоть он явно был неравнодушен к вниманию дам, Жанна воспитывала его в традициях пуританства: молитвы, проповеди, никаких азартных игр, танцев или чего-то еще, предполагающего веселье.

Невестой была принцесса Маргарита, прелестная дочь Екатерины, любительница экстравагантных нарядов, бесстыдно кокетливая и притом весьма ревностная католичка, а по мнению Жанны – Иезавель, кровавая блудница вавилонская.

«Что до ее портрета, то я пришлю тебе его из Парижа, – писала она сыну несколькими месяцами ранее. – Она красива, сдержанна и грациозна, но выросла в самой порочной и развратной среде, какую только можно вообразить. Я не встречала человека, которого миновала бы чаша этого яда… Ни за что на свете я не желаю, чтоб ты жил в таком месте, а потому хочу, чтоб ты женился и уехал – вместе с женой – прочь от этого разврата. Я знала, что дела здесь идут дурно, но и не могла представить, насколько. Здесь женщины заигрывают с мужчинами, а сами мужчины усыпают себя драгоценностями. Король только что потратил 100 000 экю на драгоценные камни – и каждый день его траты растут».

Подруге Жанна писала: «Что касается красоты мадам [Маргариты], то я нахожу, что у нее хорошая фигура, хоть и сильно перетянутая корсетом. Однако лицо ее уродует огромное количество косметики, и мне это не по душе».

Маргарита от предстоящей свадьбы была в таком же ужасе, как и Жанна. Она видела в Анри кривоногого остряка, от которого пахло, как от козла, а нос у него был размером с его королевство. Маргариту привлекали лихие надменные кавалеры, и на протяжении долгой, полной нимфомании жизни она спала практически со всеми, кто ей приглянулся. Союз с Анри был политическим браком полных противоположностей (во всех смыслах этого слова), который связывал множество людей, питающих друг к другу ненависть, в одну большую несчастную семью.

На браке настаивала Екатерина, поскольку верила, что он положит конец религиозной гражданской войне, обескровившей Францию. Кроме того, была и более личная причина. Нострадамус, ее личный астролог, предсказал Екатерине, что ни у одного из ее сыновей не родится законного наследника мужского пола, а королем Франции станет их дальний родственник, сын Жанны, и его потомки будут править поколениями. Екатерина решила: пусть ее дочь станет женой Анри, и тогда потомки рода так или иначе окажутся на троне.

Жанна отказывалась дать согласие на этот брак – прямо говоря, откровенный мезальянс – в течение нескольких лет. Наконец, коварная Екатерина загнала ее в тупик, пригрозив, что папа объявит Анри бастардом, поскольку первый брак Жанны с немецким принцем был аннулирован[52]. Жанна была вынуждена сдать позиции и отправить сына в место, которое считала Содомом.

Жанна была единственной дочерью короля Наварры Генриха д'Альбре и Маргариты Ангулемской, сестры короля Франциска I, а Наварра – крошечным королевством пятьдесят на тридцать семь миль, зажатым между Францией и Испанией. С детства умная и прилежная, Жанна выросла в привлекательную молодую женщину со светло-русыми волосами и бледно-голубыми глазами. Нос у нее был длинный и тонкий, глаза выдавали живой ум, а прекрасную фигуру она сохранила вплоть до самой смерти. Брак, заключенный, когда ей минуло двенадцать лет, был расторгнут, и в девятнадцать она вышла замуж за бравого Антуана де Бурбона, тридцатилетнего герцога де Вандома, кузена нового короля Генриха II.

Антуан был прославленным воином и вошел в жизнь Жанны вместе с запахом вражеской крови и пороховой гари – пьянящий аромат, который большинство женщин находили неотразимым. Современник утверждает, что у Жанны «не было иного удовольствия или другого занятия, кроме как говорить о своем муже или писать ему. Она делает это в компании и оставаясь в одиночестве… и никакой водой не затушить пламя ее любви».

Однако Антуан оказался расточительным донжуаном и к тому же – не слишком умным. Этого хватило, чтобы затушить пламя любви Жанны. После смерти отца в 1555 году она стала править Наваррой как королева, однако Антуан, будучи королем, вмешивался, непрерывно заключал сделки за ее спиной, даже предлагал отдать Наварру под власть Испании в обмен на правление иным королевством (возможно, Миланом). Он не только вызывал отвращение у жены, но и стал посмешищем для современников. Кто-то однажды сказал, что у Антуана «…нет ничего, кроме настоящих женщин и воображаемых корон на голове».

Жанна нашла утешение в новой религии, распространившейся по всей Франции. Некий француз, безвылазно сидевший в Женеве – в истории он остался под именем Жана Кальвина, – разослал своих последователей по всей Европе с простым посланием: все христиане могут общаться с Богом напрямую, без священников и святых, которые бы ходатайствовали за них, и могут читать Библию на своем родном языке. Кроме того, Кальвин сказал, что статуи и картины в католических церквях прямо противоречат библейской заповеди, которая велит не поклоняться изображениям.

Жанна – теперь уже мать Анри, родившегося в 1553 году, и Екатерины, рожденной в 1559 году, – официально обратилась в кальвинизм в 1560 году и посвятила себя служению ему – всей своей свирепой логикой и «пугающим умом», как описывал ее венецианский посол. Она отстаивала свободу вероисповедания для гугенотов, запрещала католические службы в своих владениях и поощряла людей уничтожать изображения в церквях, белить стены и читать Библию на французском языке. Кальвинистские службы теперь велись не только в Наварре, но и по всей Франции – как правило, с попустительства Екатерины, чье политическое мировоззрение можно описать как «прагматический баланс».

Однако гражданская война все равно разразилась, так как гугеноты хотели расширения своих прав, в то время как католики желали, чтоб у гугенотов этих прав не было вовсе. Антуан, несколько раз переходивший в новую веру ради финансовой выгоды, умер, сражаясь на стороне католиков, – вероятно, к огромному облегчению Жанны.

Пьянящий аромат для женщин – запах вражеской крови и пороховой гари.

К 1569 году королевская католическая армия была разорена и истощена голодом, лихорадкой и глупостью собственных генералов. Франция пожирала сама себя, слабея с каждым днем. Екатерина, осознав, что не стоит искать помощи у Марса, решила, что возможно, лучше возложить надежды на Венеру, – и начала уговаривать Жанну согласиться на брак между их семьями.

И вот весной 1572 года Жанна сдалась и приехала в Париж, дабы обсудить детали предстоящей свадьбы.

Они с Екатериной спорили по каждой мелочи: где будет проходить венчание, кого приглашать, кто будет совершать богослужение, какие ритуалы и обряды следует соблюсти.

Измученная бесконечными спорами, Жанна писала Анри: «Не знаю, как вынести это: они царапают меня, втыкают булавки, льстят мне, вырывают ногти – и не отпускают. Меня кошмарно разместили, в стенах покоев проделаны отверстия, и мадам д'Юз [одна из фрейлин Екатерины] шпионит за мной». Со зловещей ноткой она добавляет: «Боюсь, что всерьез заболею, поскольку чувствую себя нездоровой».

Наконец, все было решено. 25 марта Жанна пишет сыну: «Все соблазны будут направлены на совращение тебя во всем, начиная от внешности и заканчивая религией… прошу тебя сопротивляться изо всех сил. Я знаю, что их цель именно такова – они этого и не скрывают». В конце письма она делает приписку – поистине материнский совет: «Постарайся привыкнуть к ощущению волос, стоящих дыбом, – и убедись, что в них не завелись вши».

Удрученная и уставшая, в конце мая Жанна приступила к свадебным покупкам. Ей требовалось приобрести наряды не только для себя: Анри, которого она старательно держала вдали от города, нуждался в одежде для появления при дворе. Многие годы впоследствии аристократы насмехались над его провинциальными манерами и деревенским выговором. Кроме того, Жанне нужно было купить одежду и украшения для своей будущей невестки – блудницы Маргариты.

В ту среду, 4 июня, Жанна решила не считая денег купить себе что-то по-настоящему приятное. Хотя тонкогубая пуританская матрона не была склонна потакать слабостям, она всегда любила надушенные перчатки: в эпоху, когда от самых роскошно одетых придворных исходил запах немытого тела, люди старались благоухать со всех сторон, в том числе и в области рук. Чтобы превратить жесткую волосатую шкуру в мягкую маслянистую кожу, кожевники использовали обильное количество животных экскрементов, после которых материал приобретал едкий прогорклый запах. Для выведения шли в ход любые ароматы: перчатки пахли гвоздикой, мускусом, амброй, апельсиновым цветом, фиалками, жасмином и даже кухонными травами, такими как тимьян и розмарин.

Екатерина повезла Жанну покупать перчатки в самый модный магазин в центре торгового района Парижа, где заправлял ее личный парфюмер. Мастер Рене Бьянко, флорентиец, приехал вместе с Екатериной сорок лет назад, когда она выходила замуж за принца Генриха. Однако слуга Медичи, готовивший эликсиры в подвальной лаборатории, был обречен на репутацию отравителя. Ходили слухи, что королева Екатерина – иностранка и дочь банкира, к которой не питали особой любви, – использовала самые гнусные зелья из коллекции Рене, чтобы травить своих врагов. И действительно многие при французском дворе умирали.

Жанна, не привыкшая обращать внимание на слухи, купила у парфюмера пару перчаток. Возможно, они были на ней, когда она выходила из магазина. Должно быть, королева примерила перчатки, соблазнившись их пышным ароматом. Возвратившись домой, она уже плохо себя чувствовала; к вечеру началась лихорадка. После беспокойной ночи она проснулась с повышенной температурой и ужасной болью в верхней части груди, справа. Вызвали врачей, но те ничем не смогли помочь. К 6 июня ей стало трудно дышать.

Король прислал личных лекарей, но и они были бессильны. Слабея с каждым часом, королева составила новое завещание, а друзьям, оплакивавшим ее у постели, велела не горевать – ведь Бог забирает ее в лучший мир. Священник-гугенот молвил: «Смотрите, госпожа: пред вашими полными веры очами – Иисус Христос Спаситель, сидит по правую руку от Отца и простирает ладони, готовый принять вас. Разве вы не хотите пойти к нему?» На что Жанна ответила: «Да, я хочу к Нему – и куда больше, чем оставаться в этом мире, где не вижу ничего, кроме тщеты». Несмотря на страдания, она до последней минуты оставалась спокойной и не теряла присутствия духа.

Утром понедельника, 9 июня, она тихо лежала с закрытыми глазами, по-видимому, не испытывая мук. Внезапно Жанну охватил приступ боли. Две фрейлины помогли ей приподняться, потому что королева задыхалась, а руки и ноги у нее оледенели. Встревоженный лекарь велел растирать ей грудь, чтобы согреть, однако все было бесполезно: вскоре Жанна утратила способность говорить и ушла из этого мира между восемью и девятью часами утра, в возрасте сорока трех лет.

Внезапная смерть лидера гугенотов стала большим ударом для религиозных реформаторов. Венецианский посол сказал о ней: «Смелая женщина – и смерть ее есть причина величайшей неудачи в делах гугенотов».

Нунций[53] Фабио Мирто Франжипани ликовал, описывая папе смерть Жанны: «Сие есть великое доказательство всемогущей силы Божьей, что в Праздник Тела и Крови Христовых королева Наваррская скончалась – сегодня утром, в сием городе, на пятый день своей болезни… в то время, как местные гугеноты были счастливы лицезреть ее здесь, в то время как она торжествовала, делая приготовления к свадьбе сына… и творя иное зло во имя бесчестия Божьего и беспорядков в христианском государстве. Но Бог – да славится он вечно! – внезапно лишил жизни столь важного врага Пресвятой Церкви».

Многие люди во Франции и по всей Европе верили, что зловещая Екатерина сговорилась с мастером Рене, и тот продал Жанне пропитанные ядом перчатки. Однако хоть Екатерина и не любила колючую чопорную Жанну однако она в тот момент добилась своего и устроила брак дочери. В то же время были у Жанны и другие ненавистники – например, папа римский и Его католическое Величество король Испании Филипп II.

Посмертное вскрытие

Парижский хирург по фамилии Десноэдс произвел вскрытие в ночь на 9 июня в присутствии личного врача Жанны (который также был гугенотом) и нескольких других врачей, находившихся там «по приказу королевы». Все органы Жанны находились в прекрасном состоянии, кроме легких, которые отвердели и были повреждены. В верхней доле правого легкого – как раз в той области, где Жанна испытывала мучительную боль в последние дни, – обнаружился большой абсцесс, который лопнул, отчего гной просочился в легкое.

«Господа, – заявил Десноэдс, отложив в сторону окровавленный нож. – Если бы Ее Величество умерла, как это ошибочно утверждалось, от аромата какого-либо яда, следы остались бы на оболочке мозга, однако мозг совершенно здоров и не являет видимых повреждений, насколько это возможно. Если бы Ее Величество употребила яд с пищей, то следы его мы бы обнаружили в желудке, однако их там нет. Следовательно, никакой иной причины, кроме разрыва абсцесса в легком, мы не наблюдаем».

Современная диагностика

Вполне вероятно, что Жанна с детства страдала от легкой, но хронической формы туберкулеза. В семейных архивах упоминается, что периодически у нее случались приступы кашля, она сплевывала кровь и проводила в постели неделю или две. Кроме того, Жанна часто ездила на оздоровительные курорты, чтобы поправить здоровье в целебных водах. Похоже, что инфекция – возможно, усугубившаяся от стресса, связанного с предстоящей свадьбой, – наконец перешла в смертельную форму.

Жанна распорядилась похоронить ее подле отца в кафедральном соборе в городе Лескаре, в Наварре. Она пришла бы в ярость, узнав, что по приказу Екатерины ее похоронили в Вандоме, рядом с презираемым ею мужем Антуаном. В 1793 году грабители-революционеры сорвали ценные украшения с тел Жанны и Антуана и бросили их тела в канаву.

Смерть Жанны подготовила благодатную почву для печально известной резни на День Святого Варфоломея, которая на протяжении веков служила притчей во языцех и оставалась позорным пятном на истории католицизма. После смерти королевы адмирал Гаспар де Колиньи возглавил гугенотов и вместе с тысячей последователей 18 августа прибыл в Париж на свадьбу Анри и Маргариты. Однако уже 22 августа неизвестный стрелял в Колиньи прямо на улице, так что Екатерина и ее сын, двадцатидвухлетний король Карл IX, справедливо опасались мятежа гугенотов. Что бы там ни показало вскрытие, все полагали, что это Екатерина отравила Жанну через перчатки, а теперь кто-то пытается убить того, кто заменил ее на посту лидера.

Король и королева-мать отдали приказ об убийстве тридцати лидеров гугенотов в Париже. Увидев растущее насилие, многие парижане вооружились и двинулись уничтожать своих соседей-протестантов; резня расползлась по городу и дошла до провинций. Невозможно точно оценить число погибших, однако историки называют цифры от 5000 до 70 000 человек. Сын Жанны Анри, которому к горлу приставили меч, выразил свое внезапное и жгучее желание обратиться в католическую веру.

Узнав о резне, Филипп II – яростный католик – рассмеялся, и это был, по свидетельствам современников, единственный раз в жизни, когда он смеялся. Однако другие монархи пришли в ярость. Можно совершенно точно констатировать, что вы перешли границы допустимого, если даже русский царь Иван Грозный выражает отвращение к чрезмерному насилию в вашей стране.

Анри провел четыре года в благостном католическом заточении при дворе, прежде чем его выпустили поохотиться. Он выехал из дворца и не останавливался, пока не достиг Наварры, где подтвердил, что в душе никогда не отрекался от протестантства. Жена в конце концов присоединилась к нему, хотя они взаимно презирали друг друга и оба открыто держали любовников. В 1568 году, когда Маргарита возглавила восстание против него, Анри заключил ее в крепость на восемнадцать лет, а в 1599 году – развелся с ней.

В 1589 году он был коронован королем Франции Генрихом IV, исполняя мечты Жанны и предсказание Нострадамуса. Однако в 1593 году, когда испанские войска вели войну с королем-еретиком, а ворота Парижа оставались заперты, Анри решил снова обратиться в христианство. Его мать, вероятно, перевернулась бы в могиле.

Однажды Анри встретил старого друга-гугенота, выходившего с католической обедни, и с удивлением спросил, что он там делает. «Я здесь по той же причине, что и вы, сир», – ответил человек. «О, понимаю, – ответил король. – Должно быть, вы тоже хотите получить какую-то корону».

Глава одиннадцатая

Эрик XIV, король Швеции (1533–1577)

22 февраля 1577 года сорокачетырехлетний экс-король Швеции Эрик XIV склонился над миской любимого горохового супа в своей благородной темнице в замке Эрбихюс – примерно в семидесяти милях от Стокгольма, где вот уже девять лет сидел на троне его сводный младший брат Юхан III.

Неизвестно, заметил ли свергнутый монарх, что у супа был легкий металлический привкус. Однако через несколько часов Эрик начал жаловаться на боли в груди и животе, слег в постель и затем скончался – в два часа ночи, 26 февраля. Ходили слухи, что некий тюремщик сдобрил королевский суп мышьяком.

Весьма жалкий конец столь многообещающей жизни. Эрик приходился старшим сыном королю Густаву Васу – амбициозному дворянину, который в свое время возглавил восстание с целью освободить Швецию от власти датчан и сам короновал себя в 1523 году.

В отличие от отца-провинциала, Эрик был рожден в роскоши и получил поистине королевское образование. Латынь он знал как родной шведский, также читал на иврите и греческом, говорил на французском, испанском, итальянском, финском и немецком языках. Прекрасно разбирался в истории и географии, любил возиться с техническими новшествами. И, как истинный представитель эпохи Возрождения, Эрик сносно рисовал, играл на лютне и сам сочинял музыку. В двадцать шесть лет принц Эрик решил, что желает свататься к новой королеве Англии Елизавете (которой в ту пору тоже было двадцать шесть), и принялся слать ей романтические письма. 25 февраля 1560 года Елизавета удостоила его ухаживания вежливого ответа: «…хоть мы и видим, что вы с таким старанием добиваетесь нашей руки и любовь ваша не знает меры, однако отчасти огорчены тем, что не можем ответить на чувства вашей светлости. Глубоко в душе мы не можем помыслить о том, чтобы взять кого-либо в мужья». Елизавету тревожило, что пылкий принц собирался навестить ее, чтобы продолжить ухаживания при встрече. Она отговаривала его, поскольку «здесь Ваше Светлейшее Высочество не ждет ничего, кроме, собственно, бесконечного ожидания согласия».

Эрик XIV полагал, что его высокий статус не позволяет общаться даже со сводными братьями и сестрами. А через время был свергнут одним из них – Юханом III.

Ничуть не смутившись, Эрик приказал готовить к путешествию корабли, наполнил трюмы дорогими подарками и уже выехал в сторону побережья, однако в пути его настигла весть: 29 сентября 1560 года скончался его отец. Эрик – теперь уже Эрик XIV – стал королем. Он возвратился в Стокгольм, чтобы организовать похороны и коронацию.

Высокий и прекрасно сложенный, с рыжеватыми волосами и длинной бородой, Эрик считался мужчиной красивым и внушительным. Он хорошо умел управлять государством и относился к своим обязанностям весьма серьезно. Пожалуй, был даже слишком серьезен – Эрику недоставало отцовского чувства юмора и простого дружелюбия. Друзей у него не водилось, поскольку король полагал, что его высокий статус не позволяет общаться с кем-либо на равных (включая сводных младших братьев и сестер). Хуже того – он подозревал, что ближайшее окружение может замыслить предательство, и был подвержен резкой смене настроения: от неистовой ярости до панического страха.

Несмотря на мягкие отказы Елизаветы, Эрик был все еще одержим идеей женитьбы. В сентябре 1561 года он отплыл в Англию во главе внушительного флота; англичане, охваченные восторгом от перспектив королевской свадьбы, продавали гравюры, на которых монархи сидели на двух соседствующих тронах. Однако во второй раз судьба помешала Эрику встретиться с Елизаветой: ветер не был попутным, корабли относило обратно, к берегам Швеции. После нескольких недель борьбы со стихией король сдался.

По правде говоря, дома его ждало множество важных дел. Прежде всего требовала внимания Дания, которая так и не признала потерю шведской территории – и Эрик намеревался покончить с датским господством в собственном королевстве. В результате в 1563 году началась Северная семилетняя война.

Помимо борьбы с внешними врагами, Эрик вел и войну внутреннюю – с аристократией. Он настаивал на ограничении их власти, отказывался рассматривать их прошения, конфисковал земли и доходы и повышал налоги. В каждой мелкой ошибке, будь то даже результат небрежности или лени, ему виделся акт саботажа и измены. В ответ на все более яростные вспышки королевского недовольства и ужесточение наказаний, знать гневалась – и это еще сильнее подкармливало паранойю Эрика. Он даже организовал пародию на суд, в котором простолюдины выносили приговоры дворянам, налагая на них штрафы за измены, заговоры и подстрекательство к мятежу.

Все еще переживая из-за постоянных отказов Елизаветы, Эрик приходил в ярость от вида элегантно одетых придворных: ведь дамы могут влюбиться в них, а не в короля. Стоило кому-нибудь прикрыть рот рукой, чтобы откашляться, а Эрик уже воображал, что люди тайком шепчутся. Когда королевский скипетр нашли сломанным на полу его гардеробной, он приказал арестовать камергера за измену. А обнаружив в собственной уборной кувшин, плащ и недоуздок для лошади, Эрик велел казнить двух стражников за попытку «досадить ему».

С годами вопрос о женитьбе становился все острее. К 1567 году, когда королю было тридцать четыре, он имел череду любовниц и множество бастардов, однако ни одного законного сына. Следующим по очереди наследования шел сводный брат Юхан, которого можно было не брать в расчет – ведь он сидел в темнице за подрывную деятельность. А третий брат Магнус казался еще безумнее Эрика: рассказывали, что в возрасте девятнадцати лет он нырнул с крепостного вала (якобы увидев русалку), ударился о воду и чуть не утонул. Пока слуги пытались выловить принца, он продолжал кричать, что желает поймать русалку.

Чем больше Эрик об этом размышлял, тем больше приходил к выводу, что это враги подорвали его шансы на супружество, что у него никогда не будет наследника и род зачахнет. Неудачи касались не только сватовства к Елизавете, которое провалилось с треском: ухаживания Эрика также отвергли Мария, королева Шотландии, Анна Саксонская, Кристина Гессенская, Рената Лотарингская. В чем же еще может быть причина: король столь великолепный испытывал такие трудности с выбором жены – наверняка кто-то подрывал его репутацию.

Эрик, веривший в силу астрологии, выяснил, что утратит корону из-за «мужчины со светлыми волосами». Должно быть, эта новость и свела его с ума: вообразите, сколько светловолосых мужчин жило в одной только Швеции! Он полагал, что речь идет о Нильсе Стуре – отпрыске могущественного рода, который правил Швецией на правах регента в эпоху датского господства (пока король Густав не объявил Швецию суверенным государством).

Итак, он вообразил, что во всех бедах, преследовавших его правление, виновны Стуре. Нильса, его отца Сванте и нескольких их друзей и родственников Эрик бросил в тюрьму, однако 24 мая 1567 года король передумал. Он упал на колени перед Сванте, моля о прощении, а через два часа вернулся в замок и нанес Нильсу Стуре десять ударов ножом, после чего выбежал прочь, велев стражникам убить пленных, что и было сделано. Короля нашли той же ночью, бродящего в одиночестве по лесу и переодетого крестьянином.

Возвратившись в Стокгольм, Эрик почувствовал себя лучше, принес извинения семье Стуре и выплатил им компенсацию. Однако влиятельные фракции придворных аристократов, понимавшие, что король в шаге от полного безумия, устроили так, что Юхана выпустили из тюрьмы, дабы он в любой момент был готов занять трон.

Странно, но последним аккордом в правлении Эрика стало вовсе не безумие или убийство невинных Стуре. Его погубил мезальянс. Окончательно отказавшись от надежд завоевать Елизавету Тюдор или любую другую достойную невесту, летом 1567 года король тайно женился на очаровательной Карин Монсдоттер – торговке, которая была его любовницей с 1565 года, а в 1566 году родила ему дочь. Карин происходила из рода коренных крестьян – как раз тех, кому Эрик более всего доверял, а ее отец служил надзирателем в тюрьме. Несмотря на свое скромное происхождение, она была доброй и сострадательной и умела успокоить Эрика во время приступов безумия. Что касается короля, то он без памяти любил ее.

К началу 1568 года Карин подарила Эрику сына и наследника, и он, казалось, стал самим собой, что не сулило ничего хорошего. 4 июля он женился на Карин – на сей раз публично, устроив пышное торжество и объявив ее королевой Швеции. Неделю спустя многочисленные враги Эрика подняли восстание, а 28 сентября он сдался. Юхан принял бразды правления и был коронован Юханом III.

Эрика и Карину пленниками перевозили из дворца во дворец. Два ее сына за это время умерли, будучи совсем еще детьми[54], и в 1574 году Юхан освободил Карину из-под стражи, дабы у его беспокойного брата не появилось новых отпрысков, которые могли бы заявить права на трон. Карин получила в дар королевское поместье, где и прожила, горячо любимая своими подданными-арендаторами, вплоть до самой смерти. Она умерла в шестьдесят один год, в 1612 году.

Что до Эрика, то он доставлял Юхану массу проблем. За годы его заключения было раскрыто множество заговоров с целью освободить и восстановить на троне экс-короля; не единожды Эрик пытался бежать. В 1572 году Юхан заставил стражу поклясться: если брат попытается бежать, то они убьют его.

Юхан предлагал тюремщикам множество вариантов решения задачи: Эрика можно было задушить пуховой подушкой; пустить кровь – якобы в медицинских целях, но чересчур много; отравить опиумом или мышьяком. В феврале 1577 года до Юхана дошли слухи об очередном заговоре, участники которого намеревались освободить Эрика и посадить его на трон. Очевидно, это стало последней каплей.

Похоже, Юхан спланировал отравление весьма тщательно. В случае болезни королевской особы протокол требовал, чтобы команда лекарей – не менее дюжины – обслуживала пациента, совещалась и консультировалась друг с другом, а также оставляла подробные записи и отчеты о симптомах и методах лечения. Однако официальный отчет о последней болезни Эрика написан двумя священниками, притом весьма расплывчато. Эрик уже много лет страдал от болей в груди и животе, говорили они. Промучившись несколько дней, он принял Святое Причастие, спокойно дождался смерти и скончался в два ночи 26 февраля. И болезнь эта, в отличие от отравления мышьяком, не подразумевала приступы рвоты, запачканные простыни и кричащего в агонии пациента.

Трупы королевских особ вскрывали при большом количестве свидетелей из знати. Эрика I же поспешно бальзамировали и похоронили.

Что до трупов королевских особ (особенно тех, которых считали возможными жертвами отравления), то их должно было вскрывать в присутствии множества врачей и свидетелей из числа знати. В случае с Эриком камердинер короля Юхана Филипп Керн поспешно бальзамировал тело; затем последовала формальная поминальная служба и похороны, в которых не наблюдалось ни пышности, ни торжественности, достойных бывшего короля.

Современное вскрытие и диагностика

В 1958 году профессор Карл-Герман Хорсте из Лундского университета начал расследование, пытаясь выяснить, был ли Эрик отравлен. Команда вскрыла гробницу и нашла останки короля – в черном саване, черной шапочке и черных бархатных туфлях. У безумного монарха на момент смерти сохранились все тридцать два зуба, и лишь два из них подверглись разложению. Ростом он был около пяти футов и девяти дюймов[55].

Исследователи быстро выяснили, что придворный лекарь Филипп Керн понятия не имел, как бальзамировать тело. Он просто обернул короля бинтами от самой шеи и нанес на них пчелиный воск (отчего большая часть тела, естественно, подверглась разложению).

Большое количество мышьяка было обнаружено в сохранившихся фрагментах тканей в области поясницы (судя по всему, остатки кишечника), а также в левом легком, на черепе (вероятно, мышьяк выделялся с каплями пота), в корнях волос и у основания ногтей. В то же время в самих волосах мышьяка нашли крайне мало, а это доказывает, что он не применялся в процессе бальзамирования. При этом и пчелиный воск, применявшийся в качестве бальзамирующего материала, почти не содержал мышьяк.

Однако самое важное свидетельство отравления нашли при анализе ткани костюма. Содержание мышьяка в черном бархате предположительно должно было составить 8,2:1000000, однако при анализе его обнаружено в четыре раза больше, и притом большая часть яда, очевидно, была поглощена телом.

Что до Юхана III, то он правил Швецией двадцать четыре года. И хотя он, подобно брату, был весьма подозрителен и вспыльчив, однако аристократы предпочитали видеть его на троне – и никто не травил его гороховый суп.

Глава двенадцатая

Иван IV Грозный, царь России (1530–1584), его мать, Елена Глинская (ок. 1510–1538), и его первая жена, царица Анастасия Романовна (1530–1560)

15 марта 1584 года страдающий от болезни пятидесятичетырехлетний русский царь Иван Грозный пригласил английского посла прогуляться с ним по сокровищнице, расположенной в самом сердце Кремля. Посол жадно смотрел на золотые кубки, серебряные тарелки, редкие иконы и россыпь драгоценных камней. Царь взял в руки несколько камней бирюзы, известных своими волшебными свойствами, и принялся рассматривать их. «Посмотрите, как они меняют цвет, – сказал он. – Бледнеют, предрекая мою смерть. Я отравлен».

Он указал на самую большую драгоценность своей сокровищницы – рог единорога, который обошелся русскому царю в немыслимую сумму – 70 000 рублей. Иван велел врачам очертить кончиком рога круг на столе, а слугам – принести пауков и выпустить их бегать по столу Те, что уползли прочь, выжили, однако пауки, попавшие в круг, сразу же погибли.

«Вернее знака не может и быть, – прошептал царь. – Значит, и рог единорога не спасет меня». Он полагал, что именно яд стал причиной смерти его матери и любимой первой жены – и вот теперь пришел его черед. В ужасе от мысли об отраве столь могучей, что даже рог единорога против нее бессилен, он потерял сознание и скончался через два дня. Спустя столетия русские ученые обнаружили яд в эксгумированных останках царя, его матери и жены.

Иван был долгожданным сыном и наследником князя Василия III, который правил Московским княжеством (после многовековых войн именно оно объединило вокруг себя прочие территории и стало центром нового государства). Матерью Ивана была новая, молодая жена царя – блистательная Елена Глинская, дочь литовского князя, бежавшего в Москву после неудачного мятежа. Спустя четыре года после свадьбы, 25 августа 1530 года, когда ее первый ребенок Иван рождался на свет, над Кремлем гремел гром, а в башню ударила молния. То было первое предзнаменование грядущих событий.

Ивану 17 не повезло: его детство было омрачено смертью сначала отца, а через несколько лет и матери. События, происходившие после, сильно сказались на его психике, но никому до этого не было дела.

Ивану было три, когда его отец умер от тяжелой болезни, Елена стала регентом при малолетнем царе, правя с помощью совета из родственников и предполагаемого любовника[56]. Дворяне – в России их называли боярами – были недовольны. Они полагали, что страной должен править сильный воин, а не маленький ребенок, иностранка с любовником и ее алчное семейство.

Прекрасно сознавая свое положение, в течение нескольких дней после смерти мужа Елена бросила множество противников в тюрьму: десятки оказались на виселице, других забили до смерти или заморили голодом. Несмотря на то что она была весьма молода (и к тому же женщина), Елена многого добилась для России за весьма короткое время, защищая страну от разъяренных татар, казаков и поляков. Она реформировала валютную систему, подписала мир с королем Литвы[57] и заключила со Швецией договор о свободной торговле.

Успехи матери-регента еще больше возмущали бояр, которые сопротивлялись каждому ее шагу. Чтобы взять под контроль их власть, Елена приняла ряд законов, ограничивающих их земельные наделы, а также повысила налоги. Многие бояре желали ей смерти, так что ее кончина после пяти лет правления, вероятно, не стала неожиданностью. 3 апреля 1538 года у Елены начались ужасные боли в животе, и она скоро умерла – в возрасте двадцати восьми лет. Никто не сомневался, что царицу отравили, и едва ли это организовал ее восьмилетний сын.

Бояре мгновенно среагировали на смерть Елены. Ее сторонников побросали в темницы и казнили, а затем началась борьба за господство. Молодой Иван часто видел, как придворных и слуг забирали и тащили на верную смерть. Людей закалывали, душили, топили, вешали, обезглавливали, отдавали собакам и заживо сдирали кожу.

За годы этой вражды никто, казалось, не обращал внимания на то, каким странным становится Иван. Он пытал и убивал животных: резал их, выкалывал глаза, швырял щенков с крепостных стен Кремля. Их мучительный вой был словно музыка для его ушей. Возможно, он воображал, что животные – это те самые бояре, которые отравили его мать и разрушили жизнь ему. В перерывах между сеансами пыток Иван до дыр зачитывал Библию и так усердно отвешивал поклоны и бился головой о пол, что на лбу у него образовалась мозоль.

В шестнадцать лет Иван взял власть в свои руки и был коронован первым царем – титул куда более внушительный, чем великий князь Московский и всея Руси. К этому моменту он вырос до шести футов (это стало известно после анализа останков), был худощав, имел ястребиный нос, пронзительные голубые глаза, длинные рыжевато-каштановые волосы и бороду. Даже в столь юном возрасте он пил куда больше положенного.

Общепризнанная истина заключается в том, что единоличному правителю, владеющему несметным богатством, нужна царица под стать. Иван проводил смотрины – своего рода русский брачный конкурс красоты, – и победительнице предстояло стать царицей. Судей разослали по всей стране: они оценивали девиц на выданье, отметая тех, у кого были прыщи, неприятный запах изо рта, слабое здоровье, кривые зубы, хромота или косоглазие. Несколько десятков финалисток прибыли в Москву, где их осматривали повитухи, чтобы убедиться, что они все еще девственницы.

Иван выбрал Анастасию Романовну – красивую брюнетку из старинного боярского рода. Сперва ему приглянулись ее мягкость, благочестие и скромность, а затем царь без памяти влюбился. Они женились 3 февраля 1547 года и, хотя Иван никогда не хранил верность, все же для всех было очевидно, как он любит ее.

Молодой царь показал себя энергичным и амбициозным правителем. Он восстановил Москву после «великого пожара» 1547 года, пересмотрел свод законов, учредил первый парламент и ввел в обращение первый печатный станок. Что касается военных амбиций, то он отправил войска на восток – завоевывать Казанское ханство – и на юг, где вдоль берега Каспийского моря растянулось Астраханское ханство. В 1558 году он с боем взял балтийский порт Нарву, город на территории нынешней Эстонии, – и начал торговать с Англией напрямую.

Он ослабил власть бояр, которым так и не простил убийства матери, и позволил людям из низов бороться за высокие позиции в армии и правительстве. Анастасия поощряла его стремление сделать так, чтобы лишь заслуги, а вовсе не родословная влияли на продвижение человека по службе. Самый значимый вклад Ивана в культуру – постройка Собора Василия Блаженного, который и сегодня можно увидеть стоящим на Красной площади. Это ансамбль из восьми асимметричных церквей[58], венчаемых луковичными куполами разного размера.

Царя очень любили в народе. Английский посол писал: «Он весьма фамильярен, как с собственными дворянами и прочими подданными, так и с чужестранцами, которые служат ему по военному делу или учителями. Таким образом, его не только обожают аристократы и чернь, но также и невероятно боятся во всех уголках его страны. Столь сильно, думаю, не был обожаем и такой ужас не внушал ни один принц во всем христианском мире».

При поддержке жены Иван IV управлял страной относительно мудро и спокойно. Однако каждая новая беременность ослабляла ее – шесть раз за девять лет, и выжили лишь два сына: Иван (родившийся в 1554 году) и Федор (в 1557 году). Возможно, ее организм был не в состоянии продуцировать достаточное количество эритроцитов для поддержания беременности, и она страдала железодефицитной анемией. Симптомы включают в себя утомляемость, головные боли, одышку, ослабление иммунной системы, из-за чего снижается сопротивляемость организма инфекциям. После месяца тяжелой болезни Анастасия скончалась 7 августа 1560 года. Ей было около тридцати.

После потери жены Ивана охватило безумие и паранойя. Хотя Анастасии становилось все хуже в течение многих месяцев (если не лет), он был убежден, что это бояре погубили ее. Итак, сперва они убили его мать, теперь добрались до жены. Он намеревался отомстить с особой жестокостью.

Так появился на свет Иван Грозный.

Казалось, царь из чистой прихоти отдал приказ об аресте ряда бояр и чиновников. Счастливчиков ссылали в суровый климат монастырей, тех, кому повезло меньше, уморили в казематах, пытали, сжигали заживо, или вешали, или забивали камнями, или топили в реке, или обезглавливали, или просто резали глотку. Хуже всего пришлось тем, кого царь велел изжарить на медленном огне, сварить заживо или сажать на кол. Последняя казнь предполагала, что обвиняемого насаживают задним проходом на десятифутовый деревянный кол, и агония его может длиться до нескольких дней – пока не придет избавительная смерть. Жестокость Ивана не ограничивалась теми, кого он считал заговорщиками: под раздачу попадали члены их семей (даже маленькие дети) и слуги.

Он организовал новую гвардию, солдат которой называли опричниками и которые терроризировали население во имя царя. Сидя на троне, Иван с удовольствием наблюдал, как жителей Руси насилуют и мучают у него на глазах. Часто он присоединялся к «веселью», как и его старший сын, когда стал достаточно взрослым. Одна из любимых царских забав выглядела так: группу обнаженных женщин выпускали во дворце, заставляя гоняться за цыплятами, а опричники стреляли в них из лука.

