Трейси Вульф

Жажда

Моим мальчикам, которые всегда верили в меня, и Стефани, которая помогла мне поверить в себя снова

CRAVE

Tracy Wolff

Copyright © 2020 by Tracy Deebs. All rights reserved, including the right to reproduce, distribute, or transmit in any form or by any means. For information regarding subsidiary rights, please contact the Publisher.

© Татищева Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Если ты не ходишь по краю, ты занимаешь слишком много места

Я стою на краю летного поля, глядя на самолетик, на который собираюсь сесть, и изо всех сил стараюсь не психовать.

Легко сказать.

И дело не только в том, что я вот-вот оставлю позади все, что знаю, хотя еще две минуты назад именно это и тревожило меня больше всего. Но теперь, когда я гляжу на этот самолет, который, вполне возможно, даже недостоин называться самолетом, моя паника выходит на новый уровень.

– Итак, Грейс. – Мужчина, которого прислал за мной мой дядя Финн, смотрит на меня сверху вниз со снисходительной улыбкой на лице. Кажется, он сказал, что его зовут Филип, но я не совсем в этом уверена. Мне трудно было расслышать то, что он говорил, из-за гулкого биения моего сердца. – Ты готова пережить приключение?

Нет, нет, я совершенно не готова – ни к приключению, ни вообще к чему бы то ни было из того, что ждет меня впереди.

Если бы месяц назад вы сказали мне, что я буду стоять в аэропорту Фербенкса, Аляска, я бы ответила, что вас информировали неверно. А скажи вы мне, что в Фербенкс я прилечу только затем, чтобы сесть на самый что ни на есть крохотный «кукурузник» и полететь на край света, – а точнее, в маленький городок на склоне Денали, самой высокой горы в Северной Америке, – я бы сказала, что вы обкурились дури.

Но за тридцать дней многое может измениться. И еще больше у тебя могут отнять.

В эти последние несколько недель я точно знала только одно – как бы плохо ни обстояли дела, они всегда могут стать еще хуже.

Глава 2

Приземлиться – это значит просто опуститься на землю, надеясь, что ты не промахнешься мимо полосы

– Вон он, – говорит Филип, пролетев над несколькими горными вершинами и одной рукой, поднятой со штурвала, показывая на горстку зданий, виднеющихся вдалеке. – Хили, Аляска. Дом, милый дом.

– Надо же. Он такой… – Крошечный, хочется сказать мне. Он и правда совсем крошечный. Намного, намного меньше даже моего района в Сан-Диего, не говоря уже обо всем городе.

Впрочем, отсюда много не разглядишь. И не из-за гор, громады которых возвышаются над округой, словно давно забытые чудовища, а из-за странной мглы – Филип называет ее «гражданскими сумерками», хотя сейчас еще нет и пяти часов. Но я все равно могу разглядеть, что так называемый город, на который он показывает рукой, полон разномастных зданий, выстроенных вразнобой.

– Интересно, – говорю я наконец. – Он смотрится… интересно.

Это отнюдь не первое, что пришло мне в голову, поначалу я подумала, что этот городок напоминает замерзший ад, – но это самая вежливая из возможных формулировок. Филип начинает снижаться, готовясь к еще одному ужасному эпизоду, очередному в серии ужасных эпизодов, которые преследуют меня с тех самых пор, как десять часов назад я села на первый из трех самолетов.

И действительно, я только сейчас замечаю то, что в этом городишке с населением в тысячу человек считается аэропортом (спасибо тебе, Гугл), и тут Филип говорит:

– Держись, Грейс. Взлетная полоса здесь короткая, потому что длинную было бы слишком долго и трудно очищать от снега и льда. Так что посадка будет быстрой.

Я понятия не имею, что значит «посадка будет быстрой», но, по-моему, ничего хорошего это не сулит. А посему я хватаюсь за металлический стержень на двери кабины, который наверняка предназначен именно для таких целей, и крепко держусь за него, пока мы спускаемся все ниже и ниже.

– Ну, девочка, была не была, – говорит мне Филип. Это определенно совсем не то, что пассажирам хочется услышать от пилота, когда самолет еще находится в воздухе.

Приближается земля, белая и жесткая, и я зажмуриваю глаза.

Несколько секунд спустя я чувствую, что шасси самолета касается земли. Филип бьет по тормозам, и меня так резко бросает вперед, что от удара головой о приборную доску меня спасает только ремень безопасности. Самолет воет; не знаю, какая из его частей производит этот ужасающий звук, – быть может, этот вой, предвещающий наш близкий конец, издает он весь. А потому я стараюсь не сосредоточиваться на этой жути.

Особенно когда нас начинает заносить влево.

Я закусываю губу и жмурюсь, а мое сердце колотится так бешено, что, кажется, вот-вот вырвется из груди. Если это и вправду конец, мне ни к чему за ним наблюдать.

Эта мысль несколько отвлекает меня, и я гадаю, что чувствовали перед смертью мои мать и отец, а когда заставляю себя выкинуть из головы и это, наш маленький самолет, трясясь и вибрируя, начинает катиться все медленнее и наконец замирает на месте.

Я знаю, каково это – ждать конца, и сейчас меня трясет так, что дрожат даже пальцы на ногах.

Я медленно разлепляю глаза, борясь с позывом ощупать себя, дабы убедиться, что все части моего тела на месте. Но Филип только смеется и заключает:

– Хрестоматийный образец посадки.

Возможно, эта его хрестоматия являет собой роман ужасов. Или же он читал ее задом наперед.

