Натали Азуле

[Тит Беренику не любил]

Роман

Titus reginam Berenicen statim ab Urbe dimisit invitus invitam[1].

Светоний. Жизнь Тита

Тит жадно ест. Голод его соразмерен энергии, которой требует такая минута. Береника не прикасается к пище. Сидит неподвижно, уставясь в тарелку. Вдруг начинает плакать. Тит ее обнимает. Она хочет уйти — не пускает. «Какой же я мерзавец!» — в последний раз Тит утирает слезы той, которую он так любил, но остается при своем решении. Тит любит Беренику и расстается с ней.

Тит расстается с Береникой, чтобы не расставаться с Империей, своей женой и матерью его детей. Тит уж давно Империю не любит, но она сильна, отважна, неглупа, и он не хочет ничего менять и рушить, а потому приходит к ней и говорит: прими меня обратно, и она принимает — ей нестерпимо, чтобы он покинул замок их многолетнего супружества.

В тот вечер Тит оставил Беренику, и Береника не держалась на ногах. Пришла домой и рухнула. Но ей было плохо и лежа, ее будто качало, будто растягивало в длину. В глазах все закружилось, Беренику затошнило. Но не вырвало. Она снова легла, и тошнота вернулась, тошнота исходит откуда-то из самой глухомани чрева, из таких слоев, которые обычно не слышны и не поднимаются на поверхность. Она еще не знает, что желчь и горечь разнятся только по названию, но начинает понимать, что недра тела и души располагаются в одном и том же месте. Тит ушел — и на коже ее проступило черное пятно. «До грехопадения Адам был алмазом, а после — стал углем», — так сказал Сен-Сиран, соратник Янсения[2].

Говорят, сердечная рана проходит за год. И много говорят других избитых слов, которые в конце концов стирают истину.

Что это нечто физиологическое, настоящая болезнь, от которой организм со временем должен оправиться.

Настанет день, когда ты будешь помнить только счастливые минуты (самое нелепое, что доводилось слышать Беренике).

Зато потом станешь сильнее.

Сейчас ты говоришь, что больше никогда не полюбишь, но вот увидишь.

Жизнь всегда берет свое.

И т. д.

Слова текут, журчат, укрывают, баюкают.

По правде говоря, этот целительный лепет ей и нужен.

Эти речи поднимают шум вокруг нее, колышут кроны сострадания, обобщения, практичности, служат лиственным ложем для бедного тела. И все же иногда ей хочется полнейшей тишины, хочется прийти к близким людям, сесть в самом центре тесного кружка, и чтобы все смотрели на нее и молча слушали.

И вот однажды, не то в чужой исповеди, не то в ответ на ее собственную, она услышала: «Как мне постыл Восток и как я тосковал!»[3]

Звучный голос, блуждающий взгляд, трепещущая грудь. Волнующе и патетично. Голос был одинокий, но в нем слышался хор. Этот голос взывает к другому, тот — к третьему: бесконечная цепь. Она улыбнулась.

Дома, вечером, она достала с книжных полок всего, какой у нее был, Расина: «Андромаха», «Федра», «Береника». А что еще он написал? Надо бы докупить остальное.

Она вошла во вкус декламации в затверженном ритме, с эффектными жестами. Нальет себе чашку чая — и часами читает вслух александрийские стихи. Довольно неумело, но старательно. Глотая слоги, путаясь в цезурах. И постепенно делает успехи, и ей все больше нравится, стоя на месте, качаться на мерных волнах, вздымающихся в ней самой и в стенах комнаты. Устанет голос — она нальет еще чашку горячего чая и выпьет мелкими глотками. И снова бормочет стихи — ей надо, чтобы губы непрерывно шевелились, соприкасались, чтобы меж ними струился воздух. Читать глазами мало — стих надо перекатывать во рту.

Целительный лепет теперь изменился. Все чаще вместо афоризмов в него вплетаются двенадцатисложные строчки — те, что учили в школе, или стихи со сцены Комеди Франсез — допотопные, громоздкие, странные, — настолько странные, что хочется не то отправиться в края, где люди говорят вот так, не то насмешливо кривляться: читать, и хохотать, и издеваться над высоким слогом, ломать знакомые созвучия и выворачивать классический язык, так сказать, наизнанку.

Читает она каждый день разное: «В плену, в отчаянье, сама себе постыла…»[4], «Ваш гнев неукротим, и карам нет конца…»[5] или: «Все ранит, все томит, во всем одно терзанье…»[6]. Или еще: «Подолгу я блуждал по милой Цезарее…»[7] Подбирает стих в зависимости от настроения: созвучный своей ярости, оцепенению, тоскливому одиночеству. Расин — супермаркет любовных терзаний, сказала она как-то раз, чтобы сбить слишком серьезный тон, который привносили в разговор эти ее внезапные цитаты.

Расин сочинил всего двенадцать пьес. Корнель, для сравнения, написал тридцать три, да и Мольер — три десятка. В то время плодовиты были все, даже авторы средней руки. А Расин две последние трагедии написал потому, что его попросили. Иначе их было бы десять. Возникают вопросы. Почему он написал так мало? Что делал в остальное время? Рембо назвал его великим, мощным, безупречным.

Благодаря Расину она обходится без того, чтобы изливать душу избранным в наперсники лицам. Да и где их найти — кому это нужно: каждый день подставляться под стылую капе́ль уныния. Ее близкие сыты по горло. Она и сама, когда, бывало, приходилось выслушивать чьи-то горестные излияния, невольно думала, что это так же тоскливо, как выслушивать чужие сны, — ни то ни другое никак нас не касается. Но все же ей тесновато в формате трагедии: двадцать четыре часа — слишком короткий срок, чтобы ввергнуть героев в раскаленное жерло неутоленной страсти. Исключение — «Андромаха». «Расин располагает исходную и конечную точки так близко, что все действие укладывается в очень тесный круг», — писал Лансон[8]. Ей ясно виден этот пятачок, где громыхают страсти и упреки, она тут чувствует себя в своей стихии, однако, сколько бы она ни повторяла звучные слова несчастных героинь, они не становятся ей настоящими сестрами.

Знакомый актер сказал ей, что язык Расина уникален и сильно отличается от языка других классических трагедий, что это ощущают, это знают все актеры, но объяснить, почему это так, он не смог бы. Из-за особой музыки? Да, но не только.

Стихи Расина делают ее образцовой французской влюбленной, знающей весь свой репертуар наизусть; она читает, со слезами декламирует стихи с рассвета до заката, с утра до вечера и по ночам в постели, как тысячи французских женщин могли бы делать вместе с ней. Это столь мощный хор, что вбирает в себя и голоса мужских персонажей, слова Пирра, Антиоха, Ипполита, — ей кажется, что и они звучат из женских уст и предназначены для женщины. «Как ясный свет небес, душа моя чиста»[9].

Она вплетает полустишия в свои эсэмэски, а назначая место встречи, упоминает пышные названия: Цезарея, Трезена, Авлида; при этом одни собеседники немеют, другие же, наоборот, подхватывают, читают дальше, лучше, больше, целыми тирадами, — и вызывают в ней одновременно чувство родства и отторжения. Таким она не доверяет, угадывает в них нарочитую игру, желание покрасоваться эрудицией, любовью к совершенству, тогда как на самом деле они всего лишь вызубрили внешние правила. Можно чваниться и Расином.

Иной раз она расставляет ловушки. «Быть может, я так долго проживу, что под конец ее забуду». Откуда этот стих, он не александрийский, говорят ей, считают слоги на пальцах, она, вероятно, ошиблась, что-то пропустила, но соглашаются, что это из Расина. А это экземпляр из ее новой коллекции цитат: слова Орсона Уэллса о Рите Хейворт. Она день за днем собирает по крохам особый язык, чтобы выговаривать на нем свое горе, — язык, которым до нее говорили другие, а теперь и она к ним прибавит свой голос. Можно бы взять сюда же Маргерит Дюрас, например, ее хрустальные фразы об оскорбленных разгневанных женщинах и об иных местах трагедий: Хиросиме, Калькутте, — но этого она не делает. Дюрас из двадцатого века: слишком трезвая, здравая, приземленная. Дюрас ничем ей не поможет.

«Мне тело не огонь терзает потаённый: Я стала жертвою Венеры разъярённой»[10]. С этими строками она носилась много дней, подобно коршуну, что кружит над полями. Так что идея жертвы в конце концов смешалась со словами этих строк, с самой возможностью придумать их. Она хотела бы понять, откуда эта ярость, это дикое вожделение. От греков и римлян, отвечали ей, в то время все писали так. Нет, говорила она, нет, не только.

Выдумываешь о нем невесть что! Ее одергивают все вокруг, но она хочет доискаться, кто же он был, тот человек, так точно описавший женскую любовь. Ничего, ничего она не выдумывает: он мог бы прекрасно прожить без всякой Береники, но почему-то ее создал. Далась тебе Береника! Или ты что, себя за нее принимаешь? Она краснеет, отговаривается — мол, просто хочет видеть в Расине брата по несчастью, от этого ей будет легче. Все усмехаются, дивятся. Она исходит из того, что хорошо все то, что облегчает горе. Все одобряют, все согласны.

Она перебирает все характеристики Расина, свой первый улов. Итак, Расин был янсенист, придворный, трагический поэт, академик, историограф, буржуа, честолюбивый, страстный, верующий, опальный.

Потом пытается обозреть интриги его пьес: Федра любит Ипполита, который любит Арисию. Орест любит Гермиону, которая любит Пирра, который любит Андромаху, которая любит Гектора. Нерон любит Юнию, которая любит Британика. Роксана любит Баязета, который любит Аталиду. Иногда ошибается, путает героев, вспоминает. Антиох любит Беренику, которая любит Тита, который любит… Рука ее как будто шарит в темноте, ничего не находит и, подчиняясь черной неизбежности, выводит: «любит свою Империю».

И никогда не бывает, чтобы A любил/любила B, а B — ее/его. Какое-то время это упрямое отсутствие взаимности ее утешает: можно подумать, обратное Расин считает невозможным, противным человеческой природе. Ее несчастье вписывается в тысячелетнюю традицию, а счастье стало бы невидалью, исключением: Береника любит Тита, который любит Беренику.

Послушай, хватит, не трогай Расина. Со всех сторон ее пытаются одернуть. Обломаешь себе зубы. Твоим ручонкам не схватить такую мраморную глыбу. Расин принадлежит не тебе, Расин — это сама Франция. Но она хочет, хочет именно этого: потрогать, ухватить руками. Дерзкий вызов. Пари. Если она поймет, как удалось этому буржуа из провинции изобразить в таких пронзительных стихах женскую любовь, то поймет, почему ее бросил Тит. Нелогично, абсурдно, но ей кажется, что Расин — та точка, где мужское начало предельно близко к женскому, он — Гибралтарская скала меж двух полов. Вслух она не признается. Официальная версия такова: она хочет убежать из своего времени, из своего сегодня, создать что-то, что отвлечет ее от горя, вылепить нечто ощутимое вслепую, поскольку слезы застилают взор.

Начать она решила с самого начала. Сказала себе: остановим мгновенье.

В двадцати километрах от Версальского дворца есть лощина. Спуск в сотню ступенек ведет на самое дно, где находилось некогда аббатство Пор-Рояль[11]. На склонах располагались ферма, амбар, плодовый сад, шары кустов, огромные деревья. По контрасту с самым роскошным за всю французскую историю парадным местом эта лощина поражает своим покоем, строгой простотой, здесь чувствуешь себя в затворе, в спасительном убежище. Быть может, предполагает Береника, вся жизнь Расина определяется раздором, который вносило в его душу соседство этих мест.

Все пусто. Монахини покинули аббатство и перебрались в Париж. Тут слишком сыро, воздух нездоровый. Жан иногда убегает с уроков. Спускается в лощину по ступеням. Гуляет по обители, доходит до Уединения — так называются поставленные в круг скамейки под сенью деревьев, — разыгрывает там воображаемые сцены, диалоги. Ему то и дело мерещатся юные девы — они кричат наперебой, судачат, хохочут, думая, что ускользнули от настоятельницы. Но Божье око видит все! Он здесь читает вслух коротенькую оду на латыни собственного сочинения, и все деревья превращаются в людей. С восторгом слушают его. Аплодируют ладонями листьев. Глаза у него наполняются слезами. Вдруг ударяет колокол. Он во весь дух бежит на монастырский двор и прислоняется к колонне, стараясь отдышаться.

Идет вверх по склону, но ему все кажется, что монахини — там, внизу, у него за спиной, их платья задевают каменные плиты, и слышится неясный гул молитв. Иной раз он, не выдержав, несется вниз — никого, тишина. Так досадно, но он закрывает глаза, впивает тишину, как свежий воздух, и блаженно улыбается.

Мать его умерла, когда ему было два года. А вскоре за ней и отец. Он их совсем не помнит. Скорее помнит разных женщин из Ферте[12], которые его голубили, заботились о нем, обжигали горячим дыханием его щеку. А среди них — свою молоденькую тетушку[13]; бывало, она подзывала его, он прижимался головой к ее плечу. Его волосы мешались с ее мягкими кудрями, звуки ее голоса вились вокруг него, из них сплетался кокон, в котором ему было так уютно, и можно было обойтись без слов, ведь она была рядом и умела высказать за него все его нужды и желания — так продолжалось до тех пор, пока однажды она не склонилась к нему с горестным лицом. Ее голос срывался, но он понял по движению губ: она уходит, покидает его. Обняв его чуть крепче, чем обычно, она поднялась и исчезла. В потемках он как будто разглядел, что ее губы сложились в два коротких слога «мне жаль», но, может статься, она пыталась вымолвить что-то другое. Он спросит у нее потом, когда опять увидит, ведь это же сюда, в Пор-Рояль-де-Шан, она уехала, когда рассталась с ним, как до нее все остальные: бабушка, двоюродные братья. Пройдет немного лет, и его пошлют туда же, в школу, где, как считалось, юным господам давали превосходное образование.

Попав в Пор-Рояль, он с огорчением узнал, что ее уже нет, ее с другими сестрами отправили в Париж на время, пока просохнут кельи. Но она же вернется, и у них тут, в лощине, появится новый дом. Он сказал бы, что целыми днями только и делал, что ждал ее, если бы тоска и нетерпение не рассеялись, с тех пор как он открыл грамматику.

Именами собственными называются те, что обозначают единичное: например, слово «Сократ», относящееся к некоему философу, которого звали Сократом, или слово «Париж», относящееся к городу Парижу. А именами нарицательными — те, что обозначают общие, родовые понятия, как, например, слово «человек», относящееся ко всем людям вообще, или слова «лев», «собака», «лошадь» — говорит Лансло[14].

Жан слушает урок, как объяснение мироустройства, простое и ясное.

Он все записывает. Ему по нраву непреложность правил, он к ней питает глубочайшее почтение. Правила определяют, разделяют и повелевают. Голос учителя бархатный, задушевный. Грамматика изливается на него, словно любовные заклинания, которые ему милее и полезнее всех проповедей, вместе взятых.

Жану десять лет. Это его первая осень в Пор-Рояль-де-Шан. Он неотрывно смотрит, как блестят распаханные борозды — коричневые на зеленом. Никогда прежде не видел он пашню так близко. Земля блестит под солнцем так, что кажется чуть ли не красной. Как дивно сочетаются красное и зеленое! Так и просится на картину, думает он, хотя не видел никаких других картин, кроме насупленных портретов, украшающих стены столовой. Наверняка какой-нибудь художник пожелал бы запечатлеть это многозначительное двуцветье — в нем отражается естественный круговорот земледелия, посевы, всходы, природа, человеческий труд. Такой же жирный блеск бывает иногда у крови, говорит ему Амон[15], она меняет цвет в зависимости от того, из какой части тела ее извлекают.

Будь я художником, решился высказаться Жан, я бы нарисовал этот контраст, нарисовал бы землю красной.

Красная кровь, а пашня коричневая, отвечал Амон, не следует менять извечные понятия, дарованные людям Богом; это источник смуты.

Жан кивает. Но думает — жаль. Будь он художником, он бы осмелился написать пашню кроваво-красной.

Амону за тридцать. Он медик, но, пока место лекаря занято, работал в аббатстве садовником. Его тоже зовут Жан, но ни один из них двоих не называл другого по имени. Этикет требует заменять личное обращение обобщенным «месье». Жану это не нравится, он предпочел бы, обращаясь к Амону, произносить свое имя, говорить с ним, словно с собственным отражением, видеть и постигать в нем себя, вести беседу с зеркалом. Жан, почему же?.. Послушайте, Жан… Это было бы точкой гармонии, сходства среди множества вопросов и разногласий.

Амон вечно на коленках, возится в земле, Жан при каждом удобном случае убегает к нему и тоже опускается рядом. Знает, что не пристало, что эта поза — только для молитвы, что можно просто сесть на корточки, не пачкая чулок и штанов, но очень уж приятно, раздеваясь вечером, вытряхнуть из складок одежды бурые комочки еще влажной земли. Иной раз надзиратель заметит и заставит подобрать. Тогда Жан не спеша собирает уже подсохшие комочки, ползая на коленях — опять-таки! — по холодному каменному полу. И складывает их тайком в припрятанную под кроватью чашку — когда-нибудь, мечтает он, их наберется столько, что можно будет что-нибудь посадить в эту землю.

Потом он ложится в постель. В темноте ему снова мерещатся краски: маслянисто-блестящие полосы, красные и зеленые, лежат, перемежаясь и сливаясь. Не так же ли, думает он, все, что имеет смысл, проявляется в подобной взаимосвязи. Порознь и вместе. Хотел бы он достичь такой же густоты в словах, накладывая их, как краски, прежде чем смешать. Ведь слова как земля — если их разрыхлять слишком часто, они засохнут, потеряют силу, смысл, и нужно подсыпать к ним новые, чтобы вернуть значение. Его терзает мысль, откуда же взять свежие слова, пока, измучившись, он не загонит ее в дальние извилины и не заснет.

Дни тянутся, похожие друг на друга, но ему это однообразие мило. В пять утра колокол бьет подъем. Жан и шестеро его соседей по спальне открывают глаза, а их сновидения — женские округлости, нежные объятия, уютный очаг, грозный голос Всевышнего или адское пламя — при первых проблесках зари запираются на замок. Все мальчики как один простираются ниц. Кое-кто еще полусонный. Потом встают, причесываются, одеваются, и начинаются занятия: сначала повторяют пройденное накануне. Отвечают все по очереди — каждый свою часть урока. А под конец учитель собирает все ответы воедино — весь урок целиком восстановлен. Важно, чтобы каждый ученик внес свою лепту и его труд был оценен по справедливости; чтобы общее целое рождалось из личных усилий.

В семь разучивают новый урок в классе, затем идут завтракать в спальню. Все молча смотрят друг на друга, пьют, медленно жуют и переводят дух, прежде чем в девять взяться за тяжелый труд — латинский перевод. Чаще всего учитель выбирает Овидия или Вергилия, поэтов, не знавших истинного Бога. Образы Вергилия, простые, неожиданные, выразительные, хоть и незатейливые, сразу поразили Жана. Кто-то из мальчиков сказал, что это непристойный автор. Учитель ответил, что до Христа такими были многие поэты, но это не делает их менее великими. Мчится, сказано у него, «pallida morte futura»[16]. Жана охватывает какое-то особое чувство, как тогда, перед красным и зеленым. Французский язык щерит все свои предлоги и артикли, как собака клыки, его узловатый скелет обнажен, в латинском же все сочленения скрыты. И в этих плотных оборотах пульсирует смысл, накатывает волнами, как запахи сырой земли.

— Бледна из-за близости смерти, — говорит один из учеников.

— Нет, — говорит учитель.

— Бледна близкой смертью, — предлагает Жан.

— Это бессмыслица! Нельзя быть бледным чем-то!

— Верно, и все же перевод Жана мне кажется более точным.

Во всех глазах вопрос, но учитель уже устремляется дальше, ускоряет темп, увлекает класс за собой.

Все измотаны переводом. Жана мутит, у него болит голова. Конечно, учитель знает: они еще дети, но он терпеть не может их пустых, бездумных взглядов, скользящих с предмета на предмет.

— И последнее, — гремит его голос. — Кто скажет, почему здесь дательный падеж?

Ни у кого нет сил соображать, и только Жан пытается ответить на вопрос. Учитель неутомим, так и переводил бы часами. Жан наконец находит подходящий ответ.

— Отлично, Жан. Урок окончен, — смягчается учитель.

Обедают в столовой. Идут бесшумно, группами, в каждой — соседи по спальне. Гуськом, вслед за учителем, подходят к своему столу, рассаживаются, учитель тоже занимает место. Можно оглядеться, передохнуть, рассеянно слушая певучие стихи Писания. Мерный ритм убаюкивает мысли, они замедляют бег, разбредаются — и так до самой перемены. На лицах расплываются блаженные улыбки, Жана они раздражают. Он рад бы встать и уйти, но приходится обуздывать нетерпение, сдерживать зуд в ногах, готовых прямо сейчас бежать к садовнику-лекарю.

Жан и Амон, на коленях, копаются в земле и беседуют, не глядя друг на друга. Их разделяет всего несколько сантиметров, и если вдруг, думает Жан, он потеряет равновесие, то привалится к боку учителя и не сразу поднимется; они в параллельных позициях, но в чем-то главном сходятся, в какой-то важнейшей точке пересекаются.

Говорят они о вещах неоспоримых и незримых — о кровообращении, к примеру. Это беседа не о том, что на виду, и Жану нравится такой разлад, такое раздвоение, разобщение слов и предметов. Руки их возятся в земле, глаза устремлены на корни и на листья, дух же занят глубинным красным током.

У них тут, в стороне от всех, свое гнездо из потаенных слов. Приблизься кто-нибудь чужой — Амон замолкает. Ему не велено вести такие речи. Жан восхищенно слушает. И временами даже ухитряется шепотом вскрикивать, дивясь тому, как складно все устроено. Тут ему и наука постигать противоречия: вот, например, восторг и дисциплина — противоречие, впрочем относительное, поскольку вера умеряет изумление.

— Нет никаких причин для удивления, ведь это совершенство существует лишь по воле Божьей, — говорит Амон.

Его познания безграничны. Рядом с ним Жану кажется, что его собственное тело становится прозрачным, как стекло, и в нем не остается никаких секретов. От этого ему неловко, тянет завернуться в несколько слоев одежды, но все равно Амон увидит все насквозь. Единственное утешение — душа, вот где можно укрыться, как за плотной завесой. Вручить свою душу Господу, думает Жан, — самый лучший и надежный покров.

Цветов в парке довольно мало, зато много кустов и огромных деревьев.

Повсюду, говорит Амон, вырубают дубы, чтобы строить королевский военный флот. Дай бог, чтобы король не добрался до нашего парка…

Он знает все виды деревьев, показывает грабы, клены, вязы. В чем их отличия, какие у них свойства, откуда происходят их названия. Жан готов его слушать часами. Слова «вяз» и «ольха» на латыни имеют общий корень, объясняет он, из бука была сделана перекладина Креста Господня. Липу так назвали потому, что листья у нее липкие.

— И все? — удивляется Жан.

— Да, в данном случае название интереснее, чем само дерево.

Прекрасно, радуется Жан, довольный, что слова бывают поважнее вещей.

Ему случается бродить по парку в одиночестве, он смотрит на деревья, похожие на молчаливых стражей, под чьими сомкнутыми, хрупкими ветвями можно укрыться от палящего солнца и ливня. А то — усядется под кроной и бормочет шепотом слова, которые потом тайком записывает для своей тетушки, пока учитель не велит ему вернуться к остальным ученикам. С названиями деревьев он сроднился настолько, что превратил их в имена, такие же как имена товарищей, и пишет их с заглавной буквы, даже на уроках грамматики.

— Трепещет на ветру Осина.

— Нет! — говорит учитель. — Осина, дуб, ольха — все это нарицательные, общие имена. Их пишут не с заглавной буквы, а со строчной — такое правило.

— Пусть так. Но разве не могу я взять и назвать собаку каким угодно нарицательным: Монастырем, Каретой? — возражает Жан.

— Разумеется нет. Для этого есть другие имена.

Но несмотря на возмущение учителя, Жану в голову так и лезут нелепые соображения. Когда проходили единственное и множественное число, он утерпел, промолчал, но ему ясно представлялся целый рой промежуточных форм, диковинные обозначения множества на мгновение затуманили взор. Учителю и не потребовалось их слышать, он пресек попытку бунта в зародыше:

— Законы грамматики следует неукоснительно соблюдать.

— Разумеется, сударь.

Жану даже нравился этот жесткий корсет правил, нравилось, когда на тело и на уста наложены некие узы.

И все же… На уроках поэтики корсет можно чуть-чуть ослабить. Жан расправляет легкие, читает, как дышит. Перед ним открываются дали, сам воздух становится терпким, одевается листьями. И не сказать, что Жан читает не так, как другие, но, слушая его, учитель словно чувствует прикосновение ласкающего ветра.

Однажды утром Лансло рассказывал о том, что тексты надо «препарировать». Он не сказал «как трупы», но именно это послышалось Жану.

— Мои коллеги не считают это столь уж важным, но тут, у меня, это необходимо. Писать, переписывать и пре-па-рировать.

Жан в тот же день помчался к лекарю и положил это слово к его стопам.

— Скажите, сударь…

Тот отвечал, что препарировать очень полезно, однако же, по его мнению, несколько странно, что юным отрокам преподают такие тонкости поэзии, тогда как следовало бы только прививать им милосердие и любовь к Богу.

— Нам все-таки позволено читать не все стихи, — говорит ему Жан.

— И хорошо. Такой запрет для вашего же блага, — уверяет Амон. — Ибо, читая книги, сочиненные людьми, мы незаметно для себя проникаемся их пороками.

— Вы сами мне рассказываете много недозволенного, — осмеливается заметить Жан.

— Но ничего такого, что посягало бы на славу Господа.

Надо признать, что иногда, когда он читает вслух, на повороте какого-нибудь стиха в нем словно поднимается вихрь, дуновение, которое вот-вот унесет его прочь из парка в небеса, но не те, где обретается Господь. Он старается удержаться, цепляется за слова, за мелодию. И — возвращается в класс, становится таким же школьником, как другие. Но не надолго; он единственный из всех не боится спросить учителя, какие сочинения им запрещены.

— Ну, христианским детям не подходит четвертая песнь «Энеиды».

— Но разве мы не изучали отрывок из нее? — удивляется Жан.

— Да, изучали, ибо в этой песни, как вы сами видели, представлены безукоризненные образцы латинского гения. Но больше это не повторится. А вы, между прочим, завтра же утром вернете мне все книги.

Ночью после этого разговора Жану не спится. Шесть ровных воздушных струй сплетаются в комнате — соседи Жана размеренно дышат во сне. Он же дышит прерывисто. Бесшумно зажигает свечку, хватает запрещенный том. Если бы знал — открыл бы его раньше. Руки дрожат. Он ждет чего-то страшного, но ничего такого нет, только жалобы царицы Дидоны, текущие густым медом. Глаза, как мошки, увязают в них, не схватывая ничего. Разочарованный, Жан закрывает книгу, задувает свечку, зато на душе полегчало, как будто он прогнал из-под кровати какое-то чудище.

Амон подарил ему «Параллельные жизнеописания» Плутарха. Этот подарок скрепил их союз. Жан стал читать; сначала его пальцы лишь робко, почти не прикасаясь, перелистывают страницы, но чем дальше, тем больше он осваивается, и вот уже смелеют не только руки, но и перо — он добавляет в книгу собственные слова. Крупным школярским почерком уверенно выводит на полях языческого сочинения благочестивые пометы: «Благодать», «Божественное Провидение», «Человек не может быть совершенным», — памятуя о том, что главное в чтении — истолкование. И с каждым днем он открывает что-то новое, все глубже проникает в текст, извлекает фразы, будто очищает их от кожуры. Страницы с плотно исписанными полями становятся похожи на анатомический атлас. Жан горд собой и как-то раз приносит книгу в парк, чтоб показать ее Амону.

— Каждый сам наживает свои шрамы, — говорит ему лекарь.

Жану обидно: он хочет слышать от Амона простые, ясные слова, а тот иной раз норовит, точно оракул, ответить темным афоризмом. Но дни идут, Жан продолжает вписывать в Плутарха свои буковки и постепенно понимает: он расчленяет текст и заново сшивает. Но если чтение подобно скальпелю, то комментарий, несомненно, шрам.

Недели через две однажды утром орава парней закидала камнями школьников из лощины, потому что те — за ненавистного всем вокруг короля. Камни летели отовсюду, так что наставники не могли заслонить учеников. Руки и ноги Жана налились лютой яростью, впервые в жизни. Если и случалось ему отбиваться, то судорожно, неумело, без такого размаха и силы, которые невесть откуда появились теперь. Он испугался этой силы, но чувствовать ее в себе было совсем неплохо.

Спустя несколько часов фрондеры-малолетки разбежались. Жана ранило в голову. Было больно, но он ликовал. Боль не могла сравниться с радостью, доставленной сознанием того, что тело и душа все же могут преодолеть свою пресловутую разобщенность; он, Жан, испытал на себе, как бывает, когда телесность, обгоняя разум, вырывается на волю. Амон обрабатывал рану, бережной рукой прикасаясь ко лбу и объясняя ровным голосом, что и зачем он делает. Каждое тело, повторяет он, наживает себе собственные шрамы. Жан думает о своем первом шраме как о драгоценном камне: он будет мелким и блестящим.

— Правда?

— Пока еще трудно сказать, — отвечает Амон, — но, каким бы он ни был, то будет знак вашей верности французскому монарху.

Плоть Жана вздрогнула и сжалась от этих слов. Не существует по отдельности телесных шрамов и душевных. Шрам ложится разом и на кожу и на душу. Он, Жан, безмерно любит короля, это земное божество, желает так или иначе послужить его славе — и вот отныне шрам будет светиться у него на лбу, точно счастливая звезда, к которой в будущем прибавятся другие и образуют диадему. Он улыбается сквозь боль. Но почему те драчуны сегодня выкрикивали имя Амона? Будто он с ними заодно и тоже против короля? А кто-то даже крикнул, что архиепископ прислал солдат, чтоб надзирать за ним.

И Жан решается спросить:

— А где знак вашей верности монарху? И почему они кричали, что вы против него?

Амон лишь улыбается в ответ и прерывает разговор. Все заживет бесследно, лоб снова станет гладким.

На следующий день Жан уступает искушению посмотреться в оконное стеклышко. Рану на лбу он прикрыл было прядью волос, но потом передумал: не захотелось нарушать красивую симметрию между кончиком носа и этой отметиной. Он отодвинул прядь, и тут его застиг учитель и выбранил за самолюбование и праздность. Жан покраснел, поймал себя на мысли, что он хорош собой, и так сжал зубы, будто хотел стереть эту мысль в порошок.

Родился новый способ изучать латынь. Все правила запоминаются французским восьмисложником — никак иначе. Настоящий переворот в голове, но надобно привыкнуть и воспринимать его как норму. Отныне, засыпая на качелях мерного дыхания соседей, Жан слышит восьмисложные стихи, они в нем появляются и закрепляются. Он околдован, убаюкан этим строем. Вся его жизнь проникается музыкой. С тех пор он надолго запомнит, как по ночам язык становится певучим. Учителя отметили его стремительный прогресс в латыни. Удачное наитие.

— Означает ли это, что каждый язык — музыка? — спросил он как-то утром у наставника.

— Вы здесь не для того, чтобы учиться пению, — осадили его.

В нем роятся вопросы. Однажды на уроке кто-то из мальчиков спросил, почему им никогда не задают сочинения на латыни.

— К чему нам заменять живой язык мертвым?

Жестокие слова, подумал Жан. Как может язык умереть? Ему не терпится сбежать из класса и спросить, что думает Амон, ведь он единственный, кто понимает разницу между живым и мертвым, — не терпится, но он не двигается с места. Других детей это нисколько не тревожит, что же, и он пытается унять свой ужас, надеясь, что слова, как и души, бессмертны.

— Важно другое, — говорит учитель, — приблизиться к древним, перенять у них все, что можно, рассмотреть изнутри, распотрошить их тексты. Таким вот образом мы формируем свой язык. А теперь обратимся к известной цитате: «Ibant obscure sola sub nocte per umbram»[17].

Жан подумал и предложил звонким голосом:

— Они шли, одинокие, через темную ночь.

— Нет. Неточно. Вергилий говорит другое.

Жан перечитывает — дважды вслух, раз десять про себя. Он видит скользящие тени, фигуры во тьме.

— Они шагали сквозь мглу, темные в одинокой ночи, — произносит учитель.

Вообразить одинокую ночь Жан не в силах. Какая-то такая темнота, вбирающая все людское одиночество… нет, слишком смутно, неопределенно. Чтобы отвлечь усталый мозг, он считает слова: на латыни их меньше. И почему во французском приходится быть многословнее? Разве нельзя достигнуть той же емкой густоты? Он делает еще одну попытку:

— Темные, шли они одинокой ночью.

Слов еще меньше, совсем хорошо, хотя по-прежнему не очень ясен смысл и неувязка с прилагательными. Жан снова и снова твердит про себя эту фразу. Она, пожалуй, угловатая: сверкает, как алмаз, но нет в ней прозрачности чистой воды.

Учитель, помолчав, кивает, улыбается:

— Вот это точно.

— Но это же бессмыслица, — возражает кто-то из учеников. — Что значит «одинокой ночью»?

Жан не спорит и не объясняет. Сам знает: чтобы дойти до такой фразы, ему пришлось пожертвовать частицей логики и положиться только на гармонию, созвучие слогов. У перевода, понял он, слишком много исходных задач, и переводчик поступает подобно геометру: задавшись целью провести окружность через четыре произвольные точки, тот включит в нее только три, а к четвертой по возможности приблизится. Но Жан дает себе зарок когда-нибудь научиться включать все четыре.

К концу урока отчаяние настолько выстудило класс, что Жан едва нашел в себе силы шепнуть Лансло: окончательно мертвый язык вряд ли доставил бы столько мороки и вызвал столько разнотолков.

— Напротив: дело в живости французского, который развернул перед латынью весь веер разных вариантов. Запомните это. Берите из латыни все, что вам приглянется, не каменейте перед ней, черпайте полными горстями.

Вот это Жану по душе. Он любит, когда языки тайком перемигиваются, вступают в неосязаемые, невидимые глазу и непереводимые диалоги. Когда притоки основного русла скрыты. А больше всего ему нравится тот дерзкий дух, далекий от благоговейности, который Лансло впускает в класс.

Однажды утром объявляют, что сестры наконец вернулись в монастырь. После обеда Жан сбегает вниз по длинной лестнице. Белые рясы порхают вдоль стен и по каменным плитам — Жан едва не ослеп. Складки холста и монастырские колонны сливаются друг с другом. Он решил бы, что все это ему мерещится, если бы не ярко-красные кресты на белых скапуляриях. Значит, это не сон, они здесь.

Но тетушку он разглядеть не смог. Да и как бы он ее узнал? Вскоре она сама позвала его. Его нетерпеливый шаг нарушил тишину безлюдной комнаты свиданий, но он сейчас же понял: тех счастливых минут, когда он приникал к ней и волосы их перемешивались, уже больше не будет, — понял и присмирел. Однако голос у нее не изменился. Она расспрашивает, как он учится, хочет знать все подробности, заклинает его слушаться во всем учителей. А ему хотелось бы, чтобы этот словесный поток вдруг прервался, ее голос пресекся и только немо шевелились губы, но нежность в ней запрятана куда-то далеко, как волосы, укрытые чепцом. И спрашивать, что тогда, при прощании, она беззвучно прошептала, Жан передумал.

Он хвастается шрамом, рассказывает, как сражался за своего короля. Короли приходят и уходят, а Господь пребудет вечно, говорит она в ответ. Она права, но Жану нравится, что всем огромным королевством управляет мальчик, почти его ровесник. Это иллюзия, возражает монахиня, королевского в молодом короле ничего, кроме слова «король», — откуда ей знать о пристрастии Жана к словам! Она смотрит приветливо, но этот взгляд не может ни погладить, ни обнять, для Жана этот взгляд — как гвоздь, вбитый в сердце.

Монахини и воспитанницы женской школы никогда не поднимаются, а школьники не сходят вниз. Два разделенных мира — братьев и сестер, взрослеющих порознь. Жан как-то раз спросил, можно ли вообще называть живущих здесь, в лощине, мальчиками и девочками? Все они прежде всего дети Божьи, ответил, помолчав, учитель.

Но о монахинях Жан слышал от Амона ужасные вещи. Они все время проливают кровь, как Иисус, по-настоящему, например, по четвергам, во время вечерней церемонии кровавого раскаяния[18], или при кровопусканиях, которым часто предаются. Но прежде всего это тайная девственная кровь, что изливается каждый месяц. Жан потрясен услышанным. Он предпочел бы, чтобы лекарь остановился на сказанном и ничего не добавлял.

Но Амон продолжает:

— Слава дев Пор-Рояля, этих мудрых сестер, восходит к крови Христовой.

— Не понимаю.

— Господь в произволении своем, превосходящем наше разумение, наделил их кровоточивым даром. Дал им, в отличие от нас, познавать каждый месяц, что значит исходить кровью.

Жан ошеломлен. Прежде смотревший на монахинь как на хрупкие создания, теперь он видит их совсем иначе. Они достигли такой прочной связи с Богом, с которой не сравнятся ни молитва, ни познание. И каждый раз, завидев издали их алые кресты, он словно чует запах крови. Старается изгнать из своей памяти телесный образ тетушки, забыть, что у нее есть ноги, и сохранить одно лицо. А ночью ему снится, будто бы к нему подходит Амон, держа ланцет. Он обнажает ему руку, нащупывает вену, надрезает, улыбаясь, и хохочет, увидев, что кровь Жана бела, как молоко.

Когда Жану исполняется четырнадцать, семья принимает решение отдать его в коллеж Бовэ, что в тридцати километрах от аббатства. Таково, говорят ему, желание родных, а они хотят дать ему все самое лучшее. Но Жану лучше всего тут. Он скрепя сердце повинуется, подозревая, что его наказывают за дерзость на уроках и вне класса. Горше всего расставаться даже не с тетушкой, а с Амоном — привязанность и ласка, понял он, могут переноситься с одного человека на другого.

В Бовэ и спальни попросторнее, и не так сыро в корпусах, но Жан тоскует по своим учителям, деревьям, по Амону, по мелькающим вдали красным скапуляриям. Чтобы утешиться, он с еще большим пылом погружается в Вергилия. Здесь меньше строгостей — достаточно сказать, что занимаешься латынью, чтобы тебя оставили в покое. А уж какой ты изучаешь текст — никто вникать не станет.

Читает он почти исключительно четвертую песнь. Запрет пеленой заслоняет текст, но день за днем глаза все больше приноравливаются читать сквозь нее.

Саесо carpitur igni[19].

Слепым огнем пылает царица Дидона. Слеп не огонь, а те, кто должен бы его увидеть, но не видит. Для перевода саесо Жан выбирает между «тайным» и «скрытым». Вергилий обожает изменять смысл эпитетов, переставляя их с места на место.

Саесо carpitur igni. Где бы он ни был, что бы ни делал — эти три слова не выходят из головы. Он видит их будто высеченными на камне, произносит их, проходя длинными коридорами, и так с утра до вечера, когда ложится и когда встает.

Саесо carpitur igni. Почему кровь царицы лавой струится по жилам?

Он никому не говорит об этих раздумьях, но переводит, переводит непрерывно, порой до поздней ночи. Пока не усмирит течение текста и не достигнет ложа этого потока. Там на дне что-то бьется, пульсирует — боль, безутешное горе. Жан словно попадает в мир, где войны, битвы, морские порты ничего не стоят по сравнению с плачущей женщиной. И эта скорбь вдруг представляется ему такой же исконно важной, как рождение или смерть.

Caeco carpitur igni. Каждый раз, перекатывая во рту эту фразу, он восхищается гибкостью латыни. Вот если бы французский предоставлял словам такую же свободу; если бы мог оснащать их невидимыми, скрытыми окончаниями. Но французский язык слишком плоский, сокрушается Жан. И развлечения ради перекраивает порядок слов всюду, вплоть до проповеди. «Мы обязаны Господу», — произносит священник, Жан тут же поправляет: «Господу мы обязаны», — и наоборот. Иной раз доигрывается до того, что сбивается со смысла, теряет нить, увязает во фразах без конца и начала, но в них гуляет свежий, пьянящий ветер новизны. «Господу мы обязаны тем, что противные нашим обетам развеивает мысли он». Тогда он вцепляется обеими руками в спинку передней скамьи, останавливает эту круговерть, и проповедь обретает утраченный смысл. «Мы обязаны Господу тем, что он развеивает мысли, противные нашим обетам». Но проходит минута — и Жан опять берется за свое. Эта причудливая гимнастика делает слова податливыми, развивает их мускулы.

Однажды после особенно длинной проповеди он не просто устал до крайности, а даже испугался: уж не помутился ли его рассудок, не поражен ли каким-то особым расстройством, делающим для него недоступным внятный и логичный синтаксис? Он спешно написал Амону — тот ответил, что подобной болезни не существует, и посоветовал Жану некоторое время штудировать латынь не столь усердно. Жан тут же отправил учителю второе письмо, поблагодарил его, а заодно попросил разъяснить физиологическую сторону недуга Дидоны. Саесо carpitur igni. «Возможно ли такое, на ваш взгляд? Как высоко может подняться температура крови женщины?» Лекарь ответил, что кровь Христова, как и женская кровь, с огнем ничего общего не имеют и даже думать об этом кощунственно.

В Бовэ он живет так, будто его там и нет, почти ни с кем не знается, думает только о песни про Дидону и о возвращении в аббатство, как ему обещали. На взгляд товарищей по классу, он безумный узник, которому не терпится вернуться в свою тюрьму. Там, говорят они, требуют строжайшей дисциплины, безоговорочной веры и не скупятся на наказания, а Жан и не пытается разубеждать их — все равно не поймут. О песни же и вовсе молчит. С каждым днем наброски его приобретают все большую определенность, прорывают перегородку — жгучие бесстыдные видения посещают его: пустые широкие ложа, промокшие от слез одежды. Жан забивается в извивы своего перевода, без конца его переделывает: слово изменит, эпитет другой подберет, — как будто охлаждает текст, но все то же пламя неизменно трепещет в стихах Вергилия.

Саесо carpitur igni.

Иногда, чтобы лучше понять, он повторяет вслух кусочки фраз, особенно если это расхожие выражения, оголяет их, стараясь добраться до стершегося от частого употребления смысла. Вот, например, Вергилий пишет о Дидоне: «…resistitque in media voce»[20]. «Она умолкла», — поначалу Жан пишет первое, что приходит в голову, затем: «онемела», — нет, не годится. И в конце концов останавливается на: «осеклась на полуслове». Странно, но так и Вергилий задумал: Дидона умолкает, потому что увязает в топи собственных слов.

В ту ночь почти уже спящему Жану почудился густой хриплый голос царицы, а каковы, подумал он, голоса молящихся инокинь? И вот уже утром на уроке латыни, в то время как учитель диктует отрывок из Сенеки, он все переводит другое — свою фразу Вергилия. Глядит поверх голов, как корпят остальные, что-то нашел и спешит записать, но не замечает учителя — тот подошел сзади, склонился над его плечом.

— Нельзя ли узнать, почему вы переводите не то, что я велел?

— Я…

— Отвечайте на мой вопрос.

Весь класс уставился на Жана. У него костенеет спина. Он зачеркнул слова Вергилия, свои слова и, красный от стыда, поднимает глаза на учителя. Тот смотрит с презрением и хватает листок со стола. Злобно комкает и, раздраженный, идет по проходу. Но Жан запомнил последние слова, словно они у него все еще перед глазами. Пронзенная насквозь, ее клокочет грудь[21]. Этот стих невозможно забыть, гибкий, он так и струится, свободнее, чем все, что он успел перевести. Он вновь и вновь повторяет его про себя. Пронзенная насквозь, ее клокочет грудь. Пронзенная насквозь, ее клокочет грудь. Впервые Жану удалось вместить свой элегический порыв в двенадцать шагов. Так, может быть, александрийский стих — лучшее решение? Точно знать он не мог, но, повторяя этот опыт каждый день, пришел к выводу, что красоту нельзя отмерить, но музыку размер дает.

В Пор-Рояль Жан вернулся через два года. Когда ему исполнилось шестнадцать. На свое счастье, он попал к трем лучшим во всей Франции учителям: Антуану Леметру[22], Клоду Лансло, Пьеру Николю[23]. Они же — самые ревностные затворники. В парке нарочно соорудили домики-эрмитажи, чтобы ничто не мешало их уединению. Тетушка живет в новом сестринском корпусе — несмотря на притеснения, число монахинь растет. Так что теперь все близкие ему люди тут, рядом. За исключением Амона, его назначили главным лекарем аббатства, и садоводством он уже не занимается. Жан больше не найдет его в парке, не услышит рассказов о чудесах природы. Просто так с ним теперь не увидишься, нужно найти особый предлог или чем-нибудь заболеть; все его время принадлежит монахиням — они постоянно нуждаются в его услугах, поскольку ведут аскетическую, полную лишений жизнь в сырых кельях. Жан и сам сильнее прежнего ощутил эти тяготы. То ли за это время суровости еще прибавилось, то ли в Бовэ он привык жить не так скудно.