Некоторым пленникам Иван предлагал помилование, если они сами убьют близкого родственника – брата, родителя или ребенка, – а затем казнил их за убийство. Кремлевская площадь, ныне известная как Красная площадь, превратилась в место зловонной бойни с виселицами, эшафотами, кострами и пыточными агрегатами. Однако, несмотря на кровожадный нрав, русский народ уважал Ивана как великого правителя. Его умственная неуравновешенность расценивалась как прикосновение руки Бога, который и сам мог поступать столь же сурово и несправедливо.

Хотя Иван и скорбел о первой жене, однако это вовсе не охладило его страстную натуру. После Анастасии у него было еще семь жен[59]. Одну он якобы отравил сам, за отравление другой предположительно нес ответственность кто-то из врагов Ивана, еще одну утопил за прелюбодеяние, трех отправил по монастырям, где две скончались при таинственных обстоятельствах, а одна пережила его[60].

В 1568 году, неудачно женившись во второй раз, Иван решил сослать жену в монастырь и предложить руку и сердце Елизавете I Английской. Он поручил английскому послу Энтони Дженкинсону передать королеве его предложение, которое, как он полагал, немедленно будет принято.

Можно лишь фантазировать о том, какова была реакция Елизаветы, которая только-только избавилась от другого безумного поклонника, шведа Эрика XIV, на предложение выйти замуж за русского царя. Отсмеявшись, она, вероятно тщательно обдумала ситуацию: Англия – великая торговая нация, и вряд ли ей хотелось портить отношения с Россией. Елизавета прекрасно умела избегать брака и при этом не портить внешнюю политику, а потому она предпочитала тянуть время.

Однако Иван был неглуп, а потому вспылил, когда его первоначальное предложение не было немедленно и благосклонно принято. «Ты не более чем вульгарная девка, – писал он, – и ведешь себя не лучше. От всякого общения с тобой я отказываюсь, а Москва прекрасно обойдется без английских крестьян».

В отместку Елизавете за отказ от его божественного великолепия Иван открыл Нарвский порт для торговли с другими странами, и Англия с трудом смогла восстановить импортно-экспортные операции. Шли годы, Иван женился и казнил жен, губил подданных, и Елизавета, должно быть, возблагодарила небеса за свое одиночество. По сравнению с этим монархом ее собственный отец Генрих VIII выглядел человеком весьма цивилизованным.

Сын и наследник Грозного, царевич Иван во многом походил на отца: умный, высокий и проявляющий садистские наклонности. Первых двух жен он отправил в монастырь за бесплодие[61] и в двадцать семь лет женился на Елене Шереметьевой. Спустя несколько месяцев, осенью 1581 года, она забеременела; все рассчитывали на скорое появление сына, внука и наследника престола. Однако 15 ноября, когда стояла зимняя стужа, Грозный увидел невестку, одетую лишь в одно платье вместо трех (требуемых этикетом). Разъяренный ее нескромностью (и угрозой здоровью нерожденного внука), Иван ударил Елену так сильно, что она упала, и дело кончилось выкидышем.

Узнав о произошедшем, царевич Иван отправился к отцу и принялся бранить его. Царь, уже давно подозревавший, что сын желает подсидеть его на троне, в злобе нанес ему несколько ударов по голове и плечам посохом, который всегда имел при себе. Наследник рухнул оземь с огромной дырой, зияющей вместо виска.

Иван потрясенно взглянул на кровь на посохе, затем бросился к телу сына и в отчаянии вскричал: «Что за подлец я – убил собственного сына!» Правда, умер царевич не сразу, а лишь спустя четыре дня, в течение которых его отец не мог ни есть, ни спать.

Руки королевы-девственницы добивался и Иван Грозный. Его предложение было встречено отказом, за что Англия поплатилась, с трудом придя в себя после открытия Нарвского порта.

После смерти сына Иван стал еще более неуравновешенным: ночами он бродил по дворцу с факелом, разыскивая царевича. В начале 1584 года его здоровье резко ухудшилось: в пятьдесят четыре года он выглядел на десятки лет старше. Внешний вид царя шокировал: суровое лицо несло на себе отпечаток жестокости, сверкающие голубые глаза казались совершенно дикими, макушка полысела, а длинные спутанные седые волосы свисали до плеч. От переедания и злоупотребления алкоголем Иван растолстел и страдал от таких болей в суставах, что едва мог ходить; как правило, он перемещался, сидя на носилках. В последние месяцы жизни он похудел, а тело начало опухать, кожа сходила клочьями и издавала омерзительный запах. Врачи шептались о «разложении крови» и «разложении кишок», однако Иван был уверен, что его травят.

В тот день после происшествия с рогом единорога в сокровищнице потерявшего сознание Ивана уложили в постель, и за три дня он несколько оправился. 18 марта он смог встать, оделся, позвал придворных музыкантов и спел с ними, после чего сел играть в шахматы с другом. Внезапно царь ощутил такую слабость, что не смог даже расставить фигуры по клеткам. Король и королева выпали из его пальцев и покатились по полу, он рухнул головой на шахматную доску, руки безвольно повисли. Врачи растирали тело царя водкой, но безрезультатно: Иван Грозный был мертв.

Современное вскрытие и диагностика

В 2000 году ученые Российской академии наук эксгумировали останки матери Ивана Елены Глинской и его первой жены Анастасии Романовны, находившиеся в усыпальнице в Архангельском соборе[62] в Кремле. Анализы показали, что в прекрасно сохранившейся светло-русой косе Анастасии присутствует ртуть – в десятки раз больше нормы. Она же была обнаружена и в останках савана царицы, и в истлевшей ткани, устилавшей дно гроба. Аналогичные результаты показали анализы рыжих волос Елены Глинской.

Ртути было недостаточно, чтобы посчитать, что ее использовали для бальзамирования, – тогда содержание превышало бы норму в сотни, а то и тысячи раз. Джон Ланкастерский, герцог Бедфорд был бальзамирован в 1435 году именно таким образом, и исследователи, вскрывшие его могилу в 1860 году, обнаружили целые лужи ртути на дне гроба.

Если женщин травили сублиматом (однохлористой или двухлористой ртутью), то она по большей части испарилась бы с потом в последние часы жизни. В то же время содержание ртути в десять раз выше нормы не обязательно смертельно: анализ останков Агнессы Сорель показал превышение нормы в десять тысяч раз. Однако если учесть затяжную болезнь Анастасии, то, возможно, ей хватило и такого небольшого количества яда.

О болезни, предшествовавшей смерти матери Ивана, известно недостаточно, чтобы сделать вывод о ее смерти. Болела ли она многие месяцы? Могла ли умереть от разрыва аппендикса или язвы желудка? Возможно, что обе женщины получали ртуть в качестве лекарства, или она содержалась в помаде, или же они пытались избавиться от вшей.

Уровень свинца у обеих также был повышен, но недостаточно, чтобы считаться смертельным. У всех женщин царской династии, которых нашли в усыпальницах под Кремлем, организм содержал выше нормы свинца, ртути и мышьяка – вероятно, всему виной косметика. Русские женщины раскрашивали лицо, пытаясь выглядеть, словно куклы: серебристо-белая кожа, полученная с помощью свинцовых, ртутных или мышьяковых паст, и ярко-красные щеки, нарисованные киноварью.

В 1963 году специальная комиссия Министерства культуры России вскрыла гроб Ивана, находившийся в приделе Архангельского собора[63], чтобы произвести судебно-медицинскую экспертизу его останков. У царя обнаружились остеофиты[64], хрящи и связки окостенели.

Должно быть, он страдал от сильных болей, что, конечно, не улучшало его характера.

Хотя Иван и диагностировал у себя самого отравление, большинство врачей сходятся во мнении, что, невзирая на многочисленные проблемы со здоровьем на момент смерти (в том числе, возможно, цирроз печени и болезни почек), Грозного погубил обширный инсульт. В его костях было найдено незначительное количество мышьяка – в пределах нормы. Однако содержание ртути было куда выше обычного. Ученые предположили, что с учетом бурной сексуальной жизни Иван вполне мог заразиться сифилисом. Ему выписывали стандартные ртутные препараты, из-за которых у него со временем развились паранойя и перепады настроения.

Сифилис, однако, не мог объяснить садистские наклонности, проявленные уже в детстве. Должно быть, у царя было врожденное психическое расстройство, которое усугубилось ранней потерей родителей, сценами насилия, которые он наблюдал практически ежедневно, и ртутью, скапливающейся в организме. Иван был рожден грозным, но поистине Грозным сделали его лекарства и жизненные обстоятельства.

Глава тринадцатая

Великий герцог Тосканы Франческо I Медичи (1541–1587) и великая герцогиня Тосканская, Бьянка Каппелло (1548–1587)

Когда 8 октября 1587 года Великая герцогиня Тосканская Бьянка села обедать, она, должно быть, оглядела банкетный стол с огромным удовлетворением. Когда-то она была преступницей в розыске, за ее голову назначили награду, а охотники наступали ей на пятки; тогда она погрязла в нищете и позоре, а теперь наслаждалась властью и богатством. Всем этим она была обязана человеку, угрюмо делившему с ней стол, – сорокашестилетнему Великому герцогу Франческо Медичи, человеку смуглому и пухлому, с мелкими аккуратными чертами лица и опрятно остриженными усами и бородкой.

Тогда они сели за стол в последний раз. Спустя считаные часы оба серьезно заболеют, затем будут испытывать невообразимые мучения еще в течение нескольких дней и, наконец, умрут. Несмотря на проведенную эксгумацию и ряд современных медицинских анализов, даже сегодня бушуют споры о том, была ли их смерть естественной или же кто-то помог ей случиться.

Бьянка была второй женой Франческо. Родом из знатной венецианской семьи, в пятнадцать лет она забеременела и сбежала во Флоренцию с чванливым мешком итальянского тестостерона по имени Пьетро Бонавентури. Хоть она и вышла замуж за своего соблазнителя, но разъяренная семья Каппелло все же послала вслед блудной дочери охотников за головами – захватить, вернуть и навеки заточить ее в монастырь.

Франческо, наследник тосканского престола, впервые увидел ее сидящей у окна в доме его свекрови[65]. С первого взгляда он влюбился в голубоглазую девушку с золотисто-рыжими волосами и безупречно белой кожей – и устроил их свидание в доме некой знатной дамы. Ее же интерес к нему, вероятно, возрос, когда в июне 1564 года герцог Козимо ушел в отставку, даровав Франческо равный титул и передав ему большую часть власти.

В июле 1564 года Бьянка родила дочь от Пьетро, которую назвали Пеллегриной, а через некоторое время стала любовницей Франческо. Молодой герцог осыпал ее дарами – драгоценности, дворцы, доходы, и откровенно неверный супруг Бьянки был вне себя от радости: в адюльтере жены он видел лишь открывшуюся возможность прибыли.

Что до желаний самой Бьянки, то она охотно пошла на это. Хотя принц был ленив и угрюм, но в то же время – смугл и весьма привлекателен в свои двадцать три года (то есть на семь лет старше ее). Венецианский посол описывал Франческо как человека «невысокого, худощавого, смуглого и меланхоличного». «Он являет мало изящества в одежде», – писал другой посол. Тихий и задумчивый, принц был «поглощен любовью к женщинам» и «не придавал большого значения добродетели», что, несомненно, прибавляло ему очков в глазах Бьянки.

В декабре 1656 года Франческо покорно женился на некрасивой тонкогубой принцессе, которую выбрал для него отец, – Иоанне Австрийской. Если судить непредвзято, то более всего Франческо раздражал суровый немецкий нрав Иоанны: более благочестива, нежели остроумна, склонна критиковать, а не улыбаться. Она не одобряла природную итальянскую живость, мрачно предсказывая, что всех их ждет ад. Франческо купил Бьянке роскошное палаццо рядом со своей официальной резиденцией и сбегал туда всякий раз, когда жена принималась его пилить, что случалось довольно часто.

Наибольшее недовольство у Иоанны, разумеется, вызывала Бьянка: один вид любовницы мужа мог привести Великую герцогиню в ярость. Однажды их кареты встретились на мосту нос к носу, и Иоанна попыталась сбросить Бьянку в реку. Тосканцы с удовольствием посмотрели бы на такое зрелище: они тоже не жаловали любовницу Франческо, видя, что значительная часть их налогов оседает в ее бездонных парчовых карманах.

Такое же презрение питал к Бьянке и кардинал Фердинандо – брат Франческо, восемью годами моложе него. Святым или аскетом он не был – скорее мирским человеком, наслаждавшимся всеми прелестями Рима. Красивый, приветливый, голубоглазый и розовощекий, Фердинадо не пал жертвой чар Бьянки, к тому же он показал себя способным управленцем и пользовался большим уважением в Ватикане. Короче говоря, братья Медичи являли собой полные противоположности. И хотя Франческо совершенно не заботила честь рода, Фердинандо действительно переживал о позорном пятне на репутации Медичи. Он слышал грязные шутки о брате и его любовнице не только в Тоскане, но и по всей Европе – и это сводило его с ума. К тому же Фердинандо с теплотой относился к своей презираемой мужем невестке Иоанне.

Похоже, что Бьянка с самого начала намеревалась выйти замуж за Великого герцога (которым Франческо стал в 1569[66] году, когда папа римский поднял Тоскану в статусе). Однако в то время на ее пути стояли два препятствия: Пьетро и Иоанна. Первая проблема решилась в 1572 году, когда родственники любовницы Пьетро (несколько раз требовавшие, чтобы он оставил ее в покое) с благословения самого Великого герцога зарубили сеньора Бонавентури прямо на пороге его дома.

Надежды Бьянни Каппелло на брак с Великим герцогом Тосканы были настолько велики, что она держала в своем доме трех беременных женщин, ожидая, когда одна из них родит сына. Этот названый наследник приближал ее к цели.

После убийства Пьетро Бьянка взяла со своего возлюбленного обещание жениться на ней, если будут соблюдены два условия: во-первых, разумеется, Иоанна должна была умереть, а во-вторых, от Бьянки требовалось родить сына, поскольку только мальчик мог наследовать трон. У Великой герцогини рождались только девочки – шесть, причем выжили лишь три, а сама Иоанна тяжело болела. Стоило Бьянке получить известие о том, что соперница чихнула, как ее сердце, должно быть, переполнялось надеждой. И все же австрийская аристократка продолжала оставаться досадно живой.

Что же касается сына, то после рождения Пеллегрины Бьянка никак не могла зачать ребенка. И вот в 1576 году, после двенадцати лет бесплодия, Бьянка искусно произвела на свет сына Антонио, которого Франческо с восторгом признал как собственного ребенка. Однако свидетельства сообщают, что она лишь притворялась беременной, а затем в какой-то момент велела служанке пронести в ее покои ребенка в корзине, а сама выла, словно от родовых мук[67]. По мистическому стечению обстоятельств, вскоре на эту самую служанку, совершавшую путешествие, напали разбойники (она не скончалась немедленно, а смогла дотянуть до последнего причастия и поделиться пикантной историей Бьянки со священником).

До этого момента бесспорным наследником Франческо был его брат. Будучи кардиналом, он тем не менее никогда не получал сана священника, который, как считалось, навечно ограничивал право мужчины на вступление в брак[68]. Это уклонение от таинства рукоположения было обычной практикой для церковников из королевских семей – на случай, если вся мужская линия вымрет, и им придется принять корону, жениться и зачать наследников. Теперь же, когда на свет появился Антонио, кардинал – и без того не питавший теплых чувств к Бьянке – начал воспринимать ее как личную угрозу.

Проблема с Антонио решилась сама собой в мае 1577 года, когда Иоанна родила сына Филиппа. Однако уже в апреле 1578 года во время новой беременности у нее начались преждевременные роды[69], затем был разрыв матки и смерть от кровопотери. Иоанна произвела на свет мертвого ребенка и скончалась в возрасте тридцати двух лет.

Пока жители Тосканы оплакивали Великую герцогиню, Бьянка ликовала. Она призвала со смертного одра королевского врача Пьетро Капелли и воскликнула с пронзительной радостью в голосе: «Дайте же мне вашу руку, ибо теперь я могу одарить вас целым состоянием! Вчера вечером Великий герцог на этом самом распятии поклялся сделать меня своей супругой!»

В июне 1579 года Франческо сдержал обещание и женился на Бьянке, устроив торжественную церемонию коронации. Кардинал Фердинанд был в ужасе: шлюха носит корону Тосканы, и вся Европа смеется над этим. Он приставил к ней шпионов, чтоб она не подумала снова выдать чужого ребенка за своего, как это произошло с Антонио; ситуация еще больше осложнилась, когда в марте 1582 года четырехлетний Филипп умер от болезни. В таком случае полагалось бы Франческо все-таки признать своим наследником брата, но герцог, поддавшись на уговоры Бьянки, объявил, что ему будет наследовать Антонио. Затем, пытаясь примириться, он пригласил Фердинандо поохотиться вместе на вилле Поджо-а-Кайано под Флоренцией. Кардинал прибыл 25 сентября 1587 года и был сердечно встречен Франческо и Бьянкой.

Франческо извинился за прежнюю резкость, а кардинал – за любую кажущуюся нелояльность. В течение следующих двух недель Бьянка играла роль самой любезной хозяйки, гости пировали, играли в карты, слушали музыку, однако любимым их занятием оставалась охота на болотистой местности, где Франческо разбил рисовые поля. Казалось, все идеально, за исключением того, что Фердинандо и Бьянка пристально следили друг за другом, словно ястребы.

В тот день, 8 октября, Франческо и Бьянка, должно быть, устроили типичный пир в стиле Ренессанса.

Герцог, задумчивый и молчаливый, сидел, ссутулившись в кресле и наблюдая, как слуги тащат на стол огромные блюда с традиционными кушаньями: жареных павлинов, украшенных собственными перьями, запеченных дикобразов с гвоздикой, морских свинок под французской горчицей. Последние пару дней его рвало, и даже сейчас он все еще чувствовал тошноту и приступы резкой боли в животе. Бьянка, также наблюдавшая за приготовлениями, то и дело принималась дрожать, хотя банкетный зал был жарко натоплен.

Франческо смог преодолеть слабость и сел играть в карты. Он ненадолго поднялся в свои покои, чтобы выпить целебное зелье из безоара, затем вернулся за стол. Спустя два часа после захода солнца он ощутил себя невероятно больным, удалился, вызвал врачей – они диагностировали лихорадку и велели королю лечь в постель. То же случилось и с Бьянкой: лихорадка, диарея, рвота (хотя и менее сильная, чем у ее мужа). Она больше всего переживала, что не в состоянии позаботиться о Франческо, и в итоге уход за обоими взял на себя Фердинандо: он бывал у герцога и герцогини, общался с врачами и выдавал сводку о состоянии супругов.

В то время как королевские врачи уделяли невероятно много внимания симптомам Франческо, болезнь Бьянки они обходили стороной – просто указывали, что она протекает схоже, хоть и в более слабой форме. В последующие дни лихорадка у Франческо усилилась наряду с обильным потоотделением, рвотой, диареей, болями в животе и неутолимой жаждой. Он испытывал трудности с мочеиспусканием, едва мог дышать. Естественно, что врачи постоянно пускали ему кровь, давали рвотное и слабительное, так что неудивительно, что его симптомы ухудшались.

В понедельник, 19 октября, у Франческо начались судороги. Осознав, что умирает, он попросил об исповеди и последнем причастии. Кроме того, Франческо долго говорил с братом о государственных делах, назначил преемником одиннадцатилетнего Антонио и просил позаботиться о Бьянке. Фердинандо обещал, что все будет исполнено.

Следующие четырнадцать часов Франческо испытывал мучительные боли. Он катался по кровати и кричал так громко, что его было слышно на расстоянии нескольких комнат. Наконец, через четыре часа после захода солнца, он умер. Кардинал уехал во Флоренцию для организации похорон, а также с намерением взять под свой контроль казну и оборону герцогства.

Что до состояния Бьянки, то оно ухудшилось в последние несколько дней, и она потеряла всякую надежду, узнав о смерти мужа. Жизнь при правлении мстительного кардинала – она отлично это понимала – окажется сущим адом для нее: «Теперь умру и я – вместе с моим господином!»

Она скончалась через одиннадцать часов после смерти Франческо. Естественно, никто и не помышлял передать корону бастарду-подменышу, что бы там ни велел при смерти Великий герцог, – в конце концов, его желания скончались вместе с ним. Безупречный, способный, тридцати восьми лет от роду – новым правителем стал кардинал Фердинандо.

Посмертное вскрытие

Чтобы опровергнуть уже распространившиеся слухи о том, что это он отравил Франческо и Бьянку, дабы захватить трон, Фердинандо приказал провести вскрытие обоих в присутствии толпы народа, включая нескольких врачей, придворных и двадцатитрехлетнюю дочь Бьянки. При вскрытии Франческо была обнаружена печень, столь темная и воспаленная, что хирург едва мог разрезать ее, а также нездорового вида желудок, легкие и почки. У Великой герцогини обнаружились признаки чахотки в легких, больные печень и матка, а также отеки по всему телу – избыточное накопление жидкости в конечностях из-за болезни сердца, почек или печени.

Очевидно, оба и до финальной болезни были нездоровы. Большинство присутствующих сошлись во мнении, что правящая чета пала жертвой «болотной лихорадки» (то есть малярии) и что отравление не имеет место. Однако, надо сказать, требовалось обладать большой храбростью, чтобы заявить в лицо присутствующему при вскрытии кардиналу, что кто-то убил его брата (притом, что именно Фердинандо посещал покои больных).

И все же двое врачей показали подобную храбрость. Они полагали, что алое окрашивание слизистой оболочки желудка Франческо указывает на отравление мышьяком. Вот, что говорит отчет о вскрытии: «Красный цвет слизистой в желудке, такой же, как в других воспаленных органах, занимал большую часть его площади и имел наибольшую интенсивность к центру». Они предположили, что этот же яд видоизменил и внутренние органы супругов. Однако мнением двух врачей пренебрегли, и итоговый вердикт гласит: трехдневная лихорадка.

Логично, что врачи XVI века могли расходиться во мнениях, однако удивительно, что и современные ученые не могут прийти к согласию в этом вопросе. Две группы итальянских исследователей до сих пор ведут споры: яд или малярия?

После публичного вскрытия с телами поступили по-разному. Для Франческо Фердинандо организовал пышные похороны и погребение в фамильном склепе в базилике Сан-Лоренцо во Флоренции, рядом с его нелюбимой женой Иоанной. Когда Фердинандо спросили, стоит ли надеть корону на труп Бьянки, он сердито ответил, что она и без того носила ее слишком долго. А на вопрос, где ее следует похоронить, новый герцог сказал: «Где угодно, но она не будет лежать среди нас».

Тело Бьянки бросили в безымянную могилу, предположительно, на церковном кладбище близ Сан-Лоренцо. В 1902 году рабочие, строившие новый вход во внутренний двор, обнаружили гроб конца XVI века в отдалении от семейных участков и без медной таблички, по которой его можно было бы идентифицировать. Они приоткрыли его и увидели останки женщины в простом одеянии с толстыми светлыми косами. Священник решил, что это Бьянка, и, ужаснувшись тому, что в его церкви оказались останки падшей женщины, перепрятал тело. В последнее время исследователи предпринимали невероятные попытки обнаружить труп Бьянки, но все тщетно.

Франческо также не дали покоиться с миром. Во время первой эксгумации в 1857 году ученые нашли его мумифицировавшимся – вероятно, вследствие крайнего обезвоживания после одиннадцати дней непрерывной рвоты и диареи. В 1945 году антрополог по имени Джузеппе Дженна начал десятилетнее исследование двадцати трех трупов Медичи, включая труп Франческо, с целью подтвердить теорию о том, что форма черепа определяет интеллект, личность и другие черты человека. Дженна удалил остатки плоти, волосы и мягкие ткани, чтобы сделать слепки с черепов Медичи, и Франческо превратился в груду коричневых костей.

Современная аутопсия и противоречивые диагнозы

В 2004 году группа исследователей под руководством Джино Форнасиари из Пизанского университета вскрыла несколько могил Медичи, включая могилу Франческо. Они взяли несколько фрагментов бедренной кости, чтобы провести анализ, а также белую чешуйку размером с небольшую монету, напоминавшую по форме Австралию, на которой сохранилось несколько длинных черных волос, – все, что осталось от чистки времен 1945 года.

Команда действительно обнаружила в костях следы Plasmodium falciparum – самого смертоносного из возбудителей малярии, однако это ничего не доказывало. Франческо мог подхватить заболевание за много лет до смерти, и нет уверенности, что именно оно послужило причиной смерти.

Затем они проверили останки на наличие мышьяка. Любопытно, что в костях его почти не обнаружили, хотя Великий герцог десятилетиями возился с ядами в своей придворной лаборатории. Однако огромная доза яда, погубившая Франческо за одиннадцать дней, просто не успела бы осесть в костях. При таком раскладе лучше всего яд сохранился бы в органах пищеварительной системы.

Согласно обычаю, внутренние органы покойников королевских кровей извлекали из тела, помещали в сосуды и хоронили в других церквях; таким образом, высокая честь распространялась более чем на одну церковь. Веками никто не имел представления, где именно находятся органы Франческо. И вот в 2005 году преподаватель истории медицины Флорентийского университета Донателла Липпи нашла в церковных записях документ, где говорилось, что «внутренности Франческо и Бьянки были доставлены в церковь Святой Марии ди Бонисталло [рядом с охотничьим имением, в котором они скончались] в четырех сосудах».

Великий герцог десятилетиями возился с ядами в собственной лаборатории, но, к удивлению ученых, в его костях следов мышьяка не было.

Ползая под церковью, профессор Липпи и ее команда обнаружили четыре разбитых сосуда, на которых не было имен, однако рядом присутствовали два распятия, что указывало на то, что органы в этих сосудах принадлежали двум разным людям. Ученые собрали три образца из густой мешанины. Образец А определенно был взят из мужской печени; что касается образцов В и С, то не удалось определить их принадлежность к конкретным органам, хотя В определенно был тканью женщины, а С – мужчины.

Чтобы определить, что по крайней мере мужская часть принадлежала Франческо, команда сравнила материал ДНК из сосудов с фрагментами кожи и волос, найденными в гробу Франческо. Судя по результатам, существовала достаточно высокая вероятность, что образцы принадлежали одному человеку. Сравнение ДНК образцов женской ткани не представлялось возможным произвести, так как могилу Бьянки так и не нашли. Однако если мужчиной в сосудах был именно Франческо, то логично предположить, что женщина – это Бьянка.

Кроме того, ученые провели тесты на наличие мышьяка в образцах. Во всех мягких тканях – А, В и С – был обнаружен уровень мышьяка, значительно превышающий норму. В земле профессор Липпи нашла незначительное количество яда, а это значило, что мышьяк попал в образцы тканей не из почвы.

Некоторые доказательства указывают на возможное отравление. Симптомы отравления мышьяком – тошнота, непрекращающаяся рвота, холодный пот, невыносимая боль в животе (из-за которой Франческо кричал четырнадцать часов кряду), бред, беспокойство. Плюс вскрытие Франческо, которое обнаружило возможные следы мышьяка в воспаленном желудке.

Более того: весьма странно, что два человека, страдавшие от малярии, заболели в один день и умерли с разницей в несколько часов. Инкубационный период Plasmodium falciparum составляет от девяти до четырнадцати дней после укуса комара-переносчика, и существует целый ряд различных проявлений – в зависимости от генетики пациента, его иммунной системы и общего состояния здоровья. Например, в 1562 году, когда мать Франческо и два его брата подхватили малярию, то братья скончались 20 ноября и 6 декабря, а мать Элеонора Толедская – и вовсе 17 декабря.

Доктор Форнасиари твердо убежден, что пара скончалась от малярии и что тест ДНК ненадежен. Череп Франческо, утверждает он, очистили в 1950-х годах, а фрагмент кожи, найденный на дне гроба, подвергся загрязнению в процессе эксгумации. Следовательно, указание на генетическое подобие не соответствует действительности. Он также считает, что в сосудах были вовсе не органы Франческо, так как сами сосуды относит не к XVI веку, а к XIX. Именно тогда, а вовсе не в XVI веке, мышьяк использовали в ходе бальзамирования, что и объясняет его высокое содержание в образцах.

Что до профессора Липпи, то она уверена, что фрагмент кожи принадлежит Франческо. Она также консультировалась с экспертами, которые согласились, что сосуды были изготовлены в XVI веке. Кроме того, профессор Липпи полагает, что содержание мышьяка в образцах из сосудов недостаточно, чтобы отнести его на счет бальзамирования, но такого количества яда, безусловно, хватило бы, чтобы за несколько дней убить человека.

Что до симптомов Бьянки и Франческо, то наиболее показательным симптомом является высокая температура, которая была у обоих. Отравление мышьяком лихорадки не вызывает; кроме того, мышьяк обычно убивает за два-три дня, но никак не за одиннадцать.

Весьма вероятно, что у обоих была именно малярия, хотя болезнь Бьянки поначалу была вовсе не тяжела, а Франческо в какой-то момент, казалось, выздоравливал. Возможно, кардинал Фердинандо воспользовался шансом предотвратить их выздоровление и подмешал немного яда в лекарства, которые миновали рты дегустаторов. Четырнадцать часов, в течение которых Франческо непрерывно кричал, вполне могли быть результатом «лекарства с сюрпризом».

Несмотря на подозрения в убийстве, которые висели над ним в течение всего правления (и до сих пор остаются в силе), Фердинандо успешно управлял государством в течение двадцати двух лет, и его умелое руководство весьма подправило утраченную репутацию Тосканы. Он способствовал развитию торговли и промышленности, поощрял искусство, снизил налоги и создал более справедливую систему судов. Он основал по всей Европе банки Медичи и издал эдикт о терпимости к евреям и протестантам. В 1589 году, сняв с себя кардинальскую шапку, он женился на французской принцессе Кристине Лотарингской и, наверстывая упущенное, зачал девять детей.

Что до Антонио, то Фердинандо был ему добрым дядей, обеспечив прекрасное образование, большой доход и солидное поместье. Однако Бьянку Великий герцог Фердинандо так и не простил. Все ее портреты и гербы он повелел убрать из дворцов Медичи и заменить их портретами Иоанны Австрийской. Хотя причина смерти Франческо и Бьянки по сей день остается неясной, однако ненависть Фердинандо ясна как божий день.

Глава четырнадцатая

Габриэль д'Эстре, любовница короля Франции Генриха IV (1573–1599)

В четверг, 8 апреля 1599 года, двадцатишестилетняя Габриэль д'Эстре, герцогиня де Бофор, приехала в Париж, чтобы провести там праздничные выходные, которые должны были завершиться ее свадьбой с королем Генрихом IV и последующей коронацией в титуле королевы Франции.

Жители Парижа ликовали. За предстоящим браком таилась история подлинной любви, а дипломатический талант и проницательные советы их обожаемой Габриэль сыграли важную роль в прекращении религиозных гражданских войн, которые вот уже тридцать лет опустошали Францию. К тому же парижан всегда очаровывала красота, и их новая королева стала бы самой восхитительной правительницей в мире – высокой и чувственной, с белокурыми волосами и большими голубыми глазами.

Однако многие люди из числа аристократов выступали против этого брака. Габриэль вовсе не являла собой образ прелестной девственной невесты – напротив, она была любовницей короля в последние восемь лет, включая те годы, когда он состоял в браке с Маргаритой де Валуа. Габриэль уже родила Генриху троих детей и была на шестом месяце четвертой беременности. Враги – коих Габриэль имела предостаточно – полагали, что брак короля с распутной женщиной ляжет позором на всю Францию; к тому же это грозило семейными распрями (какой из сыновей будет наследовать престол – старший, формальный бастард, или же тот, что родится после свадьбы?). Кроме того, женитьба на любовнице лишала Генриха возможности заключить выгодный политический союз с каким-либо иным государством. Через несколько часов Габриэль станет не будущей королевой, а трупом, и, учитывая обстоятельства, все решили, что здесь не обошлось без яда.

Легко оказаться неугодным, особенно входя в королевскую семью. Тогда без яда не обойдется.

Дочь Антуана д'Эстре, маркиза де Кёвра, Габриэль выросла в неспокойные времена. Французский король-католик Генрих III сражался с Католической лигой – союзом Испании, папы римского и иезуитов, возмущенных его снисходительным отношением к еретикам. Особенно шокировал их тот факт, что наследником короля значился не кто иной, как хитроумный гугенот Генрих Наваррский, принявший католичество после резни в Варфоломеевскую ночь в 1572 году, а затем немедленно от него отрекшийся – сразу после бегства из страны. В 1589 году у Лиги появилось еще больше причин требовать смены режима: фанатичный монах зарезал Генриха III, а главный еретик превратился в короля Франции.

Генрих посетил замок Кёвр в 1590 году, и с первого взгляда влюбился в прекрасную семнадцатилетнюю дочь хозяина. Поначалу чувство не было взаимным. В то время Габриэль уже состояла в отношениях с другом Генриха, лихим герцогом де Бельгардом. Генрих же, помимо того, что был старше нее на двадцать лет, выглядел вовсе не Адонисом: большой нос, кривые ноги, потрепанная одежда. Да, он сидел на троне, однако перспективы удержаться на нем и удержать страну от развала казались весьма призрачными, с учетом того, какие сверхдержавы ему противостояли.

Король велел де Бельгарду найти себе другую любовницу и продолжал преследовать Габриэль, периодически появляясь в замке ее отца. Маркиз от подобного скандала пришел в ужас: мало того, что его дочь ославят по всей Франции как падшую женщину, так к тому же еще и осудят за прелюбодейство – ведь Генрих был женат. В 1592 году Антуан принудил дочь выйти замуж за тучного пожилого вдовца по имени Николя д'Амерваль, который, по словам ее брата, «был худо одарен как умом, так и личностными качествами». Сестра и тетя Габриэль рассказывали, что каждый день, проведенный в браке, доводил ее до слез, пока три месяца спустя Генрих не покончил с терзаниями и не увел ее у мужа.

Габриэль довольно скоро поняла, что Генрих привлекает ее – ярким, живым умом, добродушием, безграничной энергией и проницательностью, – и полюбила его в ответ. Она настояла на том, чтобы следовать за ним в походах, жила в холодных, продуваемых сквозняками палатках, стирала его одежду, следила, чтобы после битвы его всегда ждал горячий ужин. Пока он сражался, она писала за него дипломатические и политические депеши, а вечерами они обсуждали события минувшего дня.

Генрих писал: «Прошлым вечером я нашел три отверстия от пуль в палатке моей госпожи и умолял ее вернуться в Париж, где ее жизни ничто не будет угрожать, но она только смеялась и оставалась глуха к моим мольбам… и наконец ответила, что лишь мое присутствие дарит ей радость. За себя я не боюсь, но каждый день трепещу о ее жизни».

В 1593 году Габриэль ясно видела, что политический, религиозный, военный застой парализует Францию, что отсутствие признания Генриха королем со стороны большей части католического населения страны может длиться еще многие годы. Она убедила его, что стоит ему обратиться в католическую веру, как большинство французов предпочтут его Филиппу Испанскому. История утверждает, что в ответ Генрих согласно пожал плечами: «Париж стоит мессы». И вот столица открыла свои ворота, и Генрих наконец был коронован как подобает.

Хотя гражданская война и завершилась, однако напряжение между католиками и протестантами не исчезло и часто перерастало в убийства и беспорядки. Генрих хотел составить эдикт, который бы определял права гугенотов во Франции. Сестра Генриха Екатерина Наваррская (закоренелая протестантка, как и ее мать, покойная королева Жанна Наваррская) взялась ручаться за права гугенотов, а Габриэль – католичка – за права католиков.

Шаг за шагом Габриэль убеждала влиятельные католические семьи поддержать эдикт короля о веротерпимости. Генрих писал: «Моя госпожа превратилась в непревзойденного оратора – столь яростно она отстаивает цели нового эдикта». В 1598 году Нантский эдикт предоставил гугенотам определенные ограниченные права – поистине компромисс, поскольку католики желали, чтобы их противники не имели прав вовсе. Генрих отлично понимал, что, если бы не дипломатические способности Габриэль, эдикт никогда не был бы принят народом.

В 1596 году Генрих сделал Габриэль членом Королевского совета – шокирующая честь для женщины, к тому же падшей. Чтобы хоть как-то смягчить удар, он также ввел в совет свою сестру-пуританку Екатерину Брат Габриэль писал: «Моя сестра в те времена обладала большим могуществом, чем король, и вера Его Величества в ее силы была столь велика, что он оставил на ее попечение множество дел, которые бы отняли у него массу времени».

Однако Габриэль рассчитывала на нечто большее, чем богатство и власть, – она хотела выйти за Генриха. В 1594 году благодаря небольшому давлению со стороны короля она получила развод: Николя клятвенно заверял, что брак так и не был консумирован. Когда положение в стране стабилизировалось, Генрих осознал, что ему необходимо вновь жениться и обзавестись наследниками: ведь если он умрет в отсутствие законного наследника, то Францию снова охватит гражданская война.

Иностранные монархи охотно предлагали своих дочерей и племянниц, однако Генрих, сделав вид, что рассматривает их кандидатуры и изучает лестные портреты, отверг каждую. Он заявил советникам, что хочет взять в жены женщину прекрасную, добрую сердцем и способную к зачатию, явно намекая на Габриэль, поскольку ни одна девственная принцесса не могла гарантировать, что способна выносить и родить ребенка.

