Оксана Ветловская

Каменное зеркало

Пролог

Из чёрной тетради

Я не берусь сказать, с какого возраста начал слышать чужие мысли. Вероятнее всего, с самого рождения.

Помню себя лет с трёх. Помню, как молча и яростно упирался, пока мать тянула меня из дальней комнаты в оглушительную, яркую, страшную гостиную. Я унизительно запнулся о край ковра и дальше пошёл сам, но надолго моих сил не хватило. Слишком много чужих людей было вокруг. Их мысли грохотом горного обвала прорвали привычный фон из родительских забот, звучавших глухим морским прибоем, колкого недовольства моей сестры (она меня терпеть не могла за то, что я, со своим дефектом, вечно был объектом всеобщей жалости) и блёклых ментальных образов пары служанок. Ко мне склонились незнакомые лица. «Так сколько тебе лет? – и тут же, поверх, обращаясь к моей матери: – О, я уверена, это поправимо, я дам вам адрес хорошего окулиста…» Я тем временем стоял смирно и старательно смотрел вверх, так как знал: именно этого сейчас от меня хотят отец и мать. «Поздоровайся с гостями, Альрих». Но стремительное мелькание неразборчивых образов – извержение чужих мыслей – становилось невыносимым: казалось, мою голову сейчас раздавит в тисках хаоса. Я зажмурил глаза, заткнул уши, упал на ковёр и начал дико кричать. Кажется, я обмочился.

Помню, в тот день, уже переодетый, я потерянно ходил по коридору, чувствуя, как в сорванном криком горле прорастает чертополох, и слышал (отнюдь не обычным слухом), как родители шёпотом спорят в спальне. Обо мне.

Из комнаты вышел отец – перед отцом нельзя было не преклоняться: ростом под притолоку, красив породистой, холодной красотой. Я подошёл робко – знал, что сильно виноват, хотя не понимал в чём.

Отец молча резанул меня взглядом ярко-голубых глаз, попытался обойти, затем слегка оттолкнул меня коленом. Очень аккуратно. Очень брезгливо. Со стыдом.

Лет до пяти я отчаянно боялся любых прогулок. На улице я словно бы становился всеми прохожими сразу, моё «я» рвалось на тысячу кусков, и я принимался вопить до хрипоты или просто терял сознание.

В доме часто бывали доктора. Матери их слова не нравились: «Послушайте, мой сын не эпилептик и не душевнобольной. Ему просто нужно подобрать очки…»

Когда мы с матерью оставались наедине, она порой улыбалась мне с изумлённой нежностью – ведь всякий раз, когда она была чем-то огорчена, я с тех пор, как сделал первые шаги, непременно подходил к ней, чтобы молча её обнять. Мать уже тогда догадывалась, что я воспринимаю мир не так, как другие. Но никак не могла – не может и по сию пору – объяснить это моему отцу. Отец мне не улыбнулся, кажется, ни разу. Отец всегда и везде стыдился меня: как же так вышло, что вот этот косоглазый заморыш, начинающий верещать всякий раз, когда его выводят к незнакомым людям, – единственный наследник рода?

Позже, однако, я стал находить в прогулках большое удовольствие, приводя мать в злое отчаяние заявлениями типа: «Вон, смотри! Этот человек, когда придёт домой, побьёт жену». «А вот эта женщина только что стащила сумочку». «А вон тот мужчина – видишь, он смотрит на тебя? – он думает, что ты красивая». Мать больше не испытывала ко мне прежнюю чуть опасливую нежность. Теперь она считала, что я всё вру – напропалую, ей назло, а мои фантазии не по-детски грубы, попросту отвратительны. Меня часто наказывали за «бесстыжие выдумки», пока я не приучился держать свои наблюдения при себе.

Тем временем из дома начали исчезать служанки. Блюда на обеденном столе становились всё скуднее. Как сейчас вижу: сестра капризничает, отодвигает тарелку, но тут же придвигает обратно под леденящим взглядом отца; ведь отец умеет ударить одним лишь словом, заморозить одним только взглядом, его мысли тяжелы и остры, как секиры. Я сидел тихо. Я знал, что нашей семье, возможно, скоро будет совсем нечего есть – именно этого очень боялись родители, хотя никогда не говорили о своих опасениях нам с сестрой.

В разных комнатах нашего большого дома висели портреты предков – и вечерами я украдкой подходил к каждому из них. Я просил предков, чтобы те не дали нашей семье умереть с голоду: неспроста же они так внимательно смотрят, думалось мне, все эти люди, рыцари и дамы, поэты и епископы, все так похожие на моего отца. А тот во времена моего детства любил повторять: «Надо жить так, чтобы предки могли нами гордиться». От людей на портретах нашей семье достались фамильный герб и девиз. Герб – синий, как небо, с золотыми лилиями и звёздами, а венчающий его девиз звучит так: «Звезда их не знает заката». Однако я и тогда уже понимал, что на самом деле всё очень плохо и гордому девизу наша маленькая семья совсем не соответствует. Вечерами у нас на ужин были лишь остатки чёрствого хлеба.

Помню, как однажды в наш дом пришли двое хлыщей в одинаковых костюмах-тройках – нет, не гости, они к тому времени у нас уже давно не появлялись – вольно переступили порог широко распахнутой двери и монотонно отвечали на все возражения матери: «Поймите, мадам, нас всё это нисколько не интересует». Гораздо позже я осознал, что эти двое были представителями кого-то из разъярённых кредиторов отца. Но в тот день я не понял ни слова из услышанного, мне ещё не было и семи. Запомнил другое: страх матери. И ещё кое-что: один из визитёров, заметив двух детей, выглянувших из комнаты, присмотрелся к младшему, очкарику, и, ухмыляясь, скосил к крупному носу цыганистые глаза. И как же меня это ошпарило, как возненавидел я носатого типа за мерзкую выходку, за издевательство над моей уставшей, измученной матерью, как яростно поклялся отомстить… «Пусть тебе будет ещё хуже, чем нам!»

Лицо того хлыща помнится мне до сих пор. Лица подобного ярко выраженного типа спустя несколько лет начали появляться на пропагандистских антиеврейских плакатах. Мне при виде таких плакатов всякий раз становилось не по себе, будто я всё это накликал. Ведь я отлично запомнил, как, едва выйдя из нашего дома, визитёр поскользнулся на обледенелой дорожке, упал и сломал себе локоть. Я не смотрел в окно и не видел произошедшего, но ясно слышал чужую боль. Наверное, я должен был обрадоваться, однако не получилось: когда ты ощущаешь чужую боль как эхо собственной, радоваться при подобных происшествиях затруднительно.

Обрадовался бы я, если бы не обладал способностью слышать чужие мысли? Этот вопрос занимает меня до сих пор. Наверняка бы обрадовался. Наверняка.

Рассказ о себе принято начинать с детства. Но сейчас я, сидя над сложнейшими расчётами, в лихорадочном, выматывающем ожидании судьбоносной операции, едва ли смогу придерживаться хронологического порядка. И если уж на то пошло, пишу я не автобиографию, а… попытку оправдания?

В начале декабря прошлого года, утром одного из командировочных дней – в моей памяти они слились в один бесконечный сумрачный день, из которого я с ужасающей чёткостью помню каждую подробность, – я шёл от автомобильной стоянки по центральной улице лагеря. За мной увязался недавний знакомец из соседнего гостиничного номера, тоже приехавший на службу. Жизнелюбивая общительность соседа являлась для меня сущим бедствием. Особенно если учесть, что я тогда всё свободное время предпочитал проводить молча, бессмысленно уставившись в одну точку, отчего мой ординарец начинал всерьёз беспокоиться за моё здоровье.

Звали соседа не то Крюгер, не то Крегер, да и чёрт с его фамилией, неважно. Он был профессором медицины и доктором философии, преподавал, кажется, в Берлине. Сюда приехал в командировку на пару месяцев, заменить кого-то из взявших отпуск лагерных медиков. Успев прознать, что я выпускник философского факультета (лагерное начальство сплетничало про меня много и охотно), этот Крюгер, скучая в здешнем не слишком интеллектуальном обществе, посчитал меня достойным собеседником и не отвязывался. Я же старался не отталкивать его, понимая, что он может предоставить мне ценные сведения относительно узников – меня-то командировали расследовать убийства персонала, и мне не пристало брезговать никаким источником информации.

Что меня в нём поражало: Крюгеру было около шестидесяти. Я никак не ожидал увидеть среди лагерного персонала ровесника моего отца. Бог ведает почему, но мне тогда казалось, что хотя бы возраст (и воспитание прошлого века) может служить неким препятствием… Я не мог не поинтересоваться, что он здесь делает и почему согласился выполнять свои нынешние обязанности – констатировать смерть при казнях, а ещё «собирать образцы» в таком месте: вырезать куски печени из только что умерших от голода (а то, по его же словам, ещё живых) людей. Он, хорошо обеспеченный, признанный в академических кругах, давно состоявшийся человек в возрасте, запросто мог бы отказаться от подобного занятия. Ответ Крюгера – я, телепат, ручаюсь за его совершеннейшую искренность – я не забуду никогда:

– Здесь, конечно, Anus Mundi. Перед ликвидацией женщины закатывают безобразные сцены. Это дурно влияет на моё пищеварение. Но в общем – самая обычная работа.

Мог ли я назвать свою тогдашнюю работу «обычной»?

Мы шли по широкой лагерной улице, Крюгер рассказывал мне о достоинствах здешнего офицерского казино и хвалил блюда в столовой. Курица с картофелем. Кролик с капустой. Ванильный пудинг. Я в те командировочные дни вообще не чувствовал вкуса еды, даже вспомнить не мог, что ел и ел ли вообще. Пищеварению Крюгера стоило позавидовать.

В лагере не росло ни единого дерева, ни единого куста. Кругом была лишь присыпанная снегом земля и стены, стены… И я подумал: счастье прочих людей, что они рождены жить среди невидимых глухих стен. Моё отличие лишь в том, что для меня стен не существует. И это не моя заслуга.

Впереди группа женщин-заключённых чистила улицу от снега. Широкими лопатами лагерницы соскребали снег к баракам, оставляя голую мёртвую утрамбованную в камень землю, будто расстилая передо мной и Крюгером чёрный ковёр. Мы как раз проходили мимо, когда одна из женщин, немолодая, очень худая, как все они здесь, – к тому же от голода её заметно пошатывало – выронила лопату и упала на четвереньки. Совсем рядом со мной.

Первым моим порывом, совершенно неосознанным, неконтролируемым, было помочь ей подняться. Я уже почти наклонился к ней, когда меня будто остро заточенным колом насквозь пробило понимание, ЧТО я сейчас собираюсь сделать. Да ещё Крюгер обернулся ко мне посмотреть, почему я замешкался. Я поспешно сделал вид, будто отряхиваю от снега полу шинели. Выглядело это, должно быть, преглупо, но, по крайней мере, вполне естественно, нормально.

На какой-то миг я встретился взглядом с заключённой. Удивительно, но она прекрасно поняла, что я захотел сделать и, главное, почему не сделал. И этого я тоже никогда не забуду: ей стало – мне до сих пор трудно в такое поверить, но телепату сложно ошибиться в подобных вещах – ей стало меня жаль.

Если бы я родился таким, как большинство, предназначенное жить среди глухих стен – прошёл бы я спокойно мимо? Не знаю.

Часть I

Воронов мост

Глава 1

Камень солнца

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

июль 1942 года

Чтобы посмотреть этому парню в лицо, надо было задирать голову, – однако сразу хотелось отвести взгляд. Во всяком случае, профессор Кауфман, археолог, именно так и сделал, на что приезжий понимающе усмехнулся, протянул жёсткую сухую ладонь и представился, сопроводив свои слова излишне энергичным рукопожатием.

Люди в мундирах приехали ещё до полудня. Они ходили вдоль отвалов, щёлкали фотоаппаратами, спрашивали о находках и неотлучно следовали за чиновником, который с неопределённым, но скорее довольным выражением глядел по сторонам, а напоследок прочёл профессору Кауфману, полжизни посвятившему археологии, лекцию о том, как следует проводить раскопки. Дилетантские поучения Кауфман выслушал безропотно: на этот визит он возлагал большие надежды. Профессору требовались деньги для дальнейших исследований. Кауфман знал, что чиновник оказывает покровительство археологам, сумевшим заинтересовать его своими проектами, и был уверен в успехе – почти уверен.

При чиновнике постоянно находился долговязый парень. Беседовали они между собой вполне по-свойски и составляли странную компанию: один – невзрачный человек средних лет, прилизанный и благопристойный, с тлеющей в уголках невыразительных губ скромненькой улыбкой, с покатыми плечами, внешне весь какой-то мягкий и податливый, но со стальным прищуром узких глаз; другой – здоровенный детина, худой и плечистый, этакая мачта с поперечиной, молодой до неприличия, немыслимо развязный, по малейшему поводу готовый разразиться столь диким хохотом, что у шедшего следом генерала всякий раз выпадал монокль. Общей в их облике была только одна деталь: круглые очки.

Чиновник в сером мундире носил звание рейхсфюрер[1] СС.

Парень же, представившись, не упомянул ни звания, ни должности. Но ещё до того, как он, отделившись от группы офицеров, шагнул к археологу, Кауфман ощутил, что видит вероятного соперника. Того, кто может отнять у него Зонненштайн.

– Моё имя Альрих фон Штернберг, – парень широко, радостно ухмыльнулся. Он казался ровесником тех студентов, что работали у Кауфмана на раскопках. В узком его лице, отличавшемся бледностью по-детски свежего золотистого оттенка, было ещё много мальчишеского. Но улыбался он отнюдь не по-мальчишески, странно, нехорошо улыбался, медленно растягивая крупный рот, будто его только что осенила какая-то безумная идея, которой он собирался ошарашить собеседника. Выше улыбки археолог старался не смотреть. Решительно невозможно выдержать взгляд, когда один глаз глядит, как и положено, прямо на тебя, а другой разглядывает чёрт-те что где-то в стороне – и притом ещё глаза разного цвета: один ярко-голубой, а другой изжелта-зелёный. «Господи, ну и чучело», – думал Кауфман. И ведь этот косоглазый исхитрился попасть в СС, куда заказана дорога людям с физическими изъянами.

Самого Кауфмана когда-то не взяли в армию из-за маленького роста.

– Я из «Аненербе», – добавил парень, откидывая с лица длинные светлые волосы. Его шевелюра была в невероятном беспорядке, словно у бродячего музыканта или свободного художника. Тем не менее парень носил чёрные офицерские галифе. Белая рубаха, распахнутая на груди, открывала круглый золотой медальон.

– Полагаю, вы знаете, что это за организация?

Кауфман знал. Его беспокойство обрело более определённую форму. «Аненербе», «Наследие предков», эсэсовское научно-исследовательское общество, президент которого – сам рейхсфюрер. Огромное количество гуманитарных и естественно-научных отделов, ведущих работы по всей Германии, – при том, что в академических кругах слова «Аненербе», «лженаука» и «шарлатанство» нередко обозначают одно и то же.

– Вы археолог, герр… гм, герр фон Штернберг?

«Мальчишка ты, а не «герр», – добавил про себя Кауфман, – такие выскочки, как ты, у меня на экзаменах обычно проваливаются».

Парень издал тихий смешок, от которого профессор вздрогнул.

– Нет, я не археолог, герр Кауфман. Но мои занятия можно в каком-то смысле сравнить с вашими. Я тоже ищу то, что скрыто.

Парень провёл ладонью по залитому солнцем боку каменной глыбы. Его подвижные длиннопалые руки могли принадлежать пианисту или хирургу, но скорее подошли бы фокуснику: на пальцах посверкивали тяжёлые перстни, и к тому же эти руки не знали покоя – либо выразительно жестикулировали, либо ловко вертели необычного вида трость с навершием, выполненным на какой-то древнеегипетский мотив – солнечный диск, растопыренные соколиные крылья.

– В каком отделе вы работаете, герр…

– Лучше просто Штернберг, герр Кауфман. Я ведь пока всего лишь студент. Я учусь в Мюнхенском университете. А вы преподаёте в Йенском? Кстати, сомневаюсь, что вам удалось бы засыпать меня на экзамене, герр Кауфман.

Несмотря на изнуряющую жару, археолог почувствовал лопатками холодный сквозняк. Вроде он ничего и не говорил эсэсовцу про экзамен. Только подумал.

– Расскажите об этом месте, герр Кауфман. О Зонненштайне. Почему оно так называется?

У парня был звучный, дикторский голос и лощёное берлинское произношение. Странно, что он из Мюнхена, подумалось Кауфману. Он и на баварца-то нисколько не похож – слишком высок, слишком белобрыс.

– Капище строили солнцепоклонники… Название пришло из древних легенд. Сказаниями о Зонненштайне занимался мой коллега, к сожалению, он… впрочем, неважно…

– Арестован. – На сей раз улыбка парня была очень жёсткой. И снова Кауфман вздрогнул – правда, лишь внутренне. Пять лет тому назад он добивался разрешения Берлинского археологического института начать раскопки, и ему тогда очень помог коллега, иностранец, с обширными связями в научных кругах. Позже Кауфман называл этого человека своим другом. Они вместе приступали к исследованию капища, уверенные, что совершают великое открытие – Зонненштайн был памятником не менее значительным, чем вестфальский Экстернштайн или британский Стоунхендж. Они в открытую критиковали бредовые идеи группы историка-дилетанта Тойдта, кстати, сотрудника «Аненербе», за которым стоял сам рейхсфюрер – эта группа изучала чуть ли не «магическое» значение Экстернштайна и намеревалась обнаружить таковое в Зонненштайне. К их мнению тогда прислушались, не отдали памятник сумасшедшим мистикам. А потом Германия вторглась в Польшу, и коллега Кауфмана, поляк и патриот, стал называть Гитлера преступником. Кауфман с ним соглашался. Арестовали их вместе. На допросе следователь попросил помощника принести молоток и гвозди, закурил, предложил сигарету Кауфману и спросил его: «А вот почему у вас такая продажная еврейская фамилия, господин профессор?» – «Я не еврей», – запротестовал Кауфман. Следователь подал знак помощнику, тот прижал правую руку Кауфмана к столешнице. Тогда следователь взял молоток и длинный, в тёмных разводах, гвоздь: «Сейчас проверим» – и пребольно ткнул остриём гвоздя под ноготь указательного пальца. «Заражение ведь будет», – как во сне пробормотал Кауфман. «А мы его спиртиком. Только для вас, господин профессор», – и следователь с улыбочкой полез в ящик стола за какой-то склянкой. Тут Кауфман уже не выдержал и старательно передал следователю все высказывания своего коллеги, даже такие, которых тот никогда не произносил. Кауфмана отпустили: нашлись те, кто за него заступился. Поляку обширные знакомства не помогли.

С тех пор работа продвигалась вяло. Этим летом дела пошли вовсе скверно – ученики Кауфмана уходили на фронт, самого профессора мучила застарелая язва желудка; у него и сейчас резало под ложечкой. Третьего дня пропал лучший археолог из его группы. Отправился поутру прогуляться по окрестностям и не вернулся – а Кауфману накануне приснился отвратительный сон: молодой археолог лежал навзничь в мелкой речной заводи, мальки вспарывали красновато-мутную воду над его лицом и юркали в глубокую кровавую яму на месте горла. Кауфман потом ходил к той заводи – за ольховой рощей, неподалёку от капища. Он недолго всматривался в прозрачную воду: чудилось, кто-то за ним наблюдает с другого берега, где повсюду высились гладкие, отвесные каменные склоны. Крутые откосы из золотистого песчаника зыбким сумрачным отражением опрокидывались в реку, уходя в тревожную тёмную глубину.

Парень внимательно глядел на Кауфмана сквозь криво сидящие на носу очки, пока тот рассказывал, как нашёл Зонненштайн. Несколько веков тому назад капище, находящееся в низине, было затоплено разлившейся рекой, но из-за недавно построенной плотины река сильно обмелела. Первыми сооружение обнаружили жители близлежащей деревеньки Рабенхорст, они-то и сообщили о торчащих из песка и высохшего ила огромных камнях группе Кауфмана, раскапывавшей под Штайнхайдом древние захоронения.

Парень протянул руку к папке с чертежами и картами, которую Кауфман носил с собой целое утро.

– Позвольте взглянуть.

Тем временем они обогнули внешний ряд мегалитов, обходя раскопы возле камней, вышли к восточному краю капища и направились к алтарю.

Кауфман любил повторять, что Зонненштайн похож на британский Стоунхендж. Принцип планировки был действительно тот же: огромные каменные конструкции огораживали пустое пространство широким кругом, а в центре имелось подобие алтаря. Но различий было больше, чем сходных мотивов. Вместо трилитонов площадку окружали гигантские цельнокаменные плиты, поставленные на ребро. Они располагались в три ряда в строгой последовательности: их высота увеличивалась по мере отдалённости от жертвенника – плиты внешнего круга были выше восьми метров, кроме того, плиты были расставлены таким хитрым способом, что с любой точки площади в проёмах между мегалитами первого ряда можно было видеть все последующие. Вообще, Зонненштайн с трудом подходил под определение кромлеха: слишком явно и широко был разомкнут каменный круг, образуя две отдельные дугообразные части – и это при том, что в целом, в отличие от Стоунхенджа, постройка была завершённой, и она нисколько не пострадала – следовательно, в задачу древних строителей входило именно то, что два крыла их грандиозного творения будут раскрыты, словно ладони, навстречу восходу солнца. Плиты при внимательном изучении оказались не прямыми, а вогнутыми, и это тоже, вероятно, было сделано нарочно: качество обработки поражало, камни изумляли гладкостью, невзирая на прошедшие тысячелетия – для этого сооружения время будто остановилось. Центральная часть капища, с алтарём, была вымощена удивительно точно подогнанными друг к другу кусками тёмно-серого гранита. Ни на одном из монолитов не виднелось никаких высеченных изображений. Без сомнения, комплекс являл собой нечто совершенно исключительное.

– Главная проблема вот в чём, – рассуждал Кауфман. – Все наши находки до странности однообразны. Кости животных, несколько римских монет… И ничего больше. Трудно поверить, что люди на протяжении тысячелетий избегали капища и его окрестностей. Думаю, если б мы расширили территорию раскопок, то наверняка обнаружили бы немало интересного, но у меня не хватает рабочих рук…

– Погодите, а это что такое?

Они стояли на западном краю обнесённой каменными плитами круглой площади. Берег полого спускался к реке, блестевшей на перекатах. На той стороне реки от самой воды в небо на головокружительную высоту вздымалась отвесная скала из песчаника, ярко-жёлтая на солнце. Она далеко раскинулась вширь, ровным изгибом охватывая поворот русла, так что, если смотреть с высоты птичьего полёта, излучина реки и низина на противоположном берегу лежали в ней, словно в чаше. Склоны утёса, без единого уступа, были столь гладкими, что казались едва ли не отшлифованными на манер мегалитов капища.

– Что это?

– Простите, где? – не понял археолог.

– Вон, впереди. Стена… – заворожённо произнёс парень.

– Какая стена? – недоумевал Кауфман.

– Да вот же, вон, какая огромная!

– Ах, это, – махнул рукой археолог. – Нет, это вовсе не стена. Природное образование. О да, я полностью с вами согласен, впечатляет. Но к рукотворным объектам не имеет никакого отношения. Обыкновенная скала. Местные жители именуют её Штайншпигель.

– Каменное зеркало? Поэтичное название. А ведь действительно будто зеркало… Не могла ли она в древности подвергнуться архитектурной обработке? Вы только поглядите, она же идеально вписывается в этот комплекс. Все эти каменные пластины святилища, они ведь словно вариации на одну тему…

Кауфман скупо улыбнулся: не в первый раз ему приходилось объяснять профанам в археологии, что именно древние строители, с научной точки зрения, способны были создать, а что – нет.

– При всём моём уважении к мастерству древних германцев, здесь будет метров тридцать в высоту и бог знает сколько в ширину. Даже при современной технической оснащённости крайне сложно проделать работу такого масштаба. Да и нужно ли? Это творение природы. Разумеется, нельзя исключать, что в древности скала была объектом религиозного поклонения и мегалиты капища создавались как имитация священной скалы.

– Но вы посмотрите, какая она ровная.

– Ветра и дожди порой работают лучше камнетёсов. Всё-таки вы наверняка провалились бы у меня на экзамене… герр… Штернберг.

– Разве стал бы я говорить такое экзаменатору? – парень усмехнулся, тряхнул головой. – Да, да… Разумеется, вы правы, – он перевёл взгляд на чертёж. – А что здесь обозначают пунктирные линии и точки?

– Углубления и отверстия в плитах мощения. Пока нам не удалось выяснить, для чего они предназначались. Вероятно, для каких-то временных деревянных сооружений. Я предполагаю, в них устанавливались опоры для навеса над жертвенником…

По правде говоря, Кауфману хотелось уйти с площади. В последнее время он редко ходил сюда, на само капище: здесь ему казалось, что боль в желудке мучает его сильнее, а полуденный зной, многократно отражённый от мощения и каменных глыб, мягко толкал его в душное преддверие обморока, когда на долю мгновения мерещилось, будто он летит спиной в пустоту. Кауфман не раз замечал, что его неважное самочувствие словно передавалось изношенному механизму старых наручных часов, которые всё чаще то отставали, то убегали на десять, пятнадцать, двадцать минут вперёд.

Студент-эсэсовец снова ухмылялся, и эта шальная улыбка, просто дикая в сочетании с косоглазием, раздражала археолога всё больше. Ничего хорошего она не обещала.

– Я так понимаю, вы ещё не заявляли в полицию о пропаже учёного из вашей группы?

«Кто-то донёс, – мрачно подумал Кауфман. – Знать бы, кто…»

– Мне никто ничего не доносил, герр Кауфман.

– Тогда откуда вы знаете?

– Я много чего знаю. Мой вам настоятельный совет, герр Кауфман: не обращайтесь в полицию. Лучше, чтобы этим случаем занялось «Аненербе».

«Вот оно, начинается», – обречённо сказал себе археолог. Да эти господа просто приберут его открытие к рукам.

– Не беспокойтесь, вы не будете отстранены от работы. Но членство в нашей организации будет для вас наилучшим решением. И ещё кое-что: рекомендую вам незамедлительно заняться своим здоровьем, герр Кауфман. В противном случае ровно через месяц у вас случится прободение язвы, и тогда отнюдь не «Аненербе» будет виновато в том, что вы отойдёте от дел. Возможно, навсегда.

Кауфман словно бы с головой нырнул в ледяную воду.

– Откуда… откуда вы… В самом деле, с чего вы взяли? Вы что, смеётесь надо мной?

– В таких вещах я всегда предельно серьёзен.

Парень вновь устремил исковерканный взгляд на безмятежно-солнечные откосы скалы над рекой.

– Кстати, я забыл ответить на один ваш вопрос. Вы спрашивали, в каком отделе я работаю. В отделе оккультных наук, герр Кауфман.

Из чёрной тетради

Самое первое, легчайшее прикосновение до поры неведомой идеи я ощутил летом сорок второго, во время случайного посещения малоизвестного археологического памятника, в старых преданиях упоминаемого как Камень Солнца – Зонненштайн. Тогда я собирался сопровождать рейхсфюрера в очередной его поездке к древнегерманской святыне Экстернштайну. И тут шефу поступило предложение ознакомиться с недавно расчищенной археологами древней постройкой, вероятно, ничуть не менее значительной.

Помешанный на романтике Гиммлер, у себя в Вевельсбурге[2] приказавший соорудить аналог артуровского Круглого стола для своих двенадцати приближённых генералов, с первого дня моей службы величал меня «мой юный Мерлин». Прозвание мне, конечно, льстило. Я до опьянения гордился собой. Я был блестящим студентом, талантливым исследователем, выдающимся экстрасенсом, работником ценным, успешным и перспективным, и, разумеется, высокооплачиваемым – в общем, наличествовали все поводы для хмельной самовлюблённости. В глаза меня уважительно характеризовали как «амбициозного молодого человека»; за спиной говорили: «парень с бешеным гонором». Некоторые меня уже боялись.

В то лето я часто ездил с Гиммлером на раскопки – шеф бредил германскими древностями и возил меня с собой, потому что сенситив способен подчас поведать о тайнах мегалитов гораздо больше историков. Мне довелось посетить множество археологических памятников, и Зонненштайн был далеко не первым кругом больших камней из тех, что я видел, хотя и самым впечатляющим среди них.

И самым странным. Дело было не только в исчезновении археолога, на которое я тогда не обратил особого внимания – в окрестностях капища множество крутых откосов и тёмных оврагов, на краю которых запросто можно оступиться; я обещал профессору Кауфману, что этим случаем займутся наши специалисты, но они ничего не смогли выяснить. Им не удалось разгадать массивную, как колонны древнего храма, тишину этого необыкновенного места. Увы, и я не сумел прочесть его историю. Я положил ладонь на шероховатый, зернистый, горячий от июльского солнца камень, закрыл глаза. Если бы удалось очистить сознание от всех до единой мыслей, прошедшие века, возможно, заговорили бы со мной далёкими голосами и сумрачными мимолётными образами. Но ничего не получилось. В моём отношении к этому капищу уже тогда был неопределённый опасливый интерес, мешавший достичь необходимой для психометрии отстранённости. Оно словно бы смотрело на меня, это сооружение. Да, именно смотрело. Это был гранитно-тяжёлый, давящий и как будто изучающий взгляд, который чувствовался спиной – лопатками, дугой позвоночника, всеми внутренностями. Не выдержав, я обернулся – но увидел лишь утёс над рекой. Возможно, профессор Кауфман тоже чувствовал нечто подобное: я видел, как он боится этого места – и в то же время как притягивает его к нему.

Я думал, что не скоро вернусь к этим камням – проекты по созданию оружия представлялись мне тогда гораздо важнее, чем ветхие тайны древних построек. Однако я заблуждался…

Мюнхен

24 августа 1942 года

– Мне следовало бы попросту отстранить вас от работы.

– За что? За то, что я помог этому лазарету, который по какому-то недоразумению именуется гарнизоном Дьеппа, дать англичанам хорошего пинка?

– За нарушение приказа, за очередную неуместную инициативу – раз. За то, что вы окончательно убедили вермахт[3] в том, что с нами нельзя иметь дел – два, – Лигниц, по своему обыкновению, говорил тихо, без интонаций, его сухое блёклое лицо, исчерченное преждевременными морщинами, ничего не выражало. Что стояло за его словами, Штернберг не мог услышать, прочесть, ощутить – любое обозначение в равной степени подходило к тому не имеющему названия чувству, которым они оба владели в равной степени, и потому были закрыты друг для друга. Но глаза Лигница за слюдяным блеском тонких стёкол были усталые и понимающие, и Штернберг знал, что начальник не собирается выгонять его со службы – ни сегодня, ни завтра, ни когда-либо ещё.

– Если расставить вдоль побережья орудия хотя бы в половину мощности «Штральканоне», – Штернберг, подавшись вперёд, указательным пальцем несколько раз ткнул в стол, размашисто очертив ломаный контур береговой линии, – об опасности второго фронта можно будет забыть. Неужели генералы этого не понимают?

– Они понимают лишь то, что солдаты под действием этих лучей напрочь теряют голову. Становятся неуправляемыми. И что устройства типа «Штральканоне» будут поставляться не в вермахт, а в СС. Кто вам приказал стрелять по пляжу? Вы должны были использовать «Штральканоне» только в качестве зенитного орудия.

– Благодаря так называемому «нарушению приказа» танки не вошли в город! – запальчиво заявил Штернберг. – Разве этого мало? И с каких пор наши генералы беспокоятся о душевном здоровье вражеских солдат? Я думал, им наоборот понравится, что англичане сами лезут на мушку. Просто в будущем следует изменить тактику, чтобы не страдали наши солдаты. Вообще, нужно как можно скорее представить проект фюреру…

– Ваш проект – чистейшая утопия, – вздохнул Лигниц. – Где вы наберёте операторов? Людей не просто со сверхчувственными способностями, а со способностями вашего уровня?

Штернберг снял громоздкие очки в стальной оправе, достал из кармана кителя мятый белый платок и принялся протирать круглые линзы, поглядывая на начальника из-под длинной чёлки. Он нарочно редко стригся – чтобы волосы падали на глаза.

– Операторы… в конце концов, можно организовать отбор, обучение. Это оружие будущего, штандартенфюрер[4]. И наплевать, что по этому поводу думают в вермахте.

– Вот и займитесь операторами, – снова вздохнул Лигниц. Его сухощавые нервные пальцы, перебиравшие бумаги, подрагивали больше обычного.

«У него явно какие-то крупные неприятности, – подумал Штернберг. – Интересно, кто ему насолил?» Некоторые подчинённые едва ли не в лицо называли Лигница слабаком, не справляющимся с обязанностями главы оккультного отдела «Аненербе». Штернберг так не считал. Он симпатизировал Лигницу и был демонстративно нагл с его недоброжелателями.

Штернберг надел очки, глянул на часы, потом на бумаги на столе начальника. Он узнал зигзагообразную подпись на одном из документов.

– Опять этот любитель попугать мертвецов? Что ему нужно на сей раз? Собирается перекопать все могилы Нордфридхофа[5]? Провести на стадионе массовый спиритический сеанс? Устроить в Доме искусства выставку мумий?

Лигниц отложил бумаги.

– Как у вас продвигается проверка на благонадёжность группы профессора Хельвига?

– Прекрасно, – неопределённо улыбнувшись, Штернберг вновь отогнул манжету над циферблатом наручных часов. – Разрешите идти, штандартенфюрер?

– Пока не разрешаю. Где ваше заключение? Вы должны были предоставить его ещё вчера. Кто-то предупредил англичан об испытаниях «Штральканоне». Дело не терпит отлагательств, сегодня звонили из гестапо…

– Заключение завтра, всё завтра, – Штернберг вскочил с кресла, – виноват, мне действительно надо идти. Кстати, у меня есть чудеснейшее предложение, – сказал он уже у двери, – проведите реформу отдела, ликвидируйте этот клуб гробокопателей, я в жизни не видел более бессмысленной и зловонной конторы…

– Рейхсфюрер считает подотдел Мёльдерса перспективным, – по-прежнему ровно произнёс Лигниц. – Занимайтесь своими делами.

В своём кабинете Штернберг поменял униформу – чёрный китель, белая сорочка и чёрный галстук, чёрные галифе, высокие сапоги – на костюм цвета дорожной пыли, купленный в недорогой лавке готового платья, и ботинки. Из оберштурмфюрера[6] СС он превратился в двадцатидвухлетнего студента. Ипостась оберштурмфюрера нравилась ему гораздо больше: эсэсовец фон Штернберг заказывал костюмы в ателье, у него уже имелся собственный подотдел и собственный автомобиль, а студенту сейчас придётся ехать на трамвае. Чёрный цвет делал его старше и солиднее, чёрный был цветом его касты, и потому Штернберг пренебрегал новой, серой, формой, которую было принято носить в последние годы.

Пиджак оказался узковат в плечах, брюки коротковаты. Штернберг зажал под мышкой расхлябанный зонтик и потёртый портфель, ещё больше взлохматил и без того взъерошенные волосы – жаль, в кабинете нет зеркала – вид у него сейчас, надо полагать, самый идиотский, то есть как раз такой, какой требуется. Он взял со стола авторучку, с удовольствием повертел в левой руке, перебирая в пальцах, прикрыв глаза. Это был его трофей. Ещё в Дьеппе он решил погадать на Хельвига и его учёных, водя рукой с маятником на тонкой нити над списком фамилий. Затем, по возвращении в Мюнхен, ему пришлось перебрать множество предметов, шатаясь по, к счастью, небольшому бюро Хельвига и делая вид, будто он ищет оставленную папку, – пока он не нашёл эту ручку, принадлежавшую человеку, который всегда аккуратно исчезал с рабочего места перед его приходом – как оказалось, недаром. Психометрия – что-то вроде умения видеть через пальцы. Берёшь предмет в левую руку и просто ни о чём не думаешь. Когда развеется туман собственных мыслей и чувств, в пустоте проступит бледными картинами, отзовётся далёкими голосами всё то, о чём думал и что чувствовал тот человек, который прежде держал эту вещь в руках.

Так Штернберг узнал, кто именно из команды Хельвига сцеживает информацию союзникам. Его ровесник, тоже студент, белобрысый очкарик – правда, не самого высокого роста, неуклюжий и мешковатый. Однако маятник на мысленные вопросы Штернберга уверенными колебаниями («да» – «нет») указал, что агент, с которым у рохли была назначена встреча, прежде получал от него информацию через посредника, фотографии его не видел, а значит, существовала убедительная вероятность того, что подмена студента не будет замечена. Отчёт о психометрическом анализе Штернберг пока составлять не стал. Весь набор традиционных шпионских ужимок вроде зонтика под мышкой или дурацкого пароля он без труда считал с предмета – хозяин авторучки сильно волновался и только и думал, что о предстоящей встрече. Валленштайн, подчинённый Штернберга, должен был под видом гестаповца с минуты на минуту «арестовать» студента, едва тот покинет контору Хельвига, и посторожить пару часов в пустой квартире, пускай тот посидит и подумает над тем, каково это – быть предателем.

Доехав до Принцрегентенштрассе, Штернберг купил в ближайшем киоске свежий номер «Дер Штюрмер», мерзейшую газетёнку, которую по собственному желанию никогда б не взял в руки, и не торопясь направился в сторону реки. Страницы сверху он согнул углом. Было отчётливое ощущение, что за ним наблюдают с того момента, как он вышел из трамвая. Он остановился у широкого каменного парапета моста, бросил под ноги портфель, зажал зонтик под мышкой и раскрыл газету, облокотившись на парапет. Брезгливо пробежался взглядом по страницам. «Евреи – наша беда». «Близится тот день, когда еврейский сброд будет стёрт с лица земли». Коротенькие гавкающие статейки, истошные лозунги, непроходимо глупые письма провинциалов, карикатуры: паук с курчавой губошлёпой человеческой головой, с иудейской звездой на жирном брюхе сидит посреди паутины; еврей с похотливой ухмылкой связывает обнажённую светловолосую девушку; рыцарь разит мечом обезьяноподобных существ в советских пилотках – «Близится наша победа на Востоке». Развороты этого издания часто вывешивали на специальных досках в скверах и на многолюдных улицах. Штернберг скучающе посмотрел поверх газеты на медленные серые воды Изара, на возвышавшуюся за мостом колонну с Ангелом Мира, поблёскивавшим на солнце тусклой позолотой. Подошёл крепкий человек лет сорока, с зонтиком, газета в его руке была с загнутыми углом страницами.

– Вы слыхали о том, что у Максимилиана Йозефа было семеро внебрачных сыновей?

Английский юмор, подумал Штернберг и ответил условленное:

– Нет, что вы, только четыре дочери.

Человек пристально посмотрел на него, и Штернберг остро почувствовал, что в кармане у незнакомца пистолет. Больше ничего прочесть не удалось. Он вслушивался до слабости в ногах, но рядом словно стояла стена, отгородившая все мысли незнакомца. Значит, у союзников есть и вот такие агенты, мрачно подумал Штернберг. Я нарвался на сенситива. Интересно, что он умеет? Что видит, слышит, чувствует? Если он тоже психометр… Штернберг вытащил из портфеля папку и передал незнакомцу. Тот сразу раскрыл её и принялся очень пристально, очень подолгу изучать каждый документ – впрочем, бумаг в папке было совсем немного. Штернберг поглядывал на него, медленно листая газету. Глаза незнакомца были странно-пусты. Что, чёрт его возьми, он делает? Запоминает каждую страницу? Есть такие – с фотографической памятью. Теперь ясно, почему рохля согласился стащить у Хельвига важные бумаги – с расчётом на то, что сегодня же после обеда тихо вернёт их на место… Ну же, давай назад папку. Сейчас посмотрим, что ты за птица.

Как только незнакомец протянул папку, Штернберг так резко выбросил всё прочь из сознания, что закружилась голова. Коснулся папки – и увидел внутренним взором точную копию незнакомца, только в очках и чёрном костюме, человек сидел за ярко освещённым столом в тёмной комнате и быстро-быстро писал, что-то зарисовывал карандашом, ему подкладывали чистые листы бумаги, глаза его смотрели прямо, будто вдаль, в пустоту. Штернберг от удивления едва не выронил папку.

– С вами всё в порядке? – сухо поинтересовался незнакомец.

– Да… Душно, – пока Штернберг засовывал бумаги в портфель, незнакомец успел перейти дорогу. Проследить за ним? Вспугну ведь, одёрнул себя Штернберг, какой из меня шпион, а он наверняка почувствует… Тем не менее, выждав минуты две, Штернберг направился вслед за агентом, вниз по Виденмайерштрассе. Именно на этой улице, в мюнхенской резиденции «Аненербе», около трёх лет тому назад началась его карьера. С тех пор оккультный отдел разросся настолько, что переехал в особое здание.

Иногда Штернберг останавливался и касался земли рукой, стараясь уловить след. Газету он сунул в урну. Когда в очередной раз, присев, склонился, подошли двое полицейских.

– Ваши документы.

Чёрт. Штернберг выпрямился, заставив тем самым полицейских дружно задрать головы.

– Нет документов. Забыл.

Это была правда. Документы он благополучно оставил в кармане кителя.

Полицейские разглядывали его, будто пальму посреди баварского елового леса.

– Что в портфеле?

– Бомба с часовым механизмом, – осклабился Штернберг. – Пистолет с глушителем. И секретные документы.

– Ну-ка, верзила, пройдём с нами. Весельчак…

Полицейские завели его в переулок, где стоял чёрный автомобиль, и первым делом полезли в портфель. Папка с документацией на «Штральканоне» произвела на них, как и следовало ожидать, очень серьёзное впечатление. Они выразительно переглянулись.

– На Бриннерштрассе.

– Вот и отлично, господа, мне как раз именно туда и надо, – заявил Штернберг, подставляя запястья под наручники.

Из машины его провели через задний двор здания гестапо, которое прежде ему доводилось видеть только с улицы, прямиком в подвал, в помещение без окон. Усадили на стул. Напротив стоял громоздкий стол, за которым скоро нарисовался следователь с жёлтым отёчным лицом. До его прихода, пока охранник стоял в дверях, Штернберг, зажмурившись, во всех подробностях представил себе механизм замка. Ну же: щёлк!.. С третьей попытки замок наручников открылся.

– Чего у тебя, парень, с глазами? – первым делом лениво поинтересовался следователь, просматривая документы из штернберговского портфеля. – Мамаша в детстве головой вниз уронила?

– Нет. На таких, как вы, слишком долго смотрел.

– Шутишь, значит. Мы вот тут тоже очень любим пошутить. Кто таков?

– Оберштурмфюрер СС фон Штернберг. И прекратите тыкать.

От следователя удушливой волной прокатилось раздражение.

– Кто такой, спрашиваю!

– Оттон Великий, – процедил Штернберг.

Следователь, смерив его злым взглядом, потянулся к карману за пачкой сигарет.

– Не смейте курить в моём присутствии.

– Чего-чего?.. – рука следователя остановилась.

– Не выношу. И вообще, мне этот аттракцион надоел. Позвоните оберфюреру[7] Зельману, он по понедельникам, я знаю, всегда здесь бывает. Внутренний номер я сейчас назову. Он вам скажет, кто я такой.

Следователь уставился на него, открыв рот. Захлопнул, снова распахнул:

– Уве!

Явился мордастый детина с лапами цвета кирпича. Штернберг неприятно рассмеялся.

– Слушайте, а вы не могли подобрать на эту должность какую-нибудь менее типичную особь? Просто цирк какой-то…

– Заткнись. Уве, растолкуй ему, как нужно отвечать на вопросы.

Штернберг успел стряхнуть наручники прежде, чем Уве размахнулся для удара. Вскочил, пинком отбросил стул и ткнул детину кулаком в солнечное сплетение. Из пробитой невидимой бреши хлынул энергетический поток, Уве закатил кабаньи глазки и мягко осел поперёк опрокинутого стула. Штернберг с вытянутой рукой обернулся к вцепившемуся в кобуру следователю.

– Звони оберфюреру Зельману, идиот. Не то я спалю к чертям собачьим весь этот ваш свинарник! – Штернберг согнул руку, поднеся к лицу, выпрямил указательный палец. На нём плясал яркий узкий язычок пламени, отражаясь в стёклах очков. Следователь перестал терзать кобуру и прислонился к стене. Штернберг подул на пламя, оно задрожало и исчезло. Он широко, хищно улыбнулся. Следователь, изобразив на потной физиономии ответное подобие улыбки, потянулся к телефону.

Этот же самый следователь, прея от страха перед крупнокалиберным выговором, отвёл Штернберга в кабинет на втором этаже. Впрочем, боялся следователь напрасно.

– Вы авантюрист! Глупец, мальчишка! Вы объясните мне когда-нибудь, что творится в вашей шальной голове?

Штернберг давно не видел генерала настолько рассерженным. Зельман медленно расхаживал от окна к столу, вколачивая в пол массивную чёрную трость и тяжело приволакивая правую ногу – давным-давно, когда Штернберга ещё не было на свете, он получил серьёзное ранение на фронте во время Великой войны.

– Что, захотелось приключений? Захотелось пулю в лоб и чтобы труп сбросили в реку? Захотелось, чтобы все пальцы переломали в подвале? Благодарите бога, олух, что вы счастливо избежали и того и другого!

Штернберг с трудом удержался, чтобы не поджать пальцы сложенных на коленях рук – драгоценных, тренированных, музыкальных. Он неплохо представлял себе, что делается в подвалах гестапо, и ему, в общем, не было до этого никакого дела, его это не касалось и не должно было касаться. Вот только от упоминаний про сломанные пальцы всегда передёргивало.

Нужно было отдать Зельману должное: когда он увидел нелепое одеяние Штернберга и принесённые следователем документы, то почти не удивился и ни в чём таком не заподозрил, только поинтересовался, что всё это означает. Но когда Штернберг принялся хвастаться, как ловко скормил британскому агенту собственноручно состряпанную фальшивку, а тот слопал и не подавился, хотя и был, представьте себе, экстрасенсом, – вот тут генерал поднялся из-за стола, и Штернберг умолк на полуслове: в комнате будто бы сделалось на десять градусов холоднее.

– Думаю, этот ваш шпион с самого начала прекрасно понял, кто вы, и не разделался с вами только из жалости, – добавил Зельман под конец, прежде всего основательно выругав Штернберга за безрассудство. – А как не пожалеть такого феноменального болвана, который, надев за каким-то чёртом драный костюм, оставил на запястье золотые часы. – Генерал хлопнул его по плечу, Штернберг обернулся, скосил глаза и увидел, что тесноватый пиджак всё-таки треснул у рукава, вдоль шва, а затем уставился на выглядывавшие из-под манжеты часы в массивном золотом корпусе.

– Санкта-Мария… До чего же по-идиотски всё получилось. Как в плохом детективе…

– Вот-вот, – немного успокоившись, генерал сел обратно за стол. – Наконец-то вы вспомнили, что у вас, оказывается, есть голова на плечах. К сожалению, вы ею редко пользуетесь.

– Но, в конце концов, всё не так уж скверно, – Штернберг снова выпрямился в кресле. – Во-первых, мои люди задержали этого лаборанта, который работает на англичан. Во-вторых, фальшивка всё-таки проглочена, и к тому же я теперь где угодно найду этого человека, мне нужен только маятник и карта города, и как можно скорее, пока он ещё не уехал далеко, иначе всё здорово усложнится… Между прочим, англичане вовсю используют в разведке близнецов. У них ведь врождённая телепатическая связь, её просто надо развить… Пока мы в своём отделе сидим и думаем, как протолкнуть наших телепатов в разведку, англичане преспокойно работают!

Зельман молча смотрел на него.

– Альрих, – произнёс наконец генерал. – Если кто-нибудь нажмёт на спусковой крючок, пулю вы, при всех ваших редкостных талантах, не остановите. Как и осколок снаряда. Какой кретин послал вас в Дьепп? Лигниц? Хельвиг?

– Лигница не беспокойте, у него и так слишком много проблем. Я поехал туда по собственному желанию.

– Так я и думал. Ну что, посмотрели, как это бывает? Несколько граммов свинца, и из человека получается кусок тухлого мяса. В следующий раз, прежде чем ввязаться в очередное безумное предприятие, вспомните об этом.

– Нашим солдатам обычно советуют вспоминать о других вещах. Например, о том, как почётно умереть за родину, за фюрера…

Зазвонил крайний из трёх телефонов. Зельман приподнял трубку и грубо вбил обратно на место. Штернберг опустил голову.

– Простите, мне не следовало этого говорить.

– Действительно не следовало, Альрих, – сказал генерал. Он всегда обращался к Штернбергу только по имени, и тот не имел ничего против. Зельман был невысоким человеком лет шестидесяти, широким не от возраста, а от природы, с довольно угрюмым, несколько бульдожьим лицом, и худощавый, диковато ухмыляющийся по любому поводу Штернберг нисколько не походил на него, но, тем не менее, их иногда принимали за родственников. Штернбергу это отчего-то нравилось.

– Ладно, вернёмся к делу, – Зельман разложил на столе карту города. – Вам, наверное, нужно съездить за инструментом?

– Инструмент у меня всегда при себе. Мне нужно к нему лишь какую-нибудь нить. – Штернберг достал из нагрудного кармана один из тех драгоценных перстней, что обычно унизывали его пальцы. Затем стащил с носа очки и без надобности принялся протирать их скомканным платком. Он часто хватался за очки: что-то вроде нервного тика, то, что в самоуверенном эсэсовце осталось от неустроенного студента. Без карикатурно-больших круглых очков, вызывающую нелепость которых наверняка следовало расценивать как самоиздевательскую, лицо Штернберга разом теряло весь налёт гаерского веселья, становилось строже, благообразнее – даже невзирая на фатальный недостаток. С опущенными глазами, прикрытыми тенью густых золотистых ресниц, это была уже не шутовская физиономия, а лицо аристократа – изысканно-удлинённое, с совершенными чертами, прямым носом и властным ртом.

Глядя вот на такого, почти незнакомого Штернберга, Зельман вспоминал, что перед ним не крестьянский сын или мелкий бюргер, каких в СС большинство, а потомок древнейшего рода баронов Унгерн-Штернбергов, ведущего происхождение ещё с середины первого тысячелетия, рода рыцарей, уходящего корнями во тьму глухих веков, в дебри полузабытых сказаний, рода крестоносцев, разбойников, алхимиков и святых.

Штернберг старательно обходил любые разговоры о том, что послужило причиной его вступления в СС. Его односложные и уклончивые ответы обычно можно было расценивать как угодно. Однажды он обмолвился, что «Германия на свете только одна, какая бы она ни была» и «пусть она лучше будет со мной, чем без меня». В конечном счёте, что бы ни послужило истинной первопричиной для его решения, Зельману и в голову не пришло бы делать какие-то замечания по этому поводу. Тем не менее Штернберг избегал этой темы очень тщательно.

* * *

До июля 1940 года Зельман пребывал в уверенности, что является главой самой серьёзной и влиятельной из всех структур рейха, имеющих отношение к изучению (применительно к его ведомству скорее пресечению) сверхъестественных явлений. Мелкие группки профанов, каких всегда хватало в недрах СС – «мистицирующие», как называл их Зельман – не могли сойти даже за подобие конкурентов. Входившая в СД группа под названием «Зондеркоманда Н», изучавшая историю ведовства и судебные процессы над ведьмами, имела дело исключительно с документацией. Общение с самими «ведьмами» было прерогативой Зельмана и его «Реферата Н».

Правда, имелся ещё некий «учебно-исследовательский отдел оккультных наук» в составе «Аненербе». Существование его, в отличие от «Реферата Н», особо не скрывалось – о нём даже было написано в памятном издании «Аненербе» 1939 года, где уточнялось, что отдел занимается изучением астрологии, хиромантии и прочих подобных дисциплин, – но многие, зная всю глубину пропасти, отделявшей амбиции «Аненербе» от далеко не блестящего положения дел в исследовательском обществе, резонно полагали, что таинственный отдел присутствует лишь на бумаге.

Так же считал и Зельман, а потому был в высшей степени заинтригован, когда ему предложили поглядеть на «настоящего мага из “Аненербе”». Зрелище, как клятвенно уверяли, достойно было даже того, чтобы ради него поехать на очередную мюнхенскую выставку шедевров «национального искусства», которую собирался посетить Гиммлер со свитой. Зельман подозревал, что «магом» окажется не совсем вменяемый субъект со странностями, способными всерьёз заинтересовать кроме Гиммлера разве что врачей психиатрической лечебницы. Но всё-таки поехал.

Гиммлер лично представил Зельману своего оккультиста. Должно быть, рейхсфюреру казалось очень забавным знакомить старого инквизитора с юным ведьмаком. Над ситуацией и впрямь можно было вдоволь поиронизировать: представители двух совершенно взаимоисключающих кланов, но, тем не менее, работники единой организации, жали друг другу руки, а Гиммлер разглагольствовал о том, что оккультные науки и занятия магией официально запрещены по всей Германии, поскольку они – привилегия, принадлежность элиты, и лишь элите – то есть СС – надлежит сохранять и развивать их.

Новоявленный оккультист оказался, к полному недоумению генерала, сущим мальчишкой в чине унтерштурмфюрера[8], но уже с лентой креста за военные заслуги второго класса в петлице чёрного кителя.

Гиммлер подвёл Зельмана к полотну Циглера и поинтересовался его мнением о новой картине. Зельман отделался чем-то благожелательно-нейтральным. Гиммлер выжидательно посмотрел на долговязого парня. Тот открыл радостно улыбающийся рот – как позже выяснилось, к несчастью для окружающих он вообще редко когда его закрывал – и принялся по клочкам разносить одного из любимейших художников фюрера. На глазах у шефа имперской полиции полоумный офицерик растаптывал святое и неприкосновенное, за пять минут заработав себе концлагерей на десять жизней вперёд. Даже за самую деликатную критику «арийской живописи» можно было запросто получить личный номер на грудь и прописку в «кацет»[9] на всю оставшуюся недолгую жизнь. Гиммлер тихо наблюдал за Зельманом. Возможно, стремительно бледневшее лицо генерала и впрямь являло собой весьма занятное зрелище. Ведь самое дикое заключалось даже не в том, что юродивый офицерик в присутствии хозяина концлагерей смешивал с грязью неприкосновенного арийского живописца. Зельман думал как раз о Циглере, и думал очень плохо. Циглер, которому Господь напрочь отказал во всяком подобии таланта, обыкновенно писал обнажённую натуру и делал это с маниакальной, чудовищной педантичностью – за что получил нелестное прозвище «художник немецких лобков». Мальчишка буквально повторял мысли Зельмана вслух. И ему всё стало ясно. Парень представлял собой то, что на жаргоне «Реферата Н» называлось «пеленгатор»: он был талантливейшим телепатом, способным не только улавливать чужие мысли, но и с лёгкостью определять их носителя. Офицерик слово в слово повторил всё то, что у Зельмана язык чесался произнести.

– Рекомендую вам, Зельман, воспитывать ваши художественные вкусы. Учтите, скоро я буду знать мысли всех и каждого, – сухо сообщил Гиммлер и вновь посмотрел на парня.

– Это будет сущий ад, рейхсфюрер, – невинным голоском произнёс офицерик, улыбаясь помрачневшему Зельману.

Потом они шли по светлым залам, и Зельман, с возрастающим изумлением слушая невообразимую трепотню молоденького офицерика, внутренне метался от острого желания надавать парню затрещин и тем самым привести его в состояние, быть может, более соответствующее окружающему миру, до жгучего намерения любым способом выцарапать это сокровище из «Аненербе» и сделать его своим заместителем в «Реферате Н». Кажется, дело тут обернётся сотрудничеством, решил в конце концов генерал. И притом сотрудничеством долгим и успешным.

Из чёрной тетради

В сущности, рано или поздно я всё равно предстал бы перед эсэсовцами – если не в качестве нового сотрудника, то в качестве подозреваемого или обвиняемого. Думаю, в тридцать девятом Зельман уже знал о моём существовании – во всяком случае, о существовании некоего человека, обитавшего в одном из пригородов Мюнхена, в квартале старых особняков, а выяснение личности было лишь вопросом времени. Дело в том, что блокляйтерам[10] этого квартала подозрительно часто не везло.

Первый блокляйтер, трусливое, склонное к мелким пакостям животное, поначалу трепетал перед моим отцом – причиной тому был грозный отцовский нрав да холуйское пресмыкание партийца перед всем «аристократическим». Ему не раз доносили, что мой отец называет главу государства не иначе как «этот мелкий лавочник». Поначалу блокляйтер пропускал подобные сообщения мимо ушей, но тяжёлая болезнь отца и наша нищета вскоре развязали этому ничтожеству руки. У него была лишь одна страсть, не считая выпивки: он обожал вызывать своими словами опасливую настороженность в глазах мужчин и жалобный испуг (лучше со слезами) в глазах женщин. Моя мать, не проронившая ни слезы даже тогда, когда мой отец, едва разомкнув одеревеневшие губы, повелел привести священника (она отрезала: «Нет», и, я думаю, только поэтому отец выжил), блокляйтера холодно игнорировала, что выводило мерзавца из себя. Ему неинтересно было просто донести на нас. Он пытался запугивать, пытался насмехаться. Спрашивал у моей матери, как здоровье мужа, и тут же добавлял, что инвалиду в случае ареста придётся несладко. Лично вручал мне бланки вступления в гитлерюгенд (тогда членство в этой организации уже было повальным, но ещё не являлось обязательным), чтобы после либо с издевательским участием поинтересоваться, не отказали ли мне из-за моего косоглазия, либо порассуждать о нашей «спеси» и в сотый раз пригрозить сообщить о нас «куда следует». Такие бланки тогда распространяли и в гимназии: «Почему ты ещё не в гитлерюгенде? Если ты за Гитлера и гитлерюгенд, заполняй бланк. Если не хочешь вступать, напиши о причинах…». Я вообще ничего не писал.

Потом, после истории с моей сестрой, блокляйтер над нами измывался уже в открытую. «Неудивительно, что барон так сдал. Подумать только: сын – урод, а дочь – шлюха». То, что я однажды наговорил в ответ на очередное его оскорбление, уставившись ему в глаза, – теперь я понимаю – было настоящим, образцовым проклятьем, пущенным в упор. В тот же день блокляйтер отравился, вскоре сломал обе руки, затем у него сгорел дом. Затем он исчез куда-то – говорили, он был арестован, – и на его место пришёл новый. Этот не докучал нам целый год, а потом регулярно посещавший моего отца доктор донёс блокляйтеру о том, что отец сравнивает партию со свинофермой. И тогда история повторилась.

Кроме того, я опрометчиво взялся практиковаться на главных осведомителях блокляйтера, которых начали одолевать разнообразные недуги – то поочерёдно, то всех вместе. Я всё отчётливей осознавал свою силу, могущую стать незримым оружием против всех тех, кто пытался опорочить нашу обнищавшую, увязшую в долгах семью, лишить нас последнего, что ещё оставалось – доброго имени да ветхого дома, где высокие сумрачные потолки с потрескавшейся лепниной нуждались в штукатурке и побелке ещё, должно быть, с кайзеровских времён. Я тайком ходил в публичную библиотеку, чтобы прочесть все книги об оккультизме, которые мне только удавалось найти. Кое-что записывал в тетрадь, зарисовывал различные символы. И учился. Пытался повторять некоторые действия, описанные в книгах, и воспринимал как должное то, что всё у меня получалось очень легко.

Третий блокляйтер вёл себя осторожно, и он-то, будучи человеком неглупым, в конце концов сообщил «куда следует» и «что следует».

После зачисления в университет я сам слёг с неизвестной хворью – с жаром, ломотой в костях, постоянным кровавым привкусом во рту – проклятья непременно возвращаются к тому, кто их произносит, а я тогда не умел защищаться. В первый раз после болезни выйдя на улицу, я почувствовал, что за нашим домом следят. Позже я узнал, что это были инквизиторы Зельмана. Он в середине тридцатых возглавил независимую группу «Реферат H» в составе гестапо, позже переформированную в отдел IVH, фигурировавший лишь в секретных документах рейха. Работников этой структуры острословы окрестили «Hexenjäger» – «охотники на ведьм». Отдел был создан для выявления и ареста людей со сверхъестественными способностями, оппозиционно настроенных по отношению к режиму.

Я решил не дожидаться инквизиторов.

Деканом философского факультета Мюнхенского университета, где я тогда учился, был Вальтер Вюст. По совместительству он являлся куратором исследовательского общества «Аненербе» и отвечал, помимо прочего, за приём туда новых сотрудников.

Я просто однажды утром заявился к декану в кабинет и попросил, нет, потребовал от него представить меня самому Гиммлеру. Когда Вюст в бешенстве поинтересовался, на каком таком основании студенту нужна аудиенция самого рейхсфюрера СС, я охотно продемонстрировал декану, что я умею. У декана едва не сгорел письменный стол, а сам он получил ожог руки.

Через два дня Вюст вместе со мной выехал в Берлин.

Помню так отчётливо, будто всё случилось вчера: я стою на крыльце нашего дома. Вернее, уже не «нашего». Дома моих родителей. В одной руке у меня чемодан со сменой белья, предметами личной гигиены и несколькими книгами, на сгибе другой – чёрная шинель. Дверь за мной только что захлопнулась. Это был первый раз, когда близкие увидели меня в мундире той организации, которой я служу.

«Никогда – слышишь, никогда! – я не пущу на порог своего дома нациста, – сказал отец. – Ступай куда хочешь, но твоей ноги здесь больше не будет. Ты мне не сын. Убирайся!».

Никто уже не отворит дверь, не окликнет меня, не позовёт назад. Этого не сделает даже мать – хотя, я слышу, какая-то часть её сознания отчаянно желает вернуть меня. Но слово отца здесь закон. А отец давно, обречённо, со стыдом ждал, что я рано или поздно совершу нечто невообразимое…

Я до боли в пальцах сжимаю ручку чемодана. Передо мной расстилается пустота уводящей в призрачность тумана улицы, по которой мне теперь надлежит отправиться в самостоятельную жизнь.

Вот так всё и началось.

На первых порах я собирался снимать квартиру. А как только позволят финансы – купить собственное жильё. О, финансы мне с самого начала позволяли непривычно многое. Жалованье мне назначил сам рейхсфюрер. На службе меня уже ценили – настолько, что не проявляли (во всяком случае, пока) никакого интереса к тому, что за моими родственниками не раз были замечены антинацистские высказывания. Но я знал, гестапо не будет долго терпеть. Поэтому, едва только появится возможность, я собирался сделать следующий ход. Несмотря на отцовский запрет, мне всё же предстояло возвратиться в этот дом, чтобы уговорить их всех, разом отрезавших меня от своего мира, уехать отсюда в какое-нибудь безопасное место.

Мюнхен

январь – февраль 1943 года

Проект «Штральканоне» закрыли, когда погиб профессор Хельвиг. Долгое расследование ничего не дало: судя по всему, это действительно был просто несчастный случай на испытаниях новой установки.

– Пока с этим оружием могут управляться только сильнейшие экстрасенсы рейха, а их можно по пальцам одной руки пересчитать, – сказал Хельвиг Штернбергу при последней встрече. – Мы должны создать оружие, которое будет обслуживать обычный расчёт немецких солдат.

Все наработки Хельвига решено было передать группе физиков из Людвигсхафена, которые тоже сотрудничали с оккультным отделом «Аненербе», причём уже давно, – с большим подотделом штурмбаннфюрера[11] Мёльдерса.

– Апогей дьявольской бессмыслицы, – говорил Штернберг об этом решении, не скрывая того, что считает свой крохотный подотдел полноправным наследником бюро Хельвига. Но Штернберг был слишком молод для того, чтобы возглавить проект уровня «Штральканоне». И тогда он взялся за создание собственного проекта. Ему не давала покоя мысль о британских близнецах-агентах, одного из которых арестовали в августе прошлого года на мюнхенском вокзале, – о людях, мгновенно передающих друг другу информацию из любой части света.

Время было не самым удачным для новых начинаний. В обход обтекаемых заголовков газет и бравурных радиоречей ползли разговоры о невиданных потерях под Сталинградом, который ещё несколько месяцев назад должен был пасть, но имя этого злополучного города упорно возникало вновь и вновь, выплывая из тумана слухов подобно кораблю-призраку, чьё появление, как известно, не сулит удач. Приход нового года ознаменовался расстрелом нескольких астрологов – не из «Аненербе», – опрометчиво пообещавших немецким войскам скорую победу, зато был выпущен из-под домашнего ареста начальник подотдела оккультной прогностики, ещё в конце лета предупреждавший об очень тяжёлой фронтовой зиме.

Позже Штернбергу казалось, что всё в те дни предвещало нечто значительное. Он был одержим идеей телепатической передачи разведданных и искал способ пробудить скрытые сверхчувственные способности обычных людей.

Лихорадка научного изыскания захватила его целиком, не оставляя времени ни для еды, ни для сна. Часто он оставался на ночь в институте – да и не хотелось идти в недавно приобретённую мюнхенскую квартиру, огромную, прекрасно обставленную, но совершенно нежилую. Никто и ничто не тревожило: сотрудники не нарушали его сосредоточенное уединение, учёба в университете на тот момент не представляла для него уже никакой проблемы, временно он мог позволить себе забыть о ней, так как по личному распоряжению Вальтера Вюста, куратора «Аненербе» и, с июля сорок первого, ректора Мюнхенского университета, изыскания Штернберга зачитывались за университетскую научную работу.

Он ещё не знал, к чему приведут поиски, но уже смутно представлял себе некий прибор – не курения, не ядовитые порошки по забытым рецептам – а нечто современное, некое техническое устройство, и хитроумное, и обескураживающе простое, предназначенное из любого человека сделать на время настоящего мага. Существовало ли у древних что-то подобное? Посмотрим: зеркала прорицателей. Зеркала для святочных гаданий у русских. Индийские священнослужители пользуются вогнутыми зеркалами с позолоченной поверхностью. Так называемое Зеркало Соломона из полированной стали – и ныне довольно распространённое магическое приспособление. Вогнутое зеркало собирает в своём фокусе астральный свет, и человек, находящийся перед таким зеркалом, приобретает способность к ясновидению – очень интересно, надо будет проверить на практике. Золотые и серебряные зеркала, найденные в захоронениях перуанских племён. Бронзовые, с полированным дном, священные котлы древнегреческих жрецов. Таинственное зеркало учёного-монаха Роджера Бэкона – уж не являлся ли необычайно прозорливый францисканец, знаменитый своими мистическими озарениями, ясновидящим, заглядывавшим в далёкое будущее? Зеркала флорентийских академиков семнадцатого века, способные отражать и концентрировать холод ледяных глыб. Любопытно, в сущности, вогнутое зеркало – своеобразный приёмник и передатчик, причём далеко не только видимого света, любых излучений – в том числе и излучений Тонкого Мира? Интересная мысль, но что дальше?..

Штернберг огляделся, жестом крепко задумавшегося школяра запустив пальцы в гущу волос на затылке. Взгляд упал на раскрытый свежий номер «Германии», лежавший поверх стопок книг – он отложил его, чтобы позже ознакомиться: было там что-то любопытное, касающееся работы шеферовского отдела Центральной Азии, кажется, отдел преобразовывается в целый институт – журнал был открыт как раз на начале этой статьи. Там была помещена и фотография самого Эрнста Шефера, ещё времён его тибетской экспедиции тридцать восьмого года, наделавшей столько шума, – Шефер, бородатый и весёлый, в меховой шапке, на фоне каких-то тибетских гор, а точнее, на фоне одной огромной скалы… «Боже правый, да я ж собственными глазами это видел!». Край обрыва шёл от одного угла снимка до другого ровной чашей, обнимая склонившееся к нему небо. Скала была вогнутой и идеально ровной. Штернберг потянул к себе журнал. Похоже, совсем не случайно Шефер сфотографировался на фоне именно этой скалы. Вогнутая и совершенно гладкая. Как зеркало мага. «Да где же я видел подобное?..». Припомнились солнечные блики, струящиеся по жёлтым откосам, запах мокрого песка, жара, влажный, тинистый, камышовый ветер с реки, вялая возня голых по пояс людей на каких-то раскопках, огромные древние камни. Как там называлось это место?..

Вскочив, он потянулся через башни книг к телефону и поставил его перед собой на раскрытый журнал.

– Хаймар?.. Да, это я. Будьте добры, свяжитесь с центральным архивом и закажите все отчёты Шефера по тибетской экспедиции. Я особенно подчёркиваю – все – включая фотоснимки, киноматериалы, абсолютно всё, что только там найдётся, до последней дрянной бумажонки. Да, и ещё: мне срочно нужны все данные по Зонненштайну. Любые публикации, исследования, записи местных легенд, всё, что угодно… Зонненштайн. Это археологический памятник на юге Тюрингии. Что-то вроде капища, большое сооружение, очень древнее…

Штернберг улыбался, глядя в стену перед собой и видя вместо неё озарённую солнцем отвесную плоскость скалы, огромное каменное зеркало, вогнутое зеркало, по свидетельствам древних авторов, способное помочь обычному человеку обрести ясновидение. Он уже ясно представлял себе, как будет выглядеть его новое устройство: простая система вогнутых зеркал, возможно, совсем небольших, гигантские здесь, наверное, ни к чему. Он знал, что предстоит ещё немалая работа по подбору геометрических параметров, по расчёту их местоположения, он ещё не понимал толком, как это будет работать, но уже был совершенно уверен – это сработает. И, кроме того, его ждал отдельный роскошный приз, венчающий всю эту идею, – загадка древних монументов, ключ к которой, кажется, теперь тоже был у него в руках.

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

11 февраля 1943 года

Из-за непогоды археологические работы приостановили, и капище было тихим и безлюдным, словно тысячи лет назад, когда ходить к нему воспрещалось всем, кроме неведомых служителей. Медленный снег опускался с серой хмари неба на чёрную гладь реки. Мегалиты стояли тёмные, строгие, загадочные. Скала Штайншпигель, обледеневшая у основания, уходящего в воду, и тоже потемневшая, посуровевшая, казалась сейчас настолько рукотворно гладкой, столь идеально отшлифованной, что Штернберг лишь диву давался, как тогда, летом, мог безропотно согласиться с коротышкой-археологом, ничего не видевшим дальше своего учёного носа и ничего не замечавшим кроме привычных мослаков да черепков.

Тишина давила на уши. Падающий снег поглощал все звуки.

Скала смотрела на него – так, как смотрит на ребёнка густая тьма из распахнутой в ночь двери – многооко, пристально, сковывающе. Хочешь, но не в силах отвести взгляд – а если всё же отвернёшься, то мучительно леденеет спина, и уже очень скоро оборачиваешься назад, затаив дыхание от необъяснимого страха.

Беззаботно насвистывая, он оглядел скалу от края до края. Неубедительная мелодия тонула в густой тишине. Если предположить, что это и впрямь огромное магическое зеркало, то требуется встать в его фокус, дабы получить необходимый эффект. Допустим, это творение рук человеческих, положим, эта штука была создана для того, чтобы концентрировать энергии Тонкого мира и с их помощью активизировать у людей сверхчувственное восприятие. «Разумеется, мне-то такая активизация ни к чему, но что-то я наверняка должен ощутить. Попробуем, а там видно будет», – решил он. Интересно, где тут этот фокус? Ответ напрашивался сам собой: там же, где и алтарный камень. Если прикинуть в уме план территории, место представлялось вполне подходящим. Ну что ж, сейчас посмотрим.

Алтарь, припорошённый снегом, по форме напоминал большой низкий стол, на котором при желании мог свободно улечься любой человек, даже очень высокого роста. Штернберг нарочито раскованно обошёл камень, ложиться, разумеется, не стал, а поднялся прямо на жертвенник и встал ровно посередине. Постоял, хмыкнул, пожал плечами. Да, затея с самого начала отдавала бредом. Конечно, всем свойственно ошибаться, но это как-то слишком. Стоит только здраво подумать о том, сколько народу и сколько времени потребовалось бы для обтёсывания скалы таких размеров. Чем они её, оленьими рогами скребли? Каменными топорами тюкали? Ну, чушь же, чушь собачья. Штернбергу было жаль потраченного зря времени. Сорвался из Мюнхена ко всем чертям, зачем, спрашивается? Он с досадой поглядел на циферблат наручных часов. Часы стояли. Его прямо-таки подбросило от раздражения. Ну не везёт так не везёт. Швейцарское качество, чтоб его. Золотой корпус, бриллианты. На эти часы автомобиль купить можно. Чёрт бы их побрал. Он постучал ногтем по циферблату, потряс рукой, приложил запястье к уху. Мёртво, как в могиле.

– Прекрасно! – саркастически воскликнул он, но не услышал собственного голоса. Внезапный испуг был обжигающим и хлёстким, как удар крапивным стеблем.

– Кажется, у нас проблемы, – отчётливо произнёс он и опять не услышал ни звука. «Проклятье, у меня что-то со слухом, – с оглушающим ужасом подумал он. – Или же с голосом. Или и с тем, и с другим». Он крикнул без слов, до предела напрягая голосовые связки, но результат был такой же, как если бы он являлся глухим от рождения. Глаза тем временем прямо-таки ломило от немыслимой неестественности вокруг; он изумлённо вздохнул, млея от какого-то неназываемого чувства, сродни вкусу сновидения из детства.

Мир остановился. Мир застыл. Из самого сердца Вселенной некто всемогущий изъял сам принцип движения, и снежные хлопья, ещё минуту назад медленно опускавшиеся к земле, сейчас замерли в воздухе, словно на фотоснимке. В этом нарушении всех земных законов было что-то настолько величественное, что он долго стоял, не смея пошевелиться. За недвижимой завесой снега почти неразличимы были монолиты, огораживающие капище. Казалось, вовсе уже ничего не существует, кроме торжественного сна снежного безмолвия.

Глупо улыбаясь, он сгрёб в горсть россыпь снежинок, поднёс к лицу. Они холодили кожу, но не таяли. Он дунул, и снежные хлопья, разлетевшись, замедлили движение и вновь застыли на сюрреалистическом полотне мира без времени. «Как же так, – всё больше веселясь, подумал он, – что же такое происходит, если это ход времени прекратился, то как я дышу, как я существую, почему в теле не остановился обмен веществ?..» Он потёр ладони – они были тёплыми. Вспомнил про перчатки, обронённые, когда началась вся эта чертовщина. Наклонился и увидел их не долетевшими до земли, зависшими на полпути вопреки всем законам притяжения.

Тем временем всё вокруг плавно пришло в неспешное движение: снежные хлопья тихим ходом устремились обратно к смутно-серым небесам. Они отделялись от снежного покрова и медленно поднимались ввысь. Снежинки срывались и с чёрного сукна шинели, высвобождаясь из микроскопических волосков шерстяной ткани, и уплывали всё выше и выше. Часы на запястье вздрогнули и мерно пошли в обратную сторону. Маховик времени крутанулся вспять.

– Санкта-Мария, – только и сумел пробормотать Штернберг. – Господь Всемогущий!

Вдруг воздух, словно гранатой, разорвало чьим-то оглушающим истошным воплем. Не успел Штернберг толком испугаться, как кто-то за спиной хрипло произнёс скороговоркой: «Кажется, у нас проблемы», и вслед за этим кто-то ещё в паре метров от него ядовито прокомментировал: «Прекрасно!» Голос показался незнакомым, к тому же за каждым звуком колыхалось странное смазанное эхо – поэтому Штернберг не сразу узнал свои собственные слова, затерявшиеся в расслоившемся и скомканном времени и пространстве.

Вокруг происходило что-то противоестественное. Рябящий снегом воздух потемнел и наполнился неясными скрипучими звуками. От пронзительного холода онемели пальцы и заломило в висках. Изумление быстро уступало место самому чёрному, животному страху. Продолжая играть деловитое спокойствие экспериментатора, хотя всё внутри уже дрожало и ходило ходуном, Штернберг достал из кармана компас. Обычно на Зонненштайне магнитные приборы не выкидывали никаких фокусов, но сейчас стрелка плясала и вертелась во все стороны как бешеная.

– Чёрт знает что, – произнёс он. Голос прозвучал глухо, словно в противогазе. Нервы уже сдавали, хотелось бежать без оглядки – но куда? Обняв себя за плечи, он ещё раз осмотрелся – паника боролась с любопытством, и оно пока брало верх – а вокруг становилось всё темнее, снег беспорядочно мельтешил, носясь сразу во всех направлениях, в ушах нарастал сиплый и глухой монотонный рёв, напоминавший эфирные помехи исполинского радиоприёмника, виски и затылок сдавило, и он с ужасом почувствовал, что, кажется, начинает терять сознание. Он шагнул вперёд, но не ощутил под ногами никакой опоры. Вдруг перестало существовать само понятие верха и низа, исчезло всякое направление, протяжённость пространства сжалась в ничто, и за единый миг он увидел дрожащие отблески факелов на гигантских камнях и мглу тинистого речного дна, а затем всё смешалось, пропиталось тьмой и сгинуло.

Постепенно вместе с самоощущением вернулась обыденность мира, и Штернберг почувствовал, что лежит, раскинув руки, в снегу, и холод уже успел растечься по жилам. Что-то мягко скользнуло по щеке, и чья-то рука смахнула с его лба длинную чёлку. Послышался чей-то лёгкий смешок. Штернберг заморгал, стряхивая снег с ресниц, поправил криво сидевшие очки, но ни рядом, ни поодаль никого не было.

Стоило приподняться, как земля потеряла устойчивость и совершила несколько плавных кругов; от такого аттракциона гадко подташнивало. На какое-то время вышел из строя вестибулярный аппарат, и казалось неосуществимым не то что подняться на ноги, но даже встать на четвереньки – конечности подгибались, и после пары безуспешных попыток он остался лежать на снегу, медленно приходя в себя и соображая, как следует расценивать всё то, что с ним случилось. До жертвенного камня было метров пять, если не больше, и Штернберг не мог понять, как и когда успел отойти от алтаря. Создавалось впечатление, будто его выбросило из центра капища – словно взрывной волной или силовым полем невиданной мощности.

На снегу не обнаружилось никаких следов. «Кто-то ведь здесь был, – недоумевал он, – мне это не померещилось. Но можно ли здесь вообще доверять своим ощущениям?» В старых легендах об этом месте говорится, что человека, оказавшегося в одиночку среди камней, посещают диковинные видения, а ещё может почудиться, что он провёл на капище всего пять минут, тогда как на самом деле прошло два часа, и наоборот, час может обернуться несколькими минутами…

В холодной, как пещера, автомашине Штернберг первым делом поглядел на часы на приборной панели. В сравнении с его наручными часами они ушли на двадцать минут вперёд.

Кажется, эксперимент превзошёл все ожидания.

Йена

15 февраля 1943 года

– Как ваше здоровье, профессор Кауфман?

Вопрос был задан только из вежливости: Штернберг видел, что со здоровьем у археолога дела плохи. И тот понимал, что Штернберг это видит.

Они сидели на скамье у окна, в тупике больничного коридора. За окном анемичное солнце вяло трогало мокрые ветки деревьев.

– Вы хотите поговорить о Зонненштайне? – Кауфман искоса взглянул на него, по-птичьи дёрнув головой. В сером больничном халате маленький археолог казался особенно хрупким.

– Расскажите мне о людях, которые исчезли на раскопках. Я знаю, после того июльского случая было ещё два подобных происшествия.

Штернберг почувствовал внезапный испуг археолога.

– Я не… Я, собственно, подумал, вы попросите рассказать легенды о капище.

– О легендах мы ещё поговорим. Я прочёл все публикации вашего дражайшего коллеги, занимавшегося легендами, господина Габровски. Жаль, что он составил компанию обитателям Бухенвальда. Хотя, разумеется, ему следовало подумать о последствиях, прежде чем распускать язык.

Археолога передёрнуло. Впрочем, раздражение его быстро уступило место равнодушию, на дне которого тёмными водорослями колыхался страх.

– Они были моими лучшими учениками. Выдвинули интересную гипотезу о том, что высота мегалитов как-то связана с высотой солнца в различное время года… Двое должны были осенью отправиться на фронт… Не знаю даже, что вам ещё сказать…

– Они не пытались залезать на жертвенник?

Кауфман озадаченно нахмурился.

– Понятия не имею, не видел.

– А вы, профессор, не пробовали?

Археолог посмотрел на него как на ненормального.

– Помилуй вас бог. Да и вообще, к чему вы всё это спрашиваете?

– Да так… В легендах говорится о волках, которые отбирают жизнь у человека, недостойного приблизиться к капищу. О двух чёрных волках с пылающими красным пламенем глазами. – Штернберг широко ухмыльнулся. – Не слишком оригинально, правда? Я так понимаю, это какая-то метафора?

– Просто старинное предание. Волки – это мифические стражи капища. В Тюрингенском лесу раньше действительно водилось множество волков, отсюда и легенда. Но их всех истребили. Местные жители очень давно не видели этих зверей.

– В легендах ещё сказано, что люди приходили на капище с молитвами, и молитва достойного могла заставить солнце «быстрее или медленнее катиться по небу». Это как следует понимать?

– Вы неудачно поставили вопрос, герр Штернберг. Это ведь всего лишь миф…

И тут Штернберг вновь ощутил испуг сидящего рядом человека. Археолог знает про временны́е аномалии, понял Штернберг, он с ними сталкивался, но не может их объяснить, и оттого ему страшно. Штернберг с трудом подавил желание похвастаться открытием и рассказать, как похожа скала Штайншпигель на чашеобразные скалы на Тибете, о которых ему говорил в личной беседе Шефер. Тибетские каменные конструкции тоже, по преданиям, созданы в незапамятные времена и способны сжимать и растягивать время…

– Ладно, а что, по-вашему, значит вот это – «достойный», «недостойный»?

– Раз вы читали статьи моего коллеги, то сами всё знаете: человек кладёт на алтарь свою жизнь, отдаёт её на суд духу Зонненштайна, который и решает, отнять у человека жизнь или сохранить её, ответить или нет на его молитву…

– «Отнять жизнь»? А зачем тогда стражи волки? Какая-то путаница компетенций получается. Впрочем, бог с ними, с легендами.

– Вы позволите мне возобновить раскопки? – помолчав, спросил археолог.

Штернберг хотел было соврать, но неожиданно для себя сказал правду:

– Археологам больше нечего делать на Зонненштайне, профессор. Вы там ничего не найдёте. То, что нужно искать, лежит не под землёй.

Плечи Кауфмана опустились. Штернбергу стало жаль его, этого больного старика, столько лет посвятившего делу, которое в конце концов у него отобрали.

– Послушайте, профессор, – вкрадчиво начал он, положив холёную, горячую руку на высохшую холодную руку археолога, – я могу вернуть вам здоровье. Это в моих силах. Если вы хотите – ваше намерение тут совершенно необходимо…

Под тонкой чуть золотистой кожей его руки голубоватые жилы ветвились как гибкие ростки большого, сильного дерева, а узловатые вены на руке профессора походили на засохшие сучья. Кауфман, помедлив, убрал свою руку, затем поднялся.

– Не пытайтесь откупиться, господин Штернберг. Мне, право же, ничего от вас не нужно.

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

16 февраля 1943 года

На сей раз Штернберг вступил на капище, словно в свои законные – ему хотелось так думать, – владения. Теперь Зонненштайн принадлежал ему и только ему, безраздельно.

Он вновь стоял на алтарном камне и смотрел на часы. Стрелка мерно отсчитывала секунды. Низкое небо нависало над заснеженными верхушками огромных камней. Скала за рекой казалась гигантским пустым киноэкраном. Однако за обыкновенностью серого дня таилось нечто, с трудом умещавшееся за драпировками обыденности. Штернберг, пожалуй, не удивился бы, увидав сейчас среди мегалитов пару чёрных волков из легенд.

Но ничего не происходило.

«Хочу, чтобы время пошло вспять, – думал Штернберг. – У меня же получилось в прошлый раз, отчего не выходит сейчас?»

Стрелки часов ровно шагали вперёд.

Штернберг посмотрел на тёмные тучи, едва волочившие тяжкий груз, уже сыпавшийся через край первыми, редкими снежными хлопьями. Древние возносили здесь молитвы, сила которых была такова, что заставляла солнце быстрее или медленнее двигаться по небу. Нет, точнее так: заставляла время нестись во весь опор или едва ползти, превращая минуты в часы. Выходит, что день может длиться как целый год? Это ж сколько тогда можно успеть за один день…

Ему показалось, что стрелка часов запнулась и следующий шаг сделала медленно и неуверенно. И словно бы чьи-то ладони покровительственно легли сзади на плечи – мягким прикосновением, окатившим спину волной колких мурашек. Он резко обернулся, хватаясь за кобуру. Недвижимый пустой воздух, одинокая цепочка его следов, ведущая к жертвеннику. Он озирался по сторонам, пульс глухо колотился в ушах, но страха почему-то не было: испуг, едва вспыхнув, сменился холодной, прозрачной эйфорией. В тишине, царившей на капище, слышалось молчаливое одобрение.

Он досадливо тряхнул головой, пытаясь ухватить ускользавшую нить мысли. Нет, здесь нужен не приказ. Здесь требуется просто желание, идущее из самой глубины души. Похоже, свойства мегалитов напрямую зависят от желаний стоящего в каменном кругу человека. Успех первого опыта объясняется очень просто: тогда он всей душой, зло и пронзительно пожелал, чтобы время поворотилось вспять. И сила его желания немедленно запустила какой-то скрытый в каменном комплексе механизм… или просто сконцентрировалась в луч воли, многократно отразившись от множества каменных зеркал вокруг?

Из чёрной тетради

С марта мои поездки к Зонненштайну стали регулярными. В начале весны сорок третьего года я только и делал, что курсировал между археологическим памятником и мюнхенской лабораторией оккультного отдела «Аненербе».

Вскоре я уже проводил эксперименты с моделями Зонненштайна, которые в документах я обозначал просто: Зеркала. Разработки, связанные с пробуждением у людей телепатических способностей, с ведома Гиммлера переросли в исследования по преодолению хода времени.

Мысль есть энергия – это первое, что надлежит усвоить тому, кто приступает к изучению оккультных практик. Теперь я знал, что и время есть энергия, и эти два вида энергии могут взаимодействовать между собой.

Вскоре произошло то, что заставило меня серьёзно задуматься. Я никогда не относился к Зеркалам как к забавной игрушке. В круг камней капища я всегда входил как в храм и со всеми моделями мегалитического комплекса обходился бережно и почтительно, словно с младшими братьями Зонненштайна. Более того, сами собой выработались связанные с новым изобретением правила, которым я по собственному желанию почему-то неукоснительно следовал: перед работой с Зеркалами я всегда старался настроить себя на самый безмятежный лад; я просил у Зеркал прощения, если был чем-то раздражён или если меня донимала какая-нибудь неприятная навязчивая мысль; и вовсе не подходил к моделям, если был сильно не в духе. У меня вошло в привычку беседовать с Зеркалами – вести этакий странный полудиалог, подразумевавший молчаливые реплики. Это напоминало игру, в сущности, это она и была – но по-настоящему ритуальная, священная. Мне казалось, всё должно быть именно так и никак иначе. Но другие не желали прислушиваться к моим рекомендациям по обращению с Зеркалами – с первого взгляда, надо признать, довольно странным. Для остальных Зеркала были просто очередным устройством – да, необычным, гениальным, удивительным – но в конечном счёте всего лишь устройством, из которого следовало выкачать всё возможное. Вначале я подумал было, что небрежное обращение с Зеркалами способствует возникновению неуправляемых потоков тонких энергий. Но всё оказалось гораздо сложнее. Отчего-то Зеркала не желали подпускать к себе некоторых людей.

Не желали.

После страшной катастрофы в Бёддекене я стал говорить о своём изобретении только так, автоматически одушевляя его.

Главной целью экспериментов, проводимых в бывшем монастыре Бёддекен неподалёку от Вевельсбурга, было выявление закономерностей, согласно которым Зеркала принимали или отвергали операторов. В качестве подопытных были взяты люди самые непохожие: застенчивый помощник главного библиотекаря Вевельсбурга, разбитная буфетчица из отеля в Падерборне, прославленный ас, недавно получивший бриллианты к Рыцарскому кресту, несколько заключённых различных национальностей из концлагеря Нидерхаген (узники которого использовались как рабочая сила для реконструкции замка Вевельсбург), а также трое младших сотрудников «Аненербе» и двое эсэсовских генералов. Последние напросились сами, и, собственно, из-за них всё и случилось. Первым был небезызвестный Ханс Каммлер из строительного управления, про которого потом стали поговаривать, будто он руководит проектом по созданию машины времени, а всё лишь из-за того, что ему однажды захотелось побаловаться с моими Зеркалами. Другой чиновник из этой бравой команды, незадолго до того проводивший инспекцию концлагерей, похвалялся меткой стрельбой с балкона комендантского дома по движущимся целям. Эти предприимчивые господа воспылали идеей впечатать в энергетическое поле Земли постулат о величии фюрера путём помещения в фокус Зеркал большого портрета Гитлера и собственных благонамеренных персон. Их шумное присутствие вызывало у меня неконтролируемые приступы отвращения. Вероятно, это также послужило не последней причиной произошедшего. Позже я осознал, что каким-то образом связан с Зеркалами даже тогда, когда нахожусь вне их фокуса.

Стоило офицерам внести в пространство установки портрет, как под потолком зала возникли крупные сгустки ярчайшего белого света, вроде шаровых молний. Это уже само по себе было очень страшно, но чиновники не потеряли присутствия духа и заявили, что данное явление следует расценивать как знак высшей избранности фюрера – и тут паркет вспыхнул у них под ногами. Один офицер сгорел заживо, а другого – Каммлера – вышвырнуло прочь из установки в угол зала неведомой силой. Изо окон ударило пронзительно-лиловое сияние – казалось, воспламенились небеса. Дальнейшее все очевидцы описывали по-разному. Мне всё это вспоминается как мутный и бессвязный кошмар.

В тот вечер и затем всю ночь небо над Вевельсбургом и окрестностями пылало непередаваемыми оттенками лилового и белого. Ткань времени и пространства натягивалась и рвалась – возможно, я единственный человек, слышавший, как она рвётся – с оглушительным треском тысяч электрических разрядов. И затыкать все прорехи пришлось мне, поскольку лишь я один хоть что-то смыслил в происходящем. Помню, что тьма и туманный свет причудливо перемешивались между собой тонкими слоями, и всё почему-то было прозрачным: я наяву видел собственные вены, кости, аккуратные суставчики кисти. Я набрасывал на конструкции из металлических листов, служившие моделями мегалитов Зонненштайна, какие-то тряпки, портьеры, чьи-то плащи и шинели, а затем нёсся по подземному ходу в Вевельсбург, потому что в крипте под залом Вальхаллы Гиммлер приказал установить систему металлических плоскостей, подобную макету Зонненштайна – одному Богу было ведомо, как на неё могло повлиять творившееся в Бёддекене.

Доктора говорили мне, что невозможно получить столь сложный перелом руки в результате простого падения, но и мои рассказы о том, как в подземном ходе между Бёддекеном и Вевельсбургом что-то невидимое вцепилось мне в руку и потащило прямо в стену, врачи отвергали как бред травмированного сознания, тем более что в крипте Вевельсбурга на меня накинулся какой-то служитель, с перепугу вообразивший, что я со своими порождающими молнии устройствами намереваюсь совершить не что иное, как покушение на жизнь недавно прибывшего в замок рейхсфюрера, и потому от души ударил меня по голове острым ребром металлического табурета, после чего я свалился ему под ноги, затылком на каменный пол.

Почти три недели, проведённые на больничной койке, дали мне немало времени для раздумий. Я чувствовал себя виноватым перед Зеркалами. Я бахвалился, как последний дурак, я был самонадеян и недальновиден, и получил по заслугам. Я раскаивался и мысленно просил у Зеркал прощения.

Мюнхен

май 1943 года

По выходе из больницы он оказался остриженным как новобранец – требовалось привести в соответствие шевелюру справа, потому что слева волосы только начали отрастать, и чудовищно смотрелся кривой мясисто-розовый шрам, протянувшийся от макушки к уху – «Штопали, как пьяные патологоанатомы», – ругался Штернберг на докторов, – но даже это не раздражало так, как карикатурно торчащие большие полупрозрачные уши, выставленные теперь на всеобщее обозрение, имевшие идиотскую особенность ярко алеть при всяком волнении – над этой деталью его внешности, Штернберг знал, потешались не меньше, чем над косоглазием. А самое огорчающее обстоятельство выявилось, когда с него наконец сняли гипс. Освобождённая из заточения рука выглядела жалко, как протез, и была столь же мало послушной, а когда он попробовал пошевелить пальцами, обнаружилось, что они совсем не повинуются.

С того дня Штернберг проводил бесчисленные часы, сидя за роялем и разрабатывая злосчастную левую руку, но та, несмотря на нескончаемые упражнения, никак не поспевала за правой, не могла резво пробежаться даже по гамме до мажор, ломала миноры, не попадая непослушными пальцами по узким чёрным клавишам, и совершенно неспособна была осилить сложные аккорды.

Именно в эти дни, когда он погибал от бессилия над раскинувшейся в обе стороны клавиатурой, его поначалу немыслимо раздражал появившийся в доме непрошеный помощник. Этого деятельного деревенского парня, сержанта Франца, приставили к Штернбергу сразу, как того выписали из госпиталя, чтобы как-то компенсировать его временную беспомощность – и теперь этот самый Франц носил ему книги и бумаги, бегал по служебным поручениям и помогал дома. Во всех поступках Франца присутствовала исключительная основательность, и все его мысли были размеренными, степенными и какими-то очень функциональными, никаких пустых отвлечённостей, даже мечтания его, если он себе таковые позволял, были добротными, словно крестьянские постройки, и больше всего напоминали скрупулёзный план действий, которому сей образец благоразумия затем неукоснительно следовал. Штернберг, чьё пространство мышления всегда было на редкость неуютным, с блуждающими огнями и возвышающимися среди бездонной трясины шаткими конструкциями, и продувалось разрушительными леденящими ветрами, смутно завидовал в этом отношении Францу и потому первые дни донимал парня едкими замечаниями и колкими шутками, за что позже ему сделалось стыдно. На издёвки Франц никогда не обижался, смотрел на молодого офицера с доброжелательным любопытством, как обыкновенно глядел на всё то, что было выше его понимания. А Штернберг, по его разумению, был самым непонятным существом на всём белом свете.

Со временем, однако, Франц сделался настолько незаменимым помощником, что Штернберг лишь удивлялся, как прежде без него обходился. К тому же быстро выяснилось, что к Францу частенько подкатывались гестаповцы и то деньгами, то угрозами пытались вынудить к доносительству, на что Франц, так и не сумевший окончательно избавиться от ужасного швабского диалекта, но зато принципиально не употреблявший бранных слов, в виде исключения детально объяснял, в какое именно место его шеф этих гестаповцев со всей их конторой заколотит, если они ещё раз отважатся сунуться с подобными предложениями.

Между тем музыкальные тренировки Штернберг упорно не оставлял, и спустя три месяца после выписки из госпиталя первой вещью, сыгранной без единой запинки, стала третья часть 21-й сонаты Шуберта, раньше не особенно им любимая, но отныне ставшая гимном его упрямству. Поздравить его было некому – Франц не понимал музыки сложнее маршей и деревенских песенок. Пока Штернберг приступом брал аккорд за аккордом, Франц сидел в своей комнатке и прилежно писал очередное письмо домой. Тонким слухом Штернберг слышал, как ординарец с тщательностью школьника подбирает слова. Через какое-то время в далёкой швабской деревеньке у стола соберётся большая семья, и кто-нибудь будет вслух читать про то, какой странный офицер попался их дорогому Францу: каждый вечер по несколько часов мучает музыкальный инструмент.

Штернберг и в этом отношении завидовал Францу, завидовал отчаянно, – как только может завидовать человек, ведущий, увы, исключительно деловую переписку.

Швейцария, Вальденбург

август 1943 года

Как обычно, его никто не встретил. Они не вышли из дома даже тогда, когда автомобиль, отчётливо прошуршав по гравию в утренней тишине, остановился у крыльца.

Замешкавшийся почтальон оттолкнулся ногой от ступеньки, объехал на своём облупленном велосипеде зеркально-чёрный «Хорьх» – все машины Штернберга были чёрного цвета – и, вихляя, поколесил прочь, то и дело оборачиваясь. Сейчас всей улице растрезвонит.

А к Штернбергам-то сынок прикатил. Ну да, да, именно он, тот самый.

На глянцевой поверхности автомобильной двери отражалось чёрное летнее небо, сияющее чёрное солнце и высоченный человек в чёрном. Всякий раз, когда он ступал на это крыльцо, его просто тошнило от собственной представительности – и, тем не менее, перед каждым визитом сюда он обязательно облачался в доспехи благополучия: идеально сидящий костюм – чёрный, естественно, – пошитый в самом дорогом берлинском ателье, бриллиантовые запонки на слепяще белых манжетах – бриллиантам он отдал предпочтение с того самого дня, как смог себе их позволить, – все пальцы в драгоценных перстнях, словно у персидского царя – для его элегантно худых крупных рук это не казалось вульгарным излишеством. Он любил очень дорогие вещи – они являлись материальным выражением его ценности и незаменимости.

Он помедлил, прежде чем всполошить дом восклицанием звонка, давно уже, впрочем, ожидаемым. Они ведь знают, что он стоит под дверью, – и не выходят. Нарочно не выходят встречать его. Вот Эммочка непременно бы вышла, да что там, выбежала б за ворота – но ей, разумеется, никто не посчитал нужным сообщить заранее о прибытии злосчастного гостя.

Дверь открыла горничная и, не поднимая глаз, удалилась. В прихожую вышли две прямые худощавые женщины – старшей, пепельноволосой, с королевской осанкой, на вид никак нельзя было дать её пятидесяти с лишним лет, а поразительная – хоть и несколько суховатая в последнее время – красота младшей, тридцатилетней, только подчёркивала, насколько богатого законного достояния природа лишила Штернберга, вздумав над ним посмеяться.

– Ну, что ж. Ну, здравствуй, Альрих, – произнесла старшая женщина.

Где-то на втором этаже раздался глухой частый стук, резво перемещающийся к лестнице – и вот маленькие ноги забарабанили по деревянным ступеням. Эммочка, в ночной сорочке, неслась белым вихрем и пронзительно выкрикивала на весь дом:

– Дядя приехал! Дядя приехал!

Её поймали за плечо:

– Куда босиком? – но она вырвалась и в следующее мгновение подлетела на пугающую, нечеловеческую высоту, дико вереща от восторга, подброшенная к самому потолку и пойманная сильными руками, и вцепилась в жёсткие лацканы пиджака. Она была сплошным горячим сгустком счастья. Штернберг улыбался, глядя поверх лохматой льняной макушки девочки, но никто не улыбнулся ему в ответ.

– Вот негодница, даже не оделась, – сказала сестра, а мать промолчала и лишь про себя отметила, что за прошедшие несколько месяцев он стал ещё более чужим и ещё более лишним и что уже ничего в нём не осталось от того бегавшего по частным урокам неказистого студента, которого она любила. Сестра же беспокоилась единственно о том, что её дочь опять закатит скандал на целую неделю после того, как он уедет, – да лучше бы он вовсе не приезжал! До чего же это иногда скверно – слышать мысли окружающих.

«Ну, уж нет, – подумал Штернберг, с щемящей благодарностью касаясь губами тёплых волос Эммочки, – пока хоть кто-то здесь будет так счастлив видеть меня, я буду сюда приезжать».

Шофёр внёс в дом несколько больших чемоданов. Обе женщины старались не смотреть на них, а Эммочке пока было не до того – но скоро она проявит к ним самый живой интерес. Всегдашний ритуал преподнесения даров словно оправдывал его появление, превращая его приезд в прибытие подателя всех благ, исполнителя всех желаний. Не составляет труда выбирать подарки, когда ты способен прочесть чужие мечты и когда твой банковский счёт позволяет не считать деньги, – ведь и этот тишайший городок в сонной долине Швейцарских Альп вместо неспокойного Мюнхена – после того, как мать категорически заявила, что они уйдут из рейха хоть пешком, – и этот особняк, окружённый пышным садом, все слуги и гувернантки… Но хватит, довольно об этом.

– Дядя, а фрау Магда назвала твою машину катафалк. Это значит карета?

– Это значит гробовозка, солнце моё. Фрау Магда – твоя новая гувернантка?

– Да. И она уже собирается увольняться.

– Ну и правильно. Потому что я ей язычок к зубам приморожу, пускай она мне только попадётся.

– А помнишь герра Шальбурга? Которого ты называл клетчатым удавом? Так вот, он поругался с мамой, и я налила ему в шляпу компота, и меня заперли в чулане, а он больше к нам не ходит.

– Невелика беда. Только в следующий раз, прежде чем налить кому-нибудь в шляпу компот, подумай, что бы ты делала, если б кто-нибудь положил овсяной каши в твои новенькие туфельки.

Через окно на лестничной площадке было видно, как сиделка выкатила в сад инвалидное кресло с сидящим в нём пожилым мужчиной. Штернберг поспешно отвёл взгляд.

Эммочка шумно распотрошила коробки с подарками и долго крутилась перед ним в новых платьях. Она была хрупкой на вид и высокой девочкой, пожалуй, чересчур высокой для своих восьми лет, и Штернберг с удовлетворением отмечал, что нет в ней ничего от того мерзавца, что обманул и бросил его сестру, ожидавшую ребёнка – и спустил с лестницы очкарика-школяра, вздумавшего вызвать его на дуэль. Никакая неугодная примесь не испортила древней породы, сухой, длиннокостной, светловолосой – штернберговской.

Эммочка была дитя не только незаконнорождённое, но и нежеланное. Эвелин считала, что этот ребёнок поломал ей жизнь. Один только Штернберг, в ту пору гимназист, был по-настоящему рад появлению девочки на свет: мелодия бессловесных мыслей и незатейливых чувств младенца, чистая, как родник, ласкала его слух, открытый Тонкому миру, а аура вокруг крохотного существа была яркой и необыкновенно красивой. Он очень гордился тем, что всегда знал обо всех потребностях младенца, – тогда как другие демонстрировали в этом отношении невероятную тупость. Вечерами он расхаживал по своей комнате, держа перед собой белый свёрток и учебник, и нараспев зубрил очередной урок. Таким образом, во времена младенчества Эммочку убаюкивали не колыбельные няни, которую семья тогда не могла себе позволить, а Плутарх, Тацит, Гораций, алгебра, геометрия и история Французской революции. Позже, когда он получил членский билет СС и потому его стало можно хулить как угодно, Эвелин не переставала язвить, и мать никогда её не одёргивала: надо же, до чего докатилось благородное семейство барона фон Штернберга – выродок нянчит бастарда.

За обедом Эммочка вела себя, как всегда, буйно – смеялась, гремела посудой и стучала стулом, но, если б не она, в столовой царило бы ледяное молчание.

– Смотри, что я умею делать! – Эммочка стала подбрасывать крошки печенья и ловить их ртом – половина падала на пол.

– А смотри, что я сейчас сделаю, – Штернберг пристально поглядел на лежавшую перед ним салфетку. На уголке её появился язычок пламени и быстро побежал к центру, сужая концентрические круги, оставляя выжженную дорожку в виде спирали.

– О господи, – раздражённо произнесла сестра и встала из-за стола. Мать поджала губы.

– Здорово! – захлопала в ладоши Эммочка. – Давай ещё чего-нибудь подожжём!

– В другой раз, солнце моё.

Штернберг откинулся на спинку кресла, далеко под стол вытянув длинные ноги. Эммочка пересела со своего места к нему на колени и принялась разглядывать и теребить перстни на его пальцах – снимать их ей не разрешалось, а про эсэсовское серебряное кольцо с черепом Штернберг как-то сказал, что оно заколдованное и что носить ему это кольцо до тех пор, пока не завершится его служба. Так теперь Эммочка всякий раз проверяла, нет ли на кольце трещин, и придумывала разные способы, как его сломать, очень уж ей хотелось, чтобы дядюшка никуда больше от неё не уезжал.

– Мне доводилось слышать, – начал Штернберг, – что здесь начинается строительство большой электростанции. Если это будет причинять беспокойство, можно подыскать место получше… – его слова упали в пустоту.

– Нам ничего не нужно, – сухо ответила мать почти через минуту.

– Открой окно, – попросила Эммочка. Этот фокус ей никогда не надоедал.

Штернберг картинно вытянул руку с указующим перстом по направлению к дальнему окну, и оно с треском распахнулось.

– Альрих, перестань, – сказала мать. – Сейчас Ханна придёт убирать посуду, ты же напугаешь её до смерти.

– Просто Ханна глупая, – заявила Эммочка. – Она ничего не понимает в волшебстве. Давай превратим её в белую мышь!

– А ты не боишься, что её съест кошка?

– Тогда в мопса!

Сестра вздохнула:

– Между прочим, кому-то здесь давно пора заняться французским.

– У меня каникулы, – отмахнулась Эммочка.

– Каникулы надо заслужить. Кроме того, не забывай про невыученные стихи из Евангелия.

– Эви, дорогуша, у нас теперь строгая католическая семья? – заухмылялся Штернберг. – Я сейчас изреку банальную истину: то, что вбивается в голову бездумно, навсегда останется бессмысленным грузом.

– Я тебя спрашивала?..

– А французским я с ней сам позанимаюсь. Последняя гувернантка, как я погляжу, напрочь отбила у неё охоту учиться.

– Нет уж, – зло, но совершенно беспомощно сказала Эвелин.

– Да уж, да уж! – радостно подхватила Эммочка.

Эвелин в бешенстве вышла из комнаты. Но что она могла сделать? Этот омерзительно всесильный чиновник, вылупившийся из её нелепого младшего брата, привязал их к себе главным – деньгами. Он был единственным источником доходов. А раз так, его приходилось терпеть… Хотя так называемые занятия французским следовало бы всё равно запретить. Видела она, что они собой представляют. Например, следующее: книга валяется на софе, Эммочка, болтая ногами, сидит на письменном столе перед Штернбергом, и они вместе, хохоча, распевают куплеты про доктора Гильотена – куплеты очень сомнительного, никак не детского содержания. А эти истории про старые вестфальские замки и про неупокоенные души, которые он ей рассказывает на ночь, а Эммочка потом стращает чужих ребят услышанными небылицами так, что те плачут от ужаса, – ей-то, негоднице, всё нипочём. А эти меланхоличные, с мутным смыслом и с каким-то издевательским подтекстом песни, которые он, сидя за роялем, поёт для неё, а она с явным удовольствием подпевает – и в результате Эммочка наотрез отказывается разучивать хорошие, добрые, понятные песни, написанные специально для детей. А эти странные знаки, которые она рисует на косяках и на дверях, и неразборчивые словечки, которые шепчет над разбитой коленкой – от него, всё ведь от него…

* * *

Поздним вечером в открытые окна налетели большие ночницы и с тугим стуком бились в колпак настольной лампы, оставляя на нём чешуйки тёмно-серой пыльцы, бумажно трепеща короткими крыльями. Штернберг читал книгу – вот что в нём никогда не менялось, так это пристрастие к книгам и к чтению за полночь. Знакомая поза сосредоточенности: сплетённые пальцы подпирают подбородок, из-за чего плечи приподняты, но не тощие юношеские, а широкие и сильные мужские – сейчас даже от его прилежно, по-ученически склонённой большой спины, казалось, исходила смутная угроза.

Когда они обе вошли и симметрично встали по сторонам от двери, словно кариатиды, он не обернулся, но, не отрываясь от книги, ответил на невысказанный вопрос:

– До воскресенья, я полагаю.

Помолчав немного, добавил:

– Хорошо, не буду.

– Вот именно. – Эвелин обошла стол, отмеченный кругом электрического света, и посмотрела в окно, в свежую, веющую дождём черноту. – Хотя бы минут десять постарайся не отвечать, пока тебя не спросят. Что за штуку Эмма притащила в дом?

– Лук. И стрелы. Я учил её стрелять из лука.

– Этого ещё не хватало. Она не мальчишка.

– Она сама меня попросила.

Мать тоже обошла стол и села напротив.

– Господи, Альрих, как ты её балуешь! Страшно подумать, что будет с твоими собственными детьми.

– Надеюсь, их не будет как можно дольше… Эвелин, я всё слышу. Насчёт десятка на стороне. Я что, похож на Казанову?

– Послушай, Альрих, – нервозно начала мать, – у тебя в комнате опять на столе коньяк. Как и в прошлый раз. Каждый день. Тебя там что, спаивают?

Он не успел ответить, потому что сестра подступила с другой стороны:

– Ты отдаёшь себе отчёт в том, что очень плохо влияешь на Эмму? После твоих отъездов эта негодница становится совершенно неуправляемой.

– Ей просто-напросто не хватает внимания. И если бы моя работа позволяла бывать здесь чаще…

– Твоя работа? – с горькой язвительностью переспросила Эвелин.

– Знаешь, Альрих, – продолжала мать, – мы регулярно слушаем сводки новостей. В последнее время по всем западным радиостанциям только и передают о том, что германские войска отступают и несут потери. Для Гитлера всё кончится так же, как для Муссолини. Эта война уже проиграна, Альрих.

– Нет. Германия никогда не потерпит поражение, – Штернберг по-прежнему не поднимал голову от книги.

– Германия и рейх – вовсе не одно и то же, – сказала Эвелин от окна.

– Родину не выбирают.

– Ах вот как! Если ночью к соседям вламывается полиция, если молодчики в галифе стреляют в людей прямо на улицах только за то, что те ходят в синагогу, а не в кирху…

– Так бывает, когда стремление навести порядок вырождается в…

– Порядок?! – вспылила Эвелин. – Да что ты, скажи на милость, называешь порядком? Нескончаемую войну? Бешеную пропаганду? Не говори мне о порядке и уж тем более не говори о каких-то там своих идеалах! Скажи лучше честно: ты нашёл золотую жилу. Потому что твой рейх как известный триптих: для одних ад, а для других – сад земных наслаждений!

Штернберг коротко мотнул головой, будто ему отвесили пощёчину, и исподлобья взглянул на сестру. На его скулах проступали яркие пунцовые пятна, и в точности такой же лихорадочный румянец горел на бледном лице Эвелин – из-за чего они стали очень похожи друг на друга.

– Что ж, если ты полагаешь, что это золото было для нас лишним, когда мы подыхали от нищеты… – процедил Штернберг.

– Что значит подыхать, ты лучше спроси у нашего нового соседа. Он сначала побывал в подвалах на Принц-Альбрехтштрассе, а потом больше полугода, до побега, провёл в Бухенвальде. Вот он тебе расскажет! Хотя лучше бы не рассказывал ничего, а просто-напросто плюнул тебе в глаза!

– Эвелин, – тихо сказала мать.

– Да, конечно. Зачем я всё это говорю. Кому я это говорю…

– Эвелин! – повторила мать.

Сестра вышла, хлопнув дверью. Мать молча посмотрела на него. А он глядел на лампу, на то, как в жёлтый абажур с налёту врезаются тёмные мохнатые ночницы, глупые слепые твари, рождённые для мрака, и отчего их так притягивает чуждый их природе свет, почему они так упорно стремятся к нему, каким неведомым чудом им представляется эта дурацкая лампа? Одна из бабочек залетела в круглое отверстие наверху колпака, побилась внутри и скоро вывалилась снизу с поджатыми к норковой грудке лапками, убитая жаром светильника. Штернберг трясущейся рукой потянулся к выключателю, стукнул по нему, не попал, стукнул снова, и комната погрузилась во тьму. Из темноты выплывали серые, сизые, белесоватые очертания предметов. За окном чуть слышно перешёптывалась листва. Мать сидела молча.

– Альрих, – произнесла она наконец со строгой, но в то же время просительной, едва ли не умоляющей интонацией.

В сущности, она не знала, что ему сказать. Слишком непостижимым был он для неё, непроглядным, во сто крат темнее этой затихшей комнаты. Она бы и хотела испытать какое-то пронзительное понимание, какое-то совершенно искреннее тепло по отношению к нему, но чувства, смущённые его чуждостью, скованные справедливостью суждения, были способны лишь на жалость, смешанную с неизбывной опаской. Да и вообще, не стоит его злить, никуда тут не денешься: хорошие деньги есть хорошие деньги, они нужны всегда…

Было видно, как он снял очки и стал неспешно протирать их широким отворотом халата.

– Альрих, ты не хочешь поговорить с отцом?

– О чём? – обронил он с этой своей новоприобретённой отвратительной холодной отстранённостью.

– О чём-нибудь… Ведь уже четвёртый год идёт, Альрих. За четыре года уж наверняка можно было решить, что именно следует сказать, чтобы он тебе ответил.

Штернберг нервно хмыкнул, продолжая полировать очки.

– Если б такие слова существовали, я давно бы их произнёс.

– Вчера он мне сказал, что хочет с тобой поговорить.

– Неправда, – быстро произнёс Штернберг. – Ты это сама только что придумала.

– Господи, какое же ты всё-таки чудовище…

– Точно. Монстр. Надо было меня ещё в колыбели задушить подушкой. Или отстрелить мне голову из охотничьего ружья. Или, ещё лучше, оттяпать садовыми ножницами. Это же его слова, верно?

– Прекрати, – глухо сказала мать. – Никогда раньше не подозревала, что ты настолько злопамятен. Или это они там тебя научили?

– И для всепрощенья существуют пределы.

– Знаешь, раньше он всем пытался втолковать, что наш сын сидит в нацистской тюрьме. А теперь он всем говорит, что нашего сына убили…

– Ну, спасибо ему на добром слове.

– Ты даже не хочешь попытаться?

– Я уже однажды сделал попытку, тогда, четыре года назад. В то время мне как никогда нужно было с ним поговорить. А теперь нам уже не о чем разговаривать.

– Альрих…

– Мне не в чем раскаиваться. И вот ещё что: напоминаю, я мог бы поднять его с инвалидного кресла, теперь это вполне в моих силах… если бы он сам попросил. Но ведь он никогда меня ни о чём не попросит.

– Боже, ну до чего ты на него похож. В точности такой же упрямец.

Он бесшумно поднялся из-за стола, захватив с собой книгу. Мать проводила его взглядом. Была какая-то жутковатая грация в плавных и в то же время размашистых и уверенных движениях такого большого, длинного существа. Даже его отец, в молодости очень изящный, невзирая на свой не менее внушительный рост, никогда не отличался ничем подобным. Наверное, ему сейчас очень идёт этот его мундир…

* * *

С утра Штернберг повёл Эммочку в горы. Ей необыкновенно нравились эти долгие прогулки, когда время словно замедляло ход, и день представлялся бесконечным. Они уходили прочь с нахоженных троп – было у Штернберга некое чутьё, не позволявшее ему заблудиться, и было странно видеть на диких зелёных склонах мужчину в городском костюме – он терпеть не мог так называемую походную одежду – и девочку в нарядном светлом платье – Эммочка всей душой разделяла это его неприятие.

С ним было сказочно легко: он нисколько не возражал, когда она просила остановиться и передохнуть, и иногда соглашался взять её на руки и понести по особенно крутому косогору, а сам, похоже, вообще никогда не уставал. И, самое главное, он позволял делать всё, что ни заблагорассудится: залезать куда угодно, бросать камни в реку, валяться на траве. Он умел заговаривать ссадины и царапины, лечить сломавших крылья ласточек, которых было так жалко, и даже – только это был большой секрет – мановением руки останавливать дождь и рассеивать грозовые тучи. Да и говорить с ним можно было о чём захочешь.

Поднявшись вверх по течению безымянного ручья, они набрели на луг с ровной, будто ковёр, и мягкой травой, Эммочка тут же уселась на неё, натянув на колени отороченный кружевами подол. Штернберг походил вокруг, сначала присел рядом, в два приёма сложившись, лишившись своей огромной высоты, а затем и вовсе разлёгся, вытянувшись во весь рост. Он стащил с носа очки и посмотрел в небо. Его лицо выражало полнейшую отрешённость и ещё что-то такое, отчего девочке стало тревожно, и она постаралась прогнать поскорее неуютное чувство, завязав разговор.

– Скажи, почему взрослые говорят вести себя хорошо, а сами ведут себя иногда очень плохо?

– А? – кажется, он только сейчас очнулся и заметил, что она требовательно глядит на него. И это ей тоже почему-то не понравилось.

– Я спрашиваю, почему взрослые сами ведут себя плохо, а детей наказывают, чтоб они вели себя хорошо? – повторила Эммочка.

– Ну, видишь ли, каждому взрослому хочется, чтобы вокруг него было хоть какое-то подобие порядка. А порядок создать гораздо сложнее, чем хаос. Потому у самих взрослых это далеко не всегда получается, как они ни стараются, – подложив руки под голову, он внимательно посмотрел на неё. – Кажется, я знаю, почему ты об этом спрашиваешь…

– Вы вчера так кричали, – сказала Эммочка. – Вы все. Друг на друга. Мама запирает меня в чулане, когда я кричу на неё.

– И ты это слышала даже у себя в комнате?

– Да.

– Скверно. Мне очень жаль, солнце моё. Постараюсь, чтобы такого безобразия больше не повторилось.

– Взрослые тоже иногда делают глупости.

– Да, к сожалению. – Штернберг двумя пальцами нацепил очки. – И знаешь, что в этом деле самое плохое? Детские глупости легко опознать, а вот взрослые – гораздо сложнее. Взрослые глупости очень тщательно маскируются под умные вещи. Они предельно логичны, они растут и развиваются, они изобретают себе разумные поводы и прекрасные цели. Важно ещё и то, что детские глупости – совсем небольшие, а взрослые часто бывают огромными, гигантскими, просто титаническими Мегаглупостищами с Самой Большой Буквы.

– А ты умеешь их отличать?