Амон — единственный мужчина, которому позволено переступать порог монастыря. На зависть Жану. Так же как в детстве, он отлучается без спроса, сбегает по ступеням и смотрит, притаившись в уголке. Иногда приходится долго ждать, пока мелькнет хоть одна фигура в белом, в другой раз, напротив, монахинь полон двор. Снуют туда-сюда, стоят, о чем-то разговаривают, поднимают глаза к небу, к ним присоединяются другие, они то собираются, то вновь расходятся. Он ловит каждое движение, зорко следит, как сестры обнимаются, а кое-кто нет-нет и засмеется. Говорят, их тут около сотни. Случается ли им, как Дидоне, оплакивать то, что они потеряли: прежнюю жизнь, семью… ни о каких иных утратах Жан не смеет помыслить. Но, не в пример Дидоне, у них есть Бог. Бог унимает все печали, подобно тому как рыхлая земля способна впитать все слезы мира. Несчастная Дидона — в Боге она бы не печалилась так страшно.

— Что за недуг терзает царицу Дидону? — спросил однажды Жан у тетушки.

— Об этом я не знаю ничего, — твердо ответила она.

Он ей поверил и отныне понимал: вопросы, которыми он одержим, ей неведомы. О том же он спросил Амона:

— Что за недуг терзает царицу Дидону?

— Недуг, о котором вам незачем знать и которого не существует, с тех пор как явился Спаситель.

В тот день лекарь рассказал Жану о том, что произошло в его отсутствие, о случае с малолетней Маргаритой[24], — у нее в уголке глаза образовалась плотная зловонная опухоль величиной с орешек, которая причиняла больной сильную боль, вызывала жар и лечению не поддавалась.

— Тогда мы решили прибегнуть к святыне — шипу от Тернового венца. Хирурги приложили его к слезному каналу. Не прошло и нескольких часов, как боли исчезли. Мы выждали неделю, прежде чем окончательно удостовериться, но трубить об успехе не стали. А могли бы, ведь девочка — племянница великого Паскаля.

— В Бовэ, — вскользь вставил Жан, — об этом даже не слыхали.

— Это могло бы привести в замешательство короля, — продолжал Амон, — но тем не менее мы обнародовали свидетельства.

— Чьи свидетельства?

— Тех, кто подтверждает божественное исцеление.

— И чьей рукой они подписаны?

— Рукой Господней.

— А не вашей?

— Говорю вам, руку приложил Господь.

Жан поражен. Выходит, имеются письменные доказательства того, что Господь всемогущ. Они изложены пером на веленевой бумаге. Бог существует. Бог творит чудеса. Бог выше всех наук, Он владыка всех знаний. Бог выше короля Франции. Но главное, Бог может писать. Жана бросает то в жар, то в холод. Теперь, когда он пишет в тетради, кончик пера затвердевает и протыкает бумагу, как терновый шип тоненькую кожу.

Амон рассказывает Жану о Божьих чудесах, а между тем о нем самом все упорнее ходят недобрые слухи. Теперь войти в монастырь он может лишь в сопровождении сестры-привратницы, а в парке Жан все чаще замечает стражников. Есть опасения, что Амон затевает смуту против короля. Жан за него тревожится. А уж когда становится совсем невмочь, он просится к тетушке. Ее круглое лицо, точно полная луна, купающаяся в море Божьей любви, белеет в полумраке комнаты свиданий. «Нам завидуют, — сказала она однажды, — потому что среди нас такие великие умы. Нас окружают враги, вы должны благодарить Бога за то, что вы здесь, и ценить такую удачу, боюсь, этому скоро придет конец».

Ее слова еще больше растревожили Жана, зачем только она это сказала! Он чем-то ей не угодил или ей стыдно за него? Кто же так ненавидит аббатство? Он поднимается к ферме, и ему кажется, что он идет против своей тоски, точно против течения, вокруг его ног обвиваются цепкие колючие плети, буйные побеги беды. Пусть ему запрещают читать, что он хочет, но здесь его семья, его сердце, его место на земле. Он клянет теткины мрачные пророчества и острый, едкий запах, каким повеяло от ее кожи, когда она приникла к решетке, запах кислого хлеба.

К счастью, в его жизни появилась новая книга и отвлекла его от страхов. «Наставление оратору» Квинтилиана. Эти несколько томов ему дал Леметр, он бережно, благоговейно открывает их. Волнуется при мысли, что касается той же бумаги, переворачивает те же страницы, которых касался учитель и на которых словно отпечатались его взгляд и взгляды всех прежних читателей. Судья должен умело убеждать, приводить доказательства, но должен также и воздействовать на чувства публики.

Каждый совет Квинтилиана помогает проникать в человеческий мозг и находить в его извилинах потаенные мысли, неявные намерения, скрытые мотивы. Такого Жан не ожидал. Наставление юристам научит его не только элоквенции, но и искусству читать в душах.

До того как Леметр удалился в загородную обитель, он был знаменитым адвокатом. На Жана он, как говорят, возлагает большие надежды, прочит его в защитники Пор-Рояля, а кроме того, любит, как сына. Он обучает юношей всем фигурам речи, всем приемам, загорается, увлекает их тоже, не считает часов. Особое его пристрастие — силлогизмы. Все три ступени он излагает единым духом, с шутливой высокопарностью. Ученики заражаются азартом, подражают учителю, устраивают состязания, сражаясь иной раз до глубокой ночи. Однако Жан предпочитает другую фигуру, тоже любезную сердцу Леметра, — гипотипозу[25]. «Когда слова настолько ярко изображают предмет, — объясняет наставник, — что слушателю кажется, будто бы он его воспринимает не ушами, но глазами. А зрение безраздельно властвует над нашей душой». Из многочисленных примеров Жан запомнил один: окровавленную тогу Цезаря, «сочащуюся кровью», с нажимом выговаривает латинист; эта багровая влажная ткань сильнее всех речей возбуждает жажду мести у римской толпы. Чтобы лучше слышать, Жан закрывает глаза и отдается какой-то странной сумеречной стихии: трудно понять, светло или темно там внутри, это не сон, не явь, а что-то вроде стойкой и сладкой галлюцинации; ум раскаляется, пылает факелом. Трагедии, битвы, тлеющие угли высвечиваются в черноте, проступают яснее, чем на громадных полотнах.

И вот спокойный голос рассказывает об ужасном, подчиняет бесчинства и жестокие усобицы строгому ритму. Голос учителя такой красивый, звучный, что Жану то и дело приходится сцеплять большие пальцы за спиной, чтобы не захлопать ненароком в ладоши. Наедине с собой он пробует собственные силы. Слова приобретают материальность, их можно потрогать, схватить, переделать. Речь образуется в уме, но не должна в нем оставаться, она должна выходить наружу, вырываться в пространство, трепетать.

Однажды учитель сказал, что, по мнению Квинтилиана, трагедии необходимы для воспитания оратора. Жан удивился — ведь театр в Пор-Рояле нещадно порицался. На миг замешкавшись, учитель возразил: у Квинтилиана, несомненно, есть особая причина, драматурги — мишень для его критики, он упрекает их за то, что полагаются на свой талант, вместо того чтобы его оттачивать.

— Вот послушайте стих из Овидия: «Servare potui, perdere an possim rogas».

— Кто может сохранить, может и погубить: я тебя сохранила, значит, могу погубить, — переводит один ученик.

Жан чуть не рассмеялся — так плох перевод.

— Верно, но вы не передали емкости стиха, — говорит Леметр.

— Коль я тебя спасла, смогу и погубить, — предлагает Жан.

Тот ученик не согласен:

— Этого мало, слишком коротко!

— Нет, тут всё есть, — вступается учитель. — Поэзия и безупречная логика. Логикой и прекрасна поэзия.

Ученик ищет поддержки товарищей, но не находит — кто посмеет перечить учителю!

— Откуда этот стих? — спрашивает Жан.

— Из единственной трагедии Овидия[26].

— И нам дозволено ее читать?

— Нет, — говорит учитель. — Она утеряна, остался только этот стих.

Жан ошарашен всем: тем, что учитель выбрал именно такой пример; что сочинение великого поэта утерялось и что остался только этот стих. Он пишет о своем недоумении в толстую тетрадь, куда привык, с тех пор как начал жить в отдельной комнате, записывать то, что пришло на ум за целый день. Как правило, это касается уроков, но есть тут и другие записи, не относящиеся к делу, вольные, способные смутить сторонний глаз, как вид неприбранной постели. В этих заметках, отклоняясь от юриспруденции, он рассуждает о Вергилии, Плутархе, Таците, трактует их, как если бы то были христианские авторы, с точки зрения благодати и веры, не заботясь о сообразности. Научили его препарировать, вот он и препарирует, но не просто выносит суждение, а почти что невольно нанизывает фразу за фразой.

От страницы к странице он меняет язык, переходит с латыни на греческий, часто сам того не замечая. Теперь, благодаря Лансло, он изучил еще и итальянский и испанский. Никто, кроме него, не владеет пятью языками. Все они в нем, все живые, он стирает границы по собственному произволу и устанавливает новую географию. Грудь горделиво раздается вширь, не то что у товарищей по классу, вмещает куда больше звуков — он уловил их и освоил, — отражает куда больше голосов. Читая или декламируя, он чувствует, как ходят ребра, грудная клетка мерно поднимается и опускается, в ней виток за витком наворачивается спираль многоязыкой Вавилонской башни, которая растет, не порождая хаоса. Другие собираются по вечерам и, склонившись над картой, водят деревянной указкой по горам и морям. А Жан, хоть иногда бывает тут же, рядом с ними, но уходит с головой в свои тетради, предпочитая плавать в одиночку и управлять ковчегом, где нашли пристанище величайшие древние авторы.

Однажды утром, без предупреждения, всем выдали новые перья. Серые, железные. Расхаживая между партами, учитель объяснял:

— Хотя они и не такие гибкие, как гусиные, зато будут дольше служить и лучше писать.

Ученики рассматривают перья, не решаясь окунуть в чернила, и только Жан, недолго думая, пускает свое в ход. Перо дерет бумагу, но пальцы с ним быстро справляются, оно перестает цеплять, становится послушным. Когда другие наконец решаются начать писать, он уже успевает добраться до второй половины страницы. Таким железным килем он сможет бороздить самые бурные воды.

Для развития и упражнения памяти в школе устраивают состязания чтецов. Жан запоминает легко, но в число лучших не входит. Собственная память представляется ему странной губкой, неспособной выжать из себя все, что впитала.

Однажды утром, сославшись на сильную боль в горле, он пошел к Амону — просить совета.

— Ничего страшного нет, — сказал лекарь, осмотрев его горло.

— На самом деле, я хотел спросить…

— Что же?

— Про память… как можно ее укрепить?

— Учите наизусть, читайте и читайте, тренируйте память, как мышцу.

— Вы сами так и поступали?

— Да. Учил, читал и слушал, очень много слушал. Чего только не рассказывают врачам — вы и представить себе не можете!

— Зачем же это все запоминать?

— Затем, что все эти истории служат мне доказательством того, что Господь расточает свои дары и благодать на ничтожных людей.

Из кабинета медика Жан вылетел, словно на крыльях. Природа распределяет свои милости неравномерно. В его организме некоторые части имеют преимущество перед другими, и именно они сулят большое будущее. Завоевать победу, славу может память. Если пол — это что-то, о чем и говорить нельзя, то на память никаких запретов нет. Веселый, бодрый, он прибежал в свою спальню. Отныне его стихией станет память.

Азартный дух соперничества не совсем отвечает серьезному тону, который задают учителя, но они не препятствуют детям. И Жан не брезгует этой забавой, день ото дня он выступает все успешнее и постепенно входит в число лучших.

Лансло недавно разработал метод изучения греческого языка, использующий новых авторов — Софокла и Еврипида, например. Говорят, он единственный, кто непосредственно знаком с их творениями. А еще говорят, это вещи опасные, поскольку в них рассказывается о людских пороках и непомерной гордыне, причем каким-то очень пестрым языком, способным передать и самое возвышенное, и самое пошлое. В трагических монологах героев упоминаются кровь, тело, легкие. И это звучит еще резче, чем у Овидия, потому что обращено прямо к вам, с театральной сцены. Учитель все подобные места читает размеренным, спокойным голосом и каждый раз замечает, что это образы, фигуры речи, но Жан угадывает за словами трепещущую плоть, горячее дыхание, неумолимую игру телесных соков.

Он поступает, как обычно: заучивает, декламирует, все дольше, все выразительнее, и раз за разом выходит победителем из всех соревнований: в классе и за его стенами. Однако через несколько недель он устает. Чужие голоса и интонации ему мешают, не дают, как он хочет, остаться наедине с этими новыми текстами. Даже от главного соперника и друга, Тома, он отстраняется, уходит в лес, один. Бродит вокруг пруда или сидит на берегу. Читает вновь и вновь, на разные лады. Слова совсем простые, безыскусные, но гремят у него в голове, рокочут громом, и огненными зигзагами вспыхивают страсти людей и богов. Не говоря уж о ярости женщин. Все, что Жану известно о женщинах: у них белая кожа, нежные благословляющие голоса, они закутаны в шелковые балахоны, — неистовые Антигона, Электра, Иокаста поражают его еще больше, чем царица Дидона. Он попадает с ними в другой климат, в другие широты, к другой расе. Даже деревья в этом новом мире могли бы завопить.

Случается, в этих укромных местах его иногда застигает Тома.

— Запрещенная книга, смотрите!

Жан, сидевший под дубом, вздрагивает от неожиданности. Поднимает глаза на приятеля, но утыкается взглядом в коричневый томик у него в руках.

— Покажите!

Он выхватывает книгу, листает, читает вслух: «Лишь взглянула друг на друга молодая чета, так и влюбилась; души их с первой встречи познали свое родство и устремились друг к другу, как к достойному и сходному»[27].

— Хватит! Тише! — испугался Тома.

Но Жан продолжает: «Глаза их долго и напряженно всматривались, словно они старались припомнить, не видели ли они где-нибудь друг друга и не знавали ль ранее».

Юноши сцепились неприязненными взглядами. У Жана перехватывает горло, но он читает дальше: «Потом, словно устыдившись происшедшего, они покраснели. И вдруг — думается, страсть проникла уже в их сердца, — они побледнели. Словом, в несколько мгновений выражение и цвет их лица менялись тысячу раз и взоры блуждали, обличая душевное потрясение».

— Вернемся. Это непристойно, — вымолвил Тома.

— У них от страсти побелели лица — будто деревья от удара молнии.

— Деревья от удара молнии чернеют.

— Но сначала белеют.

— Не думаю.

— По крайней мере, я их вижу так, — настаивает Жан.

Назад они шагают молча. Новая мысль забилась в голове у Жана: божьи дети дерутся и убивают друг друга за города и королевства, но они могут также с неодолимою силой друг к другу стремиться, как магнесийские камни.

Уже около самой школы Тома спросил:

— Вам стыдно, правда же?

— Ну да, — ответил Жан, чтобы он успокоился.

Через два дня Лансло нашел у Жана запрещенную книгу. «Роман! Роман!» — причитал он на весь коридор. Жану стало смешно, но он промолчал. Гелиодора у него изъяли, самого публично отчитали, а книгу было решено предать огню. И всех учеников созвали посмотреть.

Щеки Жана пылают. Шрам на лбу раскалился добела, точно кусок железа в горне, казалось, лицо вот-вот расплавится и потечет. Прямо напротив стоит Тома. Отблески пламени пляшут на его толстых румяных щеках. От этого жаркого мерцания исходит тепло и покой. Отныне Жан станет послушным, смиренным, любящим одного только Господа Бога. Никаких больше дерзостей и пререканий. Но в тот же вечер перед сном у него началась страшная рвота.

Он наклонился над тазом, который Амон поставил ему на постель. Дрожащий голос звучит гулко:

— Вот доказательство того, что душевное возбуждение переходит в телесное.

— Разумеется, греховное чтение чрезмерно вас разгорячило.

— Как любовь — героев романа.

— Это вздорный роман.

— Как вы думаете, может ли женщина краснеть или бледнеть от любви?

— Конечно, если это любовь к Богу.

— И лицо моей тетушки может вдруг стать пунцовым, как мак?

— От пылкой молитвы кровь приливает к щекам.

— А могут ли два создания божьих любить друг друга так же пылко?

— Этот пыл — лишь соблазн. Единственная истинная любовь — любовь к Господу Богу. Любить друг друга эти ваши двое могут только в Боге.

Жан обессиленно закрыл глаза. Прежде чем уснуть, он еще слышит, как ходит по комнате Амон, как звякают инструменты, которые он перекладывает, а слова Гелиодора постепенно меркнут. Бог даст ему силу забыть их совсем.

Прошла неделя, однако он не только не забыл их, но стал делать в тетрадях такие записи, которых не бывало прежде. Не рассуждения, не объяснения, а описания: пейзажа, изменчивого неба, лучезарного или мглистого солнца. Но лица и тела людей затрагивать не смел — не хватало Гелиодоровой дерзости. Он говорил лишь о погоде — ясной и ненастной.

Мало-помалу им завладевало желание писать, и гипотипоза теперь ни к чему — его ведь занимали не убийства и сражения, а цветущие долины, поля, сады, озера, птички.

— Не увлекайтесь воспеванием красот природы, не то уж слишком пристраститесь, — говорил ему Лансло.

Тогда Жан стал воспевать монастырскую тишину, уединение и благочестие, но педагоги разбранили и эти его сочинения. Они посовещались и вынесли совместное суждение: дело не в том, чему посвящены стихи, а в том, каковы они сами. Словом, лучше ему не посягать на поэзию. Лансло, желая отвратить его наверняка, безжалостно рубит:

— В поэзии вы не сильны.

Жан уязвлен, но скрывает обиду:

— Но это не поэзия, месье, это скорее живопись.

— Не играйте словами!

— Я не играю. Это просто наблюдения, мне нравится наблюдать.

Он сам не понял, до чего это верно. Несколько дней спустя он встретил в парке мальчика, тот сидел и держал на коленях раскрытую книгу. Это был новичок, настоящий красавец; Жан, кажется, его уже заприметил в извилистых коридорах замка Вомюрье[28], куда его переселили. Он подходит поближе, видит гравюры в его книге.

— Я маркиз д’Альбер[29], — говорит новичок. — Знаете эту картину — с 1642 года она прославилась на весь свет?

— Наверняка не знаю.

— Ее написал тот голландский художник, который, как считается, лучше всех изображает темноту.

Жан наклоняется, глядит. Изумленно трясет головой. Люди на картине пробиваются к свету, идут, парят, выплывают из тьмы. Он неотрывно смотрит на гравюру, но мысли его о другом. О том, что где-то там, в чужих краях, люди творят, рисуют, пишут — свободно.

— Если не хотите неприятностей, лучше уберите эту книгу.

— Да я могу выписывать любые книги, и, вот увидите, мне ничего не будет, — хвастает маркиз.

И Жан решается — просит, с легкой заминкой, достать ему еще один экземпляр Гелиодора. Нехорошо, конечно, но что же остается делать, раз учителя противоречат сами себе: запрещают ему то, чему учат!

С тех пор они с новичком каждое утро вместе ходят от замка до школы, и тот рассказывает про свою семью: как сказочно они богаты, какие у них связи; а кроме того, говорит, что наслышан о Жане как о самом лучшем, самом умном и талантливом ученике. И Жан начинает ему доверять. Втайне от всех зовет его в свою комнату, сначала раз, другой, а там и каждый вечер, посвящает в свои дела: что читает и что переводит. Держится с ним как старший, как наставник, показывает разные приемы и хитрости, которые делают перевод лучше и точнее.

— Но вы же переводите не полностью?

— Все, что надо, тут есть.

— Я иногда перестаю вас понимать.

— Так и задумано, — усмехается Жан.

Своего рода негласный взаимообмен происходит между ними: у одного преимущество в знаниях, у другого — в высокородности; но превосходство Жана объяснимо семилетней разницей в годах, а то, чем владеет маркиз, не зависит от времени. Он это знает, и хоть жадно ловит каждое слово товарища, но неизменно сохраняет самодовольный вид и веру в то, что знатности талант положен от рождения.

Жан получил от юного маркиза свой греческий роман, новый экземпляр, хранит его в надежном тайнике, но каждую свободную минуту достает, читает, страницами выучивает наизусть, в оригинале или на французском, во всех имеющихся переводах и в своем собственном, который он все исправляет, переписывает, дополняет. Герои романа видят и любят друг друга, эти вещи для них неразрывны. «Чтобы пылко любить, надо видеть того, кого любишь, но как же тогда Бог, которого никто не видит?» — эта мысль неотступно преследует Жана. Вопросов, рассуждений множество, но главное — ему безумно интересно следить за приключениями персонажей, представлять себя на их месте. Учителя твердят: «Держитесь высокого, будьте взыскательны, не поддавайтесь соблазну театра и занимательных историй», — но Жан поддается, во-первых, в силу возраста, ему шестнадцать лет, но, главное, еще и потому, что все переживания героев, кажется ему, отражают истинные чувства, о которых с ним никто не хочет говорить. Дело кончилось тем, что дней десять спустя Лансло, заподозрив неладное, устроил Жану форменный допрос — нечистая совесть заставляла голос Жана трепетать — и строго его отчитал. Жан залился румянцем, а учитель приказал ему немедленно идти на исповедь.

В исповедальне Жан покаялся в зазорном наслаждении романом и в своеволии. Признал, что поддался соблазну, а учительский запрет лишь пробудил в нем упорство. Но главного — что он задумался о некой неведомой любви, — не сказал. Священник отпустил ему грехи.

Он вышел из исповедальни с легким сердцем, но эта легкость улетучилась, едва он вошел в свою комнату и понял, что в его вещах снова рылись. Вторая книга была найдена и тоже предана огню.

Это всерьез уязвило его самолюбие. Сразу после сожжения он подмигнул своему новому другу в знак того, что ему требуется новый, третий экземпляр. Но уж на этот раз он не попадется, а по собственной воле отнесет недозволенный предмет учителю.

— Когда? — спросил маркиз.

— Как только выучу всю книгу наизусть.

И вот вечерами напролет Жан, подстрекаемый маркизом, читает ему целые страницы наизусть. Дать слабину нельзя — маркиз затюкает, задразнит. Он издевается над Жаном, если тот что-то позабудет или ошибется, но Жан не обижается и не меняет курса: будь что будет. Наконец цель достигнута, дальше все просто:

— Завтра пойду признаваться.

— Уверены, что надо?

— Не зря же мы старались!

Этот ответ скрепил их дружбу, глядя на нее, Жан ясно видел разницу между миром своим и чужим, между ними двумя и всеми вокруг, между явным и тайным.

Третье сожжение — взаимный вызов ученика и учителя. И Жан не опускает глаз. Он смотрит в лицо Лансло и видит свое будущее — никогда больше никакая исповедь и никакое отпущение грехов не смогут обуздать его душу и тело.

В тот вечер Жана навестил Амон, удивленный, что юноша сам не пришел в лазарет после такого тяжкого удара.

— Вы хорошо себя чувствуете?

— Превосходно.

— И не хотите исповедаться для успокоения?

— Нет.

— Не понимаю.

— Оставьте меня, я устал.

Медик не настаивал и уже повернулся к дверям, как вдруг Жан спросил:

— Ведь всех живых тварей создал сам Господь?

— Да.

— И это он, Господь, снабдил нас всеми органами и частями тела?

— Разумеется.

— Так почему же мы о них не смеем говорить?

— Мы говорим — в учебниках по медицине.

— А кроме этого — нигде нельзя?

— Не подобает.

— Вергилий и Эсхил об этом пишут постоянно.

— Вергилий и Эсхил, как вам известно, не христианские авторы.

— Но великие, правда?

— Несомненно.

— Вот и я буду писать, как они, на греческом и на латыни.

— Но от вас ждут другого. Ваши учителя, несмотря ни на что, отдают предпочтение французскому.

— Да я же говорю, учителя запрещают мне то, чему учат. Оставьте все-таки меня, я ужасно устал.

Медик помедлил. Его пронзила жалость, он поднял взгляд на юношу, но не посмел его обнять — для этого порыв был недостаточно силен.

Мирские титулы — пустая условность, так Жана приучили думать, но при слове «маркиз» в нем пробуждается хор всевозможных звуков. В этом хоре дворцовые празднества, бег роскошных карет и бряцание золота. Что-то суетное и далекое, однако, вопреки всему, о чем ему твердили, это шум современности. Жан — сирота, его дом только тут, в Пор-Рояле. Конечно, есть друзья семьи, родня, в нищете его не оставят, но на чью помощь он может рассчитывать, если задумает укорениться где-нибудь вне стен этой обители? Укорениться и расти. Расти, как деревья в здешнем парке, вот чего ему хочется. Стать таким же величественным и прямым, достигнуть неба, но не отрываться от корней, уходящих в глубину земли французского королевства. Он мог бы преуспеть на адвокатском поприще или в торговом деле, но это значит навсегда остаться буржуа.

О короле Жан знал только одно: долг верности, символ которого — отметина на лбу, однако из рассказов юного маркиза у него мало-помалу возникали новые блистательные образы.

— Мой отец говорит, что рядом с королем и сам начинаешь светиться.

Или:

— Мой отец говорит, что под взглядом короля чувствуешь себя как под лучами солнца.

Или еще:

— Прекраснейшее зрелище на свете — вид короля, который выходит из Лувра во двор и выбирает для своей упряжки лошадей.

Сначала Жан в ответ на это неизменно замечал, что король всего годом старше его самого, но вскоре перестал. Это так пошло по сравнению со словами маркиза, похожими на пышные, но неизменно благостные пророчества, не дышащие Божьим гневом и не сулящие страшную кару. Иногда они оба хохочут в комнате у Жана, изображая друг перед другом преувеличенно учтивые поклоны, реверансы и церемонные улыбки. Или играют, сочиняя галантные вирши то на латыни, то на французском, как вздумается. Придумывает их обычно Жан, маркиз же восторженно скачет на месте и хлопает. А воспевается в них что попало: дворовый пес Работен, зима, птички в парке. Жан обучается у трех наставников и хорошо усваивает их науку, однако же, помимо этого, он открывает для себя другое: бурление светской жизни, блеск полуулыбок, легкую пену, какую слова способны взбить вокруг вещей.

Иногда, лежа вечером в постели, он чувствует уколы совести за то, что эти игры с маркизом уж слишком его увлекают, но вспоминает о великом Паскале, который, нравится это Лансло или нет, говорят, в свое время отдал дань галантным развлечениям. Жизнь человека переменчива, как ветер. Взять хоть его самого: час на час не приходится, он то прилежен, то легкомыслен, то с жаром штудирует Вергилия, то, минуту спустя, сочиняет шутейные оды.

Порой приходится все начинать сначала. Вот он записывает, налегая на железное перо, какие-нибудь мысли, а назавтра бросает листки в огонь, но что с того! Зато какая радость, когда находятся точные слова. Довелись ему выбирать одну-единственную истину из всех, усвоенных за годы обучения, он остановился бы вот на этой: точность — дар Божий людям. Иной раз, перечитывая вечером то, что сам написал, он злится: неуклюжие, подражательные фразы, — и бросает прочь перо. Тогда ему вспоминаются слова Лансло: «В поэзии вы не сильны». И все же каждое утро, сразу после молитвы, он с новым рвением принимается за ждущий его труд: обтесывать каменную глыбу языка. Это стало привычкой, постоянным упражнением, он слагает стихи прилежно, терпеливо, словно орудуя резцом.

Подражает Ронсару и другим светским поэтам, воспевает, опираясь на них, здешнюю святую обитель — она у него то пустынь, то гавань, — называет ее всеми мыслимыми именами, лишь бы забыть, что никаких других мест он попросту не знает.

О ты, священный испокон

Приют невинный и прелестный,

Хранимый милостью небесной,

Ты благодатью осенен.

— Скучища, — говорит его приятель. — Придумайте что-нибудь другое.

Жан удивлен внезапным попреком. До сих пор маркиз был его самой благодарной публикой и самым верным союзником, если, конечно, не считать кузена Антуана[30], — с тех пор как тот переехал в Париж изучать философию, они стали все чаще обмениваться письмами. Иногда Жан читал их на ходу в длинных замковых коридорах, а потом писал пылкие ответы, в то время как маркиз сидел у него за спиной, а то и прямо перед ним.

— О чем вы?

— Об этих ваших пташках и кристальных водах! Придумайте, бога ради, что-нибудь другое, — повторяет маркиз.

Однако Жану, сколько бы он ни искал, приходит в голову лишь вычитанное у других сочинителей, он собирает у них готовые образы и фигуры речи, а не изобретает их сам. Зато, по крайней мере, говорит о том, что ему в самом деле дорого, — о парке, некогда таком унылом, с которым Амон сотворил чудеса.

Ты правду ль мне явило, зренье?

Ужели предо мною сад?

Иль сонной грезою объят,

Я вижу дивное виденье?

Но и на это маркиз лишь зевает. Однажды вечером Жан наконец решился возразить: во-первых, ему надо упражняться, а во-вторых, не для того он пишет, чтобы угодить маркизу.

— Упражняться — зачем? Кому нужны все эти оды?

— Не знаю, но мне нравится смотреть, как проза превращается в стихи.

— Если поэзия только в этом и состоит, то грош ей цена.

Жан озадаченно молчит. Потом пытается растолковать маркизу:

— Вот посудите сами: что я сначала написал? Сон или явь этот парк. А что получилось в стихах?

— Ну ладно, — вяло говорит маркиз.

Но Жану все равно. За неделю он сочиняет целых шесть од одну за другой. И все о красотах природы. Пусть приятелю скучно, зато интересно ему самому. За что бы он ни взялся, куда бы ни посмотрел, сами собой приходят рифмы, слагаются стихи. Он уснащает ими каждое письмо, и даже встречи с тетушкой превращаются в рифмованные, мелодичные беседы. Тетушка улыбается этим шуточкам, но каждый раз наказывает Жану быть серьезным и чтить Господа Бога.

— Я с превеликим удовольствием воспеваю Господа, — отвечает ей Жан.

— А я вам не об удовольствии толкую, а о почитании, дитя мое!

Но строгие, холодные слова из-за решетчатой дверцы уже не действуют на Жана так, как прежде. И только он выходит из комнаты свиданий, как в голове у него снова пляшут рифмы.

Маркизу надоело, что Жан пренебрегает им ради кузена Антуана, и как-то раз он стянул и тайком прочитал одно из его писем. Там только и говорилось, что о Париже, о прогулках в разные места да о запретных книжках — кузен их пересказывал весьма занятно. Маркиз куда младше и не может тягаться с парижанином, влияние того на Жана куда весомее, а значит, надо изыскать какой-нибудь иной способ привлечь внимание друга.

Он испытует себя и гневу рога свои учит.

Он на стволы нападает дубов, ударяется в ветер

Лбом и взрывает песок, и взвивает, к битве готовясь.

После же, восстановив свою мощь, вновь силы

набравшись,

Двигает рать, на врага, уже все позабывшего,

мчится, —

Словно волна: далеко забелеется в море открытом,

И, удлинясь, свой пенит хребет, и потом,

закрутившись,

Страшно гремит между скал, и, бросившись,

рушится шумно,

Величиною с утес; и даже глубинные воды

В крутнях кипят, и со дна песок подымается черный.

Это отрывок из «Георгию»[31] Вергилия, который Лансло прочел им как-то утром. Жана потряс «черный песок».

— Вот запустите-ка в наш парк быка! — смеясь, подначивает его маркиз.

— Это будет неправдоподобно, — сухо отвечает Жан.

— Да, но забавно.

— Стихи должны иметь какой-то смысл. Что делать тут у нас быку?

— Наверняка в нем имеют потребность коровы.

— Это такая потребность, о которой нельзя говорить.

— Но Вергилий же говорит…

Учитель объяснил, что у Вергилия были на то основания: он восхвалял труд земледельца, чтобы воспламенить римскую доблесть. И Жан вдруг усомнился, стоит ли ему и дальше прислушиваться к мнению чересчур самоуверенного юнца. Он помрачнел и резко попросил маркиза оставить его одного.

— Хорошо, я уйду, но обещайте, что завтра прочитаете мне свою оду быку!

Несколько часов подряд Жан скребет пером, зачеркивает и опять пытается вообразить, хоть это и нелепо, что будет, если в их аббатство забредет огромный разъяренный бык. Но ничего хорошего в голову не приходит. Наутро он не решается посмотреть в глаза маркизу. Так проходят три дня.

Наконец, после четырех бессонных ночей, у него что-то получилось. После обеда он подзывает маркиза и нетвердым голосом читает:

Грязь попирает он, взревев,

Лоснящуюся под ногами,

И закипает черный гнев

От крови, алой, словно пламя.

— Ужасно! — говорит маркиз. — Птички и те были лучше! Вам не хватает действия.

— Надоели вы мне, — отмахивается Жан. — Попробуйте сами!

— Вы бы хотели, чтобы я, как вы, заделался поэтом?

— О нет!

— Наверное, идея с быком была неудачной, предмет слишком груб.

Жана эти слова утешают. Но в тот же вечер на другой странице «Георгик» ему попадаются строки:

Так-то всяческий род на земле, и люди, и звери,

и обитатели вод, и скотина, и пестрые птицы

в буйство впадают и в жар: вся тварь одинаково

любит.

И он понимает: Вергилий нисколько не груб. И решает отныне не показывать оды маркизу, а приберегать их для писем кузену. Это не значит, что они с кузеном не будут больше изощряться в искусстве беседы — ведь тут от Жана требуется не просто отвечать на вопросы, но подбирать и расставлять слова, как будто это стрелы, способные жестоко ранить, но, если их чередовать и выпускать умело, становящиеся безобидней легких пузырей. Все чаще в письмах кузена мелькают галантные имена, которые присваиваются парижским дамам, говорится о вкусе света к острословию и пасторалям. Рассказывается о домах, где мужчины с женщинами вместе засиживаются и пируют до глубокой ночи и где никто ни разу не помянет Господа. О столичных улочках, салонах и особняках. Мало-помалу Жан пытается вставлять все это в собственные тайные сочинения. И иной раз ему приходится внезапно выходить из класса — так сильно кружится голова.

— Что с вами? — беспокоится Амон.

— Не знаю, может, это оттого, что я слишком много рифмую.

— Так все и говорят о вас. Послушайте своих учителей, возвращайтесь к строгому, логичному мышлению.

— Я хотел бы поехать жить в Париж.

Лекарь рукой упирается в стену.

— Сначала тяготишься каким-то местом, а там уж и дела становятся в тягость, — говорит он. — Живите в Боге.

И, капнув на влажную тряпицу какой-то пахучей жидкости, склоняется и прикладывает ее ко лбу Жана.

— Меня частенько тянет удалиться в молитвенный затвор, более строгий, чем здесь.

Жан помрачнел. Без Амона он пропадет. Он обидел учителя и пытался, закрыв глаза, понять его боль, сопоставив ее со своею. Но раскаяние не прибавило сочувствия к лекарю. Впервые за все время Жан увидел его просто-напросто иссохшим стариком, который ест только хлеб из отрубей — корм для собак — и пьет только воду, а все, что полагается ему, отдает беднякам. Пусть идет куда хочет: хоть к траппистам, хоть к черту! А он, Жан, поедет в Париж. Амон его злости не чувствует. И еще минуту держит руку с растопыренными, чуть дрожащими пальцами над его лицом.

— Если позволите, я вам кое-что расскажу.

Жана мутит от его кислого дыхания, он еле сдерживает тошноту.

— Когда я был маленький, в доме, где я жил, обрушилась крыша и все раздавила. Мне было всего пять лет, но с тех пор не проходит и дня, чтобы у меня перед глазами не возникали эти образы: моя разбитая кровать и прочее. Вокруг меня были одни руины, и сам я должен был погибнуть. Но уцелел по воле Господа. И жить могу только в Боге. Но главное не это. Главное — если бы я тогда умер, то умер бы в грехе.

— Как? Почему?

— Беда стряслась в Богоявление, а накануне я предавался обжорству.

— А-а! — Жан потрясен.

В рассказах Амона ему больше всего всегда нравились метаморфозы, настигающие людей. Как в мифах. Как в случае с Данаей и золотым дождем. Вот и сейчас ему уже представилось, как у худощавого Амона внезапно отрастает жирное брюхо.

— Но Бог меня пощадил. Я мог бы рассказать вам множество других историй.

— Знаю-знаю. Например, про святое терние, но эту я от вас уже слышал давно.

— Не дерзите!

— Прощу прощения.

В его собственной жизни Провидение никак себя не проявляло. С ним не случалось никаких метаморфоз, и Бога он пока не нашел. Он хочет ускользнуть от пронзительных черных Амоновых глаз и вдруг где-то слева натыкается взглядом на клубок шерсти с деревянными спицами. Чье это может быть добро?

— Тут еще кто-то есть?

— О чем это вы? — Амон сбит с толку.

— Я вон про то вязанье…

— Это единственный способ занять руки, оставляя свободным ум. Я вяжу и продолжаю, не отвлекаясь, читать Священное Писание.

— И что вы потом делаете с вещами, которые связали?

Но вопрос не в этом!

Жан снова закрывает глаза — пытается прогнать нелепую картинку. Действительно, не важно знать, как там Амон раздает беднякам плоды своих трудов, важно другое: понять, как может человек жить в подобном разладе с собой. У Жана, когда он пишет, руки и глаза, по крайней мере, действуют согласно. А тут… под сомкнутыми веками упрямо вырисовывается одно и то же: лекарь сидит, согнувшись над своим вязаньем, позвякивают спицы, мелькает грубая шерстяная нить, а глаза его не видят то, что делают руки. Все в Жане противится этому зрелищу: его бедный учитель, похожий одеянием на крестьянку, жмурится, предаваясь грезам о Божьем промысле. Он вскакивает и со всех ног бежит прочь. А вечером, когда маркиз стучится в дверь, он замирает и не отзывается, как будто его нет, — весь мир ему противен.

Несколько дней спустя к нему нежданно-негаданно явился Леметр и сказал, что вынужден на время покинуть аббатство, но потом непременно вернется. Пока же просит Жана хранить его книги.

— Книги — единственное, чем я дорожу, и я доверяю их вам. Я перенесу их сюда, в замок, чтобы они не отсырели, и поручаю вам, именно вам, заботиться о них, вы согласны? Расставьте миски с водой, чтобы мыши не погрызли их корешки. Время от времени протирайте от пыли.

Жан кивнул и спросил:

— А куда вы отправитесь?

— В Париж.

Пока Леметр объясняет, почему в городе ему будет спокойнее и проще сохранять свою веру, Жан сопоставляет его слова с развеселыми рассказами кузена. И облик Парижа двоится у него в голове. На минуту ему даже кажется, что Леметру наскучило быть отшельником и он задумал вернуться в свет.

— Давно хотел спросить вас, учитель… но все не мог решиться…

— О чем же?

— Ведь правда, вы могли бы сделать блестящую карьеру адвоката?

— Правда.

— Все признают за вами ораторский талант.

— Да.

— Говорят, когда вы выступали в суде, проповедники покидали свои кафедры.

— Положим, это преувеличение.

— Сам кардинал Ришелье имел на вас виды.

— И выказал потом свое недовольство.

— Так почему же?

— Что почему?

— Почему вы отказались от верной славы?

— Я ведь хотел не просто поменять одни честолюбивые помыслы на другие, а вовсе отказаться от честолюбия.

— Но это невозможно! — восклицает Жан.

— То, что люди зовут безумием, есть мудрость перед Богом, сын мой.

— И вы ни о чем не жалеете?

— Нет, сын мой. Ни о чем.

Лежа в постели, Жан повторяет в уме разговор: свои прямые, дерзкие вопросы, уверенные, исключающие всякое сомнение ответы учителя и, главное, эту волшебную приговорку «сын мой». Он, семнадцатилетний, под нее засыпает, точно ребенок, сосущий палец. С тех пор, проникшись важностью порученного дела, он тщательно следит за книгами. Леметр шлет ему письма: то сообщает о скором пополнении («Вам доставят сочинение великого Тацита. И помните: он был учеником Квинтилиана, как вы — моим»), а то, наоборот, велит прислать ему фолиант Цицерона.

Прошло несколько недель после отъезда Леметра, и в Пор-Рояль явился помощник прево, присланный королем, дабы проверить, не гнездится ли в монастыре крамола. Он осмотрел и обыскал все, вплоть до келий монахинь. Жан забился под стол и просидел там целый день, цепенея от каждого звука, ему казалось, что его найдут и уведут, в воображении он уже видел разоренный парк, вывороченные корни деревьев, забрызганные кровью стены фермы — жилища затворников. Он утыкается в Тацита. Видимо, жажда власти доводит людей до безумия, до неистовства. И он выводит на полях присланной учителем книги: «Furor»[32], «Roma/Amor». А вечером с облегчением узнает: помощник прево отбыл восвояси, не найдя ничего предосудительного: на ферме пусто, в кельях молятся монахини.

— Хорошо, что до наших замков не добрались, — сказал Жану маркиз, казавшийся нисколько не встревоженным. — Но что это с вами?

— Мне страшно.

— Да этот страх в вас прямо въелся! Какая скука.

— Увы, у меня не такой счастливый характер, как у вас.

— Мне надо кое-что сказать вам.

— Да?..

— Не здесь. Приходите вечером, после ужина, в Уединение.

— Не знаю…

— Приходите и все, — оборвал его маркиз.

И вот они сидят и глядят друг на друга. Над головой сияет лунный серп, и тени их почти равны, так что скрадывается семилетняя разница в возрасте. У маркиза, пожалуй, даже побольше. Исполинскими кажутся деревья, обступившие их. Жан задирает голову, но тотчас опускает — все кружится перед глазами. Маркиз его смятения не замечает и говорит:

— Я расскажу вам историю Дня окошка.

— Да я наизусть ее знаю. Вспомните: это первое, что рассказывают всем новичкам.

— Слышать-то вы слышали, да не так.

И, расхаживая по кругу, маркиз начинает рассказ.

— Мать Анжелику по-настоящему зовут Жаклиной. Она третья по старшинству из двадцати детей в семье. Отец и мать не слишком ее жаловали. Зато дедушка очень любил и, опасаясь за будущее внучки в лоне столь многочисленного семейства, определил в монастырь. В одиннадцать лет она стала послушницей, но жизнь в монастыре ей оказалась не по нраву. Слишком бойкой и… взбалмошной девочке.

— Как вы смеете!

— Это ее собственные слова. Она только и делала, что гуляла за стенами монастыря, читала романы и историю Древнего Рима. Ее перевели в аббатство Мобюиссон, и там ее взяла под покровительство Анжелика д’Эстре, сестра прекрасной Габриэль[33]. Потом Жаклину назначают аббатисой Пор-Рояля, но ей по-прежнему претит монастырская жизнь, и молится она не слишком усердно. Однако назад дороги нет, и она потихоньку слабеет, хиреет и чахнет. В шестнадцать лет ее отпускают на время домой, чтобы поправить здоровье, но там ее встречают холодно и с неприязнью. Она лежит в постели, а ее отец боится, что дочь уйдет из монастыря и пропадут большие деньги, его взнос за нее. Тогда он заставляет дочь повторно подписать обеты. Подходит к постели, берет ее руку, помогает поставить подпись. А у нее нет сил открыть глаза, она едва видит, что делает.

— Неправда, это ваши выдумки! И перестаньте называть ее Жаклиной!

— Жаклина возвращается в аббатство и впрягается в свое ярмо. Можно подумать, что теперь-то наконец она укрепилась в призвании, но ничуть не бывало! Через пять лет она пытается сбежать в Ла Рошель. Но ничего не получается — она опять заболевает. И происходит это в 1607 году. За два года до знаменитого Дня окошка.

— Ну и что?

— Не понимаете, к чему я клоню?

— Нет, — сухо отвечает Жан. — В 1608-м, пораженная проповедью бродячего монаха-францисканца, она окончательно обращается к Богу.

— А мне рассказывали об этой проповеди другое. Ну да ладно. 25 сентября 1609 года ее отец и мать направляются в аббатство. Их карета въезжает во двор в одиннадцать часов, когда все монахини в трапезной. Но с раннего утра всё на замке. Отец стучится в дверь, на стук выходит сама Жаклина. Она открывает окошко в двери и предлагает отцу зайти в маленькую комнату свиданий и поговорить с ней через решетку. Отец выходит из себя, распаляется все больше, но Жаклина стоит на своем. Родители честят ее неблагодарной, она убьет отца! Крик стоит на всю обитель, сбегаются всполошенные монахини. Отец набрасывается и на них, дескать, его оскорбляют. Жаклина прислоняется к окошку головой, чтобы не упасть в обморок. Родители уедут под вечер, в аббатство их так и не пустят. Вот и все, я закончил.