Однако прежде ему предстояло развестись с Маргаритой, которая много лет провела в отдаленном замке, не гнушаясь спать с садовниками и конюхами. Сознавая, что король вполне способен казнить ее за прелюбодеяние (как это делал Генрих VIII Английский), она согласилась, что их брак недействителен по причине того, что она вышла замуж против своей воли. Частично это было правдой: во время церемонии, когда она отказалась сказать «да», люди заметили, что венценосный брат принудил Маргариту кивнуть в знак согласия.

Папа, сознавая, в каком затруднительном положении находится Генрих, согласился одобрить развод в том случае, если король женится на Марии Медичи – дочери покойного Франческо Медичи и Иоанны Австрийской, племянницы нынешнего Великого герцога Фердинандо Медичи. А Генрих, в свою очередь, не только желал жениться на Габриэль – он еще и был категорически против того, чтоб породниться с французской королевой-матерью Екатериной Медичи, которая пыталась организовать его убийство в Варфоломеевскую ночь.

Прождав официального расторжения брака долгие годы, Генрих в конце концов пожал плечами и 2 марта 1599 года объявил, что намерен снова жениться и что свадьба состоится 11 апреля, в Пасхальное воскресенье. На глазах у всего французского двора он подарил Габриэль свое коронационное кольцо, увенчанное бриллиантом, в качестве кольца обручального. Самые смелые амбиции мадемуазель д'Эстре вот-вот должны были осуществиться.

Итальянцы – великие отравители. И это клеймо преследовало даже преданных друзей королевских семей.

И все же что-то было не так. Несмотря на то что предыдущие три беременности протекали весьма легко, на этот раз она чувствовала себя нездоровой: плохо спала, а когда засыпала – видела кошмары, и по утрам казалась еще более измученной, чем накануне. Женщина, известная своей жизнерадостностью, внезапно впала в депрессию и стала раздражительна.

Генрих решил, что с учетом святости Пасхального праздника они не будут жить во грехе в течение трех дней, предшествующих свадьбе. Он останется во дворце Фонтенбло в окрестностях Парижа, а она отправится в столицу на пароме, дабы насладиться празднеством. Им предстояло встретиться лишь в воскресенье, непосредственно у алтаря. Когда они прощались на берегу реки, Габриэль разрыдалась и прильнула к нему, словно они виделись в последний раз. Генрих утешил будущую супругу и отправил восвояси, списав эмоции на беременность и предсвадебный мандраж.

В Париже Габриэль и ее фрейлины поселились у хорошего друга короля, итальянского банкира Себастьяна Заме. Как-то после роскошной трапезы, включавшей в себя блюда с лимоном, она вдруг ощутила тошноту и головокружение, у нее заболела голова и начались колющие боли в животе. Габриэль отказалась от посещения ряда торжественных мероприятий, но решила, что чувствует себя достаточно хорошо, чтобы прийти на службу в церковь по соседству. Однако во время мессы она несколько раз лишилась чувств, и слуги на носилках отнесли ее в дом Заме, где Габриэль спустилась в сад, чтобы прийти в себя. Там-то ее и накрыло то, что свидетели описали как «апоплексический удар».

Опасаясь, что это Заме отравил ее – он был итальянцем, в конце концов! – Габриэль настояла на переезде в дом тети. Ее уложили спать, но не успела будущая королева накрыться простыней, как у нее начались сильные и частые судороги; по словам министра финансов герцога де Сюлли, «столь ужасные, что это поразило всех присутствующих и явно свидетельствовало о приближающейся смерти… от продолжающихся приступов она почернела лицом и обезобразилась… агония не оставила в ней ничего человеческого». Открыв глаза, Габриэль прошептала, что ослепла. Некоторые из фрейлин лишались чувств при виде гротескно извивающейся фигуры, разметавшейся на кровати.

«Королевский врач по имени Ла Ривьер поспешил явиться, – пишет современник Генриха, историк Агриппа д'Обинье, – вместе с другими лекарями. Однако стоило ему войти в покои, сделать всего три шага и узреть, в каком состоянии она [Габриэль] пребывает, как Ла Ривьер развернулся и ушел прочь, сказав напоследок товарищам: "Она теперь в руках Бога"».

У Габриэль начались родовые схватки – на три месяца раньше положенного. Врачи надеялись, что разрешение от беременности поможет ей выжить, так что ребенка разрезали на куски в утробе матери и сделали четыре клизмы, дабы удалить послед, однако он все еще оставался внутри. К шести часам вечера в пятницу, 9 апреля, Габриэль впала в кому Лекари подсовывали ей нюхательные соли, сжигали пух в дюйме от ее ступней – однако ни одно известное средство не помогало привести ее в чувство. В субботу, 10 апреля, в пять часов утра Габриэль д'Эстре скончалась. Через тридцать шесть часов она должна была надеть корону и стать королевой Франции.

Обстоятельства смерти Габриэль были настолько странными, что слухи об отравлении распространились по всей Европе. Вероятными виновниками называли Ватикан и дом Медичи – и те, и другие яростно выступали против предстоящего брака Генриха и Габриэль и рассчитывали, что король женится на Марии Медичи.

Великому герцогу Фердинандо уже приписывали отравление брата Франческо и невестки Бьянки. Закрепившаяся за ним репутация не была совсем необоснованной: переписка, сохранившаяся в архивах Медичи, доказывает, что он совершил множество попыток отравить политических врагов. Однако под подозрением были не только итальянцы: многие влиятельные французы также выступали против шлюхи-королевы на престоле, ведь это поставило бы под удар всю нацию.

Габриэль умерла в муках. Фрейлины, пытаясь привести тело в порядок для похорон, не смогли разгладить гротескно искаженные черты лица, и это лишний раз указывало на яд. Умершую хоронили в закрытом гробу.

Посмертное вскрытие

Врачи и хирурги Генриха провели вскрытие и объявили, что обнаружили «повреждение легких и печени, камень в почках, а также повреждение головного мозга». Все, кроме камня в почках, могло быть посмертными изменениями или же – особенно кровоизлияние в мозг – результатом последней болезни Габриэль, а не ее причиной. В пищеварительном тракте врачи не нашли ничего необычного, а причиной смерти назвали «испорченный лимон», пары которого поднялись к мозгу и привели к летальному исходу.

Тосканский посол во Франции в своей депеше от 17 апреля сообщил: «Вскрытие было проведено, и врачи не обнаружили ни малейшего признака, который бы свидетельствовал о влиянии яда».

После похорон Габриэль ее бюст поставили в маленькой комнате в личных покоях короля в Лувре и ежедневно одевали в новое платье. Генрих писал: «Моя способность любить мертва, и более мне не испытать этого чувства». Он в течение многих лет посещал бюст Габриэль, даже после того, как уступил желанию папы, женился на Марии Медичи и (возможно, в знак протеста) взял первую из множества молодых любовниц.

Несмотря на искреннюю печаль короля от смерти Габриэль, его «способность любить» никуда не исчезла до самого последнего дня. По факту у него было пятьдесят шесть любовниц – известных историкам, – однако верность он сохранял лишь в ту пору, когда был с Габриэль.

Современный диагноз

Останки Габриэль были уничтожены в эпоху Великой Французской революции, однако сегодня врачи вполне уверены, что причиной ее смерти послужила эклампсия – расстройство, возникающее на втором-третьем триместре беременности, вызванное высоким давлением и отказом органов. Описанные симптомы Габриэль точно совпадают с теми, которыми сопровождается эклампсия: тошнота, рвота, головокружение, боли в животе, судороги, слепота, кома, отказ органов и неминуемый летальный исход.

Глава пятнадцатая

Тихо Браге, придворный астроном и математик (1546–1601)

Когда 13 октября 1601 года величайший в мире астроном, экстравагантный Тихо Браге садился за стол в доме своего соседа в Праге, он, должно быть, предвкушал веселый вечер с вином, едой, очаровательными женщинами и остроумными разговорами, которые более всего развлекали веселого датчанина. Общение с влиятельными мира сего, богатыми и могущественными, было частью его работы – он служил придворным математиком при императоре Священной Римской империи Рудольфе II. Как и все в своей жизни, Браге делал это с величайшим наслаждением.

Непревзойденный интеллект Браге делал его желанным гостем на любом торжестве. В течение сорока лет он проводил предрассветные часы, наблюдая за планетами с помощью хитроумных приборов собственного изобретения. Сегодня мы нередко, говоря о гениях, упоминаем Эйнштейна, – в те времена люди назвали бы имя Браге.

Кроме того, он был душой компании: эксцентричный экстраверт, славившийся легким характером: «Он не держал ни обиды, ни гнева, но всегда был открыт к прощению». Рыжеволосый и голубоглазый, с аккуратной остроконечной бородкой и длинными усами, астроном носил металлический (по слухам – золотой или серебряный) протез вместо верхней части носа: поговаривали, что дуэль, во время которой он потерял ее, имела причиной разногласия в отношении одной математической формулы. Когда клей, удерживавший протез, терял свои свойства, Браге совершенно невозмутимо снимал накладной нос, доставал из кармана пузырек и приклеивал протез заново.

Браге славился своими причудами. У него был шут-карлик по имени Джепп, который якобы обладал экстрасенсорными способностями и во время приема пищи сидел под столом. Многие годы Браге держал в замке домашнего лося, которого приучил к пиву. Доподлинно известно, что однажды лось выпил чересчур много, упал с лестницы и умер, но остается лишь гадать, было ли это падение предсказано Джеппом.

По слухам, из-за разногласий в отношении одной математической формулы Тихо Браге лишился верхней части носа.

Банкеты в домах знати предполагали вкусные блюда, прекрасное вино, красивую музыку, блестящую сервировку и увлекательные беседы. Однако была и обратная сторона. В течение нескольких часов застолья гостям надлежало есть и пить, но при этом не выходить из-за стола, поскольку по правилам этикета желание воспользоваться ночным горшком выглядело крайне неуместным оправданием. Помощник Браге, сварливый двадцатидевятилетний Иоганн Кеплер, так ненавидел банкеты, от которых лопался мочевой пузырь, что потребовал прописать в своем трудовом договоре свое право на непосещение подобных мероприятий.

И вот отблески свечей ложились на золотые чаши и серебряные тарелки, кругом раздавался смех, а Браге тем временем испытывал нарастающее чувство дискомфорта в животе. Он, должно быть, полагал, что уладит все, когда вернется домой, а жил Браге через дорогу. В конце концов, крепкий датчанин пятидесяти четырех лет от роду ни разу в жизни не страдал ни от какой серьезной болезни.

К тому времени, когда он добрался до дома, необходимость опустошить мочевой пузырь из острой превратилась в невыносимо мучительную. Кряхтя от облегчения, он стянул штаны и… ничего. Именно здесь и зародилась тайна, прожившая четыре сотни лет, тесно переплетенная со слухами об отравлении, теориями о естественном заболевании и противоборствующими результатами научных анализов скелета человека, у которого были рыжие моржовые усы и поврежденная переносица.

В четырнадцать лет Браге увидел солнечное затмение, и это изменило его жизнь: он твердо решил стать астрономом. Родные – гордые дворяне, полагавшие, что он изберет занятие, сулящее титулы и почести при дворе, – смотрели на Браге свысока. Однако годы спустя в письме другу Браге сказал так: «Пусть иные похваляются высоким происхождением предков и ищут чести в их деяниях… я же стремлюсь к вещам куда более возвышенным… ибо очень немногим Бог дает узреть то, что находится высоко в небесах».

В то время для предсказания затмений, схождений и других небесных явлений астрономы использовали таблицы Птолемея (составленные во II веке н. э. египтянином[70] Клавдием Птолемеем) и таблицы Коперника (созданные уже в начале XVI века астрономом Николаем Коперником). В 1563 году, будучи нежным семнадцатилетним юношей и наблюдая схождение Юпитера и Сатурна, Тихо осознал, что обе таблицы неверны.

Открытие не новое: еще в начале XV века морской капитан, служивший португальскому инфанту Генриху Мореплавателю, сообщал о трудностях, возникавших при сопоставлении на карте его курса с таблицами. «При всем уважении к славному Птолемею, в реальности мы обнаруживаем нечто, совершенно противоположное его выкладкам». Больше всего беспокойства вызывал тот факт, что астрономические просчеты ставили под сомнение точность гороскопов, а гороскопами короли и императоры пользовались для принятия важных политических и военных решений.

Браге, несмотря на свою молодость, прекрасно сознавал: любой истинный прогресс в астрономии (и ее сестре – астрологии) должен базироваться на точных наблюдениях, которые велись в течение многих лет, ночь за ночью. Он приобрел радиус – прибор, похожий на большой компас, который мог измерять углы между звездами и планетами, – и проводил ночи, наблюдая и фиксируя все. Со временем Браге изобрел собственные приборы, которые гораздо точнее замеряли расстояние между небесными телами. Записи Браге о десятилетиях наблюдений невооруженным глазом (Галилей изобрел телескоп лишь в 1610 году) стали самой большой коллекцией астрономических наблюдений за все время существования человечества.

Во времена Браге ученые подгоняли результаты собственных наблюдений (часто подтасовывая результаты) под устоявшиеся догматичные теории. Например, астрономы верили, что орбита планет, вращающихся вокруг Солнца, представляет собой идеальную окружность, поскольку круг есть результат божественной геометрии, безупречной и постоянной, подобной самому Творцу Вселенной. Любая иная точка зрения считалась не просто неправильной, а откровенно кощунственной.

В 1572 году Браге наблюдал за новой яркой звездой в созвездии Кассиопеи. Со времен античности теория астрономии утверждала, что Вселенная за пределами лунной орбиты неизменна и вечна, и все изменения происходят лишь между Луной и Землей. Нет и не может быть такой вещи, как «новая» или «умирающая» звезда. В Библии сказано: Бог создал небеса в начале времен; там нет ни слова о том, что он все еще создает их. Следовательно, любой новый объект должен находиться ниже орбиты Луны.

Ночные наблюдения Браге разрушили двухтысячелетнюю астрономическую теорию. Вышедшая в 1573 году книга «О новой звезде» (De Stella Nova) окрестила многочисленных критиков «дремучими умниками» и «слепыми наблюдателями небес».

Столь нетрадиционный подход к науке, попытка строить теории на основе наблюдений (а не подгонять наблюдения под теории) сорвал шоры окаменелой мысли. Браге славили по всей Европе, хотя сегодня мы понимаем, что его «тихоническая» модель Солнечной системы была ошибочной. Он совершенно верно предположил, что Луна вращается вокруг Земли, а планеты – вокруг Солнца, однако был в корне неправ, утверждая, что и Солнце совершает обороты вокруг Земли.

В течение двадцати одного года Браге проводил исследования в области астрономии и алхимии в замке Ураниборг, который когда-то сам спроектировал. Спонсором выступил датский король Фридрих II. Ураниборг превратился в известный научный центр: короли, королевы, дворяне и ученые приезжали взглянуть на его чудеса и встретиться с человеком, чей блестящий ум признавали во всем мире.

Однако в 1597 году, когда к власти пришел девятнадцатилетний сын Фридриха Кристиан IV, он изгнал Браге из страны: как сообщается, за интимную связь с матерью Кристиана королевой Софией[71]. Браге нашел пристанище в Праге, при дворе императора Священной Римской империи Рудольфа II, где получил титул придворного астронома и математика.

Император рассчитывал, что исследования Браге в области астрономии помогут при составлении гороскопов. Однако Браге уже давно пришел к выводу о ненадежности астрологии: два астролога, имея на руках одни и те же данные, часто давали совершенно противоположные прогнозы. И все же он пользовался своей репутацией, чтобы успокоить монарха: Рудольф то и дело впадал в изнурительную депрессию и страдал от психических расстройств.

В феврале 1600 года Браге нанял нового помощника – немца двадцати восьми лет по имени Иоганн Кеплер. Будучи превосходным математиком, тот страдал от тяжелой ипохондрии и резких перепадов настроения. К тому времени Кеплер уже опубликовал книгу, в которой изложил собственную астрономическую теорию: Вселенная есть образ Бога, Солнце соответствует Отцу, небесная сфера – Сыну, а промежуточное пространство – Святому Духу.

Кеплер принял предложение Браге о работе, рассчитывая, что результаты сорокалетних наблюдений Браге помогут ему развить собственные теории. Сам наблюдать за небесными телами он не мог: оспа, перенесенная в детстве, травмировала его глаза, и звезды выглядели для Кеплера размытыми пятнами. Увы, в 1584 году Браге поймал астронома Николаса Реймерса Бэра (гостившего в Ураниборге) за копированием его бумаг. Позднее Бэр на весь мир объявил о ряде открытий, которые приписал себе, хотя по факту их сделал именно Браге. Именно тогда у Браге развился глубоко укоренившийся страх перед плагиатом, и именно поэтому он предоставлял Кеплеру ограниченный доступ к собственным исследованиям, позволяя заниматься лишь математическими расчетами.

Спустя месяц после начала работы Кеплер закатил масштабную истерику, которую сам в дневнике описал как «ярость неуправляемого духа», «неумеренное умственное расстройство» и «череду поступков великого безумства». Все это продолжалось в течение трех недель и едва не стоило ему работы. Однако Браге, склонный легко прощать людей и надеющийся использовать математические способности Кеплера, удовлетворил его бесчисленные просьбы о жилье, бесплатной еде и отпуске. Он даже предложил обеспечить щедрое покровительство императора и дворянский дом подле императорского замка. В одном Браге оставался непреклонен: Кеплер не получит полного доступа к результатам многолетних наблюдений астронома.

5 апреля 1600 года в ходе встречи с начальником Кеплер снова пришел в ярость и вскоре послал Браге неприятное обвинительное письмо, наполненное «безудержным раздражением» и «очень высокомерным сарказмом», – именно так охарактеризовал его сам Браге. Кеплера он назвал бешеным псом. И снова Кеплер принес извинения, и снова Браге принял его обратно. В октябре 1601 года он даже представил помощника императору Рудольфу и обеспечил ему щедрое содержание – достаточное для производства новых астрономических таблиц движения планет, которые мы сегодня называем Рудольфинскими таблицами.

Хотя теперь Кеплер и его семья были под надежной защитой, но он, должно быть, опасался попасть в ловушку: долгие годы вычислений во имя чужих теорий без возможности публикации собственных работ, без славы, о которой так мечтал. Он боялся, что Браге никогда не опубликует полученные результаты и даже не покажет их самому Кеплеру В случае смерти астронома записи о наблюдениях перейдут наследникам Браге, минуя Кеплера, – и мысль об этом сводила математика с ума.

Через несколько дней после нового назначения Кеплера Браге отправился на свой последний банкет. По возвращении домой он испытывал боли, был в агонии, не имея никакой возможности помочиться, живот у него раздулся. Браге слег с сильной лихорадкой, и в течение следующих десяти дней боль распространялась по телу. Порой он в бреду повторял: «Пусть моя жизнь не окажется напрасной! Пусть не окажется!» Прилагая все усилия, он мог выдавить одну-две капли мочи, но не более.

Смерть Браге – ценный урок о том, как важно вовремя помочиться.

Однако по прошествии десяти дней болезнь, казалось, пошла на убыль. Боль исчезла, в голове прояснилось – и все же Браге все еще боялся, что умрет. Он молился и пел гимны вместе с семьей и строго наказывал, что в случае его смерти все его приборы и записи должны перейти к ним, а не к Кеплеру. Затем Браге заснул – и больше не просыпался.

Странные обстоятельства смерти знаменитого астронома породили подозрения об отравлении. Епископ норвежского города Берген писал бывшему помощнику Браге: «Я хотел бы знать, есть ли у вас какие-либо сведения касательно Тихо Браге, ибо в последнее время распространился неприятный слух, а именно, что смерть его произошла не от естественных причин… Увы, слух этот может оказаться ошибочным. Господи, помилуй нас».

Известный немецкий астролог Георг Ролленхаген писал, что Браге, должно быть, был отравлен, поскольку «тело, столь полное энергии, не могло пострадать так сильно вследствие задержки мочи».

Если Браге и отравили, то общественность полагала виноватым одного из двух людей. Датский король Кристиан IV, хоть и находился за сотни миль от астронома, однако все еще кипел от злости из-за якобы имевшей место любовной связи Браге с его матерью. Эта версия предполагала, что Кристиан отправил Эрика, кузена Браге, чтобы тот подсыпал ему некий яд во время банкета.

Кто же второй подозреваемый? Не кто иной, как завистливый злобный Кеплер, похитивший результаты сорокалетнего труда Браге, воспользовавшись тем, что скорбящая семья занята подготовкой к похоронам. Кеплер, вместо того чтобы отрицать факт кражи, гордился собой и чуть ли не хвастал: «Записи были у меня, и я отверг мысль отдать их». Много лет спустя он сказал (возможно, имея в виду случай с кражей): «Истина – дочь времени, и я не стыжусь быть ее акушером».

Освободившись от тени Браге и вооружившись его записями, Кеплер и правда добился той славы, о которой всегда мечтал. Император Рудольф, все еще потрясенный смертью любимого астронома, назначил Кеплера новым придворным математиком. Подробные результаты исследований Браге помогли Кеплеру сформировать три закона движения планет, один из которых заключается в том, что орбиты планет имеют форму эллипса, а вовсе не круга. Он также развил мысль о том, что Солнце притягивает прочие планеты чем-то вроде магнитных щупалец, и это притяжение растет по мере приближения планет и слабеет при их удалении, – задумка, потрясающе близкая к теории гравитации, которую Исаак Ньютон сформулировал в 1687 году, основываясь на работе Кеплера.

По мере того как росла слава Кеплера, таяли слухи о том, что это он отравил Браге. Со временем заключение о естественной болезни стало звучать чаще, чем подозрения относительно яда. Медицинская наука шагала вперед, и развилась популярная теория о том, что Браге умер от острой уремии: почки утратили способность фильтровать токсины, естественным образом попадающие в кровь. Причиной же самой уремии считают увеличение предстательной железы или же обструкцию мочевыводящих путей.

Как бы то ни было, смерть Браге стала ценным уроком о том, как важно вовремя помочиться.

Современное вскрытие и диагностика

В 1901 году в рамках празднования трехсотлетия со дня смерти Тихо Браге пражские исследователи вскрыли его гробницу. Скелет ростом пять футов шесть дюймов был одет в тонкую шелковую рубашку, шерстяные кюлоты, шелковые туфли и шляпу. Хотя протеза на трупе не было, однако археологи обнаружили серповидную рану на переносице – аналогичным образом Браге был искалечен во время юношеской дуэли. Зеленоватое обесцвечивание на этом участке носа было вызвано, как показали дальнейшие тесты, воздействием латуни: либо слухи о золотых и серебряных носах Браге были лишь слухами, либо он надевал их лишь в исключительных случаях.

Хотя камень, упавший с потолка, разбил скелет вдребезги, на фрагментах сохранилось достаточно рыжих волос: брови, волосы на одной стороне головы, волосы на подкладке шелкового берета и половина четырехдюймовых усов. Именно волоски усов исследователи взяли в качестве образца.

В 1991 году ведущий европейский токсиколог Бент Кэмпе, директор Института судебной медицины Копенгагенского университета, провел ряд тестов с образцом волос Браге, дабы доказать или же развеять слухи об отравлении. Кэмпе обнаружил, что в последние дни жизни Браге действительно страдал от острой уремии – скопления токсинов в крови вследствие отказа почек. Причин уремии может быть несколько, в том числе отравление ртутным сублиматом.

Тест на содержание тяжелых металлов показал остаточные следы мышьяка (что присутствует в организме каждого из нас) и повышенный уровень свинца, хотя и недостаточный, чтобы вызвать серьезное заболевание. В то же время уровень ртути оказался поразительно высок, в сотни раз выше нормы для датчанина XXI века. Доктор Кэмпе предположил, что почки Браге отказали вследствие попадания в организм смертельной дозы сублимата ртути – вероятно, астроном проглотил ее случайно во время одного из своих алхимических экспериментов.

В то же время исследование корня волоса, проведенное в 1996 году, показало резкий всплеск содержания ртути в организме Браге за тринадцать часов до смерти, то есть около девяти вечера накануне. То есть он, видимо, был отравлен дважды: сначала в ночь банкета, а затем – за тринадцать часов до гибели. Может ли быть так, что Иоганн Кеплер во время званого ужина подмешал в пищу Браге сублимат, а потом, десять дней спустя, когда астроному стало лучше, дал ему вторую дозу – чтоб наверняка?

Но даже наука ошибается. Сенсационная история об отравлении Тихо Браге заставила команду ученых из Дании и Чехии снова эксгумировать останки астронома в 2010 году и взять образцы волос непосредственно с трупа. Испытания проводились независимо друг от друга в Пражском институте ядерной физики и на кафедре физики, химии и фармацевтики Университета Южной Дании.

Новые исследования показали, что примерно за два месяца до смерти уровень ртути в организме Тихо вырос – вероятно, вследствие потребления лекарств. Затем он снизился. Анализ образцов костной ткани (который выявил бы длительное отравление тяжелыми металлами в течение восьми-девяти лет) подтвердил, что даже в лаборатории Браге не вдыхал ртуть в таких количествах. Это был ошеломляющий поворот в исторических исследованиях, опровергавший версию об убийстве 1990-х годов.

Так что же погубило Браге? Скорее всего – доброкачественная гиперплазия предстательной железы (ДГПЖ), она же аденома простаты. Предстательная железа окружает уретру – мочеиспускательный канал. При увеличении простата начинает сдавливать уретру, что затрудняет мочеиспускание и может даже полностью остановить этот процесс. В отсутствие лечения аденома простаты смертельна.

Итак, Кеплер свободен от обвинений. Пусть он был вором, но хотя бы не убийцей. Добившись славы, о которой всегда мечтал, он не мог избавиться от демонов прошлого. Счастье и здоровье частенько ускользали от него, он по любому поводу пускал себе кровь в качестве лекарства от бесчисленных воображаемых недугов (или же потому, что так предписывал гороскоп). В 1630 году, в пятьдесят восемь лет, Кеплер внезапно бросил вторую жену и маленьких детей, забрав все деньги и оставив их без средств к существованию. Детали этой истории весьма расплывчаты, но, кажется, он впал в глубокую депрессию, поскольку звезды совершенно ясно предсказали его смерть.

А спустя несколько недель в немецком городе Регенсбург у Кеплера началась лихорадка. То ли он слишком много выпил, то ли потерял слишком много крови во время очередного кровопускания, но в минуты последнего бреда, лишившись дара речи, он все указывал пальцем – то на свой лоб, то на небо. А в небе в ночь его смерти проносились мимо метеориты.

Глава шестнадцатая

Микеланджело Меризи да Караваджо, итальянский художник (1572–1610)

Жарким июльским днем в маленьком тосканском порту Порто-Эрколе на больничной койке лежал умирающий мужчина. Скорее всего, он слышал, как плещется море у берегов, чувствовал прохладный ветерок, задувающий в приоткрытое окно, уносящий прочь духоту, запах пота и естественных отходов. На исходе целой жизни, полной света и тени – и лишь изредка замиравшей посередине, – один из величайших художников мира ощутил, как тьма накрывает его, погружая в вечную ночь.

Подробности его смерти туманны, но у Микеланджело Меризи, прозванного Караваджо в честь родного города на севере Италии, было множество врагов, и главный – он сам. Он устраивал драки и дуэли и убивал соперников, его сажали в тюрьму, изгоняли, преследовали. Неужели тяжелая жизнь и многочисленные удары судьбы все-таки настигли его? Может быть, в его смерти виновны солнечный удар или малярия? А быть может, кто-то из соперников все же ранил его смертельно или подсыпал что-то в вино?

Караваджо умер среди чужаков по пути в Рим, и его похоронили в безымянной могиле, так как местный священник тем летом бастовал. Однако недавно были обнаружены предположительно его останки, которые пролили свет не только на обстоятельства смерти Караваджо, но и на объяснения его экстравагантной бурной жизни. Ибо великий талант Караваджо как художника затмевала лишь его безграничная жестокость.

Хотя будучи подростком, он некоторое время ходил в учениках у одного посредственного миланского художника, многие эксперты по вопросам искусства называют Караваджо самоучкой. В отличие от других мастеров того времени, он так и не научился писать фрески. Он не делал набросков перед созданием больших полотен и не прорисовывал предварительно очертания фигур на холсте, чтобы определить расположение. Напротив, Караваджо яростно набрасывался на картину, не дожидаясь, пока обсохнет предыдущий слой краски. Он прокладывал собственный путь в мире искусства, не скованный узами какого-либо образования.

Шедевры создавались между тюремными сроками, драками за рабочие места и женщин и попытками сбежать от арендодателей.

В 1592 году в двадцать лет Караваджо был вынужден покинуть Милан после того, как убил человека. Он приехал в Рим – культурную столицу Италии, город мечты для любого художника, который рассчитывал на прибыльные заказы от Римской католической церкви. На прижизненном портрете Караваджо изображен привлекательный мужчина с густыми растрепанными черными волосами, черными бровями, усами и козлиной бородкой. Его красивые губы чувственны, а в больших карих глазах сквозит затравленность, за которой кроются душевные муки.

«Он ходит одетый во все черное, – заявил свидетель на суде. – Одевается довольно беспорядочно и носит черные, немного потертые панталоны». Биограф Караваджо, Джованни Пьетро Беллори, родившийся через три года после смерти художника, писал: «[Говоря о Караваджо], нельзя не коснуться его поведения, точно так же, как и манеры одеваться, ибо он носил только лучшее, к примеру, королевский вельвет; однако стоило ему надеть костюм, как он носил его, не снимая, пока костюм не превращался в лохмотья».

За исключением нескольких привилегированных персон, работавших на самых влиятельных римских аристократов и священнослужителей, большая часть художников Рима жила в бедных кварталах города, среди проституток и воров. Они пили, дрались и распутничали, соревнуясь за рабочие места и женщин, оскорбляли друг друга и устраивали свары. Между тюремными сроками, попытками сбежать от разъяренных арендодателей, требовавших просроченную плату, восстановлением после похмелья и ран, полученных в драках, некоторые из них создавали шедевры искусства.

Большая часть жизни Караваджо сокрыта в тени, как и фигуры на его картинах, однако архивы римских судов позволяют кое-что узнать. Он многократно участвовал в разбое по ночам, бил жертв по голове плоской стороной меча или ранил их. 24 апреля 1604 года он разбил тарелку с артишоками о лицо официанта, который, по мнению Караваджо, повел себя грубо. Он швырялся камнями в городскую стражу, предлагая им сунуть их собственные мечи в задницу. Несколько раз Караваджо арестовывали за порчу дверей – обычное дело для тех времен, когда, намереваясь оскорбить, ворота противника забрасывали бурдюками с животной кровью или экскрементами или же рисовали на дверях гигантские фаллосы.

В июле 1605 года две женщины обвинили Караваджо в порче их домов, а некий мужчина – в нападении. Когда квартирная хозяйка за неуплату выгнала художника из дома, он побил камнями все стекла в ее окнах, а затем на площади Пьяццо Навона Караваджо повздорил с мужчиной (из-за женщины) и в гневе ударил его по затылку.

Вполне возможно, что Караваджо был не только живописцем, но и сутенером по совместительству В те времена большинство художников приглашали проституток в качестве натурщиц (и Караваджо, конечно, тоже), ибо приличные дамы отказывались позировать им. Будь он сутенером, многие обстоятельства его жизни обрели бы больший смысл: превосходный фехтовальщик, гарантировавший защиту своим женщинам, получающий взамен деньги, уважение, натурщиц и бесплатный секс.

Вкусы Караваджо женщинами не ограничивались – сегодня мы бы описали его как пансексуала. Многие современники обвиняли его в сексуальной связи с помощником, а биограф и художник-конкурент Джованни Бальоне даже нарисовал икону, на которой Сатана, списанный с Караваджо, соблазняет Купидона.

Караваджо, по-видимому, никогда не проводил в тюрьме больше одного-двух дней, поскольку у него был могущественный покровитель – кардинал Франческо Мария Борбоне дель Монте, великий коллекционер произведений искусства, очарованный революционным стилем Караваджо. Кардинал предоставил ему кров, стол, одежду, познакомил со всеми священнослужителями в Риме. А еще одно его слово было способно вызволить художника из-за решетки.

Караваджо рушил многовековые традиции. Никто прежде так не обращался со светом и тенью: светлые пятна на лицах, ногах, руках, брызги крови. Никто не брался изображать Марию и Иосифа, учеников Христа, апостолов настоящими людьми – со сломанными пальцами и грязными ногами, покрытых ожогами от солнца, в порванных туниках.

Даже фрукты на картинах Караваджо несли отпечаток разрушения: яблоки с червоточинами, сухой виноград. Казалось, художник говорил: смерть окружает нас, и лишь лучи Божественного света прорезают ее. Его работы были неотразимыми, тревожными, противоречивыми и абсолютно новаторскими.

Иконы Караваджо для римских церквей удивляли и поражали: ни в чьих картинах так не перекрещивались драматизм и суровая реальность. Чтобы увидеть их, люди съезжались со всей Италии. Однако в то время как одних творчество Караваджо приводило в восторг, другие, склонные видеть нечестивость даже в немытых ногах, были обеспокоены. Искусство, полагали они, должно показывать не «нарывы жизни» и грязь, а возвышенные сцены, полные величественной чистоты.

Беллори об этом писал так: «Нынче настало время подражания вещам обыденным и пошлым, выискивания с огромным усердием грязи и уродства – так делают некоторые популярные художники… Костюмы на их портретах состоят сплошь из чулок, бриджей и больших чепцов, они уделяют внимание лишь морщинам, несовершенствам кожи и внешности вообще, изображают на картинах узловатые пальцы и конечности, обезображенные болезнями».

В 1605 году Караваджо написал картину «Мадонна ди Лорето», на которой мужчина-паломник, грязный и босоногий, и морщинистая женщина в потрепанном чепце преклоняют колени перед изящной девой, стоящей в темном дверном проеме и держащей на руках младенца Иисуса. Художник вложил в эту работу мысль: божественная благодать даруется не только богатым и могущественным, она в той же степени снисходит на бедных и смиренных. Толпы простолюдинов из дальних уголков съезжались в Рим, чтобы увидеть эту картину.

Соперник Караваджо – Бальоне – чуть не лопался от зависти. «В первой часовне слева, в церкви святого Августина, – язвительно описывал он, – Караваджо написал Мадонну Лоретскую (с натуры) и двух паломников: у одного грязные ноги, у другого рваная шапка – и из-за таких-то мелочей столь грандиозного полотна публика подняла шум!»

Когда случается чудо – как это выглядит? Расходящиеся в стороны облака, поющие ангелы, весь свет мира, сосредоточенный в чертах одного лица? Состоит ли истинное чудо в том, что Божья благодать может коснуться любого – даже того, у кого порвана туника и грязные ногти на ногах?

Приверженность реализму обернулась для Караваджо несколькими унизительными отказами. Его картину «Святой Матфей и ангел» отвергли из-за грубо изображенных голых ног святого, заканчивающихся толстыми ступнями, которые, казалось, впечатывались в лицо зрителя. В 1606 году Караваджо нарисовал еще две картины, получившие отказ, причем одна из них – это образ для Собора Святого Петра, самая престижная его работа.

Возможно, именно унижение свело его с ума. 28 мая 1606 года он убил на дуэли человека – такого же сорвиголову, как и он сам, по имени Рануччо Томассони да Терне. Почему – никто не знает. Ссора из-за проститутки? Карточный долг? Случайное оскорбление, брошенное на улице? Раненый, знающий, что будет приговорен к смерти, Караваджо направился к старому другу семьи – влиятельной маркизе Констанце Колонна. Она увезла художника из Рима к себе в поместье в Неаполитанском королевстве, где он не знал недостатка в заказах.

Должно быть, даже в Неаполе Караваджо не чувствовал себя в безопасности: за ним по пятам следовали охотники за головами из Рима, а также родственники убитого им человека. В итоге в июне 1607 года художник уехал на Мальту. Пользуясь покровительством римских князей, он претендует на звание кавалера Мальтийского ордена – военной организации, подчинявшейся исключительно папе. Вступление в орден снимало с человека обвинения во всех преступлениях, совершенных ранее. Хотя у Караваджо не было достаточно денег, чтобы купить себе звание кавалера, зато был талант: он писал портреты лидеров движения и запрестольные образы. После года испытаний он-таки получил рыцарство[72], престиж и защиту, о которой мечтал. А затем серьезно ранил в драке другого кавалера ордена.

Караваджо бросили в «гуву» – печально известную мальтийскую тюрьму, темную яму, выдолбленную в замковой скале и запечатанную люком на высоте одиннадцати футов. Каким-то образом, проведя месяц в каменном мешке, художник бежал, спустившись к морю с двухсотфутовой отвесной скалы. Через пару недель он появился в Сиракузах, на Сицилии, то есть примерно в 60 милях от тюрьмы. Теперь на него охотились не только римские воины и семья Рануччо, но и орден, в который Караваджо пробивался с таким усердием.

На Сицилии художник продолжал получать заказы, а к сентябрю 1609 года вернулся в Неаполь – очевидно, в ожидании вестей от римских благодетелей о помиловании от папы. С изгнанием было кончено, и Караваджо мечтал снова попасть в Рим.

Как-то вечером Караваджо сидел в неаполитанской таверне Osteria del Cerriglio: она располагалась в маленьком переулке, где мужчины имели обыкновение снимать женщин на ночь. Когда художник выходил из здания, группа вооруженных неизвестных набросилась на него, схватила и изуродовало лицо. Выглядит как типичная месть, но за что именно? Нападение на мальтийского рыцаря? Убийство на дуэли в Риме? Что-то еще?