– Наверное. Не знаю. Очень хочется надеяться, что да.

– Это так трудно?

– Это невероятно трудно.

– Сложная у взрослых жизнь, – вздохнула Эммочка.

– Ты права. Очень сложная.

– Это, наверное, потому что она у них половая.

– Что?.. – Штернберг засмеялся. – Ты сама додумалась или тебе подсказал кто-нибудь?

– Это вчера мама с бабушкой про тебя говорили. Они сказали, что такие, как ты, никогда не заводят свою семью, потому что у них беспорядочная и к тому же половая жизнь. И ещё что такие, как ты, много пьют и оттого у них много женщин. А зачем тебе нужно много женщин? Они тебе что-то выпить помогают?

Штернберг оглушительно расхохотался. Его колотило от хохота, и Эммочка тоже начала смеяться, глядя на него.

– Санкта-Мария, – выговорил он наконец. – Вариативность интерпретации. Ты просто прелесть, солнце моё.

– А что это значит – половая жизнь?

– В сущности, это довольно однообразное занятие. Но многие взрослые находят его чрезвычайно интересным. Ну, во всяком случае, несомненная польза от этой штуки есть – из-за неё появляются дети.

– Про детей я всё знаю, – похвасталась Эммочка. – Они отрастают в животе у женщины. После того как она поспит в одной кровати с мужчиной.

– Просвещённый ты человек. Всех аистов давно пора списать на свалку истории. С формулировкой «моральное устаревание».

– Про аистов – это только для самых маленьких. Потому что они многого ещё не понимают в этой жизни, – умудрённым тоном изрекла Эммочка.

– А из того, что про меня рассказывают, ты не всему верь. Видишь ли, твоя мама – очень умная женщина, но кое-чего она всё же не знает и оттого иногда присочиняет.

– Да просто мама с бабушкой тебя совсем не любят. Они хотят, чтобы ты поскорее уехал, вот и всё. Хочешь, я скажу тебе страшную тайну? – Эммочка наклонилась вперёд и, понизив голос до торжественного полушёпота, произнесла:

– Они тебя жу-утко боятся. Потому что ты ведь чёрный волшебник. Да, да, – Эммочка важно закивала, – я сама догадалась. Белые волшебники должны ходить в белом. А ты всегда носишь чёрное. И у тебя на пальце кольцо с черепом. Чёрных волшебников всегда все боятся, и никто не любит. Я про это читала в сказках.

– Умница, – Штернберг грустно улыбнулся.

– А вот я тебя люблю. Очень-очень… – Эммочка распласталась у него на груди, раскинув тонкие руки, обняла – и случайно, а возможно, инстинктивно, приняла наиболее действенную сакральную позу человека, стремящегося поскорее передать другому свою жизненную энергию – как мать прижимает к себе заболевшее дитя, как солдат – раненого товарища, и Штернбергу стоило большого труда не зачерпнуть из такого маленького, но на редкость чистого источника больше, чем дозволялось взять – ведь его громоздкая мощь способна в два счёта осушить этот драгоценный горный родник. Он безотчётно осклабился в хищническом экстазе, но тут же одёрнул себя: аккуратнее, хватит – и приподнял за плечи девочку: той нравилось ощущать, что такое большое, жёсткое на ощупь тело тоже живёт и дышит, и внутри него тоже бьётся сердце.

Эммочка заулыбалась, её осенила новая идея:

– Давай, когда я вырасту, ты на мне женишься. И будешь учить меня музыке и французскому, а на ночь рассказывать истории про привидения.

– Не выйдет, солнце моё. Я твой дядя. Это всё равно что старший брат. Родственники не женятся.

– Почему?

– Потому что нельзя.

– А почему нельзя?

– Дело в том, что есть на свете такие вещи, которые вообще никогда нельзя делать. Их не так уж много, этих вещей, но про них следует помнить. Сам Бог раз и навсегда запретил их делать. А с Ним, как ты понимаешь, спорить не годится, крайне плохо это может закончиться.

– Ну и что, – возразила Эммочка. – Вот, например, Бог запретил людям убивать друг друга. А они всё равно убивают и убивают. Я это знаю, потому что мама с бабушкой постоянно об этом говорят. И Бог таких людей не наказывает. Так что Он даже не заметит, если мы с тобой поженимся.

– Софист ты мой. Тебя не переспоришь.

– Ну так что – давай? Представляешь, как мама разозлится! – азартно воскликнула Эммочка.

– Представляю, – вздохнул Штернберг. – В галерее моих мнимых пороков, и впрямь, только растления с кровосмешением и не хватает. Когда же коллекция станет полной, из меня сделают чучело Гая Фокса. Набьют соломой, предварительно выпотрошив, зальют в глотку бензин и торжественно сожгут в окружении портретов достопочтенных предков…

– Кого-кого сделают?

– Не обращай внимания, солнце моё. Я тоже иногда болтаю глупости.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– Придётся… – он сел и погладил её по голове, вдоль тёплого пробора в густых волосах. – Да, тебе нужен хороший отец. Только где его теперь возьмёшь? Впрочем, не исключено, что ещё повезёт… Будем надеяться.

– Мне никто не нужен, кроме тебя. Можно, я поеду вместе с тобой?

– Не стоит. У меня много работы, я редко бываю дома. Тебе быстро наскучит сидеть одной.

На его лице вновь появилось то отстранённое выражение, которое ей так не нравилось и почему-то смутно её беспокоило.

– Тебе что, грустно?

– Напротив, я очень счастлив. Я так рад, что могу видеть тебя, солнце моё.

Из чёрной тетради

Я продолжал исследования Зонненштайна и осенью сорок третьего года сделал одно из самых значительных открытий, относящихся непосредственно к капищу. Экспериментируя с различными моделями древней постройки, я выяснил, что для более тонкого и совершенного управления энергетическими потоками наряду с каменными Зеркалами существовали плоскости меньших размеров, сделанные, возможно, из золотых пластин, рассчитанные на временную установку. Опоры их ставились в те самые углубления, которые, по мнению археологов, были предназначены для опор навеса над жертвенником. Существовал также некий способ определять положение малых Зеркал в зависимости от времени года и суток, и я со своими специалистами немало помучился, вычисляя взаимосвязь между высотой солнца и должным местонахождением металлических пластин на капище. Результатом явилось то, что я назвал «связкой ключей от Зонненштайна» – набор простых металлических столбиков различной высоты, устанавливаемых в особые отверстия в мощении вокруг алтаря. Тени от них указывают на угол поворота малых Зеркал.

Никогда прежде у меня не вызывали такого раздражения различные задания – к слову, часто исходящие от самого Гиммлера, который тем самым демонстративно выделял меня среди прочих оккультистов «Аненербе». Из-за этого мне предрекали в будущем влияние в научном обществе, по значительности сопоставимое с властью Зиверса, Вюста или авторитетом Шефера, а то и превосходящее их. При всей лестности подобных прогнозов, с некоторых пор я досадовал на мелочную суету шефа, то посылавшего меня читать лекции в городке Дахау, где были организованы курсы лозоискателей и инструкторов по обучению лозоискательству, то настаивавшего на том, чтобы я присутствовал при его беседе с каким-то генералом и после обстоятельно доложил обо всём, что генерал предпочёл не произносить вслух. От обязанностей присутствовать на допросах многочисленных шпионов, чаще всего таковыми не являющихся, меня избавили после того, как, мельком проглядев сознание очередного арестанта, я объявил, что не намерен больше мчаться по звонку через полгорода только затем, чтобы оповестить следователей, насколько сильно жертва очередного доноса хочет в уборную или страдает жаждой опохмелиться.

Однако от необходимости то и дело срываться с места и ехать на аэродром, чтобы обеспечить лётную погоду нашим асам, освобождать меня никто не собирался: толковых «погодников» в «Аненербе» можно было пересчитать по пальцам одной руки. К тому же ещё весной руководство института проигнорировало предупреждения подотдела прогностики о начале советских воздушных операций по уничтожению немецких военных аэродромов. Теперь же начальство требовало от лучших сенситивов отдела невозможного: предсказать точный час начала очередного налёта, и – «Вы же умеете «держать» погоду, так езжайте туда, обеспечьте нелётную на время русской атаки!» Те поездки на Восток запомнились мне лишь нескончаемой головной болью от ментального перенапряжения.

Мне не давало покоя ощущение, что я размениваю золото на пыль, снова и снова отвлекаясь от Зеркал ради повседневной работы. Но главное я совершил – я полностью реконструировал Зонненштайн.

К этому времени у меня начались серьёзные стычки с Дитрихом Мёльдерсом, из-за которых возникло столько проблем в будущем…

Мюнхен

октябрь – ноябрь 1943 года

В Мюнхенском институте тайных наук Мёльдерс был персоной известной и даже скандально знаменитой, но слава эта была совершенно иного рода, нежели популярность Штернберга, которого поругивали за бесшабашность, которому завидовали – но при том довольно находилось и тех, кто ему симпатизировал, особенно после того, как по выписке из госпиталя он вернулся заметно подрастерявшим спесь. Что же касается Мёльдерса, то его одиозная личность едва ли могла вызвать у кого-то симпатию.

Его подотдел, уподобляясь филиальчику преисподней, располагался в сумрачном и гнилом полуподвале здания института, и оттуда частенько тянуло какой-нибудь дрянью, вроде гари, серы или гниющих останков. Работники прочих подотделов сплетничали, что там занимаются техникой дистанционного умерщвления, усовершенствованием ядов и самой что ни на есть настоящей некромантией. «И перегонкой крови еврейских девственниц ради получения эликсира вечной молодости», – вовсю издевался Штернберг.

Мёльдерс, директор всего этого хозяйства, выползал из своих подземелий не часто, но и не настолько редко, чтобы о нём забывали. Внешне Мёльдерс очень смахивал на покойного шефа СД и гестапо[12] Гейдриха, – пару дней пролежавшего в гробу и приобретшего трупную желтоватую бледность и тёмные пятна на висках. У Мёльдерса был такой же долгий нос на вытянутой физиономии со скошенным назад высоким лбом, длинные узкие глаза под припухлыми веками; только рот, совершенно лишённый губ, несколько портил исключительное сходство. Даже в тёплую погоду Мёльдерс ходил в накинутой на плечи чёрной шинели, и от его хламиды несло мышами и белладонной, которую он, поговаривали, курил до одурения. «Мастер пути Левой руки», – так его называли в глаза, а за спиной, разумеется, «чёрный маг» и «чернокнижник».

Когда случалось, что он показывался на втором этаже института, где на стене лестничной площадки висела скромная медная табличка «Экстрасенсорика и целительство», то наглец Штернберг, ненароком встречаясь с ним в коридорах, демонстративно прикрывал нос платком. Мёльдерс был ему противен до рвотных позывов. Кроме того, Штернберг не мог забыть историю со «Штральканоне». Вероятно, конфронтация с главным чёрным магом началась бы у него значительно раньше, если б Лигниц имел привычку проводить общие собрания начальников подотделов, но, к счастью, Лигниц предпочитал общаться с подчинёнными с глазу на глаз, предоставляя каждому возможность тихо работать в своём кабинете и не мешать другим. Как позже выяснилось, это была самая мудрая политика, хоть несчастный Лигниц и слыл бездарным руководителем.

Лигниц погиб в автомобильной катастрофе, при довольно странных обстоятельствах: водитель на полной скорости вырулил на встречную полосу, тут же врезавшись в грузовик.

Отдел возглавил дёрганый, истеричный и скорый на необдуманные решения Вальтер Эзау. Именно он ввёл новую форму отчётности – еженедельные общие собрания, служившие неизменным отправным пунктом для разногласий между подотделами и для личной неприязни между некоторыми сотрудниками.

На одном из первых таких собраний Эзау счёл нужным устроить Штернбергу выволочку за очередную дикую проделку: накануне Дня всех святых Штернберг заявился в институт в парадно-выходной форме, но в чёрной сорочке и с густо обведёнными чёрной тушью глазами, что делало его похожим на молодого блондинистого Дракулу, и вид у него был настолько гадкий и шокирующий, что «Лугоши с зависти подал бы в отставку», по выражению гогочущего Валленштайна. По поводу всего этого безобразия Эзау сделал Штернбергу строгий выговор, впрочем, не произведший на того никакого впечатления. И тут Мёльдерс поднялся и во всеуслышание изрёк, что всем людям с физическими недостатками свойственно несколько излишнее и даже болезненное остроумие, им они компенсируют свою неполноценность. Штернберг ответил, что физические недостатки всё же куда как менее вредоносны, нежели психические – Мёльдерса считали не вполне нормальным, – но уши его налились рубиновым соком, как у пристыженного школьника, и он ничего не мог с этим поделать. Штернберг про себя поклялся, что при первой возможности укажет проклятому трупоеду его распоследнее место.

Случай представился на следующем же собрании, когда Мёльдерс запрашивал у начальника отдела разрешение на крупную поставку «живого человеческого материала» в связи с началом нового этапа своих разработок.

– В прошлый раз, – говорил Мёльдерс, с тихим присвистом вдыхая сквозь зубы перед началом каждой фразы, – в мою загородную лабораторию было доставлено никуда не годное сырьё. Эти твари едва шевелились. На сей раз я требую самый свежий материал, ибо мы как никогда близки к цели. Мы произведём величайший переворот в алхимии. Отныне арийская алхимия сплавит в себе лучшие достижения человечества в этой области и объединит западные и восточные практики. Я нашёл решение нашей задачи. Мы соединим европейское Великое Делание и восточный Нейгун, и созданный в результате эликсир бессмертия будет лучшим подарком нашему фюреру к его следующему дню рождения… Но мне требуются ресурсы. Мне нужен людской материал, способный к внутреннему Деланию. Человеческие единицы должны иметь силы на то, чтобы практиковать положенные физические упражнения и сексуальные приёмы. Только тогда в них вызреет пилюля бессмертия. В тех ходячих скелетах, которые мне привезли в прошлый раз, не оставалось ни грана необходимых для Нейгун физиологических жидкостей.

Кто-то из присутствующих, сидевший поблизости от двери, нарочито кашляя, вышел в коридор.

– Сексуальная практика, – с аппетитом продолжал Мёльдерс, – способствует получению дань, сока бессмертия, который я собираюсь извлечь из производящих единиц. Эта практика потребует от них значительных затрат сил. Человеческий материал должен быть готов к тому, чтобы питать свою энергетику с помощью Инь-Янь. Иными словами, от этих тварей требуется способность совокупляться…

Штернберг с самого начала выступления сидел молча, что было для него весьма нехарактерно. Неожиданно он спросил:

– Вы лично будете руководить упомянутыми практиками?

– Да, разумеется, – ответил Мёльдерс.

– А, так вот для чего вы всё это затеяли! Но ведь это же очень дорогое удовольствие! – воскликнул Штернберг. – Вы только подумайте, какие издержки грозят институту в связи с транспортировкой и содержанием большого числа заключённых. Я порекомендую вам более дешёвое, но не менее надёжное средство: кедровое молоко и сок алоэ, говорят, хорошо помогает, а ещё определённого рода фотографии, их вы можете приобрести у любого охранника за пачку хороших сигарет.

Аудитория взорвалась хохотом. Штернберга подзуживали со всех сторон, а он и рад был стараться.

– Я ещё слышал, – продолжил он наигранно участливым тоном, – вы дали задание работникам сада лекарственных трав в Дахау выращивать в теплицах сому. По-моему, зря. Это же сильнейший галлюциноген. Я бы посоветовал вам выращивать чемерицу: по отзывам древних, хорошее средство, отлично помогает при острых бредовых состояниях, вот и Демосфен, если помните, говорил…

Слушатели уже вовсю веселились. Отчёт обернулся фарсом. Мёльдерс побелел от злобы.

– Шут. Паяц. Клоун. Остряк-самоучка!..

– Одним словом, талант, – скромно вставил Штернберг.

Война была объявлена.

С того дня ни одно собрание начальников подотделов не обходилось без подобных стычек, причём Штернберг, который за словом в карман не лез, всегда, к вящей радости публики, выходил победителем. Его многократно предупреждали, что оттачивать острословие на знаменитом чёрном маге по степени неразумности сравнимо разве что с плясками на заминированном поле. Штернберг это прекрасно понимал, но сдержаться не мог: всё его существо отвергало Мёльдерса, воспринимало его как зловонный провал в ткани окружающего мира.

В конце осени Штернберг получил повышение и защитил диссертацию – защита проходила при закрытых дверях, на ней присутствовали рейхсфюрер и весь цвет эсэсовской профессуры – в основном высшие руководители «Аненербе» и представители оккультного отдела. Штернбергу была присвоена учёная степень доктора[13] философии – с неафишируемым, но крайне важным дополнением «и тайных наук». А буквально на следующий день новоиспечённый доктор получил странное задание, не очень-то соответствовавшее профилю его научной деятельности.

Из чёрной тетради

Предыстория неожиданного назначения была такова. В начале сентября сорок третьего года гестаповским отделом IVH, возглавляемым Зельманом, была создана специальная комиссия по расследованию серии загадочных смертей среди персонала женского концлагеря Равенсбрюк. За три месяца расследование не продвинулось ни на шаг, а пугающие происшествия продолжались. Этим делом заинтересовался сам Гиммлер и постановил удовлетворить запрос гестаповцев о привлечении к расследованию кого-нибудь из самых лучших экстрасенсов «Аненербе». Выбор шефа СС пал на меня.

Роль концлагерного детектива меня несколько смутила: систему концентрационных лагерей я теоретически осуждал, хотя, за неимением повода, никогда прежде особо не задумывался над её существованием. Я решил, что буду заниматься нисколько не интересным мне новым делом в незначительных перерывах между работой с Зеркалами и прочими своими проектами. Но тогда я не знал, на какой большой срок мне придётся оставить научные разработки.

Глава 2

На Вороновом мосту

Фюрстенберг – Равенсбрюк

22 ноября 1943 года

За автомобильным окном стремительно пролетал крупный тяжёлый снег, пятная косыми свинцово-белёсыми мазками холст сумрачно-серого леса. Штернберг отрешённо глядел в окно и перебирал в уме детали сложившейся комбинации. Его самолюбие было сильно уязвлено тем, что он не сумел вовремя опознать вероятность хитроумно подготовленной ловушки; его здорово раздражало то, что кто-то посмел возомнить, будто знает его слабые места, на которых якобы можно удачно сыграть; и ещё сильнее он досадовал на то, что вообще ни о чём таком не подозревал, покуда Зельман не лишил его благодушного неведения.

С некоторых пор у них с Зельманом сложилась традиция – по пятницам вести неспешные вечерние беседы под скромное распитие чего-нибудь благородно-алкогольного, происхождением преимущественно из оккупированной Франции. Тогда-то Зельман и рассказал о том, что самое безнадёжное за последний год расследование его отдела, кажется, наконец-то сдвинулось с мёртвой точки: Гиммлер лично дал добро на применение тяжёлой артиллерии – ради этого злосчастного дела кацетников специально откомандирован один из лучших магов «Аненербе», порекомендованный, говорят, самим Мёльдерсом. Штернберг, слушавший генерала с таинственной улыбкой, при последних словах фыркнул в свой бокал с вином и, беззаботно смеясь, заметил, что мага порекомендовал уж никак не Мёльдерс, поскольку этот хвалёный маг – он, Штернберг, а его Мёльдерс попросту терпеть не может. Так что теперь, добавил он, они с Зельманом в очередной раз оказались в одной упряжке – и быстро прикончат это дурацкое дело придушенных заключёнными надзирателей да свалившихся по пьяни с вышки охранников.

Зельман, к недоумению Штернберга, помрачнел и сказал, что, с одной стороны, разумеется, очень рад тому, что в равенсбрюкскую комиссию попал именно Штернберг, ибо это означает, что дело уже можно считать закрытым; с другой стороны, есть некоторые поводы для беспокойства.

– Какие? – спросил Штернберг, силясь разобраться в противоречивых чувствах собеседника.

– Это, скажем так, не совсем ваш профиль, – неохотно ответил Зельман. – Сдаётся мне, кому-то вздумалось проверить вас на прочность. Не исключено, что тому же Мёльдерсу.

– Не понимаю. Я ведь неоднократно сотрудничал с вашей организацией.

– Одно дело – сумасшедшие сектанты, деревенские колдуны и спятившие цыганки. Совсем другое – кацетники. Вам когда-нибудь доводилось работать в концлагере?

– Нет, – Штернберг по-прежнему ничего не понимал.

– А теперь вам придётся просиживать там часами.

– Ну и что из того? Бывали и похуже места. Помните пещеру дьяволопоклонников у Тойфельсштайна? И что?..

– В сущности, ничего особенного. Но бывают и эксцессы… – и Зельман напомнил Штернбергу историю эсэсовского исследователя Отто Рана, изучавшего еретические учения и загадку Святого Грааля. В качестве дисциплинарного взыскания за пьянство Рану определили четыре месяца службы охранником концлагеря Дахау, затем в жизни учёного началась странная полоса сплошных неудач, и когда через год начальству вздумалось отправить его на службу в Бухенвальд, он написал заявление об уходе из СС и покончил с собой.

– Во-первых, – недовольно начал Штернберг, – вы всё извратили, у Рана были куда более серьёзные причины для самоубийства…

– Не спорьте со мной. Я знавал Рана в те времена, когда он работал под началом Вайстора. Восторженный молодой человек. Учёный, писатель. Говорили, он очень близко подобрался к разгадке тайны Грааля. Слишком близко… По своему характеру он был немного похож на вас, Альрих.

– Ну и зачем, собственно, вы мне всё это говорите?

– Будьте бдительны. Не позволяйте никому и ничему себя удивлять. Не ввязывайтесь ни в какие предприятия, которые вам, не исключено, предложит лагерное начальство. Также, вполне вероятно, вы увидите в лагере такие вещи, которые могут вас неприятно озадачить. Просто не берите в голову.

Штернберг ухмыльнулся: вот оно что. Неужто Мёльдерс принимает его за такое ничтожество, за истеричного студентика, который после созерцания толпы измождённых людей в полосатых робах пойдёт и вложит ствол пистолета себе в рот в честь неисправимой греховности мира? Ну что ж, поиграем, решил он. Ещё посмотрим, кто выйдет победителем.

Изучив документы по равенсбрюкскому делу, Штернберг предположил, что персонал и охрану лагеря, вероятнее всего, планомерно выкашивает подпольная организация заключённых, наделённых паранормальными способностями. Сотрудничая с гестаповским отделом IVH, он пару раз сталкивался с подобными сообществами, только в городской среде. Картина преступлений была та же: череда несчастных случаев, повторяющихся с пугающе строгой периодичностью. Непонятно только было, почему зельмановские следователи заподозрили кого-то из вольнонаёмных работников лагеря, что ж они, заключённых-то вовсе за людей не считают? Вот в чём была их ошибка. Со всеми этими выводами, а также с одной довольно нетривиальной идеей Штернберг явился к Гиммлеру и предложил план по набору из узников Равенсбрюка свежих кадров в подмогу оккультистам «Аненербе». Набирают же из концлагерей талантливых учёных и конструкторов. Почему бы не попробовать набирать колдунов и экстрасенсов?

– Только не евреев, – буркнул Гиммлер. Потом задумался. Посмотрел на Штернберга: – Слушайте, а ведь это дельная мысль.

Так возникла – пока только на бумаге – экспериментальная школа «Цет», по типу абверовских[14] разведывательных школ, но с иной специализацией. Штернберг должен был возглавить комиссию по набору кандидатов на обучение и в перспективе стать одним из преподавателей школы.

Пользуясь случаем, Штернберг заодно нанёс удар Мёльдерсу: если эта гадина и впрямь затевала какую-то игру, то следовало по меньшей мере сравнять счёт. Перед рейхсфюрером он выразил возмущение по поводу того, что Мёльдерс использует для своих кровожадных разработок заключённых с задатками сверхчувствования – и это было правдой, – и таким образом транжирит драгоценный материал совершенно не по назначению. В результате знаменитый чернокнижник получил выговор, а его исследования, связанные с «внутренним Деланием», прикрыли на неопределённый срок. Штернберг был очень доволен.

Справа от дороги (они ехали со стороны Фюрстенберга) между деревьями показалась пепельно-серая холодная гладь Шведтзее. Застава осталась позади, и слева замелькали ладные домики персонала. Вскоре пара чёрных автомобилей в сопровождении охраны на мотоциклах свернула прочь от озера, к большому строению, за которым в редеющем снегопаде раскрывалось огромное безлесное пространство.

Комендатура концлагеря Равенсбрюк располагалась в широком двухэтажном здании под традиционной крутой двускатной крышей. Недавно выбеленные стены, казалось, светились в сумраке пасмурного дня, вторя белизне островков снега возле крыльца. Вокруг же простиралась свинская грязь, распаханная грузовиками – у самого здания, впрочем, стыдливо присыпанная песочком.

Встречали представителей комиссии с почётом – адресованным в первую очередь Штернбергу, поскольку прибывших с ним гестаповцев, штурмбаннфюрера Хармеля и гауптштурмфюрера[15] Шольца, здешнее начальство уже неплохо знало. Комендант концлагеря Фриц Зурен оказался благообразным господином лет тридцати пяти, с необыкновенно честными стеклянисто-светлыми глазами и младенческой сочностью крепкого правильного лица, налитого той здоровяцкой розовостью, какая свойственна многим белёсым блондинам. Пожимая руку Штернбергу, чьё суровое чёрное одеяние среди серых мундиров смотрелось подобно монашескому облачению, комендант добродушно пожурил многоуважаемого доктора оккультных наук за то, что тот пренебрёг его гостеприимством, остановившись в офицерской гостинице Фюрстенберга:

– Вы даже не представляете, от каких преимуществ отказываетесь, – дружески улыбнулся Зурен. – Впрочем, в Фюрстенберге вы найдёте немало отличных заведений, снабжаемых нашим предприятием.

Штернберг холодно ответил, что приехал сюда не развлекаться, а в кратчайшие сроки выполнить поручение рейхсфюрера. Зурен и его адъютанты были Штернбергу интересны не более чем раскатанная вокруг комендатуры грязь. Славные малые, умеющие приспособить свою нехитрую сущность как под громкий общественный долг, так и под тихую благочестивую семейную жизнь, при столь универсальной душевной анатомии с одинаковым мастерством способные смастерить своему ребёнку игрушку и до смерти запороть заключённого, при последнем заодно дав выход содержимому некоторых своих тайных резервуаров – каковые в ином случае перелились бы во что-нибудь вроде воскресного лупцевания жены или манипуляций над снимками голеньких девочек. Подобные особи, в мундирах и в штатском, ежедневно встречались Штернбергу в таких количествах, что давно стали для него малозначительной частью пейзажа.

От обеда у коменданта Штернберг отвертеться не смог. Вероятно, он всё же доставил бы себе немало удовольствия, тонко издеваясь над благой тупостью местной интеллектуальной элиты, представленной в основном эсэсовскими медиками, но его неважное самочувствие не располагало к словесной эквилибристике, и потому он, против обыкновения, просидел бо́льшую часть времени молча, едва притрагиваясь к блюдам и с растущим унынием слушая разговоры о погоде, об охоте, о любимом коне коменданта и об ущербе лагерю от недавней бомбардировки. Ещё на подъезде к Равенсбрюку его начало слегка знобить, а теперь озноб усилился, боль пульсировала в висках, всякое восприятие притупилось, и даже движение чужих мыслей, всегда донимавшее своей отчётливостью, сейчас сгладилось, отдалилось и виделось словно сквозь густой туман. Штернберг заметил, что один из предоставленных ему в помощь гестаповцев, Шольц, слишком уж пристально на него посматривает, из чего легко можно было заключить, что Шольцу поручили внимательно следить за поведением молодого оккультиста на протяжении всей работы в комиссии, но вот кто именно дал это поручение, Штернберг прочесть не сумел, у его внутреннего приёмника словно упала чувствительность, да и в теле ощущалась странная вялость – похоже, эти гнилые промозглые снегопады доконали и его, хотя он почти никогда не простужался. Он никак не мог согреться и часто зевал, словно в обширном помещении столовой не хватало кислорода. Прочие присутствующие чувствовали себя вполне комфортно.

По окончании трапезы Зурен объявил, что крайне заинтригован должностью приезжего специалиста и был бы очень признателен, если б гость либо авторитетно подтвердил, либо опроверг те невероятные слухи, которые ходят о самом таинственном отделе «Аненербе». Штернберг криво осклабился:

– Предоставляю почтенным хозяевам самим судить о правдивости каких бы то ни было слухов, – и протянул над столом длинные руки. На сложенных пригоршней ладонях заплясал яркий огонь, нисколько не опалявший кожи. Зрители изумлённо охнули – а Штернберг небрежно стряхнул пламя с ладоней, словно клочки бумаги, и оно хлынуло на стол, мгновенно залив всё жарким огненным полыханием, разом вспыхнула вся скатерть – и люди с воплями шарахнулись от стола, какой-то почтенный эсэсовский профессор медицины, потеряв равновесие, повалился назад вместе со стулом, но Штернберг повелительно взмахнул рукой, и пламя исчезло, оставив стол невредимым, лишь на салфетках кое-где виднелись тёмные пятна. В воздухе чувствовался запах озона.

– Поразительно! – восхищённо воскликнул Зурен. – Да вы и вправду настоящий маг. А человека живьём вы сможете спалить? – полюбопытствовал он.

– Смогу, – Штернберг пренеприятно улыбнулся.

– И толпу людей?

– Да, разумеется.

– Очевидно, в недалёком будущем, при массовом распространении подобных умений, нам и крематорий не понадобится, – порадовался Зурен.

– Вы правы, вполне вероятно, крематорий нам с вами не понадобится – так что вы, штурмбаннфюрер, говорили о бомбардировке лагеря?..

Штернберг поручил Францу пойти в канцелярию и заняться составлением списков тех заключённых, что прибыли в лагерь незадолго до начала серии несчастных случаев, а сам поехал обратно в Фюрстенберг. Он слишком скверно себя чувствовал. Комендант, провожая Штернберга до автомобиля, выразил надежду, что прославленный специалист быстро разберётся со всей этой чертовщиной, из-за которой лагерь уже успел заполучить дурную славу про́клятого места, и пообещал назавтра устроить учёному увлекательную экскурсию по своим владениям.

Равенсбрюк

23 ноября 1943 года

Утром Штернберг счёл своё самочувствие вполне сносным для того, чтобы приступить к исполнению обязанностей. Не совсем понятно было, что комендант подразумевал под словами «увлекательная экскурсия», хотя отчётливо проглядывалось намерение чиновника чем-то поразвлечь одного из самых знаменитых магов Гиммлера, – но пренебрегать этой затеей определённо не стоило, так как предоставлялась возможность хотя бы поверхностно ознакомиться с бытом лагеря и заодно посмотреть на заключённых. Франца Штернберг вновь направил в канцелярию, а гестаповцам собрался было поручить подбор свидетелей, но те вызвались сопровождать его по лагерю, напомнив заодно, что не являются его подчинёнными и уполномочены сами распоряжаться своим временем. Штернберг укрепился во мнении, что эти двое приставлены к нему скорее в качестве наблюдателей, нежели помощников.

– Полагаю, Мёльдерс платит вам больше Зельмана, – как бы ненароком бросил он, покуда они в сопровождении коменданта и его свиты подходили к воротам. – Хотелось бы только знать, за что, господа?

Хармель и Шольц были хорошо выдрессированы и умели контролировать свои чувства – иных в «инквизиторском» отделе гестапо и не держали – но при этих словах Шольц прямо-таки помертвел, Штернберг это почувствовал и злорадно улыбнулся.

Между тем группа офицеров вышла на аппельплац – огромную пустынную площадь, участок обнажённой земли, утрамбованной до гладкости и твёрдости асфальта ногами тысяч узников. Редкий снег смягчал очертания видневшихся вдали плоских построек и тонконогих вышек с прожекторами, но нисколько не скрывал высящуюся за бункером массивную прямоугольную трубу, исторгавшую клубы плотного дыма. Труба была невысокой, и в холодном воздухе чувствовался вкус гари. Всё вокруг было так похоже на скромное промышленное предприятие – вон производственные цеха, вот металлургическая печь или котельная, – что концлагерь представлялся одним из многочисленных эсэсовских заводов, фабрик, мануфактур, и иллюзия была бы полной, если б не леденящий холод, медленно, словно по капельнице, вливающийся в кровь. Штернберг знал, что означает этот холод. Такой же внутренний холод он чувствовал на кладбищах и в разрушенных бомбардировками городах.

Комендант заметил, что гость смотрит на трубу крематория, и сообщил с оттенком гордости:

– Работает как доменная печь – круглые сутки.

– С виду похоже на завод… – обронил Штернберг, не представляя, что ещё сказать.

– Это лучше, чем завод, – сказал Зурен. – Не надо платить зарплату, – и радостно засмеялся над собственной шуткой. Свита почтительно захихикала. – Есть и другие преимущества, – со значением добавил он.

Штернберг отрешённым взглядом посмотрел сквозь коменданта, надеясь разглядеть его ауру, но ничего не увидел. В Тонком мире всё вокруг было затянуто густым серым туманом, съедающим все цвета, заглушающим все мысли – липким удушающим маревом, никогда и нигде прежде им не виданным.

Пока шли через плац, со Штернбергом поравнялся невысокий неприметный человек, днём раньше представленный как лагерфюрер[16] Равенсбрюка, и тихо сказал, что комендант впервые за несколько недель осмелился ступить на территорию лагеря. Комендант боится. Все боятся. Особенно после того, как полмесяца тому назад во время утренней переклички несколько надзирательниц и один охранник прямо перед толпой заключённых отдали богу души. Кое-кто считает, что заключённые знаются с нечистой силой. Именно поэтому герр комендант так настаивает на скорейшем строительстве газовой камеры – когда Равенсбрюк станет лагерем уничтожения, состав заключённых будет меняться значительно быстрее, они не будут месяцами просиживать в бараках – особенно это касается заключённых карантинного блока, которых по причине ослабленного здоровья не выводят на работы.

– Заключённым дозволяется держать при себе какие-нибудь личные вещи? – спросил Штернберг.

– По правилам нет. Но некоторые предметы могут уцелеть во время обыска. Старосты по баракам не раз изымали книги. Кроме того, иногда приходят посылки от родственников, но они все тщательно проверяются. Как правило, там продукты питания и деньги.

– А что составляет гардероб заключённых? Они могут что-нибудь прятать в одежде?

– Не исключено. Такие случаи бывали. Помимо робы и головного убора у заключённых есть пальто, платки, ботинки, чулки, кроме того, тюфяки и одеяла. Как видите, места предостаточно. Иногда заключённые зашивают в одежду драгоценности.

– Чулки?.. – переспросил Штернберг.

– Да, ведь подавляющее большинство заключённых – женщины, не забывайте.

Как раз об этом-то Штернберг постоянно забывал.

– Значит, небольшие предметы они вполне могут носить при себе.

– В общем, да. Кроме, разумеется, проштрафившихся. У этих изымается абсолютно всё, кроме стандартной робы и башмаков. Даже нижнее бельё. Проштрафившиеся не имеют права носить ничего кроме робы. Персонал обязан постоянно их контролировать.

– Как же их контролируют? – удивился Штернберг.

– Увидите, – почти ласково сказал главный надзиратель. – Господин комендант всегда демонстрирует это своё изобретение перед каждой комиссией. Всем обычно очень нравится…

Офицеры вышли на широкую улицу с длинной чередой низких деревянных построек по обе стороны. Всё было таким плоским и таким серым, что огромное, без конца и края, свинцовое небо, казалось, давило на голову.

– Мы сейчас находимся в Старом лагере, – принялся рассказывать Зурен. – Треть бараков здесь предназначена для больных заключённых. Недостаток этих бараков в том, что они узкие. В Новом лагере, расположенном дальше, бараки гораздо более вместительны.

– Ваши подчинённые не докладывали о каких-нибудь странных предметах, обнаруженных в бараках или возле них? – обратился Штернберг к обоим чиновникам, идущим теперь рядом с ним. – Я имею в виду огарки, иглы, спицы, геометрические рисунки углём или мелом на полу или на дверях и тому подобное? Изувеченные трупы кошек или крыс? Камни с отверстиями или непонятными символами?

– Нет, ничего такого, – ответил лагерфюрер. – Если бы нашли что-то подозрительное, я б давно уже об этом знал. А грызунов, кстати, у нас тут почти нет, штурмбаннфюрер. Их, извините за такую подробность, заключённые всех съели. Ловят и прямо живьём жрут, представляете? Просто животные. Я сам видел…

Комендант свирепо покосился на лагерфюрера, и тот поспешил заткнуться.

– Да вы не слушайте его, большинство женщин у нас тут цивилизованные. Француженки, чешки, польки. Есть на что посмотреть. Вы, кажется, хотели взглянуть на гардероб наших подопечных. Вот, пожалуйста…

Мимо проходила колонна заключённых, возглавляемая женщиной с чёрной повязкой на рукаве – «капо[17]», прочёл на повязке Штернберг. Замыкал колонну солдат с автоматом.

– Мы теперь иначе их и не водим, даже по территории, – пояснил лагерфюрер, указав на охранника.

Комендант окликнул конвоира, а тот приказал колонне остановиться. По красным треугольникам на полосатых балахонах было ясно, что основная масса этих заключённых – политические. Штернбергу приходилось слышать о нехитрой системе лагерных обозначений. Робы были надеты поверх тёплой одежды, но не у всех. Несколько женщин в шеренге носили только робы и разбитые деревянные башмаки, и ничего больше, виднелись голые сизые ноги из-под полосатых подолов. Снег сыпал на непокрытые взлохмаченные головы.

– Я таких методов не одобряю, – сказал Штернберг. – Мне вовсе не нужно, чтобы отобранные мной люди уже через день слегли с воспалением лёгких. Да они ведь у вас, должно быть, мрут как мухи, в такой-то холод.

– Это касается только провинившихся заключённых, штурмбаннфюрер, – бодро ответил Зурен, а за его спиной стоял Шольц и поглядывал на Штернберга. – А самым отъявленным бандиткам, клиенткам штрафблока, ещё и бреют головы. Преимущество метода в том, что таких кацетниц очень просто обыскивать. Сам рейхсфюрер, инспектируя лагерь, одобрил наш приём… Ротенфюрер[18], продемонстрируйте ускоренный обыск заключённых!

Солдат ухмыльнулся и вызвал из строя тех женщин, что были в одних робах. Штернберг с самого начала ощущал особого рода приторный душок в намерении коменданта произвести некое приятное впечатление на гостя; кроме того, он, с детства слышавший самые тайные и неудобосказуемые помышления окружающих, полагал, что на свете осталось мало вещей, способных его по-настоящему смутить – и всё же ни к чему именно в таком роде он не был готов, когда по команде эсэсовца с автоматом заключённые задрали робы до подмышек, подставляя продрогшие обнажённые тела секущему снегу и плотоядным взорам мужчин в тёплых шинелях. Они были очень молоды, даже не женщины – юные девушки, жестокий лагерный голод ещё не успел иссушить их тела, вопреки всему вступающие в самую цветущую пору, и нежно-округлые очертания девичьих бёдер были самым нереальным из всего того, что можно было вообразить в этой морозной пустыне, с позёмкой, струящейся по чёрной утрамбованной земле. Штернберг едва не выронил трость. Комендант, крайне довольный произведённым эффектом, отдал какое-то указание охраннику, тот отделил от группы оставшихся заключённых ещё нескольких молодок и велел им раздеться. Торопливо скидываемое ими тряпьё солдат ворошил носком сапога.

– Видите, ускоренная процедура досмотра выгодно отличается от обычной, – прокомментировал Зурен. – Я же говорю, наше предприятие много лучше любого завода. Где вы ещё такое увидите, штурмбаннфюрер? Да вы подойдите поближе, – посоветовал он, – посмотрите… нет ли на них каких-нибудь амулетов, – и сочно захохотал.

– Они же, наверное, вшивые, – сказал Штернберг.

– Заключённые регулярно проходят дезинфекцию. И дезинсекцию. Так что опасаться нечего, – добродушно заверил его Зурен, кивнув квадратномордому ротенфюреру, который потопал вдоль строя, походя шуруя лапой там и сям. Офицеры вовсю ухмылялись. Одна из девушек отпрыгнула назад, прикрываясь руками. Тут же подскочила капо и обрушила на неё град ударов короткой плёткой, не замедлил присоединиться и охранник, принявшийся лупить ножищами скорчившееся на земле обнажённое тело. Девушка молчала, только подбирала к животу колени и тщилась защитить голову. Всё происходило без единого слова, без единого выкрика, лишь слышались посвистывания да щелчки хлыста, врезающегося в плоть.

– Недавнее поступление, – виновато пояснил комендант, досадуя на осечку. – Их просто не успели выдрессировать как следует.

На мгновение реальность отвратительно расслоилась: наиболее призрачный двойник Штернберга уже пинком отшвырнул капо и разнёс трость о рыло ротенфюрера; ещё один Штернберг, которого самого не мешало бы отходить палкой по рёбрам, отметил, что наказаниям тут подвергаются, похоже, только красивые женщины, и задумчиво прислушивался к некоторым скромным попыткам самой пренебрегаемой своей части заявить о себе; что же касается долговязого косого эсэсовца, то он обернулся к Зурену и, презрительно скривив рот, процедил, что не находит интересным наблюдать за процессом воспитания заключённых, о необходимости которого комендант мог бы вспомнить и до его приезда, у него же здесь совершенно иные дела.

– Да, конечно, – подхватил Зурен. – Сейчас, если угодно, мы посетим жилые бараки, и вы убедитесь, что там чистота и порядок, никаких крыс, никакого мусора…

Очевидно, мельком подумал Штернберг, этому бедолаге последняя санитарная инспекция так хвост придавила, что до сих пор икается. Оставалось только надеяться, что в бараках «экскурсию» не поджидает форменная вакханалия, срежиссированная находчивым комендантом, подыскавшим неплохой способ основательно рассеять внимание любой комиссии… «Да ведь это экзамен, – понял Штернберг, глядя, как Шольц поводит в его сторону крысиным носом. – Пожалуй, самый сложный экзамен из всех, какие мне когда-либо приходилось выдерживать. Гиммлер может простить мне нахальство, паясничанье, неумеренные требования, да всё что угодно – но только не малодушие. Оно недостойно эсэсовца. Именно поэтому офицеры с радостью фотографируются на фоне шеренги повешенных или груды застреленных…»

Комендант сделал вид, что выбрал барак наугад, а на самом деле всё было тщательно распланировано, это легко можно было понять, даже не читая его мыслей. Внутри барак был ярко освещён и хорошо проветрен. На нарах и на скамьях вдоль середины прохода сидели заключённые – сплошь молоденькие девушки, не слишком истощённые, приодетые и приглаженные, а женщины постарше и пожилые были загнаны вглубь помещения, чтобы не мозолить глаза посетителям.

– Видите, здесь нет места, чтобы рисовать всякие пентаграммы да проводить ритуалы, – говорил лагерфюрер, в то время как офицеры шли мимо безмолвных застывших узниц. – Кроме того, у нас введена система тотального контроля. Мы поощряем доносительство, содержим вместе заключённых различных разрядов, так что они и сами неплохо за собой следят. О любых недозволенных действиях мы немедленно получаем самую полную информацию. Тем более удивительно, что преступницы до сих пор не найдены…

Да, это и впрямь удивительно, подумал Штернберг. Возможно, гестаповцы были не так уж неправы, и заключённые действительно не замешаны во всех этих происшествиях… Обращённые к посетителям лица девушек – бледные, худые, глазастые – имели одинаковое замороженное выражение тревожного ожидания и тоскливого страха. То, что Штернбергу удалось разглядеть Тонким зрением – с большим трудом, поскольку в астральной плоскости всё вокруг было затянуто плотной дымчато-серой пеленой, – не оставляло никаких надежд реализовать так понравившийся Гиммлеру проект по набору экстрасенсов из концлагерей. По аурам заключённых ничего нельзя было прочесть о свойствах их обладательниц, так как самих аур почти вовсе не было. Подобное обычно характерно для безнадёжно больных. Эти люди на нарах были наполовину мертвецами.

Комендант задушевно изрёк:

– Вероятно, мои обязанности могут показаться однообразными, а то и разлагающими, но поверьте, штурмбаннфюрер, меня моя работа многому научила. Да-да. Например, я научился ценить красоту. Всё-таки по натуре я романтик. Из меня так и не вышло сухого педанта, который относился бы к заключённым как к двуногому скоту. Разумеется, я не говорю о еврейках или цыганках, это не люди. Я имею в виду представительниц арийской расы, испорченных влиянием жидовских идей. Таких женщин мне искренне жаль. Среди них попадаются настоящие красавицы… Иногда мы даём таким некоторые привилегии, если они ведут себя хорошо. К слову, обратите внимание: настоящая боттичеллиевская красота.

Зурен указал стеком на одну из девушек, и та поспешно вскочила. Ей было не больше семнадцати лет; светлые вьющиеся волосы и плавные черты лица, легко тронутые розовым веки и небольшой нежный рот – она и вправду необыкновенно походила на вечно юных мадонн итальянского живописца. Должно быть, ещё недавно это была застенчивая домашняя девочка, любимица семьи.

Штернберг протянул руку – девушка вздрогнула – и коснулся ворота её робы – ему нужен был тактильный контакт для психометрического анализа: одежда хранила на себе отпечаток недавних переживаний узницы. Он прочёл лишь то, как два офицера охраны вчера вечером развлекались с этой несчастной – недаром её так колотит от одной только близости его руки.

По знаку стоявшей поодаль надзирательницы девушка, не сводя с него пустого взгляда, стала медленно стягивать с плеч одежду.

– Если вы пожелаете в полной мере отдать дань этой красоте, – вклинился в сознание многообещающе-медовый голос коменданта, – я могу хоть сейчас проводить вас в более уютное место. Желание гостя для нас закон, – гнусно схохмил Зурен и заискивающе улыбнулся.

Штернберг обернулся к нему, постукивая тростью по раскрытой ладони. Трость была прочная, тяжёлая, у неё было массивное позолоченное навершие в виде крылатого солнечного диска.

– Откровенно говоря, на меня не производят впечатления эти мощи, вы слишком плохо кормите своих воспитанниц. К тому же мне неохота иметь дело с девицами, которые прошли через всю вашу трипперную солдатню. Я брезглив и не нахожу большим удовольствием продолжительное лечение от какой-нибудь заразы…

Комендант следил за тростью, словно за маятником.

– Кроме того, я предпочитаю политически образованных, неукоснительно следующих линии партии и преданных фюреру арийских девственниц. Белокурых, пышнотелых, ухоженных. Музыкальных. И чтобы всю лирику Гёте знали наизусть. Яснее ясного, у вас здесь таких не сыскать.

«Господи, да что я несу, – одёрнул он себя, – любезнейший герр Зурен мне же сейчас и таких наверняка где-нибудь откопает».

Комендант благожелательно улыбнулся.

– Я вас понял, штурмбаннфюрер. Я восхищаюсь вашими вкусами… Простите за нескромный вопрос, а в постели вы с ними тоже о линии партии беседуете?

– Да, – гордо объявил Штернберг.

Комендант выразительно шевельнул бровями и подумал, что на своём веку видал много извращенцев, да и сам он, бог свидетель, далеко не ангел, но такого извращенца, пожалуй, видит впервые.

– В Фюрстенберге есть элитный дом свиданий, снабжаемый нашим предприятием…

Как только эсэсовцы отошли, надзирательница принялась хлестать девушку по груди – за то, что та не произвела должного впечатления на господина офицера – гневно при этом шипя: «Ты что, не умеешь улыбаться, дура?»

– …рекомендую посетить. Там есть девочки на самые взыскательные вкусы. А по поводу девственниц я могу обратиться к оберштурмфюреру Ланге, он руководит сортировкой заключённых…

– На первое место я ставлю поручение рейхсфюрера, а всё остальное – на десятое, если не на сотое, вы запомнили? У вас тут всю охрану вырежут, господа, пока вы вашу плоть тешите, которая для вас, похоже, и является истинным главнокомандующим. Учтите, я не премину довести данное обстоятельство до сведения рейхсфюрера.

– О, разумеется, работа прежде всего, – залебезил Зурен. – Если необходимо, мы посетим другие бараки, и ещё производственные цеха, а затем я покажу медицинский блок. Там под руководством профессора Гебхардта проводятся уникальные эксперименты, которые вас как учёного наверняка смогут заинтересовать.

– Я не имею никакого отношения к медицине, – попытался вывернуться Штернберг.

– Но ведь вы, кажется, практикуете целительство?

«Все справки обо мне навёл, сволочь».

– Да, верно. Если ваши эксперименты имеют к этому какое-то отношение…

– О, несомненно!

– Что ж, отлично. Но сперва я должен убедиться, что узники действительно не располагают возможностью проводить в бараках ритуалы.

– Да, конечно, конечно…

Только они вышли на улицу, как стали свидетелями одной примечательной сцены, по-видимому, здесь очень будничной, поскольку даже гестаповцы из комиссии не обратили на неё никакого внимания. У стены барака напротив собрались человек пять охранников, и они жестоко избивали ногами и прикладами винтовок катавшуюся по земле женщину.

– А это у вас ещё что такое? – хрипло спросил Штернберг у сопровождающих. – Это у ваших парней вместо утренней пробежки, да?

Лагерфюрер хохотнул и пояснил:

– Это наши специалисты по абортам, в основном для жидовок. Некоторых сюда уже заряженными привозят, вот наши солдаты их и разряжают, покуда эти сучки не разродились жидятами. Иногда это делают штыками…

Комендант насупился, и лагерфюрер не стал развивать тему. Штернберг стащил с носа очки и принялся яростно полировать стёкла платком, казалось, с головой уйдя в это занятие – и потому не видел, как подол женщины окрасился кровью, но от страшных криков у него заледенела спина и зашевелились волосы на макушке, а эхо чужой боли скрутило внутренности. Именно в это мгновение какая-то онемевшая часть сознания – та, что должна была вовсе остаться за воротами концлагеря – на четвереньках заползла в самое глубокое бомбоубежище и забилась в дальний угол, заткнув уши и зажмурив глаза – благодаря чему долговязый эсэсовец из «Аненербе» ещё долго ходил по лагерю, донимая вспотевшего от услужливости коменданта придирками и, к неудовольствию последнего, посетил слишком многие бараки и производственные цеха.

В некоторых бараках обнаружились портативные виселицы. У входа в казарму охраны стоял столб с крючьями, к которым были привязаны вверх ногами две голые женщины. На их телах алели бесчисленные перекрещивающиеся следы от ударов плетью. Сложно было сказать, живы ли они. У забора за производственными цехами, неподалёку от мертвецких, имелся широкий навес, под ним в землю было врыто несколько длинных, в человеческий рост, заострённых кольев, а рядом была установлена лебёдка с протянутым через балку канатом, на конце которого болтались наручники. Комендант и словом не обмолвился о назначении этого хозяйства, сделал вид, что вообще не заметил, а Штернберг не стал спрашивать, потому что и так всё было ясно. Колья были чёрными от частого применения. А в цехах опрятно одетые женщины что-то шили и при появлении господ офицеров почтительно вставали с мест, напрочь переставая думать о чём бы то ни было – Штернберг впервые видел, чтобы человеческие существа вовсе не думали. В каждом цехе было специальное помещение для порки, со станком для растягивания – всё законно, объявил комендант, порка женщин-заключённых разрешена лично Гиммлером, но Штернберг, вернее, какая-то его обезличенная ипостась, всё равно принялся вяло соображать, удастся ли привлечь Зурена и его кодлу к суду за садизм – прецеденты, хоть и немногочисленные, бывали, ибо рейхсфюрер постановил, что «истреблять врагов» нужно «прилично» и «по-деловому», блюдя эсэсовское достоинство, но тот же рейхсфюрер указывал, что «политические мотивы» и «наведение порядка» оправдывают всё, а изобретательных карателей не раз называл увлекающимися, но полезными чудаками, поэтому мысль вскоре попала в полный штиль и, булькнув, бесславно затонула в океане абсурда.

Между тем похвально исполнительный штурмбаннфюрер тщетно выискивал следы проклятий или наведения порчи – подобные вещи всегда оставляют отпечатки в Тонком мире – и даже посетил мертвецкую, чтобы осмотреть трупы двух убитых несколько дней назад охранников и прийти к выводу, что таинственный преступник не колдун, а сильнейший экстрасенс, способный, по-видимому, умерщвлять одной лишь силой мысли, без обращения к ритуалам: погибая, жертвы даже не успевали осознать, что с ними случилось. Гестаповец Шольц начал терять интерес к своему объекту наблюдения, не стал заходить в морг и потому, по счастью, не увидел, как Штернберг, сунувшись не в то отделение, остекленевшим взглядом уставился на разложенные по полу ровными рядами пергаментно-серые детские тела, крошечные и высохшие, – а затем долго, как слепой, нашаривал ручку двери.

Ко времени посещения медицинского блока омертвевшее сознание уже находилось в каменном саркофаге. У Шольца, съёжившегося при виде приёмной, навевающей тоску своей стерильной практичностью, вдруг обнаружились какие-то срочные дела, но Штернберг мстительно прошипел у него над ухом, что это сущий позор – игнорировать достижения арийской медицины, и посему незадачливый шпик, с детства боявшийся всего, связанного с врачами, поплёлся в лабораторию походкой сомнамбулы.

В медицинском блоке дьявольски энергичные труженики в белых халатах, располагая неограниченным числом подопытных, совершенствовали приёмы массовой стерилизации евреек и цыганок, занимались экспериментальной пересадкой частей тела, испытывали различные вакцины, а также работали «на производстве по линии внутрилагерных нужд», смысл последнего Штернберг предпочёл не уточнять. Рассказывал обо всём этом круглощёкий душка профессор, особенно радовавшийся тому, что низкоквалифицированные медики и студенты-практиканты могут «повышать квалификацию», тренируясь на большом количестве «учебного материала».

Профессор показал своих подопытных, на которых изучалось «восстановление костной ткани».

– Мои крольчата, – ворковал он над привязанными к койкам молодыми женщинами. Их руки и ноги были закованы в гипс. У двух девушек куски гипса были вырезаны вместе с плотью, чтобы обнажить срастающуюся кость. Воздух кругом звенел от их боли, она струной проходила сквозь солнечное сплетение, но Штернберг уже почти и не слышал её. Он отупело шагал следом за профессором, а тот, азартно улыбаясь, рассуждал о том, какой успех на берлинской конференции имел доклад, посвящённый результатам первой волны экспериментов, когда изучалась эффективность сульфаниламидов при обработке огнестрельных ранений. Чтобы сымитировать фронтовое ранение, на бедре «кролика» делался глубокий надрез, куда вводились металлические стружки или битое стекло, возбудители газовой гангрены и столбняка. «Как видите, мы идём в авангарде военной медицины…»

Профессор повлёк гостей дальше. Несколько девочек, лет десяти, были привязаны к операционным столам, накрытые простынями – некоторые по горло, у других простыня была уже наброшена на лицо. Между столами ходила женщина и делала детям какие-то уколы.

– Доктор Оберхойзер испытывает действие барбитуратных инъекций, – слова профессора донеслись до Штернберга будто сквозь фанерную перегородку, потому что его блуждающий взгляд всё-таки упал на одну из девочек – и она посмотрела на него, прямо в глаза, но совершенно бессмысленно, погружаясь в глубокий наркотический сон, из которого ей уже не суждено было выйти.

Наговорившись о достижениях, профессор с гордостью представил одного из своих ассистентов, а тот показал господам офицерам своё последнее изобретение: живые анатомические пособия. Создавались такие пособия «путём замены кожно-мышечного покрова брюшной полости прозрачными вставками». Штернберг старался смотреть куда угодно, но только не на то, что ему демонстрировали. На миг вспыхнуло желание спалить к бесам весь этот адский паноптикум – но единственное, что он мог сделать – оказавшись у стола, запечатлеть проклятье низшего уровня на питье в стакане медика, словно бросив туда щепоть чего-то невидимого, а ассистентишка не замедлил долакать своё пойло, так что колики и изнуряющий понос были этому светилу науки обеспечены.

Когда Штернберг явился в канцелярию лагеря, Франц, изучавший личные дела заключённых, вздрогнул от его незнакомого механического голоса, проскрежетавшего:

– Собирайся, мы уезжаем.

– Шеф, – зачастил Франц, – я тут пересмотрел документы и вот что обнаружил: те дни, когда номера из одного и того же барака, чешского, попадали в штрафной блок, совпадают с датами несчастных случаев, поэтому начать можно с…

– Я сказал, мы уезжаем.

– Разрешите задержаться, шеф. Я как раз хотел поговорить с блокфюрером[19] насчёт того, с кем в друзьях эти самые номера. Тут один шарфюрер[20] из охраны собирается в город, он подвезёт меня на мотоцикле.

– Да как хочешь, – Штернберг махнул рукой и, деревянно развернувшись, вышел из комнаты, плечом едва не вынеся дверь. Франц посидел немного, подумал и бросился вдогонку.

В автомобиле Франц несколько раз порывался спросить у командира, что произошло, но только открывал рот, Штернберг цедил сквозь зубы: «Заткнись».

Едва отъехали от лагеря, Штернберг вдруг приказал остановиться, выскочил из машины и торопливо отошёл от дороги, оступаясь на корнях и отмахиваясь от веток. По припорошённой снегом опавшей листве он скатился в неглубокий овраг, упал на колени, и его вырвало так сильно, как никогда в жизни – с болезненными спазмами, сотрясавшими всё тело, с такой острой судорогой, скрутившей внутренности, что, казалось, желудок наизнанку выворачивается, и вот-вот собственную душу выкашляешь да заодно выблюешь кишки. После того как нутро до последней капли выжало комендантскую выпивку, его ещё долго корчило в сухих позывах, отдававшихся во рту едким привкусом.

Когда он, наконец, вернулся к автомобилю – с гнилыми листьями, прилипшими к полам шинели, на ослабевших, дрожащих ногах, вытирая губы платком, – гестаповцы, покуривавшие у своего «Фольксвагена», переглянулись, и Хармель скучно заметил:

– Я ж говорил, паршивое у Зурена вино. Не вино, а коровья моча. Меня ещё вчера от него мутило…

Шольц усмехнулся, наблюдая, как услужливый унтер пытается почистить своему командиру шинель, а тот хлопает его по загривку и молча указывает на машину.

В гостиничном номере Штернберг первым делом бросился в ванную, с омерзением сковыривая с себя и швыряя на пол одежду, всю, как ему мерещилось, насквозь провонявшую гарью, блевотиной, барачной дезинфекцией. Словно бы какая-то невидимая плёнка, вроде засохшей слизи, покрывала его с ног до головы, и он с остервенением, едва ли не в кровь раздирая, скрёб губкой саднящую кожу, и яростный ливень душа заглушал его сдавленные рыдания, мгновенно смывая слёзы с искажённого лица. Он давился тёплой, дрянной на вкус водой, раскрывая рот в беззвучном крике, от которого, должно быть, лопнули небеса, задыхался и кашлял, и на мгновение становилось легче, проще. В хрипе воронки, втягивавшейся в сливное отверстие, слышались вопли избиваемой солдатами беременной. Совершенно некстати вспомнилось, какими осторожными, важными шажками спускалась сестра по неудобной крутой лестнице в их мюнхенском доме в те месяцы, когда донашивала Эммочку. А ведь сегодня на этих ужасных многоярусных нарах могли бы находиться и его мать, и отец, и сестра, и Эммочка, если б несколько лет назад он выбрал иную долю – участь студентов из подпольной организации «Белая роза», и был бы, несомненно, гильотинирован одним из первых, потому что всегда слишком заметен, слишком на виду, слишком рьяно берётся за любое дело, а родные были бы разбросаны по концлагерям рейха – прокляли бы они его за это? Или гордились бы им? Не отреклись бы от него, как теперь, а гордились?..

Вода воняла нечистотами, и нечистоты текли по его жилам. Внезапно душ разразился оглушающим ледяным холодом, и сразу за тем – таким оголтелым кипятком, что Штернберг с воем выпрыгнул на скользкий кафель, проклиная всё на свете. Он покрутил краны, в сердцах шарахнул по ним кулаком – и что-то сорвалось, в потолок ударил фонтан вулканически-горячей воды, и всё заволокло удушливым паром. Грязно ругаясь, Штернберг выскочил прочь из ванной комнаты.

Он стоял, трясся от холода, по телу обильно струилась тепловатая вода, ширя быстро остывающую лужу на паркете. Раздвинул длинную чёлку, залепившую глаза, но всё равно ни черта не увидел – ненароком сброшенные с края ванны очки утонули в кипятке.

– Фррранц!!! – истошно взвыл он и едва не прокусил язык, так лязгали зубы. – Франц, прах тебя возьми!!!

– Я вас слушаю, шеф, – едва различимый Франц возник рядом внезапно, как дух из лампы.

– Франц, где этот чёртов комендант?!

– Комендант концлагеря?

– Нет!!! Комендант этого тифозного барака, чтоб его разнесло! Гостиницы, холера её возьми! Меня чуть заживо не сварили!

Франц заглянул в ванную и присвистнул. За дверью клубилось жаркое тропическое марево, вода уже переливалась через порог, и в ней водорослями колыхались полотенца.

– Комендант на дне рождения у группенфюрера[21] Брюннера, шеф. Все на дне рождения у группенфюрера Брюннера. Там полгорода собралось…

– Ну, хоть кто-нибудь здесь остался?!

– Не могу знать, шеф. Все на дне рождения у группенфюрера Брюннера. Там, говорят, еды навалом, дают бесплатный шнапс и девок.

– О, Санкта-Мария… – застонал Штернберг, привалившись мокрой спиной к стене. «Напиться, что ли, – в тоске подумал он. – До трупного окоченения. Чтоб лежать бревном и ничего не чувствовать». Он пару раз со всей силы с наслаждением стукнулся затылком о стену.

– Шеф, голова-то не казённая, – напомнил невозмутимый Франц. – И вообще оденьтесь, не то простудитесь. – Франц всучил Штернбергу махровый ком, а Штернберг лишь сейчас сообразил, в каком он виде – подобно многим близоруким людям, он был преследуем дурацким неконтролируемым убеждением, будто в те минуты, когда он смотрит на мир без очков, прочие видят всё так же расплывчато и невнятно, как он сам, – и аж пальцы на ногах поджал от стыда. Ну что можно подумать о человеке, который стоит голый перед подчинённым и долбится башкой о стену?

– Мне нужны запасные очки, – запахнувшись в халат, Штернберг, сгорбившись, пошёл по комнате, водя перед собой руками, чтобы не налететь на какой-нибудь курительный столик. – Где мой чемодан?

– У вас под ногами, шеф.

– Проклятье. – Штернберг схватился за ушибленную ногу. – Спасибо, теперь уже вижу.

– Да давайте же я вам помогу…

Настойчивый стук в дверь номера отменил небесполезное намерение Франца. Он пошёл открывать.

– Если это кто из персонала, передай, они все могут считать себя уволенными! – крикнул ему вслед Штернберг.

Франц вернулся почти мгновенно.

– Шеф, – взволнованно начал он, – там, там какая-то молодая особа, она представилась как фройляйн Энгель, ну такая красавица, просто умереть можно! Она передаёт вам привет от герра Зурена. Она хочет немедленно вас видеть. Говорит, у неё специальное удостоверение о том, что она… ну, в общем…

Штернберг прямо-таки зарычал от злости. Сумасшедший дом. Нет, что там, натуральный бред. Кто-то беспробудно и тяжко бредит, а мы населяем его кошмары.

Утвердив на носу очки, он отыскал брошенную на диван портупею с поясным ремнём, достал из кобуры «парабеллум», сдвинул рычажок предохранителя и показал оружие Францу.

– Смотри сюда. Вот пистолет. Вот я сажусь на диван. Если вон там, в проёме, – Штернберг вытянул руку с «парабеллумом» по направлению ко входной двери, – покажется хоть кто-нибудь посторонний, я его тут же прикончу безо всяких разговоров. Неважно, кто это будет. Хоть эта Энгель, хоть чёрт с вилами, хоть группенфюрер Брюннер со всем своим бардаком. Ты понял? Если хочешь, чтобы меня заточили в психушку или отправили на фронт, валяй, впускай кого угодно. Если нет – потрудись, чтобы вся эта шваль мой номер на цыпочках обходила.

Франц лишь головой покачал и пошёл выпроваживать пришелицу.

Штернберг тупо смотрел, как вода разливается по комнате, образуя запруду возле ковра. Никогда ещё в его сознании не было такой всеобъемлющей, сухой и холодной пустоты. Словно аннулировались ментальные законы, и само порождение мыслей стало объективно невозможным. Словно настала последняя ночь мироздания. Словно дальше уже ничего не будет.

Равенсбрюк

25 ноября 1943 года

Картина всего окружающего, казалось, отодвинулась, сделалась площе, и в ней произошли множественные малозаметные смещения, подобные небольшим сдвигам участков цвета на репродукции, пострадавшей от скверной полиграфии. Была во всём какая-то противоестественность, сродни телесным ощущениям при переломе кости – пока ещё без боли, но уже с неподвижностью, с отвратительным неудобством в исковерканной конечности. Легкомысленно отмахнувшись от этих тревожных симптомов, Штернберг даже приятно поразился своему неожиданному хладнокровию, когда поехал в концлагерь осматривать заключённых, внесённых Францем в список подозреваемых.

Умница Франц всего за три дня проделал огромную канцелярскую работу, над которой Штернберг чах бы полторы недели. Франц выписал номера заключённых, ликвидированных либо попадавших в штрафной блок за день до или же в самый день убийств, а также номера тех, кто являлся их родственниками или, по данным осведомителей, был в дружеских отношениях с этими узниками и мог бы пожелать отомстить за них. Среди всех отобранных заключённых он особо выделил тех, что считались неблагонадёжными, и отсеял уже уничтоженных. Заодно Франц, пообщавшись с блокфюрерами, собрал кое-какие лагерные слухи и выяснил, каких заключённых и почему побаиваются капо и доносчики. Всё это он сопоставил с перечнями заключённых, прибывших незадолго до начала серии происшествий. Правда, получившийся в результате список был слишком обширным, чтобы вызвать восторг у Штернберга. Первым делом Штернберг попробовал поводить маятником над столбцами с номерами, но маятник висел на нити, как снулая рыба, и не отвечал вообще ни на какие вопросы. Так что Штернбергу предстояло искать иголку – или несколько иголок – в стогу сена. Но всё же наличие списка – пусть не столь короткого, как хотелось бы, пусть весьма сомнительного – было несравненно лучше тупого просматривания едва теплящихся аур многих тысяч измождённых людей – да Штернберг, наверное, и сам бы загнулся уже после двух сотен заключённых.

Лагерфюрер проводил Штернберга в спецблок, где приезжему специалисту была выделена комната для допросов. Просторному помещению эсэсовцы придали подобие уюта – с ярким инквизиционным колоритом: диванчик, креслице, письменный стол с лампой для допрашивающего, привинченный к полу металлический табурет с ножными кандалами для допрашиваемого и богатейший пыточный инструментарий по стенам. Штернберг оглядел всю эту зловещую роскошь, чувствуя себя туристом в подвалах Супремы. Проходя вдоль экспозиции, он задел полой шинели низкий шаткий столик, с которого шумно посыпались многочисленные штыри разного размера и конфигурации.

– На черта тут какие-то запчасти? – машинально спросил он и сразу пожалел об этом.

– Для специальных насадок, – кинулся объяснять и показывать лагерфюрер. – В сиденье табурета, видите, отверстие, а приводится всё в движение системой на базе автомобильного насоса… Прикажете привести ассистента? Он поможет с техническими проблемами при ведении допроса.

– Благодарю, сам разберусь, – процедил Штернберг.

В общем-то ему предоставлена неплохая возможность прибить этого вертлявого главнадзирателя. Прибить и сказать, что так и было. Что таинственные преступники поработали. Сейчас они одни. Кто разберётся? Разве что другой оккультист уровня Штернберга… Вот именно. Ещё устроят проверку. Кроме того, приготовленное для гостя помещеньице наверняка прослушивается, комендант тут дошлый и шустрый. Немного обиделся, между прочим, на то, что Штернберг отверг его позавчерашнее вечернее подношение, на каблучках прицокавшее. Тьфу… Теперь ясно, как чувствует себя человек, сброшенный в бочку ассенизатора и нахлебавшийся там по самые гланды. Кстати, о прослушивании, не говоря уж о том, что находиться в декорациях к постановке по мотивам знаменитого средневекового труда «Молот ведьм» решительно невозможно…

Штернберг вышел в коридор, прошёл до самого конца, выбирая дверь понеказистее, выбрал и рванул на себя, с первого раза сломав хлипкий замок. За дверью открылось небольшое запущенное помещение с пыльным окном, в углу стояли лопаты и лежал моток колючей проволоки.

– Очистить эту комнату, быстро, – приказал Штернберг. – Внести стол и два простых стула. Больше ничего не нужно. Чтоб через десять минут было готово, – он посмотрел на часы. – Время пошло.

Лагерфюрер уставился на строптивого гостя, разинув рот. Да как же так, залопотал он, ведь подготовлено помещение, большое, светлое, удобное, всецело оснащённое… И вот тогда Штернберг заорал на него, давая хоть частичный выход чугунной ненависти, прочно сидевшей в нём, словно осколок снаряда, уже третий день – страшной ненависти к окружающим и к самому себе. Он точно убил бы кого-нибудь, если б не продрал как следует глотку. Он даже – впервые – получил удовольствие от этого процесса сотрясания воздуха. Он понял, что у него это, оказывается, неплохо получается. Его вкрадчивый бархатистый голос обладал замечательной способностью перекидываться в оглушающий командирский рёв, высшего качества, со стальным лязгом, с хлёсткой хрипотцой. Лагерфюрер стоял навытяжку, обильно потел и трясся от ужаса. На веки вечные уяснив, что у «Аненербе» существуют свои методы и что при следующей попытке возразить кому бы то ни было он получит звание рядового и прелести Восточного фронта, лагерфюрер бегом бросился выполнять указание, точнее, посредством подобного же ора расшевеливать свою зажратую солдатню.

Вскоре привели первых заключённых из списка. Штернберг, полагаясь на свой дар чтения мыслей, а также на неплохое знание основных западноевропейских языков и поверхностное знакомство с некоторыми языками Восточной Европы, самонадеянно отказался от группы переводчиков, предоставленной комендантом, но немного погодя понял, что это было далеко не самым разумным решением. Многие заключённые знали по-немецки лишь свой личный номер, который они обязаны были заучить в течение первых суток пребывания в лагере, да ещё несколько основных команд, и ничего больше, а когда Штернберг, ориентируясь на указанную на нашивке национальность, демонстрировал скудные познания в чешском или польском, узники смотрели на него так же тупо, как если бы он говорил по-немецки, да и сам горе-полиглот отнюдь не был уверен в качестве своего произношения – и недаром: чудовищный великогерманский акцент совершенно затемнял смысл коряво построенных фраз.

Перед ним проходили человеческие оболочки. Никогда прежде Штернберг не видел, чтобы люди вообще не думали – и почти не чувствовали. Все их эмоции сводились к тяжкому унылому ужасу, даже хуже – к чему-то привычно-гнетущему, глухим пологом накрывшему всё их существование, в душной темноте которого изредка мелькали вспышки страха перед физической болью.

Приводимые блокфюрером, они садились на стул напротив и глядели в никуда. В основном. Менее равнодушные прежде всего смотрели на петлицы Штернберга – определяли степень интереса этих к своей персоне, а затем их взгляд тоже упирался в несуществующую точку невидимого горизонта. Они могли смотреть и в лицо, но всё равно взгляд оставался расфокусированным, они словно не видели перед собой ничего, кроме бездонной пустоты. На все вопросы отвечали коротко: «Да» – «Нет». Если, конечно, понимали, о чём их спрашивают. Те, что не знали немецкого, взирали на герра офицера с пустым ужасом – каким-то разверстым, точно распяленный в вопле беззубый рот, – тоскливо ожидая дикого ора и побоев. Таких Штернберг просто осматривал и, безнадёжно махнув рукой, приказывал увести. Безмолвный, очень корректный Франц выводил их в коридор и перепоручал блокфюреру, и через минуту вводил нового заключённого. Всё это напоминало конвейер, работающий вхолостую.

Ни про кого из заключённых нельзя было сказать ничего определённого. У них не было аур. Их энергетика была на нуле. У них не было мыслей. У них не было чувств. Для Штернберга они были подобны ходячим мертвецам. Но и сам Штернберг – он очень отчётливо ощущал это – был для них никто, пустое место, ходячий мундир, нечто неназываемое, аморфное, затянутое в униформу: разрежь китель – и растечётся слизью. Всё это было так мерзко и страшно, что Штернберг уже на десятом заключённом взмолил о пощаде – точнее, объявил получасовой перерыв – и все полчаса в бездумье просидел за столом, уставившись в одну точку. Слегка подташнивало. Сегодня он ещё ничего не ел. И вчера, кажется, тоже вообще не ел. Ну и чёрт с ним. Похоже, проекту школы «Цет» следовало заказывать надгробие.

Впрочем, дальше всё было не так уж скверно. Девятнадцатой в списке шла женщина, австрийка, примечательная тем, что, по слухам, она каким-то чудом выхаживала в бараках умиравших после истязаний в штрафблоке заключённых. И она заметно выделялась на фоне уже виденных Штернбергом узниц. Её, как многих здесь, шатало от недоедания, но у неё был осмысленный, внимательный взгляд и, хотя сильно поблёкшая, но чётко читающаяся изумрудно-зелёная аура прирождённого целителя. Штернберг попросил её положить руки на стол и протянул свои чистые, палево-розоватые ладони над её, почерневшими от грубой грязной работы. Она сразу отдёрнула руки, словно обжёгшись.

– Вы явно что-то почувствовали, – сказал Штернберг.

Узница молчала.

– Я жду ответа.

– Это как огонь… – пробормотала женщина.

Штернберг довольно кивнул. Обычные люди чувствуют лишь тепло. Наконец-то он мог поставить в списке первую галочку. Нет, эта заключённая, конечно, не могла быть преступницей – такие возвращают жизнь, а не отнимают. Но у этой женщины был дар, достойный самого пристального внимания.

– Я нахожусь здесь для того, чтобы предложить вам возможность покинуть концлагерь. Начать новую жизнь. Совершенствовать ваш талант. Применять его в деле. Вы прекрасно знаете, какой талант я имею в виду, – громко и отчётливо выговорил Штернберг. Подумав немного, добавил:

– Более того. Здесь вам грозит скорая смерть. А тем временем за воротами лагеря вас ждёт достойная жизнь. Новые знания, уважаемая работа. Меня не интересует ваше прошлое. Меня интересуют ваши способности.

Это прозвучало с таким дубовым пафосом, что он чуть не плюнул от отвращения к себе.

Женщина смотрела на него остановившимся взглядом. Вначале он подумал, что до неё не дошло и надо повторить, но, насторожив Тонкий слух, понял, в чём дело: она просто-напросто боится и нисколько ему не доверяет. В лагере считалось, что любое изменение в заведённом распорядке ведёт к худшему, что следует тщательно избегать любых перемен и тогда, быть может, протянешь подольше. Как преодолеть это вдолбленное непрерывным многомесячным ужасом убеждение, Штернберг понятия не имел. В самом деле, с какой стати измученная узница должна верить лощёному эсэсовцу? Это было очередное упущение в длинном ряду бесчисленных недочётов злосчастного проекта, о которых Штернберг и не подозревал, когда взвалил на себя сложнейшую, как выяснилось, задачу набрать будущих сотрудников из потерявших человеческий облик полумёртвых существ. Он-то думал, они сами с радостью за ним побегут, подальше от концлагеря, стоит лишь свистнуть. Ну и идиот же он, чёрт бы его побрал. Штернбергу вспомнилась изъятая у заключённых рисованная листовка, которую ему показывал лагерфюрер: огромный ворон в эсэсовской фуражке сидит на перилах моста, под которым текут реки крови. Равенсбрюк. «Воронов мост»[22]. А если половине узников будет страшно играть с осатаневшей судьбой, и без того едва удерживающей их на волосок от гибели, а другая половина окажется принципиальной, и им, понимаешь ли, мерзостно идти добровольно «вкалывать на наци»?.. Ну, и что тогда? Школа не тюрьма, силком не потащишь.

– Итак, выбор за вами, – с расстановкой произнёс Штернберг.

– Что будет, если я откажусь? – тихо спросила женщина.

– Да ровным счётом ничего вам не будет, – с досадой ответил Штернберг. – Останетесь здесь, а я уеду. Но почему вы спешите отказаться? Подумайте. Хуже вам точно не будет. А вот лучше – наверняка.

Долгий взгляд узницы – словно взгляд в небо из глубокого колодца – красноречиво говорил о том, что может быть много хуже. Эта женщина наяву видела такие чёрные бездны, какие Штернбергу и не снились.

– Я благодарю вас за оказанную мне честь, господин офицер, – запинаясь произнесла заключённая, – но я считаю, что здесь я нужнее.

«О господи, – взвыл про себя Штернберг. – И она ведь совершенно искренне говорит. Бывают же такие. Но должен, должен быть какой-то способ уговорить её».

– Хорошо, фрау… – он посмотрел в список, – фрау Керн. Достойно и самоотверженно. Но сколько вы здесь ещё протяните? Месяц? Два? А сколько проживут те, кого вы поднимете на ноги? Сегодня вы их выходите, а завтра какой-нибудь шарфюрер вздумает поразвлечься стрельбой по живым мишеням. И смысл ваших стараний?.. А подумайте, скольких вы сможете спасти, если останетесь в живых и получите такие знания, которых не дают ни на одном медицинском факультете. Вы ведь, кажется, медсестра? Мы можем вас многому научить. Доказательства? Пожалуйста, – он накрыл ладонью кисть её правой руки, обезображенную глубоким сильно воспалившимся порезом, и, когда отнял ладонь, опухоль спала на глазах.

Женщина отвела взгляд.

– Значит, вы теперь даже такое умеете…

На минуту в небольшом помещении воцарилась столь глубокая тишина, что Штернберг слышал тиканье своих наручных часов.

– Так что вы скажете на моё предложение? – спросил он.

– У меня… у меня здесь дочь, я не могу.

– Ваша дочь будет освобождена вместе с вами.

Глаза женщины вдруг заблестели так ярко, словно комнату залило солнечное сияние – хотя за окном шёл густой снег.

– У меня муж в Бухенвальде, – прошептала она.

– Имя.

– Простите, что?

– Имя вашего мужа. И дата рождения.

Она назвала. Штернберг записал.

– Ваш муж будет освобождён в один день с вами. Вы понимаете, как много от вас сейчас зависит, фрау Керн?

Она понимала. Как и то, что сидящий напротив странный чиновник обладает сказочной властью одним росчерком пера освободить хоть сотню человек зараз. Умная женщина. Правильно, я бы на твоём месте тоже отчаянно торговался.

– У меня сестра в одном из отделений Равенсбрюка. Кажется, в Мальхове…

Штернберг подвинул к ней лист бумаги и ручку с золотым пером.

– Пишите. Отчётливо. Имя, фамилия, дата рождения, желательно название концлагеря. Кого вы хотели бы видеть на свободе. Всего не больше пяти человек. Это будет наша с вами сделка.

Вот так. Оказывается, так просто. Так просто, что даже страшно.

Фрау Керн торопливо нацарапала крупными скачущими буквами пять имён. Крохотный списочек длиной в целую жизнь. Вчера эти пятеро были обречены на смерть – сегодня они получили законное право жить. И из-за чего? Из-за того, что один амбициозный карьерист предложил своему хозяину один амбициозный проект. Гиммлер позволил принимать любые меры, в том числе и такие. Собственно, почему именно пять? Что ж вы скромничаете, вершитель судеб? Можно и десять, и пятнадцать. Вся эта сволочь вроде Зурена определённо не обеднеет…

– Итак, вы согласны.

– Да, господин офицер.

– Распишитесь вот здесь.

Перед тем как заняться следующим заключённым, Штернберг спросил у фрау Керн, знает ли она здесь, в Равенсбрюке, узниц с необычными способностями вроде её собственных. Женщина ответила «нет», но подумала – мысли обессиленных людей очень легко читать – о паре человек, имена которых Штернберг не замедлил вытребовать. Её увели. Теперь её вместе с дочерью до отъезда поместят в особый барак, где персоналу под угрозой расстрела запрещено причинять вред ценным для рейха людям.

После её ухода Штернберг долго сидел в холодном оцепенении, поражаясь своей иезуитской изобретательности. Неплохо он тут устроился.

Из чёрной тетради

Система наладилась и заработала вполне эффективно. За неделю я набрал двадцать пять человек – двадцать пять кандидатов столь выдающихся достоинств, что утверждённую на бумаге школу можно было открывать хоть сейчас. Большим подспорьем оказались знакомства узников – один из главнейших оккультных законов гласит: подобное притягивает подобное, и данное утверждение справедливо в том числе для замкнутого мира заключённых. Общаясь с узниками, я вылавливал концы тонких нитей взаимных симпатий, а сам клубок знакомств поручал распутывать гестаповцам.

Как правило, заключённые сразу соглашались учиться и работать в эсэсовской организации, стоило только предложить им выкупить тем самым жизни своих родных и друзей. Часто случается, что люди попадают в концлагеря целыми семьями, и обрабатывать таких узников сравнительно легко. Обычно они немцы либо жители оккупированных территорий. Гораздо сложнее дело обстоит с военнопленными – а в Равенсбрюке представлена и эта, очень несговорчивая, категория заключённых. Свой небольшой опыт общения с ними я до сих пор вспоминаю с дрожью негодования – и с горчинкой мазохистского удовлетворения: на что нарывался, то и получил.

Равенсбрюк

1 декабря 1943 года

Самой отвратительной была попытка завербовать красноармейского офицера. К женскому концлагерю с некоторых пор присоединили мужской, состоявший из пяти обнесённых высоким забором бараков, находившихся в восточной части Равенсбрюка, за эсэсовской швейной фабрикой, – и кто там только не обитал. Отпетые уголовники сидели по соседству с гомосексуалистами, с евреями, с несчастным французским парикмахером, недостаточно похоже подбрившим какому-то чиновнику усики а-ля фюрер, с известным столичным хирургом, с советскими военнопленными. Приведённый пленный офицер едва волок по-немецки и предпочитал изъясняться по-русски, находя своеобразное достоинство в том, что окружавшие его эсэсовцы русского не знали, не знал и Штернберг – но ему как чтецу мыслей было от сего не легче.

Заключённый непринуждённо откинулся на спинку стула и принялся пристально рассматривать сидящего напротив очень молодого человека в чёрной униформе. Это было крайне неприятно. За прошедшие несколько дней Штернберг привык к робости и беспомощности проходящих перед ним измученных женщин, подавленных уже одним только его мужским превосходством, не говоря уж о внушительности эсэсовского звания, а затесавшиеся в этот бесконечный поток немногие заключённые мужского пола ничем не выделялись из общей массы доведённых до животного состояния изнурённых людей. Теперь же перед ним был офицер вражеской армии, держащийся в придачу с пугающей самоуверенностью и источающий столь едкое презрение, что Штернберг, прежде чем начать разговор, против воли замешкался, делая вид, будто сосредоточенно перебирает бумаги.

– Ну надо же, – вполголоса произнёс пленный по-русски – а его мысли шли синхронным переводом. – Во фриц. Хоро-ош фриц, ничего не скажешь. Истинный ариец. Эк тебя перекорёжило, болезного, любо-дорого смотреть.

– Молчать, – сухо приказал ему Штернберг, раскладывая на столе личное дело заключённого номер такой-то. Из цветных пометок на документах следовало, что сидящий перед ним узник в самом скором времени будет ликвидирован, и не потому, что непригоден к работе, а потому, что ведёт себя непозволительным для узника образом.

Штернберг наконец заставил себя оторваться от бумаг и встретил тяжёлый взгляд сумрачно-серых глаз. Исхудавшее, но твёрдое и притом молодое лицо. Шрам на лбу. Упрямый и презрительный рот. Резкий запах пота и какого-то дрянного курева, которое тут умудряются раздобыть друг у друга путём первобытной мены некоторые заключённые. Не, случай безнадёжный. Но какая аура, Санкта-Мария! По словам капо, этот узник всегда точно знает, кто из его товарищей по заключению и когда умрёт или будет убит. Видит бог, капо не врал. Да, из этого офицера вышел бы блестящий прорицатель… И Штернберг пошёл на принцип.

– Итак, – медленно заговорил он, – майор Красной Армии. Коммунист. Награждён, ага… Хорошо. И при всём при этом предсказывает людские судьбы. Судя по тому, как его сторонятся соседи по бараку, весьма неплохо предсказывает. Как-то не состыковывается фатум с коммунистическим мировоззрением, не находите, Towarisch?

– Я тебе не товарищ, – моментально отреагировал заключённый и надолго замолчал, переваривая остальное. Переводчика, что ли, позвать?

– Вы понимаете, что я говорю? – спросил Штернберг.

– Йа, ихь ферштее, – после некоторого раздумья ответил заключённый и добавил по-русски: – Значит, заинтересовались, гниды.

– А что вы скажете по поводу собственной судьбы? – спросил Штернберг. – Вы знаете дату своей гибели?

– Ихь вайс, – холодно усмехнулся заключённый. – Зи виссен дас филяйхт аух[23]. Вон, бумажки разложил, там-то уже всё отмечено. Жаль, твоей смерти, фриц, чего-то не вижу, не такой ты какой-то, странный фриц…

– А я вообще-то про себя и не спрашиваю, – брякнул Штернберг, забыв на мгновение, что свои необычные таланты лучше раньше времени не демонстрировать.

– Ага, понимаешь, – зло обрадовался заключённый. – Понимать понимаешь, а не говоришь. Всё по-своему гавкаешь.

Дальше разговор зазвучал очень странно: один собеседник говорил по-немецки, другой – по-русски, и при этом оба друг друга понимали, Штернберг – идеально, заключённый – похуже, опуская смысл неизвестных ему слов.

– В моих силах отложить день вашей смерти – на очень и очень долгий срок.

– Зачем?

– Затем, что люди с вашим даром – большая редкость.

– Предлагаешь на твой рейх горбатиться? Засунь своё предложение себе в задницу. Со мной здесь уж чего только не делали, в политотделе тутошнем. Думаю, тебе их не переплюнуть.

– Да вы лучше подумайте о том, что никогда не выйдете из лагеря, никогда больше не увидите свою семью. А ведь я мог бы дать вам такую возможность…

– Не лезь в душу, фриц.

– Вам претит клеймо предателя? Но я представляю науку, а не политику.

– Да пош-шёл ты… Слушай, а ты ведь тоже майор. Сколько тебе лет-то, майор? Ты, пацан, за что своего эсэсовского майора получил? Ты, майоришка, на передовой-то хоть раз в жизни бывал? По морде вижу, что нет. Штаны протирал в своей гестапе. Драть тебя надо было, сопляка, покуда ещё поперёк лавки лежал…

Много ещё чего в таком роде Штернберг услышал – вернее, не услышал даже, а прочувствовал всей шкурой, в ментальном мире полные презрения слова ощущались всё равно как плевки да пощёчины. Проклятого заключённого ничто не пугало. Когда Штернберг, не выдержав, к стыду своему пригрозил ему поркой, пленный лишь равнодушно пожал плечами: он был уже за гранью всего, в том числе страха перед физической болью. Он твёрдо знал, сколько ему осталось, и не желал ничего менять в своей судьбе. Он наслаждался совершенной, нерушимой свободой, против которой Штернберг, вольный хоть пристрелить его сию минуту, ничего не смел. Штернберг молча выслушивал оскорбления и думал: да, не стоило даже связываться, с самого начала всё было ясно, да и как я-то держался бы на его месте, дай же мне бог вести себя в подобной ситуации вот так…

– А если я предложу вам уйти из лагеря? – поинтересовался Штернберг в конце концов, отчаявшись добиться хоть какого-нибудь толка.

– Как уйти?

– А вот так: выведу вас за ворота, дам какую-нибудь хламиду, запрещу охране стрелять – и гуляйте на все четыре стороны. Это не шутка. Пойдёте?

Заключённый подумал немного.

– Нет, не пойду.

– Почему же?

– Да потому, что ничего я у вас не возьму, ничего мне от вас, тварей поганых, и задаром не надо, и воли вашей фрицевской не надо, понял? Слушай, надоел ты мне, фриц, хуже горькой редьки, с души уже воротит от твоей косой рожи. Давай-ка на перекур.

Штернберг, от злости на провальную неудачу и на свою нерешительность – другой на его месте взял бы резиновую дубинку да пересчитал бы наглецу все рёбра – конвульсивно сжал кулаки, и пленный обратил на это внимание:

– Что, бить будешь? Ну, бей, ежели охота.

Штернберг вдохнул поглубже. Только без эмоций. Лупить, орать – это было бы сейчас признанием в слабости. Да и как можно бить отощавшего человека с израненной плетьми головой, с обезображенными пыткой, искалеченными руками?

– Вы знаете, каким образом будете убиты?

– Меня к медикам отправят, – сообщил заключённый с отвратительным подобием улыбки – во рту у него не хватало половины зубов. – Облучать будут какой-то дрянью, от которой ожоги, вот и сдохну. Через две недели. Это уже точно. Можешь потом проверить.

Штернберг, приподняв за нижний угол пару листов, приоткрыл тот раздел документации, куда ещё не заглядывал – там могли содержаться сведения о дальнейшей судьбе узника. Всё правильно, медицинский блок. Но что за облучение такое? Тут Штернберг припомнил слышанные в лабораториях разговоры о том, что в Равенсбрюк намерен перебраться из Биркенау доктор Шуман со своей мощной рентгеновской установкой. Об этом даже администрация ещё, кажется, не знает, и уж тем более откуда это знать заключённым… Облучение… Ожоги…

– А знаете, вы не ошиблись, – тихо сказал Штернберг. – Ну а если я прикажу расстрелять вас прямо сейчас?

– Не прикажешь, – твёрдо ответил узник.

– Посмотрим. Франц! Блокфюрера сюда.

Когда блокфюрер показался на пороге, Штернберг открыл рот, чтобы произнести одно-единственное слово – но не сумел. Просто не сумел. Ему никогда прежде не приходилось отдавать такого распоряжения. И короткое слово намертво застряло в глотке, хоть шомполом пропихивай.

Он сухо закашлялся, набрал воздуху побольше, закашлялся снова.

– Увести.

И насколько же торжествующим, презрительным, всё понимающим был брошенный напоследок взгляд заключённого. После его ухода Штернберг дико и бессмысленно уставился в разбросанные по столу документы, обхватив склонённую голову, ероша и сминая волосы. Он чувствовал себя оплёванным. Шах и мат. Проклятый кацетник… Он взял ручку и тщательно вымарал в личном деле советского офицера всё, что касалось медицинского блока. Он не мог объяснить себе, для чего это делает и какой ощутимый прок кому бы то ни было с этого будет.

После военнопленного привели одиннадцатилетнюю еврейскую девочку – о скверне её злополучной национальности сигнализировала ярко-жёлтая нашивка на робе. Штернбергу ещё никогда не доводилось видеть, даже здесь, в лагере, создания настолько истощённого, почти бесплотного. Девочка положила на стол ломкие, как сухие прутья, руки и устремила на офицера немигающий взгляд гипнотизирующе-огромных чёрных глаз. Кажется, она вовсе не понимала, о чём её спрашивают, хотя, судя по документам, была из немецких евреев. Её сознание было подобно выжженной пустыне. Штернберг, маявшийся от тошной жалости к этому бестелесному существу, поначалу разговаривал с ней очень мягко, терпеливо повторяя одни и те же вопросы, но вдруг что-то в нём бешено скакнуло на прутья клетки, клацнув зубами, и он неожиданно для себя самого оглушительно рявкнул, привстав:

– Да ты глухая, что ли?!

Девочка сжалась, закрывая голову руками, и тоскливо подумала – наконец-то она хоть что-то подумала! – о ком-то, кто мог бы её сейчас защитить от орущей твари в мундире, если бы был рядом, если б не оказался так некстати в штрафблоке… И Штернберг вздрогнул от внезапной догадки, уловив эту мимолётную мысль. Значит, всё-таки существует здесь какой-то заключённый, который защищает от эсэсовцев других заключённых. Не он ли выдаёт пропуска на тот свет охранникам и надзирательницам?

– Кого тут недавно отправили в штрафблок? О ком ты только что подумала? – спросил Штернберг.

Ребёнок уставился на него с ужасом.

– Ты сейчас о ком-то подумала. Его имя.

Девочка молчала.

– Ну же, говори! – прикрикнул на неё Штернберг. Но от страха она даже думать перестала.

– Я тебя не выпущу отсюда, пока не скажешь!

– Дана, – прошептала малолетняя узница. – Её зовут Дана.

– Фамилию знаешь? Личный номер? Номер барака? Возраст? Национальность? – допытывался Штернберг. От металлических звуков его голоса девочка вздрагивала, как от ударов, и только молча мотала головой. И вдруг ни с того ни с сего маленькая узница без единого стона свалилась на пол, словно марионетка, у которой разом перерезали все нити. Только что сидела на стуле – и уже распростёрлась на полу. Обморок?.. У неё совсем не осталось ауры, и потому нельзя было на глаз определить, что же с ней случилось. Штернберг вскочил, бросился к девочке и, едва приподняв её, понял, что она не дышит, что её жизнь невидимыми тёплыми струйками утекает сквозь его пальцы.

Говорят, заключённые тут умирают постоянно и повсюду. На работах, на перекличке, в бараке, на допросе, везде, где угодно. Он с треском разодрал на ней спереди робу и хлипенькую кофтёнку, обнажая ребристую, как стиральная доска, грудь, ударил кулаком – не сильно, боясь сломать ребра, запуская остановившееся сердце, потом пару раз развёл и свёл её руки, и девочка задышала сама. Штернберг положил тяжёлые ладони ей на грудь и отнял, лишь когда она вскрикнула от жара вливаемой в неё чужой жизни.

Он поднялся, пинком распахнул дверь.

– Франц! Блокфюрера сюда. И передай, пусть приведёт кого-нибудь с носилками.

Девочка слабо пошевелилась. Какая бессмыслица, устало подумал Штернберг. Всё равно ведь умрёт. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через неделю, через месяц. Здесь все умирают.

Сегодня он явно был ни на что больше не годен, но, уже садясь в машину, вспомнил о таинственной заключённой по имени Дана, – попавшей в штрафблок. Следовало поторопиться вытащить её оттуда, иначе он рисковал уже не увидеть её живой.

Этот блок – с виду обычный барак – располагался на краю женского лагеря, возле забора, отделявшего Старый лагерь от промышленной территории Равенсбрюка. Дежурный по блоку, ёжась под взглядом Штернберга, просмотрел списки, послал помощника в канцелярию соотнести по картотеке личные номера узников с именами и, трепеща перед грядущим втыком, сообщил раздражённо расхаживавшему из угла в угол свирепому офицеру, что узниц с таким именем в штрафблок за последнее время не доставляли.

– В таком случае, шарфюрер, – Штернберг резко развернулся и пошёл прямо на дежурного, – я приказываю вам построить здесь всех заключённых блока и выспросить у них имена и клички. И если хоть один-единственный заключённый помрёт в ходе этого мероприятия, вы сразу займёте его место, вы меня поняли?

– Так точно, – затрясся дежурный. – Разрешите з-заметить, штурмбаннфюрер, заключённые находятся в карцерах…

– Да хоть в преисподней! Я сказал – немедленно. Я не люблю повторять.

– Слушаюсь… – промямлил дежурный. Ему крайне не хотелось выволакивать из ледяных ям умиравших там или уже мёртвых людей. – Ещё вы можете обратиться к оберштурмфюреру Ланге, он ответственный за сортировку, но часто работает и здесь…

– И что дальше?! Что вы мне зубы заговариваете? – взгляд Штернберга упал на конторку дежурного, где поверх бумаг лежала длинная чёрная плеть. – Вас хлыстом огреть, чтоб поторопились? – он сгрёб со стола плётку, сбросив заодно какие-то папки, и оглушительно врезал ею по полу, выбив из затоптанного ковра тучу пыли.

– Оберштурмфюрер Ланге знает имена многих заключённых! – выпалил дежурный. – У него с ними какие-то личные дела…

– Ну так приведите сюда этого вашего Ланге, и поживее.

Лицо дежурного перекосилось.

– Виноват, штурмбаннфюрер, никак не могу. У него сейчас время отдыха, он меня попросту убьёт, если я побеспокою его…

– И правильно сделает. А что я вас прибью, не боитесь? – и Штернберг снова шарахнул по полу кнутом.

Дежурный замер в мучительном раздумье, страдальчески морща лоб. Он вычислял, кто для него опаснее – здешний офицер Ланге, способный очень надолго отравить ему существование, или же вот этот разъярённый чиновник, приезжий, но зато такой страшный. Если не угодишь чиновнику, так потом ещё и Ланге, пожалуй, фитиль вставит… И дежурный измыслил компромисс:

– Давайте я вас провожу к нему, и вы с ним поговорите. Меня-то он вовсе слушать не будет.

Штернберг, ворча, согласился. Вдвоём они направились в другой конец улицы: впереди топал эсэсовский унтер, за ним шествовал Штернберг, прихвативший надзирательскую плётку и зло похлопывающий ею себя по бедру при каждом шаге. Густо сыпал крупный снег, налипая на шинель и невесомо касаясь подставленной ветру щеки. Над крыльцом последнего в бесконечно длинном ряду барака раскачивался, поскрипывая с гнусным взвизгиванием, тусклый жёлтый фонарь в ржавой железной клетке.

Они вошли в полутёмную прихожую. Из угла вырос мордастый небритый детина и не замедлил крепко послать унтера подальше, но затем пригляделся к петлицам Штернберга, вздёрнул руку, точно шлагбаум, и пролаял: «Хайль Гитлер!»

– Смирно!!! – заорал на него Штернберг. – Вы как разговаривали с унтер-офицером, рядовой? Вы как держите себя перед офицером?! Почему на вашем рыле щетина как на свиной заднице?!! Шесть суток гауптвахты!!! За неуставной внешний вид и поведение! Шарфюрер! Доложите о моём приходе и уведите этого.

– Это же денщик оберштурмфюрера Ланге, – со страхом пробормотал дежурный.

– Да хоть личный секретарь Папы Римского! Выполняйте приказ.

Вскоре унтер вернулся в сопровождении самого Ланге, поприветствовавшего Штернберга с величайшей почтительностью – но вид у оберштурмфюрера был ещё более расхристанный, чем у денщика. Ланге, перед тем как идти встречать гостя, потрудился затолкнуть упругое пивное брюшко под более или менее пристойно смотревшийся френч, но сальные волосы стояли гребнем, из распахнутой мотни торчало бельё, а галифе были в подозрительных белёсых пятнах.

Сглатывая кислую тошноту, Штернберг процедил морщась:

– Хоть бы застегнулись, а…

– О, прошу прощения, – Ланге с рекордной скоростью замкнул свою калитку. – Не желаете ли бокал бургундского, штурмбаннфюрер? Ваш визит для меня большая честь. Весь лагерь только и говорит, что о вашем приезде…

– В первую очередь я желаю знать, сумеете ли вы помочь мне определить личность заключённой, о которой только и известно, что имя или прозвище, да ещё что она находится сейчас в штрафблоке.

– Думаю, да – если молоденькая и симпатичная. Многих цыпочек я запоминаю ещё с первой сортировки… Да что ж мы на пороге стоим, прошу, проходите.

Позже, в бесчисленных кошмарах, эта небольшая полутёмная комната приобрела инфернальное свойство бесконечной растяжимости, вмещая столько существ, сколько требовалось неведомому постановщику сновидений; в реальности созданий было всего пятеро, и поначалу Штернберг не обратил на них никакого внимания – ясно же было, какого рода сиесту устраивает тут себе герр Ланге. Да и сам Ланге вовсе не был похож на того уполномоченного врага рода человеческого, что вставал потом из-за стола, открывая очередной выпуск предутреннего бреда – скорее уж он походил на пошляка-зазывалу при аттракционе по проекту Иеронима Босха, чем здесь грешили все, начиная с коменданта. Покуда Ланге сражался с закупоренной бутылкой, Штернберг, теребя кнут, расхаживал вдоль стены – дверь – синее окно, задёрнутое с той стороны рябой портьерой снегопада – угол с грязно-жёлтым торшером и подвывающим граммофоном.

– Меня интересует заключённая по имени Дана, по национальности предположительно чешка. Вероятнее всего, это у неё не имя даже, а что-то вроде прозвища. Насколько я знаю, – Штернберг припомнил тот бледный образ, что ему удалось выкрасть из сознания маленькой еврейки, – она молода, так что, не исключено, это всё-таки по вашей части, ведь вы тут, как говорят, имеете дело с молодёжью.

– Всё верно, штурмбаннфюрер, – с достоинством подтвердил Ланге. – Я тут, можно сказать, спец по молоденьким цыпочкам. Штрафблок, значит. Дана… Это случайно не та ли самая ведьма, которую я сплавил на медпроизводство?

– Ведьма? – насторожился Штернберг.

– Ну, страшная, как семь смертных грехов, к тому же стерва девка. И хитрая. Всё до поры до времени её как-то стороной обходило. И ребята на неё, страхолюдину, не смотрели, и даже на порке не была ни разу. А порка, это, знаете, святое, всё равно как крещение…

– Не отвлекайтесь.

– Так вот, попалась она в конце концов на попытке к бегству. Ну, перепоручили её мне, а я сначала выпорол её душевно, потом в ледяной карцер посадил, пускай щёлку поморозит…

– Короче.

– А теперь в медблок определил, по нашей внутренней производственной линии. Думал сначала по-божески с ней обойтись: отправить станцевать на виселице, и всё. Да только она меня довела, стервюга! Вот пускай теперь попоёт, когда медики обнулят её на все четыре конечности и мне в таком виде предоставят, что хочу, то и буду с ней делать…

– Что значит «довела»? – отрывисто спросил Штернберг. Весь этот омерзительный разговор уже осточертел ему донельзя.

– Да ведьма – она и есть ведьма, – в незатейливых мыслях Ланге промелькнуло опасливое недоумение. – Мне её приволокли уже раненую и избитую, но всё равно, она как глянула на меня своими кошачьими зенками, мне отчего-то аж поплохело. Я ж говорю, ведьма…

– Где она? – гаркнул Штернберг.

Ланге вздрогнул и уронил штопор.

– Да наверно, уже в медблоке. Я ж её по внутрилагерной линии пустил, для своей личной коллекции.

– Что это значит? – зло спросил Штернберг.

– А вот, взгляните, штурмбаннфюрер, – с гордостью осклабился Ланге. – Возможно, вас заинтересует… Самому рейхсфюреру очень понравилось, он был просто в восторге.

И лишь тогда Штернберг увидел то, чего до этой секунды не замечал. Молчаливо присутствовавший при их беседе гарем оберштурмфюрера состоял исключительно из калек: безруких или безногих, а то и вовсе лишённых конечностей совершенно голых женщин. Впрочем, все подробности Штернберг рассмотрел позже, в многосерийных кошмарах – а сейчас его взгляд беспорядочно метался, не в силах на чём-либо остановиться; он снова почувствовал безудержную тошноту, в ушах нарастал тонкий звон, как перед обмороком.

– Вам нравится? Наши медики разработали особую технологию вылущивания суставов…

– Оберштурмфюрер, можно вас на минутку? – не своим голосом произнёс Штернберг, отступая в прихожую.

Едва за спиной Ланге закрылась дверь, Штернберг молниеносно сгрёб его за шиворот и втиснул в угол – эсэсовец и вякнуть не успел, лишь стукнули о стену каблуки сапог.

– Слушай меня внимательно, ты, затейник, если с этой заключённой, Даной, хоть что-нибудь успели сотворить, я тебя самого по внутрилагерной линии пущу, ты меня понял?!

– Так… так точно, – просипел полузадушенный Ланге и поболтал не достающими до пола ногами. Штернберг отнял руки, и Ланге рухнул на взвизгнувшие половицы.

– Встать!!! – взревел Штернберг. Внезапно он вспомнил, что имеет в распоряжении длинный надзирательский кнут, изъятый из приёмной штрафблока, и с острым наслаждением вытянул им по спине копошащегося на четвереньках оберштурмфюрера.

– Лечь! Встать! Лечь! Встать! Смирно! Как стоишь, свинья! Смирно!!!

Ланге крупно дрожал, его пухлое трясущееся лицо стало белым как тесто.

– Вы только посмотрите на себя! И это называется немецкий офицер? – рукояткой кнута Штернберг ткнул Ланге в круглый живот. – Это называется баба на сносях, а не немецкий офицер! Почему от вас в служебное время разит вином, как из старой бочки? Почему у вас бордель в рабочем кабинете? Отвечайте, вы, троглодит!

Ланге, громко икая от страха, попытался что-то выговорить, но не осилил и первых двух слогов.

– Отставить! На пол! Пятьдесят раз отжаться! Раз! Два! Три! Четыре!..

За всю эту бесконечно длинную трижды проклятую неделю Штернбергу впервые было так хорошо – и никогда в жизни он ещё не получал такого пронзительного удовольствия от вида чужих мучений.

Когда Ланге окончательно изнемог и был не в силах продолжать даже под ударами кнута, Штернберг пинками выпроводил его на улицу.

– По кррругу бегом марш!!!

И Ланге, хныкая и давясь соплями, бегал вокруг, как цирковая лошадь, а Штернберг, длинный, чёрный, свирепый, страшный, подгонял его, будто жестокий дрессировщик, щелчками хлыста, стоило только незадачливому эсэсовцу чуть сбавить галоп. Невиданное зрелище быстро собрало зевак. Проходившая мимо колонна заключённых замедлила шаг и скоро вовсе остановилась – капо в изумлении застыла на месте, разинув рот, а узницы, скрестив руки на груди и кивая головами, громко переговаривались:

– Дивiться, що робиться, вже одне одного поганяють. Зовсiм вони з глузду з’їхали, гади.

– Хай хоч з’їдять одне одного…

– Да ты, герр-официр, его по морде, по морде! А потом поменяйтесь!

Ланге, стеная, плюхнулся в снег и уже ни за что не хотел подниматься, хотя плеть изорвала ему на спине китель в кровавые лохмотья. Штернберг холодно выждал, пока он немного отдышится, и погнал его через всю улицу к штрафблоку.

Уже знакомый дежурный унтер оторопел при виде задыхающегося растерзанного Ланге, что, пошатываясь, бежал, подгоняемый хлёсткими ударами плети, и размашисто идущего следом долговязого чиновника, яростно орудующего кнутом.

– Подойдите сюда, шарфюрер, – Штернберг поманил пальцем остолбеневшего дежурного. – За последние сутки кого-нибудь забирали из карцера в медблок?

– Никак нет, штурмбаннфюрер, ещё никого.

– Отлично. – Штернберг обернулся к едва стоявшему на ногах Ланге. – Вам, знаете ли, крупно повезло. Сейчас вы пойдёте с шарфюрером и покажете ему, где находится нужная мне заключённая. А вы, шарфюрер, доставите заключённую в комнату для допросов. И без увечий, не то сами отправитесь в карцер. Выполняйте.

Вскоре дежурный вернулся, держа за локоть заваливающееся на бок, хромающее и скрюченное бритоголовое существо, и скрылся вместе с ним за массивной обитой железом дверью. После них, хватаясь обеими руками за стену, приплёлся Ланге.

– Смирно, – рыкнул на него Штернберг, прищёлкнув плетью. Тот покорно вытянулся, выкатив брюхо, скорчив плаксивую физиономию.

– А теперь кругом и шагом марш отсюда. И чтобы больше вы мне на глаза никогда не попадались…

Дважды повторять не пришлось. Ланге, вне себя от облегчения, пулей вылетел из барака.

Тем временем из-за окованной железом двери появился дежурный.

– Заключённая номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь к допросу готова!

– Принесите мне её личное дело, шарфюрер.

– Слушаюсь.

Дежурный убежал за документами, а Штернберг, отшвырнув кнут, стащил фуражку, провёл рукой по волосам и долго стоял, запрокинув голову, хватая ртом кислый воздух. В вонючей приёмной штрафблока мучительно не хватало кислорода. Отчего-то ныли будто бы сдавленные с боков рёбра и отчаянно сводило пустой желудок. Сесть на пол и завыть по-волчьи. В полный голос. Так, чтоб луна скатилась с небес.

Он шагнул вперёд и взялся за ручку двери. Значит, Дана. Ведьма…

Дрожащее жёлтое электричество криво пристроенной под потолком зарешеченной лампы густо мешалось с бурым сумраком. За огромным пустым железным столом на тяжёлом железном табурете понуро сидело совсем небольшое и очень тощее создание. Похоже, девчонка, лет четырнадцати, подумал Штернберг, глядя на узкую ссутуленную спину. На грубой полосатой ткани робы намалёвана красно-белая мишень. Такие мишени рисовали заключённым, пойманным при попытке к бегству. Кроме робы, на узнице ничего не было, даже башмаков – но левая голень была обмотана грязной окровавленной тряпкой. Видать, по девчонке стреляли и попали, по счастью, лишь в ногу. Штернберг попытался просмотреть сознание заключённой – по-прежнему сидевшей к нему спиной, даже не обернувшейся на скрип двери, но вдруг понял, что это абсолютно неосуществимо. Он не мог прочесть мыслей этой узницы. В Тонком мире перед ним стояла непреодолимая стена самой совершенной из всех когда-либо им виденных ментальных фортификаций.

Проникнувшись невольным уважением к скрючившемуся на табурете обезьяноподобному существу, он обошёл стол и сел напротив. Включил настольную лампу и повернул так, чтобы было видно лицо узницы. Заключённая совсем низко склонила бритую голову, обезображенную многочисленными рубцами, синяками и шишками. Узкие слабые плечи, нежные детские уши. Аура больше похожа на звериную, нежели на человеческую. Штернберг задумчиво разглядывал узницу, опёршись подбородком о переплетённые пальцы. В высшей степени любопытный экземпляр…

Зашёл блокфюрер и почтительно положил перед Штернбергом потрёпанную папку. Штернберг молча махнул ему рукой. Дверь закрылась.

Итак, посмотрим. Дарья Заленская. Имя скорее русское, а в графе «национальность» указано, что чешка. Двадцать один год. Никогда бы не подумал. С виду – подросток. Впрочем, личика мадемуазели мы ещё не видели… Штернберг поискал в личном деле фотографии, но не обнаружил ни одной: кто-то их аккуратно вырезал. Очень интересно…

– Вы говорите по-немецки? – спросил Штернберг.

Молчание.

– Я к вам обращаюсь, фройляйн. Вы хоть голову-то поднимите.

Заключённая не шелохнулась.

– Вы не понимаете?

Узница зачем-то осторожно оглянулась на дверь, а затем, резко подняв голову, перевела взгляд на Штернберга. Следы побоев, распухший нос, разбитые в месиво губы, полосы от плети, один глаз заплыл и едва виден. И впрямь страшилище… Но какую ненависть источало это жалкое существо. Сокрушительная мощь этой нечеловеческой ненависти поражала, ненависть накрыла Штернберга холодной свинцовой волной. А затем последовал тяжёлый, как палаческий топор, ментальный удар, нацеленный на одно – на уничтожение. Обыкновенных людей, не экстрасенсов, подобный удар в большинстве случаев убивает наповал. Штернберг же отразил атаку играючи – так, как профессиональный фехтовальщик отводит плоскостью клинка дрын деревенского драчуна. Энергетический заряд рикошетом ударил по самой узнице, и она со стоном свалилась с табурета. Из носа у неё потоком хлынула кровь.

– Больше не пытайтесь, – спокойно сказал Штернберг. – Иначе вы попросту убьёте себя.

Заключённая, зажимая кровоточащий нос, с трудом взгромоздилась обратно на табурет. Штернберг протянул платок.

– Возьмите.

Не обращая внимания на настойчиво протянутую руку, узница сидела, согнувшись в три погибели, и покачивалась из стороны в сторону. Штернберг со вздохом поднялся, обошёл необъятный стол и попробовал отвести её перемазанные кровью ладони от лица. Она рывком отстранилась и вновь, как кукла, свалилась на пол. Штернберг попытался помочь ей подняться, но едва дотронулся до её плеча, как она разразилась оглушительным хриплым воем, в котором не было ничего человеческого. Она отползала от него на локтях и орала так, что дребезжал прошитый жёлтым электричеством затхлый воздух. Штернберг, массируя пальцами раскалывающиеся виски, вернулся на своё место и облокотился на стол, уронив голову в ладони. Спустя сколько-то времени – может, две минуты, может, час – покосился на забившуюся в дальний угол узницу. Та сидела на полу, подобрав ноги, тощая и грязная, словно бродячая собака, и озадаченно смотрела на него.

– Садитесь на стул, – устало сказал Штернберг. – И если вы больше не собираетесь изображать воздушную тревогу, то продолжим.

За окном было уже совсем темно, и в чернильном глянце стекла отражалось белое пятно настольной лампы. Наконец заключённая встала, прихрамывая, подошла к столу и опустилась на табурет. Ещё спустя долгую вязкую минуту подняла глаза, присмотрелась к лицу офицера, гадливо скривилась и вновь низко опустила голову.

– Что вам от меня надо? – спросила она хриплым, простуженным голосом.

– Наконец-то вы заговорили. Я уж подумал, вы потеряли здесь дар речи. Вас зовут Дана, так? Но в документах указано другое имя. Как это понимать?

Заключённая неопределённо повела плечом.

– Вас так в бараке называли?

Молчание.

– А как мне вас называть?

– У меня есть номер, – ответила она. – Мой номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь.

– Фройляйн Заленски, я зову людей по именам, а не по наборам цифр и не собираюсь менять своих привычек. Так как мне вас звать? Дарьей или Даной?

Заключённая не ответила.

– Что ж, ладно, – вздохнул Штернберг. – Давайте будем молчать. Будем сидеть и молчать. У меня времени много, вам, я полагаю, тоже торопиться некуда. Сейчас я, с вашего позволения, позову блокфюрера и попрошу принести перекусить и какое-нибудь не слишком снотворное чтение. Вы не подскажете, в библиотеке этого спортивно-оздоровительного заведения есть что-нибудь помимо свежих номеров «Вестника рабовладельца», брошюр «Возлюби своего надзирателя» да свода правил поведения идеального узника?

Заключённая приподняла голову, уголок разбитого рта чуть дрогнул. Понимает иронию – это хорошо, значит, ещё не совсем одичала.

– Ну так как, фройляйн? Устраиваемся здесь надолго?

Девушка чуть слышно вздохнула, зябко повела плечами.

– Зовите меня Дана.

– Хорошо. Если вам нравится, пусть будет «Дана», – он сделал приписку на документе. – Моё имя Альрих фон Штернберг. Я работаю в научном институте СС. Там занимаются изучением, развитием и практическим применением парапсихических способностей. Под таковыми понимаются явления вроде телепатии, ясновидения, телекинеза, пирокинеза, дистанционного воздействия – в том числе и вашего, фройляйн, умения отправлять людей на свидание с богом одним лишь усилием мысли. Я предлагаю вам возможность навсегда покинуть концлагерь, поступив на службу в нашу организацию. Учитывая ваш уникальный талант, должен сразу вас предупредить: дав согласие на сотрудничество, вы будете обязаны соблюдать устав нашего отдела – в противном случае вам грозит расстрел. Если же вы примите наши условия, перед вами откроется дорога в новую жизнь. Меня нисколько не волнует ваше прошлое. Я заинтересован в вашем будущем. Выбор за вами.

Узница молчала. Штернберг её не торопил: трудно, поди, осмыслить столь неожиданное предложение после многочасового пребывания в ледяном карцере.

– Важное дополнение, – добавил он чуть погодя. – Подписывая договор о сотрудничестве, вы получаете право освободить из концлагерей всех ваших родственников и друзей. Столько человек, сколько пожелаете. Считайте это своего рода предварительной оплатой. Или вознаграждением.

– У меня никого нет, – равнодушно произнесла заключённая.

– И вы никого не желаете избавить от скорой гибели?

Девушка пожала плечами.

– Что ж… печально, фройляйн, печально.

Взгляд узницы вновь налился тяжёлой ненавистью.

– Вам-то чему печалиться?

– Вашу семью убили немецкие солдаты? – решил внести ясность Штернберг.

– Нет, – обронила узница. Помолчав, холодно добавила:

– Они сами от меня избавились. Это было до вас.

– Вы по национальности русская или чешка?

– Родилась в Петрограде. Выросла под Прагой. Считайте как хотите, мне всё равно.

Скверный типаж, подумал Штернберг. Без семьи, без родины. С одной стороны, удобно. С другой стороны, таким людям нечем рисковать. И с такими опасно связываться…

– Вы хорошо говорите по-немецки.

– Была возможность выучиться, – с отвращением сказала девушка.

– Выросли в немецкой семье?

– У немецких евреев.

– Так вот откуда у вас это, – Штернберг указал на жёлтую звезду Давида на робе заключённой.

– Это не жжёт, – с ледяной насмешкой произнесла узница. – Еврейка так еврейка. Мне наплевать.

– Правда, что вы защищали заключённых вашего барака от произвола надзирателей?

– Только детей. Взрослые того не стоят.

– Интересная философия. А вы не хотели бы освободить этих детей из заключения?

Узница промолчала.

– Подумайте над моим предложением, фройляйн.

Протащилось несколько долгих минут.

– Вы согласны?

– Нет.

– Почему?

– Да потому, что я вас ненавижу, – со злой скукой в голосе ответила девушка.

– Лично меня? Эсэсовцев? Немцев?

– Вас всех. Чтоб вы все сдохли, – это было произнесено с монолитно-ледяным спокойствием.