Однако вслух я не говорю ничего. Просто улыбаюсь ему самой лучезарной моей улыбкой и достаю рюкзак, весь полет простоявший у меня в ногах. Вынимаю из него перчатки, которые мне прислал дядя Финн, и надеваю их. Затем открываю дверь кабины и спрыгиваю на летное поле, молясь, чтобы у меня не подогнулись ноги.

Они подгибаются, но только чуть-чуть.

Подождав несколько секунд, чтобы удостовериться, что у меня не случится нервный срыв, – и чтобы плотнее запахнуться в мою новенькую куртку, поскольку здесь всего восемь градусов[1], – я иду к хвосту самолета, чтобы выгрузить оттуда три чемодана, вмещающих в себя то, что еще осталось от моей жизни.

При взгляде на них меня пронзает душевная боль, но я не даю себе зациклиться ни на том, что мне пришлось оставить, ни на мысли о том, что в доме, где я выросла, теперь живут чужаки. Ведь стоит ли думать о покинутом доме и оставленных в нем принадлежностях для занятий живописью и наборе ударных инструментов, если я потеряла намного, намного больше?

И я просто хватаю один тяжелый чемодан из крошечного багажного отсека и опускаю его на землю. Прежде чем я успеваю потянуться за вторым, Филип выгружает оба остальных чемодана с такой легкостью, будто в них лежат подушки, а не все достояние, оставшееся у меня в этом мире.

– Поторопись, Грейс. Идем, пока ты не посинела от холода. – Он показывает кивком в сторону парковки – это даже не здание, а всего-навсего открытая стоянка для машин, которая находится от нас ярдах в двухстах, и мне хочется застонать. Здесь так холодно, что теперь меня трясет, но уже по другой причине. Как же можно жить в такой холодине? Это кажется мне чем-то нереальным, особенно если учесть, что, когда я проснулась сегодня утром, на градуснике было семьдесят градусов[2].

Мне остается только молча кивнуть, что я и делаю. Затем хватаю чемодан и качу его к маленькой залитой бетоном площадке, которая, судя по всему, служит Хили аэропортом. Как же это не похоже на многолюдные терминалы воздушной гавани Сан-Диего.

Филип с легкостью догоняет меня, неся в каждой руке по большому чемодану. Я хочу сказать ему, что он может просто-напросто вытянуть из них ручки и катить их на колесиках, но, как только моя нога ступает с взлетной полосы на белеющий вокруг нее снег, до меня доходит, почему он их несет – катить тяжелый чемодан по снегу практически невозможно.

Несмотря на мою теплую куртку и перчатки на синтетическом меху, я чувствую, что уже почти совсем заледенела, когда до парковки (к счастью, очищенной от снега) остается идти еще полпути. Что делать теперь, как добираться до школы-пансиона, в которой мой дядя работает директором, я не знаю и потому поворачиваюсь к Филипу, чтобы спросить, есть ли здесь такси «Убер». Но не успеваю я произнести хоть слово, как кто-то выходит из-за одного из стоящих на парковке пикапов и прямиком бросается ко мне.

Наверное, это моя двоюродная сестра Мэйси, думаю я, но так это или не так, сказать нельзя, поскольку вся она с головы до пят упакована в теплые зимние одежки.

– Наконец-то ты здесь! – говорит груда, состоящая из шапки, шарфа, куртки и зимнего полукомбинезона, и я вижу, что не ошиблась – это и впрямь Мэйси.

– Да, здесь, – сухо отвечаю я, гадая, не поздно ли отказаться от проживания с дядей Финном здесь, в Хили. Ведь любая жизнь в Сан-Диего наверняка лучше, чем прозябание в городке, аэропорт которого состоит из одной-единственной взлетной полосы и открытой парковки. Получив мое текстовое сообщение, Хезер просто умрет.

– Наконец-то! – повторяет Мэйси, обняв меня. Это у нее получается немного неуклюже, отчасти из-за ее зимней экипировки, отчасти из-за того, что, несмотря на разницу в возрасте – в свои семнадцать лет я на год старше нее, – она возвышается надо мной на целых восемь дюймов. – Я жду тебя уже больше часа.

Я обнимаю ее в ответ, но быстро отпускаю, сказав:

– Извини, мой самолет из Сиэтла опоздал. Не мог вылететь из-за грозы.

– Да, мы много чего слышали о тамошней погоде, – скорчив гримасу, отвечает Мэйси. – Уверена, что там она еще хуже, чем у нас.

Мне хочется возразить – многие мили снега и такое немыслимое количество теплой одежды, что это, пожалуй, будет почище скафандров, которые надевают астронавты для выхода в открытый космос, кажутся мне чем-то совершенно жутким. Но, хотя мы с Мэйси и приходимся друг другу двоюродными сестрами, я не очень-то хорошо ее знаю, и мне совсем не хочется ненароком обидеть ее. Если не считать дяди Финна, а теперь еще и Филипа, она единственный человек в этом городке, который мне знаком.

Не говоря уже о том, что они с дядей Финном – это все, что осталось от моей семьи.

А потому я просто молча пожимаю плечами.

Должно быть, это хороший ответ, поскольку Мэйси улыбается, затем поворачивается к Филипу, который по-прежнему держит в руках мои чемоданы:

– Огромное спасибо за то, что вы привезли ее к нам, дядя Филип. Папа говорит, что должен вам за это ящик пива.

– Не за что, Мэйс. Ведь у меня в Фербенксе все равно было несколько дел. – Он бросает это так небрежно, словно пролететь на самолете двести миль туда и двести обратно – это сущие пустяки. Впрочем, возможно, в здешних краях, где нет ничего, кроме снега и гор, так оно и есть. Ведь, если верить Википедии, в Хили и из него ведет только одна настоящая дорога, к тому же зимой иногда бывает закрыта и она.