Караваджо ранил и оскорбил так много людей, что трудно сделать однозначный вывод.

Шесть месяцев он восстанавливался от неизвестных тяжелых травм на вилле покровительницы Констанцы Колонны, а затем, на второй неделе июля 1610 года, отплыл в Рим на маленьком судне, которое называли фелюгой. Караваджо вез три картины – возможно, в качестве платы могущественному кардиналу Гонзага за папское помилование. Вполне вероятно, что на фелюге у него был попутчик, так как капитаны обычно набирали по крайней мере двух путешественников.

Художники эпохи Возрождения страдали от своего же ремесла. Краски, которыми они писали картины, в своем составе имели тяжелые металлы.

Спустя несколько дней фелюга прибыла в Пало – испанский форт в двадцати милях к западу от Рима. Здесь, в торговом центре, где специализировались на транспортировке тяжелых грузов с кораблей на повозки (и наоборот), художник мог бы получить гарантию сохранной переброски огромных картин в столицу. Однако Караваджо, похоже, оскорбил солдата, проверявшего его документы (или груз), поскольку опять попал в тюрьму. Когда он вышел на свободу через два дня, фелюга – вместе с драгоценными картинами, ценой за его возвращение домой, – уже отплыла.

В отчаянии Караваджо помчался в Порто-Эрколе, рассчитывая нагнать свой корабль. Должно быть, он взял лошадь, чтобы проехать пятьдесят миль, и вот, добравшись до места назначения, художник лишился чувств. Бальоне – с некоторым злорадством – свидетельствует: «Он добрался, наконец, до деревни на берегу и был уложен в постель, поскольку страдал от ужасной лихорадки. Вокруг не было никого из близких, и спустя несколько дней Караваджо скончался – столь же жалко, как и жил».

Быть может, Караваджо убило изнеможение – ведь он мчался по побережью на бешеной скорости, под палящим итальянским солнцем, возможно, даже без шляпы? Или малярия, этот вечный бич Италии? Возможно, его погубила слишком насыщенная жизнь, на протяжении которой его не раз ранили? Может, с учетом всех сексуальных скандалов, Караваджо подхватил сифилис? В конце концов, у него была злостная лихорадка, а значит, никто не заколол его и не травил.

Или все же?..

Современное вскрытие и диагностика

В 2010 году итальянский ученый Сильвано Винчети узнал о некоем документе, который нашли в архивах прихода Сан-Себастьяно в Порто-Эрколе. Автор – монах прихода – сообщает, что Караваджо умер в местной больнице, и его похоронили на кладбище Сан-Себастьяно. В 1956 году площадь расчистили для постройки новых зданий, а останки перенесли в хранилище на муниципальном кладбище. Почти год команда Винчети исследовала кости, черепа и зубы, надеясь отыскать те, которые по полу, возрасту, телосложению и примерному году смерти соответствовали бы Караваджо.

Наконец тесты выявили останки высокого человека, которому на момент смерти было 38–40 лет, умершего примерно в 1610 году и страдавшего от сифилиса. Безусловно, это не точное доказательство личности, однако вполне возможное, учитывая содержание свинца, которое показали последующие анализы.

Дело в том, что художники эпохи Возрождения использовали белую свинцовую краску. Переливающийся яркий свет на картинах Караваджо создан с помощью свинцовых белил, смешанных с аурипигментом – желтым сульфидом мышьяка. Многие художники посасывали кисть, чтобы заострить кончик, также токсины впитывались через пальцы – ведь они голыми руками размазывали краску по картине или брали испачканные тряпки и не мыли их в течение долгого времени. И никто никогда не описал бы Караваджо как человека аккуратного.

Также в красках активно использовали мышьяк и ртуть. Красную делали из реальгара (красного моносульфида мышьяка) или из киновари (дисульфида). Вполне возможно, что темпераментный Микеланджело, умерший в 1564 году, страдал от хронического отравления собственными красками (хотя и не такого сильного, чтобы существенно сократить его жизнь – все же художник дожил почти до девяноста лет). Таким же образом, впитывая яд через кожу, мог отравиться и Франсиско Гойя, рисовавший непосредственно пальцами и скончавшийся в 1828 году. К восьмидесяти двум годам у Гойи был целый набор физических недугов, включая головные боли, потерю слуха, головокружение, депрессию. Галлюцинации и психические проблемы Винсента Ван Гога могли быть (по крайней мере, частично) вызваны ядовитыми красками.

Ко всему прочему Караваджо, вероятно, потреблял частицы свинца с алкоголем. Дешевое вино – из тех, что он заказывал в своих любимых тавернах, – часто подслащивали, добавляя ацетат свинца, а еще его настаивали в свинцовых сосудах, хранили в свинцовых кувшинах и подавали в свинцовых кружках. Быть может, это не совпадение, что мужчины, имевшие обыкновение выпивать в таких тавернах, были самыми жестокими людьми в Риме: отравление свинцом провоцирует перепады настроения, повышает кровяное давление, мешает концентрации внимания, вызывает головные боли, боли в животе и суставах.

Хроническое отравление свинцом, похоже, стало причиной смерти папы Климента II в 1407 году в возрасте сорока двух лет. В 1959 году немецкие исследователи эксгумировали его останки, покоившиеся в Бамбергском соборе, и обнаружили в костях понтифика, который так любил полакомиться вином, смертельное содержание свинца.

Мы знаем, что отравление свинцом не было острым и не вызвало мгновенной смерти, поскольку у Караваджо была лихорадка. Однако все это могло косвенно послужить причиной: жестокое столкновение в порту, затем – тюремное заключение, подорвавшее здоровье художника. Он стал восприимчив к болезням, и во время бешеной скачки по побережью мог пасть жертвой солнечного удара или малярии.

Детей у Караваджо не было, однако команда смогла сопоставить ДНК его предполагаемых останков с ДНК людей с фамилией Меризи, которые жили в родном городе художника. Тесты показали генетическое соответствие (от 50 до 60 процентов), и этого было достаточно для исследователей, чтобы объявить, что с вероятностью 85 процентов найденные кости принадлежат Караваджо. Критики теории до сих пор обвиняют жителей непопулярного Порто-Эрколе в подлоге с целью привлечения туристов.

Пожалуй, не так уж важно, в самом ли деле найденные останки принадлежат Караваджо. Куда интереснее было бы узнать: больной, раненый, совершенно покинутый, угасающий в обществе чужих людей – чувствовал ли художник в последние минуты жизни тот самый свет Божьей благодати, который так часто изображал в своих картинах?

Глава семнадцатая

Генрих Стюарт, принц Уэльский (1594–1612)

Обычно восемнадцатилетний принц вскакивал с постели на рассвете, торопясь отправиться на охоту, поиграть в теннис или побегать на берегу Темзы. Однако в начале октября 1612 года у Генриха, принца Уэльского, сына и наследника английского короля Якова I, начались сильные головные боли. Он хотел только одного – спать, но и из кровати его часто выдергивали приступы сильнейшей диареи.

По мнению врачей, поноса будто бы было недостаточно, и принцу надлежало принимать слабительное, чтобы удалить вредный гумор, от которого и развивалась головная боль. 12 октября ему двадцать пять раз промывали организм с помощью клизм на основе скипидара и иных жидкостей, вводимых в прямую кишку. В результате из кишечника, по словам врача, вышло «много желчи, разлагающейся и отвратительной, а также небольшое количество слизи».

Генрих, измученный не столько болезнью, сколько лекарствами, был обязан организовать празднества – маскарады, балы и турниры – в честь приезда немецкого принца, который обручился с его младшей сестрой, шестнадцатилетней Елизаветой. Отдыхать Генрих отказывался. Если б он запер дверь на засов и лег в постель с миской куриного супа, то, возможно, оправился бы довольно быстро.

Белокурый и прекрасный, Генрих олицетворял собой надежду и будущее молодой династии Стюартов, которая только недавно пришла к власти – в 1603 году, после смерти королевы Елизаветы. Принц преуспевал в любых физических упражнениях, будь то охота, верховая езда, борьба, теннис, плавание, стрельба из лука или бег, а также обожал все, что связано с войной: военные маневры и теорию, оружие и турниры. «Королева-девственница» скончалась после долгих лет правления, и с момента смерти Эдуарда VI (а тому минуло уже пятьдесят лет) в королевской семье не было детей, так что английский народ обожал юного принца.

Несмотря на свой талант в спорте, Генрих был посредственным в сфере наук, в отличие от своего отца или его эрудированных предшественников – Елизаветы и Эдуарда. Тем не менее он хотел, чтобы наукам при дворе уделялось большое внимание, и с этой целью собирал картины, скульптуры и книги. Хотя чтение утомляло его и ему не хватало усидчивости, все же Генрих проявлял большой интерес к исследованиям, добыче полезных ископаемых, процессам производства и кораблестроению. Он хотел что-то создавать, ибо по натуре был монархом деятельным.

Генрих был большим поклонником сэра Уолтера Рэли, которого Якоб в 1603 году бросил в Тауэр по обвинению в заговоре. При всем том в заключении Рэли получил в распоряжение удобные апартаменты, где мог свободно читать, писать и готовить снадобья в своей алхимической лаборатории. Генрих часто навещал ученого, спрашивая совета об управлении государством, навигации или иных вопросах. Принц любил говорить: «Ни один король, кроме разве что моего отца, не заточил бы эдакую птицу в клетку».

К 1612 году репутация Якоба изрядно пошатнулась из-за девяти лет безумного расточительства, любовных связей с другими мужчинами и «тревожной привычки то и дело поправлять свой гульфик»[73]. Его поведение задавало моральный тон всему двору, который начали называть Содомом. Англичане до сих пор краснели от стыда, вспоминая, как в 1607 году двор посетил брат королевы Анны, датский король Кристиан IV. Четырнадцатидневная оргия завершилась пиршеством, во время которого датский монах вымазался в желе и сливках, отключился на полу и был в бесчувственном состоянии доставлен в королевские покои.

«Дамы также отказываются блюсти трезвость и, очевидно, вовсю охвачены пьяным угаром, – писал сэр Джон Харингтон, крестник Елизаветы I. – Никогда еще я не наблюдал такого недостатка в благочестии, благоразумии и трезвости, как сейчас… Мы идем путем… диких бунтов, излишеств, пустой траты времени и невоздержанности… Жаль, что я не дома». Когда королева Анна объявила, что желает устроить «маскарад девиц», то есть пригласить группу девственниц, которые бы пели и танцевали, то придворные гадали, удастся ли ей отыскать таковых.

Врачи мучили пациентов больше, чем болезнь. При диарее часто прописывали клизмы, что истощало организм еще больше.

В отличие от «Содома», двор при Генрихе нес отпечаток скромности и респектабельности. Он даже держал «шкатулку для ругательств», в которую джентльменам полагалось класть деньги всякий раз, как они бранились или поминали имя Господа всуе. Вырученные средства шли в пользу бедных.

Итак, принц, будучи приверженцем долга, не захотел оставаться в постели, несмотря на болезнь. Генрих мечтал, что торжество ослепит своим размахом придворных, жениха его сестры и саму принцессу Елизавету.

14 октября на свадьбу прибыл Фридрих – шестнадцатилетний курфюрст[74] Пфальца, немецкого королевства. Новобрачные не встречались ранее, однако были удовлетворены кандидатурами друг друга, а жених даже «не желал ничего иного, кроме ее общества и разговора с нею», как пишут современники. Генрих сразу проникся симпатией к будущему шурину и проводил с ним много времени. 24 октября они играли в теннис на корте, однако уже к вечеру принц не смог пересилить болезнь и оказался в постели с лихорадкой и сильной головной болью.

Врачи Генриха обратились за помощью к королю, и Якоб послал своего любимого лекаря – Теодора де Майерна, швейцарского подданного тридцати девяти лет от роду, который когда-то служил врачом при дворе французского короля Генриха IV. Команда немецких врачей из свиты Фридриха, конечно, тоже устремилась на помощь. Коль скоро на кухне столько поваров, то и суп выйдет весьма соленый – и врачи проводили много времени в спорах.

Придворные уже начали шептаться о яде, указывая на французского врача, который, возможно, служил интересам своей родины (или же влиятельных английских группировок). Чтобы обезопасить себя, Майерн писал подробные отчеты о ходе болезни, и именно благодаря им спустя четыреста лет мы можем понять, что произошло.

Майерн объяснял, что естественный гумор Генриха был чрезвычайно горяч, и это усугублялось любовью принца к физическим упражнениям. «Принц доводил свой организм до крайности изнурительными тренировками и опасными хобби, – объяснял врач. – Например, в жару мог охотиться, ездить верхом или играть в теннис, вследствие чего его кровь чрезвычайно нагревалась (поскольку Его Высочество имел привычку, начав делать что-то с самого утра, не прекращать это до самого вечера)». Очевидно, физические активности, по мнению Майерна, вредили юному организму.

Также он винил фрукты и рыбу, которые посылали гнилостный гумор непосредственно в мозг. «Больше того, – писал Майерн, – принц употреблял в пищу очень много фруктов, особенно дыни и полузрелый виноград, а также часто ел рыбу, сырые и вареные устрицы – сверх всякой меры, во время каждого приема пищи, по три-четыре раза в неделю».

Однако самым рискованным занятием Майерн считал плавание, так как вода раскрывала поры, позволяя злым испарениям проникать в организм. В записях он сокрушался: «Дабы охладить жар тела в течение лета, принц заканчивал день тем, что после ужина, на полный желудок, погружался в реку и проводил в воде по несколько часов. И вот, вследствие всех этих вредных занятий, у него и развилась болезнь – 10 октября 1612 года, в Ричмонде».

На следующее утро после теннисного матча, все еще ощущая себя нездоровым, но не желая гневить Бога, Генрих дважды посетил церковь: сперва в собственном Сент-Джеймсском дворце в Лондоне, а затем в принадлежащем отцу Уайтхолле. Затем он отобедал с Якобом, как сообщает сэр Чарльз Корнуоллис в заметках о принце, изданных в 1626 году: «Его Высочество ел как человек с огромным здоровым аппетитом, но притом выглядел бледным и больным, и глаза его казались пустыми, мертвыми».

После ужина принц начал потеть, дрожать и жаловаться на головную боль. Он вернулся в Сент-Джеймс, где «слег по причине крайнего нездоровья, провел весь вечер в агонии, мучаясь смертельной жаждой; взгляд у него был тусклый, а свет свечей раздражал. В ту ночь принц крайне плохо спал».

На следующий день ему стало немного лучше, так что Генрих оделся и вышел к столу, сев играть в карты с двенадцатилетним братом Карлом и Фридрихом, хотя выглядел он при этом «болезненно бледным, говорил глухо и как-то странно, глаза у него были потухшие и запавшие, его мучила сухость во рту и сильная жажда. Ночь прошла спокойно».

Во вторник, 29 октября, он поднялся было с кровати, намереваясь одеться, но едва не лишился чувств и был вынужден снова лечь. В последующие дни лихорадка усилилась, и Генрих стал бредить: требовал подать ему рапиру и одежду, «кричал, что должен уйти, что не намерен оставаться».

Казалось, принцу не помочь. Головные боли, головокружение, обильное потоотделение, шум в ушах – все усилилось. Его дыхание было поверхностным, а пульс частым, на горле и языке появились язвы, губы почернели. 3 ноября у принца начались судороги, пересохший язык обложило налетом, он все еще не мог утолить жажду, а лицо меняло цвет от мертвенно-бледного до ярко-красного.

Врачи полагали гнилостные испарения, поднимающиеся к мозгу, причиной головных болей. Генриху брили голову и прикладывали к коже горячие склянки, надеясь вытянуть вредный гумор. Также лекари взрезали петухов и голубей и прикладывали к голове еще теплые окровавленные туши – с той же целью. И наконец, неоднократно провоцировали рвоту.

Другие эксперты считали, что лучше заставить гнилостные испарения уйти вниз – вместе с поносом. Помимо этого, они просовывали ступни Генриха в туши только что убитых голубей, а на случай, если гумор застаивается в венах, принцу пускали кровь – по восемь унций за раз.

Таким образом, в добавление к изначальному заболеванию наследник престола был обрит налысо, начал страдать от обезвоживания, пугающей слабости и недержания, вследствие чего постоянно портил простыни. Многочисленные специалисты продолжали вести дискуссии о методах лечения.

Король Якоб, узнав о суматохе, царившей в покоях больного сына, предложил уволить всех, кроме Майерна. Весьма разумный шаг – оставить в палате одного врача вместо дюжины, и притом резюме у швейцарца было безупречное.

Хотя такое предложение подразумевало собой великую честь, оно заставило Майерна похолодеть от ужаса. Принц Генрих был, пожалуй, самым важным человеком во всем королевстве. Если он умрет, то Майерна, как единственного лечащего врача, обвинят как минимум в некомпетентности, а в худшем случае – в преднамеренном убийстве (а ведь он иностранец!). Вот почему он в конце концов отклонил предложение Якоба и сказал друзьям: «Даже спустя века ничто не должно свидетельствовать, что я убил старшего сына короля». Те, кто слышал это заявление, истолковали его неверно: отравление имеет место быть, но виновен в этом не Майерн.

Корнуоллис пишет о принце: «На следующий день, в пятницу, 6 ноября… он постоянно был без чувств, а дважды или трижды казалось, что вовсе покинул этот мир; в эти моменты раздавались громкие крики и плач… Он часто дышал, пульс ускорялся, лицо краснело, язык чернел, жажда становилась все больше, продолжались конвульсии и судорожные вдохи… одним словом, все свидетельствовало о том, что кровь и избыток гумора устремились к мозгу».

Сэр Уолтер Рэли, сидевший в своих комфортабельных покоях в Тауэре, видел, что всякая возможность его освобождения умирает вместе с принцем. Он приготовил эликсир из смеси жемчуга, аммиака, мускуса и безоара, чтобы оживить принца, и хвастался, что лекарство поможет в любом случае – если только Генрих не отравлен. Врачи, понимая, что исход болезни близок, решили, что ничто не мешает им попробовать. Однако, поскольку за Рэли закрепился статус предателя и он сидел в Тауэре, это был тот случай, когда лекарства принца проверили, дав их другому человеку. Эликсир оказался безвредным, но и пользы не принес.

Архиепископ Кентерберийский увещевал умирающего уповать на Иисуса Христа и готовиться к встрече с ним. В этот момент Генрих уже не мог говорить, так что архиепископ попросил его поднять руки в знак веры и надежды на воскресение. Принц так и сделал. С этой минуты ни у кого не осталось иной надежды, кроме молитвы.

Увлечение плаванием не укрепило организм Генриха. Подвела его и любовь к сырым устрицам.

Вот, что пишет Корнуоллис: «Без четверти восемь вечера или около того Его Высочество наконец отправился на небеса, вверив себя Богу и Спасителю, и его уход сопровождался таким количеством плача и криков, как ни у одной души прежде».

Горе королевы было так велико, что врачи опасались за ее жизнь. Пять месяцев спустя венецианский посол писал: «Она не может вынести упоминания о Генрихе и не в силах удержаться от вздохов и слез». Принцесса Елизавета, узнав о кончине брата, два дня не ела и беспрестанно плакала. Английская нация была безутешна. Корнуоллис свидетельствует: «Я видел бесчисленное количество мужчин, женщин и детей всех возрастов и званий… всю их скорбь, которая выражалась в плаче и печали разных форм: одни рыдали, выли, заламывали руки, другие будто бы помертвели и горевали про себя, третьи держались за руки, пытаясь справиться с такой большой потерей, с реками – нет, с океаном слез».

Венецианский посол добавляет: «Это благородное дерево росло так ладно, обещало плоды столь обильные, что наполнят этот мир… однако все надежды разбиты этой ранней и неясной кончиной. Он встретил болезнь и смерть с величайшим мужеством и умер в благочестии».

Естественно, слухи об отравлении разлетелись по всей Европе. Корнуоллис пишет, что «как обычно, люди думали, что имеет место отравление еще и в силу отсутствия всяких к тому подозрений у врачей… за границей также обсуждали версию с ядом».

Королева Анна была из тех, кто считал, что ее сына отравили, особенно после того, как эликсир Рэли из жемчуга не помог. Такого же мнения до конца своей жизни придерживался брат принца Карл.

Общественное мнение выдвигало различные доводы в пользу версии о преднамеренном убийстве. Вот что пишет венецианский посол в Савойе: «Французский посол сообщил, что во Франции все считают, будто в смерти принца Уэльского повинен яд, и хуже того – отец был соучастником убийства, так как завидовал обширным замыслам Генриха».

Очевидно, что популярность сына разочаровывала короля. В 1610 году, когда новый двор Генриха в Сент-Джеймсском дворце стал местом куда более востребованным, чем королевское имение, Якоб кипел от гнева: «Он намерен похоронить меня заживо?» Однако теперь новым наследником престола стал болезненный принц Чарльз, который едва мог передвигаться на тонких ножках (вероятно, деформированных рахитом) и страдал от дефекта речи. Убийство Генриха Якобом поставило бы под удар всю династию – сродни тому, чтобы выстрелить себе в ногу, спилить сук, на котором сам же и сидишь.

И более того – смерть Генриха разбила Якобу сердце. Спустя несколько месяцев после трагедии венецианский посол писал: «Король делает все возможное, чтобы забыть о горе, но этого недостаточно: порой оно охватывает его даже в разгаре важных дискуссий, и тогда он вдруг начинает повторять: "Генрих мертв! Генрих умер!"»

Распоряжаясь имуществом сына, король отписал десятки тысяч фунтов своему любовнику Роберту Карру. Отсюда появились и слухи, что это Карр отравил принца, чтобы заполучить наследство. Многие другие полагали, что вина лежит на сторонниках англиканской церкви, которые опасались, что, став королем, Генрих закрепит пуританство как официальную религию. Некоторые придворные считали, что враги сэра Уолтера Рэли – а таких было немало – убили Генриха, поскольку он обещал отпустить узника в декабре 1612 года (а умер он за месяц до этой даты, в ноябре 1612 года).

Англичане, как всегда, готовы были валить вину на католиков, а французские католики прекрасно знали, что Генрих мечтал возглавить армию гугенотов во Франции – ведь теперь Генрих IV, погибший два года назад, не мог их защитить. Что касается испанских католиков, то венецианский посол во Флоренции пишет: «Друзья Испании рады смерти принца. Говорят, что оставшийся наследник [Чарльз] слаб и ему немного отмерено… Если же умрет еще и Карл, то король Испании, вероятно, найдет способ утвердить свое господство в Англии и вновь наставить англичан на путь праведной веры».

Предположения о яде игнорировали тот факт, что многие люди в Лондоне страдали и умирали от той же болезни, хотя заразной она явно не была. Врачи могли с уверенностью сказать, что это не оспа, не корь, не чума и не дизентерия, но и только.

Посмертное вскрытие

Надеясь разобраться в причинах смерти Генриха – и, что куда важнее, зная, что общество будет винить в ней французского подданного, – Теодор де Майерн провел вскрытие на следующий день после смерти в присутствии множества лекарей, хирургов, рыцарей и придворных. Он снял черепную крышку и вытащил мозг, затем вскрыл грудную клетку и желудок, удалил сердце, легкие, кишечник, желудок, селезенку и желчный пузырь, передавая их по цепочке всем собравшимся для осмотра на предмет наличия признаков яда или болезни.

«По вскрытии самого прославленного из принцев, – рапортует отчет, – мы заметили, что печень у него бледнее, чем следует, а кое-где даже свинцово-бледного оттенка; кроме того, в желчном пузыре нет желчи, зато полно воздуха. Селезенка в некоторых местах обладает неестественной чернотой. В желудке не обнаружено каких-либо дефектов или недостатков. Внутренняя поверхность брюшины демонстрирует множественное почернение, легкие также черные, покрыты пятнами и разлагаются. В венах задней части мозга слишком много крови, а в мозговых проходах и полостях – воды. Истинность сего протокола мы подтверждаем собственными подписями от 7 ноября 1612 года».

Состояние желудка – «без каких-либо дефектов и недостатков» – исключает яд. Состояние иных органов указывало на длительную и тяжелую болезнь, а также на начало естественного разложения. Медикам семнадцатого столетия оставалось удовлетвориться подобным диагнозом.

Современная диагностика

Останки принца лежат под Вестминстерским аббатством и вряд ли когда-нибудь будут эксгумированы.

Однако в 1881 году британский врач Норман Мур, просматривая записи о ходе болезни Генриха, диагностировал у него брюшной тиф, вызванный бактерией Salmonella typhi, которая попадает в воду и продукты питания вследствие загрязнения сточных вод (особенно осенью). А ведь все лондонские отходы сливались в Темзу Елизавета I, жившая за поколение до Генриха, во время путешествия на барже была так оскорблена запахом фекалий, идущим от речных вод, что приказала слугам жечь парфюмерное масло, дабы уберечь королевский нос.

Генрих, вероятно, подхватил болезнь, поедая устриц или плавая в той выгребной яме, которую представляла собой Темза. По иронии судьбы, его врачи совершенно верно предостерегали его относительно еды и физической активности, хотя и ошибались с причиной.

Брюшной тиф начинался медленно, с головной боли и легкой лихорадки, и худшее, что мог предпринять больной, – проигнорировать симптомы и продолжить заниматься делами. Лихорадка прогрессировала, пациент бредил, страдал от неутолимой жажды и мигреней и, если его природный иммунитет не справлялся, умирал в течение месяца. Генрих продержался двадцать семь дней.

Интересно воображать, каким королем стал бы Генрих, если бы он пережил болезнь. Можно с уверенностью сказать, что гражданская война не расколола бы Англию надвое, хотя ей и не удалось бы остаться в стороне от европейских войн. Смерть избавила Генриха от столкновения с политическими реалиями XVII века. Он остался в истории и легендах как незапятнанный герой, который никогда не сделал ни одного неверного выбора. Генрих, принц Уэльский, застыл во времени, словно в камне: золотой юноша, добродетельный и полный надежд.

Глава восемнадцатая

Сэр Томас Овербери, придворный советник Якоба I (1581–1613)

Из всех предполагаемых случаев отравления при дворе лишь немногие подтверждаются современным научным анализом. Но даже эти случаи заставляют нас задаваться вопросами. Кто дал Кангранде делла Скала дигиталис? Кто убил Агнессу Сорель ртутью? Каким образом Фердинандо Медичи подсыпал мышьяк в лекарства своего брата и невестки (если он в самом деле сделал это)?

Однако есть одна история, в которой не осталось «слепых пятен» – ужасающая история невероятной убийцы, двадцатидвухлетней Фрэнсис Говард, графини Сомерсет, знатной дамы, красавицы, признанной отравительницы при дворе короля Якоба I. Все началось в 1608 году, когда ее отец Томас Говард, граф Саффолк, устроил ее брак с Робертом, графом Эссексом – сыном бесшабашного фаворита Елизаветы I, казненного в 1601 году за измену.

Брак был обречен остаться неконсумированным. Поначалу это не шло вразрез с планом, учитывая молодость пары: обоим было по пятнадцать. Хотя девочкам разрешалось вступать в брак с двенадцати лет, а мальчикам – с четырнадцати, считалось, что секс в столь юном возрасте может замедлить рост, вызвать умственную отсталость и вообще стать причиной ранней смерти. Подросткам для развития все еще незрелого мозга и других органов необходимо отсутствие гуморов, которые попадали в организм вследствие физической близости. Разумеется, врачи были правы в том смысле, что ранние браки подвергают опасности девочек, хотя и ошибались в отношении причин. Несформированность репродуктивной системы может стать причиной выкидыша, мертворождения и различных проблем со здоровьем. В наше время девушки в возрасте до двадцати лет в два раза чаще умирают вследствие беременности и родов, а девочки пятнадцати лет и младше – в пять раз чаще. Граф Эссекс отправился в путешествие по Европе, а когда он вернулся в 1609 году, Фрэнсис, превратившаяся, по словам одного придворного, «в величайшую красавицу отсюда и до самого горизонта», нашла своего мужа совершенным болваном, лишенным чувства юмора, ума и способности поддержать приятную беседу. Эссекс, в свою очередь, выяснил, что абсолютно не способен консумировать брак. Все это вылилось в ссоры между супругами, взаимные обвинения и ненависть, а год спустя они оставили попытки заняться сексом.

На слушании по делу об аннуляции брака адвокаты Фрэнсис заявили: «…желая познать материнство… она снова и снова отдавала себя во власть мужа и, насколько было в ее силах, предлагала ему себя и свое тело, искренне желая соединения и совокупления». Несмотря на это, Эссекс не мог «ни проникнуть в ее лоно, ни насладиться ею».

Фрэнсис начала флиртовать – а возможно, даже закрутила роман – с шестнадцатилетним наследником престола, о котором мы писали в прошлой главе, – Генрихом, принцем Уэльским, который был на шесть лет моложе ее. Джордж Эббор, архиепископ Кентерберийский, писал: «Принц Уэльский, достигший половой зрелости, посылает множество любящих взглядов, выражающих его глубочайшее почтение».

Однако, будучи впутанной в сложную цепочку постельных интриг при дворе Якоба, Фрэнсис также состояла в связи с любовником отца Генриха – Робертом Карром, виконтом Рочестером. Принц узнал об этом и «соответственно, пренебрег ею», по утверждению архиепископа. «Как-то она танцевала с другими дамами и выронила перчатку, и поднявший ее попытался презентовать перчатку принцу, полагая, что оказывает тем величайшую услугу, однако принц публично отверг предмет гардероба, заявив: сию перчатку надлежит подать другому».

К тому времени у Фрэнсис все уже было схвачено. Она была страстно влюблена в Карра, а то, что он при этом еще и состоял в связи с королем, добавляло любовнику очков привлекательности. Король Якоб, покорно женившись на датской принцессе и сумев зачать пятерых детей, всегда был весьма увлечен собственным полом. Как выразился один из придворных: «Принято считать, что король проявляет чересчур много внимания к молодым людям, кои оказываются в его покоях и занимают место фаворитов».

В 1612 году Якоб назначил Карра тайным советником, поручив ему читать иностранные депеши, делать заключения и советовать королю, как надлежит поступить далее. Однако внешность Карра сильно превосходила его интеллект; понимая, что эта задача ему не по силам, он попросил помощи у другого своего любовника – сэра Томаса Овербери, тридцати одного года от роду.

Красивый, прекрасно образованный, Овербери обладал острым умом, хотя его поразительное высокомерие лишило его большинства друзей и стало причиной появления многочисленных недоброжелателей. Характер мешал ему занять достойное место при дворе, однако, помогая Карру, он тайно проник на один из самых глубинных уровней внешней политики.

Овербери вовсе не беспокоило, что его любовник крутит роман с замужней Фрэнсис Говард. Он даже играл роль Сирано де Бержерака, сочиняя для Карра любовные письма. Однако весной 1613 года у Овербери случился апоплексический удар, когда он узнал, что влиятельное семейство Фрэнсис подало в суд на ее бессильного мужа, требуя аннулировать брак из-за отсутствия консумации, и Карр всерьез намерен жениться на ней. В присутствии Карра и вообще всех, кто был готов слушать, Овербери называл Фрэнсис шлюхой, потаскухой и награждал ее иными мерзкими прозвищами. Слуги Карра часто слышали, как оба любовника ведут ссоры на повышенных тонах.

Эссекс, весьма расстроенный тем, что в залах Уайтхолла его именуют «милорд мерин», оспорил аннуляцию брака, заявив, что однажды, вероятно, он сможет заняться сексом с женщиной, но едва ли – с самой красивой женщиной в Англии прямо сейчас. Суровые иерархи, возглавлявшие слушание, всерьез обсуждали: уместно ли разделить тех, кого соединил Бог, возможно ли, что когда-нибудь они все же будут способны на интимную близость. Разумеется, они бы не согласились аннулировать брак, если бы были осведомлены о том, что в свободное время супруга спит с кем попало.

Фрэнсис начала полагать, что нападки сэра Томаса Овербери, обретавшие все большую резкость, поставят под угрозу ее репутацию, возможность расторжения брака и последующее повторное замужество с любовью всей ее жизни. Было бы намного проще, если б надоедливый муж умер: в этом случае не потребовалось бы никакой аннуляции. Согласно более поздним судебным протоколам, Фрэнсис презентовала кольцо с бриллиантом гадалке, чтобы получить яд, который «пробудет в теле человека три или четыре дня… прежде чем обретет силу… и тот яд намеревалась подать графу Эссексу». К несчастью для Фрэнсис, гадалка исчезла, как и кольцо.

Так или иначе, Фрэнсис и Карр должны были вывести Овербери из игры. Надо полагать, что в конце концов Карр предложил королю Якобу назначить Томаса новым послом Англии в России, и король – никогда Овербери не любивший и желавший отослать его подальше – охотно согласился. Удивительно, но Овербери наотрез отказался: быть может, потому что не хотел ехать в столь холодную варварскую страну, а может, желая остаться подле Карра и предотвратить брак. Существует и версия, что это Карр посоветовал ему отказаться, прекрасно сознавая, что король, разгневанный непослушанием, бросит Овербери в Тауэр. Так и случилось 21 апреля 1613 года.

Исчезновение Овербери пришлось весьма кстати. 15 мая комиссия по расторжению открыла слушание по делу о браке леди Фрэнсис – неловкое четырехмесячное исследование эрекции, ночных поллюций и зубодробительных сложностей церковного права. Кое-кто из членов комиссии, наслышанный о скандальной репутации Фрэнсис, настаивал на осмотре с целью подтвердить ее девственность. Ошеломленная семья Говардов, утверждая, что подобный осмотр оскорбит скромную натуру леди, настояла на том, чтобы на ней во время процедуры оставалась вуаль, – и заменила Фрэнсис на другую. Публика в суде не могла удержаться от смеха, услышав постановление комиссии: леди «пригодна для плотского совокупления и все еще девственна».

Процесс шел своим чередом, а между тем семейство Говардов, устроившее заключение Овербери, хотело сохранить уверенность, что он никогда не выйдет на свободу и не примется клеветать на них. Двоюродный дед Фрэнсис, могущественный граф Нортгемптон, договорился о замене наместника Тауэра – респектабельного человека по имени Уильям Уэйд – на сэра Джервиса Гелвиса, игрока, который погряз в долгах и был готов исполнять любой приказ Говардов. По наущению Фрэнсис, Нортгемптон также поставил на место тюремщика Овербери человека по имени Ричард Уэстон.

Подруга и соучастница Фрэнсис, Анна Тернер, прислала Уэстону фиал, «наполненный водой желто-зеленого цвета», которую надлежало подлить Овербери и не употребить случайно самому. Предположив, что Гелвис также участвует в плане, Уэстон, готовясь подать ужин Овербери, спросил: «Сэр, может быть, я подмешаю его сейчас?» Когда Гелвис непонимающе спросил, о чем речь, Уэстон показал пузырек с ядом и объяснил, что графиня велела смешать его с пищей Овербери.

Ужаснувшись, Гелвис принялся убеждать Уэстона, что после такого на его голову падет вечное проклятье, и заставил слить яд в канализацию. Уэстон поблагодарил его за спасение души. Убежденный, что теперь тюремщик более не попытается отравить Овербери, Гелвис не уволил его и никому не рассказал о несостоявшемся покушении. Разумеется, никто бы не поверил, что благородное семейство Говардов как-то к этому причастно.

Что до Анны Тернер, то она советовалась с доктором Джеймсом Франклином, темноволосым горбуном с лицом, изуродованным сифилисом. Ей требовался такой яд, который не убьет жертву мгновенно, а «пробудет в теле какое-то время, в течение которого человек будет увядать».

Доктор Франклин продал ей жидкую отраву, которую Тернер сперва опробовала на кошке. Животное начало «выть и мяукать так жалостливо, что это вызвало бы сочувствие в любом, кто услышал бы это». Таким образом, она выяснила, что яд слишком сильный, а следовательно, это вызовет подозрение, и попросила дать ей что-то другое. Позже на суде доктор Франклин показал, что предложил ей семь ядов, включая ртутную воду, кантаридин и белый мышьяк.

Вскоре Фрэнсис уже готовила отравленные пирожки и желе, отправляя их Овербери, хотя по письмам выходило, что приходят они от Карра. Тот уверял старого друга, что всеми силами пытается добиться его освобождения. Уэстону был дан наказ убедиться, что Овербери ест сдобу, но самому ни в коем случае к ней не прикасаться.

Сэр Гелвис утверждал, что понятия не имел о том, что пища отравлена, и хранил пирожки на тауэрской кухне. Спустя некоторое время он обнаружил, что пироги «почернели и испортились», а на желе появился «налет, подобный шерсти». Гелвис заявил посыльному Фрэнсис, что Овербери больше не желает есть сладости, и к июлю посылки прекратились.

Во время суда Франклин рассказывал о попытках сделать отравление Овербери похожим на изнурительную болезнь: с каждым приемом пищи ему давали ровно столько яда, чтобы он чувствовал нездоровье. «Яд подкладывали в любое мясное блюдо, – свидетельствовал Франклин. – Как-то Овербери просил свинью, и в соус добавили белый мышьяк. По большей части он не ел ни бульон, ни соус, но там всегда присутствовал яд, который отложился бы в его теле».

Он продолжает: «Сэр Томас Овербери не солил блюда, а между тем в соль был добавлен белый мышьяк – ее приготовила и предоставила миссис Тернер. Как-то раз сэр Томас захотел отведать куропатку, к которой шел соус из воды и лука, – и в него добавили кантаридин, похожий на крупинки черного перца».