– Вероятно, мой вопрос прозвучит издевательски, чего мне бы не хотелось, но, тем не менее, попытаюсь конкретизировать: за что?

– А за всё.

Очередной безнадёжный случай, заключил Штернберг. Да ведь это истинная фурия. Единственное разумное решение – расстрелять без промедления, пока, поднакопив сил, она ещё кого-нибудь не убила. Для неё же убивать людей – ну хорошо, таких, как Ланге – всё равно что давить тараканов.

Штернберг постукивал колпачком ручки о тусклую металлическую столешницу и набирался решимости. Встать, позвать блокфюрера. Ну же, встать. Позвать дежурного, отдать приказ. Категорический приказ: расстрелять. Подлежит расстрелу. Приговор привести в исполнение немедленно.

Заключённая, низко склонив бритую голову, водила грязным пальцем по мутным разводам на столе. На руке синел вытатуированный номер: шесть корявых цифр. Рука маленькая, но неизящная, мальчишечья, с крупными костяшками и угловатыми квадратными ногтями.

– Дана, послушайте меня сейчас очень внимательно. Для меня самым выгодным решением было бы казнить вас, чтобы вы никому не создавали проблем. Вы можете быть опасны даже для той организации, которую я представляю. Если я по каким-либо причинам откажусь от этого решения, после карцера вы, скорее всего, очутитесь на попечении одного симпатяги, именуемого «оберштурмфюрер Ланге». Вы с ним уже знакомы?

Заключённая, вздохнув, кивнула.

– Сей образчик человеколюбия уже отдал хирургам приказ забрать вас в медблок и изуродовать, лишить конечностей, после чего вы должны будете пополнить его личный гарем. Вам этого надо?

Узница молчала.

– Убить вы всех не убьёте, не хватит сил. Вас убьют раньше. Вы же и сами понимаете. А к тому времени, когда Ланге окажется на скамье подсудимых – потому что всё, чем он занимается, незаконно, и я считаю своим долгом привлечь его к суду – ваш пепел уже сбросят в озеро. Пожалуйста, подумайте.

– Как же я вас всех ненавижу, – прошептала узница.

Штернберг вспомнил о пистолете, привычную надёжную тяжесть которого давно уже воспринимал как часть себя. Это, пожалуй, был бы акт милосердия. Быстро, честно, благородно.

– Дана, я уверен, ваши уникальные способности можно развить в ином направлении.

Заключённая, сгорбившись, покачивалась на табурете. Непривычно видеть перед собой человека и совсем не слышать его мыслей и чувств. Да она же просто-напросто мается от боли, догадался наконец Штернберг, у неё ведь прострелена нога.

– Позвольте, я осмотрю вашу рану.

Восприняв молчание как знак согласия, он обошёл стол, наклонился, но едва дотронулся до её лодыжки, проклятая девица, зашипев как кошка, полоснула его по лицу хищно согнутыми пальцами – он едва успел увернуться, она лишь своротила ему набок очки и расцарапала губу.

– Ну и зачем вы это сделали, фройляйн? Вам мало было порки и карцера? – тихо спросил он, поправляя очки. На кромке крупной нижней губы выступила яркая капля крови. Он приложил к царапине уголок платка.

– Неужто вы желаете, чтобы вас пристрелили?

Заключённая мрачно смотрела на него.

– Ну и рожа у вас, господин офицер. Никогда ещё не видела такого урода.

– Взаимно, фройляйн, взаимно.

Вероятно, она действительно хочет, чтоб её побыстрее прикончили, подумал Штернберг, выходя за дверь. Озверевшая девка. Но чертовски талантлива. Это ведь был не только физический удар, но и энергетический. Что же с ней делать?..

После долгих колебаний Штернберг всё-таки внёс девчонку в список кандидатов. Пусть пока посидит где-нибудь в строго изолированном помещении, придёт в себя. Надо очень серьёзно подумать. Если брать – то на свой страх и риск.

Так или иначе, задание уже можно было считать выполненным.

Мюнхен

декабрь 1943 года

После отчёта перед рейхсфюрером Штернберг не торопился возвращаться в Равенсбрюк с разрешением на вывоз заключённых. Помимо удручающей бюрократической возни вокруг приобретения здания под школу, значительной проблемой явились сокрушительные тектонические сдвиги в малоустойчивой тверди оккультных владений «Аненербе», вызванные назначением Мёльдерса на пост заместителя начальника отдела. В хаосе переназначений и перераспределений Штернбергу стоило немалых сил уберечь тщательно подобранный штат специалистов своего подотдела от стихийного расшвыривания по скалам и отмелям чужих структур.

Сложнее всего оказалось сохранить троих физиков, специалистов по тонким энергиям, вместе со Штернбергом рассчитывавших параметры моделей Зеркал. Приказом рейхсфюрера физиков переводили в подотдел Мёльдерса, для изучения каких-то вращающихся устройств. Новый проект Мёльдерса назывался «Чёрный вихрь» и разрабатывался в сотрудничестве с Хансом Каммлером, возглавлявшим строительное управление СС. Каммлер, холёный администратор с ледяными глазами, обладал методичностью вычислительной машины Конрада Цузе, работоспособностью крупповского станка, а к своей цели пёр как танк. Карьеру он начал с того, что представил эсэсовским чиновникам выполненный от руки набросок концлагеря в Аушвице, «просто великолепный», по отзыву Гиммлера. С тех пор рейхсфюрер заваливал Каммлера заданиями, и этот механизм выполнял их безупречно и точно в срок, заслужив тем самым полнейшее доверие шефа. Неудивительно, что Мёльдерсу на пару с этой машиной в униформе удалось убедить Гиммлера в необходимости отобрать у Штернберга его помощников. Штернберг знал, что Гиммлер прямо-таки вздрагивает при появлении Мёльдерса – «Как он всё-таки напоминает покойного Гейдриха» – тем более, что доклады чернокнижник строил в гейдриховской манере, вколачивал аргумент за аргументом, словно гвозди, а затем вносил предложение, от которого Гиммлер уже не мог отказаться.

Штернбергу нужно было перещеголять в наглой настойчивости и Мёльдерса, и Каммлера, вместе взятых, – и он сумел это сделать, целый час вдалбливая начальству, что исследования Времени на десять порядков важнее для будущего Германии, чем какие-то «вихри». Таким образом, штернберговских физиков оставили в покое, но уже на следующем докладе у рейхсфюрера Мёльдерс, всё чаще заменявший Эзау, выразился: «Давно пора обратить внимание на этого только слезшего со студенческой скамьи выскочку, который за показным рвением скрывает предательское малодушие. Заметьте, он вывез свою семью в Швейцарию, а в подотделе у себя держит человека с еврейской фамилией Шац…» Родные Штернберга уехали сами – правда, на его деньги, – и Штернберг тогда во избежание вопросов предъявил Гиммлеру справки, рекомендовавшие отцу лечение в Швейцарии, Шац же не имел никакого отношения к евреям, но по обоим пунктам была учинена проверка. В отместку Штернберг через Эзау подкинул шефу СС идею вплотную занять Мёльдерса устранением советской верхушки, за что оккультный отдел уже неоднократно брался и всякий раз терпел неудачу. По рассказам, Гиммлер даже позволил себе накричать на чернокнижника – отводя глаза под его тяжёлым взглядом: «Это ваше… ваше скопище шарлатанов! Сколько марок они сожрали за последний месяц? Где ваша порча, энвольтация, где ваша хвалёная чёрная магия? Почему Сталин всё ещё жив?..»

Эти дрязги не оставляли возможности уделять внимание научным изысканиям, зато задавали крепкий ритм повседневной жизни – и именно его Штернбергу стало остро не хватать, когда всё как-то вдруг улеглось. Он ощутил незнакомую доселе пустоту бездействия. Впервые ему пришлось заставить себя взяться за работу – впервые он не чувствовал к ней никакого интереса.

Незадолго до Рождества он силком затащил себя в лабораторию, где находились Зеркала – отчаянно надеясь, что вид собственного грандиозного изобретения приведёт его в привычное состояние всегдашней работоспособности. Чуда не произошло. Гладкие металлические плоскости, такие отрешённые в ровном электрическом свете, блестели холодно и жёстко. Зеркала были не такие, как раньше – да и сам Штернберг был теперь совсем иным. Его рука, хлопнувшая по массивному выключателю у двери, уже не могла быть той рукой, что поделилась теплом с тысячелетними камнями Зонненштайна – потому что эта рука держала плеть, подписывала приказы о жизни и смерти, жала, не брезгуя, руки тем, кого Зеркала за мгновение превратили бы в зловонные головешки. «Да Зеркала ведь вовсе и не моё изобретение, – вспомнилось вдруг. – Зонненштайн стоял десятки веков до меня, и простоит ещё столько же, пока вновь не решит поведать кому-нибудь свою тайну».

Он почувствовал ледяной укол страха – и страх нарастал с каждым шагом, приближавшим его к кругу Зеркал. Когда он миновал первый ряд металлических пластин, то поймал себя на том, что непроизвольно втягивает голову в плечи. Он обречённо ожидал чего-то очень скверного – но ничего не случилось. И всё же явственно чувствовалось напряжение, сковавшее сухой воздух. Прежде Зеркала принимали его, словно совершенно естественную свою часть – теперь же ещё не отвергали, но новый Штернберг, вот такой, как сейчас, – уже переставал Зеркалам нравиться. И лучше ему было сейчас уйти.

Штернберг повернулся и медленно пошёл прочь.

Из чёрной тетради

На алтарном камне сидела старуха. Седые её волосы скрывали лицо, свисая до самой земли, сливаясь с белёсой тканью длинного платья. Вытянув худую руку, она встряхивала небольшой кожаный мешочек: содержимое его дробно клацало. Затем она резко перевернула мешок. На снег высыпались прямоугольные деревянные пластинки – у меня такие же для рунических гаданий, выточенные из ясеня. Многие вонзились ребром, ещё больше упали чистой стороной вверх. И только одна обратила свой знак к тёмному небу.

– Ха… ха… ха… – тихо засмеялась старуха, тряся патлатой головой.

Внезапно меня от пят до затылка пронзил ледяной холод, я ощутил, что стою голым на морозе, по щиколотку в снегу. Я сделал шаг назад – и моя нога скользнула по чему-то твёрдому, гладкому, как сосновый сук, с которого содрана кора.

– Хагалаз, – отчётливо произнесла старуха, показывая мне руну на плашке.

Позади меня что-то бугрилось под снегом. Пересиливая вязкую слабость, я тронул это ногой: из-под белого покрова показалась ветхая грязно-полосатая ткань. Сквозь прорехи просвечивало застывшее, жёлтое, как кость, тело. Я отшатнулся.

– Хагалаз! – выкрикнула старуха ясным, молодым голосом.

Вся площадь у жертвенника была покрыта занесёнными снегом телами, и я знал, что на каждом трупе – роба узника. Я дико оглянулся на старуху.

– Хагалаз! Хагалаз! – яростно выкрикивала она, тыча в мою сторону зажатой в тёмных когтях руной. Я увидел её глаза – презрительные, холодные, прозрачные, как вода, глаза молодой женщины – и попятился от её взгляда.

И тут мне в щиколотку впились ледяные костлявые пальцы. Я рванулся что было сил, упал плашмя, лицом в снег, и захлебнулся воплем.

Проснувшись, я очень долго не мог прийти в себя. Я до сих пор очень отчётливо помню этот сон. С того утра в лаборатории я до весны не показывался.

Мюнхен

конец декабря 1943 года

Работать стало невозможно. Маятник в его руках врал, рунические расклады лгали, в кристалле для ясновидения расплывались невнятные картины. Не понимая, что с ним происходит, Штернберг взялся за самое простое: за дешифровку рунических надписей, привезённых с Севера очередной экспедицией «Аненербе», но лишь вконец измочалил себя, злясь на свою неподъёмную тупость, какой прежде за ним не водилось. Несколько последующих дней он провёл в тяжёлом внутреннем оцепенении – либо бездеятельно сидя в кабинете, либо шатаясь по своему подотделу и придираясь к подчинённым.

Как-то утром Штернберг обнаружил на столе загадочную записку: белая карточка, на ней чёрными чернилами выведена перевёрнутая руна «Альгиз» с горизонтальной чертой внизу, чтобы положение знака было очевидно. «Альгиз» служила одним из символов «Аненербе», кроме того, это была личная руна Штернберга, иногда он ставил её на документах отдела вместо подписи. В прямом положении «Альгиз» означает защиту, просветление и жизнь; в перевёрнутом – смерть. Таким образом, записка была полна каких-то отвратительных намёков. Штернберг брезгливо усмехнулся: что за идиотская шутка. Затем подумал: неплохо бы узнать, чьих это рук дело. Он накрыл карточку левой ладонью и в расчищенном усилием воли сознании ощутил веяние мертвенного холода, трупной гнили. Мёльдерс… Штернберга пробрала дрожь: он вспомнил то, о чём напрочь забыл за последний безумный месяц. О чём там предупреждал Зельман? «Кому-то вздумалось проверить вас на прочность…» Это назначение в равенсбрюкскую комиссию – по рекомендации Мёльдерса. Два шпика в лагере. Теперь ещё это. Ведь предостерегали же. Неужто и впрямь доигрался? Поговаривают, у Мёльдерса есть такое развлечение: «охота». Для охоты, как известно, надо найти дичь – а дальше её преследуют, гонят. Покуда не загонят. В самом деле – ты только глянь на себя, жалкий кретин, в каком ты сейчас состоянии. Задремав минут на десять, ты с воем просыпаешься от очередного кошмара. Ты имеешь слабость подумывать, будто всё, чем ты занимаешься, недостойно и бессмысленно. Тебя уже следует добить из милосердия, а ведь всё только началось…

В кабинет без стука вошёл его заместитель Макс Валленштайн, и, игнорируя раздражённое замечание Штернберга по поводу отсутствия у некоторых людей даже намёка на воспитанность, хлопнул о край стола какими-то бумагами и возмущённо начал:

– Вот, изволь полюбоваться на отчёт наших прорицателей. Давно пора распустить их всех к чёртовой матери, дармоедов, а ещё лучше отправить на фронт, там от них хоть какая-то польза будет. Практикуя авгурии, они извели целую птицеферму только для того, чтобы напророчить, будто следующей зимой на Дрезден упадёт комета – информативно, не находишь? Какая ещё комета, чёртова плешь? Какие кометы нужны с этими бомбардировками? Ещё бы катренами отчёты писали, нострадамусы хреновы!

Штернберг молча показал ему записку. Валленштайн взял карточку, потеребил.

– Мертвечиной пахнет. Никак Мёльдерс?

– Он самый.

Валленштайн задумчиво наблюдал за Штернбергом, вяло перелистывавшим отчёт.

– Бумаги-то переверни. Или тебе и так ладно?

Штернберг отшвырнул отчёт и досадливо взъерошил волосы.

Валленштайн уселся в кресло напротив.

– Я смотрю, этот обертруп тебе уже некрофильские любовные записочки пишет. Оно и неудивительно. Ты себя в зеркале-то видел? Что вообще с тобой происходит?

Штернберг неопределённо развёл руками. Он сам не знал, к чему показал записку своему заместителю – вероятно, в глубине души всё-таки хотел нарваться на подобные вопросы. Но что он мог ответить? Что мог объяснить этому Валленштайну – цинику, бабнику, весельчаку, чьей безукоризненной гвардейской красоте и непоколебимому душевному здоровью люто завидовал, – что мог рассказать о томительном ощущении грандиозного вывиха всего мироздания, о мучительном воспалении восприятия реальности, о том, что он чувствовал себя самой болезненной точкой в натянутой ткани времени и пространства. Сопутствовавшее первым равенсбрюкским дням странно-смещённое видение мира переросло в полнейшее уплощение, расслоение, отмирание всего окружающего, того, что раньше казалось таким живым, полнокровным, важным и нужным. Да, Валленштайн был отличным помощником, хорошим приятелем, но разве ему дано было понять всё это – хотя бы умозрительно? Валленштайн признавал за Штернбергом заслуженное право на первенство, но позволял себе снисходительно посмеиваться над молодостью, эксцентричностью и причудами начальника.

– Если ты и дальше будешь продолжать в таком духе, Мёльдерс обкончается от удовольствия, сочиняя тебе эпитафию. Есть у него такой конёк. Говорят, он коллекционирует поэтичные надгробные надписи, да и сам пописывает – такие проникновенные, что закачаешься.

Штернберг бледно усмехнулся:

– Нет уж, такой радости я ему не доставлю.

– Признайся, это концлагерь на тебя такое впечатление произвёл?

– Ну, допустим, ты прав…

Валленштайн подумал немного и заявил:

– Слушай, наплюй. По двум конкретным причинам. Во-первых, сидит там сплошная дрянь, жиды, уголовщина да красножопые. Во-вторых, всё это добро не по нашему ведомству. Мы делаем своё дело, а ребята из «кацет» – своё, и лучше бы нам, конечно, вовсе не пересекаться…

– Макс, трёхлетние дети, по-твоему, преступники? – сухо спросил Штернберг. – А когда солдатня избивает ногами беременную женщину, пока у той не случится выкидыш – это не преступление? А что тогда вообще считать преступлением?

– Ну а что ты предлагаешь делать? – едко полюбопытствовал Валленштайн. – Идти вешаться?

– Да ну тебя к дьяволу. Разве я похож на идиота?

– Ну и в чём тогда проблема?

– Не знаю… – Штернберг уже жалел, что спровоцировал этот никчёмный разговор.

– Вот на таких, как ты, существует одно верное народное средство: налиться выпивкой – и по бабам, снова накачаться – и снова по бабам, чтоб две по бокам, одна сверху, и через неделю всё как рукой снимет.

Штернберг скривился от омерзения.

– Показать бы тебе коллекцию некоего оберштурмфюрера Ланге. Вмиг бы стал полным импотентом.

– А, так у тебя уже и с этим проблемы? Вот теперь-то я действительно тебя понимаю, да… Это психическая травма, не иначе. С одним моим приятелем тоже такое было после того, как его самолёт подбили. Целых полгода у него потом ни в какую не вставал…

– Ради бога, заткнись со своими глупостями.

– Я дело говорю. Способ проверенный. Могу порекомендовать такое место, где приведут в чувство даже евнуха.

– Ладно, что там с авгуриями?

– Погоди, погоди, – Валленштайн конфиденциально понизил голос. – Слушай, Альрих, давно хотел спросить, ещё с той поры, как ты с «Лебенсборном»[24] разругался. У тебя, собственно, есть кто-нибудь? Или был? Хоть раз?

– В каком смысле? – поморщился Штернберг.

– Да в самом прямом. Женщины у тебя были?

– Макс, ты вроде что-то про предсказателей начинал говорить. – Штернберг придвинул к себе отчёт. – Вот и давай разбираться с предсказателями.

– Нет, сначала ответь на вопрос.

– Отстань, Макс.

– Так ты, значит, девственник? Ну признайся – девственник?

– Ну чего ты так разнервничался? Не волнуйся, это не заразно.

– А-а, так вот откуда твоя хандра, – теперь Валленштайн лучился сочувствием. – Поверь мне, концлагерь – лишь повод. Да я б на твоём месте давно уже чокнулся, живя таким благочестивым монахом. Как говаривал один мой дядюшка, редкостный сатир, земля ему пухом, не так страшно умереть без покаяния, как умереть девственником, а ещё страшнее умереть верным мужем…

Штернберг натянуто улыбнулся – что было необычно для человека, прославившегося на весь институт способностью дико хохотать над любой ерундой.

– Послушай, так ведь жить нельзя, – увещевающим тоном продолжал Валленштайн.

– Чего тебе от меня надо-то? – тоскливо спросил Штернберг. – Чтоб я ссудил тебе эту самую девственность под проценты? Для новизны ощущений?

Валленштайн заржал.

– А я б не отказался… Да просто-напросто я считаю товарищеским долгом поддержать тебя, так сказать, в твоём мужском становлении. Тем более, если оно связано с кое-какими психологическими трудностями. Ни про какие принципы мне не говори. Принципы существуют лишь там, где за ними удобно прятаться.

Штернберг длинно поглядел на него, нарочито перекосив на носу очки.

– Во-во, я как раз об этом, – закивал Валленштайн. – Знаешь, это ведь всего лишь твоё самовнушение, на самом деле это вовсе не так страшно…

– Действительно – по сравнению, скажем, с лицом обгоревшего танкиста. Но если судить объективно – полное дерьмо. Моей рожей только крокодилов пугать, – с горьким удовольствием самоуничижения выговорил Штернберг.

– Помимо внешности, – проникновенно начал красавец Валленштайн, – существует ещё такая штука, как обаяние. Если б ты поменьше носился со своими перпетуум-мобиле и побольше глядел по сторонам, то заметил бы, что секретарша Эзау, юное милое создание, начинает краснеть и заикаться всякий раз, как ты показываешься в приёмной. Я бы на твоём месте не упустил случая приласкать девочку…

– Там же вроде какая-то старая лошадь сидит.

– Дорогой мой, это было вечность назад, ещё при Лигнице! Вот, пожалуйста, что я и говорил. Но если ты против служебных приключений – скажи мне, в честь твоего посвящения в мужчины я готов закатить грандиозную пирушку с лучшими девочками Мюнхена.

– Макс, ты иногда бываешь на редкость утомителен. Раз не хочешь говорить о деле, то лучше иди работай.

* * *

Следующие дни стали для Штернберга пиком бездействия. От неумеренного потребления снотворного он ничего не соображал, но благословлял ту трёх-четырёхчасовую кромешную черноту полного выпадения из бытия, в которую проваливался, словно в могилу, значительно превысив норму снадобья – знакомый медик, узнав, сколько таблеток Штернберг глотает на ночь, подивился, что тот всё ещё жив, потому как, по словам врача, далеко не каждого самоубийцу удаётся откачать после такой слоновьей дозы. Штернбергу давно следовало отбыть в Равенсбрюк, чтобы руководить окончательным отбором завербованных экстрасенсов для школы «Цет», но при одной мысли о концлагере он испытывал обессиливающую тошноту и малодушно откладывал поездку со дня на день. К кануну нового, 1944 года он чувствовал себя ходячим мертвецом, разлагающимися человеческими останками, подъятыми злой прихотью африканского колдуна. Он забросил игру на фортепьяно, тщательно избегал встреч с Зельманом, под различными предлогами не появлялся на общих собраниях оккультного отдела и панически боялся заходить в лабораторию с Зеркалами. Валленштайн уговаривал его ликвидировать все проблемы серией ударных попоек. Товарищеские советы увенчались настойчивым приглашением на новогоднюю дружескую пирушку, с массированным налётом на какой-нибудь бордель подороже. Штернберг всегда принципиально и брезгливо избегал гулянок – а тут подумал, с отвращением встряхнулся, снова подумал, затосковал, подумал ещё и, плюнув на всё, согласился. В любом случае, рассудил он, хуже, чем теперь, точно уже не будет.

Из чёрной тетради

К семи годам я уже вполне ясно понимал: я слышу, вижу и осязаю (ни одно из этих слов не передаёт в полной мере моего умения) – в общем, воспринимаю – чужие мысли. Я также начал осознавать, что такое очень мало кто умеет. Быть может даже, думалось мне порой, я единственный человек на планете, наделённый таким даром. О своём умении я обыкновенно никому не пытался рассказать: ведь окружающие либо сердились на меня, либо пугались. Сестра со мной никогда не играла. Делала вид, что я слишком мал для её общества – шесть лет разницы. Хотя на самом деле она меня просто боялась. Мать меня тоже побаивалась – всякий раз смотрела на меня с тревогой, когда я начинал говорить. И потому я сдерживал себя, говорил с ней всё реже и реже, чтобы не пугать её. А отец… отец держал меня на расстоянии одним лишь взглядом. На самом деле – я знал – отец всегда страдал от того, что ему нечем гордиться – ни достатка, ни положения в обществе. Ни сына, о котором можно было бы говорить с достоинством.

Впрочем, в детстве я над всем этим особо не задумывался. Я привыкал быть отдельно ото всех. И мне всегда было чем себя занять. Об окружающем меня мире я знал непозволительно много для ребёнка и продолжал внимательно вглядываться и вслушиваться.

Если мысли детей были мне полностью понятны, то думанья взрослых в основном оставались полнейшей загадкой, которая, впрочем, мало меня занимала. Одно было очевидно: взрослые обладали непостижимым свойством заниматься уймой всяких дурацких вещей, большинство из которых казалось мне куда менее интересными и осмысленными, нежели самая глупая и скучная из моих игр. «Скукотищей и глупостью» я, не разбираясь, клеймил всё то, к чему моя детская душа не испытывала никакого расположения: банковские и биржевые операции, служебные обязанности, оплаты счетов, финансовые проблемы, политику – и, конечно, секс. О последнем я уже в семь лет знал столько, что у любого маститого психолога остатки волос на учёной голове встопорщились бы дыбом от ужаса, вздумай он провести со мной терапевтическую беседу. Дешёвые романчики, читаемые отдыхающими в парках – и, разумеется, мною, чинно прогуливающимся рядом в своём клетчатом костюмчике и белых гольфах или же тщетно пытающимся разогнать самокат по рыхлой гравийной дорожке; утренние воспоминания о проведённой ночи шагающих мне навстречу лиц как мужского, так и женского пола; похотливая парочка нищих у ворот того заведения, куда меня водили подбирать очередную пару очков; разговоры рабочих у строящегося дома, настолько эмоциональные, что своим Тонким слухом я расслышал их даже на другой стороне улицы… Об этом предмете я знал всё возможное – и потому он меня нисколько не интересовал. Любопытство способны возбудить лишь тайны. Для меня не существовало тех сладких «взрослых» загадок, которыми тешится детство, а сам процесс главного взрослого развлечения, подслушанный и прочувствованный неоднократно, представлялся мерзостным, потно-влажным, совершенно свинским по звуковому сопровождению – ну, дураки они, эти взрослые, что с них взять. Всё это я на тринадцатом году жизни выдал ошарашенному отцу, посчитавшему нужным преподнести мне краткие сведения определённого толка (облачённые в сухие медицинские термины). Долг велел отцу хотя бы изредка заниматься сыном, пусть даже с неохотой. Отец с ужасом убедился, что по табуированному вопросу я осведомлён гораздо более полно, чем это было бы нормально для человека моих лет, и во всём обвинил гимназию. Но гимназия была тут совершенно ни при чём – скорее это я являлся сущей бедой для начальной и средней гимназических ступеней.

В тринадцатый день рождения я очень огорчился, разглядывая в зеркале свою здорово вытянувшуюся тощую фигуру. Я понял, что когда-нибудь непременно вырасту и тоже буду волей-неволей причастен ко всей этой непривлекательной взрослой возне. Впрочем, к тому времени кое-что изменилось. В стремительно расширяющемся из детского в подростковый мире я был далеко не беспомощен. У меня были сила и власть.

Поступив в гимназию, я очень скоро понял: то, чем я равнодушно пренебрегаю, для других мальчишек служит объектом самого пристального внимания, самой вожделенной разновидностью вещей, наряду со сладостями и возможностью безнаказанно прогулять уроки. Я не был бы собой, если б не извлёк из столь удачного обстоятельства все доступные выгоды. Расклад был такой: мои соученики испытывали острую нехватку определённого рода информации и страстно желали её заполучить, и в как можно больших количествах; у меня же этой информации было как грязи под ногами, ровным счётом никаких чувств, в силу избыточности, она не вызывала – и я всегда мог обновить репертуар, после занятий прогулявшись под окнами домов одного квартальчика с сомнительной репутацией. Да, именно репертуар. Потому что в придачу к традиционным кличкам «Косой» и «Очкарик» с лёгкой руки одного старшего гимназиста я заполучил прозвание «Маэстро Пошлость». Этим титулом я даже гордился. Он давал ряд значительных привилегий – не в смысле неприкосновенности, все гимназические годы я дрался много, кроваво и жестоко, а в смысле особого ореола избранности, преклонения передо мной, стойкого замалчивания моих бесчисленных шалостей (поскольку моя публика хорошо знала: донеси они на меня хоть раз, новых историй им долго не услышать).

А истории эти были способны вогнать в краску самого прожжённого циника. Что характерно, я, рассказывая их, нисколько не смущался, хотя моя досадная особенность заливаться при волнении лихорадочным румянцем уже доставляла мне немало поводов для расстройства. Я раскованно делился с поражённо молчавшими одноклассниками точными наблюдениями относительно разницы между изобретательностью женщин из публичного дома и нехитрой исполнительностью супругов, между первой ночью и пьяной оргией. Иногда те, кто посещает бордель, просят лупить себя плетьми, ну и так далее. Иногда они используют маленьких мальчиков и девочек, а ещё, изредка, козочек и овечек. Иногда двое мужчин начинают изображать мужчину и женщину. Я рассказывал теми словами, какими умел, но зато очень обстоятельно. После моих откровений несчастные слушатели, прикрываясь руками, спешили к туалетным кабинкам или любым другим укрытиям, чтобы избавиться от клокочущего возбуждения, которое вливали в них мои истории, изложенные суховатым и деловитым тоном. Таким же тоном я отвечал урок у доски. Я всегда был в числе лучших учеников, невзирая на отвратительные баллы по поведению. Отчасти из-за последнего, отчасти – и большей частью – из-за моего особого статуса, статуса змея с панно «Адам и Ева» в кабинете богословия, примерные мальчики считали предосудительным водиться со мной. Но даже они частенько оказывались среди тех, кто уже на следующий день приходил ко мне за новой порцией зелья.

Я не вполне отдавал себе отчёт в том, насколько грязные дела творю. Для меня мой «репертуар пошлостей» был серией самых обыкновенных историй о людях, не имевших ко мне никакого отношения, не от большого ума занимавшихся какими-то идиотскими и гадостными вещами. Бурная и странная реакция соучеников на эту банальщину поначалу меня сильно удивляла, потом я привык – в конце концов, это их дело, если им так нравится, то пожалуйста…

Окольными путями слухи о моей активной просветительской деятельности дошли до кого-то из преподавателей, а затем и до директора. Директор вызвал моего отца на очень основательную беседу. Тем же вечером я, в свою очередь, был вызван в отцовский кабинет. Отец задал мне всего два вопроса. Первый: откуда я всё это знаю? Второй: зачем я пичкаю этой дрянью одноклассников? Под настольной лампой лежало несколько измусоленных тетрадных листов, исписанных моей рукой, образцовым почерком отличника. Выполняя пожелание публики, я запечатлевал на бумаге самые выдающиеся истории, объединив их общим героем и издевательским заглавием «Страдания юного Михаэля». Я настолько обнаглел, что безбоязненно пускал эту хулиганскую писанину в вольное плавание.

Рядом с уликой лежали длинные чёрные розги. Я и без того знал, что меня ожидает грандиозная порка, но даже это не взволновало меня так, как открывшаяся возможность наконец-то поведать почти не интересовавшемуся мной отцу о своих необычайных способностях, которые, как я давно уяснил, были исключительны. «В этом нет ничего сложного, – начал я, – я уже много раз пытался вам рассказать. Дело в том, что я всегда слышу не только то, что люди говорят, но и что они думают… Вот сейчас вы думаете, какой я выродок и какое позорище, и как жаль, что я не помер в грудном возрасте». Отец уставился на меня с тупым ужасом. Порка была апокалипсической: с розог на стену летели брызги крови. Орать во время экзекуции я считал ниже своего достоинства – и на деревянном лакированном бортике софы остались глубокие следы моих зубов, и у меня откололись два уголка на верхних, уже коренных, резцах, из-за чего моя в общем ровная улыбка обладает легчайшим акцентом щербатости. Пиротические способности у меня тогда, к счастью, ещё не обозначились, иначе, думаю, полыхал бы весь дом. Я едва доковылял к себе в комнату, отвергая помощь матери и огрызаясь на колкости сестры. К чести такого урода, как я, надо сказать, что я счёл наказание вполне справедливым – но скорее умозрительно. Я, видите ли, был начитанным ребёнком и умел правильно наклеивать ярлыки культурной традиции.

Всю следующую неделю я с трудом передвигался, а за парту садился как в покрытое шипами пыточное кресло для упорствующих еретиков. Одноклассники посмеивались: «Маэстро схлопотал аплодисменты по заднице». С той поры своими наблюдениями юного натуралиста я стал делиться гораздо реже и значительно аккуратнее, с купюрами, считая своим долгом щадить святое неведение слушателей, у которых и так вставали горбом форменные брюки от самой невиннейшей из моих зарисовок. Меня же, как я уже не раз повторял, всё это нисколько не трогало. Я даже начал подумывать, что ущербен не только в плане проблем с глазами и некоторый род переживаний способен получать лишь опосредованно, подключившись к чужим эмоциям.

Спустя какое-то время я сделал знаменательное открытие. В семье я был единственный, кому, по малолетству, не полагалось свободного доступа к библиотеке, особенно после памятной порки. Как-то сестра забыла запереть дверь на ключ, а я, воспользовавшись случаем, проскользнул в запретную комнату – скорее из принципа, нежели из любопытства (то, что почитывали взрослые, никогда не было для меня секретом). На столе у окна громоздилась кипа альбомов с цветными репродукциями работ художников начала века – очевидно, сестра что-то искала; она в то время посещала курсы живописи и увлекалась всяким кубизмом-примитивизмом, которого я решительно не понимал. Мои собственные тогдашние отношения с живописью можно обозначить приблизительно так: я боготворил колориста Джозефа Тёрнера, добродушно относился к немецкому романтизму, а ещё питал несколько нездоровую страсть к работам Босха и Брейгеля Старшего (эти двое, я и по сей день убеждён, обладали Тонким зрением и умели путешествовать по Низшему астралу). Одним словом, к живописи я был неравнодушен – и потому бросился листать альбомы, покуда не вытурили из библиотеки. Изображения каких-то оранжевых телес во весь холст брезгливо пролистнул, меня интересовали пейзажи. И вдруг я наткнулся на странную, печальную и очень красивую картину. Должен предупредить сразу, художника не помню – да я, кажется, и не потрудился тогда прочесть его имя.

Эта пастель была выполнена в реалистической манере, с налётом импрессионизма. На тёмном, беспокойном фоне с мрачно-синими всполохами и тенями деревьев была изображена юная девушка в тонком белом платье. Одежда её и волосы промокли от ночного ливня, что бушевал в глубине картины. Девушка смотрела на зрителя робко, с опаской – и с неуверенной надеждой. Лицо её было необыкновенно красиво… Я сразу мучительно влюбился в эту картину. Такая беззащитность, такая красота. Мне хотелось вывести девушку из мрачного холода (она же там, наверное, здорово замёрзла), хотелось накинуть ей на плечи мою форменную куртку, спросить, кто она, почему оказалась одна под дождём, почему глядит так недоверчиво. Я смотрел на её тонкие обнажённые руки, на маленькую грудь, облепленную мокрым платьем, на полураскрытые нежные губы и чувствовал, что будто падаю куда-то. Она ведь, похоже, всего-то года на два старше меня, неуклюжего четырнадцатилетнего страшилища. Не девушка – девочка… Лучше, пожалуй, оказаться там, в пространстве картины – тогда можно было бы обнять её, защищая от дождя, согреть. Щемящая нежность, туго распиравшая рёбра, мешала дышать и сладостным теплом опускалась ниже, сводя живот, и ещё ниже; меня трясло, ладони стали мокрыми, я тесно свёл колени и с трудом сдержался, сглатывая ставшую очень сладкой слюну. Теоретически я знал, как от такого избавляются. Некоторые мои особенно бесстыжие одноклассники занимались этим прямо перед приятелями, да ещё хвастались. Рука потянулась к карману – но я вовремя сообразил, как оскорбил бы мою пугливую прелесть такой мерзостью, да ещё не хватало, чтоб меня тут застукали. Посему я аккуратно выдрал репродукцию из книги, спрятал под рубашкой и тихо покинул место преступления, чтобы грезить над картиной в безопасности своей комнаты.

С того дня эта неизвестная девушка стала героиней бесчисленных историй, которые я придумывал, лёжа в кровати и дожидаясь сна, моего злостного недруга с раннего детства. В мечтах я спасал её от орд мерзавцев (о мерзавцах я, чтец чужих мыслей, знал всё необходимое и даже сверх того), и когда наступал счастливый финал, разгорячённая фантазия никогда не заходила дальше неловкого поцелуя в губы, дрожащих рук у талии и полуобморочных поползновений стянуть с хрупких плеч моей прелести мокрое белое платье – но и этого мне уже хватало, чтобы впасть в почти коматозное состояние. Неожиданно у Маэстро Пошлости обнаружились бездна застенчивости и океан принципов. Я наяву заливался жаркой краской, представляя, как склоняюсь к её такому красивому лицу для поцелуя. Я был нерушимо убеждён в том, что имею право заняться с ней любовью только после нашей свадьбы…

Всего-навсего история подростка, в ком природа наконец-то взяла верх над коверкающей натуру чрезмерной образованностью и который в силу притязаний на эстетство брезговал расхожими фетишами прыщавых юнцов. Наверное, так. Но после этого откровения, наблюдая за окружающими своим многоопытным взглядом телепата, я научился улавливать отблески теперь знакомого мне умопомрачительного восторга в том, что раньше принимал за какую-то из особенно тёплых разновидностей дружбы или симпатии.

Мюнхен

2–3 января 1944 года

– Послушайте, как вас там, – сидящий рядом эсэсовец из Управления по вопросам расы и колонизации – принадлежность к которому демонстрировала руна «Одал» на рукаве его мундира – настойчиво теребил Штернберга за манжету и заглядывал ему в лицо, часто моргая, сгоняя пьяную слезу, затуманивавшую пустые бесцветные глаза. Эсэсовцу очень хотелось поговорить, и он почему-то решил, что сосед справа будет идеальным слушателем.

– Послушайте, вот римляне, да? Достойнейшие люди, а всё равно сгинули. Под варварами, прошу заметить. Почему ваше «Аненербе» не хочет признать, что германцы были варварами?.. Победа – грязная шлюха, никогда не знаешь, под кого эта сука ляжет завтра. Русские уже крепко её под себя подмяли…

– Вы вообще-то думайте, что несёте, – сухо сказал Штернберг, стряхнул его вялую руку со своего запястья и отодвинулся. Специалист по вопросам расы долго смотрел на него и в конце концов изрёк:

– А разрешение на супружество я б вам не дал. Вы, конечно, нордический тип, но бракованный, брак плодить будете.

– С вашим ли жидовским хоботом об этом говорить, – бросил Штернберг. – Я, во всяком случае, не правил свою родословную.

Эсэсовец, на четверть еврей, испуганно отвернулся от него и больше с ним не заговаривал.

Под сводчатым потолком в сиреневых пластах сигаретного дыма раскачивалась на трапеции тоненькая гимнастка в трико телесного цвета, и, когда она пролетала над заставленным бутылками столом, её пытались ухватить за ноги. В углу зала с достойным почтения упорством играл маленький героический оркестр, в который господа офицеры считали позволительным швырять объедки, потому что какой-то пьяный шутник пустил слух, будто оркестр – наполовину еврейский. Всюду вились белокурые, с пышными косами, фройляйн, одетые со строго выверенным сочетанием скромности и бесстыдства – глухие воротники, тесные кофточки, коленочки из-под юбок. Одна такая фея уселась на колени Штернбергу, глянувшему на неё с холодным изумлением, но, присмотревшись, поспешила исчезнуть.

На десерт внесли огромный пирог. Из него лихо выпрыгнула девица в коротком платьице и под восторженный вой публики выдернула из-за декольте гигантское полотнище со свастикой, а за девицей из пирога выпорхнула стая белых голубей, по которым офицеры тут же открыли пьяную пальбу. Сосед Штернберга, четвертьеврейский специалист по чистокровным арийцам, принялся с протестующим мычанием хватать ближайшего снайпера за руки, из-за чего Штернберг решил всё-таки попросить у чиновника прощение за свою резкость.

Все вокруг стремительно и неумолимо пьянели, и Штернберг тщился понять: то ли прочие надираются слишком быстро, то ли на него выпивка не действует должным образом. Его желудок, казалось, превратился в бездонный колодец, куда безо всякого толку можно было канистрами заливать хоть коньяк, хоть керосин, хоть крысиный яд; и даже насквозь прокуренный шершавый воздух, входивший в лёгкие с наждачным царапаньем, против ожидания, совсем не вызывал дурноты.

Оркестр заиграл что-то средневековое, сумрачно-плясовое. Две девицы взобрались на стол и принялись вбивать низкие каблуки в дубовую столешницу со всей мощью затянутых в белые чулки крепких спортивных ног, а сидевшие поблизости офицеры, нагнувшись, заглядывали им под подолы. Стол ходил ходуном, подпрыгивали бутылки, скакали рюмки и бокалы, бряцали столовые принадлежности. Гимнастку сдёрнули-таки с трапеции, и она под общий гогот свалилась в блюдо с обглоданными костями.

Валленштайн торжественно поднялся, неверной рукой пригладил волнистые рыжевато-пшеничные волосы и с пафосом воскликнул:

– Господа! Какого чёрта у нас тут только пойло лягушатников? Будем патриотами, господа! Эй, вы там, герр обер! Шнапсу!

Штернберг, развалившись на стуле, цедил «Мартель» и презрительно улыбался. Он был до отвращения трезв. Лишь жар в ушах и горячий треугольный румянец на скулах свидетельствовали, что в этот вечер он пил отнюдь не воду. Он думал о том, что ещё ни разу в жизни не напивался не то что до опьянения – до малейшего признака слабости в ногах. Он пил и ждал каких-нибудь характерных симптомов, в которых наконец потонет осточертевший механизм рассудка. Но рассудок, напротив, будто промыло алкоголем, и всё вокруг воспринималось с режущей сознание отчётливостью. Каждая мысль, и своя, и чужая, была острой, словно бритва, и яркой, словно магниевая вспышка.

Сосед слева, эсэсовец из управления по вопросам арийского бракосочетания, недавно растроганно принявший извинения Штернберга, поворотился к нему и заметил:

– Скучаете?

– Именно так. Вы тоже.

– Да, – с вызовом ответил чиновник брачного управления, – чертовски скучаю, милостивый государь. По долгу службы я вынужден ежедневно просматривать десятки фотографий таких вот половозрелых самочек в купальных костюмах и их женихов в плавках, решая, законно ли будет дать им разрешение на скрещивание, и знали бы вы, в каком месте у меня всё это уже сидит. Я теперь не способен польститься даже на Марлен Дитрих.

– О, я вас очень хорошо понимаю.

– Понимаете? Правда? – обрадовался заведующий вопросами законных сношений. – А вот другие не понимают, завидуют, недоумки. Думают, так оно интересно – вымерять этим чёртовым куклам ширину бёдер. Знали бы они, какая это зверская скука.

– Скука везде, уверяю вас… Послушайте, этот французский морс на меня совсем не действует. Как там называется та ядрёная смесь, когда в чешское пиво доливают русскую водку?

– Вы что, хотите, чтобы вас отсюда вынесли? – изумился чиновник.

– Хочу, – решительно ответил Штернберг.

– Пить русскую водку непатриотично, – заметил Валленштайн.

– Наплевать, я сейчас предпочитаю быть не патриотом, а пьяной в хлам свиньёй. Эй, официант!

– Стой, погоди, а как же твоё мужское посвящение?

– Да ну его к дьяволу. Эти твои валькирии, Макс, напоминают цветные плакаты с уроков расоведения. Такая же скучища. Помнится, в гимназии мы подрисовывали на них усы углём, чтоб повеселее было.

– Ну а какие женщины тебя привлекают?.. Не хочешь говорить? Тогда, позволь, я угадаю. Тут следует исходить из принципа контраста. Ты высок – поэтому, вероятнее всего, тебе нравятся миниатюрные. Ты блондин – следовательно, предпочтёшь брюнетку или шатенку. Кудрявую. Обычно худым симпатичны пышечки, но здесь требуется внести поправку на то, что ты у нас натура утончённая, значит, тебе подавай изящненькую, большеглазую нимфочку с лицом испуганного подростка. Ну как – я угадал?

– Темноволосая, кудрявая – да у тебя какая-то еврейка получилась.

– Почему обязательно еврейка? – вмешался брачный чиновник. – Вестический тип. Не оптимальный, но вполне расово полноценный.

– Погоди ты со своим денатуратом, – умолял Валленштайн, – успеешь ещё. Я ведь знаю, к кому тебя стоит отвести. Самое то, клянусь, тебе понравится.

Тем временем невозмутимый кельнер доставил три необъятных кружки с обильно пенящимся пивом и запотевшую прозрачную бутылку. В мгновение ока он разлил водку по рюмкам.

– Герр обер, боюсь, вы нас неправильно поняли, – Валленштайн придержал официанта за локоть, – пиво с водкой требовалось ему одному, – он указал на Штернберга, – лично я не самоубийца. Я ещё надеюсь уйти отсюда на своих двоих.

– Нет, всё верно, – возразил Штернберг. – Полагаю, трёх мне будет довольно.

Чиновник из расового управления поглядел на него с жалостью.

– Бог мой, давайте я вам лучше старого доброго рейнского налью. Не пейте вы эту пакость. От неё ж конечности отнимаются, а наутро спасёт только гильотина.

– Вот и чудно. – Штернберг поправил очки и с хмурой сосредоточенностью приступающего к важному опыту лаборанта взял рюмку двумя пальцами и погрузил в кружку. Пивная пена полилась через край.

– Эстетика, – прокомментировал Валленштайн.

Штернберг одним махом опрокинул в себя огромную кружку – рюмка льдисто лязгнула о зубы. Брачный чиновник смотрел на него со священным ужасом.

– Англичане называют таких перфекционистами, – гордо пояснил впечатлённому расоведу Валленштайн. – Если уж он возьмётся что-то делать, остальным останется только отдыхать.

Пару минут Штернберг прислушивался к ощущениям, разочарованно пожал плечами и потянулся за второй кружкой.

– Не стоит, – остановил его расолог. – Время-то ещё не вышло. Скоро вы и так будете трупом.

– Вот и прекрасно. Я хочу быть дважды трупом.

На содержимое второй кружки внутри катастрофически не доставало места. Штернберг принялся отхлёбывать пиво маленькими глотками и безукоризненно твёрдой, как у хирурга, рукой доливать после каждого глотка в кружку водку.

– Высший пилотаж, – одобрил Валленштайн. – Где ты всего этого набрался? В своём университете?

– Макс, назови хотя бы одну вещь, о которой я не имел бы ни малейшего понятия, и я почувствую себя самым счастливым человеком в этом вонючем мире, – мрачно сказал Штернберг, поглощая свою адскую смесь. Водка быстро кончилась, и в дело пошёл коньяк. Специалист по истинным арийцам смотрел на Штернберга умилённо, с нежностью и обожанием.

– Чёрт возьми, я вам всё-таки выдам разрешение на супружество, – заявил он, чуть не плача от восхищения. – Особым постановлением. Хрен с ним, с браком. Такие люди нам нужны.

– К счастью, ваши бесценные услуги мне покуда не требуются…

– Слышь, Альрих, вставай, пока ты ещё можешь ходить, – подтолкнул его Валленштайн. – Ты уже достаточно нагрузился, чтобы избавиться от всех комплексов. Ты должен ощутить потребность стать мужчиной.

От неимоверного количества выпитого Штернберг ощутил-таки одну острую потребность, но вовсе не ту, на которую рассчитывал Валленштайн. Он встал из-за стола, отметив какую-то новую, особую, но уж слишком слабовыраженную лёгкость и плавность своих движений, а также то, что ментальный мир под воздействием алкоголя так плотно вошёл в мир грубоматериальный, что теперь едва можно было отличить мельтешение человеческих мыслей от мерцания ламп в сигаретном дыму, и над столом, подобно тусклым радужным отражениям в мыльном пузыре, за доли мгновения проносились сотни видений вдрызг пьяных людей, и каждый здесь видел своё, и только Штернберг – чужое.

Валленштайн схватил его за руку.

– Ты куда? Погоди, я тебя провожу. Один ты заблудишься.

– Сортир я и без тебя найду, сиди.

– Какой ещё, к чёрту, сортир? Я тебе про женщину говорю. Про женщину твоей мечты. Все сортиры потом. Будь, наконец, мужчиной.

– Тебя, Макс, послушать, так, по-твоему, выходит, между посещением женщины и ватерклозета совсем небольшая разница получается, что это, в самом деле, за мерзость… Санкта-Мария и дюжина блудниц, да отцепись ты от меня, не то я прямо тут обоссусь, и это уже будет далеко не эстетика.

После ухода Штернберга эсэсовец-расовед, вдохновлённый призывами Валленштайна относительно настоящих мужчин, притянул к себе тяжёлую кружку, наполненную смертоубийственной водочно-коньячно-пивной смесью, понюхал и вдруг отважно вылакал до дна в несколько больших глотков, после чего на некоторое время впал в глубокую задумчивость, затем тихо икнул и обморочно сполз под стол.

* * *

Желтоватый, словно кость, кафель был покрыт мелкими трещинами, под потолком пульсировала тусклым светом матовая, с лёгким оттенком сепии, лампа. Штернберг сунул руки под ледяную струю, завернул тугой кран. Вода, укромно журча, сгинула в бездне сливного отверстия раковины, и наступила совершеннейшая тишина, изредка прерываемая сипеньем испорченного бачка в дальнем углу. Широкое, во всю стену, бездонное тёмное зеркало бесстрастно демонстрировало Штернбергу его отражение. Мундир – само совершенство, как всегда. Чёрное и белое, серебро крестов, тевтонская благородная строгость. Несравненно благороднее и строже смехотворной, гадостной косой физиономии. Штернберг дико огляделся вокруг. Он был омерзительно трезв. Он просто погибал от отвращения к себе.

В тесном коридоре его поймал Валленштайн и молча повлёк куда-то вверх по крутой скрипучей лестнице. Штернберг покорно шёл, поддерживая под руку то и дело оступавшегося приятеля. Ему было всё равно, куда идти, решительно всё равно.

Там, куда они пришли, было на удивление чисто, тихо и благопристойно. Обстановка напоминала провинциальную гостиницу: запах старого дерева, ковровая дорожка, заглушающая шаги, тусклые узорчатые светильники на стенах. Валленштайн остановился напротив одной из дверей, поправил галстук и постучался. Едва дверь открылась, щёлкнул каблуками, отвесил изысканный хмельной поклон и галантно изрёк:

– Мирель, ты, как всегда, ослепительнее звёзд на небе.

– Фу, да ты пьян, – брезгливо ответили из комнаты. – И с компанией. Я тебя предупреждала, никаких собутыльников.

– Мирель, ангел, смилуйся, – Валленштайн придержал чуть не захлопнувшуюся у него перед носом дверь. – Это не компания. Это Альрих, помнишь, я тебе про него рассказывал? Великий маг, знаменитый учёный, мой начальник и друг. Достойнейший в мире человек, а губит себя добровольной аскезой. Только в твоей власти разубедить его, я знаю.

Штернберг отчётливо ощутил, как за дверью раздражение сменилось острым любопытством. Он знал, существует категория жриц любви, которые сами выбирают себе клиентов. Эта, похоже, была как раз из таких.

– Перед твоей неземной красотой не устоит никто, – продолжал расточать благоглупости Валленштайн. – Мирель, нация тебя не забудет…

– А твой друг что, язык проглотил? – поинтересовались из-за двери. – Или уже настолько пьян, что мама-папа выговорить не может?

– Он не пьян, он стесняется, – объяснил Валленштайн, исподтишка ткнув Штернберга под рёбра. – Бог мой, у него есть на то повод.

– Да я уж вижу, – дверь распахнулась, и стоявшая за ней женщина успела разглядеть самое главное, прежде чем Штернберг потупился и отвернул лицо.

– Мирель, красавица, цветок мой весенний, да ты только не пугайся, он вовсе не так страшен, каким кажется на первый взгляд… – Валленштайн прикусил язык, получив от Штернберга чугунный подзатыльник.

– Хам, – сказала женщина. – На месте твоего начальника я б тебя давно уволила. Иди проспись, пьяная свинья.

Штернберг тем временем уже повернулся, чтобы уйти, но женщина вдруг взяла его за руку.

– Иди, иди отсюда, – добавила она для Валленштайна. Тот весело подмигнул Штернбергу и пошёл прочь, передвигаясь замысловатыми зигзагами от стены к стене.

– Осторожнее там, с лестницы не свались, – сказал ему в спину Штернберг.

– А, ничего ему не сделается, – проворчала женщина, запирая тяжёлую дверь.

Штернберг лучше кого бы то ни было на свете знал, как всё это неисчислимое количество раз случалось с другими, в его бездонной памяти хранились тысячи подслушанных вариаций этого старого как мир сценария, но теперь, когда он сам оказался в главной роли, а не в привычном качестве безбилетника на галёрке, он почувствовал себя до жути неуютно, никчёмно, отвратительно, и больше всего, пожалуй, ему хотелось трусливо смыться куда-нибудь подальше из этой большой сумрачной комнаты с бархатными драпировками и кроватью-аэродромом. Не зная, что с собой делать, он сел в ближайшее кресло. Отступать было позорно, делать какие-то поползновения – глупо и противно. Всё равно что бездарно играть для миллионного дубля в бесконечной мутной кинокартине. Он загнанно покосился на стоявшую посреди комнаты женщину. Невысокая, тонкая и темноволосая, она походила на француженку. Красавица. По внешности и не скажешь, каким промыслом зарабатывает на жизнь. Зато по ауре всё видно. И сознание проглядывается насквозь, а в нём, как в давно не чищенном аквариуме, плавают далеко не самые аппетитные вещи, какие-то мелкие житейские мечты, всплывшие кверху брюхом, разлагающиеся разочарования и осадок частых грязных скандалов. Слабое и потому совсем прозрачное сознание этой женщины отчего-то напомнило Штернбергу те незабываемые в своей чудовищности живые анатомические пособия с прозрачными вставками, что он видел в Равенсбрюке. И вожделения к ней он испытывал ничуть не больше, чем к тем несчастным.

– Значит, вы и есть тот самый эсэсовский маг, – сказала Мирель, подходя поближе на своих высоких каблуках. – Боже, как вы, оказывается, молоды.

Его угрюмое молчание и полнейшая безынициативность, громоздкая согбенная фигура и бессильно опущенные большие руки с угрожающе посверкивающими перстнями – он чувствовал – производят впечатление угнетающее и жутковатое, но в то же время его досадное уродство – при многих достоинствах – бьёт на жалость, и потому эта женщина не прочь приласкать его, хмурого девственника, очень, видать, стесняющегося своего недостатка.

Когда она подошла совсем близко, он в замешательстве опустил голову, настороженно прислушиваясь к её терпкому любопытству и к её размышлениям о том, с чего лучше начать, и следует ли расценивать его пассивное ожидание как пьяное безразличие или всё-таки как юношескую робость. Он ощутил мягкие щекочущие прикосновения, скользящие по волосам. Это было непривычно и неожиданно приятно.

– Какая у вас роскошная грива, – искренне восхитилась Мирель, запуская руки в его густейшую шевелюру, с наслаждением перебирая длинные тёплые пряди. – Будто шёлк. И удивительный цвет. Чистое золото.

Тонкие холодные пальцы гладили, ерошили и теребили, и когда они добрались до затылка, Штернберг вздрогнул от лёгкого озноба, пробежавшего по спине. Женщина улыбнулась, видя, как вспыхнуло алым его полуприкрытое светлыми волосами оттопыренное ухо. Похоже, будет и впрямь забавно, подумала она, и эта её мысль сразу вернула Штернберга в прежнее состояние унылого недоверия. Он отстранился. Мирель опустилась перед ним на колени, и теперь уже глупо было избегать её чуть насмешливого и чрезвычайно любопытного взгляда. Она была хрупкая, как подросток, её ладони, лежавшие на его угловатых, обтянутых чёрной шерстяной тканью коленях, казались совсем маленькими.

– Значит, маг, – повторила она, поглаживая его вялые безучастные руки. – Ваш друг тоже называет себя магом, но в нём нет ничего необычного. Вот разве что он прямо сквозь конверты читает те письма, содержание которых ему знать не полагается. А что можете вы?

– Всё, – тихо сказал Штернберг.

– Что – совсем-совсем всё? – игриво переспросила гетера.

– Почти.

– Например?

Штернберг не ответил. Ему было скучно и тошно.

– А будущее вы можете читать?

– Немного.

– Как, по ладони?

– Да вот хотя бы по ладони. Это называется хиромантия. Только там всё очень приблизительно. И к тому же лишь один из вариантов.

– Каких вариантов?

– Которые выбирают…

Мирель поднесла к его лицу узкие белые ладони.

– И что вы здесь видите? – спросила она, но он не успел рассмотреть линий, потому что её руки уже скользили по его щекам, по подбородку. Её не слишком занимало собственное будущее. Ей просто очень пришлась по душе свежесть и гладкость молодого лица этого странного клиента. Она сняла с него очки и пригладила на правую сторону его длинную чёлку, так, чтобы скрыть сильно косящий глаз, и была поражена результатом.

– Боже, да вы, оказывается, красавчик.

Перед ней сидел словно другой человек, и только пунцовые следы от очков по бокам переносицы напоминали о том, что этот лик северного божества ещё несколько секунд назад был маской из грубого фарса.

– За что же вас так? – тихо спросила Мирель. Пронзительно-голубой глаз меланхолично глядел прямо, сквозь неё, в какую-то неведомую даль, а уголки большого твёрдого рта были печально опущены. Впервые ей совершенно искренне захотелось поцеловать своего клиента. Она подалась вперёд, но он отклонил лицо и придержал её за плечи, впрочем, довольно неуверенно. Тяжесть его больших горячих ладоней, столь элегантный покрой которых ей ещё ни у кого не приходилось видеть, напомнила ей что-то ни разу не пережитое, но, тем не менее, полузнакомое, что-то из иной, лучшей жизни, чей призрак следует по пятам за многими – теми, кто хоть самую малость умеет мечтать. Мирель, склонив голову набок, нежно потёрлась губами о его руку. От его золотистой кожи пахло летним днём, полынным ветром, солнцем. Мирель торжествующе улыбнулась: она редко ошибалась в своём выборе, а сегодняшний оказался как никогда удачен.

Штернберг ощутил, как зарождается волна чужой чувственности, багряным сполохом всколыхнувшая полумрак комнаты и заставившая вздрогнуть самую сердцевину каждого его нерва. Он подумал, что, пожалуй, ни брезгливость по отношению к мутной, захватанной ауре гетеры, ни отвращение к общей гадостности ситуации и к каким-то мужчинам, поблизости, за стенами комнаты, получающим свою долю нехитрых ублажений, не помешают ему вполне сносно пройти весь путь по накатанной другими колее.

Но что-то его останавливало. Даже не столько назойливый ворох тех однообразных картинок, которые он успел подглядеть, случайно или нарочно, за всю свою жизнь, и которые теперь листопадом кружились в памяти. Дело было в другом, в каком-то необъяснимом неприятии происходящего, связанном с чётким образом, непрошено водворившимся в ещё не полностью одурманенном сознании: вот сейчас, за этим плотно зашторенным окном, за густой завесой снега стоит его двойник – нет, он сам в детстве – гимназист-очкарик в коротковатом пальтишке, в колючих шерстяных гольфах, с угловатым ранцем за спиной, расчётливый тринадцатилетний пакостник, продавец подростковых грёз, исправно поставлявший одноклассникам случайно подслушанные взрослые тайны. Стоит и деловито дожидается очередной порнографической карточки в свою коллекцию. И страшно не хотелось так покорно, так автоматически предоставлять этому презрительному паршивцу его дешёвый ходкий товар. К тому же, стоит лишь вообразить двойное, далеко не только водочно-пивное, тяжелейшее похмелье, которое будет поджидать утром, столь грязное и гнусное, что жить не захочется. Если уж сейчас так погано… Клин клином, советовал Валленштайн. А, к чёрту его.

Штернберг нашарил на столе очки, рывком поднялся с кресла, довольно грубо оттолкнув возившуюся с тугими пуговицами его кителя женщину, и размашисто подошёл к окну. За портьерой ничего не было видно, кроме тёмных крыш, припорошённых сухим снегом, но за ними мерещилась тощая голенастая фигурка, та, которую он когда-то видел в тяжёлых сумрачных зеркалах возле раздевалки в гимназии.

Он тряхнул головой и решительно направился к двери.

– Куда вы? – воскликнула Мирель – удивлённо, уязвлённо, разочарованно.

– Простите, – в замешательстве пробормотал он, почувствовав, что сильно оскорбляет её своим преждевременным уходом. – Я не знаю, как объяснить… Простите. Ах, да, – он похлопал себя по карманам, пытаясь вспомнить, куда задевал бумажник.

Женщина правильно истолковала его суетливые движения.

– Не надо, – резко сказала она, поправляя приспущенное с плеч платье. – Не за что.

– Простите, – совсем сконфуженно повторил он, шагнул за порог и тихо прикрыл за собой дверь.

Мирель присела на угол кровати. Ей почему-то нисколько не хотелось выкрикивать тех хлёстких ругательств, какими она не преминула бы сопроводить унизительное бегство такого вот слабака. Прежде к ней, бывало, приходили молоденькие офицерики, трясущиеся, ровно целочка, зажатая в переулке компанией пьяных солдат, – позже с такими она предпочитала не связываться, а тут бес дёрнул. Было очень холодно, очень пусто. Она поднесла к лицу руки, ещё хранившие летнее тепло его ладоней – тепло нагретых солнцем сосен, жаркого песка, горячей сухой травы на опушке. Казалось, на пальцах осталась золотая пыльца. Мирель опустила голову и беззвучно заплакала от обиды, непонятной ей самой, но столь острой, какие она переживала только в детстве.

Внизу Штернберг накинул на плечи шинель, напялил набекрень фуражку и вышел на заснеженную улицу. Занималось сумрачное утро. Вполне твёрдыми шагами он двинулся прямо посередь мостовой в сторону зари, его подкованные сапоги громыхали по обледеневшей брусчатке, редкие машины его объезжали, а полицейские от него шарахались.

* * *

Бригадефюрер[25] Зельман, в это утро приехавший на службу пораньше, сразу за входной дверью почувствовал тяжёлый спиртной дух и собрался было учинить допрос часовым, но тут же понял, что зря на них грешит: у входа в вестибюль стоял, слегка покачиваясь, долговязый эсэсовец в накинутой на плечи огромной чёрной шинели и страшнейшей руганью буквально в стену вколачивал ошарашенного бедолагу, проверявшего документы. На очередное возражение дежурного эсэсовец так шарахнул кулаком по деревянному переплёту кабинки, что одно стекло треснуло. Стол дежурного по ту сторону перегородки вдруг вспыхнул бешеным пламенем.

– Бог мой, Альрих, – изумился Зельман. – Что вы здесь делаете?

Штернберг обернулся. Лицо его было иссиня-белым, а губы – сизыми, как у насмерть замёрзшего в снегах под Москвой.

– Доброе утро, генерал, – с трудом выговорил он, едва ворочая непослушным языком. – Мне надо к вам. А этот идиот меня не пускает.

– Ради всего святого, что у вас за вид? Что с вами стряслось, откуда вы взялись такой?

Штернберг развёл руками; перчаток у него не было, ногти, обычно ярко-розовые, имели трупный тёмно-фиолетовый оттенок.

– А вы разве сами не видите, только что вернулся со всеимперского съезда Союза Германских Алкашей, – осклабился он.

Зельман молча покачал головой, ему недоставало слов.

– Ну, чего вы там встали столбом? – он постучал тростью в стекло кабинки дежурного. – Пропустить немедленно. И потушить огонь – или вы хотите, чтоб сгорело всё здание?

Часовой, не спуская глаз с жуткого видения в чёрной фуражке, попятился и ладонью вдавил кнопку, разблокировавшую вращающуюся дверь. Зельман подтолкнул Штернберга в спину.

– Пошевеливайтесь, герой кабака…

Миновав дверь, Штернберг направился к лестнице тяжеловесной, несколько валкой, но весьма уверенной походкой.

– Ну вы даёте, ну орёл, рыцарь бутылки, – распекал его Зельман, пока они поднимались на второй этаж. – Не ожидал я от вас такого позорища, Альрих, уж никак не ожидал. Надрались как свинья, хлеще фельдфебеля из похоронной команды.

– А я нисколько и не пьян, – заявил Штернберг. – Хотел бы я, дьявол меня забери, быть пьяным. Но я, оказывается, даже напиться толком не способен, понимаете? Я тр-резв, как стекло. Я знаю, кто я, знаю, кто вы, знаю, где нахожусь и отчего пил. А знаете, сколько я выпил? Вы не поверите. У меня вместо крови чистый спирт. Хотите попробовать? – и Штернберг с глупым гоготом достал из ножен эсэсовский кинжал и поднёс к запястью.

– Прекратите валять дурака, – рассердился Зельман. Он схватил Штернберга за руку и выкрутил клинок из его холодных как лёд, окоченевших пальцев.

– Валленштайн говорил, что это поможет, – бормотал Штернберг, – а оно ни хера не помогло…

– Так-так, значит, инициатор – Валленштайн. Следовало догадаться. Куда он вас водил?

– Не знаю… к какой-то женщине. А я ушёл.

– Вы больше слушайте этого вашего Валленштайна, тот ещё умник… Что с вами в последнее время творится, Альрих? Я уже больше месяца вас не видел, почему вы от меня постоянно бегаете? Когда я на прошлой неделе приезжал в ваш институт, мне сообщили, что вы удрали с чёрного хода. Как это понимать?

Штернберг помотал головой, силясь развеять сонную одурь.

– Г-генерал, мне нужно с вами поговорить. Мне очень нужно с вами поговорить.

– Ну а где вы раньше-то были?

– А раньше я не мог решиться. Мне дико с-стыдно перед вами, вы ведь правы, я оказался размазнёй… – бормотал Штернберг так тихо, что Зельман его едва слышал. – Я чувствую себя куском дерьма. С-самого вонючего. У меня всё внутри зверски болит…

– Неудивительно. Судя по вашему виду, вы заработали нешуточное отравление.

Зайдя в кабинет, Зельман первым делом наполнил водой из графина большой высокий стакан и вручил Штернбергу, тупо стоявшему посреди комнаты призраком павшего на незримом фронте беспробудного пьянства.

– Идите промойте желудок. Уборная направо в конце коридора.

Штернберг молча помотал головой. Зельман сдёрнул с него шинель, развернул за ремень и толкнул по направлению к двери.

– Когда вернётесь, тогда и поговорим.

Возвратился Штернберг лишь минут через пятнадцать, отчаянно шатаясь, и со стоном рухнул на диван. Рядом на стеклянном столике уже стояла тарелка с нарезанным лимоном и давешний графин с водой. Штернберг потянулся было к графину, но рука, описав крутую дугу, рухнула подбитой птицей, не достигнув места назначения, и он замер в неестественной позе, безжизненно свесив голову с пухлого кожаного подлокотника. Его несколько прояснившийся голубой глаз выражал страдание.

Зельман сидел рядом на стуле, опираясь на поставленную между колен чёрную трость, и, насупившись, смотрел на него.

– Вот вам и равенсбрюкская комиссия, – мрачно сказал генерал. – Ну и что теперь прикажете с вами делать?

– Можете сообщить Гиммлеру, – пробормотал Штернберг, – о моём вопиющем служебном несоответствии. Это будет вполне с-справедливо.

– Дурень вы, Альрих.

– Зельман, п-послушайте… Люди такое дерьмо. Я всегда это подозревал, а теперь точно знаю. Ч-человек – просто мешок с говном. Независимо от расовых признаков. С-самая лучшая политика – всех в концлагерь, и всё. В-всех… в-в топку…

– Альрих, зачем же так утрировать, – вздохнул генерал. – Что вы, в самом деле, как подросток. Слушать смешно.

– Ну что же, с-смейтесь, – зло сказал Штернберг, с усилием раздвигая онемевшие губы. – Интересно знать, когда вы с инспекцией по лагерям ездили, вам показывали, как из детей кровь выдавливают на медицинские нужды? Как сок из томатов. Полностью. Вы тогда тоже смеялись?

– Вы ещё слишком молоды…

– И вам больше нечего сказать? Вот только не надо, б-бога ради, про историческую необходимость и право силы…

– Нет, я всё-таки скажу. А вам полезно будет послушать. То, что я скажу, элементарно. Вы всей своей жизнью подтверждаете действие этого права силы. Вы живёте, хотя могли бы умереть ещё в детстве. Вы достигли весьма высокого, особенно для ваших лет, положения, растолкав локтями других – почему же вы не слюбезничали и не уступили им место? Вы мстите за причинённые вам обиды. Вот во всём этом народы и государства целиком подобны отдельным людям…

– Ну зачем вся эта тошнотворная демагогия? Вы же и сами не верите в то, что говорите, – прошептал Штернберг.

– Альрих, Альрих. Я ведь тоже иногда сомневаюсь. Но я давал присягу. Как и вы. Долг, возложенный на нас родиной, иногда бывает крайне тяжёл. Надеялся я, что именно вот этот долг вас минует, ну да что теперь говорить… Как бы мы ни сомневались, могущество нашей страны должно быть выше наших слабостей. Потому что без неё мы никто. Вы со мной согласны?

– Да, согласен… Но вы когда-нибудь заходили в лагерный морг, Зельман? Вы знаете, что делают с людьми в штрафблоке?

Ответа не последовало. Штернберг вздохнул, закинул долгие ноги в высоких хромовых сапогах на подлокотник дивана, вытянулся и закрыл глаза. В темноте замаячила гладкая, сытая физиономия коменданта Зурена. «Вы не думайте, что мы прохлаждаемся здесь, в тылу, карауля толпу баб и сопливых детей. Ни в коем случае. У нас своя борьба. Дети вырастут, а бабы нарожают полчища новых врагов. Мы же душим врага в зародыше. Внутренний враг опаснее внешнего…»

Господи, подумал Штернберг.

– Дело служения собственной стране никогда не бывает недостойным, – задумчиво продолжал тем временем генерал.

– Я бы поспорил, – едва слышно произнёс Штернберг, не открывая глаз. – Равенсбрюк не дело, не служение… Это ад.

Зельман смотрел на его профиль, ещё не совсем лишившийся юношеской мягкости.

– Альрих, на земле нет рая или ада – есть победа или поражение. Вы-то, разумеется, не помните, какое оно страшное, поражение. А я отлично помню. И помню, что было после него. Чтобы купить хлеба, приходилось тащить с собой мешок банкнот. Идёшь и видишь: в сквере труп, на улице труп. Это умершие от голода… В обед получаешь жалованье, а к вечеру оно уже ни черта не стоит, бумага бумагой. В кабаках истерика, на улицах драки. Националисты всех мастей, коммунисты и уйма всякой сволочи. Единственно, кому сносно жилось, так это гробовщикам. А сколько детей тогда умирало, немецких детей… – Зельман оборвал себя, поудобнее перехватил набалдашник трости и поглядел на Штернберга. Тот спал, запрокинув голову, приоткрыв рот. На крупном подбородке и возле острого кадыка поблёскивали пробивающиеся золотистые волоски. Зельман не стал говорить – да Штернберг всё равно не услышал бы – о том, что в то злополучное время родился – и умер, не прожив и недели – четвёртый его с женой ребёнок; а был это сын. Генерал всегда мечтал о сыне. Да, у него три дочери, но что дочери, какой толк с девичьего племени! Вот наследник – совсем другое дело. До чего же долго потом его преследовал призрак мальчишки – белоголового, тонкого, быстрого. Каким бы тот был – тихоней, сорванцом? Да какая разница. Как сильно он бы его любил, как гордился бы им. Вот пошёл в школу. Вот поступил в университет. В первый раз наделал глупостей – и впервые напился, куда ж без этого. Генерал смотрел на Штернберга, и его тяжёлое лицо было неподвижно, как у статуи. Всё-таки кретин этот Валленштайн. Тоже, нашёл панацею – пьянка и шлюхи. Разве не ясно: совсем иное требуется человеку такой породы. Не разрушительный пожар – а тихая гавань, куда всегда можно вернуться после бури… А ведь не куда-нибудь пошёл – ко мне. Зельман растянул губы в прямую черту, в которой трудно было опознать улыбку. Он, заслуженный инквизитор, хорошо знал, что порой на свете случаются вещи небывалые, мистические. И генералу начинало казаться: да вот же его долгожданный сын, два десятка лет скитавшийся по туманным пределам, откуда не возвращаются, но всё же вернувшийся – потому что его так ждали, – искалеченный в боях иномирья, принёсший трофеями необыкновенные и страшные свои умения.

Зельман поднял с полу шинель и укрыл ею спящего, осторожно снял с него очки и положил на стол, затем приотворил окно. Самое дело после неумеренных возлияний – как следует выспаться, лучше ещё ничего не придумано.

Под вечер Штернберг очнулся и долго не мог сообразить, где находится. Каждое воспоминание о прошедшей ночи было подобно громоздкому кубу пустоты, падавшему на дно рассудка и лопавшемуся под тяжестью последующего.

Он на ощупь отыскал стеклянный столик, растворившийся в сумерках, терпеливо исследовал его и нашёл очки. Комната обрела свой облик, полустёртый густыми тенями. По карнизу мерно стучали капли. Неуклюже переступая на затёкших ногах, Штернберг подошёл к окну – такой вялый и слабый, хоть рассыпайся прахом – и без интереса поглядел на испятнанную оттепелью улицу. Стены домов потемнели от талой влаги, над крышами шли низкие свинцовые тучи, минуя светлый палевый горизонт. Пустота затопила всё сущее, и осталось лишь перестать барахтаться и покорно сдаться, утонуть, раствориться каплей холодного ничто в вязком сером океане.

И тут Штернберг замер, уставившись в окно дома напротив. В окне висела пустая птичья клетка. Такая большая, будто… будто переносная тюрьма. Какая-то едва зародившаяся мысль никак не давала ему покоя. Штернберг позволил ей набраться сил, и неожиданно понял, что окрепшая мысль, отчасти против его воли, уже принадлежит к высшей касте Блестящих Идей, которые он считал своим долгом воплощать в жизнь во что бы то ни стало. И он почувствовал себя так, словно у него мгновенно изменился состав крови: из медленной и холодной болотной жижи она превратилась во всегдашний жидкий огонь.

Этой же ночью он выехал в Равенсбрюк.

Равенсбрюк

4–10 января 1944 года

Прибытие Штернберга стало для лагерного начальства весьма неприятной неожиданностью. Когда он в седьмом часу утра нагрянул в комендатуру и потребовал сопроводить его в специальный барак для отобранных комиссией заключённых, Зурен, сдёрнутый с тёплой перины и со сна ничего не соображавший, был застигнут врасплох и даже не пытался опутать приезжего липкими сетями своего гостеприимства, что изобретательно сделал бы в любое другое время. Выходя на лестницу, Штернберг слышал, как Зурен горланит на кого-то из адъютантов – комендант отчаянно боялся неприятностей на свою голову, и, как вскоре выяснилось, не без оснований.

Лагерфюрер отважился заметить:

– Откровенно говоря, штурмбаннфюрер, я думал, мы вас здесь больше не увидим.

Штернберг взглянул на лагерфюрера, точно на насекомое.

– А кто вам, собственно, давал разрешение думать? Думать будете тогда, когда вам прикажут. В частности, если я недосчитаюсь кого-нибудь из выбранных мной заключённых, то, пожалуй, позволю вам немного подумать над оправданием, прежде чем отправлю вас на подмогу бойцам Восточного фронта.

Лагерфюрер запнулся на ровном месте и больше не смел раскрыть рта.

К семи часам ещё не завершилась перекличка – узников здесь поднимали в четыре часа утра, а изнурительные «аппелли» продолжались по три часа и более – и плац рябил однообразными одеяниями заключённых. Поперёк грязно-синих арестантских полосок в режущем свете прожекторов стремительно летел снег. Никогда Штернбергу не доводилось видеть такого количества узников сразу. На площади стояла совершенно особая тишина, грандиозное безмолвие тысяч живых, дышащих, утомлённых людей, и в заснеженном воздухе глохли жестяные выкрики надзирателей. Штернберг чувствовал, как на губах тает снег и остаётся пепел. Он слизнул едкую горечь чьих-то жизней и поглядел вверх, на красное сияние трубы крематория в низком небе, опускающемся на землю снегом и прахом.

Построение узников, получивших статус ценных для государства людей, проходило в стенах барака, позже, чем общие «аппелли», и Штернберг как раз успел к его началу, чтобы лично провести перекличку в соответствии с собственным списком. Люди, выстроившиеся вдоль сумрачного коридора, взрослые и дети, сразу узнали этого приезжего эсэсовца – и множество пар глаз теперь напряжённо следили за каждым его движением. Штернберг с непонятным ему самому облегчением переводил дух всякий раз, когда кто-нибудь откликался на называемое имя – будто, записав однажды имена этих людей своей рукой, он был в ответе за их судьбу. И со странно-острой досадой обнаружил, что недостаёт шестерых, причём остальные старались о них не думать. На его суровый вопрос блокфюрер что-то промямлил, а в мыслях стоявшего рядом лагерфюрера царил полный сумбур.

– Итак, пропали шесть человек, – ядовито произнёс Штернберг, – и что же, выходит, никто не знает, где они? Я ко всем обращаюсь, – добавил он, посмотрев на заключённых.

– Им сделали укол, – сказала крайняя в ряду чернявая девочка.

Штернберг подошёл и вдруг узнал её, это была та маленькая еврейка, которая месяц назад чуть не умерла у него на руках.

– Какой ещё укол? – спросил он.

– Пришёл доктор и сделал им укол. Такие уколы делают тем, про кого думают, что они слишком больные.

Штернберг медленно повернулся к лагерфюреру.

Главный надзиратель посерел.

– Позвольте, штурмбаннфюрер, это самая обычная процедура, – пробормотал он. – Укольчик фенольчику для недееспособных, у нас это повсеместно практикуется…

– Да? Прекрасно, – осклабился Штернберг. Белоснежные его зубы прямо-таки сочились прозрачным ядом. – Предлагаю вам, партайгеноссе, прогуляться сейчас к медблоку, мнится мне, вам тоже не повредит хорошая порция фенольчику, потому что мыслительный аппарат у вас, по всему видать, давно уже недееспособен… Вам приказано было не трогать людей из этого барака?! – заорал он на лагерфюрера.

– Так точно, – ответил тот, страдальчески заламывая брови и про себя истово молясь, чтобы второй визит проклятущего чиновника уж точно оказался последним.

– Тогда почему я не вижу тут аж шестерых человек, каждый волос которых для рейха ценнее, чем ваши гнилые потроха и вся ваша подчинённая пьянь вместе взятая?

– Не могу знать, таков распорядок, – ныл лагерфюрер.

– Как зовут врача, ответственного за ликвидацию недостающих?

– Доктор Хуберт…

– Восточный фронт, штрафбат, – вынес приговор Штернберг. – Я лично об этом позабочусь. А вы – бегом марш за комендантом, и поживее, если не желаете составить вашему эскулапу компанию.

Зурен явился, готовый ко всему, в том числе к необходимости выделить крупную взятку из своих личных, любовно наворованных запасов, состоявших из драгоценностей и золотых коронок заключённых.

Штернберг обошёл его по кругу отвратительно-неспешной расхлябанной походкой, остановился напротив, склонив лохматую голову в криво надетой фуражке, и его ломаный взгляд исподлобья не сулил коменданту никакой радости в обозримом будущем.

– Дружище, ваши работники хлыста крупно отличились. Но, увы, далеко не в лучшую сторону. Они, только представьте, успели уморить шестерых из моего списка – списка, утверждённого лично рейхсфюрером… – с нежнейшей угрозой произнёс Штернберг, покачивая листком с фамилиями перед носом виновато моргавшего Зурена. – Вам придётся серьёзно подумать над тем, как возместить мне этот колоссальный ущерб.

– Я готов заплатить, – с готовностью улыбнулся Зурен. – Назовите вашу цену.

– Только давайте не будем о деньгах. Если я назову ту сумму, что отчислит мне государство за каждого выращенного из этих полосатиков специалиста… а ведь я вашей милостью потерял шестерых на редкость перспективных кандидатов… Не хочется вас огорчать. Я не ставлю перед собой задачу разорить вас до нитки.

Комендант с усилием сглотнул.

– Не шестерых, штурмбаннфюрер. Пятерых. Та девчонка, за которой требуется особый надзор – она находится в отдельной камере, её не выводят на переклички. В соответствии с вашим указанием все контакты персонала с ней сведены к минимуму.

– Ладно, допустим. Пятеро – это всё равно очень много. Рейхсфюрер будет весьма огорчён. Он курирует мой проект и крайне заинтересован в максимальных результатах…

Ясный и доброжелательный взгляд честнейших глаз Зурена омрачился тенью тяжкого беспокойства.

– Это ведь всего лишь заключённые… – вкрадчиво начал он.

– Ценное сырьё, – резко оборвал его Штернберг.

– У меня их тут тысячи. Вы можете набрать других, кого угодно и сколько угодно. Я всё улажу.

– Сколько угодно?.. – задумчиво переспросил Штернберг.

– Да, именно так, – радостно-поспешно подхватил Зурен.

Штернберг тщательно изобразил на лице брюзгливую гримасу пренебрежения напополам с сомнением.

– Едва ли даже пять десятков заменят тех пятерых…

Комендант смотрел на него с надеждой.

– Разве что…

Зурен, весь внимание, просительно захлопал белёсыми ресницами.

– Набрать, что ли, у вас в придачу обслугу для моей школы… да побольше материала для экспериментов…

– О да, разумеется! – расцвёл комендант. – Столько, сколько пожелаете. Я окажу всяческое содействие.

Штернберг в притворном раздумье потёр подбородок.

– Но прежде я должен заглянуть в вашу канцелярию. Мне нравится, когда на обслуживающий персонал приятно поглядеть, а там у вас на карточках я видел весьма симпатичные мордашки.

– О, конечно, – понимающе улыбнулся Зурен. – Картотека полностью в вашем распоряжении.

– Что ж… Тогда по рукам.

И Штернберг несколько излишне крепко пожал подобострастно подставленную мягкую кисть коменданта, жалея, что не может доставить себе наслаждение в нескольких местах сломать эту младенчески-пухлую молочно-розовую конечность.

Два последующих дня, проведённые в канцелярии, оказались гораздо более изводящими, чем Штернберг мог вообразить. Чем ему руководствоваться при выборе? Как решить, кто из этих пятнадцати с лишним тысяч достоин жить – и кем можно пренебречь? Кто из них лучше? И чем лучше? Кому отдать предпочтение – девочке-подростку или женщине с двумя детьми? врачу или студентке? известной художнице или обыкновеннейшей портнихе – но зато с таким отчаянием во все глаза глядевшей на него с грубо наклеенной на учётную карточку фотографии? Взошедшая за низким голым окном зеленоватая разбухшая луна застала окончание первого из этих актов самоистязания. Слепо воззрилась она с чёрного неба на невероятный хаос, царивший в канцелярии, где все столы были завалены папками с личными делами заключённых, на стульях крест-накрест громоздились лакированные ящики картотеки, и Штернберг сидел посреди этого разгрома с очередным ящиком на коленях и уже без лишних затей наугад запускал пальцы в дебри карточек.

– Пиши: Страсоцки, Мария, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят четыре…

В углу под лампой Франц стучал по клавишам раздолбанной пишущей машинки.

– Шеф, разрешите заметить, это уже сто сорок пятый заключённый, не считая тех других, из первоначального списка. У нас не хватит машин.

– Хватит, не беспокойся, я с этим разберусь.

– Да куда вы потом денете такую ораву?

– Не твоя забота. Пиши: Страсоцки, Хенрике, порядковый номер семьдесят шесть пятьсот шестьдесят пять…

– Мне кажется, лучше обойтись без детей. А то всё это уж слишком подозрительно выглядит.

– Разумеется. Я же извращенец. Я обожаю трахать маленьких девочек в присутствии их матерей. Я достойный последователь оберштурмфюрера Ланге. Невольницы у меня долго не живут, посему мне их требуется много. Завтра расскажешь по секрету всем шарфюрерам в округе, – голос склонившегося над бумагами Штернберга вился и звенел, точно колючая проволока.

– Шеф, ну что вы вот так сразу, я просто предупредил, – огорчился Франц.

– Я не нуждаюсь в твоих предупреждениях. Пиши: Клавье, Жермен, номер десять ноль пять тридцать два…

– Штандартенфюрер Эзау будет очень недоволен тем, что вы делаете.

– Ему плевать, поверь. Пиши: Ионеску, Маргарита, порядковый номер десять девяносто два двенадцать…

– Зато оберштурмбаннфюреру[26] Мёльдерсу очень даже не плевать.

– Заткнись и пиши: Стенич, Наталия, номер…

– Виноват, шеф, но я больше ничего не буду печатать, и вам не дам, это же просто-напросто…

– Моя личная блажь, Франц, которая никого не касается. А если ты будешь мне мешать, я переведу тебя на службу в охрану этого санатория, всё понял?

Назавтра, поздним вечером, изнемогший от необходимости выбора, такого преступного перед покорным молчанием тысяч оставленных без внимания карточек, Штернберг отправился взглянуть на заключённую № 110877, содержавшуюся в камере-одиночке спецблока, – отчасти потому, что ему нужно было как-то отвлечься от сплошь забивших сознание имён целой толпы людей, и отчасти из-за того, что ему действительно было интересно, как там прозябает это маленькое чудовище, на счёт которого у него появились кое-какие дельные планы.

Надзиратель, прежде чем отпереть дверь, осторожно заглянул в окошечко, затем дал посмотреть Штернбергу. Ярчайший свет лупил по крашенным охристой масляной краской стенам и по вмурованной в стену койке, к которой толстой цепью было приковано лежащее на ней существо.

– Можно подумать, у вас там не девчонка, а взбесившийся бык, – неестественно усмехнулся Штернберг.

– Да по мне, уж лучше с бешеным быком иметь дело, – проворчал надзиратель. – Эта сучка уже пришила тут одного олуха. Вытаращилась на него эдак злобно – и всё. Никогда я раньше такого не видал. Сущий дьявол. И ещё царапается, как кошка. Давно б её в расход пустил, кабы не особый приказ герра коменданта. Вы поосторожней с ней, штурмбаннфюрер.

– Я знаю, что делаю. Открывайте живее.

Узница не пошевелилась, когда Штернберг вошёл в камеру. Заключённая лежала на спине, лицом к стене. Руки скованы, голову покрывает чёрная короста свежих ран.

– Какая свинья её била?

– Она сама, – глупо соврал надзиратель.

– Давайте-ка я вам пару пальцев отстрелю. А потом скажу, что вы их сами отгрызли.

Надзиратель попятился.

Штернберг подошёл к койке. Он по-прежнему не слышал мыслей узницы – и едва различал её ауру, сильно истончившуюся и поблёкшую по сравнению с тем, что ему довелось видеть месяц назад. Последнее его обеспокоило.

– Шарфюрер, её тут вообще кормят?

– Так точно, кормят. Насильно. Сама она не ест. Но сначала её приходится это… чуточку успокаивать. Для безопасности. Газом…

– Кретины.

Штернберг склонился над заключённой. Какое оно всё-таки маленькое, это злосчастное создание. И почти уже неживое. Хотя почему «оно»? Она. Девушка. Грязная полосатая роба слегка топорщилась, обозначив небольшие острые грудки. Штернберг не мог различить, вздымаются ли они дыханием – или всё-таки уже нет.

– Дана, – позвал он. – Дана, вы меня слышите?

Протянул руку, проверить пульс на шее узницы. И вот тогда заключённая бросилась вперёд с быстротой атакующей кобры и пребольно укусила его за руку. Штернберг отшатнулся, с изумлением и досадой осмотрел сочащиеся алым следы зубов на ребре ладони.

– Врежьте ей как следует, – посоветовал из-за двери надзиратель. – Или, разрешите, я врежу.

Заключённая сверлила офицера бешеным взглядом, едва ли не скалясь от ярости. В прошлый раз он не обратил внимания – а глаза-то у девчонки были совершенно кошачьи, люто-зелёные с косым разрезом, и в них светилась дикая звериная ненависть.

– Значит, вот вы как, – с холодным спокойствием произнёс Штернберг, вытирая руку платком. – Придётся с вами разговаривать по-иному. Вы ведь помните, кто я такой?

Заключённая не ответила.

– Вы помните, что я вам предлагал?

Молчание.

– Но теперь решать будете не вы, а я. Вам было предложено сотрудничество на приятной основе взаимного уважения. Вы пренебрегли этой возможностью. В таком случае я вынужден применить к вам более эффективные методы воздействия. Предупреждаю, вам они очень не понравятся.

Заметив, что высоченный эсэсовец зло скривил широкий рот и вновь шагнул к койке, заключённая подобрала ноги и прикрыла руками голову, приготовившись принять град сильнейших ударов. Но у Штернберга были совершенно иные намерения. Не церемонясь, он, словно пружину, разогнул сжавшееся в комок узкое девичье тело, притиснул узницу спиной к матрасу, одной рукой закрыл ей рот, заодно локтем прижав её заведённые за голову скованные руки, коленом придавил её отчаянно брыкающиеся грязные ноги – заключённая сдавленно заверещала, видать, усмотрев в его действиях самое мерзкое из вероятного – и достал из ножен кинжал. Выглядывавший из-за двери надзиратель восторженными глазами наблюдал за этой весьма похабного вида сценой. Пронзительно блестевшим в резком свете лезвием Штернберг вспорол ворот робы – девица извивалась и мычала, – расправил грубую ткань, оголяя грудину, коснулся кончиком ножа бледной кожи.

– У вас очень сильная и очень плохая руна, «Хагалаз». Вряд ли вам это о чём-либо говорит, но я поясню. Вам на роду написано разрушать – себя и всё вокруг. Но это положение можно немного поправить. И вы будете меня слушаться. Хотите вы этого или нет.

С этими словами Штернберг начертал остриём кинжала на груди узницы, пониже выемки между ключицами, рунический знак «Хагалаз» – прямую линию север-юг, размашисто перечёркнутую крест-накрест, – после чего поранил себе палец о лезвие и кровью вписал в «Хагалаз» руну «Альгиз», свою личную руну.

– Ты будешь меня слушаться, – шептал он, склонившись к заключённой так близко, что его длинная чёлка падала на её зажмуренные в ужасе глаза. – Ты будешь слушаться только меня и никого больше. Ты сделаешь всё, что я скажу. Отныне для тебя нет никого дороже меня. Я – твой хозяин, – полураскрытыми губами он коснулся свежих царапин, лёгким поцелуем запечатывая ритуал, одновременно со всей сокрушительной мощью вламываясь в сознание узницы, мимоходом поразившись невероятной прочности воздвигнутых перед ним преград – часть их пала, но другие, увы, выстояли, не позволив полностью выжечь волю этого зверёныша, – впрочем, вряд ли это уже могло существенно повлиять на результат. Девчонка выгнулась под ним дугой, забилась – сейчас главным было, чтобы столь грубый ментальный взлом не свёл её с ума.

– Тихо, – прошептал Штернберг ей на ухо. – Уже всё. Я предупреждал, вам не понравится.

Он отнял руки, с металлическим шорохом вогнал в ножны кинжал.

Узница скорчилась на койке, лихорадочно дрожа и заходясь в кашле. Потом её вырвало. Штернберг деловито наблюдал за ней со смесью жалости и брезгливости. Среди магов «Аненербе» прямая ментальная атака считалась делом грязным, вроде самого свирепого изнасилования – именно так чувствовали себя жертвы этой, вообще-то, мало кому удающейся процедуры. Тем не менее Штернберг нисколько не раскаивался в содеянном. Даже это, рассудил он, будет лучше медблока или пули. Хотя пуля была бы, несомненно, честнее… Но ему невероятно льстила небывалая возможность заполучить в свои подданные настоящего пси-ассасина, внушающего ужас всем окружающим.

Штернберг вновь склонился над заключённой, приподнял её бритую голову. Теперь глаза узницы были пугающе-пусты, разбитый, в коростах, рот безвольно приоткрылся.

– Ну что, больше не будем кусаться? То-то же, – довольно усмехнулся Штернберг. Часа через полтора эта хищная зверушка вновь обретёт способность думать – и, если всё пойдёт как надо, мыслить она будет уже совсем по-другому, во всяком случае, относительно него.

Переночевав в доме для приезжих, на следующее утро Штернберг прогулялся к комендантскому особняку, возле которого несколько солдат мастерили скамейки для комендантского сада, и набрал больших, золотистых и ароматных берёзовых щеп. Тонкая, белоствольная, с печально поникшими ветвями берёза представлялась ему самым подходящим деревом для того, что он задумал.

Из щеп Штернберг выбрал самую крупную и ровную и вырезал из неё небольшой амулет с руной «Хагалаз». В этот знак он своей кровью тщательно вписал руну «Альгиз», заполняя алыми каплями выскобленные на дереве желобки. Амулет он надел на грубую шерстяную нить и постоянно носил с собой на запястье левой руки.

Прибывших через два дня автомашин едва хватило на всех заключённых, внесённых в список – длинный, длинный список, нисколько, впрочем, не озадачивший любезного господина Зурена, радовавшегося тому, что он сумел так просто отделаться от придирчивого чиновника.

Глава 3

Частные уроки школы «Z»

Мюнхен – Штахельберг (окрестности Нюрнберга)

январь – февраль 1944 года

Школа совершенствования психического развития, принадлежность оккультного отдела «Аненербе», в документах фигурировала под условным наименованием «объект Z-013», что дало повод посвящённым в её тайны окрестить заведение «Zauberschule» – «школа колдовства».

Размещалась школа «Цет» в бывшем монастыре – большом скоплении старинных построек, возведённых в разные эпохи, из-за чего общий суровый романский облик сооружения был причудливо разбавлен экстатическими вертикалями готики и сдержанными формами архитектуры Возрождения. Монастырь стоял на вершине крутого холма, в окружении лесистых гор. Попасть за его стены возможно было не иначе как миновав несколько хорошо укреплённых постов эсэсовской охраны, предъявив часовым особый пропуск.

С середины января почти всё свободное от заданий время Штернберг проводил именно здесь, в отрезанном от мира тишайшем месте, в сообществе, отдалённо напоминавшем университетское делением на преподавателей и учеников. Курсанты были двух очень различных категорий: бывшие узники концлагеря и прошедшие вступительные испытания эсэсовские добровольцы. Штернберг демонстративно не делал различия между теми и другими. В школе «Цет» он мог себе позволить устанавливать свои собственные законы. Это было его маленькое королевство.

Почти весь обслуживающий персонал школы состоял из бывших заключённых. Тех узниц, для которых не нашлось работы при школе, Штернберг отправил на правах новых сотрудников в норвежские загородные филиалы «Лебенсборна», предназначенные помогать белокурым норвежкам растить детей от немецких солдат. Правда, часть катеров с бывшими заключёнными прибыла не в Норвегию, а в Швецию, и Штернберг прекрасно об этом знал. Вскоре он принялся изыскивать новый повод, чтобы вывезти заключённых из Равенсбрюка. Но следующей поездке в концлагерь не суждено было состояться. Постановлением начальства Штернберг был освобождён от должности главы комиссии по рекрутированию экстрасенсов из числа узников концлагерей. Сама комиссия продолжила работу, но уже без него. Он пытался протестовать, и вот тогда у него произошёл короткий, но очень неприятный разговор с Зельманом, приложившим, как выяснилось, немало усилий к тому, чтобы Штернберг не имел более никакого отношения к концлагерям.

– Я знаю тех, кто спит и видит вас за колючей проволокой, – издалека начал Зельман, – и тех, кто хотел бы собственноручно содрать с вас знаки различия и отправить на фронт штрафником. Вы что, задались целью предоставить им достойный повод? Когда сам рейхсфюрер не сможет вас оправдать, да и не пожелает?..

Штернберг непринуждённо развалился в кресле напротив генеральского стола. В ответ на слова Зельмана он лишь усмехнулся, но со всем вниманием вслушался в мысли гестаповца, пытаясь определить, что именно и откуда тому стало известно, и соображая, способен ли это узнать кто-нибудь ещё.

– А ну, встаньте! – прикрикнул Зельман. – Чего вы тут расселись, как в пивной? Где вы, в самом деле, находитесь?

Штернберг вскочил и вытянулся по стойке смирно, преувеличенно-громко щёлкнув каблуками, по-прежнему широко улыбаясь.

– Вот вам всё смешно, – гневно продолжал Зельман, – а, между прочим, здесь уже не до смеха. Это тянет на государственную измену, зарубите себе на носу! Если кому-нибудь из ваших недоброжелателей взбредёт в голову полюбопытствовать, какое количество голов вы вывезли – и какое количество кацетников находится в вашей школе… Вы вообще чем думаете?! Вы что, в детстве не наигрались?

Штернберг уже не улыбался.

– Вам предоставили не совсем верную информацию, генерал, – спокойно произнёс он. – Все заключённые вывезены в соответствии с заранее утверждённым планом. Кстати, «Лебенсборн» хорошо заплатил за профессиональных акушерок, а деньги, признаюсь, пошли мне, по договорённости с растяпой комендантом. Этот болван уморил пятерых отличных сенситивов, за что я на него до сих пор в обиде… Неужто во всём этом можно выскоблить какую-то ересь?

С минуту Зельман молча и очень строго глядел на Штернберга.

– Можете особо не волноваться, – вдруг сказал генерал со своим отдалённым подобием улыбки. – Для первого раза довольно аккуратно, хотя можно было гораздо лучше. Но второго раза вам не будет: побаловались – и хватит. Не воображайте, будто вы умнее целого государства. Вам ясно?

Штернберг не ответил. Он с досадой думал о том, что одного рейса фургонов с заключёнными ему совершенно недостаточно, чтобы хоть ненадолго от себя откупиться. Но в то же время против воли начинал ощущать свою ответственность перед этим пожилым человеком, который беспокоится о его безопасности гораздо больше, чем он сам.

– Вы, кажется, на меня сердитесь, Альрих, – добавил Зельман. – Напрасно. Поймите наконец, о государственных задачах следует судить на уровне логики, а не эмоций.

После этого разговора Штернберг не настаивал на том, чтобы его вернули в комиссию. Откровенно говоря, он испытывал огромное постыдное облегчение от того, что по благовидной и нисколько от него не зависящей причине ему не придётся больше с бесовским упрямством заставлять себя равнодушно пялиться на то, на что смотреть не было никаких сил человеческих.

* * *

Преподавание в школе «Цет» привлекало его размеренным распорядком, позволявшим хотя бы в дневные часы забыть о чёрных кольях, о ползущей по снегу женщине с окровавленным подолом и о кошмарном лупанарии оберштурмфюрера Ланге – но все эти воспоминания оккупировали и без того мрачный мир сновидений. Он учился жить с этим, постоянно носить это с собой. Это было подобно дыре в прогнившем полу, кое-как прикрытой хлипкими досками – сквозь зияющие щели сочилась затхлая сырость мёртвых недр, и ходить мимо следовало очень осторожно, чтобы ненароком не оступиться. Он пытался примириться с этим, как прежде мирился с необходимостью держаться подальше от некоторых запретных комнат в холодном доме своего сознания. Он искал костыли для своей хромающей уже на обе ноги правоты. Его сомнения ходили в кандалах и под конвоем.

Кроме прочего, школа «Цет» послужила Штернбергу удобным предлогом, чтобы как можно реже появляться в Мюнхенском институте тайных наук. Оккультный отдел «Аненербе» возглавил Мёльдерс, и с тех пор всё шло отвратительно. Дурацкая затея за каким-то дьяволом мериться с чёрным магом силами представлялась теперь Штернбергу просто безумной, он вообще жалел, что когда-то по глупости расшевелил эту гадюку.

События, предшествовавшие назначению Мёльдерса на пост главы отдела, в очередной раз показали Штернбергу, с кем он связался. Когда на испытаниях устройства, созданного в ходе работ над проектом «Чёрный вихрь», погибли несколько учёных «Аненербе», руководство не слишком встревожилось: во время экспериментов иногда страдали люди, а Мёльдерс, поговаривали, изобретал какое-то оружие. Чернокнижник набрал новую команду учёных, оправдывая это тем, что в его собственном подотделе нет людей с необходимой специализацией. Испытания продолжились – и завершились с тем же результатом. Мёльдерс потребовал новых экстрасенсов, физиков и техников. Но тут Эзау, давно уже не вмешивавшийся в дела заместителя, запротестовал.

– Это же уникальные специалисты, – возмущался он, – а вы гоните их на убой, точно скотину. Число наших сотрудников и без того ограниченно. До каких пор это будет продолжаться?

– Пока эти бездельники не придумают эффективную защиту для операторов, – ухмыльнулся Мёльдерс.

Следующую партию специалистов он выбил с помощью Каммлера, также участвовавшего в проекте, руководившего строительством подземных бункеров для смертоносных устройств. Каммлер предоставил в распоряжение Мёльдерса целый концлагерь, а чернокнижник продемонстрировал Гиммлеру кинофильм об испытании своего устройства на узниках, после чего Гиммлер позаботился о выполнении всех требований стервятника. Эзау, через голову которого решалась участь его подчинённых, был взбешён.

– Да у него что, белая горячка? Он идиот – или специально выкашивает чужие подотделы? Клянусь, я смешаю с дерьмом этого чёртова маньяка, – говорил Эзау о Мёльдерсе.

Штернберг был полностью солидарен с начальником. Эзау отправился к Гиммлеру, а Штернберг выступил в одном из изданий «Аненербе» со статьёй, в которой громил «убийц немецких учёных». Последовавший за этой публикацией скандал был на руку Эзау: ничего не добившись у рейхсфюрера, он от своего имени издал указ, запретив сотрудникам оккультного отдела участвовать в проекте Мёльдерса. Душная тень накрыла мюнхенский институт. Штернберг, предчувствуя недоброе, забрал из редакции вторую статью и на другой день два часа просидел на очередном собрании, не открывая рта, только слушая, как не на шутку разошедшийся Эзау в прах разносит весь подотдел чернокнижника. С самого начала Штернберг решительно перечеркнул в себе желание остеречь начальника от скоропалительных действий. Вздумал посмотреть, что из всего этого выйдет.

Ждать пришлось недолго.

– Это саботаж! – кричал Гиммлер на Эзау. – Вы срываете важнейшие исследования! Именно сейчас, когда нашим солдатам требуется новое оружие! Уж не работаете ли вы на большевиков? Я вышвырну вас из института!

Когда Эзау, совершенно белый, вышел за дверь, к нему подошёл какой-то человек и быстро заговорил что-то на ухо. Эзау вдруг стал задыхаться, хватаясь за сердце.

Больше Эзау в институте не появлялся. Он слёг в больницу после того, как в один день лишился должности, узнал о смерти сына и о тяжёлом состоянии жены. Мальчик, учившийся в Наполас[27], погиб, когда неизвестный закинул в учебный окоп к двенадцатилетним юнгманам боевую гранату. У жены Эзау случился выкидыш, когда ей доставили извещение о гибели сына.

Мёльдерс настаивал на том, что истинным инициатором попытки сорвать проект «Чёрный вихрь» был Штернберг, и всё потрясал журналом со скандальной статьёй, но Гиммлер, пробежавшись взглядом по первому столбцу статьи, хмыкнул и заявил: «Ну хоть иногда кто-то должен вас критиковать».

Из чёрной тетради

Теперь я хорошо знал почерк Мёльдерса – и был уверен, что именно чернокнижник посоветовал определить меня в равенсбрюкскую комиссию. Оставалось лишь догадываться, что же Мёльдерс готовит мне на сей раз. В отличие от большинства чиновников, я ни на кого ещё не собирал компромата – а тут вызвал Валленштайна и поручил ему секретное задание, – начать сколачивать компру на Мёльдерса, да повнушительнее, чтоб под её весом у трупоеда кости затрещали.

Между тем ещё одна комната в сумрачном доме моей памяти была заперта, и ещё один ключ улетел во тьму. Я не остановил известного своими необдуманными решениями Эзау, потому что захотел попробовать избавиться от врага чужими руками. Ход вполне в духе Мёльдерса. Я запретил себе думать об этом – но за спиной уходила в небо огромная скала, давившая меня каменным взглядом. Уже с месяц я не появлялся в лаборатории. Прежде я упорно гнал прочь посещавшую меня порой дерзкую мысль о том, что феномен Зеркал можно использовать в военных целях, но в последние недели, с каждой прочитанной фронтовой сводкой – а я всегда умел читать между строк, – эта навязчивая мысль всё определённее превращалась в тихую манию. Устройство, подобное Зонненштайну, – теоретически – могло стать оружием стратегического значения. Гиммлер не мог не понимать этого. Мне становилось страшно, едва я представлял, как Гиммлер потребует новых отчётов относительно исследований Времени – когда я не смел и приблизиться к Зеркалам.

Штахельберг

февраль 1944 года

Для курсантов из числа бывших узников обычный распорядок в школе был таков: утреннее построение, завтрак, теоретические занятия, перерыв на обед, практические занятия, личное время, ужин, вечерняя поверка. Помимо Штернберга в школе было ещё шесть преподавателей и несколько инструкторов, все – работники оккультного отдела «Аненербе». Уже после первой недели невиданных уроков курсанты боялись Штернберга больше прочих офицеров школы, а между собой именовали его «главным колдуном».

Штернберг постоянно присматривался к подопечным: неисправимых строптивцев и замышляющих что-либо хитрецов он решил во избежание дальнейших неприятностей сразу отправлять работниками на какую-нибудь ферму. Его ученики – учитывая, какими опасными знаниями он собирался их вооружить – должны были повиноваться ему как богу.

В этом отношении его особенно интересовала бывшая заключённая под номером 110877. Украдкой он лелеял мечту завести в своём подотделе маленькое ручное чудовище – не гладить, не подкармливать, слушается только хозяина – и драпировал своё тщеславие оправданием: всё равно это лучшее, что можно предложить несчастной девчонке, покалеченной жестокостью зловещего дара.

Штернберг тщательно наблюдал за ней. Если девица хоть единожды попытается кого-то здесь убить, это будет означать, что ментальная корректировка не удалась, и тогда – как ни противно и ни жалко – придётся отдать приказ застрелить её. Каждый вечер он предавался медитации над берёзовым амулетом с её руной, согревая в руках маленький кусочек дерева, вкрадчивыми пальцами бродя вдоль глубоко врезанных линий мрачного знака, переписывая «Хагалаз» на «Альгиз», её гибель на тень собственной жизни. «Я тебе не сделаю ничего плохого, повинуйся мне, и всё будет хорошо; повинуйся мне, повинуйся мне, повинуйся!»

Пока вроде всё шло как надо. Девушка была вялой и покорной. Но её безучастность и удручающая несообразительность внушали Штернбергу опасения – конечно, наиболее вероятным было то, что она ещё не пришла в себя после лагеря, но причина могла быть и менее обнадёживающей: либо он перестарался с ментальным взломом и превратил её в идиотку, либо его приём вовсе не сработал, и девчонка прикидывается тупицей, тем временем осваиваясь в новой обстановке. Так или иначе, её сознание по-прежнему оставалось полной загадкой, Штернберг не слышал её мыслей, и это его раздражало. Он обязан был знать, что творится в голове у его очень недёшево приобретённой и опасной собственности.

В еженедельных отчётах преподаватели оценивали прилежание, одарённость и перспективность курсантов. Дана Заленская получала такие характеристики: глупа, непонятлива; озлоблена, необразованна; безынициативна, молчалива; всегда держится за спинами других; славянско-плебейский тип мышления; умственные способности под сомнением; необходимость продолжения обучения под вопросом. Лишь инструктор по лозоискательству отметил, что у девушки есть талант, и в случае индивидуальных уроков из неё, вероятно, и вышло бы что-нибудь толковое.

Дольше тянуть уже было нельзя – и Штернберг решил наконец взять на себя труд наладить с ней личный контакт и посмотреть, насколько она будет ему послушна – что, в сущности, не должно было доставить проблем, если ментальная корректировка подействовала.

Курсантов из бывших заключённых расселили в монашеских кельях, по комфорту ненамного превосходивших тюремные камеры-одиночки – но после скотской тесноты бараков маленькая, но зато своя комнатёнка должна была показаться вчерашнему узнику раем.

Как-то вечером Штернберг зашёл в крайнюю из этих келий. Обитателя – вернее, обитательницу – и почему он до сих пор думает о ней как о бесполом кацетнике? – его визит не удивил: все комнаты курсантов периодически проверялись эсэсовцами. При появлении офицера-преподавателя полагалось вставать – и девушка равнодушно, без спешки, поднялась, вытянув руки по швам.

– Садитесь, – кивнул Штернберг.

Она опустилась обратно на кровать, а Штернберг сел у стола, на единственный в комнате стул. Три недели, проведённые в школе, явно пошли на пользу этой несчастной девчонке, и Штернберг лишь сейчас в полной мере оценил произошедшую с ней перемену. Обычно он видел её либо низко склонившейся над столом в дальнем конце аудитории, либо тихо, слегка прихрамывая, бродящей по монастырскому двору в часы официально дозволенной прогулки: узкая сутулая спина, опущенные плечи, голова с сеткой тонких белых шрамов, опушённая русой темнотой пробивающихся волос. Лица он не видел. Лицо он сумел разглядеть лишь сейчас – и насколько же оно было непохоже на то, что предстало перед его глазами в лагере. Опухоль от ударов спала, коросты сошли, и оказалось, что у этого маленького чудовища – необыкновенно миловидное девичье личико, эльфийское, очаровательно скуластое, с редкостным, кошачьим разрезом больших затенённых глаз. И почему её в лагере считали уродиной? Скорее всего, из-за постоянных побоев. Слышал он о таких девушках, которые нарочно каждый день попадаются под плётку надзирательнице, чтобы выглядеть как можно непривлекательнее для эсэсовцев. В портретном ракурсе три четверти, опустив долу длинные тёмные стрелы густых ресниц, она сидела неподвижно, не поднимая глаз, и в бесформенном костюме, скрадывавшем фигуру, с коротким ёжиком волос была похожа на очень хорошенького тринадцатилетнего мальчика. Для курсанток надо заказать что-нибудь более женственное, мельком подумал Штернберг, эти балахоны безобразны и слишком отдают лагерем. Девушка чувствовала, что он её рассматривает, и её это сильно смущало, сердило, пугало. Здесь не требовалось чтения мыслей – достаточно было взглянуть, как её пальцы нервно теребят край солдатского одеяла.

– Вам не следует меня бояться, Дана. Я вам ничего плохого не сделаю.

Так она и поверила. Интересно, помнит она что-нибудь о процедуре ментального взлома? Очевидно, нет, и это хорошо. Иначе она боялась бы его до истерики.

– Посмотрите на меня.

Она посмотрела. Нет, глаза не пустые, – значит, всё было сделано в меру. Он уже знал, что от ярости эти её незабываемые эльфийские глаза вспыхивают ядовитой зеленью – а сейчас они были осенне-лесного, серо-зелёного с рыжинкой цвета. Штернберг довольно улыбнулся: надо же, его ручной монстр будет премиленьким. Приятный сюрприз. Ему нравится всё красивое.

Девушка истолковала его улыбку превратно: подобралась и посмотрела на открытую дверь.

– Я полностью отдаю себе отчёт в том, что моя физиономия – далеко не самое приятное зрелище в округе, но это ещё не повод шарахаться от каждой моей ухмылки, – тихо произнёс он. – Может, я всего-навсего хочу казаться любезным – вы допускаете такую вероятность?

Девушка хмуро покосилась на него с гримасой, которую Штернберг расценил как демонстрацию самого едкого отвращения. Знать бы, как следует вести себя с ней, чтобы ментальная корректировка наконец проявилась.

– Я задам несколько вопросов и больше пока не буду вам докучать, договорились? Только вы не молчите. Почему на занятиях вы упорно игнорируете инструкторов и вообще всех вокруг? С вами тут плохо обращаются? На вас кричат, вас оскорбляют? Или, может быть, кто-нибудь здесь вас ударил?..

Девушка не ответила. Он терпеливо ждал. Когда тишина в комнате стала совсем невыносимой, девушка слегка мотнула головой из стороны в сторону.

– Ну, вот видите, нет. Вам неинтересно то, чему пытаются вас научить? Или вы всё это уже знаете?

На сей раз никакой реакции.

– Ладно, зайдём с другой стороны. Вы хотите обратно в лагерь? Вы соскучились по обществу подонков вроде незабвенного оберштурмфюрера Ланге?

Девушка снова помотала головой. На него она не смотрела.

– Тогда почему вы не желаете учиться? Возможно, я ошибаюсь, но, по-моему, любая учёба куда приятнее строительства дорог, уборки полей или чем вас там ещё развлекали Зурен и компания…

– Нас водили на завод, – пробормотала девушка, по-прежнему не поднимая глаз.

– Очень приятно услышать ваш голос. Значит, на завод. Вам там так понравилось, что вы хотели бы туда вернуться?.. Нет? В таком случае, – Штернберг передвинул стул и сел прямо напротив низко склонившей голову девушки, – в таком случае объясните мне, Дана, почему прошёл уже без малого месяц, как вас сюда привезли, а вы не преуспели ни в чём, кроме отъявленного безделья?

Молчание.

– Напоминаю, бездельников здесь не держат.

Молчание. Господи, подумал Штернберг, да уж лучше бы она карикатуры на офицеров-преподавателей рисовала, вроде тех, что тут малюет одна её товарка по Равенсбрюку. Лучше бы еду из столовой таскала, на чём они все тут попадаются – будто их плохо кормят – все, кроме неё. Письма бы писала. Свидания бы выпрашивала – свидания дозволяются, у многих женщин в деревеньке под монастырём живут освобождённые из концлагерей дети… А то ведь ничего человеческого.

– Вам абсолютно всё равно, что с вами будет? – Штернберг наклонился, заглядывая в её лицо. Она отвернулась.

– Сядьте же наконец прямо.

Девушка покорно выпрямилась, но глядела ему под ноги.

– Вам неприятно на меня смотреть? Я вам так противен? Вам больше противна моя физиономия – или мой мундир? Хотите, я буду приходить на занятия в штатском костюме? Специально для вас.

– В вашем гестапо больше дел никаких нет, кроме как приставать к каждому кацетнику? – спросила она тихо и зло.

– Я не гестаповец, Дана. А вы уже не кацетница.

– А разве вы тут не новую породу полицаев выводите?

Штернберг бархатно рассмеялся.

– Нет, подобной ерундой мы не занимаемся. Кто у вас в группе распускает такие симпатичные слухи?

– Чего вам опять от меня надо? – помолчав, спросила она, такая ершистая и колючая, что, чудилось, вот-вот снова укусит. Её явно мучило непонимание того, почему этот эсэсовский чин битый час сидит тут перед ней и чего-то терпеливо допытывается. Ей, похоже, было бы куда спокойнее, если б её просто-напросто побили да отвели в карцер. Наверное, она вовсе не привыкла к какому-то особому – да вообще к любому – вниманию, или же очень боится внимания, подумал Штернберг. И, кажется, на ментальную корректировку рассчитывать, увы, не стоило…

– Мне придётся отнять ещё немного вашего драгоценного терпения. Я принёс несколько предметов, – Штернберг достал из кармана галифе завёрнутую в платок горстку разномастных, преимущественно канцелярского назначения вещиц. – Попробуйте определить, каким людям они принадлежат.

– Это что, экзамен? – хмуро поинтересовалась девушка.

– Нет, вроде проверочной работы. Без оценок.

– Я такого не умею, – это было заявлено с тупой твердокаменной угрюмостью.

– Да вы сначала попробуйте, – благодушно предложил Штернберг; он помнил, что раздражительный психометр давал об этой злосчастной курсантке самые скверные отзывы. – Не торопитесь, я подожду. И не стесняйтесь, говорите абсолютно всё, что придёт в голову.

Девушка мрачно-недоверчиво посмотрела на его сложенные пригоршней ладони. Помедлив, взяла одну из вещей – короткий сточенный карандаш – и долго вертела в руках.

– По-моему… – неуверенно начала она.

Штернберг, с полуулыбкой, выжидательно приподнял левую бровь.

– Это… это лежало в кармане у одного мужчины, ему лет сорок… Он вечно уставший. У него куча детей и злая жена. Он часто простужен. Он совсем седой. Он похож на этого, как его… на доктора Киршнера, который тут всё про самовнушение рассказывает.

– Всё правильно, это и есть доктор Киршнер. Дальше.

– А… а этой штукой писала женщина, но она больше похожа на мужчину. Это эсэсовка из охраны, такая большая, жирная, – девушка скривилась и брезгливо отложила расхлябанное перо. Подумав, выбрала новенькую автоматическую ручку.

– Этот человек читает много книг. Вообще, он где-то учится. Он очень боится бомбёжек. Он имеет дело с большими хрустальными шарами. Я его здесь уже видела…

– Герр Франке. Он ещё будет у вас преподавать. Дальше.

Своей маленькой мальчишеской рукой с коротко остриженными ногтями, с грубо вытатуированными синими цифрами – было в этом корявом клейме что-то удручающе-бесстыдное, словно в выставленной напоказ культе нищего – девушка взяла затесавшийся в письменные принадлежности партийный значок, покрутила в пальцах и вдруг вздрогнула, подняла глаза на Штернберга – и поспешно отвела взгляд.

– Это ваше, – сухо сказала она.

– Верно, – ухмыльнулся Штернберг и, переложив платок на колени, с достоинством нацепил значок на левый карман кителя. Такой же значок, только поменьше, алой каплей горел на его чёрном галстуке.

– Дальше.

– Это снова доктора Киршнера.

– Хорошо, дальше… Впрочем, ладно, довольно. На сегодня достаточно. Вот видите, вы же ни разу не ошиблись, а ещё утверждаете, будто ничего не умеете, – довольно сказал Штернберг. Всё-таки он не ошибся: талант. Интересно, что она сумела разглядеть в его ментальном отпечатке? Хотя это, пожалуй, и неважно. Элемент ненавязчивого доверия тут не помешает – она должна повиноваться человеку, а не мундиру.