Весь последний месяц я провела, пытаясь представить себе, каково это – жить здесь.

И теперь я это узнаю.

– Он говорит, что пиво будет у него в пятницу, так что вы сможете посмотреть игру по телевизору, как и полагается двум лучшим друзьям. – Она поворачивается ко мне: – Отец очень расстроился из-за того, что ему не удалось съездить за тобой самому, Грейс. В школе возникла нештатная ситуация, справиться с которой мог только он. Но папа велел мне позвать его, как только я привезу тебя домой.

– Пустяки, – говорю я. Что еще я могу сказать? Если я что-то и поняла за месяц, прошедший со дня гибели моих родителей, то это то, как мало значит большая часть вещей, составляющих твою жизнь.

Не все ли равно, кто подвезет меня, если в конце концов я все-таки окажусь в школе?

Не все ли равно, где я буду жить, если рядом не будет моих матери и отца?

Филип доходит до края расчищенной парковки и наконец ставит мои чемоданы на землю. Прощаясь, Мэйси быстро обнимает его, а я жму ему руку.

– Спасибо, что доставили меня в Хили.

– Обращайся. Если тебе понадобится куда-то полететь, я к твоим услугам. – Он подмигивает мне и, повернувшись, идет обратно к взлетной полосе, чтобы заняться своим самолетом.

Мы пару секунд смотрим ему вслед, затем Мэйси хватает выдвижные ручки двух чемоданов и начинает катить их к другому краю крошечной парковки. Она дает мне знак сделать то же самое с третьим моим чемоданом, и я так и поступаю, хотя сейчас мне больше всего хочется побежать за Филипом, снова забраться в его самолетик и попросить доставить меня обратно в Фербенкс. А еще лучше домой, в Сан-Диего.

Это желание становится еще острее, когда Мэйси говорит:

– Ты не хочешь по-маленькому? Отсюда до школы ехать добрых полтора часа.

Полтора часа? Как это может быть, если через весь город, похоже, можно проехать за пятнадцать, самое большее, за двадцать минут? Правда, когда мы подлетели к нему, я не увидела в нем ни одного здания, достаточно большого для того, чтобы в нем могли разместиться четыре сотни подростков, так что, возможно, школа-пансион находится вовсе не в Хили.

Я невольно начинаю думать о бесконечных реках и горах, окружающих этот городок со всех сторон, и гадать, где же я окажусь до того, как закончится сегодняшний день. А также о том, где именно я могла бы тут сходить по-маленькому.

– Нет, не хочу, – отвечаю я по прошествии минуты, хотя от нервов у меня крутит живот.

Я добиралась сюда целый день, и мне худо уже от одного этого, но, пока мы катим мои чемоданы сквозь сгущающиеся сумерки и морозный воздух, все очень быстро становится вообще каким-то сюром. Особенно когда Мэйси, пересекши парковку, доходит до снегохода, стоящего на самой кромке бетонной мостовой.

Поначалу я думаю, что это какая-то шутка, но тут она начинает грузить мои чемоданы на прицепные сани, и до меня доходит, что все это происходит на самом деле. Если приложению на моем смартфоне можно верить, я действительно сейчас поеду в сумерках на снегоходе по Аляске, причем в сильный мороз.

Не хватает только одного – злой ведьмы, которая, как в книге про страну Оз, будет смеяться, полагая, что она погубила и меня, и моего песика. Впрочем, теперь это, наверное, было бы уже излишним.

Я в оцепенении смотрю, как Мэйси пристегивает мои чемоданы к саням. Наверное, мне следовало бы ей помочь, но я понятия не имею, как это вообще можно сделать. И поскольку мне совсем не хочется, чтобы остатки моих пожитков оказались разбросаны по склону горы, я решаю, что лучше предоставить их транспортировку той, кто знает, как этого избежать.

– Вот, это наверняка тебе пригодится, – говорит моя кузина, открыв небольшую сумку, которая была уже приторочена к саням. Порывшись в ней, она достает зимний полукомбинезон и толстый шерстяной шарф. И то и другое окрашено в ярко-розовый цвет, который в детстве был моим любимым, но теперь нравится мне куда меньше. Судя по всему, Мэйси запомнила, что прежде я любила ярко-розовое, и я чувствую себя тронутой, когда она протягивает мне полукомбинезон и шарф.

– Спасибо, – говорю я и стараюсь выдавить из себя подобие улыбки.

После нескольких попыток мне наконец удается натянуть полукомбинезон поверх термобелья и флисовых пижамных штанов со смайликами (у меня есть только такие), которые я надела в Сиэтле по настоянию моего дяди. Затем смотрю на то, каким образом похожий на радугу шарф Мэйси обмотан вокруг ее шеи и лица и делаю то же самое с моим.

Это сложно, ведь мне нужно намотать его так, чтобы он не съехал с моего носа, едва только я пошевелюсь.

В конце концов я справляюсь, и тут Мэйси протягивает мне один из двух шлемов, которые были надеты на ручки руля снегохода.

– Это изотермический шлем, в нем тепло, а кроме того, он защитит твою голову в случае аварии, – объясняет она. – К тому же он будет предохранять твои глаза от холодного воздуха.

– У меня могут замерзнуть глаза? – спрашиваю я, беря у нее шлем и начиная психовать при мысли о том, как тяжело мне будет дышать теперь, когда я замотала шарфом нос.