К началу июля у Овербери вместо отравления тяжелыми металлами развилась лихорадка. Однако присутствовали и иные симптомы: тошнота, рвота, диарея, невыносимая жажда, потеря веса, «отвращение к мясу». Моча больного издавала резкий запах, а кожа стала столь чувствительной, что он с трудом мог носить одежду.

Возможно, что Овербери убивали не только яды Фрэнсис и обычная болезнь (от которой и возникла лихорадка), но также и лекарства, которыми его пичкали доброжелательные врачи. Следствие изучило рецепты и обнаружило, что аптекарю для перечисления многочисленных препаратов потребовалось двадцать восемь пачек бумаги. По свидетельству этого аптекаря, он видел в камере Овербери также и те лекарства, которые не выписывал вовсе, – например, питьевое золото. Должно быть, здоровье у сэра Томаса было как у быка – ведь он ухитрился прожить целых пять месяцев.

Чаще всего Овербери навещал Теодор де Майерн – придворный врач, годом ранее лечивший принца Генриха. Майерн регулярно выписывал пациенту ртуть от различных недугов. Кроме того, он полагал, что самое эффективное средство от вредных гуморов – вскрыть вену и оставить ее открытой путем введения в рану семи горошин с последующим наложением пластыря, отчего вполне могла развиться гангрена.

Придворный врач Майерн верил в целебную силу клизм. А вот о том, что кто-то мог наполнить ее серной кислотой, даже не догадывался.

Один из любимых рецептов Майерна, называемый бальзамом нетопырей требовал сварить «трех больших змей, порубленных на куски, двух жирных новорожденных щенков, один фунт дождевых червей, промытых в белом вине, обычное масло, один мех малаги [сладкого белого десертного вина], шалфей, майоран и лавровый лист». Затем в эликсир добавляли два фунта свиного сала. Когда туши щенков и змей вываривались, следовало снять жир и вмешать «костный мозг оленя, бычью ногу, жидкий янтарь, сливочное масло и мускатный орех». Также Майерн верил в целебную силу частых клизм, которые, по его мнению, выводили из организма вредный гумор.

Карр послал Овербери специальный препарат для клизм – порошок, который, по словам доктора Франклина, представлял собой «белый мышьяк, запечатанный в конверт, тяжелый яд, который вместо легкого слабительного эффекта вызывал сильную диарею и рвоту». Последствия были катастрофическими. Вместо того чтобы работать как легкое слабительное, он вызывал по шестьдесят приступов рвоты и диареи в течение нескольких часов.

Однако когда слуга Овербери держал ответ перед Карром во дворце Уайтхолл, джентльмен спросил, серьезно ли болен сэр Томас. «Да, мой лорд, ибо за день его шестьдесят раз рвало и проносило». Карр воскликнул: «Фи!» – затем широко улыбнулся и неторопливо удалился прочь.

Единственное, что поначалу поддерживало силы бедняги Овербери, – святая вера в то, что его друг и любовник Роберт Карр прилагает все старания, чтобы вызволить его из тюрьмы. Затем, однако, он получил письмо от шурина (вероятно, доставленное тайком, поскольку его переписку перлюстрировали), которое опровергало этот факт. Карр был, по сути, ответственен за заточение своего друга. Овербери пришел в ярость и написал Карру письмо, в котором угрожал рассказать всему миру о его романе с Фрэнсис. Дело о расторжении брака близилось к завершению – мнения судей на тот момент разделились поровну, – и Карр и Фрэнсис, конечно, не могли позволить Овербери испортить все слухами об измене.

Согласно показаниям Гелвиса, Фрэнсис подкупила помощника аптекаря, чтобы тот вместо трав наполнил клизму серной кислотой. Доктор, не подозревая ничего дурного, поставил клизму Овербери вечером 14 сентября – и почти сразу же пациент ощутил ужасную боль. Его крики и стоны были столь громкими, что проникали сквозь толстые стены Тауэра. На следующее утро он скончался, а помощник аптекаря таинственным образом исчез.

Тело, которое, по описаниям, «будто бы само было ядом во плоти», немедленно начало разлагаться, и зловоние оказалось невыносимым. Никому не хотелось копаться в отвратительных останках. Коронер, узнав, что покойный болел на протяжении всего лета, вынес вердикт о смерти вследствие естественных причин и покинул камеру Овербери, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Родители Овербери попросили выдать им останки сына и получили ответ о том, что «вследствие неприглядности тела сама мысль о том, чтобы держать его непохороненным, кажется оскорбительной для чести покойного».

Традиционно трупы оборачивали в простыню, однако тюремщики Овербери, не желая прикасаться к омерзительным останкам, просто набросили ее поверх. Сэр Томас умер в семь утра, к трем часам дня его уже похоронили под часовней Святого Петра ад Винкула (приходской церкви Тауэра), по соседству со скандальными личностями эпохи Тюдоров: Анной Болейн, Джорджем Болейном, Екатериной Говард и леди Джейн Грей.

Узнав о смерти Овербери, Фрэнсис, должно быть, вздохнула с облегчением. Через одиннадцать дней у нее появилась еще одна причина: семь из двенадцати членов комиссии, расследовавших иск о расторжении брака, встали на ее сторону. Более она не считалась женой импотента графа Эссекса. 26 декабря, во время рождественских гуляний во дворце Уайтхолл, она вышла замуж за Роберта Карра, которому король Якоб в качестве свадебного подарка жаловал титул графа Сомерсета.

В августе 1613 года король до безумия влюбился в каштановые кудри и узкие бедра двадцатидвухлетнего юноши по имени Джордж Вильерс. Высокомерие Карра оттолкнуло от него многих придворных, и теперь эти люди превратились в друзей Вильерса. Вне себя от ярости Карр устраивал сцены Якобу, который отдалился от бывшего любовника.

Летом 1615 года до короля дошли слухи, что это Фрэнсис и Роберт отравили Овербери в Тауэре. Поначалу он полагал, что это лишь клевета, распускаемая сторонниками Вильерса с целью очернить Карра, однако позже Карр потребовал, чтобы Якоб подписал ему полное помилование за любые совершенные преступления. Терзаемый подозрениями, король отказался и велел провести полномасштабное расследование смерти Овербери.

В следующие несколько месяцев Анна Тернер, Джеймс Уэстон, сэр Ричард Гелвис и доктор Джеймс Франклин были признаны виновными в убийстве и повешены. Роберта Карра бросили в Тауэр, а беременная Фрэнсис находилась под домашним арестом в Уайтхолле. 9 декабря она родила девочку, и едва только оправилась от родов, как Якоб дал ей слово: в случае полного признания вины он, возможно, явит ей свое милосердие. 2 января Фрэнсис созналась в убийстве Овербери, подчеркнув, что ее муж совершенно невиновен.

Вот что писал испанский посол: «Она говорила совершенно откровенно, сознаваясь, что желала смерти Овербери и содействовала ей, будучи оскорблена непристойными слухами, которые он распускал о ней… однако граф Сомерсет, который в то время еще не был ее мужем, ничего не знал о том и не принимал никакого участия в заговоре… засим она бросилась в ноги королю, умоляя проявить милость и сострадание».

19 января Сомерсетам официально выдвинули обвинение «о соучастии в убийстве, факт которого еще не установлен». 4 апреля 1616 года Фрэнсис перевезли в Тауэр. Узнав, что ее собираются разместить в камере, которая прежде принадлежала Овербери, она впала в такую истерику, что тюремщикам пришлось отказаться от этой мысли и перевести ее в другую камеру.

Судебный процесс начался 24 мая. Фрэнсис, одетая во все черное, заливалась слезами, соглашалась признать себя виновной и умоляла суд о пощаде. Ее приговорили к казни через повешение, хотя все присутствующие прекрасно понимали, что она слишком благородна, чересчур женственна и красива для такой участи. Должно быть, особенно неприятно графине было видеть среди зрителей ухмыляющегося бывшего мужа графа Эссекса.

Карр был куда менее сговорчив, чем его жена. Он продолжал настаивать, что ничего не знал о заговоре, а те, кто утверждает иное, – лгут. Да, он послал своему другу белый порошок для клизмы, однако искренне полагал, что это лекарство поможет Овербери.

Генеральный прокурор, сэр Фрэнсис Бэкон огласил еще один аспект дела, который вызывал справедливое возмущение у всей английской нации: отравление, обычно совершаемое коварными итальянцами, задумали и совершили граждане Англии, и это ляжет позором на репутацию всей страны. Практику отравлений Бэкон назвал «чужеземным убийцей, завезенным из Рима… итальянским мстителем, не знакомым с историей Англии».

Карр сознался, что не пытался отговорить короля от заключения Овербери в тюрьму «до самой смерти, дабы он не препятствовал моему будущему браку». Однако отрицал, что ему принадлежала мысль отвергнуть предложение о посольстве в Россию, – напротив, Карр уговаривал друга принять эту должность. Также он подтвердил, что присылал Овербери сладости, но лишь те, в которых яда не присутствовало, а все отравленные были отправлены рукой Фрэнсис.

Как и его жену, Карра приговорили к казни через повешение, хотя Якоб намеревался вешать его не более, чем Фрэнсис. Однако и отпустить их на свободу он не мог: король опасался протеста, вызванного помилованием дворян, в то время как иных, менее знатных людей, совершавших аналогичное преступление, вешали без всякой задней мысли. Он лишил Карра всех титулов и собственности и держал их с Фрэнсис в Тауэре до 1622 года. В 1624 году Якоб помиловал Карра и вернул ему часть конфискованного имущества.

После всех этих событий Фрэнсис и Карр не обрели счастья в браке. Ни один из них не мог вернуться ко двору, и Роберт, казалось, злился на жену не столько за убийство его друга, сколько за крах карьеры. Джордж Вильерс – его преемник в королевской постели – продолжал подниматься, став герцогом Бекингемом, в то время как Карр вынужден был влачить дни в захолустье с ненавистной женой. По словам одного придворного, Фрэнсис, которая продолжала искренне любить мужа, «тонула в отчаянии и жила так, словно уже мертва».

Она умерла ужасной смертью в сорок два года. Согласно отчету о вскрытии, Фрэнсис погубила «болезнь в частях тела, кои располагаются ниже пояса» – верный признак Божьей кары. От матки рак «разошелся по всему телу», а опухоль в правом легком «проникла сквозь ребра и оплела собой их».

Родив дочь в 1615 году, Фрэнсис так больше и не забеременела – возможно, вследствие проблем с гинекологией, возникших после родов. Ее дочь Анна Карр выросла и стала одной из самых прекрасных женщин при дворе Карла I. В 1637 году она вышла замуж за Уильяма Рассела, будущего герцога Бедфорда – то был брак по любви, подкрепленный обещанием приданого, которым Роберт на самом деле не располагал. В результате отношения между отцом и дочерью испортились, и когда в начале 1640-х войска роялистов разгромили его дом, он обвинил во всем Анну: якобы она организовала нападение с целью украсть семейные гобелены. Карр умер в пятьдесят восемь лет, в 1645 году, в разгар гражданской войны в Англии.

Страх, что теперь за англичанами, как и за итальянцами, закрепится клеймо отравителей, воплотился на какое-то время. Сэр Джон Трокмортон, посол Англии в Нидерландах, писал, что отравление Овербери легло тяжким пятном на английскую репутацию в заграничных кругах. «На нас вешают ярлыки, нас начинают клеймить этим мерзким, позорным титулом, – писал он, – и непрестанно спрашивают, не превратимся ли мы теперь в копии итальянцев, испанцев или каких-то иных злобных отравителей».

Глава девятнадцатая

Принцесса Генриетта Стюарт Английская, герцогиня Орлеанская (1644–1670)

29 июня 1670 года принцесса Генриетта Стюарт, герцогиня Орлеанская, выпила стакан цикориевой воды, поданный фрейлиной. Почти сразу же она схватилась за бок и выдохнула, что ее отравили. Через девять часов, наполненных невыносимыми мучениями, она умрет в возрасте двадцати шести лет.

Дочь Карла I Английского и Генриетты Марии Французской, она выросла при французском дворе во времена гражданской войны в Англии, в то время как ее отец лишился головы, а Кромвель установил протекторат. Несмотря на немодную по тем временам худобу, Генриетта считалась хорошенькой, с ее голубыми глазами и каштановыми волосами. «Она танцует с несравненной грацией, – писал современник, – поет как ангел, и спинета[75] еще не касались руки более умелые, чем ее».

Почти все любили принцессу за ее добрый нрав. Другой придворный писал: «Если английская принцесса чем и обладала в высшей степени, так это умением нравиться и тем, что мы называем изящными манерами; ее чары проявлялись во всем, во всех ее поступках и мыслях, и ни одна принцесса еще не умела так вызывать любовь мужчин и обожание женщин». Ей передалось обаяние деда по материнской линии, французского короля Генриха IV, и прабабки по отцовской линии, Марии, королевы Шотландии.

В 1660 году старшего брата Генриетты Карла пригласили вернуться в Англию и занять трон, и из бедной изгнанницы она внезапно превратилась в яркую звезду на королевском брачном рынке. Вскоре ей уже подыскали мужа в лице кузена, младшего брата короля Людовика XIV – Филиппа, герцога Орлеанского.

Известный всей Европе как Месье, будущий жених «был хорошо сложен и красив», по словам придворного, однако «ростом и типом красоты более походил на принцессу, нежели на принца. К тому же он куда больше усилий потратил на то, чтоб весь мир восхищался его красотой, а вовсе не использовал ее как инструмент в деле завоевания женщин… Казалось, тщеславие делает его неспособным на иную привязанность, кроме любви к самому себе». К тому же Филипп любил носить женскую одежду.

Летописец эпохи Людовика герцог Сен-Симон описывал его так: «Месье был человеком маленьким и круглолицым и носил туфли на таких высоких каблуках, что казалось, будто он перемещается на ходулях. Он всегда был по-женски разодет, носил кольца, браслеты, драгоценности, длинный черный парик, подвитый и напудренный спереди, а также ленты на любой детали гардероба, куда бы они подошли. Прекрасный образец чистоты, пропитанный благовониями. Его обвиняли в том, что он тайком пользуется румянами».

В семнадцать лет во время пребывания в «итальянском гнезде порока» он был совращен прекрасным племянником любовника королевы-матери, кардинала Джулио Мазарини. С тех пор у него было несколько любовников. Однако в двадцать лет Месье решил, что влюблен в Генриетту и больше всего на свете хочет жениться на ней. Столь экстравагантное увлечение заставило многих при дворе надеяться, что брак с прелестной принцессой излечит гомосексуальные наклонности Филиппа.

Генриетта, хоть и не была влюблена, искренне симпатизировала герцогу: они вместе выросли, и он умел рассмешить ее. В марте 1661 года они поженились, и при французском дворе Генриетту начали называть Мадам. Но, как писала добрая подруга Генриетты Мари-Мадлен Пиош де Ла Вернь, графиня де Лафайет, «чудесным образом воспламенить сердце этого принца не было под силу ни одной женщине на земле».

Страсть к жене угасла спустя несколько месяцев после свадьбы, и герцог воспылал безумной любовью к Филиппу, шевалье де Лоррену, – их роман продолжался до самой смерти Месье десятилетия спустя. Шевалье, как соглашались все, был «прекрасен как ангел, но также и вкрадчив, жесток и лишен угрызений совести».

Хотя Месье был явно бисексуален, он стал отцом восьми детей Генриетты (правда, выжили всего две девочки), а также трех – от второй жены. В 1670-х годах вторая жена сообщила, что он носил звенящие четки, а также медали святых на интимных местах во время секса в надежде, что это сделает его способным к зачатию ребенка. Возможно, так же он поступал и во время брака с Генриеттой.

Месье стал завидовать популярности жены: как правило, она нравилась людям больше, чем он, и это было тяжело выносить. Даже его брат увлекся Генриеттой.

Пока они росли, король Людовик находил Генриетту тощей и непривлекательной, однако как только она вышла замуж за Месье, он увидел ее в новом свете – желанной женщиной. Романтическая привязанность была настолько очевидна, что многие придворные даже считали, будто первая дочь Месье на самом деле приходится ему племянницей. Гораздо больше, чем роман короля и Генриетты, Филиппа раздражал тот факт, что она получала от Людовика больше внимания и уважения, нежели он. Страсть, кипевшая в начале помолвки, вскоре после свадьбы сменилась безразличием, но теперь она переродилась в бурлящее негодование.

Вскоре взгляд короля пал на фрейлину Генриетты, милую и хорошенькую Луизу де Лавальер, которая стала его новой любовницей. Мадам – возможно, пытаясь отомстить Людовику – закрутила роман с одним из любовников мужа, экстравагантным бисексуалом Арманом де Грамоном, графом де Гишем. Согласно сообщениям современников, здесь имела место «огромная злоба со всех сторон». Граф де Гиш часто ссорился с Месье, который одновременно являлся его любовником, а также мужем его возлюбленной. Месье, в свою очередь, полюбил Франсуа де Ларошфуко, принца де Марсильяка, но тот тоже был увлечен Генриеттой, что заставило Филиппа проникнуться еще большей ненавистью к жене.

Филипп все больше ненавидел свою жену. Его любовники все как один были увлечены красотой Генриетты.

В течение следующих нескольких лет жизнь Генриетты представляла собой клубок из любовных связей, украденных писем, вероломных поступков слуг, тайных свиданий, любовников, прячущихся от ее мужа в каминных трубах, и порочных интриг. Актеры, одетые в изысканные костюмы, играли нелепые роли в великолепных декорациях, и это была своего рода опера-буффа[76] – разве что никто не пел.

Деньги, положенные Генриетте на расходы, Месье отдал в распоряжение шевалье де Лоррену, и ей пришлось продавать драгоценности, чтобы подкупать слуг. Затем Филипп поселил шевалье в лучших комнатах дворца и позволил вести хозяйство, отдавая приказы самой Генриетте.

К зиме 1669 года Генриетта была так несчастна, что жаловалась обоим королям – Людовику и Карлу – на то, как ужасно обращается с ней шевалье де Лоррен. В январе 1670 года Людовик заключил шевалье под стражу, а затем сослал в Рим с огромной ежегодной пенсией – щедрость в оплату за услуги, оказанные его брату. Месье был разбит и винил во всем Генриетту.

Жаркая ярость превращалась в холодное подозрение, когда он обнаруживал, что Людовик и Генриетта обсуждают что-то за закрытыми дверями, что разговор стихает сразу, стоит ему войти. Вот что пишет один из придворных: «Месье был чрезвычайно раздосадован тем, что его жена, к которой он и без того не питал большой привязанности, вдруг обрела столь высокое значение в глазах короля; и хоть он догадывался, что она замешана в каком-то важном деле, но все никак не мог понять, в каком именно».

Людовик же прекрасно знал, как болтлив его брат и как часто он рассказывает любовникам обо всем, что приходит ему в голову. Разумеется, не могло быть и речи о том, чтоб доверить Филиппу государственную тайну. Король вместе с Генриеттой работал над секретным договором между Англией и Францией, который она затем должна была лично передать на подпись брату. Охваченный ревностью, Месье отказался отпускать жену в Англию, затем принялся настаивать на том, что будет сопровождать ее, однако тщетно. Он выглядел угрюмым, но был вынужден уступить.

В мае 1670 года их экипаж, подпрыгивая на ухабах, вез супругов к побережью, где Генриетта должна была сесть на корабль. Месье бросил на нее холодный оценивающий взгляд и вспомнил вслух, что, по предсказанию астролога, у него будет более одной жены. Припомнив Генриетте ее плохое самочувствие, он язвительно добавил: «Очевидно, Мадам долго не протянет, так что, похоже, предсказанию суждено сбыться».

Дело в том, что, начиная с 1667 года, по словам мадам де Лафайет, у Генриетты время от времени «кололо в боку», отчего она «по три-четыре часа не могла подняться на ноги или же найти какую-то позу, в которой бы почувствовала облегчение». К апрелю 1670 года ее состояние ухудшилось. Во время приступов она не могла есть – только пить молоко, поскольку все остальное желудок отвергал.

Однако 25 мая, причаливая в Дувре со свитой из двухсот человек, Генриетта блистала красотой и весельем. Она была в равной степени счастлива видеть любимого брата и находиться так далеко от неугодного мужа.

«Мадам совершенно здорова», – писал Шарль Кольбер, маркиз де Круаси, французский посол в Англии. В течение следующих двух недель она по многу часов проводила на совещаниях – договор был ратифицирован 1 июня, – а также посещала званые обеды и балы и плавала с братом на яхте вдоль побережья. То были самые счастливые дни ее жизни, и они кончились слишком быстро.

16 июня Генриетта добралась до Парижа. Из-за удушливой жары, охватившей город, двор решено было перевезти в замок Сен-Клу, расположенный на берегу Сены, всего в трех милях от Парижа. Кузина короля, мадемуазель де Монпансье, писала о Генриетте: «Она вошла в покои королевы, похожая на разодетый труп с румяными щеками, и, когда затем вышла, все, включая Ее Величество, сказали, что на лице у герцогини написана смерть».

Несколько дней спустя, чувствуя, что боли в животе снова начались, Генриетта пригласила подругу мадам де Лафайет присоединиться к ней в Сен-Клу. Нам повезло, что это приглашение было принято: именно мадам де Лафайетт оставила крайне подробные записи о смерти Генриетты.

«Я приехала в Сен-Клу в субботу, в десять вечера, – писала графиня, – и обнаружила Генриетту в саду. Она сказала, что я едва ли могла найти ее внешний вид прекрасным, ибо чувствовала она себя совершенно не так».

Боли в животе вскоре утихли, и на следующий день «мадам де Гамаш [фрейлина] принесла ей, как и мне, стакан цикориевой воды, которую Генриетта просила некоторое время назад». Цикорий – листовое растение, весьма похожее на эндивий[77] и используемое в салатах, а из его корней делают экстракт, заменяющий кофе, который, вероятно, и пила Генриетта.

Мадам де Лафайет продолжала: «Мадам де Гурдон, камеристка, подала Генриетте чашку. Она отпила и вдруг, поставив чашку на блюдце одной рукой, прижала другую к боку и сказала с невероятным страданием в голосе: "Какая боль! Какая мука! Нет, я этого не вынесу". Произнеся эти слова, Генриетта покраснела, а через мгновение ее лицо стало мертвенно-бледным, что встревожило всех нас. Она продолжала стонать и попросила помочь ей добраться до постели, ибо не могла продолжать выносить эту боль… Мы придерживали ее под руки. Она шла с трудом, согнувшись почти вдвое. Спустя мгновение ее уже раздевали, и я помогала ей удержаться на ногах, пока расшнуровывали корсет.

Она не прекращала жаловаться на боль, а в глазах стояли слезы…»

Оказавшись в постели, Генриетта «принялась кричать громче прежнего и метаться из стороны в сторону, как человек, пребывающий в страшной агонии». Месье немедленно вызвали, как и личного врача Генриетты, который диагностировал у нее газы.

Генриетта металась из стороны в сторону по кровати, словно в жуткой агонии. Врачи диагностировали у нее газы.

«Мадам все еще стонала, жалуясь на ужасную боль в животе, – продолжает мадам де Лафайет, – как вдруг велела нам проверить воду, которую пила, заявив, что это яд, что, быть может, одну бутыль перепутали с другой, что она точно знает, что отравлена, что ей необходимо противоядие».

Стоя рядом с Месье, графиня наблюдала за ним. «Мысль Мадам совершенно не смутила и не расстроила герцога. Он сказал, что стоит дать немного цикориевой воды собаке, и согласился с необходимостью дать больной масла и противоядие, чтобы успокоить ее. Госпожа Десборд, главная камеристка и самая преданная из слуг Мадам, ответствовала, что сама готовила раствор, и с готовностью выпила его».

Во дворце отловили какую-то собаку – можно лишь представить панику, охватившую ее хозяина, – и напоили цикориевой водой. Собака весело лакала предполагаемую отраву, присутствующие изучали ее реакцию. Ничего не происходило. Пес продолжал как ни в чем не бывало вилять хвостом. Камердинер Месье принес Генриетте традиционное противоядие – порошок из гадюк, а врачи напичкали принцессу лекарствами, от которых у нее начались рвота и понос. «Весь мучительный процесс лечения вкупе с невыносимой болью погрузили ее в некое состояние прострации, которое мы по ошибке приняли за облегчение, – писала госпожа де Лафайет. – Однако Генриетта сказала, что муки ее ничуть не уменьшились, что у нее более нет сил даже стонать и что, вероятно, от ее болезни не существует лекарства».

Королевские врачи, примчавшиеся из Версаля и Парижа, согласились, что принцесса просто страдает от газов. «Мы продолжали беседовать у ее кровати, полагая, что угрозы нет. Мы даже нашли в ее страданиях положительную сторону, ибо надеялись, что ее нынешнее состояние поможет ей примириться с Месье: он, казалось, был искренне тронут болезнью Генриетты».

Однако когда Генриетта услышала чьи-то слова о том, что ей становится лучше, она ответила: «Все это так далеко от истины, что не будь я верующей, то предпочла бы убить себя – вот как велики мои муки».

Когда врачи поднесли к ней свечу, собираясь взглянуть поближе на лицо (к тому моменту оно было, словно у трупа), Месье спросил, не беспокоит ли ее свет. «О нет, Месье, – ответила она, – меня уже ничто не может побеспокоить. Вот увидите, к завтрашнему утру меня уже не будет среди живых».

«Ей дали суп, – писала мадам де Лафайет, – ибо она ничего не ела с самого обеда. Стоило ей только проглотить ложку, как боли усилились – точно так же, как и после глотка цикориевой воды. Отпечаток смерти ясно читался на ее лице, и она выносила сильнейшие муки без малейшего признака страха. Когда приехал король, у Мадам как раз случился болезненный приступ… Видя, что для нее нет ни малейшей надежды, король заплакал и попрощался с нею. Она заговорила, умоляя не проливать по ней слез, потому что от этого она и сама не может их сдержать, и добавила, что первое, о чем он услышит завтра утром, будет известие о ее смерти».

Когда прибыл лорд Монтегю, английский посол, Генриетта «говорила о короле, о своем брате и о горе, которое ему причинит ее смерть… Она умоляла посла передать Карлу, что из этого мира уходит та, которая любит его больше всего на свете. Посол спросил, отравили ли ее. Не знаю, подтвердила ли она его подозрения, но точно знаю, что она попросила посла ничего не рассказывать об этих подозрениях королю. Она хотела избавить Карла от боли и в особенности – предостеречь от мести. Генриетта также сказала, что король [Людовик XIV] невиновен, и никакое подозрение не должно пасть на этот дом… Между тем она все слабела, и время от времени теряла сознание, а ее пульс угасал».

Доктора хотели пустить больной кровь, вскрыв вену на ноге и поместив конечность в горячую воду. «Если таково ваше решение, то не теряйте времени, – проговорила Генриетта, – ибо в голове у меня все путается, а боль в животе невыносима». Кровопускание не дало эффекта, потому что кровь едва вытекала из раны. Генриетте казалось, что она так и умрет – с ногами в воде.

«Священник вложил ей в руки распятие, и она горячо поцеловала крест. В этот момент силы оставили Генриетту, и она позволила себе потерять сознание, лишившись почти одновременно и дара речи, и жизни. Всего минуту промучившись, раз или два судорожно сжав губы, она скончалась в половине третьего ночи – через девять часов после того, как впервые ощутила признаки болезни».

Все подозрения падали на Месье. Когда Карл II услышал о смерти своей двадцатишестилетней сестры, которую он всего несколько дней назад видел совершенно здоровой, то воскликнул: «Месье – негодяй!» Поклонник Генриетты, герцог Бекингем, настаивал, что Англия должна объявить Франции войну. Люди на улицах Лондона бунтовали, крича: «Долой французов!» Карл даже выслал охрану, чтобы защитить французское посольство от гнева толпы.

Посмертное вскрытие

У Людовика тоже были подозрения, что кто-то – может быть, его брат или же шевалье де Лоррен – отравил Генриетту. На следующий день после ее смерти он организовал публичное вскрытие, на котором присутствовали семнадцать французских и два английских врача, английский посол лорд Монтегю и еще около сотни человек, включая множество английских подданных.

Маркиз де Сен-Морис, присутствовавший при вскрытии, писал: «Живот принцессы вздулся самым невероятным образом. При первом же разрезе тело начало издавать зловоние столь мерзкое, что все, принимавшие участие в процедуре, были вынуждены удалиться от стола и могли приблизиться к трупу, лишь накрыв лицо маской… в теле обнаружилось довольно большое количество желчи, а также гниющая печень».

Желудок – который, несомненно, был бы затронут в случае отравления – выглядел здоровым, если не считать «дыры с почерневшими краями». Когда английский хирург Александр Бошер захотел рассмотреть его более внимательно, французский врач успокоил его: не о чем переживать, это ничего не значащий надрез, который он нечаянно сделал ножницами для вскрытия.

Врачи пришли к выводу, что дисбаланс горячей желчи в организме привел к смерти Генриетты вследствие cholera morbus – воспаления кишечного тракта, не имеющего ничего общего с бактериальной инфекцией под названием холера, которую впервые зарегистрировали в Европе в девятнадцатом столетии.

Современная диагностика

Останки Генриетты были осквернены во время массового разграбления королевских гробниц Сен-Дени в 1793 году.

Однако история показала, что Александр Бошер был не так уж и неправ. В те времена врачи уже были осведомлены, что едкие яды могут прожечь желудок, и французские врачи (которых несомненно пугала перспектива войны с Англией) с ужасом взирали на черную дыру в желудке Генриетты. Чего они не знали – так это того, что при перфорации, вызванной ядом, рана будет большой и неправильной формы, в то время как у Генриетты наблюдалась дыра маленькая, округлая, с приподнятыми и почерневшими краями. Современная наука позволяет нам по этому признаку диагностировать прободную язву желудка.

В течение трех лет у Генриетты наблюдались симптомы язвы – периодические боли в животе, изжога, тошнота. 19 июня 1970 года, когда она выпила немного цикориевой воды, язва прорвалась, и кислоты из желудка попали в полость тела. Она ощутила это как резкий укол, который приняла за симптом отравления. Затем началась невыносимая боль, когда кислота добралась до внутренних органов, отсюда – диарея, тошнота, рвота и, наконец, летальный исход. Все это в самом деле напоминает отравление мышьяком. Суп, который она пила на смертном одре, также попал из желудка в брюшную полость, причиняя еще большую боль.

К несчастью, у дочери Генриетты от Месье, Марии Луизы, королевы Испании, перед смертью были те же симптомы, и она умерла, как и мать, в 1689 году, в двадцать шесть лет. В течение долгого времени Мария Луиза ела в основном устрицы, оливки и огурцы, так же, как ее мать целыми неделями пила молоко – вероятно, потому что эти продукты не раздражали язву.

Можно только представить, сколько невинных слуг казнили за отравление, хотя их хозяева умерли от язвы.

В пять часов утра 10 февраля 1689 года Мария Луиза проснулась от мучительной боли вкупе с рвотой и диареей и скончалась через два дня. Живя в обстановке коварного испанского двора, она так боялась отравления, что просила Людовика XIV прислать на всякий случай противоядие. Французский и испанский двор единогласно считали, что ее отравили за то, что Мария Луиза не смогла родить наследника мужу-импотенту, испанскому королю Карлу II, страдавшему от дурной наследственности. Но теперь, глядя на все факты, можно предположить, что она просто унаследовала от матери генетическую предрасположенность к язве желудка.

Если бы европейское медицинское сообщество тех лет имело привычку широко распространять и публиковать результаты исследований (как это происходит сейчас), врачи, проводившие вскрытие Генриетты, возможно догадались бы об истинных причинах ее смерти. Всего за пять лет до этого, в 1665 году, двадцатисемилетняя Элизабетта Сирани, известная художница-портретистка из Болоньи, умерла в течение суток от внезапной и сильной боли в животе. Главный хирург города провел вскрытие в присутствии семи врачей и обнаружил отверстие в желудке, окруженное рубцовой тканью – как он полагал, то были следы воздействия едкого яда.

Обезумевший от горя, отец Элизабетты убедил местные власти, что за отравлением стоит служанка. На суде двое врачей свидетельствовали, что художница умерла от яда, а двое других – что дыра в желудке появилась в результате прорыва язвы. Сомнения были истолкованы в пользу служанки, и ее признали невиновной. Можно только воображать, сколько невинных слуг казнили за предполагаемое отравление, когда их хозяева на самом деле просто умерли от прободения язвы.

Что касается Месье, то после того, как он покорно женился на Елизавете Шарлотте Пфальцской – той самой немке, которую Людовик когда-то выбрал для него, – король разрешил шевалье де Лоррену вернуться ко двору. Новая Мадам сообщила многочисленным друзьям, что, по ее мнению, Генриетту действительно отравили, однако Филипп совершенно ни при чем. Зная натуру мужа, она понимала, что он мог в какой-то момент похвастаться этим, однако Месье, казалось, был в растерянности от смерти Генриетты.

Елизавета Шарлотта старалась поддерживать относительно дружеские отношения с шевалье де Лорреном и прочими многочисленными любовниками Филиппа, хотя они крали у нее деньги, косметику, платья и драгоценности. Она попросту боялась, что однажды ей тоже поднесут цикориевую воду.

Глава двадцатая

Мадемуазель де Фонтанж, любовница Людовика XIV французского (1661–1680) и «Дело о ядах»

Когда изысканно красивая любовница Людовика XIV умирала в парижском монастыре, она говорила всем присутствующим, что кто-то медленно травил ее. Мучимая постоянными болями, кашлем и вагинальным кровотечением, Мария-Анжелика де Скорай, герцогиня де Фонтанж, не подозревала, что признанные отравители, сидевшие в тюрьме по соседству, уже подтвердили ее слова.

Дочь знатного, но обедневшего графа де Руссиля, Мария-Анжелика была так поразительно красива, что ее родня, «питавшая большую склонность восхищаться состоянием, а не честью, – так писал придворный остроумец Роже де Рабютен, граф де Бюсси, – объединилась, дабы подготовить девушку к жизни при дворе и обеспечить средствами, соответствующими положению, которое она собиралась занять».

Иными словами, они надеялись, что Людовик XIV сделает ее своей фавориткой. В октябре 1678 года ей выбили весьма достойное место фрейлины мадам Палатин[78], второй жены брата короля Месье (первой женой была Генриетта Стюарт, о которой мы говорили в предыдущей главе). На новом месте, то есть при дворе, за Марией-Анжеликой закрепился титул мадемуазель де Фонтанж – по названию имения, находившего в собственности у ее семьи.

Выкидыши, мертворождение и смерть младенцев происходили часто, поэтому никто не заострял на них внимание. А через некоторое время женщины вновь возвращались в свет, как ни в чем не бывало.

К тому времени у короля уже было несколько фавориток, и каждую он щедро награждал за услуги. Первая любовница, нежная Луиза де Лавальер, пробыла в этом статусе с 1661 по 1667 год, когда ее оттеснила остроумная, восхитительная Атенаис, маркиза де Монтеспан. Маркиза стала звездой самого влиятельного европейского двора. Ее версальские апартаменты состояли из двадцати комнат (в то время как королеве отводилось всего одиннадцать), она носила драгоценности и упивалась любовью короля и властью, которую эта любовь ей предоставляла.

Однако Людовик так часто смотрел на сторону, что она не могла ни на минуту расслабиться. Одна за другой женщины попадали в королевскую постель, надеясь подвинуть мадам де Монтеспан с поста официальной фаворитки, однако ей каким-то образом удавалось сохранить положение. В 1678 году, родив девятого ребенка (два от мужа, семь – от короля), она уже не смогла восстановить фигуру. Однажды итальянский писатель Прими Висконти увидел, как мадам де Монтеспан выходит из кареты, и был потрясен тем, как она растолстела. Мельком увидев голень, он вскричал, что она толщиной с его талию.

И вот на горизонте возникла мадемуазель де Фонтанж. Один ее взгляд вызывал у придворных поэтические приступы. Некий посол писал: «Необыкновенная красавица, какой в Версале не видели уже много лет. Фигура, смелый характер, внешность ее способны удивить и очаровать даже столь искушенный двор, как французский».

Король был немедленно сражен, едва только увидел девушку в цветущей свите своей невестки, и к началу 1679 года она стала его любовницей. Госпожа де Монтеспан делала вид, что находит утешение в религии, посте, молитвах и встречах со своим духовником. Многие отвергнутые фаворитки поступали так, «отдавая остатки своей красоты Иисусу Христу», как выразился остроумный английский писатель сэр Хорас Уолпол.

Однако вспыльчивой маркизе не всегда удавалось держать маску восхищенного благочестия. Порой она разражалась слезами и, совершенно игнорируя иронию ситуации, осуждала «великий грех мадемуазель де Фонтанж». Придворные вдоволь наслушались ссор между королем и его бывшей любовницей: их гневные голоса эхом отдавались в золоченых залах дворца.

Хотя тщеславие, гордыня и вспыльчивость мадам де Монтеспан оттолкнули от нее большинство людей, все признавали, что она остроумна и способна легко вести беседу. В то же время разговор с мадемуазель де Фонтанж разочаровывал, стоило ей открыть рот. Один придворный назвал новую фаворитку «красивой, словно ангел, и глупой, как пробка».

Жившая при дворе знатная дама Марта Маргарита де Келюс писала: «Короля, по правде сказать, привлекало лишь красивое личико, а глупая болтовня новой фаворитки заставляла его краснеть. Можно привыкнуть к красоте, но только не к глупости».