– Вас кто-нибудь раньше учил психометрии?

– Нет.

– Тем не менее у вас очень хорошо получается. Вы просто молодчина.

На похвалу девушка ответила угрюмым молчанием, по обыкновению глядя в пол. Знать бы, о чём она думает, когда сидит вот так, подобно храмовой статуе. Соображает, когда же от неё отстанет этот назойливый эсэсовец? Гадает, что этому косоглазому в конечном итоге нужно? Или что?.. И как только живут прочие люди, подумал Штернберг, те, кто вовсе не слышит чужих мыслей, это ж, должно быть, сущий кошмар – постоянно предполагать, маяться, сомневаться, уставившись в глухой тупик ничего не выражающей физиономии собеседника.

– Не буду больше вас раздражать. Но на прощание хочу дать пару советов. Во-первых – ну, это так, на всякий случай – не злоупотребляйте психическими приёмами, они отнимают очень много сил. Во-вторых: потрудитесь делать на занятиях хоть что-нибудь, если предпочитаете остаться здесь, а не отбыть в места куда менее цивилизованные. Да, и в-третьих: впредь постарайтесь смотреть на того, кто с вами разговаривает. Я-то, допустим, не самый достойный объект для созерцания, но зачем обижать других преподавателей? Им будет приятно, если вы будете хотя бы иногда на них посматривать – ведь у вас изумительно красивые глаза.

От этого безобидного комплимента девушка взъерошилась – вот-вот зашипит.

Тихо усмехнувшись, Штернберг поднялся.

– Не сердитесь, но мне придётся время от времени вас навещать.

Через день он пришёл снова и потом часто заходил вечерами, демонстративно оставляя распахнутой входную дверь. Он хотел, чтобы дичившаяся его девчонка привыкла к его обществу, воспринимала его как естественную и важную часть своего замкнутого существования, но категорически не желал, чтобы по школе пошли кривотолки относительно цели его визитов. Девушка-то, что уж говорить, оказалась удивительно хороша собой. Штернберг не раз замечал, как вымуштрованные часовые и курсанты-эсэсовцы жадно впиваются взглядами в её нежное бледное лицо и что по двору за ней частенько тенью ходит один кадыкастый юнец с хрестоматийной русской фамилией – бывший заключённый мужского лагеря при Равенсбрюке, работающий теперь на кухне – бессильный перед несокрушимой стеной её презрительного молчания, но могущий невозбранно шарить глазами по её тонкой тускло-белой шее и слабым плечам. Штернбергу не составило труда прочесть, что этот девятнадцатилетний хлюст, из которого даже концлагерь не вышиб излишек гормонов, мучается честным намерением соблюсти все подготовительные приличия – и совсем не располагающим к приличиям яростным зудом в штанах, и всё больше склоняется к тому, чтобы под первым попавшимся предлогом затащить хорошенькую соотечественницу в какой-нибудь чулан. Этого парня Штернберг гонял с хищным наслаждением и от души позлорадствовал, увидав однажды, как его маленькая ершистая питомица в ответ на уже отчаянно-настойчивую попытку болвана заговорить с ней что-то злобно рявкнула на их тарабарском наречии, из-за чего придурок ошарашенно раззявил рот, сплошь покраснев.

Обычно Штернберг приносил с собой несколько вещиц для психометрических тренировок или бумажные спирали для развития телекинетических навыков, и предлагал угрюмо молчавшей девушке выполнить какие-нибудь упражнения – как раз те самые, с которыми она якобы не справлялась, по словам других преподавателей. Хоть весь курс самостоятельно читай, с усмешкой говорил он, когда «безнадёжная» по чужим отзывам ученица безукоризненно выполняла все задания – на себя Штернберг взял теорию ментального поля, биоэнергетику и целительство, посчитав эти вещи самыми сложными для преподавания.

Иногда он ничего не приносил и ничего не просил делать, а просто садился напротив и задавал вопросы. И порой получал ответы: за непроницаемым млечным стеклом чужого молчания вдруг показывались смутные очертания. Он с азартом исследователя по кирпичику разбирал стену отчуждённости вокруг этого безрадостного существа, такого плотно-телесного в насквозь прозрачном мире, и испытывал неизведанное ранее удовольствие от нового способа постижения мглистых сумерек чужого сознания, способа непривычного, невероятно сложного – но неожиданно увлекательного. Ему и раньше приходилось встречать людей, чьих мыслей он не мог услышать – это всё были эсэсовские экстрасенсы вроде него, он с полной уверенностью знал, что следовало ожидать от вскрытия их сознания, анатомия там была вроде его собственной – карьера, деньги, та или иная доля преданности общему делу, выкидыши протеста и вины в той гниющей куче, в которой лучше было вовсе не копаться. А вот что можно было ожидать от маленькой узницы со злыми эльфийскими глазами – этого не знал никто.

Из отрывистых ответов курсантки он сумел кое-что разузнать об её прошлом. Семья её бежала из послереволюционной России и с середины двадцатых годов скиталась из страны в страну, покуда ненадолго не осела в Чехословакии. Сначала уехал и не вернулся отец, потом мать, и девочка осталась жить у дальних родственников, державших в местечке под Прагой гостиницу и какие-то лавчонки. Родоначальник предприимчивой династии Моисей Фляйшман, немецкий иудей, некогда отрёкся от веры предков и женился на православной, дети выросли в безверии. Это большое и разношёрстное семейство арестовали по доносу как евреев, хотя назвать их таковыми было очень трудно. Дома разговаривали по-немецки, по-чешски, по-русски; жилище было постоянно полным-полно какими-то бедными родственниками и приживальщиками, которых, впрочем, хозяева не кормили за так, а заставляли на себя работать – среди них была и Дана. Её настоящее имя – пушистое «Даша», которое Штернберг нашёл совершенно очаровательным – резало слух какой-то вздорной дуре из тёток, и девочку стали звать Данкой. Школы она не окончила: то ли сама не пожелала, то ли не дали. Фляйшманы никогда не напоминали ей, что для них она никто, но обращались бездушно, как с рабочей скотиной. Бледная радуга относительно благополучного раннего детства на горизонте её памяти породила в ней болезненное презрение ко всему окружающему миру. Женщин она просто презирала, мужчин – ещё и боялась. Последние, в том числе и родственнички, были весьма не прочь воспользоваться беззащитностью на редкость хорошенькой девочки, и она яростно защищалась. Именно так обнаружилась её способность приносить несчастья. Первого, кто попытался учинить над ней насилие, пожилого шурина старого гриба-Фляйшмана, хватил удар при подготовке к решающему штурму – что никого не удивило. Зато всех всполошила необъяснимая смерть хозяйского внука, здорового ядрёного парня, и его приятеля – эти двое полагали, что сумеют безнаказанно потешиться молоденькой работницей. Потом её долго не трогали, а она старалась как можно реже попадаться людям на глаза и марала лицо сажей – но даже это не всегда помогало. После трёх смертей среди постояльцев гостинички хозяева догадались, что держат у себя настоящую ведьму. В тот вечер, когда Фляйшманы сообща решали, как придушат и где зароют – впрочем, всё это, кажется, было уже беллетристическим вкладом самого Штернберга, – в дом вломилось гестапо. Почти три года Дана волей случая переходила из концлагеря в концлагерь, своими скитаниями охватив всю географию рейха. Несколько раз пыталась бежать, её ловили. Летом прошлого года привезли в Равенсбрюк. К тому времени она уже целиком поняла и приняла свой страшный дар и в полной мере научилась им пользоваться.

– А разве вы никогда не испытывали раскаяния, отнимая у людей жизнь? – спросил как-то Штернберг.

– Вы же вроде эс-эс, а не пастор. Какое вам дело? – буркнула курсантка, по привычке уставившись в пол.

– Скажем, интерес психолога, – ответил Штернберг. Его наглухо застёгнутый чёрный мундир с накрахмаленным белым воротником сорочки кощунственно походил на сутану.

– Вам вот «интерес», а мне… Ну, поначалу страшно было из-за того, что получалось, очень. Потом привыкла. А что прикажете делать, когда вертухай заводит за угол и достаёт хер вот таких размеров?

– Мне крайне не нравится, когда девушки выражаются так вульгарно, – поморщился Штернберг.

– Тогда скажите, как это назвать по-другому, – с внезапной насмешкой предложила девица.

Постепенно у него сложилось определённое впечатление о её внутреннем облике. Она была малообразованна, некультурна, у неё не имелось ровным счётом никаких личных взглядов или убеждений – одно лишь звериное недоверие ко всем вокруг. Но ей было ведомо сострадание: она жалела и защищала девочек-заключённых, – видимо, усматривая в их судьбах отражение собственной. Штернберг однажды подслушал, как она поучала девочку-подростка Сару с безнадёжно еврейской наружностью насчёт того, что «косоглазого можно не бояться, он хоть и двинутый какой-то, но вроде неопасный, а вот от рыжего – доктора Эберта, специалиста по астральным сущностям – лучше держаться подальше» – и впрямь, у Эберта при виде евреев дёргалось в нервном тике пол-лица. За всю жизнь Дана не прочла ни единой стоящей книги. Писала безобразным куриным почерком. Неясно было, как у неё обстояло дело с русской грамматикой, но в написании немецких слов она делала чудовищные ошибки. Однако речь её была хоть и незатейливой, но довольно правильной, только для рассказов о своих мыканьях по концлагерям она пользовалась жаргоном заключённых, слишком крепко в неё въелся лагерный быт, да и, видимо, в других словах она и впрямь не умела всё это описать. Всё чаще Штернберг стал замечать, что девушка быстро перенимает его манеру выражаться, копируя даже интонацию – он знал за собой пристрастие к книжным оборотам, и очень удивился, увидев свою манеру ведения беседы словно в надтреснутом зеркале. Новоприобретёнными округлыми фразами и словосочетаниями Дана пользовалась с очевидным удовольствием – вероятно, такого немецкого, на котором с ней говорил Штернберг, девушке раньше слышать просто не доводилось, и она училась пользоваться литературным слогом подобно ребёнку, осваивающему речь.

В один из своих наставнических визитов Штернберг счёл нужным написать курсантке памятку по простейшей медитации – и заметил, что полуграмотная девица с несвойственным ей пристальным вниманием следит, как он заполняет лист ровными строчками, своим элегантнейшим, каллиграфическим почерком, который служил ему предметом особой гордости ещё с начальных классов гимназии: барокко заглавных букв, готика строчных, торжественные шпили согласных и стремительные ласточки над умляутами. Эту запись девушка приняла бережно, двумя руками, словно хрустальную пластину, отошла с ней к окну, тихонько дуя, чтобы чернила совсем высохли, и уставилась на неё в оцепенении полнейшего восторга. Штернберг никогда ещё не видел, чтобы какой-нибудь автограф, да хоть самый вычурный, вызвал у кого-то приступ такого блаженного восхищения. Впоследствии он не раз замечал, как девушка рассматривает или старательно копирует эту записку, и прячет листки, стоит ему переступить порог.

Таким образом он понял: есть на свете множество вещей, способных поразить воображение его маленькой хищной зверушки – и этим непременно следует воспользоваться. Эта власть – власть восхищения – могла оказаться гораздо надёжнее, чем могущество всех амулетов, вместе взятых.

Штернберг приметил, что курсантка часто глядит на его руки – то ли девицу привлекало обилие драгоценных камней на перстнях, то ли ещё что, – но теперь он следил за тем, чтобы при разговоре с ней руки постоянно были на виду, и жестикулировал больше обычного. Как бы невзначай он оставил ей пару схем из своих конспектов, и она, бедолага, часами их разглядывала, будто произведения высокого искусства, так, что ему даже становилось немного совестно от того, что он подкупает её такой ерундой.

В одно из своих посещений, теперь полушутя именуемых им «частными уроками», Штернберг принёс серебряную коробочку вроде портсигара, открыл её, длинным серебряным пинцетом достал округлый серый камешек-голыш и положил на ладонь девушке. На сей раз речь снова шла о психометрии.

– Это что – чьё-то? Да кому это нужно? – с хмурым подозрением спросила Дана, догадавшись о каком-то подвохе.

– Вы сначала исследуйте, а потом сами мне скажите, – пожал плечами Штернберг. – Вы должны уметь исследовать любой предмет, не только тот, что постоянно находится при каком-то человеке.

Она послушно закрыла глаза, держа камень в левой руке.

– Я ничего не чувствую.

– Сосредоточьтесь.

– Тут ничего нет.

– Неправда, – улыбнулся Штернберг.

– Да этого дурацкого камня ни одна собака не касалась… Нет на нём ни черта.

– А всё-таки?

– Нет!

– Ну, раз, по-вашему, нет – пусть будет нет, – с этими словами Штернберг преспокойно вышел из комнаты. Через минуту он, с самым невинным видом, вернулся. Девушка покосилась на него пасмурно, но с блёклой улыбкой.

– Водопад, – тихо произнесла она, держа перед собой камень в полураскрытой ладони. – Большой водопад, а вокруг лес и горы… – видимо, она хотела добавить что-то ещё, но не умела, и только молча прикрыла глаза с выражением того умиротворённого восхищения, которое Штернберг уже видел, когда она рассматривала его записи, – и которое ему очень нравилось. Своим маленьким экспериментом он остался чрезвычайно доволен: его начинающая ученица с первого раза распробовала то, что умеют ценить лишь избранные, гурманы, мастера психометрии. Сейчас даже трудно было себе представить, каких высот она достигнет при должном обучении – и за экстрасенса такого уровня начальники подотделов будут готовы друг другу глотки перегрызть, злорадно подумал Штернберг. Но никому не отдам, ни за что. Моя.

Он не желал забивать голову своему маленькому ассасину восточными премудростями, основанными на почтительном отношении ко всему живому, и решительно отстранил её от занятий по целительству, полностью отдавая себе отчёт в том, что, вероятно, поступает далеко не самым лучшим образом. Зато регулярно приносил ей редкости вроде куска горной породы, которого не касались ни птицы, ни звери, ни люди, хранившего величественное безмолвие гор, холод зимних ветров в заснеженных ущельях и жар палящего в летний полдень солнца. А ещё с воодушевлением устраивал ей тренировки по лозоискательству.

Курсанты всегда проходили подобные тренировки в помещениях, и Штернберг решил ради разнообразия сводить свою маленькую хмурую ученицу в монастырский сад. В саду курсантам из бывших заключённых бывать категорически воспрещалось: слишком уж пригласительно-низкой была щербатая каменная ограда, и колючая проволока на ней, подло дезертируя, то тут, то там провисала от буйных ветров, слишком глухими были стены строений вокруг, слишком ветвистыми – старые корявые яблони, беззастенчиво тянувшиеся прямо к ограде – Штернберг почему-то всё смущался отдать приказ спилить их. Это место не располагало к казарменной строгости: даже караульные выходили сюда, будто на прогулку.

Здесь, дождавшись начала густого и тёплого февральского снегопада, Штернберг разбросал под деревьями золотые и серебряные цепочки, водонепроницаемые наручные часы, шарики, отлитые из различных металлов, компас, карту в кожаном чехле, пузырёк от чернил, футляр от очков, пустой бумажник, подождал, пока снег полностью скроет его следы, и привёл в сад свою подопечную, нахохлившуюся от сырости и недоумения. Она зябко, но заинтересованно озиралась кругом – на низкое пасмурное небо, на влажные чёрные стены, на ослепительно-белые шатры деревьев, на кустарник в снежном цвету. Штернберг вручил ей проволочную рамку лозоискателя и, присев перед ней на корточки, поправил её руки так, чтобы рамка могла свободно поворачиваться во все стороны. Неловкие пальцы курсантки порозовели от холода, пальтишко на ней было серенькое, сиротское, потёртый платок сполз на затылок, в коротких, но густых и уже определённо волнистых тёмно-русых волосах блестел тающий снег, а её загадочные эльфийские глаза – травянисто-зелёные в ровном снежном свете – то и дело смаргивали с черноты зрачков крошечное сумеречное отражение белого сада и угловатой вороной тени на снегу. Штернберг тщательно раздавил в себе зашевелившуюся было жалость к этому заброшенному, тёплому, пушистому существу.

Рамка в руках Даны работала идеально. Девушка молча выслушивала описание вещи или название металла, шла, куда указывал длинный клюв согнутой под прямым углом проволоки и, поворошив ногой неглубокий снег, подбирала искомый предмет. Штернбергу бо́льшую часть времени оставалось только шататься вокруг без дела. Господи, до чего же всё-таки талантлива. Курсантка не глядя совала ему в руку очередную вещь, так равнодушно, будто клала её на конвейер, и, получив следующее описание, уходила. Караульный, проходя вдоль стены, глазел на них с любопытством. Штернберг посмотрел на узкую, отрешённую, такую презрительную спину девушки, остановившейся под яблоней, широко ухмыльнулся караульному, слепил большой снежок и швырнул в самую верхушку дерева. Верхние ветки дрогнули, сбрасывая свой груз на нижние, а с тех весь снег каскадом осыпался на землю, на мгновение скрыв белой мглой стоявшую под деревом курсантку. Караульный одобрительно осклабился. Девушка тихо пошла назад, тупо глядя себе под ноги, даже не отряхиваясь, и протянула Штернбергу мокрую руку со свисающей с пальцев золотой цепочкой. Напа́давший ей за воротник снег быстро таял, оседая крупными каплями на сбившемся платке и нежной шее. В её показном равнодушии ощущался мрачный вызов.

Штернберг снова опустился перед ней на корточки – так он мог видеть её склонённое лицо.

– Вы что же, на меня обиделись? Вы на меня сердитесь?..

Курсантка молча смотрела прямо перед собой. Штернберг ожидал от неё какой-нибудь короткой, но наглой реплики – внезапные проблески нахальства посреди серой хмурости, он заметил, были ей вообще свойственны, – но она ничего не сказала. Половину состояния отдал бы, только чтоб прочесть сейчас её мысли.

– Простите меня, это была действительно глупая выходка, – произнёс Штернберг своим бархатным голосом, на своём отвратительно-эталонном хохдойче и принялся перчаткой легко счищать снег с узеньких плеч курсантки. Она брезгливо отстранилась, по-прежнему протягивая ему руку с находкой. Штернберг взял цепочку, но тут же ссыпал обратно. Змеящаяся нить из золотых звеньев уютно улеглась в ладони девушки.

– А хотите, я вам это подарю? – вполголоса спросил Штернберг.

Девица зло швырнула цепочку ему под ноги и сразу испугалась содеянного: вздёрнула руки, ожидая замаха, удара. За подобное любой лагерный офицер избил бы её до полусмерти. Штернберг с едва слышным смешком поднял украшение.

– Не бойтесь, Дана, я не обладаю великосветскими манерами оберштурмфюрера Ланге. У вас полно снега за воротником. Вытряхните его, не то меня сгложет чувство вины, если вы простудитесь.

Девушка, отвернувшись, пробормотала что-то, кажется, по-русски – одно слово стеклянно-круглое, другое колючее. Русского Штернберг не знал. О значении этих двух слов он потом справился у доктора Киршнера, неплохо по-русски говорившего. Как бы девица ни восхищалась его красивым почерком и психометрическими гостинцами, сам Штернберг оставался для неё тем же, что и тогда, в начале, в камере для допросов. Впрочем, он именно это и есть. Гладкая сволочь.

На следующий день строптивая питомица повергла его в полнейшее изумление. Она подошла после общей лекции, уставилась на него, задрав голову, зелёными глазищами и неловко спросила глуховатым голоском:

– Доктор Штернберг, а вы ещё поведёте меня в тот парк с деревьями?

Небывалое дело: она сама к нему обратилась, она совсем открыто смотрела на него и ждала ответа. Он удивился и, что уж скрывать, умилился. «Парк с деревьями». Ещё бы, откуда взяться деревьям на дрожащих от перекличек перронах, в душных вагонах-телятниках, в гиблой пустыне концлагеря, в лязгающем железном аду завода? Наконец, в каменном мешке монастырского двора, где позволено гулять курсантам-заключённым?.. Разумеется, поведу, отчего нет. И с тех пор вечерние визиты сменились вечерними прогулками, во время которых Штернберг учил девушку приёмам биолокации. Она уже не взъерошивалась, когда он поправлял её руки, глядела на него чуть настороженно и задумчиво, и Штернберг вновь и вновь уверялся: корректировка всё же сработала. Караульные привыкли к регулярным появлениям офицера и курсантки и уже не обращали на их загадочные занятия никакого внимания.

Штернберг давно оставил медитацию над злополучной руной своей воспитанницы, зато нашёл берёзовому амулету новое применение: однажды ради интереса привязал его на тонкую нить и протянул руку с получившимся маятником над планом монастыря. Он обнаружил, что, следуя направлению колебаний маятника, может точно определять местонахождение девицы. Это маленькое открытие его позабавило, но никакого особого значения он ему не придал. Иногда он развлекался тем, что в часы узаконенного досуга курсантов следил за перемещениями своей зверушки, представляя, как она скованно шагает, тоненькая, хмурая, – сначала через двор, теперь поднимается по лестнице, теперь идёт по коридору, сторонясь других курсантов, словно теней. Эти мысленные прогулки доставляли ему большое удовольствие.

Мюнхен

13–17 марта 1944 года

Мёльдерс, будучи теперь начальником оккультного отдела «Аненербе», давал ход только тем проектам, которые были ему по нраву – и вызывали глубочайшее омерзение у Штернберга. Мёльдерсова бригада психопатов изобретала электростанцию, которая заряжалась от огромного количества тонкой энергии, высвобождающейся при массовом убийстве людей в газовых камерах. Таинственный проект «Чёрный вихрь» выметал кассу отдела почище любого урагана. Штернберг подозревал, что Мёльдерс попросту обворовывает отдел, поскольку проект финансировался через ведомство Каммлера – и Штернберг пустил в ход все свои связи, чтобы натравить на Мёльдерса финансовую комиссию.

Помимо всего прочего, выяснилось, что Мёльдерс обхаживает Гиммлера на предмет подключения своих людей к работе с Зеркалами и Зонненштайном – и регулярно доносит рейхсфюреру о том, что хозяин Зеркал словно забыл об их существовании. Штернбергу стоило большого труда убедить шефа СС в том, что от трупной вони Мёльдерсовых стервятников систему древних так коротнёт, что происшествие в Вевельсбурге покажется фейерверком на детском празднике.

Мёльдерс не смог дотянуть лапы до Зеркал, но в качестве утешения доставил себе небольшое удовольствие: на правах начальника вызвал Штернберга к себе в кабинет и целый час отчитывал, как последнего мальчишку.

– Вы будто на Луне живёте, мой милый юноша. Каждый немец работает в поте лица, чтобы помочь фронту, а вы в своё удовольствие лепите песочные замки, играете в какую-то школу! Со своими жестянками уже наигрались? Вы понимаете, юноша, что сейчас не время для игр?

– Так точно, штандартенфюрер, – цедил Штернберг, глядя сквозь Мёльдерса. А тот наслаждался, заставляя его стоять посреди кабинета навытяжку, смаковал его искристую, пенящуюся ненависть, словно шампанское, и ломал всю эту комедию – прекрасно зная, что Гиммлер нарадоваться не мог на школу «Цет» и недавно распорядился повысить Штернберга в звании. Но в одном Мёльдерс был прав: с Зеркалами Штернберг, кажется, «наигрался».

Он долго медлил перед дверью лаборатории, но так и не осмелился войти. Всё это время мысль о Зеркалах была с ним постоянно, мучила острой болью, словно металлические осколки под кожей. Но он не мог заставить себя толкнуть дверь, войти к своему творению: ведь ещё недавно его руки сладострастно изорвали в клочья какую-то газетёнку, когда он на мгновение во всех подробностях представил, как руководит пыткой Мёльдерса. А потом наорал на Валленштайна за то, что тот копается с «известным заданием». Тусклая стальная гладь Зеркал отразила бы сейчас гримасу, не слишком отличающуюся от всегдашней гримасы чернокнижника. С этой мыслью Штернберг отшатнулся от двери и ушёл, оглядываясь, словно кто-то мог за ним погнаться.

Штахельберг

17 марта 1944 года

Пасмурным вечером Штернберг возвратился в школу «Цет». Ещё глядя в окно автомобиля, он заметил одинокую нескладную фигуру, пересекавшую широкий мощёный двор. Когда вышел из машины, сразу ощутил на себе длинный взгляд, тупым копьём пролетевший через всё сумрачное пространство двора. Обернулся. Далеко, у хозяйственных построек, стоял тот мосластый русский парень, незадачливый ухажёр талантливой курсанточки, и смотрел на него. Это длилось всего долю секунды, но Штернберг успел уловить склизкое самодовольство, сквозившее в этом взгляде. И было там что-то ещё. Парень стоял слишком далеко, чтобы Штернберг мог отчётливо разобрать его мыслишки, но, вне всякого сомнения, хам смотрел на него с превосходством. Этот щенок, этот сопливый недобиток, слёзно вымаливавший себе жизнь сначала у солдат вражеской армии, а потом у лагерных надзирателей, смотрел на него, учёного и оккультиста, офицера СС, с оскорбительнейшим превосходством. Ах ты вошь, гадливо подумал Штернберг, и чего ты на меня так уставился? Впрочем, парень уже как ни в чём не бывало ковылял по своим делам.

Штернберг побродил по комнатам своего жилища в самой новой части бывшего монастыря, отведённой под квартиры офицеров, не в силах взяться за какое-нибудь занятие, и в конце концов сел немного развлечься со своей любимой игрушкой, посмотреть, что там поделывает его маленькая подопечная. Наверняка сидит в своей келье или в библиотеке для курсантов… Он с удовольствием вообразил её, скрестившую под стулом тонкие ноги в тяжёлых башмаках. Но, к его удивлению, маятник показал что-то совершенно несусветное. Если верить маятнику и плану монастырских построек, девушка должна была находиться в каких-то каморках за кухней. Штернберг припомнил торжествующий взгляд кадыкастого парня – и его внезапно скрутило от дикого бешенства. Он так и заметался по комнате, как зверь по клетке. Ишь, дерьмецо, кухонная крыса, тварь похотливая… в головешку превращу недоделка… кадык раздавлю, яйца поотрываю… А она-то, такая гордая, такая презрительная, как она могла?! Чем эта погань купила её? Всё, пулю ему под брюхо, и долой, долой, хоть обратно в концлагерь… Или всё-таки не купил? Оглушил где-нибудь под аркой? Убью выродка…

Штернберг выскочил в коридор, на ходу застёгивая ремень и поправляя портупею. Скоро каблуки его подкованных сталью сапог уже гремели по лестнице. Он бегом пересёк обширный двор, цепко держа в уме план монастыря, представляя себе, как отыщет сейчас этот проклятый чулан, ворвётся туда, отдерёт от неё поганца и, ох, как же он его изобьёт, живого места не оставит… Его шаги грохотали по узким тёмным коридорам. Два раза попадались запертые двери, и оба раза замки с резким щелчком открывались, едва не вылетая из двери под напором его воли. Он так спешил, что совсем не глядел под ноги и чуть не полетел кубарем, споткнувшись обо что-то мягкое, податливое. Он наклонился. Бесчувственное тело. А вот и хахаль нашей ведьмочки… Лицо парня было перемазано натёкшей из носу кровью. Жив, но без сознания. Штернберг озадаченно взъерошил волосы, уже обо всём догадавшись. Заглянул за угол, из-за которого шёл сумеречный вечерний свет. Вот и то, чего следовало ожидать: коридор оканчивается тупиком, и в стене белеет маленькое оконце с настежь распахнутыми ставнями. Штернберг подошёл к окну и увидел серое небо и тёмные заросли монастырского сада. «Парк с деревьями». Хитрющая девка… А он-то до чего хорош: всё ходил рядом и умилялся, осёл, покуда она путь к побегу высматривала. Вот что значит иметь дело с теми, кто закрыт для прочтения. Именно этим всё и заканчивается.

Штернберг выглянул в окно. Оно находилось почти над самой землёй. Как всё просто. И караульным их компания давно примелькалась. Раз есть девчонка, значит, и офицер где-нибудь поблизости, всё в порядке. Штернберг представил, как побежит сейчас через все запутанные коридоры и подворотни до калитки сада, и едва не завыл от безнадёжности. Снова посмотрел на окошко. Это были, почитай, ворота для тоненькой девушки – и кошачий лаз для широкоплечего мужчины. Застрянешь тут – во веселья-то будет, мрачно подумал он, до боли упираясь локтями в холодный камень, цепляясь за всё вокруг пуговицами, пряжкой и кобурой. Любопытно, достанет ли у караульных выдержки изобразить гитлеровский салют при виде многоуважаемого начальства, на четырёх костях, в пыли и паутине, выползающего на свет божий из какой-то норы, задался он вопросом, таща через окошко громоздкие ноги-ходули. Поднялся и быстро пошёл вдоль стены, пригибаясь под низкими ветками. Скоро увидел девчонку, склонившуюся над двумя лежащими без сознания солдатами охраны. С отвращением заметил, что она деловито обшаривает карманы караульных – но в то же время какое облегчение испытал при виде этой узенькой серой фигурки, этой склонённой тёмной головки с мальчишечьей стрижкой. Живая, невредимая, неизнасилованная.

– Дана! – строго окликнул он её.

Девица резко выпрямилась. Он увидел выражение острого испуга и полнейшей беспомощности на её разом осунувшемся бледном лице. Затем её лицо исказилось гримасой отчаянной, безысходной злобы.

– Так и знала, что вы за мной шпионите! – яростно выкрикнула она и глухо добавила: – Гадина косоглазая. Очковая змея… Фашист проклятый…

– Во-первых, не фашист, а национал-социалист, – очень ровно сказал Штернберг. – А во-вторых, прекратите истерику, выложите всё, что вы взяли у этих ребят, и идите ко мне.

Она стояла не двигаясь, маленькая, прямая и тонкая, невзрачное серое пальтишко почти сливалось с путаницей веток позади, и вся она была как на чёрно-белой фотографии, тень среди теней, только её необыкновенные глаза, сейчас широко раскрытые, блестели майской зеленью.

Штернберг сделал шаг навстречу, кладя руку на крышку кобуры, и девица попятилась.

– Дана, идите сюда, – он убрал руку от пистолета. – Идите ко мне. Поймите, вне стен этого заведения вас никто не ждёт. Вы там никому не нужны. Вас поймают и снова отправят в концлагерь, и я уже вряд ли сумею вас разыскать. А здесь вы – самая лучшая, самая одарённая среди всех моих курсантов. Идите сюда. Ну же.

Девчонка вынула из кармана и бросила на землю какой-то золотой медальон, при этом не сводя глаз со Штернберга.

– Подойдите ко мне, – мягко, но непреклонно повторял он. – Я не буду вас наказывать. Я ничего вам не сделаю, даю слово. Только идите сюда.

Девушка угловатой, неестественной походкой медленно двинулась к нему, глядя исподлобья. Слушается. Разумеется, слушается. Тонкая струйка крови стекала у неё из носу. Тяжело ей далось уложить трёх человек подряд. И ведь что интересно, она никого из них не убила, просто лишила сознания… Когда она была совсем близко, у неё внезапно задрожали губы. Штернбергу показалось, что она вот-вот расплачется, и ему самому вдруг стало тоскливо и жалко её до слёз. Её пушистая тёмно-русая макушка едва доходила до пуговицы на нагрудном кармане его кителя. Почему-то Штернберг был почти уверен, что она сейчас подойдёт вплотную и уткнётся в него лбом, как это обычно делала Эммочка после очередной шумной ссоры с матерью. Она была уже в шаге от него. Привычным движением он положил ей руки на плечи, но спохватился: не стоит так фамильярничать с кацетницей, да ещё с такой негодяйкой – и за всеми этими сомнениями не успел увернуться от стремительно сверкнувшего движения курсантки. Он дёрнулся, но было поздно. Удар – и холод под рёбрами. Сдавленно ахнув, он отшатнулся, дико глядя на рукоять кухонного ножа, чёрт его знает, насколько глубоко вошедшего. Да что же это… Да подобные намерения я всю жизнь за сотню метров мог расслышать… А тут… Какого дьявола… Сморщившись, Штернберг потянул за рукоятку. Железо омерзительно скользнуло из-под рёбер. Всё воспринималось словно какой-то бред, и было невероятно больно. На клинке блестели алые разводы. Девчонка… Он тронул мокрый разрез на кителе, и ладонь сразу стала красной. Поглядел на девку – та расширенными глазами уставилась на его окровавленную руку. Это длилось всего мгновение, и паршивка во весь дух припустила к ограде. Штернберг рванулся за ней, но тут же согнулся и чуть не упал от страшной рези в груди. Выхватил пистолет, дрожащей рукой прицелился – но так и не сумел нажать на спусковой крючок. Тогда пару раз пальнул в воздух – чтобы в этот трижды проклятый сад вся охрана сбежалась. Дьяволова девка с кошачьей ловкостью взбиралась по дереву. Если она набросит на колючую проволоку своё длинное пальто… а с той стороны, пожалуй, и спрыгнуть можно… Штернберг вытянул напряжённую руку в направлении дерева, и крона яблони вспыхнула беснующимся пламенем. Девица с визгом свалилась на землю, но вмиг вскочила и бросилась прочь. Штернберг чувствовал, как нехорошо потеют ладони и в груди разрастается обморочная пустота. За спиной загремели шаги охраны.

– Не стрелять!!! – взвыл он. – Не стрелять! Изловить! И немедля ко мне!..

Сад наполнился топотом и лязгом. Кто-то тронул его за плечо.

– Оберштурмбаннфюрер, с вами всё в порядке?

Штернберг с трудом разогнулся.

– Чёрт, кажется, не совсем. Помогите-ка мне. Давайте в санчасть, и поскорее.

Штахельберг

18–29 марта 1944 года

Всю ночь Дана провела без сна в маленькой камере-одиночке. Она была уверена, что утром её повесят. Она ткнула ножом самого главного из здешних эсэсовцев, и теперь её, конечно, вздёрнут на первой попавшейся перекладине. Дана много раз видела, как вешают: ещё в том городишке под Прагой, где она выросла, немцы, едва придя, сразу соорудили на площади большую виселицу на полдесятка туш в ряд, и дня не проходило, чтобы они кого-нибудь там не повесили. Часто приговорённым перед казнью прилаживали на шею белые таблички, на которых жертвы сперва собственноручно, под дулом автомата, записывали, в чём провинились. Иногда немцы делали надписи сами, чёрной готической вязью. Частенько бывало и без табличек. Приговорённых ставили на чурбаны или на табуретки, которые затем выбивали у них из-под ног. Был там развесёлый гад, нередко во время этой процедуры наигрывавший на губной гармошке. Если приговорённый был толст и тяжёл, табуретка долго не выбивалась. Тогда солдаты пинали по ней до тех пор, пока она не разламывалась на куски, и крупное тело, дёргаясь, повисало на верёвке. Очень много вешали в концлагерях. Это было не страшно – существовали вещи неимоверно страшнее. Было только очень противно потом смотреть на искажённые лица и вываленные синие языки удавленников. Зато это довольно быстро, думала Дана, ёжась от тошноты ожидания и глядя на запертую дверь, которая, если ощущение времени не подводило, должна была вот-вот распахнуться. Немного помучиться, и всё. И дальше уже ничего не будет.

Но дверь всё не открывалась.

Так проходил день. Дана лежала на нарах и старалась ни о чём не думать. Умение совсем не думать она за три лагерных года освоила в совершенстве: перестаёшь думать – и всё проходит сквозь тебя, как вода через решето. Но сейчас не думать почему-то не получалось.

К вечеру вновь проснулось ожидание – однако оно уже не имело ничего общего с тем утренним, тошнотворным. Нельзя было сказать, что Дане не нравилось это таинственное и чуть азартное чувство. Наоборот. Даже камера показалась не такой унылой. Почему-то ясно представлялось, что дверь сию минуту откроется, и порог переступит этот длинный эсэсовец с дурацкой ухмылкой, будет чего-то говорить, показывать, спрашивать, и можно будет смотреть на его подвижные руки, слушать расписную, как стёкла в церкви, речь, поломавшись, позволить уговорить себя что-нибудь сделать – и обнаружить, что те невероятные вещи, которые он выполняет с такой лёгкостью, запросто получаются и у неё, стоит лишь захотеть. Дане стало досадно: так надоел ей за полтора месяца этот косоглазый, такое отвращение он вызывал, почему она сейчас ждёт его прихода? Не придёт он уже, фриц окаянный, и чёрт с ним, с фашистом. Господи, как исступлённо она ненавидела этот чужой народ, всюду вторгающийся, везде приказывающий, каждым шагом всякой своей муравьиной единицы отравляющий всю землю вокруг таким отчаянием и такой беспомощностью, какая бывает только во времена стихийных бедствий и эпидемий. Как она ненавидела их за низко надвинутые каски и высокие фуражки, за плоские автоматы на груди, за мясницкий юмор, за вороний галдёж, особенно шумный по пьянке, за любовь к надписям и указателям, за аккуратность в любой мелочи и в любой мерзости, – да голоса лишишься, перечисляя. А этот эсэсовец. Рафинированная сволочуга. Невозможно не ненавидеть его за этот чёрный мундир, за щегольскую образованность, за то, что так сладко-гнусно втирается в доверие, за косоглазие, за очки… Мразь… Ну и глупая у него рожа была, когда он вылупился на торчащий пониже медалек нож.

В камеру никто не заходил. Даже на оправку не выводили – все удобства были тут же, в углу. Еду регулярно подавали через «кормушку». На следующую ночь Дана как следует выспалась, свернувшись по лагерной привычке в клубок, хотя в камере не было холодно. И уже на второй день таинственная тишина за дверью и полнейшая неизвестность стали тяготить её. Она не могла не думать. Всё пыталась догадаться, что за кару ей уготовили. А вечером со злостью поймала себя на том, что снова ждёт, когда откроется дверь, войдёт долговязый человек в чёрном, усядется напротив и будет говорить, спрашивать, уговаривать.

Ещё через несколько дней невытравимое и досадное ожидание сменилось, наконец, осознанием того, что он действительно больше не придёт. Странно – Дане стало очень зябко, будто из несуществующих щелей между плотно пригнанными камнями потянуло промозглым холодом.

В её план вовсе не входило тыкать в него ножом, она даже вообразить не могла, что решится применить нож против неуязвимого для её ненависти эсэсовца. Фашистская чёрная шкура выглядела такой прочной, да и вообще, она не думала, что в человеческое тело так легко воткнуть железку. Но один злой удар – и сколько ослепительно-красной крови, яркой, почти светящейся на белых манжетах и холёных руках.

На исходе первой недели заключения Дана всё-таки решилась задать приносившей еду надзирательнице мучительно-неотвязный вопрос.

– Скажите, а доктор Штернберг – он придёт?

Надзирательница глянула на Дану через окошко двери так, будто увидела говорящее полено.

– Капут доктору Штернбергу, – пробурчала она.

Дана вздрогнула, хотя ещё даже не уяснила до конца сути услышанного.

– Как?..

Окошко захлопнулось. Дане показалось, будто нечто невидимое обрушилось на неё сверху, вдавливая в каменный пол. Прежде никогда такого не бывало – она ненавидела гадов, она убивала гадов одним лишь желанием убить и чувствовала облегчение: ну вот, ещё одним меньше. А тут – хотелось лечь и сдохнуть. Что же это такое, в панике думала она, фашиста ей, что ли, жалко? Да нет, не фашиста – рассказов мудрёных жалко, лестного внимания, похвал, диковинных рук в перстнях, тихого смешка, мягкого голоса, красивого почерка. Раньше всё это было – а теперь этого нет. Из-за неё.

Дана перестала считать дни. Сутки напролёт неподвижно лежала лицом к стене. К еде она больше не притрагивалась.

Штахельберг

29 марта 1944 года

Франц ввёл в кабинет арестантку. Ему очень захотелось грубо толкнуть её в спину, прежде чем закрыть за ней дверь, – Штернберг почувствовал, – но Франц себе этого не позволил. Хотя со дня того происшествия в парке записал девчонку в личные враги.

Девица сделала несколько неуверенных шагов и остановилась – как всегда, низко опустив голову. Штернберг не видел её почти полмесяца; впрочем, он и сейчас не особенно желал её видеть. Вызвал, пожалуй, лишь затем, чтобы убедиться напоследок: вот ещё одна его полнейшая неудача. Штернберг осторожно откинулся на спинку кресла, стараясь не потревожить рану. Он чувствовал себя больным – и даже не столько из-за этого идиотского ранения. Пока он валялся в госпитале, в школу «Цет» заявилась комиссия во главе с Мёльдерсом. По-видимому, этот бесцеремонный визит был своеобразной местью за регулярные обращения Штернберга напрямую к шефу СС, что, в сущности, было грубым нарушением субординации. Приезжие проэкзаменовали всех курсантов, двух бывших заключённых подвергли порке за «нарушение дисциплины» – тогда как телесные наказания были строжайше запрещены Штернбергом, – разругались с преподавателями, не желавшими ничего предпринимать в отсутствие хозяина школы, – однако результатом всего этого был не очередной донос Гиммлеру, как следовало ожидать, а заявка на двадцать экстрасенсов из числа бывших узников, без имён, но с указанием специальностей. Бывшие заключённые, видите ли, были лучше курсантов-эсэсовцев. Они действительно были лучше. Штернберга просто тошнило от ярости. И ещё этот чёртов разговор с рейхсфюрером – насчёт Зонненштайна – Штернберг явился на приём к шефу ценой вновь открывшегося кровотечения, лишь бы только развеять слухи об опасном ранении и не дать повод заподозрить себя в преступных просчётах при наборе курсантов. От одной мысли о капище левый бок наливался свинцовой болью. Зеркала внушали ужас. Кажется, с ними всё было кончено.

Штернберг хмуро разглядывал арестантку. Всё это время девица провела в тюрьме, оборудованной в подвалах школы. По-видимому, Мёльдерсу действительно позарез нужны экстрасенсы, размышлял он, – в противном случае стервятник давно бы уже представил рейхсфюреру эту историю с покушением как неоспоримое доказательство неблагонадёжности курсантов-лагерников школы «Цет». Сегодня утром Штернберг приказал отправить на Восточный фронт, «за пьянство», охранника, донёсшего лично Мёльдерсу, как «одна пигалица пырнула оберштурмбаннфюрера». Правда, самой преступницы комиссия не видела – Киршнер, знавший о ценных талантах проклятой девицы, кстати ввернул, что поганку сразу же водворили обратно в концлагерь.

В тюрьме девчонка упорно отказывалась от еды и сейчас едва стояла на ногах.

– Садитесь, – Штернберг наконец указал на кресло.

Курсантка медленно прошла через комнату, таща по паркету тяжёлые башмаки. Маленькая бандитка. Вот тебе и «ментальная корректировка», ядовито подумал Штернберг, прижимая ладонь к вновь разболевшемуся боку. Вообще говоря, негодяйку следовало бы повесить. Или увезти обратно в концлагерь. Здесь этой дикарке делать уж точно нечего.

– А вертухайка мне сказала, – вдруг пробормотала девица, – будто я… будто я вас…

– По-видимому, вас сильно огорчает то, что она ошиблась, – сухо заметил Штернберг.

Девица ещё больше понурилась и чуть мотнула головой.

– Нет… неправда…

Штернберг уже знал, как ей удалось достать нож. Надзирательницы так и не вытрясли из неё признание, но тот парень с кухни всё выложил, стоило Штернбергу отвесить ему затрещину. Нож недоумок притащил девице в обмен на поцелуй – так условились, хотя болван питал куда более серьёзные надежды, – а получил ментальный удар, едва не смертельный.

– Знаете, Дана, вы умеете очень убедительно лгать. Но прекратите этот спектакль, я вам не ваш приятель с кухни. Довольно уже.

– Вы теперь меня повесите?.. Да?..

– Нет. Не путайте меня с господином Зуреном. Отправитесь работать на ферму. Но учтите: если вы и там устроите подобную выходку, то пеньковое ожерелье будет вам обеспечено.

– А здесь совсем нельзя остаться?.. – едва слышно спросила девушка.

– Вы что, смеётесь? – раздражённо оборвал её Штернберг.

Тупая боль в забинтованном боку, казалось, с кровью расходилась по телу. Штернберг с ненавистью покосился на оставленное Мёльдерсом требование, лежащее на краю стола. Когда поднял глаза, курсантка смотрела прямо на него.

Что-то вокруг было непривычно и очень странно. Даже с завязанными глазами Штернберг легко определил бы, что его привезли в школу «Цет»: смесь обречённой покорности и унизительной благодарности, стыда и страха, настороженности и болезненного любопытства, с привкусом неизбывной ненависти к людям в эсэсовских мундирах, – всё это ни с чем невозможно было перепутать, это был тот воздух, которым Штернберг дышал в стенах бывшего монастыря. А эта комната – он кожей чувствовал – словно находилась бесконечно далеко от школы, и здесь попросту не могло быть мерзавки-кацетницы – хотя вот же она, сидит перед ним. Вся боль и вся злоба плескались внутри него – вокруг же была удивительная чистота.

Штернберг несколько смешался под взглядом курсантки.

– Дана… неужто вы полагаете, что кухонный нож спас бы вас от автоматчиков с собаками, которые прочесали бы весь лес кругом?

– Я не хотела никого им… убивать… – медленно, будто через силу произнесла девушка. – Этот нож… Я думала, если меня всё-таки поймают… чтоб сразу всё и закончилось… – она не договорила. Но Штернберг её понял.

– Вам здесь было настолько плохо?

Девушка вновь едва заметно мотнула головой.

– Тогда что же?

Молчание.

– Доктор Штернберг… можно… я здесь останусь? – наконец почти прошептала курсантка.

– Помилуйте, зачем вам здесь оставаться? Чтобы добить меня и зарезать ещё кого-нибудь из преподавателей?

– Я обещаю, такого больше никогда не будет, – с усилием произнесла она.

– А почему я должен вам верить, Дана? После всего того, что вы тут натворили?

Светлое небо за окном сияло в глазах девушки крохотными серебристыми искрами – словно бы отражениями очень далёких, но ослепительно ярких зеркал. Штернберг, больной от своей злобы, своей воспалённой ненависти – и почти пьяный от необыкновенной прозрачной чистоты вокруг, оглушившей его Тонкий слух – заворожённо глядел в них, боясь, что в следующий миг они пропадут во тьме.

– Я обещаю, – с отчаянием повторила девушка. – Я… Пожалуйста, доктор Штернберг…

Штернберг долго молчал.

– Ладно, договорились.

Мюнхен

апрель 1944 года

По мере приближения даты первого выпуска – курс обучения длился семь месяцев – Мёльдерс всё чаще напоминал о своём требовании. Штернберг опасался, что начальник оккультного отдела может вновь неожиданно приехать в школу с какой-нибудь «проверкой», и уже безо всяких церемоний объявить о своих правах на выпускников. Мёльдерсову заявку он сжёг. Ему внушала отвращение одна лишь мысль о том, что кого-то из этих людей, выкупленных ценой еженощных кошмаров, людей, чьи имена он знал наперечёт, Мёльдерс приберёт для своих мерзостных дел – и как он с ними, с бывшими заключёнными, будет обходиться?.. Бывшие узники по-прежнему держались по отношению к Штернбергу холодно и настороженно, но однажды к нему в кабинет пришла фрау Керн – пришла как просительница, но просить ни о чём не стала, только сообщила, что недавно получила письмо от освобождённого из Бухенвальда мужа и собственными силами исцелила от туберкулёза дочь по методике, изложенной Штернбергом на одном из занятий. Штернберг чувствовал, что она изо всех сил старается не замечать его чёрной формы. Вдруг женщина взяла его за руку и дотронулась до его пальцев сухими губами. Штернберг сердито отдёрнул руку. Фрау Керн тихо поднялась и вышла. Больше ничего подобного не случалось – но Штернберг твёрдо решил, что этих людей не отдаст никакой сволочи.

– Зачем падальщику столько сенситивов? – спросил как-то Штернберг у Валленштайна. – Вообще, что такое этот его «Чёрный вихрь»?

Они шли по слякотной аллее, ведущей к институту на Леопольдштрассе. Дома по правую сторону стояли разбитые, с провалившимися кровлями, в грудах битого кирпича и поломанных балок – ночью был воздушный налёт, накатывающую на живую плоть города смерть Штернберг чувствовал так же, как иные люди чувствуют перепады атмосферного давления. Подростки из гитлерюгенда разбирали завалы. Дико смотрелись оконные проёмы, обрамлявшие куски неба. Вдали над развалинами поднимались плотные клубы дыма.

– Документы на эту штуку я ещё не видел. А так всё больше слухи. Вроде на этот «Вихрь» работает целая электростанция. Испытывают под землёй, наверху слишком опасно, первый раз они целую деревню угробили. После каждого испытания лабораторию отдраивают кацетники. Своих же товарищей с пола тряпками собирают – ну, то, что от тех осталось. Вот последнее, думаю, правда: наш новый приятель клянётся, мол, видел собственными глазами и потом всё там заблевал. Сенситивы нужны, чтобы какие-то поля нейтрализовать, или управлять ими, а ещё эту хреновину настраивать… Слушай, да ты не поверишь, до чего этот Мёльдерсов могильный червь продажный, за лишний кусок золота готов всё вывалить, как шлюха, я даже не ожидал…

Сбор информации для чёрного досье на начальника оккультного отдела «Аненербе» принимал всё больший размах. Теперь, когда Валленштайну удалось перевербовать одного из ближайших помощников Мёльдерса, Штернберг получал любопытные сведения о довольно неординарных высказываниях «заслуженного наци» – как величал себя сам Мёльдерс – в узком кругу. Чем более очевидным становилось поражение Германии в войне, тем чаще Мёльдерс цитировал высказывания Гитлера о том, что народ, не способный выжить в извечной борьбе за существование, не достоин жалости, – и от себя добавлял, что теперь-то «любимый вождь» со злорадством пустит «недостойному» народу последнюю жертвенную кровь. Такие слова запросто можно было трактовать как намеренное оскорбление «отца нации», «всю свою жизнь посвятившего служению Германии». Лучшему из астральных разведчиков своего подотдела, оберастральфлигеру Ройтеру, Штернберг поручил секретное задание проследить за альпийскими путешествиями преданных людей Мёльдерса и вскоре узнал, что те имеют встречи с неким швейцарским гражданином, которому передают контейнеры с органическим содержимым. Вероятно, чернокнижник в погоне за наживой или ради обустройства себе тёплого места на Западе предоставлял врагам образцы своих разработок. Всё это было только на руку Штернбергу. Он понял: если ему удастся сбросить Мёльдерса, Гиммлер будет только рад.

Из чёрной тетради

В начале апреля этого года я привёз Гиммлеру две одинаковые карты северного побережья Франции, с очень похожими записями и пометками на них.

– Я не знаю, как это прокомментировала бы разведка, рейхсфюрер, но вам на это определённо стоит взглянуть. Вот эту карту мне вчера принесли предсказатели из моего подотдела. А вот эту исчеркали мои курсанты на практике по оккультной прогностике.

Гиммлер склонился над картами.

– Да… фюрер уже предупреждал. Нормандия. Наши генералы ни черта не смыслят, а считают себя умнее самого фюрера… Между прочим, Мёльдерс на вчерашнем докладе ни словом не обмолвился об этих ваших прогнозах.

– Штандартенфюреру Мёльдерсу гораздо интереснее морить заключённых. Что ему какое-то возможное вторжение на Западе? Ему следовало бы работать в концлагере, а не в научном институте.

– Ах, оставьте вашу иронию, Альрих. Мёльдерс докладывает лишь о том, что хорошо финансируется. Иногда мне кажется, он смотрит на меня так, будто проверяет на платежеспособность…

Как же он трусит, отметил я, он же откровенно боится своего стервятника.

– Во главе оккультного отдела должен стоять рыцарь, а не торговец, – добавил Гиммлер.

«Жаль, что вы ещё так молоды», – расслышал я за этими словами. По сути, это было благословение. Теперь мне следовало доказать, что я, невзирая на молодость, достаточно силён, чтобы стать верховным оккультистом рейха – и в этом деле о превозносимом Гиммлером рыцарстве следовало забыть.

Но Мёльдерс, кажется, начал подозревать о слежке. Он стал осторожнее. В общении со мной он сделался приторно-сладок: знал, на чьей стороне симпатии Гиммлера, и его новая манера бесила меня ещё больше, чем прежний снисходительный тон. Я не желал себе признаваться, что ненавистью стараюсь заглушить страх – в том числе страх увидеть однажды Мёльдерса в зеркале.

В один из приездов в Мюнхен я получил письмо, в котором некий неизвестный мне человек просил о встрече. Я долго держал над раскрытым листком левую ладонь, пристально вслушиваясь. Писавший был слаб и испуган, но полон горячей решимости – и торопливые строки, казалось, согревали ладонь, будто огонёк свечи. Заинтригованный, я отправился к указанному в письме месту, решив, что опасаться пока нечего. В Английском парке возле полуразрушенной близким ударом бомбы ротонды меня ждал капитан вермахта – с рукой на перевязи, с воспалёнными тёмными глазами.

– Мои друзья сказали, вам можно всецело доверять, – нервно говорил офицер. – В вашей загородной резиденции живут около сотни бывших заключённых. Вы мужественный человек. Я надеюсь, вы не откажете мне в помощи…

Офицер был противником режима, это я прочёл сразу и без труда. А просил сопротивленец укрыть за стенами моей «резиденции» – он имел в виду школу «Цет» – беглых заключённых, в основном евреев.

Я молча кивал, слушая отрывистую речь раненого капитана, и знал, что этот человек уже фактически мёртв, что нескольких слов, произнесённых вскоре в ближайшем отделении гестапо, хватит, чтобы его уничтожить, – но отчётливо ощущал: этот обыкновенный, слабый, загнанный человек в чём-то гораздо сильнее меня, мага и любимца рейхсфюрера.

Впрочем, долго я не думал. События последних месяцев научили меня нечеловеческой подозрительности. Я сдал офицера гестаповцам. Ход был правильным, более того, единственно верным, так как в процессе расследования выяснилось, что сопротивленца навели на меня люди Мёльдерса. Офицер был расстрелян, а те, кому он искал убежище, были возвращены в концлагеря. Я чувствовал себя отравленным. Зельман, знающий, как тяжело мне даются подобные решения, без всякой задней мысли похвалил меня за выдержку, чем только добавил холодной ртути к тому яду, что тёк по моим жилам.

Штахельберг

14–20 апреля 1944 года

В тот раз Штернберг вернулся в школу «Цет» в угнетённом состоянии духа.

Ближе к вечеру он зашёл к своей маленькой зеленоглазой ученице, чтобы устроить ей психометрическую тренировку на коротких шифровках и запечатанных письмах. Девушка была озадачена его непривычной немногословностью – и удивительно просто, тихо, отчего-то очень подавленно спросила:

– Вы себя плохо чувствуете?

Этот внезапный вопрос был как прикосновение крыльев бабочки.

– Нет, всё в порядке, – холодновато ответил Штернберг. Он уже не верил в искренность хитрой девчонки, наглухо закрытой для телепатии, и старался быть с ней более осторожным и расчётливым, чем прежде, хотя явственно чувствовал, что, простив её, одержал некую значительную победу. Он с большим удовлетворением отмечал, что с той поры девица сильно изменилась. Он не знал, о чём это дикое существо успело передумать в тюрьме и чему он обязан такими разительными переменами в ней – запоздало проявившимся результатам ментальной корректировки, своему долготерпению или чему-то иному, – но теперь в девушке было меньше угрюмости и хамства, больше старательности и любознательности, она уже не дичилась других преподавателей и охотно общалась с самим Штернбергом. Однако с курсантами она по-прежнему не ладила. Её исключительному положению завидовали, курсантки в её присутствии открыто перебрасывались ядовитыми замечаниями насчёт того, чем там с ней занимается глава школы на индивидуальных уроках: учит её психометрии или лазит к ней под юбку. Дана злобно огрызалась, а потом какое-то время дулась на Штернберга. Последнее его весьма забавляло – но ему вовсе не хотелось, чтобы кто-то травил его маленькую питомицу. На очередной лекции Штернберг сурово заявил, что будет тщательно рассматривать все жалобы на преподавателей, связанные с нарушением расового закона и кодекса офицерской чести. Разговоры о его излишнем интересе к каким-то курсанткам поутихли, зато всплыла неожиданная подробность относительно доктора Эберта: принципиальный юдофоб не отказывал себе в удовольствии хватать за коленки одну молоденькую еврейку.

Тем временем Штернберг принялся осторожно подводить свою воспитанницу к осознанию той роли, что уготовил ей в своём подотделе, хотя сам уже не испытывал прежнего восторга от всей этой затеи с управляемым ангелом смерти, да и на курсантку экскурсы в теорию чёрной магии производили угнетающее впечатление. Он полагал, что профессиональные приёмы злостного вредительства заинтересуют его зубастую зверушку, убивавшую лагерных надзирателей силой мысли и отправившую на больничную койку не кого-нибудь, а самого мага «Аненербе», но девушка становилась странно вялой и скучной, когда он демонстрировал ей спицы для энвольтирования, углём рисовал на полу Глаз Дьявола – помещённый в его центр сорванный в монастырском саду жёлтый тюльпан мигом завял и почернел, – рассказывал о разрушительной силе словесных проклятий или о болезнях, вызываемых рассыпанной по углам дома кладбищенской землёй, показывал фотоснимки колдовских перекрёстков и ведьминых кругов. В тот раз, когда он демонстрировал принцип действия наиболее вредоносных магических знаков, Дана подняла с полу сожжённый Глазом Дьявола цветок, повертела в руках чёрный стебель и хмуро спросила:

– Вы меня очень презираете?

Штернберг от неожиданности не сразу нашёл, что ответить.

– Вовсе я вас не презираю, Дана. С чего вы вдруг такое вообразили?

Девушка пожала плечами.

– Ну, вот то, что я дура неотёсанная и ещё это… недочеловек, – словечко из пропагандистского лексикона она произнесла без малейшего оттенка иронии. – Да и вообще… разве обычно мужчины не презирают женщин?

Какие странные вопросы, однако, водятся в этой хорошенькой русой головке. Штернберг в очередной раз пожалел, что сознание девушки защищено слишком прочным ментальным барьером.

– Уж что-что, но дурой вас точно не назовёшь, – усмехнулся он. – Да и стал бы я проводить индивидуальные занятия с дурой? Образование – дело наживное. А касательно «недочеловека» – этот перл вы от доктора Эберта услышали? Не обращайте внимания на его слова, бедняга с отличием окончил Наполас, и его котелок до того забит подобным мусором, что на ходу сыплется… И с чего вы взяли, что мужчины презирают женщин?

– Мужчины сильнее.

Штернберг склонил голову, пытаясь поймать взгляд курсантки. Та по привычке не поднимала глаз. Они сидели за столом друг напротив друга в пустой комнате для занятий, весеннее солнце стлало по полу ковры из ослепительного золотисто-белого света.

– Дана, вы целых три года провели в концлагерях – и выжили. Я, клянусь, никого ещё не видел сильнее вас. Мне и двух месяцев подобной жизни, наверное, хватило бы на то, чтобы стать затем украшением местечка Хаар, его ещё называют «городом идиотов», это клиника для душевнобольных под Мюнхеном. Был бы там самый главный оберштурмбаннпсих.

Девушка посмотрела на него с кривой улыбкой, но, когда заговорила, голос был глух и мрачен.

– К тому же я убийца. Вы недавно нам про карму рассказывали, помните? Если эта штука и впрямь существует, то теперь мне вся жизнь будет сплошной кондей, ведь так?

Штернберг даже не знал, что на это сказать.

– И потом, – продолжала Дана, – я ведь вам для того-то, видать, и нужна, чтоб по вашему приказу каких-нибудь врагов рейха, вот как вертухаев, по-тихому кончать, верно? А на хрена я ещё такая гожусь…

– Разве вас после всего этого можно назвать дурой? – делано улыбнулся Штернберг.

– Чтоб вот так убивать, надо ненавидеть. До того ненавидеть, что ничего внутри не остаётся, кроме ненависти. Такого не сделаешь по приказу, – тихо говорила девушка, водя указательным пальцем по кромке столешницы. Штернберг припомнил, как она прослеживала пальцем извилистые линии грязных разводов на железном столе в камере для допросов, в штрафблоке Равенсбрюка.

– А больше я ничего и не умею. Я, похоже, и вправду недочеловек, да?

– Послушайте, кто вам какой гадости наговорил? – поморщился Штернберг. – Что вы, в самом деле, заладили, перестаньте сейчас же.

Курсантка покорно замолчала. Штернбергу было странно неуютно. Его хищной зверушке не полагалось задавать таких вопросов. Даже нож в её руках был естественнее и понятнее. Но, кажется, он серьёзно ошибся в своём суждении о ней. «Можно… я останусь здесь?» – спросила она тогда, и какая прозрачная дрожащая тишина ждала его ответа. Да, девица была дикаркой – но, похоже, всё-таки не из людоедского племени.

– А чем вы сами хотели бы заниматься? – спросил Штернберг с неподдельным любопытством.

Было очевидно, что девушку его вопрос сильно озадачил.

– Я не знаю, – неловко сказала она наконец, глядя, по обыкновению, на его руки.

– Раз вам не по душе чёрная магия, оставим её в покое, бог с ней. С вашим талантом можно достичь успеха и в других областях. Герр Франке уже объяснял вам основы ясновидения?

– Да, – девушка нахмурилась. – Но он не хочет, чтобы я ходила на его занятия. Он говорит, у меня для этого слишком грязная аура. И не разрешает даже дотрагиваться до тех кристаллов, которые раздал остальным.

– Я поговорю с герром Франке – хотя нет, вот что, обойдёмся лучше вовсе без него. «Грязная аура». Можно подумать, сам Франке носит над головой сияющий нимб и достоин немедленной канонизации… Да, для начала нам придётся съездить в город и приобрести хороший инструмент. – Штернберг улыбнулся пришедшей в голову забавной идее.

– Нам? – повторила Дана.

– Вот именно, мне и вам. Без вас выбор не будет удачным.

– Какой ещё выбор? – спросила она с опаской.

– Это сложно объяснить. Лучше просто увидеть.

Штернберг стёр с пола белой тряпицей Глаз Дьявола и с усмешкой поглядел на огорошенную новостью курсантку. Та, однако, вовсе не казалась сильно напуганной или недовольной.

Прежде всего Штернберг взял у врача школы медицинскую карту курсанточки. Помимо подробных антропометрических данных, каковые, собственно, ему и требовались, он обнаружил там кое-какие любопытные и умилительные записи. Так, в расологической иерархии его ученица была определена как «хорошо сбалансированный расово-смешанный тип» – сбалансированный и впрямь на загляденье хорошо, господа расоведы, куда там вашим арийкам. Цвет глаз был расписан как «тёмно-зелёный со светло-зелёными, серыми и карими вкраплениями» – такая тщательность позволяла догадываться, что бедный протоколист утонул в этих глазах. Зрение – высший показатель – везёт же некоторым. Хронических заболеваний не имеет; на здоровье не жалуется; рана на ноге зажила без осложнений – слава Богу. Гинекологическое обследование, так-так, любопытненько: месячные восстановились. Virgo. Ах, какая прелесть!

Штахельберг – Нойкирхен

23 апреля 1944 года

– Дана.

Из всех преподавателей только он один звал её по имени, и его голос невозможно было спутать ни с чьим иным – обволакивающий, мягко ложащийся на слух, как густая синяя тень на снег. В последнее время ей почти нравилось слышать этот голос.

– Пойдёмте со мной.

Что-то в нём на сей раз было необычно. Дана не сразу поняла, что именно. Сегодня он был не в униформе, а в гражданском костюме, и его длинный силуэт стал ещё прямее, ещё у́же с боков, ещё шире в плечах. Тем не менее это была прежняя его чёрная шкура – претерпевшая незначительную линьку, чтобы вышедший из стаи незаметно влился в стадо.

Дана покорно пошла следом за ним. Она теперь старалась быть очень послушной. Ей хотелось, чтобы он как можно чаще бывал рядом – говорил с ней, учил чему-нибудь или хотя бы просто сидел напротив и заполнял какие-нибудь ведомости своим каллиграфическим почерком, а она смотрела. С ним было хорошо и таинственно. После выхода из полумесячного заключения она научилась ценить его ни с чем не сравнимое присутствие. Но он – эсэсовец; её странная привязанность к нему невероятно постыдна. Дана сердилась на себя за то, что позволила этому вкрадчивому чудищу обрести какое-то особое значение в её глазах.

Необычным сегодня было и то, что она для чего-то ему понадобилась. Воскресенье являлось для курсантов днём отдыха, днём свиданий с родственниками, днём получения писем. По воскресеньям доктор Штернберг, подобно другим преподавателям, обычно отсутствовал. Но сегодня он был здесь, и почему-то решил уделить ей внимание, и она с трудом поспевала за его неспешной, но размашистой походкой.

Завернув за угол, эсэсовец запросто распахнул ту дверь, которая – Дана точно знала – постоянно была заперта. За дверью обнаружилась винтовая лестница, скупо освещённая узенькими оконцами из цветного стекла. Вскоре вышли в коридор с тёмно-красной ковровой дорожкой. Здесь Дане бывать ещё ни разу не доводилось. Офицер толкнул рукой крайнюю дверь и остановился, пропуская Дану вперёд. Перед ней открылась маленькая комната, обстановкой напоминающая часовню: небольшой витраж, ярко светящийся на солнце охристо-жёлтым и алым, пропитанный золотой пылью воздух и какая-то тёмная мебель, в том числе гигантское мутное зеркало на медных лапах. Дана вопросительно оглянулась.

– Распакуйте всё это, – доктор Штернберг указал на сложенные на скамье свёртки, – и переодевайтесь. Полностью. Даю вам двадцать минут.

Отдав такое странное распоряжение, он вышел, тихо прикрыв дверь.

Дана осторожно дотронулась до свёртков. Первый же из них, рождественски шурша воздушной бумагой под боязливыми руками, явил сердцевину дивного лиственно-зелёного цвета. В изумлении Дана присела на край скамьи, расправила на коленях скользящую и переливающуюся ткань и долго водила по ней ладонями. Гладкая прохлада, быстро вбирающая тепло рук, напомнила о чём-то из раннего детства, давным-давно забытом. И запах – она поднесла пригоршню шёлка к лицу – бесподобный аромат совсем-совсем новой вещи, умопомрачительно дорогой, бережно свёрнутой чистыми умелыми пальцами.

Когда доктор Штернберг, предварительно постучав, заглянул в комнату, Дана всё ещё сидела с шёлковой блузкой, разложенной на коленях.

– В чём дело? – спросил он. – Вас что-то не устраивает?

Дана смотрела на него, не зная, что сказать.

– Я не слышу ответа.

Дана неопределённо помотала головой.

– Если всё в порядке, – продолжил он, – то поторопитесь, пожалуйста. У нас не так много времени.

– Переодеваться – вот в это? – неуклюже спросила она.

– Разумеется, в это. И во всё остальное тоже.

Едва дверь снова закрылась, Дана распотрошила свёртки и торопливо переоделась, поглядывая на себя в зеркало – бледную, худую, с жалкой подростковой грудью, с сизоватыми шрамами от плети на плечах и на спине, в нищенском бельеце.

В свёртках, кроме блузки, обнаружился костюм из тонкой шерсти, в прихотливую чёрно-белую полоску, ярко-зелёный шарф, такого же цвета перчатки и шляпка с узкими полями, кремовые шёлковые чулки и чёрные туфли на низком каблуке. Покуда Дана надевала перед зеркалом шляпку, вновь раздался преувеличенно-чёткий гестаповский стук в дверь, и доктор Штернберг снова зашёл в комнату. Теперь на нём было длинное чёрное пальто, делавшее его совсем огромным. Его лицо выражало неприкрытое любопытство.

Дане не нравился этот костюм. Слишком хороший, слишком тесный, слишком вызывающий. Ей вообще не нравилась вся эта затея с дорогими тряпками. И то, как он улыбался, глядя на неё, ей особенно не нравилось… или, наоборот, нравилось? Последнее было ещё хуже.

– Доктор Штернберг, зачем всё это нужно?

– Я хочу везти в своём автомобиле фройляйн Заленски, а не бывшую заключённую номер одиннадцать ноль восемь семьдесят семь. Не горбитесь, пожалуйста. Вы готовы? Тогда пойдёмте.

Они долго спускались по крутой винтовой лестнице: Дана чувствовала себя крайне неуверенно на каблуках, пусть и невысоких. Доктор Штернберг то и дело протягивал ей руку, но Дана только морщилась. Её раздражала его подчёркнутая предупредительность и то, что башмаки эти окаянные цокали каблуками о ступени, как козьи копыта, и колени высовывались из-под юбки, а он всё улыбался. Смотрел и улыбался.

Маленькая дверь в основании башни вывела их в тесный тёмный дворик, где со всех сторон высились глухие стены, а у окованных железом ворот стоял автомобиль. Таких автомобилей Дана ещё не видела. Длинный, стремительных очертаний, бездонно-чёрный, облитый глянцем, зеркально сверкающий множеством хромированных деталей – не машина, а произведение техноискусства, выставочный экспонат.

Доктор Штернберг открыл ей заднюю дверь, сам же сел впереди, на водительское сиденье. Это Дану несколько удивило. Она слышала, что он ездит с шофёром. И действительно, это больше подобало бы его высокому положению и такому роскошному автомобилю. Но сегодня никакого шофёра и в помине нет. Значит, он хочет, чтобы было без посторонних, без свидетелей. Дане стало до жути неуютно. Она осмотрелась. Странная глупость с его стороны – посадить её на заднее сиденье, когда сам он собирается вести машину: едва автомобиль замедлит ход, она без труда сможет открыть дверь и дать дёру. Только вот юбка слишком узкая и башмаки дурацкие… Она глянула в широкое водительское зеркало и увидела, что он внимательно смотрит на неё из зазеркалья. Нет, не глупость – расчёт. Или, скорее, его шальное любопытство экспериментатора: что она будет делать?

Дана вдруг ощутила, что в салоне пахнет новой кожей, одеколоном – и почему-то травами, вроде бы душицей с горькой примесью полыни. По мягкому толчку и глухому механическому ворчанию она поняла, что холёная железная тварюга ожила, и увидела, как на рулевое колесо легли крупные сухощавые руки, унизанные тяжёлыми перстнями. И Дане стало ясно, что никуда она отсюда не убежит. Она будет смирно сидеть и смотреть, как эти руки будут управлять огромным автомобилем. И потом, ей ведь так хотелось, чтобы был только он и никого больше и чтоб не заглядывали в распахнутую дверь любопытные физиономии охранников и курсантов. Вот, пожалуйста… И мелькнувшая в водительском зеркале улыбка дала ей знать, что он если не прочёл её мыслей, то, уж во всяком случае, о них догадался.

На пронзительный гудок открылись сначала одни ворота, затем другие, и взгляд утонул в апрельской зелени. От обочины дороги поросший молодой травой косогор круто уходил вниз, к цветущему чем-то пенисто-белым и жёлтым кустарнику по берегам реки. Дальше блестевший на ветру березняк густой толпой удалялся к высоким тёмным холмам.

– Даже не верится, что мы в Германии, – не удержалась Дана. – Мне всегда казалось, Германия – это сплошные поля и заводы.

– Просто вы ещё не видели настоящей Германии, – ответил доктор Штернберг. – Это самое красивое место на земле.

В том, как он произнёс последние слова, было нечто, вызвавшее у Даны безнадёжную зависть. Он, фриц, с полным правом мог говорить такое о своей проклятой фрицевской стране – а ей и крыть нечем было. И она огрызнулась:

– Ага, Равенсбрюк – так вообще красота неописуемая. Его я как следует рассмотрела.

Затянувшееся после молчание было неприятно напряжённым и, похоже, не только для неё. Доктор Штернберг покрутил что-то на широкой панели из лакированного дерева, рядом со спидометром, и внезапно в салоне закурлыкал французский голос, а потом зазвучала музыка. Дана в очередной раз удивилась: она и не знала, что в автомобилях бывает радио, да ещё посреди рейха говорящее по-французски.

– А разве это не считается «радиопреступлением»? – опять не сдержалась она; отчего-то ей доставляло большое удовольствие разговаривать со всемогущим эсэсовцем в обличительном тоне. – Я слышала, за прослушивание «вражеских голосов» арестовывают.

Он усмехнулся.

– Quod licet Jovi, non licet bovi[28].

– Что-что?.. А, ну да. Выше сидишь – дальше плюёшь.

– Абсолютно верно. Можете пожаловаться на меня в гестапо. Рассказать, какими богопротивными вещами я тут занимаюсь.

Она поглядела на покачивающиеся под зеркалом нанизанные на нить деревянные пластинки с непонятными угловатыми значками.

– Что это вон там, пониже зеркала?

– Это? – он дотронулся до пластинок. – Рунический талисман. Оберег.

– А что за закорючки?

– Это руны. Очень древние священные символы, заодно буквы дохристианской письменности. Каждая руна обладает большой силой, поскольку она – нечто вроде кода к определённому явлению мира. Руна – словно линза, собирающая в пучок энергию Вселенной, – охотно объяснил эсэсовец. – «Руны найдёшь и постигнешь знаки, сильнейшие знаки, крепчайшие знаки, их создали боги, и Один их вырезал», – нараспев процитировал он что-то. – Кстати, слово «руна» означает «тайна» и ещё – «шёпот».

Дана насторожилась. «Руна». Где-то она уже слышала это слово. В нём был холод камней, сырость мха, шуршание опавшей листвы… Она вспомнила. Уже месяца два, если не больше, ей иногда снился один и тот же странный сон: будто она идёт через сумрачный лес, и кто-то шепчет ей на ухо шелестящие слова. Поутру она ничего из услышанного не помнила, но вот это там точно было: «руна». И ещё что-то во сне то грело, то жгло грудь. Дана часто рассматривала это место на коже, чуть пониже выемки между ключицами: там был тонкий, едва заметный шрам в виде трёх пересекающихся прямых линий. Она не помнила, когда и при каких обстоятельствах его получила. Совершенно не помнила. Она подумала, не рассказать ли обо всём этом доктору Штернбергу, но отказалась от своей идеи, едва представив, как эсэсовец ухмыльнётся и прикажет показать шрам.

Городок, куда они направлялись, Дана рассмотрела ещё издали, пока автомобиль петлял по извилистой дороге, спускавшейся к подножию холма. Толчея нарядных черепичных крыш окружала островерхую кирху. Не город, а открытка. Дана мельком подумала: ну почему эти люди, живущие в белёных домиках, разводящие под окнами розы и по вечерам вдосталь дующие своё бюргерское пиво, так любят чеканный шаг, плац и лязгающие команды? Чего же им не хватает?..

Автомобиль свернул на обочину и остановился. Эта улица ничем не отличалась от других: узкие тротуарчики, уступами нависающие фахверковые дома с цветочными ящиками под окнами. Доктор Штернберг вышел и открыл заднюю дверь.

– Прошу. Нам придётся немного прогуляться. Не волнуйтесь, уже недалеко.

Дана выбралась из автомобиля, тщетно натягивая на колени короткий подол. Доктор Штернберг галантно предложил ей руку – подобный жест она видела только в старом кино, что гоняли в театрике, куда она девчонкой пару раз пробиралась без билетов. Отстранившись, Дана сердито покосилась на эсэсовца исподлобья и, едва он отвернулся, рывком одёрнула юбку.

– Нам сюда, – доктор Штернберг свернул в узкий проход между домами с наглухо закрытыми ставнями. Дане стало уже по-настоящему жутко. Переулок был настолько узок, что крыши домов почти смыкались, пряча в густой тени скверную разбитую брусчатку. Дана споткнулась, потом оступилась и едва не упала, но успела зацепиться пальцами за щербатую кирпичную стену.

– Давайте руку, – настойчиво сказал офицер. – Мне вовсе не хочется, чтобы вы разбили себе колени.

Дана сделала над собой усилие, чтобы взять-таки эсэсовца под локоть. Она думала, ей станет противно, когда этот тип будет почти вплотную, но оказалось совсем наоборот. Твёрдое предплечье на ощупь было несгибаемой опорой, длинные полы распахнутого пальто, колеблясь при каждом шаге, мягко щекотали ей ноги тёплым шерстяным прикосновением, и было удивительно ощущать сильную походку чужеродного существа. Дана осторожно посмотрела вверх, чувствуя себя крохотным ростком рядом с высоченным ясенем.

Они вышли на тесную улицу, по обе стороны которой тянулись лавочки – правда, весьма и весьма сомнительного вида. Окна одних были заколочены, возле других не было видно ни души. Доктор Штернберг остановился под тёмной, в потёках, вывеской, но не стал дотрагиваться до позеленевшего от времени дверного молотка, только едва слышно пробормотал что-то себе под нос, глядя на дверь, и замер в ожидании. Дана, не отпуская его руки, изучала вывеску. На ней имелась длинная надпись на латыни и рисунок: змея, кусающая себя за хвост, ровным кольцом охватывающая сложную геометрическую фигуру. Дана изумилась, опознав в одной из составляющих фигуры иудейскую звезду Давида.

Тем временем дверь со скрипом отворилась, и из темноты грянул хриплый голос:

– Так это ты, косой дьявол, гангрена тебя возьми, не даёшь честным людям пообедать? Я-то надеялся, тебя давным-давно черти в аду приспособили заместо флагштока или шлагбаума. Я поклонюсь в ноги тому ивану в красных шароварах, который в один прекрасный день нафарширует тебя, орясину, пулями!

– Типун тебе на твой поганый язык, Захариас, – на удивление беззлобно ответил доктор Штернберг. – Иди-ка прополощи свой помойный рот и постарайся быть любезным. Я привёл тебе такую гостью, каких в твоей дрянной халупе, бьюсь об заклад, со дня сотворения мира не бывало.

Офицер слегка подтолкнул остолбеневшую Дану к дверному проёму. Она боязливо переступила порог. В тёмной прихожей с трудом разглядела кудлатого старика, которого сначала – наверное, из-за звезды Давида на вывеске – приняла за чистокровного еврея, но потом подумала, что он больше похож на цыгана. Она ошарашенно уставилась на него: представитель самой «неполноценной» расы запросто в глаза поносил на чём свет стоит эсэсовского офицера и при этом всё ещё был жив.

Где-то в углу зажглась лампа. Захариас с неожиданной для своего корявого сложения лёгкостью отвесил старосветский поклон.

– Ваш конвоир прав: этот дом никогда ещё не озарялся появлением создания, настолько подобного ангелу. Прошу вас, – старик распахнул дверь, ведущую в большое тускло освещённое помещение, и, вновь обернувшись к выходу, закричал на эсэсовца:

– Признавайся, рожа непотребная, где ты украл эту бесценную жемчужину?

– В самой глубокой преисподней, Захариас, – ответил доктор Штернберг.

– Пригни башку, дубина тевтонская, не то мне после твоего ухода опять придётся притолоку на место приколачивать!

– Ничего, не рассыплешься. Разомнёшь свои заржавевшие кости, – усмехнулся офицер, и впрямь низко склоняя голову, чтобы без проблем миновать дверной проём.

Дана неожиданно для себя самой залилась смехом, глядя на всё это.

– Учти, висельник, – продолжал выживший из ума старик, – терплю тебя здесь только затем, чтобы хоть немного послушать этот звонкий колокольчик.

– Тебя, продажную шкуру, гораздо больше привлекает другой звон, тот, что раздаётся из туго набитого кошелька, и каждая ворона в округе это знает, – по-прежнему без тени негодования отругивался эсэсовец.

Дана зашла в комнату и принялась разглядывать длинные стеллажи, громоздящиеся вдоль стен, свисающие с потолочных балок кованые светильники, все до единого потухшие, и высокие треножники в углу. Она уже поняла, что попала в какую-то оккультную лавку, и была несколько разочарована тем, что все предметы на полках были упакованы в деревянные коробки или завёрнуты в серую бумагу.

– Ей нужен кристалл, Захариас, – сказал доктор Штернберг. – Она должна выбрать его сама. Доставай самые мощные, какие у тебя есть. Никакого стекла, только горный хрусталь, и только тот, что чище родниковой воды.

Так это и есть то место, где продают хрустальные шары, подумала Дана. Если это единственное достойное место такого рода во всём рейхе, то его хозяин, конечно, может чувствовать себя в безопасности, даже хамя эсэсовцам.

– «Самые мощные», – передразнил старик. – Ты, жердина, совсем соображение потерял на своей живодёрне? Хочешь уморить девочку?

– Я готов отвечать за каждое своё слово, – спокойно сказал офицер. – Если не веришь мне, удостоверься сам.

Захариас резво направился к Дане.

– Сударыня, позвольте ваши ручки. Только без перчаток, будьте добры.

Дана умоляюще поглядела на доктора Штернберга: ей так не хотелось стягивать перчатки и предъявлять старому брюзге до безобразия неухоженные руки с отвратительным концлагерным клеймом. Офицер едва заметно кивнул – он её понял. Но велел:

– Снимайте, – и добавил потише: – Не бойтесь.

Дана, помедлив, стащила перчатки, бросила их на стол и протянула старику руки ладонями вверх. Но тот, цепко взяв её за пальцы, быстро перевернул её ладони вниз и, конечно, сразу увидел корявые синие цифры у запястья.

– Вот оно что, – пробормотал старик и вновь повысил голос: – Да ты чего себе вообразил, косой выродок? Думаешь, я продам тебе кристалл, чтобы он служил игрушкой для твоих рабынь? А ну пошёл к чёртовой матери отсюда!

Дана попятилась, вздрогнув от его хриплого рявканья, напомнившего окрики лагерных надзирателей.

– Она вовсе не рабыня, она – моя ученица, – с достоинством возразил доктор Штернберг, и оттого, как он это произнёс – сделав равный упор на двух последних словах, – Дане стало так странно, так обессиливающе хорошо.

– Чушь, – отрезал Захариас.

– Это правда! – с неожиданной для самой себя горячностью воскликнула Дана.

Старик хмуро изучил её руки.

– Ваш дар – не по вашим хрупким плечам, сударыня. Мне вас жаль. И учитель вам попался прескверный.

– А вот это неправда, – тихо, но очень твёрдо сказала Дана, глядя в его янтарные цыганские глаза. Захариас ничего не ответил, лишь непонятно дёрнул уголком рта – то ли в усмешке, то ли с досадой – и пошёл снимать с полок какие-то коробки.

Старик полностью задёрнул тусклое окно (комната погрузилась в густой полумрак) и открыл выставленные в ряд вдоль края стола коробки. В них на чёрном бархате покоились прозрачные сферы разного размера – некоторые были с кулак, некоторые – с детскую голову. На их гладко отполированных поверхностях не было ни малейшего отблеска, они казались тяжёлыми сгустками холодной пустоты. Зрелище было загадочным и жутковатым.

– Подойдите к ним, – негромко сказал доктор Штернберг. – Посмотрите в каждый из них. Выберите тот, что вам больше понравится.

– Что значит «понравится»? – спросила Дана.

– Вы поймёте сами. Просто посмотрите в них.

Дана медленно пошла вдоль ряда сфер, похожих на огромные гладко обтёсанные куски затвердевшего воздуха. Она добросовестно по несколько секунд смотрела в каждую сферу, но ничего не ощущала. Перед предпоследним хрустальным шаром – очень крупным, она сумела бы поднять его только двумя руками – Дана задержалась, ей почудилось, что он чем-то отличен от других. Ей захотелось выяснить, чем же именно, и она наклонилась вперёд, заглядывая в самую глубь серо-чёрной пустоты. Там, внутри, виднелось крохотное белёсое зёрнышко, вероятно, дефект или… Пятнышко дрожало и пульсировало, и будто бы росло. Дана склонилась ещё ниже, пытаясь разобрать, на самом ли деле с этим шаром творится что-то диковинное, или ей только мерещится – и светлое пятно под её пытливым взглядом всклубилось белёсым дымом, быстро заполнившим всю сферу. «Посмотрите», – хотела произнести Дана, но не почувствовала собственного языка. Шар словно разбухал и разверзался навстречу, стремясь поглотить её, и она крепко вцепилась руками в край стола. Плотный белый дым заполнил всё вокруг и вдруг превратился в густой мельтешащий снег. Поодаль, прямо впереди, посреди площади, окружённой каменными громадами, разметав руки, лежал какой-то человек. Дана вскрикнула, попятилась, натолкнулась на невидимую преграду и заверещала от ужаса: ей вдруг подумалось, она уже никогда не выберется из белого морока. Перед глазами всё стремительно потемнело, и она осознала, что по-прежнему находится в комнате, возле стола, перед прозрачным хрустальным шаром, а доктор Штернберг стоит позади и держит её под локти.

– Для первого раза слишком много, – сказал он ей на ухо. – Больше пока не смотрите, не то потеряете сознание.

– Я видела человека на снегу, – прошептала Дана.

– Там можно увидеть всё, что угодно. Я научу вас видеть то, что вы захотите. Вы будете знать прошлое, настоящее и будущее, всё, что пожелаете. Ваш дар безграничен. Я ещё не встречал никого, кто увидел бы что-то в кристалле с первого раза…

Шар упорно притягивал взгляд, и Дана, закрыв глаза, обессиленно шагнула назад, в распахнутую тьму, наполненную сладковато-горьким запахом полыни с примесью дорогого одеколона. Ей вдруг захотелось раствориться в этой гостеприимной тьме. Дана изумилась тому, что когда-то посмела ударить в эту тёплую темноту холодной сталью. Подумала, что, должно быть, в безвольном повиновении такому человеку существует совершенно особый род наслаждения – и от этой мысли ей стало страшно.

* * *

Небо налилось свинцовой темнотой, под порывом ветра заскрипел где-то ржавый флюгер, и поблизости сорвался и вдребезги разбился о противоположную стену кусок черепицы. Первая гроза в этом году, с удовольствием подумал Штернберг, глядя со дна ущелья тёмной улицы, как далеко вверху сходятся горы туч. Воздух был насыщен свежестью, электричеством, живой силой, от которой приподнимались волосы на затылке. Точно такой же воздух был в лаборатории с Зеркалами во время проведения опытов. Штернберг вспомнил, что не появлялся там уже почти полгода. Ветер бешено захлопал ставнями прямо над головой, чем-то задребезжал, загудел в водостоке и швырнул на брусчатку алые цветочные лепестки и первые дождевые капли.

Курсантка сжала руку Штернберга у локтя маленькими твёрдыми пальцами. Она сама молча взяла его под руку, едва они вышли на улицу. Туго перевязанную коробку с хрустальным шаром Штернберг нёс под мышкой, и шар казался куда тяжелее, чем лёгонькая девушка, неумело ковылявшая на каблуках – вот чего он не учёл, болван, когда покупал туфли – она то и дело оступалась и повисала на его руке.

Раскат грома каменной лавиной прокатился над тревожно белеющими в сумерках домами, и на крыши с грохотом обрушился ливень, водопадом хлещущий на дно узкого переулка. Горбатое мощение мгновенно скрыл пузырящийся поток. Штернберг с улыбкой посмотрел на курсантку – но та не разделяла его восхищения перед празднующей победу стихией, стояла рядом в подворотне, ни на что не глядя, отвернувшись к стене. Штернбергу так захотелось встряхнуть это скованное существо, сказать ей что-нибудь, отчего она снова залилась бы своим чудесным смехом (он и не подозревал, что она так умеет смеяться), подбросить её, такую лёгонькую, высоко в изумлённое небо, как он не раз подбрасывал визжащую от восторга Эммочку, – чтобы ушла наконец эта затравленность из её сумрачных глаз.

– Вам досадно, что ливень застиг нас по пути? – спросил он, перекрикивая шум дождя.

– Что?

– Вы в детстве не пытались заговаривать тучи?

Девушка равнодушно пожала плечами.

– Глядите, что я сейчас сделаю, – Штернберг поставил коробку с кристаллом у стены и, раскинув руки, отступил на середину переулка, прямо под дождь. Волосы мгновенно намокли, пальто стало втрое тяжелее. Курсантка уставилась на него как на помешанного.

– Глядите, – он поднял правую руку, указывая в небо напряжёнными пальцами, подставив запрокинутое лицо хлёстким струям, нещадными ударами едва не сбившим с него очки, и пристально смотрел вверх до тех пор, пока свинцовая хмарь, повинуясь его мысли, не раскрылась клубящейся щелью, вспыхнувшей ослепительной белизной и ярким куском голубого неба. Дождь, стремительно редея, скоро вовсе прекратился, но продолжал глухо греметь уже через квартал от них.

– Правда впечатляет? – самодовольно заявил Штернберг, выуживая из мокрого кармана мокрый платок и стараясь насухо вытереть им очки. – Я могу научить вас и этому, если захотите.

Курсантка вышла из-под арки, глядя на посеребривший дождевой мрак косой столб солнечного света, выходящий из бездны туч. Не произнеся ни слова, она вновь отвернулась, опустив голову. Штернберг надел очки, всё ещё рябившие от капель, и заметил, что плечи девушки мелко вздрагивают. В неестественных хриплых выдохах, что он услышал, едва можно было распознать исковерканные, трудные рыдания. В концлагерях не плачут. Штернберг осторожно развернул её за плечи, придвинул к себе и долго ждал, пока она выкашляет, выплачет в него всё чёрное, страшное, отравлявшее её изнутри. Внезапно он вспомнил, что всё это уже было когда-то: синяя пелена дождя вдалеке, близкая, но мучительно непостижимая тайна, чьё-то одиночество, вздрагивающие плечи под его руками – сильными руками взрослого, а не неуклюжими лапами подростка. Он украдкой невесомо провёл ладонью по узкой девичьей спине, и ещё раз – уже всей тяжестью, изучая самый совершенный в мире изгиб. Прекрасные возможности утешения. Она ощутимо дёрнулась, но не отстранилась, и он понял, что его победа окончательна. С холодком вдоль хребта проверяя её новую, непритворную покорность, он накрыл её подвижные лопатки ладонями и низко, до боли в шее, склонился, вдыхая лёгкий запах гари, таившийся в упругих волнах выбивающихся из-под шляпки отросших волос.

Однажды Валленштайн, мнивший себя великим знатоком женщин, поведал ему, что блондинки пахнут бисквитом, рыжие – осенним яблоневым садом, а шатенки – пеплом. А ведь и впрямь. Или это дым из труб концлагерного крематория насквозь пропитал всё её существо таким горьким, скорбным ароматом. И ещё эта глухая, как стена, неприступная немота рядом – о любом другом так близко стоящем человеке, в эфире Тонкого мира подобном назойливо бормочущей радиостанции круглосуточного вещания, он, телепат, давно бы уже знал всё подробно и бесповоротно. Его смущало и дразнило это загадочное молчание, заставлявшее думать о взломе – хоть тайком, хоть силой. Что она чувствует, когда его ладони тяжело шарят по её спине, скользя вдоль русла позвоночника? Она, строптивица, не терпела бы, если б испытывала отвращение.

Штернберг замер, пытаясь унять утробную дрожь: в самых тёмных и потаённых нифльхеймских глубинах его тела зарделся тусклый огонь, что отогрел напрягшийся, отвердевший, налившийся тяжестью корень. Штернберг грубо смял свою добычу: с туманного дна зашевелившийся змей подсказывал ему, что в этом укромном переулке, за безопасным шорохом дождя он вполне может хотя бы дать волю голодным рукам, притиснуться к ней, не больше, он же не оберштурмфюрер Ланге, правда? – но тут он увидел запрокинутое лицо давно очнувшейся от плача курсантки, лицо, заледенелое сакральным ужасом, и испугался, что она сейчас панически завизжит на весь город. Чёртов идиот, он всё испортил.

Штернберг выпрямился, с деланой невозмутимостью впечатал в переносицу очки и отбросил с лица мокрые волосы.

– Вы успокоились? Тогда пойдёмте.

Девушка продолжала смотреть на него – и вдруг рассмеялась.

– В чём дело? – обескураженно пробормотал он, судорожно запахивая пальто, не зная, что и подумать.

– У вас уши красные и просвечивают – прямо почти насквозь, – негодная девчонка залилась смехом. Она ничего такого не заметила. Ему померещилось. Слава богу, она ничего не заметила.

Мюнхен

24 апреля 1944 года

В лаборатории всё было покрыто пылью – трухой истлевшего невостребованного времени. За полгода сюда никто так и не отважился зайти: после давнишнего вевельсбургского происшествия сотрудники мюнхенского института «Аненербе» были убеждены в том, что совладать с Зеркалами получается только у их хозяина, а прочим к опасной установке в отсутствие Штернберга лучше не приближаться. Осколки стекла и осы́павшейся штукатурки усеяли паркет; угловое окно, выбитое близким ударом бомбы, зияло пронзительно-голубым провалом в небо, а прочие окна, белёсые от пыли, покрылись длинными дугообразными трещинами.

Посреди этого болезненно скоблящего душу запустения торжественный полукруг сияющих на солнце металлических Зеркал выглядел нездешним, словно храм давно исчезнувшей инопланетной цивилизации. Лишь сейчас – когда стихли собственные громкие шаги – Штернберг ощутил, насколько неестественна тишина, царящая в здании: ни стрекота пишущих машинок, ни глухого радиобормотания, ни скрипа и хлопанья дверей, ни гулких отголосков бесед на ходу. Ни мельтешащей суеты человеческих мыслей. Институт стоял почти пустым – за последние месяцы участившиеся бомбардировки разогнали сотрудников по маленьким городкам и частным лабораториям. Симптомы необратимого поражения, внезапно подумалось Штернбергу. Он вздрогнул от нахлынувшей злости: ну почему проклятый стервятник Мёльдерс, заслуженный наци с почётным Золотым партийным значком, сидя в своём вожделенном кресле верховного оккультиста СС, нисколько не позаботился о том, чтобы призвать к порядку это трусливое стадо? Ещё при Эзау все сидели спокойно и не рыпались… Бомбардировки… А где, спрашивается, их сейчас нет… Развал. Халатность и безответственность. И пораженчество. И служебное несоответствие. Помноженные на – кто знает – продажность и открытое предательство – вспомним швейцарского господина и таинственные контейнеры. Все эти формулировки я в самом скором времени так вобью в твою гнилую рожу, что после ты уже и не встанешь, падаль… Штернберг сжал кулаки, представив себе зловещую тишину, разрушенную чугунными ядрами его слов, вытянутую физиономию Мёльдерса и сладенько щурящегося Гиммлера, перебирающего на своём столе протоколы с опросами многочисленных свидетелей, фотографии – доказательства… Внезапно Штернберг увидел, как перед полукругом Зеркал задрожал и замерцал солнечный воздух. Повеяло распирающей лёгкие грозовой свежестью. Штернберг озадаченно взъерошил чёлку и почувствовал, как наэлектризованные волосы ластятся к пальцам. В ослепительном блеске стальных пластин было нетерпеливое ожидание.

Штернбергу стало удивительно легко: он пришёл к своему изобретению, как на суд, цепенея от неизвестности, страшась гневной вспышки, удара, ожога – но Зеркала как ни в чём не бывало приняли его, разделили его негодование и нетерпение, почему же он теперь вновь стал ценен для них? В чём тогда, после Равенсбрюка, перед ними провинился – и чем сумел загладить вину?

Ликующе улыбаясь, Штернберг обошёл установку, миновал ряд Зеркал, входя в футуристическую ротонду, встал, с трёх сторон окружённый пронизывающим сиянием металлических пластин. Ему подумалось, что ведущая в коридор дверь слишком узка, чтобы пронести через неё Зеркала – ведь их собирали из стальных листов и деревянных брусьев прямо в лаборатории. Дико веселясь, он простёр руки вперёд.

– В прах, – скомандовал он.

И его воля, стократно отразившись и преумножившись, рванула время вперёд, увлекая потоки лет в бездну, и больше, чем полстены, стремительно ветшая, осыпалось вспузырившейся краской и раскрошившейся штукатуркой, обнажая кирпичи, в свою очередь мгновенно распавшиеся в труху. За оседающими клубами пыли стоял Франц, которому Штернберг поручил собрать всю документацию по Зонненштайну. Выпавшие из его рук бумаги разлетелись по коридору, а лицо у него стало таким бледным, что проступили незаметные до сих пор веснушки.

– Господи Иисусе, – Франц мелко перекрестился. – Шеф, вы так весь дом развалите.

* * *

Ближе к вечеру Штернберг встретился на мюнхенской квартире со своим заместителем.

– Ты хотел поглядеть на «Чёрный вихрь», – Валленштайн явно был очень горд собой. – Вот, полюбуйся, – он вытряхнул из папки несколько фотоснимков. На них были чертежи устройства, внешне напоминающего два поставленных друг на друга цилиндра, полых внутри.

– Магические котлы… – пробормотал Штернберг, перебирая фотографии. – Санкта-Мария, это ж мои ранние разработки… После вевельсбургской катастрофы, пока я валялся в больнице, из моего кабинета кто-то утащил кучу бумаг, даже те, что валялись в мусорной корзине. А это что, портативный образец? Система полых труб… Принцип «Штральканоне». Так я и знал, где-нибудь всё это да всплывёт.

– Обертруп твои котлы малость усовершенствовал. Теперь эта штуковина при вращении создаёт какие-то поля, которые убивают всё живое в радиусе нескольких километров. Правда, электроэнергии она жрёт, как небольшой город. Некрофил с Каммлером собираются наладить питание от батарей, берущих энергию из Тонкого мира. Типа катушек Колера. Ну, с источником питания, думаю, они ещё как минимум год провозятся… В средствах их практически не ограничивают, деньги идут через Каммлера, так что мертвяк просто жиреет на твоём изобретении, а рейхсфюрер, между прочим, разочарован, что ты не предлагаешь ничего подобного этому «Вихрю»… – Валленштайн потёр ладони. – Ну что, поднимаем вопрос о плагиате?

– Нет, погоди… К чёрту пока. Всё равно сейчас уже трудно что-либо доказать. Пусть подавятся этими котлами. Прорабатывай швейцарские контакты, вот это и впрямь очень красиво может получиться. Оккультист-предатель. С Гиммлером будет истерика.

– Точно, – Валленштайн хищно улыбнулся и провёл пальцем себе по горлу. – Кстати, о контактах. Пришёл запрос из гестапо на Ройтера с его командой. Нужна их помощь в слежке за несколькими отставными военными – опять какие-то заговорщики, что-то вроде группы Крайзау, за которой Ройтер следил в прошлом году. Но наши прогнозисты поговаривают, там не только старики и штатские болтуны. Есть молодые офицеры, они вполне могут устроить покушение на фюрера.

– Об этом мне уже доложили. Пусть Ройтер выполняет задание гестапо, слежку за людьми Мёльдерса я поручу ясновидящим из моих курсантов.

– Ройтеру следует заняться тотальной слежкой – или?.. – Валленштайн многозначительно задрал брови.

– Или. Передай ему, он должен следить только за теми, о ком уже известно гестаповцам. Остальных пускай не трогает и ничего о них не докладывает.

– Альрих, ты всерьёз надеешься, у них что-то получится?

Штернберг посмотрел в окно. Вдали, за крышами уцелевших кварталов, город обрывался. Дальше начинались развалины.

– Не знаю. Прогнозисты говорят, ни черта не получится, только заварят кровавую кашу. Но это… предварительный прогноз. Будущее не определено до конца. Всегда есть выбор.

По городу волнами растёкся тоскливый вой сирен.

– А оружие у меня есть, Макс, – вдруг сказал Штернберг. – И это оружие действительно спасёт Германию.

Штахельберг

конец апреля – май 1944 года

Новый этап экспериментов с моделями Зонненштайна Штернберг проводил в Вайшенфельде, уезжая туда на выходные. Там теперь располагалась штаб-квартира «Аненербе». Вайшенфельд был маленьким городком в горах Верхней Франконии – в это тихое отдалённое место было решено вывезти все материалы исследовательского общества, чтобы они не пострадали от постоянных бомбардировок.

Штернберг желал знать, на каком участке пространства способно изменить ход времени его устройство. Выезжая за ворота школы «Цет», он просчитывал в уме, какого масштаба модель Зонненштайна потребуется для того, чтобы изменить ход времени, скажем, в небольшом городке, – а выходя из лаборатории, умиротворённо думал о том, как назавтра будет рассказывать курсантам об определении психического состояния человека по цветам ауры. И было ещё кое-что, придававшее всему остальному особую значимость – острую значительность предвкушения.

Его талантливая курсанточка теперь была одной из самых примерных учениц, но он продолжал давать ей частные уроки, будто бы по сложившейся традиции и из желания образовать её сверх установленной программы – чего он ни перед кем и не скрывал – а на самом деле с совсем иным, тайным расчётом.

Для тех немногих соучениц, что не завидовали ей и, несмотря на её замкнутость, относились к ней дружелюбно, у Даны в последнее время появилась невиданная, мягкая, полная очарования улыбка, с ямочками на щеках и тёплым сиянием опушённых густыми ресницами колдовских глаз. Такая же улыбка была у неё припасена для интеллигентного, постоянно словно бы до полусмерти уставшего, ни при каких обстоятельствах не повышающего голос доктора Киршнера, на котором серая эсэсовская форма – всегда какая-то пожёванная – смотрелась так, будто он надел её за неимением другого костюма. И, наконец, такая же улыбка была у неё и для Штернберга. Казалось, девушка готова проводить в его обществе хоть целые дни напролёт. Она задавала ему вопросы, она терпеливо – судя по осмысленности её кратких, но дельных замечаний – следила за ходом его рассуждений и иногда, при случае, со спокойной деловитостью повествовала о своей лагерной жизни.

Дана рассказывала, что всё ещё не приучила себя смотреть на пищу как на нечто обыденное. В концлагере заключённые постоянно говорили о еде. Пища была священна. Раздача пайка становилась важнее ежеутренней процедуры выволакивания из бараков трупов умерших за ночь людей. Необычайно популярной была тема экзотических блюд: заключённые пожирали фантазии, дрожа от наслаждения. Некоторые, совсем обезумев от голода, выменивали жалкий паёк на сточенный карандаш и клочок бумаги, чтобы жадно записать услышанные рецепты – и на следующем же обыске все эти сокровища изымались и выбрасывались эсэсовками. Другие, подобно бездомным собакам, под ржание охранников рылись в мусорных кучах в поисках объедков. Такие умирали прежде остальных – от изнурительных кровавых поносов. Посылки с воли были неслыханной роскошью. Они бережно запрятывались или тщательно делились; из-за них ночью запросто могли придушить. На заводе, куда гоняли работать узниц из барака Даны, некоторые цеховые мастера тайком подкармливали пошатывающихся от голода девушек и женщин. Сама Дана несколько раз получала спасительные свёртки с хлебом и варёным картофелем. Каждый шаг узника мог стать последним на пути к крематорию – но больше пыток, виселицы или пули Дана боялась быть растерзанной собаками. В том самом первом лагере, куда она попала после ареста, весельчак комендант обожал натравливать на заключённых своих овчарок. Собаки до сих пор вызывают у Даны дикий страх…

Штернберг никак не мог понять, была ли в рассказах девушки какая-то определённая цель – ужаснуть его, заставить почувствовать себя виноватым – или это просто являлось самым важным из того, что у Даны имелось своего и чем она хотела поделиться, однажды она даже высказывала опасение, что её откровения будут ему неинтересны – его больно зацепило это слово. Она ему доверяла – уже настолько, что однажды открыла то, о чём он давным-давно догадался: что боится она не только собак, но и людей, и больше именно тех, кто слеплен по образу Адама, а не Евы. Миловидным узницам «неарийского происхождения» всегда грозила опасность угодить в специальный публичный дом для особой категории кацетников вроде капо или доносчиков – попадавшие туда обычно возвращались в барак уже через несколько месяцев, больные сифилисом и беременные. Изнасилования в концлагерях не были редкостью, но ещё чаще затевались омерзительные развлечения с девушками-заключёнными, иногда прямо перед всем бараком, когда эсэсовцы, блюдя расовый закон, обходились тем, что щипали и терзали свою жертву, засовывали в неё бутылки, палки или стволы автоматов. Замолчите, я не желаю больше слушать! Это был первый и последний раз, когда он оборвал её монолог. Она посмотрела на него тёмно-зелёными, как стоячая вода, лишёнными блеска глазами, и впервые в жизни он ощутил стыд за всё своё мужское племя.

Дана почти перестала его бояться и устало отставила в сторону тяжёлый щит непрестанной бдительности. И Штернберг – к своему тайному, несколько принудительному стыду и ещё более тайному, абсолютно всевластному удовольствию – начал этим пользоваться.

Под его руководством Дана училась обращению с кристаллом. Задания пока были из самых простых: выяснить, как выглядит обстановка определённой комнаты в «офицерском» корпусе, куда курсантам не было ходу, или подробно описать внутреннее убранство церквушки в деревеньке под бывшим монастырём, которую Дана ни разу не посещала.

Она садилась спиной к зашторенному окну, так, чтобы стоявший перед ней на столике хрустальный шар не пятнался ни единым отблеском – Штернберг, зайдя сзади, следил за её действиями, попутно рассказывая, почему для кристаллов губителен солнечный свет. Затем девушка протирала шар влажной тряпкой и брала в накрытые чёрным бархатом ладони. И покуда она, отрешившись от всего на свете, смотрела внутрь сферы, стараясь привыкнуть к тем резким, встряхивающим ощущениям, когда начинаешь что-то видеть, Штернберг осторожно склонялся вперёд всем своим длинным корпусом, досадуя на малейший скрип ремней, с леденящим чувством, будто повисает над бездной, и вдыхал пепельный аромат её волос, тонул взглядом в тёмно-русом море, сплошь состоявшем из пушистых волн – вскоре он познал их мягкую упругость, отважившись невесомо коснуться губами выбившейся пряди. Постепенно подобные воздушные прикосновения стали непременной составляющей ритуала. Наклонившись через её плечо, он неправдоподобно близко видел перед собой её бледное лицо, спокойно опущенные чёрно-бурые ресницы, по-детски отчётливую голубую жилку на виске – и лишался дыхания, вспоминая, что когда-то едва не уничтожил своим свинцовым приказом эту красоту, эту живую тайну…

Но её ресницы вздрагивали, как у человека, готового проснуться – сеансы ясновидения продолжались хорошо если полторы-две минуты – на сеансы обожания у него было, соответственно, ровно столько же – и Штернберг, мгновенно выпрямившись, отворачивался, нервно теребя край портьеры.

От этих жутковатых опытов то ли над её доверчивостью, то ли над собственной выдержкой его так морило и вело, что он боялся как-нибудь, при особенно неустойчивом наклоне, рухнуть на неё, словно покосившееся дерево на хрупкий цветок. Была и иная угроза: на первых порах курсантка вздрагивала от неожиданности и специфического ощущения полёта в пустоту, когда начинала видеть, и её непредсказуемые дёрганья головой запросто могли оставить его с разбитым в кровь носом. И, наконец, существовала вероятность самого невообразимого: увидев некий знак в кристалле, раньше времени очнувшись от транса, что-то почуяв и – внезапно обернувшись – что тогда она сделает? Отпрыгнет, побежит, хлопнет дверью? – по-прежнему, кстати, распахнутой, и в этом тоже крылась опасность. Разразится неуклюжей, нарочито-вульгарной девичьей руганью? Вновь возненавидит его?.. Но даже страх разрушить всё с таким тщанием возведённое не удерживал его от рискованных, запретных подкрадываний, напоминавших тайный обряд.

И всякий раз потом Штернберг думал о том, что он, в сущности, то же, что оберштурмфюрер Ланге, только вымуштрованный, с инстинктами, придавленными кипой гимназических и университетских книг; и ещё – что на нём эсэсовский мундир, а на руке его ученицы – концлагерное клеймо. Банальнейшая тупиковая бессмыслица.

Но на следующем уроке эксперимент возобновлялся. Впервые Штернберг, чья память была переполнена чужими ощущениями подобного рода, не сравнивал свои переживания ни с какими из подслушанных. У него даже мысли не возникало сопоставлять: нынешнее было слишком его, неотделимое от состава крови.

* * *

Он не давал эксперименту самопроизвольно расширяться и занимать в его жизни места больше, чем эта злосчастная бесперспективная частность того заслуживала. Однако его всячески пестуемая сдержанность всё чаще переходила в мучительную скованность – тогда как Дана вела себя всё проще и свободнее в его присутствии.

– Доктор Штернберг, а можно вас спросить? – начала она однажды, изящно опёршись на острый локоток, заглядывая ему в лицо.

– Спрашивайте.

– Почему вы стали служить в СС?

– Почему?.. – Штернберг усмехнулся, скрывая растерянность перед столь неожиданным вопросом. – Ну, в сущности, всё очень просто. СС и «Аненербе» – это свобода научных исследований, достойный оклад и карьерный рост. А я, знаете ли, карьерист. И очень люблю деньги.

– Ну зачем вы на себя наговариваете? Вы же совсем не такой.

– А какой я, по-вашему? – Штернберг с интересом посмотрел на курсантку. Дана пожала плечами. Он продолжал глядеть на неё, всеми силами желая прочесть её мысли. Вдруг девушка до смешного смутилась – Штернберг и не подозревал, что за ней такое водится, и почему-то больше всего сейчас боялся по-идиотски смутиться вместе с ней. Дана принялась нервно заглаживать за ухо короткие прядки, с напускным интересом изучая собственную тень на стене.

– Какой-какой, – досадливо пробормотала она. – Обыкновенный фриц. Хозяин.

Штернберг очень надолго замолчал. Затем серьёзно произнёс:

– Вот что, Дана. Всегда подчиняйтесь вышестоящим только рассудком. Подчиняйтесь лишь в том случае, если подчиниться – выгодно, и никак иначе. Это очень важно, это один из законов выживания, если угодно.

Дана задумчиво улыбнулась.

– На общих занятиях я совсем другое от вас слышала. А вы именно так и подчиняетесь?

– Только так.

Дана вновь непринуждённо облокотилась на стол, но потом как-то сжалась, нахохлилась.

– Доктор Штернберг, вы меня всё-таки простите, ну пожалуйста, за то, что я вас тогда ножом…

– Не извиняйтесь, – резковато оборвал её Штернберг. – Вы имеете полное право не извиняться, – пояснил он, а про себя изумился: «Господи, она же, оказывается, всё время про это думала. А ведь я её уже давным-давно простил».

Штахельберг

июнь 1944 года

Из четырёх курсанток-ясновидящих, которым Штернберг поручил слежку за агентами Мёльдерса, получилась отличная команда. Именно от них Штернберг узнал, что люди верховного оккультиста планируют встречу с представителем американцев. Но Мёльдерс осторожничал: встреча постоянно откладывалась. Затем сменились агенты – новые были настоящими асами, они мастерски уходили от любой астральной или ментальной слежки, и курсанты быстро потеряли их след. Штернберг сам разыскал их, имея в своём распоряжении лишь скверный смазанный фотоснимок одного из агентов. В свободное от уроков время он в глубоком трансе водил руками над картой Южной Баварии и Швейцарии, а Франц сидел рядом с магнитофоном, боязливо поглядывая на мертвенное лицо бессвязно бормочущего шефа – к подобным моментам ординарец привыкнуть не мог. Так Штернберг выяснил название маленькой гостиницы в приграничном городке, где должна была, наконец, состояться встреча, и точную дату, и поручил Валленштайну организовать прослушивание.

Вообще говоря, то, что Мёльдерс пока не посылал своих стервятников дальше швейцарской границы, несколько успокаивало – Штернберг слишком хорошо помнил об Эзау и его семье. Одно время Штернберг опасался, что чернокнижник может подослать провокаторов в деревню, где жили освобождённые из лагерей родственники бывших заключённых, чтобы те, в свою очередь, стали провокаторами для курсантов: почва была благодатной, по школе постоянно ходили разговоры о том, что англичане с американцами всё дальше продвигаются вглубь материка – ни хвалёный Атлантический вал, ни люфтваффе[29], ни переброшенные, с изрядным опозданием, танковые дивизии не смогли их остановить. Штернберг часто напоминал себе: если дела Германии пойдут слишком скверно, эти люди, знающие теперь свою силу, запросто предадут своих учителей. Но Мёльдерсу, очевидно, нужна была школа «Цет», а курсантки пока крепко держались за своё благополучие – и очень боялись за своё будущее. Не одна бывшая заключённая уже обратилась к Штернбергу с просьбой дать ей работу после выпуска непосредственно под его началом; ведь Штернберг слыл добрым хозяином. Теперь он старался распределять занятия так, чтобы Дана как можно реже бывала в обществе других курсанток: завистливые товарки безжалостно травили её, не без оснований полагая, что ей тёплое место обеспечено. После общих занятий они нередко окружали девушку плотным кольцом, и носатая дылда-бельгийка, издевательски улыбаясь, заводила: «Я вот слыхала, боши очень грубые любовники… Слушай, Заленски, это правда?» – «Я-то откуда знаю, иди проверь», – Дана зло отбрасывала её наглую руку. «Девка, смотри, пузо не нагуляй!» – «И чего он нашёл в такой щепке?» Дана в бешенстве прорывалась сквозь кольцо хохочущих ведьм. Та же бельгийка строила преподавателям глазки и очень усердно работала в команде ясновидящих.

В преддверии выпускных испытаний курсанты занимались уже настоящими заданиями – например, чтением информации о личностях преступников по орудиям убийства или раскрытием подлинного смысла мастерски зашифрованных писем – всё это требовало хорошо развитых психометрических навыков. Тем временем Штернберг уводил свою избранную ученицу всё дальше за границы узкоспециальных оккультных дисциплин. По сути, он охапками давал то, чего ей, приблудной и необразованной, казалось, вовсе не суждено было получить от жизни по неумолимым законам той затхлой среды, в которой она выросла, среды с особенно сильным земным притяжением, где решительно невозможен никакой полёт мысли. Однако под всей этой затеей крылся вполне определённый расчёт: в первую очередь Штернберг хотел чаще бывать со своей любимицей, говорить с ней, любоваться на неё – и только потом делиться тем, что ему самому досталось в избытке; но всё же он с некоторой гордостью отмечал, что она жадно собирает обломки всяческих знаний, которые он щедро рассыпает перед ней, будто зёрна в ловушке для птиц.

Штернбергу льстила её неиссякаемая любознательность. Происхождение этого достоинства не было для него секретом: он давно уяснил, что является для Даны не кем иным, как проводником в тот мир, из которого она когда-то была вышвырнута, словно за борт корабля, – в богатый и яркий мир материального и интеллектуального достатка. Гидом он был старательным, даже чересчур. От оккультных законов он перешёл к эзотерике и философии и, не смущаясь полнейшей неподготовленностью своей слушательницы в этой области, говорил о реинкарнации, о микрокосме и о Мировой Душе – от Платона до православных мистиков, от тантрических учений до гипотез об одушевлённости материи. Рассказчик он был хороший, он обладал счастливым даром говорить живо и легко даже о самых сложных вещах, и Дана слушала его, открыв рот.

Его благородное ревностное наставничество, так Дану восхищавшее, было, однако, лишь гладкой скорлупой, под которой таилось непозволительное и неудобопоказуемое.

Такого с ним никогда прежде не случалось, это походило на одержимость. Ему начали сниться с чудовищным постоянством отравленные истомой предутренние сны, не убиваемые никаким количеством снотворного, никакими физическими упражнениями, которыми он намеренно изнурял себя по вечерам. После этих снов он пробуждался задыхаясь, с бешено колотящимся в пустой груди сердцем, с зудом, щекочущим пересохшие губы, с липкой влагой в пижамных штанах. Суккубы были то пугливо-невинны, то извращённо-наглы, но всякий раз так тщательно копировали облик Даны, что по утрам он, встречая свою ученицу, смертельно стыдился смотреть ей в глаза – в её прекрасные глаза, теперь с радостью готовые встретить его недостойный исковерканный взгляд. Сходство между Даной и её ночными посланницами выходило за рамки человеческого разумения. В одном пронзительном лунном сне демоническое существо, трогательно кутавшее боязливую девичью наготу в большую мужскую рубашку, разглядывало длинные порезы на неухоженных, грубоватых руках, сидя на краю ровной, как заснеженная степь, постели, и в этом сне Штернберг осторожно опустился рядом на колени, изнывая от жалости и желания. На следующий же день он увидел на руках Даны свежие ссадины – какая-то дура-эсэсовка прямо на утренней поверке отходила её по рукам металлической линейкой за «злостную порчу казённого имущества» – накануне девушка в очередной раз попалась на ушивании объёмистого лифа ночной рубашки под свои маленькие грудки, обласканные Штернбергом в его горячечных снах.

Штернберг подошёл к Дане после урока, взял её доверчиво протянутые руки, строго осмотрел ещё кровоточившие следы от ударов, и, не удержавшись, поинтересовался, почему же она не наказала эсэсовку, это тупое злобное животное, посредством своего знаменитого зловещего умения.

– А у меня его больше нет, – легко сказала Дана. – Делось куда-то. Я его уже давно не чувствую. У меня больше не получается настолько ненавидеть, чтоб вот так…

Штернберг основательно смутился ещё тогда, когда увидел на её руках свежие раны из своего стыдного сна, завершившегося особенно сладостным физиологическим исходом, – и почему-то окончательно пришёл в смущение именно от этих её странных слов.

– Хотите, я выгоню со службы эту мегеру, да ещё с такой характеристикой, что её не наймут даже чистить свинарник?

Дана засмеялась, не отнимая рук от его раскалённых ладоней.

– Да ну её, стерву, не тратьте вы на неё время, доктор Штернберг. Лучше расскажите мне сегодня про значение тех значков, рун. Вы обещали.