– Нет, глаза не мерзнут, – отвечает Мэйси, не в силах удержаться от смеха. – Но благодаря щитку шлема они не будут слезиться и тебе станет комфортнее.

– А, ну да. – Я опускаю голову, чувствуя жар в щеках. – Я просто идиотка.

– Вовсе нет. – Мэйси обвивает рукой мои плечи и крепко прижимает меня к себе. – Аляска – это тебе не шутки. Приезжие осваиваются здесь не сразу. Но скоро ты привыкнешь.

Я на это даже не надеюсь – не могу представить себе, что эти холодные чужие места когда-нибудь покажутся мне привычными, но вслух ничего не говорю. Ведь Мэйси уже столько всего сделала, чтобы я почувствовала, что здесь мой дом.

– Мне так жаль, что тебе пришлось приехать сюда, Грейс, – продолжает она. – То есть я, конечно, рада тебя видеть, просто я сожалею, что… – Она осекается, не закончив фразы, но сейчас я уже к этому привыкла. После того как мои друзья и учителя целый месяц обходили эту тему, я поняла, что никто не хочет вслух говорить о том, что мои родители погибли.

Но я слишком устала, чтобы что-то уточнять, и вместо этого просто надеваю на голову шлем и застегиваю его, как мне показала Мэйси.

– Готова? – спрашивает она после того, как шлем закрывает от холода и ветра мои голову и лицо.

Я отвечаю так же, как ответила, когда Филип задал мне этот вопрос в Фербенксе:

– Да. Вполне.

Я жду, когда Мэйси оседлает снегоход, и сажусь позади нее.

– Держись за мою талию! – кричит она, заведя мотор, и я держусь. Несколько секунд – и мы уже мчимся сквозь сумрак, заволакивающий все, что находится впереди.

Никогда в жизни мне еще не было так страшно.

Глава 3

Если ты живешь в башне, это еще не значит, что ты принц

Поездка оказывается совсем не такой ужасной, как я думала.

То есть приятной ее не назовешь, но дело тут скорее в том, что я нахожусь в пути уже целый день и мне просто хочется наконец очутиться в таком месте, где можно задержаться на большее время, чем требуется для пересадки с одного рейса на другой. Даже если это место – всего-навсего сиденье снегохода, на котором мне надо проделать долгий и длинный путь.

А если бы это место оказалось к тому же еще и теплым и откуда-то издалека до меня не доносился бы вой здешних диких зверей, то я бы вообще тащилась от восторга. Но сейчас все мое тело ниже талии полностью онемело.

Я пытаюсь понять, как можно вернуть чувствительность моему заду, когда мы внезапно резко сворачиваем с тропы (да, да, это именно тропа, причем в самом широком смысле этого слова) на нечто вроде плато, расположенное на склоне горы. И только когда мы проезжаем по очередной роще, я наконец вижу, что впереди горят огни.

– Это и есть частная школа Кэтмир? – кричу я.

– Ага. – Мэйси немного снижает скорость, объезжая деревья так, будто наша поездка – это слалом-гигант. – Мы будем на месте минут через пять.

Слава богу. Если бы мне пришлось ехать дольше в такой мороз, я бы, наверное, напрочь отморозила несколько пальцев ног, несмотря на мои двойные шерстяные носки. Конечно, все знают, что на Аляске холодно, но могу сказать, что холод тут вообще несусветный, к тому же я была к нему не готова.

Вдалеке опять слышится вой, но теперь, когда мы выехали из леса на открытое место, все мое внимание приковывает к себе не он, а огромное здание, приближающееся с каждой секундой.

Вернее, не просто здание, а целый замок, поскольку это явно не похоже на современный архитектурный стиль. И совершенно не похоже ни на одну из когда-либо виденных мною школ. До того как отправиться в путь, я пыталась погуглить частную среднюю школу Кэтмир, но, судя по всему, она настолько элитарная, что сведения о ней так и не просочились в Гугл.

Во-первых, она чертовски велика… и занимает чертовски много места. Отсюда кажется, что возведенная перед этим замком кирпичная стена охватывает половину горы.

Во-вторых, она чертовски красива – о подобной архитектуре мне доводилось слышать только на занятиях по искусству. У нее стрельчатые арки, изящные контрфорсы, затейливо украшенные окна.

А в-третьих, когда мы подъезжаем ближе, я начинаю гадать, обман ли это зрения или же я правда вижу горгулий, самых настоящих горгулий, высеченных в верхней части стен. Я понимаю, что это всего лишь мое разыгравшееся воображение, но я бы погрешила против истины, если бы сказала, что мне не пришла в голову мысль о том, что, когда мы наконец прибудем в Кэтмир, там нас будет ждать Квазимодо.

Мэйси останавливается перед громадными воротами и набирает код. Несколько секунд спустя ворота распахиваются и мы едем дальше.

Чем ближе мы подъезжаем к зданию школы, тем более сюрным кажется мне все вокруг. Как будто я попала в фильм ужасов или в картину Сальвадора Дали. Частная школа Кэт-мир выглядит как замок из готического романа, но вокруг нее все-таки нету рва, а вход не охраняет огнедышащий дракон. Перед нами тянется всего-навсего длинная извилистая подъездная дорога, похожая на подъездную дорогу любой закрытой частной школы из тех, что я видела по телевизору – если не считать того, что эту дорогу покрывает снег. Правда, теперь это меня уже не удивляет. В конце дороги виднеются грандиозные и чрезвычайно нарядные двери.

Старинные, антикварные двери замка.