Маркиз садится, ждет ответа:

— Ну, что вы об этом думаете?

Жан ошарашен. Нечем дышать — вокруг ни ветерка. Теперь и он встает и принимается ходить по кругу, растерянный, угрюмый.

— Скажите же хоть что-нибудь!

— Все это гнусные выдумки. Сами знаете, таким вещам доверять нельзя. Особенно сейчас.

— Вы возмущаетесь только потому, что услышали это от меня. Будь на моем месте ваш кузен…

— Кузен бы никогда такого не сказал! Пошли обратно.

— Но это останется в тайне?

— Пойдемте!

Рассказ маркиза возбудил в Жане множество мыслей, которые он пытался скомкать и запихнуть на дно сознания. Но они все равно разбухали. Он молча взбежал по ста ступенькам, пока маркиз скакал где-то сзади. Правда ли, что мать-основательница построила свой монастырь на банальной личной боли? Но разве боль банальна? И не она ли — верная дорога к вере? При каждом его шаге в толще камня раздается потаенный гул, будто пучина яда задышала под слоем меда. Интересно, маркиз тоже слышит?

Ночью Жану не спится. Он машинально водит пальцем по корешкам доверенных ему книг и нащупывает один полотняный, помягче других. Вытаскивает находку из стопки. Это рукописная тетрадь. Верно, учитель нечаянно оставил ее тут. Жан не сразу решается прочитать. Это разрозненные мысли, отрывки греческих или латинских переводов, комментарии, каких Жан никогда не слышал от учителя: «Буквальный перевод — это тело без души, да и вообще тело и душа говорят на разных языках». Или: «Слишком большая точность приводит к тому, что мертвого путают с живым». Учитель пишет резко, такого Жан за ним не знал. Он подносит свечу к тетради, читает и перечитывает вновь. Учитель говорит о языках, как о людях со своими сложными характерами, к которым нужно приноравливаться. И неустанно восхваляет их достоинства, их красоту. Жан все медленнее переворачивает страницы. Абзацы становятся длиннее и длиннее, дело доходит до сплошного текста, превосходящего длиной все прочие отрывки. Да это песнь о Дидоне, в изумлении думает Жан. Французские слова теснятся, выстраиваются лесенкой над зачеркнутыми местами. Один и тот же стих переводится дважды и трижды, по-разному. Жан читает их вслух, но ни один ему не нравится. Слишком длинные фразы, нарочитые сочленения. Он достает собственные, запрятанные в ящик стола тетради, куда еще в коллеже Бовэ записывал переводы, и сравнивает их, строку за строкой, с учительскими. Свои ему кажутся лучше. «Трижды приподнимаясь, она опиралась на локоть, привставала с трудом, трижды падала снова на ложе, блуждающим взором искала проблеск света на своде небесном и застонала, найдя», — читает он и думает: «Красиво, но напыщенно, не чувствуется плоть напряженной руки, нет движения». Он хватает перо и пишет поверх слов учителя: «Трижды старалась она приподняться, наконец, опираясь на локоть, привстала, трижды валилась на ложе, шарила по небосводу неистовым взором, проблеск света искала, нашла наконец и тогда застонала». Но тут же судорожно все вымарывает: «Какое я имею право!» Отбрасывает в сторону перо, но минуту спустя видит ниже еще один перевод. И узнает каждое слово, как будто написал это сам, да так оно и есть — он сам и написал. Показал эти строчки учителю, а тот перед всем классом безжалостно отверг их. Жан проявил неуважение к учителю, а тот — к нему, ученику. В смятении Жан вскакивает, нервно мечется по спальне. Потом опять усаживается за стол, дальше листает тетрадь и доходит до последнего, очень верного, замечания: «Если перенести в перевод присущую латыни и a fortiori[34] греческому краткость, он станет невнятным. Стало быть, можно его удлинять, но важнее всего найти меру». Жан вновь берет перо и прилежно переписывает эту мысль в свою тетрадь. По крайней мере, во всей этой смуте он нашел хоть какое-то правило. «По сути, мы ведь с ним согласны», — думает он. Задувает свечу, закрывает глаза, но веки его еще долго подергиваются после такого потрясения.

Что-то изменилось между ним и маркизом, как будто в их разговорах теперь участвовала мать Анжелика, но не та, что строго смотрела на них с портрета в трапезной, а девочка лет шестнадцати, в которую она вдруг превратилась. За ужином оба поглядывали на портрет и, встречаясь взглядами друг с другом, обменивались легкой усмешкой. Всего лишь.

Однажды утром, проходя по длинному коридору, Жан видит дорожный сундук. Маркиз уезжает в Париж — так решила его семья. И он упрашивает Жана ехать туда же как можно скорее. Жан опечалился, но сохранил, как он умел, безучастную мину. Когда же сундук взгромоздили на крышу кареты, в нем словно что-то надломилось. Больше ничто ему не мило. Теперь вместо уроков он часами валяется среди дня на кровати, глядя в потолок и думая, что оставаться вот так неподвижным в потоке времени, как деревянный шест в воде, тоже значит быть человеком. И может, то же самое испытывала когда-то Жаклина.

Он ничего не ест, не занимается, не молится. Учителя тревожатся, один за другим приходят к его изголовью. Лансло о чем-то говорит в углу с Амоном. В их шепоте Жан не улавливает ни раздражения, ни гнева. Иной раз лекарь берет его руку в свою и перебирает пальцы, точно молитвенные четки.

Но вот наконец-то ему сообщают: он тоже поедет в Париж, и Жан открывает глаза. Еще несколько дней его тело свыкается с этой мыслью, прежде чем снова начать принимать пищу. К нему возвращаются силы, улыбка, желание читать привычные письма от кузена, а также недавние — от маркиза. Впервые сев за стол однажды утром, он ему пишет:

С тех пор как вы умчались прочь,

Мне было дни влачить невмочь,

Зато уж от недавней вести

Воскрес я в сем пустынном месте

И упований не таю

Вас в славном обрести краю,

Где листья шелестят и ленты,

Цветы цветут и комплименты

В садах, на стогнах городских,

Где зазвучит мой звонкий стих,

И сердце к сердцу станет ближе

В прекрасном городе Париже.

Стихов он не сочинял уже несколько недель, и, хоть эти получились убогими и скверными, он словно наслаждается дыханием свежего ветра и, подхваченный им, несется в комнату свиданий. Надо сказать тетушке, что он уезжает. Она встречает его холодно и советует быть осмотрительным. В том же порыве он бежит к Амону. Но и тот не понимает его радости и спешки. Довериться их мудрости и опыту? Но какой ему будет прок от молитв и занятий, раз жизненный ток остановится в нем? Он вглядывается в тощее и желтое, как воск, лицо Амона — а что струится в этих жилах?

Глядя в окно кареты, уносящей его в Париж, Жан думает о том, что дорожные виды меняются так же, как наплывающие чувства: знакомые пейзажи отступают, их место занимает череда других, совсем новых. Воспоминания смешиваются с надеждами, и кажется, нечто, пока еще безликое, начинает обретать плоть. Жану и весело и грустно — ведь у него ничего нет: ни состояния, ни положения. Ничего, кроме честолюбивого замысла — писать стихи, которые будут жить долго и нравиться людям. Раз нет ни рода, ни чина, остается карьера. В его лексиконе появляется новое слово: «нравиться».

Маркиз вышел встретить его во двор особняка. Теперь они сравнялись ростом. Жан сам не знает, чему больше рад: свиданию с другом или тому, что будет жить у реки.

— Вы, кажется, не так уж рады меня видеть?

— Очень рад!

— Не так, как я, да это и не важно, я привык. Но знайте, отныне вы будете звать меня Шарлем. А я вас — Жаном.

Жан кивнул и споткнулся о камень. Шарль его подхватил. «Ну все, — думает Жан, — здесь, в Париже, главный он».

Вечером встреча с кузенами, Жан знает их только по письмам Антуана. Старший, Никола, состоит управляющим у герцога, отца маркиза. Шарлю забавно видеть их неловкость: кровные родственники — как чужие, ни дня не прожившие вместе, тогда как он, маркиз, для Жана свой. Он видел все: как Жан ложится спать и как встает, его страх, его стыд, его дерзость и смех. Но все это не имеет значения. Всякий раз, как он приближается к Жану, тот отходит и направляется к братьям: то к Антуану, то к Никола, который расхваливает его на все лады:

— Мой кузен чрезвычайно талантлив. Учителя отмечали, что он силен и в латыни, и в греческом, и в декламации, Эсхила лучше всех читает наизусть.

— Эсхил — не очень занятный писатель! — говорит одна дама.

Жан улыбается, краснеет, не знает, как себя вести. И Шарль ему на помощь не приходит. Он хочет поблагодарить, ответить, но не может выдавить ни слова. Все тут ему в новинку: улыбчивые лица вокруг, жаркий огонь, неустанно поддерживаемый в очаге, кресла, угощение и напитки, которые ему предлагают. И особенно женщины и мужчины, говорящие на каком-то другом языке. Шарль предложил проводить его до спальни. Жана пошатывает, он идет, опираясь о стенку, чтобы не упасть.

— Вы, должно быть, устали в дороге?

— Наверное.

— И еще столько народу.

— Я к такому не привык.

— Что бы подумал наш бедный папаша Амон?

Жан застыл, глаза его вспыхнули гневом.

— Только не говорите, что вам его уже недостает!

— Разумеется нет.

— Не бойтесь, привыкнете. Вы же способны к языкам — освоите и этот.

Жан растянулся на постели, он чувствовал себя так, словно его перекормили. Этот язык слишком жирный, слишком сладкий, слишком быстрый, думать некогда и ни к чему. Он еле успел встать — его стошнило.

Недели идут за неделями, у Жана появляются новые обыкновения. Вместо того чтобы с утра зарываться в Квинтилиана или Тацита, он, по совету Антуана, путешествует по карте Страны Нежности[35]. Далеко не все ему понятно, но он прилежно изучает словесный ряд, который выстроен по берегам реки Склонности. Обгладывает это название, как кость, произносит его на все лады, меняя ритм, длину слогов, придумывает разные фразы с ним, приглядываясь, как оно смотрится там и тут, то как нарицательное, то как собственное имя. Его новая жизнь, предполагает он, потечет теперь вдоль русла рек из романа, а еще вдоль Сены, которая струится тут, в двух шагах. И если до сих пор ориентиром ему служили вертикальные стволы деревьев монастырской лощины, то отныне он должен применяться к извилистой линии жизни в свете. Такой переворот по временам отзывается резкой болью в душе, так что у него захватывает дух, но он не сдается: ничего, главное — не сбиваться с пути, каким бы он ни был. Всплывает в памяти Гелиодор, роман о двух влюбленных, он пересказывает сам себе отрывки из него, пытается ввернуть туда то самое словечко — «склонность». Но каждый раз убеждается: оно не годится, слишком уж слабое, слишком субтильное и не передающее ту мощную силу, что влечет героев друг к другу. В итоге, признается он маркизу, больше всего на карте Страны Нежности ему нравятся море Опасностей и Неведомые земли.

— Но о них говорится так мало!

— Страсти тут никому не нужны, — отвечает маркиз.

Жан быстро учится. Две недели — и язык салонов уже не чужой для него. Он знает все его изгибы, все суставы, всю физиологию. Умеет безошибочно предугадать, когда в беседу вплетется смех, который связывает фразы не хуже слов. Новые для него устные средства. Он наблюдает, подражает, мысленно обкатывает реплики, но вслух не произносит — свой голос у него еще не прорезался. Так, думает он, змеи меняют кожу. В Пор-Рояле он никогда не слышал смеха, если не считать их с маркизом шуточек; разве что кто-нибудь из монахинь иной раз засмеется вдалеке; но в школе, из учителей — никто. Он пробует, закрыв глаза, вообразить, как смеется Лансло, или Амон, или тетушка. И не может.

Однажды вечером в салоне затеяли какую-то игру, гости уселись в расставленные по кругу кресла, и, глядя на этот блестящий кружок, Жан вспомнил о другом — беседке Уединения. Здесь свет и тепло, там полумрак и сырость, здесь забаная перепалка, там угрюмое молчание. Всем людям жизненно необходимо собираться вокруг какого-нибудь центра, подумал он.

— О чем задумались? — спросил маркиз. — Вы словно нас покинули.

— Мне вспомнился тот вечер, когда вы рассказали мне о Жаклине. В Уединении.

— Вы все еще за это сердитесь?

— Нет. Просто я пытаюсь представить себе Жаклину в этой гостиной, в другой жизни, которая могла бы у нее быть.

— Была бы она в ней счастливее?

— Или несчастнее?

Договаривать, спорить они не стали, а включились в другой, порхающий в салоне разговор. У Жана не сходит улыбка с лица. Отражение нового темпа и ритма, в котором теперь бьется его сердце. Ни древние авторы, ни молитвы не порождали в нем такой воздушной легкости, с какой он летал по улицам Парижа и вприпрыжку взбегал по лестницам. Так пена волн накрывает скалу, говорит он себе и думает, что в каждом существе, должно быть, есть скала и пена.

— Ваша участливость, мадам, сравнима только с вашей нежностью.

Он отвесил этот комплимент, первый, который решился высказать публично вслух, жене кузена, очень любезной и внимательной к нему.

Все восхищаются, как он разносторонне одарен, как быстро перешел с Плутарха на галантные остроты. Только Шарль посмотрел на него сокрушенно и тут же зашептал:

— Вы сами себя слышали?

— Вам не понравилось?

Маркиз усмехнулся.

— Вы, верно, нездоровы, Жан.

— Да оставьте меня, сколько можно!

В тот вечер Жан решил: надо поскорее отделаться от маркиза, чьи навязчивые укоры не дают ему стряхнуть серьезность. Ему-то самому все дозволено — он маркиз. А Жану все эти придирки, словно гири на ногах, не дают идти вперед. Пусть до сих пор Шарль был его вожатым, но довольно! Больше он ему не указ.

У Шарля в глазах поселилась печаль. Однажды утром он стучится к Жану в дверь. А тот не отзывается.

— Важная новость, Жан!

— Зайдите через час.

— Речь идет о кончине.

— Выдумываете невесть что, лишь бы мне помешать!

Жан злобно открывает дверь. Маркиз дает ему письмо от своего отца — умер Антуан Леметр. Жан падает на стул.

Но через минуту говорит маркизу:

— Горе не сразу разгорается. Мне даже не хочется плакать.

Его мысли в смятении. Чтобы постичь, какая пропасть отныне отделяет тебя от умершего, нужно время. Еще сегодня этот человек совсем рядом, а завтра — так далеко; разум не успевает понять, ему нужно привыкнуть. Слезы скорби приходят днем позже. А в первый день их нет.

— Право, не перестаю вам удивляться.

Маркизу досадно, что его утешения не понадобились.

— Мне нужно работать.

Жан вновь берется за перо, но у него дрожит рука.

Он записывает все, что помнит, из Квинтилиана, из Тацита и думает о книгах учителя, которые он несколько месяцев хранил в замке. «В них я и дальше буду жить, но последнего, кто называл меня сын мой, я потерял».

Слезы выступают на глазах, мучительные, потому что пробиваются сквозь барьеры, но приносящие облегчение. Застывшие глаза оттаяли, вновь обрели подвижность. Значит, бывает иногда, что слезы скорби приходят в тот же день.

В гостиной, все в том же кружке, он избегает сочувственных взглядов, даже взгляда кузины. Держится как обычно, хотя весь день, как раньше, впитывал язык Квинтилиана. Мысли скачут в голове. Его язык — язык трибунов, которым не заговорить всем этим людям. Язык владык, который Леметр хотел привить ему с детства, — ему, в ком нет ни капли знатной крови. Прямой и точный, предназначенный не угождать, а побеждать, не то что салонный язык, который виляет, пыжится, сюсюкает. Никто здесь не рубанет напрямик, все как-то уворачиваются. Важно не доказать свою правоту, а понравиться, особенно дамам. В тот вечер Жан вернулся, утомленный мельтешением двух музыкальных партий, перебивающих одна другую: тяжкого звона мечей и хрустального смеха кузины.

— Зачем так стараться понравиться женщинам? — спросил он у кузена Никола на следующий день.

— Давайте поразмыслим, юноша. Что остается таким, как мы с вами, у кого нет высокого происхождения? Остается одно: разбогатеть. А богатство получают через брак. Другого пути нет.

Жан ловит на себе ревнивый взгляд Шарля — вот уже несколько дней тот оставил попытки снова сблизиться с ним — и качает головой. Что же, выходит, все это щегольство, все эти завлекательные речи и манеры — не что иное, как вуаль, под которой таится корысть. Все притворно рассуждают о любви, а думают только о деньгах. И это видно в языке — уловки да ужимки. Открытие это его ошарашило, но не заглушило неотступную тоску. Что ни день, то случайное слово, чей-то жест или запах бумаги и пыли напоминают ему об учителе. Он каждый раз отбивается, старается сохранить бодрый вид, ясный взгляд, не позволяя прошлому замутнять будущее. Не признается никому, хотя мог бы разделить воспоминания с маркизом, который только этого и ждет, или даже с кузенами — ведь и они когда-то знавали Леметра. Но не хочет. Не надо нарушать границы и сносить перегородки. Есть Пор-Рояль и есть Париж. Начни их смешивать — запутаешься. И тогда он решает написать письмо тетушке. Уж с ней не будет диссонанса.

«Скорбь захватывает меня, как мощное течение — душа стремится так или иначе оживить утраченное, умершее. Порой мне кажется, что на это уходят все силы, а к вечеру я сам становлюсь обескровленным, мертвым. И продолжать борьбу на следующий день нет мочи. Все точно так, как в жалобах Дидоны».

Последнюю фразу Жан зачеркивает — тетушка может возмутиться. А потом зачеркивает и все остальное, ведь Божья любовь исцеляет от всех скорбей. Он начинает новое письмо, выражает свою печаль и в самых общих чертах описывает новую жизнь. Тетушка ответила резко. Она порицает его праздность и напоминает, что он уже несколько месяцев не переступал порог аббатства. Все это для нее непостижимо. На миг он пытается воскресить в памяти ее бледное лицо за решеткой в комнате свиданий, но понимает, что это невозможно, поскольку всплывают другие женские лица. Другие тона, другие волосы, другие черты — все оттесняет лицо тетушки, которое она сама не видела и не увидит, — если когда-нибудь к нему и приблизится зеркало, то только в ее смертный час, чтоб убедиться, что она не дышит. Жан устыдился этой мысли и тут же сел писать ответное письмо с обещанием проведать тетушку в самое ближайшее время. Однако шли недели, а он все не ехал.

Галантная стихия увлекает Жана с каждым днем все сильнее. Он хочет не отставать от времени, нравиться дамам. Спешит читать поэтов, чьи имена на слуху: Вуатюра, Малерба, Сент-Амана. Книги дает ему Антуан. Жан вспоминает, как они с маркизом в замке сочинительствовали тайком. В нем снова просыпается охота рифмовать, слагать стихи, обрабатывать музыкой речь. Он подбирает темы, имена: «прелесть Селимены», «глубина Сены», «башмак Нарцисса» — и принимается за дело. Сначала заготавливает целые куски прозы, а затем начинает обтесывать. Предмет не имеет значения, он иной раз и сам не скажет, о чем пишет. Мелодия направляет его молоток, рифма служит резцом. Он может шлифовать часами, сто раз примеривать то одно слово, то другое, произносить их вслух, пока они не превратятся для него в оторванный от смысла звук, чистую вибрацию слогов. Тогда он забывает о времени, не слышит городского шума. Баллады, эпиграммы, мадригалы — он пробует себя во всех формах, какие видит у других.

— Можно всю жизнь провести, нанизывая слова, которые ничего не говорят, но красиво поются, — сказал он как-то раз кузену.

— У вас талант говорить и петь разом, — ответил тот.

Жан принял эту похвалу за просьбу и тут же взялся сочинять сонет на ожидаемое вскоре рождение ребенка Антуана. Месяц за месяцем у кузины растет живот. Никогда прежде Жан такого не видал. А тут глядел во все глаза, как набухает под одеждой ее плоть. Только посмотрит на нежное лицо кузины и невольно переводит взгляд на этот выступ. За галантным декором ему мерещатся немые сцены, которые не передать словами. То был прекрасный случай показать себя, но на работу оставалось всего несколько дней. И вот, когда уже второй катрен был почти что готов, в кругу завсегдатаев появился новичок. Аббат, галантный, остроумный, молодой, чуть старше Жана[36].

Франсуа становится душой салона и постоянно читает свои сочинения. Прямо-таки машина, производящая стихи, завистливо думает Жан, удивляясь тому, как уживаются в аббате божественное призвание и желание нравиться дамам. Каждый вечер он балансирует, точно канатоходец, а Жан гадает, что в итоге перевесит и в какую сторону он свалится. Однажды Франсуа подступает к нему:

— Вы все время молчите.

— Дайте мне еще несколько дней, — спокойно отвечает Жан.

Тут же стоит юный маркиз. Высокомерный тон Жана его не обманет. Он видит его глаза: как намагниченные, они устремлены в глаза аббата, неотрывно следуют за ними, — и понимает, что рядом с этим новым соперником он проиграет еще больше, чем рядом с кузенами. Два дня спустя Жан узнает, что Шарль уехал из Парижа поправить здоровье. Удивительно.

— Вы перестали уделять ему внимание, — усмехается Антуан.

— Уж не хотите ли вы сказать, что он занемог из-за меня?

— Ну, не совсем…

Настаивать и возражать Жан не стал. Пусть так: его пренебрежение причинило боль маркизу или он, Жан, из-за пренебрежения, ее не заметил. Как бы то ни было, но этот внезапный отъезд показал только то, что он легко обойдется без Шарля и что в его жизни люди сменяются и чередуются, как ступеньки на лестнице. Но разве у других не так? Жизненные этапы и обстоятельства выстраиваются в цепочку помимо нашей воли. Ему достаются в наставники то Амон, то маркиз, то кузены. А теперь вот Франсуа. Он не обязан оставаться верным кому-либо из них.

Франсуа будоражит все общество. Обычное веселье разгорается еще ярче, голоса звучат громче, смех — пронзительнее, каждый раскрывает свои таланты. С сонетом Жан запаздывал, поскольку всякий раз, садясь за письменный стол, долго не мог прийти в себя. В голову лезли чьи-то чужие стихи, навязчиво звучали, не давали сосредоточиться. И когда у кузена родилась дочь, сонет еще был не готов.

— На вашем месте я бы такой случай не упустил! — попенял ему Франсуа.

Жан, уязвленный, бросился работать. Сидел целыми днями, писал, зачеркивал, выправлял интонацию, подтягивал высокие ноты, углублял басы.

Наконец, в один прекрасный вечер, он встал посреди салона. Все взгляды устремились на него. На первых строчках он не сходит с места, но уже с четвертой принимается шагать. Рука его будто порхает сама по себе, вычерчивает в воздухе строчки, манит неведомо кого и набирает в горсть слова, придает им объемность, которой они лишены.

— Браво! — выкрикнул Антуан, когда чтение кончилось. — Что за чудо! Вот это талант!

Подходит Франсуа — а Жан все смотрит на руку, она еще дрожит, — поздравляет его и предлагает отвести его на следующий день туда, где он еще не бывал и где ему понравится.

Тесное помещение заставлено столами. Льются речи и льется вино. Жан до сих пор в салоне кузена пил очень мало, маленькими рюмками. Но тут он видит — Франсуа опустошает жбан за жбаном, у него меняется, размягчается, становится тягучим голос. Груди прислужниц, невиданной белизны, с розово-желтыми свечными бликами, подставляются Жану, точно большие мясистые губы. Франсуа хватает одну девушку за локоть, длинной красной струей льет вино ей на грудь и лакает оттуда, как из чаши. Мелькает проворный язык, трясется от смеха мокрая плоть. Потом смех замирает. Язык вылизывает вино из длинной складки меж грудей, отодвигает края корсажа. Вдруг, вскинув голову, Франсуа впивается в рот девушки. Белая слюна вперемешку с вином пенится на их губах. Никто давно уж не глядит на эту пару, и только Жан не может оторваться. Наконец Франсуа выпрямляется и, улыбаясь, с одуревшим видом шепчет:

— Неописуемое удовольствие…

Жану это не очень понятно, однако, сидя за столом, он ощутил, как восхитительный спазм сковал его тело. Только теперь, в двадцать лет, он догадался: в том, чтобы нравиться дамам, есть не только корыстный расчет, но и некий другой интерес. Сиюминутный, но ломающий само понятие о времени, пользе и дисциплине, — такой, о котором ему до сих пор никто и никогда не говорил. Он единым духом осушает жбан, стоящий на столе.

Среди ночи он вдруг просыпается как встрепанный. Голова тяжелая, горло пересохло. И не понять, хорошо ему или плохо. Ясно одно: после сонета перед ним распахнулось еще что-то новое. За пределами светской гостиной. Смутные образы тревожат его: женские лица, женская плоть, какие-то жаркие волны. Ему не терпится опять увидеть Франсуа на следующий вечер.

Распорядок его изменился. Днем он прилежно сочиняет, потом является в салон и исчезает вместе с Франсуа. Ему уже не надо, чтоб завестись, хлестать вино стакан за стаканом, он учится пить медленно и наслаждаться тем, как винные пары развязывают язык. Слова освобождаются, наливаются дерзостью, насмешкой, привлекают все больше внимания к Жану. Теперь он тоже потчует компанию своими дневными трофеями и не стесняется ввернуть цитату из Вергилия, Овидия, Гомера. Все восхищаются его познаниями и скрупулезной дисциплиной. Он делает успехи, становится мало-помалу опасным соперником. Рядом с его речами меркнут даже шутки Франсуа.

— Конечно, он человек остроумный, но подлинный писатель — это вы, — говорили ему.

Однажды Франсуа ни с того ни с сего принимается, к восторгу сотрапезников, бойко пересказывать в рифму отрывок из «Одиссеи». Жана это корежит. Франсуа взял ту сцену, где Навсикая, царевна, говорит с отцом, царем Алкиноем, и в переводе она называет его «миленьким папочкой». Жан ясно слышит греческие слова рарра phile[37], на диво простые и нежные, с которыми никогда не сравнится никакая галантная завитушка. Так нельзя, бормочет он про себя. Как может, подавляет злость, но не выдерживает и бросается вон из трактира. Хоть прошло уже несколько лет, он, несмотря на все свои усилия, никак не отделается от злополучной серьезности, непримиримости, мрачности. Какими бы несообразными ни были стихи Франсуа, разве стоит принимать это так близко к сердцу?

Свежий воздух его успокоил. Пройдя всего с десяток метров, он поворачивает назад. Выдавливая из себя улыбку, возвращается к столику друга, и вдруг кто-то шепчет ему в правое ухо:

— Так рифмовать Гомера не годится. Возмутительно, правда?

Жан поворачивает голову, внимательно смотрит на того, кто это сказал, улыбается ему. И между ними завязывается беседа, — такая, каких он не вел, с тех пор как расстался со своими учителями. Франсуа продолжает изощряться в галантных стихах, а они разглядывают все вокруг: руки, жбаны с вином, кусок мяса на блюде, багровые лица. И то, что они видят, вплетается в их речи. Язык Гомера, говорят они, ничего не приукрашивает, берет обычные предметы и остается ярким и свободным.

— А галантный язык по сравнению с ним просто слеп.

Посреди смеха, пустой болтовни они говорят напрямик, не взбивая словесную пену, не уснащая беседу шипами и розами, как принято в салонах. У них нет цели убедить или понравиться, они стараются понять друг друга. Впрочем, думает Жан, это не совсем так. Мне нравится этот человек, и я хочу понравиться ему.

— Помните, как Калипсо дает Одиссею бурав и болты? — спрашивает собеседник.

— Еще бы! А как Цирцея превращает его со спутниками в свиней! — подхватывает Жан.

— В поросят — обычно переводят «в поросят».

— А, по-моему, лучше звучит «в свиней». В свиней, в свиней, в свиней, — повторяет Жан.

Они оба хохочут.

— Ни вам, ни мне никогда не достигнуть такой простоты.

— Надо только найти верный путь. И мы его найдем, — уверен Жан.

Умные люди встречались ему и прежде, но на этот раз он подружился с человеком, который, судя по всему, обеспокоен тем же, что и он.

Франсуа отправился на несколько недель на воды. Они пишут друг другу, как проводят время, с кем встречаются. Жан рассказывает о своем новом друге Лафонтене, о попойках, трактирах, и чуть не каждое письмо завершается примерно так: «Скажи мне кто-нибудь раньше, что на свете бывают такие места…» — адресат читает и усмехается. Франсуа признается, что влюбился в девчонку четырнадцати лет, и то превозносит ее, то бранит себя. Слог от письма к письму становится все выше, любовь, как видит Жан, — неиссякаемый источник поэзии. Он пробует ступить на эту почву, выдумывает себе влюбленности, сначала тешит свет стишками, где рифмуется «Мадлон» и «аквилон», «Климена» и «измена», потом идет в трактир к другим женщинам, и у этих даже не спрашивает имен.

Впервые в жизни Жан развлекается. О чем и пишет Франсуа большими буквами. Напропалую предается удовольствиям — услаждает то ум, то плоть, открывает целую гамму ощущений — от просто приятных до самых изысканных, способных, кажется, дать все, чего только может желать человек.

Перед отъездом Франсуа оставил ему забавный медицинский трактат на латыни о способах производить на свет красивых детей. Жан упивается заумными иносказаниями, за которыми легко угадываются разгоряченные тела, с их жизненными соками. И вворачивает их вечером в свои галантные тирады. Порой он думает об Амоне — вот человек, который знал все это точно и подробно, но держал эти знания под печатью молчания. Жан вспоминает, как лежал в лазарете, Амон был рядом, а в углу — его вязанье. «Кем же был я тогда?» «А прикасался ли Амон когда-нибудь к женщине не как врач?» Однако эти мысли были мимолетны и быстро испарялись.

По временам он приглашал друзей на прогулку. Лафонтен, как и он, очень любит деревья. Они останавливались то у осины, то у платана и, помолчав, шли дальше. Однажды на такой послеобеденной прогулке Жана осенило — он понял: деревья никогда не меняются и, какие бы перемены ни происходили по прихоти судьбы и обстоятельств в нем самом, в его привычках и привязанностях, все равно усвоенное в детстве останется незыблемым на всю жизнь, как прочная основа, как надежная защита от превратностей времени.

— Мои вкусы подвижны, как сама Земля. Сегодня читаю Малерба, завтра — Платона, послезавтра — Рабле, — говорит Лафонтен.

И заодно сообщает, что у него когда-то были жена и сын. Спокойно так, не опуская глаз:

— В другой жизни.

— Я думал, только у меня была другая жизнь.

— Да что вы, жизнь — это совсем не то, что думают.

Изречение Жану понравилось: такое простое, естественное, если не сказать невинное. В меру точное, в меру туманное, грубое, неопровержимое.

Тетушка шлет ему укоризненные письма. Он их читает по диагонали и засовывает куда-нибудь в угол. Она все сетует, что он молчит, ужасается слухам о его безбожии. И вот однажды утром его позвал кузен и объявил, что в ближайшее время ему предстоит переехать из Парижа в Юзес[38].

— Когда же?

— Очень скоро.

Жан огорчился, но не подал вида — раз у него нет собственного состояния, он все равно не может противиться тому, как им распорядились. Но в тот же вечер он узнал о предстоящем бракосочетании короля. И воодушевился. Итак, пределы Франции расширятся. Жан решил: он напишет хвалебное стихотворение, в благородных традициях оды, наивысшего жанра лирической поэзии, изобразив королевскую особу в точке слияния обширнейших земель. «Надо, значит надо», — велел он себе.

Недели три он не переступал порога трактиров. Друзья его ищут, зазывают, но он всем отвечает, что работает. Они подтрунивают: мол, его одолело покаяние. Жан не пытается их разуверить, на деле же он хочет одного: покинуть Париж с гордо поднятой головой. Он ставит себе сроки, полагает каждый день сочинять не меньше двух десятков строк. Уже через неделю виден конец, но он все время возвращается к написанному, колдует над отдельными словами, правит и правит. «Не покаяние, а наоборот, — думает он, — для меня эта работа — как вино». Раньше, когда он писал, кровь в жилах замедляла ток, теперь — струится быстро, буйно, распаляет. Или, может, он просто еще не научился распознавать природу удовольствия, — чувства, которое сначала распирает сердце, а затем спускается вниз и растекается жаром по ходу симпатического нерва. Жан словно вновь увидел, как выговаривает это слово лихорадочно возбужденный Амон. В тот день он все твердил о потрясающем открытии какого-то англичанина, опубликовавшего труд о множественных связях между телом и разумом; это начало новой науки — неврологии, которая произведет переворот в медицине[39]. Лекарь объяснял Жану, как сплетаются нервы в человеческих телах, а тот представлял себе не только позвоночный ствол с многочисленными узлами и волокнами, но и мыслителей, поэтов, ученых всего мира, которые рисовали, ваяли, вскрывали эти тела, тоже пытаясь разгадать их тайны.

— А у англичан есть великие поэты? — ни с того ни с сего осмелился он тихонько спросить.

— Не могу вам сказать. Я читаю только тех англичан, которые пишут на латыни. Поэты же, должно быть, изъясняются на своем родном языке.

Амон был способен вникать в другого человека до тех пор, пока не возмутится его вера и не вытолкнет его прочь.

На двадцатый день Жан наконец решился показать свою оду сначала друзьям, а потом и кузену. Уверенный в своем таланте, он без страха вглядывался в их лица. Ему щедро аплодировали. А когда в Париж вернулся Франсуа, Жан с гордостью сказал ему, что ода будет напечатана.

— Ну, теперь тебе проложена дорожка!

Первый раз он говорит Жану «ты». Что кроется за этим: ревнивая снисходительность или бурная радость? Жан не торопится с выводами, широко улыбается Франсуа и приглашает отметить событие.

Благодаря оде Жана впервые коснулась слава. Ему двадцать один год. Отныне, просыпаясь по утрам, он наслаждается непривычным ощущением и даже самим словом «слава». Не открывая глаз, видит в туманной дали свое изваяние: то в виде бюста, то в виде статуи во весь рост, в длинной развевающейся мантии. Полусонное сознание дополняет образ криком чаек, кружащих над Сеной. Дни начинаются с того, что это видение все приближается, попирая безвестность. Наконец-то.

Он рассказывает приятелям в трактире о своем успехе, обсуждает с ними, в каком бы жанре ему лучше утвердиться. Лафонтен признается, что так и не смог выбрать и постоянно мечется от сказки к новелле, от новеллы к басне. А Буало говорит, что король затеял большое строительство в Версале, который скоро превратится в место театральных и прочих развлечений. Поэтому вернейший способ проникнуть туда — это стать драматургом, хотя опять-таки придется делать выбор между трагедией и комедией. Жан ловит каждое слово. Прислушивается ко всем доводам. Количество вариантов сокращается на глазах, но мыслям о театре мешает торжественно-галантный тон, который он усвоил в стихах. Вряд ли такой язык годится для сцены. Франсуа на эти сомнения отвечает, что с его талантом он может браться за что угодно.

— Взгляните на Мольера — никого скучнее и серьезнее его, а комедии он пишет превосходные.

— Познакомите меня с ним?

— Пожалуйста. Мы непременно повстречаем его тут на днях. Его ни с кем не спутаешь — он пьет одно молоко.

— Молоко?

— Он очень болен. Ну и кроме того, по этому признаку его сразу везде узнают.

В Жане боролись сострадание, смущение и чуть ли не презрение. Его поразило и огорчило, что Мольер живет, как младенец, а если его молоко — такой же способ привлечь внимание, как какая-нибудь вычурная шляпа, — это лишь подтверждение того, что талант не помеха позерству.

Но проходит вечер за вечером, а Мольера все не видно. Ночами Жан трудится не меньше, чем днем, не потому, что пишет, а потому, что плетет свои сети. Это особая наука, доступная не каждому. Тут надо уметь выгодно себя подать, понравиться, с апломбом рассуждать. И так легко оступиться. Друзья его — люди искушенные, кроме того, у них есть богатые братья со связями или высокие покровители. Не то что у него. Да, у него тоже есть кузен, которому он и обязан публикацией, но это всего лишь кузен, а у того есть брат родной, который поважнее Жана. Ему всегда придется прилагать усилия, всегда быть начеку, писать, пробиваться, творить, показывать себя, биться на всех фронтах и ни на кого не рассчитывать. Он научился сам говорить на людях о себе: кто он такой, что сделал, что намерен делать. Под одобрительными взглядами приятелей он тщательно рассчитывает, выверяет каждый шаг. Хорошенько подумав, сам и вместе с друзьями, он временно меняет манеру поведения: смирение на надменность; самодовольный вид приманивает людей, точно мед; и, если ты сам на себя взираешь гордо, то заражаешь этой гордостью других. Она им придает уверенности, льстит их самолюбию. За это они благодарны, и это начало любви. Скромность же ничего не дает. Порой он слышит пересуды за спиной и колкие упреки — в том, что он отрекся от всего, чему его учили, в высокомерии, неблагодарности.

— Завидуют! — чеканит Лафонтен. — Завидуют, и только.

Следующим летом Жан уезжает в Юзес. Он весь в долгах, все, что имел, и более того ушло на вино и наряды. Кузен давно говорил, что ему, вероятно, ничего не останется, кроме как жить на церковный доход, стать священником. При этом можно не менять образ жизни, вон как Франсуа, но вряд ли совесть Жана окажется столь же уступчивой.

Так жарко ему никогда еще не было. Впервые в жизни он всей кожей ощущал горячий пот, впервые наблюдал, как наливаются золотом хлеба. Иногда в самый зной раскаляясь почти добела, как металл. В письмах к друзьям он на все это жаловался, но в глубине души был рад — ему открывались новые, яркие чувства, благодаря чему, быть может, он еще глубже вникнет в суть произведений, созданных под жарким небом Рима и Афин. Трагедии Эсхила и Софокла несовместимы с холодом, с дождем.

Ему не так уж хочется на море. Довольно мысленным взором, издалека увидеть эту водную дорогу, ведущую в Италию и Грецию. В письмах он рассказывает о пении цикад, перекрывающем все прочие звуки, в том числе его собственный голос, когда он перечитывает вслух свои стихи. Неумолчный стрекот так плотно накрывает все вокруг железной крышей, что во время работы ему приходится выстраивать особый купол внутри этого колпака, настраивать в себе особый слух, еще более чуткий к пульсированию слогов. Со временем он замечает, что в нем наметилось языковое раздвоение. Рядом с парижским языком, изысканным, галантным и цветистым, которым он пишет свои письма, появился другой. Протяжный, прозрачный, в котором поток текучих гласных побеждает дробь согласных. Тот, на котором говорит местный люд и который он понимает, поскольку знает итальянский и испанский. Он делится с Лафонтеном своим открытием: как хорошо получается, если не опускать в стихе немые гласные; какая музыка рождается из чередования открытых и закрытых слогов, — музыка, которую он прежде почти не замечал. И восторгается: это же просто чудо! Лафонтен с ним согласен, поощряет его, однако Жан по временам немеет, скованный цикадным треском, и впадает в отчаяние. Не только стиль, но и голос должен он обрести, а это так трудно, когда ты вдали от Парижа, затерянный в глуши, среди полей.

По вечерам он ходит прогуляться. Любуется оливами, срывает оливки, надкусывает. Деревья, которые он любил раньше, плодов не давали. Горечь на языке. Жан описывает тонкий узор из серебристых листьев, пишет, что чувствует, бродя под теми же деревьями, среди которых жили Вергилий, Софокл. «Могли бы сказать: и Иисус Христос, наш Господь», — пеняет ему тетушка. А Жан об этом и не подумал. «Так вы и в самом деле предпочли Богу стихи?» — пишет тетушка. Да, Пор-Рояль понемногу блекнет. Из-за всех новых мест, в которых он бывает, и новой королевский резиденции, что вырастает в Версале, — все только и твердят о ее неслыханном великолепии. Раздваивается не только язык, но и весь его мир: с одной стороны — Бог, аббатство, мрак, с другой — король, поэзия и свет.

В Юзесе ему поручено надзирать за строительными работами, руководить каменщиками, столярами, стекольщиками. Как ни странно, он справляется. Нельзя сказать, что ему нравилось само это занятие, но было приятно почувствовать себя значительным, встроиться в общий порядок, быть в ладу со всем миром, — не то что поэзия, где ты окружен не вещами, а словами. Однако же стоило ему прийти на стройку и окунуться в разговоры о балках и окнах, как уже не терпелось вернуться в свою прохладную комнату за толстыми стенами, водить пером по бумаге, уйти от вещей к словам. Одно за другим слагает он стихотворения о красоте южных женщин, но почти не встречается с ними, а имена сочиняет по аналогии с теми, что слышит в округе; пишет восторженные письма, в которых сравнивает свое изгнание с Овидиевым. И все же он скучает по привычной жизни завзятого парижанина. По трактирам, по свежему ветру и полумраку — слишком уж много тут солнца. Друзья, особенно Франсуа, отвечают все реже и реже. Лафонтен занят чем-то другим. И только Буало регулярно и постоянно присылает новости театральных подмостков, где всех затмили Мольер, Буайе[40] и Корнель.

Однажды утром он решил, что неплохо бы все же добраться до моря. Долго скакал, напряженно вглядываясь в горизонт.

Сине-зеленая, вся в зыбких складках, ткань, покрывало, расстеленное между разными краями земли, чтобы люди по нему передвигались, странствовали, сходились, расходились и терялись. Подобно Одиссею. Леса, равнины и долины не так ощутимо дают понять, что такое границы, как море. Самые лучшие истории, думает Жан, — это те, где героев разделяет океан и события разворачиваются по обе его стороны. Тогда легко вообразить развязку, настигающую героев на разных берегах. Древние это знали. Элегии, трагедии невозможны без моря. Но одно дело читать, а другое — почувствовать. Прежде элегия представлялась ему чем-то вроде потока, реки, более или менее быстрой, протяженной, полноводной. Теперь же он видит иначе: это необъятная ширь, раскинувшаяся между любящими, пучина, из которой нет возврата, взгляд, со слезами устремленный на далекий недостижимый берег.

Он посвятил этой теме немало стихов, пока Буало не написал ему, что он попусту теряет время. Буало — взыскательный друг, не менее строгий, чем учителя в Пор-Рояле, но не такой жестокий. И он прав: строфы Жана проникнуты все тем же устаревшим взглядом на элегию, он словно бы пускает их течь и течь по наклонной плоскости. Но чтобы выразить разлуку, говорит Буало — «дорогой Никола», как называет его нынче Жан, — нужно несколько голосов, несколько героев, нужны переходы из регистра в регистр, «как вы, должно быть, знаете из Гомера и Квинтилиана».

Несколько дней спустя Жан услышал об одной девушке: она была беременна и отравилась, боясь отцовского гнева. Простая местная история, но он почуял в ней биение античной драмы. Потом открылось, что несчастная и беременна-то не была. В Юзесе, пишет Жан своим друзьям, пожалуй, тоже есть что-то стоящее, это город страстей. Что еще нужно, чтобы сочинять трагедию? Таков его новый замысел. Кто-то подсказывает ему сюжет: миф об Эдипе. Он перечитывает греков. Время теперь проходит быстро. Потом читает современные произведения, на его взгляд, перегруженные событиями и фактами, и дает себе слово, что напишет проще и лучше.

Эдип так Эдип. Каждую сцену он сначала записывает прозой, все взвешивает, выверяет равновесие, дистанции, выстраивает драматическое пространство по законам физики, рассчитывает баланс сил. Потом дает написанному отлежаться несколько часов, идет на прогулку, приходит обратно и кое-что подтягивает там и здесь. Это трудно и требует куда больше усилий, чем все прочие сочинения; скорей бы уже кончился этот этап и можно было спокойно заняться привычной работой: перелагать в стихи. Подбирать слова, обороты — уж сколько лет он этим занимается; совсем иное дело — упорядочивать действия героев, сцеплять между собою сцены. Каждый вечер он думает, что наконец на следующий день возьмется за стихи, а утром что-то исправляет, и из-за этого приходится все начинать сначала. И никто из друзей не поможет — тут он первопроходец. Он все же спрашивает Лафонтена, верно ли делает, что ссору Иокасты с сыновьями откладывает на четвертое действие, или это уже слишком поздно. Лафонтен советует ввести эту сцену пораньше. Жан два дня размышляет, но решается оставить все по-своему: во-первых, так лучше держать в напряжении зрителей, а во-вторых, не стоит перегружать действие новыми поворотами. Вдруг, вопреки обыкновению, он перестал отвечать на письма и, как когда-то в Пор-Рояле, погрузился в плодотворное уединение. А письма все лежат нераспечатанными.