О своих обещаниях он помнил. На очередной «частный урок» он принёс таблицы с рунами Старшего, Младшего и арманического Футарка и поведал о многообразии рунических алфавитов, о толковании знаков, о заключённой в них силе и о магических операциях с рунами. Среди последних он ни словом не упомянул лишь одно: сумрачный раздел рунической магии, связанный с подчинением человеческой воли и разума. Он очень боялся, что в памяти его обожаемой ученицы может всплыть тот весьма нелестно характеризующий его эпизод, когда он распинал беззащитную девушку на тюремной койке, крушил её сознание и ритуальным кинжалом выскребал на неприкосновенной глади её прозрачной кожи знак-печать, отмечающий его собственность. По всем признакам, обряд не удался, и Штернберг всей душой надеялся, что это было действительно так. Теперь он не простил бы себе, если б узнал, что его гнусные ментальные эксперименты оставили хоть малейший след.

Мнимо увлечённый своей лекцией, он садился рядом с Даной – благо в этой комнате были не стулья, а скамьи, – чтобы изобразить несколько наиболее распространённых составных рун – это для неё, – а для себя – чтобы закинуть праздную левую руку на высокую спинку как раз позади остреньких девичьих лопаток и наслаждаться этим полуобъятием. Насыщенный вечерним солнцем парной июньский воздух, дрожащий в проёме раскрытого окна, ничуть не разбавлял сонной духоты. Дана задумчиво склонялась над строем угловатых символов.

– Раз для каждого человеческого характера есть своя руна, то вам, как мне кажется, подходит вот эта, – и безошибочно тыкала в «Альгиз». Штернберг словно сквозь туман смотрел на знак, напоминающий очень условную человеческую фигурку, свой знак.

– «Альгиз», – автоматически произносил он. – Ещё её называют «Ман», или Руной Жизни. В древности считалось, что этот знак придаёт силу в обороне против врагов. «Альгиз» несёт в себе изображение дерева и молящегося человека. Она символизирует Мировое Древо, по преданиям, поддерживающее Вселенную, и человеческую природу, дух, душу и тело. В магии служит знаком защиты, исцеления, познания и интеллекта. Её тайное, эзотерическое значение – устремлённость человека к божественному…

– Да вы ведь пару минут назад обо всём этом уже говорили, – Дана глядела на него с солнечной улыбкой, и Штернберга пронзало леденящее подозрение, что она давно подметила все его неуклюжие манёвры, оговорки и подозрительные паузы, и теперь с интересом наблюдает, как он мучается. Но Дана тут же, живо и невинно, отворачивала хорошенькую головку к окну, откуда доносились смазанные отголоски джаза, и Тонким слухом Штернберг отчётливо слышал неодобрение расхаживавших по двору часовых по поводу «еврейско-негритянской» музыки, но не мог уловить, о чём же думает сидящая в страшной близости девушка. Он совершенно обалдел от жары и русого цветения рядом, он чувствовал, что катастрофически оговаривается из-за сладострастного пожара, разыгравшегося пониже неудобно впившейся в сведённый живот офицерской пряжки, и был неимоверно благодарен меломану Франке, под защитой прочных монастырских стен школы «Цет» не отказывавшему себе в удовольствии крутить джазовые пластинки. Взвизги, блеяние и заливистый лай саксофона быстро вызвали у Штернберга обычное в таких случаях дикое раздражение, заглушившее всякие нежные и горячие переживания. Подождав ещё немного, он встал и закрыл окно, глухим стуком рам обрубив музыку.

– Вам не нравится? – спросила Дана.

– Не то чтобы не нравится, просто я этого не понимаю.

– В Равенсбрюке… – Дана взглянула на Штернберга, словно спрашивая у него разрешение ещё раз затронуть эту тему, – у меня была соседка по нарам, которую посадили в концлагерь только за то, что она танцевала под американскую музыку.

Штернберг промолчал, постепенно приходя в себя.

– А что же вам тогда нравится? – не унималась Дана. – «Ах, мой милый Августин»?

Воспротивиться пришедшей на ум неразумной затее Штернберг не сумел.

– Хотите услышать то, что в моём понимании является настоящей музыкой? Тогда пойдёмте.

С его стороны это предложение было крайним проявлением дурацкого легкомыслия, и ему повезло, что никто не встретился им на потайном пути, которым, к счастью, мало кто пользовался, из учебного корпуса в так называемый «офицерский» через заброшенную башню. Накануне Франц получил три дня отпуска – а больше никому в квартиру Штернберга без разрешения входить не дозволялось.

Дана, очевидно, сразу поняла, куда её привели. Робкой походкой она двинулась через анфиладу светлых комнат, нагонявших оторопь на всякого посетителя странным сочетанием роскоши и аскетизма; с трудом верилось, что эти образцовые выставочные залы мебельного искусства служат кому-то жилищем.

Скоро Дана забрела в кабинет и подошла, любопытствуя, к огромному, как языческий алтарь, письменному столу. Из действительно примечательного на нём имелись лишь сложенные стопкой большеформатные фотоснимки мегалитов Зонненштайна да фотографический портрет Эммочки, ослепительно-беловолосой и улыбчивой. Первым делом Дана обратила внимание на карточку в серебристой рамке, долго и очень подозрительно рассматривала её, поглядела на Штернберга, потом снова на снимок девочки, нахмурилась от каких-то вычислений и, видимо, не удовлетворившись ими, настойчиво спросила:

– Это ваша сестра?

– Нет, – улыбнулся Штернберг – ревнивый тон ему понравился, – это моя племянница. Она живёт в Швейцарии.

– Очень на вас похожа, просто невероятно.

– У нас в семье все похожи.

Выверенный столетиями состав черт и впрямь был одинаков, разница была лишь в насыщенности его раствора: в лёгком девочкином варианте он давал тонкое и нежное пухлогубое личико, а в крепком мужском – точёное, узкое, что называется «арийское» лицо с тяжёлой угловатой нижней челюстью и хищным ртом. Что же касается деликатной линии носа и меланхоличного разреза глаз, то эти составляющие были вообще идеальной копией – и какое-то мгновение Дана смотрела на Штернберга так, будто видела впервые: должно быть, благодаря портрету Эммочки она живо представила себе, как Штернберг выглядел бы без своего дефекта.

Фотографии с Зонненштайном заинтересовали Дану не меньше, чем портрет.

– По-моему, что-то такое я где-то уже видела… – неуверенно произнесла она.

Штернберг хотел возразить, но тут же вспомнил, что не раз давал ей, исключительно одарённому психометру, свои вещи – и ещё, кстати, неизвестно, о чём, помимо Зонненштайна, она могла там прочесть…

Определённо, Дана чувствовала себя всё менее уютно в этих чрезмерно просторных помещениях, наполненных напряжённой, ожидающей чего-то тишиной. И Штернберг, не решаясь больше испытывать её терпение, повёл её в ту комнату, где торжественно чернело вздыбленное крыло рояля. Он полностью отдавал себе отчёт в том, что выбранное им для данного случая произведение – большая, виртуозная и перегруженная Вальдштайн-соната – едва ли годится на то, чтобы заставить вострепетать человека, ровным счётом ничего в музыке не смыслящего; но почему-то казалось, что сейчас от него ожидается нечто, наполненное светом и великолепием – ничто иное, пожалуй, не соответствовало этим ожиданиям так, как соната № 21 до-мажор Бетховена.

С первых же звуков, сначала глухо волнующихся, а затем звонко всплёскивающих и набегающих всё выше, словно прозрачные волны на блестящую гальку, Дана устремила заворожённый взгляд на руки Штернберга, и так просидела, не шелохнувшись, почти полчаса, не спуская с них расширенных глаз, до последних аккордов заключительной части. Её явно занимала не столько сама музыка, сколько механизм музыки: руки, извлекавшие из громоздкого инструмента каскад звуков, разбегавшиеся и сбегавшиеся по клавиатуре с удивительной силой и поразительной лёгкостью, представлялись ей тончайшим устройством, наконец-то обнаружившим своё истинное назначение, и волнообразное движение пястных костей под тонкой кожей очень напоминало движение молоточков в разверстых недрах рояля. Едва образованная девушка, скорее всего, знать не знала ни о каком Бетховене, но вот Штернберг был перед ней, и эта непонятно для чего нужная, но такая восхитительно сложная музыка была его частью.

Отняв руки от клавиш, Штернберг даже не знал, какой реакции ожидать от слушательницы – и того, что она произнесла, он, пожалуй, ни за что не сумел бы предугадать.

– Выглядит просто бесподобно, – восхищённо заявила Дана, – я никогда ничего красивее не видела… Доктор Штернберг, сыграйте ещё что-нибудь, – попросила она, с ожиданием глядя на его руки.

– Я полагаю, этого довольно, иначе вы опоздаете к ужину.

– Да я и так уже опоздала, – она беззаботно махнула рукой. – Сейчас меня даже в столовку не пустят. Знаете, эти идиотские правила… – она оборвала себя, уткнувшись взглядом в петлицы Штернберга.

– Ну, в таком случае нарушим ещё одно идиотское правило, – усмехнулся он. – Можете поужинать со мной. Ужин мне доставляют прямо на квартиру. Правда, придётся поделить его на двоих.

– Ну знаете…

Штернберг и сам понимал, что зашёл со своими выходками уже слишком далеко. Но не мог остановиться.

– Дана, заставлять я вас не собираюсь. Решайте сами, что для вас лучше: поесть сейчас или же оставаться голодной до завтрашнего утра.

Она сомневалась, но недолго.

– Поесть…

Втайне Штернберг ликовал так, будто был представлен к награде. Доставленный к порогу ужин – рыбное жаркое в сливочном соусе, сыр и черничный пирог – он разделил пополам, дополнив бутылкой лёгкого белого вина из своих запасов, а чтобы гостья за время его приготовлений не передумала, положил перед ней подарочное издание «Северной мифологии» с великолепными иллюстрациями фон Штассена, в каковое она немедля, из-за роскошных картинок, и вцепилась.

Вид сервированного сверкающим серебром стола привёл Дану в состояние отстранённой задумчивости. Штернберг с интересом наблюдал за девушкой. Дана словно в полусне расстелила на коленях салфетку, взяла нож и вилку и вдруг, на мгновение очнувшись, произнесла:

– Моя мать играла на фортепьяно… Оказывается, я помню. Она играла не так, как вы… Её пальцы спотыкались. Но мне всё равно очень нравилось…

Штернберг отодвинул свою тарелку и принялся смотреть, как она ест – одурманенная вкусами и запахами, изумлённая той памятью, что проснулась в её руках, уверенно управляющихся с элегантным столовым серебром. Дана быстро распробовала вино, но после первого же бокала её так повело, что Штернберг счёл за лучшее отставить подальше и бокал, и бутылку. Девушка смотрела на него с растерянной улыбкой, блестели дивные зелёные глаза в густых ресницах, блестели раскрасневшиеся от вина влажные губы, и Штернберг со сладостным содроганием подумал, что легко сумеет споить ей ещё пару-другую бокалов, а затем запросто подсесть к ней, вволю её полапать и задушить поцелуями. И пока он, стыдясь себя, мысленно обмусоливал эту заманчивую возможность, Дана отставила пустую тарелку и устремила выразительный взгляд на его, нетронутую. Штернберг молча передвинул девушке свою порцию. Дана с виноватым видом проглотила и её.

Уничтожив вскоре весь его ужин, Дана очнулась от гастрономического транса и выглядела не столько довольной, сколько встревоженной.

– Доктор Штернберг, скажите честно: зачем вы всё это для меня делаете?

– Что именно?

– Ну, всё – уроки, музыка, да ещё вот и кормёжка…

– А как вы думаете? – внутренне холодея, спросил Штернберг. Если она всё-таки ощутила что-то подозрительное – с помощью тех самых психометрических навыков, которые он же в ней и развил – лучше выяснить это сразу.

– Я думаю, просто-напросто от страшной скуки… Вам надоело жить по уставу, вам надоели ваши эсэсовцы, от них только и слышишь: «Яволь!». Вот вы и придумали прививать науки этим… «асоциальным элементам», я правильно выражаюсь? Хоть какое-то разнообразие. Верно?

– Абсолютно верно, – серьёзно подтвердил Штернберг и со вздохом посмотрел на часы. – Вот теперь вам действительно пора идти, чтобы не опоздать на поверку.

Обратно возвращались тем же путём, в полном молчании. Лишь когда Штернберг повернулся, чтобы уйти, Дана вдруг произнесла:

– Почему вы не сказали мне, что я ошибаюсь?

– Вы нисколько не ошибаетесь, – преувеличенно спокойно ответил Штернберг. – Вы действительно правы.

– А если я вам не верю?

– А, собственно, отчего вы мне не верите?.. Хотите, я докажу вам вашу правоту? – Штернберг быстро повёл озадаченную ученицу в тёмную галерею, тянувшуюся вдоль монастырского двора, заполненного сейчас курсантами и эсэсовцами. Странная запальчивость девушки наполнила его звонкой дрожью. Остановившись за массивной колонной в укрытии густого мрака, они вместе стали наблюдать за лениво растягивавшейся в шеренгу толпой.

– Сейчас вы сами всё увидите, – тихо сказал Штернберг, – и вы всё поймёте. Просто стойте на месте. И смотрите вот на них.

Дана принялась прилежно разглядывать курсантов и охранников. Штернберг, зайдя сзади, осторожно приложил изнывающие, предательски дрожащие пальцы к её нежным тёплым вискам и прикрыл глаза, приказав себе ни о чём не думать. Сознание мгновенно до отказа заполнили ощущения, эмоции и мысли толпившихся во дворе людей. Стоявший поблизости детина с автоматом на груди маялся от несварения желудка и клял про себя съеденную в обед фасоль, негодяя-повара и весь белый свет. Другой парень, подальше, думал о своём отце, погибшем под Шербуром, и ему тяжело было стоять, больно было смотреть на невыносимо яркое небо. Многие курсанты беспокоились о предстоящих экзаменах и о своём дальнейшем, очень размытом будущем. Некоторые женщины думали о своих детях, которых могли видеть только по выходным. Две девушки в строю шёпотом обсуждали россказни о таинственном списке на распределение, который якобы уже лежал на столе главы школы, – среди курсантов ходили панические слухи о том, что часть выпускников направят в Восточную Пруссию, а то и в генерал-губернаторство, а предсказательницы поговаривали, что туда придут русские и всем фашистским прихвостням устроят второй Равенсбрюк. Несколько курсанток ещё во время ужина с раздражением заметили отсутствие Даны и собирались учинить ей форменный допрос. Заметила это и фрау Керн; она жалела девушку.

Сбрасывая воспринимаемое в чужое сознание, Штернберг чувствовал себя чем-то вроде громоотвода ментального мира, по которому проходит разряд огромной мощности, и очень скоро в изнеможении отступил назад, опустив руки. Дана, немного придя в себя от оглушающих впечатлений, обернулась с непритворным ужасом в глазах:

– Значит, вы вот так каждого и слышите?

Штернберг молча развёл руками.

– Постоянно?! И как давно у вас такое?..

– Сколько я себя помню, всегда было.

– Так вот почему про вас рассказывают, будто вы всё про всех знаете… А я не верила… – Дана уставилась на него во все глаза. – Господи, да как же вы живёте?

– Да вот так и живу, – нехотя ответил Штернберг.

– А про меня, выходит, вы тоже всё знаете? – не своим голосом произнесла Дана.

– Нет, – быстро ответил Штернберг. – Именно о таких случаях, как ваш, я и хотел поговорить. Изредка встречаются люди, перед которыми дар телепата ровным счётом ничего не значит. Сознание у них защищено настолько хорошо, что их мысли невозможно прочесть. Вам, Дана, повезло принадлежать именно к такой категории людей. Я хочу, чтобы вы это знали. Про вас мне известно не больше, чем вы сами рассказали. Именно поэтому ваше общество для меня и впрямь в своём роде лекарство от скуки, вы понимаете?..

Дана кивнула, не сводя с него немигающих глаз.

– Ладно, на сегодня более чем достаточно, – Штернберг слегка подтолкнул в спину остолбеневшую девушку. – Сейчас начнётся перекличка. Идите скорее, не то у вас будут неприятности.

* * *

Вернувшись в своё холодное жилище, ещё хранившее в сухом воздухе неощутимый след присутствия гостьи, Штернберг поставил на стол посреди неубранной посуды бутылку коньяка, после чего взгромоздился на стул, ещё недавно согретый теплом стройных девичьих бёдер, налил густо-янтарную жидкость в бокал, из которого драгоценная ученица пила вино, и поднёс к губам. Это было как глубокий поцелуй. Он потягивал коньяк и размышлял о том, что теперь-то, после демонстрации своего фантастического дара, точно не выйдет у бедной девчонки из головы. Как она после этого на него посмотрела… «А ведь ей меня, кажется, жалко, – подумал он с пронзительным удовольствием. – Ну да, позёрство. Но зато насколько эффектно. Нет, впредь следует сохранять дистанцию…»

Комната тонула в сумраке. Когда рука, в очередной раз потянувшаяся за бутылкой, ощутила её подозрительную лёгкость, Штернберг оцепенело уставился в темноту. Горло и нёбо саднили от шершавой коньячной горечи. Хватит, приказал он себе. И поплёлся под душ – трезветь.

В просторном зеркале ванной комнаты он нехотя встретился с собой взглядом. Он урод. Это неопровержимая данность. Зелёный правый глаз, косящий к переносице, был, бес знает почему, весел, как всегда. В левом, голубом, глядевшем прямо, холодным пламенем светилась безнадёжность. Дополняли привычно-гадкую картину съехавшие к кончику носа очки. Штернберг снял их и положил на край раковины. Бо́льшую часть униформы он оставил за дверью, и то немногое, что на нём было сейчас, стало просто одеждой. Он прошёлся пальцами по длинному ряду пуговиц, от верхних у ворота белой рубашки до нижних за ширинкой чёрных галифе, стащил с плеч чёрные кожаные подтяжки и позволил брюкам тяжело упасть к ногам, покрытым зябко взъерошившимися золотистыми волосами. Туда же последовала рубашка, жестом сдающегося в плен разметавшая рукава. Он наклонился, стягивая исподнее, выпрямился, посмотрел на смутную бледную фигуру в зеркале – подёрнутую дымкой тысячелетий призрачную фигуру молодого жреца, сухощавую, широкоплечую и узкобёдрую, с золотым солнцем круглого амулета на груди. Глядя на туманное пятно своего лица, он мог бы, как в детстве, на мгновение представить, будто стоит надеть очки, и в зеркале появится обновлённое отражение, лишённое уродующего дефекта. Но сегодня ему хотелось гораздо, гораздо большего – стать человеком иного времени, пусть уродом, но не связанным путами законов и запретов, устава и долга.

Свобода чресл мучила. Он поглядел вниз: ровная дорожка волос шла от пупа по низу поджарого живота, вливаясь в буйство золотистой растительности, окружающей непотребную плоть.

Вместо отрезвляюще-холодного ливня душевое сито едва выдавливало тепловатую струйку, заплетавшуюся тощей косицей. Штернберг добросовестно простоял под ней несколько минут, ожидая, что норовистый водопровод всё-таки соблаговолит выдать ежевечернюю порцию ледяного монашеского успокоительного. Он привалился плечом к прохладному кафелю с греческим орнаментом и закрыл глаза. Он чувствовал телесное тепло рядом, чувствовал легчайший запах гари в омуте волнистых тёмно-русых волос, лохматую девичью макушку на уровне своего сердца. Господи, да что же со мной творится… Всё своё состояние, до последнего пфеннига, отдал бы только за то, чтоб она оказалась здесь, сейчас. Стояла бы рядом, прикрываясь зябко и смущённо. Можно было бы взять её неловкую руку – правую, с этим ужасным вытатуированным номером – и поцеловать неизящные, совсем мальчишечьи пальчики с грубоватыми, в заусенцах, кое-как обстриженными квадратными ногтями, поцеловать угловатые костяшки, синие цифры у запястья, вспотевшую ладошку, перевёрнутые «йот» и «фау» чётких линий судьбы. А затем долго-долго вести её боязливую руку от своих губ по шее, по середине груди, по животу, всё ниже, до самого корня Ирминсула.

Он сомкнул горсть в кулак, стремясь удержать руку призрака, в полном беспамятстве дёрнул бёдрами и с глухим стоном запрокинул голову, всем телом содрогнувшись от шквального опустошения. Спустя вечность, вспомнив о необходимости дыхания, направил душ на стену и затем тщательно вымылся сам, ни о чём больше не думая, наконец-то спокойный.

На ходу вытираясь, Штернберг вошёл в тёмную спальню, с льдистым стуком положил на тумбочку очки и ничком упал на кровать. Давно он не ощущал такой бестелесности. Давно ему не было так спокойно и так безнадёжно. Давно он не чувствовал такой убеждённости в самом разумном решении: не подавать виду, доучить и сдать в какую-нибудь альпийскую оккультную лабораторию. И навсегда забыть. Закон выживания – не ввязываться в заведомо проигрышные затеи. Но не является ли таковой вся его государственная служба – или служение? Какая уже разница, кто есть кто в этом зловонном месиве – подонок с кнутом или храмовник с мечом? Твои руны уже знают, что грядёт Рагнарёк – почему ты сам не желаешь этого знать? Почему ты против всех законов снова и снова бросаешь ясеневые пластинки, чтобы руны угодливо-лживо пропели тебе о возможности благополучного исхода?.. Но ведь есть ещё Зеркала Зонненштайна, грандиозное оружие, мощь которого – само Время. Побеждает тот, на кого работает Время. Теперь оно будет работать на нас… А ты сумел ответить на главный вопрос – что же такое на самом деле эти Зеркала? Слишком они сложны для оружия, не правда ли? Почему они тебя приняли? Почему ты им нужен? И что именно им от тебя нужно?

Мюнхен – Берлин

13–14 июля 1944 года

В начале июля Штернберг позволил себе полторы недели отпуска, чтобы навестить родных. По возвращении из Швейцарии его ждали три значительные новости: первая – крайне неприятная, но давно ожидаемая, вторая – просто неприятная, но весьма неожиданная, и третья, из-за которой он, по правде сказать, едва не забыл не только о первых двух, но и вообще о чём бы то ни было.

Первая новость заключалась в том, что Мёльдерс, по-прежнему – полновластный начальник оккультного отдела, лично заявил Штернбергу о намерении посетить школу «Цет» в двадцатых числах июля, сразу после выпускных испытаний, и подобрать квалифицированных помощников для своих чернокнижников. При этом он не стал скрывать, что новые специалисты-неарийцы будут незамедлительно задействованы в неких особо опасных испытаниях. Штернберг, сохраняя совершенное внешнее спокойствие, улыбнулся холодно-глумливо:

– Разумеется, штандартенфюрер. Прикажете упаковать заранее партию самых жизнестойких?

– Не утруждайте себя, юноша, – Мёльдерс растянул безгубый, подобный узкой чёрной щели рот в ответной ухмылке. – Я сам проведу необходимый отбор.

Попади бывшие заключённые в распоряжение стервятника, их уже можно будет считать покойниками. Наверняка Мёльдерс определит их на испытания своего «Чёрного вихря», превращающего неудачливых экспериментаторов в бурую слизь. Или, например, так называемого генератора невидимости, спроектированного по заказу кригсмарине[30] устройства, управляемого сенситивом и питающегося от его тонкой энергии, как от аккумулятора. Но это ещё не страшно; страшно, когда с экспериментальным прибором случаются аварии – тогда изломанного искривлённым пространством оператора вытаскивают из кабины уже мало похожим на человека: цельный, нетронутый скелет как попало выпирает из мягкой плоти, словно каркас из глиняной скульптуры. Или чего стоит некромантская возня с трупами немецких солдат, которых в случае успеха Мёльдерс намеревался вновь отправить на фронт нечувствительной к боли нежитью. Существовали и иные подобные разработки, о сути которых Штернберг не знал и знать не хотел.

Бросать своих курсантов в глубокий котёл зловонной кухни чёрных магов он категорически не желал. Это было бы настоящим предательством. Он, видите ли, обещал своим ученикам хорошее будущее. Он всё ещё надеялся сдержать обещание.

Самым правильным решением было бы прямо сейчас поехать к Гиммлеру и выложить ему на стол все компрометирующие Мёльдерса материалы. Останавливало лишь одно, но очень существенное обстоятельство: материалам явно не хватало веса. Связи главного оккультиста с заграницей пока так и остались недоказанными, и от всех подозрений Мёльдерс легко сумел бы отмыться, а оказание магических услуг в обход кассы «Аненербе», но внутри рейха, могло бы, учитывая всяческие заслуги стервятника, потянуть разве что на понижение падальщика в должности. Последнее, конечно, решило бы некоторые проблемы, но создало бы такую мину замедленного действия под самым боком, что лучше вовсе об этом не думать…

Новость номер два была как лохань холодных помоев в лицо: вроде и вреда никакого, а мерзко до судорог. Глава СС решил лично подыскать своему молодому магу достойную арийскую супругу, дабы та добросовестно нарожала рейху целую дивизию богочеловеков со сверхспособностями. Штернберг же отправился на приём к шефу, намереваясь обсудить куда более серьёзные вопросы – и одновременно мучаясь сомнениями, стоит ли касаться их хоть единым словом.

Накануне он выслушал доклад Ройтера, который со своей группой по поручению гестапо уже около двух месяцев вёл астральную и ментальную слежку за генералами и политиками, строившими планы государственного переворота. Ещё до начала сотрудничества с тайной полицией Ройтер получил от своего начальства определённые инструкции и сообщал гестаповцам далеко не всё из того, что видел; то, о чём умалчивал, он теперь выложил Штернбергу. Это были несколько имён и обстоятельств, которые не фигурировали ни в каких документах. Штернберг запретил вести какие-либо записи. О тайне знали Валленштайн, двое предсказателей из подотдела Штернберга, Ройтер и трое его астролётчиков. Всем этим людям Штернберг вполне мог доверять – в крайнем случае, он твёрдо знал, им гораздо выгоднее будет держаться друг за друга, чем совершить предательство, – но риск был слишком велик. На доклады к фюреру с недавних пор стала являться тихая смерть. Кого она, принявшая облик покалеченного на фронте молодого полковника, потянет за собой в туманные миры – фюрера или всех тех, кто связал с отчаянным штабистом свою судьбу, – сказать наверняка было невозможно, но предсказатели предупреждали о самом худшем. Следовало известить Гиммлера хотя бы затем, чтобы обезопасить себя и свой подотдел на случай, если начнётся массовая расправа.

Штернберг знал это имя, мгновенно узнал бы это красивое, даже с повязкой через глаз, лицо – поздними вечерами в тишине швейцарского городка он всей своей сутью переносился в рейх, склоняясь над огромным хрустальным шаром, в глубине которого мелькали картины из чужой жизни. Он с содроганием пытался представить себя на месте этого человека, и не хотел ему мешать. Война была смертельной болезнью, и судорожные манёвры на обоих фронтах уже напоминали агонию. Быть может, задуманное штабистом убийство безумца принесло бы исцеление.

С Гиммлером об этом говорить было бесполезно – трусливый и нерешительный шеф СС в прошлом году вяло пытался наладить контакты с некоторыми сопротивленцами, но, едва почуяв опасность, резко оборвал все связи. Хотя, быть может… Уже в приёмной рейхсфюрера Штернберг решил: надо начать с общих фраз. Если Гиммлер сам намекнёт на то, что лучше бы не мешать заговорщикам, выложить всё о планируемом покушении на фюрера; если заведёт свою обычную шарманку насчёт эсэсовской верности – смутно обрисовать обстоятельства, не называя имён. Что говорить о готовящемся вслед за возможным убийством фюрера перевороте, Штернберг и вовсе не знал. Собственная раздвоенность порой напоминала ему тяжёлую форму помешательства.

– Хватит сеять панику и распространять слухи! – прервал его Гиммлер, едва Штернберг упомянул, что вождю грозит опасность. – Я знаю, кто входит в эту грязную клику заговорщиков. На каждого из них ведётся досье. Они не посмеют покуситься на жизнь фюрера. Зато они разводят всю эту болтовню!

– Виноват, рейхсфюрер, но то, о чём я предупреждал вас ранее, – хотя бы раз это было пустой болтовнёй? Вспомните о Нормандии. В апреле я приносил вам расчёты моих предсказателей и курсантов, в мае предъявлял собственные выкладки. И что же? Наши войска, как и прежде, преспокойно ждали непонятно чего у Па-де-Кале. Хоть что-нибудь было предпринято?

– Довольно, Альрих, вы забываетесь!

– Рейхсфюрер, мои прогнозисты предупреждают: нельзя исключать того, что мы потеряем Францию. А тем временем русские уже в Польше…

– В конце концов, когда вы прекратите лезть не в своё дело! Фюрер знает об этом лучше вас! Я-то думал, вы пришли с чем-то действительно серьёзным!

Штернберг мог бы сказать, сколько немцев уже желают гибели этого фюрера, который якобы всё всегда знает лучше всех. Но, глядя в тусклые глаза шефа за белёсо поблёскивающими, словно подслеповатыми очочками, чувствовал: похоже, предсказатели не ошибаются. Будет резня. И лучше бы сейчас назвать то имя, что до сих пор не вызывало интереса ни у Мюллера, ни у Гиммлера, – чтобы не только отвести от себя в будущем любые подозрения, но даже сделаться, так сказать, героем, раскрывшим заговор против фюрера. Всего несколько слов. И одно имя. Штернбергу вспомнился затравленный взгляд раненого капитана. Так просто – несколько слов…

Но Штернберг их не произнёс и не назвал имени. Быть может, потому что он, калека от природы, сочувствовал человеку, искалеченному гораздо сильнее него. Быть может, оттого, что боялся потом, глядя в зеркало, всякий раз видеть за плечами своего отражения ещё одну смутную молчаливую тень.

– Я знаю, на днях вы отметили свой двадцать четвёртый день рождения, Альрих, – внезапно произнёс Гиммлер.

– Так точно, рейхсфюрер. – Штернберг явственно ощутил особый, зоологический интерес начальства к своей персоне. Такое уже было однажды, когда Гиммлер предлагал ему участвовать в экспериментах эсэсовской организации «Лебенсборн» – «Источник жизни»: следовало всего-то съездить на пару дней в закрытый санаторий и отдохнуть там в обществе специально подобранных белокурых ариек – после чего учёные ожидали спустя девять месяцев получить на руки симпатичный набор сверхмладенцев-сенситивов. Сейчас Штернберг приготовился к тому, чтобы половчее отбить очередное подобное мерзостное предложение – и заодно зацепился памятью за словечко «отметили»: тот день, последний перед отъездом, был туманный и дождливый, по оконному стеклу медленно скользили капли, и Эммочка понуро сидела рядом – она всегда чутко улавливала его настроение.

– Вы вступаете в самый ответственный период вашей жизни, Альрих. Примите мои поздравления.

– Благодарю, рейхсфюрер, – без энтузиазма сказал Штернберг. Он успел прочесть нехитрый замысел шефа ещё до того, как тот сумел облечь мысли в слова.

– Перед вами теперь встают новые великие задачи, – приподнятым тоном продолжал Гиммлер. – Своё двадцатипятилетие вы должны встретить уже женатым человеком. У вас есть кто-нибудь на примете?

«О, чёрт», – взвыл про себя Штернберг. Начинается. Раньше, однако, чем ожидалось. Обычно эсэсовцев начинают бомбардировать этим вопросом после двадцати пяти.

– У меня нет времени на личную жизнь, рейхсфюрер.

– Понимаю. Но ваши успехи на службе – это не единственное, что требуется народу, – в голосе Гиммлера прорезались менторские ноты. – У всякого истинного немца существует незыблемый долг – биологический. Ценная наследственность не должна быть потеряна для будущих поколений. Она должна жить в как можно большем количестве немецких детей. А вы, Альрих, представляете для нации исключительную ценность. Такие люди, как вы, должны сформировать новую немецкую аристократию, которая будет властвовать над миром…

«Господи, какая чушь, – брезгливо подумал Штернберг. – И эту дичь городит человек, прекрасно отдающий себе отчёт в том, что немецкому народу предстоит возблагодарить Бога, если по окончании нынешней войны за Германией останутся хотя бы её исконные земли».

– Рейхсфюрер, – Штернберг воспользовался тем, что сидящий напротив дряблый человек умолк, переводя дыхание, – думаю, все вопросы насчёт новой аристократии и ценной наследственности целесообразно решать после окончания войны.

– Прекратите нести чепуху! Эти вопросы напрямую связаны с военными успехами, как вы не понимаете! Немцы должны в кратчайшие сроки залечивать раны, нанесённые войной. Задача СС – внести главный вклад в это дело. Каждый эсэсовец обязан жениться как можно раньше. Ранний брак приносит наибольшее количество детей. Вообще, для наследственно ценных людей, я надеюсь, в ближайшие годы будет, наконец, введён закон об обязательном многожёнстве. Брак в его нынешней форме – дьявольское изобретение католической церкви…

Военная мощь, выраженная в количестве пищащих младенцев. Штернберг с непристойным злорадством подумал о том, как в своих стыдных снах с упоением изменял национальной идее с бесплотным и потому бесплодным призраком славянской девушки. Да ещё многожёнство – о Санкта-Мария и все святые! Во что тогда превратится самое сердце Европы? Штернбергу было и смешно, и тошно.

– Рейхсфюрер, – он с трудом подавил усмешку, – я убеждён, мой личный вклад не принесёт народу никакой пользы. Наш фюрер говорит: «Тот, кто ущербен физически, не имеет права увековечивать своё страдание в своих детях». Эти слова, вы видите, целиком относятся и ко мне. Расовое управление попросту не выдаст мне разрешение на брак и правильно сделает.

– Ничего подобного, – возразил Гиммлер. – Я уверен, ваше досадное природное недоразумение будет исправлено здоровой наследственностью вашей жены. Ваша кровь имеет огромную ценность, так что не стоит обращать внимание на такие мелочи. Германии требуется как можно больше людей, подобных вам, как можно больше детей со сверхчеловеческой одарённостью.

Всё глумливое веселье Штернберга быстро сошло на нет. Он вдруг с безжалостной ледяной отчётливостью понял, что весь этот идиотизм уже совсем всерьёз. Здесь уже было не до шуток. Захотят – женят. Во имя будущего нации. И попробуй откажись…

– Рейхсфюрер, моя служба, научные исследования, оккультная практика и преподавательская деятельность отнимают всё моё время. У меня нет ни малейшей возможности уделять внимание семье.

– А это от вас и не требуется, – генеральный селекционер СС был позабавлен его беспомощным возражением. – Ваша задача – регулярно исполнять биологическую роль, отведённую вам природой, не больше. Много времени это не займёт. Вы вот проводите отпуска у родных. Ну, будете проводить вместе с женой. Женщина с правильным, национал-социалистическим мировоззрением сумеет понять важность вашей работы и не будет вас отвлекать. Я лично подберу вам несколько расово безупречных и идеологически образованных кандидаток с идеальным здоровьем, и вы выберете ту, что придётся вам по вкусу.

– Исполнять биологическую роль по отношению к женщине, которая будет мне совершенно безразлична? – мрачно произнёс Штернберг. – Честно говоря, задача не из лёгких.

– Я же говорю: выберете ту, которая вам понравится. Жениться нужно по любви, – легко пояснил Гиммлер. – В общем, поторопитесь с этим. Надеюсь, с вашей стороны тоже поступят какие-нибудь достойные предложения…

И вот тут Штернберг ощутил такое глубокое, перехватывающее дыхание гадливое отвращение, какое было знакомо ему лишь по Равенсбрюку да ночным кошмарам с участием незабвенного оберштурмфюрера Ланге. Гидра государства давно впилась отравленными зубами в его разум и душу, теперь ей потребовалось и его тело. Он почти на уровне осязания представил, как к нему жадно тянутся конечности многорукого чудовища, порывающегося стащить с него одежду и вытрясти из него тот уникальный коктейль, что необходим для создания победоносных поколений, стройными рядами шагающих в ослепительное германское будущее, а чудовищная имперская вагина принимает обличье образцовой национал-социалистической невесты, воспитанной в святом убеждении, что брак – не самоцель, а средство к преумножению народа.

– Я вот слышал, вы ухаживаете за дочерью Зельмана, – добавил Гиммлер. – Мне показывали её фотографии. Если надумаете остановиться на ней, я одобрю ваш выбор.

Штернберг знал, что генерал Зельман уже позаботился о том, чтобы предложить рейхсфюреру очень хорошую, просто замечательную, лучшую из лучших кандидатуру – свою младшую дочь Ангелу, Гелу. Что думала сама Гела на этот счёт, Зельмана нисколько не интересовало: главным украшением девицы из хорошей семьи является, как известно, послушание. Интересовал генерала лишь удобный повод пополнить свою семью сыном, пусть и с опозданием на целых двадцать четыре года, тем более что Штернберг необычайно пришёлся по душе и фрау Зельман, она отзывалась о нём как об «очень милом молодом человеке» – при том что для прочих кандидатов в женихи её младшей дочери, как и для обоих зятьёв, у неё имелось только три возможных определения: «дрянь», «пьянь» или «рвань». Сёстры Гелы были замужем, обе – за эсэсовцами. Муж для старшей был выбран исключительно по признаку быстрого карьерного роста, а для средней, уже исходя из горького опыта, исключительно по наличию человеческих качеств. Соответственно, первый оказался сволочью, а второй – пьяницей. Штернберг обещал избежать попадания в подобные категории.

Скучная, насквозь, до последней мысли для него прозрачная, трепещущая перед ним, как рядовой перед фельдмаршалом – ей про него успели наплести столько, что она считала его воплощением какого-то древнегерманского божества, – Гела была ему глубочайше безразлична. Тем не менее, с некоторых пор он не опровергал слухи о том, что Зельманы собираются породниться с древним дворянским родом. Его аскетический образ жизни мог послужить Мёльдерсу предлогом, чтобы замарать его репутацию, предъявив грязнейшее обвинение, не одного чиновника отправившее в отставку, а то и в концлагерь. Штернберг вздрагивал при одной мысли о таком чудовищном унижении – и понимал, что, вероятно, лишь нечастые, но аккуратные визиты в генеральский дом да словоохотливость уже всё продумавшего Зельмана до сих пор спасали его от удара, наверняка ставшего бы смертельным. Ни малейшего подозрения по уголовной статье 175 – гомосексуализм – рейхсфюрер не прощал. Поэтому Штернберг не торопился разочаровывать генерала и даже пару раз возил Гелу в театр. Между тем, Гела была старше него на полтора года, и долго всё это тянуться не могло, тем более что на дальнейшие уступки он идти не желал.

Третья новость поджидала Штернберга в школе «Цет», где он отсутствовал полмесяца. Он надеялся, что, разлучившись на время со своей избранной ученицей, обретёт долгожданное равнодушие и хладнокровие, – но, когда вновь ступил на истёртые камни монастырского двора, ему хотелось лишь одного: увидеть её немедленно.

Штахельберг

15 июля 1944 года

Под глубокой аркой, ведущей во внутренний двор учебного корпуса, в непроглядной для праздных наблюдателей тени Дана вдруг вынырнула прямо ему навстречу и ликующе объявила:

– Здравствуйте, доктор Штернберг!

Она загадочно улыбалась и обе руки держала за спиной.

– Что это у вас там такое? – подозрительно спросил Штернберг, с памятной поры очень не любивший всяких сюрпризов.

– А это вам, – Дана протянула длинный, как жезл, стебель в багряных шипах и тёмных листьях, увенчанный полураскрывшейся розой диковинной масти: белые лепестки к самой кромке резко алели, будто их окунули в свежую кровь.

– Спасибо, – неуклюже сказал Штернберг, не зная, как отреагировать на такое странное подношение. – А, собственно, в честь чего?

– В честь вас, – просто ответила Дана. Помолчав, добавила: – Мне тут недавно разрешили поработать в саду, вроде как помощницей садовника, за хорошее поведение, представляете? Это у меня-то – хорошее поведение! Вот там эти розы и растут. Таких я раньше нигде не видела. Я когда на них смотрю, всегда думаю о вас. Кажется, это называется «ассоциация», правильно? Между прочим, я по вам дико скучала, если хотите знать…

Штернберг лихорадочно соображал, что на это ответить – а от него явно требовали немедленного ответа, пытая его задумчивым взглядом зелёных, экзотического кошачьего разреза глаз.

– У меня тоже есть для вас подарок, – нашёлся он, доставая из нагрудного кармана кителя новенькую самопишущую ручку, купленную им, по правде сказать, не для кого-нибудь, а для себя, очень дорогую и на редкость изящную швейцарскую вещицу, с маленьким бриллиантиком на зацепке в форме гладиуса, искристо сверкавшим в полутьме низкой арки, как далёкая, но необычайно яркая звезда.

– Красотища какая, – восхитилась Дана.

Штернберг показал ей, как отвинчивается колпачок и как следует разбирать корпус, чтобы заправить ручку чернилами. Их руки несколько раз соприкоснулись над небольшим предметом. Штернберг ощутил боль в основании большого пальца правой руки – стремясь удержать розу, он слишком сильно сдавил её покрытый шипами стебель.

– Только пока не стоит показывать эту вещь вашим товаркам. Уже совсем скоро вы станете дипломированным специалистом, поедете на новое место работы, где будете равной среди сотрудников, и вот там подобные принадлежности уже не будут вызывать никаких вопросов.

– Новое место работы? – переспросила Дана. – Что за новое место?

– Я пока не могу назвать ничего определённого. Скорее всего, это будет одна из альпийских научных баз «Аненербе». Я постараюсь подыскать для вас что-нибудь наиболее безопасное.

– А вы?..

– Что я?

– Вы тоже там будете? – необыкновенно открытый взгляд девушки становился всё растеряннее.

– Разумеется, нет, – в некотором замешательстве ответил Штернберг.

– Почему???

Её звенящий тон Штернбергу совсем не понравился.

– Потому что, как только вы получите квалификацию, у каждого из нас будут отдельные обязанности. Вы уже выполнили свой долг хорошей ученицы, а я – долг учителя, надеюсь, не самого скверного. На этом наша с вами работа заканчивается. Ваше новое начальство даст вам другую работу, ну а я, возможно, наберу новый курс, там посмотрим…

Не дослушав, Дана, склонив голову, молча ринулась вперёд и в сторону. Не вписавшись в узкий просвет между ним и замшелой стеной, она сильно ударилась о его локоть и, потирая плечо, бегом понеслась через пустой двор.

– Дана!

Она не обернулась.

Вечером Штернберга, склонившегося с линейкой над планом Зонненштайна и изо всех сил старавшегося сосредоточиться, неожиданно отвлёк Франц, крайне озадаченный.

– Шеф, там вас одна курсантка спрашивает… ну, та самая, которая с ножом…

Франц так и не простил Дане вероломного нападения на своего обожаемого шефа.

В единый миг Штернберг очутился в прихожей. Дана – а это была, конечно же, она, мерзавка, – стояла у порога, обхватив себя за плечи, и вид у неё был непривычно жалкий. Она подалась назад, увидав на лице наставника выражение неприкрытой ярости, но всё равно осмелилась открыть рот:

– Доктор Штернберг, извините, мне очень нужно с вами погово…

Не слушая, Штернберг грубо отодвинул её и выглянул в коридор: слава богу, обошлось без присутствия часовых. А если б засекли бестолковую девку раньше, наверняка бы уже такой шум подняли…

– Да вы что, совсем разум потеряли? – обрушился он на злополучную ученицу, не забывая приглушать голос, так что выходило подобие низкого сдавленного рычания. Его рассердил даже не столько сам факт её самовольного появления на запретной для курсантов территории, сколько полнейшая неожиданность её дурацкого предприятия.

– Думаете, если вас однажды сюда привели, то с тех пор вам позволено свободно шататься здесь, как по Унтер-ден-Линден[31] на первомайские гулянья? Вы вообще соображаете, что вы делаете? Вы меня под трибунал подведёте вашими фокусами!

Вконец обескураженная девчонка уставилась на него в немом отчаянии, затем наткнулась на враждебный взгляд Франца и медленно попятилась. Штернберг цепко схватил её за плечо и вытащил в коридор.

– Пойдёмте.

Он, до крайности рассерженный, волок её за собой весьма грубо и наверняка не раз причинил ей боль, когда приподнимал за руку на резких поворотах, и всё время чувствовал под своими пальцами напряжение тонких, но крепких мышц и влажный жар подмышки. Дана молчала и только старательно перебирала ногами, чтобы не упасть от очередного рывка. Благополучно оставив позади длинный корпус, отведённый под офицерские квартиры, Штернберг несколько успокоился. Надо будет устроить разнос начальнику охраны. Совсем распустились. Удивительно, как под их носом ещё бомбу сюда не протащили…

– Курсантам воспрещается выходить за территорию учебного корпуса и общежития без специального разрешения, – угрюмо отчеканил он, не сбавляя размашистого шага. – Повторите!

– Курсантам запрещается… – девушка оступилась на крутой лестнице и не упала лишь потому, что он крепко держал её за руку. – Доктор Штернберг, отпустите меня, мне больно.

– Дана, простите меня, – он машинально и совершенно невинно схватился растирать её узкие плечи, где наверняка остались синяки от его стальных когтей, но поспешно бросил это занятие, ощутив, как она напряглась под его руками. На скудно освещённой винтовой лестнице она стояла на целую высокую ступеньку выше и поэтому была гораздо ближе, чем обычно, – странно притихшая, едва заметно дрожащая, свежо пахнущая чем-то новым, не пеплом, а каким-то нежным цветочно-телесным ароматом, от которого у Штернберга сразу кругом пошла голова. Он отвернулся и, не оборачиваясь, пошёл вниз.

Штернберг сопроводил курсантку до её комнаты, пройдя через всю женскую часть общежития, удивительно тихого после отбоя, остановился у порога, помедлил и всё-таки вошёл вслед за девушкой, оставив дверь распахнутой.

Дана села на узкую кровать у стены, Штернберг – на единственный в комнате стул. Именно так, помнится, и начиналось его недостойное наставничество.

Из коридора доносились шаги часового. Его скука звучала как долгая низкая нота.

– А вот теперь рассказывайте, что у вас приключилось, – негромко велел Штернберг. – Только быстро. Иначе, когда я уйду, вам ещё от надзирательницы попадёт.

– Не попадёт, – Дана тихонько и как-то нервно засмеялась. – Та, которая дежурит сегодня, сама после отбоя отрубается, из пушки не разбудишь.

– Ладно, что у вас там за срочный разговор ко мне был?

Дана не торопилась отвечать. В её пристальном взгляде было незнакомое, жадное любопытство, природу которого Штернберг не мог понять до тех пор, пока не осознал, что в спешке покинул квартиру в своём домашнем, не предназначенном для чужих глаз, обличье. На нём не было той плотной, как змеиная чешуя, непроницаемо-чёрной эсэсовской шкуры, которая обеспечивала недосягаемость, неподсудность и неуязвимость. На мгновение он испытал леденящее, граничащее со страхом чувство. Сейчас он был сам по себе, отдельно от той стальной мощи, представителем которой привык себя ощущать, – в своей распахнутой на груди лёгкой белой рубахе с закатанными до локтей рукавами, штатских брюках и мягких туфлях из тонкой кожи. Штернберг чувствовал, как изучающий взгляд девушки, сначала прикованный к золотому языческому амулету в проёме распахнутой рубашки, скользит по его плечам, по жилистым предплечьям, густо поросшим прозрачной золотистой шерстью, по точёным запястьям и кистям, задерживается на левой руке, исполосованной тонкими белыми шрамами, идёт по плавной линии поджарого бедра до угловатого колена и дальше, до стройных щиколоток и длинных узких ступней. Дана едва заметно улыбнулась: вероятно, она по достоинству оценила архитектонику этого долгого тела, разнообразными тренировками превращённого в совершенный механизм, стройный и рациональный, как контрфорсы готического собора.

Штернберг стащил очки, достал из кармана платок и принялся с силой тереть круглые линзы.

– Дана, у меня нет времени сидеть и ждать, когда вы наконец заговорите. Либо вы без промедления выкладываете вашу проблему, либо я ухожу. И стоило вам тогда беспокоить меня в столь поздний час? – он впечатал в переносицу очки и строго взглянул на неё.

– Это очень важно, – отрывисто произнесла Дана, отводя глаза. – Сейчас. Подождите, пожалуйста… – она вздохнула, глубоким прерывистым нервным вздохом. – Доктор Штернберг, только, пожалуйста, обещайте, что не будете сердиться, если я скажу… Обещаете?

– Обещаю, – тихо ответил он, почему-то внутренне обмирая, как перед прыжком в пустоту.

– В общем, я не поеду ни на какое новое место работы, доктор Штернберг. Я не могу. Я хочу остаться здесь.

– Почему? – осторожно спросил он.

– Я хочу остаться здесь.

– Дана, вы же знаете, ваши желания здесь ничего не решают, – как можно мягче возразил он. – Вы без пяти минут готовый специалист, вы направитесь туда, где ваше присутствие будет целесообразным. Придётся подчиниться. В данном случае подчиниться – выгодно.

– Я не могу отсюда уехать, – глухо говорила она, мотая низко опущенной головой, потирая сведённые плечи, дрожащие, будто от холода. – Понимаете… В общем… простите, это так ужасно, я не знаю, что делать… я люблю вас.

Тишина развернулась тонко звенящей металлической сетью.

– Я люблю вас, – чуть громче повторила Дана, не поднимая взъерошенной головы.

Штернберг сидел неподвижно, слушая стук собственного сердца. Ты ведь что-то такое и подозревал. Да что там, ты ведь давно именно этого и ждал. Маленькая храбрая Дана. А ты, дрянь, до сих пор даже себе боишься признаться…

Штернберг передвинул стул и сел напротив курсантки.

– Дана, послушайте, – произнёс он очень-очень спокойно – умный, хладнокровный оберштурмбаннфюрер СС доктор Штернберг, заковавший в кандалы похотливого неврастеника, уже вовсю бившегося в припадке. – Дана, давайте разберёмся. Для начала посмотрите на меня.

Она подняла голову. Глаза её были сухие, но огромные, словно обведённые тьмой, совершенно дикие.

По коридору прошёл часовой, вопросительно заглядывая в открытую дверь. Штернберг строго кивнул ему: мол, всё под контролем, так надо, иди.

– Дана, посмотрите внимательно вот на это, – он нарочно перекосил на носу очки, не сводя с неё ломаного взгляда, – и, самое главное, вот на это, – он протянул левую руку, указывая другой на эсэсовское серебряное кольцо с черепом. – Такие, как я, разработали план концлагеря Равенсбрюк, со всеми штрафблоками и крематориями. Просто делали свою работу. Как я делаю свою. Подобные мне потом пришли руководить этим и многими другими концлагерями. Просто выполнять свой долг. Как я выполняю свой. Моя доля в общем деле не такая грязная, как их доля, просто потому что я – животное более высокоразвитое, по сравнению с тем же оберштурмфюрером Ланге. Пригодное для более тонкой работы. Нам – мне, Ланге, Зурену, – всем вместе и каждому в отдельности, можно лишь сдаться. Но любить нас, боже мой, решительно не за что… Мы – остро заточенный нож в руках помешанного на мести государства. И только. Дана, причина кроется вовсе не во мне, а в том особом мире, что я для вас сейчас представляю. В новом мире, который вам недавно открылся: в разнообразных науках, в книгах, в музыке, в обыкновенном человеческом общении, в красивых вещах, наконец… Всё это действительно достойно любви – но я здесь совершенно ни при чём. Не я всё это создал. Я лишь временно был для вас провожатым, вроде гида в Лувре. Дальше вы сможете идти самостоятельно. Вам это вполне по силам.

– Нет, дело совсем не в этом, – тихо сказала Дана. – То есть да, в этом, конечно, тоже… Но это не имеет значения. Всё равно это всё – вы, – она улыбнулась почти торжественно. – Вот смотрите: музыка – в ваших пальцах. Они создают музыку, они и есть музыка. Ваши глаза прочли такую уйму книг, что мне даже не вообразить. И эти книги теперь – часть вас. И ваши огромные знания – тоже часть вас. Даже это золото, которое вы носите… вы и сами – будто из золота… – она вдруг протянула руку, почти коснувшись его длинной чёлки. Штернберг отпрянул, словно боясь обжечься. – И то, что вы никогда не наказываете курсантов, и другим не позволяете, и что вы меня даже за нож простили, – торопливо, глотая слоги, говорила Дана, – это всё тоже в вас. Вот здесь, – она приложила тёплую ладошку слева от его золотого амулета в виде солнца с лучами-молниями, и на сей раз Штернберг не успел, да и не захотел отстраниться. Но она не отнимала ладони, и он всё-таки отодвинулся. Девушка осторожно сжала пальцы протянутой руки, словно поймав в угловатый кулачок отчаянное биение его сердца.

– Вы так волнуетесь… Значит, вам… вам хотя бы не всё равно…

– Дана, – твёрдо произнёс Штернберг, в тихой панике наконец-то решившись раскрыть то, в чём следовало покаяться давным-давно. – Я должен сознаться перед вами в одном поступке. Узнав о нём, вы вряд ли сохраните столь лестное мнение обо мне. Но вам необходимо знать. Прежде всего ответьте: вы хорошо помните последние дни, проведённые в Равенсбрюке?

– В Равенсбрюке? – она смешалась. – При чём тут… я… я не знаю. Вроде да. Или нет… Знаете, так странно… Я вообще не помню, как я уезжала оттуда. И что перед отъездом было, не помню. А у меня вроде всегда была хорошая память. Я даже помню, как вы себя полностью назвали в день нашего с вами… хм… знакомства. У вас имя такое редкое. Альрих…

Штернберг вздрогнул, услышав это сочетание звуков из её уст.

– Так вот, – очень ровно продолжал он, – сейчас я объясню, почему вы не можете вспомнить, как покинули Равенсбрюк. Такие глубокие провалы в памяти оставляет определённого рода вмешательство в энергетику человека. Наши оккультисты называют его «ментальной корректировкой». На самом деле существует много способов откорректировать сознание. В вашем случае я соединил методы рунической магии и прямую ментальную атаку. Она-то как раз и даёт побочный эффект в виде частичной потери памяти. Прямая ментальная атака – самый результативный, самый грубый и самый опасный приём. Немногие умеют им пользоваться. Я умею. Я сейчас расскажу, что это такое. Это когда воля атакующего вламывается в сознание другого человека и увечит его. Выжигает все ментальные структуры, которые определяют тот ход мыслей, что не угоден атакующему. Затем вносятся новые установки: на послушание, на преданность… на обожание, в конце концов… Это вроде изнасилования, даже хуже. Это не просто оскверняет, но ещё и калечит – и не тело, а сознание. Мне это нужно было для того, чтобы полностью подчинить вас себе. Чтобы вы повиновались с охотой, были мне абсолютно преданны. Я хотел использовать некоторые ваши таланты ради своей выгоды. Позже я отказался от этой идеи, но это неважно. Результаты моих действий уже никуда не денутся. Вы даже можете их увидеть. Я закрепил установки рунической печатью. Расстегните пуговицы у ворота и увидите печать на теле. Шрам в виде руны «Хагалаз»… которая, впрочем, уже не является вашей руной, потому что её я тоже откорректировал, переписал… Вот она, – Штернберг достал из кармана брюк забытый берёзовый амулет с руной «Хагалаз», в которую была вписана «Альгиз».

– С помощью вот этого предмета я намеревался вами управлять. Возьмите его и сожгите дотла, а пепел развейте по ветру. Ещё я могу снять с вас печать. Только, предупреждаю, это будет очень болезненно и, к сожалению, уже мало что изменит… Вот, собственно, истинная причина вашей… приязни ко мне. Если бы не моя грязная затея, вы бы ко мне и близко не подошли. Подумайте над этим. Я, конечно, понимаю, любые мои извинения ничего не значат после всего того, что я натворил, но… – Штернберг запнулся и умолк, глядя, как девичьи пальцы резво проталкивают в петли мелкие пуговички курсантской форменной рубашки из плотной серо-голубой ткани, с металлическим значком в виде Ирминсула[32], символа «Аненербе», на одном из широких накладных карманов. Дана распахнула рубашку и провела пальцем по тонким шрамам, затем задумчиво посмотрела на амулет.

– Ну и ладно… Пусть, – умиротворённо произнесла она и бережно положила амулет в свой карман.

– Что значит «пусть»? – ошеломлённо спросил Штернберг, таращась, как последний недоумок, на лёгкие тени от скромных возвышенностей, обозначившиеся в проёме гораздо шире, чем нужно, раскрытой рубашки, расстёгнутой почти до пояса. Под рубашкой у Даны совсем ничего не было, никакой озадачивающей мужской ум сложной женской сбруи, которую курсантки шили себе сами из специально на то выделенных отрезов ткани. Её лишённому излишков маленькому выносливому телу это было не нужно. Санкта-Мария и Ева-праматерь, да она ж меня просто соблазняет, дошло до Штернберга. Бесхитростно, наивно и бесстыдно.

Дана перехватила его взгляд.

– Вы, наверное, думаете, что я плоская, как доска.

– Ничего подобного… – с трудом выдавил Штернберг, борясь с приступом приапической лихорадки.

– А в лагере мне именно так и говорили. Но зато, знаете, это меня много раз спасало от всякой жуткой гадости, особенно на сортировках, когда голышом надо было стоять. Надзирателям-то сплошь сисястые нравились, а не такие безгрудые, как я, особенно если ещё лицо разбито…

Господи, взмолился Штернберг, да пусть хотя бы теперь сгинет проклятый вездесущий призрак концлагеря.

– Дана, вы очень красивы. Вы настолько красивы, что нам лучше сейчас же, к обоюдному благополучию, прекратить этот бессмысленный и вредный разговор.

Он хотел немедленно подняться, но постеснялся, боясь, что его желание будет слишком очевидно. Он с острой тоской подумал о своём офицерском кителе, строгий покрой которого мог бы послужить в такой идиотской ситуации хоть какой-то защитой.

– Доктор Штернберг, – Дана робко нарушила неприятно затянувшуюся паузу, – а вы… а вы хотите посмотреть на меня?

– Что?..

Ничего не ответив, несносная девчонка дрожащими руками сдёрнула с плеч рубашку, быстро встала, расстегнула какую-то пуговку на поясе и одним слаженным движением рук и бёдер сбросила с себя всю одежду, оставшись в одном лишь сиянии своей жемчужной наготы. Это было уже слишком… Это было очень-очень слишком даже для целомудренного жреца Зонненштайна, верного обетам храмовника, дисциплинированного иезуита и блюдущего расовые законы эсэсовца, вместе взятых. Штернберг просто окаменел. Его мгновенно прошиб пот, да такой, словно за шиворот вылили стакан горячей воды.

– С-санкта-Мария, да вы с ума сошли… Прекратите немедленно это бесстыдство…

Его сиплое бормотание вызвало у Даны лишь нежную улыбку торжественного превосходства. В этот миг её власть была абсолютна, нерушима, божественна, а для него, разом лишившегося всех полномочий, учёности и всякого достоинства, не существовало никакой власти ни на земле, ни на небе или во всех девяти мирах под сенью Великого Древа – кроме этой. Штернберг осознал, что совершенно готов продать сюзерена-рейхсфюрера, Германию и себя самого вместе со всеми потрохами за мёд блаженного забвения – а после хоть в ад, хоть в мировую бездну. И потому он в ужасе бросился к двери.

Если бы поблизости маячил кто-нибудь из охраны или на противоуставный источник света ковыляла надзирательница, готовая задать трёпку тому, кому не спится, Штернберг, наверное, мертвящим тоном приказал бы полоумной курсантке принять приличный вид и ушёл не оборачиваясь. Но в коридоре никого не было, и в жёлтом полумраке скользили неуловимые, как струи сигаретного дыма, сновидения спящих в соседних комнатах людей. Помедлив на пороге, Штернберг всё-таки обернулся. Вот то существо, которое заставило его впервые обратиться в бегство, – стоящая посреди ярко освещённой комнаты маленькая голенькая девушка. Её лицо поблёкло из-за выражения беспомощного отчаяния, и внезапно Штернберг понял, что если сейчас просто уйдёт, с тупым пренебрежением, молча повернётся и уйдёт, то перестанет для неё существовать. Вообще, насовсем. И всё то, что он с таким тщанием в неё вложил, сгорит в ней чёрным пламенем жгучей обиды. Поэтому он прислонился плечом к дверному косяку, с облегчением ослабил многочисленные внутренние путы и позволил себе самое естественное: с восхищённой улыбкой смотреть. Ведь она была прекрасна. Она была именно такая, какой он представлял её во всех своих фантазиях, желал во всех своих снах. Её тело, подобно стойкому пустынному растению, выдержавшему страшные засухи и губительные ветра и нежно расцветшему в живительный период дождей, уже оставило в прошлом угловатую костлявость узницы и обрело прельстительную плавность очертаний. Она уже не была хрупкой. В её теле была удивительная женственная гармония: узкие плечи, тонкая талия, бёдра, линии которых навевали какое-то музыкальное сладострастие, отзывавшееся щекоткой в пальцах, – лира, виолончель, гитара, – неожиданно широкие, ровно такие, чтобы при взгляде на них любому мужчине в чресла вошла бесовская игла. Бледно-розовый цвет её губ теплился и в сосках зябнущих, испуганных девичьих грудок, а волнистые пряди над бровями и крупные завитки на висках по-своему повторялись в пушистом тёмно-русом оазисе ниже чуть впалого живота с крошечным пупком. Особенно Штернберга поразила в треугольном средоточии его напряжённого, искрящего внимания одна прядка, которая по какому-то недосмотру оказалась длиннее прочих кудрявых волосков, сверкавших в электрическом свете, и забавно выбивалась снизу, похожая на перевёрнутый вопросительный знак. Здравый смысл давно уже валялся в глубоком обмороке, и самообладание, вдрызг пьяное, вяло пыталось его растормошить.

– Я вам нравлюсь? – тихо спросила Дана.

– До безумия, – признался Штернберг, судорожно сглотнул и до боли вжался спиной в косяк двери.

Дана сбросила с ног скомканную одежду и тяжёлые башмаки, скованной походкой подошла к Штернбергу и встала совсем близко, так, что он, чуть наклонившись, видел её макушку с расходящимися во все стороны густыми волнистыми прядями, дразнящие маленькие грудки, округлые плечики, острые лопатки, крутой изгиб позвоночника, соблазнительные ягодички. Его мутило от желания. Но кое-что вернуло ему остатки разума. Вся спина и плечи девушки были покрыты шрамами: розовыми, поновее, и давнишними белёсыми, тонкими и потолще, короткими и длинными, прямыми и какими-то зигзагообразными – от плёток, ремней, палок, дубинок, надзирательских подкованных сапог, шрамы накладывались один на другой, пересекаясь во всех направлениях. Это была подробнейшая карта германских концлагерей – самая страшная карта из всех, какие Штернбергу доводилось видеть – подлинная карта нечеловеческих страданий. И это сразу привело его в чувство. У стоявшего перед ним голенького существа не было ни единой близкой твари на всём белом свете, кроме него, и никакая бумажка, свидетельствующая о редкой специальности и всеимперской полезности, не смогла бы защитить клеймёную девушку от господского произвола. Он сам лишил её единственного оружия – ненависти.

– Дана, – глухо сказал Штернберг.

– Вам со мной будет очень хорошо. Я сделаю всё, что вы захотите, обещаю.

– Дана…

– Или… или вам противно? Думаете, я чем-то таким больна, да? Не бойтесь. У меня никого не было. Ни разу… Вы сами увидите. И мне никто не нужен, кроме вас… Или вы не хотите с неарийкой?.. Боитесь нарушить ваш расовый закон?

– Да провались он. Ничего я не боюсь.

Штернберг взял её за подмышки, как ребёнка, и поставил на койку, так что теперь её лицо было почти вровень с его лицом. Впервые он совершенно сознательно обратился к той автоматически пополняемой части своей памяти, которой пренебрегал с тех пор, как миновал подростковый возраст, – на этих длинных, уходящих во мрак складских полках его всеобъемлющего сознания как попало, вперемешку хранилось всё то, что он, телепат, когда-либо слышал о сложных взаимоотношениях двух извечных племён. В его памяти, почти бесконечной, помноженной на память всех тех бесчисленных людей, чьи мысли он нарочно или случайно читал, существовало практически всё: робкие сомнения ученика духовной семинарии и разврат завсегдатаев публичных домов, дрожь девственника и виртуозность отъявленного донжуана…

Штернберг осторожно поднёс руки к лицу своей ученицы, как к только что созданному божественному образу, легко дотронулся до её растрёпанных ресниц, до бровей, до горячих висков, сомкнул пальцы на тонком затылке – но вовремя вспомнил о помехе. Пришлось выпростать одну руку из волос девушки, глядевшей на него изумлённо и доверчиво, стащить с носа громоздкое стеклянно-металлическое ограждение, зацепить очки дужкой за цепочку амулета и вновь склониться, чтобы с содроганием ощутить под своими губами сладкие, испуганно сомкнутые, неопытные губы. В его же распоряжении был опыт тысяч людей, который он после секундного сомнения отверг, оставив лишь себя самого. Он невесомыми касаниями, мелкими глотками пил нежную податливость, постепенно прилаживаясь ко всем изгибам слегка шершавых, обветренных девичьих губ, постепенно смелея, усиливающимся напором раздвигая их до тёплой влаги, а его ладони тем временем скользили вдоль её тела, выписывая невидимые тайные знаки, подбирая неслышную, но осязаемую древнюю мелодию. Дана сначала неловко закинула руки ему на шею, потом с опасливым благоговением погладила его волосы, но вскоре освоилась, растрепала его и без того взъерошенную густую шевелюру, а затем обняла его, заведя одну руку ему за спину, а другую, с вытатуированным номером, запустив под рубашку, ища тонкий шрам под рёбрами. Долгий и глубокий плотоядный поцелуй Штернберга обмелел, словно летняя река, от шальной улыбки нездешнего счастья. Штернберг всей тяжестью губ ощущал, как Дана, загнанно дыша, улыбается ему в ответ.

Но чем ниже опускались его руки, и чем теснее он прижимал её к себе, тем больше леденела её улыбка. Девушка начала дрожать всем телом и даже отшатнулась, когда его нахальные пальцы закрались в укромный просвет между тесно сдвинутыми бёдрами. Всё же боится… И сильно боится. Ещё через миг он ощутил, как она резко отстранилась, когда в коридоре, где-то совсем близко, раздались зычные голоса охранников. С такой же судорогой острого испуга Штернберг глянул на тёмный дверной проём, затем, скользнув изнемогающей рукой Дане под коленки, усадил её на кровать и набросил ей на плечи одеяло. Дана снова легко дотронулась до его груди, словно стремясь удержать его, но, кажется, в её взгляде было и благодарное облегчение от того, что он пока не зашёл дальше, не стал ловить её на отчаянном слове…

– Теперь ложись спать, – тихо велел Штернберг, надевая очки и отходя к двери, – не то я из-за тебя совсем сойду с ума и не смогу провести завтрашний экзамен. Мне теперь и так уже не будет покоя.

Обдумать, что же ему делать дальше с бесценным и незаслуженным подарком судьбы, Штернберг решил позже. Остаток ночи он планировал посвятить снам про то, как будет преподавать своей ученице уроки плотской любви, благо теоретических знаний было хоть отбавляй.

Ранним утром его выдернул из сладкого забытья звонок из Мюнхена.

Глава 4

Руна жизни и руна смерти

Киль – Штахельберг

16–18 июля 1944 года

– Так кого же вы всё-таки представляете?

– Человека, который знает точную дату окончания войны. Возможно, вы услышите от меня эту дату – но немного позже.

– Вы всё ходите вокруг да около. Сплошные загадки. Если так и дальше будет продолжаться, вряд ли мы с вами о чём-либо договоримся.

– Больше конкретики? Извольте. Я говорю от имени того, кто возглавляет самый передовой отдел большого научного института. Этот отдел занимается исследованиями в тех областях науки, для которых ещё даже не существует названия. Нашим разработкам нет аналогов. Вы уже видели образец.

– Зачем нужна эта дьявольская штука?

– Это первоматерия. Она повинуется мысленному приказу и может принимать любую форму. Вы даже можете наделить её подобием разума, если захотите.

– Господи.

– Но это далеко не всё. Человек, которого я представляю, готов предложить вашему правительству в качестве гарантии сотрудничества новый тип оружия. Революционно новый. Германии никакое оружие уже не поможет, лишь затянет войну, которая давно проиграна. А за вашей страной будущее. Это слова человека, который знает будущее так же хорошо, как мы с вами знаем прошлое. Он поручил мне продемонстрировать вам действие вот этого прибора…

Раздался стук, что-то щёлкнуло и загудело, хлопнула оконная рама.

– Смотрите вон туда.

– И что же?

– Смотрите.

– Это… это… это же собака хозяйки! Зачем вы это сделали?.. Боже. Бог мой!

– У более крупных объектов процесс разложения занимает больше времени. Иногда до нескольких часов. К этой слизи нельзя прикасаться, но совсем скоро она превратится в пыль и будет абсолютно безопасна. Это первый портативный образец того оружия, которое мы можем вам предложить. Дальность действия этого образца пока очень небольшая, но стационарная установка способна вызвать такой эффект на расстоянии до десятка километров. Уничтожает любые органические предметы. Вот, взгляните.

– Да уж… Вообще-то эта штука выглядит очень громоздкой…

– Мы работаем над её усовершенствованием. Кстати, этим устройством управляют специально подобранные и обученные люди. В случае, если наша сделка состоится, в распоряжении вашего правительства окажется большая группа таких людей. К тому же человек, которого я представляю, готов заняться обучением и ваших военных…

– Я… я доложу руководству… Я могу предъявить эти снимки?

Штернберг остановил магнитофон. Он уже во второй раз прослушивал запись. По большому счёту игра закончилась, оставался только самый последний ход. И – мат.

Собственно, звонок из Мюнхена был по совершенно иному поводу. Сотрудники оккультного отдела сообщили о готовящемся авианалёте на северный портовый город Киль – всего в нескольких километрах от него находилось уникальное предприятие, и начальство поручило Штернбергу прикрыть важный объект. Его для этого дела выбрал Мёльдерс – и было ясно, почему: оккультистов, проваливающих подобные задания, а случалось это часто, запросто могли отправить в концлагерь. Именно так закончили карьеру те, кто отвечал за взорванный англичанами Веморк близ Рьюкана или разбитый американскими бомбардировщиками Пенемюнде. Поэтому Штернберг сначала поехал в Мюнхен за подробностями, а затем срочно вылетел в Киль. В Мюнхене Валленштайн успел передать ему плёнку:

– Как отстреляешься, сразу послушай. Не разговорчик, а песня. Обертруп наконец выполз со своим «Вихрем» на рынок. Ты был прав: торгуется с американцами. Гиммлер просто со стула свалится.

– Макс, ты гений. Я буду добиваться твоего награждения…

Вокруг завода простирался густой лес. Вершины столетних буков тревожно шелестели в сгущающихся сумерках. Штернберг бродил между деревьями, легко касаясь пальцами седых стволов. Его воля тянулась ввысь, незримыми ветвями раскидывалась вширь. Густой туман поднимался с дальних болот, поглощая всё вокруг, скрывая длинные цеха, призрачными белёсыми волнами разливаясь под холодеющим небом; он был этим туманом. Тяжёлые низкие тучи надвигались на берег, укрывая город и окрестности глухим мраком; он был этими тучами, и ветром, пригнавшим их с моря, и дождём, вылившимся поутру на тёмную, утонувшую во мгле землю.

Этой ночью союзники отменили вылет из-за скверной погоды.

Через сутки погода внезапно вновь резко ухудшилась и сыграла с лётчиками злую шутку: часть самолётов, направлявшихся к Килю, разбомбила фабрику у городка, расположенного южнее, другая часть просто сбросила свой груз в море.

Штернберг, совершенно обессиленный, дремал на гостиничной кровати, и то ему грезилось, будто прямо от изголовья вверх уходит огромная скала-зеркало, то чудилось, будто Дана с улыбкой склоняется над ним, лежащим на нагретом солнцем каменном ложе.

Перед самым отъездом из школы произошла драгоценная мимолётная встреча на лестнице – пользуясь минутным отсутствием посторонних, Дана молча, непринуждённо обняла его, прижалась к нему, стиснув его руками немного повыше поясного ремня, и так стояла, словно тонкий плющ, обвивший высокое дерево. Долгие полминуты Штернберг пропускал сквозь пальцы шелковистые волны её волос, возил вдоль узенькой спины грубую ткань курсантской рубашки и благословлял всё сущее за то, что ему позволено прикасаться к ней. До того, как на лестнице раздался звук чьих-то шагов, она ещё успела шёпотом спросить: «Доктор Штернберг, а вы жалеете, что я вчера не сдержала своё обещание?» – «Какое? Ах, это… – Штернберг смущённо усмехнулся. – Честно? Да, очень». – «Это хорошо», – произнесла она и больше ничего не сказала.

Насколько светлее ему было бы, если б это тёплое неприкаянное существо всегда было рядом. Быть может – а, собственно, почему нет? – вывести на её руке концлагерное клеймо, изготовить для неё документы, сфабриковать сносную родословную, произвести в истинные арийки, да и жениться на ней? Ведь лучшей жены не найти. Вечная загадка, дрожь желания, ум, крепкая дружба – что ещё надо для счастья? И какие талантливые дети у неё родятся… «Династия великих магов». «Новая аристократия». В общем, мечта рейхсфюрера… Ну какие, к чёрту, дети, когда она сама ещё как ребёнок? «Доктор Штернберг, доктор Штернберг…»

Немного отдохнув и придя в себя, он намеревался отправиться к рейхсфюреру и выложить все собранные материалы, включая плёнку. Смутное предчувствие заставило его прежде позвонить из Киля в школу «Цет» – узнать, как прошёл первый экзамен, и то, что он услышал, разом изменило все планы. Мёльдерс только что приехал в школу. Чернокнижник явился без предупреждения, значительно раньше, чем обещал.

Всю дорогу Штернберг думал только об одном: Дана. Самолёт трясло и мотало. Он-то собирался до приезда чернокнижника тихо увезти её «на практику», куда-нибудь в самую дальнюю лабораторию, чтобы не попалась трупоеду на глаза. Не успел. Да и думал, не понадобится уже, с этой записью… Кретин. Ну почему не увёз сразу?!

* * *

Штандартенфюрер СС Мёльдерс уже успел изучить личные дела курсантов. Особое внимание он обращал на женщин, завербованных в концлагерях. Курсанты-эсэсовцы его, казалось, вовсе не интересовали, а вот перед строем бывших заключённых он прохаживался, словно перед загоном со скотиной на продажу.

– Хороши, – поделился он своим впечатлением со Штернбергом, спешного возвращения которого ждали: ему не удалось приехать незамеченным, его встретил Мёльдерс лично и теперь не отпускал от себя ни на шаг. – Да вы, я смотрю, новатор. Начитались средневековых трактатов про ведьм? Бабы-экстрасенши – в этом есть смысл. Наконец-то хоть кто-то вспомнил про то, что они по своей природе лучше мужчин чувствуют астральный мир. Хвалю, – Мёльдерс фамильярно хлопнул Штернберга по плечу. Тот, едва не передёрнувшись, отодвинулся. – Наверное, работать с ними – одно удовольствие?

– Во всякой работе есть свои сложности, – нейтральным тоном ответил Штернберг.

– Все сложности происходят от неопытности, дорогой мой юноша. Женщина – благодатный материал, мягкий, как глина. Она любит твёрдую мужскую руку. В любой ситуации обращаться с ней следует так решительно, словно сию минуту собираешься её взять. Тогда сработают её глубинные инстинкты: она сама перед тобой раскорячится и позволит делать с собой всё, что угодно.

Хриплый голос Мёльдерса разносился по двору подобно надсадному вороньему карканью. Штернберг, цепенея от злости, Тонким слухом различал, как выстроившиеся тут же курсанты-эсэсовцы мысленно веселятся над тем, как заезжий чиновник шутя припечатывает авторитет молодого руководителя словечком «юноша» и вытирает ноги о ненавистных им конкурентов-кацетников. И ещё Штернберг чувствовал, как все его ученицы смотрят ему в спину – ему, молча глотающему омерзительную Мёльдерсову галиматью.

– Природа создала женщину как сосуд, предназначенный покорно принять то, что вольёт в неё мужчина, – продолжал разглагольствовать Мёльдерс. – И не суть важно, на каком уровне это происходит, на физическом или ментальном. Женщина – раба, которой нужен настоящий господин, – он обернулся к крайней в ряду курсантке, маленькой веснушчатой польке, схватил её двумя пальцами за лицо, сдавив щёки, и развернул к себе. – Скажи, я прав?

Курсантка слабо мотнула головой, ей было больно. И вот тут Штернберг не выдержал. Он крепко взял Мёльдерса за запястье и медленно отвёл его в сторону, преодолевая сопротивление, отозвавшееся стальной дрожью во всех жилах его собственной руки. Они посмотрели друг другу в глаза, сохраняя на лицах благопристойные гримасы.

– Штандартенфюрер, разрешите представить вам фройляйн Томашевски, специалиста по информационной биолокации. С её помощью уже найдено несколько месторождений золота в Верхней Баварии, так что она достойна гораздо более уважительного отношения, нежели то, которое вы изволили продемонстрировать.

Говоря так, Штернберг тщательно вытирал правую руку платком, что не осталось незамеченным. Мёльдерс хищно сощурился, но промолчал.

Курсантов отправили в классы, и чернокнижник со свитой долго ходил по учебному корпусу, приглядываясь и расспрашивая, по-прежнему не отпуская от себя Штернберга, и ещё при нём неотлучно находился болезненный лейтенантик, записывавший имена заинтересовавших начальство курсантов и – Штернберга подбросило от злости, когда он это заметил, – номера, вытатуированные на руках бывших заключённых. Кое-кому из курсантов Мёльдерс давал подержать в ладонях небольшой круглый чёрный предмет, от жгучей энергетики которого даже у стоявшего на расстоянии полудесятка шагов Штернберга покалывало в солнечном сплетении. Некоторые сразу обморочно закатывали глаза, те же, кто выдерживал испытание, заносились в список. Скоро началось и то, чего Штернберг больше всего боялся: Мёльдерс принялся спрашивать у курсантов, кто здесь находится на особом счету у преподавателей. Сразу несколько завистливых голосов назвали Дану Заленскую: с ней, мол, больше всего индивидуальных занятий проводится, и вообще… Мёльдерс ухмыльнулся и приказал привести счастливицу.

Дана переступила порог и отчётливо назвала себя. Мёльдерс устремил на девушку особый, глубоко отрешённый взор ясновидящего. Дана же заблудилась взглядом в угрожающем чёрно-сером скоплении эсэсовских мундиров, но скоро нашла возвышающегося над всеми Штернберга, улыбнулась ему глазами, а затем поймала взгляд Мёльдерса. Зрачки её резко расширились, словно у почуявшей опасность кошки. Она явно сумела разглядеть незримую обычному глазу чёрную пыль, забившую эфир вокруг приезжего оккультиста. Мёльдерс обрадованно растянул безгубый рот – он, в свою очередь, тоже многое увидел. Штернберг догадывался, что именно: следы совершённых убийств на яркой ауре девушки. И убийств далеко не простых…

Мёльдерс пошарил по курсантке уже другим, обыкновенным мужским взглядом.

– Да у вас тут заповедник женской красоты, геноссен, – с ухмылкой заявил он преподавателям. – Роза на колючей проволоке, очаровательно. Подойди сюда, – приказал он курсантке.

Дана вытянулась перед ним, её сжатые губы побелели.

– Перечисли мне виды энергетических ударов. Все, какими владеешь.

Глаза девушки мигом потускнели, словно из них убрали крошечные наполненные солнцем зеркальца.

– Не понимаю, – глухо сказала она.

– Виды – энергетических – ударов, – с расстановкой повторил Мёльдерс. – Чего тут непонятного? Перечисли.

– Виновата, господин офицер, – совсем тупо произнесла Дана. – Я не понимаю, о чём вы говорите.

– Не понимаешь? – зловеще переспросил эсэсовец. – Ты мне тут комедию не ломай, девка! Не понимает она. Я тебя насквозь вижу. Забыла теорию – тогда перейдём к практике. Давай защищайся! – с этим восклицанием он выбросил вперёд правую руку с напряжённо вытянутыми пальцами, и стоявшая в нескольких шагах Дана внезапно согнулась, будто получив кулаком под дых. Из носу у неё частой дробью закапала кровь.

За миг до того Штернберг отбросил в сторону, как тряпку, топтавшегося перед ним офицерика с блокнотом – и именно поэтому его отводящий удар опоздал.

Мёльдерс резко обернулся, в глазах промелькнуло удивление.

– А ну прекратить! – рявкнул на него Штернберг. – Вы что, хотите угробить преданного рейху специалиста?

– Да на кого вы повышаете голос, милый мой юноша? – Мёльдерс иронично задрал редкие брови. – Вы получили внеочередное повышение? Кто тут старший по званию, вы или всё-таки я? Отвечайте, оберштурмбаннфюрер!

– Виноват, штандартенфюрер, – с ненавистью произнёс Штернберг. – Разумеется, вы.

«Пока что», – яростно добавил он про себя.

Они одновременно обернулись к курсантке – но той уже и след простыл. Ошибка, тоскливо подумал Штернберг, ох, какая ошибка. Лучше бы Дана спокойно стояла на месте и упорно твердила о полном непонимании чего бы то ни было. Тогда Мёльдерс, побрызгав слюной, скорее всего, благополучно оставил бы её в покое, приняв за круглую дуру. А теперь… Но, кажется, чернокнижник уже через минуту напрочь забыл о ней. Штернберг всей душой отчаянно желал, чтобы это было действительно так.

Когда гостей повели обедать, Штернберг, приотстав от группы офицеров, нырнул в тёмную арку и через пустые, звенящие от солнца дворики побежал в монастырский сад. Дана наверняка была там. Он с разбегу свернул к калитке – и на мгновение замер, вцепившись в чугунные прутья. Впереди маячила прямоугольная чёрная спина высокого эсэсовца, шедшего по мощёной дорожке.

Мёльдерс остановился позади работницы, невозмутимо выпалывавшей сорняки возле розовых кустов, и резким движением сдёрнул с её склонённой головы грубо намотанный платок.

– Встать.

Дана вскочила, шарахнулась – но эсэсовец, вытянув худую и длинную руку, успел ухватить её за ворот.

– Так вот где ты от меня прячешься. Мы не закончили наш разговор…

Штернберг рванул на себя кованую решётчатую дверь.

– Боишься, – с аппетитом добавил Мёльдерс. – Почему ты не защищалась?

– Не умею.

– Врёшь. Тебя здесь этому научили?

– Нет.

– Сама выучилась?

– Нет.

– Врёшь… Буду краток. Ты будешь работать у меня. Так что вспоминай все свои навыки. Будешь проваливать задания или выкобениваться – накажу. Лично. Всё поняла? А если приложишь старания, будешь вкусно есть, хорошо одеваться, ну и прочее… С этого дня ты – моя подчинённая. Прямо сегодня поедешь со мной.

– А это уж как решит доктор Штернберг, – сказала Дана.

– Вот дура девка. Доктор Штернберг находится в моём подчинении, так же, как и ты. Просто в этом дефективном сопляке слишком много гонора, который я в один прекрасный день выбью из него вместе с потрохами. Ничего он тут не решает, решаю я. А он будет делать всё, что я прикажу. Я его ещё заставлю перед вашим строем со спущенными портками бегать. Учитель, а? Косенький студиозус, а туда же…

– Не смейте так о нём… – зашипела Дана.

– Чего? – Мёльдерс рассыпался мелким смехом. – Скажите пожалуйста. А ну, иди сюда… – он сгрёб девушку за форменную рубашку и подтащил вплотную к себе. Дана принялась так бешено извиваться и брыкаться, что через мгновение вырвалась, оставив у Мёльдерса в руках лишь отодранный клапан кармана со своей рубашки, но эсэсовец тут же вновь поймал её и отвесил оплеуху.

– Ах ты, сучка! Тебя, похоже, не научили здесь дисциплине. Зато я сейчас научу!

– Отставить! – гаркнул Штернберг у него за спиной, рванув из кобуры пистолет.

Чернокнижник резко обернулся.

– Отставить паскудство! Вы где находитесь, Мёльдерс? В портовом кабаке? Может, это вас следует поучить дисциплине?

Верховный оккультист встретился взглядом с гипнотизирующим чёрным зрачком смотревшего ему в глаза ствола «парабеллума».

– Парень, да ты рехнулся, – неестественно рассмеялся Мёльдерс. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?

– Руки убрать от девчонки. Я сказал. Руки убрррать!!! Я неясно выражаюсь?!

Мёльдерс покрепче перехватил вырывающуюся Дану, но та, изловчившись, со звериной яростью впилась зубами ему в запястье. Это она умела делать очень больно, Штернберг хорошо помнил. Мёльдерс выругался и отшвырнул девушку прямиком в высокие кусты роз. Штернбергу хватило стремительного шага да молниеносного движения руки, чтобы поймать её, падавшую в колючие заросли, за предплечье, и дёрнуть к себе, пряча за спину.

– Благодарю, штандартенфюрер. Теперь вы свободны.

Мёльдерс глядел на него, не мигая, без малейшего выражения на заледеневшем лице. Его узкие светлые глаза наливались ртутным сиянием дистиллированного бешенства.

– Штандартенфюрер, выход вон там, вы забыли? – Штернберг мотнул рукой с пистолетом по направлению к калитке. – Совершенно ни к чему тратить время на изучение моего косоглазия, на меня все берлинские офтальмологи вот так же смотрели и ни до чего толкового не додумались. Лучше идите выпейте чего-нибудь, здесь в баре есть отличный коньяк. И заодно подумайте, насколько невыгодно мне было рисковать жизнью такого ценного экземпляра, как эта курсантка, из-за вашего сиюминутного раздражения…

– Слушай меня, парень, – тяжело, с присвистом вдыхая сквозь зубы, заговорил Мёльдерс. – Мне сейчас даже не нужно бросать руны, чтобы предсказать твоё будущее. Хоронить тебя будут красиво и с большими почестями. И, главное, очень скоро. Но прежде я отымею тебя в гробу, доставлю себе такое удовольствие.

– Сочту за честь, штандартенфюрер, – издевательски осклабился Штернберг.

Мёльдерс потрогал кровоточащий укус на запястье, затем посмотрел на рваный кусок серо-голубой ткани от курсантской рубашки, который всё ещё сжимал в сведённых бешенством пальцах. Штернберг не сразу осознал, какая огромная опасность таится в этом злосчастном клочке, – а когда до него дошло, Мёльдерс уже задумчиво перебирал тряпку в левой руке, отрешённо прикрыв глаза. Мёльдерс был одним из самых искусных психометров «Аненербе», в этом деле он превосходил даже Штернберга.

– Дайте это сюда, – глухо сказал Штернберг. – Немедленно! – рявкнул он, вновь беря чернокнижника на мушку.

Мёльдерс приподнял складчатые веки. Его глаза были теперь полны густого масленого блеска, и он медленно растянул рот в широкой ухмылке, собирая морщины на серых щеках.

– Забирай, – он пренебрежительно отбросил клочок ткани и уставился на Штернберга с липким, насмешливым, гнуснейшим любопытством. И пока он так смотрел, Штернберг особенно отчётливо ощущал, как Дана прижимается к нему спиной, словно к несокрушимому стволу векового ясеня, чувствовал её горячий затылок, упирающийся ему в ложбину позвоночника немного пониже лопаток.

Повисшее молчание покачивалось в оцепенелом воздухе, как повешенный.

Мёльдерс отхаркнул выразительный смешок и неспешно направился к калитке. Он ни разу не обернулся. «Парабеллум» был нацелен в его прямую широкую спину. Указательный палец Штернберга прыгал на спусковом крючке, вобрав нервную дрожь всего тела, упирался всё с большей силой и почти дошёл до той остро ощущаемой грани, после которой будет не остановить, и бурно разрядившееся свинцовой каплей орудие толкнётся в руку, упиваясь своим механическим экстазом. Одно то, что набитый падалью стервятник теперь смакует самое драгоценное из всего, когда-либо происходившего в жизни Штернберга, уже могло стать смертным приговором этой склизкой гадине, сволочи, предателю. Но сейчас это было бы квалифицировано как «убийство немецкого оккультиста». Грубейшее нарушение устава отдела, трибунал. И даже компромат не оправдал бы преступления. Уничтожив сейчас Мёльдерса, Штернберг уничтожил бы и себя. Зачеркнул бы все свои будущие разработки, то многое и важное, что сумел бы сделать для своей безумной, проклятой, несчастной, терпящей катастрофу страны. Слишком дорогая цена за шкурное спокойствие. Глубоко вздохнув, Штернберг опустил пистолет. Катись, тварь, к дьяволу. Всё равно, даже если ты поползёшь докладывать самому рейхсфюреру, твои россказни ничего не будут стоить. А у меня против тебя есть оружие и получше…

Передвинув флажок предохранителя, Штернберг затолкнул пистолет в кобуру. Дана вышла из-за его спины и поглядела в солнечную пустоту в проёме распахнутой калитки.

– Куда он пошёл? – тихо спросила она.

– Обедать. Жаркое трескать, вином заливать. Чтоб ему подавиться.

– Доктор Штернберг… – по дрожащему блеску в её глазах было видно, что она всё прекрасно поняла. – А что теперь будет?

– Бог его знает, что будет. Одно ясно: ничего особенно хорошего… Но ты не бойся. Он тебе ничего не сделает. Я ему башку сверну, если он ещё раз попробует к тебе лапы протянуть.

– А вам… а вам что будет? Он же ваш начальник.

– До поры до времени. Недолго ему уже в начальниках ходить. Забудь о нём. Он просто падаль. Вони от него много, вот и всё.

Дана, стоя перед ним, так низко опустила голову, что стало видно бледную шею и уходящую под воротник лесенку позвонков.

– Ну, чего скисла? – Штернберг слегка тронул девушку за нос. – Иди учись. У тебя завтра экзамен по биоэнергетике. Только не в классы иди, а в библиотеку. С тобой там Франц побудет, пока эти не уедут…

– Всё из-за меня, – прошептала Дана. – Теперь у вас из-за меня будут неприятности.

– Глупости какие, – Штернберг постарался произнести это как можно беззаботнее, но, кажется, получилось плохо.

* * *

Мёльдерс уехал, оставив список курсантов, которые ему требовались не позже чем через две недели. В списке значилась и фамилия Даны, трижды подчёркнутая. До самого отъезда Мёльдерс ни словом не упомянул стычку в монастырском саду, но Штернберг чувствовал ядовитые и глумливые взгляды, бросаемые исподтишка стервятником.

Теперь чернокнижник знал его сокровенную тайну, и это было страшно – даже больше. Ужас по капле, медленной отравой втекал в душу, к ночи налившуюся смертельной свинцовой тяжестью.

Вконец измученный угрожающей неизвестностью, Штернберг обратился с вопросом к рунам. «Что её ждёт?» – хотел спросить он, но побоялся. Подумав, сформулировал вопрос иначе: «Что я должен сделать, чтобы уберечь её?» – и высыпал из холщового мешочка ясеневые пластинки с древними знаками под свет настольной лампы. Руны обратили к нему только один знак: «Одал». Как Штернберг ни ломал голову, не сумел понять, чем в его до крайности скверной ситуации может помочь Одал – мирная руна родового поместья, домашнего уюта. Взяв себя в руки, он принялся за рунический расклад на судьбу – и угрозу в раскладе представляла зловещая Хагалаз, а спасение – всё та же бесполезная Одал. Руны словно издевались над ним. С досадой Штернберг смёл сакральные знаки в ящик стола, будто никчёмный хлам.

Потом он лежал в кромешной темноте на ледяных простынях и чувствовал, что тяжело болен. Он сам без труда поставил себе диагноз. Его болезнь звалась страхом – не за собственную шкуру, которому он никогда не придавал особого значения, а непреодолимым обессиливающим чувством боязни за другое существо. Он впервые в полной мере испытал с ума сводящую силу страха за другого человека – хрупкого, беззащитного, такого нужного. Он тосковал по своему прежнему холодному спокойствию одиночки: близкие давно жили за границей, в безопасности и достатке, а Зельман был всё-таки защищён доспехами высокой должности. Штернберг дрожал всем телом от липкого озноба. Дана. Дана. Ну как, как же ты допустил, дрянное ничтожество, чтобы о ней узнал этот упырь? Как ты позволил этому вурдалаку раскрыть, что она значит для тебя? Зачем ты, недоумок, вообще затеял когда-то вражду с этой нечистью? И почему ты не пристрелил его сегодня? Побоялся за свою карьеру… Штернберг готов был завыть от ярости и досады. Дана…

Берлин – Вайшенфельд

19–20 июля 1944 года

Утром Штернберг сидел в здании на Принц-Альбрехтштрассе, в приёмной рейхсфюрера, держа на коленях чёрный портфель. Перед отъездом он поручил своему верному помощнику охранять курсантку Заленскую так, как будто эта девушка приходилась Францу родной сестрой, тот был далеко не в восторге от задания, но возражать, разумеется, не посмел. Внезапно высокие двери распахнулись, и из кабинета шефа СС вышел не кто иной, как Мёльдерс. У Штернберга разом онемели вцепившиеся в край портфеля пальцы, но он даже не поднялся при появлении начальника, глянул высокомерно и вызывающе. Мёльдерс лишь слегка прищурился. Никто из них не проронил ни слова. Они только смерили друг друга взглядами – будто пропороли штыками.

Штернберг подходил к дверям с чувством, будто в притолоке установлена гильотина, но едва переступил порог, у него отлегло от сердца: мысли сидевшего за столом человека не таили угрозы. Однако же, когда он сел напротив, Гиммлер положил перед ним какие-то бумаги.

– Как это следует понимать, Альрих?

Это были доносы двух курсанток школы «Цет» на Дану и отчёт Мёльдерса о психометрическом анализе. Штернберг вновь помертвел. Значит, вот чем занимался вчера падальщик до его приезда. Собирал кляузы. А вот и собственная поэма стервятника… Взгляд заплясал по строчкам. «Противоестественное влечение к представительнице низшей расы», тьфу ты, чёрт… Только не паниковать. Штернберг взял бумаги в левую руку и услышал далёкий голос Гиммлера: «Уберите от меня эту дребедень. Моя интуиция говорит, что носитель чистой германской крови и высших психических качеств не может заинтересоваться какой-то грязной славянкой…» Шеф ни слову тут не верит, во всяком случае, пока.

Штернберг растянул губы в пренебрежительной улыбке.

– Не убеждает. Рыхлая работа. Пустая писанина. Если б я собирался обвинить кого-нибудь в расовом преступлении, то потрудился бы предоставить настоящие доказательства, а не бабьи сплетни. Свидетелей, фотографии. А то, видите ли, «влечение», «преступное желание». Болтовня. Но доказательств здесь и быть не может, потому что всё это полнейшая чепуха, вы ведь и сами понимаете. Эта русская девица – сильный сенситив, и вчера мы с Мёльдерсом немного повздорили, решая, под чьим началом она будет работать. По-видимому, вот так неизобретательно он решил добиться своего.

– Мёльдерсу действительно требуется много ваших выпускников, – заметил Гиммлер. – Вам необходимо выполнить все его требования.

– Не думаю, что мне стоит это делать. Рейхсфюрер, я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное. У меня есть все основания подозревать штандартенфюрера Мёльдерса в государственной измене, – и Штернберг открыл портфель.

Пока слушали запись, лицо Гиммлера каменело всё больше.

– Никому нельзя верить, – безжизненно произнёс он, когда плёнка закончилась. Затем принялся молча перебирать бумаги в прихваченной Штернбергом толстой папке: там были доносы, касающиеся покрытия коррумпированных чиновников, тайных выкупов из концлагерей работающих на государство алхимиков, которых под личным руководством рейхсфюрера собирали отовсюду, куда только дотянулись когти рейха, энвольтирования по частному заказу – в сущности, всё это меркло по сравнению с плёнкой, но Штернберг решил для пущей внушительности захватить все накопленные материалы.

– Вообще-то я ожидал этого, – пробормотал Гиммлер, не глядя на него.

Штернберг слышал, как за растерянностью и страхом этого человека с льдистым клацаньем запускается сосредоточенность методичного, как механизм, преследователя, – именно она и сделала из заурядного слабовольного болтуна всемогущего рейхсфюрера СС.

– Проклятый лицемер. Он теперь до конца жизни не выйдет из концлагеря, – произнёс Гиммлер уже совершенно другим голосом. – Он сгниёт там.

– Разве не следует попросту расстрелять негодяя, нарушившего эсэсовскую верность? – ввернул Штернберг. – Фюрер потребовал бы именно этого.

Гиммлер поглядел на него в странном замешательстве – и Штернберг мгновенно всё услышал, увидел, прочувствовал. Не так давно на докладе у начальника Мёльдерс обмолвился, что руны предсказали ему, чернокнижнику, вероятность насильственной смерти, и будто бы из рунического расклада явствовало, что если это произойдёт, то глава имперской полиции последует за своим верховным оккультистом ровно через восемь месяцев. Такое «пророчество» произвело на мнительного Гиммлера крайне тяжёлое впечатление.

Штернберг усмехнулся.

– Рейхсфюрер, ведь это же обыкновенный шантаж. Страховка, как раз на подобный случай. Я абсолютно уверен, так называемое предсказание – ложь от первого до последнего слова. Этот предатель всем и во всём лжёт.

Гиммлер побледнел.

– Альрих, я запрещаю вам читать мои мысли!.. Что за наглость!..

Смертный приговор стервятнику так и не был произнесён. Однако в тот день были подписаны три приказа: первый об аресте Мёльдерса, второй о смещении его со всех постов и исключении из СС. Третий назначал Штернберга главой оккультного отдела «Аненербе».

Напоследок Гиммлер долго молчал, изводя Штернберга необходимостью вслушиваться в особенно сумбурные, мечущиеся, невнятные мысли начальника. Наконец Гиммлер вздохнул и произнёс:

– Альрих, ответьте мне на один вопрос. Только честно. Я хочу услышать ответ именно сейчас и именно от вас. Вы спрашивали у рун о судьбе Германии? Наверняка спрашивали. Что они говорят?

Штернберг чуть помедлил, собираясь с силами. Вот теперь действительно самым разумным решением было выложить всю правду. И правда уместилась в одно-единственное слово:

– «Хагалаз».

Пояснения были излишни.

– Что способно помочь нам избежать этого? – Гиммлер нисколько не удивился. Штернберг чувствовал, именно этого глава СС в глубине души и ждал.

– Вы знаете что. Мирный договор с Западом. На любых более-менее приемлемых условиях. И совместная борьба против большевиков, иначе от Германии останется то же, что нашей милостью осталось от Польши в тридцать девятом. Ничего.

– Я вас не про это спрашиваю, – поморщился Гиммлер. – Что, по-вашему, требуется нам для победы?

– Для победы?

– Да.

– Вам нужно моё личное мнение, рейхсфюрер?

– Да.

– Хорошо: реактивные истребители, орудия типа «Штральканоне»… И ещё это взрывчатое вещество нового типа, о котором говорил Каммлер. Урановая бомба.

– В общем, долгострой.

– Именно. По трезвом размышлении ясно, что с двумя фронтами мы не дотянем даже до следующего лета, но… – Штернберг не договорил. Неожиданно разговор вплотную подошёл к той теме, которой он старательно избегал почти год. Странный холод распирал лёгкие, когда он представлял, как вслух высказывает эту безумную идею, мучившую его с того дня, как он окончательно понял, чем может стать для Германии Зонненштайн. Штернберг знал, что эта идея рано или поздно вырвется на свободу – даже если он всей душой возжелает задушить её. Она горячим золотом текла в его крови и порою жгла невыносимо – и теперь вдруг хлынула наружу, и ощущение было, словно на некоем незримом плане он сам себе вскрыл вены, чтобы суметь произнести следующее:

– Рейхсфюрер, смею предположить, мы сможем получить время на создание урановой бомбы.

Ну вот, он это сказал.

– Что значит «получить»? – вкрадчиво спросил Гиммлер.

– Я предоставлю всем нам столько времени, сколько необходимо, чтобы восстановить силы. Наладить производство новых типов вооружения. Столько времени, сколько потребуется Германии для победы, – слова хлынули потоком, будто артериальное кровотечение, и Штернберг уже не мог остановиться. Ведь в тисках двух фронтов каждый клочок германской земли был его плотью и кровью.

– Я дам вам такое оружие, которого больше нет ни у кого, рейхсфюрер. Оружие, позволяющее повелевать самим временем. Оружие, которое сделает Германию непобедимой. Зонненштайн – это истинное чудо-оружие, это то, что по одному вашему приказу изменит ход времени во всей Германии. Я всё рассчитал. Я знаю, как это сделать. Я сумею это сделать!

* * *

Через некоторое время Штернберг в задумчивости вышел на улицу. В сущности, ему следовало радоваться, но даже простого облегчения он не ощущал – напротив, на душу снова каменной плитой легла холодная тяжесть.

Теперь проект «Зонненштайн» в одночасье превратился из невинной научной разработки с туманным назначением в разработку строго военную, и Штернберг с содроганием пытался представить себе, как примут новую данность Зеркала.

Кроме того, доносы остались у Гиммлера, и Штернберг знал, что тот не забудет самым тщательным образом проверить, есть ли в них хоть какая-то доля истины. Пока Гиммлер принял его сторону, но полагаться на это было нельзя…

В автомобиле Штернберга ждали. Он замедлил шаг, достал пистолет. Шофёр сидел на своём месте без движения, очень прямо, не смея даже повернуть голову, потому что ему в затылок упирался ствол «парабеллума», который держал Мёльдерс, удобно расположившийся сзади. Правая задняя дверь была приглашающе приоткрыта.

– Если будешь размахивать своей игрушкой, мой мальчик, – услышал он голос стервятника, – я продырявлю твоему крысёнку башку. Убери эту штуку и садись в машину. Вон с той стороны.

Штернберг судорожно сжал шершавую рукоятку, его залихорадило. В здании, откуда он только что вышел, полно охраны. Один выстрел – и сюда сбегутся вооружённые эсэсовцы. Но кто из них двоих сейчас успеет выстрелить первым? Штернберг взглянул на бледное лицо мальчишки-шофёра. Жизнь этого растяпы против убийства гнусной твари. Рискнуть?

Мёльдерс наблюдал за ним с ухмылкой.

– Убери пистолет, юноша. Прежде чем ты поднимешь руку, я застрелю этого недоноска, ты прекрасно понимаешь, – Мёльдерс ткнул стволом «парабеллума» в голову водителя, и парень жалобно сморщился. – Убери. И садись.

Штернберг не сумел себя пересилить. Леденея от беспомощной ярости, отвёл пистолет в сторону и вверх и сел на заднее сиденье рядом с чернокнижником.

– Боишься… – прошелестело рядом. – Бедный юноша. Так хочется сыграть самообладание, правда? А не получается. Вон, уши уже полыхают. Тебя твой мальчишеский румянец выдаёт, когда ты волнуешься. Ты об этом знаешь?

– Не смейте тыкать мне, Мёльдерс.

– Слушай, парень, да ты мне в сыновья годишься.

– Какого дьявола вам тут ещё надо?

– Я уже знаю, зачем ты ходил к рейхсфюреру, мой умница. Те мыслишки, которые квохчут в куриных мозгах нашего дражайшего Генриха, можно расслышать даже из приёмной. Но мне нужны детали, – Мёльдерс положил ему на плечи правую руку, по-отечески приобняв его. Тяжёлая ладонь неторопливо заскользила по чёрному сукну кителя. Мёльдерс, мастер психометрии, мог одинаково успешно считывать информацию обеими руками. – Кроме того, твою пижонскую повозку везде пропустят без вопросов.

– Вы когда-нибудь интересовались, что написано на пряжке вашего ремня, Мёльдерс? Там написано «Моя честь зовётся верностью». Вы не имеете права носить этот мундир.

– Мой милый юноша, в самом скором времени я позабочусь о том, чтобы ты не дожил до моих лет. Но, если честно, немного жаль, что я не смогу увидеть, каким ты станешь лет через двадцать – двадцать пять. И что останется от твоих мальчишеских идеалов.

Холодная рука, прихотливо водившая пальцами по гладкой ткани, плотоядно впилась в плечо, так, что Штернберг сжал зубы от боли.

– Сучёныш… Неплохо сработано. Умный мальчик. А тот ублюдок ещё клялся, что за ним не следили и его хибару не прослушивали… Ты куда сейчас собирался ехать?

Рука с пистолетом вновь толкнула стриженый затылок водителя. В зеркале заднего вида отражались дико расширенные глаза солдата.

– В Вайшенфельд. – Штернберг чувствовал, что его собственная рука, сжимающая направленный вверх пистолет, дрожит. Его сознание едва держало напор чужой силы – будто скрестились клинки двух тяжёлых мечей.

– Вот и езжайте в Вайшенфельд. Слышишь, щенок? – Мёльдерс опять толкнул шофёра. – Я скажу, где остановиться. И смотри, без фортелей.

– Поезжай, Йохан.

Да, полиция уже, должно быть, ищет Мёльдерса, подумал Штернберг. К лучшему или к худшему будет, если их сейчас остановит патруль? Но никто, как нарочно, не стал останавливать длинный сверкающий «Майбах».

Мёльдерс по-прежнему обнимал Штернберга за плечи. Со стороны они могли показаться родственниками или старыми добрыми друзьями.

– Когда-то давно, – шептал изверг, повернувшись к нему, – ещё до твоего рождения, мой славный юноша, была большая война. Мне было почти столько же, сколько тебе сейчас, когда я пошёл на фронт. Красивым молодым лейтенантом. Я командовал взводом таких вот гладкощёких розовозадых сопляков, – на сей раз стервятник не стал тыкать пистолетом в затылок водителю, чтобы не отвлекать того от дороги. – Они передохли в боях под Ипром, там, у окопов, в грязи и в собственном дерьме, все до единого. А я вернулся – контуженным, изуродованным. Отравленным газами. И знаешь, отчего всё? Оттого, что я не отступил вовремя. Всегда надо уметь вовремя отступать.

Каждое его слово сопровождалось слабым толчком воздуха, несущего сладковатый запах какого-то курева и гнили – запах разложения. Штернберга слегка подташнивало.

– Не беспокойся за своих пронумерованных выкормышей, юноша. Я им уже ничего не сделаю. Но есть там одна хорошенькая девчонка, которая ждёт не дождётся тебя, мой мальчик. Клянусь, я выпущу этой милашке внутренности. Запомнил, мой юный Вертер? Я где угодно её найду и выпотрошу, как рыбу.

Это была инъекция страха в самую душу. Дана…

Они ехали недолго.

– Эй, ты, щенок. Останови машину.

Автомобиль остановился на пустой дороге. К самой обочине глухой стеной подступал кустарник.

– Выходи, щенок. – Мёльдерс открыл дверь, вылез, держа под прицелом выбирающегося из машины неуклюжего от страха шофёра. – Спиной ко мне, руки за голову. А ты, мой дорогой юноша… – чернокнижник мгновенно перевёл пистолет на Штернберга.

Было пронизывающее, как вспышка, мгновение, когда они смотрели друг другу в глаза – у Мёльдерса глаза были бесцветные, словно старое зеркало, где на место разрушенной амальгамы подложена фольга. Две сокрушающих воли столкнулись подобно двум таранам. Руки сильно дрогнули. Два выстрела прозвучали одновременно.

Пуля вошла в обшивку сиденья рядом со Штернбергом, а Мёльдерс коротко пошатнулся и бросился в густые заросли. На секунду Штернберг почти потерял сознание – но уже в следующий миг со звериным воем кинулся следом, паля из пистолета и одновременно посылая вперёд ментальный удар. В ответ раздались выстрелы, а удар вернулся такой силы, что померк дневной свет. Тут же пуля зацепила оправу очков, и левая линза брызнула осколками. Штернберг упал, отбросил исковерканные очки, в ужасе прижал ладонь к глазам. Проморгался, поглядел на солнечно-зелёное месиво листвы. От энергетических ударов ломило всё тело, из носа струилась кровь. Кровь сочилась и по переносице из пораненной брови, зудела задетая осколками щека.

Штернберг отполз в сторону, полежал прислушиваясь. Было тихо. Он медленно, щурясь и прикрываясь локтем от веток, почти на ощупь вернулся к машине.

– Поехали отсюда, Йохан…

* * *

Уже к вечеру Штернберг приказал подчинённым все силы бросить на поиски бывшего главы отдела: Мёльдерс скрылся в тот же день вместе с несколькими своими преданными учениками, работавшими в подотделе чёрной магии. Их прощальным подарком мюнхенскому институту стал свирепый пожар, уничтоживший документацию чернокнижников – ту, что они не посчитали нужным взять с собой. Несколько позже Штернберг узнал, что они выкрали все бумаги по «Чёрному вихрю» из штаба Каммлера и взорвали лабораторию, где создавались образцы дьявольского оружия. Уходя, Мёльдерс очень громко хлопнул дверью.

В Вайшенфельде прошло первое общее совещание оккультного отдела, которое возглавил Штернберг. Он всё ещё находился в этом городке, вычислял с группой ясновидящих убежище Мёльдерса, когда нагрянуло известие о покушении на жизнь фюрера. В ставке Гитлера прогремел взрыв, несколько человек погибли, но фюрер уцелел. Кто-то считал это чудом, кто-то – проклятьем. Казни заговорщиков начались в тот же день, и одним из первых был расстрелян граф Штауффенберг, о котором Штернберг недавно умолчал в беседе с Гиммлером. По его сожалению о том, что замысел искалеченного полковника провалился, змеистой трещиной проползла досада на то, что он в своё время не назвал рейхсфюреру имени однорукого штабиста.

После полуночи он с несколькими подчинёнными сидел у радиоприёмника и слушал обращение фюрера к немцам. «Круг узурпаторов очень узок и не имеет ничего общего с духом германского народа… Мы сведём с ними счёты так, как это свойственно нам, национал-социалистам…» Эти слова долго потом звучали в сознании, словно припев: «мы сведём счёты… сведём счёты…» Штернберг думал не столько о Ройтере, которому наверняка грозили проверки гестапо, сколько о Мёльдерсе, прятавшемся где-то в горах Гарц. О доносе на столе Гиммлера. И о Дане.

К утру, после лихорадочных сомнений, Штернберг принял решение. В сущности, всё было очень просто – и невероятно трудно. Следовало заставить себя поднести драгоценную клетку к открытому окну и распахнуть её. У Мёльдерса и ему подобных никогда не хватило бы воображения уразуметь, что такое можно проделать нарочно.

Штахельберг – Мюнхен

24–25 июля 1944 года

Штернберг ненадолго вернулся в школу «Цет», чтобы руководить распределением курсантов, и заодно привёз чемодан с комплектом женской летней одежды, а ещё – большую бутыль с раствором перекиси водорода. Всё это он отнёс в ту комнату в нежилой части здания с офицерскими квартирами, куда как-то весной уже приводил свою ученицу перед поездкой в город и где до сих пор хранился её шерстяной костюмчик в чёрно-белую полоску.

Но прежде следовало принять последний выпускной экзамен. Штернберг с самого начала был против тех масштабных и вполне конкретных заданий, которые руководство научного общества пожелало видеть в качестве экзаменов для выпускников школы «Цет». Расследование преступлений, поиск месторождений, даже предсказание бомбардировок или отдельных наступательных операций, всё, что угодно – только не касаться общей ситуации на фронтах, только не иметь дела с масштабными пророчествами… Свою позицию он объяснял тем, что такие задания, в силу «временных неудач немецких войск», могут оказать «разлагающее влияние» на моральный дух курсантов. На самом деле Штернберг попросту боялся. Он не представлял, что предпринять в случае, если бывшие лагерницы сговорятся между собой, обратятся к будущему Германии на тренировках по ясновидению, когда им на очень ограниченное время выдают кристаллы, а затем сверят свои видения…

Переубедить руководителей «Аненербе» в отношении сути выпускных заданий Штернбергу не удалось.

Все экзамены в школе «Цет» состояли из ужасающе актуальных задач.

На последнем испытании – экзамене по ясновидению – курсанты составляли общую схему линии фронтов: каждый выпускник отвечал за отдельный участок. И когда после окончания экзамена Штернберг собрал все схемы и уже в своём кабинете разложил их на полу – перед ним открылась вся мощь наступления на Востоке. Утром он запросил последние фронтовые сводки. Эти лежащие перед ним грубо нарисованные схемы с торопливо записанными названиями городов были предельно точны. Он и его команда преподавателей, похоже, всё-таки оказались хорошими учителями.

Линия фронта неумолимо движется на запад. Немецкие войска вытеснены из Выборга, окружены под Витебском, идёт наступление в Белоруссии… А на Западе тем временем разгорается костёр второго фронта: американцы захватили Шербур.

Штернберг стоял над этой огромной составной картой и не находил в себе сил собрать разложенные по полу листки.

А потом случилось именно то, чего он так боялся. В дверь кабинета тихо постучали, и, когда он открыл дверь, увидел курсанток-лагерниц. Здесь были почти все – кроме Даны… Впервые за всё время преподавания в школе «Цет» Штернберг почему-то вдруг обратил внимание на то, что многие курсантки значительно старше него. Все они неподвижно стояли и молча смотрели ему в лицо, и он внезапно осознал, какая растерянная у него сейчас, должно быть, физиономия. А в проёме наверняка видно треклятую карту…

Курсантки расступились, пропуская вперёд фрау Керн, и та, нервничая, путаясь в словах и пряча глаза, осторожно заговорила:

– Вам об этом всё равно донесут, доктор Штернберг. И мы решили сказать вам сами. Эта задержка на экзамене… Мы намеренно не стали вовремя сдавать кристаллы. Мы договорились… хотели увидеть окончание войны…

– И что же вам удалось увидеть? – спросил Штернберг, надеясь, что у него не слишком бледный вид. Три с лишним десятка курсанток. Тридцать пять первоклассных сенситивов. Так что они разглядели? И насколько схожими были увиденные ими картины?

Штернберг неловко кашлянул и постарался добавить как можно строже:

– Только прежде всего хотел бы напомнить вам о том, о чём не раз предупреждал вас всех: чем масштабнее предсказание, тем больше шансов ошибиться.

– Мы увидели одно и то же, – извиняющимся тоном, почти шёпотом произнесла фрау Керн. – Разрушенные немецкие города. Мне… то есть нам… нам всем очень жаль, доктор Штернберг. – Она сделала слабое движение, будто хотела коснуться его руки, но передумала. Он молча переводил взгляд с одной курсантки на другую, и они в большинстве своём, как всегда, не выдерживали, опускали головы – но не все, теперь уже не все.

Именно тогда Штернберг почувствовал то, чего мучительно не мог понять и что его по-настоящему напугало. Эти женщины, многие из которых прошли самую бездну концлагерного ада, теперь отнюдь не злорадствовали. Немыслимо, невероятно – но они Штернбергу почти сочувствовали.

Вечером он отправился выполнять весьма тягостную обязанность – объявлять курсантам места их назначения. Штернберг знал, что во время этого мероприятия, когда все выпускники соберутся в большом зале, и он лично будет зачитывать список на распределение, чужие эмоции – чьё-то огромное облегчение, чьё-то глухое отчаяние – будут окатывать его подобно огромным волнам, то горячим, то нестерпимо-холодным. Ведь часть выпускников будет направлена на восточные земли, так близко от фронта…

* * *

Назавтра Штернберг привёл Дану в потайную комнату. Всё необходимое для предстоящей процедуры он заготовил ещё с вечера.

– Садись сюда, – он указал на высокий табурет посреди комнаты, напротив большого старинного зеркала. – Будем превращать тебя в образцовую блондинку, как на плакатах Союза немецких девушек. Никакой магии, одна химия. А потом Франц тебя сфотографирует. Зачем? Я всё объясню, только немного позже.

Используя аптечную мензурку, Штернберг смешал раствор перекиси с водой, добавил пены для бритья и нашатырного спирта. В готовый состав он обмакивал кисточку из бритвенного прибора и быстрыми движениями наносил снадобье на волосы притихшей девушки, перед этим не забыв смазать ей кожу у кромки волос вазелином.

Следующие полчаса он дурачился, развлекая сидевшую перед зеркалом Дану, выглядевшую особенно беззащитной с зачёсанными наверх слипшимися прядками. Затем промыл ей волосы, склоняя её голову над лоханью, и долго вытирал полотенцем, наслаждаясь тем, что она расслабленно-покорно стоит в его объятиях.

– Доктор Штернберг, не уезжайте больше никуда, – попросила Дана. – Или, если вам так уж надо уехать, берите меня с собой. Мне без вас очень-очень плохо…

Он ничего не ответил. Он знал, что за время его отсутствия курсантки объявили Дане бойкот, знал, что её называют «фашистской подстилкой» и что сегодня утром бельгийка, мечтавшая после выпуска попасть в западную часть рейха или хотя бы остаться при Штернберге, но вместо того записанная на одну из восточных баз «Аненербе», в столовой попыталась окатить Дану кипятком. И тем не менее Дана ходила за своим учителем почти в открытую, будто во всей школе были только два человека – она и он.

По мере того, как волнистые пряди, высыхая, преображались, становилось всё более очевидно, что Штернберг не ошибся в своём предположении. Новый цвет волос – даже после ударной дозы перекиси сохранивших природную шелковистость – изменил Дану до неузнаваемости.

– Признайтесь, вы ведь давно мечтали, чтобы я оказалась блондинкой, правда? – весело спросила Дана у Штернберга, бережно водившего частым гребнем по её волосам и не способного сдержать гримасу обожания, которую отразило тусклое зеркало.