Я трясу головой, чтобы прочистить ее. Ну, в самом деле, что теперь вообще представляет из себя моя жизнь?

– Как я тебе и говорила, в поездке сюда нет абсолютно ничего страшного, – произносит Мэйси, остановив снегоход, полозья которого вздымают облако снежной пыли. – Мы не увидели даже американского северного оленя, не говоря уже о волках.

Она права, так что я просто киваю и пытаюсь сделать вид, будто не потрясена.

Будто у меня не сжимается сердце, а мой мир не перевернулся вверх тормашками – во второй раз за месяц.

Будто со мной все путем.

– Давай отнесем твои чемоданы к тебе в комнату и распакуем их. Это поможет тебе успокоиться и снять напряжение.

Мэйси слезает со снегохода, затем снимает шлем и шапку. Сейчас я впервые вижу ее с непокрытой головой и не могу не улыбнуться при виде ее шевелюры, выкрашенной в радужные цвета. Прическа у нее короткая, с разной длиной волос, и, казалось бы, после трех часов в шлеме эти волосы должны были слипнуться и приклеиться к голове, но нет, они выглядят так, словно она только что вышла из салона красоты.

Что, как я теперь вижу, вполне соответствует остальному ее обличью – ее идеально сочетающиеся друг с другом куртка, сапоги и зимний полукомбинезон смотрятся, словно прикид модели с обложки какого-то модного журнала, издающегося в здешней аляскинской глуши.

А вот я наверняка выгляжу сейчас так, будто пару раундов дралась с рассвирепевшим северным оленем. И проиграла. Причем с разгромным счетом. Во всяком случае, чувствую я себя именно так.

Мэйси быстро сгружает с саней мои чемоданы, и на сей раз я беру два из них. Но успеваю пройти только несколько шагов по очень длинной пешеходной дорожке, ведущей к внушительным парадным дверям, когда начинаю чувствовать, что мне трудно дышать.

– Это из-за высоты, – объясняет Мэйси, беря у меня один чемодан. – Мы поднялись сюда довольно быстро, и, поскольку ты приехала к нам из города, находящегося на уровне моря, тебе понадобится несколько дней, чтобы привыкнуть к здешнему разреженному воздуху.

От мысли о том, что здесь я не смогу нормально дышать, у меня, похоже, начинается паническая атака, которую я сдерживала целый день. Закрыв глаза, я делаю глубокий вдох – настолько глубокий, насколько я вообще могу вдохнуть на такой высоте – и пытаюсь предотвратить ее.

Вдох, пятисекундная задержка дыхания, выдох. Вдох, десятисекундная задержка дыхания, выдох. Так, как меня учила мать Хезер. Доктор Блейк – психотерапевт, и в последнее время она дала мне немало рекомендаций по борьбе с паническими атаками, которые мучают меня с момента гибели моих родителей. Но я отнюдь не уверена, помогут ли мне ее советы теперь.

Однако я не могу стоять здесь вечно, подобно одной из горгулий, глядящих на меня сверху. Тем более что я даже с закрытыми глазами чувствую, как встревожена Мэйси.

Я делаю еще один глубокий вздох, открываю глаза и смотрю на мою двоюродную сестру с улыбкой, хотя мне совсем не весело.

– Играй роль, пока роль не станет тобой, – это все еще актуально, да?

– Все будет хорошо, – говорит она, сочувственно глядя на меня. – Просто постой здесь и отдышись. А я поднесу твои чемоданы к дверям.

– Не надо, я вполне могу сделать это сама.

– Нет, кроме шуток, мне это нетрудно. Просто постой здесь минутку, успокойся и расслабься. – Она поднимает руку, делая мне знак постоять и подождать. – Нам некуда спешить.

По ее просящему тону я понимаю – лучше не спорить, и не вступаю в спор. Тем более что из-за панической атаки, которую я пытаюсь преодолеть, мне стало еще труднее дышать. А посему я просто киваю и смотрю, как Мэйси по одному переносит мои чемоданы к парадным дверям школы.

И тут мое внимание привлекает красное пятно, мелькнувшее где-то наверху.

Оно появляется и исчезает так быстро, что я совсем не уверена, в самом ли деле оно там было. Однако вот оно мелькает опять. Что-то красное, на миг показавшееся в освещенном окне самой высокой из здешних башен.

Я не знаю, кто это был, не знаю, важно ли это вообще, но продолжаю стоять и смотреть. Гадая, покажется ли этот человек еще раз.

Ждать мне приходится недолго.

Я не могу разглядеть его ясно – до окна далеко, вокруг темно, к тому же картину искажает оконное стекло – но мне кажется, что я вижу волевой подбородок, темные волосы и то ли красную толстовку, то ли красный пиджак на фоне освещенной комнаты.

Это совсем немного, и у меня не было никаких причин обращать на это внимание и тем более сосредоточивать его на этой красной то ли толстовке, то ли пиджаке, однако я вдруг обнаруживаю, что мой взгляд был прикован к окну башни так долго, что за это время Мэйси успела поднять все три моих чемодана на высокое крыльцо.

– Ну как, ты готова попробовать еще раз? – кричит она, стоя у дверей.

– О да, само собой. – Я начинаю подниматься по лестнице, состоящей примерно из тридцати ступенек, стараясь не обращать внимания на головокружение. Горная болезнь – это еще одна штука, о которой мне никогда не приходилось беспокоиться в Сан-Диего.

Фантастика.