План пьесы совершенствуется. Он разворачивает его на столе, как архитектор, просматривает часть за частью и, когда видит, что рука уже не тянется вносить поправки, понимает, что все сработано прочно. Тогда он срывается с места, кричит: трагедия готова! Не верит сам себе, бегает взад-вперед по комнате, никак не может успокоиться. Скажи теперь кто-нибудь, что театр — изящная безделица, он с полным правом возразит, что ничто не давалось ему с таким трудом, что пьесу нельзя равнять с одой, что выстраивать сцены и действия — тяжелая работа. Мысль, что план завершен, вызывает в нем такой прилив сил, что он проводит ночь в объятиях крестьянки, а утром пишет Лафонтену: «И ночи здесь у нас прекрасней ваших дней». Александрийский стих дается ему так легко, что он наверняка доделает все очень быстро. Запершись в четырех стенах, он шлифует свои стихи, и его не оставляет чувство, что самое сложное позади. Кузен напоминает, как плохи его финансовые дела, но он полон надежд, уверен, что нынешние труды принесут ему литературную славу и процветание. На скудной почве Юзеса созреют пышные плоды. Здесь он нащупал пружину не только театральной пьесы, но и самой жизни. А теперь — назад в Париж.

Жан вновь в особняке де Люин, с кузенами, с Шарлем — тот тоже вернулся. Высокий, стройный — все сулят ему военную карьеру. Зла на Жана маркиз не держит. Раз или два он даже попытался заговорить о прошлом, но Жан только улыбался в ответ и переводил разговор на другую тему. Как-то вечером, когда Жан собирался к своим друзьям-писателям, маркиз, чуть вздернув голову, сказал:

— Слышал, вы сочинили трагедию, ну а я бы на вашем месте не забывал о болезни короля.

Жан тут же узнал надменный тон, каким маркиз говорил с ним всегда, даже когда они в детстве, двое мальчишек-сорванцов, болтали по ночам. Он весь напрягся, но ответил сдержанно:

— Я подумаю.

— Я познакомлю вас с моей женой, — небрежно обещал маркиз. Он собирался вступить в очень выгодный брак.

Жан молча кивнул, хоть его подмывало ответить: «А я вам дам прочесть мою пьесу».

Франсуа вводит Жана в новый салон; людей, причем влиятельных, там больше, чем в особняке де Люин. В том числе бывших насельников аббатства. Говорят об угрозах со стороны короля, о том, как защищаться, о неопределенном будущем. Жан с болью думает о тетушке, но оживленная беседа вытесняет тревогу. Иной раз он приходит оттуда в трактир, бессильно поникает головой на столик и жалуется приятелям, что светские беседы по всем правилам изнуряют его не меньше, чем сочинительство.

Хозяин салона маркиз де Лианкур собирает картины итальянских художников и любит показывать их гостям. Первое время Жана от них передергивало, он не знал, что сказать. Никогда прежде не видел он такого обилия живописных форм и красок. У него не находилось слов для всей этой пышности, хотя когда-то, в детстве, ему нравилось сравнивать живопись и язык. Но тогда у него был скудный, скромный зрительный опыт. Пейзажи Юзеса раздвинули рамки его представлений, но незначительно, лишь приучили видеть основную палитру, чисто синие, желтые плоскости, но не оттенки. Однако не оставаться же и дальше перед картинами немым, необходимо научиться рассуждать о живописи, как обо всем прочем. Поэтому он попросил у маркиза разрешения рассматривать полотна в одиночку — будто бы для оды, которую он сочиняет. Маркиз легко на это согласился.

И вот он медленно переходит от картины к картине, будто чувствуя на себе взгляды изображенных на них людей, особо пристальное внимание отдельных портретов. Надолго останавливается перед многофигурной сценой Веронезе, потом записывает в тетради: A смотрит на B, B — на C, C — на D. И радостно угадывает в этом некое движение, сложную механику, похожую на несовпадающие векторы страсти, — отныне он сможет говорить о живописи как о театре.

Работа над трагедией продолжается, он вводит в нее новые нюансы, пока в салоне ему не начинают настоятельно советовать заняться другим предметом: восславить выздоровление короля. Он и так уже пропустил, будучи далеко от Парижа, рождение дофина, тем более непозволительно пренебрегать еще и этим случаем. «Справляйтесь, как хотите, — наставляет его кузен, — но на карте стоит ваше будущее». Жан откладывает пьесу, не появляется в трактирах и сочиняет оду в сто с лишним восьмисложных строк. Беглости он не потерял, образцов не забыл, что-то где-то заимствует, подражает Малербу — не важно, игра стоит свеч. Он даже старается усмотреть в этой теме что-то личное, такое, что могло бы затронуть его самого за живое. Достаточно подумать, что король — почти его ровесник и мог бы совсем молодым умереть. Это было бы страшно. Две недели — и все готово. Нельзя сказать, что эта ода гениальна, считает Лафонтен, однако цель достигнута. Со следующего месяца автор занесен в список тех литераторов, которые творят во славу Его Величества, и будет получать за это шестьсот ливров в год.

Жан вздохнул с облегчением. Если не сорить деньгами, то на эту сумму вполне можно прожить и больше ни от кого не зависеть. Счастливое событие он отмечает с друзьями, кузенами, даже Мольера приглашает выпить что-нибудь покрепче молока. Наливает ему вина: красная струя — точно кровь, скрепляющая их побратимство. Спросить, какая пенсия положена Мольеру, он не решается, но ему говорят, что Корнель получает около двух миллионов. Друзья смеются, глядя, как сползает с его лица улыбка.

Новое звание обязывает: Жан должен без конца сочинять славословия. Через три месяца он пишет аллегорию, воспевающую разнообразные достоинства государя, и получает право присутствовать при его пробуждении в замке Сен-Жермен-ан-Лэ.

Подобного восторга ему и сам Господь Бог никогда не внушал. Поверх голов людей, стоящих впереди, он ловит каждое движение, впивает шорох ткани, шепот губ. А в голове теснятся фразы, хвалебные строфы и мысли. Верно, маркиз, увидь он его тут, сбавил бы гонор, а тетушка разбранила бы его за суетные увлечения. Король произносит молитву, его одевают, причесывают, он пьет бульон, как простой смертный, а Жан стоит завороженный. Как будто не человек производит все эти нехитрые действия, а целое государство вырастает у него на глазах. Король — почти ровесник, почти брат, рядом с которым ему тоже предстоит расти и развиваться. И он, Жан, станет новым языком этого нового государства.

Король не заметил его в толпе и только Мольера удостоил похвалы. На следующий день тот, не тая досады и запивая горечь неизменным молоком, рассказывал, каких усилий стоит добиться королевских милостей. Выходит, комедия портит кровь еще хуже трагедии. Жан вышел из трактира, преисполненный решимости вновь взяться за пьесу.

— Вы мне поможете осилить этот замысел? — просит он Никола.

— Я вам совсем не нужен. Вы сами — воплощенная дисциплина.

Нет, нужен. Они обходят театры. Жан заражает своим рвением флегматичного Никола. По большей части они делают это вдвоем, так что Жан лишний раз убеждается: жизнь дала ему нового друга. Друзья смотрят много комедий. Он предпочитает мольеровские — они правдивее, естественнее других, но бесконечное множество событий утомляет и раздражает. Тогда он начинает наблюдать за публикой. Люди хохочут во все горло, без всякого стеснения. Никола замечает, что зрители трагедий ведут себя достойнее: другая установка, другой культурный уровень, да и язык трагедии другой — сдержанный пафос и александрийский стих, сам по себе, даже такой, как у какого-нибудь Кино[41], требующий сосредоточенного внимания. Приятели встречают в разных театральных залах одних и тех же завсегдатаев, уже раскланиваются с ними. Для Жана это плодотворное время, он собирает драгоценный материал, накапливает впечатления и мысли, которые должны пригодиться для его затеи. Но однажды, после представления, где давали Корнеля, он вышел задумчивым и хмурым.

— Не понимаю, что вас так удручает, — сказал Никола. — Вы молоды, он стар, все впереди.

Что? — Жан и сам не совсем понимает, хотя причин немало: ему еще надо пробиться, трагедии играют только в трех театрах, больше двадцати представлений ни одна не выдерживает, афиши едва успевают меняться, дело рискованное, легко провалиться.

— Так пишите комедии!

— У меня не тот слог.

— Поработайте и переделайте слог.

— Не все возможно переделать.

Да и не хочет он закончить, как Мольер, желчным шутом. Ему как раз и нравятся в трагедии ограничения, строгий устав, — на этом слове он осекся, его кольнула память.

— Вы можете вообразить, чтобы пьеса моего сочинения заставляла людей смеяться до колик?

— Нет, но посмотрите на Мольера. Он самый мрачный человек на свете, а пишет такие забавные вещи. Послушайте только: «Да, я ее люблю, хотя мои щедроты, И ласки, и добро, — все предала она, Но без ее любви и жизнь мне не нужна»[42]. И жизнь мне не нужна… Забавно, правда?

— Говорю вам, он уже никогда не напишет ничего, кроме комедий, слишком поздно. А у меня, в любом случае, выбора нет.

Он опять, как когда-то, погружается в усердные, серьезные занятия, часами работает в одиночестве, — так, как не снилось Никола; его дни — что суровый пейзаж без цветов. Слова «устав» он теперь избегает, а говорит о жестких правилах, благодаря которым в языке возникает реакция, какой не бывает в комедиях.

— Реакция? Вы говорите, точно химик.

— Вот именно. Мне кажется, трагедия раскаляет язык на таком жарком пламени, что это может изменить его природу.

Этот жар проникает в него самого, бросается в голову, как винные пары. Продолжение своих мыслей он держит при себе. По-настоящему почитают того, кто сумел заставить публику страдать. А не покатываться со смеху. Меж тем Никола, пока слушал, заснул.

Братья Корнели не дают ему покоя; не потому ли в центр своей первой пьесы он поместил двух братьев, что ему не терпелось расколоть этот братский союз, запустить в него камнем? Корнель великий — не Тома, а Пьер. Где бы Жан ни был, что бы он ни делал, это имя маячило перед ним как образец, который надо превзойти. Что ж, думал он, великие авторы всегда вступали в поединок: Софокл — протии Эсхила, Паскаль — против Монтеня. Но если хочешь победить, надо хорошо изучить противника, и он действует, как его учили: препарирует пьесы Корнеля.

Заводит новую тетрадь, выписывает отдельные стихи и целые реплики. Распределяет слова по колонкам, рисует схемы, делает конспекты и заключает, что Корнель то и дело пренебрегает правилом трех единств, позволяет себе вольности. В его системе постоянно что-то провисает, несмотря на все его геометрические построения, любовь к симметрии и непременную схему: два пути, выигрыш, потеря, а в конце равновесие и возвращение к исходной точке. Вот почему Корнель так любит антитезу, соображает Жан, но она у него остается плоской, бездушной фигурой. Он делится своими наблюдениями с Никола, а тот не может взять в толк, к чему он клонит. Тогда, приведя несколько примеров, Жан говорит:

— Антитеза необходима для симметрии, но я хочу, чтобы она была глубинной, касалась самой сути; не только выбора, который герои вынуждены сделать в данную минуту, а их человеческого естества, чтобы в ней проявлялся конфликт, отражались терзания.

— Опять вы со своими непонятными идеями! — говорит Никола. — Однако же вы правы: страсти у Корнеля уж очень напыщенные.

Жану не нужно, чтобы его понимали, ему нужно другое: чтобы ему сопротивлялись, стояли против него стеной, а он бы в этом противостоянии оттачивал свое оружие, развивал свои взгляды. В том числе на любовь. А что он может сказать о любви, — он, кому знакома, да и то не очень, только любовь к Богу? Как построить интригу на чувстве, о котором он только читал? Вылепить целую пьесу из того, что ничью жизнь не заполняет целиком и чему ни один человек не придает такой огромной важности? Ни сам он, ни его друзья, ни принцы, ни король. И все-таки он утвердился в том, что главной струной, как у Вергилия или Овидия, должна быть любовь. Начитанности вполне хватит, уверяет его Никола. Он соглашается, но думает, что было бы неплохо опереться и на опыт: полюбить самому или хотя бы посмотреть со стороны.

— Хотите, я для вас влюблюсь? — смеется Никола.

Жан отмечает в тетради, какие стихи у Корнеля чересчур многословны, а какие, напротив, отрывисты. И перекраивает их — любое упражнение впрок! Но иногда придраться не к чему — безупречно, тогда он пишет восхищенные заметки на полях. Если бы он видел в Корнеле только старшего мастера, это избавило бы его от зависти и лишних огорчений. Он вырос рядом с наставниками, они его сформировали, воспитали, хотя он помнит, что и их ему порой хотелось оттолкнуть. Но с той поры, как он покинул Пор-Рояль, все изменилось: теперь он один против всех; с одной стороны — он и его честолюбие, с другой — остальные, и все они — его соперники.

Однажды Франсуа позвал Жана в театр, на спектакль, где его знакомая актриса играет главную роль. Жан смотрит на нее и думает, что после представления к ней можно будет подойти, даже притронуться. Слушает ее голос и уже представляет себе, как она разучивает его монолог, вбирает в память его стихи, как любые другие, и выпускает их оживленными плотью и чувством. К последнему акту он уже одержим этой мыслью: увидеть, как все это будет, задать исходную субстанцию и управлять ее преображением.

В уборной молодой актрисы толпится множество народу; Жан только смотрит на нее, слушает комплименты, которыми ее осыпают со всех сторон, — а Франсуа всех превосходит в виртуозности. И вдруг, не говоря ни слова, протягивает руку и касается ее руки. Она поднимает глаза, улыбается. Под его пристальным взглядом теряется и не находит слов. «Ну если я могу ее смутить, то смогу и заставить играть, как мне нужно».

С остервенением он снова принимается за пьесу, находит, что в ней слишком много орудуют клинками, избавляется от них, вычеркивает добрых две сотни стихов. Искусство композиции, на его взгляд, похоже на искусство соблазнять: один жест и даже одна пауза может оказаться действенней, чем сотня телодвижений. Перед глазами вновь и вновь всплывает красивое лицо актрисы. Он еще больше упрощает схему — правило трех единств священно, как Писание. Недаром Аристотель говорил: если театр хочет выражать душу народа, он должен быть образцом умеренности. А у Корнеля сплошь и рядом перехлесты. Особенно в «Сиде». Как будто он ребенок или, хуже, человек необузданный. Жан хочет, чтобы все в его творении было расписано прозрачно, ясно, четко и чтобы, как на карте, были прочерчены границы.

Он вновь встречается с актрисой — в компании друзей, потом наедине. Держа ее в объятиях, прикидывает про себя: пожалуй, маловата ростом. Зато пластична, полногруда. И ему представляется, как, вопреки естеству, стихи, которые он шепчет ей в ухо, попадают прямо в рот и наполняются мерным звуком. Он говорит ей про пьесу — она согласна помогать. Его честолюбивые планы теперь сопряжены с телом этой женщины, он уже сам не знает, чему радуется больше: надежде на успех или предстоящей ночи любви. Да и не хочет знать.

Тетушка, конечно же, прослышала, с кем он водит дружбу. Жан иногда диву давался, как быстро доходят слухи до Пор-Рояля, хотя и знал, что в столичных светских салонах уйма тамошних сторонников. Тетушка пугает его адом, вечным проклятием. Плачет, умоляет. Жана бесит такая манера заботиться о спасении чужих душ. Он отвечает резко: «Можете сколько угодно наводить порядок в потусторонней жизни, но не след вам вмешиваться в земные дела. Поскольку мир земной вы давно уж покинули». Тот мир, в котором обитает Жан, по которому ходит, из которого черпает полными пригоршнями и никак не насытится. Она не может знать, чем он тут живет, что наверстывает. Чтобы описывать жизнь, надо в нее погрузиться, иначе получатся только рассуждения в духе прикладной поэтики. Как у Никола.

Тактика его оправдала себя: пьесу будут играть в Бургундском отеле, в святая святых. Страшно подумать, как огорчится тетушка, когда узнает. Жан упивается счастьем и бесконечно благодарен женщине, которая изо всех сил хлопотала о нем. Себе в награду она взяла роль Антигоны, гений Жана превозносит до небес, но он знает: каждый раз, расставшись с ним, она спешит в объятия других мужчин, отдается другим авторам и будет говорить им то, что они хотят услышать. Актриса есть актриса. Его терзает ревность — плоть не любит с кем-либо делиться. Он не только желает добиться славы, ему нужно, чтобы все, кто ей служат, принадлежали ему душой и телом. Он работает с труппой, проводит репетиции, властно распоряжается. Но он еще молод, неопытен и уступает требованиям актеров. Они проходят акт за актом, и после каждой репетиции он вносит множество поправок, как будто пишет под их диктовку, — иногда ему так и кажется.

Из-за всех этих вынужденных изменений постановка откладывается. В пятый акт он вставил стансы — написал их для своей прекрасной Антигоны и очень ими горд. Она их величаво декламировала, и, хотя эти стихи — общее место и не более, Жан с волнением слушал. Но прошло два дня, и ему сообщили: стансы вышли из моды, придется от них отказаться. Что ж, он оставил только три строфы, а остальные отложил — для другого раза. Он соглашается на все, однако постановку вновь отсрочили. В полном отчаянии, Жан, как только может, заискивает перед Антигоной, но та все списывает на капризный нрав актеров — что тут она, бедняжечка, может поделать! Он жалуется Франсуа и Никола, те уговаривают потерпеть, но дни идут, и в голову ему закрадывается мысль, что против него строят козни, плетут интриги; он делится догадками с Мольером — тот подтверждает: братья Корнели конкуренции не терпят. «К тому же вы питомец Пор-Рояля, а это многих раздражает». Последний аргумент решает все: не хочет Бургундский отель — и не надо, он отдаст свою пьесу Мольеру, в театр Пале-Рояль. Друзья отговаривают: труппа Мольера играет только комедии, — но он стоит на своем: не важно, в каком театре поставят пьесу — пусть не в лучшем, — главное, чтобы постановка состоялась. Всему свое время.

Опять работа с актерами. У здешних гонора поменьше, так что Жан, не стесняясь, дотошно разбирает каждую реплику, показывает, как надо играть. Влиять на чужое сознание, регулировать мельчайшие оттенки чувств, мимики и интонации — несказанное наслаждение. По вечерам он возвращается домой, мечтая об одном: как завтра снова будет разминать, точно глину, актерские души и вылепливать их, — так делали его учителя и, как сказано, сам Господь Бог. Ничего похожего с ним раньше не бывало: когда он ходит по сцене вслед за актерами, вьется вокруг них, не отходя ни на шаг, он словно бы вносит в их души частицы чего-то нового, сотворенного им. Мужчина, женщина, царь, служанка — он внедряется в каждого.

На премьеру явились все его друзья, кузены, молодой маркиз, но ему чудятся еще и другие лица: Амона, тетушки Агнессы, Леметра, глядящего надменно и язвительно. Когда публика аплодирует, они сидят застывшие и только часто мигают. Но стоит подойти поближе — видение исчезает. Жан счастлив, счастлив, как никогда.

Его «Фиваида» успеха не имела. Зал каждый раз наполовину пуст. Мольер развешивает афиши, лезет из кожи вон, чтобы продать Жана как нового Корнеля, сделать так, чтобы он не пожалел о разрыве с Бургундским отелем. А Жан совсем пал духом. Не пишет, не выходит из дому, никого не принимает. Знай себе читает, лежа в постели, письма от тетушки, одно другого суровее. Подумывает даже съездить к ней. Увидит через решетку комнаты свиданий потемневшее лицо, на котором застыли непоколебимое осуждение и скорбь, и ему ничего не останется, кроме как покаяться в дерзости, безудержной гордыне и пагубном тщеславии; но при первых же словах перед глазами у него возникнут молочно-белые накрашенные личики актрис, их декольтированная грудь. Он запнется, и кончится все виноватым и лживым молчанием. Так что ехать, пожалуй, не стоит, — с годами Жан усвоил правило: уж если принуждать себя к чему-то, то только чтобы это приносило облегчение. Он отгоняет образ тетушки за решетчатым окошком и рисует другой: как сам он бродит по самшитовым аллеям парка после долгих занятий. Когда он был маленький, ему каждый раз после таких прогулок хотелось вырасти до неба, стать деревом, самым высоким и мощным из всех. И вот теперь опять: лежит и чувствует, как руки, ноги, пальцы начинают вдруг вытягиваться, — словно ожили и заструились по жилам соки Пор-Рояля. Так явственно, что незачем и ехать. И он выходит из оцепенения и здраво рассуждает: разве может рассчитывать на успех пьеса, в которой нет ни лести, ни намеков на современность? Смеясь над собственной наивностью, он сам себе дает зарок. Следующая пьеса будет созвучна величию короля. И все другие тоже.

Все разговоры с Мольером теперь об одном: афиши, сборы, сколько зрителей пришло. Театр — одна из разновидностей торговли, теперь он это ясно видит, и все решает тут не случай, а практичность. Взять хоть Мольера — вот живое доказательство того, что успех зависит больше от упорства, чем от таланта. Нужна ему трагедия для труппы, так, хоть она в репертуаре и не удержалась, он все-таки добился, чтобы «Фиваиду» несколько месяцев спустя сыграли в Фонтенбло перед двором. Жан вне себя от радости. При всех своих скудных доходах, не поскупился на роскошный наряд. У лучших портных заказал. В таком лучезарном настроении он пребывал до самого дня представления, когда же этот день настал, в него словно всадили каменный гарпун.

Несколько раз ему хотелось ущипнуть себя: сам король Франции сидит здесь, в зале, и слушает его александрийские стихи. Жан озирается по сторонам, дивится пышности и роскоши дворца, любуется новым прудом в парке, яркими огнями, способными облагородить любой дешевый фарс, и все твердит себе: это его, Жана, пьесу играют сегодня при французском дворе. Но взгляд его то и дело устремляется на королевскую особу. Государь улыбнулся — презрительно или довольно, как знать? Жану такая неопределенность даже нравится. «Государство и не должно быть таким уж понятным», — шепчет он на ухо Никола.

После спектакля Мольер представляет его королю. Жан запрокидывает голову и словно вчуже слышит, как говорит, очень тихо: «Я стану вашим голосом, сир». На этот раз, по крайней мере, король его увидел. Может, даже услышал. И удостоил беглой улыбки. Дело движется, подумал Жан, не быстро, но движется.

А через несколько дней, стараниями Мольера, выходит «Фиваида» на бумаге. Держать в руках свое детище, читать на обложке свое имя — ни с чем не сравнимое чувство. Жан тащит книжку в трактир, поднимает стакан, пьет на радостях. Обменивается долгим взглядом с Никола, точно перекидывая мост между ними двумя поверх всех остальных. В шуме и гаме говорит, кого выбрал в герои второй пьесы. С Александром Великим он наверняка не прогадает. Царь Александр за десять лет завоевал полмира и основал семьдесят городов. Он говорил по-гречески, учился у Аристотеля, прочел всего Гомера.

— Явись он сейчас между нами, мы могли бы говорить с ним и понимать друг друга.

— Только не превращайте его в идеального кавалера, — советует Никола.

Жан любит, когда Никола вот так отечески ворчит на него, скрывая за недовольной миной восхищение перед великим будущим друга, в которое свято верит. Все, с кем он до тех пор был связан, хотя и восхищались им — или, возможно, потому, что восхищались, — смотрели на него сверху вниз, с высоты своей знатности или твердой веры. Все, кроме Никола. Дни идут, а мысли его неизменны: Жан — великий талант, непревзойденный поэт, его ждет слава.

Новый герой послужит образцом для молодого короля. А развивать сюжет Жан волен, как ему угодно, в том-то вся и прелесть. Он, разумеется, прилежно штудирует всех древних авторов, однако новая свобода искушает его перо: он берет что приглянется, изменяет факты на свой вкус. Даже придумывает некую царицу. Былой пиетет перед писателями испарился, теперь он чувствует себя на равных с ними, он сам один из них. Он составляет план, выстраивает действие — чем проще, тем лучше, распределяет нагрузку по актам. В центре пьесы — любовь, соперничество царей, измены и, главное, милосердие. Войны и битвы побоку, тем более что юный король в них еще не участвовал. Из замечаний Никола он принимает только те, что ему на руку. Тот, пораженный железной волей друга, подчас только смотрит и молчит. Или, чтобы поддеть, высмеивает его склонность к излишне галантному стилю, а Жан в ответ: «Не беспокойтесь; это ровно то, что нужно; увидите, когда увидите». Однако это лишь салонные каламбуры, на самом деле Жана по ходу сочинительства волнует другое: тот миг, когда бесперебойный поток галантных стихов вдруг глохнет, отлаженный механизм замедляется и рождается особая, спонтанная, вольная, как ветер, строка.

— Душа вдали от вас не вынесет разлуки[43], — произносит он вслух, изумленный, как будто не он сам, а кто-то другой написал этот стих. И никому, включая Никола, он не рассказывает о подобных всплесках. Как и о том, что идея сделать стержнем всей пьесы любовь — не просто дань моде, а нечто куда более существенное. А не рассказывает потому, что ему пока не хватает слов и ни решимость, ни навык пока не созрели, — одна интуиция. Тут все, думает он, зависит от нервной системы, от того, как видишь любящих, воспринимаешь ли сам этот импульс и понимаешь ли скрытую пружину их поступков. И вот однажды утром, обложившись тетрадями, он составляет трехэтажную схему.

Самый нижний этаж — фундамент.

В Пор-Рояле ему внушили мрачное, как ночь, представление о человеческой душе, исключающее всякую надежду на спасение и благодать, — и вот уже сколько лет он старается заглушить его заботами о насущном и каждодневном, чтобы как-то скрасить жизнь. Но оно остается в нем неясной тенью, в которой слились лицо тетушки, худая фигура Амона и даже силуэт юного маркиза под луной.

Этажом выше — скопление всего, что он читал. И тут на первом плане — скорбящая Дидона. Что бы ни пел Гомер и все галантные поэты, любовь снедает сердце человека и дает только мнимое счастье.

А что же выше, на самом верху?

Что-то такое, что никак не выразить словами и что он только изредка, глубокой ночью и изрядно выпив, пытается передать Никола. Размахивает руками, мечется, стараясь высказать свои чувства, выговорить подспудные идеи, они владеют им, клокочут в нем, он ими одержим, но они для него самого остаются невнятными. И, мучась немотой, в конце концов вздыхает:

— Как написать о том, чего сам не пережил!

Никола возражает: настоящий писатель не должен из-за этого смущаться. Когда это поэзия питалась жизненным опытом?

Жан соглашается, на время успокоенный, и трехэтажная постройка отдаляется, уплывает, как судно в открытое море, однако взгляд его прикован к зияющей пустоте на верхнем ярусе, он изображает ее на бумаге огромным пробелом.

И все же, следуя советам друга, он заканчивает «Александра», отгоняя мысль о стержневой системе и обходясь общепринятым. «Сто царств и сто морей нас будут разделять, Быть может, от тоски исчахну я, как знать…» В этом месте он исправляет: «И вскоре вы меня начнете забывать…»[44]

Но про себя твердит: все это выдумки, сплошные выдумки. У него в них иногда побольше красоты и силы, чем у других, но все равно — это выдумки, и только.

Законченные части пьесы он читает в салонах и трактирах, и слушателей с каждым разом прибавляется. Стоит начать — и беседы вокруг обрываются, все взоры обращаются лишь на него, как будто он не декламирует, а разворачивает перед публикой полотно, наделенное гипнотической силой.

— Я понял, — восклицает Никола, — у вас талант к возвышенным материям.

Четыре первых представления труппы Мольера дают превосходные сборы. Жан не выходит из театра — считает зрителей, разглядывает лица, улыбается, однако с первого же дня его разбирает какая-то досада. Его стихи в устах актеров звучат как заезженные условности, гладкие, пустые и пресные, ему же нужны луженые глотки, голоса на грани крика и рыдания, как у адвокатов в суде. Никола соглашается: простой, естественный тон здесь не годится, но советы его неизменны: набраться терпения и быть благодарным Мольеру. На второй день Жан примечает Корнеля на выходе из театра. Подходит к нему и, неожиданно смущаясь, что-то еле бормочет. Однако под суровой миной старого мастера проглядывает суетливый страх, как у почуявшего опасность зверя. Чутье не обманывает: занять его место — заветная мечта Жана. Он завидует Корнелю каждый день, каждый час и даже во сне по ночам, а просыпается в испарине, разочарованный и разъяренный. Сквозь шум толпы он, кажется, расслышал: «В поэзии вы сильнее, чем в драме». При этих словах подбородок старого мэтра дрожал, но в глазах читалось превосходство опыта. Это суждение, пусть не совсем категоричное, засело у Жана в душе. Ко всему, что бы он ни делал и о чем бы ни думал, примешивалось предостережение Корнеля. И, как всегда, перед лицом угрозы Жан понимает, как он слаб, и в то же время проникается отвагой.

Через несколько дней, ко всеобщему удивлению, труппа Бургундского отеля сыграла свою постановку «Александра» перед королем. На этот раз его величество оглядел Жана с ног до головы. Взгляд, которым они обменялись, обнаружил их сходство — такое же, как между телом и его отражением. И Жана будто обожгло под животом. Вопрос, стоило или нет действовать за спиной у Мольера, отпал сам собой, как бы ни упрекал его Никола, сколько бы ни сокрушался, что сборы в Пале-Рояле падают день ото дня. Жан только хлещет стакан за стаканом, глухой ко всему, что может омрачить его радость. К Мольеру он больше ни ногой — думать страшно, чтобы опять услышать, как актеры коверкают его стихи перед полупустым залом. Он хочет одного: скорее бы сборы упали настолько, чтобы пьесу окончательно исключили из репертуара. Имя его приобретает вес и даже внушает опаску, особенно после того, как, руководствуясь чутьем, он так удачно изменил Мольеру.

— Убедились теперь? Королю нужен был искусный драматург, чтобы он узнал себя.

— Бесспорно, — Никола не возражает.

— Трагедия не терпит простоты.

— Не вы ли восхищались простотой у Мольера?

— Да, но она хороша не далее определенных границ.

— Ее граница — королевский двор?

— Нет. Возвышенные материи. Вы это сами мне сказали.

Никола берется умилостивить Мольера, примирить их с Жаном, но Жану вовсе и не нужно, чтобы его прощали. Кто-кто, а он привык к громким проклятиям в свой адрес. Опасно, когда недруги множатся, говорит Никола, нехорошо будет, если Мольер объединится с Корнелем; и без того уж злые языки корят его за то, что в пьесе слишком много разговоров о любви. Говорят, что его Александр — изнеженный, слащавый, напичканный стихами любовник, но на деле слабак. Вот это уязвляет Жана больше, чем чьи-либо претензии, задевает его как мужчину. Он проводит все ночи с женщинами. Чтобы что-то себе доказать, хлебнуть отравы, любовного дурмана, открыть в себе неведомую жилу, но напрасно… Напряжением воли ничего не достигнешь. Едва насытившись, плоть забывает предмет вожделения, расслабляется и разлучается с ним, не сожалея и не огорчаясь. И снова Жан задается вопросом: как связаны поэзия и жизнь.

Нужно ли чувствовать, чтобы писать, или наоборот?

Никола негодует:

— Вас занимает всякий вздор! Того гляди, запишетесь в иезуиты!

С ним рядом трое — двое мужчин и женщина. А вокруг огромная толпа. Жан шагает быстро, в ногу с мужчинами, а женщина еле идет. Жан берет ее под руку и узнаёт. Это героиня его детских грез, злополучная страдалица Дидона. Ее со всех сторон осыпают бранью. Лицом она, пожалуй, похожа на Агнессу, когда та была помоложе и прижимала к себе Жана. Он вглядывается в мужчин: это Мольер и Корнель. Старые, утомленные, подточенные каким-то недугом. Царица больше стонет, чем говорит. Она грузная и слепая. Ложится на кровать и стонет. Рыдания ее отчетливее слов. Они изливаются равномерным потоком, ритмично, по временам убыстряются, становятся отрывистыми. Два старых мастера от нее отвернулись, а Жан садится около нее. Et pallida morte futura. Царица говорит о какой-то потере. О том, как любила Энея и хочет теперь умереть. Без всякого жеманства. Наоборот, Жан никогда не слышал такого сильного, гулкого голоса. Под утро эти тени тают, но воздух в комнате еще дрожит от плача.

Еще несколько дней после этого сна Жан посреди какой-нибудь беседы вдруг закрывал глаза, стараясь ухватить обрывки стройной агонии. Опять услышать этот гортанный, чудный звук, не упустить его, так и сидеть у изголовья.

Пор-Рояль отозвался яростной хулой на публикацию «Александра». Имя Жана нигде не упоминалось, но целью всех нападок был он. Его даже назвали духовным убийцей. Когда до него доходят подобные новости, он натужно глотает и сидит, угрюмо потупившись, пока его клюют со всех сторон. Хорошо еще, верный кузен прикрывает его, когда дело доходит до откровенных угроз отлучения. Единственное утешение — мысль о том, что не на него одного обрушивается непримиримая ярость затворников Пор-Рояля, они точно так же отвергают любое соглашение с папой и королем. В конце концов это их и погубит, заключает Жан. Но вскоре снова чувствует укоры совести — какой же он неблагодарный! — и тут же они заглушаются блеском, который теперь озаряет каждый его день. Но разве говорить о славе не значит переметнуться в лагерь суетных честолюбцев? И почему так бьется сердце при мысли, что когда-нибудь имя его прогремит? Станет великим, как сама Франция. Как имена Гомера и Вергилия. Бывает, к вечеру Жан жутко устает от этого бега по кругу, который начинается на рассвете, этой смены колец, прыжков через обручи разных размеров: то широкие и вольготные, а то такие тесные, что можно задохнуться. То свет, то тьма… Слава, неблагодарность, слава, неблагодарность, слава… ad nauseam…[45]

Дюпарк, Дюпарк, Дюпарк[46].

Он бесконечно повторяет ее имя, и ему нравится, что жесткое окончание так контрастирует с ее улыбкой, ее грацией. Вот она перед ним: известная актриса, прелестная, любезная, благосклонная. Ей захотелось познакомиться с новой знаменитостью, сыграть в его пьесах. Жан не против.

Сначала это было легким увлечением, но уже через несколько дней он вдруг проснулся среди ночи. Не оттого, что захотелось взяться за перо или уткнуться в книгу, а от сильного спазма в животе: все его мысли, точно реки в море, устремились вниз и затвердели там булыжниками. Он потер рукой желудок, но легче не стало. Тогда он встал и принялся ходить по комнате. В голове мельтешило: что она делает сейчас, одна или в постели с другим, а сам-то он, глупец, не сходит ли с ума?

Едва дождавшись утра, он бросается к ней, засыпает вопросами, просит прощения, что ворвался так рано, а под конец корит себя и, сжав ее в объятиях, клянется в любви. Но следующей ночью все повторяется. Потому ли, что она слывет сердцеедкой, или из-за того, как она каменеет, когда он ее обнимает… Приникает к нему, прижимается грудью, протягивает губы, но за всем этим внешним пылом угадывается какая-то внутренняя отчужденность, будто она в любой момент может вырваться и оставить его навсегда. Если у него хватает духу заговорить с ней об этом, она успокаивает его сполна, и он стыдится и решает, что его подозрения продиктованы страхом — всегда боишься потерять то, что любишь.

— Да почему же потерять? — смеется она.

А он понимает по этому смеху, что ей приятны его муки и сомнения и что разговорами о разлуке она при каждой встрече дразнит его, будто кота бумажкой на веревочке. Он мечется по замкнутому кругу, забыв о всяких нравственных оценках, а движет им в этой гонке одно: стремление узнать, желает ли она его с такой же силой, как он ее, так же ли рада его видеть. Он одержим идеей добиться, чтобы чувства их сравнялись, это заветная цель, которой посвящены все его дни. Вместо того чтобы писать, он то и дело застывает с пером в руке, в каком-то забытьи, лихорадочно строчит записку, но долго ждать ответ ему невмоготу, он вскакивает, одевается, бросается к ней, возвращается с полпути. У него не остается времени для друзей, о короле и то он едва вспоминает, к большому огорчению Никола, который ничего не понимает в его новых горестях. Ее отсутствие ничем не заполнить, и, сколько ни размахивай руками, не схватишь ничего, разве что сам себя за пальцы — Жан смотрит на свои. Мысли толкают, хватают друг друга, будто руки у них отросли; ум беспорядочно мечется, строит гримасы; он и хотел бы ими управлять, не поддаваться безрассудству, но в нем поселился дикий зверь, которого только злят любые разумные доводы. Это тревожит Никола, тот иногда пытается умерить его буйный восторг, но Жан запальчиво кричит, что никто не сравнится с Дюпарк — ни красотою, ни нежностью кожи. Никола умолкает, дает ему продолжить, но он теряет нить собственных рассуждений. То вспомнит, как она прошлась, как повернулась, что сказала, как была одета. И сам себе не признается, что то и дело каждый день проваливается в потемки, теряется в догадках и оценках, боится, что она предпочтет не его, прогонит, не захочет больше видеть и никогда не запылает в ее жилах тот жар, каким охвачен он. Измученный, он начинает злиться: пусть она лучше умрет, чем покинет его, пусть на нее обрушится недуг, чтобы она страдала так же, как он из-за нее. Когда тебя зажало в такие страшные тиски, от доброты не остается и следа. «Ничего сладостного, нежного в том, что зовут любовью, нет, — вздыхает Жан, — ненависть — вот что к ней ближе всего. А говорить, будто желаешь блага тому, кого любишь, — величайшая глупость. Любовь — недуг, и я им болен». Никола сочувственно качает головой.

Жан работает с ней на постановке своей новой пьесы, по десять, двадцать раз заставляет повторять одну и ту же строчку — в ответ ни гневного слова, ни укоризненного взгляда. Если бы она его любила, уж верно, не снесла бы такой бесцеремонности. Жан вспыхивает, обвиняет ее в равнодушии. Она же возражает в сотый раз: любовь тут ни при чем, это работа, благодаря ему, величайшему драматургу, она станет величайшей актрисой. При мысли о такой гармонии он тает: великий автор и его актриса. После каждой репетиции он что-то переписывает, снова и снова вчитывается в какой-нибудь отрывок Вергилия, который послужил источником его стихов, сидит часами, переводит заново, и то, что получилось, посылает ей в записке:

«Любовь не утаишь, она огнем пылает, И все нас выдает, — молчанье, голос, взор…»[47]

«Никогда ничего не читала прекраснее», — отвечает она.

Вскоре они начинают появляться на людях вдвоем: в салонах, на улице, и Жана распирает гордость: он держит под руку женщину, к которой все вожделеют, вслед которой всегда раздается восторженный шепот, а она, наконец-то, принадлежит лишь ему.

На Пасху Дюпарк покинула труппу Мольера и перешла к бургундцам. Чтобы сыграть свою трагедию. Жан вне себя от радости. Теперь он понял, что в жизни есть два уровня: поверхностный и глубинный. Можно довольствоваться каким-нибудь тешащим самолюбие успехом. Оставаться на поверхности, — тут, разумеется, никто не застрахован от бед и неудач, но самого ужасного с тобой не случится. Точно сказать, что же такое это самое ужасное, Жану трудно, но им он начиняет свою пьесу, в ней оно предстает то каменною глыбой, то потоком, и никто, он уверен, никто до него так не делал. Порой Дюпарк заводит речь о том, что ей бы больше подошла другая роль, значительнее, интереснее — роль Гермионы, но Жан неумолим: она будет играть Андромаху.

— Но почему же? У нее почти нет слов.

— Для Гермионы требуется то, чего у тебя нет.

— Ты сомневаешься в моем таланте?

— Талант тут ни при чем. Просто то, чем она одержима, тебе, увы, пока недоступно.

— Ошибаешься.

— Так докажи мне.

Жан лукавит и сам это знает. У исполнительницы Гермионы нужного опыта ничуть не больше, но для него все средства хороши: разжечь Дюпарк отказом, заставить ее умолять. И вот она расточает все ласки, на какие способна, но, как только они отрываются друг от друга, переводит дух и снова привычно щебечет; Жан встает, оправляет платье и резко говорит:

— Сможешь хоть как-то оживить добродетель моей Андромахи — будет уже хорошо! Она виновница всего, детоубийца. И я хочу, чтобы в ее плаче публике мерещились кинжальные удары.

Дюпарк глядит растерянно, вряд ли, думает Жан, ей понятно, каким он может быть жестоким, да и не он один.

— Подумаешь, эта твоя Гермиона! Кому она нужна, гордячка неотесанная! — срывается она.

Как-то на репетиции они застряли на одном стихе — Дюпарк не удавалось произнести его так, как хотелось Жану.

— Что именно сюда заброшена судьбой… Что и в несчастии он счастлив был доселе…[48] Слышишь? В несчастии он счастлив был доселе! Громче, с нажимом, чтобы всем было слышно, чтобы все ясно увидели: безупречная Андромаха и та совершает предательство, все неизбежно предают, — чтобы увидели, как она готова упасть в объятия врага.

— Эти твои александрийские стихи! Они смазывают все оттенки.

— На то они и стихи. А твое дело — проникнуть в самую их глубину и вытащить на поверхность смысл!

— Попробовал бы сам!

— Но это же вы великая актриса, мадам! Лучшая из всех, ведь правда? Так что давай — еще разок!

Она входит в образ, старается, но Жан снова морщится, хмурится.

— Может, стоит подумать о том, что будет в конце: когда Пирр умрет, она признается Гермионе, что была к нему неравнодушна. Она его любит, да, любит своего заклятого врага, поджигателя городов! И я хочу, чтоб этот поворот угадывался уже теперь, не надо мне чистейшей Андромахи, запачкай ее чуть-чуть.

— Не может быть…

— А я говорю, Андромаха не устояла перед Пирром, она его любит. Любовь всегда найдет лазейку и запятнает всякую чистоту.

— Ты-то откуда знаешь?

Глаза ее блеснули изумлением и страхом, видно, она вдруг задумалась, ради чего на самом деле происходят все эти репетиции. Минута — и она овладела собой, игра ее становится точнее, теперь она прощупывает каждый стих, выпуская наружу скрытые ноты. На коже выступает пот, жесты слишком размашисты, а этого Жан не выносит. Только она поднимет руку — он подбегает и хватает эту руку на лету. И снова втолковывает: в трагедии все держится на интонации и на дыхании, в ней действуют герои, а не простые люди, поэтому жесты, к которым мы привыкли в обычной жизни, здесь неуместны. В идеале телесная игра должна быть сдержанной, ясной, движение актера должно подчиняться ритму и обходиться без побочных жестов.

— А Гермиона у тебя вообще была бы припадочной! — бурчит он под конец.

Король пожелал завоевать Фландрию. Увеличил численность армии — с пятидесяти до восьмидесяти двух тысяч человек, и во главе ее поставил принца Конде. Сам воевать пока что не отправился, но очень скоро выступит в поход. Жану трудно представить себе этого молодого любителя танцев и знатока поэзии забрызганным кровью и грязью. Впрочем, думает он, у каждого свое поприще. Если мы станем продвигаться каждый на своем, то мои пьесы будут сыграны на сценах завоеванных им городов. Он будет повелителем людей, а я — властителем их дум. На месте Жана кто-то мог бы счесть подобное распределение неравноценным, но он, напротив, восхищен, такая параллель его лишь раззадоривает, он ничего не взвешивает, не вдается в детали, его пьянит сама мысль: король и он шагают в ногу.

— Я буду заставлять людей заливаться слезами, как он — заливаться кровью, — хвалится он перед Дюпарк.

И вдруг она с восторженной улыбкой тянется к нему, готовая отдаться, насмешки и сомнения — ни тени. Скромностью такого не добьешься, подумал Жан.

«Андромаха» у всех на устах, все в ней так ново: величавый тон, глубокие характеры и прежде всего — гениальная хитрость автора, который выдал за главных героев Андромаху и Пирра, тогда как по-настоящему зал трепетал, когда на сцену выходили Гермиона и Орест. Все хвалят жалобы Андромахи, восхищаются ее верностью, и все заметили совсем особенный язык этой трагедии. От Никола Жан узнаёт суждения не столь приятные: что Гермиона — никудышная влюбленная, а Орест сумасшедший. И оба — ничтожества.

— Как бы то ни было, но пьеса волнует людей, — огрызается Жан.

— О да, — кивает Никола, — а особенно женщин. И даже говорят, что в вас есть женское начало.

Ну вот и хорошо. Значит, отныне его третий ярус не пустует, Дидона больше не мается в одиночестве, теперь там поселился еще некто, похожий и не похожий на него самого. Жан видит, что его театр — настой из многих компонентов: там и книги, которые он прочитал, и люди, которых он знает, и его мечты, главное же — плоть, живая человеческая плоть, довольная или уязвленная, томимая желанием.