– Боже, да что такое ты говоришь. Просто некоторое время тебе лучше побыть светловолосой немочкой. «Звалась она Кримхильдою и так была мила, что многих красота её на гибель обрекла…» – он вздохнул и отложил расчёску. – Ну вот, собственно, и всё. Переоденься во что-нибудь, вещи в чемодане. На фотографии не должно быть видно курсантской формы.

Вскоре он отвёл девушку в соседнюю комнату, где Франц колдовал над маленькой серебристо-чёрной «Лейкой» о трёх длинных телескопических ногах. Уходя, Штернберг строго наказал Дане после фотосъёмки убрать волосы под платок и нигде с непокрытой головой не показываться.

Пока Франц занимался проявкой плёнки и печатал снимки, Штернберг слонялся по квартире и перепроверял в уме сто раз уже обдуманный план. Должно было сработать. Это самое разумное, что он в сложившейся ситуации мог сделать. Самое лучшее. Для неё.

* * *

Как только карточки были готовы, Штернберг без промедления выехал в Мюнхен. Тем же вечером он встретился с Зельманом.

– Что-то вы совсем скверно выглядите, Альрих, – хмуро заметил генерал, разливая коньяк по бокалам. – Скажу откровенно, я б на месте Гиммлера повременил с вашим назначением на пост начальника оккультного отдела. Особенно теперь… Кстати, что там с этим психопатом Мёльдерсом? Ваши хвалёные провидцы так до сих пор и не нашли его убежище?

Штернберг, всё это время молчавший, так же молча достал из левого нагрудного кармана маленькую фотокарточку и положил на стол перед Зельманом. Генерал взял её, откинулся назад, вглядываясь в изображение дальнозоркими глазами, и вынес нехитрое суждение:

– Красивая девочка, надо сказать.

Дана на снимке и впрямь была прелестна, чуть удивлённая, незнакомая, совершенно естественно белокурая.

– Одна из моих курсанток, – сказал Штернберг, отвечая на невысказанный вопрос. – Мёльдерс намеревался забрать её, но она отказалась на него работать.

– И что?

– Он поклялся убить её.

– Эту девочку? Чепуха какая-то. Вообще, всё это совершенно несерьёзно…

– В высшей степени серьёзно, Зельман. Мёльдерс – сумасшедшая злобная тварь. Я хочу, чтобы эта девушка жила, и он это знает. Поэтому он поклялся убить её.

– И вы вообразили, что я брошусь защищать какую-то вашу курсантку? Понимаю, для вас это дело принципа, но с чего вам взбрело в голову, будто я…

– Послушайте меня, Зельман, – убеждающим тоном заговорил Штернберг, – я буду вам до гроба обязан, если вы мне сейчас поможете. Я прекрасно знаю, изделия ваших умельцев качественнее, чем продукция конторы Шелленберга. Эта девушка должна получить швейцарский паспорт. Разумеется, с визой, со всеми печатями, которые свидетельствовали бы, что она пересекла границу рейха. И она должна получить его как можно скорее.

– Да вы просто умом тронулись, – брюзгливо заявил генерал, с размаху опустив на стол жалобно звякнувший бокал. – Вы соображаете, что вы мне предлагаете? Нет, нет и ещё раз нет! Я не собираюсь участвовать в ваших аферах, более того, я и вам запрещаю, слышите, категорически запрещаю влезать в подобные предприятия, вам ясно? Даже не думайте!..

– Любопытно, на каком основании вы можете что-то мне запретить? – с бесконечной усталостью в голосе спросил Штернберг, стаскивая очки и потирая переносицу.

Генерал на мгновение возмущённо умолк, а затем веско произнёс:

– Да хотя бы на таком, что я старше вас на сорок лет, Альрих.

– Ну, давайте дальше. Этой пластинки я уже наслушался. Скажите ещё, что вы мне в отцы годитесь…

– Вот именно.

Штернберг принялся полировать очки скомканным белым платком.

– Зельман. Я вас прошу, – его тихий голос был ровен, как гладь заледеневшего озера. – Вы – единственный, к кому я могу обратиться за помощью. Я вас умоляю. Помогите.

Генерал долго и очень пристально смотрел на него.

– И всё-таки вы явно чего-то не договариваете. Кто эта девушка?

– Никто. Просто девушка… Разве вам этого недостаточно?

– Нет. Мне не двадцать четыре года, Альрих. Нет и ещё раз нет.

– А хотите, я вам заплачу? – резко изменившимся голосом спросил Штернберг. Его бесовский зелёный правый глаз сверкнул дикой золотой искрой. – Сколько хотите? Сколько вам нужно? Называйте любую цену, не стесняйтесь…

Генерал, подскочив, оглушительно шарахнул плотным кулаком по столу. Бокалы со звоном опрокинулись, бутылка упала на бок, и из неё выплеснулась тёмная душистая жидкость. Штернберг даже не вздрогнул, только убрал фотографию, возле которой растекалась коньячная лужа.

– Чтоб больше я от вас такого не слышал, – произнёс Зельман, отдуваясь, будто после подъёма по крутой лестнице. – Никогда. Запомни, Альрих, чтоб больше ни разу…

Штернберг насадил на нос очки. Фотокарточка лежала в его раскрытой ладони. На Зельмана он не смотрел: внезапно прорезавшееся отеческое «ты» его сильно смутило.

– Давайте это сюда, – угрюмо сказал генерал, протягивая руку за карточкой. – Изделие получите через неделю.

– Мне нужно завтра.

– Послезавтра утром, в десять часов, всё, точка.

Штернберг отдал фотографию.

– Совсем спятишь тут с вами, – ворчал гестаповец, засовывая карточку в бумажник. – Ерунда какая! Просто свиньям на смех. Тьфу, это ж надо…

– Спасибо.

– Благодарить потом будете. Лучше скажите, наконец, кто такая эта девчонка, над которой вы так трясётесь.

Подозрения генерала, давно лелеющего планы женить Штернберга на своей младшей дочери, были вполне однозначны. Штернберг поднялся.

– Ваша догадка ошибочна, Зельман, – холодно сказал он.

– А что я, интересно, должен был подумать?

Штернберг криво усмехнулся:

– Она из бывших заключённых. О чём тут говорить? Я, может, и безрассуден, но не настолько же.

Штахельберг

27–28 июля 1944 года

Двор перед общежитием школы «Цет» встретил его пустотой и тишиной. Почти все курсанты уже разъехались по местам назначения – от Берлина до засекреченных альпийских научных баз.

Дана сидела за столом в своей комнате, спиной к распахнутой двери, и даже не обернулась на звук шагов. Её волосы были аккуратно спрятаны под тёмную косынку. Она неотрывно смотрела в столешницу. Приблизившись, Штернберг склонился и тихо провёл тоскующими пальцами по её бархатистой щеке и горячей шее.

– Здравствуй. Какие подвиги мне нужно совершить, чтобы развеять твою хмурость? Тебя здесь никто не обижал?

– Не беспокойтесь, ваш Франц и не дал бы, – едва слышно произнесла Дана. – Он за мной в последнее время как тень ходит. Это ведь вы ему приказали?

Помолчав, добавила:

– Вы опять уехали, даже не предупредив меня.

– Прости. Зато я раздобыл для тебя роскошный подарок, – Штернберг выложил на стол тоненькую книжечку.

– Что это?

– Твой швейцарский паспорт. Тебе придётся крепко-накрепко запомнить твоё новое имя, дату и место рождения. И ещё кое-какие подробности, о которых я расскажу немного позже, – Штернберг раскрыл документ и показал девушке её фотографию, словно пригвождённую к бумаге двумя затейливыми печатями. – Зиннер, Фелицитас Зиннер. Привыкайте, фройляйн Зиннер. Кстати, по-латыни «фелицитас» означает «счастье».

Дана медленно улыбнулась.

– А ваше имя… Альрих… оно что значит?

– Это сокращённая форма очень древнего немецкого имени Адальрих. А означает… – Штернберг смущённо рассмеялся. – Могущественный и благородный. Ну, первому я всегда старался соответствовать, а вот второму… Впрочем, мы отвлеклись. Сегодня твоя задача – назубок выучить легенду, на пограничных пунктах принято задавать дурацкие вопросы. В общих чертах картина такая: ты, Фелицитас Зиннер, возвращаешься на родину, в Швейцарию, от немецких родственников, у которых гостила месяц, а твой жених – немец, который будет тебя сопровождать…

Штернберг осёкся. Он никогда ещё не видел такой ослепительной вспышки радости на чьём-либо лице.

– Мы уедем в Швейцарию?.. – прошептала Дана, стиснув его запястья горячими руками. В уголках её глаз дрожали светлые слёзы. – Мы вдвоём уедем отсюда прямиком в Швейцарию? Навсегда-навсегда?

Он лишился голоса. Было мгновение, когда оберштурмбаннфюрер СС стоял на самом краю бездонной пропасти, и кто-то, никогда не носивший униформы, целился в него из ружья, заряженного патронами с серебряными пулями, чтобы, без сожаления отправив эсэсовца в небытие, повторить: «Навсегда-навсегда», подхватить на руки свою ученицу, отнести её к автомобилю и стуком захлопнувшейся двери обрубить прошлое, чтобы укатить в сияющее будущее, где его ждут счета в швейцарских банках и целый свободный мир, преподнесённый в дар одной девушке, не видевшей пока в жизни ничего, кроме тюрьмы. В этом мире не будет беснующихся в одурелом эфире надсадных речей, зарева крематориев, выстрелов, вминающих в землю безоружные толпы, полосатых роб и колючей проволоки. И, вероятнее всего, на политических картах этого мира скоро станет ровно одним государством меньше…

– Нет, – тихо сказал Штернберг. – Я, к сожалению, с тобой поехать не смогу. У меня слишком приметная внешность. Тебя будет сопровождать Франц, его документы уже подготовлены. Вы вместе пересечёте границу, и он довезёт тебя до отеля. Тех денег, что я тебе дам, при экономных расходах должно хватить надолго…

– А вы приедете в этот отель позже? – со звонкой настойчивостью спросила Дана. Глядя в полные дрожащего сияния зелёные моря её умоляющих глаз, невозможно было произнести «нет». Но всё же Штернберг осмелился. Прозрачные моря мгновенно покрылись тусклым льдом.

– Почему вы со мной не поедете? – глухо спросила она и резко отвернулась. На последнем слове её голос переломился, как обугленный стебель.

– Дана… Моя страна находится в состоянии тяжелейшей войны. Что бы там ни трещали пропагандисты, положение критическое, почти безвыходное. Так вот, если я уеду, оно станет совсем безвыходным.

– Ну и пусть! – яростно выкрикнула девушка. – Для кого вы собираетесь искать выход? Для вашего фюрера, что ли, который и затеял эту чёртову войну? Для коменданта Равенсбрюка? И его кодлы? Да пускай они все тут сдохнут под бомбёжками, туда им и дорога, вам-то что?!

– Дана, я прекрасно понимаю, что ты и полмира в придачу хотели бы сейчас видеть Германию не иначе, как раскатанной в пустыню русскими танками. Наверное, это даже было бы справедливо. Хотя бы из-за Равенсбрюка. Но это моя страна, какой бы она ни была. Если я сейчас покину её, я буду никто. Тень без имени, без прошлого… Кто это вон тот длинный тип? А, так… Беглый нацист. Подрапал, когда понял, что его шайке ничего не светит. Как крыса с тонущего корабля… Это до тошноты банально звучит, но человек без родины – всё равно что дерево без корней.

– Значит, я и есть дерево без корней, – вставила Дана.

– Ты так выросла. Есть такое пустынное растение – перекати-поле. Наступает момент, когда ему приходится отрываться от корня.

– А у вас, значит, так называемый долг. Перед вашим фатерляндом.

– Да, многие называют это именно так.

– Но вы же сами говорили… – Дана кусала губы, чтобы не расплакаться, – вы же говорили, что подчиняться нужно только рассудком, только тогда, когда это выгодно… А вам же теперь совсем невыгодно, разве не так?.. Так что ж получается, вы врали?

– Нет, я не врал, – горько сказал Штернберг. – Я очень сильно заблуждался.

– Тогда я никуда не поеду, – с мрачной решимостью заявила девушка. – Я вот сейчас возьму этот дурацкий паспорт и порву его на куски, – она и впрямь хищно вцепилась в документ, но, едва взглянув в лицо Штернбергу, аккуратно положила книжечку на место. И тут из её глаз брызнули слёзы, яркие, словно звёзды утренней росы в лучах солнца. Она плакала, как жестоко наказанный маленький ребёнок, взахлёб и навзрыд, широко раскрывая рот. Штернберг, насквозь пронзённый этой вспышкой, будто раскалённой иглой, упал перед девушкой на колени и гладил её мокрое лицо, бормоча какую-то бессмыслицу, валом идущую мимо сознания.

– Да-а, ну конечно, прямо так всё и будет хорошо… – тянула Дана в ответ на его бессодержательные утешения, давясь плачем. – Я ведь спрашивала у кристалла про ваше будущее, если хотите знать… Всё боялась вам рассказывать, всё надеялась, кристалл врёт… Я уже целый месяц смотрю в него с одним и тем же вопросом. И знаете, что я вижу? Там сплошной снег, и холод, и каменюки какие-то… И вы там лежите на снегу, и никого вокруг нет, а возле вашей головы кровь, понимаете, кровь! Огромнейшая лужа крови, она пропитала весь снег кругом… И я каждый раз только это и вижу… Только это…

Её колотило от рыданий. Штернберг держал её пылающее лицо в своих холодных ладонях и просто погибал от ужаса, что из-за него она так мучается.

– Ну ты что… Ну не надо… Ну хорошая моя… Да ерунду тебе эта стекляшка показала, ну кто мне что сделает… Да я ж всё заранее узнаю, кто бы что ни задумал… Чепуха какая… ведь полная же чепуха… Меня как-то раз в Мюнхене под Рождество, два года тому назад, один снайпер попытался вот так же на снег уложить. Я, знаешь, что сделал? Пришёл в ту квартиру, где он сидел – подкарауливал, значит, когда я по площади пройдусь, а в квартире даже обоев не было, только газеты наклеены, на них везде напечатан лик фюрера, и по этому лику, представляешь, вот такие тараканы ползают, я не вру, вот такие… Шороху из-за них было, он даже не услышал, как я вошёл. Сидит себе с винтовочкой у открытого окна. А я подхожу к этому продрогшему бедолаге и предлагаю ему вместе в кофейню спуститься, что внизу, в цокольном этаже. Вот так…

– И он пошёл? – спросила Дана, улыбаясь сквозь слёзы.

– Нет. Обидно, правда? Испугался, болван. Винтовку свою в окошко выронил. И до сих пор, наверное, заикается…

Они смотрели друг другу в глаза, почти соприкасаясь носами.

– Послушай… Тебе нельзя сейчас находиться рядом со мной, это слишком опасно. Знаешь, я ведь невероятный эгоист, на самом-то деле. Спасая тебя, я спасаю себя. Пока ты будешь в безопасности, со мной тоже всё будет в порядке. Что бы ни случилось. Обещаю.

– Я не смогу без вас, – пробормотала Дана, по-детски шмыгая носом.

– Это же не навсегда, – попытался заверить её Штернберг. Всего остального он, наверное, не должен был говорить, чтобы не подвергать возможной опасности тех других, кто тоже был для него бесценен, и чтобы не лишать свою ученицу свободы, но, не удержавшись, произнёс:

– Сначала тебе придётся почаще менять отели, на той карте, которую ты возьмёшь с собой, я отмечу самые безопасные места. Потом, разумеется, ты будешь вправе поехать куда угодно. Но… если хотя бы месяц за тобой не будет никакой слежки, включая астральную и ментальную – помнишь, как их определять и как от них оторваться? – вот тогда ты можешь смело направляться в то место, куда я всегда возвращаюсь. Через месяц или через полгода, не знаю когда, но я обязательно туда приеду. Хотя бы ненадолго. Что бы здесь, в рейхе, ни происходило. Вот адрес: Вальденбург, Розенштрассе, семь. Вальденбург, это в Базель-Ланде. Легко запомнить. Улица Роз, счастливое число. Люди, которые проживают по этому адресу, всегда с большой охотой помогают бывшим узникам концлагерей. Они, кстати, подскажут тебе, где можно удалить татуировку на руке, а до того следи за тем, чтобы она никому не попадалась на глаза. Возможно, с первого взгляда эти люди покажутся тебе слишком строгими, даже суровыми, но ты не пугайся, это просто некоторый излишек порядочности. И девочка у них просто прелесть, она тебе обязательно понравится… Только ни в коем случае не говори им, что это я тебя направил. Ну хотя бы на первых порах не говори… Запомнила? Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь.

Дана эхом повторила за ним последние четыре слова, и вновь и вновь шептала их, будто молитву. «Должно быть, я поступил скверно, раз сказал ей, – думал Штернберг. – Я снова ограничил её свободу. Но зато теперь она сможет уехать отсюда».

Затем они до вечера бродили вдвоём по пустым коридорам и лестницам учебного корпуса, по тихим монастырским дворикам, по яблоневому саду, и Штернберг на разные лады задавал Дане одни и те же вопросы, изображая дотошного пограничника, въедливого портье, подозрительного полицейского, случайного попутчика и просто парня, который хочет познакомиться. Поужинали они вместе в пустой столовой для курсантов. Штернберг проводил девушку до её комнаты, и, пока он мучительно соображал, что же ей сказать перед этой тоскливой ночью и завтрашним полным хлопот утром, целиком посвящённым сборам и последним наставлениям, Дана шагнула к нему, взяла за руку и таинственно произнесла:

– Давайте мы сейчас лучше к вам пойдём, доктор Штернберг.

– Зачем? – смешался он.

– Вы мне сыграете что-нибудь… А потом… разве вы не хотите провести эту ночь со мной? Я же знаю, что хотите. И… и я уже совсем не боюсь. Ну, почти…

Штернберг ощутил, как по спине от крестца волнами прокатываются ледяные мурашки.

– Дана, – он едва не подавился слюной, – у меня ведь тогда вообще уже никаких сил не хватит тебя куда-то отпустить, понимаешь?.. Нет, так не годится. Нет, нет. И тебе надо выспаться. День у тебя завтра нелёгкий, так что…

– Понимаю, – сухо сказала она, зашла в комнату и тихо притворила за собой дверь. С минуту он стоял перед этой дверью, чувствуя себя последним болваном, а затем, с какой-то первобытной немотой сознания, толкнул зыбкую преграду и переступил порог.

Дана лежала на узкой койке, застеленной серым солдатским одеялом, – лежала лицом к стене, тесно поджав руки и ноги. Штернберг осторожно присел на угол, глядя на неё и в очередной раз поражаясь, какая же она всё-таки маленькая – туго свёрнутый узелок сладкой пугливой плоти. Её миниатюрность просто звенела рядом с его громадностью. Для него всегда было проблемой поделикатнее сложить себя в этой тесной комнатке, а теперь в придачу явилась зябкая мысль: не будет ли такое различие в размерах известным – а то и опасным для неё – препятствием – не будет, снисходительно ответили ему из бездны накопленного памятью телепата чужого опыта; ей просто нужно совсем расслабиться, и тогда всё у них получится прекрасно, и даже гораздо лучше, чем у многих.

Все эти дурацкие мысли щекотали его до тех пор, пока он не вспомнил, что вот точно так же она лежала, скорчившись, в камере штрафблока в Равенсбрюке. Внезапно он услышал её глухой голос:

– Я для вас просто обуза, да?

Не дожидаясь ответа, она продолжала:

– У вас из-за меня уйма проблем, вот и всё. Я вам совсем некстати… Вам проще одному. А убить меня жалко. И отдавать этому… который падалью воняет сквозь одеколон… тоже жалко. Потому что я для вас вроде вашей белобрысой племянницы. Вам попросту нравится кого-то опекать, господин учитель. Это у вас такая слабость. Кто-то из ваших любит в свободное время выпить, кто-то – в весёлый дом сходить, а вам нужно опекать. Только чтоб это было не слишком обременительно. Так, для удовольствия, время от времени, – в её голосе сгущалась холодная тьма. – Чтобы не мешало карьере. Завели бы тогда себе собаку, что ли.

Штернберг молчал. Скажи. Скажи ей. Давай же, идиот. Всего лишь три слова. Душу ты, что ли, продашь, если скажешь? В том-то и дело, что – да, именно так. А она уже продана. За банковские счета, за «Хорьхи» с «Майбахами», за возможность научных исследований, за могущество родины… трещащее, между прочим, по всем швам…

– Ну вот, опять я наговорила вам каких-то гадостей, – изменившимся, осипшим голосом произнесла Дана. – Простите меня, доктор Штернберг…

– Не надо извиняться.

Его вдруг остро царапнул один давно удерживаемый вопрос.

– Послушай… Когда ты проводила психометрическое исследование моих вещей… наверняка же неоднократно проводила… ты что там прочитала?

– Ничего, – прошептала Дана.

– Как – совсем ничего?

– Совсем.

– Как же ты тогда… Помнишь нашу первую проверочную работу? Как ты узнала, что значок принадлежит именно мне?

– А вот так. По молчанию…

Вздохнув, Дана легла на другой бок, подвинулась к стене и выпрямилась, с очаровательно безразличным бесстыдством щедро показывая из-под скомканной юбки точёные ноги в белых носочках.

– Ложитесь сюда, – она положила поверх холмистой колючей пустыни согнутую тонкую руку. – Да не волнуйтесь, это просто так, на пять минут. Просто хочется, чтобы вы немного побыли рядом. Ну пожалуйста…

Ничего не соображая, Штернберг послушно лёг, прежде положив на угол стола очки и немало повозившись, чтобы разместиться на этой узкой, как выставленная за борт пиратского корабля доска, да ещё в придачу слишком короткой для него койке, стараясь не задеть тихо лежавшую рядом девушку и оттого пару раз едва не брякнувшись с края на пол, но даже после всех его стараний они оказались почти вплотную – иначе и невозможно было находиться вдвоём на этом убогом лежаке, рассчитанном строго на одного. Едва Штернберг принял горизонтальное положение, как всё в нём окончательно опрокинулось и поплыло, и осталось только лицо напротив, подёрнутое вуалью сумрака и лёгкой дымкой, происходившей от его никуда не годного зрения, но всё же бывшее настолько близко, что он мог им любоваться даже без очков.

– Здесь нет места, чтобы положить меч, – чуть слышно засмеялся он.

– Какой меч? – её дыхание имело вкус незрелых терпких яблок, которые они попробовали в монастырском саду.

– Это такой обычай в средневековых легендах: если девушка и рыцарь собираются лечь вместе, но при этом намерены сохранить целомудрие, то рыцарь кладёт между собой и девушкой обнажённый клинок. Чтобы был на страже непорочности.

– А вы думаете, это порочно? – прошептала Дана.

– В тебе нет ничего порочного. В тебе всё чудесно и священно… как в волшебной роще… как на заре мира…

– А я всегда думала, что это грязно и мерзко – пока не увидела ваши руки и как вы ими играете музыку. А вам, между прочим, здорово пошёл бы рыцарский меч.

– Ага, к очкам особенно…

Штернберг видел, как его ученица улыбается в полутьме. У него было сумасшедшее чувство одновременно расслабленного пребывания в полной неподвижности и стремительного полёта в темноту. Грудь и живот словно сдавило ударившим навстречу тугим и тёплым бездонным пространством, а ниже происходило такое исступлённое столпотворение, что он уже не ощущал границ собственного тела.

– Я никогда ещё не лежала вместе с мужчиной, – укромным шёпотом сообщила Дана уже в почти полной темноте. – Совершенно ни на что не похоже. У нас в бараках спали вповалку, и я это ненавидела. А вот с вами я бы согласилась хоть целую вечность в такой тесноте пролежать.

Не надо про концлагерь, вяло подумал Штернберг, почти потеряв себя в жгучем чёрном омуте.

Сквозь темноту вдруг прорезался белёсый свет, словно в небе за окном пробили дыру для полновесной луны.

– Прожектор, – пояснила Дана. – Он тут как раз напротив…

Её лицо матово светилось призрачной, зачарованной красотой, и Штернберг глядел на неё в трансе немого восторга. Дана же в этом снежно-холодном свете увидела перед собой совершенно иное, почти незнакомое лицо, полускрытое непроницаемой тенью так, что правый глаз словно бы исчез, оставив пустую чёрную глазницу, а левый, льдисто-голубой, взирал на девушку зверски-обожающим и алчущим взглядом. Это узкое, с большим ртом хищника, неожиданно безжалостно-красивое лицо под копной инисто-светлых волос, казалось, принадлежало представителю племени гораздо более древнего и страшного, нежели людской род. Но она уже не боялась.

– Альрих, – тихо сказала Дана. – Альрих, – повторила она, осторожно трогая языком это имя, гладкое в начале, взъерошенное в конце, примеряя его к простёртому рядом превосходству – к которому, оказывается, вполне можно было обратиться не задирая голову, без всякого звания; и имя ему удивительно шло.

– Альрих.

Это была изнанка мира, где уже ничто не имело значения, кроме желания присвоить и обладать. Приподнявшись на локте, Штернберг взял девушку под лопатки, переместил под себя и впился в её рот так, словно хотел выпить без остатка неуловимое облачко её души вместе со всей сладкой кровью в придачу, словно хотел пожрать её неразгаданную суть, чтобы навеки заключить в себе. Дана выгнулась под ним, пальцы судорожно заскребли по его груди, чувствуя вместо уязвимого человеческого тела плотную шкуру доисторического хищника с какими-то шипами, костяными гребнями, – гладкое сукно, острые края орденов, жёсткие холодные пуговицы. Казалось, он уже вовсе желает проглотить её целиком, только не знает, с какой стороны подступиться и что счесть наиболее лакомым, и потому беспорядочно принимается то за мочки ушей, то за шею, то за ключицы, а затем нетерпеливо рвёт пуговицы рубашки, чтобы всюду жадно хватать губами нежную кожу. Отчаянно дрожа, Дана выгибалась под ним, как натянутый лук, вцепляясь пальцами в его волосы, и её прыгающие губы едва выговорили:

– Лю… любимый мой…

Штернберг замер на мгновение от этих слов. Ему вдруг подумалось, что он непозволительно груб со своим сокровищем, но его неумолимо влекла дальше чёрная волна чистейшего безумия. Он содрал с девушки юбку, стянул до колен её белые трусики и поцеловал упругие влажные завитки и прятавшийся под ними узкий алый уголёк, и одуряющий цветочный аромат добил его здравомыслие контрольным выстрелом в голову. Этот поцелуй вырвал у его восхитительной жертвы беспомощный вскрик, звонкий и чистый, эхом разнёсшийся среди каменных монастырских стен. Крик наверняка могли засечь часовые, а всему последующему уж точно суждено было стать услышанным, но для Штернберга действительность давно была отменена. Встопорщенный, мокрый и едва сдерживающийся, он нависал над добычей, кое-как опираясь на одну руку, а другой пытался одновременно обласкать распростёртое внизу упоительное создание, словно сотканное из млечного света, шалея при виде легчайших живых теней, ходящих в такт дыханию под нежно выпирающими хрупкими рёбрами, стащить с девушки стреножившее её бельецо и расстегнуть пряжку поясного ремня. Он дёргал и дёргал эту чёртову пряжку – хлипкую офицерскую пряжку, нередко расстёгивающуюся в самый неподходящий момент, но именно теперь её, проклятую, отчего-то заклинило намертво. И пока он теребил предательский ремень, всё больше свирепея, маленькие руки протянулись к пряжке и разомкнули её так легко, словно это было делом давней привычки, и принялись расстёгивать тугие пуговицы кителя.

Пристыженный этой спокойной ласковой помощью, Штернберг уткнулся пылающим лицом в разбросанные по жёсткой подушке обелокуренные девичьи локоны. Внезапно он вообразил, как сейчас выглядит со стороны – взъерошенный, хрипло дышащий суконно-мундирный гад, торопящийся расстегнуть ширинку, чтобы скорее потушить свой горящий фитиль. Вылитый оберштурмфюрер Ланге, только пивного брюха не хватает. Нет, вовсе не так он себе всё это представлял. Где столько раз мысленно обещанные нежность и внимание? Почему вместо посвящения в тайную науку, роскошной спальни и шёлковых простыней – вульгарная возня на солдатской койке, под звук шагов в любую минуту могущих заглянуть сюда часовых?

Штернберг сел, пряча в ладонях саднящее от стыда лицо, отворачиваясь от ясного, внимательного, любящего взгляда.

– Прости меня, – пробормотал он.

Дана села рядом. Он чувствовал её руку на плече.

– Я теперь понимаю, – тихо сказала она. – Ведь это же получается как прощание. Как будто напоследок… Словно мы никогда больше не увидимся.

Штернберг кивнул, отнимая от лица ладони. Всё верно. И впрямь как прощание. Самый красивый аккорд звучит всегда в финале.

– А я знаю, что нужно сделать, чтобы вы… чтобы ты обязательно вернулся, – прошептала Дана ему в самое ухо. – Мы запомним, на чём сейчас остановились. Я лягу спать, а вы… а ты пойдёшь к себе. Завтра я уеду. А когда ты сможешь приехать ко мне, мы начнём с того самого, на чём остановились. Такое дело ведь нельзя оставлять незаконченным, правда?

Штернберг растерянно усмехнулся:

– Никогда мне не доводилось слышать более оригинального способа заговаривать судьбу…

– Зато теперь я буду точно знать, что ты в конце концов обязательно приедешь, – убеждённо сказала Дана, быстро поцеловала его, вывернулась из объятий и нырнула под одеяло.

– А теперь уходи.

Она отстранилась от руки, скользнувшей по её волосам.

– Мы же договорились…

Штернберг помедлил ещё немного – украдкой ощупал валявшуюся на краю кровати курсантскую рубашку и, по счастью, быстро нашёл то, что искал. Деревянная пластинка в нагрудном кармане. Именно она Штернбергу и была нужна. Зажав её в кулаке, он взял со стола очки, поднялся и отошёл к двери, при каждом шаге оборачиваясь.

Дана натянула до носа одеяло.

– Не надо на меня сейчас смотреть, как на икону. Когда приедешь, тогда и будешь смотреть сколько захочешь. И не только смотреть… Иди.

Её голос звучал беззаботно, но меж ресниц серебрился яркий блеск.

Штернберг вышел, притворил дверь. Он мог всё, что угодно. Мог отвести Дану на квартиру, отослать куда-нибудь Франца и, отвергнув трогательные суеверия своей ученицы, хотя бы напоследок сполна удовлетворить неуёмную страсть, не боясь, что их услышат. Мог сделать всё то же самое, но наутро поехать с девушкой к швейцарской границе, чтобы никогда больше не вернуться в рейх. Мог и рискнуть – оставить Дану при себе, дать ей какую-нибудь работу в своём отделе и постараться уничтожить Мёльдерса раньше, чем тот до неё доберётся.

Но мог ничего этого не делать, а просто-напросто посадить завтра виновницу всех своих бед в автомобиль и спокойно остаться наедине с долгом.

* * *

Утром он в последний раз проэкзаменовал свою ученицу. Тему «переезд через границу» и «проживание в чужой стране под вымышленным именем» она усвоила на отлично – в теории. Оставалось надеяться, что практика не подведёт. На Дане было лёгкое платье в золотистых тонах, того фасона, к которому питал слабость подбиравший ей гардероб Штернберг: с широкой юбкой, узкое в талии, с тесным лифом, подчёркивающим грудь. Ничто не выдавало в этой нарядной белокурой красавице бывшую узницу концлагеря – вот только глаза в прозрачной тени полей шляпки были заплаканными. По особенной млечной бледности, тронувшей даже губы девушки, было ясно, что она всю ночь не спала. Штернбергу на мгновение стало страшно за неё – было совершенно очевидно, что его образ врезался в её душу так же глубоко, как грубые цифры концлагерного клейма, сейчас скрытого перчаткой, – в её плоть.

Штернберг достал из нагрудного кармана длинную серебряную цепочку с подвеской из небольшого глянцево-чёрного камня и надел на шею девушке.

– Этот оберег защитит тебя от различных видов оккультной слежки. Это морион, чёрный хрусталь. Носи его, не снимая – тогда он будет поглощать чужие вибрации и сделает тебя невидимой в Тонком мире. Только будь внимательна, этот камень не должен попадаться на глаза чужим людям.

Штернберг опустил амулет девушке за воротник, задержав пальцы в тёплой ложбинке между маленькими грудками. Дана, склонив голову к плечу, улыбалась с кокетливым бесстыдством – он и только он разбудил в ней эту с ума сводящую улыбку, – но взгляд её тосковал и заклинал. Казалось, Штернберг слышал её мысли: она страстно ждала какого-нибудь чуда, которое заставило бы его шагнуть к автомобилю. «А ведь я ещё могу с ней уехать», – отстранённо подумал Штернберг. Сесть за руль – и вперёд. И ослепительное счастье в этих чудесных глазах будет наградой…

Франц, искоса наблюдавший за ними, неодобрительно хмурился: такого отношения шефа к бывшей заключённой он не одобрял, но командирскую тайну ревниво берёг.

Штернберг не знал, что ещё сказать. Догадывался, как сильно Дана боится любых слов, связанных с прощанием.

Он отступил на шаг.

– Счастливого пути.

Дана слегка пожала его протянутую руку.

– Я буду тебя ждать, – тихо сказала она и ломко улыбнулась. – Базель-Ланд, Вальденбург, Розенштрассе, семь. Приезжай скорее, Альрих. Я буду тебя ждать.

Она быстро пошла к машине. Франц захлопнул за ней дверь. Её подёрнутый тенью профиль появился в обрамлении рябящего бликами автомобильного окна: такая кинематографически красивая, чужая, грустно-сосредоточенная. Она оглянулась. Автомобиль тронулся с места, и она ещё успела умоляюще улыбнуться напоследок.

* * *

Вечером Штернберг вышел за ворота школы, у него не было больше сил находиться среди каменных стен.

Он брёл наугад, нисколько не интересуясь тем, куда несут ноги. Так он забрёл в густой ельник у подножия бывшего монастыря. Седая тишина запуталась в ветвях, сухих и безжизненных с исподу. Ноги утопали в потусторонней ласковой мягкости присыпанного ржавой хвоей тёмно-зелёного мха.

Штернберг опустился на землю возле неглубокого оврага, кишащего паутинными ветвями поднимавшихся со дна тонких хилых елей, и лёг, уткнувшись лбом в холодный мох. Тишина звенела в ушах. Он долго, долго не мог решиться.

Наконец он выпрямился, достал из кармана берёзовый амулет с руной Хагалаз, переправленной на Альгиз. Подержал в ладони. Уничтожив его, Штернберг мог хотя бы частично освободить девушку из-под своей силой добытой власти. Но сделай он это – тогда ей, располагающей документами, толстой пачкой швейцарских франков и полной свободой, покажется ли ей необходимым разыскивать заветный адрес? Увидит ли он её ещё когда-нибудь?

Штернберг извлёк из чёрных ножен кинжал и принялся срезать с деревянной пластинки руническое изображение.

– Я отпускаю тебя, – повторял он, роняя на тёмный ковёр мха мелкие белые стружки. – Я отпускаю тебя.

– Ты свободна, – говорил он, глядя, как чистая деревянная табличка занимается ярким пламенем. – Ты свободна.

– Иди с миром, – произносил он, раскрошив в пальцах горячий уголь и высоко подняв пустые ладони. – Иди с миром.

Ельник отзывался на его слова настороженной тишиной.

Вот и всё. Теперь наваждение если не спадёт, то наверняка ослабит путы. Знать бы, как это на неё подействует. Может быть, вовсе никак. А может быть, несчастная русская девушка скоро придёт в ужас от того, что в каком-то помрачении ума позволяла лапать себя врагу, – кто знает. Но как же всё-таки без неё больно…

Внезапно его словно бы толкнула под рёбра леденяще трезвая мысль: так насколько же далеко простирается его способность подчинять людей? Строптивая заключённая была первым его настоящим опытом по ментальной корректировке – люди, нанятые для учебных экспериментов «Аненербе», не считались. Неужели, помимо простого подчинения, можно вызывать искусственным путём и симпатию? Восторг? Любовь?.. Но как же сбивчивые, дрожащие от собственной отчаянной смелости слова, распахнутый навстречу сияющий взгляд, робко пробирающиеся под рубашку неловкие пальчики, которым не угнаться за его наглыми виртуозными пальцами? Или это – то же самое, что экстатический восторг загипнотизированной толпы, многоруко тянущейся к воздвигшемуся на трибуне диктатору? Всего лишь закономерный результат абсолютного подчинения?..

Часть II

Ритуал возмездия

Глава 1

Оружие

Из чёрной тетради

Два года тому назад, в начале осени сорок второго, я собирался посетить рейхскомиссариат[33] Остланд. Эта поездка – если б она состоялась – не имела бы никакого отношения к служебным делам. Целью её стал бы каменистый остров к северу от той земли, которая прежде называлась Эстляндией, – остров, ныне носящий труднопроизносимое эстонское наименование, германцами же когда-то названный Даго.

На этот остров восемью столетиями раньше прибыл немецкий рыцарь Халза Унгерн фон Штернберг и велел построить здесь замок. Отсюда его потомки, рыцари Тевтонского ордена, отправлялись в походы, неся христианскую веру на острие меча эстам, ливам, леттам и славянам. Другие пиратствовали; во времена Ральфа и Петера Унгернов замок превратился в разбойничье гнездо. Иные преданно служили сначала шведским королям, потом российским императорам. Некоторые оставляли родовые владения, чтобы встать под знамёна прусского короля. Хартфрид Унгерн-Штернберг слыл чёрным магом, а его младший сын, принявший постриг, творил чудеса с Божьей помощью. Алхимика Вильхельма Унгерна, жившего в восемнадцатом веке, прозвали «Брат Сатаны». Один из прадедов стал епископом. В 1875 году мой дед – барон фон Штернберг – покинул Даго, чтобы служить объединённой Германии. Он поселился в Мюнхене, где приобрёл большой особняк. В жилах барона древняя германская кровь смешалась с венгерской и скандинавской, и баварцев изумлял его исполинский рост, грива цвета восходящего зимнего солнца и волчья улыбка. Жену он выбирал долго, холодно и тщательно, не по знатности и достатку, а по красоте и, главное, здоровью.

Тем не менее с той поры густо разветвлённое древо рода Унгерн-Штернбергов редело с каждым годом. Многие погибли на прошлой войне – в том числе трое братьев отца. Дальние родственники сгинули в Советской России. Среди них – полубезумный белогвардеец барон Унгерн, властвовавший в Монголии, прославившийся мистицизмом и кровавыми зверствами, расстрелянный в конце концов большевиками.

Я никогда не видел острова Даго, лишь по книгам знаю, что земля там сурова и неплодна, камень да песок, множество глядящих в затянутое тучами небо озёр, а вокруг сосновые леса, суровые в своей бедности, сдерживающие натиск яростных морских ветров. Но мне знакома каждая пядь острова – по детским фантазиям, таким ярким, что до сих пор я словно наяву вижу неприступные прибрежные скалы, укромную бухту для пиратских кораблей, молчаливых светлоглазых жителей средневекового городка, которым достаточно одного громкого клича, чтобы снять со стен арбалеты. И, конечно, горделивый замок на высокой горе.

В сорок втором году я вспомнил об острове Даго, когда гулял по развалинам замка под Мюнхеном. Мне захотелось ступить на ту землю, которая долгое время служила пристанищем моим предкам. Но в последние часы перед отъездом мне пришло в голову, что настоящий остров Даго может не иметь ничего общего с романтикой детских фантазий. А вдруг это голое, плоское, глупое место, с ленивым тростником на нескончаемых болотах, со скучным провинциальным городишком, с пошлейшей суконной фабричкой, разросшейся как раз на месте замковых развалин? Бор вырублен, озёра загажены. На побережье – липкий серый песок, развешанные рыбацкие сети и удушающая вонь тухлой рыбы.

Поездка так и не состоялась, и намерение вскоре было забыто.

Но теперь, спустя пару лет, остров Даго вновь поднялся из глубин памяти, чтобы стать тем местом, куда я нередко наведываюсь во снах. Именно мой, тот самый, остров: с пенными волнами, штурмующими крутые скалы, с войском корабельных сосен, выстроенным из камня городом и замком на горе. Однако я никогда не думал, что мой остров окажется совершенно безлюден.

Теперь мне порой приходится брести сквозь один и тот же изматывающе-длинный сон: я иду от заброшенной пристани к пустому городу, где слепоглухонемые дома стоят с плотно закрытыми ставнями и запертыми дверьми, поднимаюсь к замку, почему-то уверенный, что должен кого-то во что бы то ни стало там найти. Лестницы в замке железные, гулкие, забранные стальными сетками, а длинные прямые коридоры перекрыты раздвижными решётками. Не замок, а тюрьма. Издевательски смотрятся дорогие гобелены на стенах пустых распахнутых камер, освещённых истошно-белым электричеством. В последней камере обнаруживается тюремного вида койка: узкая, железная, обшарпанная, в засохших пятнах крови, именно та, что я видел в камере-одиночке в Равенсбрюке. И от вида этой койки – пустой – мне становится безнадёжно и жутко, и я с усилием просыпаюсь.

Мюнхен

9 августа 1944 года

Позже этот доклад не упоминался в отчётах, а немногочисленные приглашённые на него слушатели неофициально прибыли в Мюнхенский институт оккультных наук. По оцепленной боковой лестнице они поднимались в зал на третьем этаже. За окнами обе стрелки на циферблате старой ратуши скоро должны были достигнуть вершины.

Доклад Штернберга о возможностях военно-стратегического использования феномена Зонненштайна начался ровно в полдень и занял несколько часов. По счастью, обошлось без авианалётов. Присутствовали Гиммлер, управляющий делами «Аненербе» Зиверс, куратор исследовательского общества Вюст, генерал Каммлер и ещё пара чиновников из хозяйственного управления СС. Перед началом доклада Штернберг в странном, для самого себя необъяснимом замешательстве окинул взглядом свою небольшую аудиторию. То, о чём он собирался говорить – предназначалось ли это для Зиверса, с кем он никогда не мог найти общего языка? Или для несгибаемо несущего свои многочисленные должности бездушного Каммлера – более машины, чем человека, – в ком Штернберг видел опасного соперника? Или, в конце концов, для самого главы СС Гиммлера, за которым тянулся незримый шлейф из смертей? Накануне в Берлине завершился суд над несколькими участниками генеральского заговора, и вечером осуждённые были казнены – «повешены как скот», согласно приказу Гитлера. Фюрер пожелал собственными глазами увидеть смерть заговорщиков, и уже ближе к ночи вместе со своим окружением разглядывал фотографии и смотрел наспех смонтированный фильм, где офицеры в арестантской одежде, с петлёй на шее, бились в агонии под светом прожекторов. Видел это и Гиммлер: его невыразительное лицо было заметно бледнее обычного.

Взволнованный, Штернберг старался сосредоточиться и не прислушиваться к мыслям чиновников – отнюдь не самому подходящему вступлению к тому, о чём он сегодня собирался поведать.

– Что есть время? – спросил он, театрально раскинув руки. Театральность жеста усиливалась тем, что в правой руке он держал свежесрезанную белую розу на длинном стебле – для чего предназначался столь экстравагантный атрибут, разъяснилось несколько позже, – и потому его чёрный мундир уподоблялся фраку фокусника. За его спиной тем временем двое солдат под руководством вымерявшего что-то длинной линейкой Франца устанавливали полукругом в строгом порядке вогнутые металлические листы на деревянных каркасах различной высоты, и вся эта таинственная бесшумная деятельность напоминала закулисную суету подручных знаменитого иллюзиониста на гастролях. В стороне в ожидании замер оператор с кинокамерой наготове.

– Сегодня вы увидите: время – не что иное, как неизвестный науке вид энергии, пронизывающей Вселенную. Как и всякую энергию, время можно контролировать. Причём методы воздействия на течение времени далеко выходят за рамки привычного для нас управления физическими процессами. В большей степени они относятся к области психических умений…

Вскоре установка металлических конструкций была завершена, и теперь присутствующие могли видеть, что расположенные радиально в несколько рядов, вроде амфитеатра, блестящие экраны все вместе в плане составляют полное подобие изображениям на представленных рядом аэрофотоснимках – а проглядывались там очертания циклопического каменного сооружения.

Штернберг продолжал говорить о неоднородности времени и о возможности изменять плотность временного потока путём направленного психического воздействия.

– Вы хотите сказать, силой мысли? – уточнил кто-то, и Штернберг подхватил:

– Вот именно. Но сама по себе сила человеческой мысли слаба и рассеянна. Обычно она не в состоянии хоть сколько-нибудь повлиять на энергию, действие которой является основополагающим для физических законов нашего мира. Человек не в силах остановить ладонью широкую полноводную реку. Но человек может построить плотину. То, что обладает способностью концентрировать и направлять тонкие виды энергий, в частности энергию времени и энергию мысли, было известно в глубокой древности, но позже незаслуженно забыто. Это средство просто, как всё гениальное…

Штернберг отошёл к ближайшему стенду и длинным стеблем розы указал на фотографию.

– Многим из вас известно, что здесь изображено. Мегалитический комплекс Зонненштайн, недавнее открытие германских археологов. Согласно результатам моих исследований, это примечательное творение есть не что иное, как – если позволительно таким образом выразиться – мощная техническая база магов далёкой древности… По сути, Зонненштайн – настоящая машина времени, господа. Машина времени, управляемая силой человеческой воли.

Штернберг выдержал паузу, держа розу перед собой, словно рапиру.

– Теперь же, во избежание голословности, я продемонстрирую вам принцип работы Зеркал Времени. Представляю вашему вниманию упрощенную, но успешно действующую модель Зонненштайна. Я вижу, вы хотите спросить, могут ли жесть и фанера заменить цельнокаменные столпы и стены – уверяю вас, материал совершенно не важен.

Вдруг Штернберг, размахнувшись, далеко отшвырнул белую розу, служившую ему указкой. Роза упала у стены, в тот угол, откуда все кресла были заблаговременно отодвинуты. Штернберг встал среди металлических зеркал, напротив самой высокой из вогнутых плоскостей, и словно бы задумался о чём-то. Простояв так с полминуты и совершенно ничего сверх того не сделав, он под прицелом кинооператора поднял с паркета розу и с поклоном преподнёс её Зиверсу.

– И что всё это должно означать? – строго спросил тот.

Штернберг с нарочито-скучающим видом посмотрел в окно. Оператор навёл объектив камеры на руки Зиверса. По аудитории прокатился возглас: за считаные секунды роза поникла, увяла и засохла – свернулись и пожелтели белые лепестки, съёжились и потемнели, словно под жаром пламени, свежие зелёные листья, а затем венчик на глазах рассыпался в труху, и от цветка остался лишь мёртвый, будто обугленный стебель в истончившихся шипах. Зиверс испуганно отбросил его от себя и поспешно обтёр платком пальцы.

– Это время. Всего лишь время, штандартенфюрер, – Штернберг усмехнулся. – Оно, как видите, страшнее всех ядов, когда-либо изобретённых людьми. А теперь, господа, самое интересное, – продолжил он, не обращая никакого внимания на возражения Зиверса. – Не столь уж сложна задача обратить розу в пепел – но попробуйте воссоздать из пепла розу!

Штернберг подобрал с пола сухой стебель и, сопровождаемый кинооператором, отнёс его в пустую часть зала. Затем вновь встал среди металлических макетов и после полуминуты сосредоточенного молчания вернул скептически хмурившемуся Зиверсу то, что оставалось от розы – а вернее, уже то, что на глазах становилось ею. Все привстали из-за столов, оператор подался вперёд: поразительное зрелище было сравнимо разве что с той картинкой, какая возникает на экране, когда киноплёнку проматывают задом наперёд. Высохший стебель наливался соком, чёрные скатыши стремительно расправлялись в глянцевые листья, из ниоткуда возникли увядшие лепестки, которые за считаные секунды посветлели и свернулись в тугой полураспустившийся бутон.

Возрождённую розу стали передавать из рук в руки, все её нюхали и теребили.

Тускло поблёскивавший глаз кинокамеры неотрывно следил за Штернбергом: теперь он по просьбе присутствующих помещал в зону действия своей чудо-конструкции различные вещи собравшихся – наручные часы, портсигары, записные книжки – и предъявлял старый хлам, а после воссоздавал из рассыпающейся трухи исходные предметы, причём иногда они становились новее прежнего.

– Какими качествами должен обладать человек, чтобы управлять этой конструкцией? – поинтересовался Зиверс.

– Во-первых, желательно, чтобы он был сенситивом… – начал Штернберг.

– А что будет с тем, кто не соответствует требованиям, но всё-таки попытается управлять Зеркалами?

– Я видел, что бывает с такими людьми, – холодно произнёс Каммлер. – Между прочим, доктор Штернберг, ваше изобретение – антинародно. Помнится, тогда, в Бёддекене, оно на месте изжарило кавалера Рыцарского креста, а днём позже не причинило ни малейшего вреда какому-то жидёнку с каменоломни. Вы до сих пор так и не изволили всё это объяснить.

– Вероятно, даже у того жидёнка имелся куда больший процент арийской крови, чем у кавалера Рыцарского креста, – с убийственной серьёзностью изрёк Штернберг. – И, кроме того, это изобретение вовсе не моё, а древних германцев. Я лишь произвёл его реконструкцию.

Каммлер презрительно промолчал. Его острые и безжизненные, будто из голубого стекла, глаза следили за Штернбергом подобно паре дополнительных кинокамер. Штернберг знал, что Каммлер, ещё недавно сотрудничавший с Мёльдерсом, теперь отвечает за восстановление проекта «Чёрный вихрь» – бывший соратник взялся возродить разработки чернокнижника под каким-то новым названием. Кроме того, буквально накануне Каммлер получил назначение, которое наделило его исключительными полномочиями в отношении производства ракетного оружия. Штернберг отчётливо ощущал, что Каммлер был бы не прочь получить в своё распоряжение ещё и Зонненштайн.

Сидевший по правую сторону от Каммлера Гиммлер – одутловатое лицо, очочки в тонкой оправе – сменил обычную свою непроницаемую маску на горделиво-благосклонную улыбку:

– Скажите, Альрих, может ли эта конструкция возвращать к жизни погибших?

– Увы, рейхсфюрер, – Штернберг развёл руками, – воскрешение мёртвых неподвластно даже машине времени. Собственно, я ничего не стал бы утверждать, если бы сам не попытался это проделать. Перевод материи из неодухотворённого состояния в одухотворённое требует огромных, немыслимых затрат энергии.

– Но та роза…

– Роза, как вы видите, была уже срезана.

– А омолодить человека? Способно это устройство вернуть молодость?

– Я ещё не проводил подобных экспериментов…

– Всё это очень занимательно, – встрял Зиверс, – и фокусы впечатляют, для эстрады они хороши, но какое отношение имеют к фронту?

– Самое прямое, штандартенфюрер, – Штернберг имел вид чрезвычайно довольный. – Как вы думаете, сколько времени прошло с начала моего доклада? Немало, верно? Сколько на ваших часах? Без четверти три? Хорошо, позвольте, я вам дам небольшое задание: выйдите сейчас из зала и спросите у караульных, как давно началось наше совещание. Кровью клянусь, они вам скажут, что прошло не более двадцати минут. Затем выйдите на балкон, посмотрите на часы на ратуше, обратите особое внимание на высоту солнца…

– Послушайте, это уже смахивает на шарлатанство.

– Идите-идите. Потом поговорим.

Зиверс пожал плечами и неторопливо вышел. Все смотрели на мягко затворившуюся за ним дверь. Через пару минут дверь резко распахнулась, и управляющий делами «Аненербе» перескочил порог с такой поспешностью, будто за ним по пятам катил советский танковый батальон, а по лицу его читалось, что он намерен сообщить по меньшей мере о государственном перевороте.

– Как… как?! Сейчас полдень! Как?.. Ваш доклад только начался в полдень!

Все присутствующие разом бросились к окнам, чтобы разглядеть циферблат на башне ратуши, один лишь Штернберг остался невозмутимо стоять среди металлических зеркал.

Когда чиновники вновь расселись по местам, Штернберг, торжествующе улыбаясь, театрально воздел свои сверкающие перстнями руки фокусника:

– Вы видите, что можно совершить с помощью уменьшенной и значительно упрощённой модели Зонненштайна. А теперь представьте себе, господа, на что способен человек, оснащённый аналогичной системой гигантских каменных Зеркал. Их действие, согласно моим расчётам, возможно распространить на все земли, принадлежащие рейху! От Норвегии до Греции и Северной Италии! От Венгрии и генерал-губернаторства до французского побережья! Неоднородность физического времени на границах наших территорий создаст барьер из тонких энергий – и по линии фронтов пройдёт невидимая стена, которую не преодолеют ни сухопутные войска противника, ни вражеские корабли, ни бомбардировщики! – мальчишеский задор в голосе Штернберга перерос в звенящий лихорадочный восторг. – За те несколько лет, которые для всех людей за границами рейха будут лишь несколькими днями, мы воплотим все наши научные проекты в жизнь и создадим такое оружие, которое не оставит нашим противникам ни малейшего шанса!

– Несколько лет за несколько дней? Это абсурд, – отчеканил Каммлер. – Это противоречит всем физическим законам.

– Вы сами только что видели – это вполне возможно. Чудо, другой пласт реальности, называйте как угодно. Для нас всех сейчас важно лишь одно: это работает.

– Хорошо, что насчёт импорта, доктор Штернберг? – не унимался Каммлер. – Вы сказали, граница будет непроницаема. Вы намереваетесь на несколько лет отрезать Германию от всего мира?

– Именно так. Мне потребуется ваше содействие, господа. Мы должны организовать масштабную операцию, чтобы обеспечить германскую экономику всем необходимым…

– И что же – вы предполагаете, что сумеете изменить ход времени для всей Германии? – спросил Гиммлер. – Только для Германии?

– Я не предполагаю. Я уверен в этом, – торжественно объявил Штернберг.

Из чёрной тетради

Во время и после доклада я с трепетом ждал реакции Зеркал. Её не последовало. Покорность, тишина…

Именно с того дня я порой осмеливался с усмешкой вспоминать о своих прошлых страхах – о том, как, тяжело больной впечатлениями от поездки в Равенсбрюк, боялся приближаться к Зеркалам, словно те могли опознать во мне опасно инфицированного.

На самом деле Зеркалам безразлично, что вызывает у тебя отвращение, повторял я себе теперь. Зеркалам безразлично, любишь ты кого-то или ненавидишь. Зеркалам безразличны твои цели. Зеркалам требуется от тебя лишь сила устремления. Остальное неважно. Совершенно неважно.

«Вольфсшанце» (Восточная Пруссия)

29 августа 1944 года

Лейтенант из комендатуры ставки встретил гостя на лётном поле. Даже когда Штернберг в сопровождении лейтенанта направился к автомобилю, в глубине души он по-прежнему не слишком верил в происходящее.

Следом за открытым «Опелем» ехал фургон, в который солдаты погрузили модель Зеркал, Гиммлер от имени фюрера приказал, чтобы Штернберг привёз устройство в ставку. Вокруг сгустился сосновый лес. Автомобиль остановился перед шлагбаумом. Лейтенант предъявил караульному пропуск и сообщил Штернбергу, что впереди будут ещё два поста. Три зоны безопасности, автоматически отметил Штернберг и вдруг понял, что всё это ему знакомо. Те сеансы ясновидения, что он затевал несколько месяцев назад, когда следил за ныне казнённым полковником Штауффенбергом… «Он мог бы умереть и раньше, стоило лишь своевременно произнести перед рейхсфюрером пару слов, – напомнил себе Штернберг. – Интересно, каким же орденом в таком случае сегодня меня награждали бы?..»

Каждую из трёх зон разделяет проволочное заграждение, а по проволоке пущен электроток. Внешняя зона – сплошь болотистые леса, непрестанно прочёсываемые патрулями и окружённые поясом минных полей.

Не ставка, а строго охраняемый концлагерь.

Почему фюрер утвердил кандидатуру оккультиста на награждение Рыцарским крестом за военные заслуги?.. Возможно, это было сделано всего-навсего на волне особого благоволения к шефу, подумал Штернберг. Фюрер утвердил Гиммлера на новых должностях, чтобы стальная рука СС выжала все мыслимые резервы для войны, так почему бы ему не подмахнуть заодно подсунутый под руку приказ о награждении кого-то из людей Гиммлера?

«В признание Вашей самоотверженной работы во имя будущего нашего народа, я награждаю Вас Рыцарским крестом за военные заслуги…».

Слишком расплывчатой была формулировка в телеграмме.

«Однако фюрер несомненно знает, кому и за что будет сегодня вручать орден, – хмуро размышлял Штернберг, – вопрос в том, чего же такого ему наговорил обо мне Гиммлер, чтобы добиться моего награждения». Какие особые заслуги мог признать за исследователем древнегерманского капища человек, не раз говаривавший: «В Греции был построен Акрополь, покуда наши предки выдалбливали каменные корыта», человек, любивший повторять, что «римляне возводили гигантские сооружения, когда германцы обитали в глиняных хижинах»? Каким образом к обществу «Наследие предков» привлекли внимание фюрера, считавшего, что немцы должны помалкивать насчёт своего прошлого? И неужели важностью оккультных практик проникся тот, кто называл эсэсовских учёных «мракобесами, которые носятся с доисторическими верованиями»? Или награда причитается за те изматывающие многочасовые операции над своенравной приморской погодой, что не раз отводили от военных заводов в Киле вражеские бомбардировщики?

Человек, стоящий во главе «спаянного клятвой народа», как не уставала надрываться пропаганда. Штернберг никогда не видел его вблизи – только издали, ещё студентом младших курсов, на одном из партийных празднеств.

Тот самый человек, который своими речами доводил толпу до столь бешеного исступления, что продолжительное пребывание в этой толпе грозило телепату нервным срывом…

В оккультном отделе поговаривали, будто Гитлер тоже является сенситивом. Штернберг не слишком прислушивался к подобным разговорам – его отдел всегда был рассадником всевозможных слухов, – но в то же время вполне допускал, что фюрер, сам того не зная, вполне может пользоваться базовыми оккультными приёмами вроде концентрации воли или многократного представления тех картин, которые хотел бы воплотить в жизнь – не оттого ли Гитлер стал затворником в последние годы, что так ему легче создавать мыслеформы грядущих побед? Многие люди пользуются этими приёмами для достижения своих целей, сами о том не подозревая.

Из леса тянуло болотной сыростью. Позади остался пост второго круга оцепления. Слева протянулась колючая проволока, за которой были разбросаны унылые серые бараки. Маскировочные сети, распяленные над дорожками, и вездесущая охрана. Проволочное заграждение всё длилось и длилось, как зябкий сон больного заключённого, и тень концлагеря, густея, расползалась по земле, выплеснувшись из тех частых ночных кошмаров, о которых днём Штернберг старался забыть.

Во внутреннюю зону – «запретную зону номер один» – запрещалось проносить оружие. Штернберг продемонстрировал широкий оскал офицеру службы безопасности и сказал, демонстративно-неспешно снимая портупею с кобурой:

– Будьте так любезны, передайте фюреру: я, разумеется, могу сдать пистолет, но главное моё оружие всегда остаётся при мне.

В сопровождении привёзшего его в ставку лейтенанта Штернберг прошёл по гравийной дорожке среди затянутых в маскировочную сеть бутафорских деревьев, предназначенных обеспечить невидимость с воздуха, – условная мёртвая зелень мешалась с настоящей, сумрачно-хвойной, полузаслоняя бетонные, кирпичные и деревянные постройки, состоящие лишь из серых поверхностей да прямых углов. Грубая утилитарность соседствовала с примитивной театральностью, и ставка казалась то санаторием для военных, то концлагерем, где силами заключённых ставится спектакль про жизнь немецких генералов. Болотный холодок растекался в груди. Штернбергу подумалось, что шеф допустил серьёзную ошибку, решив предъявить фюреру, ратовавшему за чистоту нации, неизлечимо косоглазого «арийца», карикатуру на белокурую бестию.

Тем временем навстречу попался как раз Гиммлер – вынырнул в сопровождении адъютанта из прямоугольного провала, ведущего в недра бункера. Мысли шефа читать было легко. И очень скоро всё стало ясно. На днях Гиммлер продемонстрировал Гитлеру фильм, где были запечатлены эксперименты с Зеркалами.

– Воздержитесь от вашей обычной словоохотливости, Альрих. Не говорите о положении на фронтах, о бомбёжках. Не касайтесь темы вооружений. Мы должны беречь здоровье нашего фюрера. Отвечайте только на те вопросы, которые вам задаст фюрер. Он очень высоко оценил ваши достижения. Ваши опыты его заинтересовали. Он решил посмотреть на ваши Зеркала в действии. Расскажите ему о них подоходчивей. Ну, вы понимаете.

Под это монотонное бормотание Штернберг миновал часовых и вошёл в приёмную, где с полдюжины офицеров вермахта перекидывались приглушёнными репликами в клубах сигаретного дыма. Разговоры с его появлением стихли. Застоявшийся воздух, как цементом схваченный табачными выхлопами и густо приправленный запахами армейского сукна, сапог и назойливо тянущим откуда-то кухонным душком, колом застревал поперёк горла. Взгляды присутствующих скрестились на Штернберге, словно лучи прожекторов на вражеском самолёте. Температура их эмоций, до того накалённых сдавленным спором, мгновенно упала до ледяного недоумения – мол, это ещё что за птица? Штернберг разнузданно ухмыльнулся всей компании, с удовольствием ощущая, как всколыхнулось чужое раздражение. Впрочем, улыбка тут же примёрзла к его губам: перед ним распахнулись двери, ведущие в довольно просторное, но с низким потолком, скудно освещённое помещение. Там ощущалось лишь узколобо-сосредоточенное присутствие нескольких эсэсовцев.

Сначала, из-за сумрака, Штернбергу показалось, что в комнате и впрямь никого, кроме охраны, нет. Простая деревянная мебель, голые стены. Призрак лагерного барака для особой категории узников – «ценных» заключённых – развернулся в полный рост. Воздух здесь был относительно свеж: фюрер не одобрял пристрастия к табаку, и в этом вопросе Штернберг был с ним солидарен. У противоположной двери проявилась согбенная вылинявшая фигура, и не сразу Штернберг сумел разглядеть вокруг неё землистую ауру. Точнее, аура была тёмно-бордовая, тусклая, клочковатая и размытая. Такой ауры Штернбергу ещё ни у кого не доводилось видеть.

Штернберг высоко вскинул руку, приветствуя главного заключённого этого странного, стылого, неживого места.

От того человека, которого Штернберг видел когда-то, осталась лишь тень – сутулый старик с одутловатым лицом, на котором заметней, чем пятно знаменитых усиков, выделялся широкий и мясистый, совершенно безобразный нос. Фюрер передвигался медленно и неуклюже, правая его рука висела как мёртвая, а левая подёргивалась, будто вела отдельное, самостоятельное существование. Штернберг, привыкший невозмутимо возвышаться над окружающими, пожалуй, впервые болезненно ощутил всю непозволительную длину своего сильного, молодого, безупречного тела. И далеко не в первый раз – гнусность издевательского изъяна, искалечившего глаза. Штернберг с величайшим трудом заставил себя спокойно и открыто встретить тусклый взгляд фюрера. Мельком удивился слабости рукопожатия. В следующий миг почти испугался: он не слышал мыслей этого человека. Но и силы особой за ним не почувствовал. Штернберг подозревал, что сознание фюрера окажется неприступным для телепатии, и ожидал увидеть фанатика с пылающими глазами, чья энергетика высекала бы искры, а воля к победе двигала бы горы. Возможно, когда-то так оно и было. Но теперь этот человек был пуст, как хитиновый панцирь мёртвого насекомого, – однако в этой пустоте было что-то необъяснимо притягательное, как в далёкой дымке на дне глубокого промозглого ущелья, куда и страшно, и так нестерпимо-желанно заглянуть. Штернберг почти против воли вслушивался в эту пустоту – отчаянно и тщетно.

Все многочисленные покушения на Гитлера оказывались безрезультатны, словно того оберегала таинственная сила: фюрер был неестественно, немыслимо, дьявольски удачлив. Однако удача – Штернберг мгновенно осознал это – была ни при чём: любое начинание попросту обрекалось на исчезновение в абсолютном ничто. Гитлер был неуязвим, как неуязвимы пустота, небытие, бездна.

Пустота будто втягивала Штернберга в себя, выпивая без остатка. Вдруг у него резко закружилась голова, и он, кажется, даже пошатнулся, поймав на себе колючий взгляд стоявшего в стороне Гиммлера.

Впрочем, в остальном всё было вполне пристойно. Приняв синий футляр с наградой от одного из эсэсовцев, фюрер вручил Штернбергу орден, и, пока Штернберг пытался проникнуться важностью момента, человек напротив, казавшийся дурной копией со своих парадных портретов, уже вовсю говорил, словно бы просыпаясь от звуков собственной речи:

– Такие люди как вы – свидетельство возрождения расы, свидетельство её духовной силы. Нам нужно как можно больше подобных вам, тех, кто покажет всему миру превосходство немецкого духа. Эту войну мы должны выиграть прежде всего усилием воли, психически. В конце концов, эта война – лишь гигантское повторение того, что нам пришлось пережить в годы борьбы: внутренний фронт сменился внешним, но мы победим, как победили тогда… Вот какую цель вы должны ставить перед собой в вашей работе: приблизить, ускорить нашу победу.

– Я готов дать вам время, мой фюрер… время на победу.

– Время и так работает на нас. В истории ещё не было коалиции из столь несовместимых элементов, как у наших противников. Их противоречия обостряются с каждым днём. Если нанести здесь и там ещё пару тяжёлых ударов, то их общий фронт с грохотом рухнет. Надо лишь сражаться, не щадя себя, не теряя времени, и верить! – фюрер расходился всё больше. Его согбенные, по-стариковски опавшие плечи развернулись, и он стал будто выше ростом. Из сверкнувших ледяной синевой глаз на Штернберга глядела пронзительная, алчущая пустота. – В этой борьбе Германия не должна проявить и минутной слабости, не говоря уж о том, чтобы – я ознакомился с вашим проектом, – чтобы тянуть время… Если война не будет выиграна, значит, Германия не выдержала пробу сил и должна погибнуть – и тогда она погибнет неминуемо! Народ должен показать, что он достоин победы, должен пролить за неё кровь! А ваша задача – придвинуть к нам победу ближе, приблизить наше будущее.

Даже Гиммлер – судя по всему, основательно проболтавшийся насчёт того, о чём сам Штернберг пока едва смел говорить – и тот был озадачен услышанным.

– Мой фюрер, – произнёс Штернберг твёрдо, – мои исследования касаются лишь выигрыша во времени. Либо его будет больше у нас, либо – у наших противников.

– Просто вы осторожничаете! Сразу видно, что вы учёный, – даже самый трусливый и никчёмный офицер моего Генерального штаба будет порешительней вас!

Штернберг почувствовал себя будто припёртым к бетонной стене.

– Да, возможно, я излишне осторожен, мой фюрер. Я могу дать отечеству время на то, чтобы собраться с силами, и затем вновь, с удвоенной мощью, обрушиться на врагов. Решение за вами.

– Народ должен уметь идти на жертвы!

– Прежде народ должен получить новое оружие, на производство которого требуется время.

Штернберг ожидал взрыва, бури. Но яростное зияние пустоты в глазах человека напротив померкло.

– Оружие… Да, на это нужно время. Все эти учёные и конструкторы так долго возятся, они, прямо как мои генералы, никогда не бывают ни к чему вполне готовы, и им вечно требуется время! – видимо, последнее фюрер счёл удачной шуткой. – А вы прямо сейчас поедете со мной. Мне не терпится взглянуть на это ваше устройство.

«Не подпускать его к Зеркалам. Ни в коем случае не подпускать». Штернберг, как в ледяную воду, с головой окунулся в воспоминания о том кошмаре, что разразился в Бёддекене. Если тогда установка взбесилась только оттого, что пара эсэсовских генералов внесла в фокус Зеркал фотопортрет Гитлера – бледный биоэнергетический отпечаток оригинала, – то что же произойдёт, если в установку зайдёт сам фюрер? Что будет, если Зеркала многократно отразят мертвенную пустоту его иссушенной души? Клинок ужаса кольнул в солнечное сплетение, прежде чем войти по самую рукоять.

Несколько сотен метров до полигона Гитлер предпочёл преодолеть на служебном автомобиле, а Штернбергу велел садиться на заднее сиденье. На поле их ждали техники из отдела тайных наук, вместе со Штернбергом прибывшие в ставку и уже установившие систему экранов. Вопреки опасениям Штернберга, никто из чиновников – присутствовали бесстрастная свита Гиммлера и пара скептиков генералов – не пытался входить в полукруг Зеркал. Фюрер и вовсе держался на значительном расстоянии, будто чувствовал что-то.

Но страх всё равно не отступал: приблизившись к Зеркалам, Штернберг понял, что не знает, как быть дальше. После церемонии награждения он был утомлён и опустошён. Ни искры того пронзительного, на пределе душевных сил, порыва, от которого, казалось, за спиной расправлялись крылья – единственного, что могло привести в действие Зеркала. Лишь тёмная, глухая пустота, предвещающая непоправимый провал. Страх взял за горло. Штернберг взглянул на генералов – у тех была одна мысль на двоих: «Чего только люди не выдумают, чтоб не попасть на Восточный фронт». Взглянул на фюрера. Будто холодная ладонь провела по затылку: Гитлер смотрел ему в глаза. Ничто на свете не было способно заполнить эту ненасытную пустоту, вперившуюся в самую душу. Штернберг не отвёл взгляда, но от усилия над собой сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Именно теперь он в полной мере осознал, почему многие люди, представ перед главой государства, напрочь теряли присутствие духа. Казалось, время остановилось безо всяких Зеркал. У Штернберга было ощущение, будто он силится приподнять каменную плиту – а та опускается ниже и ниже. Снова закружилась голова. Что с ним пытаются сделать – подчинить, сломить волю? «Какого чёрта», – мысленно сказал себе Штернберг – и представил острый древесный росток, пробивающийся сквозь трещину в камне. Гитлер мгновенно опустил веки, отвернулся и обратился к генералам. И тогда, наконец, у Штернберга хватило сил отрешиться от всего вокруг и произнести неслышный приказ.

Больше никто на него не смотрел. Взгляды обратились сначала вверх, к серому свечению в низких облаках, скоро подёрнувшихся розоватым сумраком, а затем на восток, где небо разошлось под ярким лезвием рассвета. Воздух быстро остывал, насыщался колючей сыростью. Рассвет двадцать девятого августа был роскошным, золотисто-кровавым. Многие из тех, кто стоял на поле перед Зеркалами, увидели его во второй раз.

Было три часа пополудни.

Пару минут Штернберг наслаждался первобытным ужасом на лицах генералов, наперебой требовавших «вернуть всё как было»: их бравурный скептицизм раскрошился в пыль. Гитлер вновь посмотрел на него – его глаза лихорадочно сверкали. Но этот взгляд больше не беспокоил Штернберга. Он отвернулся и мысленно обратился к Зеркалам.

Мир повернулся вокруг своей оси и возвратился в исходную точку.

Горизонт затягивало тучами: багряный свет едва родившегося утра тонул в ровном свете дня. Небо над полем подёрнулось бледной дымкой, но в ней уже не было того жемчужного свечения, зловещие вспышки которого, подобные мимолётным хищным усмешкам, так нервировали то и дело хватавшуюся за оружие охрану фюрера. Ожесточённый блеск металлических экранов сменился безучастной тусклой темнотой. Штернбергу казалось, что он сам внутри так же тёмен и тускл – на сей раз Зеркала забрали у него гораздо больше сил, чем обычно.

Кто-то вспомнил, что охрана докладывала о неких людях, виденных рано утром на полигоне. Приглушённый голос Гиммлера: «Вы превзошли сами себя, Альрих». И тут Штернберг услышал:

– Вас послало само Провидение!

Эти слова произнёс фюрер, и в них звучала подкупающая искренность.

* * *

В аскетической обстановке столовой, как и повсюду в расположении ставки, чувствовался едкий лагерный привкус. Здесь Штернберг намеревался рассказать о планах, покуда фюрер поглощал бы свой диетический обед, но вместо того вынужден был больше часа внимать пространному монологу фюрера, вяло ковырявшегося в картофельном пюре с поджаренным сыром. Фюреру было недосуг слушать, когда все вокруг вполне могли послушать его.

– Мы отбросим американцев и тогда вновь обратимся на Восток. Только рассудок заставляет нас идти туда. Россия – это ужасная страна, сущий край света; я говорил и буду говорить о том, что её дутый потенциал исчерпал себя. Когда мы очистим эту свалку от всякого отребья, восточные земли станут местом жизни новых поколений немцев на тысячу лет… Единственное, чему можно поучиться у этих русских – отказу от прекраснодушной гуманности: если кто-то мёртв, то сопротивляться уже не может! Вот тут они правы. Когда эта куча отбросов, называющих себя германскими офицерами, учинила мятеж, я приказал повесить их, всех до одного. Теперь я знаю, почему мне не удалось претворить в жизнь планы покорения России. Повсюду засели предатели! Я всегда был убеждён, что мои враги – те, кто носит приставку «фон» и называет себя аристократом…

Штернберг, чьи предки носили до него приставку «фон» более десяти веков, смотрел в свою тарелку и отмалчивался. «В сущности, хам и пустобрех», – мрачно подумал он, попивая фюрерский «Фахингер» вместо выставленного для гостя вина – он опасался, что ему, вконец обессиленному Зеркалами, выпивка может слишком развязать язык; хватит тут и одного болтуна.

– Только истинный немец может обладать значительными талантами, – фюреру ничего не стоило мгновенно сменить направление словоизлияний. – Все достижения человечества были плодом свершений нордической расы. Ваши идеи служат тому подтверждением, – он наконец вспомнил о Штернберге. – Вы мне напоминаете фон Брауна. Увидев его, я был удивлён, что такой молодой человек совершил открытие, способное изменить будущее. А вы ещё моложе, поразительно. Ваше открытие решит исход войны в нашу пользу. Я всегда знал, что судьба в конце концов окажется на моей стороне. Я в очередной раз убедился, что для нас не существует слова «невозможно». Теперь мы можем готовить новое наступление столько, сколько это будет нужно, а можем вернуться назад и начать всё заново! У нас будут новые ракеты, удары которых сровняют Лондон с землёй, новые танки, которые пройдут по улицам Москвы, и самолёты, которые будут бомбить Нью-Йорк! С сегодняшнего дня ваш проект имеет первостепенное значение.

– Мой фюрер, – Штернберг наконец осмелился прервать этот неиссякаемый поток слов, – прежде всего необходимо решить некоторые технические и экономические проблемы. Я хотел бы обсудить…

– Обсудите со Шпеером, – отмахнулся Гитлер. – Он с вами встретится. Он всё организует. Я подпишу все его приказы, которые будут относиться к вашей операции.

Штернбергу следовало бы возликовать, услышав последние слова, но в душе по-прежнему царила пустота. Он вдруг понял, что же ему так навязчиво напоминает тёмно-бордовая аура вождя. В школе «Цет» одна из бывших заключённых – не Дана, нет, к тому времени такого Дана ему уже не рассказывала, – одна узница говорила другой, а он, телепат, подслушал, – о большом концлагере, где, за нехваткой крематориев, трупы зарывали по весне в неглубоких могилах, летом же растрескавшаяся, взбесившаяся земля вокруг лагеря принялась изрыгать красно-чёрную массу, отравлявшую окрестности апокалиптическим зловонием. И он тогда внутренним взором отчётливо увидел эти багровые потёки на истерзанной лагерной земле. Так вот на что похожа тёмная, комковатая аура Гитлера.

Тяжёлой волной поднялась тошнота. Штернберг аккуратно залил её минеральной водой. «Хотя, – мысленно сказал он себе, – если б тебя сейчас выворотило на обеденный стол фюреру, то это был бы, пожалуй, едва ли не единственный по-настоящему честный поступок за всю твою жизнь».

Вайшенфельд

6 сентября 1944 года

…В полумраке повсюду блестят женские глаза. Тусклый бессмысленный блеск. Ланге, приветственно склабясь, поднимается навстречу.

«Где она? – беззвучно спрашивает Штернберг; ужас будто колючей проволокой стягивает горло. – Что вы с ней сделали?..»

Полутьма начинает густо шевелиться: голые существа, помогая друг другу, выползают из углов. У кого-то из существ нет рук, совсем, вместо них округло отливают желтизной изгибы плеч, плавно переходящих в туловище. У кого-то нет ног, вовсе, и существа кое-как ползут на руках. Некоторые вообще лишены всякого намёка на конечности, и это страшнее всего, они просто лежат и, приподняв голову, смотрят.

«Вылущивание суставов, – поясняет Ланге. – Наша арийская медицина творит чудеса…»

Штернберг пятится, лихорадочно ищет дверь – но тщетно. Двери, через которую он вошёл сюда, больше нет. Он натыкается на стол с чем-то, накрытым простынёй, чуть не опрокидывая его. И что-то падает ему под ноги, телесное, совсем небольшое. Отрубленная по локоть, ещё кровящая детская – нет, женская – девичья рука. Тонкое запястье с выпирающей косточкой и вытатуированным номером – ужасающе знакомым номером, который Штернберг не забыл бы даже в аду. 110877. Каждая цифра – как копьё, которое пригвождает его к месту.

И он начинает кричать – пока без слов.

А калеки тем временем сползаются со всех сторон, тянутся конечностями. «Пустите… Отстаньте!.. Выпустите меня отсюда!!!» – дико выкрикивает Штернберг, отбиваясь. И тут дюжина жёлтых женских рук вцепляется в портупею, в ремень, в галифе, и Штернберг вопит, падая, барахтаясь в тошной студенистой мерзости изуродованных голых тел, отбивается и вопит, нечеловечески вопит, и надрывный его крик вдребезги раскалывает кошмар, вонзившись в чёрные небеса сновидения и рассыпавшись кровавыми перьями в полуобморок пробуждения.

* * *

Теперь так начиналось почти каждое его утро. По пробуждении горло саднило от крика, и Штернберг шёл в ванную, трясущимися пальцами поворачивал кран, чтобы налить в стакан воды – Вайшенфельд не бомбили, оттого водопровод работал исправно – и потом судорожно пил, чувствуя, как мелко стучат о стекло зубы.

А затем садился за чертежи капища Зонненштайн, за финальную перепроверку расчётов.

Кроме того, Штернберг занимался поисками Мёльдерса. Это задание он в конце концов получил официально – Гиммлера сильно беспокоило то, что чернокнижник мог добраться до границы. Работники оккультного отдела так и не сумели определить точное место, где скрывается мерзавец, из-за чего Штернберг долго и зло распекал их на очередном собрании, обвиняя в халатности и непрофессионализме, хотя понимал: Мёльдерс не мог не озаботиться тем, чтобы защитить себя от слежки самых сильных сенситивов, тем более что стервятник отлично знал все методы бывших коллег. Теперь Штернберг и сам столкнулся со всей сложностью задачи.

У него не получалось ровно ничего.

Он держал неподвижный маятник над картой до тех пор, пока не иссякали варианты одного и того же мысленного вопроса, а рука не начинала подрагивать от усталости. Высыпа́л из холщового мешочка руны и делал расклад за раскладом, но, когда переворачивал ясеневые таблички, сочетание древних знаков не несло в себе ничего, кроме бессмыслицы. Смотрел в кристалл до рези в глазах – и не получал от того ни картины, ни символа, ни хотя бы малейшего чувствования. Прозрачная пустота горного хрусталя была ему ответом. Хотел бы он знать, какими методами воспользовался Мёльдерс, чтобы так ослепить ясновидцев…

Порой Штернберг принимался убеждать себя, что причина неудач кроется лишь в нём самом – все эти дни ему было особенно тягостно и беспокойно. Даже забываясь в неглубоком сне, он не мог найти себе места: что-то словно бы оставило пробоину где-то глубоко в душе, от этой прорехи понемногу расходились длинные трещины, и нечем было её заткнуть – откуда-то извне, затопляя всё его существо, лилась и лилась холодная тьма.

Штернберг хмуро смотрел на фотокарточку, лежавшую перед ним на столе. Неприятное, брезгливое лицо, резкие морщины, длинный хищный нос, бездушный взгляд узких светлых глаз. Мёльдерс. Неужели он всегда был такой падалью? Была же когда-то у стервятника юность, и детство тоже было, и ведь, как ни трудно представить, какая-то женщина родила эту злобную тварь на свет… Но нет, злоба пришла позже. Как он сказал тогда, в автомобиле? «Хотел бы я посмотреть на тебя, юноша, лет через двадцать пять…»

Штернберг прикрыл глаза. Отмотать назад четверть века. Молодой офицер возвращается с проигранной войны. На костылях (Штернберг почти ощутил ладонями натёртые деревянные ручки), мучимый непрестанными головными болями, проваливающийся в галлюцинации, и память из-за сильной контузии – как решето. Долгие унизительные годы ненужности и нищеты, а ночами – бесконечный лабиринт окопов, снова и снова, и опрокидывающаяся в небо земля, и трупы – всех его солдат до единого. Национал-социализм – последний приют для таких, как он. Восставшая болезненная гордость побеждённых. В сознании замелькали едва различимые картины – лишь в это мгновение, ощутив, как бросает то в жар, то в холод, Штернберг осознал, что успел ввести себя в транс и видит картины чужого прошлого безо всякого кристалла. И зацепкой к тому стало… неужели некое подобие сочувствия к врагу? Нет времени раздумывать над этим. Пролистать ещё пару лет вперёд. Разламывающие голову боли наконец утихли, и наградой за то, что пришлось перенести, стали экстрасенсорные способности. И пришло время отыграться. За всё.

Штернберг не мигая смотрел прямо перед собой, но видел отнюдь не фотографию, не стол, не пейзаж за окном – а сумеречный еловый лес в долине между горами Гарца. Полузаросшая дорога. Жаль, нет указателей. Деревья теснятся у подножия крутой горы, дорога поворачивает к тоннелю, в черноту которого уходит разобранная железнодорожная ветка, догнивают остатки трухлявых шпал. Во тьме тоннеля, кажется, виден блеск на бампере автомобиля. А сбоку круто вверх уходит неприметная тропа, туда, где на скалистом отроге стоит скрытое кронами елей небольшое строение – то ли часовня, то ли домик путейца. Отличное место, чтобы переждать все облавы и разработать план, как тайком выбраться из страны и начать за границей новую жизнь, а затем – отомстить… Такие, как Мёльдерс, долго и терпеливо вынашивают месть. Они умеют таиться и ждать.

Где же находится это место? Штернберг мысленно возвращается по дороге назад, почти слыша хруст высохших до трухи прошлогодних еловых шишек под ногами. Вот, наконец, перекрёсток. И ветхий указатель на нём. Полустёртые буквы: «Альтенау».

И тут Штернберг словно бы чувствует чей-то взгляд. Он оборачивается туда, откуда пришёл, но на дороге по-прежнему пусто. И всё-таки на него смотрят – изумлённо и ненавидяще…

Штернберга так резко выбросило из транса, что он едва не упал со стула. Сильно кружилась голова, подташнивало. Пошатываясь, он бросился к телефону. Сейчас он позвонит в гестапо и сообщит, где искать Мёльдерса. Пока тот не ушёл… Лишь бы только не успел уйти. И лишь бы погиб в перестрелке. На миг Штернбергу пришла в голову сумасшедшая мысль самому поехать в Гарц, прямо сейчас. И что?.. Лично участвовать в облаве? Лично пристрелить?.. Да всё закончится прежде, чем он успеет туда доехать. Штернберг поднял телефонную трубку и крутанул диск. В это самое мгновение в комнату вошёл Франц.

– Шеф, разрешите доложить. Первая группа для опытов прибыла только что… Шеф, вы уверены, что и впрямь хотите провести этот эксперимент?

Спустя десять минут Штернберг спустился во двор и увидел десятка полтора молодых людей, уже выбравшихся из фургонов и построившихся вдоль стены. Доверчивые и любопытные взгляды, аккуратные псевдосолдатские стрижки и длинные косы: похоже, ему привезли самый цвет гитлерюгенда. Невольно Штернберг представил рукоять ритуального кинжала в ладони, и ему на миг стало страшно: да имеет ли он право затевать то, что задумал?

Берлин

16 сентября 1944 года

Среди роя солнечных бликов по глади озера лениво скользили яхты. Здесь, в пригороде, ничто, казалось, не напоминало о войне, и по-летнему жаркое солнце играло листвой, брызгая лучами в глаза. Говорили, Берлин сильно разрушен. Штернбергу не хотелось проверять правдивость слухов, и он малодушно довольствовался тем, что, подъехав с юго-западной стороны к Ванзее, убедился: по крайней мере, тут всё спокойно. На берегу озера располагалась гостиница для технических специалистов, где у него была назначена встреча с Альбертом Шпеером, министром вооружений.

Фотографию этого чиновника – лицо потомственного интеллектуала, слабые пряди тёмных волос зачёсаны высоко над просторным лбом – Штернберг несколько дней носил с собой в бумажнике и при случае пристально смотрел на неё, твердя про себя нехитрую установку: «Ты должен мне верить. Ты должен мне верить».

– Клянусь, я буду молчать, – таков был ответ министра на предупреждение Штернберга, спрятавшего в ножнах вежливости стальную угрозу. – Если понадобится, до гробовой доски.

И Штернберг, машинально читая мысли собеседника, понял – ему можно доверять.

Собственно говоря, Шпеер был архитектором. Только в государстве, которое возглавил недоучившийся художник, где военный лётчик взялся за переустройство экономики, а виноторговца назначили министром иностранных дел, архитектор мог стать министром вооружений. Однако, в отличие от многих партийных дилетантов, Шпеер со своими обязанностями справлялся. «Резвый халтурщик», – бросил как-то в его адрес Гиммлер – сам дилетант во всём, кроме земледелия и птицеводства. Так или иначе, именно Шпееру удалось добиться рекордных показателей в производстве оружия – несмотря на ужасающие воздушные налёты. Он трезво оценивал обстановку, быстро принимал нужные решения и при том игнорировал предвзятые мнения. Именно в таком соратнике Штернберг сейчас и нуждался.

Шпеер – спокойный, весьма располагающей наружности человек – был чужд фанфаронства партийных бонз и демонстративной элитарности СС. Своих постов он добился не лестью и подхалимством – исключительно благодаря редкостной работоспособности. Штернбергу пришлись по душе его сдержанные манеры, усталые глаза и истинно архитектурная чёткость и собранность мыслей. Гораздо меньше понравился тусклый огонёк одной маленькой, но упорно тлеющей страсти: Шпеер бредил Гитлером, больше всего на свете он хотел бы стать лучшим другом человеку, который вряд ли вообще был способен на дружеские чувства. Всё прочее было рационально и холодновато, как анфилада мраморных залов, выстроенных в стиле имперского неоклассицизма, без глубоких подвалов и тёмных углов. Шпеер явно был из тех, кто не обременяет себя грузом неприятных впечатлений – добропорядочный гражданин, он никогда не отправился бы добровольно смотреть на казнь, но невозмутимо прошёл бы мимо штабелей трупов.

Впрочем, Штернберг смутно ощущал, что от него самого веет не меньшим холодом. Лишь две вещи на свете его сейчас по-настоящему волновали: воплощение проекта «Зонненштайн» и тихое убийство. И о том, и о другом он думал с ледяным ожесточением. План убийства он вынашивал с того дня, как узнал, что после поимки и ареста Мёльдерса трибунал СС приговорил чернокнижника к бессрочному заключению в секретный подземный концлагерь в Ванслебене-на-Зее. Того, что заклятый враг по-прежнему топчет землю и строит планы побега, Штернберг не собирался просто так оставлять. Мёльдерс на его месте этого точно не оставил бы.

Шпееру, определённо не страдавшему излишней впечатлительностью, было тем не менее не по себе от нового знания, с которым едва справлялось его воображение – обширное воображение, с лёгкостью выстраивавшее невиданного размаха проспекты, гигантские здания и сюрреалистические световые соборы для ночных шествий.

– Вы видели тот фильм, который рейхсфюрер привёз в ставку, – утвердительно произнёс Штернберг. – И тот, что был снят уже в «Волчьем логове».

– Да. Признаться, я едва поверил в увиденное. Я и сейчас с трудом верю… но верю. Мне хочется верить. Теперь я понимаю, о каком чудо-оружии твердит пропаганда…

– Значит, «чудо-оружие», – с оттенком сарказма повторил Штернберг и достал из портфеля газетный листок. Это была передовица из «Фёлькишер беобахтер» от седьмого сентября.

– «Ни один выросший на немецкой земле колос не должен давать пищу врагу», – с пародийной патетикой принялся зачитывать Штернберг. – «Пусть все мосты будут разрушены и все дороги перегорожены – пусть враг везде и всюду ощущает на себе испепеляющую ненависть…» Как эти строки соотносятся с тем, что в самом скором времени мы должны будем все силы бросить на технологический прорыв? Как можно создавать оружие победы при разрушенных коммуникациях? Разве не фюрер твердил, что мы вернём все захваченные врагом территории?..

Разговор происходил в саду за гостиницей – в номерах могли быть установлены микрофоны. Ухоженный луг полого уходил из-под сени дубов к кустарникам в багряных подпалинах и высоким ивам, полоскавшим в воде серебристо-зелёные пряди. Ослепительные треугольники парусов плыли над озёрной гладью. Далёкий берег мрел в молочной дымке жаркого дня. Воскресная беззаботность. Будто и нет войны. Внезапно Штернберг оглянулся вокруг, провёл ладонью по паре шезлонгов, выставленных на лужайке, наклонился, коснулся травы. Обрывки недавней – с час назад – беседы двух человек таяли под свежим ветром с озера.

– Вы уже говорили здесь, – Штернберг обернулся к опешившему Шпееру. – Вы обсуждали с кем-то указ Гитлера. Взорвать промышленные предприятия, электростанции и газовые заводы, сжечь документацию, уничтожить запасы продовольствия, забить скот, спалить дома! Разрушить все памятники архитектуры! «Немцы не должны жить на оккупированных врагом территориях»! Санкта-Мария и все блаженные! Объясните мне, дьявол всё побери, что тут вообще происходит? Что за разнузданное безумие? В наших руках оружие, которое даёт нам власть над самой историей! Какие, к чёрту, «оккупированные врагом территории»? Зачем этот сатанинский вандализм?!

Мысленно Штернберг увидел перед собой глаза Гитлера: в них сверкала ледяная пустота. Он скрутил газетный лист, разодрал пополам и швырнул занявшиеся пламенем обрывки себе под ноги. Шпеер попятился.

– Доктор Штернберг, я пытался пробудить в фюрере сочувствие к немцам. И я постоянно подчёркиваю, что выводить предприятия из строя следует только в самый последний момент. Но фюрер постановил – всё, что может попасть в руки врагов до того, как вы замкнёте стену времени вокруг рейха, должно быть уничтожено. Фюрер редко меняет однажды принятые решения. Однако я очень надеюсь, эта его привычка поможет вам – нам – провести эту операцию, потому что… – Шпеер замешкался.

– Выкладывайте уж полностью, – мрачно сказал Штернберг. – Я знал, что у вас есть плохая новость.

– Здоровье фюрера в последнее время резко ухудшилось. Он постоянно жалуется на изнеможение. Стареет буквально на глазах. Борман считает, что причиной тому послужили ваши эксперименты, и теперь постоянно нашёптывает об этом фюреру. Борман – холоп, мужлан. Ему не под силу понять научное значение вашего открытия, зато он прекрасно понимает, какую неслыханную власть ваше устройство даёт Гиммлеру. Об этом он тоже наверняка говорит фюреру. Якобы Гиммлер может прокрутить историю назад, чтобы повторить покушение двадцатого июля или получить с помощью ваших Зеркал вечную молодость, да что угодно может… Фюрер очень мнителен, когда речь заходит о его здоровье. А Бормана нельзя недооценивать. Он не потерпит, чтобы кто-то при фюрере обладал большей властью…

Бормана, личного секретаря фюрера, Штернберг видел мельком, когда приезжал в «Вольфсшанце». Не обременённый ни образованием, ни верой, ни принципами, Борман был тем не менее по-своему последователен и умён, или, скорее, обладал первобытной хитростью. Штернберг не раз слышал, насколько опасен этот раскормленный ротвейлер, по жестокости превосходивший многих лощёных хищников тщеславного Гиммлера. Пока Гиммлер строил свою империю СС, Борман не отходил от Гитлера ни на шаг и каждый его намёк воспринимал как приказ. Незаметный, всегда, казалось бы, на вторых ролях, Борман так опутал фюрера своими бесчисленными услугами, что тот уже не мыслил ни повседневной работы, ни устройства личных дел без его ненавязчивой помощи. Так Борман стал сущей тенью Гитлера. С главой СС секретарь фюрера был на «ты» и водил с ним, в некотором роде, дружбу, оборотной стороной которой служило яростное соперничество.

– Сомневаюсь, что Борману удастся пробудить у фюрера сомнения относительно Гиммлера, – заключил Шпеер. – Но вам и вашему проекту, я не преувеличиваю, грозит серьёзная опасность.

– Благодарю за предупреждение, герр Шпеер, – Штернберг, глядя вдаль, прищурился и дёрнул уголком рта. Внутри поднималось что-то огромное, тяжёлое, чёрное, как первая волна всемирного потопа. Убить к чёрту Бормана, подумалось вдруг. Страшнейшим из проклятий. Энвольтацией раскалёнными спицами. Убить!

– Я хочу вам помочь, – за словами Шпеера слышалась очередная попытка самоубеждения, ему действительно хотелось верить в то, что он говорил, и он словно оправдывался, потому что не мог поверить до конца. – Ваши Зеркала – настоящее чудо, божий промысел. Длань Провидения, как любит говорить фюрер. То, что спасёт всех нас…

Внезапно его лицо стремительно побледнело, на лбу выступила испарина.

– Сегодня слишком жарко… Осень, а так жарко… Вам не кажется? – он вдруг пошатнулся.

Штернберг подхватил его под руку и помог опуститься на шезлонг, мысленно обругав себя последним идиотом. «С каких это пор, кретин, ты разучился себя контролировать?» Только что взрыв его ненависти по отношению к Борману задел собеседника, пробив брешь в отнюдь не слабой ауре, и хорошо, если назавтра господин Шпеер не почувствует какого-нибудь недомогания. Помнится, некоторым людям становилось худо в присутствии Мёльдерса…

– Простите, – одними губами произнёс Штернберг.

И конечно, он сразу понял, что Бормана он не убьёт. Слишком опасно. И ведь вполне может случиться так, что фюрер углядит во внезапной кончине секретаря прямое доказательство всем бормановским сомнениям. Однажды возникшая – или высказанная кем-то – идея поселяется в сознании, чтобы либо разрастись, либо исчезнуть под натиском других идей. Если фюрер заразился подозрительностью, то поздно убивать Бормана. А если нет – бессмысленно.

– За вами стоит нечто очень большое, – вполголоса продолжал тем временем Шпеер, откинувшись на шезлонге и прикрыв глаза. – Как за фон Брауном. Нет, гораздо больше. За фон Брауном – будущее. А за вами… за вами – вечность.

Штернберг фыркнул:

– Всего лишь новое знание. И нам надо работать быстро, чтобы оно послужило немецкому народу прежде, чем кто-то сумеет переубедить фюрера.

– Я сделаю всё, что в моих силах.

Шпеер выпрямился, потирая виски. Метрдотель из обслуги гостиницы принёс бутылку воды и стаканы и тут же поспешил исчезнуть, только поймав тяжёлый, бьющий навылет взгляд Штернберга, не преминувшего вцепиться в чужое сознание – отчего это метрдотель так резво выскочил, не подслушивал ли?

– Мне уже лучше, – сказал Шпеер.

– Вот и отлично, – Штернберг достал из портфеля карту и разложил её на столике между шезлонгами. Ветер с озера упрямо пытался завернуть край карты, словно желая отсечь изрядный кусок того, что было изображено на ней. – Смотрите: граница времени пройдёт по фронтам. Все земли, которыми мы будем владеть на момент моего обращения к Зеркалам Зонненштайна, будут в нашем распоряжении. Остальной мир будет отрезан от Германии – на несколько лет для нас и на несколько дней для наших противников.

– По фронтам? Как вы можете гарантировать такую точность?

– Здесь всё решает мысль, герр Шпеер. Эта карта – у меня в голове.

– Что будет на границе?

– Граница непроницаема. Любая техника там выходит из строя, а люди теряют сознание. Иногда гибнут. Все последствия ещё до конца не изучены. Главное, границу невозможно преодолеть.

– Крыша над Германией? – Шпеер смотрел на большие ладони Штернберга, шатром прикрывшие центр карты.

– Верно. И для того, чтобы сохранять её на протяжении нескольких лет, нам не нужно будет удерживать фронты, не потребуется авиация. Нам ровным счётом ничего не потребуется.

– Никаких бомбёжек?

– Именно.

– Это же кардинально решит многие проблемы промышленности! – в глазах сдержанного до сего мгновения министра мелькнули диковатые огоньки. – Когда в мае начали бомбить заводы по производству синтетического бензина, я думал, нам приходит конец. Химическая промышленность в руинах, скоро придётся подмешивать в порох соль. Сегодня экономику и производство можно восстановить, только полностью изменив обстановку в воздухе. Но… несколько лет – это бессмысленно. Запасов легирующих металлов хватит лишь на несколько месяцев, а потом все заводы встанут. Нас уже отрезали от никелевых рудников в Финляндии. Если прекратятся поставки хромовой руды из Турции, выпуск военной продукции полностью закончится к середине следующего года.

– Финляндию можно вновь прибрать к рукам, – перебил Штернберг и почувствовал на губах яд циничной усмешки. – Я добавлю её на свою мысленную карту. Специально для вас, герр Шпеер. Если Финляндия будет отрезана от Советского Союза, думаю, нам не составит особого труда навести там порядок.

– Балканский полуостров значится на вашей мысленной карте?

– Да. И ещё один важный момент: в моём отделе есть группа людей, открывших немало новых месторождений на территории рейха. Что же касается импорта – нам придётся создать необходимые запасы.

– Потребуется слишком много времени.

– Которого у нас нет? Оно будет, герр Шпеер. Ваша задача – добиться того, чтобы в море вышли все суда, способные прорвать блокаду и любой ценой доставить необходимое сырьё. Их снабдят специальными устройствами на основе системы Зеркал. Эти корабли отправятся в прошлое. Они сделают столько рейсов, сколько потребуется, и вернутся к назначенному сроку.

Руки Штернберга по-прежнему куполом переплетённых пальцев прикрывали самое сердце изображённой на карте Германии.

– Мы натворили столько ошибок, доктор Штернберг, – помолчав, сказал Шпеер. – Нам следовало бросить все силы на создание реактивных истребителей и зенитных ракет вместо того, чтобы увеличивать выпуск зенитных орудий и баловаться «Фау». Это не оружие возмездия, а самая обыкновенная бомба, к тому же никогда нельзя предсказать заранее, куда она упадёт.

– Теперь у нас будет время, чтобы исправить все ошибки. А что касается оружия возмездия… Как обстоят дела с проектом урановой бомбы, герр Шпеер?

Министр несколько смешался. Штернберг почувствовал, почему: одно только это словосочетание будто бы срывало покровы времени, открывая врата в неведомое будущее.

– Оптимисты дают срок в два года. Но, вероятнее всего, следует рассчитывать на три даже при максимальной концентрации всех сил. Когда в прошлом году прекратились поставки вольфрама из Португалии, пришлось заменить его ураном и передать на заводы большую часть наших урановых запасов…

– Но урановая руда есть в Судетах.

Шпеер странно взглянул на него, и Штернберг ясно услышал мысль о Каммлере. Значит, теперь этим занимаются Каммлер и СС. Что ж, тем лучше.

– Бомба будет через два года, доктор Штернберг. А вообще… всё это чистой воды безумие.

– Судьба протянула нам руку, – Штернберг картинно простёр над картой ладонь. – Нам остаётся лишь взяться и держаться крепко. С фронтов вернутся квалифицированные рабочие. Ни один немецкий завод, ни одна верфь больше не подвергнется бомбардировке. Разве не об этом вы мечтаете каждый день, герр Шпеер? Ваша мечта станет реальностью. Вы будете тем человеком, под предводительством которого немецкая промышленность достигнет невиданных высот. А после победы вернётесь к вашим архитектурным проектам. Думаю, фюрер ждёт именно этого… – последние слова Штернберг произнёс особенно вкрадчивым тоном.

Несомненно, Гитлер обладал огромной властью над людьми, и Шпеер у него был на коротком поводке. Эта власть – вера, и Штернберг как никогда отчётливо ощутил её терпкий вкус. Он упивался остротой мгновения: ему тоже удалось зажечь в чужой душе ослепительный огонь безоглядной веры.

Штернберг не убирал протянутой ладони, ожидая рукопожатия, и Шпеер схватил его за руку, словно утопающий.

Вайшенфельд – Ванслебен-на-Зее

30 сентября 1944 года

Пыль просёлочной дороги оседала на лобовом стекле автомобиля. В последние дни весь мир казался Штернбергу грубой картиной за пыльным стеклом. Или скорее дешёвым кукольным театром: вылинявшие декорации, люди-марионетки; из головы каждой марионетки можно было вытряхнуть опилки и затолкать взамен хоть рваные клочья пропагандистских листовок, хоть скомканные страницы из сборника любовной лирики.

Недавно в оккультном отделе завершилась серия экспериментов по подавлению и изменению человеческого сознания. Штернберг лично проводил опыты над – нет, не заключёнными, о которых и думать не мог, – над группой юношей и девушек из трудовых лагерей, которых эсэсовцы заманили в Вайшенфельд специальными продовольственными карточками и громкими лозунгами. Особенно Штернберга интересовали результаты ментальной корректировки девушек. В глубине души он всеми силами надеялся, что эксперимент провалится. Но испытания прошли успешно – ужасающе успешно: Штернберг получил отряд фанатиков, готовых сражаться за него до последней капли крови, и стайку барышень, каждая из которых была влюблена как кошка в косоглазого урода, неприязненно за ней наблюдающего и с холодной деловитостью задающего самые бесстыдные вопросы. Угодливые, преданные рабы и всегда готовые к услугам наложницы.

Ни тех ни других проверять в деле он не собирался.

По окончании эксперимента Штернберг в одиночестве напился, мешая дешёвый шнапс и дорогой коньяк, после его рвало с желчью, а на следующее утро он отправил «отработанный материал» из Вайшенфельда с глаз долой, запретив себе думать о дальнейших судьбах этих несчастных.

Штернберг ещё не отдавал себе отчёта в том, насколько был отравлен этими опытами. Что-то в нём свернулось, подобно почерневшей от стужи листве.

Он не сдержал данного племяннице обещания приехать в сентябре, потому что хозяева дома в Вальденбурге вполне могли приютить жертву его первого дьявольского опыта. Его уже мало трогало – вернее, он всячески внушал себе, что его должно мало трогать, – то, что его фокус с исчезновением курсантки удался, и никто не стал выискивать подвох, когда вскоре после отъезда Даны в Швейцарию её имя появилось в списках сотрудников «Аненербе», погибших при бомбардировке Мюнхенского института оккультных наук.

Свою власть над людьми Штернберг теперь ощущал почти физически – как рукоять ритуального кинжала, предназначенного, чтобы распластать душу первого встречного. Он научился пользоваться ею хладнокровно и практично. Эта власть бросила отблеск сардонической усмешки на его черты и добавила его обычной вкрадчиво-благодушной манере оттенок ледяного веселья, от которого любому собеседнику холодом тянуло в затылок.

Штернберг замечал, что многое теперь совершает автоматически – словно из его существования уходили какие-то жизнетворные соки, оставляя сухие ветви выверенных логикой намерений, а все чувства мало-помалу осыпа́лись, будто кора с мёртвого дерева.

Окончательное решение избавиться от давнего врага, как и многое в последнее время, тоже пришло механически. Он-то думал, известие об успешной поимке, аресте и заключении чернокнижника вызовет у него радость, – но оно не вызвало ничего, кроме отстранённой злобы. Если бы всё зависело от Штернберга – стервятник был бы расстрелян. Но Мёльдерс, подобно средневековому предсказателю при суеверном властителе, позаботился о том, чтобы Гиммлер дорожил его жизнью, как своей собственной. Из концлагеря же можно сбежать… особенно такому, как Мёльдерс. «Если он когда-нибудь выйдет на свободу, – твердил себе Штернберг, – а способ выбраться эта гадина изыщет очень скоро, можно не сомневаться, – то он будет мстить. В первую очередь мне».

Мёльдерс не должен выйти на свободу. Следовательно, он должен умереть.

Пыль клубилась над дорогой – впереди ехала колонна грузовиков. Как и в прошлый раз, Штернберг взял служебный «Мерседес» вместо какого-нибудь из своих очень дорогих, роскошных, слишком приметных автомобилей и сам вёл машину: даже его шофёр не должен был знать об этой поездке.

Глухая провинция гау[34] Халле-Мерзебург, скучнейшее, богом забытое место. Ванслебен-на-Зее – шахтёрский посёлок на несколько домов с прогорклой лавчонкой и пивной, выстроенной по соседству с кладбищем. В этой самой пивной Штернберг без труда отыскал нужного человека, когда приехал сюда неделю назад. «Начальник особого отдела штаба оперативного руководства СС – А6», как значилась его должность в документах, оказался молодым капитаном с очень бледным круглым лицом. «Считает себя хроническим неудачником», – мгновенно прочёл Штернберг и уже знал, как действовать дальше. Он предложил лунолицему капитану не только некоторую сумму в качестве аванса, но в придачу должность в Мюнхене и своё покровительство в обмен на определённую услугу. Капитан отвечал за охрану особой категории заключённых секретного концлагеря, расположенного близ посёлка.

Когда-то Мёльдерс предсказал рейхсфюреру, что тот умрёт через восемь месяцев после его, чернокнижника, насильственной смерти, и суеверный Гиммлер не торопился подписывать приказ о расстреле предателя. Штернберг предоставил капитану самому решать, каким образом он отправит бывшего верховного оккультиста на тот свет, но потребовал, чтобы в графе «причина смерти» значилось, скажем, воспаление лёгких – или любое другое словосочетание, которое успокоит мнительного шефа СС.

В первую очередь Штернберг намеревался проверить бумаги. Ещё хотел убедиться, что стервятник действительно мёртв. Штернберг должен был собственными глазами увидеть тело.

Дорога вела от юго-восточной окраины посёлка к соляным шахтам, заброшенным ещё во времена Веймарской республики. Около полугода тому назад эти шахты оказались во владении СС: просторные выработки идеально подходили для того, чтобы стать цехами военного завода, надёжно защищёнными толщей земли от бомбардировок. Так появился Ванслебен, один из внешних концлагерей Бухенвальда. Заключённые вырубили огромные залы, углубили и расширили лабиринт многокилометровых штолен, установили оборудование и вскоре в едва освещённых подземных цехах начали изготовлять оружие, переплавляя на детали для пулемётов решётки, канделябры и распятия из разграбленных немецкими солдатами церквей.

Посты охраны, патрули, вездесущая колючая проволока – даже сенситиву едва ли возможно было бежать отсюда. Как и в первый свой визит в Ванслебен, Штернберг поймал себя на том, что невольно пытается представить себя на месте Мёльдерса и обдумывает план побега; как и в прошлый раз, дохнуло безнадёжностью. Обычные заключённые – все эти подробности Штернберг узнал от капитана – спускались под землю работать, а остальное время проводили в большом четырёхэтажном здании красного кирпича, бывшей солеварне, перестроенной в подобие тюрьмы. Немногие узники вроде Мёльдерса, считавшиеся особо опасными, находились под землёй круглые сутки, носили тяжёлые кандалы, несколько десятков метров от камеры до цеха и обратно проходили под надзором конвоиров. Погребённые заживо.

Мощёная улица, по которой водили к шахтам заключённых, в этот час была пуста. Вокруг солеварни-тюрьмы громоздилось ещё несколько безликих строений, дальше среди строительного мусора таращились пустыми окнами кирпичные стены, за ними железнодорожная ветка тянулась к неприступным воротам, что перекрывали жерло тускло освещённого тоннеля, уходящего в каменные недра горы. Ветер гонял пыль и бурые листья.

– Ваше поручение я выполнил. Но при этом потерял двух солдат, – капитан уже жалел, что связался со зловещим офицером из «Аненербе». Штернберг услышал его суетливые размышления о том, как ему теперь соскочить с крючка, и скривил рот в пренебрежительной усмешке:

– Прикончить заключённого – невероятно трудная работа, не так ли? Вы хотите получить дополнительное вознаграждение, гауптштурмфюрер?

Взгляд капитана заметался. В сущности, этот капитанишка был трусоватым и жадным типом.

– Вообще-то да, я бы…

– А не подавитесь?

Круглое лицо капитана взмокло. Штернберг, не снимая перчаток, достал из кожаной папки приказ о переводе.

– Читайте: новое назначение – Мюнхен. Я всегда выполняю свои обещания. Выполню и в том случае, если вы где бы то ни было оброните хоть единое слово о нашем уговоре. Вы помните, что я вам за это обещал?

– Так точно…

Не дав капитану опомниться, Штернберг выдернул бумагу.

– Убедились? Скоро этот приказ окажется на столе вашего начальства.

– Я потерял двух солдат. Их убил… убил этот заключённый. Они умерли не сразу. Весь вечер лежали, бредили. У них лица стали чёрными, просто не узнать. Третий в лазарете. Комендант думает, там, под землёй, началась какая-то эпидемия.

Штернберг словно наяву увидел, как солдаты завели Мёльдерса в пустой коридор: низкий потолок, стерильно-белое электричество, горячий сухой сквозняк из раскалённых глубин – дорога в преисподнюю. «Вас переводят в другой цех», – концлагерные убийцы всегда лгут с такой идиотической щепетильностью, будто эта обязанность прописана в уставе. «Вы сейчас примете горячий душ», – говорят они людям, раздевающимся перед дверью в газовую камеру. Скорее всего, Мёльдерс ещё раньше прочёл их нехитрые мысли. Скорее всего, ему горло свело от бешенства и безнадёжности. И когда конвоиры, приотстав на несколько шагов, дружно вскинули винтовки, Мёльдерс внезапно обернулся. Двое сразу упали, но третий успел выстрелить, и чернокнижник, цепляясь за стену, осел на каменный пол с язвительной улыбкой, перекосившей его безгубый рот. Второго выстрела, сделанного перепуганным солдатом, уже не требовалось.

Сначала Штернберг в сопровождении капитана спускался по ужасающе широкому, глубокому, как дьявольская глотка, тоннелю, ведущему во тьму, где что-то ревело и глухо клацало, затем был поворот налево и какие-то старые штольни с целым лесом заросших серым кристаллическим налётом подпорок и накренившимися, местами надломленными балками, под которые Штернбергу приходилось подныривать, придерживая фуражку. Потом в обе стороны раскрылся просторный зал с многочисленными фонарями на ступенчатых стенах, вдоль которых куда-то вниз вела гремящая железная лестница, и начались запутанные коридоры, перегороженные мелкоячеистыми решётками. Потолок и стены здесь были сплошь из каменной соли, то белой, то розоватой с жёлтыми прожилками и изредка с шершаво-красными, будто пятна засохшей крови, вкраплениями.

Среди белоснежных, в кровавом крапе, стен, под светом бьющего в глаза фонаря Штернбергу пришлось подождать, пока под присмотром капитана двое в полосатых робах вынесут третьего. Штернберг едва признал своего недруга в худом долговязом пятидесятилетнем мужчине с седой щетиной, который очень прямо, с каким-то жутким и, чудилось даже, вполне осознанным достоинством лежал на каменном полу, прикрыв костлявыми ладонями запёкшиеся пулевые отверстия на груди. Однако Штернберг узнал презрительную ухмылку мертвеца, адресованную именно ему, никому другому. И ничего не почувствовал, глядя на труп врага, – ни ненависти, ни злорадства, ни облегчения. Внутри была лишь пустота.

Капитан с оторопью заметил, как похожи эти двое, живой и мёртвый, разворотом плеч и прямой сильной худобой почти нечеловечески удлинённых тел. Штернберг же обратил внимание на то, что и без того слабая аура капитана изъедена предсмертным проклятьем чернокнижника, витавшим среди посверкивающих соляными кристаллами стен. Весьма вероятно, мюнхенской карьере новоиспечённого штернберговского протеже не суждено было состояться. Штернберг уже нисколько не боялся признаться себе в том, что его это вполне устраивает.

* * *

Спустя несколько дней Штернберг завершил работу над своим проектом по включению Зонненштайна. Теперь он был готов дать Германии столько времени, сколько ей потребуется для победы.

Однако с его собственным временем начали происходить странности. Он заметил, что сутки стали словно бы вдвое короче, и готов был поклясться, что секундная стрелка на часах движется в два раза быстрее, чем раньше.

Посланницы Даны всё реже навещали его сны. Вскоре ему вовсе перестало сниться что-либо, кроме концлагерей – заснеженные пустыни, километры колючей проволоки, деревянные бараки, пулемётные вышки, дымящие кирпичные трубы и оберштурмфюрер Ланге в качестве бессменного проводника. Ещё изредка повторялся совсем другой сон: в нём Штернберг, таясь и робея, следовал за конвойными, провожающими в нижние миры человека, который с ироничной усмешкой обернулся навстречу своей, уже давно известной ему, судьбе, спрятавшейся за спинами подкупленной охраны.

Штернберг понимал, что ничего лучше этих снов не заслужил.

Из чёрной тетради

Работа служит мне единственным оправданием и утешением.

Но что бы я ни тщился внушить себе теперь, все силы души вкладывая в создание того, что решит судьбы многих, – я не могу, как ни стараюсь, забыть тебя, ту, которой довелось побывать в бездне. Тогда как сам я всего лишь смотрю туда, смотрю непрестанно с того мгновения, как впервые миновал лагерные ворота. Продолжаю смотреть и поныне.

Бездна же, разумеется, ответно смотрит в меня. И взгляд её пуст и страшен.

Глава 2

Миссия

Адлерштайн

17 октября 1944 года

Солнце рассеивало остатки утреннего тумана. Столбы света торжественно стояли в бледной дымке среди древней еловой черноты и тёмной паутины влажных ветвей старых лип. Пятеро солдат, рассевшихся возле перил, молчали, словно в церкви. Молчал и караульный, которому, единственному из всех, действительно полагалось в этот час находиться на вышке и гонять от неё самовольщиков из отделения шарфюрера Фрибеля, с утра вздумавшего занять солдат полезным делом – уборкой казармы. «И чтоб под койками тоже мыли! Я ведь потом обязательно пройдусь под вашими кроватями, посмотрю! Ну чего вы ржёте как свиньи? Я что, непонятно объясняю?» – распорядившись таким образом, Фрибель убыл в штаб, где, по некоторым данным, застрял всерьёз и надолго, получая от начальства какую-то инструкцию. Утро было чудесным. Разлив воду по полу казармы, солдаты разбрелись кто куда.

Нарушая все устои дисциплины, на вышке компанию караульному составили пять бездельников. Всё равно у них здесь не было почти никаких обязанностей, и ничегонеделанье угнетало. Никто из них не знал, для чего полмесяца назад было сформировано их отделение и почему их привезли в засекреченное расположение неподалёку от Тюрингенского леса, в самую глушь.

– Ребята, я ведь вчера охренительную новость узнал! – вдруг заявил Пауль Пфайфер. – Вечером рассказать не успел.

У Пфайфера всегда были новости, и они всегда были «охренительными». Вообще, Пфайфер был такое трепло, каких ещё поискать надо. Сослуживцы раскусили его ещё в первые дни, так что его россказни не воспринимал всерьёз никто, кроме Вилли Фрая, который верил любой небылице, как ребёнок.

– Вы, наверное, слышали, что к нам на днях наш новый командир приезжает, – выдал Пфайфер своё коронное вступление. Его бесчисленные сообщения частенько начинались именно с этих слов: «Вы, наверное, слыхали, что…», и дальше обычно шёл какой-нибудь слух, расцвеченный воображением Пфайфера в самые экзотические цвета.

– Ну слышали – и что? – буркнул Радемахер. – Когда наконец он прикатит-то?

– Дня через три. И, между прочим, он не простой офицер – а генерал. Работник оч-чень секретной организации. Угадайте, какой? Самого «Аненербе»!

– Пфайфер, – строго произнёс Хайнц, – тебя хорошо засылать в тыл к врагам. В качестве новейшего оружия с гигантским радиусом поражения. Называется дезинформационная бомба. Кому угодно вынесет мозги. Надо будет предложить учёным из твоего «Аненербе».

– Я серьёзно говорю!

– Слышь, Пфайфер, по-моему, ты чего-то здорово напутал, – вставил рыжий всезнайка Эрвин, обожавший щеголять своей эрудированностью. – «Аненербе» – это Общие СС, а мы – войска СС. С каких это пор штафирки будут нами командовать? Представь себе, какой-нибудь доцент. И вот он приезжает командовать пехтурой. Чепуха ведь!

– Мало ли, может, «Аненербе» зачем-то понадобилось вооружённое отделение, – предположил Дикфельд.

– Ага, отделение… Маловато, тебе не кажется? Кому нужна дюжина новобранцев?

– Чёртова дюжина, – поправил товарища Хайнц. Это число – тринадцать – суеверного и впечатлительного Хайнца угнетало. Бледнолицый, пепельно-русый, близоруко прищуривавший затенённые серые глаза, Хайнц был не слишком крепким для своих семнадцати лет, ещё по-мальчишески тонким, и выглядел младше сверстников. Поначалу его в отделении подкалывали, но недолго – он был тихим серьёзным парнем, настолько самоуглублённым, что смеяться над ним как-то не получалось. И потому остряки быстро переключились на Вилли Фрая: над тем было интересно издеваться, он обижался на всякую шутку.