Я бросаю на окно башни еще один, последний взгляд, но, как я и ожидала, того, кто смотрел на меня из него, там больше нет. На миг меня пронзает не поддающееся объяснению разочарование. Но оно не имеет смысла, и я отбрасываю его прочь. Сейчас мне надо беспокоиться о куда более важных вещах.

– Потрясное место, – говорю я моей двоюродной сестре. Она открывает одну из дверных створок, и мы заходим внутрь.

И вот так штука – я полагала, что этот замок с его стрельчатыми арками и затейливыми каменными украшениями здорово впечатляет, если смотреть на него снаружи, но теперь, когда я вижу его изнутри… Теперь, когда я вижу его изнутри, у меня возникает такое чувство, будто мне немедля следует сделать реверанс. Или хотя бы расшаркаться. Да, круто. Просто офигеть.

Не знаю, на что мне смотреть в первую очередь – на высокий потолок с его изысканной люстрой из черного хрусталя или на огонь, ревущий в камине, который занимает немалую часть правой стены вестибюля.

– Клево, правда? – с ухмылкой говорит Мэйси, подойдя ко мне сзади.

– Так клево, что нет слов, – соглашаюсь я. – Это просто…

– Знаю, волшебно. – Мэйси поднимает брови. – Хочешь увидеть побольше?

Еще бы. Я все еще не в восторге от перспективы учебы в этой аляскинской школе-пансионе, но это вовсе не значит, что мне не хочется осмотреть замок. Потому что это самый настоящий замок, с каменными стенами и изысканными гобеленами, которыми я хочу полюбоваться, остановившись по дороге в следующее помещение, являющее собой нечто вроде зала отдыха для учеников.

Единственная проблема заключается в том, что чем глубже мы заходим, тем больше учеников попадается на нашем пути. Одни из них стоят маленькими группами, разговаривая и смеясь, в то время как другие сидят за несколькими исцарапанными деревянными столами, склонясь над книгами, смартфонами или экранами ноутбуков. В дальнем углу на красно-золотых диванах, с виду антикварных, сидят шестеро парней, играющих в игровую приставку, соединенную с огромным телевизором, меж тем как еще несколько учеников стоят вокруг и смотрят.

Только когда мы подходим ближе, до меня доходит, что они смотрят вовсе не на видеоигру. И не в свои книги. И даже не на экраны смартфонов. Все они глядят на меня, пока Мэйси ведет меня по центру комнаты – и не просто ведет, а демонстрирует меня им.

У меня сжимается сердце, я опускаю голову, чтобы скрыть смущение. Я понимаю, что все хотят рассмотреть новую ученицу, тем более что она приходится племянницей директору школы, но как бы хорошо я ни понимала их чувства, от этого мне отнюдь не легче переносить изучающие взгляды всех этих чужаков. Особенно если учесть, что мои волосы жутко примяты шлемом.

Мне приходится прикладывать такие большие усилия, чтобы избегать зрительных контактов и продолжать кое-как дышать, что я не могу произнести ни слова, но, когда зал отдыха оказывается позади и мы выходим в длинный извилистый коридор, я наконец говорю Мэйси:

– Поверить не могу, что ты в самом деле учишься здесь.

– Здесь учимся мы обе, – с улыбкой напоминает она.

– Да, но… – Я только что прибыла сюда, и мне никогда еще не приходилось чувствовать себя так некомфортно, как сейчас.

– Но что? – спрашивает она, изогнув брови.

– Все это нелегко переварить. – Я вглядываюсь в великолепные витражи, красующиеся в наружной стене, и в затейливую резьбу по камню, украшающую сводчатый потолок.

– Верно. – Она замедляет шаг, чтобы я смогла ее догнать. – Но здесь наш дом.

– Здесь твой дом, – шепчу я, изо всех силах стараясь не думать о доме, оставшемся в Сан-Диего, где самыми причудливыми вещицами были ветроловки моей матери, подвешенные на парадном крыльце.

– Наш дом, – отвечает она, доставая телефон и отправляя кому-то короткое сообщение. – Вот увидишь. Кстати, папа хочет, чтобы я предоставила тебе выбор относительно твоего размещения.

– Размещения? – переспрашиваю я, оглядывая замок, и в голове моей проносятся мысли о привидениях и оживающих рыцарских доспехах.

– Ну, дело в том, что на этот семестр все комнаты на одного уже распределены. Папа сказал мне, что мы могли бы кое-кого переселить, чтобы все-таки раздобыть для тебя такую комнату, но я очень надеялась, что вместо этого ты, быть может, предпочтешь поселиться вместе со мной. – На секунду на ее лице появляется улыбка, полная надежды, но быстро гаснет, и она продолжает: – Но мне вполне понятно, что тебе, возможно, хочется побыть одной после…

Она замолкает, как и все до нее. Это достает меня, как доставало всякий раз прежде. Обычно я игнорирую такие вещи, но на сей раз я не могу удержаться от вопроса:

– После чего?

Хотя бы на сей раз мне хочется, чтобы эти слова произнес кто-то другой. Возможно, тогда это покажется мне более реальным и менее похожим на ночной кошмар.

Вот только у Мэйси перехватывает дыхание, и она становится белой, как лежащий снаружи снег. Нет, это определенно будет не она. И с моей стороны нечестно ожидать, что это скажет именно моя кузина.

– Прости, – шепчет она, и вид у нее такой, словно она вот-вот заплачет. Нет, туда мы с ней не пойдем. Только не теперь, когда единственное, что не дает мне распасться на куски, – это мой горячий нрав и мое умение отделять важное от второстепенного.