Хотя король и понимал, что девушка просто глупа, он не мог отказать себе в наслаждении ее красотой. В первый день нового 1680 года мадемуазель де Фонтанж появилась на праздничной мессе «в образе богини», сияя драгоценностями. Людовик начал носить камзолы, сочетавшиеся с ее нарядами, и оба украшали одежду одинаковыми лентами.

Придворные были удивлены, когда 16 января мадемуазель де Фонтанж не явилась на свадьбу мадемуазель де Блуа, тринадцатилетней дочери короля от Луизы де Лавальер, и принца де Конти. Вскоре стало известно, что у королевской любовницы случился выкидыш. Однако выкидыши, мертворождения и смерть новорожденных происходили достаточно часто, и все полагали, что скоро мадемуазель вновь воссияет красотой.

27 февраля она появилась на балу – прекрасная, как и прежде. Однако придворные заметили некую хрупкость, появившуюся в ней; кроме того, мадемуазель де Фонтанж почти не танцевала. 6 апреля король даровал ей титул герцогини де Фонтанж и ошеломляющий ежегодный доход в размере 80 000 ливров. Мадам де Монтеспан корчилась от злобы: хотя она провела с королем годы и родила ему столько детей, он так и не даровал ей титул (ибо в этом случае ее муж также стал бы герцогом). А глупая девчонка без ума и образования, не подарившая Людовику ни одного ребенка, удостоилась чести, о которой госпожа де Монтеспан мечтала всю жизнь.

Став герцогиней, мадемуазель де Фонтанж получила столь желанный многими табурет – деревянный складной стул, на котором счастливые обладатели имели право сидеть в присутствии королевской семьи[79].

Специальный лакей в ливрее и парике с напыщенным видом носил этот предмет за герцогиней, а когда она намеревалась сесть – широким жестом раскладывал и ставил табурет на пол.

Маркиз де Лафар сообщал: «Мадам де Монтеспан была близка к тому, чтобы лопнуть от злобы, и, подобно Медее, угрожала разорвать на части собственных детей прямо на глазах у короля».

Несмотря на ярость госпожи де Монтеспан по поводу титула герцогини, некоторые придворные отметили, что такая честь «попахивает отставкой» и вполне может быть подарком на расставание. Точно так же король поступил с Луизой де Лаварьер, прежде чем изгнать ее из своей постели, освобождая место для мадам де Монтеспан.

«Чтобы любовь длилась долго, нужен острый ум, – писал граф де Бюсси, – а мадемуазель Фонтанж чересчур юна, чтобы ум ее успел заостриться». Высказывание весьма великодушное: старение не превращает глупца в гения. Все, что могла предложить королю мадемуазель де Фонтанж, – сексуальная привлекательность, которая весьма уменьшилась из-за осложнений, вызванных выкидышем. По словам кого-то из придворных, она страдала «от длительных и сильных кровотечений», что, разумеется, делало физическую близость куда менее приятной. Спустя какое-то время ее лицо отекло, а тело немного распухло.

Поскольку она была не в силах развлечь короля сексом или приятной беседой, то стала бесполезной для мужчины, который хотел иметь в женщине хотя бы одно из двух этих качеств (а лучше оба). 3 июля один из придворных заметил, что Людовик относится к мадемуазель де Фонтанж с «крайним безразличием» и что она частенько плачет, сознавая, что утратила его расположение.

17 июля она отправилась в аббатство Шель, намереваясь посетить сестру, которая была там настоятельницей. Знаменитый мастер эпистолярного жанра Мари де Рабютен-Шанталь, известная как мадам де Севинье, наблюдала за внушительной кавалькадой из шести экипажей, каждый из которых был запряжен шестеркой или восьмеркой лошадей, и размышляла, сколь мало значит богатство, если нет здоровья, чтобы им насладиться. «Обескровленная красавица, – писала она, – бледная, совершенно переменившаяся и опечаленная, не могла думать ни о сороках тысячах экю, ни о жалованном ей табурете – ведь она утратила и здоровье, и королевское сердце».

К сентябрю, уже не в силах подняться с постели от болезни, мадемуазель де Фонтанж начала винить яд. Она не знала (и на самом деле об этом было известно лишь горстке людей в высших эшелонах власти), что несколько преступников, которые пользовались кольцами с ядом, уже сознались в заговоре с целью убить ее и короля, причем не для кого-нибудь, а для самой отвергнутой королевской фаворитки мадам де Монтеспан.

Для достижения своих целей женщины использовали не только яды, но и любовные зелья, состоящие из крови, костей и внутренностей младенцев, жаб и летучих мышей.

Цепочка невероятных событий, которая в истории осталась как «Дело о ядах», берет начало в 1676 году, когда прелестную юную маркизу де Бренвилье казнили за отравление отца и двух братьев. Она мрачно намекнула, что такое преступление весьма распространено во всех слоях общества, даже в среде людей богатых и знатных.

Начав расследование, шеф парижской полиции обнаружил целый мир колдовства и ядов, где правили несколько сотен преступников – гадалок, которые готовы сделать что угодно за хорошую цену. Они читали судьбу по ладоням и картам таро и продавали любовные зелья. Некоторые вознесли искусство мошенничества на новый уровень: например, один самопровозглашенный колдун велел клиенту закопать под определенным деревом двенадцать золотых монет, чтобы затем выкопать приумножившуюся сумму Вернувшись, клиент обнаружил под деревом пустую яму, а колдун исчез.

Куда больше тревожило то, что некоторые гадалки, как выяснила полиция, делали аборты и проводили черные мессы, принося в жертву младенцев и призывая чертей, которые бы исполнили желание клиента. Кроме того, они торговали ядами, помогая богачам избавляться от врагов, раздражающих супругов и богатых родственников, которые никак не могли умереть.

22 февраля 1680 года одна из главных отравительниц Ля-Вуазен была казнена за колдовство. Ее двадцатидвухлетнюю дочь Мари Монвуазен подвергли допросу, и она открыла ту правду, на которую ее мать лишь намекала: некие знатные дамы, жаждая богатства и власти, которые предоставляло место фаворитки короля, пытались расчистить себе дорогу, травя тех, кто оказывался в королевской постели.

По словам Мари, в 1661 году, когда двадцатитрехлетний Людовик взял в любовницы Луизу де Лавальер, по крайней мере две графини просили у гадалок яд, намереваясь отравить ее и освободить место. Если им и удалось подсыпать ей что-то ядовитое, то вреда Луизе это не принесло: она прожила в добром здравии до глубокой старости. В 1667 году на место фаворитки нацелилась мадам де Монтеспан. Она испробовала иной подход: когда добрая подруга Луиза приглашала ее на частные обеды с королем, Атенаис подливала Людовику в вино и еду любовные снадобья – отвратительные зелья из крови, костей и внутренностей мертвых младенцев, жаб и летучих мышей.

Мари Монвуазен описывала черные мессы, совершаемые в заброшенных часовнях с целью завоевать расположение короля, – их исполнял лишенный сана священник Гибур, держа священную чашу на обнаженном паху мадам де Монтеспан. «Во время одной из месс, совершаемых по заказу мадам де Монтеспан, я видела, как моя мать принесла младенца, явно рожденного до срока… и держала его над чашей, а Гибур перерезал ребенку горло и слил кровь, а затем освятил кровь и облатку, произнося имена мадам де Монтеспан и короля… внутренние органы ребенка моя мать извлекла на следующий день… чтобы их измельчить и смешать с кровью и облаткой… все это перелили в стеклянный сосуд, который мадам де Монтеспан забрала во время следующего визита».

Будь тому виной ее острый ум или же любовные зелья, король бросил Луизу и взял Атенаис в любовницы. Однако, исполнив заветное желание, она не могла оставаться спокойной: казалось, каждая женщина при дворе предлагала себя королю, надеясь занять место мадам де Монтеспан.

Мари Монвуазен рассказывала: «Всякий раз, когда появлялась новая девушка, которая расстраивала госпожу де Монтеспан, боясь потерять расположение короля, она бежала к моей матери за снадобьем, и та звала одного из священников, чтобы отслужить мессу, а созданные порошки отсылала мадам, дабы та использовала их на короле».

По свидетельству дочери гадалки, когда в 1678 году мадемуазель де Фонтанж прибыла ко двору и сразила короля, мадам де Монтеспан – вдвое старше своей соперницы, вспыльчивая и взбалмошная после многочисленных родов, – готова была зайти еще дальше. Она намеревалась отравить и короля, и соперницу ядом и обещала за это Ля-Вуазен 100 000 экю. Рассказывают, что колдунья на это воскликнула: «О! Что за прекрасная вещь – злоба любовницы!»

Итак, знакомый матери Мари по имени Романи собирался выдать себя за торговца шелком и предложить мадемуазель де Фонтанж какую-нибудь великолепную отравленную ткань, которая, соприкоснувшись с телом, погубит королевскую любовницу Если же она откажется от ткани, то он покажет ей прекрасную пару отравленных перчаток, и уж конечно, искушение будет так велико, что леди не сможет устоять. Нося их, она бы медленно увядала вплоть до смертельного исхода.

Короля они собирались убить быстро. В определенные дни он позволял подданным приносить ему петиции – просьбы помиловать заключенного, восстановить справедливость или вмешаться в судебный процесс. Он читал две-три петиции, пока просители, преклонив колено, ждали его решения, однако большинство бумаг попадало на рабочий стол, чтобы быть прочтенными позже. Ля-Вуазен и ее сообщники написали письмо с просьбой помиловать заключенного и пропитали его ядом. Вытащив петицию из конверта, король заразился бы смертельными испарениями и скончался на месте.

Ля-Вуазен воспользовалась связями, чтобы подкупить камердинера во дворце Сен-Жермен и убедиться, что она в числе первых получит аудиенцию у Людовика. В воскресенье, 5 марта 1679 года, она отправилась в путь, но вернулась в Париж спустя четыре дня в отвратительном расположении духа. Ей не удалось приблизиться к королю достаточно, чтобы напрямую вручить ему прошение. Можно было бы оставить письмо на столе, но Ля-Вуазен опасалась, что тогда конверт вскроет слуга. Она объявила, что в понедельник, 13 марта, вернется во дворец и попробует еще раз.

Однако после визита группы священников, случившегося в пятницу, 10 марта, Ля-Вуазен задумалась, не намерена ли полиция арестовать ее за колдовство, и на всякий случай сожгла отравленную бумагу. В воскресенье, 12 марта, ее действительно арестовали, и колдунья начала извергать признания одно за другим, намекая – но не называя – на одну влиятельную даму при дворе.

Когда в ходе продолжительного расследования Людовик понял, что в деле замешана мадам де Монтеспан, он запаниковал. О том, чтобы дозволить полиции допрашивать его тридцатилетнюю экс-любовницу и мать его детей, не могло быть и речи. Людовик станет посмешищем на всю Европу, если откроется, что он глотал кровь младенцев и крылья летучих мышей. Расследование свернули. Свидетели, которые упоминали мадам де Монтеспан, либо отправились на плаху, либо были заперты в одиночных камерах в самых отдаленных крепостях, а тюремщикам было строго наказано никогда не разговаривать с ними.

Хотя король продолжал держать мадам де Монтеспан при дворе и относился к ней с болезненным уважением, с того момента он всегда навещал ее в компании брата и никогда больше ничего не ел и не пил в ее присутствии. Наконец ему открылось, почему в течение двенадцати лет после ужинов с ней он просыпался с головной болью. Количество мерзких зелий, подмешанных ему в еду, возмущало короля, но, возможно, еще большее отвращение вызвало у него поведение женщины, которую он когда-то любил.

Хотя следствие и установило, что мадам де Монтеспан совершенно точно заказывала у гадалки любовные снадобья для короля, ее причастность к заговору с целью убить Людовика и мадемуазель де Фонтанж, менее очевидна. Стоит иметь в виду, что к моменту, когда Мари Монвуазен давала показания, ее мать уже была мертва. Кроме того, замешанные в деле преступники часто меняли показания, указывая друг на друга и «вспоминая» новые обстоятельства, которые могли привести к улучшению условий содержания или смягчению наказания.

В довершение всего весьма сомнительны предполагаемые средства отравления. Как мы теперь знаем, никто не умирал от отравленных платьев или перчаток: едкие вещества могли вызвать разве что кожную сыпь. Идея со смертельными испарениями, источаемыми письмом, просто смехотворна – удивительно только, как сами отравители не отравились во время подготовки. Никто из участников расследования, однако, не сомневался, что подобные вещи возможны.

Важно также отметить, что к началу болезни мадемуазель де Фонтанж в январе 1680 года (вследствие осложнений после выкидыша) ужасная шайка отравителей уже десять месяцев сидела в тюрьме. Однако щупальца убийств и отравлений так расползлись по Парижу, что многие считали, что недоброжелатели все же сумели добраться до мадемуазель де Фонтанж. Они рассудили, что она бы без проблем оправилась после выкидыша, если бы кто-то не травил ее.

После полуторагодичной болезни мадемуазель де Фонтанж скончалась 28 июня 1681 года, незадолго до своего двадцатого дня рождения. Услышав об этом, король явно дал понять, что не желает проводить вскрытие – вероятно, боялся разоблачения того факта, что Атенаис действительно отравила девушку. Однако скорбящая семья покойной, чьи надежды на будущее рухнули, настояла на своем.

Посмертное вскрытие

Шесть врачей, проводивших вскрытие, подтвердили, что легкие мадемуазель были сильно повреждены, а правое полно гноя (разлившись, он попал в полость грудной клетки). Печень и сердце описаны как «испорченные», что бы это ни значило. Никаких упоминаний о повреждении желудка нет, а ведь именно это свидетельствует об использовании яда.

Современная диагностика

Хотя останки мадемуазель де Фонтанж были уничтожены во время Великой французской революции, врачи, жившие позднее и заинтригованные необычным набором ее симптомов, пытались поставить ей диагноз. Один терапевт начала XX века полагал, что она умерла от пневмонии, вызванной туберкулезом. Однако учитывая тот факт, что после выкидыша у нее были частые кровотечения, другой авторитетный врач предположил, что фрагменты плаценты остались в матке. От них развилась инфекция, которая в конечном итоге привела к появлению абсцессов в легких. От чего бы мадемуазель ни умерла, это определенно не был яд, несмотря на все усилия мадам де Монтеспан.

Итальянский писатель Прими Висконти, живший в Версале, пришел к выводу, что именно выкидыш погубил девушку, «жертву королевского удовольствия». Однако большинство верило, что дело в яде, что за всем стоит мадам де Монтеспан – сварливая, неистово ревнивая и стареющая телом. Придворные, прежде чем прикоснуться к кушанью, смотрели на еду и задавались вопросом: не отравлено ли оно? Висконти писал: «Почти никто теперь не доверяет друзьям… Стоит кому-нибудь захворать от переедания, как мигом подозревают яд».

Обычное расстройство желудка теперь оборачивалось судорожным питьем противоядий, попытками вызвать рвоту и диарею, обвинениями в покушении на убийство и множеству поваров в тюрьмах. Некто остроумно заметил, что если сажать всех дурных поваров, то парижских тюрем может не хватить.

Глава двадцать первая

Вольфганг Амадей Моцарт, придворный музыкант (1756–1791)

20 ноября 1791 года Вольфганг Амадей Моцарт, тридцати пяти лет от роду, лег спать в своей венской квартире с лихорадкой. Скорее всего, его это не очень беспокоило. С детских лет он пережил множество серьезных болезней: оспу, желтуху, тиф, тонзиллит, желудочные расстройства, рецидивирующий фарингит и инфекции верхних дыхательных путей. Он всегда возвращался с новой творческой энергией, готовый ослепить мир своей музыкой.

Однако на этот раз все будет иначе. После ужасных обстоятельств смерти великого композитора, произошедшей 5 декабря, – распухшая плоть, источавшая тошнотворное зловоние, видоизменившееся одутловатое лицо, почти неузнаваемое, – пошли слухи о том, что его отравил завистливый и мстительный соперник, также музыкант при австрийском императорском дворе, Антонио Сальери.

Бурное развитие классической музыки в конце XVIII века не дает причин подозревать подлог. Это была эпоха, когда самые талантливые композиторы отчаянно боролись за несколько придворных должностей, эпоха золотых кружев и бриллиантовых пуговиц, атласных бриджей до колен и шелковых сюртуков, за которыми скрывались злодейские амбиции, предательство, грязные уловки, измена и заговоры.

Моцарт с ранних лет знал этот мир. Его отец Леопольд служил вице-капельмейстером (то есть музыкальным директором) при дворе князя-архиепископа Зальцбургского и учил музыке обоих детей – Анну Марию, которую дома звали Наннерль, родившуюся в 1751 году, и Вольфганга, родившегося в 1756 году. Под строгой опекой отца Вольфганг в три года начал играть на клавесине. В пять он уже сочинял собственные мелодии.

С той поры, как Вольфгангу исполнилось шесть, Леопольд несколько лет путешествовал по великолепным дворам Европы в сопровождении жены и детей, монетизируя своих вундеркиндов. Наннерль играла прекрасно, но маленький Вольфганг, обаятельный и самоуверенный, поражал зрителей своим талантом – он мог играть даже с завязанными глазами.

Когда Вольфгангу исполнилось девять, он мог прочесть любое музыкальное произведение, импровизировать на любую заданную тему и на слух определять ноты. Музыкальная память у него была поразительная: услышав пьесу, сотканную множеством голосов и инструментов, он был способен записать ее, придя домой. К одиннадцати годам на его счету была сотня творений: арии, танцевальные композиции, симфонии. Ни один музыкант не писал так много в столь юном возрасте.

Система обучения у Леопольда была суровая, и многие поражались, как хрупкий мальчик вообще выжил. Он не только изучал фортепиано, скрипку и другие инструменты, но также должен был овладеть иностранными языками, как подобает придворному музыканту.

Несмотря на слабое здоровье, страсть Вольфганга к музыке заставляла его работать в бешеном темпе.

Оставив дома мать и сестру, Вольфганг и его отец продолжали путешествие по Европе. Вольфганг выступал, сочинял, посещал оперы и музыкальные вечера, встречался с известными композиторами, расширяя свой кругозор. Попадая к новому двору, Леопольд прощупывал почву на предмет официальной должности для сына: это был самый верный способ заработать для композитора, поскольку он подразумевал солидное жалование и престиж. Что касается сочинения музыки, то композитор получал плату лишь за первое исполнение. Никаких законов об авторском праве еще не существовало.

Однако должностей не подворачивалось, и в конце концов отец привез Вольфганга домой. Учитывая, насколько талантлив был мальчик, удивительно, что ему не нашлось места, однако причин могло быть даже несколько. Прежде всего, он не лебезил перед коронованными особами Европы (и порой даже открыто презирал их). Он полагал, что все люди равны, за исключением, конечно, таланта: «Именно сердце облагораживает человека».

Чем больше знатных особ он встречал, тем меньше они ему нравились. В 1781 году, увидев эрцгерцога Максимилиана Франца, сына австрийской императрицы Марии-Терезии, Вольфганг написал отцу, что «глупость сочится из его глаз». Главный камергер Зальцбургского князя-архиепископа – работодателя его отца – счел молодого композитора столь наглым, что вышвырнул его прочь из дворца, наподдав ногой под зад. Кроме того, большинство дворов предпочитало нанимать итальянских музыкантов, поскольку такова была мода. Взять на работу немецкого композитора вместо итальянского было сродни тому, чтобы нанять польского повара вместо французского.

Более того, сама музыка Моцарта была революционной, тревожной. Он писал не приятные беззаботные мелодии на усладу богатым и благородным, а нечто новое, сложное, бросающее вызов душе. Многие не понимали либо не хотели понимать его музыку. После первого исполнения оперы Моцарта «Похищение из сераля» озадаченный император Иосиф II подошел к Моцарту и молвил: «Очень много нот, Моцарт», – на что композитор ответствовал: «Ровно столько, сколько нужно, Ваше Величество».

Кроме того, Моцарт сочинял в основном инструментальные композиции. Даже создавая вокальные партии, он смещал акцент с певцов на музыку, что раздражало не только публику, но и примадонн оперного мира.

Леопольд пытался направить талант сына в нужное ему русло, заставить писать все, что популярно, во имя заработка. Несмотря на постоянные жалобы на долги и нищету, он жил в квартире на восемь комнат с пристроенной конюшней, а ездил в фешенебельной карете. Благодаря выступлениям сына перед королевскими особами по всей Европе Леопольд скопил немало. Один из немногих людей, допущенных к его коллекции тщательно хранимых подарков – дорогие табакерки, элегантные часы, трости из слоновой кости, серебряные блюда и золотая посуда, – заметил, что это было «похоже на осмотр церковной сокровищницы».

В двадцать пять Вольфганг решил, что настало время выйти из-под отцовского контроля и расправить крылья – как в общечеловеческом, так и в музыкальном смысле. В марте 1781 года он прибыл в Вену, столицу Австрийской империи – город, который предлагал бесчисленные музыкальные возможности. Здесь имелись 300 000 жителей, множество концертных залов, музыкальные академии и талантливое сообщество. И наконец, именно это место стало его домом.

Моцарт зарабатывал деньги, выступая в академиях, на абонементных концертах и в домах меценатов. Он давал частные уроки игры на фортепиано, – хотя сложно сейчас вообразить человека, который брал бы уроки у самого Моцарта, – и писал музыку. Но в конечном итоге он работал куда усерднее прочих и зарабатывал куда меньше, чем многие музыканты, не обладавшие его гениальностью.

Главным соперником Моцарта в Вене был Антонио Сальери – успешный итальянский композитор, писавший оперы на трех языках. Он захватил Венскую оперу и в 1788 году, когда Моцарт уже строил взрослую карьеру, был назначен императорским капельмейстером.

Моцарт написал отцу несколько писем с жалобами на то, что Сальери и его приспешники перекрывают все его попытки получить официальное место. Например, в 1781 году, когда Моцарт надеялся, что император наймет его преподавать игру на фортепиано принцессе Елизавете Вюртембергской (невесте племянника императора), Иосиф отдал эту должность Сальери. «Император все испортил, – с горечью писал Моцарт, – ибо ему нет дела ни до кого, кроме Сальери».

Тем не менее Моцарт и Сальери, казалось, взаимно уважали музыкальный талант друг друга. В 1785 году они вместе сочинили кантату, в 1788 году Сальери поставил «Фигаро» Моцарта при дворе вместо одной из своих опер. Впервые попав на представление «Волшебной флейты» Моцарта в 1791 году, Сальери внимал с огромным усердием, и не было ни одного фрагмента, от увертюры до последнего хора, который бы не вызвал у него восклицания «браво!» или «превосходно!».

В отличие от серьезного обстоятельного Сальери, Вольфганг не был внушителен фигурой. Один из учеников писал о Моцарте: «…небольшого роста и довольно бледен, весьма приятен физиономией и дружелюбен, в чертах меланхоличная серьезность, а голубые глаза ярко сияют».

Фильм Милоша Формана «Амадей» 1984 года запечатлел маниакальную сторону характера Моцарта: склонность к розыгрышам, привычку отпускать грязные остроты, любовь посмеяться. В 1782 году он написал канон си-бемоль мажор под названием «Лижи мне задницу хорошо и начисто».

Австрийская писательница Каролин Пихлер, ученица Вольфганга по классу фортепиано, писала о весьма пикантной истории. Однажды они играли дуэтом – она на басу, он на пианино, – как вдруг Моцарт вскочил и, будучи в безумном настроении, которое им часто овладевало, принялся прыгать через столы и стулья, мяукать, словно кот, и кувыркаться, как непослушный мальчишка.

По иронии судьбы, вечным ребенком в семье Моцартов числился не Вольфганг, а Леопольд – надутый, раздраженный и обиженный, сидящий в Зальцбурге и кипящий от негодования на то, что сын, вырвавшись из его тисков, добился успеха в Вене. Часто в письмах он обвинял сына в лени, расточительности, неблагодарности, непослушании и некомпетентности.

В сентябре 1781 года Моцарт написал отцу: «Прошу тебя, доверяй мне во всем, ибо я по праву заслужил это. Мне хватает забот здесь, в попытках прокормиться, и чтение неприятных писем, которые ты шлешь, нисколько не помогает».

В 1782 году в возрасте двадцати шести лет Моцарт сделал то, чего всегда боялся Леопольд, – он женился. Он познакомился с Констанцией Вебер и ее семьей несколько лет назад в Мангейме, в Германии, во время поездки с матерью. Леопольд был взбешен очевидной влюбленностью Вольфганга в старшую из четырех сестер Алоизию и, даже не встречаясь с ними, утверждал, что жадная семья пытается заманить его талантливого сына в ловушку с целью получения денег. Теперь, четыре года спустя, Моцарт воссоединился с Веберами в Вене, куда они переехали, и влюбился в третью сестру Леопольд, вероятно, был вне себя, когда получил письмо с новостью о помолвке. Теперь из-за одной женщины его сын навсегда лишился власти. После свадьбы отец и сын виделись лишь дважды, и оба визита были весьма некомфортными. Леопольд умер в 1787 году в возрасте шестидесяти лет, а Моцарт не приехал попрощаться, когда тот болел, и не присутствовал на похоронах.

По иронии судьбы, вскоре после смерти Леопольда Вольфганг наконец получил официальное место при дворе, которое так хотел выбить для него отец. Иосиф II нанял Моцарта в качестве камерного музыканта для написания менуэтов.

В последние годы, с учетом сочинения четырех успешных опер, доходы Моцарта значительно выросли. Однако он всегда отставал с оплатой счетов, так как тратился на одежду, изысканные обеды, подарки для Констанции и азартные игры.

Осенью 1791 года Моцарт наслаждался тем, что здоров, описывал в письмах вкусную еду, которую ел, – свиные котлеты, каплуны, осетрину – ив неистовых творческих порывах сочинял великолепную новую музыку. Возможно, его близкие не были удивлены, узнав, что у измотанного музыканта подскочила температура.

Однако эта болезнь, в отличие от остальных, не прошла. Когда Моцарт распух до такой гротескной степени, что не мог пошевелиться, жена и ее сестра София сшили ему специальное платье, расстегивавшееся сзади, дабы было легче подкладывать ночной горшок и подмывать великого композитора. 4 декабря он начал бредить. Два врача откачали у Моцарта два-три литра крови, что уменьшило способность организма противостоять инфекции.

На следующий день Моцарта скрутило спазмом, затем вырвало бурой жидкостью, и он упал замертво.

Вдова Констанция по секрету сообщила друзьям, что ее муж умер от лихорадки. Однако, оставшись с двумя детьми на руках, массой долгов и без доходов, она публично поддерживала слух о яде, чтобы вызывать в обществе сочувствие. Она говорила о таинственном незнакомце в маске, который якобы заказал заупокойную мессу. Согласно этой легенде, Моцарт серьезно заболел во время работы над произведением.

«Я знаю, что вот-вот умру, – так, по ее словам, сказал Моцарт. – Должно быть, кто-то дал мне аква-тофану и рассчитал точно время моей смерти, чтоб вышло, что я пишу реквием самому себе».

Правда была гораздо банальнее. За несколько месяцев до смерти Моцарта эксцентричный граф Франц фон Вальзегг заказал композитору заупокойную мессу в память о его недавно почившей жене. Имела место секретность, поскольку граф – музыкант-любитель – хотел выставить все так, будто реквием написал он сам.

Не вдаваясь в факты, Констанция получала пенсион от императора и прибыль с концертов, на которых играли музыку ее покойного мужа. Гораздо интереснее слушать композиции того, кто был таинственно убит, чем того, кто умер от естественной болезни. Она весьма скоро и солидно обогатилась на смерти Моцарта.

Интереснее слушать произведения таинственно убитого, чем умершего своей смертью.

Большинство винило во всем Сальери, главного соперника Моцарта. В последнем сохранившемся письме, датированном 14 октября 1791 года, Моцарт писал (из Праги, где в тот момент находился двор), что ездил в оперу вместе с Сальери и сопрано Катариной Кавальери. Сальери мог бы, например, предложить Моцарту фляжку с алкоголем, пока они ехали в карете, или подмешать что-то ему в вино, когда они обсуждали оперу за ужином.

Сальери никогда не опровергал слухи об отравлении, но взял на себя музыкальное образование сына Моцарта. Под его руководством Франц Ксавер Вольфганг Моцарт превратился в известного композитора и дирижера. К концу жизни Сальери, страдавший от периодических приступов слабоумия, сознавался в убийстве Моцарта, но отрицал это в моменты просветления.

В 1823 году один из учеников Людвига ван Бетховена Игнац Мошелес посетил больного семидесятичетырехлетнего Сальери в общественной больнице в окрестностях Вены. Композитор поспешил сообщить: «Хотя я не переживу эту болезнь, но могу заверить вас, что в нелепых слухах нет ни капли правды. Вы знаете, что меня винят в смерти Моцарта, но эта сплетня – всего лишь злоба, чистая злоба, так и передайте всему миру, дорогой Мошелес, так сказал вам умирающий Сальери».

Согласно другой теории, Моцарта отравил масонский орден, поскольку в 1784 году в пьесе «Волшебная флейта» он раскрыл многие их секреты. Однако собратья-масоны, никак не очерняя Моцарта, на самом деле устроили в память о нем Ложу скорби[80]. Автор либретто «Волшебной флейты» Эмануэль Шиканедер (также масон) прожил еще двадцать один год, не подвергаясь никаким нападкам.

Современная диагностика

Самая нелепая часть истории с убийством заключается в том, что по всей Вене люди умирали от той же болезни, которая погубила Моцарта. Причиной смерти композитора указана «острая военная лихорадка», и никто не знает точно, что это, хотя исследователи придумали не менее 188 версий. Одна из них подразумевает, что речь идет об острой ревматической лихорадке, но в этом случае у больного наблюдается одышка – чего не упомянуто в отчетах о ходе болезни Моцарта. Кроме того, ОРЛ, как правило, проявляется у детей, а у взрослых сопровождается болями в суставах, а не их опуханием.

Учитывая отеки и зловоние, можно сделать вывод, что у Моцарта отказали почки: организм не выводит отходы с мочой, они скапливаются в кровотоке и выделяются с потом, слюной и т. п., пока все тело не начинает пахнуть мочой – так называемое уремическое зловоние. Однако не все болезни почек вызвали бы у Моцарта столь сильный отек.

Есть болезнь, которая объясняет все симптомы. Streptococcus equi, стрептококк группы С, атакует клубочки – микроскопические почечные фильтры, отчего отходы не попадают в мочу, а разносятся по всему организму. Как следует из названия[81], это в первую очередь болезнь лошадей и коров. Но, как и сибирская язва, она весьма заразна как для животных, так и для человека. Моцарт, разъезжая в каретах, нередко имел дело с лошадьми и, возможно, имел привычку пить непастеризованное молоко.

К сожалению, в архивах не осталось отчета о вскрытии, который помог бы нам разобраться в причинах лучше. По мнению врачей, дело было ясное: эпидемия острой военной лихорадки. Даже если б родственники пожелали провести вскрытие, тело, распухшее и зловонное, пребывало в ужасном состоянии, возможно, было заразно, и даже самый стойкий врач, вероятно, не захотел бы провести аутопсию.

Останков, которые можно было бы изучить, также не сохранилось. Следуя принципам эгалитаризма, навязанным Великой французской революцией, Иосиф II попытался запретить пышные похороны и издал соответствующие законы. Потому останки Моцарта были перевезены в ночи на кладбище Святого Марка, никакой похоронной процессии не состоялось, и никто из членов семьи не видел места захоронения. Кроме того, по указу Иосифа, гробы «среднего класса» укладывали по пять штук в одну могильную яму, чтобы спустя десять лет быть выкопанными и освободить место для новых гробов.

Пономарь церкви Святого Марка, некто Джозеф Ротмейер, утверждал, что пометил место, где был похоронен знаменитый композитор. Через десять лет после смерти Моцарта, в 1801 году, Ротмейер, как и полагается, выкопал кости и с гордостью выставил череп на всеобщее обозрение (сегодня он находится в музее Моцарта в Зальцбурге). К сожалению, Ротмейер выкопал явно не тот труп. Череп без челюсти имеет явные признаки перелома, а Моцарту кости черепа никто не ломал. Однако некоторые историки, отойдя от всякой логики, считают, что этот череп – прямое доказательство того, что Моцарт на самом деле умер от удара по голове.

Теория увяла в 2006 году, когда исследователи сравнили митохондриальную ДНК, выделенную из кости черепа, с ДНК, взятой из бедренных костей бабушки Моцарта по материнской линии и его племянницы. Анализ подтвердил отсутствие генетического сходства.

Возможно, мы никогда не будем знать наверняка, что же убило Моцарта (но точно не удар по голове), но это едва ли имеет значение. Единственное, что важно, – он жил и продолжает жить в его магически красивой музыке.

И хотя мы благодарны за то, что после Моцарта осталось столь обширное наследие – 626 работ, оперы, симфонии, струнные квартеты, менуэты, мессы, концерты для фортепиано, – но все же скорбим о том, как много мы потеряли из-за его преждевременной кончины в тридцать пять лет. Эта душераздирающе изысканная музыка, запечатленная в вечности, остается вне пределов нашей досягаемости.

Глава двадцать вторая

Наполеон Бонапарт, император Франции (1769–1821)

Неослабевающая боль в животе была подобна ножу, рассекающему плоть, мышцы и органы, – снова и снова, день за днем, неделя за неделей, и спасительная смерть никак не приходила.

Наполеон Бонапарт возник из ниоткуда и стал самым могущественным человеком на планете. Он правил империей, которая на пике простиралась от Атлантики до России, от ледяной Балтики до сапфирово-голубого Ионического моря и насчитывала около семидесяти миллионов душ. Теперь же он властвовал над двумя комнатами в кишащем крысами, покрытом плесенью доме на скале посреди Атлантического океана. Вскоре его империя уменьшится до размеров деревянного ящика площадью два с половиной на шесть футов, да еще два в высоту.

15 апреля 1821 года он написал в завещании: «Я умираю прежде срока, губимый английской олигархией и ее наемными убийцами: народ Англии скоро отомстит за меня». Спустя еще две недели мучений добавил: «После смерти, которая уже не за горами, хочу, чтобы было проведено вскрытие… Рекомендую тщательно осмотреть желудок и сделать подробный отчет… Всем правящим семьям я желаю пережить ужас и позор моих последних мгновений».

Его смерть в самом деле побудила не одного монарха Европы на радостях открыть шампанское. Король Франции Людовик XVIII (трусливый и весьма непопулярный брат Людовика XVI) беспокойно сидел на шатком троне. Многие французы жаждали возвращения Наполеона с его энергичным революционным настроем.

Британия, взявшая на себя опеку над Наполеоном, опасалась, что узник бежит, соберет еще одну армию и пойдет войной на Англию, хотя они ежегодно тратили целое состояние на содержание его в изгнании. Правители Германии, Австрии, Испании, Италии и России были счастливы похоронить Наполеона в том случае, если смерть внешне будет выглядеть естественной. Известие о его убийстве, несомненно, всколыхнет волну революционных протестов.

Человек, потрясший западный мир сильнее кого бы то ни было со времен Александра Македонского, родился в скромной семье мелкопоместных дворян на Корсике – острове у западного побережья Центральной Италии. В семье было восемь детей, которых требовалось кормить, воспитывать и содержать, что стало весьма трудно после смерти отца – Карло, судебного заседателя, который скончался в 1785 году в тридцать восемь лет от рака желудка.

Наполеон упорно трудился, чтобы подняться в обществе и помочь матери и братьям с сестрами материально. Он окончил Бриеннскую военную школу (французский аналог Вест-Пойнта XVIII века), будучи нежным шестнадцатилетним юношей, а способности к математике превратил в специализацию артиллериста. Когда в 1789 году началась революция, Наполеон решительно поддерживал ее. Он видел, сколь мало равенства и справедливости существует для простых людей в обществе, где правят эгоистичные члены королевских династий и высокомерные аристократы.

Быстро продвигаясь по карьерной лестнице, в 1796 году в возрасте двадцати семи лет он был произведен в генералы и повел армию в Северную Италию. Всего за тринадцать месяцев Наполеон одержал ряд потрясающих побед над силами, в четыре раза превосходящими его собственную армию. На поле боя он был смел, решителен, отважен и совершенно непобедим в то время, как кругом свистели пули. Если лошадь под ним падала замертво от выстрела, он небрежно слезал с туши и садился на свежего скакуна. «Коли все расписано заранее, то нет смысла переживать», – говорил он.

Победами он прежде всего обязан собственному воображению. Наполеон сбивал врагов с толку, совершая неожиданные маневры, в том числе ночные переходы. Энергия и выносливость у него были сверхчеловеческие. Он мог работать по двадцать четыре часа в сутки, пару раз прикорнув на полчаса. Кроме того, люди были искренне преданы Наполеону; многих он знал по имени, делил с ними тяготы и опасности.

После смерти проведите вскрытие и тщательно осмотрите желудок.

Итак, Наполеон покинул Италию, оставив после себя две новые республики, чувствуя тесное родство с Францией. В декабре 1797 года он прибыл в Париж национальным героем. Французы хотели знать о новом Ахилле как можно больше.

Генерал-победитель оказался довольно красивым: точеное лицо, светло-русые волосы, серо-голубые глаза. Его рост составлял пять футов и шесть с половиной дюймов[82] (средний по тем временам), а телосложение было худощавым. Наполеона переполняла такая энергия, что ему легко становилось скучно, и он редко мог усидеть на месте. Он обожал ездить верхом и часто расхаживал туда-сюда во время разговора.