Но вслух он этого не скажет. Жан благодарен Никола за неустанную поддержку, однако не сознается, что его гложет и терзает, не скажет, как мучительно думать, что Дюпарк изменяет ему, что она не придет, что она лжет и лжет без конца. Нет, он сошлется на болезнь, мигрень, на дурноту — на что угодно. Только ее он хочет видеть, но она не идет. Ничто его не утешает: ни Овидий, ни Сенека, ни газеты, превозносящие его стихи. Зачем ему слава, если он несчастен! Хоть бы у этой девки, этой грязной шлюхи поотнимались руки-ноги, когда она с другим в постели, — неотвязно крутится у него в голове. От этих мыслей, как от жесткого белья, зудит вся кожа. Он перенес на сцену эти муки разъяренной души, которой так же нужно их излить в стихах, как расчесанному телу обнажиться. Любовь, уверен он, способна привести к безумию, полному расстройству разума, галлюцинациям и, как говорит Орест, к тому, что сотни змей будут шипеть на голове. Жан допускает эту крайность, она маячит, точно мыс в густом тумане, где-то вдали и очень близко, от припадков, душащих его по сто раз на дню, туда прямая дорога. Чтобы понять и оценить опасность, необязательно пройти весь путь, достаточно лишь бросить взгляд, почувствовать, что ты уже затронут хворью.

Каждый раз, видя, как сокрушается его Гермиона в конце четвертого акта, Жан задумывается, хватит ли у него смелости в следующей пьесе отказаться от маскировки и открыто сделать главным действующим лицом неистово, до воя и судорог любящую женщину, которая не жаждет быть отмщенной и для которой честь — всего лишь старая одежка, протертая до дыр корнелевскими героинями. Пожалуй, это будет даже очень кстати, соображает Жан, поскольку каждый вечер, уходя со сцены, его любовница бросает ему гордый и обиженный взгляд, а он никак не отвечает; она прекрасно знает, что лакомый кусок в этом спектакле — не Андромаха, а Гермиона, ждет, чтобы он дал ей эту роль, и понимает, что не дождется.

Через месяц после того, как пьесу показали при дворе, умер от сердечного приступа актер, игравший Ореста. Конечно, ему уже перевалило за шестьдесят, он был очень тучный и надрывался на сцене лет тридцать, не меньше, но такой дикой роли ни один автор ему никогда не навязывал. Поговаривают, будто буйства Ореста его и прикончили. Жан огорчен, но полон гордости. Он мчится к ней, к Дюпарк, и, не теряя времени на утешения да ласки, набрасывается на нее, как зверь, — вот-вот и правда может разорвать. Не слушая ни воплей, ни протестов, разворачивает ее спиной к себе, чтобы не видеть нежного лица. Обхватывает сзади; раз за разом входит в ее плоть все глубже, пронзает ее лоно так же, как она пронзает болью его сердце, и сладострастно вдыхает запах крови, упивается силой, какой владеет он один: взять и убить актера. Еще лучше — актрису.

Успеху пьесы несчастный случай пошел лишь на пользу. Она выдерживает тридцать с лишним представлений. И Никола повсюду раструбил, что «Андромаха» — пьеса года, текущего, 1668-го. Мольер, не устояв пред искушением, поставил у себя пародию с чрезмерно страстными героями, произносящими сумбурные, высокопарные стихи. Что ж, война по всем правилам, думает Жан. Гораздо больше его бесит новомодное словечко, которое газеты повторяют применительно к нему: «галиматья». Его корят за то, что в пьесе множество заумных выражений и от этого страдает точность и прозрачность французского языка. У Никола наготове примеры: расплывчато построенные придаточные предложения, ошибки в притяжательных местоимениях, небрежные глагольные формы. Жан трясет головой, упирается, защищает свою манеру, отстаивает внятность, хотя и знает, что в вопросах языка с Никола не поспоришь.

— Наверное, моя мечта — язык, устроенный яснее и проще, — признается Жан.

Столь оглушительный успех влияет на его любовницу — она теперь совсем другая. Уже не заставляет его ждать, не отменяет свиданий, не смотрит свысока, всегда смиренна и покорна. Неделю за неделей Жан наслаждается полной гармонией, и в третьем ярусе Дидона снова остается в одиночестве. Однажды утром Дюпарк сообщает ему, что беременна. Он целует ее живот, как целовал бы ладонь, которая сумеет сгладить все шероховатости. А ночью, когда актриса засыпает с ним рядом, тупо глядит в темноту и думает, не придется ли снова переходить на элегический лад, раз теперь у него под ногами простирается ровная почва, без трясин и ухабов. Овидий и Софокл бессильны. Что ж, он себя не принуждает и решает написать комедию. Репутация его от этого только выиграет, он прослывет многоликим мастером, как Корнель и другие, кого не останавливают границы между жанрами. Большой поэт должен уметь писать все, да и коварному Мольеру после той пародии не худо бы в отместку показать, что и он, Жан, способен вторгнуться в чужую область. Это будет фарс, по мотивам Аристофана. Жан берется за дело, но что-то мешает работать, ему не по себе, словно он выступает a capella, без всякой страховки. Тогда он бросает перо, спешит приникнуть к ней, вдыхает запах ее кожи, прижимается лицом к ее груди, напитываясь силой этого вдвойне живого существа. А почему бы вообще не перестать писать и не зажить, как все, нормальным обывателем… Так продолжалось до тех пор, пока около месяца спустя она не объявила, что ребенка не оставит. Все смутные мечты рассеялись, Жан принял это, не ропща, не возражая, и поддержал ее решение.

Он ждет, один, у себя дома, постоянно глядя на постель: вот здесь он обнимал ее белое, цельное, не порожнее тело, а вернется она перепачканной и выпотрошенной, как дичь. Она предупредила, что все может затянуться, и велела не являться к ней без разрешения. Под вечер следующего дня он получил известие: Дюпарк не выжила. Жаркое пламя охватило его ноги, чресла, грудь. Миг — и он весь пылает, как костер из костей и поленьев.

Сознание прячется от боли, изобретает уловки, внушает, что все это было сном и он ее сейчас увидит, или хуже: что не о чем жалеть, ведь счастлив с ней он был лишь несколько недель, а мучился долгие месяцы. Иногда по утрам лицо его — сплошная рана, и целый день льются слезы. Если же ночью удается поспать, то наутро глаза открываются, как рот для рвоты: дни без Дюпарк тошнотворны. Между набрякших век протягиваются нити света, слишком белого, резкого, нестерпимого; он защищается: опять смыкает веки или смягчает резь слезами. Только работа может обуздать его скорбь, принудить ум отвлечься — не вспоминать, не сожалеть. На людях он держится, скрывает тоску, лишь с Никола дает себе волю и как-то раз признается: его душа — пустыня.

— Несмотря на успех, на громкую славу?

— Несмотря ни на что.

Жан ищет утешения в примерах. Твердит себе: Дидоне было еще хуже; ведь если ту, что ты любил, уносит смерть, все остальное остается при тебе; ну а когда тебя бросают, то вырывают с корнем все, и даже память о любовных клятвах чернеет от измены. Пусть это несколько ходульно, но ничего другого не придумать, как только сравнивать себя с Дидоной, вымышленной героиней, мериться с ней страданием, хвататься за нее, чтобы устоять в реальной жизни. Он снова зарылся в Четвертую песнь «Энеиды», как кутаются в старый плащ. Эх, знать бы раньше… Знал бы он тогда, ребенком, что волнение и страх, которые накатывали на него, стоило только открыть эту книгу, когда-нибудь будут его утешать, он бы не чувствовал себя таким уж виноватым перед школьными учителями; но что сказали бы учителя, увидев, как сильно он сокрушается из-за какой-то грешницы, из-за того, что он покинут, но совсем не Богом? Быть может, он уже догадывался. Быть может, очень рано ощутил свое родство с Дидоной и так близко к сердцу принял ее печаль, которой суждено стать в будущем бальзамом для его душевной раны. Весь день он примеривается, прикидывает, шарит в своем уме и сердце, ни на что не решаясь. Но все же… если подобрать свои слова для этой боли, возможно, у него получится противоядие, пригодное на каждый раз, когда нахлынет горе, — такое, как сейчас, или другое. Противоядие для всех людей, не только для него. И Жан задумал написать трагедию обманутой любви, пять актов только об одном: как душит боль, когда тебя бросают, — как душит боль… и ни о чем другом. Да так, чтоб превзойти Вергилия.

Король наконец-то позволил Мольеру играть «Тартюфа». Такое событие пропустить нельзя. «Невзирая на скорбь…» — говорит Никола. Жан одевается, и каждый жест, каждый бант на костюме напоминает, что ее на сцене уж не будет и наряжается он для чужих. Так устроена жизнь: можешь проплакать целый день, а вечером пойти в театр. Там Корнель и Кино, Жан улыбается, целует дамам руки, вокруг новые люди, новые запахи. Набравшись смелости, подходит даже похвалить Мольера. Дух соперничества пробуждает в нем задор и бодрость. Вот если бы героем торжества оказался он сам и почестями осыпали его, это был бы бальзам на его раны. «Только от вас зависит, чтобы так и получилось», — замечает Никола. И на другой же день Жан начинает подбирать сюжет из римской истории, на время отложив идею пьесы о разбитом сердце; пока что у него две цели: первая — отвлечься, а вторая — одержать победу над Корнелем, сражаясь на его же поле. Сюжет нашелся, но у Жана на его основе получается клубок страданий и жестокости, его герои рыдают, доводя до слез друг друга. Любовное безумие находит некую отраду, унижая свой предмет. Должно быть, в нем еще жива потребность распалить себя гневом, попреками, чтобы ослабить боль; ему нужно припомнить все пороки Дюпарк: какой она была — неверной, лживой, чтобы не так страшно терзала утрата. Тысячу раз ему хотелось задушить ее. Да, он, воспитанник Пор-Рояля, знаток древнегреческого и латыни, тот, кто разглядывал ростки, стоя на коленях, тот, у кого хватало дерзости бросить вызов наставникам, кто терпеливо полагался на милость Божию, — он мог бы убить эту ветреную женщину, не желавшую платить ему той же монетой за его щедрую страсть. Каждый человек — чудовище, с такой мыслью он засыпал по ночам. И уж этому точно его научила не вера, — не вера, а театр, бесконечные извилины сюжета, которые он наворачивает вокруг своих героев, их переменчивость, уловки и злодейства. Что бы ни говорили в Пор-Рояле, но вымысел есть нечто вполне закономерное для человека, ибо слово и действие — части нашего естества, равно ему необходимые. Иначе почему же испокон веков люди сочиняют истории?

Такие рассуждения помогают ему, делают то, чем он занят, не менее значительным, чем молитва.

Ему так не терпелось смыть остатки печали потоками славы, что к исходу осени пьеса готова. На этот раз, как ни старался сам он и его друзья, добиться, чтоб ее сыграли при дворе, не удается. Хуже того, в день премьеры происходит публичная казнь, она и становится главным событием, оттеснив театральную новость. Жан за кулисами с жалостью смотрит, как снуют артисты, и думает, что ни его талант, ни их игра никогда не сравнятся по силе воздействия с тем примитивным зрелищем, что разворачивается под открытым небом неподалеку от театра — убийством человека.

Прямо с первого акта партер шумит, точно морские волны, и этот шум заглушает, поглощает тирады, превращая трагедию в нелепейшую пантомиму. А в пустой ложе над толпой — одинокая фигура старика; Корнель пришел взглянуть вблизи, как покушаются на Рим, его вотчину. Жан смотрит на него во все глаза: как изменяется его лицо, кривятся губы, ходят брови, как он подает сигналы молодчикам в партере, чтобы те гоготали.

Уже на следующий день посыпалась хула. Его ругали за анахронизмы, за беспомощность Британика: что же это за доблестный воин! — и никакого опять-таки действия в пьесе! Жан уязвлен. Мечет громы и молнии перед Никола, возражает на каждый упрек, защищает героев — Нерона даже больше, чем Британика. Что им всем надо? Чтоб он вытаскивал на сцену полоумных, которые орут, колошматят и убивают друг друга? Ну нет, он любит строить пьесы с простым, без эффектных сцен и театральной машинерии, действием, показывать, как леденящий холод проникает в душу и толкает ее на злодейство. Его трагедии сотворены почти из ничего, так чтобы каждую реплику зрители жадно ловили, будто она единственная и последняя; чтобы в его театре они почувствовали себя как на мессе или на площади, перед осужденным на казнь — нагим под небесным сводом.

Жан падает в кресло. До чего он устал от этой невидимой своры, он осажден со всех сторон: тетушка, учителя, неверная и уже мертвая любовница, а главное, всегда, везде и всюду — он, Корнель, недостижимая летучая мишень, кочующая из одной трагедии в другую в бесконечной дуэли и мешающая ему дотянуться до славы верховного поэта Франции.

— Да успокойтесь, — унимает его Никола. — Ведь говорят и другое: будто король после вашего Британика перестал танцевать в придворном балете.

— Но почему?

— Не знаю. Якобы из-за мигрени, но, по-моему, тут не то. Я так и слышу, как он мог бы вам сказать: «Я тот великий воин-повелитель, каких вы любите изображать. Пристало ли мне танцевать?»

У Жана расправился лоб. Разжались зубы.

Он улыбается.

Ночью во сне он гулял по монастырскому парку и встретил там Амона. Круглые кусты самшита казались яркими полевыми цветами рядом с сухим землистым лицом учителя. Они взглянули друг на друга, как два совсем чужих друг другу человека, которым страшно бередить воспоминания о прежней дружбе. И отвели глаза. Сон Жана не смутил. Утром он просмотрел газеты, проверил записи доходов и расходов, был извещен о том, что пенсия, а с ней и состояние его прибавились, и с радостью узнал: роль Гермионы поручили молодой, очень модной актрисе.

Как только опустился занавес, Жан сказал Никола, чтобы тот уходил без него.

Теперь он знал: любовь — всего лишь слово, которым прикрываются иллюзии, но знал и то, как они сладостны, как освежают жизнь, точно весенний ветер. Жан, как его герои, горяч, порывист, резок. Он разучился жить, заглядывая далеко вперед, все эти дальние расчеты, как посмотришь на любовь и славу, где все так быстротечно, — глыбы мертвого времени. Но время, думает он, мертвым не бывает, время течет, меняет и преобразует все: я любил одну женщину, та умерла, я полюблю другую, ту, что вижу, ту, что жива. Время течет в моей душе. Как кровь в моих жилах, — течет, обновляясь, бесцветная кровь. Но Жану неприятно думать, что время упраздняет все потуги человеческой воли. Тогда придется допустить, что, помимо людей и страстей, есть нечто третье, целительное, вечное: извилистая река времени. Хорошо, что герои трагедии, где действие не дольше суток, избавлены от этой серой участи. Жан мчится к актрисе, расталкивает толпу поклонников, клянется, что она сыграла Гермиону точно так, как он ее задумал.

Мари[49] так молода, свежа, а в серебристом голосе порой так неожиданно сквозят глубокие грудные ноты — то, что и надо для его стихов. Это ее заслуга в том, что слух у него утончился, что он стал улавливать каждый оттенок речи, интонацию, стал собирать повсюду: на улице, в трактире — новый словесный материал, всю гамму звуков человеческой души, которую затем она должна исполнить. Теперь он всякий раз — что в старых пьесах, что в недописанной новой — требует иной манеры декламации, ближе к живому чувству, ведь его стихи тоже становятся ближе к прозе. Без патетики.

— Но вы же сами убедились: естественность легко сбивается на пошлость. С патетикой такой угрозы нет.

— Я ищу нечто среднее. Не столь трескучий тон.

— Вы полагаете, что на французской сцене он возможен?

— Я слышу так, когда пишу. Значит, возможен.

Мари понятливей других. Ей первой он показывает то, что сочинил. Много актеров он перевидал, но с ней никто не мог сравниться. Ей удается очень четко выговаривать каждый слог, даже самые трудные сочетания нескольких гласных: «на ваши все дары». Она может произнести это слитно, похожей на ругательство скороговоркой: «навашивседары», а может — дробя на отдельные звуки, которые словно подхватывает и уносит ветер трагедии. Ей нравится, что Жан ломает правила произношения. А Жана восхищает ее прерывистое дыхание, россыпь звуков, разрывающая гладкую мелодичность. Это именно то, что он так любит во французском языке и чего нет в других: каменистое ложе из гласных на дне речевого потока, зияние-хиатус обнажает их, как летний зной речное русло. Мари еще лучше, чем Дюпарк, она распахивает двери иного мира — того, куда мы попадаем во сне или под гипнозом. Ее манеру декламировать он в шутку так и называет «александрийским гипнозом». Она словно впадает в забытье и, не дрогнув, заходит в студеное море, а Жан с восторгом наблюдает. И, глядя на нее, понимает: да, он пишет ради того, чтобы стать первым поэтом Франции, но не только, еще и затем, чтобы услышать этот голос заговорившей вслух души. Полнозвучный, свободный, порою леденящий кровь. Жан изобрел новый способ работы: заставляет Мари десять раз повторять не только трудные места, но и те, что даются легко. И тогда в ней словно включается автомат. Что-то подсказывает Жану, что из этой-то механической шарманки и возникнет самая настоящая, самая удивительная и чуткая естественность.

— Почувствовали заведенный механизм внутри?

— Да.

— Вот и хорошо. Идем дальше.

Бывает, он так потрясен ее игрой, что падает на стул и забывает обо всем на свете, даже о том, что сам сочинил эти стихи. Не отрывая глаз от сцены, он аплодирует; ладони, словно створки, словно веер, мелькают перед ним: Мари то здесь, то нет, ее фигурка множится и отдаляется. Она тревожится:

— Все так, как вы хотели?

— О да, и более того!

Актриса облегченно улыбается, но он-то видит: это продолжение игры, ей ли не знать свою силу! В ответ на неприятное жеманство Жан принимает строгий вид и грозно рявкает: «Продолжим!» Верному другу Никола он жалуется: до чего надоели актрисы — все так и норовят вертеть им как угодно, стоит ему размякнуть от их прекрасных глаз и от того, как распрекрасно они его стихи читают.

— Так перестаньте смешивать работу и любовь. Найдите себе славную женушку, которая ничего не смыслит в поэзии.

Жан изумленно смотрит на него. На что ему такая дура, когда он держит в объятиях живые инструменты с неисчерпаемым диапазоном? Что может доставить такую радость, как рождение у тебя на глазах нового существа, говорящего только твоими словами? Что может сравниться со счастьем, распирающим грудь, когда слышишь, как трепещут твои стихи, точно паруса на ветру? Нет, славная женушка еще подождет.

Жан узнал от Мари, что Корнель пишет пьесу про Тита и Беренику. Он не колеблется ни минуты. Бросает все, что начал, и с головой — в Светония. Он напишет свою вариацию на эту тему и наконец впрямую сразится с Корнелем. «Тит страстно любил Беренику, на которой, говорят, он даже обещал жениться, но, став императором, тотчас выслал ее из Рима против ее и против собственной воли». Это неточная цитата из Светония, Жан кое-что сократил, вычеркнул целый абзац, где говорилось о том, что Тит устраивал буйные оргии и образумился после разлуки с Береникой. Вся эта нравоучительная дребедень ни к чему. Жану важно одно: сам фатальный разрыв, что кромсает любовь по живому. Проходит несколько недель — и он уже раскручивает действие, медленным ходом по кругу. Все завершится вестью о решении Тита, событием, заранее известным, но отсроченным. А прежде будет жалостное ожидание и краткий, яркий миг восторга, хрустальный мираж в непроглядной ночи. «Пойми, Фениса, как прекрасна эта ночь»[50], — летящий голос Береники, она рада и счастлива, настолько, что за счастье принимает химеру, помрачение рассудка. Голос — ломкий золотистый лучик, блеснувший посреди безбрежной пустоши отчаяния. О том и пьеса: что любовь всегда дает лишь миг, всего лишь миг эфемерного, мнимого счастья.

Жан предвкушает, что Мари сотворит настоящее чудо: сыграет эту безмятежность, беззаветную веру в то, что Тит ее любит, — веру, которую ничто не поколеблет. То будет взлет, пик абсолютного счастья, и вслед за ним — падение, не резкое, а по спирали; только так, постепенно, наш рассудок способен принять самое страшное, он должен свыкнуться, сначала прокатить свою беду по всем извилинам обманчивой надежды. «Я прослежу весь путь, — решает Жан, — которого не миновать оставленным любовникам. Сначала все они не верят, утешаются выдумками, затем умоляют; наконец, не поверить нельзя, тогда они вопят, и уж потом отмирает душа, рвутся нити, которые еще держали ее в жизни, и наступает полное оцепенение, все кончено, нет больше ни вчера, ни завтра, день и ночь слились». «Часы пройдут чредой бесплодны и безлики, Но Титу впредь вовек не встретить Береники»[51].

Скорее записать. Ни с Юнией, ни с Гермионой он не заходил так далеко, теперь же хочет поразить свое создание в самое сердце — туда, где кроется любовь, надежда быть любимой, боль разрыва. И всем будет слышно эхо из этого бездонного колодца, призывный крик и гулкий отзыв пустоты. Мари сумеет это передать.

— Никак не решу, умрет она или нет, — говорит он Никола.

— Смерть — более волнующий финал.

— Но менее правдивый.

— Почему же?

— От любви не умирают. Чаще всего после разрыва наступает транс, на какое-то время уходишь в тоскливую пустоту. Думаю, для моей Береники еще большим геройством будет спокойно удалиться в свое царство. Пусть они оба с Титом пройдут по краю пропасти, но все же не убьют себя.

Никола остается в сомнении, и вообще он не во всем согласен с другом. Если их разговор касается не короля, газет или грамматики, он неизбежно переходит в спор.

Жан:

— Вожделение ожесточает. На пальцах отрастают когти.

— Пусть в хищников превращаются влюбленные мужи, но героини?

— Они не могут? Почему?

— Ну, потому, что женщины.

— По-моему, наоборот.

Настало время облечь «Беренику» в стихи, никогда раньше Жан не приступал к этой работе так уверенно. Он смотрит на расписанную по актам пьесу, как портной на раскроенное платье: детали надо сшить разными нитками — где парадными золотыми, а где обычными, простыми, как в мещанской комедии. Начинает с четвертого акта, где все окончательно решается, и двигается к самому началу, от точки накала по все менее горячим ступеням.

— Вам, императору, к лицу ли слезы лить?[52] — начинает Мари и осекается. — Нет-нет! Публика будет кататься от смеха.

Жан ее убеждает, цитирует Еврипида, объясняет, как греческий ямб позволяет легко и естественно, просто с помощью ритма, переходить от прозы к поэзии. А он того и хочет и доверяет ей, ее устам, ведь она лучшая актриса Франции.

— Вот если бы еще и публика что-нибудь понимала про этот ваш греческий ямб!

— Да нет, это совсем не важно, — возражает он. — Мне вот что нужно: чтобы в моем французском трепетали все бывшие на свете языки, все их разноголосье, слитое в один язык, универсальный, совершенный, полнокровный. Раз я их слышу, стало быть, они там есть. И публика расслышит тоже.

А в заключенье льстиво добавляет:

— Благодаря, конечно, вам.

— Если хотите получить совершенный язык, то уж обходитесь без выкрутасов! «…Как нам стерпеть, Когда и год, и два я не увижу вас, Когда морская гладь проляжет между нас»…[53] Каждый раз тут сбиваюсь — не идет! Сегодня утром поняла наконец, почему: из-за этих «вас» и «нас» в последнем стихе, где напрашивается: «Когда морская гладь проляжет между нами».

Жан усмехнулся.

— Но вам, похоже, выкрутасы нравятся. Как понимать это «нам», а сразу следом «я» и «вас», как будто говорится о ком-то другом?

— Сначала она говорит как царица и называет себя «мы», а потом — как женщина, и тогда уже — «я». Как будто раздваивается.

Мари задумалась и повторила это место про себя.

— Нет, никак не идет, тут нет логики.

— Доверьтесь ритму.

— Но я должна понимать, что говорю. Неужели нельзя хоть немножко изменить эти строчки? Прошу вас.

— Нельзя, — твердо ответил Жан. — Но я вас научу их выговаривать.

От репетиции к репетиции беглости у Мари прибавляется, но все равно каждый раз находится обо что споткнуться. А Жан не только чувствует эти сбои дыхания, но еще и доволен: он должен выразить муку царицы, и все шероховатости идут на пользу — чуть затемняя смысл, они высвобождают музыку стихов. Будь его воля, только так и писал бы — наперекор всему.

К пятому акту Мари достигла таких высот, что он готов простить ей проволочки из-за бесконечных расспросов. Береника сдалась, и актриса играет это так естественно и так весомо, как только он мог пожелать. В ее устах каждый стих разбухает под натиском сил, что клокочут внутри, как сдержанные слезы. «Но не вражда — любовь нас обрекла разлуке»[54].

За каждым словом, слышит Жан, барахтается множество других, утративших силу после лихорадочных набегов на бастионы его полустиший, но в голосе Мари угадывается это шевеление. Она умеет передать умолчания, немые парадоксы, боль сердца, разбивающегося о каменные глыбы.

«Тит при смерти. Ему осталось недолго, считаные дни, он шепчет ваше имя. Не можете ли вы прийти к нему, в последний раз…» Она стерла сообщение, не дочитав до конца.

Пусть сдохнет.

Швырнула на пол телефон, опять повернулась к стенке, закрыла глаза, но и под сомкнутыми веками светится экранчик. Из головы не выходит трагическая фраза, которую она вроде бы успела разглядеть в конце: «Приходите пока он не умер». В память врезалась ошибка: нет запятой; ей так и представляется, как все они, столпившись, следят за рукой, набирающей текст, и никто не заметил ошибку — где им, тупицам, такой слог не для них. Или ей только померещилось, просто хотелось лишний раз уличить их в невежестве?

Пусть сдохнет.

Когда он от нее ушел, она всю ночь надеялась (хоть знала: невозможно!) на вспышку: «Сейчас приду», но темнота осталась непроглядной, воздух сгустился в глыбы, сквозь которые едва пробились первые рассветные лучи. На что они надеялись, когда ее звали? Что она не даст ему умереть? Что он уйдет и унесет с собой самое дорогое воспоминание? Или же что она будет вместе с ними плакать и рыдать? Наигравшись злорадными мыслями, она повторила: пусть сдохнет. Ей говорят: настанет день, когда ты перестанешь злиться. Вот он почти настал: на мертвого не злятся.

Пусть сдохнет.

Несколько дней подряд она уезжает в лощину, где когда-то стоял Пор-Рояль, а телефон оставляет дома, чтобы не было искушения отвечать, — бродит там по аллеям, старается не выбиваться из русла. Не хватало еще, чтобы из-за них у нее снова сердце стало разрываться от боли. Ходит-ходит, а слова эсэмэски сами собой возникают в уме. Она ускоряет шаги — уловка, все равно что завязать себе глаза. Что сделала бы на ее месте та, другая, Береника? Ничего, говорят ей, она ни за что не пошла бы. Как знать, возражает она, никто не может знать… и спорит до тех пор, пока ей кто-нибудь не скажет: раз уж эти вопросы не дают ей покоя… то почему бы ей самой не сочинить такую пьеску, ведь и Расин вполне мог бы продолжить свой сюжет. Умирающий Тит зовет Беренику: пойдет она или нет? По крайней мере, это ей ощутимо помогло бы; вот уже год, как Тит ее бросил, а она до сих пор не может сказать, что помогает лучше: Расин или вязание, в которое так хорошо вплетать и горести и дни; друзья уже спрашивают, стала ли она крупным специалистом по семнадцатому веку, а она улыбается — нет, просто она жует стихи Расина, как какие-нибудь успокоительные листики, и отдается на волю событий, на волю истории — как большой, так и малой. Что ж, хорошо, говорят ей, ты нашла утешение.

До этой ночи, в общем, так оно и было.

Прилетают все новые сообщения, с разных номеров, она читает — все то же: «Приходите, пока он не умер», то с запятой, то без, — может, это и не ошибка, а их единственный способ разнообразить призывы. Каждый раз ее пальцы мгновенно спешат все стереть, но она опасается, как бы однажды не дрогнуть. Интересно, Империя хоть одно сообщение написала сама или другие пишут за нее? Ей, видно, нестерпимо больно — Береника рада. Однако же стереть слова с экрана не значит их забыть. Есть данность. Тит умирает. Тит ее зовет. Тит ждет. И не думай, советуют ей, не то снова увязнешь. Есть и другой аргумент: все, на что потрачено столько сил, пойдет насмарку, потом придется начинать сначала. Она раздумывает: о потраченных силах, и неужели правда все сначала… Прочны ли знания, нажитые в несчастье, или разлетаются, как пойманные мухи, стоит разжать кулак — раз, и нету?.. Пока что ей известны только чувства, идущие по нарастающей, а не в обратную сторону. Он умирает, он ее зовет, он ждет. Страсть к Титу в Беренике не остыла, соблазн слишком силен, она решила не гасить огонь. Лучше сдохнуть. Никому ничего не сказав, в уме расписывает сцену, как хореограф — все прыжки, передвижения танцоров и все фигуры будущего танца. Она не станет плакать — только смотреть, каково будет им… У нее-то есть опыт, так пусть теперь терзаются они. Они еще не знают, что это значит: потерять его, а для нее это повторная потеря, которой не сравниться с первой. Потом сядет к его изголовью, поглядит, что с ним стало: большой и сильный Тит иссох, истаял. Нет, Береника никогда не сможет так жестоко наслаждаться местью. Нет, я не Береника.

Она звонит. Ей открывают. Сама Империя. Она стоит спиною к свету, Береника дорисовывает в уме ее лицо — такое, каким когда-то видела на фотографиях. Они машинально протягивают друг другу руки, но в последний момент Империя свою отдергивает и роняет. Не прикасаться к тому, чего касался он. Империя и Береника стоят лицом к лицу, не говоря ни слова, а Тит простерт на ложе в спальне, и что там нависло, балдахин или развязка трагедии, над их безмолвным поединком? Неужто ненависть и кара бесконечны?

По одному подходят дети Тита, тесным полукольцом выстраиваются в тылу, Империя и ее дети — большая семья, Береника пред ними — в весе пера. Им любопытно, после стольких лет, после таких страстей, взглянуть на эту штучку. Они и смотрят, взвешивают, но не так легко определить, кто из двоих сильней и кто кого боится. Взлетают и схлестываются в воздухе немые вопросы, сплетаются невидимыми арканами и бессильно опадают, оплетая и связывая Беренику с Империей. Которую из них Тит должен был выбрать? Даже его единственная дочь не уверена, хотя столько раз воображала себя на месте и той и другой, сокрушалась об участи женщин, о том, что мужчинам нужно все сразу и вперемешку — то супруга, то возлюбленная, и мать, и дочь, блондинка и брюнетка, то Береника, то Империя, — и проклинала отца. Они опускают глаза. Вопреки ожиданиям, они не чувствуют к ней лютой, безоглядной ненависти и внутренне корят себя: ведь как-никак Империя им мать, и они помнят ее слезы по ночам и по утрам. Мало того, им не претит идея, чтобы две женщины сидели вместе у отцовского ложа и он мог перед смертью быть рядом с обеими. Что, в самом деле, тут дурного? Размыкая тяжелые веки, он видел бы худышку Беренику и плотную Империю. И даже если бы он перепутал их, теперь уже не важно. Позвал бы их: «Империя», — глухим и хриплым голосом, «Береника», — чуть громче. И они подошли бы к широкой кровати, взглянули на него, друг на друга, с опаской. Потом легли бы на эту самую кровать, одновременно с двух сторон и не давая волю спешке, чтобы не получился пошлый водевиль. Справа Империя, а слева Береника, и Тит меж двух любимых женщин, наконец-то, в двойном объятии перенесется в смерть. Вот, кажется, сейчас один из сыновей соединит их руки буквой V — конец вражде, победа без победителей. Но вдруг губы Империи пошевелились, что-то метнули, изрыгнули. Ни Береника, ни родня не успели понять, что за сгусток ярости сорвался с них, да и какая разница. Империя резко развернулась и ушла из прихожей.

Чей-то далекий голос приглашает Беренику в дом, благодарит, что пришла. Расступаются, пропуская ее, дети; она же, проходя мимо них, чует, как пахнут их волосы и одежда, ощущает на себе их смешанное дыхание, видит, как они притискиваются плечами друг к другу, чтоб ненароком не прикоснуться к ней. Скопление тел с общею кровью в жилах, общими жестами и голосами; семейный клан, хищная стая, готовая растерзать чужака. Сейчас, говорят ей, вас проводят в его комнату. Она кивает, да, но кто же согласится взять на себя такой малоприятный труд? Вперед выходит женщина, ведет ее, бросает вскользь: «Я столько слышала о вас». Они идут по коридору, к лестнице. Заскрипели ступеньки. Как собственные кости под ногами, — содрогнулась Береника. Схватилась за перила, тяжело дышать. Провожатая обернулась: «Все хорошо?» — «Да-да. А где Империя?» — «Пошла что-то купить». Пусть покупает хлеб или лекарства, Береника тем временем в последний раз увидит Тита.

Лестница никак не кончится, Береника боится, что ее нервы не выдержат этого восхождения, ее спасает память — подбрасывает на каждую ступеньку какую-нибудь картинку. Шаг за шагом ноги разыгрывают чудодейство любви, с начала до конца, все его эпизоды, то мрачные, то светлые. Она видит себя рядом с Титом, ее шатает от счастья, широкая блаженная улыбка до ушей — не рот приоткрывался, а душа, впитавшая магическую силу той улыбки. Чудо любви, луч, высветивший точку в темноте — их первый поцелуй. Руки Тита, руки каменной статуи, теплеют, оживают, тянутся к Беренике — коснуться, обнять… Но на новой ступеньке у них другие лица, перекошенные. Между ними — пропасть, они стоят по обе стороны, кричат, выпускают словесные стрелы, стараясь сокрушить друг друга. Тит — Беренику, Береника — Тита. Он не может покинуть Империю. И Береника вынуждена потрясать своей любовью, набивать ей цену. Расхваливая свой товар, она хватается за все, что подвернется под руку: важнее всего чувство, дети поймут и простят, имущество — ерунда. «В могилу все равно ничего не утащишь, как старую жену», — повторяет она.

Добрались доверху. «Пришли», — сказала провожатая. Береника еле дышит. С большого портрета на лестничной клетке на нее смотрят Тит, Империя и дети. Она замерла. К черту все эти хищные семьи, с их улыбками, солнцем, их самодовольным злорадством. Ей так хотелось стать для него ценнее всего: семьи (всех шестерых домочадцев), совместно прожитых лет, — стать той божественной валютой, что обесценит все другие, ради которой человек охотно пустит с молотка все, чем владеет. «Это снимала я», — сказала провожатая. Береника уже было взялась за ручку двери, чуть толкнула. Дверь приоткрылась, на нее пахнуло воздухом, которым дышит умирающий, и тут вдруг ей сдавило грудь, перехватило горло, она едва не задохнулась, закричала: «Нет! Не могу, не могу!» — и побежала вниз.

Скорей по коридору, к выходу, но там Империя, уже вернулась и стоит довольная, ее победа: Тит умрет на руках у нее, лишь у нее одной. Береника рванулась за дверь и еще на пороге услышала за спиной ее голос, до тех пор незнакомый:

— Но, мадам…

Не оборачиваясь, она застыла. Пальцы сжимали ручку двери. Любовь к Титу, подумалось ей, заставляет лихорадочно биться сердечные створки. «Мадам», — повторяет Империя. Глаза ее — вот неожиданность! — просят, умоляют остаться. Береника растерянно улыбнулась, а Империя договорила: «Останьтесь!» — ей больно видеть это пустующее место, этот стул у изголовья Тита. Могла бы — сгребла бы в охапку крохотную Беренику и усадила туда силой. Ввинтила бы, чтобы заполнить проклятую пустоту, разрушившую ее брак. Но Береника уже вышла, захлопнув за собою дверь.

В машине она плачет бурно, некрасиво. Лицо в липкой каше из слез и соплей, волосы лезут в глаза, мокрые пальцы впиваются в руль. Давно уже она не плакала вот так, ведь с некоторых пор ее слезы стекают внутри, по ледяным перегородкам, она всем говорит: вы их не видите, но я все время плачу. Тит был так близко, за полуоткрытой дверью, рукой подать, а она отказалась войти, прикоснуться к нему. Побоялась: вдруг даже сейчас, в таких прискорбных обстоятельствах, коснись она его руки, и тут же ощутила бы живую плоть воспрянувшей любви, или, наоборот, ее рука легла бы на холодный мрамор любви окоченевшей. Нет, у нее нет сил даже думать об этом.

Конечно, приходя в себя, она от многих слышала циничное «клин клином». И улыбалась, кивала, даже попробовала применить. Изнывая от боли и злобы, искала утешения у Антиоха, красивого верного поклонника. Она плакала у него на плече, он ее обнимал, но между ними объемистой помехой затесался Тит, и сколько ни пытался Антиох его сплюснуть, прижимая к себе Беренику, фигура Тита только еще пуще топырилась, распухала, мешала. Береника почти умилилась его благородству, но вспомнила: A любит B, B любит C, — и поняла: Антиох — это A, он любит B, и никакой заслуги в этом нет. И часто, замерев в его объятиях, она с досадой думала: ну почему любовный морок, который так легко приворожит друг к другу хоть кого, не может, точно тучка по небу, перепорхнуть с того на этого? Почему обманчивый ореол, в котором B видит C, нельзя перенести на А? Или в этом обмане все же кроется капелька правды, пусть ничтожная, но решающая, из-за которой такая подмена никак не возможна: A никогда не превратится в C. В конце концов она велела Антиоху никогда больше не звонить и не искать с ней встреч. «Гонишь меня назад, в мою пустыню?» — спросил он с горечью. «У каждого своя пустыня».

Она сидит, вцепившись в руль, и плачет; Тит для нее — та исконная, та первозданная плоть, в которой все слилось — тела ее отца и матери; прильнуть к ней и в рождении и в смерти — таков ее, Береники, удел, — и она плачет, оттого что точно это знает, как знает, сколько сил придется положить на то, чтобы расстаться, оторваться. Ночь за ночью скрипят ступеньки лестницы, открывается дверь, и она входит и идет к нему.

— Ты все-таки пришла… А я думал, откажешься.

— Я отказалась.

— Но ты здесь.

— Меня здесь нет.

— Что ж, может, ты галлюцинация. Не удивлюсь — при том, сколько всего в меня закачивают.

Рука на простыне зашевелилась. Все такое знакомое: пальцы, форма ногтей, даже косточка на запястье. Береника берет его руку, сплетает пальцы Тита и свои. Он отвечает ей пожатием, но говорить уже не может. А дальше пальцы Тита все ослабевают, рука обмякает. Береника держит ее еще крепче, но удерживать нечего. Она оторопело озирается, не понимая, что ей делать с этим грузным трофеем, с этой тушей зверя, рухнувшего около нее. Рыдать? Бежать? Звать Империю? Нет, Береника никого не станет звать, она останется одна, рядом с трупом своей любви. Нагнется и будет шептать ему, бесчувственному, прямо в лицо. Расскажет Титу все про их любовь, как будто он не знает, так мать рассказывает маленькому сыну каждый вечер перед сном историю про мальчика, который пошел в лес и заблудился, — такой смешной, но очень важный ритуал, имеющий значение лишь для двоих, тихий шепот здесь, в комнате, на грани дня и ночи. Живой живому не признается в своем страдании из гордости, а мертвому она теперь-то наконец откроет, какое горе он ей причинил и как она его переживала. Это продлится час или чуть больше. А потом она выйдет из спальни, поникшая, бледная и безучастная.

Империя окинет ее презирающим взглядом. Не станет прогонять, но отпихнет и ринется к постели Тита, будет плакать, метаться по дому, не замечая Беренику. И дети будут проходить мимо нее, как будто ее нет. В ответ на ее мягкое «прощайте» — ядовитые возгласы, резкие жесты. Ей не простят, что Тит выбрал ее в последний час. И только кто-нибудь из женщин, из друзей семейства, быть может, проявит учтивость. Предложит чашку чаю, рюмку коньяка, но Береника не захочет. Уйдет взбешенная, но сохранит до самого утра касание его ладони.

Королю уже тридцать два. Он воплощенное солнце, и каждое театральное действо становится благодаря ему лучом монаршего сияния. Куда бы он ни направлялся, везде играется комедия или балет. Король заказывает драматургам двухчасовую пьесу, и эти два часа внедряют в жизнь людей некое новое измерение — время, которое они проживают как зрители. И Жан иногда думает, что такое преобразование времени в большей степени, чем войны и государственные советы, останется его печатью, личной подписью в истории, символом его царствия в памяти потомков.

Он повелел, чтобы Жан продолжал писать трагедии, хотя нельзя сказать, что это любимый жанр государя. При встречах же — которые теперь весьма редки — Жану все кажется, что за ширмой поклонов и взглядов, предписанных протоколом, под прикрытием внешних обстоятельств, между ним и монархом проскальзывает искра чего-то глубоко затаенного, отблеск далекого мира, где они равны по возрасту и рангу и каждый командует на своем поприще; притом поэт заимствует у полководца смелость, а полководец у него — невидимое, невесомое золото слова. Однажды, незадолго до начала спектакля, Жан поделился этим чувством с Никола, тот пожурил его за слишком буйное воображение, но вскоре так и обомлел: король подозвал Жана и усадил рядом с собой.

Жан видит его, даже не поворачивая головы, улавливает каждый жест, малейшее дыхание. Рассматривает его туфли — рисунок ткани, пряжки и банты. Медленно поднимает взгляд: по голени от щиколотки до колена — а там на шелковом чулке прореха. От неожиданности он чуть не бросается проверить. С усилием отводит взгляд, старается смотреть перед собой, но злополучная прореха не выходит из ума: значит, король — такой же смертный и не избавлен от житейских мелочей. Жан закипает злостью против всех, по чьей вине король предстал вот так перед своими подданными: уязвимым человеком, с очевидными изъянами. Тяжелые портьеры, дурманящие свечи поглощают воздух, Жан задыхается, но тут раздается голос Антиоха:

— Помедлим здесь, Арфас![55]

Он успокоился, закрыл глаза. «Вся моя пьеса, от начала до конца будет всего лишь долгим вздохом», — говаривал он Никола. «Публике нужно действие», — возражал его друг. И вот король поворачивается к нему. Жан, подчиняясь этому призыву, ловит его взгляд. «Смельчак», — с улыбкой говорит король и снова обращает взор на сцену. Сердце Жана пылает. Король его понял, — понял, что означает этот вздох. Оплывшим воском сердце растекается в груди.

За все пять актов они ни разу больше не взглянут друг на друга, но слушают и размышляют в лад. Жан непрерывно думает, сумеет ли король догадаться, что цель этой простой трагедии, без балета и машинерии, — создать язык предельной чистоты, благодаря которому его царствие будет блистать, как настоящий бриллиант среди подделок и дешевок. Король же удивляется, как точно соотнесены любовь и власть. В нем самом, несомненно, есть многое от Тита и даже кое-что от Береники. Жана трясет, он весь как на иголках, елозит на стуле; эта пьеса скрепит небывалый союз — союз без слов и умных толкований, союз, родившийся из боли, такой не снился ни Корнелю, ни Мольеру. И, словно подтверждая сговор, за миг до финала король поворачивается к нему лицом. Жан отвечает тем же и видит, как течет слеза, замирает и снова течет, пока не впитается в плотную ткань королевского одеяния. Жан вытер щеку, будто плакал сам, тряхнул головой и снова обратился к сцене.

Мари была великолепна. Он поздравляет, обнимает, благодарит ее, но, лежа рядом с нею в эту ночь, думает о другой. О Дюпарк. Тоска утраты растворяется не сразу, это химический и физический процесс, Жан ощущает на себе, как, испаряясь изнутри, она остается на коже, как отмирают в памяти касание и запах, но образы живут, и вот внезапное видение — прекрасное лицо Дюпарк. Всплывает, расправляется улыбкой, будто огромный парус под попутным ветром. Зрительный отпечаток — последнее, что уцелело от нее, все остальное ушло вместе с привычкой. Правда, уже и сейчас, чтобы это лицо появилось, приходится напрячь все силы, разворошить воспоминания. Но он делает это снова и снова, чтобы Дюпарк не исчезала совсем, не покидала его, чтобы не умирала с нею вместе частица его самого. Остается, конечно же, трагедия, но Жану важно сохранить еще и этот внутренний, интимный, недоступный никому другому образ. Когда-нибудь и Беренике, чтобы вспомнить лицо Тита, придется напряженно думать. «Какое счастье, что благодаря трагедиям меня минует этот жалкий всеобщий удел, думает Жан, это постыдное угасание любви». Не потому ли он и предпочел писать, вмещаясь в одни сутки, чтобы не приходилось бросать свою лепту в большой котел времени. Он ненавидит время, стирающее вместе с любовной мукой саму любовь.