Тут караульный постучал прикладом винтовки о настил:

– Катапультируйтесь отсюда, живо. Кажется, к нам целая делегация идёт.

Самовольщики один за другим отработанным приёмом соскользнули по металлической лестнице вниз и бросились врассыпную, скрываясь между тесно поставленными складскими блоками. Хайнц как раз забежал в тёмную щель между стенами складов, оступаясь на битом кирпиче, когда услышал:

– Да свои же идут, олухи! Куда вы драпанули? Фрибель вернулся! Злой как пёс!

Через несколько минут все тринадцать солдат отделения стояли навытяжку перед крыльцом казармы, а шарфюрер Фрибель – серолицый, мосластый, в жёваной фуражке – ходил перед строем взад и вперёд и сипло выкрикивал:

– Солдаты! Вы опустились ниже некуда! Ниже канализации! На что вы похожи, я вас спрашиваю! Вместо казармы – хлев! Как в болоте!

Последние слова, очевидно, относились к разлитой по полу воде, создававшей весьма условную видимость уборки. Кто-то в строю не выдержал – фыркнул. Парадоксальные высказывания Фрибеля, отменные образцы унтер-офицерского красноречия, невозможно было слушать, сохраняя на лице дубовое уставное выражение.

– Так! Балаган в строю! Отставить! Рядовой Кунц, вы чему лыбитесь? Чего вам смешного? Хотите посмеяться – посмотритесь в зеркало! Вот это и впрямь смешно! Обросли весь, хуже всякой бабы! Я лично отведу вас к парикмахеру! Рихтер, Книттель! Вас тоже к парикмахеру отвести? Смир-рна!

Фрибель остановился, сложив руки за спиной, и вперился холодным взглядом в мальчишеские лица солдат.

– Так! Насчёт уборки я потом с вами отдельно поговорю! Раздолбаи, сукины дети! Языком пол выскребать будете! А сейчас слушать меня внимательно! Имею сообщить вам следующее. Завтра утром приезжает наш командир – оберштурмбаннфюрер фон Штернберг! Все запомнили?

По короткому строю прошла лёгкая рябь – все, усмехаясь, оглядывались на хронического враля Пфайфера, уже всему отделению растрезвонившего о том, что звание командира будет не ниже группенфюрера. Радемахер спросил шёпотом:

– Пауль, это и есть твой генерал?

– А-атставить разговоры! – гаркнул на него Фрибель. – Вам тут не рождественский базар! Распустились! Стадо макак на вольном выпасе! Всем заткнуться и слушать сюда! Оберштурмбаннфюрер фон Штернберг – особоуполномоченный рейхсфюрера! Все запомнили? Вы, тухлые головы, бочковые селёдки! От вас требуется железная дисциплина! Никакого раздолбайства! Никакого самовольства! С этого дня всякий нарушитель дисциплины немедля отправляется на фронт!

Солдаты переглядывались. Пфайфер имел вид торжествующий – всё-таки впервые он со своей болтовнёй оказался как никогда близок к истине.

– Смир-рна! – засипел Фрибель. – Внимание! Перед оберштурмбаннфюрером – не трепаться в строю! Стоять руки по швам! И не шляться перед ним вразвалку, как у вас тут заведено! Строевой шаг! Какого чёрта я должен вам про это напоминать? Вы плетётесь, как супоросые свиньи! Всем внимание! Слушай мою команду! Нале-е – во! Шаго-ом – марш! А-атставить! Это что за сортирная походочка? – Фрибель очень натурально изобразил вялую пробежечку пьяного, спешащего в нужник. – Вы способны ноги от земли отодрать? Внимание! Слушай сюда! Одной ногой – раз! Второй ногой – два! – самозабвенно печатал шаг шарфюрер. – Третьей ногой – три!

– Четвёртой ногой – четыре, – в полной тишине радостно закончил Эрвин, и все солдаты повалились друг на друга, изнемогая от хохота.

Адлерштайн

18 октября 1944 года

Наверное, со стороны это выглядело, по меньшей мере, странно: на плацу перед казармами выстроились всего тринадцать солдат, а подле столпилось начальство в полном составе, включая командира роты штабной охраны, к которой формально было приписано отделение.

Сопровождаемые офицером из здешних, появились двое. Хайнц напряжённо разглядывал их, пока они шли по плацу. Парочка была, надо сказать, весьма примечательная. Один, низенький, в унтер-офицерской фуражке с кожаным ремешком, круглолицый и коренастый – эсэсовская форма, чёрная, устаревшего образца, смотрелась на нём как фрак на фермере – пёр с собой огромный угловатый чемоданище. Другой, тоже в чёрном, был очень высок ростом. Исключительно высок, худощав и широкоплеч – последнее при столь выдающемся росте и породистой худобе придавало его фигуре рыцарское величие. У этого офицера – несомненно, особоуполномоченного – было длинное узкое лицо и нелепые круглые очки на носу, отражающие блёклое небо. Из-под криво надетой чёрной фуражки с высокой тульёй и плетёным серебристым ремешком выбивались соломенно-светлые волосы. Они падали прямо на очки и почти ложились на воротник. Оберштурмбаннфюрер. Подполковник, если перевести на общевойсковой. И ведь это при том, что офицеру на вид можно было дать ну от силы лет двадцать пять, не больше.

Круглолицый малый выглядел совсем ненамного младше своего странного командира. Хайнц не совсем был уверен в том, что мельком увидел, но, кажется, гробоподобный чемодан был прикован к коренастому малому посредством стальной цепочки и браслета на запястье – прямо как портфель с важными бумагами к иностранному курьеру.

Офицер вертел в руках трость из светлого дерева, с золотым подобием рукояти в виде каких-то растопыренных крыльев – она здорово напоминала те штуки вроде жезлов, какие Хайнц видел в одной книге про Древний Египет, на изображениях барельефов, в руках не то фараонов, не то жрецов и всяких экзотических божеств с собачьими и птичьими головами. На поясном ремне офицера справа была обыкновенная кожаная кобура, а слева висел эсэсовский кинжал очень странного вида: длиннее, чем положено, на целую ладонь, и рукоять у него была больше обычного. «Боже правый, ну и фрукт!» – подумал Хайнц.

Особоуполномоченный, коротко переговорив о чём-то с офицерами штаба, в сопровождении ротного и ординарца направился к строю. Ротный выступил вперёд и, почтительно указывая на долговязого офицера, объявил:

– Имею честь представить – ваш новый командир. Оберштурмбаннфюрер Альрих фон Штернберг. Один из ведущих специалистов «Аненербе». Особоуполномоченный рейхсфюрера. Надеюсь, вы понимаете, какая ответственность на вас ложится, – добавил он под конец менее приподнятым и более угрожающим тоном.

Высокий офицер оглядел строй. Хайнц увидел его глаза за очками. Этого не могла скрыть даже длинная чёлка: офицер был уродом. Левый его глаз, небесно-голубой, смотрел прямо на солдат, а правый, зелёный с прожелтью, очень заметно косил к переносице. И это уродство сразу поломало всю внушительность его статной фигуры и необратимо испортило приятное впечатление от тонкого молодого лица. Нелепо долговязое лохматое чучело в криво напяленной фуражке.

Офицер шагнул вперёд, обеими руками сжимая свой древнеегипетский жезл.

– Здравствуйте, солдаты! – объявил он и отчего-то ухмыльнулся, широко, до ушей, став от этого ещё нелепее и гаже. Голос у долговязого офицера был без армейской задеревенелости, бархатистый, густоокрашенный; выговор – идеальный берлинский. Ответом ему послужила мертвейшая тишина. Фрибель, отвернувшись от него, гримасничал, делая какие-то знаки отделению, но семнадцатилетние солдаты-новобранцы растерянно молчали.

– Вижу, вы от меня не в восторге, – ухмылялся офицер, – но это дело поправимое. На сегодня могу сообщить вам лишь следующее. Из вашего подразделения лично мною будут отобраны семь человек. Семеро. За судьбу остальных ручаться не берусь. Вероятно, они останутся в этой части. Но может случиться и так, что они будут отправлены на фронт.

Хайнцу стало холодно, хотя день был тёплый.

Командир роты подал Штернбергу папку со списком личного состава. Вряд ли там были только имена и фамилии – иначе отчего особоуполномоченный так сосредоточенно что-то вычитывал? Указательным пальцем он лихо впечатал в переносицу сползшие очки и перевернул страницу. Из-за поредевших облаков выглянуло солнце и бросило искрящиеся блики на многочисленные перстни, украшавшие сухощавые руки офицера. А ещё яркие лучи выявили одну презабавную особенность: оттопыренные уши особоуполномоченного розово просвечивали против солнца.

Офицер начал проводить перекличку – на взгляд Хайнца, весьма неразумным и утомительным способом: после каждого «Я!» подходил к откликнувшемуся рядовому и пристально смотрел ему в лицо. И так шлялся вдоль шеренги от солдата к солдату, держа перед собой папку и трость, перехватывая всё это время от времени, чтобы не выпало, да ещё успевая поправлять очки.

Через некоторое время очередь дошла до Хайнца.

– Рихтер.

– Я!

Высокая фигура заслонила солнце. Хайнц хмуро уставился в шею офицера. Верхние пуговицы шинели расстёгнуты, виден крахмальный ворот белой сорочки, чёрный галстук и примечательный орден поверх галстука – Рыцарский крест за военные заслуги, с мечами. Награда редкая и уважаемая. Насколько Хайнцу было известно, её получали лишь из рук фюрера. Хайнц опустил взгляд ниже, на руки нового начальника. Зачем ему столько перстней? Целая ювелирная лавка. Над обшлагом левого рукава шинели имелась нашивка – чёрный ромб, в нём белая руна – «Альгиз». Руна Жизни. Символ принадлежности к обществу «Наследие предков». Руна походила на христианский крест, только с загнутыми кверху концами поперечины. Она напоминала фигуру человека, в исступлённой мольбе протягивающего руки к небесам. Или фигуру сдающегося в плен.

От офицера пахло дорогим одеколоном, а ещё какими-то горькими травами, будто от деревенского знахаря.

«Форсун, – неприязненно подумал Хайнц. – Ишь, вырядился, как рождественская ёлка. И где только Рыцарский крест умудрился получить? Шут гороховый».

Очкастый офицер вдруг издал тихий смешок и, наклонившись к Хайнцу, вполголоса произнёс:

– Заблуждаетесь.

Хайнц так и подпрыгнул. Его мгновенно прошиб холодный пот. Неужто он настолько рехнулся, что проговаривает вслух свои мысли, да ещё прямо перед лицом высокого начальства?.. Хайнц чуть не сел на брусчатку, разом ослабевшие ноги отказывались держать его. Он в ужасе смотрел на оскорблённого им офицера – но тот лишь усмехнулся и направился к следующему по списку солдату.

Хайнца подташнивало от ужаса: в единый миг припомнились все слышанные когда-либо истории про то, как рядовых, оскорбивших больших начальников, отправляли под трибунал.

Офицер в чёрном тем временем отдал папку услужливо подскочившему ротному и объявил солдатам:

– Завтра с каждым из вас я проведу индивидуальное собеседование. Запомните: вы можете говорить что угодно и как угодно – но не смейте мне лгать. Лжецов буду наказывать самым строжайшим образом. А теперь – все свободны до завтрашнего утра.

Адлерштайн

19 октября 1944 года

Солдаты в алфавитном порядке исчезали в недрах кабинета. Обратно не возвращались: скорее всего, их выводили из здания штаба расположения каким-то другим путём, чтобы они не сумели рассказать находившимся в неведении товарищам о сути таинственного собеседования. Некоторые заходили с жалкими, испуганными лицами, другие делано храбрились. Всё это напоминало Хайнцу приём у врача с какой-то очень редкой и крайне неприятной специальностью.

Вчера в казарме до самого отбоя спорили: так на кой всё-таки чёрт офицеру из «Аненербе» сдались семеро рядовых? Хайнца же беспокоил не столько этот вопрос, сколько отчаянная боязнь того, что высокопоставленный чиновник ещё припомнит ему случайно сорвавшиеся с языка – или не сорвавшиеся, но, тем не менее, каким-то образом услышанные – слова.

За секунду до того, как дверь в очередной раз отворилась, молчун Харальд, всё это время сосредоточенно смотревший прямо перед собой, вдруг наклонился к Хайнцу и прошептал:

– А я знаю, для чего мы нужны уполномоченному рейхсфюрера. Он отберёт тех, кто способен совершить подвиг.

– Какой ещё подвиг? – нахмурился Хайнц. – С чего ты взял?

– Догадался, – таинственно ответил Харальд и тут же вскочил, услышав свою фамилию.

На одного человека особоуполномоченный затрачивал около получаса. Время близилось к обеду. Хайнц, с утра маявшийся головной болью, в тоске огляделся по сторонам – кроме него в коридоре оставалась лишь пара человек.

– Рядовой Рихтер!

Просторная хорошо освещённая электричеством приёмная. Круглолицый парень в чёрном, ординарец особоуполномоченного, вывел из-за одной из дверей обморочно бледного, дрожащего Харальда Райфа. У Хайнца всё внутри осыпалось, когда он увидел лицо сослуживца. А ординарец, пропуская в кабинет Хайнца, радушно произнёс, сопроводив слова пригласительным жестом заправского дворецкого:

– Прошу.

Хайнц на ватных ногах зашёл. Он ничего не видел вокруг, только огромный стол прямо впереди и офицера, сидящего за ним. Штернберг крест-накрест сложил руки и, склонив голову к плечу, исподлобья глядел на Хайнца. В зловещей черноте мундира было что-то иезуитское. Вообще-то к осени сорок четвёртого даже самые замшелые тыловики позаботились обзавестись полевой, серой, униформой, хотя бы для того, чтобы не стать объектом насмешек со стороны сослуживцев, но этот эксцентричный чиновник, похоже, плевать хотел на любые правила.

Хайнц вскинул правую руку, совершенно не чувствуя ни её, ни ног под собой, и словно со стороны услышал собственный хриплый возглас:

– Хайль Гитлер!

– Присаживайтесь, – не потрудившись ответить на приветствие, Штернберг улыбнулся в своеобычной отвратительной манере, от уха до уха, и указал на стул с гнутыми ножками прямо напротив стола. Тьфу, и чего он лыбится постоянно… с такой-то мордой… и очки эти идиотские…

Хайнц сел на краешек стула, сложил руки на коленях, нервно переплетя пальцы.

– У вас сильно болит голова, – изрёк офицер. Это был не вопрос, а констатация факта.

«А как ты узнал, пугало косоглазое», – машинально подумал Хайнц.

– Это же очевидно, – ответствовал Штернберг с характерным тихим смешком. В его неистребимой шизофренической ухмылке Хайнцу чудилось что-то чрезмерное и неестественное. – Ничего, скоро вы будете чувствовать себя лучше. Только давайте всё-таки без столь прямых характеристик, я имею в виду мою наружность.

Хайнц от ужаса даже дышать перестал. Ну точно – мысли читает… Хайнца удивил даже не сам факт, что человеческие мысли, оказывается, можно читать и кто-то умеет это делать; гораздо больше изумило – и напугало – то, что новая данность так быстро и буднично обрела место в повседневности. Его новый командир – телепат. Хайнц растерянно поглядел на офицера, а затем пристыженно уставился в пол. Да ведь это ж, наверное, запросто рехнуться можно, когда постоянно слышишь, что о тебе думают окружающие. В особенности если имел несчастье с такой рожей уродиться…

Офицер откинулся на спинку готического, с остроконечными навершиями вроде пинаклей, кресла.

– Вам не хочется воевать, – это был полувопрос-полуутверждение.

– Никак нет, оберштурмбаннфюрер! Это мой долг перед родиной и перед фюрером, и я всегда готов его исполнить.

– Разумеется, это ваш долг – то есть обязанность. Я вас не про обязанности спрашиваю. – Штернберг ждал.

– Я… я действительно готов идти на фронт, раз так нужно моей стране…

В комнате надолго воцарилась тишина. Офицер молчал, и это его молчание словно вытягивало что-то из Хайнца.

– Виноват, оберштурмбаннфюрер… н-но я…

В самом деле, да разве можно о таких вещах с начальством разговаривать?!

– Я считаю… что… в-виноват… ну не должны люди убивать друг друга. Да, я знаю, жизнь любого ненемца ничего не должна для нас значить… это просто слабость, то, что я говорю, а мы не должны быть слабыми, но… – слова находились с трудом, словно медленно всплывали из чёрной глубины стоячего водоёма, но и остановиться, свернуть на проторённую дорожку «солдатского долга» Хайнц уже не мог. Ему снова стало очень страшно. В открытую высказывать антивоенные, пораженческие мысли прямо перед посланцем рейхсфюрера…

Штернберг вздохнул, картинно запрокинув голову и закатив глаза.

– О Санкта-Мария и все великомученики. Вот она, наша молодёжь. «Резкая, требовательная и жёсткая». «Похожая на диких зверей». Да неужто вы всерьёз полагаете, что я ехал в такое захолустье лишь ради того, чтобы пару-тройку парней отправить в концлагерь или в штрафбат?

Скучающий наигранно-усталый тон, пренебрежительная усмешка – всё это было просто оскорбительно. И Хайнца внезапно прорвало.

– Я знаю, долг каждого немца – пожертвовать собой ради Германии. Да, это честь, умереть для победы… Но мы ведь всё отступаем и отступаем! Русские перешли границу Восточной Пруссии! Ну, когда она будет, наша победа?..

Хайнц в ужасе прикусил язык. Любой погон его бы уже убил за эту неслыханную ахинею. По стене бы размазал. А Штернберг молча смотрел. Хорошо хоть, перестал улыбаться.

– В-в общем, я не хочу на фронт, но если прикажут… – жалко пролепетал Хайнц.

«Боже милостивый, ну и вляпался я, – добавил он про себя. – Что же теперь со мной будет?»

– Ладно, довольно, – мягко произнёс Штернберг. – Благодарю вас. За честность.

«А чего, – вяло подумал Хайнц, – если он мысли читает, разве он не мог просто-напросто покопаться в моей голове и выудить что ему нужно?» Хотя, похоже, офицер слышал только самые чёткие мысли. Ладно, уже легче.

– Вы считаете себя трусом?.. – опять полувопрос-полуутверждение.

– Немецкий солдат не может быть трусом, – пробормотал Хайнц, отводя глаза и стараясь ни о чём больше не думать. – Нордическая твёрдость и вера в нашего фюрера…

– А вот этого не надо, – перебил Штернберг тихо, но очень строго. – Говорите своими словами и о себе. Иначе я рассержусь.

– В-виноват. Да… – Хайнц с трудом удержался от уже въевшегося в язык армейского «так точно». – Да, я боюсь слишком многого. Мои… – Хайнц заставил себя умолкнуть. Пристальное молчание сидящего напротив человека обладало какой-то особой тональностью, настойчиво вызывающей на откровенность.

– Ваши одноклассники рвались на фронт, – продолжил за него Штернберг, – записывались добровольцами, а вы подумали – и побоялись. Попробовали только представить, как ваши родители получают похоронную.

Хайнц съёжился от стыда: ну вот, этого не хватало. Сейчас ещё и про родительские знакомства всё прочтёт. Про то, как отец устроил единственному сыну службу в глубоком тылу…

Штернберг едва слышно усмехнулся.

– Я пытаюсь бороться с собой, – принялся оправдываться Хайнц, – я знаю, солдат не должен быть трусом, но я никак не могу…

– А чего именно вы боитесь? И боитесь больше за себя или?..

Хайнц помолчал, подумал.

– За себя я боюсь, только если какой-нибудь страшный позор. Или какая-нибудь невероятная боль и мерзкая, мучительная смерть. А так-то я смерти, пожалуй, не боюсь, только вот умирать слишком рано не хочется. А ещё я боюсь за родных…

– Кем бы вы хотели стать, когда война закончится?

Хайнц замялся.

– Вообще-то… я бы хотел писать книги… – Хайнц поднял глаза на офицера – не смеётся ли?

Штернберг снова улыбнулся, но теперь его улыбка не показалась Хайнцу такой неестественной и гадкой.

– Вот вы говорите о книгах. А что вы, как будущий писатель, скажете по поводу современного отечественного искусства? Хотя бы кинематограф вам наверняка доводилось посещать.

Хайнц беспомощно огляделся по сторонам. Комната была почти пустой. Лишь слева на стене зачем-то висел большой, в человеческий рост, отрезок чёрного бархата.

– Только не говорите мне, что вы не видели такие шедевры, как, скажем, «Вечный жид» или «Еврей Зюсс».

Хайнц тяжело вздохнул.

– И каковы ваши впечатления? – продолжал пытать Хайнца косоглазый офицер. Да что же такое, в очередной раз испугался Хайнц, ну в самом-то деле, чего он, издевается?

– Э-э… Разрешите, оберштурмбаннфюрер… я не буду отвечать на этот вопрос… видите ли, я… вообще не люблю кино. Как вид искусства. Я его не понимаю.

Штернберг хмыкнул.

– Ладно, как вам угодно. А теперь встаньте вон там, перед чёрным экраном.

Хайнц поднялся и отошёл к стене, к висевшему на ней отрезку чёрного бархата.

– Стойте спокойно, не тряситесь.

Штернберг, чуть откинувшись – точь-в-точь ценитель живописи перед новым полотном – с минуту смотрел будто сквозь Хайнца, насколько вообще можно было судить по его ненормальным глазам – и, кстати, Хайнц против воли стал понемногу привыкать к этому уродству. И ещё – внезапно Хайнц понял, что голова у него уже не болит совершенно.

– Думается, вы мне подходите. Идите. И между прочим – вы хотите жить долго?

– Да, конечно, – недоуменно ответил Хайнц.

– Тогда немедленно бросайте курить.

– Да я… я же так, иногда только… – пролепетал Хайнц, заикаясь. Уже не было сил удивляться.

– Всё равно бросайте, – сурово оборвал его Штернберг. – У вас лёгкие слабоваты.

Ординарец вывел Хайнца из кабинета, слегка подтолкнув его, непрестанно оборачивавшегося, в спину.

Адлерштайн

20 октября 1944 года

Штернберг играл «Лунную сонату» – уже по второму кругу. Играл с изысканным совершенством. Величественная мелодия, торжественная и печальная, плыла сквозь сумрак к пасмурно-серым высоким окнам, за которыми шуршал дождь. Нот перед Штернбергом не было. Он играл и смотрел в окно. Все молчали. Генерал Илефельд, стоя посреди комнаты, глухо прокашлялся, и это послужило неким сигналом для его подчинённого, штандартенфюрера Верница, который, по плану Илефельда, должен был руководить охраной грядущей операции «Зонненштайн». Верниц был раздражён даже больше своего начальника и, в отличие от него, не пытался этого скрыть. Он шумно поднялся, со скрежетом протащил по паркету стул и громко сказал:

– Ну что ж, если оберштурмбаннфюрер изволит прекратить бренчать, то, возможно, мы возобновим прерванный разговор.

Штернберг повернулся, молча поглядел на штандартенфюрера исподлобья сквозь длинную чёлку. Пальцы его не прекращали движения – и вдруг, хищно растопырившись, оборвав мелодию, с размаху ударили по клавишам. Все присутствующие так и подскочили. Это было как будто пьяный фельдфебель прикладом винтовки шарахнул по коллекции хрусталя. Штернберг, продолжая сверлить взглядом Верница, обеими пятернями лупил по клавишам, и взбесившийся рояль изрыгал дикие, безобразные звуки. Верниц пытался что-то сказать, но за извержением дьявольских ломаных аккордов его вовсе не было слышно. Наконец Штернберг перестал истязать инструмент и тихо произнёс:

– Теперь, рискну предположить, вы твёрдо знаете, что значит бренчать, штандартенфюрер.

После этой акустической пытки он невозмутимо доиграл до конца «Лунную сонату». Никто больше не осмелился встревать.

Штернберг опустил крышку над клавиатурой и, выжидательно приподняв левую бровь, обернулся к тёмной глубине комнаты.

– Я много слышал о вас, доктор Штернберг, – тонко улыбнулся Илефельд. – И, признаюсь, я нахожу для себя крайне нежелательным ссориться с вами. У нас мало времени. Завтра следует утвердить план операции, а не заниматься выяснением прав и обязанностей. Я уже понял, что самым лучшим решением для вас было бы просто-напросто отправить меня обратно в Берлин, не так ли?

– Вы прямо-таки ясновидящий, группенфюрер, – нагло улыбнулся Штернберг.

– Моё присутствие на мероприятии не обсуждается. Вы не располагаете полномочиями выдворить меня отсюда, как бы вам того ни хотелось. Я представляю здесь фюрера, как независимый наблюдатель. Он ждёт моего доклада, я обязан доложить ему обо всём, – на последнем слове Илефельд сделал особое ударение. – И мне представляется странным, что вы упорствуете в нежелании сотрудничать.

– Мне многажды обещали, что на операции не будет посторонних, – Штернберг жестом остановил собиравшегося возразить чиновника. – Однако у меня возникло отличное предложение, которое вполне может устроить нас обоих.

– Рад это наконец услышать. И в чём оно заключается?

– Ментальный контроль, группенфюрер. Полная ментальная проверка лично вас, а также тех ваших подчинённых, кто будет присутствовать на операции.

– Я вынужден отклонить ваше предложение. Группа наблюдателей не должна подвергаться никакому ментальному воздействию.

– Боюсь, вы неправильно меня поняли. Речи не идёт о воздействии. Я говорю лишь о ментальном досмотре. Я обязан убедиться в отсутствии у вас враждебных намерений…

– Я не понимаю, о каких враждебных помыслах вообще может идти речь, – возмущённо оборвал Штернберга Илефельд. – Каждый из собравшихся в этой комнате всецело предан отечеству, в полной мере осознаёт исключительную важность предстоящей операции и готов всеми силами содействовать её успешному исходу…

– В том числе и этот достопочтенный шляхтич? – насмешливо вставил Штернберг, приподнимаясь, чтобы получше разглядеть поляка, сгорбившегося на стуле за креслом генерала.

– Вас необходимо продублировать, – сказал Илефельд. – Это приказ рейхсфюрера. Господин Габровски – единственный человек, который, помимо вас, когда-то проводил исследования Зонненштайна.

– Я очень прошу прощения, господин оберштурмбаннфюрер, – донёсся вялый голос бывшего узника, – но я – верный подданный рейха. Я готов жизнью пожертвовать во имя фюрера и моей истинной родины, Германии, которая дала мне новую жизнь и веру в будущее…

Тонкие ноздри Штернберга брезгливо дрогнули; это не ускользнуло от внимания бывшего заключённого. Он с головой спрятался за креслом.

– Не смешите меня, пан Габровски, – холодно произнёс Штернберг. – Я знаю не хуже вас, что многие на вашем месте готовы без особых раздумий стать верноподданными хоть самого дьявола за лишнюю миску лагерной баланды.

Поляк блеснул тёмными запавшими глазами, но его заслонил поднявшийся Илефельд.

– Довольно. Герр Габровски зарекомендовал себя как отличный специалист, всей душой преданный делу рейха.

– Он обыкновенный предатель, – жёстко возразил Штернберг. – Я бы не стал ему доверять. На вашем месте, группенфюрер, я не допустил бы его присутствия даже на совещании, не говоря уж о самой операции. Тем более что он, по-моему, обладает незаурядными экстрасенсорными способностями… Дроги пане, что вы там забились, как крыса в щель? Прошэ тутай, – Штернберг, неприятно улыбнувшись, указал прямо перед собой.

Поляк поднялся. Он был довольно высок, широк в кости, но очень тощ – колючей, нездоровой худобой, – плешив и сед. Возраст его определить было невозможно: ему могло быть и едва за тридцать, и далеко за пятьдесят. Лагерь всех уравнивал в летах, ставя за шаг до смерти.

– Прошэ ближэй, – Штернберг поманил его пальцем.

– Простите, герр оберштурмбаннфюрер… я хорошо знаю немецкий.

– Догадываюсь. Возможно, уже гораздо лучше, чем польский.

Поляк никак не отреагировал на унизительную колкость.

– А ведь я в некотором роде заочно знаком с вами, пан Габровски. Ваши публикации по Зонненштайну – они произвели на меня впечатление, хотя уже тогда мне казалось, что вы как исследователь страдаете излишним романтизмом. Впрочем, сейчас романтизм вам уже вряд ли свойственен, не так ли, пан Габровски? – Штернберг тщетно ждал какого-нибудь эмоционального всплеска. – Ещё я хорошо знаком с вашим, так сказать, другом, который сдал вас. С профессором Кауфманом. Его до сих пор мучает совесть. Если ещё мучает. Он был очень плох, когда я виделся с ним в последний раз…

Штернберг готов был ввести стальной щуп своего сознания в сознание стоящего напротив человека, едва оно приоткроется. Однако поляка будто бы ничто не трогало. Серое его лицо с задубевшей морщинистой кожей, плохо выбритое, выражало лишь невытравимую тоску бесконечных «аппеллей» да готовность делать что угодно, хоть грязь дорожную поедать, лишь бы герр офицер не отходил нагайкой. Внешне это был сломленный, уничтоженный человек, которому было уже решительно всё равно, как и на кого работать. Удивляло безмерно, как эта человеческая оболочка добилась каких-то там невиданных результатов, позволявших отрекомендовать полумёртвого поляка как «отличного специалиста». Такое вопиющие несоответствие характеристики и наружности Штернбергу очень не понравилось. А худшим из всего явилось то, что бывший узник оказался сильным сенситивом и потому был наглухо запечатан для других ясновидящих. Ментальная скорлупа пана Габровски, вопреки его внешности доходяги, оказалась очень прочной. Штернберг раздражённо сказал:

– Я ему не доверяю, группенфюрер. Я настаиваю на его полной ментальной проверке.

– Повторяю, это недопустимо, – Илефельд скрестил руки на груди и поглядел в окно.

– Вероятно, несведущему человеку непросто понять, – с нехорошей ленцой в голосе заговорил Штернберг, демонстративно разглядывая поляка, нелепого и неуместного среди офицеров, как кочерга среди рапир, – но ментальный досмотр не предполагает никакого воздействия со стороны проверяющего. Процедура, в сущности, очень проста. Я бегло просматриваю сознание, как картотеку. Заметьте: просматриваю, не вдаваясь в подробности – я не хочу быть бестактным. Но, полагаю, присутствующим нечего скрывать, если все здесь преданы рейху именно так, как вы говорите, группенфюрер. Процедура абсолютно безвредна и занимает полминуты. Гипноз не обязателен. Я верно говорю, пан Габровски?

– Верно, господин оберштурмбаннфюрер, – безо всякого выражения ответил поляк.

– А вы согласны пройти ментальный досмотр?

– Как прикажете, господин оберштурмбаннфюрер… – покорно пробормотал бывший узник, но при этом быстро глянул в сторону, словно прося у кого-то защиты, и с дальнего кресла взметнулся молодой офицер, по-видимому, приставленный к поляку не то в качестве куратора, не то в качестве надзирателя.

– Я протестую, ваш так называемый досмотр означает полную власть над человеческим сознанием. Вы не вправе заставлять участников независимой комиссии проходить подобную процедуру…

– А вам я советую не вмешиваться, потому как вы наряду с вашим подопечным – первые в очереди на проверку, – вкрадчиво произнёс Штернберг. – Я вам обоим не доверяю.

Офицер – Штернберг запомнил, его фамилия была Эдельман – сел в тёмный угол. Он по-прежнему был спокоен – он был очень спокоен, его неестественное отрешённое самообладание с самого начала представлялось Штернбергу ледяной глыбой в каскаде чужих мыслей и эмоций, – но его на долю мгновения резануло беспокойство. Это Штернберг отчётливо ощутил. Эдельман, интеллигентный красавец штабной породы, выделялся странной способностью постоянно думать о чём-то несущественном. Его пресные обезличенные мысли наводили на подозрение, что этот человек зачем-то сурово контролирует своё сознание, памятуя о том, что его размышления в любую секунду могут быть перехвачены. Следить за собственными мыслями – поистине каторжная работа, и в любое другое время Эдельман заслужил бы безусловное уважение Штернберга, но сейчас он со своей загадочной особенностью представлялся фигурой в высшей степени подозрительной.

– Герр Габровски приказом рейхсфюрера назначен вашим дублёром и помощником, так что вы обязаны ввести его в курс дела, – сказал Илефельд, – а что касается штурмбаннфюрера Эдельмана, то его кандидатура одобрена самим фюрером. Вы что же – смеете предположить, что фюрер способен ошибаться?

Некоторое время Штернберг всерьёз раздумывал над тем, чтобы, собравшись с силами, попытаться впечатать в дубовое сознание генерала мысль об обязательном разрешении на досмотр, но это уже было бы прямой ментальной атакой, и ясновидящий поляк тут же доложил бы об этом – недаром всё-таки они притащили его с собой…

– Кстати, вы прочли указ рейхсфюрера? Нет? – заметив нераспечатанный пакет, так и лежавший на низком столике у рояля, Илефельд раздражённо повысил голос:

– Так о чём мы вообще тогда разговаривали?

Штернберг поднялся, взял пакет и расхлябанной походкой двинулся от рояля к Илефельду, чувствуя скользящие опасливые и любопытные взгляды.

– Для того чтобы прочесть письмо, мне необязательно вскрывать конверт, группенфюрер… Для нас обоих было бы лучше действовать вопреки этому бездарному указику. – Штернберг фамильярно затолкал пакет за борт генеральского мундира и вполголоса продолжил, краем глаза злорадно следя за тем, как все в комнате напряглись, пытаясь разобрать его слова: – Я отнюдь не собираюсь играть тут в контрразведчика, у меня совершенно нет на это времени. Но вашим людям я не доверяю. Я вас предупредил. Если по вине ваших подчинённых что-нибудь нарушит ход операции – тогда ваша голова полетит с плеч, не моя. Я всё сказал. Подумайте.

Адлерштайн

21 октября 1944 года (ночь)

На берегу реки возле капища его ждут. Человек стоит к нему спиной, лицом к раскрытой в небо скале: невысокая фигура, покатые узкие плечи. Длинный белый плащ-накидка скрадывает очертания тела, широкий бесформенный капюшон покрывает голову. Приподнимается бледная рука, бросает в воду мелкие поникшие полевые цветы. Штернберг уже достаточно близко, чтобы разглядеть возле узкого, с выступающей косточкой, девичьего запястья кривые цифры вытатуированного номера.

– Дана…

Край низко опущенного капюшона не даёт заглянуть в лицо.

– Зачем?.. Зачем ты вернулась?.. – каждое слово даётся мучительно, но ещё больше мучает безучастное молчание в ответ. – Ведь ты свободна. Ты можешь идти куда захочешь. Тебе… тебе нельзя приходить сюда.

Всего несколько слов, и уже бездна лжи. Нет у неё свободы, как и нет никакого желания куда-то идти: ведь в её изуродованном ментальной корректировкой сознании есть только его образ – учителя и господина – мерило, цель и смысл всему на свете.

– Скажи хоть что-нибудь. Прошу тебя.

Молчание становится уже нестерпимым.

– Я так виноват перед тобой, знаю… Такое не прощается…

Сделать ещё шаг, положить руки ей на плечи. Их детскую хрупкость так хорошо помнят его ладони.

– Дана…

Она оборачивается. Плащ распахнут, и это страшнее разверстой раны: под плащом – смертельно исхудавшее, землисто-бледное тело узницы концлагеря, обтянутый пергаментом скелет. Даже в самые скверные времена Дана не была настолько истощена. Прутья рук и ног, острота едва не проходящих сквозь кожу тазовых костей, клин грубо выбритого лобка, запавший живот. На груди обильно кровоточащие порезы: руна «Хагалаз». Именно эту руну Штернберг вырезал на груди строптивой заключённой, когда совершал преступный обряд.

Она откидывает капюшон: наголо бритая, в струпьях, голова, угловатое лицо – совершенно чужое, однако смутно знакомое. Мгновенная слабость облегчения: это не Дана. Длинный нос и водянисто-белые глаза, взгляд липкий, как паутина.

– Кто ты? – Штернберг пятится, узница упорно идёт за ним. – Чего тебе от меня надо? Поди прочь!..

Истинное воплощение духа концлагерей, ходячая смерть. Внезапно узница просто падает вперёд, повисая у него на предплечье, – и, содрогнувшись от гадливости, Штернберг понимает, что вот сейчас, сию секунду эта дрянь вопьётся ему в запястье нечеловечески острыми, звериными зубами.

* * *

Сердце гулко колотилось, словно после быстрого бега. Он сел на кровати, машинально потирая руку. Долго-долго оцепенело смотрел в темноту.

Когда часы в соседней комнате пробили три часа, стало окончательно ясно, что сознание, изнасилованное кошмаром, объявило сну бессрочную забастовку. Штернберг нашарил на тумбочке очки и включил свет. Вся мебель в комнате боязливо поджалась. За чёрным окном влажно шелестело. Озноб бессонницы дыбом приподнимал прозрачные волосы на запястьях. Штернберг со вздохом оглядел комнату, потом посмотрел на свои босые алебастрово-бледные ноги. Узкие ступни, а пальцы зачем-то такие же музыкальные, как и на руках. «Где-то я читал, что архитектура свода человеческой ступни совершеннее всех когда-либо построенных арок и куполов. А сколько этих уникальных, кем-то идеально просчитанных творений я как-то видел сложенными в грузовике – поленница из человеческих ног, из мёртвых тел – ну вот, опять. Опять всё это. Пошло оно к чёрту».

Из верхнего ящика прикроватной тумбочки он достал бокал, который стащил вечером из бара: тот самый бокал, которым Эдельман неосмотрительно воспользовался, не мог не воспользоваться, когда Штернберг вдруг провозгласил тост за здоровье фюрера… Этот донельзя дремучий трюк, к счастью, сработал. И теперь у Штернберга был отличный материал для психометрического анализа. Раз в пятый за сегодняшние вечер и ночь он прикрыл глаза, держа захватанный бокал в левой руке.

Стекло долго хранит муть отпечатков человеческих пальцев и тепловатое, медленно клубящееся марево человеческих мыслей и чувств.

Чёртов иллюзионист. Убить его будет сложнее, чем я ожидал. Опасная тварь. Что же делать?.. Выжидать. Может, представится шанс…

Скорее отчаяние одиночки, нежели решимость пешки. Всегда странно смотреть на себя со стороны. Особенно – через подставленный чужим воображением прицел.

А ведь как виртуозно этот Эдельман имитировал благонамеренность своих мыслей – тем самым прежде всего и выделяясь. «Любопытно, – с хладнокровием хозяина положения думал Штернберг, – кто же за Эдельманом стоит? Не Шелленберг ли?» Вокруг шефа внешней разведки давно скучились сторонники заключения сепаратного мира с Западом, и кое-кто из них неоднократно высказывался о том, что некоторые амбициозные околовоенные проекты рейха могут стать значительным препятствием на пути к мирному договору. Но Шелленберг наверняка изобрёл бы что-нибудь гораздо более надёжное, со страховкой. Всё это куда больше походило на инициативу одиночки, из тех, что в день праздничного парада ложатся со снайперской винтовкой на подоконник в сортире, чтобы метким выстрелом снять с трибуны какого-нибудь, по их мнению, мерзавца…

Штернберг пытался представить, какая именно из умозрительных справедливостей могла служить руководством для штурмбаннфюрера Эдельмана. Любопытно, что он теперь предпримет? Почему решился на это? Полный список сознательно культивируемых чувств различного долга Штернберг знал наперечёт, поскольку, твёрдо придерживаясь одного, позволял себе иногда вообразить, как бы повернулась его жизнь, если б он выбрал что-нибудь другое.

В последнее время раздвоенность преследовала его с упорством тени в иссушающе-солнечный день. Его воображение километрами пустой киноплёнки проматывало всё то многочисленное, что могло бы, но никогда не было содеяно. То и дело он отбрасывал от себя мысль о том, что где-то течёт другая жизнь – без ночного концлагеря бесконечных кошмаров, без одуряющих приступов невротической головной боли, без острой, как голод, пустоты, особенно навязчивой в часы бессонницы, – не эта ли пустота смотрела на него глазами фюрера в день награждения? Он был слишком горд и слишком брезглив, чтобы топить её в помоях буйного пьянства или разврата. Он предпочитал хлестать вместо шнапса потоки слов, запивая их рюмкой-другой коньяка. Проще говоря, с некоторых пор Штернберг начал вести записки – хотя всегда с презрением относился к графоманским слабостям подобного рода.

В часы бессонницы, когда шею начинало ломить от твёрдости слежавшейся подушки, он иногда доставал из чемодана – того самого, с ключами от Зонненштайна, – чёрную тетрадь и укладывал строчку за строчкой своим каллиграфическим почерком, завершая каждый абзац глотком коньяка. Это была тетрадь оправданий. С гудящей от бессонницы головой, с коньячной горечью на губах, скрупулёзно нанизывая на строки все обстоятельства, он сам себе давал на короткое время отпущение грехов. В записках он неизменно обращался к Дане. Знал, что, скорее всего, никогда больше не увидит её, – но ничего не мог с собой поделать. Порой презирая себя за это, порой ненавидя себя, – он всегда обращался к Дане.

Адлерштайн

21 октября 1944 года

Эдельман попался навстречу на центральной лестнице штаба очень удачно, ещё до полудня. Штернберг столкнулся с ним нос к носу – что, впрочем, в прямом смысле едва ли было возможно, поскольку Эдельман, весьма высокий, был более чем на полголовы ниже Штернберга. Офицер воззрился совершенно пустым взглядом. Бессодержательны и бесстрастны были и его мысли. Он был идеальным притворщиком. Почти идеальным.

Штернберг слегка склонился к нему и тихо сказал:

– Слушайте меня внимательно. Сегодня ровно в два часа я жду вас у дверей церкви по соседству с кладбищем. Советую вам прийти одному. Ровно в два, вы запомнили? Если не придёте, я сочту вас самым распоследним трусом.

Следовало отдать должное Эдельману, самообладание у него было превосходное. Он даже не мигнул. Лишь коротко кивнул:

– Я приду, оберштурмбаннфюрер.

И он действительно пришёл. Когда Штернберг подходил к паперти, Эдельман уже стоял у резных дверей и смотрел на часы. Он был, как всегда, неестественно спокоен, но на сей раз за спокойствием чувствовалось глухое, тщательно подавляемое шевеление тяжёлой тревоги.

– Не желаете зайти? – Штернберг взялся за массивное ржавое кольцо на двери.

– Там заперто, я проверял.

– Ну, это вам так кажется… – Штернберг мягко потянул дверь на себя. В утробе замка что-то пару раз натужно щёлкнуло, и створка отошла с тюремным скрежетом. На лице Эдельмана показалось изумление.

Изнутри церковь казалась гораздо больше, чем снаружи. Серые колонны центрального нефа, составленные из каменных ростков разной толщины, тянулись к стрельчатым аркам и, истончаясь, взмывали выше, к бледным витражам и ребристым сводам. Пол был испещрён чёрно-белой геометрической мозаикой. Изредка под ногами льдисто похрустывали осколки цветных стёкол. Темнота дышала из боковых нефов запахом пыли и холодного камня.

Они пошли вперёд, оставляя следы в пыли. Скрип офицерских сапог казался в тишине церкви кощунственным. Штернберг стащил с головы криво сидевшую фуражку, и Эдельман машинально сделал то же самое.

– Зачем вы привели меня сюда?

Штернберг не ответил. Вскоре они остановились точно в средокрестии: впереди был алтарь, по бокам в обе стороны уходил в полумрак трансепт – почти все его окна уцелели, но были темны от пыли или копоти, а вверху светлел фонарь восьмиугольного купола. По полу змеился вписанный в восьмиугольник лабиринт, выложенный чёрными и белыми плитами. В центре его, как заветная цель, лежала белая восьмиконечная звезда, составленная из двух крестов.

Штернберг поглядел вниз.

– Мне это напоминает мозаику собора в Амьене. Следуя на коленях по ходам подобного лабиринта, амьенские грешники приносили покаяние.

Он опустился на одно колено, снял перчатки и ладонью стёр пыль с середины изображённой на полу звезды.

– Быть может, вы тоже хотите покаяться? – тихо спросил Эдельман, глядя на его склонённую широкую спину и узкий высокий затылок.

– В чём? – рассеянно откликнулся Штернберг.

– Вы полагаете, не в чем? – Эдельман не сводил глаз с его затылка: в золотистой путанице непозволительно отросших волос угадывался желобок на шее – до чего ладно в него уткнулся бы ствол пистолета… И вот эту мысль Штернберг почувствовал отчётливо. Но не обернулся. Эдельман облизнул губы и потянулся к кобуре.

– Вы отважитесь на убийство в храме? – по-прежнему не оборачиваясь, спросил Штернберг будничным тоном.

Эдельман вздрогнул и резко побледнел; рука его остановилась.

– Вот вы себя и выдали, – спокойно продолжал Штернберг. – Невозможно убить человека, не подумав перед этим хотя бы мгновение, верно? Вот в чём ваш главный просчёт.

Эдельман с руганью рванул пистолет, но в тот миг, когда он вскидывал руку, Штернберг успел обернуться, и нечто невидимое, но очень плотное с невероятной силой ударило Эдельмана снизу по запястью – грянул бесполезный уже выстрел, – и только офицер успел осознать, что дуло «парабеллума» смотрит ему в глаза своим бездонным тёмным зрачком, как тишину навылет пробил второй выстрел, и «вальтер» с окровавленной рукояткой упал на пол, а Эдельман, сдавленно взвыв, склонился, прижимая к груди раненую руку. Эхо выстрелов панически заметалось между колоннами и разбилось о рёбра сводов. За спиною Штернберга, где-то в алтарной апсиде, стеклянной капелью осыпались обломки витража.

– Да чтоб вам, чёрт… Да будьте вы пр-рокляты… – сквозь зубы выдавил Эдельман. Полы его светло-серой шинели запятнали яркие капли крови.

Штернберг, держа Эдельмана под прицелом, поднялся с колен, надел фуражку и подобрал с пола «вальтер», после чего, отойдя подальше, разрядил его и бросил к ногам раненого.

– Забирайте.

Эдельман ответил невнятным проклятьем.

– Не вам со мной тягаться, сударь, – ровно добавил Штернберг. Чуть погодя подошёл ближе и, глядя, как Эдельман неловко пытается намотать платок на запястье, спросил:

– На кого работаете?

– Раз вы всё равно читаете мои мысли, то какого же чёрта вам ещё от меня надо? Прочтите! Попробуйте!..

Эдельман был обморочно бледен, на горбинке тонкого носа блестели бисерины пота, в глазах посверкивали истеричные искры.

– На кого. Вы. Работаете? – размеренно повторил Штернберг.

Эдельман склонил голову и сделал отчаянную попытку изгнать прочь из сознания все мысли до последней, но ничего не вышло: после того, как он один раз сорвался, самообладание покинуло его.

– Всё-таки на Шелленберга, – задумчиво произнёс Штернберг. – Но Шелленберг не отдавал такого приказа – убить меня. Тогда почему вы решились на убийство?

Эдельман почти физически ощущал, как ледяная броня равнодушия, которой он столько времени успешно защищал свою суть от главного из телепатов Гиммлера, дала трещину, и в эту всё ширящуюся щель сейчас словно бы проникают тонкие холодные щупальца – глубже и глубже. Внезапно на него напала необоримая дрожь.

– Вы сами поставили перед собой цель убить меня, – сказал Штернберг.

Холодные щупальца скользнули в самую глубину; одно лишь ощущение присутствия чего-то чужеродного в сознании, казалось, способно было свести с ума. Штернберг почти с наслаждением прислушивался к тому, как рассыпается чужой разум.

– Прекратите! – в панике задёргался Эдельман. – Перестаньте, хватит!..

– Почему вы хотели меня убить?

– Прекратите, ради бога, я всё скажу и так!.. – сипло взмолился Эдельман.

– Говорите, я слушаю.

– Рейх не должен… получить…

– Новое оружие, – закончил Штернберг. Стоявший перед ним человек внезапно оказался настолько обессиленным, что все его намерения, страхи и надежды предстали во всей наготе, словно с них сдёрнули тяжёлое тёмное покрывало. И с тенью мимолётного изумления, зябкого узнавания Штернберг понял, что этому незадачливому убийце знакомы и тяжесть раздвоения, и сомнения в том, что он возомнил своим безусловным долгом. Однако, несмотря на всё это, он – как и Штернберг – был готов идти до конца.

– Моя миссия, по-вашему, должна быть пресечена любым способом. Поэтому вы решили при любом удобном случае пристрелить меня, невзирая на последствия. До чего благородно, герр Эдельман…

Офицер глянул со злостью.

– Послушайте, вы. Я знаю, вы заработали целое состояние вашими преступными фокусами, но сейчас…

– Почему же преступными? – издевательски ухмыльнулся Штернберг. – Согласитесь, это довольно необычно – слышать из ваших, партайгеноссе, уст такое, х-хе… конкретное определение.

– Потому что я кое-что знаю о целях вашей так называемой миссии. Немного, надо признать, но вполне достаточно… То, что мне счёл нужным сообщить Шелленберг. Он настроен очень скептически по отношению к вашей операции, тем не менее…

– Он поручил вам следить за моими действиями. И, разумеется, доложить о результатах.

– Да. Но дело не в этом. Я знаю, – Эдельман открыто и твёрдо посмотрел Штернбергу в глаза, – знаю, у вас есть некое устройство, которое вполне заслуживает названия «машина времени». И вы собираетесь запустить это устройство, чтобы рейх получил достаточно времени на доработку и производство оружия совершенно нового типа… оружия, которое произведёт невиданный переворот в методах ведения войны… Я имею в виду вовсе не те пороховые бочонки, которые валятся на Лондон, вы знаете…

– Знаю. И вы считаете…

– Рейх не должен получить это оружие. Никогда.

– Вот оно что. Следовало ожидать, – Штернберг странно, медленно улыбнулся.

– Вы не производите впечатления зашоренного наци, – сказал Эдельман. – Так ради чего же вы взялись за всё это? Ради денег? Почестей? Карьеры? Или по убеждению?

– Последнее, – ответил Штернберг.

– Но почему?

– По меньшей мере странно слышать от офицера такой вопрос.

– Ради так называемой победы?

– Так называемой…

– Хотелось бы знать, что вы в нынешней ситуации подразумеваете под словом «победа»?

– Скорый конец войны. Сильную Германию, за которой остаётся Европа. Я имею в виду Европу, объединённую – нет, даже необязательно под эгидой Германии – просто объединённую Европу. Содружество европейских народов, этакие, если угодно, Соединённые Штаты Европы, сверхдержаву, стоящую в одном ряду с США и Советами, но, в отличие от них, построенную на уникальности каждой нации.

– Вы ненормальный. Единственное, что сейчас может принести мир Германии…

– Скорейшая капитуляция? – ядовито-насмешливо воскликнул Штернберг. – В таком случае заранее готовьте себе пеньковый галстук, сударь! И исправляйте ваши карты. Потому что на новых картах Германии не будет! Вам этого надо?!

– Союзники не пойдут на такую крайность…

– Вы сначала полюбуйтесь на то, что они сделали с нашими городами!

– А что вы собираетесь сделать с целым миром? В той войне, которую вы нынче готовите…

– Победителей не будет? То же самое говорили, когда в воздух поднялись первые бомбардировщики.

– Но Соединённые Штаты…

– Верно, ведут аналогичные разработки в области вооружений. Именно поэтому наша задача – успеть раньше них.

– Европа…

– Напротив, вся Европа сама пойдёт за нами, когда в наших руках окажется оружие нового типа.

– А…

– И здесь вы заблуждаетесь. Нам будет значительно проще заключить мирный договор с западными державами, поскольку им нужна сильная Германия, способная противостоять Советскому Союзу.

– Чёрт возьми, прекратите! Прекратите читать мои мысли, вы мне слова сказать не даёте!

От колонн слабо отозвалось эхо, его тихий возглас утонул в холодной тишине. На минуту в церкви воцарилось тяжёлое молчание.

– Так что ж вы ничего не говорите? – спросил Штернберг. – Нечего?.. Зато у меня есть ещё пара вопросов.

– Я кое-что понял, – вдруг произнёс Эдельман. – Вы даже не столько карьерист – и уж, конечно, не безмозглый фанатик, – вы именно вот это: агрессивный идеалист. Самая скверная разновидность.

– Это диагноз? – ухмыльнулся Штернберг.

– Нет. Это приговор. Пуля ещё найдёт вас. Пуля из вашего собственного пистолета, в тот самый день, когда вы осознаете, насколько глубоко заблуждались. Чего я вам искренне и желаю.

– Благодарю. Но пророк из вас ни к чёрту. Пан Габровски заодно с вами?

Не дождавшись ответа, Штернберг подытожил:

– Ладно, всё ясно. Значит, может быть, и ничего. Но поляка я всё равно проверю. Теперь имею на это полное право. Что ж… – он не спеша обошёл Эдельмана по широкому кругу. – Только не надо источать такую ненависть, сударь. Мне ведь это может надоесть. Я ведь могу сделать и так, что вы ради меня жизнью будете готовы пожертвовать… Что, страшно? Не бойтесь, это довольно трудоёмкий процесс, а у меня мало времени.

– А вы всё-таки редкостная сволочь.

– Не спорю.

– Если у меня только появится возможность…

– У вас её нет и не будет. С этого момента я объявляю вас арестованным. За покушение на жизнь лица, находящегося при исполнении дела государственной важности. Не беспокойтесь, это в рамках моих полномочий. А если Илефельду будет угодно узнать подробности, и без меня найдётся достаточно людей, способных допросить вас. Пойдёмте.

Адлерштайн

23 октября 1944 года

Их теперь называли не иначе как «материал Штернберга».

Эти слова Хайнц услышал в тот самый день, когда его отделение, уменьшившееся со злосчастных тринадцати голов до вполне благополучного количества в семь человек, перевели из унылой кирпичной казармы в пристройку здания штаба. Так сказал один крутившийся поблизости офицер. «Материал Штернберга».

Никто не спешил объяснять рядовым, зачем они понадобились уполномоченному рейхсфюрера. Тем не менее каждый из них украдкой ждал перемен – в лучшую, разумеется, сторону, – и перемены и впрямь не заставили себя ждать. Отделение было избавлено от всех своих, и без того немногочисленных, обязанностей по роте и от присутствия на занятиях по мировоззренческой подготовке. Новое место обитания, под самым боком у штаба, отличалось высокими и узкими, словно в старом замке, окнами и опрятными разделёнными тумбочками кроватями вместо продавленных двухъярусных коек и расшатанных табуретов. Как по волшебству, откуда-то стали появляться небольшие ящики с так называемой гуманитарной помощью – тушёнкой, сухофруктами и настоящим шоколадом – раньше ни о чём подобном и слышать не приходилось. Каждый солдат получил новый комплект обмундирования – от прежнего оно выгодно отличалось качеством ткани, содержавшей большую долю шерсти, а ещё тем, что на левом рукаве кителя и шинели имелась ромбическая нашивка с руной «Альгиз», символом «Аненербе», словно бы возводившая неприкаянное отделение в какое-то новое, совершенно особое качество.

Командовал основательно урезанным отделением уже не пьяница Фрибель, а Франц Вайсдорф, тот молоденький унтер, что служил ординарцем у Штернберга. Самого Штернберга пока можно было увидеть нечасто.

Перемывание штернберговских костей быстро сделалось любимейшим занятием рядовых. С удовольствием смаковались многочисленные слухи, просачивавшиеся из штаба подобно аппетитным запахам с офицерской кухни. Ярым добытчиком и коллекционером этих слухов стал, разумеется, Пауль Пфайфер. Оставалось только догадываться, какие из приносимых болтуном Пфайфером сведений были хотя бы частичной правдой, а какие – плодом его шального воображения. Каждый вечер сослуживцы просили Пфайфера рассказать что-нибудь новенькое про командира – чтобы потом обсуждать услышанное, покуда на зубах не навязнет, – а Пфайфер и рад был стараться.

Говорили, например, что офицеры штаба все как один боятся Штернберга и стараются пореже попадаться ему на глаза. Поговаривали, что Штернберг умеет как лечить, так и насылать болезни одним прикосновением пальцев. Шептались, что у него есть чёрный чемодан в форме гроба, где хранится огромный ключ от ворот ада.

Часть этих слухов Хайнц считал чистейшим вздором. Однако вскоре случилось нечто такое, о чём ему не доводилось слышать даже в самых бредовых россказнях.

Это произошло на стрельбище. Хайнц поднялся с затоптанной травы, закинул за спину винтовку – и вдруг ему на плечо легла тяжёлая ладонь. Он подскочил от неожиданности: Штернберг исхитрился подойти совершенно незаметно.

– Я на десять минут отвлеку вас от вашего увлекательного занятия, – в своей усмешливо-вкрадчивой манере сказал офицер. – Вы не против?

Придавившая плечи рука мягко, но с силой развернула ничего не понимающего Хайнца и повлекла куда-то. Хайнц покосился на ладонь, лежавшую на его плече. На запястье офицера болталась престранная нелепая штука: верёвка с какими-то небольшими деревянными пластинками, явно самодельными. А на пальцах блестели дорогущие перстни: первый с большим бриллиантом, второй с массивным чёрным камнем, третий – эсэсовский с мёртво глядящим серебряным черепом, четвёртый с тёмным рубином.

Хайнц никак не мог подстроиться под неспешную, но размашистую походку офицера: в один штернберговский шаг укладывалось два человеческих, и Хайнцу приходилось унизительно семенить, чувствуя рядом самоуверенную, спокойную силу. Эта сила подавляла своей близостью, своим снисходительным вниманием и в то же время льстила столь близким присутствием. Однако, чем дальше они уходили, тем непонятнее и страшнее всё это становилось.

«Очень хотелось бы знать, куда мы направились», – подумал Хайнц.

– Никуда… Я думаю, – рассеянно произнёс Штернберг, и до Хайнца не сразу дошло, что эта фраза была ответом на его невысказанную мысль. В смятении Хайнц попытался сдержать отчаянную суету в своём сознании – ведь идущий рядом всё слышит, нельзя забывать – и даже зубами заскрипел от усилия, но мысли не желали повиноваться. В голове металось совершенно неуместное: «О чём же вы думаете?..»

– О вас, – порадовал Хайнца Штернберг.

«Зачем же мы вам нужны, – недоумевал Хайнц. – И почему именно наше никчёмное отделение новобранцев, а не какие-нибудь атлеты из элитной дивизии?»

– У вас слишком низкая самооценка, мой друг, это плохо… Почему именно вы? Окажись у меня сейчас под рукой рояль, я бы вам продемонстрировал почему. Вы знакомы с нотной грамотой? Отлично. Какая нота вам больше по душе?

«Идиотский какой-то вопрос, при чём тут ноты… Пожалуй, нота ля – в детстве мне казалось, что у неё цвет солнца».

– А вот это уже интересно, – заявил Штернберг, – ну-ка, вообразите всю гамму… Очень интересно. Знаете, я бы сказал, что в «до» больше пурпура, чем лилового, а «ми» – скорее аквамарин, нежели такая слабенькая лазурь. А в остальном с вами соглашусь. Вам повезло видеть звуки в цвете, и после этого вы ещё считаете, будто ни на что не годны – как вам, в самом деле, не стыдно.

Хайнц лишь обалдело хлопал глазами. Незнакомый человек запросто подтвердил то, что он, Хайнц, некогда безуспешно пытался растолковать преподавателю музыки.

– Значит, ваш преподаватель был бездарь. Но вернёмся к вашему вопросу. Представьте себе ноту ля. А теперь октавой ниже. А теперь двумя октавами ниже. А теперь всё вместе. Неплохо звучит, верно? Консонанс. Характеристика созвучий применима и к людям, вы меня понимаете?

«Пожалуй, да. Но люди в качестве нот, как-то… странно. Хотя, может, в этом и впрямь что-то есть…» У Хайнца уже голова кругом шла от услышанного: ну и командир достался их отделению, рассказать кому – никто не поверит. А ещё он внезапно осознал, что за время беседы не произнёс ни единого слова.

– И вы все ещё удивляетесь, почему я не тороплюсь что-либо объяснять, – с усмешкой изрёк Штернберг. Они успели уйти так далеко, что звук учебной стрельбы казался глухой трескотнёй.

Прежде чем Хайнц успел опомниться, офицер вдруг ловко сдёрнул с него винтовку и отступил на шаг.

– Расстёгивайте китель.

– Чего?.. – опешил Хайнц.

– Китель расстёгивайте. И сорочку, – спокойно повторил Штернберг и медленно, с тихим, но непередаваемо зловещим скрежетом извлёк из ножен кинжал – тот самый устрашающего вида несуразный палаш, насчёт которого частенько прохаживались рядовые.

– Что?! – Хайнц отшатнулся. Только что рядом был пусть и жутковатый, но такой проницательный, тонкий собеседник – и вдруг сумасшедший со здоровенным ножом. И с Хайнцовой винтовкой. Вот тебе и «ноты»…

Штернберг закинул винтовку за плечо и нетерпеливо прищёлкнул пальцами свободной руки.

– Мне долго ждать, сударь? Вас до сих пор не научили выполнять приказы?

Хайнц отступил ещё на шаг, не спуская глаз с длинного клинка. У него внезапно так застучали зубы, что он до крови прикусил язык.

– Послушайте, мой друг, у вас обе руки левые? Может, вам помочь? О Санкта-Мария, да на вас опять трясучка напала. Это очень быстро, совсем не страшно и почти не больно. Ну-ка, подойдите сюда.

– Ч-чего… не больно?..

– Ну, вы скоро сообразите, что от вас требуется? Я жду.

Хайнц принялся проталкивать пуговицы в петли, медленно подошёл, часто переглатывая.

– Ну вот, так-то лучше. – Офицер вдруг опустился перед Хайнцем на одно колено. Левой рукой он распахнул на Хайнце китель и мышино-серую сорочку и расправил отвороты, а правая его рука, с кинжалом, уже словно примерялась, куда всадить ужасающий кусок полированной стали. Хайнц не чуял под собой ног. По кинжалу растекались отсветы палевых облаков, мешаясь с бледно-серым блеском, резко темневшим в готических буквах эсэсовского девиза «Моя честь зовётся верностью».

– А сейчас не дёргайтесь и не верещите, – строго велел Штернберг. – И не вздумайте мне мешать.

Одной рукой он крепко сжал вместе оба запястья Хайнца. В следующее мгновение лезвие коснулось груди немного ниже ключицы и выскребло в коже длинную и глубокую алую дорожку. Потом ещё одну, пересёкшуюся с первой – так что вышло нечто вроде буквы «икс». Боль пришла не сразу.

– Руна «Гебо», – тихо сказал Штернберг. – Одна из самых совершенных рун, потому что у неё нет перевёрнутой позиции, а значит, нет тёмного двойника. «Гебо» означает дар, примирение, объединение, милость, свободу. Это ваш знак.

Указательным пальцем офицер провёл по лезвию – тут же выступили алые капли – и своей кровью быстро намазал на груди Хайнца ещё одну руну – «Альгиз». Одновременно с этим будто невидимая горячая игла вошла в солнечное сплетение, устремилась выше, яркой огненной вспышкой взорвалась в голове. На миг Хайнц почти потерял сознание. Офицер же подался вперёд – Хайнц, совершенно ошалев, увидел перед собой круглое чёрное поле фуражки, почувствовал, как её жёсткий край ткнулся в щёку, и ощутил быстрое лёгкое прикосновение прохладного кончика носа и тёплых губ к горящим болью царапинам – в следующее мгновение офицер выпрямился, поднялся, ослабив хватку сильных пальцев.

Хайнц отпрыгнул подальше, запахивая китель, и со всех ног бросился от полоумного офицера – но споткнулся, услышав возглас: «Эй, герой, а своё оружие вы мне оставляете?»

* * *

Тем же вечером, незадолго до отбоя, Хайнц почувствовал себя плохо. Он ни на чём не мог сосредоточиться, навалилась вялость, в голове стоял туман. Едва вернувшись в пристройку штаба, Хайнц прилёг на кровать. Мутило, иногда закладывало уши. Мысли рвались и комкались.

«Он ставит на нас тавро, как на скотине. А вообще, похоже на обряд какой-то. Вроде посвящения. Псих. Что ему вообще от нас нужно?..»

Хайнц задремал, но вскоре проснулся от внезапной сильной боли в солнечном сплетении. В ушах слышался невнятный шёпот: он шёл будто со всех сторон, то почти стихал, то делался оглушительным. Хайнцу стало очень страшно. Он резко сел на кровати, принялся грубо растирать грудь, сорвал коросты, и по коже заструилось тёплое. Хайнц бросился к двери, но остановился на пороге. Помедлив, вышел в коридор и прислушался. В соседней комнате было неестественно тихо: ни смеха, ни болтовни, ни Пфайферова вранья, ни пошлых шуточек Радемахера, ни рассказов всезнайки Эрвина, ни губной гармошки Фрица Дикфельда…

Из комнаты вышел Вилли Фрай, уставился на Хайнца:

– Ты чего?

– Да так… Чего это там, уснули все? Тихо, как на кладбище.

Фрай смешно сморщил веснушчатый нос, будто собирался чихнуть.

– Нет. Просто сидят молчат. Не знаю… Может, боятся.

– Чего… боятся?

– Говорить… Понимаешь, мне вот почему-то постоянно кажется, что командир все наши разговоры слышит, – тихо сказал Фрай.

– Ну, это ты уже малость того, – Хайнц нервно хохотнул. – Этак, знаешь ли, и рехнуться недолго. Ему плевать на наш трёп, я тебе серьёзно говорю. Про него ж, наверное, чего только не думают. Он ведь чужие мысли читает, давно привык уже.

Вилли смотрел доверчиво. Он мало на кого так смотрел, он игнорировал тех, кто обычно смеялся над ним, изводил дурацкими вопросами на тему, знает ли он хоть что-нибудь о том, откуда берутся дети. Хайнц никогда не принимал участия в подобных развлечениях. Поэтому Фрай, помявшись, совсем тихо сказал ему:

– А знаешь, мне иногда кажется, будто он прямо за спиной стоит и в ухо что-то шепчет.

Хайнц внимательно поглядел на Фрая.

– И давно тебе это кажется?

– Дня два, наверное…

– А он к тебе ножичек не применял?

– Что?

– Ну, своим палашом дурацким тебе ничего не выскребал на груди?

– Он сказал, что это такой особый знак для тех, кто будет с ним, символ избранности, – гордо заявил Фрай.

– Чего-чего? – фыркнул Хайнц. – Так прямо и сказал? «Избранности»… Специально для тебя, небось, сочинил. А ты и уши развесил. Ты смотри, поосторожней с ним. У него явно с головой не всё в порядке.

– Неправда. Он самый лучший командир на свете.

– Если уж на то пошло, мы ещё и не видели, какой из него командир. Может, и не увидим никогда… Слушай, ему ведь, похоже, не солдаты нужны. Ему просто живое мясо нужно. Вот гляди, выпьет из нас все соки, и всё, капут. Он ведь вполне может. Рядом с ним стоишь – аж ноги подкашиваются…

– Ну и пусть, – сказал Фрай.

– Что – пусть? – не понял Хайнц.

– Пусть выпьет. Мне не жалко… – это было произнесено с такой искренностью и таким спокойствием, что Хайнца холодный пот пробрал. – Я хочу быть ему действительно полезным. Что прикажет, то и сделаю. Не задумываясь.

В словах Фрая звучала такая ярая истовость, какую Хайнц слышал когда-то лишь на церемонии приёма в Юнгфольк[35], от сверстников, клянущихся в верности фюреру – и он не выдержал:

– А если этот псих прикажет тебе битого стекла наглотаться? Или застрелиться? Тоже выполнишь не задумываясь?

– Да ну тебя к чёрту, – обиделся Фрай. И добавил: – Он научил меня, как стирать взглядом с неба облака…

– Чего? – оторопел Хайнц. – Стирать… облака? Это как?

– На самом деле это очень просто, я тебе завтра покажу. Надо пристально посмотреть на облако и усилием воли заставить его рассеяться. Правда, это получается только с небольшими облаками. На крупные не хватит сил.

– А чему он тебя ещё научил? – тихо спросил Хайнц.

– Больше ничему.

– И тебе нисколько не страшно?

– А чего бояться? – изумился Фрай. – Здорово же.

– А вот мне очень страшно. Очень, – сказал Хайнц. И это было абсолютной правдой.

Адлерштайн

26 октября 1944 года

Штернберг торжествовал.

Никто более не сомневался в его проницательности, никто уже не решался с ним спорить, и никто не отваживался отдавать ему приказы, даже группенфюрер Илефельд – после показательного разбора дела Эдельмана генерал вообще предпочёл самоустраниться и покорно давал вялую отмашку любой инициативе Штернберга. Первым делом Штернберг вытребовал у него разрешение на ментальный досмотр всех участников комиссии, и только после проведения этой процедуры, наконец, согласился посвятить их в детали предстоящей операции.

Длинный стол был накрыт зелёным сукном, тяжёлые портьеры позади кресел тоже были зелёного цвета, и, вероятно, поэтому лица рассевшихся за столом офицеров имели нездоровый болотно-зеленоватый оттенок. Впрочем, последнее скорее следовало приписать к последствиям пресловутого ментального досмотра – ибо, вопреки заверениям Штернберга, процедура оказалась на редкость гадостной: то, как оккультист копался в предоставленной в полнейшее его распоряжение человеческой памяти, по грубости и унизительности больше всего напоминало смесь грабежа и изнасилования. Выпотрошив сознание последнего из командированных фюрером наблюдателей, Штернберг удовлетворённо осклабился и объявил, что отныне не опасается за благополучное завершение своей судьбоносной миссии.

И вот теперь он важно расхаживал перед большой картой центральной части рейха – как всегда, в чёрном мундире, лохматый больше обыкновенного – и витиевато говорил, размашисто жестикулируя. Подкупающе-приятный тембр его сильного чистого голоса вместе с особой звенящей приподнятостью тона сообщал нечто незыблемо-истинное каждому слову, и он походил на молодого жреца некоего древнего и могущественного божества.

Штернберг произносил всё то, что прежде повторял уже с десяток раз, и мысли его занимали отнюдь не вопросы о сущности Времени. Утром у него был телефонный разговор со Шпеером. Голос министра был глухим и вялым: Шпеер только что вернулся из поездки на фронт и говорил о молодых лётчиках, гибнущих в первый же боевой вылет, потому что курсанту теперь отводится меньше часа в неделю на тренировочные полёты; об аэродромах, заполненных истребителями без капли горючего в бензобаках; о бесконечных колоннах грузовиков, запряжённых быками; о заводах в прифронтовой зоне, которые восстанавливают неделями, чтобы запустить всего на несколько дней до очередной разрушительной бомбёжки. Упомянул он и о слухах о невиданном «чудо-оружии», ходивших среди солдат. А ещё о том, что фюрер на глазах превращается в развалину. Гитлер уже никому и ничему не желал верить и по любому поводу твердил: «Все кругом только и делают, что обманывают!..» Этот разговор оставил тяжёлое впечатление. Штернберг и прежде не особенно надеялся, что Шпееру или Гиммлеру, имевшим постоянный доступ в ставку, при наихудшем варианте развития событий удастся отговорить Гитлера от каких-либо непредвиденных скоропалительных решений. Теперь стало окончательно ясно – и тот, и другой лишь щёлкнут каблуками, даже если стремительно дряхлеющему – действительно, не из-за Зеркал ли? – Гитлеру взбредёт в голову взорвать Зонненштайн.

Штернберг едва находил силы сдерживать приступы лихорадочной спешки. Чем скорее он предстанет перед Зеркалами, тем лучше.

Внезапно он прервал свой монолог.

– Пан Габровски, спрашивайте, не стесняйтесь – вы так смотрите на меня, словно хотите что-то сказать.

Поляк смешался, после процедуры ментального досмотра он вообще шарахался от Штернберга, но, откашлявшись, всё же неуверенно произнёс:

– Позвольте, господин оберштурмбаннфюрер, я кое-что добавлю. Дело в том… Когда вы говорили о людях, чьей воле подчиняются Зеркала Зонненштайна, вы сказали почти всё… но не совсем всё. Вы разрешите?..

Штернберг снисходительно улыбнулся. Вдоволь покопавшись в сознании несчастного перебежчика, он больше не считал нужным уделять ему какое-то особое внимание.

– Разумеется. Мы вас слушаем.

– Вероятно, вам всё это уже известно, господин оберштурмбаннфюрер… Простите, если это будет не к месту. Есть такая старинная легенда о том, что в древние времена жрецы приводили на Зонненштайн подозреваемых в человекоубийстве. Если подозреваемые и вправду были виновны, Зеркала тут же лишали их жизни. Это, конечно, всего лишь легенда. Но она очень близка к истине. Люди, чья совесть нечиста, не должны даже пытаться вступать в контакт с Зеркалами. Это очень опасно. А в нынешние времена все люди настолько грязны энергетически, что любая попытка привести в действие машину древних может закончиться очень плачевно. Кроме того, Зеркала забирают энергию. Они способны обессилить любого человека и таким образом в конце концов убить его. А все современные люди энергетически сильно ослаблены…

Штернберг вдруг захлопал в ладоши, и поляк испуганно умолк.

– Браво, пан Габровски. Браво. Да вы, как я погляжу, действительно настоящий специалист по Зонненштайну. Вы произнесли всё то, что я счёл нужным опустить.

– Я только хотел предупредить…

В три длинных шага Штернберг приблизился к столу, склонился, с размаху упёршись в зелёное сукно ладонями, и в упор поглядел на вжавшегося в спинку кресла поляка.

– О чём вы хотели предупредить меня, пан Габровски?

– Господин оберштурмбаннфюрер… Речь идёт о вашей безопасности… Зеркала представляют большую угрозу, они энергетически истощают. Это всё, что я хотел сказать.

– За мою энергетику не беспокойтесь. О резерве я позаботился. Уверяю вас, мне с лихвой хватит.

– Но вы же…

– Что? Что я? – вкрадчиво, со студёной, снежной мягкостью в голосе спросил Штернберг. – Вы уж договаривайте до конца, пан Габровски. Мне ведь чрезвычайно интересно, а мыслей ваших я, как ни досадно, прочесть не могу…

В тёмных запавших глазах бывшего узника поблёскивали отсветы бесконечно далёкого, но горячего огня – Штернберг впервые заметил в этих припорошённых пеплом глазах такое живое и осмысленное выражение.

– Вы – эсэсовец, – почти шёпотом произнёс поляк.

– Да, я это, знаете ли, давно заметил. И что?

– Зеркала вас не примут. Зеркала не принимают… не принимают…

Штернберг перегнулся через стол и тихо усмехнулся прямо в ухо поляку:

– Преступников?

– Г-господин оберштурмбаннфюрер, да я вовсе не это имел в виду, – испуганно залепетал Габровски. – Никто из ныне живущих, абсолютно никто не достоин говорить с Зеркалами. По преданиям, только чистые, праведные люди могут безбоязненно прийти к Зонненштайну с намерением изменить мир. Но очевидно, что в наше смутное время на всём свете не сыскать столь совершенных людей. А жрецы Зонненштайна были аскетами, и они свято чтили жизнь во всех её проявлениях…

– Довольно, – оборвал поляка Илефельд. – Ваша пустопорожняя болтовня меня утомила. Высказывайтесь по сути, все эти куцые мифы оставьте для детей.

Штернберг, навалившись на стол, уставился в лицо потупившемуся поляку.

– Демонстрационной модели у меня при себе нет, так что придётся вам пока поверить мне на слово, Габровски. Проблем с практикой у меня никогда не возникало. Из сего следует, что либо Зеркала не столь уж разборчивы, либо я не такой уж преступник… Как вы считаете?

Штернберг вернулся к картам. Поляк смотрел на него с выражением столь беспомощного удивления, будто только что весь мир на его глазах перевернулся вверх тормашками и при этом продолжал существовать как ни в чём не бывало.

– Что вы на меня уставились, пан Габровски, так, словно я вам с позапрошлого года сотню марок задолжал? – злорадно поинтересовался Штернберг. – Хотите, скажу, какая ваша надежда только что издохла? Для этого мне даже необязательно копаться в вашем замусоренном сознании. Пусть, думали вы, пусть потыкаются, колбасники, всё равно у них, у мясников, ничего не получится, потому как рылом не вышли, не для их грязных лап священные древние знания… Ох, как вы ошибаетесь, пан Габровски. Знания эти исключительно для тех, кто проявил желание и волю ими воспользоваться. И разница между вами и мной лишь в том, что вы пассивно храните ваши драгоценные знания, а я их использую – заметьте, на благо моему народу. Суть, сила, жар намерения – только это для Зеркал имеет значение.

– Я вам не верю, – прошелестел поляк.

– Да пожалуйста, – запальчиво воскликнул Штернберг. – Чёрт с вами, сами всё увидите. Но вмешиваться в мои действия не советую, если вы хоть сколько-нибудь заинтересованы в длительности своего существования.

– Я так понял, в качестве энергетического резерва вы намерены использовать специально отобранных солдат? – спросил Илефельд.

– Именно, – кивнул Штернберг.

– Но их всего семеро – не маловато?

– Вполне достаточно. Здесь главную роль играет не количество, а качество. Или, если выражаться точнее, совместимость.

– Но они же совсем ещё дети… – пробормотал себе под нос поляк.

– Что? – резко переспросил Штернберг. – Что вы там мямлите?

Поляк промолчал, но все глядели на него, и он вынужден был продолжить:

– Я только хочу предупредить, господин оберштурмбаннфюрер. Вы рискуете просто-напросто убить своих солдат. Зеркала выдавят из ваших парней жизнь по капле – а, впрочем, что там… – он вяло махнул рукой и тут же подскочил, посерев от испуга, когда Штернберг, вновь очутившись у стола, шарахнул кулаком по столешнице и произнёс зловеще-тихо:

– А вот это уже не ваше дерьмовое собачье дело, Габровски. Позвольте мне самому отвечать за жизни моих солдат.

– Да. Да. Конечно… Простите, господин оберштурмбаннфюрер…

– Если ваша система и впрямь окажется так эффективна, как вы говорите, то фюрер предоставит вам столько людей, сколько потребуется, – веско произнёс Илефельд. – Не стоит считать каждого солдата, когда речь идёт о победе рейха.

– Разумеется, – холодно ответил Штернберг. – Но пока мне нужны семеро.

Адлерштайн

30 октября 1944 года, ночь

Вокруг простирается давно знакомое Штернбергу заснеженное пространство, арендованное под его кошмары посреди серых полей беспамятства. Здесь всегда стоят бараки, упираются в суконное небо сторожевые вышки, и дыбится колючая проволока. Но на сей раз Штернберг оказывается не на территории концлагеря, а вне её, зато в большой компании: извивающийся от почтительности комендант Зурен, омерзительный приятельски ухмыляющийся Ланге, профессор медицины Гебхардт, с лицом, как резиновая перчатка, пара смутно знакомых чиновников с каменными челюстями и даже сам рейхсфюрер со своими подслеповатыми выпученными очочками и стянутым воротником жабьим горлом. Всё это вместе – какая-то важная инспекция. Матерь Божья, какой паноптикум, изумляется Штернберг, шагая куда-то вместе с ними плечом к плечу. Они идут вдоль высокого проволочного заграждения, протянувшегося из ниоткуда и уходящего в бесконечную даль. На столбах висят массивные белые изоляторы: по проволоке пущен электрический ток. По ту сторону заграждения стоят заключённые. Их – тысячи, сотни тысяч, миллионы, огромная, как море, до самого горизонта, безмолвная толпа истощённых, неразличимо похожих, одетых в полосатые робы людей. Сыплет снег вперемешку с жирной гарью, что исторгают трубы крематориев, повсюду высящиеся на бескрайней равнине подобно дьявольским деревьям с дымной, подсвеченной багровым сиянием широкой кроной. На горизонте трубы сливаются в настоящий лес, и болезненно набрякшее над ними небо захлёбывается горькими дымами.

– Следует энергичнее заполнять концлагеря, – разглагольствует Зурен. – Уничтожение низших рас путём работы – чрезвычайно выгодное в экономическом плане предприятие. Скажем, за одного заключённого завод платит, чисто символически, по пятьдесят пфеннигов в день. Маловато, но если учесть, что продолжительность жизни заключённого в среднем девять месяцев, да ещё с утилизации трупа – волосы, золотые коронки – мы имеем в среднем по двести марок, не считая доходов от использования костей и пепла…

Штернберг замирает на месте. За проволокой, среди заключённых, в самом первом ряду, стоит Дана – такая, какой он её отчётливее всего помнит – в замызганной робе, с коротким ёжиком русых волос. Почему она здесь?! Ведь он сам заказывал для неё швейцарский паспорт, сам отправил за границу… Она смотрит на него – на экспонат передвижной выставки обмундированных уродов – широко распахнутыми отчаянными глазами и вдруг – только не надо, умоляю, молчи! – тихо произносит:

– Доктор Штернберг…

– Откуда эта грязная тварь вас знает? – живо интересуется Гиммлер.

Под тяжелеющим от свинцового подозрения начальничьим взглядом Штернберг отвечает с делано-беззаботной усмешкой:

– Даже не представляю, господа, откуда она может меня знать. Понятия не имею, кто она такая.

– Она вас раньше где-то могла видеть?

– Не знаю. Сам я вижу её впервые в жизни, – продолжает открещиваться Штернберг, с ужасом понимая, что уже по горло вляпался, что будут копать, будут вынюхивать, поволокут на допрос Дану – его Дану! Господи, как она снова попала в концлагерь?! – и, пока всё из неё не выбьют, не успокоятся, а потом примутся и за него…

Однако рейхсфюреру – вернее, двойнику рейхсфюрера, синтезированному из вещества кошмара – приходит в голову другая идея:

– Пристрелите её!

Это сказано Штернбергу. Он, не чувствуя себя, принимается шарить рукой на поясе, отстранённо соображая, кому из этих упырей первому залепит пулю в лоб, но мучительно не находит оружия.

Лагерный комендант Зурен с холуйской улыбочкой тащит из кобуры «парабеллум»:

– Рейхсфюрер, вы позволите?

Штернберг в тошном оцепенении смотрит, как комендант поднимает пистолет.

– Что касается конкретно этого трупа, – продолжает лекцию Зурен, – то с него доход пойдёт лишь как с удобрения для германских полей, но даже эта малость уже деньги…

Звучит оглушительный выстрел.

* * *

Крик заглох в темноте комнаты. Штернберг отнял ладони от мокрого лица, прислушиваясь к чьему-то слабому постаныванию, и не сразу сообразил, что этот хриплый скулёж вырывается из его собственного пересохшего горла. Сердце колотилось как бешеное.

Кости и пепел, вертелось в голове. Удобрение для германских полей. Дана, господи… Кости и пепел. От кого-то из лагерных чиновников Штернбергу доводилось слышать, будто в сельском хозяйстве и впрямь успешно используют удобрения из человеческих останков. Это ж каким выродком надо быть, чтобы до такого додуматься?! Какой же новой, обездушенной разновидностью мышления требуется обладать?..

«Заткнись, – сказал он себе, – заткнись, нашёл о чём сейчас думать…» И вновь прижал ладони к лицу.

Адлерштайн

30 октября 1944 года, после полудня

Штернберг проводил инструктаж своих солдат, и офицеры комиссии решили взглянуть на пресловутый «энергетический резерв».

Зрелище было очень обыденное – и по-настоящему жуткое. Семеро мальчишек-новобранцев, ничем не примечательных, самых что ни на есть обыкновенных – но что-то их всех, при различной внешности, неуловимо объединяло, делало странно похожими друг на друга – возможно, прозрачная бледность светящихся непонятной решимостью почти детских лиц, одинаково тёмные тени у лихорадочно поблёскивающих глаз, мрачная молчаливость, тугая, как натянутый лук, напряжённость, кажется, тронь – зазвенят, и все они неотрывно и, кажется, даже не мигая, глядели на Штернберга, словно на самого фюрера, словно на единственное существо во вселенной, словно на бога.

Они даже не удостоили взглядом вошедших офицеров, хоть и идеально-синхронно, как на параде, выбросили руки в приветствии. Чувствовалось, они запросто способны растащить тех же офицеров по клочкам голыми руками – стоит только Штернбергу изречь соответствующий приказ. Этих загипнотизированных парней нельзя было сравнить ни с чем. Эта стая волчат внушала страх – особенно после того, как Штернберг специально для комиссии провёл своеобразный маленький эксперимент. В комнату внезапно вошёл один из подчинённых Штернберга и с криком «А ну руки вверх!» наставил на оккультиста автомат. Всё дальнейшее произошло мгновенно. Заговорённые солдаты не накинулись на автоматчика всей толпой, как того можно было ожидать – нет, они действовали слаженно и чётко, словно цельный механизм, так отточенно, как никогда не смогли бы действовать на их месте иные новобранцы, не прошедшие таинственной подготовки. В единый миг за спиной у лейтенанта очутился широкий крепкий парень, обхватил его, заломив ему голову назад, а второй солдат, худенький сероволосый мальчишка с особенно бешеным выражением глаз – впрочем, и у всех остальных зверёнышей Штернберга в тот момент оно было непередаваемо бешеным – уже выкорчевал из рук жертвы эксперимента оружие и приготовился нанести сокрушительный удар прикладом – Штернберг со снисходительной улыбкой поймал его за руку:

– Хватит-хватит, Рихтер, без увечий.

Автоматчика отпустили. Тот, ошалело вытаращив глаза, хватал ртом воздух. Штернберг похлопал его по плечу:

– Благодарю за службу.

Члены комиссии молча переглядывались. Что же он успел сотворить с этими желторотыми новобранцами, в результате какого чёрного колдовства они всего за несколько дней превратились в таких вот ассасинов, в идеальных рабов, готовых на всё ради своего господина? Незабываемо было лицо того пепельноволосого парнишки, которого Штернберг придержал за руку – несколько долгих секунд солдатик взирал на оккультиста с фанатическим, самоотречённым, сверхъестественным обожанием.

– Вы очень страшный человек, – сказал тогда кто-то из офицеров.

Штернберг, по своему обыкновению, лишь тихо усмехнулся, и его усмешка была как никогда холодной и безжизненной.

Глава 3

Стоя перед каменным зеркалом

Из чёрной тетради

Под вечер, наконец, оказались в Рабенхорсте, небольшой деревне в нескольких километрах от Зонненштайна. Операция назначена на седьмое, раньше не получится: проблема с топливом. Коньяк, должно быть, скоро прожжёт мне нутро насквозь. Бедняга Франц сильно переживает, что я теперь каждую ночь провожу наедине с бутылкой.

Далеко не самая подходящая пора, дабы признать, что в последнее время по окраинам рассудка бродит нечто, слишком напоминающее – я не подберу другого слова – ужас.

Своего рода подведение итогов. Невзирая на то, что всё возможное предусмотрено – и, тем не менее, будто момент истины. Хотя если кому там и откроется истина, так только лишь Габровски. Тоже мне, светоч древней мудрости! Габровски, видите ли, считает, что мне удалось уничтожить «стражей Зеркал». Которые, мол, иначе не пустили бы меня к капищу. Тех самых мифических чёрных волков, или кто они там… Какая чушь.

Но знаешь… отчего-то мне не по себе. Хотя к кому я обращаюсь? Зачем? Ты же никогда не возьмёшь в руки эти записки. Я никогда больше тебя не увижу – свою величайшую в жизни ошибку и свой первый успешный эксперимент по корректировке сознания, будь я проклят.

Звонил генерал Зельман. «Альрих, я очень надеюсь на ваше благоразумие. Делайте лишь то, что в ваших силах, и не более того. А то знаю я вас…» Я попытался убедить его, что беспокоиться не о чем, но я и сам в это, по правде говоря, не очень-то верю. А ещё Зельман сказал: «Мне вот Бог не дал сыновей, а для меня было бы величайшей честью быть отцом такого сына, как вы». Именно так. А я на это ничего ему не ответил. Не нашёл, что ответить. Хотя как раз что-то в этом роде мне очень-очень нужно было услышать…

Мне взбрело в голову, будто следует побывать на капище одному прежде, чем всё это начнётся, – испросить благословения, что ли. Подъехал туда уже затемно и долго не выдержал: запредельная тишина этого места будто смычком водит по нервам. Стоит ли дальше обманываться, говоря себе, что ничего не изменилось? С тех пор, как я выложил перед Гиммлером первый набросок операции, Зеркала безмолвствуют. Молчание их то обнадёживает меня, то пугает. Я по-прежнему не чувствую больше того таинственного пронзительного взгляда, что ощущал прежде, когда приходил на капище. Всё это время, всякий раз приходя на капище (или в лабораторию) я всматривался в Зеркала и видел глухой безжизненный камень – или смутную тень в глубине тусклой стальной поверхности – тень, принадлежащую тому, с кем я боюсь встретиться взглядом.

Тому, кто первый шагнёт в мир, где будет править Великая Германия.

Вот где кроется истинный ужас.

Но я всё равно должен довести это дело до конца. Должен. Да поможет мне Бог.

Рабенхорст (Тюрингенский лес)

3 ноября 1944 года

Это была последняя запись. Штернберг ещё раз перечитал, мрачно усмехнулся. Шелуха, всё шелуха. Кому адресовано, зачем писал? Только одному человеку на свете он дал бы всё это прочесть.

Дане.

Но это уже неважно.

Штернберг задумчиво посмотрел на небольшую тетрадь в матово-чёрном переплёте, медленно поворачивая её в руке. Под его взглядом по верхнему обрезу растёкся огонь. Когда пламя немного окрепло, Штернберг бросил тетрадь в камин и отошёл к окну. К чёрту эти записки. В новом времени никому в них не будет надобности. Уж ему-то точно. Он знал, что в назначенный срок суждено навсегда переродиться не только его родине, но и ему самому.

Вечерние сумерки разразились холодным дождём. Штернберг смотрел в низкое небо и чувствовал бесконечное равнодушие ко всему на свете. Все стремления, все желания остались в прошлом. Впереди была каменная стена долга. Хотя нет, одно желание у него ещё имелось – совершенно неосуществимое. Как жаль, что он когда-то уничтожил все лишние экземпляры той фотографии Даны, что предназначалась для её швейцарского паспорта. Надо было оставить одну, вложить её в эту чёрную тетрадь, никто бы не узнал. И глядеть иногда на маленькую карточку в самый глубокий и глухой час бессонницы: быть может, становилось бы немного легче. Можно было бы сейчас посмотреть своей ученице в глаза – напоследок, прежде чем отпустить её от себя окончательно.

* * *

Крепкие белые листы чёрной тетради горели плохо, огонь неспешно перелистывал их, обгрызал по краям, пробуя на зуб то одну, то другую страницу. Франц, зашедший в комнату сообщить шефу, что ванна готова, разглядывал ровные шеренги элегантных чёрных строчек – Штернберг всегда писал чёрными чернилами – на золотисто подсвеченных листах. Штернберг не обращал на Франца никакого внимания, будто вовсе его не слышал. И тогда, спустя целую минуту сомнений, в порыве жалости к упорно не сдающимся огню письменам, Франц схватил кочергу и выгреб из углей обгоревшую по обрезу тетрадь. Нехотя глодавший её огонь вконец обессилел, съёжился и потух.

Франц ожидал гневного окрика: Штернберг, без труда читавший его мысли, обычно мгновенно узнавал обо всех его намерениях, но на сей раз офицера будто вовсе не было в комнате, хотя он стоял всего в нескольких шагах. Отрешённое молчание Франц воспринял как полное равнодушие к судьбе злополучной тетради и взял её в руки: каллиграфическая стройность и чёткость, аскетическая поджарость строчных букв и неприступная роскошь заглавных – эти записи в глазах преданного ординарца были словно некой частью Штернберга, от которой тот вздумал по одному ему ведомой причине избавиться. Франц помедлил, глядя в спину офицеру и нарочно думая про тетрадь. Не дождавшись от безучастно смотревшего в окно Штернберга ни слова, Франц вышел из комнаты. Он решил носить эту небольшую тетрадь при себе до тех пор, пока Штернберг не вспомнит о ней – наверняка ведь когда-нибудь вспомнит и пожалеет, что бросил в огонь. Характер своего шефа Франц считал абсолютно непостижимым, тем не менее, некоторые его стороны изучил довольно хорошо.

Рабенхорст

4 ноября 1944 года

Хайнц никому не сумел бы поведать о тех странных чувствах, что вызывал у него страшноватый долговязый офицер. Перед этим человеком хотелось падать на колени, за него хотелось умереть. Нечто подобное Хайнц испытывал только в детстве по отношению к тем людям, вокруг которых ему мерещился ореол некоего трагического героизма, а самым главным среди таких людей был, конечно же, фюрер. Однажды, когда родители повезли Хайнца в столицу, на один из партийных праздников, ему даже стало плохо от приступа исступлённого восторга, потому что фюрер проехал совсем близко, стоя в своём огромном автомобиле, и посмотрел в его сторону, после чего у Хайнца перед глазами всё померкло, и он упал ничком, прямо на руки эсэсовцев из сдерживавшего беснующуюся толпу оцепления.

Что-то похожее творилось и сейчас. У Хайнца шумело в ушах от бешеного сердцебиения, когда офицер-оккультист обращался к нему или даже просто проходил мимо. Поначалу Хайнц пугался всего этого, но потом несколько успокоился, заметив, что его сослуживцы ведут себя в точности так же, как он: тоже внимают командиру в полуобмороке восторга и ревностно выполняют любое его приказание.

Всё, что относилось к Штернбергу, было неприкосновенно и обладало силой божественной правоты. Все его приказы, пожелания и предпочтения были священны. Едва только выяснилось, что Штернберг не переносит запаха табака, как все курящие стали стойко воздерживаться от курения и только перед сном позволяли себе несколько затяжек у открытого окна с той стороны дома, на которую не выходили окна комнат командира. Однажды утром к дому, где их разместили, пришёл Фляйг, адъютант генерала Илефельда, посланный с каким-то поручением; он имел наглость пренебрежительно бросить солдатам, умывающимся у колодца ледяной водой: «Ну, как там ваш косоглазый? Он вообще знает, что вас семеро, а не четырнадцать?» Когда Штернберг вышел во двор, Фляйг уже даже не мог кричать, потому что Радемахер возил его лицом по каменным плитам, вымазанным кровавыми соплями, а все остальные, включая Хайнца, стояли вокруг и молча смотрели. По словам очевидцев, генерал Илефельд, узнав о происшествии, в истерике требовал расстрелять дьявольскую семёрку – слыханное ли дело, солдаты до полусмерти избили офицера – а Штернберг только злорадно улыбался. Преступление осталось безнаказанным, правда, вечером Штернберг строго повелел своим «головорезам» больше ничего такого не вытворять «без специального разрешения».

Смесь ужаса и дикого восторга вызывали у Хайнца «тренировки воли», которые им устраивал командир – они, все семеро солдат, усаживались вокруг стола и думали о чём-нибудь одном, о простых и конкретных вещах: об огне, дожде или ветре… Офицер тоже садился за стол и произносил одно-единственное слово, что и задавало направление их совместным мыслям. Они думали об огне – и разложенная в центре стола газета в конце концов занималась настоящим пламенем. Они думали о грозе – и через полчаса их размышлений за окном начиналась гроза – и это в конце осени!

Командир обещал некую «генеральную репетицию», и Хайнц ждал её с нетерпением. Однако она не состоялась. С раннего утра зарядил нескончаемый дождь со снегом, и Франц невозмутимо впряг солдат в хозяйственную работу. Хайнца он послал мыть полы на втором этаже, в комнатах Штернберга. Хайнц был порядком раздосадован: ему представлялось, что командиру с его невероятными способностями было вполне по силам исправить неподходящую погоду. К тому же Хайнцу казалось, что мыть в доме полы чуть ли не каждый день – сущий идиотизм, и ничего больше.

Хайнц, однако, постыдился своих мыслей, когда сунулся с тряпкой в небольшую комнату, которая служила офицеру кабинетом. Штернберг сидел в глубоком чёрном кресле, склонив голову на грудь, взлохмаченный и растерзанный, без кителя и без галстука, в расстёгнутой рубашке, далеко вытянув закинутые на табурет ноги в хромовых сапогах, и, похоже, дремал. Большой золотой амулет в виде солнца с лучами-молниями блестел на его поджарой безволосой груди. На столе рядом стоял стакан, до половины наполненный каким-то мутным дымящимся отваром, и миска с водой. Хайнц топтался на пороге, не решаясь нарушить покой командира, но и не смея оставить невыполненной часть работы, а Штернберг приподнял лохматую голову, уставился на него ярко-голубым глазом, обведённым сизой тенью (косящий зелёный был скрыт длинной чёлкой), и тихо сказал:

– Правильно. Давайте, мойте тут, и получше. А то всё дерьмом провоняло…

Хайнц принюхался: ничем таким в комнате не пахло – только горьким отваром из трав, начищенной кожей, мылом и одеколоном. Едва уловимые запахи жилища маниакально чистоплотного человека. Видать, командир был сегодня крепко не в настроении. Хайнц принялся за работу, когда в комнату вошёл ординарец Франц.

– Шеф, с вами желает поговорить Кёрнер.

– Пошли его к чёрту… – вяло произнёс Штернберг. – Скажи ему, что я сдох и что меня закопали.

– Шеф, вся его бригада отобедала у местных и здорово траванулась, они сейчас все, кроме Кёрнера, животами маются и не могут вести необходимое наблюдение.

– Да знаю я… – Штернберг стащил очки и принялся яростно тереть лицо ладонями. – С-санкта-Мария и двадцать тысяч девственниц, откуда Господь берёт на мою голову столько отборных, круглых, стопроцентных идиотов? Вот скажи мне на милость, я им кто – сиделка в приюте для умственно отсталых? Моя обязанность – следить, какую дрянь они в рот тащат? Уволю всех к дьяволу… на Восточный фронт отправлю… тем более что недалеко уже… Ох, башка трещит…

– Я же вам говорил, нельзя принимать снотворное такими дозами. Вот теперь случилось то, что должно было случиться: оно не действует, – констатировал Франц. – Сколько вы уже не спали?..

– Четвёртые сутки, – тихо простонал из кресла Штернберг. – Четвёртые сутки идут. Если мне не удастся поспать, я сдохну. Чёрт возьми, у меня на носу ответственнейшая операция… Слушай, Франц, будь так добр… В углу чемодан, ну, тот самый… Открой его, там сбоку большая плоская бутылка лежит…

– И не подумаю, – строго возразил Франц. – От коньяка, между прочим, ещё больше голова разболится.

– Франц, будь милосерден.

– Даже не надейтесь, шеф.

– Прошу как друга.

– Вот как друг и говорю: нет. Сами же мне потом спасибо скажете.

– Ты бессердечный человек. Стакан воды не подашь.

– Стакан воды подам. А коньяк – нет.

Ординарец вышел из комнаты.

Штернберг нацепил очки и сделал попытку подняться, но быстро оставил это нелёгкое предприятие, сжав ладонями виски и вновь обессиленно проваливаясь в недра огромного кресла. Чуть погодя из темноты кресла протянулась бледная рука в закатанном белом рукаве, нашарила на столе миску с водой и выудила из неё белую тряпицу. На запястье по-прежнему болталась нелепая штуковина, вроде самодельного браслета, составленная из маленьких деревянных пластинок, и пластинок этих стало явно больше. Хайнц разглядел, что на каждой пластинке вырезано по угловатому руническому значку.

Штернберг приложил мокрый платок ко лбу и неожиданно посмотрел прямо на Хайнца. Взгляд офицера не имел ничего общего с недавним представлением и был льдисто-холоден, трезв и внимателен. Хайнц испуганно съёжился и, чтобы хоть как-то оправдать неуместный интерес к чужим делам, робко предложил:

– Разрешите, оберштурмбаннфюрер, я принесу вам этот чемодан.

Штернберг шелестяще усмехнулся:

– Не утруждайте себя, у вас и так много работы… – Он помолчал, склонив голову к плечу с самым настороженным видом, словно прислушиваясь к чему-то, хотя по всему дому была разлита полнейшая тишина, оттенённая глухим шорохом дождя за окнами. Затем вновь обратился к Хайнцу:

– Вы ведь давали клятву верности фюреру, не так ли?

– Так точно. Когда меня принимали в гитлерюгенд, и ещё когда я вступал в войска СС, – ответил Хайнц. Зачем вообще о таком спрашивать, подумалось ему.

Штернберг странно улыбнулся, нанизывая Хайнца на иглу своего пристального взгляда.

– А вы смогли бы нарушить эту клятву?

– Никак нет, оберштурмбаннфюрер, – отчеканил Хайнц, уже чувствуя какой-то пренеприятнейший подвох.

– А если я вам прикажу?.. – прозвучал вкрадчивый, тёмным шёлком скользнувший в тишину вопрос.

Хайнц обмер. Ну как в такой ситуации следует отвечать? «Провокатор…» Он стоял навытяжку, уронив мокрую тряпку к ногам. Прямо перед ним был чёрный трон, и с трона на него взирало божество с золотым солнцем на груди.

– Я задаю этот вопрос не из праздного любопытства. Мне действительно нужно знать.

Хайнц не смел раскрыть рта. Фюрер далеко, а командир – вот он… Ну и что? Фюреру до Хайнца нет никакого дела. Хайнцем больше, Хайнцем меньше, какая разница. А для командира разница определённо есть… Нет, всё равно, подлое это дело – клятвы нарушать…

– Виноват… Вы и так знаете ответ, – едва слышно сказал Хайнц.

– Вы боитесь это произнести?

Хайнц немного помолчал, набираясь решимости.

– Никак нет. Я готов выполнить любой ваш приказ, оберштурмбаннфюрер.

– Ну так что, – офицер осклабился, – значит, «Хайль Штернберг»?

«Да он чего, совсем ошалел? – в панике подумал Хайнц. – Или это у него юмор такой? Хотя, если быть до конца честным, разве не под таким девизом я сейчас живу?..» Помедлив, Хайнц вскинул правую руку и от всей души заявил:

– Хайль Штернберг!

– До чего буквально вы всё понимаете…

Хайнц смутился до дрожи в коленях. К его величайшему облегчению, от продолжения злосчастного диалога его спас Франц, вновь явившийся в кабинет.

– Шеф, вас хочет видеть группенфюрер Илефельд. Говорит, это очень срочно. Он ждёт внизу.

– Ещё и этот дурень, – пробормотал Штернберг. И без того мрачный, он ещё больше помрачнел. – Припёрся всё-таки. Карп маринованный. Колода дубовая, чурбан с погонами, – ругался он себе под нос, приподнимая руки и мотая всклокоченной головой, словно силясь собрать себя по кускам. – Скажи ему, чтоб сюда поднимался. Я сейчас.

Штернберг с трудом поднял себя из недр кресла и постоял на месте, покачиваясь, как дерево на ветру.

Вернулся Франц.

– Шеф, ну вы хоть в порядок себя приведите, – забеспокоился он. – Хоть рубаху застегните…

– И так сойдёт, – зло ответил Штернберг. – Каков гость, такова и честь. Бездельник чёртов, навязался на мою голову.

Офицер впечатал в переносицу очки, засунул руки в карманы галифе и так, с приподнятыми плечами, тяжеловесной походкой вышел из комнаты. Ординарец вышел следом, и Хайнц, про которого все благополучно забыли, не удержался, разумеется, от того, чтобы не подойти к приоткрытой двери и не послушать начальничьи разговоры.

Из соседнего помещения доносилось повизгивание половиц под тяжёлыми шагами Штернберга, слоняющегося из угла в угол. Вскоре со стороны лестницы в комнату проследовали другие шаги. Прозвучал насмешливый голос Штернберга:

– Не желаю вам доброго утра, группенфюрер, поскольку оно далеко не доброе. Присаживайтесь, если вам угодно. Я знаю, с чем вы пришли.

– Вам уже сообщили? – осторожно осведомился другой голос. Этот голос Хайнцу уже приходилось слышать раньше, он принадлежал генералу Илефельду, холёному седовласому чиновнику с неопределёнными обязанностями.

– Нет. Но в общих чертах я знаю, – неприязненно ответил Штернберг.

– Хорошо, в таком случае вам известно, что сегодня утром я получил директиву от фюрера, – к последнему слову не слишком твёрдый голос Илефельда набрал силу. – Срочное распоряжение. Фюрер приказывает немедленно прекратить проведение операции «Зонненштайн» в связи с изменившимся стратегическим планом.

– Стратегическим – чего? – Штернберг подавился злым смешком. – И в каком же направлении, разрешите узнать, он изменился? В направлении сознательного самоуничтожения?

– Не позволяйте себе подобных выводов, если не желаете, чтобы вас обвинили в пораженчестве. Под предводительством фюрера немецкий народ одержит победу…

От разразившегося вслед за этими словами дичайшего громогласного хохота вздрогнули оконные стёкла.

– «Победу»! – орал Штернберг так, что Хайнц в соседней комнате аж присел. – Американцы в Ахене! Русские в Восточной Пруссии! Дерьмовая, однако, выходит у нас победа, драгоценный вы мой! Если это всё и впрямь называется победой, в таком случае я – не кто иной, как Святой Бонифаций! Слейте, наконец, куда-нибудь цистерны ваших благоглупостей, потому как, если вы и дальше будете меня ими пичкать, я просто захлебнусь блевотиной… «Победа»! Из какого места, спрашивается, наш прославленный стратег собирается доставать ресурсы для победоносной войны?! У него так много танков? Орудий? В карманах завалялась лишняя тысяча самолётов? И пара-другая десятков свежих дивизий? И у него так много времени, да?! Русские уже держат нас за самые яйца! А наш непобедимый полководец, видите ли, меняет стратегический план!..

В этом стальном грохоте тонули все попытки собеседника что-либо возразить. Франц старался утихомирить разбушевавшуюся стихию:

– Шеф, прошу вас, успокойтесь! Ради бога! Вам надо беречь нервы!

– Не имеете права… здесь старший по званию… – доносились обрывки захлёбывающихся реплик Илефельда.

Наконец всё смолкло. Вновь послышались тяжёлые шаги.

– Место здесь глухое, гористое и малонаселённое, связь наладить непросто, – тихо сказал Штернберг. – Для вас было бы лучше вовсе не получать этого приказа.

– Я не понимаю.

– Всё вы прекрасно понимаете, группенфюрер. В том числе и то, что с оставшимся в нашем распоряжении временем нам никогда не выиграть эту войну… Уберите, к чёрту, вашу сигару, не устраивайте здесь газовую камеру.

– Э, руки!.. Да как вы смеете! Как вы смеете фамильярничать, вы…

Некоторое время было тихо. Затем раздался генеральский голос, в котором звенело смертельно оскорблённое достоинство:

– Фюрер уверен в том, что время и так работает на него. Фюрер убеждён, что коалиция союзников скоро развалится. Фюрер не позволит себя обманывать. Фюрер считает, что при запуске Зонненштайна Германия может лишиться вождя – и подозревает, что вы с самого начала это знали. Вам ещё крупно повезло, раз некоторые люди за вас заступились! Иначе вы прямо сейчас были бы арестованы!..

– Что? – поперхнулся Штернберг.

– …Фюрер знает, у немецкого народа достаточно силы воли для достижения скорой победы. Зонненштайн лишь отложит час расплаты для врагов рейха, тогда как в январе будущего года германские войска должны вновь оказаться на побережье Атлантики. Фюрер планирует начать наступление на Западе. Все ресурсы необходимо бросить на подготовку стремительного наступления, а не на бессмысленное откладывание часа возмездия и производство не испытанного в боях оружия.

– Значит, вот как, – с бешенством сказал Штернберг.

– Фюрер отказался от прежнего намерения – это его слова – связываться с сомнительными услугами мистиков, потому что окончательно убедился в губительном воздействии ваших опытов со временем на его здоровье. Эти ваши Зеркала, сказал он, просто предназначены для того, чтобы свести его в могилу. Ваш Зонненштайн представляет угрозу для всех немцев, ведь в такой трудный час Германия не должна оставаться без фюрера…

Генерал не договорил. Повисла настораживающая тишина. Хайнц всерьёз испугался, не сотворил ли разъярённый Штернберг чего-нибудь жуткого с этим злосчастным чиновником.

Вновь раздались шаги, тяжеловесные и неровные, словно расхаживающий по комнате человек был пьян.

– Он, видать, совсем с ума сошёл, – прозвучал едва узнаваемый голос Штернберга. – Он просто напрочь свихнулся ко всем чертям.

– Не смейте так говорить о фюрере…

– Смею, группенфюрер! И ещё как смею! «Отказался связываться с сомнительными услугами»… Скажите пожалуйста! Весьма любопытно, что он запоёт, когда русские войдут в Берлин…

– Вы ответите за эти слова, – сурово пообещал Илефельд.

– Наступление на Западе, ха! Можно подумать, на Востоке у нас мир и благодать, как на седьмой день Творения…

– Вот погодите, я ещё позабочусь донести о том, что здесь слышал.

– Да ради бога! – с ядовитейшей душевностью воскликнул Штернберг. – А я в свою очередь с удовольствием поделюсь тем, что слышал от вас пару дней назад, когда вы называли фюрера бездарным воякой, обосравшимся Наполеоном, сифилитиком и импотентом. Валяйте, если вам погоны так сильно жмут…

– Я такого никогда не говорил, – испугался Илефельд.

– Говорили, говорили… Итак, Зонненштайн фюреру не нужен, – мрачно подвёл итог Штернберг. – У фюрера и без того столько времени в запасе, что он может преспокойно отправить подлечиться на курорты все немецкие армии, вместе взятые, перед победоносным, прости господи, наступлением на Западе, в то время как американцы отплясывают в Ахене. О Санкта-Мария, действительно, при таких потрясающих успехах, на кой дьявол фюреру сдались «сомнительные услуги мистиков»? А о том, что творится на Востоке, что силы русских во много раз превосходят наши, мы, значит, предпочли вовсе забыть, чтобы не обделаться, да?! – вновь заорал он.

Хайнц, напрочь забывший о своих обязанностях уборщика, окончательно утвердился во мнении, что понятия «субординация» для Штернберга просто не существует.

– Русские были остановлены ещё в октябре. Фюрер уверен, они не смогут продолжить наступательные действия. Все данные об их подготовке к наступлению – блеф. С нашей стороны правильное использование резервов в людях и оружии способно сотворить чудо…

– Именно чудо нам сейчас и нужно, – яростно подхватил Штернберг. – Именно чудо я и собираюсь призвать нам всем на помощь. Я сделаю всё, чтобы спасти нашу страну от уничтожения. И мне глубоко плевать на тот бред, который вы называете «приказом фюрера». Этот клинический случай должен касаться только медиков, а уж никак не меня, не вас и не судьбы всей Германии.

– Вы не посмеете проигнорировать приказ фюрера, – отчаянно запротестовал Илефельд. – Приказы фюрера не оспариваются и не обсуждаются! Вы и так позволили себе слишком многое!

– Дорогой мой группенфюрер, – в голосе Штернберга зазвенела особая золотая струна, от звучания которой по спине Хайнца прошёл ледяной озноб. – Мы с вами ведь хотим расстаться добрыми друзьями, правда? Так вот, слушайте: вам не удалось передать мне приказ фюрера о прекращении операции. По той причине, что к моменту получения вами директивы я уже успел отбыть к Зонненштайну, оставив вас в Рабенхорсте, основательно приболевшего – чем? – ну, придумайте что-нибудь поблагообразнее дизентерии. Вам ясно?

– Я вас не понимаю, – едва слышно сказал Илефельд.

– Вы всё прекрасно понимаете. Сделайте так, как я сказал, и мы с вами братья навеки. Дружба со мной, знаете ли, полезная штука. Особенно если у вас вдруг забарахлит здоровье либо приключатся крупные финансовые или служебные неприятности.

– Ваше предложение неприемлемо.

– В таком случае, сожалею, я вынужден вас убить, – произнёс Штернберг с ужасающим ледяным дружелюбием. – Что предпочитаете: телесные неполадки или несчастный случай?.. Мне действительно жаль. Я не люблю пользоваться подобными методами, но придётся.

На сей раз тишина, обрушившаяся за последними словами, была воистину страшной. Хайнц почувствовал, что у него начинают мелко стучать зубы.

– Я… я согласен, – хрипло произнёс Илефельд спустя минуту. – Я согласен на ваше предложение.

– Прекрасно. Я знал, что вы сделаете правильный выбор. На всякий случай предупреждаю: не пытайтесь нарушить наш уговор. Последствия будут для вас весьма плачевны. Но, думаю, до этого дело не дойдёт. Я уверен, на ваше благоразумие можно положиться.

– Вы шантажист, – угрюмо сообщил Илефельд. – Идите, делайте ваше чёртово дело. И чтобы завтра к вечеру вас здесь не было.

– Слушаюсь, группенфюрер, – Штернберг издевательски щёлкнул каблуками.

Беседа, судя по всему, была закончена. Хайнц бросился домывать пол в кабинете, сообразив, что за истекшее время вполне можно было вымыть три таких комнаты. Очень скоро услышал шаги у порога и почти против воли обернулся. Штернберг стоял в дверях, едва не подпирая головой притолоку, и смотрел на него.

– Всё слышали? – холодно поинтересовался офицер. По его тону нельзя было понять, сердится он на Хайнца за подслушивание или ему всё равно.

Хайнц замялся.

– У вас была прекрасная возможность убедиться, что я никогда не задаю вопросов просто так, – сухо сказал ему Штернберг и с металлом в голосе обратился к вошедшему следом Францу: – Передай Герману – пусть сворачивают связь. В ближайшие сутки меня ничто не должно беспокоить. Операцию проведём завтра на рассвете. Выезжаем в три часа утра. Всем подготовиться. Кёрнера – ко мне немедленно.

– Шеф, с вами же наверняка захочет связаться рейхсфюрер по поводу отмены операции…

– О да, знаю. Жду не дождусь. Но увы-увы, телефонный кабель был оборван, ах, какая жалость. А радиостанция полностью вышла из строя… Я что, непонятно объясняю? Нужен наглядный пример? – с этими словами Штернберг схватил со стола телефонный аппарат, с треском выдрал из него провод и, широко размахнувшись, с оглушительным грохотом и лязгом шарахнул телефоном об стену.

Тюрингенский лес

5 ноября 1944 года

Утро выдалось ясным и поразительно холодным. Промёрзшие до дна лужи на окаменевшей дороге лопались под колёсами автомобилей со стеклянистым дребезгом, поникшую траву у обочины покрывал крупчатый синий иней. В овраги стекал слепой туман. Недосягаемое ошеломляюще-пустое небо медленно бледнело, осыпая на тёмную землю тусклую розоватую пыль приближающейся зари.

Один за другим гасли прожекторы, смолкало деловитое тарахтенье генераторов. Со стороны реки, подёрнутой у берегов тонкой плёнкой льда, из дымки тумана наползала чешуйчатая тишина, намертво опутывающая шумную суету, последние полтора часа бесцеремонно нарушавшую покой древних камней. Вокруг капища выставили двойное оцепление, из грузовиков вытащили большие, в человеческий рост, металлические пластины на раскладных подпорках. Хайнц с товарищами был занят тем, что в компании каких-то угрюмых людей переносил и устанавливал вертикально эти странные конструкции, напоминавшие декорации для какой-то авангардистской театральной постановки. Оружие и всё снаряжение отделению приказали оставить в фургоне.

Среди прибывших были только люди Штернберга. Ни генерал Илефельд, ни его свита при подготовке к операции не присутствовали, и, припомнив подслушанный вчера разговор, Хайнц подумал, что, скорее всего, они уже не появятся. Особенная суета поднялась после того, как – Хайнц был этому свидетелем – к Штернбергу, следившему за подготовительными работами, подошёл Франц и сообщил нечто важное. До Хайнца долетело только одно имя – Эдельман. Выслушав донесение, офицер заметно занервничал, на его бледном лице быстро проступили угловатые алые пятна, становившиеся всё ярче, пока он расхаживал между носившимися туда-сюда подчинёнными и хлёсткими металлическими окриками напоминал им о том, что у них у всех совершенно нет времени.

Пока было темно и резкий свет прожекторов и автомобильных фар выхватывал из туманного мрака отдельные куски действительности, подвергая их мгновенной проявке, – заледеневшие ветви, ровное мощение какой-то вроде бы площади, гладкие бока каменных глыб – Хайнц, занятый работой, не слишком интересовался тем, чтобы как следует оглядеться по сторонам. Но когда суета улеглась, а тусклое зеркало неба бросило на землю отсвет подступающей зари, в рассеивающемся сумраке и тумане проступили очертания картины, подобной которой Хайнцу ещё никогда не доводилось видеть.

Он стоял посреди небольшой круглой площади. В центре площади находилось нечто вроде низкого, но широкого постамента, а окружали её – Хайнцу сначала показалось, что это остатки крепостных стен – приглядевшись, он с изумлением понял, что вокруг в несколько рядов возвышаются гигантские монолиты по четыре, шесть, восемь метров высотой и более трёх метров в ширину: каменные чудовища доисторического зодчества, огромные гладко обтёсанные плиты, поставленные на ребро. Между камней затаилась темнота, они словно стояли на страже ночи, нехотя пропуская на площадь утренний свет. От них тянуло пронзительным холодом. Эти камни были самой вечностью, сконцентрированной и спрессованной до плотности гранита.

Хайнц невольно подобрался: какой-то ранее не востребованный инстинкт явственно подсказал ему, что он находится в храме. Да, именно, – и не в разорённом и мёртвом, а в действующем, живом, и Хайнц даже отдалённо не мог представить себе, церемонии какого невообразимого культа проводят в таком месте.

Металлические пластины на подпорках, нелепые шаткие поделки, зачем-то очутившиеся в древнем святилище, резали глаза вульгарной новизной.