Вскоре Наполеон двинулся на Египет и легко завоевал его. Затем, совместно с привезенными учеными и исследователями, он направил энергию на развитие наук, строительство дорог, больниц, школ.

Вернувшись в Париж в октябре 1799 года, он обнаружил, что во французской казне лежит 167 000 франков, а общая сумма долгов составляет 474 миллиона франков. Государственным служащим месяцами не платили жалованье. Безработица стремительно росла. Разбойники терроризировали путешественников. Очевидно, что дезорганизованное французское правительство нуждалось в сильном лидере, который бы направил нацию по верному пути. Запустив эффектный вихрь махинаций и сделок, Наполеон организовал переворот и объявил себя Первым консулом Французской республики.

Наполеон брал в банках кредиты и собирал деньги на лотереях. Он создал весьма эффективный Налоговый департамент, который быстро ввел налог на доход и имущество. Траты стали разумными, а бюджет сбалансировался. Золотые монеты заменили в обращении бесполезные бумажные ассигнации.

Французское законодательство к тому моменту было запутанным и противоречивым. Наполеон, полагая, что закон должен быть ясен и доступен каждому гражданину, разработал новую систему законов, известную как Кодекс Наполеона (или Гражданский кодекс). Радикально современная по тем временам, эта система гарантировала народу Франции равенство перед законом, неприкосновенность собственности и упразднение феодальных привилегий.

Он построил дороги, увеличил разведение зерновых культур и почти утроил производство французского шелка. Он открыл ворота гетто и пригласил евреев жить и работать там, где они хотят, и голосовать наравне с остальными гражданами Франции. Он создал первые профессиональные пожарные команды, ввел бесплатную вакцинацию и публичные суды присяжных. Раздраженный вековыми трудностями с поиском нужных домов и предприятий – система формирования адресов была довольно мутной, – он пронумеровал каждое здание, дав начало системе, которой мы пользуемся до сих пор: по одной стороне улицы – дома с нечетными номерами, по другой – с четными.

В декабре 1804 года Наполеон провозгласил себя императором Франции. Став самым могущественным человеком в мире, он все еще любил вспоминать о своем скромном корсиканском происхождении, а трон называл «деревяшкой, покрытой бархатом». На коронации многие гости были поражены, увидев, что во время многочасовой церемонии новоиспеченный император зевает.

При императоре Наполеоне продолжился экономический и административный прогресс. Вскоре во Франции установилась полная занятость и стабильные цены. Люди платили налоги, преступность резко сократилась, а дети отправились в школу.

Короче говоря, при Наполеоне Франция стала процветать так, как не было уже многие столетия. Он отвоевывал новые территории – Испанию, Германию, Голландию, Бельгию, Швейцарию, оставшуюся часть Италии, Польшу, Далмацию[83] – и экспортировал туда блага справедливости, процветания и эффективного государственного управления. Естественно, что новый режим, неважно, сколь просвещенным он был, вызывал недовольство у жителей завоеванных территорий, да еще и с учетом того факта, что на французском троне сидел выскочка из низов.

В 1810 году Наполеон развелся с Жозефиной, соблазнительной креолкой, на которой женился в далеком 1796 году, – она так и не родила ему ребенка. Спустя два месяца он взял в жены хорошенькую, но глуповатую дочь австрийского императора Франциска II Марию-Луизу, и вскоре она подарила ему сына.

Хотя он активно вступал в союзы с Австрией, Россией, Швецией и Данией, бельмом на глазу оставалась Великобритания, которая не желала мира. Британское правительство краснело от стыда при мысли о Йорктауне[84], который вылился для них в унизительный проигрыш разношерстным революционерам-американцам в 1783 году. Мир с Наполеоном для них был словно пощечина всей королевской династии.

Для англичан видеть, как этот выскочка коронует себя императором, было сродни святотатству. Еще больше они ужаснулись, когда рухнули королевства: Наполеон сменил правителей из числа отпрысков родовитых заплесневелых королевских династий своими братьями и сестрами, фактически парвеню[85]. Англичане убеждали союзников Наполеона расторгать мирные договоры и объявлять Франции войну.

Поворотным моментом для Наполеона стало злополучное вторжение в Россию в 1812 году. Оценки разнятся, но, судя по всему, император пришел туда с армией в 450–600 тысяч, собранной со всей империи, а бежал, имея за спиной всего 40–70 тысяч солдат. В следующем году коалиция Австрии, Швеции, России, Великобритании, Испании и Португалии выступила против Наполеона и одержала победу числом.

Когда Наполеон возвратился с фронта, Париж уже сдался на милость победителя, а его собственные жена и сын были вывезены в Австрию тестем Наполеона, императором Франциском II. Бонапарт безоговорочно отрекся от престола 6 апреля 1814 года.

Победители согласились позволить Наполеону править островом Эльба у берегов Тосканы, гористым и бедным местом площадью двенадцать на восемнадцать миль, с населением около 12 000 человек. Он набросился на ее проблемы с характерным наслаждением, способствуя выращиванию фермерами новых культур, строя новые дороги и корабли, разрабатывая железные рудники, организуя сбор мусора, гниющего на улицах, издавая новые законы и перестраивая систему образования.

Однако спустя десять месяцев Наполеон легко сбежал с группой в 700 человек. Он высадился на юге Франции и устремился на север. Солдаты дезертировали из действующей французской армии и переходили под его знамена. 20 марта 1815 года Наполеон въехал в Париж и с отвращением обнаружил, что короля Людовика XVIII и след простыл.

Он правил три месяца, а затем 18 июня 1825 года удача окончательно покинула его во время битвы при Ватерлоо в Бельгии: он понес тяжелые потери и был полностью разгромлен. В Париже он обнаружил, что французы ополчились на него. Опасаясь, что Людовик XVIII отдаст приказ о расстреле, Наполеон сдался британцам, надеясь (возможно, весьма наивно), что они предоставят ему имение и позволять дожить свой век как обычному аристократу.

Британцы не были до конца уверены, как с ним поступить, однако в их планы точно не входило предоставить ему уютное имение в Уитлшире. В конце концов, они решили изгнать Наполеона на остров Святой Елены (пять на десять миль площадью), который находился так далеко от цивилизации, что побег невозможно было даже вообразить. Ему позволили выбрать трех офицеров и десяток слуг, которые отправятся в изгнание вместе с ним. Никто из родных Наполеона, которых он короновал и наделил богатством, не вызвался присоединиться к нему.

Когда спустя семьдесят дней путешествия его корабль бросил якорь в маленьком порту Джеймстауна, одна из женщин на корабле сказала: «Не иначе как дьявол, перелетая из одного мира в другой, гадил по пути – так и появился этот остров».

Наполеон отличался отменным здоровьем. Самое мудрое, что он мог сделать, – держаться подальше от врачей.

Армейский хирург Уолтер Генри заявил, что остров Святой Елены – «самая уродливая и мрачная скала, какую только можно себе вообразить, с неровной изломанной поверхностью, вздымающаяся из морских глубин, словно огромная черная бородавка».

Остров служил портом для судов, следующих в Индию или Южную Африку: здесь пополняли припасы и воду. В 1815 году население города составляло 4000 человек, включая гарнизон на тысячу солдат. Флотилия Наполеона привезла еще 2000 солдат, которые должны были охранять экс-императора. Его новый дом, Лонгвуд-Хаус, представлял собой одноэтажное здание, отделанное бледно-желтой штукатуркой, в двадцать три комнаты. Там жили около пятидесяти человек, включая слуг Наполеона и британских гвардейцев.

Теперь главным врагом Наполеона служил не герцог Веллингтон или русский царь, а отупляющая скука.

Хотя он привез с собой полторы тысячи книг, но быстро понял, что дабы оставаться занятым, ему необходимо 60 000. По шесть часов в день он надиктовывал секретарю свои мемуары.

Каждый день в восемь вечера слуга в расшитом зеленом сюртуке и черных шелковых бриджах объявлял: «Ужин Его Величеству подан». Наполеон, его помощники и их жены садились за стол, ужин сервировали на серебряных блюдах и севрском фарфоре. Периодически по залу пробегала гигантская крыса; присутствующие вежливо игнорировали ее. После ужина все играли в карты. Потом слушали, как Наполеон заново переживает свои величайшие битвы или читает вслух. Если удавалось продержаться до одиннадцати вечера, он называл это «еще одной победой над временем».

На протяжении всей жизни Наполеон отличался отменным здоровьем. О регулярно занимался спортом, умеренно употреблял алкоголь и каждое утро оттирался в горячей ванне. Возможно, самое мудрое, что он мог сделать, – держаться подальше от врачей. Встречая доктора, он первым делом спрашивал: «Мсье, сколько пациентов вы убили за время вашей практики?» Он редко (если вообще когда-либо) принимал лекарства, соглашался на кровопускание или очищение организма путем клизм и рвотного.

В первый год пребывания на острове Святой Елены Наполеону разрешили ездить по острову и заходить в порт Джеймстауна, свободно ведя беседы с любыми людьми, которых он встречал. Однако в октябре 1816 года британский губернатор, сэр Хадсон Лоу, прослышал, что американские бонапартисты (брат Наполеона Жозеф жил в Бордентауне, штат Нью-Джерси) организовали спасательную экспедицию. Боязливый и подозрительный Лоу денно и нощно беспокоился о том, каким позором ляжет на него побег самого важного узника в истории мира, а потому накладывал все более оскорбительные ограничения на его содержание.

Вскоре Наполеон проникся презрением к своему тюремщику и ради собственного удовольствия решил начать новую войну – с губернатором Хадсоном Лоу Когда Лоу приказал людям дважды в день обыскивать комнаты Наполеона, тот отказался их покидать. Увидев в саду красную форму, он задергивал шторы. Слугам, которые работали в саду, Наполеон приказывал носить одежду, аналогичную его одежде (включая огромную шляпу с отвисшими полями), а потому солдаты не имели понятия, кто из людей – пленник (если он вообще там есть). Бонапарт велел своему священнику, обладавшему схожим телосложением, надеть сюртук и шляпу, сесть спиной к окну, а потом, ухмыляясь, обернуться, чтобы офицер, пробирающийся через сад, увидел, что в доме не Наполеон.

Губернатор настаивал на обращении к узнику «генерал Бонапарт», а Наполеон отказывался отвечать на устную или письменную речь, если его не называли императором, и отсылал письма губернатора нераспечатанными. Когда Лоу направил в Лонгвуд-Хаус ящик вина, Наполеон возвратил его, заметив, что опасается, как бы вино не было отравлено. Это новая война с ежедневными стычками и маленькими победами развлекала Наполеона. В бесконечной скуке у него появилась цель – изводить Хадсона Лоу.

Остров Святой Елены, по утверждению британцев, был местом нездоровым. От влажного климата обои в Лонгвуде покрывала зеленоватая плесень. Хуже того: Лоу и ограничил передвижения Наполеона, настаивая, чтобы английские офицеры сопровождали его во время конных и пеших прогулок за пределами Лонгвуда. Не желая ходить с эскортом из нянек в красных мундирах, Наполеон перестал ездить верхом и гулять. Из-за внезапного прекращения физических упражнений он быстро набрал вес, ноги опухли, появилась головная боль и кашель, а десны начали кровоточить.

20 сентября 1817 года он впервые пожаловался на тупую боль в боку на уровне правого локтя. С этого дня (кроме периода ремиссии с октября 1819-го по июнь 1820 года) Наполеон не ощущал себя здоровым: его мучили тошнота, рвота, бессонница, запор и депрессия.

В июле 1820 года малейшее напряжение превращалось для него в усталость. Пульс был неровный, руки и ноги леденели. К весне 1821 года он уже не мог ходить без посторонней помощи и с трудом ел, попросту высасывая сок из мяса. Теперь болел уже не правый бок, а весь живот.

Хотя по прибытии на остров Наполеон был довольно пухлым, за несколько месяцев он скинул по меньшей мере двадцать фунтов. Когда итальянский врач по имени Франсуа Карло Антоммарчи убеждал его принимать лекарства, Наполеон фыркал: «Оставьте ваши пилюли себе – я не желаю, чтоб болезней у меня стало вдвое больше: уже имеющаяся и та, которую вы мне скормите».

2 апреля он сообщил английскому врачу Арчибальду Арнотту: «У меня острые боли, вот здесь, такие, будто меня режут бритвой, как думаете, может, это повреждение привратника [сфинктера, отделяющего желудок от двенадцатиперстной кишки]? Мой отец умер от подобной болезни – разве она не наследственная?» В 1785 году врач, проводивший вскрытие Карло Буонапарте, обнаружил в его желудке «опухоль полухрящевой консистенции, которая имела форму и размер большой картофелины или большой удлиненной груши».

Доктор Арнотт заверил его, что это обычные газы и что у него есть надежное лекарство. Император отказался.

Когда 15 апреля Наполеон написал в завещании, что его губит наемный убийца английской олигархии, он вполне вероятно понимал, что умирает от рака желудка, однако хотел создать массу трудностей главному злодею конца своей жизни – губернатору Лоу.

На самом деле до самого конца Наполеон не терял чувства юмора. «Я не боюсь умирать, – заметил он. – Единственное, что меня беспокоит, – как бы англичане не вздумали забальзамировать мое тело и положить его под Вестминстером».

К концу апреля у него был бред, его рвало массами, похожими на кофейную гущу, – как мы теперь знаем, это признак желудочно-кишечного кровотечения. Периодически император впадал в кому.

26 апреля ему привиделась любимая Жозефина, которая умерла семью годами ранее от пневмонии. «Она сказала, что мы скоро встретимся, – сказал Наполеон, – и больше уже не будем расставаться, она сказала мне, неужели вы ее не видели?»

В ночь на 4 мая он бормотал что-то в бреду о Франции, об армии, о Жозефине, а на следующий день впал в кому и умер в возрасте пятидесяти одного года.

Посмертное вскрытие

Луи Маршан, верный камердинер императора, последовавший за ним на остров и бывший рядом каждый день, обмыл тело одеколоном и вместе с двумя помощниками перенес Наполеона на стол в бильярдной, где он имел привычку изучать карты.

Это было, возможно, самое важное вскрытие из всех, которые проводились когда-либо. В три часа дня доктор Антоммарчи провел его в присутствии семи других хирургов, британцев и десяти французов – последователей Наполеона.

Вот что значится в отчете: «В дюйме от привратника была обнаружена язва, прорвавшаяся в слизистую оболочку желудка, шириной в мизинец. Внутренняя поверхность желудка представляла собой опухолевые массы со скиррозными (плотными) озлокачествляющимися участками – это особенно заметно вблизи привратника… почти целиком желудок наполнен массами, напоминающими по консистенции кофейную гущу…»

За несколько месяцев до смерти у Наполеона открылась язва, образовав дыру, в которую можно было просунуть палец. Однако печень прилепилась к желудку, словно пробка, не позволяя желудочным кислотам попасть в брюшную полость и убить его в течение нескольких часов, как это было за полтора столетия до того с Генриеттой Орлеанской. Хотя разрыв и был запечатан, язва переросла в рак. Современные исследования показали, что необработанные язвы желудка становятся злокачественными примерно в 6–9 процентах случаев.

Наполеона похоронили на его любимом месте на острове – в тихой роще, но в 1840 году эксгумировали, собираясь перевезти во Францию. Как ни странно, хоть мундир и истлел, но само тело императора сохранилось прекрасно, будто он спал. Многие сочли это признаком отравления мышьяком.

Современная диагностика

В 1960-х годах шведский дантист и поклонник Наполеона доктор Стэн Форшуфвуд, изучая ход болезни императора, распознал у него двадцать два из тридцати симптомов отравления мышьяком. Хотя французы с большой неохотой отнеслись к мысли поднять тридцать пять тонн полированного порфира, скрывавшего тело императора в парижском Доме инвалидов, и подвергнуть останки анализу, Форшуфвуд обнаружил множество прядей волос, сохранившихся со времен пребывания императора на острове Святой Елены. На протяжении многих лет подчиненные Наполеона, местные жители и гости умоляли передать их им. По смерти императора камердинер Маршан побрил его и сделал множество подарков из волос Наполеона.

Доктор Форшуфвуд получил пряди из различных источников и подверг их анализу, который выявил содержание мышьяка, превышающего норму в сотни раз, что, по мысли ученого, доказывало отравление. Однако со времени исследований Форшуфвуда волосы Наполеона времен острова Святой Елены неоднократно тестировали различные исследовательские институты по всему миру, сравнивая данные с анализом других прядей, состриженных на более ранних этапах жизни (вплоть до детства на Корсике). Уровень мышьяка в крови императора всегда был примерно в сто раз выше нормы, как и у его жены Жозефины и сына Наполеона II.

Жена и сын, возможно, принимали лекарства на основе мышьяка, а Жозефина еще и пользовалась косметикой, содержащей этот тяжелый металл. Наполеон же держался от врачей подальше. Он был приверженцем гигиены и, возможно, с детства использовал тоник на основе мышьяка, дабы предотвратить появление вшей. Любопытно, что в годы жизни на острове содержание мышьяка в его крови не выросло, хотя он и присутствовал в заплесневелых обоях, и любой сквозняк взметал в воздух мышьяковую пыль.

В последние мучительные месяцы жизни Наполеон задавался вопросом: погрузится ли Европа без него в сокрушительный ужас прошлого или же прогресс и свобода, которые он привнес, останутся в том или ином виде? Неужели народ, привыкший к равенству, так легко откажется от него в пользу вернувшейся монархии? Как показали революции последующих десятилетий, это было не так. Самое большое наследство Наполеона – это его Кодекс, один из немногих документов, оказавших огромное влияние на весь мир.

Часть 3

Отравления в истории нового и новейшего времени

Глава двадцать третья

Научные достижения Викторианской эпохи

После смерти Наполеона в 1821 году подозрения в отравлении королей понемногу сошли на нет, в том числе и потому, что число королей сократилось. В Англии после 1689 года, а в других европейских странах после Наполеона у королей уже не осталось привилегии одним щелчком пальцев повелеть отправить человека на плаху. Они не могли повышать налоги и тратить казенные деньги на войны по прихоти. Короли больше не правили. Теперь у руля стояла конституционная монархия, в которой основная власть принадлежала парламенту.

Кроме того, достижения в области создания медицинского оборудования помогали определить, чем болел человек, а также отчего он умер. Большая часть нынешнего врачебного инструментария – изобретения относительно недавние. Первый стетоскоп появился в 1816 году благодаря парижскому врачу Рене Теофилю Гиацинту Лаэннеку, причем из соображений не столько науки, сколько приличия. Он считал сердцебиение, используя исключительно свои руки, но однажды к нему пришла пациентка – симпатичная девочка-подросток с большой грудью. Учитывая интимность обстановки, Рене предпочел свернуть лист бумаги, чтобы послушать сердце, и был поражен тем, насколько это улучшило слух. В конце концов, он спроектировал длинную деревянную трубку, которую прикладывал к уху, а в 1851 году ирландский врач Артур Лиред создал стетоскоп для двух ушей.

Хотя придворные врачи и понимали, как важно определять температуру для понимания течения болезни, у них не было соответствующих инструментов. В 1612 году венецианский врач с весьма нарциссическим именем Санторио Санторио изобрел термометр, который нужно было вкладывать в рот пациенту. Однако изобретение было громоздким, ненадежным и требовалась вечность, чтобы он уловил температуру. Только в 1867 году английский врач сэр Томас Олбут создал надежный и точный термометр – шесть дюймов в длину, меряет температуру за пять минут.

До книги Уильяма Гарвея «О движении сердца и крови» (On the Motion of the Heart and Blood), изданной в 1628 году, никто толком не понимал кровообращение. По иронии судьбы, потрясающее открытие о том, что сердце перекачивает кровь в мозг и по всему телу, почти разрушило карьеру Гарвея. Люди смеялись над ним на улицах, на его лекции в Лондоне перестали приходить. Хотя постепенно теории Гарвея начали принимать, но измерение кровяного давления оставалось невозможным до 1867 года, когда австрийский врач Самуэль Зигфрид Карл фон Баш изобрел сфигмоманометр – первый тонометр.

Кроме того, химия (которая веками была частью алхимии с ее фокусами и магией) выделилась в отдельную ветвь науки. Начиная с середины XVIII века ученые разработали ряд тестов для определения содержания мышьяка, хотя некоторые были весьма ненадежны (в зависимости от того, какие еще вещества присутствовали в образце).

В 1833 году британский химик Джеймс Марш исследовал человеческие органы и остатки кофе в ходе суда над Джоном Бодлом, которого обвиняли в том, что он отравил скупого и отвратительного по характеру деда, дабы забрать наследство. Аптекарь подтвердил, что продал Бодлу белый мышьяк.

Марш провел обычный тест: размял образец тканей из органов мертвеца и остатки кофе и пропустил через них пузырящийся сероводородный газ. В результате образовался желтый осадок, сульфид мышьяка, что подтверждало теорию об отравлении. Однако к тому времени, как Марш давал показания в суде, осадок размыло, и в качестве доказательства он использоваться не мог. Сомнение было истолковано в пользу обвиняемого.

Однако Марш знал, что Бодл виновен – и двадцать лет спустя он в самом деле сознался в убийстве старика. Разочарование подпитывало решимость химика разработать новый тест на мышьяк, который будет показателен в зале суда. К 1836 году он создал так называемую пробу Марша: к образцу добавлялась серная либо соляная кислота, а затем цинк. При реакции кислоты с цинком выделялся водород, а мышьяк связывался с водородом, образуя газ арсин, который пузырился в растворе. Газ пропускали через раскаленную стеклянную трубку, и на выходе он воспламенялся, оставляя черный след на стеклянной пластине, располагавшейся у сопла.

С середины XVIII века ученые изобрели ряд химических тестов для определения содержания мышьяка. Но некоторые тесты были весьма ненадежны.

Проба Марша позволяла определить содержание даже небольшого количества мышьяка— две частицы на миллион. С 1851-го и до 1970-х годов ученые использовали пробу Марша, параллельно разрабатывая ряд эффективных анализов для определения всех видов ядов, включая алкалоиды (то есть яды растительного происхождения). Все эти научные достижения заставили мертвецов по-настоящему заговорить.

В Викторианскую эпоху использование микроскопа серьезно продвинуло медицину, хотя этот прибор к тому моменту уже имел длинную и необычную историю. Астроном Галилео Галилей изобрел его в 1609 году: увеличение, которое давал сложный микроскоп, во много раз превышало способности увеличительных линз, которыми пользовались на протяжении веков.

Иронично, но человеком, который довел микроскоп до ума, был вовсе не ученый, а торговец тканями. Голландский драпировщик Антони ван Левенгук хотел изучать качество нити, и для этого ему было недостаточно увеличения, которое давала увеличительная линза. Он разработал собственные, однако изучением ткани для своего магазина не ограничился. Любопытство подтолкнуло его рассмотреть под микроскопом каплю воды из пруда, и драпировщик был потрясен, увидев в ней крошечных «зверьков». Его письмо в Лондонское королевское общество – первое свидетельство человека, наблюдавшего бактерии.

Королевское общество, увы, не восприняло Левенгука всерьез. 20 октября 1676 года Генри Ольденбург, секретарь общества, ответил так: «Ваше письмо от 10 октября прочитали с огромным удовольствием. Рассказ о миллиардах "маленьких животных", плавающих в дождевой воде, которые вы наблюдали с помощью вашего так называемого микроскопа, вызвал у нас немалое веселье, будучи зачитанным на последнем заседании. Описания анатомии и наблюдений за этими существами, несомненно, достойные романа, привели одного из членов нашего общества к мысли, что ваша "дождевая вода" могла содержать в себе достаточное количество дистиллированного спирта, поглощенного исследователем…»

«Что касается меня, – продолжает Ольденбург, – то я воздержусь от рассуждений о трезвости ваших наблюдений и достоверности показаний вашего инструмента. После проведения голосования среди членов общества (увы, сопровождавшегося значительным числом смешков) было решено не публиковать ваше сообщение в нашем журнале. Однако все мы желаем вашим "зверькам" здоровья, процветания и успешного ведения дел их "первооткрывателем"».

Тем не менее спустя год по договоренности некоторые члены общества посетили Левенгука. Как и он, они смогли наблюдать в микроскопе крошечных существ, что некоторым образом оправдывало его.

Оставив изучение воды из пруда, Левенгук поместил под микроскоп образец собственной слюны и соскоба зубного налета и был совершенно очарован. 17 сентября 1683 года он снова написал в Королевское общество: «Я с большим удивлением увидел, что и в этих образцах наблюдается огромное количество маленьких животных, непрерывно движущихся».

Во рту старика, который никогда в жизни не чистил зубы, Левенгук обнаружил «невероятно большую компанию живых организмов… Более того, их было так много, что весь образец жидкости, казалось, живет своей жизнью». К сожалению, потребовалось еще двести лет, чтобы задаться вопросом, могут ли эти крошечные забавные существа быть убийцами.

К 1830-м годам убийственная практика кровопускания, а также слабительные и рвотные препараты вышли из моды, но лишь к 1870-м годам бессмысленные теории о четырех гуморах и экскрементальных миазмах выкинули на свалку истории. Прогресс в основном обусловлен работой немецкого патолога Рудольфа Вирхова, страстного любителя микроскопа. Он заменил гуморальную теорию клеточной доктриной, доказав, что болезнь вызывают изменения в клетках организма.

Исследователи вдруг начали совершать открытия одно за другим. В 1876 году немецкий врач Роберт Кох открыл первую бактерию, вызывающую эпидемию, – бактерию сибирской язвы. Француз Александр Йерсен в 1894 году открыл бациллу бубонной чумы, названную в его честь, – Yersinia pestis. В 1880 году Шарль Луи Альфонс Лаверан смог идентифицировать паразита, вызывающего малярию, но лишь в 1898 году уже британский хирург сэр Рональд Росс доказал, что переносчиком паразита являются комары.

Новые процедуры позволяли четко и точно ставить диагнозы и по большей части верно определять причины смерти. Питаемый невежеством страх, от которого рождались слухи об отравлении, стих благодаря науке.

Глава двадцать четвертая

«Демократизация» яда

По иронии судьбы, когда достижения медицины и науки XIX века уменьшили страх отравления в королевских кругах, яды получили наибольшее распространение. Во-первых, в силу доступности. Убийце больше не требовалось обладать богатством Медичи (которые, как известно, держали целую фабрику по производству ядов), чтобы расправиться с врагом. Крысиный яд на основе мышьяка – ничем не примечательный белый порошок, который легко спутать с мукой или кондитерским сахаром, – продавался за гроши. Не существовало законов, требовавших фиксировать, кто его покупает, – это мог сделать даже ребенок.

Препараты на основе мышьяка, которые в свое время свели с ума короля Георга III, – порошок Джеймса и раствор Фаулера – использовались в качестве домашних лекарств вплоть до 1950 года. Мышьяк все еще добавляли в мази и клизмы, вдыхали в виде паров, а в 1908 году его стали использовать для лечения сифилиса вместо ртути в новом лекарстве под названием сальварсан. Оно использовалось до тех времен, пока пенициллин не стал доступен большинству в 1945 году.

Благодаря индустриализации ядовитая косметика, раньше остававшаяся уделом знати, стала доступна рабочему классу Теперь не нужно было родиться королевой или графиней, чтобы купить косметическое средство, содержащее убойные дозы ртути, мышьяка, свинца и иных вредных веществ.

В 1860-х годах обнаружили, что отбеливающий кожу лосьон под названием «Цветок юности леди» (Laird's Bloom of Youth), который рекламировали как «восхитительный и безвредный препарат», вызывает паралич, потерю веса, тошноту, головные боли – и все из-за высокого содержания ацетата свинца. Многие другие средства по уходу за кожей содержали ртуть, свинец, карболовую кислоту и другие ядовитые ингредиенты. «Мазь от веснушек Берри» создавали на основе хлорида ртути, а название «Улучшенная безвредная мышьяковая вафля доктора Маккензи» говорит само за себя.

Яд вторгся в сферу домашнего декора и одежды среднего класса. В 1775 году немецкий химик Карл Шееле выделил из медного арсенита блестящий зеленый пигмент «Зелень Шееле», которым тут же стало популярно красить обои (в том числе в доме Наполеона на острове Святой Елены). В 1814 году химики в немецком городе Швайнфурте разработали на основе ацетата меди и медного арсенита цвет Schweinfurt green, который применяли для создания различных оттенков. Зеленый на основе мышьяка стал самым модным цветом девятнадцатого столетия: его использовали в одежде, мебели, красках, мыле, пищевых красителях, обивке, драпировке и детских игрушках, что стало причиной множества смертей.

В 1864 году некий ученый обнаружил, что содержания мышьяка в обоях гостиной достаточно для убийства сотни людей. В частности, это касалось детей: они нередко болели и иногда умирали в комнатах, оклеенных зелеными обоями. В 1858 году обои с мышьяком покрывали более миллиона квадратных миль стен в британских домах. К 1880-м, когда опасность осознали, их принялись массово сдирать, причем рабочие, исполнявшие эту задачу, нередко теряли сознание от паров мышьяка. Хозяевам приходилось открывать дома и реанимировать пострадавших коньяком.

Однако было недостаточно просто содрать обои. Владельцам домов пришлось заменить позеленевшие жалюзи, которые выбрасывали в воздух мышьяковую пыль всякий раз, когда их открывали или закрывали. Кроме того, нужно было заново обить всю мебель. И купить новые ковры. А также новые абажуры.

Благодаря индустриализации не надо было рождаться в знатной семье, чтобы получить свою порцию яда через косметику.

И, разумеется, не стоит забывать об одежде. Лондонский врач проанализировал ткань, созданную с использованием «Зелени Шееле» и обнаружил более шестидесяти частиц мышьяка на ярд ткани. Учитывая, что на платье, надеваемое поверх юбки обруча, шло более двадцати ярдов ткани, такой наряд содержал около тысячи частиц мышьяка – достаточно для отравления двух сотен людей. Красавица кружилась в вальсе, а по воздуху расходилась мышьяковая пыль: можно сказать, что она была в буквальном смысле убийственно красива. Танцовщицы Лондонского балета массово отравились из-за своих костюмов водяных нимф. Можно даже представить, как на середине пируэта они останавливаются и бросаются за кулисы, не в силах справиться с тошнотой. Даже сегодня музейные кураторы, работающие с одеждой XIX века, носят маски и перчатки, чтобы не вдыхать мышьяковую пыль, которая взлетает в воздух при малейшем перемещении предмета одежды.

Швеи и другие люди, работавшие с ядовитыми тканями, нередко заболевали. В 1861 году девятнадцатилетняя Матильда Шейрер, которая создавала искусственные цветы для платьев и головных уборов, умерла после нескольких месяцев тревожных симптомов. У нее позеленели глаза и ногти, ее рвало, она билась в конвульсиях, изо рта шла пена. Вскрытие показало наличие мышьяка в желудке, печени и легких.

Мышьяк смешивали со свечным воском, чтобы придать свече гладкость и блеск. По мере сгорания свечи мышьяк попадал в воздух. В эпоху до пестицидов вечную проблему мух решали с помощью пропитанной мышьяком бумаги. Отравленные мухи-камикадзе падали в кружки с пивом и, даже будучи немедленно выловленными, становились причиной рвоты. Фермеры вымачивали пшеничное зерно в растворе мышьяка, чтобы защитить его от паразитов. Бакалейщики пересыпали мышьяком фрукты, а пивовары использовали мышьяковистый ангидрид.

Так что проба Марша не так уж и помогала, если подумать. Мало того, что можно было легко подменить ядом сахар, чтобы его добавили в чай, так к тому же несчастные жертвы Викторианской эпохи вдыхали и поглощали мышьяк совершенно невинным образом.

Члены королевской семьи страдали наравне с простыми людьми от ядовитой косметики, лекарств и украшений, но по крайней мере в Викторианскую эпоху стало значительно лучше с гигиеной. Регулярный прием ванн входил в моду и, поскольку XIX век был весьма прогрессивным, в большинстве дворцов и больших домов к 1880-м годам уже имелись проточная вода и смывные туалеты. Переполненные ночные горшки (а с ними и рассадники микробов) остались в прошлом.

Пусть доктора и не могли излечить большинство болезней, но, по крайней мере, они перестали активно убивать пациентов. Смертность снизилась, а искусство диагностики шагнуло вперед. Аристократы, которым в прошлые века за каждой болезнью мерещился яд, теперь могли спать спокойнее.

Выбери свой яд

Яды, как и все остальное, входили в моду и выходили из нее. В древности были наиболее популярны растительные токсины, в то время как популярные убийцы эпохи Возрождения предпочитали яды тяжелых металлов. Научные достижения XIX и XX веков привели к созданию нового смертоносного набора химических и радиоактивных соединений.

Яды тяжелых металлов

МЫШЬЯК: минерал разных цветов – серый, черный, красный (называемый также реальгаром) и желтый (аурипигмент). Большинство отравителей использовали белый мышьяк, полученный путем нагревания мышьяковой руды и дробления ее до белого кристаллического порошка, который растворяется в воде и практически необнаружим в пище или напитке.

Симптомы отравления мышьяком: сильная рвота, водянистый стул, боль в животе, мышечные спазмы в икрах, боль во рту и в горле, затрудненное глотание, неутолимая жажда, слабый пульс, холодная влажная кожа, почечная недостаточность, кома и смерть.

Сурьма: блестящий серый полуметалл, встречающийся в природе главным образом в составе сульфидного минерала стибнита (антимонита).

Симптомы отравления сурьмой: схожи с отравлением мышьяком, хотя и не так смертельны.

Сурьма вызывает рвоту быстрее, чем мышьяк, прежде чем летальная доза успевает всосаться в кровь. На протяжении веков врачи использовали сурьму в качестве лекарства, которое изгоняет из организма злой дух, вызывающий болезнь.

Ртуть: жидкий минерал (собственно ртуть) или же руда, называемая сернистой ртутью (другое название – киноварь, сульфид, из которого можно выделить чистую ртуть).

Симптомы отравления ртутью: чрезмерное слюноотделение, неприятный запах изо рта, воспаление губ, десен и зубов, потеря зубов и отслоение тканей десен, повреждение почек. Поражает центральную нервную систему, вызывая тремор и ухудшая почерк. Провоцирует ряд проблем с психикой: паранойя, депрессия, перепады настроения, вспышки гнева, плохая концентрация внимания, бессонница.

Жидкая ртуть, попавшая в пищеварительный тракт, до странности нетоксична, поскольку кишечник ее не абсорбирует, зато ртутный сублимат – смертелен. Поглощение ртути в любой форме через кожу опасно, а вдыхание часто смертельно, поскольку пары вызывают значительное повреждение мозга.

Свинец: серая металлическая руда.

Симптомы отравления свинцом: запор, слабость, онемение конечностей, гидроцефалия (скопление цереброспинальной жидкости в головном мозге), выпадение зубов, болезненная бледность, усталость, частичный паралич, подагра, депрессия, паранойя, перепады настроения, головные боли, бессонница, припадки, слепота, снижение полового влечения, низкая фертильность и кома.

Растительные яды

Аконит, также известный как клобук монаха, ИЛИ ВОЛЧЬЯ пасть: род многолетних травянистых растений, включающий в себя более 250 видов.

Симптомы отравления аконитом: тошнота, рвота, диарея, жжение и онемение во рту и на лице, которое может переходить на конечности, потливость, головокружение, затрудненное дыхание, головная боль, спутанность сознания, паралич сердца и легких, ведущие к смерти.

Белладонна, она же смертельный паслен: многолетнее травянистое растение семейства пасленовых. «Белладонна» означает «красотка» на итальянском, ибо модницы закапывали ее сок в глаза для расширения зрачков.

Симптомы отравления белладонной: сильная сухость во рту и в горле, потеря равновесия, алая сыпь, невнятная речь, нечеткое зрение, чувствительность к свету, задержка мочи, запор, спутанность сознания, галлюцинации, бред и судороги.

Наперстянка, или дигиталис: род, включающий в себя около 20 видов травянистых многолетних кустарников и двулетников с красивыми фиолетовыми цветами.

Симптомы отравления наперстянкой: спутанность сознания, аритмия, тошнота, рвота, диарея, искаженное зрение, затрудненное дыхание, блокада сердца.

Морозник: род многолетних травянистых растений семейства лютиковых, более 20 видов цветковых растений.

Симптомы отравления морозником: шум в ушах, головокружение, ступор, жажда, чувство удушья, отек языка и горла, рвота, брадикардия (замедление сердечного ритма), коллапс и смерть от остановки сердца.

Болиголов: весьма ядовитое многолетнее травянистое растение семейства зонтичных.

Симптомы отравления болиголовом: головокружение и онемение в ногах, которое распространяется вверх по телу, пока не парализует сердце и легкие.

Белена: растение, родственное белладонне.

Симптомы отравления беленой: схожи с симптомами отравления белладонной, плюс опасность погружения жертвы в глубокий сон, от которого она уже не очнется.

Ядовитые грибы: обычно имеют белую «юбочку», пятнышки или наросты на шляпке, полый стебель, сок молочного цвета, при срезе или надломе часто могут менять цвет.

Симптомы отравления грибами: прострация, головная боль, ступор, бред, понос с кровью, боль в животе, рвота, поражение печени и почек, паралич сердца, кома и смерть.

Опиум: сок недозрелых семенных коробочек снотворного мака.

Симптомы отравления опиумом: сильный зуд в носу, глубокий сон и постепенный паралич сердца и легких, приводящий к смерти.

Тис: хвойное дерево с красными ягодами.