Жан смотрит на спящую Мари. От нее тоже ничего не сохранится, разве что устремленное за его мыслью миниатюрное личико, да и то вряд ли. Когда Дюпарк его бросала, забывала, лгала ему, его лицо каждый раз разбивалось, и у него в руках оставались острые осколки. При малейшем подозрении лоб морщился и нависал над запавшими глазами, стеклянные куски усеивали скулы. Он с ужасом и жалостью глядел на самого себя, точно на мертвеца. Потом, когда он потерял ее, исчезла та улыбка, что появлялась на его губах, когда в нем вскипало желание, хищное, плотоядное, поднималась волна жизненных соков. Еще многие месяцы лицо его было в шрамах и изломах, со временем они сгладились, остались только швы, но залатанная физиономия не воспряла, и память не могла вернуть ей плотность и объем. Стоит ему, однако, расшевелить свои мысли, чтобы они, как привычные проворные пальцы, смогли на ощупь распознать и восстановить все, как было, до страшного взрыва.

Утомленный этими размышлениями, Жан отодвинулся в постели от Мари. Как бы то ни было, ему удалось запечатлеть в умах зрителей чудесную иллюзию — два вечно связанных образа: лицо Береники, живущее в памяти Тита, и наоборот.

— Все женщины рыдали, — сказал ему Никола. — Это триумф. Они направо и налево цитируют ваши стихи. Болтают ни о чем и вдруг, как пифии, вещают с отрешенным видом: «Но не вражда — любовь нас обрекла разлуке!» Вы определенно добились чего-то такого… не знаю, как определить… чего-то значительного…

— Того, что все женщины Франции, которые ходят в театр, теперь используют мои слова, чтобы говорить о любви. Сами с собой или с другими. Я стал национальным достоянием.

— Так говорят газетчики! Но между прочим они говорят и другое.

— Что же?

— Что ваша трагедия — просто цепочка красивых отрывков, галантная мешанина.

— Что еще?

— Что ваш Антиох — ничтожество, его заключительное «увы!» слишком мелко, под стать носовому платочку, которым он утирает слезы.

— Нет там никакого платочка.

— Говорят, что его заменяет «увы».

— Судя по вашему тону, вы со всем этим вполне согласны.

— Но я же с самого начала говорил вам, что пьеса, в которой почти нет событий, вызовет нарекания! Разве такая малость может стать основой для трагедии?

— Разлука — не малость.

— Вы так и написали в предисловии.

— Ну да.

— Это что же, погоня за модой? Нарочитый вызов?

— Вовсе нет. Понять, что происходит в человеке, обреченном на разлуку, — значит проникнуть в глубины его сердца, его страстей, его одиночества. Это возможность препарировать омертвевшую душу, не пролив ни капли крови.

— Опять «препарировать» — хватит уже этих разговоров!

Жан гордо вздернул голову, но он горько уязвлен. А еще горше слышать, что некоторые строчки из трагедии разошлись по салонам как шуточки. Мари его предупреждала. Болтали, будто его Тит смешон и жалок для монарха, насмешничали кто во что горазд. Над Береникой тоже издевались: дескать, убей она себя, тогда и Тит покончил бы с собой, а он ей надоел и в этом мире, вот почему она вернулась в Палестину.

— Думать так — значит не замечать, с каким трудом она заставила себя расстаться с ним, — Жан повторяет сказанное в собственном предисловии к пьесе, но ничто не спасает его от дежурных попреков: дурно построены стихи, нарушена грамматика.

— «Сегодня же, судьбу соединив с любимым, Преобразится во владычицу над Римом»[56]. Здесь нужен другой оборот: не преобразится во владычицу, а станет владычицей.

— Но говорят же: «Хлеб претворяется в тело Господне», — защищается Жан.

— Ваша трагедия — не евхаристия!

— Вот тут неправильно: «…но в тот же миг Окован робостью, немотствовал язык»[57]. Тут нужно «немел», а не «немотствовал».

— Но тогда был бы не тот смысл!

«О чем они все толкуют?» — удивляется Жан. Ему эти придирки напоминают судебные дрязги и рыночный торг, так что в конце концов, устав и торговаться, и тягаться, он отказался спорить: пусть все само собой побурлит и утихнет. Что ж они думают, он не соображал, что пишет? А Никола хоть и досадует, что друг его почти не слушает и не желает ничего менять, но восхищен его нахальством, тем, как он дерзко и исподтишка берет и выворачивает на свой лад язык, и неожиданным почтением, с каким его теперь встречают всюду, где бы он ни появился. Или тому причиной его солидный вид и пышные, роскошней некуда, наряды? Или другое… — он излагает Жану все свои предположения. Первое: Жан заставил всех услышать душераздирающий голос оскорбленной любви, который отозвался болью во всех сердцах, — насмешки просто прячут это чувство. Второе: у короля блестят глаза, как только упомянут имя Жана, затмившего Мольера и Люлли. Третье: Жан безвозвратно оттеснил Корнеля, его теперь считают устаревшим трагическим поэтом. Жан слушает с улыбкой. Такие рассуждения, арифметически прямые аргументы в его пользу, ему по нраву.

Красивейшие женщины пускаются перед ним в откровеннности. Иной раз очень вольные, так, например, одна из них сказала, что настоящая разлука куда непригляднее, чем в его пьесе, в ней нет величия и стройности, она — истошный вопль, от которого лопаются барабанные перепонки; покинутая женщина — скрипучий, рассыпающийся остов, и каждый волен бесстыдно разобрать его на косточки и вырвать нежные хрящи.

— Разве не сердце вырывают нам? — подсказывает Жан.

— Нет… кости… кости…

«Для исстрадавшегося сердца эти стихи что острый нож», — подумал Жан.

— Мне показалось, — шелестит другая, — что все герои вашей «Береники» — словно восставшие из пепла.

— Да, верно.

— Этот пепел дымится, но вскоре остынет, — дрожит ее голос.

— Да, — подтверждает Жан и млеет, оттого что нежное дыхание пощекотало его ухо.

— Суровость неба охладит их пыл.

Жан с улыбкой кивает и хвалит поэтический талант прекрасной дамы, как вдруг та заливается слезами. Жан не знает, что делать, растерянно смотрит вокруг: вот Никола с другого конца зала посылает ему понимающий взгляд, вот улыбается Мари; почувствовав поддержку, он берет собеседницу за руку, сжимает ее пальцы, обещает разутешить как нельзя лучше.

— Так, значит, вы — как я? Любили и хотели быть любимым?

— Почти что так.

— Такие дивные стихи, — помолчав, продолжает она, — рождаются на самом дне души, иначе быть не может.

— Душа бездонна, — отвечает Жан.

Он ликует. Его так часто обвиняли в потакании дамским вкусам, что он в конце концов перестал конфузиться в обществе дам. По правде говоря, в пьесе много такого, чего ему не доводилось пережить. Конечно, он вложил в нее остатки собственной печали, чтобы разгорячить сердца зрителей, раздуть в них тлеющие угли, но в его собственных жилах, помимо крови, теперь струится некая холодная, хрустальная, огнеупорная субстанция. Что бы ни было, думает он, обнимая бедняжку, страдать, как женщина, я больше никогда не стану. Охотник больше никогда не станет дичью. И в подтверждение напористо овладевает жертвой.

Театры заполоняет машинерия. Особенно театр Мольера. Отовсюду съезжаются инженеры, заламывают бешеные цены, распоряжается всем сам король, восторженно взирающий на сложные системы блоков. На сцене бушуют морские волны, сгущается тьма, актеры взлетают, парят, исчезают. Жан чурается этих эффектных иллюзий. Если его об этом спрашивают, говорит: «Негоже подменять собою небеса и самого Господа Бога, совать их во все дыры». Сам он до такого не дошел и никогда не дойдет. Как-то раз после подобного спектакля ему приснилось, будто он горит в аду, корчится и извивается в пламени, что в шесть десятков раз горячее любого земного. Проснулся он в ужасе, но довольный, что увидел ад с такой точностью, и все повторял: «В шесть десятков раз горячее земного». Точная мера сдерживает страх.

— Я должен поговорить с королем, — сказал он однажды Мари, которую Мольер пытался переманить любой ценой. — Если так пойдет и дальше, скоро вся Франция превратится в дурацкую машину.

— На вашем месте я бы постаралась приспособиться, — говорит она медовым тоном, не исключающим измену.

Никола добился для него аудиенции у короля, и государь на его доводы ответил, что желает развлекаться и, что еще важнее, развлекать народ. Машины привлекают взор и ум и ничуть не мешают трагедии. Сказал, что ему нравится, как пишет Жан, что язык его пьес служит благу страны и всего человечества. Кто еще так, как он, умеет выразить неистощимую женскую страсть и малодушие мужчин вкупе с их честолюбием! Тут король подошел совсем близко и тихо добавил:

— Пусть же хоть раз мужчины будут уподоблены женщинам, то есть… — Он чуть замешкался, потупился и договорил: — Пусть ими, мужчинами, овладеют. Пусть они испытают эту потребность, чтобы в тебя проникли, наполнили тебя, это чувство оставленности, пустоты, которое, должно быть, снедает женское нутро.

Жан ошарашен. Пытается не показать свое смятение, а между тем король все туже затягивает петли.

— А женщины, наоборот, пускай хоть раз изведают желание, что закипает, изливает семя и тут же никнет, исчезает. Мы-то, мужчины, знаем, знаем по себе: это желание мимолетно, поверхностно и переменчиво, но женщинам откуда знать!

Он снова отстранился и заговорил обычным голосом:

— Если бы оба пола знали это друг о друге, если бы каждый мог хоть на минуту очутиться на месте другого, было бы куда меньше раздоров и несчастий. Но не было бы и трагедии, а это жаль. И все же я на вас надеюсь: быть может, вам удастся устранить это взаимное непонимание.

Жан хмурится, боится продолжения.

— Вы ставите себя на место женщины, и это превосходно. Так, может, кто-нибудь из женщин совершит обратное, но нет, еще не родилась такая, что задалась бы этой целью.

В конце беседы Жан забыл, зачем явился. Теперь меж ним и королем не оставалось никаких запретных тем. Под стук колес кареты, запряженной четверкой лошадей, он размечтался: единственная театральная машина, которую бы стоило соорудить, это волшебный короб, который может превращать мужчину в женщину и наоборот. А пока ее нет, он, Жан, должен, воспользовавшись всем набором хитрых средств, которые дает трагедия, и напрягая все свои способности, исполнить небывалую миссию, возложенную на него королем.

Сначала он решает вновь поговорить со всеми женщинами, которые делились с ним своею болью, и расспросить их обо всем подробно. Каждой обещает, что выведет ее в своей будущей пьесе и что она найдет в ней свои собственные слова и страдания. Почти все соглашаются. Он все продумал: оборудовал комнатку, куда усаживал женщин, готовых рассказывать. Повесил занавес между собой и ими, чтобы его было не видно. Все хорошенько объяснив, он отходил подальше, задергивал занавес и просил начинать.

Он все записывает, кое-что подчеркивает, уточняет отдельные слова. «Почему вы сказали „кровавая рана“? Что это был за „ужас“ — он настигал вас ночью или днем? А эта ревность когда мучила сильнее?» И так же, как когда-то, изучая Сенеку или Квинтилиана, он делает заметки на полях, поспешно, чтобы ничего не упустить.

А некоторые рассказы дополняет свидетельствами третьих лиц: просит, чтобы они поведали ему все, что происходило с их знакомой, со своей точки зрения. «Я хочу знать о ней все: как она изменялась, бледнела ли, худела, кричала, разражалась бранью, хотела умереть». И снова тщательно записывает, сравнивает, обычно выбирает сам себе позицию на полпути между самолюбованием первой рассказчицы и удовольствием, с каким вторая расписывает ее горести. Но никогда не стремится быть выше. Нет, он предпочитает сновать между ними и незаметно исследовать все извилины душ. По окончании сеанса он, смотря по настроению, провожает даму или приглашает в свою спальню.

Марию этот его новый метод возмущает. С каких же пор трагический поэт опускается до расспросов самых обычных женщин? Где это видано, чтобы поэзия питалась житейскими историями? И что он о себе воображает? Но Жан и бровью не ведет, знай себе копит материал — наверняка пригодится, хоть еще неизвестно на что. К концу опросов набралось три исписанных толстых тетради — недурная добыча.

Никола эта затея кажется слишком пошлой. Он уговаривает друга сжечь тетради. «Что-то со всех сторон меня подстерегает пламя», — усмехается Жан. Но аутодафе его не страшит — навидался с детства. Пусть бы и сгорели все записи — он никогда не забывал ни слова из сожженных текстов.

Мария не сдается. Уже поговаривают, что у него весь день бывают женщины. Он испортит себе репутацию! В отместку она уступает поклонникам, которые толпами ходят за нею, и откликается на похвалы, которыми ее осыпает Мольер. Потеряв Мари, Жан потеряет душу своего театра и проиграет битву с машинерией. Для его трагедий нужна блестящая актриса. И он искупает вину — сжигает все три тетради у нее на глазах. А чтобы уж точно получить прощение, на другой же день заказывает ее портрет во весь рост.

Она позирует художнику, и Жан на первые сеансы ходит вместе с нею, разглядывает ее руки, лицо, следит, как беззвучно опускаются ресницы. И мало-помалу словно растворяется в немом процессе живописи. Слышит, как кисть касается палитры, а затем холста, закрывает глаза. В следующий раз, объясняя актеру, как выдерживать паузу, он ему скажет: тишина должна быть такой, чтоб было слышно, как кисточка шуршит по холсту… нет, как перо скребет по бумаге. Мари, скосившись на него и видя его мрачный вид, хочет знать, что случилось. Жан отговаривается — то болит голова, то мелкие неприятности.

— Лучше бы думали о своих турках! — говорит она.

— С турками все в порядке, — отрезает он.

— Они должны иметь успех, чтоб все забыли о несчастной Беренике.

Мари права: у него нет другого выхода, как только завернуть трагедию с пестрым действием. Пусть даже будет скучновато сочинять.

Иной раз сеанс так затягивается, что он от скуки принимается расспрашивать художника. Как он работает, насколько то, что он видит, отличается от изображения. Художник отвечает, что всеми силами старается уменьшить эту разницу. А Жан завидует: ведь у того перед глазами живая натура, а он-то сам обходится рассказами из третьих рук да смутными, призрачными видениями.

— В детстве мне очень хотелось рисовать землю красным — красную землю среди зеленой травы. Я думал, так же можно и писать.

Художник смотрит на него, оторопев. Мари ворчит: вечно он людям голову морочит своими бреднями.

Никола «Баязет» не понравился, а Мари отказалась от роли Роксаны — слишком резка, слишком груба, не ее амплуа. Особенно возмутили ее две реплики в начале второго акта, одна другой бесстыднее да и противоречивые к тому же. То она говорит: «Постойте, Баязет, я вас люблю, поверьте», а то вдруг: «От вас мне более не нужно ничего»[58]. Играть влюбленную, которая грозится загрызть того, кто не отвечает ей взаимностью, а у самой и зубов-то нет, Мари не пожелала, Жан не стал ее уговаривать, и она выбрала не такую буйную Аталиду.

Он сочиняет пьесы с оглядкой на моду, на творения своих соперников, сообразуясь с новыми вкусами. «Митридат», он уверен, понравится Никола. Понравится всем, особенно королю — там целые тирады посвящены его правлению, его победам. Жан и сам проникается тем воинственным пылом, который вложил в свою пьесу: энергичней, чем прежде, отбивает нападки, расстраивает козни, сражается с удвоенной, утроенной силой. Он теперь предводитель, царь столичных салонов, и у него не счесть друзей и подданных. Ему уступают дорогу, многие, не рискуя вступить с ним в прямую схватку, скрываются под псевдонимами. Он во весь голос декламирует свои стихи в саду Тюильри, — так, словно обнажает шпагу, бросая вызов всем подряд.

— Говорят, нынче утром землекопы в Тюильри приняли вас за безумца, который собирался утопиться в пруду. Смотрите поосторожнее, — говорит Никола.

Но Жану все равно. Он даже и не прочь прослыть помешанным, опасным сумасбродом, каким подчас он сам себе снится: воякой в королевских доспехах, который всаживает шпагу в живот сначала старому Корнелю, а потом его младшему брату и вынимает окровавленный клинок. Бывает, по ночам он разражается столь яркими самозабвенными гипотипозами, что, по словам Мари, мог бы соперничать с великими актерами, хоть бы и с ней самой.

Уж как злил Жана Буало своими бесконечными попреками, но стоило тому сказать однажды, что он не знает ничего прекрасней, чем начало Книги Бытия, как Жан его простил. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет. Да явится суша. И стало так». В такие минуты Жан видит, что их дружбу скрепляет не только расчет и взаимная выгода, но и общая глубинная страсть к простому слогу. Это она толкает Никола безжалостно потрошить его строки. И не только его, он судит и Гомера с Еврипидом, выпевая скрипучим голоском: «Слишком вычурный перифраз» — или: «А вот тут превосходно — стремительно, живо». Жан фыркает, но жадно слушает — ему и самому понятно, что в двух его последних пьесах чего-то недостает. В них уже нет того величия, что было в «Беренике», безумия, как у Ореста или Гермионы. Он потерял кураж, герои стали пресными, он умеряет скорбь Монимы и неистовство Роксаны и слишком потакает моде и славе.

— Придирайтесь побольше к моим стихам, не прекращайте разбирать их по косточкам и всегда говорите мне, если они звучат высокопарно или пустопорожне, — просит он Никола.

— Обещаю, — отвечает тот. — И кстати, я тут бьюсь над строчкой Еврипида. Не поможете мне?

— Буду рад.

— Я перевел ее так: «Зловещих этих змей кому грозит шипенье?»[59] Что скажете?

Жану смешно — Никола взял это у него самого. Писатели грабят друг друга — такое случается. Друг добродушно соглашается и добавляет: не будь этих краж, некоторые авторы канули бы в забвение, вроде того, которого он нынче переводит: о нем почти ничего не известно и все его другие сочинения утеряны.

— Пройдет несколько веков, — подхватывает Жан, — и мы с вами тоже превратимся в безвестных, чуть ли не безымянных писателей, и наши слова затеряются в дебрях времен. Что был ты на свете, что не был — какая, в сущности, разница? Так стоит ли стараться?

Никола помрачнел. Жан спохватился и, чтобы утешить друга, дорисовывает перспективу: в дебрях времен наверняка будет найден след его жизни — мраморный бюст, пусть и с отбитым носом.

Он ждет.

Конечно, лучше бы чествовали его одного, но изменить королевский приказ не удалось. С ним вместе в Академию будут принимать еще двух новых членов, хотя всех троих почтительно разместили по разным комнатам.

Пронзительный студеный ветер обдувает его изнутри, леденит его кровь, заставляет сжиматься все органы и колышет перья, украшающие платье и шляпу. Сейчас за ним придут, и он станет бессмертным. Слово нисколько его не коробит. Наоборот — он счастлив. Теперь не важно, будет ли вечно жить его душа, раз не умрут его стихи. Ему вспоминается тетушка и все другие, предрекавшие, что он не обретет спасения. Пусть же посмотрят, чего он достиг.

До прошлого года заседания Академии были закрыты для публики, но Кольбер и король пожелали прибавить им пышности. Удача для Жана. Он пригласил друзей, маркиза и кузенов — словом, всех, кроме Мари, поскольку женщины туда не допускались. Это главнейший день его жизни. Величайшее крещение. Он целый месяц готовился, придумывал речь, составлял программу торжеств.

Избрали его сразу, и немудрено — он научился мастерски подавлять в зародыше интриги или же оборачивать их себе на пользу. Его кандидатуру поддержал король. Лишь пять из двадцати шести голосов были против. А Корнель прошел только с третьего раза. Приземистый старик, он тоже заседает в бывшем зале Королевского совета. Тот, кто вчера науськивал партер, сегодня, как и все другие академики, любезно встретит Жана, будет вымучивать улыбки, скрывающие злобу, зависть, страх. У Жана к Корнелю осталась только дремлющая неприязнь, если она и просыпалась, то разве когда он слышал, что старый драматург задумал нечто многообещающее.

Зовут. Он входит вслед за провожатым в просторный зал. На дальнем конце стола сидит президиум, по обе стороны — все члены Академии, на ближнем — пустое кресло, в которое он сядет рядом с двумя другими новоиспеченными бессмертными. Видно, король решил, что он достойней завершит эту троицу, чем ученый или священник[60]. Или наоборот… Нет, это невозможно, Жан уверен: король не может так подумать о себе, а значит, и обо мне.

Свою речь он показал не только Никола, но, по такому случаю, еще и Лафонтену. В глазах у обоих читалась зависть вперемешку со старательным доброжелательством, так бывает, когда другие получают то, чего хотелось бы и нам: мы ревнуем, но стремимся заглушить ощущение несправедливости радостью за ближнего.

И вот настало время торжественных речей. Жан встречается взглядом с маркизом. Чуть улыбается и вспоминает детские проказы лунными ночами. Он полон сложных чувств: видеть тут сразу всех своих старых друзей очень приятно, но неприятно думать, что они знавали его в самое черное время — бедным заброшенным сиротой, а что касается маркиза — еще и неоднократно униженным. Небось теперь, когда он стал академиком, никто уж не осмелится сжечь то, что ему дорого. От этих навязчивых мыслей его отвлекает и возвращает ему душевное спокойствие прочитанная вслух двадцать четвертая статья устава. Он знает ее наизусть.

«Главная задача Академии, — зачитывает председатель, — прикладывать все силы и старания к тому, чтобы разрабатывать правила нашего языка, радеть о его чистоте, богатстве и способности служить искусствам и наукам».

Почтенная, понятная задача. Жан сознает, как это важно: отбирать и обобщать, но он не Фюретьер и не составляет словарь. Он жаждет еще большей привилегии: чтоб только он, он один, мог блюсти чистоту языка величайшего в мире монарха. Вот первый из новоизбранных произносит клятву — обязательные, заранее известные и все-таки волнующие всех слова. И всякий раз, упоминая короля и повторяя обращение «Господа!», снимает шляпу.

Жан боится забыть, что положено делать по ходу обряда. И попросил Никола, в случае чего, подать ему знак. Больше всего он хотел бы узнать, над чем сейчас работает Корнель, в чем еще придется с ним потягаться. Про что он там: про Рим или Афины? Завтра же спросит. Пока же глаз с него не сводит, старается смотреть без трепета и без ехидства. Корнеля вдруг одолевает приступ кашля, так что почти не слышно говорящего. «Вот бы он умер в день моего триумфа, — с невольной усмешкой подумал Жан, — то-то был бы эффект!» И, кстати, говорят, Мольер очень плох, слабые легкие, того гляди умрет на сцене. Тогда он, Жан, останется один… Но Корнель уже справился с кашлем, пришел в себя, сидит солидно.

Жан помнит каждое написанное слово, в нем круглятся готовые фразы, которые он отчеканит без запинки. Минута-другая — и польются, ритмично трепеща и мигом затмевая то, что говорил Галуа. Это и есть его козырь — точная мера, в этом вся разница между нудной рацеей и тем, что выходит из-под его пера, облеченным во фразы, в которых слышен каждый слог и все наперечет, — пунктирно-мелодичные фразы, подобные согласно извивающимся змеям. Король теперь всецело увлечен музыкальным театром, где актеры поют, но разве пение без музыки не совершенство?

Ученому горячо аплодируют. Рукоплещет и Жан со всеми в унисон. Что ж ему остается? Он ловит на себе взгляд Кольбера — тот нарочно пришел послушать лучшего драматурга королевства.

Настала очередь Флешье. Тут другая тональность: голос стремительно взлетает, воодушевляет. Просветляются лица. Одаренный оратор владеет высокой патетикой. Он не собьется, не поддастся внезапному порыву. Флешье — само постоянство, его речь — однородная краска; Жан, слушая, вдруг начинает задыхаться и думать, как бы его собственная речь по сравнению с этой не показалась неприличной, растрепанной и непотребной.

Никола издалека подбадривает друга жестами, но у того одно желание: уйти, сбежать, спастись от этого кошмара. Не видеть, как довольно ухмыльнется чопорный Корнель и вместе с ним все те, кто подал голос против его избрания, а может, даже те, кто за. Аплодисменты не стихают, накрывают Жана, точно враждебная лавина. Ему такого не добиться никогда.

Теперь его черед.

Он встает, цепенеет. Отдается на волю церемониала, устоявшегося за многие годы, неизменного, как химическая формула. Подходит к креслу, кланяется, занимает место. Директор обнажает голову. Он начинает. Первые фразы получаются неловко, будто гребки на мелком месте.

На третьей Никола, приставив руку к уху, призывает говорить погромче. Жан напрягает голос, но все равно получается глухо. Он на миг закрывает глаза и снова поднимает веки. Секретарь посылает ему ободряющий взгляд, но он уже не видит; с ним рядом, как в старое время, Амон, оба копаются в земле и ведут разговоры, которые никто не должен слышать. Лощина, ночь, Уединение, никто не должен слышать. Голос становится все ниже. Еще чуть-чуть, и будет слышен только шелест шляпных перьев. Фразы застряли, его окружил океан. Лучше молчать, чем тараторить ту витиеватую тираду, которую он заготовил; пусть его голос растает, точно брошенная в переплавку стертая монета. Тетушкино лицо бледнеет на глазах, она вот-вот потеряет сознание, он должен замолчать, отбросить прочь ходули, проговорить всю речь как покаянную молитву без надежды на прощение. Он смолк.

Шепоток пробежал по рядам академиков, и в тот же миг затрепетали, как огненные язычки, аплодисменты. Жан поправляет шляпу и садится.

Из всего, что было в тот день, Жан мысленно видит и слышит одно: как, вернувшись домой, он рвет и сжигает бумажные листы. Ему будут говорить, что он выступил лучше Флешье, — он не поверит. Будут предлагать опубликовать его речь — он откажется. Когда друзья начнут об этом толковать, он оборвет их, — всех, кроме маркиза, который посоветует ему взять и забыть. Первый раз в жизни Жан заставит свою память стереть все дочиста.

Мари возгордилась. Твердит, что Жан проигрывает всякий раз, когда пишет не для нее. Но через месяц умирает Мольер, и Жан дает себе слово: отныне никаких проигрышей. Остается Люлли, но он не очень-то француз. «Теперь, — говорит он Мари, — остался только я».

Решив переиздать четыре пьесы, он несколько смягчает предисловия, в частности суждения о Корнеле. Но «Андромахе», наоборот, придает остроты, усиливает ярость Гермионы. Мари довольна — ее роль становится значительней, но Жан старается не для нее. Гермиона — вулкан, всю мощь которого он до сих пор не показал. Для этого издания он заказал четыре фронтисписа четырем прославленным художникам, а на обложке, после долгих раздумий, решил написать не «Театр», а «Сочинения». Возможно, это хоть как-то умерит гнев тетушки и его старых учителей. Никола посмеивается: уж очень ловко гордость строит себе оправдания. Корнель и тот бы на такое не решился.

На заседания Академии он ходит редко. Там говорят всё об одном и том же — о том, что надобно составить и издать четыре книги: словарь, грамматику, риторику, поэтику, — и миссия, возложенная на академиков, будет выполнена. Задача так трудна, что решено пока сосредоточиться на словаре, но, на взгляд Жана, словарь — обыкновенная словесная копилка, и его не прельщала идея заниматься ее пополнением. Он отстраняется, отлынивает, увиливает как может. А на расспросы желчно отвечает: грамматика куда важнее лексики. И Академия того же мнения, возражают ему. Одобрила же она «Грамматику» Пор-Рояля. Жан удивляется монаршему благоволению, не знает, радоваться или нет. Собратья сходятся на том, что он упрям и необщителен, однако же никто его не задевает.

Он перечел «Грамматику» своих учителей. Там сказано, что эллипсис — высшая форма синтеза, на какую способен человеческий ум. Он-то думал, что открыл нечто новое, а оказалось, они его на десять лет опередили. Он просто следует по их стопам. И так всегда и во всем. Вдруг он вообразил этих затворников за работой, и ему стало стыдно за звания и банкеты, которыми его удостаивали. Так что нередко посреди какого-нибудь приема в свою честь лицо его вдруг омрачается, искажается, как от резкой боли. «Перестаньте хандрить, — шепчут ему тогда Мари или Никола, — наслаждайтесь своим торжеством». Но он только отмахивается, глядя в сторону. Они стараются его расшевелить, заводят речь о новой и, как говорят, самой лучшей пьесе Корнеля. «Настоящий прощальный шедевр», — поддает жару Никола, надеясь вывести Жана из столбняка, но того не пронять. То ли строгая тень Пор-Рояля накрывает его суетную жизнь, то ли ослабевает честолюбие, теперь, когда у него не осталось достойного соперника и не с кем тягаться? То ли действуют обе причины?

Без короля ему плохо. На счастье, государь вернулся целым и невредимым из действующей армии, где пробыл почти полгода. Жан не имеет ни малейшего понятия о военной жизни. Он представляет себе сырость, грязь и гул молитв, которыми солдаты осаждают Бога. У него с королем твердое распределение ролей. Он управляется с тенями и химерами, король — с пехотой, конницей и пушками.

В последнюю кампанию король применил новый способ осады, изобретенный его главным военным инженером. Жан никогда не видел маршала Вобана, но одно его имя пробуждает в нем ревность. Он так и видит короля и маршала, когда они бок о бок, на коне или пешком, осматривают поле боя и считают мертвых, — это сближает больше, чем любые пьесы. У него же вместо битв только всеобщие происки, козни, интриги, машинерия, опера, и за всю жизнь всего лишь несколько минут, когда касаешься живого, будто пласта сырой земли коленом.

С тех пор как государь вернулся, он только и знает, что устраивает балы и приемы в Версале, охладев ко всем прочим своим замкам. Сзывает всех, не скупится на свечи и яства, неустанно расширяет дворец и парк, — такого монарха еще не бывало. Во время последних празднеств многим придворным пришлось спать в карете.

Неделю длились торжества по случаю военных побед, и король повелел, чтобы в один из дней сыграли «Ифигению». Он также пожелал увидеть комедию Мольера, пусть без самого Мольера — что за важность! А Жан и рад — его трагедия, грандиозная ода грандиозному королю, только выиграет от подобного контраста.

Несмотря на жару или именно из-за нее, король решил придать событию особенную пышность: пир горой, увеселения, всё на свежем воздухе. Жан никогда не видел такого роскошного парка, и это несмотря на садовые работы, на строительные леса повсюду. Но когда Мари громко восхищается, он просит ее умерить восторг. Она возражает: Ленотр нужен повсюду, он проектирует сады при множестве дворцов во Франции да и по всей Европе. Ленотр — один из лучей короля-солнца. Еще один, примечает Жан, — он их считает, называя имена, точно срывает лепестки ромашки.

— Не тревожьтесь, мой друг, — утешает Мари. — Ведь и вы такой же луч. Слова, как и деревья, остаются навечно.

Она пошла на сцену, а Жан подумал, что наступит день, когда она его бросит. Когда он больше не сможет писать для нее подходящие роли, когда его слава померкнет, когда он постареет. Бросит не мужа, а его, хоть это он преобразил ее жизнь, хоть, работая вместе, они, драматург и актриса, сроднились донельзя. Сколько часов провели они наедине, зарывшись в дебри слов, в сплетения слогов, прощупывая душу героини и не успокаиваясь до тех пор, пока не добьются искомого, не достигнут предельной точности! Как, например, в тот раз, когда он заставлял ее во втором полустишье читать октавой выше, чтоб прозвучала паника, смятение. У Жана защемило сердце. Нет, эта связь важнее, чем любовные объятия, надежнее, чем эфемерные вздохи. Не может быть, чтобы настал такой пагубный день.

Кадки с деревьями вынесли наружу. Воздух напоен сладковатым цитрусовым запахом. Жану сказали, что с месяц назад его трагедию могли бы украшать белоснежные цветы, теперь же апельсины отцвели. А ему вдруг привиделся другой, совсем голый парк: жирная красная земля, зеленая трава, бурые кустики самшита и ни единого цветка.

Свежепостроенные залы Оранжереи вмещают столько же людей, сколько деревьев зимой — тысячу с небольшим, однако, говорят, король намерен эти залы увеличить. Жану льстит мысль, что празднествам король уделяет не меньше внимания, чем военным действиям, из чего можно заключить, что трагедии Жана не уступают в силе пушечным ядрам.

Театр располагался в конце аллеи, вдоль которой были расставлены гранаты, апельсины и огромные вазы, наполненные цветами лилий. Свечи в хрустальных канделябрах озаряли все вокруг ослепительным светом, еще и отраженным от мраморного портика. Для пьесы, действие которой происходит в спящем воинском стане на морском берегу, такого блеска не требовалось. Однако Жан не против — без этого сияющего пятна в конце аллеи ночь не настолько походила бы на день. От Жана — простота, от короля — роскошное обрамление, необходимое, чтобы она заблистала. Усаживаясь в первом ряду, он ощутил приятное головокружение.

Не успели смолкнуть аплодисменты, а король уже встал и пошел по аллее обратно, его свита — за ним. На очереди новое зрелище. Как удержать его внимание? Не стоит тратить силы, увещевает себя Жан, гонясь за невозможным, но тут ему сообщают, что король желает провести с ним время за беседой перед началом фейерверка над Большим каналом.

— Я хотел, чтобы в центре торжеств было нечто возвышенное, — заговорил король, — и правда же, мы в этом преуспели?

«Мы преуспели…» — это «мы» тает во рту у Жана, как кусочек сахара.

— Вы, знаю, не любитель роскоши, но в политических целях она весьма полезна. Тем более что мне такой союз по вкусу.

Король смолкает, повторяя фразу про себя — считает слоги.

— После ваших пьес невольно говоришь александрийским стихом.

Жан улыбается. А король добавляет, что во время спектакля сидячие силуэты придворных вырисовывались по сторонам от него, как китайские тени. Было одинаково отрадно смотреть и на то, что творится на сцене, и на эти неподвижные ряды. Хотя бы два часа никто не суетится и не интригует. Жан кивает, ему понятно: даже когда звучат его стихи, монарший долг не позволяет королю сосредоточиться.

— Пойдемте полюбуемся моим фейерверком.

Сначала Жан стоит с закрытыми глазами и вслушивается в гром пушек и шум ракет. Война звучит вот так? Потом, открыв глаза, глядит, как в небе пламенеют фигуры, как оно покрывается золотыми узорами. Россыпь звезд, сияющих сильнее настоящих, вспыхивает на миг и падает в канал. Воздух, вода и огонь сливаются воедино. Эта потеха превыше роскошного празднества, а король превыше всего.

В Париже «Ифигения» идет с триумфом. Король осыпает Жана почестями. Мало того что обретает форму воображаемая статуя, но и пласт земли под коленом, глядишь, обернется имением. Академик, государственный казначей, чего еще желать?

Маркиз несколько раз небрежно приглашает Жана в свой салон, на правах приятеля знаменитого человека, знававшего его, когда тот был еще никем, день за днем следившего за его успехами и теперь смотрящего на него благосклонно, как на пышно расцветшее растение.

— Ну что, довольны вы теперь, приобретя дворянство?

В улыбке и тоне маркиза Жан узнает привычную насмешку, ясно ему говорящую: как бы высоко он ни взобрался, есть преимущество, для него недостижимое, — родиться на том же, бесконечно отдаленном от простого люда, клочке земли, что король и маркиз. Он понимает: для высокородных нет ничего забавней, чем смотреть, как борются другие, следить за ставками и козырями в увлекательной игре. И у него хватает гордости сказать маркизу, что его салон изрядно потеряет, если он, Жан, перестанет его посещать. Прибавлять, что он именно так намерен поступать, нет смысла — маркиз это понял и сам. И говорит притворно оскорбленным тоном: «Ладно».

Писать больше некогда. Он занят делами, интригует на пару с Никола, украшает свое жилище, постепенно теряя интерес к материальным ценностям. Только Мари время от времени напоминает, что ждет новую роль. «Будет», — коротко отвечает ей Жан.

У Агнессы что ни слово, то яд и проклятия. Не называя имени Мари, она клянет его за блуд, за то, что он якшается со страшными людьми, которые даже на смертном одре не получат причастия. Видеть его не желает. Жану не привыкать к ее упрекам, но по ночам, во сне, когда его уверенность в себе ослабевает, тревога проникает в душу. Он уже готов поверить, что, привычка привычкой, а проклятия тетушки словно въелись в него, вместе с чувством вины, иногда и полезным.

Во сне к нему подходит женщина и говорит, что усыновила его, когда ему было полгода. Она его непорочная мать, совсем как Святая Дева. Доказывает материнство то, что он был очень болен и выздоровел сразу, едва приник к ее груди. «Ты будто вновь родился». Она похожа на тетушку. Эта история не кажется ему совсем бредовой. Если мать его непорочна, то он не кто иной, как Христос. Та женщина опять ему приснилась несколько ночей спустя. На этот раз не в виде девы. Напротив. Коснись ее Жан, он бы почувствовал звериное тепло ее плоти. «Он там, по ту сторону двери», — сказала она. Он каждый раз приходит, говорит, что любит, что его душа стремится к ней, зовет и что она должна на этот зов ответить, что таково веление Бога. И каждый раз она не открывает, сжимает ручку двери, так что белеют косточки, а пальцы становятся такими бледными, прозрачными, как будто у них нету сил нажать на ручку, отворить. Жан вспоминает греческий роман — там тоже отливала кровь. Неделями его не покидает образ этой внезапной бледности. Каким-то чудом или чьим-то промыслом, он, что ни ночь, оказывается там же, под этой фосфорической луной. «По ту сторону двери, — продолжает она, — он прерывисто дышит, все громче, его дыхание проникает сквозь дерево». Их разделяет море, и они в два голоса поют песню запретной любви.

Наутро у него болят все пальцы, вся, до плеча, рука, и целый день она висит как мертвая. Он ходит скованный, все делает левой: ставит подпись, получает новые дары, наряды, приветствует друзей, — точно раненный в бою. А на вопросы, что с ним, отвечает: пустяки, пройдет, неловко повернулся. И никому пока не говорит, что в следующей трагедии расскажет о минуте, когда рука той женщины нажмет на ручку и она выпустит на свободу свое желание. Точно спустит цепную собаку на стоящего там, за дверью. Хорошо ли она поступила? Или должна была и дальше держать дверь закрытой? Он сам не знает. Ему важно другое: густая смесь из жалости и ужаса, из которой он хочет ваять, которая станет живым нервом, лезвием конфликта, надвое рассекающего человеческое существо. Страсть, убивающая себя. Это будет трагедия безответной любви, еще страшнее предыдущих, неистовая, кровавая, без всякого галантного налета.

А героиня будет гречанкой. Гречанки теснее связаны с богами, кроме того, они владеют Минотавром и тем безумным лабиринтом, где души сбиваются с пути и попадают в лапы к демонам. Ее переполняет страсть, подобная тому пятну ярчайшего света на белом мраморе Версаля или ровному жаркому золоту спелых хлебов Юзеса, этой колышущейся глади, кусочку неба на земле. Вся пьеса будет озарена раскаленным солнцем, лишенным лучей, сжигающим свои последние и в сто крат более горячие огни. Чтобы погаснуть навсегда. Героиня — дочь Солнца, в его жару она растает, и ее желание расплавится, как воск, хлынет неостывающим, неукротимым потоком.

У нее будет много слов, гораздо больше, чем у всех других персонажей. Из тысячи шестисот стихов, обычно составляющих трагедию, он отдаст ей добрую треть, а то и больше, чтобы хватило на признания, на самобичевания и на призывы смерти. Заполучив такую роль, Мари, уж наверное, его не бросит? Он сможет удержать ее подольше, отвадит от шальных гулянок, предложит то, до чего так охочи все женщины: громкую славу и почести. Не меньше пятисот стихов. Она набросится на них, точно голодный зверь, наглотается досыта, потом будет послушно следовать его советам и, не понимая, что она — его творение, гордиться собственным талантом. Чтобы глядеть на мир, ей нужны глаза Жана. Стоит ему во время репетиции хоть на минуту отвернуться, как Мари себя чувствует покинутой и одинокой. Внезапно у нее подкашиваются ноги, так что приходится сесть и сидеть, пока снова не подойдет Жан и она не вспорхнет. Мари еще не знает: на этом самом стуле она будет сидеть в спектакле. Единственный реквизит, который он потребует для новой пьесы. На этот раз он превратит Мари в чудовище, она выйдет на сцену и прокричит: «Я вымолвила то, что не должно звучать!»[61] Что она скажет дальше, он еще не знает, но этот покаянный вопль уже написан. Его услышит даже тетушка в лощине Пор-Рояля, услышит, ужаснется, сляжет от этой неслыханной ереси, так что Амона призовут к ее ложу. Вдвоем, в холодной полутемной келье они сначала будут сокрушаться, как Жан до такого дошел, а потом погрузятся в молитвы.

Теперь он должен выбрать место, время, действующих лиц и работать втайне от всех. Его норовят подстеречь, сварганить что-нибудь свое на ту же тему. Вот почему его новые пьесы — военная тайна. Когда его расспрашивают, он только улыбается и прижимает палец к губам. Дамы допытываются: ну хоть будет ли там про любовь? Он отвечает: да, но весьма необычно.

Солнечный луч уперся в его руку. То будет Федра, дочь Миноса и Пасифаи. О ней писали Еврипид и Сенека. Теперь, когда выбор сделан, Жан невольно поглядывает на Мари и прикидывает: сумеет ли она сыграть одержимость на грани безумия? Она перехватывает этот взгляд и не знает, что думать, но он молчит и сообщает новость только Никола.

— Как? Снова женщина! — воскликнул тот.

— Но женщин не было давно!

— Это правда. Но все-таки, признайтесь, вы не можете устоять.

— Вот увидите, эта будет величайшей из всех.

Он воздвигает две стены. Две крепостные стены, которые удерживают, прячут, но, рухнув, выпускают наружу бурлящий поток, и страсть кипит еще сильнее, после того как прорвалось признание. Клокочет пена, белизной сравнимая с белым солнцем, палящим человеческие души и тела.

Жан развернул бумажный план на полу — поверхность стола для этого слишком мала. Ходит кругами, опускается перед ним на колени и застывает, уже не чуя холода от каменных плит. А всем, без исключения, докучным посетителям велит прийти попозже.

Действие строится на двух главных признаниях: первое — наперснице, второе — любимому. Да, признание за признанием, одно в первом акте, другое во втором, почти на том же месте, и это не считая абсолютно симметричных признаний Ипполита. Так он разделит вину на двоих, облегчит ее. И назовет трагедию «Федра и Ипполит», чтобы эта симметрия бросалась в глаза и чтобы его опять не упрекали, что он выводит только женщин. Делать Федру низвергнутым идолом он не желает, она останется невинной, она не до конца преступна, невинна и преступна, дурна и хороша.

Она — все человечество, рвущееся на части, обремененное грехами предков, прощенное предками и потомками — всеми, кто издавна, извечно, с начала мира творил и продолжает творить зло. Сама Венера. И для начала — стул. Надо сказать декоратору и настоять: стул, один только стул и больше ничего.

Однажды вечером он положил на тарелку Мари листок с первой репликой ее роли. Мари торопливо его развернула, прочла, пришла в восторг, сказала, что хочет как можно скорее узнать продолжение. Когда, однако, он принес ей продолжение, восторг ее прошел.

— Воспылать столь неистовой страстью можно только в том случае, если все греческие боги сообща будут ее раздувать. Что такое любовь, мне известно. Я люблю вас, как тех, кого любила прежде…

— И кого будете любить потом…

— Но умирать из-за любви ни за что бы не стала.

— Почему же тогда древние авторы так много писали об этом недуге? Почему лучшие в мире поэты неустанно обращались к этой истории?

— Потому что из нее получаются хорошие стихи.

— Для хороших стихов нужен живой источник.

— Да что вы говорите! Разве вы сами не поживились у Еврипида и Сенеки: стих оттуда, стих отсюда? «Ты назвала его, не я!»[62] — ведь это списано дословно?

— Да.

— Так нечего рассказывать про живые источники. Ваша Федра не в меру патетична. Любовные муки не так уж фатальны. Если решиться, от них можно избавиться.

— Каким же образом?

— Решиться, да и все.

Жан признает за ней умение съязвить и даже известную правоту, но ему противны безапелляционный тон, каким она выносит приговоры, и манера обо всем судить по себе. Впрочем, пусть себе говорит, Жан спокоен, не волнуется за Федру. Мари, хотя и придирается, сыграет ее превосходно. Как раз благодаря придиркам, благодаря этой своей практичности, диктующей, что важнее всего успех.