И я ни за что не откажусь ни от первого, ни от второго. Только не здесь, не перед моей кузиной и не в присутствии всех этих учеников. И не теперь, когда их взгляды говорят о том, что в здешнем зоопарке я для них самый новый и интересный зверь.

А потому вместо того, чтобы упасть в объятия Мэйси, чего я отчаянно хочу, вместо того, чтобы позволять себе думать о том, как мне недостает моего дома, моих родителей и моей прежней жизни, я отстраняюсь и изображаю на лице самую лучезарную из моих улыбок.

– Почему бы тебе не проводить меня в нашу комнату?

Тревога в ее глазах нисколько не убывает, но к ней определенно прибавляется радость.

– В нашу комнату? Правда?

Мысленно я глубоко вздыхаю и говорю «прощай» моей мечте об уединении и покое. Это оказывается не так уж трудно, ведь за последний месяц я потеряла куда больше, чем такая штука, как личное пространство.

– Конечно, правда. Жить в одной комнате с тобой – это просто супер.

Один раз я уже расстроила ее, что отнюдь не в моем стиле. Как и изгнание кого-то из учеников из его или ее комнаты. Последнее не только было бы сущим хамством и отдавало бы семейственностью, но и настроило бы всех против меня, что определенно не входит в мои планы.

– Класс! – Мэйси ухмыляется и на миг крепко обнимает меня. Затем смотрит на свой смартфон и картинно закатывает глаза. – Папа все еще не ответил на мое сообщение – он все время забывает проверять свой телефон. Послушай, подожди тут, а я схожу за ним. Я знаю, что он хотел увидеть тебя сразу после нашего прибытия в школу.

– Я могу пойти с тобой…

– Грейс, пожалуйста, просто посиди тут и подожди. – Она показывает на два кресла во французском провинциальном стиле XVII–XVIII веков, которые стоят по краям маленького, изысканно украшенного шахматного столика, поставленного в нише справа от лестницы. – Уверена, что ты вконец измоталась, и я легко разберусь с этим сама, честное слово. Отдохни минутку, пока я буду ходить за папой.

Поскольку она права – у меня болит голова и мне по-прежнему трудно дышать, – я просто молча киваю и плюхаюсь на ближайшее кресло. Я неимоверно устала, и мне хочется одного – откинуться на спинку и на минуту закрыть глаза. Но я боюсь, что если сделаю это, то засну. А я ни за что не стану так рисковать – мне совсем не улыбается стать девушкой, которая пустила на себя слюни, заснув в коридоре в свой самый первый день в школе… или в любой другой.

Скорее не из настоящего любопытства, а для того, чтобы не дать себе задремать, я беру в руку одну из стоящих передо мной шахматных фигур. Она искусно вырезана из мрамора, и, когда до меня доходит, на что именно я смотрю, у меня округляются глаза. Фигура представляет собой великолепное изображение вампира, включающее в себя традиционный черный плащ, грозное лицо и оскаленные клыки. Это настолько хорошо сочетается с атмосферой замка в стиле готических романов, что не может не забавлять. К тому же сделан вампир с необычайным искусством.

Заинтригованная, я протягиваю руку и беру одну из фигур, стоящих на противоположной стороне доски. И едва не разражаюсь смехом, когда понимаю, что это дракон – свирепый, величественный, с огромными крыльями. И невероятно красивый.

Как и весь этот комплект шахматных фигур.

Я ставлю этого дракона обратно на столик и беру другого. Вид у него менее свирепый, но с этими своими полузакрытыми сонными глазами и сложенными крыльями он выглядит еще более изысканно. Я внимательно рассматриваю его, любуясь искусной проработкой всех деталей. Все в нем, начиная с идеально выполненных кончиков крыльев и кончая аккуратно вырезанным изгибом каждого из когтей, свидетельствует о том, с каким тщанием работал тот, кто изготовил эту фигуру. Я никогда не увлекалась шахматами, но, возможно, такой их комплект изменит мое отношение к этой древней игре.

Поставив на столик фигуру дракона, я опять протягиваю руку к другому краю доски и беру с нее королеву вампиров. Она прекрасна, у нее длинные струящиеся волосы и прихотливо украшенный плащ.

– На твоем месте я был бы с ней осторожен. Она умеет больно кусаться. – Кто-то, говорящий низким рокочущим голосом, произносит эти слова так близко, что я чуть не падаю со своего кресла. Вскочив, я со стуком роняю шахматную фигуру, резко поворачиваюсь с неистово бьющимся сердцем – и оказываюсь лицом к лицу с самым потрясающим парнем, которого когда-либо видели мои глаза. И дело не только в том, что он привлекателен… хотя этого у него определенно не отнять.

Однако в нем есть и нечто большее, нечто особенное, мощное, ошеломляющее, хотя я понятия не имею, что это может быть. Ясное дело, это из-за его лица – такие лица любили воспевать поэты XIX века. Оно слишком пронзительно, чтобы его можно было назвать прекрасным, и в то же время так великолепно, что иначе его все-таки не назовешь.

Высоченные скулы.

Полные красные губы.

Острый подбородок.

Гладкая, алебастровая кожа.

А глаза… они похожи на бездонный черный обсидиан и, кажется, могут видеть все, не показывая ничего. К тому же их обрамляют до неприличия длинные и густые ресницы.

И, что еще хуже, взор этих всеведущих глаз сосредоточен сейчас на мне, и мне вдруг становится страшно – а вдруг этот парень может видеть все то, что я так упорно стараюсь скрыть? Я хочу опустить голову, отвести глаза, но не могу, ибо нахожусь в плену его взгляда, зачарованная исходящим от него магнетизмом.