Симптомы отравления тисом: учащенное сердцебиение, мышечная дрожь, судороги, коллапс, затрудненное дыхание, нарушение кровообращения и в конечном итоге остановка сердца. Однако иногда симптомов нет вообще, и через несколько часов после приема пищи жертва просто падает замертво.

Яды животного происхождения

Кантаридин, или шпанская мушка: изумрудно-зеленый жук, обитающий на территории Европы.

Симптомы отравления шпанской мушкой: образование ожогов и пузырей в пищеварительном и мочевыводящем трактах, судороги, почечная недостаточность, отказ органов и смерть.

Яд змей, скорпионов и других жалящих ЖИВОТНЫХ: яд редко вредит организму при попадании в пищеварительный тракт.

Яды Нового и Новейшего времен

Цианид: химическое соединение, синтезированное в 1782 году шведским химиком. Получают из горького миндаля, косточек слив, абрикосов, вишни и яблок.

Симптомы отравления цианидом: схожи с симптомами горной болезни, потому что цианистый калий мешает клеткам организма использовать кислород, необходимый для выживания. Слабость, спутанность сознания, странное поведение, чрезмерная сонливость, кома, одышка, головная боль, головокружение, судороги и смерть.

Стрихнин: впервые синтезирован французским химиком в 1818 году из бобов святого Игнатия (семян растения Strychnos Ignatii).

Симптомы отравления стрихнином: самые ужасные и болезненные по сравнению с любым известным ядом. В течение 10–20 мин после отравления обширный мышечный спазм начинается с головы и шеи, распространяясь по всему телу и сопровождаясь почти непрерывными конвульсиями. Смерть наступает от удушья или от истощения вследствие судорог в течение 2–3 часов.

Рицин: белковый яд, выделенный из бобовидных семян касторового масла немецким ученым в 1888 году, одно из самых токсичных веществ, известных миру.

Симптомы отравления рицином: вдыхаемый рицин вызывает лихорадку, кашель, сильное затруднение дыхания и жидкость в легких. При попадании в пищеварительный тракт рицин вызывает кишечное кровотечение и повреждение органов. Смерть обычно наступает в течение трех дней. Даже небольшое количество может быть смертельным.

Полоний-210: крайне нестабильный серебристый радиоактивный металл, обнаруженный в составе урановой руды в 1898 году Марией и Пьером Кюри и названный в честь родной страны Марии – Польши. В 50 000 раз более смертоносный, чем цианид.

Симптомы отравления полонием-210: сильные головные боли, сильная рвота, диарея, выпадение волос, повреждение печени и почек. Через день или два после облучения жертва выглядит так, как будто находится на последней стадии рака. Смерть наступает через несколько дней или недель.

Зарин: нервно-паралитическое соединение, синтезированное нацистскими учеными в 1940-е годы в качестве химического оружия.

Симптомы отравления зарином: тошнота, диарея, рвота, судороги. Мышечные спазмы и затрудненное дыхание возникают, когда яд атакует нервную систему Смерть обычно наступает в результате асфиксии.

TCCD: химическое соединение, также известное как диоксин – общее название семейства хлорированных углеводородов. Впервые создан в конце XIX века как побочный продукт сжигания органических материалов. Входит в состав агента «оранж», в 170 000 раз более ядовит, чем цианид.

Симптомы отравления TCCD: острый панкреатит, сильная боль в верхней части живота, тошнота, рвота, лихорадка, озноб, учащенное сердцебиение, потеря аппетита, шок, респираторный дистресс-синдром, хлоракне (желтушное, раздутое, рябое лицо), рак, смерть.

VX: искусственное химическое соединение, более мощное, чем зарин, отравляющее организм воздушно-капельным путем или при контакте с кожей. Разрушает мышечную и нервную системы, вызывая паралич диафрагмы, что приводит к смерти от удушья.

Симптомы отравления VX: потливость и мышечные подергивания в зоне воздействия, тошнота, рвота, затрудненное дыхание, смерть.

Зал славы ядов

Самая болезненная смерть: стрихнин. Вызывает мучительные конвульсии, жертва умирает через два-три часа от удушья.

Самая легкая смерть: болиголов. Онемение медленно распространяется вверх от ног, пока не парализует сердце и легкие. В 399 году до н. э. греческий философ Сократ, приговоренный к смерти властями Афин, выпил чашу болиголова в присутствии друзей и вел веселую беседу до самой смерти.

Самая быстрая смерть: цианид. Вдыхание большой дозы вызывает кому с судорогами и последующей остановкой сердца в течение нескольких минут. Один из основных компонентов «Циклона Б» – газа, который нацисты использовали для уничтожения евреев в концлагерях.

Самые отвратительные симптомы: длительное воздействие ртути. Ужасный запах изо рта, почернение зубов, чрезмерно отделяемая вонючая слюна, которую жертва вынуждена постоянно сплевывать. Потеря зубов, фрагментов челюсти, языка, нёба, десен. Сочащиеся язвы на горле, легких, внутренней полости рта, щеках. Сохраняющийся до самой смерти тремор и конвульсии.

Самое сильное воздействие на ЖКТ: мышьяк.

Вызывает многочасовую рвоту и диарею, пока жертва не будет обезвожена до состояния кукурузной шелухи.

Самое сильное воздействие на внешность: TCCD. В течение нескольких часов появляются угри, кисты, пустулы, опухоли, вздутие живота и оспообразные отметины на лице, называемые хлоракне.

Яд, превращающий друзей во врагов: хроническое отравление свинцом и ртутью.

Вызывает резкие перепады настроения, бессонницу, вспышки гнева и депрессию. Краски на основе свинца и ртути, вероятно, были причиной холерического поведения самых темпераментных художников в истории.

Термин «безумный шляпник» происходит от портных, шивших шляпы, которые в годы работы по превращению меха в войлок вдыхали пары ртути. Интересно, что само появление ртути в массовом производстве шляп связано с распространением сифилиса по Европе в XVI веке. С помощью собственной мочи шляпники удаляли мех с кожи животных, и у тех, кто параллельно лечился ртутью от сифилиса, получался превосходный войлок.

Библиография

• Al-'Ubaydi, Mohammed. Khattab (1969–2002). Westpoint: Combatting Terrorism Center at West Point. Без даты.

• Allen, A. M. A History of Verona. New York: Putman, 1910.

• Ball, Philip. The Devil's Doctor, Paracelsus and the World of Renaissance Magic and Science. New York: Farrar, Straus and Giroux, 2006.

• Bevan, Bryan. Charles II's Minette. London: Ascent Books, 1979. Boorde, Andrew. Dyetary ofHelth. London: Robert Wyer, 1542.

• Borman, Tracy. The Private Lives of the Tudors, Uncovering the Secrets of Britain's Greatest Dynasty. London: Hodder and Stoughton, 2016.

• Bowsky, William M. Henry VII in Italy. Lincoln, Nebraska: University of Nebraska Press, 1960.

• Brantome, Seigneur de Pierre de Bourdeille. Illustrious Dames of the Court of the Valois Kings. New York: The Lamb Publishing Co., 1912.

• Brown, Horatio E, editor. Calendar of State Papers Relating to English Affairs. Volume XII, 1610–1613. London: Mackie & Co., 1905.

• Cartwright, Julia. Madame, a Life of Henrietta, Daughter of Charles I and Duchess of Orleans. London: Seeley and Co., Ltd., 1894.

• Casparsson, Ragnar; Ekstrom, Gunnar; and Hjortsjö, Carl-Herman. Erik XIV, Gravöppningen 1958 I Vasteras Domkyrka. Stockholm: P. A. Norstedt & Soner, 1962.

• Castiglione, Baldassare. The Book of the Courtier. New York: Charles Scribner's Sons, 1903.

• Cellini, Benvenuto. The Autobiography of Benvenuto Cellini. New York: Penguin, 1956.

• Chamberlin, E. R. The Fall of the House of Borgia. New York: Dorset Press, 1974. Chaplin, Arnold. The Illness and Death of Napoleon Bonaparte (A Medical Criticism.)

• London: Alexander Stenhouse, 1913.

• Cortese, Isabella. The Secrets of Signora Isabella Cortese. Venice: Giovanni Bariletto, 1561.

• Cornwallis, Sir Charles. The life and death of our late most incomparable and heroique prince, Henry Prince of Wales. London: John Dawson, 1641.

• Crawfurd, Raymond, MD. The Last Days of Charles II Oxford: Clarendon Press, 1909.

• Cronin, Vincent. Napoleon Bonaparte, An Intimate Biography. New York: William Morrow and Company, 1972.

• D'Orliac, Jehanne. The Lady of Beauty Agnes Sorel. Philadelphia: J. B. Lippincott Company, 1931.

• Denton, C. S. Absolute Power, The Real Lives of Europe's Most Infamous Rulers. London: Eagle Editions, 2006.

• Desclozeaux, Adrien. Gabrielle d'Estrees. London: Arthur Humphreys, 1907.

• Downing, Sarah Jane. Beauty and Cosmetics 1550–1950. Oxford: Shire Publications, 2015.

• Elyot, Sir Thomas. The Castle of Health. London: the Widow Orwin, 1539.

• Emsley, John. The Elements of Murder, A History of Poison. Oxford: Oxford University Press, 2005.

• Farmer, James Eugene. Versailles and the Court under Louis XIV. New York: The Century Company, 1905.

• Ferri, Maro and Lippi, Donatella. I Medici, La Dinastia dei Misteri. Florence, Italy: Giunti Editore, 2007.

• Fraser, Antonia. Royal Charles, Charles II and the Restoration. New York: Alfred A. Knopf. 1979.

• Freer, Martha Walker. Henri IV and Marie de Medici. London: Hurst and Blackett, 1861.

• Freer, Martha Walker. Jeanne d'Albret, Queen of Navarre. London: Hurst and Blackett, без даты.

• Funck-Brentano, Frantz. Princes and Poisoners, Studies of the Court of Louis XIV. London: Duckworth & Co., 1901.

• Gilder, Joshua and Gilder, Anne-Lee. Heavenly Intrigue, Johannes Kepler, Tycho Brahe, and the Murder Behind One of History's Greatest Scientific Discoveries. New York: Anchor Books, 2005.

• Graham-Dixon, Andrew. Caravaggio, A Life Sacred and Profane. New York: W. W. Norton & Company, 2010.

• Hibbert, Christopher. George III, A Personal History. London: Viking, 1998. Hilton, Lisa. Athenais, The Real Queen of Prance. The Life of Louis XIV's Mistress. New York: Little, Brown & Company, 2002.

• Holmes, Frederick. The Sickly Stuarts, The Medical Downfall of a Dynasty. Sparkford, UK: J. H. Haynes, 2003.

• Hutton, Ulrich von. De Morbo Gallico, A Treatise on the French Disease. London: John Clark, 1730.

• La Fayette, Marie-Madeleine Pioche de La Vergne. The Secret History of Henrietta, Princess of England, First Wife of Philippe, Duc d'Orleans. New York: E. P. Dutton and Company, 1929.

• Levy, Joel. Poison, an Illustrated History. Guilford, Connecticut: Lyons Press, 2011.

• Lewis, Paul. Lady of France, a Biography of Gabrielle d'Estrees, Mistress of Henry the Great. New York: Funk & Wagnalls, 1963.

• Macauley, Thomas. The History of England from the Time of James II. Philadelphia: Porter & Coates, 1848.

• Mackowiak, Philip A., MD. Diagnosing Giants, Solving the Medical Mysteries of Thirteen Patients who Changed the World. Oxford: Oxford University Press, 2013.

• Mackowiak, Philip A., MD. Post Mortem, Solving History's Great Medical Mysteries. Philadelphia: American College of Physicians, 2007.

• MacLeod, Catherine. The Lost Prince, The Life & Death of Henry Stuart. London: The National Portrait Gallery, 2012.

• Melograni, Piero. Wolfgang Amadeus Mozart, A Biography Chicago: University of Chicago Press, 2007.

• Moulton, Thomas. This is the Myrour or Glasse of Helth Necessary and Nedefull for Every Person to Loke In, That Wyll Kepe Theyr Body from the Syckenes of the Pestylynce. London: Hugh Jackson, 1580.

• Nada, John. Carlos the Bewitched, The Last Spanish Hapsburg. London: Jonathan Cape Ltd., 1962.

• Packard, Francis R. Life and Times of Ambroise Pare. New York: Paul B. Hoeber, 1921.

• Paliotti, Guido. La Morte dArrigo VII di Lussemburgo. Montepulciano, Italy: Tipografia Unione Cooperative, 1894.

• Pare, Ambroise. The Workes of that famous Chirurgion Ambrose Parey Translated out of Latine and compared with the French. London: Richard Cotes and R. Young, 1649.

• Payne, Francis Loring, The Story of Versailles. New York: Moffat, Yard & Co., 1919.

• Pemell, Robert. A Treatise on the Diseases of Children; with their Causes, Signs, Prognosticks, and Cures, for the benefit of such as do not understand the Latine Tongue, and very useful for all such as are House-keepers and have Children. London: J. Legatt, 1653.

• Prescott, Orville. Lords of Italy. New York: Harper and Row, 1932.

• Roberts, Michael. The Early Vasas, A History of Sweden 1523–1611. Cambridge: Cambridge University Press, 1968.

• Roelker, Nancy Lyman. Queen of Navarre, Jeanne d'Albret 1528–1572. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1968.

• Ruscelli, Girolamo. The secrets of the reverend Maister Alexis of Piemont: containing excellent remedies against diverse diseases, wounds, and other accidents, with the maner to make distillations, parfumes, confitures, dying, colours, fusions, and meltings. London: Thomas Wright, 1595.

• Scully, Terence. The Art of Cookery in the Middle Ages. Berlin: Воуеб, 2005.

• Skidmore, Chris. Edward VI, The Lost King of England. New York: St. Martin's Press, 2007.

• Somerset, Anne. Ladies-in-Waiting from the Tudors to the Present Day. London: Weidenfeld & Nicolson, 1984.

• Somerset, Anne. Unnatural Murder, Poison at the Court of James I. London: Orion Books, 1997.

• Spangenberg, Hans. Cangrande delta Scala. Berlin: R. Gaertners Verlagsbuchhandlung, 1892.

• Stanley, Arthur Penrhyn. Historic Memorials of Westminster Abbey. London: John Murray, 1886.

• Steegmann, Mary G. Bianca Cappello. Baltimore: Norman, Remington and Company, 1913.

• Sugg, Richard. Mummies, Cannibals and Vampires, The History of Corpse Medicine from the Renaissance to the Victorians. Routledge: New York, 2011.

• Sully, Maximilian de Bethune, duke of. Memoirs of Maximilian de Bethune, Duke of Sully, Prime Minister to Henry the Great. Edinburgh: A. Donaldson, 1770.

• Tracey, Larissa, editor. Medieval and Early Modern Murder. Cambridge: D. S. Brewer, 2018.

• Troyat, Henri. Ivan the Terrible. New York: Berkley Books, 1982.

• Warner, the Reverend Richard. Antiquitates Culinariae, or Curious Tracts Relating to the Culinary Affairs of the Old English. London: Robert Blamire, 1791.

• Weider, Ben, and Hapgood, David. The Murder of Napoleon. New York: Congdon & Lattes, Inc., 1982.

• Wheeler, Jo. Renaissance Secrets: Recipes & Formulas. London: V & A Publishing, 2009.

• Whorton, James С The Arsenic Century, How Victorian Britain was Poisoned at Home, Work & Play. Oxford: Oxford University Press, 2010.

• Williams, Robert С. The Forensic Historian, Using Science to Reexamine the Past. New York: M. E. Sharpe, Inc. 2013.

• Woolly, Hannah. The Accomplished lady's delight in preserving, physic, beautifying, and cookery. London: B. Harris, 1675.

• Ziegler, Gilette. At the Court of Versailles, Eyewitness Reports from the Reign of Louis XIV. New York: Dutton, 1966.

Статьи

• Apostoli, Pietro, et al. "Multielemental Analysis of Tissues from Cangrande della Scala, Prince of Verona, in the 14th Century" in Journal of Analytical Toxicology, Vol, 33, pp. 322–327, July/August 2009.

• Barker, Sheilah. "The Art of Poison: The Medici Archives" in The Florentine: Vol. 85/2008.

• Baron, Jeremy Hugh. "Paintress, princess and physician's paramour: poison or perforation?" in Journal of the Royal Society of Medicine, Volume 91, pp. 213–216 April 1998.

• Bloch, Harry, MD. "Poisons and Poisoning: Implication of Physicians with Man and Nations" in Journal of the National Medical Association, Vol. 79(7), pp. 761–764, July 1987.

• Charlier, Philippe. "Autopsie des Restes de Diane de Poitiers" in La Revue du Practicien, Vol. 60, pp. 290–293, 2010.

• Charlier, Philippe., et al. "The Embalming of John of Lancaster, first Duke of Bedford (1435 A.D.): A Forensic Analysis" in Medicine, Science and the Law, Vol. 56(2) pp. 107–115,2016.

• Charlier, Philippe, et al. "Fatal alchemy. Did gold kill a 16th century French courtesan and favourite of Henri II?" in BMJ, pp. 1402–1403, December 19–26, 2009.

• Charlier, Philippe. "Levolution des Procedures d'embaumement aristocratique en France medievale et moderne (Agnes Sorel, Le Due de Berry, Louis XI, Charlotte de Savoie, Louis XII, Louis XIV et Louis XVIII) in Medicina Nei Secoli Arte e Scienza, 18/3, pp. 777–798, 2006.

• Charlier, Philippe. "Qui a tue la Dame de Beaute? Etude Scientifique des restes dAgnes Sorel (1422–1450)" in Histoire des Sciences Medicates, Vol. XL, no. 3, pp. 255–266, 2006.

• Charlier, Philippe. "Vie et mort de la Dame de Beaute, letude medicale des restes dAgnes Sorel" in La Revue du Practicien, Vol. 55, pp. 1734–1737, 2005.

• Derbyshire, David. "Mercury Poisoned Ivan the Terrible's Mother and Wife" in The Telegraph, March 14, 2001.

• Cillier, L and E P. Retief. "Poisons, Poisoning and the Drag Trade in Ancient Rome" in Akroterion Vol. 45, pp. 88-100, 2000.

• Colman, Eric, MD. "The first English medical journal: Medicina Curiosa" in The Lancet, Volume 354, pp. 324–326, July 24, 1999.

• Cox, Timothy M., et al. "King George III and porphyria: an elemental hypothesis and investigation" in The Lancet, Volume 366, pp. 332–335, July 23, 2005.

• Cumston, Charles Green, MD. "The Medicolegal Aspect and Criminal Procedure in the Poison Cases of the Sixteenth Century" in American Medicine, Vol XL No. 2, January 13, 1906.

• Cumston, Charles Green, MD. "The Victims of the Medicis and the Borgias in France from a Medical Standpoint" in Albany Medical Annals, pp. 567–590, 1906.

• Fornaciari, Gino, "The Aragonese mummies of the Basilica of Saint Domenico Maggiore in Naples" in Medicina nei Secoli, Vol. 18 (30), pp. 843–864, 2006.

• Fornaciari, Gino, "Identificazione di agenti patogeni in serie scheletriche antiche: lesempio della malaria dei granduchi de Medici (Firenze, XVI secolo)" in Medicina nei Secoli Arte e Scienza, 22 (1–3), pp. 261–272, 2010.

• Fornaciari, Gino, "Malaria was the 'killer' of Francesco I de Medici (1531–1587)" in The American Journal of Medicine, Vol. 123 (6), pp. 568–569, June 2010.

• Fornaciari, Gino. "A medieval case of digitalis poisoning: the sudden death of Cangrande della Scala, lord of Verona (1291–1329)" in Journal of Archeological Science, Vol. 54, pp. 162–167, 2015.

• Fornaciari, Gino. "Plasmodium falciparum immunodetection in bone remains of members of the Renaissance Medici family (Florence, Italy, sixteenth century)" in Transactions of the Royal Society of Tropical Medicine and Hygiene, vol. 104, pp. 583–587, 2010.

• Fornaciari, G. "Riscontri Obiettivi sulle tecniche di imbalsamazione in eta moderna nelle mummie dell'Italia centro-Meridionale" in Medicina ne Secoli Arte e Scienza, Supplemento no. 1, pp. 257–324, 2005.

• Frith, John. "Arsenic – the "Poison of Kings" and the "Saviour of Syphilis" in Journal of Military and Veterans Health, Volume 21, No. 4, 2013.

• Gedmin, Jeffrey. "A Short History of Russian Poisoning" in The American Interest, June 4, 2015.

• Guiffra, Valentina, et al. "Embalming methods and plants in Renaissance Italy: two artificial mummies from Siena (central Italy)" in Journal of Archeological Science, Vol. 38, pp. 1949–1956,2011.

• Holmes, Grace, MD and Holmes, Frederick, MD. "The Death of Young King Edward VI" in New England Journal of Medicine, Vol, 345, № 1, July 5, 2001.

• Kennedy, Maev. "Questions raised over Queen's ancestry after DNA test on Richard Ill's cousins" in The Guardian, December 2, 2014.

• Kramer, Andrew E. "More of Kremlin's Opponents are Ending up Dead" in The New York Times, August 20, 2016.

• Lindsay, Suzanne Glover. "The Revolutionary Exhumations at St-Denis 1793" in Center for the Study of Material & Visual Cultures and Religion, Yale University.

• Lewis, Jack. "Lead Poisoning, A Historical Perspective" in EPA Journal, May 1985.

• Mari, Francesco, et al. "The mysterious death of Francesco I de' Medici and Bianca Cappello: an arsenic Murder?" in BMJ, Volume 333, pp. 1299–1301, December 23–30, 2006.

• Moore, Norman, MD. "An Historical Case of Typhoid Fever" in St. Bartholomews Hospital Reports, Volume 17, pp. 135–150, 1881.

• Politskovskaya, Anna. "Poisoned by Putin" in The Guardian, September 9, 2004.

• Retief, Francois P. & Louise Cilliers. "Poisons, Poisoning and Poisoners in Rome" in Medicina Antiqua, Wellcome Trust Centre for the History of Medicine.

• Rohl, John. "The Royal Family's Toxic Time-Bomb" in The University of Sussex Newsletter, June 25, 1999.

• Roland, Christell and Bernt Sjostrand. A Simplified Method for the Determination of Arsenic by Means of Activation Analysis" in Acta Chemica Scandinavica, Vol. 16, pp. 2123–2130,1952.

• Saltini, G. E. Delia "Morte di Francesco I de Medici e di Bianca Cappello" in Archivio storico italiano, Nuova serie, XVIII: pp. 21–81, 1863.

• Spurrell, Rev. F "Notes on the Death of King John" in Archeological Journal, Volume 38, Issue 1, 1881.

• Travis, Alan. "Why the princes in the tower are staying six feet under" in The Guardian, February 5, 2013.

• Vellev, Jens. "Tycho Brahes liv, dod og efterliv" in 25 Soforklaringer, Arhus Universitatsverlage, pp. 349–365, January 2012.

Статьи без указания автора

• "Enrico VII поп venne ucciso. Мог curandosi con l'arsenico" in La Nazione, December 30, 2016.

• "How Important is Lead Poisoning to Becoming a Legendary Artist?" in The Atlantic, November 25, 2013.

• "Murder Among Medicis" in Newsweek, January 9, 2007.

• "The Mystery of Caravaggio's death solved at last – painting killed him" in The Guardian, June 16, 2010.

• "Russian agent's autopsy was 'one of the most dangerous… in the Western World' in Daily News, January 28, 2015.

• Thompson, Helen. "Poison Hath Been This Italian Mummy's Untimely End" on Smithsonian.com, April 10,2016.

• Woollaston, Victoria. "Autopsy on 700-year-old mummy solves 14th century murder mystery – Italian lord was poisoned" on DailyMail.com, April 10, 2016.

Статьи без указания автора из интернета

• "King George III: Mad or Misunderstood?" on BBCNews. com, July 13, 2004.

• "Tsaritsas' Hair Solves the Mystery of Their Death" in The Institute of Geography, Russian Academy of Sciences website, informnauka.ru, March 9, 2001.

• "Who Ordered Khattab's Death?" in North Caucasus Analysis Volume: 3 Issue 15, May 29, 2002.

Примечания

1

Скудо (экскудо – в Испании и Португалии, экю – во Франции) – ходовая денежная единица государств в Средние века и Новое время, выражаемая золотой или серебряной монетой. (Здесь и далее – прим. пер.)

2

Унция – мера веса, сегодня равная 28,35 г. В различных странах и в разные исторические периоды унция колебалась от 25 до 35 г.

3

В средневековой Англии эта роль часто отводилась мажордому.

4

Вид казни в средневековой Англии, применяемый к преступникам, обвиняемым в государственной измене.

5

Сведений о личности отравителя история почти не сохранила. В то же время название Шатонёф-сюр-Шер носит коммуна в центральной Франции – видимо, именно здесь когда-то находились владения барона.

6

От франц. pomme d'ambre – «душистое яблоко». Такой аксессуар вошел в европейскую моду в Средневековье и Раннее Новое время.

7

В оригинале – sternutatoria – букв, «чихательное»; лекарственное вещество наподобие перца.

8

Здесь автор приуменьшает: согласно сохранившимся свидетельствам, для единственного штамма малярии, распространенного в Италии в те времена, инкубационный период и вовсе составлял 16–59 дней (прим. науч. ред.)

9

Титул, обозначавший наследника французского престола.

10

Дож – формальный глава Венецианской республики.

11

Автор пишет о желудке, хотя в других источниках указано, что жабий камень следует искать в голове жабы.

12

Возможно, также не совсем точная информация: согласно большинству источников, за жабий камень принимали окаменелые зубы лепидотов – вымершего семейства лучеперых рыб юрского и мелового периодов.

13

Процесс преобразования минеральных веществ до легко усваиваемых организмом форм.

14

Греко-персидское эллинистическое государство, существовавшее в Малой Азии в 302 г. до н. э. – 62 г. н. э.

15

Снова, возможно, историческая неточность: Митридат не заколол себя сам, а попросил об этом своего друга и телохранителя Битоита.

16

Очевидно, имеется в виду, что он наложил жгут, чтобы предотвратить распространение яда через кровоток.

17

Также этим термином современные ученые называют римскую посуду из красной глины с объемными декоративными деталями.

18

От итал. fonderie – литейная.

19

Государственный орган, занимавшийся охраной политической и социальной структуры Венецианской коммуны.

20

20 Мера веса, колебавшаяся в зависимости от региона и исторического периода от 27 до 31 г.

21

Иначе говоря – белила.

22

Aqua vitae (с лат. – вода жизни) – средневековое европейское название водного раствора этилового спирта, полученного методом дистилляции вина (первоначально) или других продуктов брожения в перегонном кубе – виноградная водка (прим. науч. ред.)

23

Также известный как алунит, солевой минерал горновулканического происхождения, состоящий преимущественно из сульфата калия и алюминия.

24

Британская единица массы благородных металлов и драгоценных камней, равная 1,555 г.

25

Косметическое средство, которое удаляет ороговевший слой кожи, но, в отличие от пилингов, не оставляет механических повреждений.

26

Ящик, урна либо колодец для хранения скелетированных останков.

27

Фибриллярные белки, из которых состоят роговые производные эпидермиса кожи – волосы, ногти, рога носорогов, перья у птиц и пр.

28

Типология личности, возникшая на базе типологии Юнга в середине XX века.

29

В рамках народной, но не официальной медицины (прим. науч. ред.).

30

Мягкие опухоли, узлы в тканях, образующиеся в третичном периоде сифилиса, необратимо разрушающие ткани и разрешающиеся с образованием грубых рубцов.

31

От лат. mercury – ртуть.

32

Животный воск, получаемый при вываривании шерсти овец.

33

Киноварь (вермильон, цинобер, китайский красный) – неорганический пигмент, получаемый из природного минерала ртути путем перетирания с серой в присутствии воды или без нее. Киноварь, получаемая сухим методом, имеет синеватый карминовый оттенок, в отличие от традиционной красной киновари.

34

Британская мера веса, равная 0,453 кг.

35

При эксгумации в 1966 году в образцах волос короля была выявлена концентрация ртути, в десятки раз превышающая норму. Ученые предположили, что виной всему увлечение Карла алхимией и многочисленные попытки превратить ртуть в золото.

36

Водопровод для подачи воды к населенным пунктам.

37

37,8 по Цельсию.

38

Первый человек в США, признанный бессимптомным носителем брюшного тифа.

39

9 От лат. cadaver – труп.

40

От лат. puter – гнилой, гниющий.

41

Кантаридин – яд небелковой природы, действующее начало ядовитой гемолимфы некоторых семейств жуков (в том числе шпанской мушки). При попадании внутрь – боли в животе, рвота, моча с кровью, острое воспаление почек, развитие почечной недостаточности, параличи. При попадании экстракта кантариды на кожу возникает сильнейшее раздражение, боль, жжение, появляются пузыри, как от ожога. Пыль истолченных кантарид очень сильно раздражает и обжигает дыхательные пути (прим. науч. ред.).

42

Орган высшей государственной власти во Флорентийской республике, образованный пришедшими к власти гвельфами.

43

Сегодня известен как Льеж, столица одноименной провинции в восточной части Бельгии. Был центром Льежского епископства – государства в составе Священной Римской империи.

44

Западнославянское племя, жители современной Чехии.

45

175 см.

46

Заболевание легких (необратимое и неизлечимое), вызванное длительным вдыханием угольной пыли и характеризующихся развитием в них фиброзного процесса [прим. науч. ред.]

47

Английский фразеологизм, означающий: родиться в богатой семье, иметь высокий социальный статус от рождения.

48

В 1420 году в разгар Столетней войны Изабелла подписала Договор в Труа, согласно которому наследником французской короны становился английский король Генрих V.

49

Также называемый Дворцом Гринвич.

50

Вероятно, одну за другой: сомнительно, чтобы обе болезни протекали в одно время [прим. науч. ред.]

51

В оригинале – часть стихотворной евлогии: For age he might deserve a riper end. Death calls the best, and leaves the worse to mend.

52

Так как католическая церковь не признавала разводов, то в свете официальной позиции законным мужем Жанны следовало считать Вильгельма, герцога Клевского. Таким образом, последующий брак с Антуаном де Бурбоном признавался нелегитимным, а все дети от него (в том числе Анри) – незаконнорожденными.

53

Дипломатический представитель папы римского.

54

Хенрик скончался в 1574 году в возрасте четырех лет, а Арнольд – в 1573-м, когда ему едва исполнился год.

55

Примерно 1,75 м.

56

Речь идет об Иване Федоровиче Овчине Телепневе-Оболенском.

57

Здесь ошибка или, по крайней мере, неточность: речь идет о перемирии с польским королем Сигизмундом I, закончившим Русско-литовскую войну 1534–1537 годов, также известную как Стародубская война.

58

В Соборе Василия Блаженного одиннадцать церквей, но лишь восемь из них имеют луковичные главы.

59

Количество жен Ивана Грозного историками точно не установлено, упоминаются имена шести или семи женщин. Лишь первые четыре жены – Анастасия Романовна Захарьина-Юрьева, Мария Темрюковна, княжна Черкасская, Марфа Васильевна Собакина и Анна Алексеевна Колтовская – были венчанными, то есть законными в глазах православной церкви, причем для запрещаемого канонами четвертого брака Иван получал особое разрешение.

60

Авторская арифметика, вероятно, не совсем точна и осложняется неясностью фактов в отношении царских жен. «Отравленная врагами» – может быть, как Мария Темрюковна, так и Марфа Собакина. В инокини были насильно пострижены Анна Колтовская, Анна Васильчикова и Мария Нагая, причем не одна, а две – Колтовская и Нагая – пережили царя Ивана. Под «утопленной за прелюбодеяние» автор, очевидно, подразумевает Марию Долгорукую, которую Грозный якобы казнил за то, что она потеряла девственность до замужества, и существование которой историки подвергают сомнению. Точно такой же исторической фальсификацией принято считать Василису Мелентьевну, обыкновенно называемую в документах наложницей Ивана, которая попала в немилость за измену и была не то казнена, не то сослана в монастырь.

61

По другим свидетельствам, именно Грозный приказал постричь в монахини Евдокию Сабурову и Феодосию Соловую, чем усугубил конфликте сыном, который «весьма сокрушался» о супругах.

62

Ошибка: обе царицы покоятся в некрополе Вознесенского монастыря.

63

И автор, и английская версия «Википедии» (а также некоторые другие англоязычные источники) утверждают, что царь покоится в таинственной Kelmisvi Chapel of the Kremlin, но мы-то с вами знаем правду.

64

Остеофиты – костные наросты, нередко приводят к сдавливанию нервных окончаний и сосудов, вызывая боли и затрудняя движения (прим. науч. ред.).

65

По другой версии, именно Пьетро представил жену принцу, желая способствовать их дальнейшему сближению.

66

Здесь ошибка: в 1574 году.

67

Более того: в доме Бьянки тайно проживали три беременные женщины, и первая, родившая мальчика, должна была отдать его хозяйке.

68

Таких кардиналов называли кардиналами-мирянами.

69

0 причинах спорят до сих пор: есть как предположения о случайном (или не случайном) падении с лестницы, так и версия о намеренном отравлении.

70

Сомнительно, что можно отнести Птолемея к египтянам: хоть он и жил и работал в Александрии Египетской, однако она была частью Древнего Рима, так что с точки зрения гражданства он сам, вероятно, назвал бы себя римлянином.

71

Строго говоря, король не изгонял Браге: он лишил его финансирования, а затем запретил заниматься на острове астрономией и алхимией, чем вынудил перебраться в Прагу. Слухи об интрижке с королевой Софией также могут оказаться вымыслом: вполне достаточно того, что Кристиан не испытывал тяги к наукам, полагая, что куда разумнее использовать те же деньги на содержание армии.

72

Без права ношения мальтийского креста, так как Караваджо принадлежал к дворянскому роду.

73

Элемент доспеха, служащий для защиты гениталий.

74

Имперский князь Священной Римской империи, за которым было закреплено право выбора императора.

75

Музыкальный инструмент, разновидность клавесина.

76

Итальянская комическая опера.

77

Надо заметить, что в России цикорий можно встретить на полках магазинов куда чаще, чем эндивий – один из сортов листового салата.

78

Она же – Елизаветта Шарлотта Пфальцская. Расхождение в титулах вызвано языковой спецификой: французское название региона Pfalz звучит как Palatinat.

79

Сидеть на стуле со спинкой было бы слишком комфортно – отсюда и традиция даровать в знак монаршей милости всего лишь табурет. В придворном табеле о рангах даже фигурировала должность носильщика табурета.

80

Специальное собрание для поминовения недавно ушедшего члена масонской ложи.

81

Equi (лат.) – лошадь.

82

Около 1,69 м.

83

Территория современных Хорватии и Черногории.

84

Осада Йорктауна (Виргиния) – заключительный акт Американской войны за независимость. Поражение принудило Британию подписать в 1783 году Парижский мир (Версальский мир) и признать независимость США.

85

Человек незнатного происхождения, попавший в среду аристократов и подражающий им в поведении и манерах.

Content

Элеанор Херман
Элегантная наука о ядах от средневековья до наших дней.
Как лекарственные препараты, косметика и еда служили методом изощренной расправы

Благодарности

Введение

Часть 1 Яды, повсюду яды

Глава первая Ядовитые вещи: от королевской пищи до королевских подштанников

Глава вторая Рог единорога и помет петуха: детекторы яда и противоядия

Глава третья Смертельная красота: ядовитая косметика

Глава четвертая Убийственная медицина: ртутные клизмы и эликсиры крысиного помета

Глава пятая Прогнившие дворцы: ядовитая среда

Часть 2 Ядовитые хроники: слухи об отравлении королей в разрезе научного анализа

Глава шестая Генрих VII Люксембургский, император Священной Римской империи (1275–1313)

Глава седьмая Кангранде делла Скала, итальянский военачальник (1291–1329)

Глава восьмая Агнесса Сорель, любовница короля франции Карла VII (1422–1450)

Глава девятая Эдуард VI, король Англии (1537–1553)

Глава десятая Жанна д'Альбре, королева Наварры (1528–1572)

Глава одиннадцатая Эрик XIV, король Швеции (1533–1577)

Глава двенадцатая Иван IV Грозный, царь России (1530–1584), его мать, Елена Глинская (ок. 1510–1538), и его первая жена, царица Анастасия Романовна (1530–1560)

Глава тринадцатая Великий герцог Тосканы Франческо I Медичи (1541–1587) и великая герцогиня Тосканская, Бьянка Каппелло (1548–1587)

Глава четырнадцатая Габриэль д'Эстре, любовница короля Франции Генриха IV (1573–1599)

Глава пятнадцатая Тихо Браге, придворный астроном и математик (1546–1601)

Глава шестнадцатая Микеланджело Меризи да Караваджо, итальянский художник (1572–1610)

Глава семнадцатая Генрих Стюарт, принц Уэльский (1594–1612)

Глава восемнадцатая Сэр Томас Овербери, придворный советник Якоба I (1581–1613)

Глава девятнадцатая Принцесса Генриетта Стюарт Английская, герцогиня Орлеанская (1644–1670)

Глава двадцатая Мадемуазель де Фонтанж, любовница Людовика XIV французского (1661–1680) и «Дело о ядах»

Глава двадцать первая Вольфганг Амадей Моцарт, придворный музыкант (1756–1791)

Глава двадцать вторая Наполеон Бонапарт, император Франции (1769–1821)

Часть 3 Отравления в истории нового и новейшего времени

Глава двадцать третья Научные достижения Викторианской эпохи

Глава двадцать четвертая «Демократизация» яда

Выбери свой яд

Библиография

Примечания