Жан отменил секретность. Теперь он показывает Никола и своему издателю готовые отрывки пьесы и просит их без снисхождения указывать, где он погрешил против правил французского языка. Особо напирает: против правил! На этот раз текст будет совершенным. Жан полон воодушевления — эта пьеса продвинет его дальше, чем все остальные; куда продвинет — он еще не знает, но намного дальше; он воздвигает монумент, столь грандиозный, что вместит в себя все монументы Греции и Рима, всего Еврипида и Вергилия. Величайший монумент для величайшего в мире монарха.

— Не выбрать ли что-нибудь получше этой безумной кровосмесительницы? — предлагает Никола.

— Нет, — возражает Жан, — вспомните Аристотеля. Самые острые конфликты происходят там, где самые тесные связи. О чем и писать, как не об этом?

Всей глубины страданий героини никто вокруг не понимает. Да он и сам себя порою ловит на таких же мыслях. «Если решиться, от них можно избавиться. Решиться, да и все», — звучат в ушах слова с певучей интонацией Мари. Ни одна из его героинь никогда не решала избавиться от любви. И он не находил такого выхода, когда топтался вокруг тревоживших воображение фигур, всматривался в них, вчитывался в древних авторов. Отказываться, отрекаться героини могут, но только не решать. Надо будет подумать об этом. Натура у Мари подобна дереву редкой породы, по которому он собирается пройтись резцом, сухому стволу, внутрь которого не проникают ни решения, ни трудные вопросы (они сами собой рассасываются со временем) и который не может желать одновременно вещи противоположные. Достаточно взглянуть, как преспокойно, без малейших угрызений совести, она живет и с ним и с мужем.

Пьеса закончена, настало время выбирать актеров. Он требует молодых — и получает. Готовой музыки ему не нужно, он репетирует так же, как сочинял стихи: выходит нечто среднее между прозой и пением, на музыку, которую слышит он сам и никто кроме него. Жалоб и пререканий не выносит. Распоряжается декорацией, светом — всем до последней мелочи. Декоратор пытался поставить на сцену кресло — не может же Федра сидеть на простом стуле. Жан взбешен, Жан орет: стул, только стул!

Успех и шквал наветов. Разве это любовь, такого мы от вас не ждали, — сокрушаются женщины. Вы развращаете души, — попрекают мужчины. Почти день в день с его трагедией в театре Генего показывают другую, нагромождение стихов и пустота[63]. «Там характеры один другого нелепее, — говорит Никола, — но когда ваша Федра умирает на сцене, то это каждый раз надрыв души».

Никто не разглядел, что он затем так тесно сплел преступность и невинность, чтобы в пучине греха у его героини оставалась надежда спастись. Кроме него, никто не сознавал, как тяжко ему было взбираться на гору, доводя до конца антитезу и превращая свою Федру в пылающий оксюморон, — никто не знал, как истощило и сбило его с ног крушение. Его стихи повсюду превозносят, но автора клеймят за потакание пороку, кровосмешению и лжи.

— Ну все, с меня довольно, — говорит он Никола.

Все оказалось не таким большим, как он воображал, даже деревья словно стали меньше. Здания более ветхие, колокольный звон куда глуше, чем ему помнилось. В коридорах почти что не видно детей, только согбенные, изнуренные покаяниями и сыростью тени. После нескольких лет затишья король, как говорят, вновь распалился гневом.

Тетушка, по обыкновению, ждет его в комнате свиданий, будто они расстались только вчера. Его последняя пьеса переходит все границы и распахивает для него ворота в ад. Тут все заметили, как постепенно, раз от разу яд становился все губительней, не говоря о том, что вообще театр — кощунство, но это вам давно известно, — машет рукой Агнесса. Ваши наставники вас ждут.

Он слушает без возражений и думает, что яд — другое название истины. У тетушки иссохла кожа. Лицо все сморщилось, подбородок уродуют грубые складки. Но ему хочется ее погладить. Он видит ее все такой же, какой она была, когда в детстве смешивались их волосы. Несмотря на прошедшие годы, на все ее попреки, нежность его осталась неизменной.

На стенах галереи висят все те же картины, только портрета короля — Жан сразу углядел его — тут раньше не было. Наставники уже сидят в кружок и приглашают его тоже сесть. Он постарался одеться скромнее, но все равно его теплый дорогой наряд, его бархат и ленты составляют контраст с их потертыми одеждами. Отвык он и от этой худобы: торчащих скул, костистых пальцев.

Ни пышных слов, ни теплых чувств, никто не называет его «сын мой», даже руку никто не протягивает. И только в глазах у Амона, сказавшего, что молится за его душу с удвоенным усердием, промелькнуло что-то доброе. Великий Арно объявил, что вскоре будет вынужден отправиться в изгнание, Лансло сказал, что прибыл из Бретани, нарочно чтобы повидаться с Жаном и уговорить его оставить театр. Никто, однако, ни на миг не допускает, что жизнь его действительно могла бы измениться, и уж тем более не проникает в его мысли. Никто бы не поверил, что бунтарские замашки молодого Жана достаточно созрели и он уже готов отринуть то, в чем издавна упорствовал. Никто, даже после всех десяти его пьес. Что ж, поделом. Энергия, которую он вкладывал во все свои интриги, козни, в предисловия, тает, как снег, под их строгими взорами, от их манеры говорить, пересыпая речь цитатами из греков. Пожалуй, здесь единственное место в королевстве, где владение греческим не вызывает подозрений.

Жан опускает голову.

Кожа сморщилась на длиннокостных пальцах и тоненьких запястьях Амона, а прежде руки у него были такими мощными, широкими. Все ткани, придающие форму человеческому телу, усыхают. Скоро старый учитель исчезнет совсем, одно дуновение — и все. Ни капли злобы на него в душе у Жана не осталось, напротив, все затопляет нежность, — так, если повернуться вверх ногами, кровь приливает к голове. Жан слушает спокойно, не оправдывается, не спорит. Он тут, и больше ничего не надо.

Тут.

Он должен изменить образ жизни, — твердили все, и, несмотря на этот строгий хор, Жан чувствовал себя допущенным, избранным; его как будто окружали и обдавали нестерпимым жаром раскаленные угли. Ощущение это было слишком сильно, радость и боль сливались воедино.

Несколько дней спустя он расстался с Мари. Их больше никогда не увидят вместе. Это его искупительная жертва. Мари вернулась к мужу и другим своим любовникам, а Жану на прощание сказала, что он снова попал в плен к фанатикам, но что она как актриса будет всегда готова у него играть, если такая надобность возникнет. Последние слова прозвучали холодно и недоверчиво.

— Право, не знаю, какую еще роль могли бы вы создать после Федры.

Жан предпочел списать эту колкость на уязвленное самолюбие.

В первое время, если ему не хватает Мари, ее голоса, запаха, он вступает в борьбу с животными страстями, пускает в ход все рычаги, чтобы воздвигнуть заграждения от приступов тоски.

Один из этих рычагов — король, обожание короля, возможность сиять на небе рядом с солнцем. «Моя жизнь протекает в раздумьях о короле», — бормочет он как заклинание.

— Вы мне напоминаете того голландского еретика, — говорит Никола, — которым так увлекался Конде и который имел дерзость написать Deus sive Natura[64].

— Как вы смеете? — Жан в возмущении швыряет в него книгами через всю комнату.

А Никола продолжает:

— Deus sive rex[65]. Бывают тождества, имеющие свойство умалять каждую из частей до полного ничтожества, разве вы не согласны?

В ответ на эти безобидные сарказмы Жан через день-другой рассказывает другу, какие, если верить свежим слухам, у короля намерения по отношению к ним.

— Величайшему в мире монарху надо служить безраздельно. Увидите, все начнется, как только он вернется из голландского похода.

Никола посмотрел на него с любопытством.

— Он хочет быть первым, кто использует поэтов.

— Главное, чего он хочет, это держать нас в узде.

— Король так же ревнив, как сокровенный Бог[66], которого он ненавидит.

— Он хочет, чтобы его языком заговорил весь мир.

— Он сам внутри поэт!

— Настанет день, когда мы попадем в опалу.

Всю ночь Жан с Никола гадали, что бы могло заставить короля взять их в придворные историографы на жаловании. И приводили доводы наперебой: логичные, циничные, развязные. Иногда увлекались так, что не слышали друг друга. И то и дело заливались смехом, их опьянял восторг, тщеславие торжествовало, тешась мечтами о суетной славе.

— Вы будете ответственным за нас обоих?

— Это мой долг, ведь я старший.

— В таком случае мне следует подумать о женитьбе.

Кузен знакомит его с девушкой двадцати пяти лет, имеющей солидное приданое и хорошо воспитанной. Она не видела и не читала его трагедий, если и слышала о них, то вчуже, но это то, чего он и хотел: чтобы жених с невестой ничего не знали друг о друге, все начинали с чистого листа. Ни о какой любви никто не помышлял, Жану она пришлась вполне по вкусу, и он женился на другой же день по возвращении короля. Распорядившись накануне снять со стены большой портрет Мари, — хотел было отправить ей, но передумал и поставил в кабинете, прислонив лицом к стене.

Брачный контракт с Катрин[67] скрепили подписью первые люди королевства. Жан радуется: вот возможность прожить еще одну, совсем другую жизнь, хотя и понимает, что резкие повороты нередко ведут назад.

По заказу короля «Федру и Ипполита» сыграли в Пале-Рояле. Уже на следующий день Жан получил хвалебное послание и приказ сочинить образец панегирика, необходимый для рассмотрения их кандидатур. За ними заедет карета. Они должны успеть представить плод своих трудов за время пути в Фонтенбло.

Несколько дней они не ели и не спали. Читали по очереди: сначала Никола, потом Жан, и так далее. Уверенными голосами. В конце концов настолько натренировались, что сменяли друг друга без малейшей запинки. Карету наполняет свежий лесной воздух, который действует на них бодряще. Король сидит и слушает с непроницаемым видом. Когда они закончили, он хлопнул в ладоши три раза — только три и не больше. Друзья переглянулись без улыбки.

Выйдя из кареты, они тихо идут по дорожке. Ноги утопают в подстилке из густого мха, но в то же время кажется, будто шагаешь высоко над землей. Заговорить они не смеют. Там, позади, в королевской карете, Жан оставил большие куски своей жизни. По сути, он всю ее прожил в разного рода затворах, лишь временами выходя на волю, — так растения в кадках из Оранжереи то выносят, то вносят — по погоде. Всплыло воспоминание о том давнишнем вечере. «То было в самом начале, в прошлой жизни, я был тогда одним из многих сочинителей и лишь надеялся на будущее». Теперь все по-другому, надежды полностью сбылись, и словно мед разливается по жилам. Порой он думает, не сам ли вызывает в памяти эти разноречивые картинки, чтоб насладиться ощущением двойного бытия, когда живешь одновременно там и тут.

Друзья снова встречаются взглядом. Глаза их истекают восторгом. Necpluribus impar[68]. «Деяния короля необъятны, — беззвучно говорят они друг другу. — Их не вместить ни фактам, ни словам. Каждый год, каждый месяц и каждый день будет являть нам чудеса — сможем ли мы о них поведать?»

Через несколько дней король дает распоряжение: выдать обоим по шесть тысяч ливров «в счет будущих сочинений, которые они станут писать по его приказу». И вскоре объявляет о намерении навсегда поселиться в Версале. Конец скитаниям и переездам, подумал Жан, его славе, как пьесе, пристало единство.

Жан стоит в грязи и сквозь облако теплого пара из конских ноздрей видит, как хлещет по спинам и лицам ледяной северный дождь. Пусть радуются соперники. Пусть лязгают и бренчат машины во всех парижских театрах, ему все равно. Что такое театр по сравнению с войском, с толпами настоящих, перепачканных людей? Каждое утро, едва проснувшись, он говорит себе, что служит королю, участвует в его походах и сражениях, а остальное не важно.

— А об этом вы тоже напишете? — говорят ему, когда он застывает перед кучей кровавых лохмотьев.

— Разумеется нет.

Пусть слова не ложатся сами собой на белый лист — ему внятен их ток между пером и бумагой, в них бьется пульс, они сочатся красками, передают все то, что ныне наполняет его жизнь, — жизнь охотника за тенями, допущенного наконец-то в мир живых. Он, раньше знавший о сражениях лишь по гипотипозам, теперь видит войну вплотную, изнутри, вдыхает ее запах — запах крови и конского навоза.

Он приступает к новой миссии так, как его учили. Читает Тацита, листает карты, штудирует труды по географии и военной стратегии. Все тщательно записывает: какие реки и высоты остались позади, какие расстояния и за какое время преодолел король. Те, кто смеется над его теперешним занятием, не понимают, как ему легко оставить все, что он умел, увлечься другим делом и променять поэзию на новые области знаний, что открываются перед ним. Могучий, напористый ветер отрывает его от земли, подхватывает и уносит в края, где он никогда не бывал, о которых и слыхом не слыхивал. Кто-то из придворных, рассуждая об обязанностях историографа, заметил: «Чтобы показывать, что король стоит превыше всех на свете, не нужно ни вымысла, ни силы воображения; нужно одно: простой, прямой и ясный слог»[69], — и Жан решил, что овладеет этим слогом. Он хочет научиться писать обо всем, стать живым доказательством того, что существует искусство универсального письма. Что может быть для этой цели лучше, чем взяться за описание предмета бесконечного, неистощимого — самого короля, его чудесных деяний, его невероятной жизни?

Поскольку Никола все хворает, Жан чаще всего сопровождает короля в походах один. Но насмехаются всегда над ними обоими. Ходят по рукам рисунки, гравюры, на которых они вдвоем то падают с лошади, то теряют сознание, увидев каплю крови, то вопят от ужаса в канаве. Между тем, был только один раз, когда Жану целую неделю пришлось смотреть, как льется и мешается с грязью бурая жирная кровь, так что не скажешь, откуда она берется: из человеческих тел или из недр земли; он приставал к королевским хирургам с расспросами о глубине ран и развитии гангрены, пока один из них не осадил его: никогда прежде ни один историограф не совал свой нос в такие вещи. Ведь его дело — превращать грязь в золото, а не наоборот. А в остальном действия армии сводились к торжественным входам в города и посещениям крепостей. И это столь же увлекательно для Жана. Все эти церемонии напоминают придворные балы, которыми король заправляет с величавой серьезностью, приравнивая каждый шаг к подписи на договоре. Приятно наблюдать, как слово, взгляд, движение у него на глазах превращаются в символ и ритуал. Вот король входит, шествует, того коснется, к этому притронется и расточает urbi et orbi собственную нескончаемую лучистую субстанцию. Жан, несмотря на доводы рассудка, вынужден признать, что он заворожен не меньше, а может быть, и больше остальных и всюду видит золотистые пылинки света. Так было и в тот день, когда он вместе со всем двором отправился встречать прибывавшую из Баварии дофину[70].

На границе королевства государь в миссионерском порыве оторвался от свиты и устремился вперед. Он протянул руки к принцессе, и в миг, когда ладони их сомкнулись, у Жана слезы навернулись на глаза, он уловил биение истории, которая творится здесь и сейчас; судьба целой нации решалась прямо перед ним, простая частица времени превращалась в историческую дату. Понять его мог только Никола, и только Никола разделил его чувство, выслушав рассказ об этом чуде. О большем Жан и не мечтает: лишь бы хоть кто-то, хоть один человек его понял, чтобы не захлебнуться восторгом, поговорить о нем, излить его в письме и разговорах.

С женой он никогда ничем не делится. Возвращаясь домой, прилежно слушает ее рассказ о семье и хозяйстве, задает вопросы, но все необычайное, чему был свидетелем, хранит в себе. Жизнь его теперь резко делится на две части: в одной возвышенная эпопея, в другой спокойная идиллия. И он не должен выбирать. Если день за днем укреплять перегородки между двумя мирами, можно обитать в обоих сразу. А чтобы насладиться сполна, Жан любит, возвратясь после долгой отлучки по придворным делам, грубо овладеть своей Катрин, что каждый раз ее смущает, даже ужасает, хотя благочестивое смирение не позволяет в том признаться. Цель этих лишенных эмоций атак — найти применение тылам, накопленному опыту, осуществить законное право на потомство, он делает детей так же усердно, как писал трагедии. Родился первенец. Жан не назвал его Людовиком, а дал простое мещанское имя Жан-Батист.

С тех пор как прибыла дофина, король стал часто требовать, чтобы ему опять играли пьесы Жана, и тот был вынужден высиживать спектакли. Ему не хочется, но делать нечего, он волен только не ходить в парижские театры и слушать лишь вполуха восторженные речи молодой принцессы. Свои пьесы он смотрит с такой же холодностью, с какой мы вспоминаем о некогда любимых существах. Но вот в один прекрасный день ко двору призывают Мари, чтобы она сыграла Беренику.

Во втором акте Жан, не выдержав, выбегает из зала, Никола за ним следом.

— Тоска — как лихорадка, то возвращается, то отпускает.

— Какая там тоска? Я совершенно счастлив.

И вдруг, как в детстве, к горлу подступила тошнота. Никола сочувственно смотрел на друга, пока его рвало каким-то непонятным месивом. Но настанет же день, подумал Жан, придя в себя, когда он сможет слушать что угодно и терпеть. В висках стучало, слышался глухой далекий ропот, будто все его героини причитали и негодовали хором. Гермиона, Агриппина, Береника, Роксана, Монима и Федра… Все пробудились, увидев, что Мари вызвала к жизни одну, всего одну из них. Все женщины, которых он создал, чтобы на разные лады переложить песнь о Дидоне, универсальную и проклятую, столпились около него, окружили и умоляют — словно осиротевшие сестры, дважды покинутые любовницы.

— Нельзя безнаказанно бросить то, что любил, — говорит Никола.

Прошло несколько месяцев, и Жан впервые обзавелся собственным домом. Осматриваясь, обходя все уголки, он с небывалой радостью представляет себе, как его домочадцы устроятся на новом месте и начнется чистая, правильная жизнь, где будет устанавливать порядок заботливая мать, передающая детям единственную, непреложную истину, которую усвоила сама. Такой уклад не зависит ни от газетчиков, ни от александрийских стихов. Жан, не скупясь, дает деньги в долг, расточает щедроты, становится главой обширного семейства. Ну наконец-то, после долгих трудных лет, довольный, говорит он Никола, ему дано сочетать возвышенное и солидное. Никола поправляет: «Блеск и устойчивость, хотите вы сказать». Какие бы слова они ни называли, на уме у обоих одно: симметрия и процветание, они хотят стремиться ввысь и вширь. Теперешняя жизнь представляется Жану уравновешенным крестом, в центре которого он прочно держится. И все бы хорошо, если бы его имя не начали трепать в связи со старой историей, где фигурируют внебрачные дети, отравители и колдуны. Будто бы он виновен в гибели Дюпарк, — Дюпарк, которую он так любил, — имел от нее дочь и все это замял и скрыл. Бывали дни, когда он задыхался от воспоминаний, толков, а более всего от страха, что его отдадут под суд. Пламенная страсть, которую он воспевал, стала в глазах всего общества чем-то постыдным, достойным сурового наказания. Он ненавидит героинь своих трагедий, клянет их на каждом шагу. Всех, поименно, проклинает перед Никола, к его вящему удивлению: у него на глазах они вдруг оживают, обретают плоть:

— Вы, часом, не забыли, что всех их придумали сами?

— Вот я и зол на самого себя, на то, что есть во мне и породило этих…

Меж тем король учредил особый суд и нарек его Огненной палатой[71]. Законы и законники оправдали Жана, но это пламя едва не выжгло все на своем пути. Вечером после приговора, за семейным столом, пока все домочадцы хором читали молитву, он, склонив голову на грудь, собрался с силами и дал зарок навек забыть о пламени страстей.

Звонят колокола, грохочут пушки, по очереди или вместе. С лета в Страсбург[72] проникло тридцать тысяч солдат, они повсюду — рыщут, утесняют, напоминают о войне, которая еще не объявлена, но грянет с минуты на минуту; город парализован. Королю остается лишь развернуть его лицом в другую сторону, как умелый хирург вправляет вывихнутый позвонок — решительным, резким движением. И в ознаменование победы он велит отчеканить медаль с памятной надписью: Clausa Germanis Gallia — «Франция закрыта для германцев». Отныне Страсбург отвернулся от Рейнской области и глядит лишь в сторону Вогезов. Король вступил в собор, и дело скреплено.

Жан в описании осады опускает детали, умалчивает о жестокостях, подчеркивая лишь единство действий, твердо и с неизменной удачей направляемых одной рукой. Его долг — запечатлеть неповторимое событие, сначала дать простор словам и образам, которые сами собой ложатся на бумагу, а потом просеять, обточить, убрать все лишнее, оставив только даты и часы, подробный календарь. Логическая цепь из фактов, изложенных в строгом и стройном порядке — вот оптимальный результат.

Никола читает и хмурится — слишком сухо и скупо. Но Жан упорно превозносит достоинства такого слога: прямого, ясного, который сам себе диктует правила и сам их исполняет.

— Ну хорошо, вы правы, — сдается Никола.

— Мне остается дописать последнее.

Жан забирает у друга исписанные страницы и читает вслух:

— Его Величество повелел господину Вобану измыслить план совершенных укреплений. «Благодаря фортификации Страсбург должен стать неприступным», — властно вымолвил он. Инженер исполнил приказание и, получив одобрение государя, приступил к осуществлению своего плана. Для строительства крепости было вызвано три тысячи людей и триста судов из Бризаха. Сброшены первые камни. И уже 23 декабря 1681 года Вобан покинул Страсбург». Слышите? Все удается, все идет своим чередом, все делается превосходно, — довольно завершает Жан.

— Наша задача станет гораздо сложнее, когда придется говорить о поражениях.

— Поражений не будет.

— Брось побеждать король, иль я перо бросаю! — восклицает Никола.

Жан промолчал. Он никогда не был силен в сатире, в отличие от друга, а теперь еще менее, чем обычно. За много лет ему так и не удалось укротить маятник, который постоянно норовит сбиться с ритма, — а тогда или неслыханный взлет, или полное поражение.

Мало-помалу у Жана прибавилось зоркости. Теперь он понимает: армия — это тысячи собранных вместе, но разных людей, десять, двадцать и более тысяч отдельных человеческих тел. Умеет в гуще победоносных батальонов разглядеть бродяг и нищих, которых насильно загребли для пополнения войска. Замечает даже обозы с орудийными припасами и провиантом, всю будничную изнанку победы, королевского подвига. На деле солдаты — совсем не однородная, покорная масса, они бывают всякие: глупые, раболепные, ленивые, голодные. Одно дело — общий план, другое — подробности. Достаточно попасть на реальное поле боя, и вы тотчас поймете, что такое толпа: хаос, разброд, грязь, — то, чего не найдешь ни у бродячих актеров, ни в придворном балете. Хороший военачальник должен следить, чтобы ярость его воинов не переходила в варварство.

Память о каждой битве, о каждой осаде остается в камне. Вобан каждый раз сооружает укрепления, которые защищают завоеванные города и провинции. Это какое-то чудо. Там, где прошли войска, вырастают высокие стены, вид которых внушает иллюзию, будто за ними постоянно скрыты полчища воинственных, готовых растерзать врага солдат.

Король желает, чтобы Никола и Жан читали ему вслух историю его правления, и, даже захворав, призывает их к своему ложу. Они привычно сменяют друг друга, но через несколько месяцев у Никола садится, хрипнет голос, и в опочивальне или кабинете слышен только звучный, ясный голос Жана, торжественно вещающий о битвах и придворных церемониях. Супруга короля довольна своим выбором: эти двое поэтов стоят всех историков, вместе взятых. Но как-то раз король перебивает Жана — в тот день он явился один — удивительной репликой:

— Я только похвалил бы вас, если б вы расточали мне меньше похвал.

Жан тут же бросился с этой новостью к другу: теперь они должны придумать способ избежать похвал, хвалить, не подавая виду, повествовать не напрямик, а обходным путем, петляя, как петляют речки и даже могучие реки; все так же верно запечатлевать отражение короля, но не нарочито, не ставя зеркало прямо перед ним, как для парадного портрета. Зеркальная галерея в Версале должна служить им образцом.

Зеркала зеркалами, говорит Никола, но и каждый портрет, любого маршала или прелата, должен подспудно изображать короля. О ком бы мы ни говорили, мы неизменно говорим о нем.

Они должны стать одержимыми вдвойне, в их жизни появился новый смысл, густая жесткая канва, задающая место каждой мысли, каждой запятой.

— На этом солнце есть пятно.

Вот первое, что Жан услышал от тетушки. Чтобы навестить ее, он встал чуть свет. И как ни драгоценно его время, но, когда ясным летним утром он легким шагом направлялся в комнату свиданий, ничто его не тяготило.

Эти слова ему знакомы — их написал изгнанник Арно. Агнессу больше не заботит спасение души племянника, поскольку он отрекся от театра, актрис и от блуда и наконец живет достойно и благочестиво. В ее устах слово «блуд» исполнено такого ужаса и омерзения! Разговор о другом: о гневе короля на Пор-Рояль, о том, что по его приказу монастырь уничтожают, душат. Принимать новых инокинь запрещено, из насельников остался один Амон.

— Видели бы вы, как прогоняли наших послушниц, точно грязных, непотребных девок, рассыпавшиеся волосы оскверняли непорочную белизну их одежд. Темные пятна от того солнца, которое вы прославляете, ложатся на нашу обитель и всё разрастаются.

Расстроенный Жан уверяет, что государь тут ни при чем, что это злые козни его советников-иезуитов, но что и в этот раз грозу пронесет. Он, Жан, употребит свое влияние, приложит все усилия, чтобы уговорить короля смягчиться, ибо светилу не пристало омрачаться пятнами.

— Когда же вы перестанете быть таким наивным? — устало вопрошает тетушка.

На этом разговор окончен, Жан спешит удалиться. Пятна и мрак, думает он про себя, бывают лишь в умах, погруженных во тьму. В глубине парке маячит фигура Амона. Жан замирает, прячется за дерево и смотрит на старого лекаря издали. Почему его тело не повинуется первым, простейшим порывам, почему он не бросился к наставнику, как, бывало, в детстве? Почему наши чувства всегда увлекают нас в сторону и вечно ставят палки в колеса?

Он идет дальше, поднимается по ступеням. И ускоряет шаг, пытаясь отмахнуться от осаждающих его вопросов. Не потому ли милости короля, обильные, откровенные, вдвое и втрое дороже милостей Божьих, что Бог упорно остается скрытым и скупым на благодать?

Чтоб убедиться в этом, достаточно перечитать страницы Пелиссона, его предшественника на посту придворного историографа.

Молодому королю всего двадцать четыре года. Он вынудил всех прочих европейских властителей выслушать извинения Испании за то, что карета испанского посла в торжественной процессии заняла место впереди кареты посланника французского. Это не просто извинения, а божественный знак, благословение, почтение, смиренное признание всеми прочими государствами права первенства французской короны в христианском мире. В его дворце пред ним склоняются все головы.

Но этого мало, и несколько месяцев спустя король является перед толпою подданных, собравшихся посмотреть на Карусель[73], в доспехе из золотой и серебряной парчи. Не только двор и парижане, но вся страна вдохновлена идеей сплочения в единую нацию под управлением столь блестящего, могучего монарха. В руках у короля щит со словами: Ut vidi vici. «Увидел — победил». Таков его девиз. Он открывает игры в составе первой из пяти четверок всадников. Жан плохо помнит, что делал он сам в те два славных дня, но знает наизусть слова, которые король продиктовал тогдашнему своему летописцу: «Мы выбираем солнце, в геральдике — знак превосходства и, несомненно, самый яркий и прекрасный символ великого монарха».

И все же через несколько дней Жан снова в Пор-Рояле. Гуляет в парке с супругой, дочерью и сыном. Катрин льнет к нему. Он то и дело вслух вспоминает детство: вот тут он сиживал, вот тут, в Уединении, робел, окруженный пустыми скамьями. Протягивает руку в разные стороны, опускается на колени — показать старшему сыну белые фигуры монахинь вдали. Едва не падает, но успевает ухватиться за плечи мальчика. И думает: «Что же такое жизнь? Просто горстка случайных, разрозненных сцен? Или единая линия, извилистая, но руководимая некой высшей, непреложной волей, более значительной, чем смены декораций?» Знать это не дано. Дано другое — он крепко обнимает сына, дочь, потом обоих, берет их за руки и хочет вывести из парка. Но им не хочется идти за ручку, они бегут вперед, проворные крохотные фигурки мелькают между огромных стволов. Жан ускоряет шаг, боится потерять их, им же совсем не страшно, они с веселым смехом оглядываются на него и убегают еще дальше. А в чьи глаза он сам, ребенком, мог бы заглянуть и убедиться, что есть на свете человек, который не переживет его потерю? Такого человека не было, вот разве что Амон упоминал его имя в молитвах.

— Не слишком ли часто вы там появляетесь в последнее время? — осведомился король.

— Бываю иногда, проведываю тетушку.

— Мне не нравятся эти визиты.

— Опасаться нечего.

— Я все же опасаюсь.

Они беседовали с глазу на глаз, в кабинете, куда король позвал его и стал внушать, что для обитателей Пор-Рояля весь мир — тюрьма, они полны презрения ко всему земному. Но нельзя управлять государством, не признавая ценности светских вещей и соглашаясь с тем, что все людские занятия — пустая суета. Они предлагают жить в полном мраке, такая тьма отвращает народ.

— Однако в этой темноте сформировался не один великий ум, — возразил ему Жан.

Этот последний аргумент король пропустил мимо ушей и знаком велел Жану удалиться. Встречаясь с королем, Жан все яснее понимает, что между ними существует некая мертвая точка, где их взаимная приязнь недоуменно замирает. Жан точно слепнет, а король испытывает страх, который оживает всякий раз, когда ему приходится оправдываться перед советниками в том, почему в историографы он выбрал Жана, — конечно, академика, отличного поэта, искушенного придворного, но зараженного скверной янсенизма. «Без тени, которой окутаны его стихи, в них не было бы столько блеска», — порою отвечал король.

В октябре 1684 года умирает Корнель. Быть председателем на ближайшем заседании Академии по жребию выпало Жану. И хотя кончина соперника его не слишком опечалила, зато напомнила, что в его годы уже рукой подать до смерти. Все больше горестных потерь, боль от которых теперь, как никогда прежде, заглушают лишь мысли о многочисленном бодром потомстве. Итак, в начале января ему предстоит произнести речь в честь усопшего, обращенную к его преемнику. Все говорят, что это будет брат Корнеля, Жан ратует за других претендентов, но тщетно — избран он, Тома Корнель. «Видно, мне не отвязаться от этого имени», — досадует Жан. Никола советует не мудрить, а просто написать что-то учтивое и подобающее случаю.

Но Жан терзается денно и нощно, его одолевают воспоминания о яростном соперничестве, томит странное горькое чувство, — похоже, смерть Корнеля задела его больше, чем он ожидал. Ведь речь его посвящена двойной смерти. Не только человека, но и его осиротевшего искусства, и с этим человеком он во многом схож. Единственное средство унять тоску — это перенестись воображением на годы вперед, когда уже не станет ни его, ни всех, кого он знал, останутся только страницы его сочинений, потерянные и обретенные вновь; когда время сотрет все имена, кроме немногих избранных. «Потомки поставят в один ряд великого поэта и знаменитого полководца». Воспевая поэзию, он строит речь от обратного. «Да, сударь, пусть себе невежество презирает поэзию и красноречие, пусть мнит, будто хорошие писатели бесполезны для государства, — мы не побоимся воздать хвалу словесности и тому славному сообществу, которому отныне принадлежите также вы; те высочайшие умы, что, выйдя далеко за пределы обыденного и опередив современников, создают, подобно вашему брату, бессмертные шедевры, принуждены всю жизнь быть несправедливо приниженными, — они, достойные не меньших почестей, чем самые великие герои, — и только после смерти им воздается по заслугам». Вот наконец-то найдено слово для этого проклятия, для гнусной пыли, оседающей на каждое его творение. Бесполезность.

Когда встарь они с Амоном разглядывали землю и деревья, руки его наставника все время были в движении и в работе, его же руки оставались праздными и бесполезными. И вот теперь, когда он ходит по пятам за полковыми хирургами и медиками, с восторгом наблюдает за принцами-воинами Конде и Конти, ведущими армию к новым победам, или инженером Вобаном, возводящим на пустом месте неприступные крепости, — то не для того ли все это, чтобы восполнить нематериальность своих крыл, распростертых над миром? Однако без теней, окаймляющих предметы, без зловещих змей, заряжающих звуком материю, откуда бы взялись сияние, мелодия?[74] Не для того ли он живет на свете, чтобы видеть и облекать в слова? Жена частенько упрекает его в том, что он не слишком верит в спасение своей души. «Иначе не писали бы так много и не заботились так сильно о…» Катрин всегда не договаривает, а складывает руки и принимается молиться.

Все время, пока Жан читает речь, его не оставляет чувство, что он попал в зеркальный коридор и зеркала мешают разглядеть лицо того, о ком он говорит, и отличить его от себя.

— Подумать только, — признается он Никола. — Я бился с ним всю жизнь, и вот он мертв, а я совсем не рад. Я хороню его, но вместе с ним ложусь в могилу.

Через два дня король зовет Жана к себе в кабинет и просит прочесть ему ту самую речь. Дворец и парк накрыло белым саваном. Ноги вязнут в снегу, Жан скользит, чуть не падает, дрожит от холода. Минует мертвенно-белые январские пустыри, проходит коридорами, где свисают люстры и валяется мусор. Вонь так и стоит в носу всю дорогу в королевский кабинет. Не глядя по сторонам, Жан улавливает краем глаза, как беспрерывно движется его отражение, скользя по зеркалам и натыкаясь на дробящие его стенные панели. «Целое, состоящее из множества, совсем как армия, — думает он. — Я один — это целая армия». Стоя перед последней дверью в ожидании, когда его вызовут, он смотрит на себя чуть дольше: парик, под ним одутловатое, комично покрасневшее на морозе лицо.

— Ну наконец-то! Я так жду вашего чтения! — встречает его король.

Один за другим у Жана родились еще дети. Катрин надзирает за всем выводком. Каждое новое чадо окружает такой же заботой, что и предыдущее, порой унимает чересчур умиленного Жана, поддерживает, так сказать, постоянный, умеренный климат в семье. Когда порой супруга раздражают какие-то служебные тяготы, Катрин призывает его уповать на Божью милость. Если же не помогает и это, напоминает, что у них растут здоровые дети, — счастье, которое надо ценить. На все у нее есть ответ, все оборачивается у нее во благо.

«Мне повезло, — говорит он Никола, — только и слышу о милостивом, бесконечно добром Боге. Такое никогда не наскучит».

За два протекших года эта благость наполняет его душу надежнее, чем все медовые потоки, что протекали в ней прежде. Эта сладость гораздо устойчивей. А еще Жан заметил, что блаженное чувство, возникающее во время молитвы или причастия, возникает не в животе, а выше, наверно в самом сердце, которое теперь способно сжиматься, не разрываясь, даже при такой вести, как смерть Амона.

Человек, который был при нем в последние часы жизни, рассказал, что он неотрывно смотрел на распятие и говорил: Иисус, Мария, sponsus, sponsa[75]. Четыре коротких слова, завершенный, симметричный, замкнутый ряд. И еще одно, пятое слово чуть громче: тишина. В последнее время Амон не только лечил монахинь, но и выполнял любые другие обязанности, даже исповедовал их в отсутствие духовника. Спал он до самого конца на простой лежанке из голых досок. Никола почтил память этого святого, а Жан не написал ни единой строчки. Лишь повторял нараспев четверословие умирающего: Иисус, Мария, sponsus, sponsa.

И словно слышал внутреннее эхо, другой, параллельный, со светским значением ряд: Тит, Береника, invitus, invitam[76].

Тот же свидетель вручил ему рукопись, предупредив, что она тайная, так как содержит нечто запретное. Несколько дней Жан не отваживался взять рукопись и полистать, когда же все-таки начал читать, то не мог оторваться. Амон на трехстах страницах говорил об одиночестве и порицал любовь ко всему светскому. Жан восхищен такой последовательностью, сам он был не способен написать что-либо больше длинной поэмы, а в нынешней своей хронике постоянно разбрасывался. Он отделял глазами отдельные фразы, как снимают с плода кожуру. «Заметил, что я слишком много бываю на виду… Кто блистает и много говорит, тот упадет и обратится в ничто». Строки глядят на Жана из кельи, в которой старец испустил дух, из лазарета, где он, мальчишкой, бывал у него столько раз. От подножия осин. Они укоряют его — и это не суровое осуждение, а неопровержимая сила примера. «Как можно быть таким смиренным?» — с болью в сердце думает Жан. Чем дальше он читает, тем больше чувствует себя рядом с Амоном, на издавна привычном месте. Снова слышит знакомый голос и даже стук спиц. Никто не помешает им, никто не прервет их последнюю беседу. «Такие фигуральные объяснения обычно заключают в себе разом и саму истину, и ее образ. А слияние истины с образом делает ее более ощутимой, понятной и проникновенной. Образы дольше задерживают ум на тех же истинах, тем самым добавляя яркости и силы, помогают запомнить, служат некой искусственной памятью».

Жан останавливается, садится с рукописью за стол, отмечает прочтенное. Давно он не читал ничего лучше. Вот почему он гонится за образами, вот почему без них никак не обойтись в трагедиях и почему, наоборот, они неуместны в хронике царствования — деяния короля и без того достаточно ярки. Его дело — всего лишь запечатлеть их в обычной, естественной памяти. Но понимает он и другое: лишь в Пор-Рояле придают умам такую остроту и трезвость.

Жан обещал вернуть рукопись лично, приехать в монастырь и передать ее в верные руки. В тот день король осведомился, где его историограф — ни при дворе, ни дома его нет. Никто не знает, говорят ему, зато знает он сам и мысленно видит аллеи непокорного монастыря.

Жан направляется на кладбище. Бродит между надгробий, стоит перед каждым. Все эпитафии написаны Амоном. Они повсюду, куда ни глянь. Свищут в уши, как встречные ветры. Успокоившись, он их читает вслух. Какая безупречная латынь, как скупы, нехвалебны похвалы. Все тут словно записаны в некую книгу, ни одна строчка из которой никогда не сотрется, все высечено в камне на века. На обратном пути все сто ступеней вверх он прополз на коленях, как делали — он часто это видел — кающиеся монахини. И дал волю слезам. Еще несколько дней после этого израненные ноги не могли ходить.

Король пожелал стереть напыщенные словеса под колоссальными полотнами Лебрена[77] в Большой галерее. Историографам велено сделать иначе — благородно и просто. «Наши подписи будут столь же скромны, сколь огромны картины, — обещают они. — Под большими портретами, ниспадающими драпировками — всего несколько слов, будто бы отчеканенных в золоте».

Король отдает приказ атаковать одновременно четыре голландских форта. 1672 г. Взятие города и крепости Гента за шесть дней. 1678 г.

Факты, цифры, даты и ничего больше.

— Смотрите, — шутит Никола, — если и дальше так пойдет, настанет день, когда мы не посмеем написать ни единого слова, заботясь о краткости.

— Что ж, запишем молчание.

Вдруг всюду — в Академии и вне ее — вновь разгораются распри. Суждения о нем и о Корнеле вылезают, точно сорняки из-под земли, оживает давно похороненный кошмар его молодости. Их сравнивают, говорят о гении мужеском и женственном. Решают с новым пылом, кто из них двоих останется в веках как воплощение французского духа. Никола, несмотря на болезнь, развивает бешеную деятельность, и чем больше тратит сил, тем больше их у него прибывает. Тогда как Жан бережет свои силы, сосредоточенно работает и только изредка и нехотя вставляет реплику-другую. При одной мысли о мертвом Корнеле он ясно видит свой собственный труп. Еще немного, и с обоих снимут мерки, чтобы узнать, который тяжелее, холоднее и крупнее.

Засев у себя в кабинете, он приступает к подготовке нового издания всех десяти своих трагедий, к которым он прибавил две недавние речи. Спокойно перечитывает, проверяет пунктуацию, заботясь о грамматике гораздо больше, чем о благозвучии, однако же, едва услышит вдалеке голос Катрин или детей, как отвлекается, теряет нить. А на вопрос жены, что его так заботит и что он делает часами взаперти, ссылается на королевские заказы или же просто отвечает, что сидит без дела. Но все это неправда. Часами напролет он напряженно думает над важными вопросами. К примеру, после долгих колебаний решает изменить название «Федры и Ипполита». Отныне это будет «Федра». В тот день к семейному столу он вышел с каким-то особенным видом и бархатным взглядом, будто избавился от тяжкой ноши. Катрин встревожилась — он выглядит таким усталым. Он возразил, сказав, что здравые и верные решения всегда приносят пользу. И хоть она не поняла, о чем он говорит, но согласилась.

Никто не удивился этой перемене, когда новое издание вышло в свет. Жан ждал, что скажет Ментенон[78], но не дождался. Маркиза только чуть заметно дернула верхней губой, и по лицу ее скользнула тень, как каждый раз, когда она заговорит о грехе и спасении. «По этой легкой дрожи видно, чего ей стоит заглянуть в омут прошлого», — думает Жан. Он всегда помнит, что она, супруга самого могущественного в Европе монарха, — так же, как он, страдает от раздвоенности и не успокоится, пока ей не удастся внести строй в свою жизнь, хоть как-то увязать между собой ее периоды, направить в некое единое русло, чтобы смягчить и искупить все, что в ней было нечестивого.

Когда Жан первый раз попал в ее новую женскую школу недалеко от Версаля, он вздрогнул и невольно прошептал: если исчезнет Пор-Рояль, он не сможет жить дальше.

Ментенон показала ему каждый уголок. Рассказала, что там преподают, посвятила в свой грандиозный план. Вокруг снуют, улыбаются, прыскают, хихикают маленькие девочки и девушки постарше; и чем дальше, тем яснее видятся Жану за этими стайками хрупкие девичьи фигурки, которые он столько раз видел, стоя у лестницы в сотню ступенек, и чьи тени постоянно стоят между ним и его пятью дочерьми. Под конец, устав от бесконечной болтовни юных провинциалок, он помрачнел.

— Мы учим их говорить на правильном французском языке, — сказала Ментенон. — Для этого мне нужна помощь величайшего поэта. Я хочу, чтобы мои воспитанницы могли читать и петь священные тексты, и хочу, чтобы вы сочинили для них какую-нибудь… вещь в стихах.

— Но я теперь историк короля.

— Лишь потому, что вы поэт.

— Я больше не пишу стихов.

— Поэт, вам ли не знать, остается поэтом всю жизнь и даже после смерти. Но только смотрите — никакой любви для наших девушек. Писание и ничего кроме Писания!

В завершение она представила Жану несколько лучших учениц, в том числе тех, что играли его «Ифигению»; они так низко приседают, приветствуя его, что чуть не падают. Они играли «Ифигению», тогда как его собственные дети слыхом о ней не слыхивали.

На обратном пути он не может дышать. Честь, которой его удостоили, льстивые похвалы — все это ничего не значит. Мало того что он должен вернуться к поэзии по принуждению, ему еще придется отдалиться от короля. На какое-то время забыть о трапезах в Марли, куда допущены лишь те, кого позвал сам государь; лишиться этого счастливейшего мига, когда король в числе других избранников назовет его имя. Какую-нибудь вещь в стихах… Никола в письмах предостерегает друга от такой расплывчатости. Но Жан смело решил положиться на интуицию, надеясь, что ему удастся выпростать из этого тумана нечто новое, доселе небывалое. Да и какой у него выбор? Через несколько дней Ментенон опять подступает к нему. Неужели ему не наскучила хроника, не надоело вести перечень событий, бесспорно важных, но не примечательных ничем, кроме того, что они совершились. Жан молча улыбается, хотя ему хотелось бы ответить: вовсе нет, не надоело, хроника королевских деяний приносит почет, а кроме того, она служит ему источником отдохновения. Вот уже девять лет он неизменно, каждый день охотно окунается в эту работу, незатейливую, как семейные дела или сбор доходов от имений.

— Я заметила, — продолжает она, — что в описании лет, предшествующих вашей новой должности, вы не упоминаете о своих пьесах. Вот, например, год 1672-й, и ни слова о «Баязете»! Возможно ли так забывать о себе? Вот я и дам вам случай вспомнить, кто вы такой!

— Мадам, вам, как и мне, известно, как благотворно забвение.

И снова он увидел, как дернулась ее губа.

Сюжет «Эсфири» Жан выбрал очень быстро, но план продвигается туго, он не спит по ночам, сидит, часами глядя в пустоту, пока в глазах не замелькают мушки. Вечер, другой, он терпеливо дожидается, потом встает и запирается в рабочем кабинете. Чтобы выплеснуть первые слова и услышать, как они звучат, ему нужна ширь ночного безмолвия. Он заново разминает мускулы, разматывает нити былых привычек. В нем нарастает, разгорается голод, разъяренный за долгие годы поста, — тот, что, казалось, был укрощен, стреножен, похоронен. На домочадцев, выходя из кабинета, он смотрит как на съежившиеся вдали, покинутые горы, куда его не тянет возвращаться. И даже Катрин, когда она о чем-то спрашивает, отвечает раздраженно.