Хайнц, оглядываясь, медленно повернулся – и обомлел. С той стороны укрытой туманом реки надвигалась серая стена, настолько огромная, что при взгляде на неё колени плавились от слабости. Это была почти отвесно вздымающаяся от самой воды скала, которую Хайнц вначале принял за гигантскую дамбу – настолько ровными были её склоны – но более внимательный взгляд всё же различил природную слоистость песчаника, а не рукотворную гладкость бетона. В точности как монолиты капища, смутно подумал Хайнц, зачарованный и подавленный величием открывшегося зрелища. То же самое, только в десятки раз больше. Да ведь это же всё – единый комплекс, озарило его. И капище, и скала – всё это вместе и есть храм.

Хайнц потерянно смотрел по сторонам. Если это храм, огромный, невообразимо древний, величественный – но всё-таки храм, архитектурное сооружение, – то где же устройство, про которое говорил командир? Устройство, позволяющее управлять временем? Хайнц переглянулся с Эрвином, стоявшим неподалёку и тоже недоуменно озиравшимся вокруг. Хайнцу показалось, что он слышит мысли товарища. Они оба на секунду усомнились во вменяемости командира, собиравшегося проводить, не иначе, какие-то шаманские пляски на древнем капище, но мгновенно отвергли это соображение. Эрвин указал на слегка изогнутые полированные металлические экраны, установленные вокруг низкого постамента – алтаря? жертвенника? – в центре площади. Быть может, это и есть то самое устройство, предположил эрудированный Эрвин, – работающее, скажем, на принципе отражений. Да, наверное, благоговейно согласился Хайнц. Они потрясённо уставились друг на друга, осознав, что каким-то образом сумели обменяться мнениями, не произнеся ни единого слова.

Ординарец Штернберга подошёл к алтарю и бухнул на него огромный чёрный чемодан, тот самый, что почти постоянно таскал с собой прикованным толстой цепочкой к браслету на запястье. Затем подошёл сам Штернберг, отпер чемодан и заодно освободил от металлического браслета своего оруженосца. Вдвоём они принялись доставать из чемодана тонкие раздвижные трубки и устанавливать их в углубления в мощении возле металлических конструкций. Некоторые трубки были совсем короткими, другие, раздвижные, – до полутора метров в высоту.

Чего это они делают, удивился Хайнц. Наверное, это ключ, догадался Эрвин. Они будут ориентироваться по положению теней от этих штуковин. Камни-то здесь, гляди, стоят так, что в любой день года утреннее солнце освещает площадь. Ну и где же тут обещанная машина времени, сердито полюбопытствовал только что подошедший Радемахер. Похоже, вот это она и есть, они её настраивают, решил Фриц Дикфельд. Да ну, как-то глупо она выглядит, не поверил Радемахер. И к тому же слишком уж просто. А тебе чего надо, шестерёнки, рычаги и кнопочки, съехидничал Харальд Райф. Наверное, это будет настоящее колдовство, размечтался Пфайфер, во будет потом о чём порассказать… Да ну тебя, с твоим колдовством, рассердился на него Вилли Фрай, это же храм, храм Времени.

Никто из них не произнёс ни единого слова. Они изумлённо разглядывали друг друга, поражаясь невероятной реальности мгновенного безмолвного общения, когда всякая мысль становится одновременно и звуком, и эмоцией, и яркой картиной. Это оказалось восхитительно – но вместе с тем это было невероятно страшно. Потому что ничего больше нельзя было утаить.

От алтаря к ним направился Штернберг. Уже совсем светлое, залитое зарёй небо бросало розоватые отблески на его нелепые очки, на выбивавшуюся из-под фуражки длинную чёлку, на позолоченное навершие трости, которую он держал перед собой обеими руками, словно некий символ власти, жреческий жезл. Он странно, бессмысленно улыбался, и эта его улыбка больше походила на судорогу, изломавшую и без того исковерканное косоглазием лицо. Его правый глаз золотисто посверкивал предвкушением и ликованием, а в левом была мертвенная отрешённость ледяной пустыни. Казалось, он ничего уже не видел перед собой. Сосредоточенность его воли оглушала и ослепляла. Невольно Хайнц низко склонил голову – не заметив, что все его товарищи одновременно сделали то же самое.

Приказ, который они получили, был беззвучным, мгновенным и кристально-чётким, лишённым всякой словесной шелухи. Они сразу поняли, что и как им надлежит делать и что именно от них требуется. От них требовалось только одно: сила воли.

Они, все семеро, встали широким полукругом за алтарём, лицом к реке и к громаде скалы. Хайнц оказался с краю. Со своего места он хорошо мог видеть, как Штернберг, отдав трость, оружие, перчатки и фуражку быстро появившемуся и так же быстро исчезнувшему Францу, остановился у алтаря, постоял, заложив руки за спину, затем стащил очки и принялся тщательно протирать их скомканным белым платком. Пальцы у него дрожали.

Свет восходящего солнца уже окунул в расплавленное золото кромку скалы, охватывающей с запада низину с рекой и капищем. Между камней таяли остатки тумана. Древняя тишина развернулась подобно свитку с выцветшими письменами. Хайнц слышал лишь поскрипывание смёрзшейся травы под ногами солдат из оцепления. Полоса света на скале медленно-медленно ширилась и опускалась ниже. Штернберг стоял перед каменным возвышением, опустив голову, теребя и сжимая в пальцах белый комок платка. Хайнц вдруг со смущением заметил, что высоченный офицер дрожит как ребёнок. Хайнц чувствовал, как к отчаянной решимости командира всё больше примешивается неуправляемый страх. И испугался: в этом новом, насквозь прозрачном мире, мире мыслей, к нему внезапно пришло понимание, что командир не всё рассказал им про их общую миссию. Командир ни словом не упомянул о том, что кто-то из них может не уйти отсюда живым.

Первые лучи солнца коснулись самых высоких камней святилища. Штернберг перестал терзать платок, засунул скомканную тряпицу в карман, поправил на носу очки, принялся немилосердно в кровь обкусывать губы, затем сжал их в прямую черту. Солнце добралось до металлических пластин, и те разом вспыхнули нестерпимо-ярким блеском, выбивая слёзы из глаз. Внезапно свет залил всю площадь, живым, кровеносным, розово-золотым сиянием, уравнивая древность камней с новизной металлических зеркал и торжественной громадой скалы за рекой. Штернберг резко выпрямился, а потом как-то сгорбился и очень будничной походкой пошёл по кругу мимо металлических экранов, что-то подкручивая здесь, что-то пододвигая и поправляя там, выравнивая по положению тонких теней от железных стержней. После этого он ещё раз быстро прошёл по кругу, собрал все стержни и сложил сбоку от алтаря. Немного помедлив, поднялся прямо на алтарь и повернулся лицом к скале, простиравшейся в обе стороны ровной золотой стеной. Опустился на колени и низко, смиренно поклонился.

Именно теперь, при свете восходящего солнца, стало абсолютно очевидно, что всё вокруг – и блестящие металлические экраны, и гладкие каменные плиты, и огромная скала за рекой – всё подчинено единому замыслу и служит единой цели. Каждая из деталей этой грандиозной системы в своём масштабе копировала другую, с её плавным изгибом вогнутого зеркала, и даже свод неба, казалось, повторял дугообразный изгиб скалы, охватывающей излучину реки. Зеркальные металлические пластины, зеркальная гладь речной воды, гладкие каменные плоскости, опрокинутое зеркало неба – это был целый мир изогнутых зеркал.

Штернберг поднялся с колен и начал говорить, протягивая вперёд пустые ладони, словно предлагая кому-то что-то невидимое. Он говорил громко и отчётливо, отзвуки его глубокого сильного голоса металлическим эхом метались среди высоких камней. Слова были просты, но совершенно не запечатлевались в сознании, оставляя лишь безжалостный смысл произносимого: говорящий просил о Времени, обещая взамен то, что некто неизвестный сочтёт нужным взять. Никогда прежде, ни в чьём голосе Хайнц не слышал столько благоговения, сколько было в этих странных словах, обращённых неведомо к кому. Штернберг говорил всё громче, умоляюще простирая руки – но очень скоро умолк, оцепенев, опустив голову, будто ожидая решения своей участи.

Хайнц во все глаза смотрел в ту сторону, куда обращался командир. Ничего не происходило. Совсем ничего. Лишь на мгновение почудилось, будто воздух перед скалой слегка дрогнул, чуть сместился, словно гигантская линза. И Штернберг выпрямился с ликующей улыбкой, словно и впрямь только что получил важный знак, позволение и благословение на что-то запретное. Из смиренного просителя он превратился во всевластного хозяина. Беззвучным аккордом прозвучал его неслышный приказ, многократно отразившись от каменных глыб. Он воздел руки – вверх и в стороны, как ветви дерева. Затем вдруг странно дёрнулся, не опуская рук и не сдвинувшись с места, словно что-то крепко держало его за щиколотки и запястья. Дёрнулся снова, сильнее, с острым болезненным вскриком. Напуганный всем этим Хайнц бросился было ему на помощь, но с паническим страхом почувствовал, что не способен сделать и шага. Вся сила и всё тепло стремительно вытекали из его непослушного тела, подобно крови из перерубленных артерий. Расползающаяся от ног слабость холодила спину и давила на плечи, пригибая к земле. Хайнц видел, как офицер, дёрнувшись в последний раз, затих, уронив голову на грудь, – и, тем не менее, обморочно обмякнув, продолжал стоять или, скорее, висеть, его бессильные руки были неестественно вздёрнуты, словно он оказался прикован цепями к невидимой стене. Ещё Хайнц увидел, как упал один из товарищей, кажется, Курт. Небо выцвело до нестерпимо-яркой белизны. В лицо упруго толкнула волна морозного воздуха. Больше не было теней – со всех сторон тёк ровный, разъедающий глаза белый свет. Хайнц поднёс дрожащие ладони к лицу, успев заметить, что воздух вокруг струится, словно вода, и перемещается глыбами, искажая очертания предметов.

Это было настолько страшно, что Хайнц готов был бежать прочь без оглядки, и, верно, убежал бы, если б шинель вдруг не оказалась тяжелее слабого, будто бумажного тела: оно бесчувственным комком ударилось об устремившуюся вверх землю в каменном панцире. Уже лёжа, Хайнц увидел, как Эрвин и Харальд тоже упали, словно скошенные пулемётной очередью. Глаза заливало лилово-белым сиянием взбесившегося неба, исторгавшего воспалённый свет. «Наверное, это всё. Так вот зачем мы были нужны командиру…»

Что-то происходило с сознанием. Казалось, вдох длится долгие минуты и выдох – столько же, а каждый удар сердца отзывается в ушах протяжным гулом. Скорее бы это закончилось, подумал Хайнц, наполовину скатившись в серый туман обморока. До предела натянутая мембрана тишины дрожала от едва уловимого, на грани слышимости, глухого и низкого, будто бы подземного гудения. Постепенно этот загадочный шум был заглушён другим, более понятным: приближающимся гулом моторов. Внезапно остатки тишины лопнули от вполне обыкновенных, но представлявшихся невозможными здесь и сейчас звуков – отдалённых криков и стрельбы. Скоро стрельба послышалась ближе, вместе с надсадным рёвом двигателей и скрежетом гусениц по мёрзлой земле. За пределами капища творилось что-то явно не входившее в план. Совсем близко раздались вопли, беспорядочный треск автоматов и тарахтенье пулемётов, сквозь которые то и дело прорезался короткий звук, подобный шуму работающей цепной пилы. С таким звуком выплёскивал из себя свинцовую струю пулемёт MG 42, адская машина с бешеной скорострельностью. Хайнц знал, что у охраны Штернберга были другие пулемёты, старого образца, два стояли на бронетранспортёре – и ещё два солдаты установили в кустах на подъезде к капищу. Именно эти пулемёты сейчас огрызались в ответ. Грянул удар, от которого заложило уши, и ближайший пулемёт смолк. Незваные гости, судя по производимому ими шуму, вооружились куда более основательно.

Хайнц, едва живой от слабости, тщетно пытался подняться, но получалось лишь ползти, кое-как отталкиваясь локтями и коленями. В брезентовом фургоне за внешним рядом мегалитов остались винтовки. Только бы суметь добраться до оружия. «Защитить командира», – звенело в опустошённом сознании. Ослепительно-яркий свет поубавился, но небо было затянуто неестественно-белой, с жемчужными проблесками, пеленой. Хайнц услышал, как кто-то подбежал к нему, перепрыгнул через него, как через мешок с песком, – и тут увидел, что это Франц. Ординарец заскочил на возвышение и бесцеремонно затряс Штернберга, который своей безвольной, изломанной чёрной вертикалью походил уже не столько на живое существо, сколько на букву людоедского шрифта, созданную из человеческого тела, на пароль из одного символа – не то классический «ипсилон», не то древняя «Альгиз».

– Шеф, ради бога, – тормошил его Франц. – Шеф, у нас большие проблемы. Вы меня слышите? Господи, шеф…

Казалось, оборвались удерживавшие офицера невидимые путы: вздёрнутые руки рухнули книзу подломленными ветвями, ноги подкосились, и он упал бы, если б его не подхватил Франц, сразу согнувшийся в три погибели под его тяжестью. Хайнц видел запрокинутое белое лицо Штернберга, с тусклым блеском белков закатившихся глаз, с глянцевыми струйками крови, тянущимися от носа и уголков рта.

– Шеф… Ну шеф… – звал Франц, шаря по шее командира в поисках пульса.

Слезай оттуда, хотел крикнуть ему Хайнц, слезай немедленно, там тебе стоять нельзя, там опасно, и ты всё испортишь, – но сил не оставалось даже на то, чтобы разлепить губы. У самой головы с пронзительным визгом чиркнула о камень пуля. Хайнц вздрогнул. С величайшим трудом приподнял голову. Франц тем временем спрыгнул с возвышения и стянул за собой Штернберга. Было что-то жуткое и мучительное в том, как волочились по камням эти руки кудесника в сверкающих перстнях, долгие полы чёрной шинели, длинные сильные ноги в высоких офицерских сапогах. Хайнц отчаянно рванулся в сторону жертвенника – помочь унести, любой ценой защитить, но не мог и доползти до алтарного камня. Не успел Франц сделать нескольких шагов, как на площадь обрушился свинцовый ливень. Франц упал на землю, подполз обратно к жертвеннику, таща с собой офицера, забился за алтарь и закрыл командира своим телом. Вокруг верещали пули, выбивая каменную крошку.

Где-то неподалёку раздался петушиный вопль:

– Стойте! Прекратите стрельбу! Не стреляйте в Зеркала! Не стреляйте, идиоты!

На подмогу осипшему фальцету поспешил звучный баритон:

– Прекратить огонь!

Всё мгновенно стихло.

Кто-то прошёл совсем близко. Хайнц медленно, едва дыша, повернул голову и скосил глаза. У алтаря стоял серый скособоченный человек в штатском и опасливо озирался по сторонам. «Где-то я его уже видел», – подумал Хайнц. Тип, говорящий с акцентом. Он из свиты генерала Илефельда, вот что. Какой-то там иностранный учёный. Археолог или вроде того.

Тип в штатском подобрал раскрытый чемодан и принялся собирать в него разбросанные у алтаря стержни-ключи. Остановился, хмуро разглядывая что-то. Хайнц ещё немного повернул голову и помертвел: из-за угла алтаря виднелась простёртая рука в чёрном суконном рукаве и в крахмальной манжете. Под рукавом расползалась тёмная лужа крови.

Штатский слегка поддел носком нечищеного ботинка эту аристократическую, жреческую руку.

– Поглядите-ка, – негромко сказал он. – Ну, мерзавец…

Штатский достал из кармана пальто видавший виды складной нож и срезал с офицерского запястья нелепый браслет из тонких деревяшек. Каждую из составлявших браслет пластинок с рунами он разломал на куски, надавливая ею на лезвие ножа.

– Ах ты гад, – зашипел Хайнц, приподнимаясь на локтях. – Крыса помойная! Отойди от него, ты!

– Этот жив, – невозмутимо констатировал сверху уже слышанный ранее благозвучный баритон.

Чьи-то жёсткие руки подняли Хайнца за плечи и поставили на ноги. Локти заломили за спину. Прямо перед ним стоял офицер в светло-серой шинели с петлицами штурмбаннфюрера СС. Он пристально посмотрел на Хайнца. В умных и строгих глазах читалось презрение напополам с жалостью.

– Пр-редатель, – выдохнул Хайнц. – Ты убил командира! Ты убил его!!!

Хайнца толкнули в спину и повели к краю площади, где несколько автоматчиков стерегли жалкую горстку оставшихся в живых из отряда Штернберга. Хайнц увидел, как к машинам несли на шинели раненого с безобразным кровавым пятном сбоку на животе. Издали трудно было разглядеть лицо, но Хайнцу показалось, он узнал Фрица Дикфельда. На площади остались лежать четыре тела, два в серой форме и два в чёрной.

– Пауль. Харальд, – тихо сказал стоявший рядом Эрвин. Голова у него была обмотана бинтами, быстро пропитывающимися кровью, буйные рыжие волосы превратились в тёмные сосульки. Глаза друга были пустые и совершенно безумные.

– Мы с Куртом пытались добраться до винтовок, – глухо прибавил Эрвин. – Но не успели…

Хайнц тупо уставился в землю. Сознание никак не переваривало произошедшее. Всё больше тошнило, кружилась голова. Бессмысленность и ужас, ужас и бессмысленность. Это что же – Пауля нет? Харальда?.. Командира… И командира… И как же теперь?.. Всё перевернулось вверх дном и поплыло в пустоту. Хайнц почувствовал, как его подхватили и усадили на камни. Эрвин сел рядом.

– Что тут вообще произошло? – немного придя в себя, шёпотом спросил Хайнц.

– Мы задержаны, потому что нарушили приказ фюрера, – с незнакомой мертвяще-ядовитой интонацией усмехнулся Эрвин.

– Это называется «задержаны»?

– Мы оказали вооружённое сопротивление. Так они говорят. Хотя они первые открыли огонь.

От сидевшего рядом Эрвина пахло кровью. Боже, неужели нельзя было обойтись без всего этого? Неужели командир не предвидел?.. Предвидел, более того, знал, но пренебрёг, понял Хайнц. Потому что никакой он не бог. Всего лишь самонадеянный и безрассудный авантюрист…

Хайнц посмотрел поверх голов конвойных – и надолго замер, глядя в жемчужную вышину. Всё пугающе-непознаваемое и невероятное никуда не исчезло. Оно холодно наблюдало за копошащимися на площади людьми. Потемневшее небо по-прежнему было до горизонта укрыто неестественной жемчужно-лиловой дымкой, в которой теперь мелькали какие-то слабые, но тревожные красноватые вспышки. Громада скалы отражала идущий неведомо откуда серебряный свет, многократно преломлявшийся в отвердевшем воздухе. Над капищем медленно-медленно летели две птицы, едва взмахивая крыльями, и вдруг растаяли, на мгновение оставив после себя белёсые тени.

Офицер тоже смотрел вверх.

– Действительно, очень загадочное место, – сказал он штатскому, сосредоточенно собиравшему и складывавшему последние стержни. – Но, откровенно говоря, я представлял себе машину времени совсем иначе.

Его негромкие слова были прекрасно слышны даже на краю площади. Очевидно, мегалитический комплекс, помимо всего прочего, создавал какие-то необычные акустические эффекты.

– Значит, вы утверждаете, что происходящее здесь может повлиять на ход времени во всей стране? – продолжал офицер.

– К счастью, ритуал не завершён, – штатский приблизился к офицеру и протянул руку. – Герр Эдельман, я от всей души благодарю вас за помощь. Теперь у нас есть надежда, что скоро наступит долгожданный мир…

– В первую очередь, ваши благодарности должны быть адресованы фюреру, – усмехнулся Эдельман. – Если бы не его так вовремя подоспевшее распоряжение, Шелленбергу не удалось бы так скоро меня вытащить. И прислать мне на помощь достаточно людей… Да, я всегда верил в то, что на свете всё-таки существует справедливость.

Хайнц слушал их, дрожа от ненависти. Ишь, «справедливость».

– Вы знаете, как теперь всё это остановить, герр Габровски? Где у этого доисторического устройства находится рубильник? – офицер опасливо поглядывал на болезненно-алые беззвучные вспышки в недрах наливающегося темнотой неба. Со стороны реки то и дело накатывался странный ветер, ощущавшийся скорее как удар воздуха. Временами слышался далёкий басовитый звук, напоминавший гул землетрясения.

– К нашему счастью, ритуал не завершён, – повторил штатский, – но… да… Разумнее будет привести устройство в состояние равновесия. Иначе в окрестностях могут возникнуть некоторые, гм… пространственно-временные аномалии. В теории, мне известно, как управлять Зонненштайном. Но для ритуала требуется жертва.

– Жертва? – неодобрительно переспросил офицер. – Это как понимать?

– В самом прямом значении слова. Человеческая жертва Зеркалам Зонненштайна. Или, как говаривали в прежние времена, жертва духу этого места… Таковы условия работы комплекса, – извиняющимся тоном пояснил Габровски. – Принесение жертвы далеко не всегда заканчивается её гибелью. Человек предоставляет себя на суд Зеркал, и Зеркала решают, забрать его жизнь или сохранить. Также Зеркала могут вообще отвергнуть жертву. Именно это чаще всего и происходит.

Эдельман слушал весь этот бред с вытянувшимся лицом.

– Честно говоря, смахивает на полнейшую чепуху…

– Тем не менее это правда. Вы же видите, что происходит вокруг.

Аргумент был неопровержимым.

– В таком случае, привлеките к делу тех парней, обученных Штернбергом, – предложил офицер. – Им ведь удалось привести эту систему в действие.

– Боюсь, ничего не выйдет. Энергетически они уже сильно истощены. Кроме того, они фанатики, даже не просто фанатики, а рабы Штернберга. Подчиняются только ему и никому больше. Вы знаете, этот Штернберг – большой специалист в области парапсихологии и рунической магии. Он буквально приковал их к себе. Забрал часть их разума, часть души. Они уже не могут существовать сами по себе. Если их хозяин умрёт, они тоже погибнут или сойдут с ума. Кстати, раз этого не произошло, значит, Штернберг всё ещё жив.

– Это следует исправить, – заявил Эдельман, направляясь к жертвеннику.

Хайнц вскочил, но один из автоматчиков вцепился ему в плечи, а другой ткнул стволом под рёбра.

– А как же распоряжение рейхсфюрера доставить Штернберга живым? – спросил штатский.

– Убит при попытке к сопротивлению, – пояснил Эдельман, доставая оружие. Пистолет он держал в левой руке. – Мой начальник вовсе не будет огорчён таким исходом дел. Он сумеет убедить Гиммлера, что всё сделанное нами – к лучшему. Помогите-ка мне убрать этого бедолагу, – попросил он штатского. Вместе они приподняли мёртвое тело.

– Какая поразительная средневековая преданность, – изумился Габровски. – Погибнуть, грудью прикрывая хозяина. В этом есть что-то азиатское…

– А ведь вы правы, Штернберг жив, – заметил Эдельман. – И, кажется, приходит в себя.

– Я бы не стал ждать, покуда он очнётся, – опасливо произнёс Габровски.

– Я хочу, чтобы он знал, от чьей руки погибнет.

Хайнц с воплем рванулся вперёд и тут же получил прикладом автомата под дых.

На алтарь легла крупная длиннопалая рука в перстнях. Штернберг сел, опираясь на низкий стол жертвенника. Его покачивало из стороны в сторону, из носа текла кровь.

Эдельман навёл на него пистолет.

– Надеюсь, вы меня узнали. Надеюсь, вы уже поняли, что ваша преступная затея провалилась. Я бы предпочёл, чтобы вы и все вам подобные предстали перед судом будущей свободной Германии. Хотя, конечно, было бы наивно надеяться, что вы станете дожидаться суда. Но всё же на этом свете существует справедливость…

Грянул гулкий винтовочный выстрел. Эдельман пошатнулся, упал на подломившиеся колени и опрокинулся навзничь. На его светло-серой шинели, на груди, быстро расплывалось ярко-алое пятно. На мгновение настала пронзительная, ошарашенная тишина. Приподнявшись, Хайнц увидел на противоположной стороне площади укрывшегося в тени огромных камней Вилли Фрая. Тихоня Вилли, спокойный и собранный, как на стрельбище, передёрнул затвор и снова вскинул винтовку – как, когда успел её раздобыть? – ловя на мушку штатского. Тот успел распластаться по земле, спрятавшись за жертвенником. Тогда Вилли вторым выстрелом уложил стоявшего ближе прочих к Штернбергу солдата. В него самого уже палили со всех сторон. Он скрылся среди камней, несколько человек бросились за ним. Между мегалитов забились вспышки и трескучее эхо коротких очередей. Очень скоро всё стихло.

Штернберг, шатаясь, поднялся на ноги. Высоченный и широкоплечий, он, возвышаясь посреди пустой площади, был идеальной мишенью. Десятка два автоматчиков целились в него, но никто не посмел выстрелить. Он постоял, неустойчиво переступая с ноги на ногу, и рухнул на колени. Осторожно, словно отказываясь принять очевидное, потрогал неподвижное тело Франца, приподнял, привлёк к себе. За его склонённой спиной штатский, пригибаясь, тащил чемодан.

А Штернберг смотрел куда-то вдаль, поглаживая мёртвое лицо оруженосца. Сейчас, перемазанный своей и чужой кровью, он выглядел сущим чудовищем в чёрной шкуре, с драконьим гребнем приподнятых порывами ветра светлых волос, с неживым лицом, на котором провалившиеся в кромешный мрак глаза были скрыты надтреснутыми очками. Он встал, поднял тело ординарца – так легко, словно крепко сложенный юноша весил не больше ребёнка, – и бережно уложил на алтарный камень. Сам опустился рядом на землю, что-то бормоча и мотая головой, точно полоумный. Потом поглядел вперёд и вверх, на равнодушную громаду скалы. Тишина разбилась вдребезги под его протяжным хриплым воем, полным горчайшего бессилия и непримиримого чёрного бешенства.

За криком лавиной обвалилось многократное эхо. Набирающий силу ветер принёс редкие хлопья снега и – удивительное тепло, дохнувшее со стороны реки, словно там стояла гигантская печь. По площади вместе с позёмкой пробежала волна рыже-жёлтых листьев, взявшихся неведомо откуда, – ведь все деревья в округе стояли голые, оцепеневшие от холода, а опавшая листва давно почернела от дождей и смёрзлась под покровом густого инея. Следующий порыв ветра, горячий и свежий, был наполнен – немыслимое дело – ароматом цветов; вперемешку со снегом по площади мело белые яблоневые лепестки, и следом за ними летели жёлтые листья. Солдаты забеспокоились, заозирались кругом, не зная, что предпринять. Роща по правую сторону от капища на глазах затуманивалась зелёной дымкой стремительно проклёвывающейся листвы, а по левую сторону деревья стояли потемневшие, мёртвые, и под порывами ветра с них осыпалась кора. Холодный яркий свет был рассеян в воздухе, словно пыль. Небо было фиолетово-чёрным.

Штатский первый понял, что пришла пора сматываться. Он, мелко семеня, пересёк площадь, запетлял между камнями и припустил во весь дух, натужно клонясь набок под весом украденного чемодана, – но побежал не к машинам, а совсем в другую сторону, к лесу. Никто, кроме Хайнца, не обратил на него ни малейшего внимания. Все зачарованно смотрели, как в чёрном небе ветвятся беззвучные молнии, а пологий берег реки густо покрывается весенними цветами. Между тем роща уже сменила глянцевую зелень на осеннее золото. Тихо летел невесомый редкий снег, вкрадчиво трогая нежные цветы. Загипнотизированная природа была переполнена нереальной, отравляющей красотой горячечного сновидения.

Солдат, крепко державший Хайнца, вдруг отпустил его и бросился бежать, отшвырнув автомат. Хайнц так и не понял, что произошло. Он поглядел на брошенное оружие – автомат покрывали шелушащиеся язвы ржавчины, растущие прямо на глазах. Хайнц оторопело наблюдал за этим зловеще-стремительным процессом, чувствуя, как по спине течёт холодный пот.

Среди камней забились срывающиеся крики и отчаянная пальба. Солдаты стреляли куда попало, швыряли оружие, бестолково носились туда-сюда, кто-то побежал к машинам, кто-то упал и больше не поднимался. Два грузовика, один с арестованными, другой порожний, с рёвом рванулись с места. За ними последовали ещё один автомобиль и два мотоцикла. Прочие машины уже не заводились. Люди убегали по дороге без оглядки, точно их преследовала вся преисподняя. Некоторые остались лежать у мёртвых машин.

Снег сменился редким, не по-осеннему тёплым дождём.

Хайнц, будто в трансе, двинулся куда-то вперёд, обходя неподвижные тела, распростёртые на блестящих от влаги гранитных плитах. На погибших старался не смотреть. Однако случайный взгляд выхватил чью-то скрюченную руку, сморщенную, высохшую, точно прокопчённую, всю покрытую похожими на крупу коричневыми пятнами, с безобразными жёлтыми ногтями. Хайнц смотрел, не понимая, вглядывался, хотя и не желал глядеть, и невольно подходил всё ближе, и даже наклонился, чтобы лучше было видно – совсем как в ночном кошмаре, когда тошное любопытство оказывается сильнее самого дикого страха. Шинель мёртвого солдата расползалась от ветхости, а под заросшим ржавчиной шлемом было ссохшееся, как сушёный плод, с провалившимися глазницами, лицо древнего старика. Хайнц отшатнулся, тихо взвыв от ужаса.

Наверное, с ним случилось что-то вроде обморока. Обнаружил он себя идущим по площади дёрганой, шаткой походкой. Он чувствовал себя последним живым существом на земле. Задушено звал: «Командир! Командир!..», не отводя взгляда от сидящего на земле человека в чёрном, уронившего голову на алтарный камень. Он не смел думать о том, что будет делать, если окажется, что на месте командира – тоже такой вот жуткий стариковский труп в сгнившей одежде – будто считаные минуты обернулись столетием… Ошарашенный этой внезапной мыслью, Хайнц посмотрел на собственные руки, на миг кромешного ужаса приняв пятна грязи за отметины времени. Помедлив, положил дрожащую ладонь на плечо офицера. Тот сразу обернулся, да так резко, что Хайнц отскочил.

Лицо Штернберга было по-прежнему молодым, но совершенно безжизненным и как никогда, до гротеска, уродливым: с кровавыми потёками, правый глаз почти закатился за веко, а тусклый левый казался незрячим. Штернберг долго смотрел на Хайнца, будто не узнавая.

– А, это вы… – холодно произнёс он наконец. Помолчав, бездушным стальным тоном добавил:

– Я должен во что бы то ни стало завершить операцию. Вы мне в этом поможете.

В его голосе, холодном, как арктическая пустыня, не оставалось ни тени эмоций.

– Т-та-так точно… – Хайнц не мог пересилить дрожь кривящихся и прыгающих губ. – Ра-разрешите д-доложить… Тут один штатский украл ваш чемодан. Покидал в него все эти стержни и смылся. Я видел, куда он побежал… И ещё… – Хайнц хотел рассказать про мертвецов со старческими лицами, но только, заикаясь, тыкал рукой куда-то в сторону, а другой рукой размазывал по лицу мокрую грязь, невнятно приговаривая:

– В-виноват… в-виноват…

Ледяное ожесточение на лице офицера сменилось неопределённым пустым выражением, словно он тяжело приходил в себя после глубокого наркоза. Он посмотрел на Хайнца почти растерянно. Обвёл шальным взглядом площадь, на которой больше не осталось ни единой живой души. А потом сделал то, что вмиг смыло весь кошмар последних часов. Штернберг взял Хайнца за плечи, грубо встряхнул, примял к себе и тихо произнёс:

– Ты молодец… Не сбежал, не сдрейфил… как все эти шавки… Ты же просто молодец. Один я тут сейчас свихнулся бы.

Хайнца поразило неожиданное «ты» вместо привычного холодно-насмешливого и высокомерно-снисходительного «вы».

– Мы догоним этого чёртова предателя, – сказал Штернберг. – Мы быстро его найдём, он не мог далеко уйти с таким грузом. А затем вернёмся сюда и завершим операцию.

«Мы», – мысленно повторил Хайнц.

– Подыщи себе оружие, – велел Штернберг. – И поторопись, у нас нет времени.

Хайнц не сразу сообразил, что оружие придётся позаимствовать у покойников. У тех самых, погибших непонятной и чудовищной смертью, с наружностью древних стариков. Да и автоматы-то им под стать, сплошь ржавый хлам, убедился Хайнц, пересилив отвращение и подойдя поближе к трупам, выглядевшим так, будто они пролежали на площади уже не меньше недели. Время, за считаные минуты убившее этих людей, теперь стремительно пожирало их ветхую плоть. Хайнца затошнило. Он оглянулся на офицера, вновь склонившегося к погибшему ординарцу. Штернберг, как мог, оттёр своим платком кровь с лица Франца, снял с шеи серебряный орден на трёхцветной ленте, Рыцарский крест за военные заслуги с мечами, и надел на шею оруженосцу. Наклонился ещё ниже, коснулся щекой пепельно-бледной, в проступивших веснушках, щеки юноши и пошёл прочь. Проходя мимо Хайнца, подобрал валявшуюся под ногами изъеденную ржавчиной железяку и протянул ему. Груда ржавчины, словно в сновидении, на глазах обращалась в новенький, пахнущий ружейным маслом автомат. Хайнц онемел. Это так обыденно сотворённое чудо возрождения уничтоженной вещи потрясло его даже больше, чем все увиденные ужасы. Но если вещи можно вернуть жизнь, то почему же…

– Зеркала не воскрешают мёртвых, – сухо ответил Штернберг на невысказанный вопрос и направился к машинам – некоторые из них стояли, как пустые панцири доисторических животных, рассыпаясь от ветхости ржавой чешуёй, а другие выглядели новее прежнего, – и скоро вернулся в фуражке, вооружённый пистолетом и своим длинным кинжалом, неся с собой карабин, стальной шлем и пару брезентовых подсумков с магазинами для автомата. Каску он вручил Хайнцу, хотел поменять карабин на автомат, но, поколебавшись, оставил карабин себе и отдал Хайнцу подсумки. Ничего больше не сказав, быстро пошёл в ту сторону, где на пологом пригорке виднелась на ковре инея одинокая цепочка вихляющих следов с пунктирной бороздой по правую сторону. Вору, видать, немалых усилий стоило уволочь полный чемодан, ценность которого Хайнц сейчас видел единственно в том, что он принадлежал командиру, – ведь все экраны, или, как называл их Штернберг, Зеркала, по счастливой случайности не задетые пулями, стояли на месте, ожидая достойного завершения обряда.

– Там ключи, там документация, всё это не должно попасть в руки врагов, – бросил через плечо Штернберг, ушедший уже далеко вперёд. – Прибавь шагу.

Но Хайнц ещё немного помедлил, озираясь. От капища в ноябрьскую стужу веером расходились клинья смещённого, вырванного из всеобщего порядка времени, и куст шиповника стоял неподалёку, словно располосованный надвое: пунцовые цветы соседствовали с заиндевевшими колючками.

* * *

Чтобы не отстать от Штернберга, Хайнцу приходилось то и дело срываться на бег. Под ноги подворачивались узловатые сосновые корни, и Хайнц, оступаясь, клял про себя поляка, зачем-то кинувшегося в лес, вместо того чтобы избрать в качестве пути для своего бегства дорогу. Штернберг, сосредоточенно смотревший вперёд и вроде бы не обращавший больше на Хайнца никакого внимания, выглядел опасно отравленным утратой и неудачей – и одновременно казался напоенным ими же до состояния абсолютной неуязвимости. Чудилось, он своим целеустремлённым громоздким и чеканным шагом пройдёт сквозь любую преграду, перед ним в страхе расступятся воды, а топи превратятся в каменистую твердь. Хайнц не мог себе представить, что ждёт злосчастного поляка.

Чем дальше они уходили от Зонненштайна, тем более бледным и будничным становилось небо, там, на капище, ужасавшее инфернальной лиловой чернотой. Сквозь плывущие в вышине ветви сосен крался сумеречный свет. Штернберг ещё ускорил шаг.

Автомат тяжело бился в грудь. Хайнц думал о польском археологе. Представлял, как этот тощий серый человек куда-то тащит через морозный лес неподъёмный чемодан, возможно, догадываясь, что его преследуют. Что он говорил об этом капище? «Возникнут пространственно-временные аномалии». «Для ритуала требуется жертва». Археолог был единственным, кто не повёл себя как идиот, когда началась вся эта чертовщина. Он явно очень многое понимает… А ведь у него даже нет оружия, вспомнил Хайнц. Ему не хотелось убивать безоружного штатского. Забрать у него чемодан да отпустить на все четыре стороны. Но командир наверняка не позволит. Будет мстить за своего Франца… Хайнц покосился на Штернберга. «Вот если бы я один ловил беглеца, я б его, пожалуй, прежде чем отпустить, как следует расспросил про этот Зонненштайн, вот что. И ещё про командира, обязательно…»

«Вот мерзавец», – всплыло в памяти гневное восклицание, что вырвалось у поляка, когда тот торопливо стащил с руки лежавшего без сознания Штернберга вполне безобидного и нелепого вида браслет с руническими значками. Хайнц никогда не обращал особого внимания на этот браслет: мало ли какие побрякушки носит странный офицер. А поляк уничтожил браслет тщательно, будто ампулу с опасным ядом.

«Они сильно истощены энергетически. Это было сказано про нас. Верно сказано. До сих пор слабость такая, что ноги едва несут».

«Они рабы Штернберга. Разве я – раб? Я же не чувствую себя рабом».

«Штернберг – специалист в области парапсихологии и рунической магии. Он буквально приковал их к себе. Забрал у каждого часть личности. Они повинуются только ему и никому больше. Они уже не способны существовать сами по себе. Они не смогут без него жить… Это что – правда? А разве нет?..»

Хайнц вздрогнул, вспомнив, что его спутник слышит каждую его мысль, и с опаской посмотрел на офицера. Но тот даже не обернулся. Похоже, ничего не слышал, думая о чём-то своём, чёрном и пронзительном, без устали гнавшем его вперёд.

«Хайль Штернберг. Это я сам сказал. Я ведь ни о чём и не думаю, кроме него».

Вилли Фрай любил повторять: «Он самый лучший командир на свете…»

«Да ничего подобного. Штернберг – никуда не годный командир. По его вине погибли почти все его подчинённые…» Хайнца потрясло кощунство собственных мыслей, но он уже не мог остановиться. Ему припомнился жутковатый ритуал, который офицер учинил над ним посреди высохшего поля, на стрельбище. И ещё – тонкий шрам на груди, шрам в виде какой-то руны. В точности такую же руну Хайнц потом видел на одной из деревянных пластинок штернберговского браслета. Всего этих пластинок было семь…

«Нас тоже было семеро».

Хайнц замедлил шаг. Долговязый человек быстро уходил прочь в инистую дымку оцепеневшего леса. Хайнц сделал попытку возненавидеть этого человека, своей блажью погубившего его товарищей. Не получалось. Хайнц попробовал ещё раз. Никакой этот Штернберг не командир. Собственник, вздумавший распоряжаться их жизнями. Выкупить их ценой возможность победы.

Похоже, последние мысли Штернберг всё-таки услышал. Офицер остановился и обернулся. Он был довольно далеко. Хайнц, уже отдышавшись, с независимым видом поправил ремень автомата и поглядел в сторону, чувствуя холод мрачного азарта и какой-то непонятной вины.

– Что у тебя там случилось? – недовольно спросил Штернберг.

Хайнц не ответил. Он обмирал от собственной дерзости. Сделать что-то наперекор этому всемогущему человеку. «Наверное, я начинаю освобождаться из-под его власти, – подумал он, – ведь амулет-то с нашими рунами уничтожен…»

Штернберг тут же схватился за левое запястье. Вот так-то, отметил про себя Хайнц, значит, этот дурацкий браслетик и впрямь имел большое значение.

Офицер вопросительно поглядел на Хайнца и сразу как-то сник. Видать, прочёл, что творится в голове у его последнего подчинённого.

– Что, так и будешь теперь стоять? – холодно поинтересовался Штернберг.

Хайнц не ответил.

– Ну и стой, – офицер повернулся и пошёл дальше. Хайнц почувствовал себя крайне глупо. Подождал ещё немного и пошёл следом, поторапливаясь ровно настолько, чтобы не потерять высокую чёрную фигуру среди тёмных сосновых стволов. «Я не раб, – твердил про себя Хайнц. – Я никому не раб».

С неба падали редкие, огромные ветвистые хлопья. Скоро снег стал мельче и повалил гуще. Хайнцу пришлось сократить расстояние между собой и Штернбергом, чтобы не потерять того из виду. Офицер теперь часто наклонялся к земле, трогал её рукой и словно бы спрашивал что-то. Шёл он по-прежнему очень уверенно: то, что следы беглеца исчезали под снегом, его нимало не смущало.

Хайнц горстями брал снег и сыпал в рот, пытаясь утолить давно мучившую его жажду. Воды получалось чуть, от оседавшей во рту снежной ваты холодом заломило зубы и нёбо. Шедший впереди Штернберг снегом умыл перемазанное кровью лицо, на отлёте держа за дужку очки. На Хайнца он ни разу не оглянулся.

Шли долго. По расчётам Хайнца, они уже давным-давно должны были выйти к деревне. Очень удивляло то, что им ни разу не попалось по пути ни одной дороги, ни одной тропы, вообще ни намёка на человеческое присутствие. «Никогда бы не подумал, что в Тюрингенском лесу есть такая глушь», – изумлялся Хайнц.

Штернберг остановился, нагнулся и принялся что-то рассматривать. Хайнц подошёл ближе. Присыпанные снегом следы: как будто человек несколько раз спотыкался, падал, но поднимался и шёл дальше. Чем-то эта находка Штернберга сильно озадачила.

– Зачем? – вырвалось у Хайнца. – Зачем вы с нами такое сделали?

Хайнц не умел толком объяснить, что имеет в виду, но говорил об операции, произведённой над его душой тонким скальпелем, виртуозной рукой, мастерски, холодно и равнодушно.

– Зачем? – Штернберг смотрел спокойно и твёрдо, и, кажется, даже печально. – Мне от вас требовалась гарантированная абсолютная преданность, – сухо объяснил он. Такая невозмутимая откровенность показалась Хайнцу оскорбительнее любых попыток извернуться.

Хайнц почувствовал, что даже теперь не способен как следует на него разозлиться. Стоящий перед ним человек был настолько уникален, так явственно читалась на нём печать особенности, неповторимости этого странного создания, что казалось немыслимым и даже преступным судить его по каким-то общим законам. В его нежелании отпираться, спокойном признании – напомнившем то, как он выпрямился во весь рост под дулами автоматов, – сквозило диковатое обаяние сумасшедшего.

Неужели ему нельзя было добиться от подчинённых почитания и преданности естественным путём, поразился Хайнц. Он ведь запросто сумел бы это сделать. Зачем ему ещё понадобились какие-то оккультные обряды – насилие и чрезмерность?

– Можно было, разумеется, попробовать обойтись и так. Но в человеческих чувствах не существует гарантии. Что одному приятно, то другому отвратительно, и наоборот. Что нравилось вчера, начинает раздражать сегодня. А некоторым так и вовсе всё подозрительно – или всё безразлично. Кому это знать, как не мне… Зонненштайн требует слаженную волю, общий искренний порыв. Мне была нужна гарантия, что всё пойдёт как надо. И я провёл корректировку вашего сознания. Вот и всё. Надеюсь, тема исчерпана? – очевидно, Штернбергу не слишком хотелось это обсуждать: речь его стала отрывистой, на скулах проступил бледный румянец. Удивительно было, что он вообще ответил, а не отделался приказом замолчать.

– А если я не хочу, чтобы моё сознание вот так уродовали, проводили в нём какую-то корректировку, – сердито сказал Хайнц. – И вообще…

– Вот только не надо мне объяснять, как это гнусно и прочее, – прервал его офицер с какой-то нарочито-отталкивающей усмешкой. – Да, гнусно. И что с того?

Хайнцу захотелось ударить его. Каким же гадом он всё-таки иногда бывает. Однако вспышка возмущения быстро погасла – Хайнц догадался, ему просто-напросто сунули в зубы то, что он в данный момент хотел получить: «Да, я сволочь, что и требовалось доказать, отстань».

Хайнц плёлся далеко позади Штернберга и раздумывал, как бы ему, рядовому, объяснить высокопоставленному офицеру, что тот перестарался, сделал лишнюю работу, покалечил людей, которые и без всяких специальных мер пошли бы за ним куда угодно. Он ведь мысли читает. Так как же он этого не понимает? Или не хочет видеть, не верит? Самому себе не верит?

Штернберг то и дело беспокойно оглядывался, и даже сквозь завесу снега было видно, что лицо у него злое, и он, наверное, хотел бы крикнуть Хайнцу «заткнись» – если б таким окриком можно было заставить человека перестать думать.

Когда между деревьями показался просвет, Штернберг резко остановился, предупреждающе поднял руку и снял с плеча карабин. Хайнц замер на месте. Тишина обступила его со всех сторон, лишь глухо слышалось глубокое и ровное дыхание леса в кронах сосен. Хайнц напряжённо осматривался по сторонам, но ничего не видел, кроме сосновых стволов и переплетения веток. Штернберг осторожно двинулся вперёд, от дерева к дереву. Хайнц снял автомат с предохранителя и последовал примеру командира.

Деревья расступились, открывая расстилающийся под низким небом белый простор у подножия крутой, поросшей чёрным ельником горы. Хайнц посмотрел на Штернберга: тот опустился на одно колено, взял на изготовку карабин и теперь пристально вглядывался куда-то вдаль сквозь редеющий снег. Весь облик офицера выражал такую спокойную, нерушимую уверенность, что у Хайнца мгновенно потеплело на душе. Где ещё найти такого человека, чья вера в собственные силы согревала бы окружающих подобно жару от костра, подобно солнечным лучам… Ещё подумалось, что офицер совсем недаром оставил себе карабин, а Хайнцу отдал автомат: очевидно, Штернберг не возлагал никаких надежд на Хайнца как на меткого стрелка и взял оружие гораздо большей прицельной дальности, отводя себе главную роль в той охоте, которую они вели. Это показалось Хайнцу оскорбительным. «Как солдат я, значит, не имею ценности, я нужен лишь в качестве источника энергии, вроде аккумулятора…» Тут Штернберг раздражённо покосился на него и проговорил свирепым шёпотом:

– Ну чего ты заладил, хватит уже рассусоливать, не слышно из-за тебя ни черта!

Что значит «хватит», оторопел Хайнц, – думать хватит? «Похоже, он из-за меня не слышит мыслей того, кто находится там, впереди. Может, он засёк польского археолога?» Хайнц сделал попытку вообще не думать – не получалось. Он окинул взглядом заснеженное поле и вдруг понял, что тёмное пятно, принятое им поначалу за камень, на самом деле – лежащий в снегу человек. Едва ли это мог быть кто-то иной, кроме беглеца-учёного.

Штернберг поднялся и махнул рукой:

– Ладно, пошли. Только в случае чего в спину мне ненароком не пальни…

Офицер, с карабином в руках, почти бегом направился к лежащему посреди поля человеку. Хайнц, выставив автомат, пошёл следом, невольно пригибаясь из-за острого чувства собственной уязвимости на открытом месте, лишённом всяких укрытий.

Поляк лежал в снегу, подогнув руки и ноги. Голова неестественно запрокинута назад, лицо искажено, а вместо горла – рваный чёрно-красный провал. Снег запорошил окровавленное пальто, тихо падал в остекленевшие глаза и в страшную глубокую яму под щетинистым подбородком.

Большой угловатый чемодан валялся рядом, равномерно присыпанный снежным пухом.

Штернберг встал над погибшим, опустив оружие. А Хайнца продрал такой ужас, что земля качнулась под ногами. Сначала старики на капище, теперь ещё и это… Кто его вообще так? Собака? Волк? Не дай бог, здесь, ко всему прочему, ещё и волки водятся…

Штернберг коснулся ладонью плеча мертвеца и сразу отдёрнул руку, не то с брезгливостью, не то со страхом.

– Санкта-Мария, райские кущи и адская бездна, – по-книжному затейливо выразился он.

– Разрешите вопрос, – не выдержал перепуганный Хайнц.

– Если б я ещё знал на него ответ, – отмахнулся Штернберг и вновь склонился над трупом. – Ведь чертовщина же какая-то жуткая… Ничего не понимаю…

Штернберг осторожно приподнял скрюченную руку поляка за густо перемазанный в крови рукав, отпустил. Вновь выпрямился и пусто, немигающе уставился куда-то вдаль; его побелевшее лицо напоминало снежную маску. И Хайнц впервые увидел на этом лице, обычно непроницаемо-властном или насмешливом, беспомощно-потерянное выражение, полное самого глубокого ужаса.

Хайнц сухо сглотнул. Заставил себя посмотреть на убитого внимательнее. Разодранная плоть гадостно-неодолимо притягивала взгляд, и Хайнцу пришлось сделать усилие над собой, чтобы рассмотреть одежду, руки поляка… Всё было залито застывающей на морозе кровью. Сведённые предсмертной судорогой пальцы были облеплены какими-то кровавыми лохмотьями, и даже полумесяцы ногтей были чёрно-багровыми. Будто человек не зажимал рану руками, а раздирал её.

Будто раздирал.

Штернберг подобрал чемодан и шатким, неверным шагом направился обратно. Хайнц кинулся следом, стараясь не отставать. От страха его начало не на шутку лихорадить.

– Прости меня, – вдруг произнёс офицер, обернувшись. – Прости меня за то, что втянул тебя во всё это.

Хайнц ошарашенно промолчал. Никогда ему ещё не доводилось слышать, чтобы высокопоставленный офицер просил прощения у рядового…

Дальше шли в тишине. Поначалу Штернберг словно бы играючи нёс огромный тяжёлый чемодан, но через какое-то время стал устраивать передышки: клал свою ношу на землю и стоял, ссутулившись, бессмысленно глядя куда-то вдаль. Наконец, Хайнц отважился спросить:

– Разрешите, я понесу?..

– Нет.

«Не доверяете?» – мрачно подумал Хайнц.

– Ладно, держи.

Чемодан, полный глухо бряцающих металлических стержней-ключей, оказался чудовищно тяжёл. Хайнц пёр его, через каждые две минуты меняя руки, и очень скоро окончательно выдохся. Чемодан снова взял Штернберг, и дальше они несли груз по очереди.

– Командир, а что теперь будет? – спросил Хайнц во время одной из кратких передышек.

– Придётся дожидаться завтрашнего утра, чтобы провести обряд. Лучше было б, конечно, подождать на капище. Только бы туда в наше отсутствие никто не сунулся…

Значит, всё заново, поёжился Хайнц. Восемь человек лишились чувств, когда Зеркала, заработав, стали забирать энергию. «А теперь нас всего двое. Выходит… выходит, мы вообще погибнем, когда снова приведём эти штуковины в действие?..»

– Не исключено, – спокойно согласился Штернберг.

«Боже мой, – затосковал Хайнц, – я же не хочу…»

– Я тебя и не заставляю, – ровно сказал офицер. – Напротив – когда доберёмся до капища, возвращайся в деревню. Это приказ. Хватит с меня на сегодня трупов. Только, когда пойдёшь туда, не сходи с дороги, в условиях темпоральной нестабильности на проторённых путях всегда безопаснее. Иди прямиком к генералу Илефельду, если он ещё не сбежал. Тебя, разумеется, сразу потащат на допрос по поводу нарушения приказа фюрера. Ничего не бойся, просто сваливай всё на меня. Мол, начальник распорядился, вот и выполняли. Ты человек подневольный, вряд ли они тебе что-нибудь сделают…

– Командир, я с вами, – с обидой сказал Хайнц.

Штернберг помолчал, внимательно посмотрел на него. Хайнц выдержал этот исковерканный взгляд, в свою очередь твёрдо глядя в лицо офицеру – и видя засохшую кровь на кромках тонких ноздрей, лилово-сизые тени на подглазьях, нелепые разноцветные глаза за надтреснутыми очками – и что-то дикое и отчаянное в этих глазах, безмолвно кричащее, не находящее выхода, безнадёжное, подобно последнему взгляду осуждённого перед залпом расстрельной команды.

– Ладно, – сказал, наконец, Штернберг. – Тогда не трясись.

– Я и не трясусь…

От мысли, что уже завтра ему, скорее всего, суждено погибнуть, Хайнца всё равно начало трясти, да ещё как, зуб на зуб не попадал. Он пытался успокоиться, подумать о чём-нибудь другом, и Штернберг, конечно, прекрасно это чувствовал и говорить начал, верно, лишь затем, чтобы как-то его отвлечь.

– Сегодня ты видел подлинную цену милосердия, – тихо говорил Штернберг. – Цена ему – моё сегодняшнее поражение. У меня был отличный шанс раз и навсегда избавиться от Эдельмана. Просто нажать на спусковой крючок, и всё. Я этого не сделал. Отрыжка гуманистического воспитания, снисхождение к обезоруженному и всё такое прочее. Вас уже воспитывали иначе. И правильно, наверное. Не откладывай на завтра убийство врага, если можешь уничтожить его сегодня.

Хайнц ничего не ответил на это и долго молчал. Сплетение ветвей над ними ловило настороженный слух в паутину своего оцепенелого безмолвия. Деревья редели, светлеющий воздух словно наполнялся серебряной пылью.

– Командир, а если наша… операция… завершится успешно, то мы… ну, то есть, даже если нас уже не будет… наша страна совершенно точно одержит победу?

– Абсолютно точно, это я тебе обещаю.

«А что стало бы, если б победили не мы, – почему-то подумал вдруг Хайнц почти против воли – с таким чувством, будто заглядывает в пропасть. – Действительно, что ли, пришли бы красные варвары с Востока и всех немцев сослали бы в Сибирь? Командир-то наверняка знает…»

– Насчёт Сибири вполне возможно… – задумчиво произнёс Штернберг. – А если говорить в общем… Что было бы… Позор пострашнее версальского. Вечный. Несмываемый. Победителей, как известно, не судят, зато побеждённых… Что ещё… Раздел территории непременно имел бы место. Для оставшихся в живых – чёрная слава агрессивных выродков. А среди победителей долго ходили бы легенды о существовавшей некогда державе-фениксе, державе-чудовище, державе-насильнике. И если б победители решили отплатить нам нашей же валютой, то небо рыдало бы над нами кровавыми слезами…

– Но ведь мы победим?

– Обязательно.

Тишина уходила, просыпался ветер, принося новую лавину снегопада.

Штернберг глянул на Хайнца со слабой улыбкой. Хайнц неуверенно улыбнулся в ответ. Страх перед завтрашним немного отпустил: всё-таки умереть во имя спасения родины, да ещё вместе с таким человеком – пожалуй, самый лучший финал, какой только можно себе пожелать.

Тюрингенский лес

5 ноября 1944 года, после полудня

Они шли дальше. Чёрные вершины обступивших их берёз в арестантских одеждах беспорядочно мотались под ледяным ветром, а впереди шумно дышал ровно поднимающийся в гору сосновый лес.

Штернберг волок чемодан с бумагами и ключами от Зонненштайна, и эта свирепая тяжесть, ломавшая его самоуверенную осанку и клонившая к земле, словно была епитимьёй за Франца, и епитимьёй даже слишком лёгкой. В груди жгло, во рту горчило. Штернберг сжал зубы. Он гнал себя выполнять свой долг. Не думать сейчас о Франце. Не думать об оставленном посреди белого поля мёртвом поляке – ни единого чужого ментального отпечатка, только предсмертный ужас – словно в каком-то помешательстве этот человек сам себе разодрал горло… Не думать о концлагерях. Да, там ежедневно тысячи людей превращаются в пепел. Но если сейчас из-за этого отступить, сдаться, то в пепел превратится вся Германия. «Или ты желаешь, чтобы союзники в конце концов подмяли Германию, твою Германию под себя? Ты хочешь жить в стране – или оставить после себя страну – подобную изнасилованной во все места девке с переломленным солдатскими сапогами хребтом? Нет? Тогда иди».

Спустившись с горы, они пошли вдоль широкого оврага, то и дело обходя поваленные сосны, уткнувшиеся макушками в овраг и оттого напоминавшие убитых солдат, чьи ноги торчат наружу из воронки от разорвавшегося снаряда. Здесь Штернберг впервые за долгое время ощутил чьё-то постороннее незримое присутствие, более того, чьё-то пристальное внимание, пронизывающий взгляд, гранитно-холодный и тяжёлый, как каменная глыба. Как давно он не чувствовал этого взгляда…

Штернберг поглядел на циферблат наручных часов. Часы стояли. Они давно уже встали, с самого начала погони за поляком, а, может, и раньше, во время ритуала. Чувство времени же напрочь исчезло: порой казалось, что их путь через лес длится вечность.

Ощущение чьего-то вездесущего присутствия не покидало. Штернберг огляделся по сторонам – и замер на месте. Проморгался, поправил на носу очки и вновь всмотрелся в бурелом.

Нет, ему не померещилось.

Он увидел волка.

Серебристо-белый зверь, то ли совсем седой, то ли альбинос – ведь в Тюрингии решительно неоткуда взяться полярному волку, – трудноразличимый в своём роскошном камуфляжном обмундировании на фоне заснеженного склона горы, стоял на стволе упавшего дерева, лежащем наклонно поперёк другого ствола, и неотрывно глядел на людей, поставив торчком острые уши. В его неподвижности, картинной позе и суровой красоте было больше от скульптуры, чем от настоящего волка. Собственно, Штернберг никогда раньше и не видел настоящих волков, разве что в клетках в зоопарке.

– Стой, – шёпотом сказал он солдату. Тот сразу остановился, завертел головой, потом уставился на Штернберга:

– Командир, в чём де…

– Волк, – одними губами произнёс Штернберг.

– Я не вижу никакого волка.

– Вон, на поваленной сосне стоит. На нас смотрит.

– Где? Я не вижу…

Страха не было. Разве стоит бояться какого-то волка двум вооружённым людям? Единственное, от чего Штернбергу стало не по себе – он не видел ауры зверя. Хотя это могло быть всего лишь следствием крайней усталости. «Неужто он и убил поляка? Что делать-то? Выстрелить? Или попробовать отпугнуть?» – растерянно подумал Штернберг. Где-то ему доводилось читать, что волки боятся резких звуков.

Штернберг постучал стволом карабина о металлические замочки чемодана и оглушительно гаркнул, так, что снег с веток посыпался. Волк действительно тут же соскочил с поваленного дерева и стремительными бесшумными скачками понёсся над землёй, сливаясь со снегом, – но не прочь от людей, а, наоборот, прямиком к ним.

– Стреляй! – крикнул Штернберг бестолково озиравшемуся солдату.

– В кого?! Куда?! – запаниковал тот.

Штернберг пальнул из карабина в воздух. На выстрел волк обратил внимания не больше, чем генерал, ведущий армию в наступление. Происходило нечто уже совершенно противоестественное.

– Чёрт, – Штернберг уронил чемодан, оттолкнул Рихтера и прицелился. Вновь грохнул выстрел. Мимо. Второй выстрел Штернберг сделал почти в упор.

В следующее мгновение взбесившаяся зверюга длинным прыжком швырнула себя точно между ними, Штернберг только успел отгородиться карабином, как палкой, когда волк, вблизи оказавшийся ненормально огромным, сшиб его с ног мощным скачком. Падая, Штернберг увидел перед собой оскаленную пасть, полную сахарно-белых зубов в тягучей прозрачной слюне, и больше уже не видел ничего, потому что кувырком покатился в овраг, потеряв в яростно хлеставших его кустах карабин и фуражку, и только каким-то чудом не выколол себе глаза о ветки и не свернул шею.

Ругаясь и отплёвываясь, он выбрался из заснеженной кучи прелых листьев, поправил очки, потрогал саднящую царапину на скуле и, окончательно придя в себя, схватился за кобуру, дико озираясь по сторонам. Волка нигде поблизости видно не было. В овраг тяжело сползала вязкая тишина, вызывавшая самые скверные подозрения о том, что могло произойти там, наверху, с нелепым солдатом.

– Рихтер! – загорланил он, размахивая пистолетом. – Рихтер, отзовись! Хайнц!!! Сопляк чёртов, только попробуй сдохни!

В горле что-то болезненно оборвалось, и Штернберг яростно закашлялся, пятернёй придерживая очки. На краю оврага не было заметно ни малейшего движения. Снежная тишина рушилась сквозь редкую сеть сосновых ветвей с глухого неба.

– С-санкта-Мария… В бога и в фюрера… Святую деву через всю дивизию… – тщетно пошарив по снегу в поисках карабина, Штернберг полез по почти отвесному склону, сжимая в одной руке пистолет, а другой цепляясь за ветви кустов.

Выбравшись наверх, он понял, что оказался на другой стороне оврага. Он так боялся увидеть на противоположном краю пятна крови и безжизненное тело, и невольно у него вырвался стон облегчения, когда он заметил цепочку человеческих следов, уходивших вверх по склону. Значит, мальчишка всё-таки успел убежать… При этом глаз нигде не различал волчьих следов. Штернберг впечатал в переносицу очки и сощурился. Ни черта похожего на звериные следы.

И тут он вновь увидел волка. Серебристый зверь появился откуда-то незаметно, словно нарисовался остро заточенным грифелем на мятом листе истоптанного снега. Волк злобно ощерился, развернув в сторону Штернберга треугольные уши.

– Гад, сам напросился, – пробормотал Штернберг, беря зверя на мушку. – Ну и подыхай, раз ты такая скотина.

Упругое сопротивление спускового крючка сорвалось в выстрел, оружие толкнулось в руку. Волк не шелохнулся. Прямо за ним пуля чиркнула по сосновому стволу, выбив брызги трухи.

– Вот оно что, – прошептал Штернберг, холодеющей рукой заталкивая «парабеллум» в кобуру. О пистолете можно было забыть. У зверя не было ауры, он не оставлял следов, его не пугали выстрелы, пули пролетали сквозь него, не причиняя никакого вреда.

В легендах о Зонненштайне говорится, что капище охраняют два чёрных волка. А волк только один. И к тому же белый, как снег.

– Отчего ты, тварь, раньше-то не показывался? – заговорил Штернберг, туго заводя себе пружину нервов злобой, чтобы заглушить страх. – И зачем сейчас припёрся? Ведь дело уже почти завершено.

Волк издевательски скалился.

– Ты, псина драная, похоже, не понимаешь, с кем связываешься, – продолжал накручивать себя Штернберг. Бешенство было сейчас его силой, эта сила покалывала в пальцах напряжённо вытянутой вперёд руки, стекаясь в невидимый жгучий шар, в плотный сгусток злобы, энергетический снаряд – который, вырвавшись на свободу, нанесёт по этой твари, кем бы она ни была, удар такой мощности, что эта дрянь уже и не поднимется…

Волк внезапно стронулся с места и почти без разбега перемахнул через овраг.

Не отводя от зверя взгляда, Штернберг махнул рукой, будто швырнул гранату. Энергетический удар на мгновение словно вынул из него душу, задействуя все силы его существа. Отражению атака из-за своей избыточной мощи не подлежала в принципе – но всё же каким-то образом была отражена. Как?.. Это было последнее, о чём успел подумать Штернберг, когда его же собственный энергетический удар швырнул его об землю, и небо взорвалось густой кровавой пеной, чёрные сосны склонились шатром и сознание разнесло на клочья боли, далеко разлетевшиеся по бездне абсолютного ничто.

* * *

В лицо ему тихо падал снег.

– Г-господи, – Штернберг с трудом расклеил губы. Лицо щекотали лёгкие холодные поцелуи снежных хлопьев, торжественной толпой двигавшихся из бесконечной вышины, отчего казалось, что само небо движется навстречу. Он навзничь лежал в снегу.

– С-санкта-Ма… – не договорив, Штернберг чихнул, уделав кровавыми брызгами воротник шинели.

– …и двадцать тысяч арийских шлюх, – внятно закончил он, вытирая подбородок. Руки были на месте, ноги тоже. Боль сковывала всё тело, но её природа была понятна: последствия энергетического удара. Как из него дух-то не вышибло.

Шмыгая кровоточащим носом, он приподнялся на локтях – и тут же от изумления повалился обратно. Прямо на него смотрела молодая женщина. Она стояла поодаль, обеими руками держась за длинную, выше её роста, крепкую палку, и глядела на Штернберга с гадливым презрением.

Штернберг с трудом встал, пошатываясь.

Незнакомка была очень высока – ростом, пожалуй, Штернбергу до подбородка, если не выше – при его-то двух целых и пяти сотых. Она носила нечто вроде короткой, неправильного покроя, накидки из густого серовато-белого меха. Под накидкой – груботканое белое платье чуть ниже колен; ноги обуты в меховые сапоги. Женщина была стройна, даже худа, и длиннонога, с широкими плечами и широкими сильными бёдрами, очертания которых чётко вырисовывались под платьем. Самым же поразительным в незнакомке были роскошные, белые, как лён, волосы, укрывшие её до самых бёдер подобно второй накидке, и ещё лицо: в светлых, как замёрзшая вода, глазах с косым разрезом, высоких твёрдых скулах, угловатости, первобытной красоте было что-то такое – острое, резкое, царапающее – не то кошачье… не то волчье…

Штернберг не мог расслышать ни единой мысли женщины. Отшельница, деревенская колдунья? Нетающий лёд её глаз – это было так странно, так зловеще-знакомо…

Он невольно отшатнулся от тени мелькнувшей где-то на краю сознания догадки – и вдруг получил такой удар палкой по левому запястью, что в затянутом тучами небе на миг вспыхнули солнце и звёзды. Удар пришёлся точно по тому месту, до сих пор болезненному, которое весной сорок третьего медики собирали буквально из осколков.

– За что?! – ахнул Штернберг, прижимая к себе правой рукой левую. Только не руки. Кости целы? Вроде целы… Чёртова психопатка, с чего вдруг она взбесилась? Штернберг отскочил от нового замаха.

Женщина двинулась прямо на него, ожесточённо пластая воздух длинной крепкой палкой с полустёршимся сложным орнаментом – которая служила ей, видать, и посохом, и оружием, вроде как у странствующих буддийских монахов. Штернберг, отступая и увёртываясь, выхватил из кобуры пистолет и пальнул в воздух для острастки.

– А ну угомонись сейчас же! Не то следующая пуля тебе достанется! – рявкнул он.

Ни на выстрел, ни на предупреждение беловолосая бестия не обратила ни малейшего внимания. Своей палкой она орудовала отточенно-ловко, с пугающим профессионализмом, а в сосредоточенном выражении её угрюмого лица не было ничего, кроме деловитой злобы.

Штернберг отскочил, уворачиваясь от очередного удара, и снова выстрелил – на сей раз пуля взметнула фонтанчик снежной пыли у самых ног женщины. Бестию не испугало и это. Уже в следующее мгновение она выбила пистолет из руки Штернберга и замахнулась снова. Он перехватил палку и рванул из рук женщины, вращая и выкручивая. Незнакомка неожиданно легко отдала оружие, но в тот миг, когда Штернберг в замешательстве сжал палку в руках, не зная, что делать дальше, бестия бросилась вперёд и с разворота врезала ему ногой в пах. Шинель смягчила удар, но Штернберга всё равно переломило пополам от адской боли. Палку у него мгновенно отобрали и ею же вбили в затылок едкую серую муть, на какое-то время сплошь застлавшую глаза.

Штернберг лежал на боку и чувствовал, как капающая из носа кровь точит снег под щекой. Его сделали, как последнего желторотого сопляка. И, главное, кто сделал-то? Психованная баба с дрыном…

У бестии, похоже, имелись какие-то свои принципы. Лежачих она не била. Она снова встала неподалёку, по-мужски широко расставив длинные сильные ноги, оперлась на посох и принялась смотреть. В её льдистых глазах была бездна жестокого звериного любопытства. Она напоминала кошку, играющую с добычей. Штернберг, едва не потерявший сознание от удара по голове, долго не шевелился, и бестия в конце концов нетерпеливо потыкала его палкой в бедро – вставай, мол, развлечение только начинается.

Штернберг лежал, подобрав ноги и спрятав на груди руки, и думал: концлагерь. Именно так, от самой земли, смотрит на мир заключённый, сбитый с ног надзирателем. Именно так заключённый поджимает конечности в жалкой попытке защитить самое уязвимое – живот, пах, промежность – от надзирательских сапог. Именно вот это заключённый видит над собой – безнадёжно непонятное, тупо любопытствующее, бессмысленно жестокое и всевластное.

Бестия поднесла конец палки к его лицу. Штернберг не выдержал – зажмурился, закрыл ладонями глаза. Бестия выдернула из-под его ладоней очки, подцепив посохом за дужку, подбросила их, поймала, уронила на землю и придавила ногой, словно растаптывая большое насекомое. В снегу глухо хрустнули стёкла.

Снег, лес, небо – всё растворилось в белом мареве. Но женщина виделась режуще-отчётливо. Всё прочее было неразличимо и уже несущественно.

– Значит, ты и есть страж Зонненштайна, да?.. – вполголоса спросил Штернберг. – Почему же ты пришла именно теперь, не раньше? Почему? Что тебе нужно?

Бестия глядела на него с холодным отвращением. Она ничего не произносила – и, тем не менее, Штернберг услышал ответ, словно бы ворохом опавших листьев прошелестевший в его сознании, – даже не столько слово, сколько образ:

Умри

Штернберг сразу ощутил бесконечную скуку и усталость.

– Слушай, ну сдался тебе мой труп, – утомлённо сказал он. – Ты и так едва не сломала мне руку, чуть не вышибла мозги, энергетический удар и не считаю. Неужели мало?.. Позволь мне вернуться, позволь закончить начатое.

Вставай Дерись Умри как мужчина

Штернберг тяжело вздохнул.

– Да не буду я вставать, – сообщил он, – мне и так хорошо. Я, может, полежать хочу. У меня всё тело болит. А если я встану, ты мне, чего доброго, опять пониже пояса двинешь. Ты ведь даже не представляешь, насколько это больно. К тому же, если ты такими целенаправленными ударами в итоге сделаешь меня скопцом, то мой род по мужской линии прервётся, а ему, между прочим, почти полторы тысячи лет. Тебе, вообще, не совестно?

Бестия презрительно скривилась: противник заботился о мелочах, в свете обрисованной ему перспективы совершенно уже незначительных.

Поднимайся Умри как мужчина

– Не поднимусь, – упёрся Штернберг. – Не могу и не хочу. Да и что ты заладила: «как мужчина, как мужчина»? Удар ниже пояса – это, по-твоему, по-мужски? Интересно, как ты тогда представляешь себе значение этих слов? Что ты, женщина, вообще можешь об этом знать?

Последнего ему определённо не следовало говорить. Взъярившись, бестия замахнулась посохом, и лишь глубинный инстинкт самосохранения вовремя отбросил Штернберга из-под сокрушительного удара. Тяжёлая палка с глухим уханьем врезалась в снег возле его левого плеча. Затем бестия скакнула вперёд и упала на него, как хищник на добычу. Она села на него верхом, сжав сильными бёдрами, обеими руками резко опустила посох ему на горло и, верно, переломила бы ему кадык, если б Штернберг не успел перехватить палку. Он отвёл посох вверх и вбок, преодолевая нечеловеческое сопротивление крупных грубоватых рук с побелевшими от напряжения костяшками, и всё это время видел прямо над собой льдистые глаза, полные светлого сияния холодной злобы.

Извернувшись всем телом, Штернберг сумел-таки сбросить с себя нечисть и откатился в сторону. Вскочил на ноги и отбежал подальше – почти наугад, едва различая в густом тумане катастрофической близорукости смутные тени деревьев. Бестия презрительно оскалилась.

Дерись

– Не буду я с тобой драться! – крикнул Штернберг. – Я в жизни не поднял руку ни на одну женщину, не собираюсь этого делать и впредь, ясно? Возвращайся туда, откуда пришла! Оставь меня в покое! У меня есть дело, которое я должен во что бы то ни стало завершить, как ты не понимаешь!

Бестия пошла прямо на него, и тут Штернберг, порывавшийся броситься бежать, должно быть, на несколько секунд потерял сознание – потому что всё вокруг померкло, он пошатнулся, упал в снег, а когда поднялся, то увидел перед собой, уже совсем близко, не беловолосую жрицу-воительницу, а эсэсовца в чёрной шинели, слишком хорошо знакомого ему эсэсовца, Дитриха Мёльдерса, очень убедительного, правда, вооружённого всё тем же длинным жреческим посохом. Бестия извлекла детальный образ врага из памяти Штернберга с невероятной лёгкостью: лже-Мёльдерс даже передвигался дёрганой походкой оригинала, но лицо у него было уж слишком вражьим – чрезмерно острым, волчьим. Такой образ, пожалуй, польстил бы настоящему Мёльдерсу. Штернберг ощутил, как против воли за грудиной завязывается и зреет горячий ком ненависти. Это существо, сменив обличье, заставляло Штернберга принять свои правила: жертва должна сопротивляться.

Штернберг отвёл взгляд, чтобы не видеть ненавистного лица.

– Я не буду с тобой драться.

Тогда сдохнешь как собака

Штернберг уже выдохся, пришедшийся по коленям удар повалил его на землю, он откатился, вскочил, налетел спиной на массивный древесный ствол, спрятался за ним от нового удара. Тварь, растянув безгубый рот в отвратительно-знакомой мёльдерсовой ухмылке, принялась лениво ходить кругами, иногда замахиваясь палкой, то ли ожидая, пока Штернбергу совсем откажут силы, то ли надеясь, что он, загнанный, предпримет что-нибудь поинтереснее, чем беготня вокруг дерева.

Только теперь Штернберг в полной мере осознал, что живым его отпускать не собираются. И ему стало страшно. Погибал не он – погибало будущее его страны.

– Я должен идти! Должен вернуться к Зонненштайну! Оставь меня наконец!

Нет

– Почему? Ты же меня допустила… ты же мне позволила… ты никогда раньше меня не останавливала… Или… или это молчание… Но что я сделал не так? Скажи, что я сделал не так? В чём я перед тобой провинился?

Ты разрушаешь Зеркала

Ты который не знает чего он хочет Ты разрушаешь Зеркала

– Я знаю, чего хочу! – хрипло выкрикнул Штернберг. Он одичало метался вокруг дерева, из последних сил увёртываясь от ударов. В какой-то миг он, спрятавшись за широким стволом, не мог видеть твари – когда же бестия показалась, то это был уже не злорадно ухмыляющийся Мёльдерс, а строгий Эдельман, небрежно держащий в руках жреческий посох.

– Я знаю, чего хочу, – повторил ему Штернберг. – Хочу только одного: победы для моей страны. Ради этого я согласен умереть. Но сначала должен завершить своё дело! Позволь мне вернуться на капище. Дай моей стране достойное будущее! А после можешь делать со мной всё, что пожелаешь…

Нет

Ты который не верит в то что он делает Ты искажаешь Зеркала

– Да чёрт с ней, с верой, когда есть долг! – заорал Штернберг. – Какая, к дьяволу, вера со всеми этими концлагерями? Издеваешься? Вера во что? Я должен, и всё тут! Должен! Это моя страна, мой долг – дать ей победу! Я должен, и неважно, что я при этом думаю!

Лже-Эдельман ткнул его посохом в рёбра, и Штернберг задохнулся от боли. На красивом лице Эдельмана прорезалась чужая, волчья усмешка.

Приходя верь Не веря не приходи Раз пришёл плати

Тебе нечем платить Ты разбит изнутри Ты разбиваешь Зеркала

– По-твоему, было бы лучше, если б я действительно верил во всё это дерьмо? Вроде того, что Гитлер – самый достойный человек на земле? Или что во всём виноваты евреи? Или что ради блага нации надо морить голодом и жечь в топках детей и женщин?.. Да, есть такие, которые верят! Но ведь Зеркала таких не принимают, я видел! Ты же, получается, сама себе противоречи…

Штернберг подавился словами, получив страшный удар по плечу, и не упал лишь потому, что дерево высилось совсем рядом, и он привалился спиной к стволу, больше не имея сил уворачиваться, только прикрываясь руками, и удары посыпались на него градом – по ногам, по плечам, по голове. Он повалился на колени, отплёвываясь кровью, чувствуя, что прикушенный язык с одной стороны превратился в рубленый бифштекс, а дёсна возле зубов сочатся солёным.

Суть сила жар намерения Только это для Зеркал имеет значение

Это же мои собственные слова, дошло до Штернберга сквозь боль и одурь.

Был огонь Остался пепел Был свет Остался чад Был жар Осталась копоть Ты который делает то чего делать не желает Ты мараешь Зеркала

Бестия схватила его за длинные волосы на макушке и рванула его голову вверх так, что чуть не хрустнули шейные позвонки.

Была вера Осталась ложь Ты который не верит сам себе Ты оскверняешь Зеркала

Обличье бестии смазалось, исказилось, и теперь вместо красавца Эдельмана к Штернбергу склонялось непереносимо омерзительное существо неопределённого пола и неясной родовой принадлежности, полузверь-получеловек в светло-серой эсэсовской шинели, всё больше смахивавшей на волчью шкуру. Корявая, покрытая жидким белым волосом мускулистая рука с тёмными когтями крепко сжала ему горло – и с размаху приложила затылком к дереву.

Ты больше не нужен Зеркалам Ты разрушаешь Зеркала Ты не достоин Зеркал

Умри

Штернберг, извиваясь от удушья, судорожно глотая воздух широко раскрытым ртом, нашаривал на поясе рукоять кинжала.

Умри

– Да иди ты! – прохрипел Штернберг, выдирая кинжал из ножен. Длинный клинок вспорол заснеженный воздух серым блеском – и прошёл сквозь оборотня, словно сквозь дым. Однако бестия мгновенно ослабила хватку, отшатнулась. Штернберг вырвался, попятился на непослушных ногах, держась за горло и заходясь в надсадном кашле.

– Ну что? Получило паёк, чучело волосатое? – сипло выкрикнул он. – Иди сюда, мразь! Добавка будет!

Нет уж, если и подыхать, то только не сейчас, сказал он себе. Ни в коем случае не сейчас. Сначала – Зонненштайн, даже если для того, чтобы снова попасть на капище, придётся у самого дьявола хвост выдрать…

Припадая на одну ногу, Штернберг медленно обходил бестию по кругу. Кинжал в его руке был как материализовавшаяся и закалённая отчаянием ярость, как вылезшее из уязвимой плоти стальное жало. Тварь ухмылялась. Похоже, она была довольна.

– Чего скалишься? – зашипел Штернберг. – Страшилище. Что, все жрецы Зонненштайна были такие уроды? Теперь понятно, почему Зеркала меня приняли. В вашем профсоюзе я был бы просто красавцем…

Бестия бросилась к нему, кромсая воздух тяжёлым посохом, и Штернбергу вновь пришлось отступать, отшатываясь от бешеных махов палки, глухо взвывавших возле самого лица.

– Ты, тварь! Озверела от скуки? – продолжал изгаляться он, подкарауливая момент, когда можно будет атаковать и ударить наверняка. – Сколько веков ты тут сходишь с ума от безделья? Или у тебя тоже – долг?

Он кинулся на землю прямо под ноги бестии, получил посохом по хребту – так, что отозвалось во всех внутренностях, – но уже рванулся вперёд и вверх, вбивая кинжал в аморфную призрачную полуплоть, снова падая и, кажется, увлекая нечто едва ощутимое за собой. От удара о землю у Штернберга на мгновение потемнело в глазах. Он перекатился – и почувствовал под собой извивающееся и яростно царапающееся тело, ударил коленом, вдавил в снег, прижал лезвие кинжала к неожиданно плотному, тёплому, тонкому и нежному на ощупь горлу – и в рябящей серой дымке рассеивающейся дурноты увидел…

У него перехватило дыхание, кинжал выпал из руки. На него в упор смотрела Дана.

Дана.

При одном взгляде на это большеглазое лицо Штернберга с ног до головы окатила сладкая слабость. На какое-то мгновение он забыл, что перед ним – морок, призрак, новая хитрая личина. Его тело было подобно дереву, низким шатром склонившемуся над узкой лесной рекой, блаженно-оцепенелыми ветвями обнимающему её, льнущую к твёрдым обнажённым корням вкрадчивыми касаниями тёмной хмельной воды. Была луна-прожектор за зарешеченным окном, узкий плот, уносимый тихим течением беспамятства, а всё, что после – не более чем перебой в дыхании, стеснение в груди от ополоумевшего сердца, последняя судорога усыплённого разума.

– Дана?.. – хрипло прошептал он.

Девушка с гримасой тошного омерзения сбросила его с себя, двинув ему в живот острым коленом, и схватила обронённый им кинжал. И Штернберг понял, что проиграл окончательно и безнадёжно. Понял это, когда увидел, как мучительно-знакомо кривятся от отвращения обветренные губы, как неумело держит кинжал поцарапанная, с угловатыми костяшками, совсем мальчишечья лапка, как безукоризненно точно воспроизведён рисунок шрамов на полудетской голове со встопорщенной густой шёрсткой отрастающих волос. На его невозможной противнице была роба заключённой, а не курсантская униформа – и полосатая ткань была в яркой крови с той стороны, куда пришёлся удар кинжалом. Последнее Штернберга просто убило, и уже не действовали никакие доводы здравого смысла.

Это было гораздо страшнее, чем удар ниже пояса. Сил защищаться больше не оставалось. Совсем.

– Не смей! Не трогай! – выдохнул Штернберг, отступая на подгибающихся ногах. – Чудовище, как ты посмела…

Он с трудом отдавал себе отчёт в том, что перед ним – издевательский обман. Это была вылитая Дана – с её ужимками, враждебным молчанием, гипнотическим взглядом зелёных глаз. Он отступал, пока ещё мог идти. Он не смел поднять на неё руку.

Защищайся

Он уже не слышал. Не посмел оттолкнуть её, ударить – даже когда она ринулась к нему с первым выпадом, пробным, пока только любопытствуя, что он будет делать после того, как лезвие чиркнет его по рёбрам.

Штернберг пошатнулся, но удержался на ногах. Горячее сочилось по онемевшему боку, впитываясь в шерстяную ткань. Прежде Штернберг упорно гнал от себя мысль о том, что здесь, в этом заснеженном лесу, в его личной ледяной преисподней, от него зависит лишь продолжительность приведения приговора в исполнение, но никак не решение об отмене. Теперь же он спокойно принял это к сведению. Он больше не желал тянуть, он слишком устал. И даже был признателен бестии за то, что под самый конец всего она приняла именно тот образ, который Штернберг хотел бы унести в багаже памяти как можно более чётким и подробным, надеясь, что таможенники на границе Хель всё-таки дадут разрешение на провоз такого непростительного богатства.

Внезапно Штернберг осознал нечто, до глубины души его поразившее: он был признателен чудовищу ещё и за то, что оно своей полнейшей властью над ним снимало с него всякую ответственность за будущее. Следующий удар холодным железом разом вычеркнет его изо всех списков тех, с кого можно и следует спрашивать. Он будет совершенно ни при чём – и в том случае, если вражеские танки войдут в Берлин, и в том случае, если оберштурмфюрер Ланге, накачавшись шнапсом по случаю победы, потащит на станок для порки ещё одну Дану – Барбару, Татьяну, Рахиль… Именно от груза этой непосильной ответственности Штернберг, втайне от себя самого, мечтал избавиться – что было для него немыслимо: слишком глубоко уходили корни, слишком высоко вздымалась крона. Чтобы отделить дерево от корней, нужно просто срубить его.

Впервые за всю жизнь Штернберг почувствовал, каков вкус истинной свободы. Она щедрой сияющей струёй примешивалась к крови, наполняя его лёгкостью бестелесности. Все путы рассыпались пылью. Он с благодарностью глядел на свою избавительницу, жадно любуясь ею – пусть это всего лишь иллюзия, но иллюзия прекрасная, позволяющая вообразить, будто перед ним и вправду стоит его маленькая узница, неловко держа перед собой эсэсовский кинжал. Эти тёмные, как лесная чаща, зелёные глаза, в которые он смотрел почти до обморока; кошачьи скулы, по которым он, оторвавшись от истерзанных губ, водил языком, дичая от восторга; тонкая шея, на которой его людоедские укусы оставляли фиалковые синяки – в день своего отъезда за границу Дана, помнится, то и дело смущённо прикрывала их ладонью, а он всё отводил её руки.

Больше Штернберг не сделал ни шага назад.

Что-то металось по клетке сознания белой птицей – пронзительное, отчаянное, очень важное. Что? Собраться с мыслями, пока ещё есть возможность думать. Вспомнить, пока ещё получается – кто знает, быть может, там, на границе, все воспоминания изымают, как личные вещи у арестантов.

Штернберг смотрел в зелёные глаза своей убийцы и видел в них лишь лютую звериную злобу. Не так, совсем не так глядела бы на него сейчас настоящая Дана. Хотя – почему не так?..

«Опять начинается. Ты до сих пор не понял, что со всеми этими ментальными корректировками заморочил голову прежде всего самому себе?»

То, что Штернберг собирался сказать, не имело никакого отношения к стоящему рядом созданию, оно упразднялось, оно служило лишь материализовавшимся воспоминанием, чтобы легче дались слова, которые он должен был во что бы то ни стало произнести, пока его губы не потеряли способность двигаться, пусть эти слова могли услышать только снег, лес да холодный ветер.

– Как жаль, что ты меня сейчас не слышишь, – тихо сказал Штернберг. – Ты теперь никогда и не узнаешь, и всё из-за меня… Нет, напротив, ты-то уже давно всё прекрасно знаешь, ты ведь умница, это я такой идиот, о господи, каких ещё поискать надо… Ведь как бы я ни уверял себя в обратном, я же жить без тебя не могу, я попробовал, и вот видишь, какая мерзкая чепуха из этого вышла. Я просто раб. Вокруг столько вещей, во имя которых я обязан умереть, тогда как ради тебя стоило бы жить… Я слишком много всего должен – но хочу только одного: каждое утро своей жизни просыпаться рядом с тобой, потому что, – он умолк, пересиливая себя. – Потому что… Боже, какой я, оказывается, трус. Хуже всего, когда колючая проволока натянута внутри… Я люблю тебя. Я трус, я должен был повторять тебе это каждый день, снова и снова. Ты свет, ты чудо, ты величайшее счастье. Я люблю тебя. Прости, я уже не приеду. Я всегда, покуда себя помню, буду тебя любить…

Штернберг устало прикрыл глаза, отдав самое последнее, что поддерживало его силы. Он ждал удара, холода стали меж рёбрами и ослепительной вспышки боли – но не чувствовал ни малейшего движения возле себя. Странная тишина застыла рядом. Он больше ничего не чувствовал. Больше не ощущал ничьего присутствия. Он открыл глаза и никого не увидел.

Кинжал был зажат в его руке. Остриё почти упиралось ему в грудь.

С неба медленно-медленно, будто завораживая само время, падал лохматый снег.

* * *

Возвращаясь к оврагу, Хайнц проклинал себя за трусость. Когда командир, словно бы внезапно обезумев, начал кричать, потом, с силой оттолкнув его, принялся палить куда-то, а затем свалился в овраг, Хайнц не выдержал и бросился бежать. Он осознал, что никто его не преследует, только когда совершенно выбился из сил. Обернулся в ту сторону, откуда шла вихляющая цепочка его следов, и постоял с автоматом наперевес, выжидая. Безмолвный лес, высясь вокруг храмовыми колоннами заиндевелых сосен, презрительно прислушивался к его шумному срывающемуся дыханию.

Хайнц пошёл обратно, сначала медленно, затем всё быстрее. Стремительно нарастающее ощущение катастрофы подгоняло его, лесная тишина словно выталкивала его из себя. Хайнц снова побежал.

В одиночку в этом зачарованном зимней стужей лесу было страшно. Скоро Хайнц потерял всякое чувство времени – впечатление было такое, будто он идёт уже целую вечность, и только вид собственных следов на снегу убеждал его в том, что он не сбился с пути.

У оврага Хайнц никого не обнаружил.

– Командир, – звал Хайнц, спускаясь вниз. Вокруг трещали ветви промёрзшего кустарника. На самом дне из глубокого снега, как надгробие, торчал чемодан. Хайнц вцепился в эту неподъёмную ношу с такой поспешностью, словно прикосновение к ней могло передать ему знание о том, что же случилось со Штернбергом.

– Командир, – вполголоса звал Хайнц, ступая по следам офицера. Он выбрался на другую сторону оврага, едва вытянув за собой адский груз. Следы уходили дальше в лес – странные, беспорядочные. Хайнц не мог понять, что здесь происходило. Офицер топтался на месте, шёл, падал, снова поднимался и снова падал. Хайнц подобрал валявшийся в снегу «парабеллум», засунул в карман. Нашёл растоптанные очки. Неподалёку заметил пятна крови. Чужих следов видно не было. Только следы командира.

Страх нагнетался, точно высоким давлением в барокамере.

Лес становился гуще, сосняк сменился дубравой. Среди деревьев стали попадаться тёмные камни, за завесой начавшегося снегопада похожие на вылезшие из земли спины доисторических животных. Хайнц медленно шёл вперёд, волоча чемодан и не отнимая пальца от спускового крючка автомата.

Вскоре Хайнц увидел офицера. Штернберг сидел на затоптанном снегу, привалившись спиной к дереву, и своей полнейшей неподвижностью походил на мертвеца. Снег густо усеял белым крапом черноту его шинели и запутался в волосах, из-за чего издали казалось, что офицер коронован венцом из инея. Затаив дыхание, Хайнц подошёл ближе. Он боялся окликнуть командира, больше всего боялся, что тот не ответит. Штернберг был без очков, и его лицо, с многочисленными ссадинами и кровоподтёками, казалось почти незнакомым. Взгляд немигающих глаз остановившийся, пустой – или так только чудилось из-за того, что всепроникающий ровный белый свет, исходивший будто от самого снега, наполнял его глаза какой-то гранёной холодной ясностью. И вовсе не такой уж он и урод, заметил вдруг Хайнц. Не так уж и сильно безобразит его это злосчастное косоглазие, в сущности, не очень-то сейчас и заметное, а что до глаз разного цвета – ну да, странно, но не более того…

– Командир, – боязливо позвал Хайнц. – Командир, вы меня слышите?

Офицер чуть шевельнулся. Хайнц уронил чемодан, закинул автомат за спину, засуетился вокруг, бессмысленно и радостно приговаривая:

– Разрешите, я помогу вам подняться… Вы простудитесь, если будете тут сидеть… Вот ваш пистолет…

Хайнц неуклюже забросил вялую руку офицера – ту, в которой был зажат окровавленный кинжал, – себе на плечи и попробовал встать, но понял, что эта задача ему не по силам. Чтобы поднять такого верзилу, как Штернберг, требовалось два Хайнца. Офицер, потревоженный его беспомощными рывками, со слабым стоном запрокинул голову, прежде прижатая к боку левая рука бессильно откинулась, и Хайнц с содроганием увидел на ладони кровь, а на чёрной шинели – надрез.

– Командир… Что здесь произошло? Кто тут был?

Штернберг, закатывая глаза, понёс какую-то околесицу:

– Не стреляй в неё… Не стреляй в неё… Умоляю, не стреляй…

– Я не собираюсь ни в кого стрелять, – заверил его Хайнц. – Вы замёрзли, вы ранены, вам надо отдохнуть. Сейчас вот мы доберёмся до этих камней и разведём костёр. Вставайте, ну же. Ну прошу вас…

Хайнц полез в чемодан в поисках бинтов или чего-нибудь подобного. Штернберг тем временем, с видом уже куда более осмысленным, попытался подняться, цепляясь за дерево. Хайнц поднырнул под его руку и чуть не упал под навалившейся на плечи тяжестью.

– Командир, вы сможете идти?

– Да… думаю, да… – прошелестел над ухом Штернберг.

Хайнц крепко сжал запястье соскальзывавшей с плеча холодной руки и постоял немного, привыкая. Затем нагнулся за чемоданом и, сжав зубы, выпрямился. Колени тряслись, пот градом катился по спине. «У меня получится», – твёрдо сказал себе Хайнц и, пошатываясь, двинулся вперёд.

Они шли сквозь снег, метущий навстречу, и этот путь в снежной круговерти был для Хайнца кошмарным сном наяву. Каждый миг казалось, что следующий шаг станет последним и сил больше не останется даже на вдох. Каждый раз, когда ноги кое-как плетущегося рядом офицера подкашивались, Хайнц боялся, что рухнет вместе с ним и никогда уже не поднимется, и снег заметёт их обоих. Но сквозь нестерпимую усталость стальным ростком пробивалось понимание того, что ещё никогда и никому Хайнц не был нужен так, как нужен сейчас. И он шёл дальше.

Когда лес внезапно расступился и впереди распахнулась снежная мгла, почти скрывшая огромные каменные клыки капища, Хайнц был настолько измотан, что не ощутил ничего, даже облегчения. Но он громко сказал валившемуся с ног офицеру:

– Командир, мы на месте. Всё будет хорошо. Мы пришли.

– Хорошо не будет, – в полубеспамятстве пробормотал Штернберг. – В любом случае не будет.

Тюрингенский лес, окрестности Рабенхорста

6 ноября 1944 года

Заря в раскрывшейся на востоке воспалённой плоти низких туч походила на кровавую рану. Штернберг отбросил опустевшую плоскую бутылку и посмотрел в сизое небо, чувствуя головокружение. От бессонницы и выпивки всё внутри звенело и осыпалось битым хрусталём. Тело казалось хрупко-стеклянным, почти прозрачным, а чёрное обмундирование словно бы превратилось в тяжёлую корку засохшей грязи. Рука, то и дело поправлявшая найденные в чемодане запасные очки, сильно дрожала. В чемодане же нашлась и бутылка коньяка. Не надо было пить. Но без выпивки было уж совсем тошно.

Рихтер всё ещё спал под брезентовым навесом у тлеющего костра. Штернберг не стал его будить. Пусть спит. Он не должен видеть того, что здесь вскоре начнётся. Ему не понять – пока. Возможно, когда-нибудь потом…

Штернберг знал, что его вина перед этим мальчишкой и тысячами других, подобных ему, ничего не выбиравших, ничего не решавших, ни в чём не виноватых, достойных только самого лучшего, – будет безгранична и не прощаема до конца времён. Сгущавшийся и тяжелевший призрак этой вины сидел рядом, как угрюмый собутыльник, пока Штернберг тянул коньяк – а затем Штернберг смазал призраку бутылкой по скорбной морде, и тот нехотя растаял. Штернберг не нуждался ни в совете, ни в укоре. Подобное нынешнему чувство абсолютной собственной правоты прежде посещало его лишь однажды – когда он шёл к Дане с изготовленным для неё швейцарским паспортом в руках. Но тогда эта правота была как благословение свыше; теперь же она была как гранитный взгляд хтонического чудовища – перехватив его, человек падал замертво.

Штернберг сидел на чемодане на краю площади, будто дожидающийся прибытия поезда пассажир на перроне. Это была последняя станция. Грохот небесных поездов терзал его слух, грохот выстрелов, грохот мерного солдатского шага, громыханье гусениц по брусчатке, вой сирен, звон бокалов, щелчки плетей. Небо, качаясь, плыло на восток, туда, где кто-то наигрывал на окровавленных клавишах призрачную мелодию, нежную, как «Аве Мария». Впервые в жизни Штернберга по-настоящему повело от выпивки.

Ждать, в сущности, было нечего. Хоть десять восходов, один за другим, хоть ни одного. Теперь неважно. Для его родины солнце уже, должно быть, не взойдёт никогда.

Штернберг поднял себя на всю высоту своего огромного роста и побрёл на середину капища. Чемодан он поставил рядом с жертвенником, мельком отметив, что кто-то унёс лежавшее на алтарной плите тело ординарца – это, впрочем, тоже было уже неважно. Штернберг огляделся. Металлические пластины, Малые Зеркала, как он их называл, его озарение, его детище, без которого невозможна была правильная работа древнего каменного комплекса, пили винный свет зари, наливаясь ярким блеском, целые и невредимые. Ни одна пуля не задела их, ни один вандал их не тронул. Что сейчас может быть естественнее – расчистить снег у экранов и вокруг скважин для ключей, время ещё есть… возможно, даже регулировки никакой не понадобится, прошли всего лишь сутки… Что может быть понятнее – повторить всё то, что он уже проделал, но на сей раз довести до конца, ведь никто теперь не сумеет помешать… Но как его страна распорядится тем драгоценным даром, который он добудет для неё? На что она бросит силы? На что уйдёт преподнесённое ей время? Разумно оно будет потрачено и толково – или же бездарно и бессмысленно? Уложатся ли учёные в прогнозируемые сроки? Примут ли их разработки на вооружение? И сколько же тогда ещё продлится эта война?

Одно несомненно: всё это время будут дымить трубы концлагерных крематориев. У каждого крематория в среднем по полдесятка топок. В одну топку помещается шесть трупов. Скорость сожжения – полчаса. Полторы тысячи трупов в сутки. Сегодня – полторы тысячи. Завтра – полторы тысячи. И через день. И ещё через день. И ещё. И ещё. До конца войны. До победы?.. И после победы. Помножить всё на количество крупных концлагерей. Ничего не значащей единицей в этих миллионах могла стать Дана.

Теперь Штернберг был уверен, что Зонненштайн оставит его в живых. Теперь он точно знал, что́ на самом деле нужно тому нечто, которое обитает в этом месте, – и знал, что сумел расплатиться. И что же, выходит, вот так оплачивается гарантия многолетней бесперебойной работы женского концлагеря Равенсбрюк?

Штернберг достал из ножен кинжал и посмотрел на выгравированный на клинке девиз. «Моя честь зовётся верностью». Он долго не мог заставить себя сдвинуться с места. В смятении поглядел на громаду скалы за рекой – с той стороны на него словно бы взирали тысячи невидимых очей. Зеркала ждали, Зеркала были готовы исполнить всё, что он им прикажет.

Приказа так и не последовало.

До боли в ладони сжав рукоять кинжала, Штернберг направился к полукругу металлических экранов. Первый удар дался ему с таким невероятным трудом, с такой острой мукой, будто он целил в себя самого. Клинок пропорол тонкий слой стали и с визгом пополз вниз, раздирая гладкую поверхность Зеркала, точно крышку консервной банки. Дальше пошло легче. Ещё пара ударов крест-накрест, и вместо Зеркала – завивающиеся металлические лохмотья, трепещущие на деревянной раме. Штернберг опрокинул конструкцию на себя и несколькими ударами о колено переломил рёбра жёсткости и деревянные подпорки. Он поволок исковерканное Зеркало, как большую изувеченную птицу, через площадь, швырнул на алтарь и пошёл обратно, чтобы приняться за следующее. Он работал молча и остервенело, с горькой яростью раздирая будущее на обагрённые зарёй клочья. Лезвие кинжала, отвратительно скрипя, кромсало тонкие металлические листы, искорёженные рамы щетинились белыми щепами. Удар, глухой хлопок пробитого насквозь экрана, скрежет, дребезжание, тонкий звон, сухой треск. Удар – виселица твоё будущее, оберштурмфюрер Ланге. Удар – виселица твоё будущее, комендант Зурен. И твоё тоже, профессор Гебхардт. И твоё, рейхсфюрер. И твоё, фюрер, тоже… Вот вам ваше «расширение жизненного пространства». Вот вам ваше «окончательное решение». Вот вам ваши «низшие расы». Вот вам за грохот прикладов в дверь, за расстрел на месте, за вагоны-«телятники», за колючую проволоку, за битком набитые бараки, за голод, за медицинские лаборатории, за дым из труб крематориев, за невытравимую вонь сжигаемых тел, за живые скелеты, за пепел с неба, за порки, за селекцию, за «аппелли», за Дану. За неё отдельно. И за Франца. Не будет вам никакой победы, никогда. Только поражение, в прах, в пыль, в ничто, навеки.

Это была бойня. Груда растерзанных Зеркал всё выше громоздилась над алтарём, сверкая измятыми полосами вспоротого металла. Штернберг, взъерошенный, с безумным искажённым лицом, с окровавленными руками, изрезанными острыми краями разодранных стальных листов и исколотыми щепами, хрипло дыша, метался по площади, кидался на оставшиеся экраны и, расправляясь с ними с неистовством варвара, тащил их к жертвеннику, спотыкаясь в глубоком снегу, и, после того как последнее из Малых Зеркал упало в гору обломков, Штернберг с утробным воем бросился к мегалитам капища и очнулся, лишь когда остриё кинжала отскочило от гладкой каменной поверхности, едва не вывихнув ему руку. Тогда он отбросил кинжал, вновь метнулся к алтарю, схватил валявшийся рядом чемодан, распахнул его и, заходясь в истерическом хохоте, принялся швырять в гору деревянных обломков и металлических обрывков стержни-ключи, чертежи, папки с документацией. В довершение всего закинул в кучу сам чемодан, упавший на самый верх и оставшийся лежать там раскрытым, будто пасть аллигатора.

Штернберг стоял перед высокой кучей искорёженного дерева и металла, присыпанной изумлённо и беззащитно белеющими бумагами, переступая и пошатываясь, словно перед горой трупов. Он закричал, не слыша себя, воздев сведённые судорогой руки, и вся гора разом вспыхнула яростным пламенем, толкнувшим навстречу волну нестерпимого жара, едва не опалившего волосы. Штернберг отшатнулся, упал на колени. Пламя с треском пожирало тонкие деревянные каркасы Малых Зеркал, и в огне корчились бумаги. Выпестованные чертежи, выстраданные формулы, подробнейшие описания – всё съёживалось, уходило в небытие, рассыпаясь клочьями пепла. Штернберг низко опустил взъерошенную голову, содрогаясь в плаче. Его работа. Его вера, его надежда. Будущее его Богом проклятой родины. Всё полыхало в этом огромном костре, вздымавшемся до воспалённых небес. Огненные вспышки взрывов, заглушающих гул бомбардировщиков, разбивали дома. Огненный смерч пожирал квартал за кварталом, пламя сметало палисадники, сдувало маскировочные сети, бесновалось за стенами и вырывалось из оконных проёмов, рушились колокольни, лопалось готическое кружево витражей, падали головни, вышибая фонтаны искр, плавился асфальт, рушились бомбоубежища, погребая толпы людей. Теперь так и будет. Только так. До самого конца.

В ужасе от содеянного Штернберг бросился прочь, дико оглядываясь назад, в огненную пропасть, не в силах подняться на ноги, по-животному, на четвереньках, уползая по обнажившимся от жара мокрым камням, по снегу, путаясь в полах шинели. Нестерпимо жаркое пламя полыхало внутри, выжигало душу, и не было никаких сил выдержать. Штернберг упал лицом в снег, затих ненадолго, дёрнулся, дрожа и задыхаясь, перевернулся на спину, сжимая зубами рвущийся наружу вой, взрывая снег скрюченными пальцами, борясь, но не умея превозмочь. Будущего больше нет. Дурак, предатель. Твоего будущего нет. Тебя и самого уже нет. Всех нас уже нет. Таких, как ты, будут разыскивать, вылавливать и вешать после торжественного зачитывания приговора. Таких, как Рихтер, будут просто убивать на подступах к разрушенным бомбёжками городам.

Такие, как Дана, будут жить. Если прежде доживут до конца войны. Но теперь им недолго осталось ждать.

Рассветное золотистое небо в паутине истончившихся облаков слепило глаза. Не было больше ни сил, ни смысла терпеть. Штернберг неверными движениями тяжелораненого нашаривал на поясе пистолет. Шершавая рукоять сразу намертво приросла к липкой от крови ладони, палец автоматически сдвинул флажок предохранителя. «Видишь, я больше не лгу себе», – подумал Штернберг, обращаясь не столько к беловолосой жрице, вернее, тому, что стояло за её образом и наверняка сейчас его слышало, сколько к Дане, которая, находясь за многие километры, слышать его не могла, но наверняка что-то чувствовала… «Я всё сделал правильно. Да, вот теперь я всё сделал правильно. Но такого я не вынесу, прости. Я слишком хорошо знаю, что будет. После такого я не хочу, не могу, не имею права жить».

Рука так тряслась, что Штернберг поранил мушкой верхнюю губу, ствол болезненно застучал по резцам, и Штернберг даже испугался, что разобьёт себе зубы. Глупо было сейчас беспокоиться о такой мелочи, но Штернберг всё же на полминуты откинул руку с пистолетом в мягкий успокаивающе-холодный снег, чтобы унялась дрожь, а затем поднёс пистолет к лицу уже обеими руками. Вся эта процедура чем-то напоминала осмотр в кабинете дантиста. Руки всё равно здорово тряслись. Как это вообще делают, чтобы ствол не плясал во рту, зубами его, что ли, надо держать, или просто наплевать на такую ерунду? Можно упереть в нёбо, под углом, вот так. Кислый вкус металла. Господи, до чего же, оказывается, мерзко и страшно… Довольно паники. Это ведь гораздо надёжнее, чем в сердце или в висок. Ещё одно небольшое усилие. Красное на белом – это очень красиво. Это будет как кровавый нимб. Ну же. Крепко зажмурившись, Штернберг вдавил большим пальцем спусковой крючок. И за миг до выстрела что-то с силой ударило его по рукам.

* * *

Хайнц проснулся с трудом, ничего не соображая, совершенно не понимая, где он находится. Было холодно, пахло гарью. Хайнц сел, потёр ладонями лицо. Всё тело ломило, будто вчера весь день окопы рыл, мешки с песком перетаскивал… Хайнц вспомнил. Не попадая непослушными руками в рукава шинели, он торопливо полез из-под брезентового навеса. Светало, уже совсем скоро должно было взойти солнце. Командира нигде поблизости видно не было.

Костёр почти потух, но, тем не менее, откуда-то явственно тянуло дымом. Офицер всё не показывался. Хайнцу стало не по себе. Почему командир его не разбудил? Неужели всё-таки решил провести операцию в одиночку?

Переполненный самыми скверными предчувствиями, Хайнц схватил автомат и побежал, меся ногами рыхлый снег, к капищу. Высившиеся вокруг площади в несколько рядов исполинские чёрные камни угрожающе нависли над ним, закрывая небо. Пробежав между их обледенелыми боками, Хайнц резко остановился и даже в испуге отпрянул назад, уткнувшись спиной в каменную глыбу: посреди площади, прямо на жертвеннике, полыхал гигантский костёр, длинные бледные языки пламени рвались и гасли в золотистом утреннем небе. Громоздились какие-то обломки, сплошь облитые огнём, подтаявший снег вокруг был истоптан, и не было уже на площади металлических экранов, которые, насколько Хайнц понял из скупых объяснений Штернберга, были важны для всего дела не менее, чем древние каменные громады.

А затем Хайнц увидел командира. Офицер навзничь лежал в снегу, раскинув руки, и, казалось, отдыхал. Потом он медленно, словно бы задумчиво, поднял руку с пистолетом, будто целясь в небо. Хайнц глядел с тупым удивлением, ничего не понимая. Офицер повернул пистолет к себе и взял уже обеими руками. Хайнц понял всё. Холод ужаса происходящего плеснул в лицо, и он молча рванулся с места. Никогда в жизни он ещё так не бегал. Он ни о чём не думал. Просто на бегу со всего размаху пнул по дрожащим рукам с пистолетом, и сразу грохнул выстрел.

На секунду Штернберг застыл в неподвижности, с приоткрытым оскаленным ртом, жалобно зажмурившись, – уже, должно быть, считал себя покойником. Затем осторожно открыл глаза. Хайнц стоял прямо над ним. Во взгляде Штернберга было абсолютное изумление мига рождения. Никогда и ни у кого прежде Хайнц не видел подобного взгляда, обнажающего самую душу.

Но уже в следующее мгновение лицо офицера исказилось от дикой ярости.

– Ты… ты… – потрясённо забормотал он, поднимаясь, и Хайнц в страхе попятился. – Ты чего это, солдат… Ты что себе позволяешь… Я тебя спрашиваю, ты что себе позволяешь, сопляк недоделанный?! – офицер сорвался на оглушительный крик. – Устава не знаешь?! Тебя сюда звали?! Тебе что-нибудь приказывали?! Нет!!! А раз нет, так кругом и шагом марш отсюда!!!

– Виноват, командир, но я никуда не пойду, – сквозь зубы сказал Хайнц. На всякий случай отошёл подальше, но заметил, что пистолет валяется в снегу рядом со Штернбергом, подскочил, ногой отбросил «парабеллум» – и тут же попался в стальные руки офицера, которые затрясли его, как щенка, надавали увесистых оплеух и отшвырнули в сторону. Штернберг направился туда, куда улетел пистолет. Хайнц беспомощно смотрел, как он уходит. Руки сами потянулись к оружию.

– Ни с места…

Штернберг, не оборачиваясь, сухо рассмеялся:

– Стреляй, ради бога, буду тебе необычайно признателен.

Хайнц забросил автомат за спину и побежал за офицером.

– Не делайте этого, прошу вас!

– Пошёл вон, – отмахнулся Штернберг, наклоняясь за пистолетом. Хайнц с разбега толкнул офицера в раненый бок, и Штернберг, сдавленно вскрикнув от боли, повалился в снег. Хайнц схватил «парабеллум» и отбежал на самый край площади.

– Командир, я вас умоляю! – закричал он оттуда. – Одумайтесь!..

– Рядовой Рихтер, приказываю вам вернуть оружие, – севшим от бешенства голосом произнёс Штернберг, поднимаясь. – Немедленно! – прогремел он.

Хайнцу стало жутко. Никогда ещё он так в открытую не шёл поперёк приказов – но отступать не желал. Он извлёк из «парабеллума» магазин и выбросил патрон из патронника.

– Виноват, командир, но оружие я верну вам только в таком виде, – твёрдо произнёс он, пряча патроны в карман и протягивая рукояткой вперёд пустой пистолет.

Штернберг глянул с такой злостью, что Хайнц попятился на полусогнутых ногах, отступая с капища в сторону реки. Офицер едва шёл следом, пошатываясь, но что-то всё равно вело его за смертью, выхваченной у него из-под самого носа. Где-то он потерял свой кинжал и алую нарукавную повязку, на шинели не хватало пуговиц, лицо было вымазано сажей от жертвенного костра, всё ещё полыхавшего у него за спиной. Хайнц внезапно понял, что же горело в том костре. И даже засомневался на мгновение, имеет ли право судить, жить или умереть бредущему к нему человеку, раздавленному тяжестью своей вины.

– Я не знаю, почему вы так поступили, – начал Хайнц, медленно отходя по пологому склону к реке, – но раз вы это сделали, значит, так было нужно… Пусть эта война проиграна, пусть! – продолжал он не то про себя, не то вслух, не то говоря, не то только думая. – Германия жива, пока живы мы. Мы и есть Германия! Особенно для тех, кто нас ждёт… Только не говорите, что вы никому не нужны, что вас некому ждать. Каждого человека хоть кто-нибудь на свете да ждёт! И всякие ваши корректировки тут совершенно ни при чём!

Судя по тому, как исказилось лицо офицера, последние слова Хайнца угодили в самое больное место. Хайнц стоял уже у самой кромки берега, вокруг из снега и серой плёнки льда торчал слабо шелестевший сухой камыш. Отступать дальше было некуда. Одной рукой Хайнц протягивал офицеру разряженный пистолет, а другой вынул из кармана патроны и зашвырнул их на середину реки, в не тронутую ещё льдом тихую тёмную воду. Штернберг, подковыляв поближе, вдруг стремительно и цепко схватил Хайнца за запястье протянутой руки, дёрнул на себя и попытался содрать с него висевший за спиной автомат. Хайнц, вырываясь, поскользнулся, упал, увлекая за собой едва стоявшего на ногах командира, и вдруг почувствовал, как рука проламывает лёд и погружается в холодный ил и мелкий песок. Тогда другой рукой Хайнц вцепился в длинные волосы офицера и потянул его голову вниз, прямиком в ледяную воду.

– Значит, «мы рождены погибнуть за Германию», да? – приговаривал он, снова и снова окуная сопротивляющегося, фыркающего и отплёвывающегося Штернберга лицом в чёрную воду. – Ну а жить-то для Германии кто будет? Вот остынь немного да подумай над этим на трезвую голову…

Тут Штернберг глотнул воды и захлебнулся, и Хайнц, поднявшись, оттащил его, задыхающегося от кашля, вверх по пологому склону – а то ведь ещё вздумает топиться на этом мелководье, с него станется – и, пока офицер не успел прийти в себя, снял автомат и бросил оружие в реку.

Откашлявшись, Штернберг замер, и Хайнц опустился рядом, кладя руку ему на плечо и чувствуя сильную дрожь.

– Ты, конечно, прав… Прости, – едва слышно пробормотал Штернберг. – Ты абсолютно прав… И знаешь, что… Спасибо.

Яркий солнечный свет залил отвесно вздымающуюся над речной гладью огромную скалу, бросив отсвет на погружённый в полумрак низкий берег за капищем, что стояло на фоне ослепительного неба гротескными чёрными тенями.

Штернберг неподвижно сидел на снегу, низко склонив голову, и, казалось, пребывал в полнейшей прострации. Но его внезапный взгляд из-под путаницы мокрых волос был изумлённым, растерянным, светящимся странной пронзительной пустотой – и в то же время совершенно новым, ищущим, словно высматривающим маяк на самой кромке горизонта. И, должно быть, что-то Штернбергу удалось высмотреть в той видной лишь ему одному дали, потому что он с трудом поднялся, опираясь на плечо Хайнца, и тихо сказал:

– Пошли. Здесь нам делать уже точно нечего.

Они медленно пересекли окружённую монолитами площадь и побрели по дороге.

1

Рейхсфюрер – высшее звание и должность в СС – вооружённых элитных формированиях нацистской партии Германии. (Здесь и далее примечания автора.)

2

Вевельсбург – замок, «духовный центр» СС.

3

Вермахт – вооружённые силы нацистской Германии.

4

Штандартенфюрер – звание старшего офицерского состава в СС, соответствовало званию полковника.

5

Нордфридхоф – одно из крупнейших кладбищ в Мюнхене.

6

Оберштурмфюрер – звание младшего офицерского состава в СС, соответствовало званию обер-лейтенанта (старшего лейтенанта).

7

Оберфюрер – звание высшего офицерского состава в СС, соответствующего звания в армии нет, примерный эквивалент – неполный генерал.

8

Унтерштурмфюрер – звание младшего офицерского состава в СС, соответствовало званию лейтенанта.

9

«Кацет» – так в Германии называли концлагеря, по двум латинским буквам слова (KZ).

10

Блокляйтер – партийный функционер, лидер блока (40–60 семей), в обязанности которого входила национал-социалистическая пропаганда и выявление распространителей вредных слухов.

11

Штурмбаннфюрер – звание старшего офицерского состава в СС, соответствовало званию майора.

12

СД – служба безопасности и политической разведки Третьего рейха, осуществляла контроль за настроениями в обществе.

13

В Германии – первая учёная степень.

14

Абвер – орган военной разведки и контрразведки в Третьем рейхе.

15

Гауптштурмфюрер – звание младшего офицерского состава в СС, соответствовало званию капитана.

16

Лагерфюрер – заместитель коменданта концлагеря, ответственный за дисциплину.

17

Капо – низший надзиратель в концентрационном лагере, назначаемый из числа заключённых. Капо следили за порядком в бараках и во время работ. Занимали привилегированное положение среди узников.

18

Ротенфюрер – звание рядового состава в СС, соответствовало званию ефрейтора.

19

Блокфюрер – старший по блоку, объединявшему несколько бараков. Низшая административная должность в концлагере, которую обычно занимал унтер-офицер СС. Блокфюреры находились в подчинении лагерфюрера, непосредственно контактировали с заключёнными.

20

Шарфюрер – звание унтер-офицерского состава в СС, соответствовало званию унтерфельдфебеля (старшего сержанта).

21

Группенфюрер – звание высшего офицерского состава в СС, соответствовало званию генерал-лейтенанта.

22

Равенсбрюк – в переводе с немецкого – Воронов мост.

23

Знаю. Вы тоже наверняка знаете (нем).

24

Лебенсборн, «Источник жизни» (нем.) – одно из управлений СС, созданное с целью повышения рождаемости, для подготовки "расово-чистых" матерей и воспитания "арийских" младенцев.

25

Бригадефюрер – звание высшего офицерского состава в СС, соответствовало званию генерал-майора.

26

Оберштурмбаннфюрер – звание старшего офицерского состава в СС, соответствовало званию подполковника.

27

Наполас – система политических учебных заведений в Третьем рейхе, создана для подготовки руководящих кадров в различных партийных организациях.

28

Что позволено Юпитеру, то не позволено быку (лат.).

29

Люфтваффе – германские военно-воздушные силы.

30

Кригсмарине – военно-морские силы Третьего рейха.

31

Унтер-ден-Линден – самый известный бульвар в Берлине.

32

Ирминсул – символическое изображение «древа жизни», в древности – священное дерево или ствол дерева, главный объект почитания северных германцев.

33

Рейхскомиссариат – владение Третьего рейха, которое не являлось непосредственной частью государства.

34

Гау – партийный и административный округ в нацистской Германии.

35

Юнгфольк – младшая возрастная группа гитлерюгенда (партийной молодёжной организации), в которой состояли мальчики от 10 до 14 лет.

Content

Оксана Ветловская
Каменное зеркало

Пролог

Часть I Воронов мост

Глава 1 Камень солнца

Глава 2 На Вороновом мосту

Глава 3 Частные уроки школы «Z»

Глава 4 Руна жизни и руна смерти

Часть II Ритуал возмездия

Глава 1 Оружие

Глава 2 Миссия

Глава 3 Стоя перед каменным зеркалом

1