Каждую срифмованную сцену он показывает Ментенон. А та все понуждает его писать проще. Чтобы девочки могли с первого раза понять его стихи. Он повинуется беспрекословно и даже не пытаясь возразить — дескать, стихи его не для того написаны, чтобы их понимали с первого раза. Это вторая молодость, — клянется он Никола. В пассажах для пения он волен сокращать размер. Прежде он никогда не решался на строчки из семи, пяти, а то и четырех слогов. Ментенон одобряет — Господь в Писании изъясняется кратко, бегло, легко, периоды и длинные полустишья здесь неуместны. Она в восторге: получается возвышенно и просто. А еще музыка, она даст ангельские крылья хрупким девичьим голосам. Однако, несмотря на восхищение заказчицы, Жан временами сам пугается. Ему милее старый, прочный, испытанный каркас трагедии, чем та невиданная, разнородная химера, которую он должен, по ее приказу, породить.

В день первого представления король стоит в дверях и лично проверяет приглашенных по списку, преграждая каждому дорогу тростью. «Смеху подобно!» — шепчет Жан. Никола объясняет: «Король воюет на столько фронтов, что, может быть, спектакль для него — очередная крепость. И вообще, когда воюешь и воюешь, а казна опустошается, то эти девочки — любовь, молитвы, слезы — отдохновение души».

Жан костенеет. Он готов стерпеть насмешки над своим творением, но не над тем, что делает король. С годами для него почти стерлось расстояние между ним и монархом, и вот теперь, когда король встречает зрителей как автор пьесы, Жану хочется думать, что в своем заблуждении он не одинок. И он невольно прошептал, что не сможет жить дальше, исчезни вдруг король.

«Эсфирь» имеет громкий успех. Король каждый вечер осыпает его похвалами, Ментенон полна гордости, отбирает придворных и не позволяет публичных представлений. Спектакли идут в помещении школы, для двух сотен зрителей, тогда как желающих тысячи. Вот это возвращение — под гром фанфар! — твердят ему со всех сторон, но сам он о своей «Эсфири» говорить почему-то не может. Все, что действительно принадлежит ему, сводится к его должности, его служебным делам, его имуществу, его семье. Не потому ли, перечитывая пьесу, он находит ее пресной? Стихи легко понять, они текут — прозрачная водица. Надо слушать их с музыкой, — уговаривает он сам себя, но как-то не слишком успешно.

Дортуары и аллеи парка охвачены безумием. Увлеченные им, воспитанницы говорят стихами. Ментенон начала опасаться за их добродетель. Как бы их рвение не превратилось в страсть. В следующий раз надо надежнее предохранить их от соблазнов сцены и поэзии, чтоб этот хмель не бросался им в головы. Жан сделал вид, что не услышал, а повторять она не стала, догадываясь, что он видел, как снова дернулась ее губа.

Тетушка тоже опасается, как бы обитель не превратилась в вертеп и в молодые души не проникли семена порока. При слове «молодые» лицо ее окостенело, Жан понял: «молодость» представляется ей чем-то призрачным, позабытым, она давно окружена старухами-монахинями, и будущее для нее — всего лишь булавочная головка в море тьмы. Кому, как не ему, известно, говорит он в ответ, что наша душа состоит из различных извилин, куда так легко внедрить любую причуду; сначала слабенькая, как былинка, она там разрастется и заполонит собою все. Крупица ржавчины грязнит невинность, и он сам был бы рад поместить своих дочерей под защитный колпак, чтобы ничто их не смутило, не испортило, чтобы ни искры похоти, способной разгореться в пагубную страсть, в них не могло проникнуть, чтоб они были как святые. Агнесса прерывает его покаянные речи и хвалит за то, как ярко в его пьесе показаны гонения. Впервые за много лет глаза ее блестят от радости.

На дочерей он смотрит как на чудо, хоть иногда и сетует жене, что их многовато; зато они здоровы, говорит Катрин, и он, устыдившись, берет свои слова обратно. Ведь стоит кому-нибудь из детей заболеть, особенно когда он при дворе, он погружается в мрачную бездну, его терзает страх, он уповает лишь на Бога. Если болезнь не отступает и усугубляется, воображение рисует ему жуткие картины: от него отрывают дитя и расчленяют тот единый организм, в какой срослась его семья. Когда же наконец Катрин присылает хорошие вести, он отвечает радостными излияниями, словно меха раздувают его восторг и мед течет по пальцам, он пишет нежные слова, называет жену «душечкой», целует ее руки и ручки ребятишек, благодарит небеса.

Ментенон заказывает ему новую драматическую поэму. Король, уверяет она, хочет лишь одного: слушать ваши стихи. Все королевство нынче для него сосредоточено в Сен-Сире, он не отправляется больше в походы, а посылает вместо себя сыновей, старый солдат нуждается в старом поэте. Не прошло и двух месяцев после премьеры «Эсфири», Жан убежден, что успех его пьесы случаен, незаслужен и объясняется лишь высочайшею милостью, однако он снова садится за работу.

— Это заслуженная милость, — поправляет его Никола. — Разве вы сами не видите, что даровали нынешней эпохе особенный язык?

Это его самое заветное желание, но оно до конца не исполнилось ни в этой пьесе, ни во всех предыдущих. Он не Вобан, не Лево[79], материя, с которой он работает, не так прочна, как камень.

Он возвращается к пятиактной форме и длинному александрийскому стиху, отодвигает хор на задний план и следует своей излюбленной идее о том, что пение не должно мешать декламации. В пьесе содержится все то же: ужас и жалость, родственные узы и кровопролития. Жан не стесняется самых банальных приемов, в центр интриги ставит сон. «Но это будет не просто пустое видение, а страшное воспоминание, шрам», — обещает он другу. И насыщает сон Гофолии выпуклыми деталями, явственными образами, которые публика видит глазами, эти стихи как черное пятно на светлом фоне, лохмотья ночи среди бела дня. Мрачные тени, кровавая плоть — частица Дидоны в трагедии о Гофолии.

— Не забывайте: вы пишете для детей, — напоминает ему Никола.

Ментенон то и дело осведомляется, готова ли пьеса, Жан каждый раз берет отсрочку. Но вот он, наконец, закончил, и теперь Ментенон никак не начинает постановку. Жан, честно говоря, не очень удивлен, но горько думает: видно, терпеть унижения — участь поэта. «Вас призывают, вас умоляют, о вас забывают», — с усмешкой говорит он Никола. Дает зарок, что больше он на эту удочку не попадется, ну а пока читает свою пьесу в столичных салонах.

Все отговаривают Ментенон. Советчики напоминают ей, как в прошлый раз кружились головы у школьниц, как от оваций сотрясался зал, как прятались в кустах нахальные юнцы. Ругают пьесу Жана, не прочтя ни строчки, кричат, что ее надо запретить. Все решает король: «Гофолию» сыграют закрыто, без публики и без костюмов. Жан даже рад таким ограничениям.

И вот в апартаментах Ментенон пансионерки исполняют пьесу — читают и поют под еле слышный клавесинный аккомпанемент. Но со второго вечера Жан замечает неумелую игру, провинциальный выговор, бездарность постановки; все, что успешно скрашивала музыка, теперь бросается в глаза. А сам он, лучший драматург страны, вдруг превратился в сочинителя для любительской труппы. Разумеется, он продолжал улыбаться и кивать головой всякий раз, как Ментенон испускала лучи одобрения, тянувшиеся, словно нити, к юным кротким девическим лицам, настолько же юным и кротким, насколько старой и угодливой была его физиономия. Почему не сказать ей, что ее ученицы ужасно играют, не понимают и коверкают его стихи? Почему у него не хватает решимости быть откровенным? Излить свой гнев? И пока Ментенон в который раз высказывала опасения за добродетель девушек, улыбка Жана, не померкнув, отшелушилась от его лица и сама собой повисла в воздухе, как некое самостоятельное существо. И ни прогнать, ни приручить его он даже не пытался.

Не было никакой «Гофолии» — хочется думать Жану по прошествии нескольких дней. Придворные круги и академики хранят молчание, тем легче и ему забыть, что больше Ментенон ему не заказала ничего, советчики ей нашептали, будто этот янсенист, воспользовавшись случаем, наполнил пьесу тайными намеками и под гонимыми иудеями разумел Пор-Рояль. Во избежание любой крамолы в дортуарах у девушек жгут книги и бумаги. Пансионеркам предписали посвящать досуг благочестивой праздности. Сначала Жан им горячо сочувствовал, но вскоре совершенно охладел. На все восторги Никола, уверенного, что последняя трагедия — самая лучшая из всех, он возражает: лучше всех его «Федра». А «Гофолии» не было. С тем он и уезжает в очередной поход, по приказанию короля.

Он жадно наблюдает, пишет хронику, рассказывает — с упоением — об отсеченных головах, о том, каким забавам предаются маршалы в своих шатрах. Работает когда и где придется: за краешком стола, под ветром, в страшном шуме. Домашний кабинет отсюда кажется ему каким-то мертвым местом, хоть он не говорит об этом сыну, когда в письме советует ему не выходить оттуда, добиваясь совершенства в латинских переводах. Тогда в нем оживает что-то, как сам он думает, отеческое, а на самом деле скорее детское.

В конце года он получает титул дворянина при особе короля. Клянется небом, что не ударил для этого пальцем о палец, но Никола, ослабший и почти глухой, ему не верит. Вся пишущая братия, включая злейших завистников Жана, рада его назначению, будто он потянул за собою их всех; и правда, гений — или счастливый жребий — некоторых избранных способен изменить общественный расклад. По жилам снова растекался мед. Теперь в походах он садится в кареты рангом выше и может без посредников беседовать с Вобаном. «Грязь обернулась золотом», — сказал он жене. Никола ему пишет, что блеск короля есть признак близкого заката. Не знает он, что говорит! Нет, судя по всему, что ежедневно видит Жан, ничто не предвещает заката: сто двадцать тысяч человек, построенные в четыре шеренги, которые не обозреть за два часа; Рим никогда бы не собрал такое войско, — Жан пишет «Рим», но это Рим не тот, он подразумевает не помпезность, не риторику, не мраморные статуи и храмы, а лишь пехотные полки, тысячи копий, брошенных через границы. Деяния великого монарха соразмеряет не с поэзией — с историей, и римская история тускнеет, а королевская, с сияющей фигурой государя, будет греметь в веках. Извилистые траншеи военного лагеря похожи на парижские улицы, и пляшут под северным ветром хрустальные люстры в шатрах. «Грязь обернулась золотом, — пишет он Никола, — но не закат тому причиной, а опасность, которая все нарастает». Походы суровы и смертоносны. Всех дам отослали в Версаль. Король, рискуя жизнью, бросается в битву. У Никола наконец прорывается зависть: когда он пишет о дождях, затопивших страну и воинские станы, то втайне восхищается стихией столь эпических масштабов.

Король, как говорят, весьма ослаб после осады Намюра, истощенный лишениями и болезнью, а Жан, напротив, бодр и полон сил. Доходы его, благодаря новому титулу, возросли, а вместе с ними разрастается жизненное пространство. Кончилось проклятие — у него перестали рождаться дочери, и через четырнадцать лет после первого родился второй сын, ему в свое время понадобятся новые земли, на это у Жана пока еще нет средств, но он изыщет их. Он вездесущ, он исполняет все свои обязанности. Никому не уступает место при особе государя и требует, чтобы по смерти предыдущего королевского архивариуса архивы хранились у него. Несколько часов подряд под носом у него сновали люди. Когда же все ушли, он стал горделиво прохаживаться по своему кабинету перед национальным достоянием — кипами документов.

В Версале он, в числе трех десятков дворян, избранных из тысяч царедворцев, присутствует при утреннем туалете короля и при его разувании. Из этих трех десятков только четверо наделены привилегией первыми переступать порог спальни: это личный хирург короля, два военных советника и он, Жан Расин. Когда же входят остальные двое, Жан и хирург выступают вперед: если хирург печется о здоровье государя, ощупывая его тело, то Жан печется о неощутимой, но жизненно необходимой для организма монарха системе снабжения славой и ее главном инструменте, языке. Король его всегда о чем-то спросит: как правильно сказать — будь то латынь или французский, что почитать — особенно в те дни, когда он нездоров и не встает с постели. Жан любит отвечать вполголоса, почти что шепотом, свивать слова в тугую бечеву, которая в наполненном ночными запахами спертом воздухе спальни, еще не освеженном ароматом флердоранжа, протянется между их лицами, став прочной драгоценной связью. Такая тесная близость ничему не вредит, даже наоборот. Когда мы видим, как наши кумиры плюются или поглощают пищу, восхищение наше не только не идет на убыль, но лишь возрастает, ведь это показатель их принадлежности одновременно двум мирам, двум метафизическим сущностям: божественной и человеческой, и эта чудная амбивалентность возвышает их.

Вскоре король сделал придворную должность Жана потомственной, передающейся, как в знатнейших семействах, старшему сыну от отца, и тогда Жан стал мечтать о простейшей вещи — непротокольной, непожалованной встрече с королем наедине, без свидетелей, без Ментенон и без слуг. Король предложит ему сесть. Глаза их встретятся, и Жана обожжет, а государь не поведет и бровью.

— Ну, сударь? — скажет он.

А Жан не найдет что ответить, он хотел одного: быть тут, смотреть и знать, что смотрят на него, слышать, как смешиваются два дыхания, поочередно втягивая общий воздух, видеть, как поднимаются и оседают в нем пылинки. Король, как ни странно, проявит терпение. И они будут молча сидеть, друг против друга, тихо улыбаясь. Король, мечталось Жану, ни о чем его не спросит и не станет торопить. Или, прервав молчание, попросит почитать из «Береники».

Жан согласится, тем более что вот теперь, через двадцать пять лет, его опять понукают отречься от этой героини, якобы самой грешной. Но он не может. И его не заставят ни вера, ни риск повредить репутации, — нет, наотрез. Желая погасить скандал, Ментенон поручает ему сочинить духовные песни для ее воспитанниц. Для Жана это повод подступиться к кардинальному вопросу христианства, — вопросу о природе зла, на этот раз без всякого иносказания, словно рассматривая кость, лишенную плоти. Часами он корпит над строфами, переставляя стихи, разбавляя восьмисложные строчки одиннадцатисложником, но все это такие пустяки. Это занятие похоже на вязание, Жан вспоминает старого Амона и охотно отвлекается, чтобы поговорить то с сыном, то со стряпчим. Как не хватает вымысла, величия и блеска, как плоски по сравнению с героями марионетки-аллегории, их псевдоимена. «Театр, — пишет он Никола, — придает остроту нашей жизни, как ничто другое, а менее всего — молитва».

Ментенон его работа привела в восторг. Теперь никто не усомнится в праведности Жана. По слухам, королевская чета частенько коротает вечера под звуки его «Песен», король, снедаемый недугом, находит в них отдохновение, — но Жану все мерещится, как дергает губой его супруга, услышав строчку: «Во мне уживаются двое».

В Пор-Рояль привезли сердце Арно. Его набальзамировали в Брюсселе и отправили в Париж в сердцевидном же серебряном футляре. Король разгневается, если Жан туда поедет. Ему известно: несмотря на все учтивые манеры и слова, всех, даже самых защищенных, больно ранит, когда их предают или хотя бы им кого-нибудь предпочитают. Он бы и сам был уязвлен, избери вдруг король в придворные поэты не его, а кого-то другого, но все-таки решает ехать.

Впервые Жан переступил порог малой церкви. Его заметили, на него смотрят, кивком благодарят за то, что он пришел, он же не сводит глаз с невидимого под холстами сердца. Угадывает, будто прозревая насквозь, синеватые клапаны, блестящий шишковатый ком, как в давнишних рассказах Амона. «Увидеть бьющееся сердце — это чудо, — говаривал он. — Это значит увидеть вблизи тот импульс, что Господь вдохнул в материю, воплощение Его вселенской воли». В то время Жан не понимал, как можно видеть сердце бьющимся, сама эта возможность ему уже казалась чудом. Во время церемонии он не жалел, что прибыл в Пор-Рояль, не жалел и потом, когда пошел проведать тетушку. Она завела речь о близкой смерти, произнесла это слово, не опуская глаз. И Жан, стоявший у стены, не мог ответить, как обычно, что замолвит слово королю. Она сама ему сказала: «Теперь уж некому и нечего замолвить, а надобно лишь укрепиться перед встречей со смертью», — сказала медленно, раздельно, как бы желая, чтобы эта сцена отложилась в памяти племянника. Жан вдруг заметил, как торжественно застыла тщедушная фигурка тетки, и кивнул. Она смущенно замолчала, перевела дыхание и принялась расспрашивать его, как поживают семеро его детей. Но когда Жан собрался уходить, заговорила об Арно, о том что он, возможно, и спасется, невзирая на пристрастие, которое питал до самого конца.

— Какое пристрастие?

— Помилуйте, вы сами знаете…

Целью этих расплывчатых слов было немного задержать его, чтобы он не ушел слишком быстро. А Жан в эту минуту подумал, что внутри его не два, а три или четыре человека, так же как и в Арно, усердном затворнике и неутомимом переводчике Еврипида. В каждом из нас целое множество людей. Чему воспротивится эта толпа? Напоследок он спрашивает аббатису, что станется с сердцем Арно. Его похоронят? Где, кроме Пор-Рояля, видано, чтобы так погребали тела? Любовь и медицина это одобряют, но кто решится на такое варварство? Ему оно, однако, дорого, не меньше чем осины и самшит в старинном парке. Не думать больше. Очень медленно он поднимается по ста ступеням, утопая во мху и ногами и мыслями.

Король обрушил на него свою немилость. Велел сказать, что больше не желает его видеть в своих апартаментах. Жан всегда думал, что не вынесет опалы и умрет, тысячу раз на дню он представлял себе, как это будет, но все-таки остался жив. Слова тетушки роятся у него в ушах и придают повороту судьбы новый смысл: возвращения к давней закалке, замены неверной монаршей милости на глубинные корни. Если бы только он мог разогнать эту черную тучу, эту стаю стервятников, раздирающих в клочья тело без сердца, с тем чтобы еще пуще опорочить Пор-Рояль. Никогда прежде он не видывал такого исступления, такой лавины ненависти. Ему все снится по ночам лежащее на ложе сердце, точно готовая раскрыться, выплеснуться тайна. Наутро же оно рисуется ему холодным и немым. Он стал подолгу заниматься в кабинете со старшим сыном, много ему читает, показывает переводы, разбирает тексты древних авторов. Ловит себя на том, что повторяет сыну то, что когда-то внушали ему самому, бранит, когда тот недостаточно усерден. Когда однажды мальчик удивляется, почему у отца не слишком много книг, он машинально отвечает цитатой: «Non esse emacem, vectigal est». С разгона объясняет, что это слова Цицерона: лучший доход — поменьше тратить. Это совсем не скаредность, а величайший принцип, которому он следует в своем труде.

— В каком труде? В том, о котором вы нам никогда не говорите?

Жан отворачивается и прибавляет только, что эту фразу постоянно повторял Николь, его учитель. Сколько загадок… мальчик морщит лоб.

Больной и старый Пьер Николь живет в Париже. Жан посетил его однажды, дважды и стал приходить регулярно. Они заводят длинные беседы, прерываемые приступами старческого кашля, о разногласиях почти не говорят, а вспоминают Малую школу, ее задачи и принципы преподавания. Жан наслаждается обществом умнейшего человека, никогда не обольщавшегося иллюзиями; твердой рукой Николь срывает маски и покровы, добивается полной прозрачности, ищет, преследует истину с тем же азартом, что и лет тридцать назад.

А в промежутках между встречами Жан читает Николя с новой, давно забытой страстью. Никто лучше него не описал тонкую силу образов, проникающих в умы, заражающих их и подспудно, годами готовящих гибель души. На «гибели души» Жан останавливается. Язык учителя остался все таким же, каким он его помнит: размеренным и точным, а иногда он сам в цепочку рассуждений внезапно, будто невзначай вставляет образ, который действует, как хлыст, показывая все изъяны, язвы и нарывы. В этом контрасте эмоций и рассудка Жан узнает уже не столько старого учителя, сколько себя самого в ту пору, когда он писал трагедии и его слог благодаря александрийскому стиху так же естественно мгновенно переходил от света к тени, а образы вплетались в монологи, нисколько их не разрушая. Эти его стихи, не то что проза, даже изящнейшая, как у госпожи де Лафайет, всегда будут пронзать сердца людей. И все из-за образов. «Мои наставники, подобно факелам, всегда освещают мой ум», — подумал Жан и первый раз без гнева и стыда, с каким-то умиротворением обернулся на свои произведения. А в следующем разговоре Николь признался, что хотя был яростным противником его трагедий, но признает их высокую ценность.

— Хотел бы я их посмотреть, но… с широко закрытыми глазами.

Эти слова для Жана стали лучшим отпущением грехов. Нежнейшим из объятий, — он ждал его всю жизнь и унесет с собой в могилу.

В их горячих беседах у Жана рождается план: записать со слов Николя историю Пор-Рояля, поведать о его духовной сути. Он поделился этим замыслом с учителем, тот с воодушевлением его одобрил, они взялись за дело, но в ноябре Николя подкосила тяжкая болезнь. Жан в смятении. Он ходит к старику все чаще, просиживает у него все дольше, в ущерб всем остальным делам, семье и королевской службе. Стряхнув с пера хвалебные слова, он приступает к новой хронике. Перебирает факты, даты, отступает на десятки лет назад, подробно пересказывает то, чего не видел. Прошло несколько дней, и, несмотря на все лекарства и усилия врачей, больной впал в агонию. Жан чувствует себя виновным, что довел его до истощения. И в ночь его смерти плачет, как ребенок. Когда же умирает Лафонтен, он не роняет ни слезинки, но видит черный пылающий адский зев и в нем старого гуляку, скрывающего свою власяницу[80]. Спустя еще два дня преставился Лансло. Мир Жана опустел всего за один год. Ему пятьдесят шесть лет, и не осталось больше никого из всех его учителей. Его сотрясают рыдания, гложет тоска, ум не может смириться и жаждет утешиться. Сочинение надписей на королевских медалях доставляет ему удовольствие, вызывает прилив энергии, напоминает молодые годы, когда он писал александрийским стихом. «Целительны и ритм, и сам процесс, — пишет он Буало, — поэзия дает успокоение, какого проза никогда не даст». Восторг от этих двустиший действует на него, как солнечный луч на металл. Любовь к себе всегда жила в нем и помогала преодолевать невзгоды, поможет и предстать пред Господом, когда придет его черед.

Дома Жан посвящает все время работе над секретной книгой, возвращается к юным затворницам Пор-Рояля. Постепенно осваивается в их кругу, слышит их разговоры. Описывает нравы, упования, печали. Подробно рисует портреты, охотно балансирует на грани хроники и романа. В сдержанно обличительном повествовании король выступает как гнетущая сила, вечно стремящаяся раздавить монастырь. Ни о своих наставниках, ни о годах учения Жан ничего не говорит, лишь о бедах, гонениях, тяготах, обрушившихся на монахинь, он опять на стороне несчастных женщин. Он пишет для Агнессы, за которую теперь не в силах заступиться, и — против короля. Пишет историю черной стороны его деяний одновременно с историей белой. И порицает короля с такой же страстью, с какой и превозносит. Две рукописи на его столе подобны двум враждующим зверям, и к каждому он чувствует почтение.

В один прекрасный день одна из дочерей, любимица, будто услышав тайный гимн, который он слагает в кабинете, вдруг просит разрешения поступить в Пор-Рояль. Сначала остается там недолго, потом подольше и объявляет, что готова принести монашеский обет. Жан счастлив. Но принимать послушниц монастырю запрещено, и вот он прилагает все усилия, пускает в ход все связи, чтоб отменить этот запрет, надеясь оживить обитель через дочь. Когда теперь он приезжает в Пор-Рояль, перед его глазами смыкаются два детства — начало и конец его жизни. Два лица в полутемной комнате свиданий: светлое, с сияющим взглядом — дочери и мрачное, но умиротворенное — тетушки. Расстояние между ними — как будто путь по небосводу какой-нибудь планеты или же созревание плода, вкусить который может только любовь к Богу, — единственная долговечная и не язвящая душу. Только такой любви желает он для своей дочери и всех ее сестер, вместо другой, которой он питал всех героинь своих трагедий, а те, как хищники, кидались на нее.

Бывает, на него найдет минутный страх, и он пытается отговорить свою девочку, но жена каждый раз возражает: она безмерно рада видеть, что ее собственное благочестие передается с кровью и ожило в их общем теле, ее и дочерей. А Жану представляется король, который не потерпит рядом с собою человека, чья дочь ушла туда, — только так, презрительно и с отвращением кривясь, он говорил об этом месте за обедами в Марли. И ему нравится, как замирает Жан, — пусть знает, какова цена за честь делить с ним трапезу. Но перевешивают доводы Катрин, Жан почти верит, что его потомство послужит лучше, чем он сам, спасению его души. Сыновья сохранят его имя, а дочери отмоют и очистят текущую в их жилах отцовскую кровь. Он вспомнил все, о чем рассказывал Амон, беседуя с ним в лазарете: только они, эти девы, кровоточат непорочно, как сам Иисус.

Однако все переговоры оказались безуспешны. Жан забирает дочь из Пор-Рояля. Он опечален этим вынужденным шагом, хоть и вздыхает с облегчением. А девочка верна призванию и с каждым днем все больше истощает себя покаянием и постом. Иссохшие от жажды губы потрескались, по коже расползлись, как мыши, иссиня-черные кровоподтеки. Жан в ее возрасте терпел разве что боль от разбитых коленок, поэтому, глядя на дочь, не может не гордиться. Но она тяжело заболела. Тогда без всяких колебаний он рассказал ей всю историю Жаклины, которую когда-то сам услышал лунной ночью. И под конец рассказа узнал в ее глазах тот гнев, который распирал его. Теперь она без возражений согласилась выйти замуж. Как и отец, она мечется в разные стороны.

«Лучше бы вам уничтожить ее, — шепчет король ему на ухо. — Мы оба так ее любили, но сегодня, в двух шагах от ада, не следует ли нам обоим от нее отречься?» И умолкает, не договорив. Издатель Жана, принимая его последние поправки, уточняет, действительно ли он намерен включить в первый том «Беренику»? Не лучше ли в новом издании просто-напросто обойтись без нее? Жан негодует и грозится поменять издательство. Чтобы вместить его жизнь, нужны — все говорит ему об этом — два совершенно разных, два отдельных тома. Порой, закрыв глаза, он представляет себе палестинскую царицу, переходящую в потемках из одного тома в другой и умоляющую не бросать ее. Она цепляется там, в пустоте, за руку Жана, а король, напротив, разжимает руку. Никогда больше Жан короля не увидит, не подойдет к нему, не ощутит аромат флердоранжа, не поймает на себе благоговейный взгляд лакеев.

Однажды утром его пронзила страшная боль в левом боку. Он не сказал о ней жене, признался только Никола. А тот ответил, что каждое его письмо читает со слезами. С тех пор Жан думает лишь о своей семье и о своем спасении, а в связи со спасением — об одном из зверей, притаившихся у него на столе, — о книге про монастырь в лощине. Он ее пишет из последних сил, двигаясь против течения времени, но держит это в тайне ото всех, и даже от Агнессы, чтобы король не смог отнять у него рукопись, тем более что слухи о его опале расходятся так же стремительно, как растет его опухоль. Во сне он видит, будто спрятался в какой-то роще, чтобы король его не видел, чтобы не мешать прогулке государя, затаиться, исчезнуть. Вдруг роща загорается, трещат деревья, листья корчатся в огне, как души грешников. И каждая струйка черного дыма — нить, которой он привязан к преисподней.

10 октября 1698 года он составил завещание. Много часов, пересиливая боль, просидел над ним в кабинете. Имуществом распорядился быстро и без колебаний, но долго не решался написать, что хочет упокоиться рядом с Амоном. А написав, был счастлив, давнишний пласт распаханной земли мягко накрыл его и пригасил недуг. Ему даже хватило сил отдать врачу черную книгу, которую он не успел закончить, чтобы тот сохранил ее в тайне. В апреле следующего года настало время выполнить его последнюю волю.

Апрельский ветер обдувает, точно две склоненные головы, два скромных надгробия без эпитафий на кладбище в монастыре Пор-Рояль.

Тит умер.

Это написано в газете. Беренике никто больше не присылал никаких сообщений, она узнала эту новость так, как хотела, как должна была узнать: она уже давно читала некрологи в надежде увидать это известие написанным черным по белому. Только оно ей было нужно. Не какой-нибудь там переезд и даже не болезнь — всего этого мало. Нужно было событие, соразмерное той пустоте, которая осталась у нее в душе после его ухода, и чтобы ей о нем не сообщили прямо, а чтоб известие о нем попалось на глаза вот так, случайно, ведь не каждый день она просматривает газету, да и легко могла бы не заметить его имя в траурной колонке. Тит должен был погибнуть всего в десятке километров от нее, но чтобы до нее дошел лишь отголосок, а мог и не дойти, взгляни она в другую сторону, отвлекись на минуту; и мысль о том, что она могла ничего не узнать, ошеломила ее в сто раз больше, чем само событие. Конечно, она знала, что он при смерти, конечно, это было предсказуемо, и все же на нее дохнуло стужей.

Тит умер.

Она обшаривает взглядом вдоль и поперек клочок газетной полосы, который уделили этой новости. Первой в процессии идет Империя, опирается на запятую, «супруга покойного». Потом все дети. Береника сфотографировала страницу телефоном и послала подруге. «Ведь это правда его имя, это и правда Тит?» Подруге непонятно, чему удивляться: «Но ты ведь этого ждала?» Да-да, конечно, но не в этом дело… Береника едва удержалась, чтобы не пояснить цинично: ясно, что умер, но точно ли он.

Тит не мог бы прожить больше двух лет в разлуке с Береникой, так было и в римской истории: наказанный богами, император погиб от малярии. Она ликует. Так же, как получив последнее из сообщений Империи. «Если вы не придете, он будет и дальше ужасно страдать. Как говорят врачи, он не отпускает себя, не дает себе умереть. Я рассказала им о вас — теперь даже врачи, представьте себе, знают, кто вы, они уверены, что с этим все и связано, если бы вы тогда остались, он бы уже ушел. Лучше бы вы остались, что ли… По десятибалльной шкале его боль достигает 9,5 или даже 9,7. Такую муку невозможно пожелать и худшему врагу. «Возможно, — живо возразила Береника, — и я молюсь, чтоб его боль еще усилилась, дошла до 9,9, до 10, пусть с его телом будет то, чего никто не знает, что начинается, когда температура поднимается за 41 градус, пусть его скрючат жуткие конвульсии. Пускай для болей Тита докторам придется делать новую шкалу». Никогда бы она не поверила, что может быть такой жестокой, но наблюдать мучения Тита и Империи ей доставляет несказанное блаженство.

Она ликует, даже над его могилой, напряженно застыв. Переплетаются взгляды: Береника с Империей глядят друг на друга, дети — то на нее, то на мать, тут же взгляд их знакомой, что в прошлый раз вела ее наверх, и из всей этой путаницы Береника пытается, будто играя в микадо, вытащить собственный взгляд, не тревожа другие. Потом, устав от мельтешения, отстраняется и сосредоточенно смотрит на цветочный венок, еле видный под грудой других, на нем — цитата из Расина, которую никто тут не узнает: «В последний раз — прощайте, государь!»[81]

Похороны окончены, Береника едет домой, светит закатное солнце. В машине она открывает окно — глотнуть света и воздуха; должно быть, так же делал Тит, каждое утро отправляясь навстречу новому ясному дню, в то время как она не могла встать с постели, замурованная в свою тоску. Теперь его черед томиться под гнетом земли в деревянном гробу. Солнце ласкает ее волосы и кожу.

— Жизнь так устроена, что я смогу стерпеть, когда и год, и два я не увижу вас, когда морская гладь проляжет между нас, и Беренике жить без Тита суждено, — произносит она, выходя из машины. Как это хорошо и как ужасно, что можно все-все стерпеть. Теперь пора собрать и поставить на место все расиновские книги. Она ставит их плотно, чтобы уместить на одной полке, и так, чтобы были видны названия на корешках. Таким образом имя Расина повторяется многократно, — не разберешь, то ли Расин, то ли останки Тита покоятся в ее гостиной. Это обитель ее любви, пространство ее трагедии, которое то замерцает, то исчезнет в потоке дней и лет, но стоит ей поднять голову, как полка вспыхнет ярким светом и она скажет: «Да, это было, это так и было». «Что было?» — спросят ее люди. А то и было… Тит Беренику не любил… или любил, — разбирать, что такое любовь, все равно что гоняться за ветром. Все равно что гадать на ромашке, обрывать лепестки наугад: к сердцу прижмет, к черту пошлет. Это и все, что ты смогла понять…

Через десять лет после смерти Расина король повелел уничтожить Пор-Рояль. Сначала распустить всех монахинь, потом — из страха, как бы в это заклятое место не стали стекаться паломники, — выкопать из земли три тысячи тел, погребенных на тамошнем кладбище. В 1713 году стены монастыря взорвали и сровняли с землей.

Каждое из трех этих событий могло бы стать ужасной сценой в какой-нибудь расиновской трагедии. Где изображались бы проливные дожди, сотни стражников в оцеплении, десятки женщин, которых увозят в каретах, их лица суровы, в глазах ни слезинки. И другие картины: как пьяные солдаты упоенно разрубают трупы на куски, прежде чем бросить их в телегу, псы пожирают истлевающую плоть. Изображались бы и взрывы, последний вопль к небесам, после которого — навеки тишина.

Говорят, сердечная рана проходит за год. И много говорят других банальностей, которые в конце концов стирают истину.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Тит тотчас выслал Беренику из Рима против ее и против собственной воли (лат.).

2

Корнелий Янсений (1585–1638) — голландский католический богослов, основоположник янсенизма, учения, в центре которого были вопросы первородного греха, предопределения и благодати. Во Франции в XVII веке янсенизм имел большое влияние и подвергался притеснениям со стороны короля, папского престола и ордена иезуитов. Оплотом янсенизма стал монастырь Пор-Рояль. Первую янсенистскую общину возглавил Жан дю Вержье де Оран, аббат де Сен-Сиран (1585–1643). Здесь и далее примечания переводчика.

3

Жан Расин. Береника, I, 4. Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, перевод стихов Елены Баевской.

4

Жан Расин. Андромаха, I, 4.

5

Там же. Жан Расин. Андромаха, I, 4.

6

Жан Расин. Федра, I, 3.

7

Жан Расин. Береника, I, 4.

8

Гюстав Лансон (1857–1934) — французский литературовед, автор классической «Истории французской литературы».

9

Жан Расин. Федра, IV, 2.

10

Жан Расин. Федра, I, 3.

11

Пор-Рояль-де-Шан — женский монастырь, в XVII веке центр французского янсенизма. Общину женского монастыря долгое время возглавляла мать Анжелика Арно (1591–1661), сестра Антуана Арно (1612–1694), выдающегося философа, теолога и математика. В 1624 году в связи с тем, что в болотистой местности, где находился монастырь, монахини часто болели и умирали от малярии, община перебралась в парижское предместье Сен-Жак. Новая обитель стала называться Пор-Рояль-де-Пари. На старом же месте обосновались так называемые «затворники Пор-Рояля», философы и ученые, близкие к янсенизму и ведущие уединенный образ жизни. С 1637 по 1660 год аббат де Сен-Сиран основывает здесь Малую школу для мальчиков. Среди преподавателей Малой школы, очень быстро получившей репутацию лучшего учебного заведения страны, были выдающиеся ученые. Жан Расин поступил туда в 1649 году. Вскоре после этого в Пор-Рояль-де-Шан, где были проведены работы по осушению болот, вернулась женская община.

12

Город Ла-Ферте-Милон, где в 1639 году родился Жан Расин.

13

Агнесса Демулен (1616–1700) — тетка Расина по материнской линии. В 1642 году она вступила в монастырь Пор-Рояль и приняла имя Агнессы де Сент-Текль, а в 1690 году стала аббатисой.

14

Клод Лансло (1615–1695) — французский филолог и богослов, один из авторов знаменитой «Грамматики Пор-Рояля». Учитель Расина. Он был главным организатором янсенистских школ и основателем новой педагогической системы, применявшейся в них. Лансло создал «Новый метод для легкого и быстрого изучения латинского языка», который распространил и на другие языки.

15

Жан Амон (1618–1687) — французский медик, янсенист, в 1630 году поселился в Пор-Рояль-де-Шан, первое время был там садовником, затем стал врачом. Преподавал в Малой школе.

16

Вергилий. Энеида, IV, 644. Фраза относится к описанию Дидоны, которая бежит по дворцу, решив покончить с собой.

17

Вергилий. Энеида, VI, 268. В переводе С. Ошерова: «Шли незримо они одинокою ночью сквозь тени».

18

По четвергам монахини Пор-Рояля проводили эту церемонию в память о молитве Христа в Гефсиманском саду «до кровавого пота».

19

Вергилий. Энеида, IV, 2.

20

Несколько измененные слова из «Энеиды» (IV, 76): «…mediaque in voce resistit». В переводе С. Ошерова: «…и тотчас голос прервется».

21

Вергилий. Энеида, IV, 689. В переводе С. Ошерова: «Воздух, свистя, выходил из груди сквозь зиявшую рану».

22

Антуан Леметр (1608–1658) — племянник Анжелики Арно, один из первых «отшельников» Пор-Рояля. В свое время знаменитый адвокат, он в возрасте тридцати лет бросает карьеру и уходит в Пор-Рояль-де-Шан, где занимается физическим трудом на ферме, ведет аскетический образ жизни, переводит отцов церкви, преподает.

23

Пьер Николь (1625–1695) — богослов, близкий друг и соратник Антуана Арно, его соавтор в написании «Логики Пор-Рояля».

24

Событие, о котором идет речь, произошло 24 марта 1656 года.

25

Гипотипоза — в риторике фигура наглядного изображения предмета.

26

«Медея».

27

Гелиодор. Эфиопика, III. Перевод А. Егунова.

28

Это здание было построено близ Пор-Рояля в 1651–1652 годах герцогом Луи-Шарлем д’Альбером де Люином, близким к янсенизму. Там часто собирались Лансло, Паскаль, Леметр, бывал и молодой Расин.

29

Шарль-Оноре д’Альбер де Люин, сын упомянутого выше Луи-Шарля де Люина, учился в школе Пор-Рояля одновременно с Расином и был его другом.

30

Антуан Витар (1624–1683) — двоюродный брат Расина.

31

Стихи 232–241. Здесь и далее перевод с латыни С. Шервинского.

32

Исступление, ярость (лат.).

33

Имеется в виду Габриэль д’Эстре (1573–1599) — фаворитка короля Генриха IV.

34

Особенно (лат.).

35

Карта Страны Нежности была приложена к чрезвычайно модному в парижском свете галантному роману Мадлен де Скюдери «Клелия» (1654–1660), ставшему классикой прециозной литературы. Карта представляла собой аллегорию развития любовной страсти, на ней были обозначены реки Склонности, Уважения и Благодарности, озеро Равнодушия, селения Искренности, Сердечности, Великодушия и т. д.

36

Имеется в виду аббат Франсуа Левассер, познакомивший Расина с Буало.

37

Папа любимый.

38

В Юзесе, на юге Франции, жил дядя Расина, священник, надеявшийся вскоре передать племяннику один из своих церковных бенефициев, что дало бы Жану постоянный доход. Однако этот план не удался.

39

Имеется в виду Томас Уиллис (1621–1675), английский ученый, автор термина «неврология», изменивший традиционное в то время представление о том, что причиной всех болезней является нарушение баланса в организме четырех жидкостей: флегмы, крови, черной и желтой желчи (гуморальная теория).

40

Клод Буайе (1618–1698) — французский поэт и драматург, член Французской академии, весьма ценимый современниками. Расин и Буало вели с ним яростную полемику.

41

Филипп Кино (1635–1688) — популярный драматург, которого критиковали Буало и Расин.

42

Жан-Батист Мольер. Школа жен, III, 4. Перевод В. Гиппиуса.

43

Жан Расин. Александр Великий, V, 1.

44

Жан Расин. Александр Великий, III, 6.

45

До тошноты (лат.).

46

Маркиза-Тереза де Горла́, известная как мадемуазель Дюпарк (1633–1668) — актриса театра Мольера.

47

Жан Расин. Андромаха, II, 2.

48

Жан Расин. Андромаха, III, 6.

49

Мари Демар, мадемуазель де Шанмеле (1642–1698) — актриса, первая исполнительница главных женских ролей в трагедиях Расина.

50

Жан Расин. Береника, I, 5.

51

Жан Расин. Береника, IV, 5.

52

Жан Расин. Береника, IV, 5.

53

Там же. Жан Расин. Береника, IV, 5.

54

Жан Расин. Береника, V, 7.

55

С этих слов Антиоха начинается трагедия Расина «Береника».

56

Жан Расин. Береника, V, 3.

57

Там же, II, 2. Жан Расин. Береника, V, 3.

58

Жан Расин. Баязет, II, 1.

59

Почти точное повторение строки из монолога Ореста (Андромаха, V, 5).

60

Расин был принят в Академию 12 января 1673 года одновременно с ученым Жаном Галуа и епископом Валантеном Эспри Флешье.

61

Жан Расин. Федра, III, 1.

62

Там же, I, 3. Жан Расин. Федра, III, 1.

63

Премьера «Федры» состоялась 1 января 1677 года в Бургундском отеле. Враги Расина организовали ее скандальный провал. А через два дня в театре Генего представили пьесу второстепенного драматурга Прадона на тот же сюжет, которая поначалу имела больший успех, но скоро была забыта.

64

«Бог, или природа» (лат.) — пантеистическая формула Бенедикта Спинозы, которого приглашал для бесед принц Конде.

65

Бог, или король (лат.).

66

Янсенистское учение о непознаваемом, неощутимом сокровенном Боге основано на толковании библейского стиха (Ис 45, 15): «Истинно Ты Бог сокровенный, Бог Израилев, Спаситель».

67

Катрин де Романе (1652–1732) вышла замуж за Расина 1 июня 1677 года.

68

Превыше всех; буквально: «Не уступающий и множеству <солнц>» (лат.) — девиз Людовика XIV.

69

Так писала маркиза де Севинье, недовольная назначением Расина и Буало, в письме графу де Бюсси 18 марта 1678 года.

70

Мария-Анна-Виктория Баварская (1660–1690), в 1680 году вышла замуж за дофина Людовика, сына Людовика XIV.

71

Специальный трибунал для дел об отравлениях, учрежденный Людовиком XIV в 1680 году.

72

Имеется в виду аннексия Страсбурга в 1681 году.

73

Каруселями (в мужском роде) назывались популярные при Людовике XIV конные балеты, празднично-карнавальные зрелища. В данном случае речь идет о Большом Каруселе, который король устроил в честь рождения первенца на площади, с тех пор получившей название Карусель. Тогда он предстал в костюме римского императора со щитом, на котором впервые появился его герб — изображение солнца.

74

Намек на известную каждому французскому школьнику как образец аллитерации строку из пятой сцены пятого акта трагедии Расина «Андромаха»: «Зловещих этих змей кому грозит шипенье?»

75

Жених, невеста (лат.) — то есть Иисус и Церковь (Мария).

76

Нежелающий, нежелающую (лат.). См. эпиграф к роману.

77

Шарль Лебрен (1619–1690) — первый королевский живописец Людовика XIV. Работал над интерьерами Лувра и Версаля.

78

Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон (1635–1719) происходила из знатного, обедневшего протестантского рода (ее прадедом был один из предводителей гугенотов, поэт-воин Теодор Агриппа д’Обинье), она получила строгое протестантское воспитание, но была помещена в католический монастырь и обращена в католичество. С 1652 по 1660 год была женой знаменитого поэта и вольнодумца Поля Скаррона и держала модный светский салон. После смерти мужа осталась без средств к существованию и стала воспитательницей детей Людовика XIV и его фаворитки мадам де Монтеспан. Король все больше сближался с уже немолодой Франсуазой, в 1675 году дал ей титул маркизы, а после смерти королевы, в 1683 году сочетался с ней морганатическим браком. Ее суровое благочестие оказало влияние на настроение Людовика и всего двора. В 1686 году она основала школу Сен-Сир для дочерей бедных дворян, послужившую позднее образцом для Екатерины II при учреждении Смольного института.

79

Луи Лево (1612–1670) был первым архитектором короля, среди его работ — Версальский дворец.

80

Лафонтен умер 13 апреля 1695 года. Во время приготовлений к похоронам обнаружилось, что тело его истерзано власяницей, которую он носил уже давно.

81

Жан Расин. Береника, V, 7.

Content

Натали Азуле
Роман

Примечания