Я с усилием сглатываю, чтобы восстановить дыхание.

Но у меня ничего не выходит.

Он приподнимает один уголок рта в кривой улыбке, которая отдается в каждой клеточке моего тела. Причем эта его самодовольная ухмылка ясно говорит о том, что он отлично понимает, какой эффект производит на меня. И, что еще хуже, наслаждается им.

Меня охватывает раздражение и растапливает лед бесчувствия, который сковывал мое сердце с тех самых пор, как мои родители погибли. Я пробуждаюсь от оцепенения, которое одно только и не давало мне выть белугой весь день от несправедливости того, что произошло. От боли, ужаса и беспомощности, которые целиком заполнили мою жизнь.

Это неприятное чувство. И тот факт, что его пробудил во мне именно этот парень с его самодовольной ухмылкой и холодными глазами, которые упорно держат мои собственные глаза в плену и в то же время требуют, чтобы я не слишком приглядывалась, бесит меня еще больше.

Именно гнев в конце концов дает мне силы оторвать взгляд от этих его глаз. После чего я начинаю лихорадочно искать, на чем бы сосредоточиться теперь.

К сожалению, он стоит прямо передо мной, так близко, что загораживает от меня помещение.

Делая все, чтобы не встречаться с ним глазами, я пытаюсь смотреть куда угодно, только не на его лицо. И вместо лица мой взгляд упирается в его длинное стройное тело. О чем я тут же начинаю жалеть, поскольку черные джинсы и футболка только подчеркивают его плоский живот и твердые, рельефные бицепсы. Не говоря уже о широченных плечах, которые, собственно, и не дают мне видеть все остальное.

А если добавить к этому еще и густые черные волосы, пожалуй, чуть длинноватые, так что они падают ему на лицо и ласкают его невероятно красивые скулы, становится ясно, что мне остается только одно – сдаться. И признать, что, несмотря на свою гадкую ухмылку, это парень до жути сексуален.

А еще немного ядовит, на редкость необуздан и невероятно опасен.

Когда все это наконец доходит до меня, из моих легких вылетает даже то небольшое количество кислорода, которое мне удалось закачать в них на этой высоте. Что злит меня еще больше. С каких это пор я превратилась в героиню любовного романа? В новенькую, впавшую в экстаз при виде самого обольстительного и недосягаемого парня в школе?

Ну, нет, обойдется.

Твердо решив подавить всю эту хрень в зародыше, я заставляю себя еще раз посмотреть на его лицо. И на сей раз, когда наши взгляды встречаются, понимаю, что, даже если я вдруг начала вести себя как банальная дура из слезливого романа, это совершенно неважно.

Один взгляд – и мне становится ясно, что этот темноволосый парень с непроницаемыми глазами, явно готовый посылать всех и вся, не может быть героем ничьего романа. И уж подавно героем моего.

БОЛЬНО КУСАТЬСЯ

УМЕЮТ НЕ ТОЛЬКО

КОРОЛЕВЫ ВАМПИРОВ

Твердо решив, что эта дуэль взглядов, немного отдающая демонстрацией его превосходства, должна прекратиться, я пытаюсь отыскать хоть что-то, чтобы разрядить напряжение. И прихожу к выводу, что лучше всего просто-напросто ответить на то, что он мне сейчас сказал.

– Кто умеет больно кусаться?

Он протягивает руку, берет со столика фигурку королевы и показывает ее мне:

– По правде говоря, она далеко не милашка.

Я воззряюсь на него:

– Это же просто шахматная фигура.

Его черные обсидиановые глаза блестят.

– Ну, и что с того?

– А то, что это всего лишь шахматная фигура, вырезанная из мрамора. Она никого не может укусить.

Он склоняет голову, как бы говоря: почем знать?

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим.

– На небе и земле, – машинально поправляю его я.

Он вопросительно выгибает одну угольно-черную бровь, и я продолжаю:

– Цитата звучит так: «Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим»[3].

– В самом деле? – Выражение его лица не изменилось, но в тоне звучит насмешка, как будто ошибку допустила я, а не он. Но я знаю, что не ошиблась, – в прошлом месяце моя группа продвинутой предуниверситетской подготовки закончила проходить «Гамлета», причем наш учитель обсасывал эту цитату целую вечность. – Пожалуй, моя версия нравится мне больше.

– Несмотря на то что она неверна?

– Именно потому, что она неверна.

Я понятия не имею, как следует отвечать на такое, а потому просто качаю головой. И начинаю гадать, очень ли капитально я заплутаю, если прямо сейчас отправлюсь на поиски Мэйси и дяди Финна. Надо полагать, очень, ведь это здание огромно, но, пожалуй, мне все-таки следовало бы рискнуть. Потому что чем дольше я остаюсь здесь, тем яснее понимаю, что этот парень не только полон загадок, но и внушает страх.

Не знаю, что из этого хуже. И с каждой секундой все больше убеждаюсь, что мне совсем не хочется это узнать.

– Мне надо идти. – Я выдавливаю из себя эти слова, только сейчас осознав, что все это время у меня были стиснуты зубы.

– Да, надо. – Он делает шаг назад и кивком показывает на комнату отдыха, которую мы с Мэйси только что миновали: – Дверь вон там.

Я ожидала не такого ответа, и его слова застают меня врасплох.

– То есть ты хочешь сказать мне: скатертью дорога?

Он пожимает плечами:

– Если уедешь и оставишь эту школу, мне плевать, как ты истолкуешь мои слова. Я не раз предупреждал твоего дядю, что тут тебе будет небезопасно, но ты ему, видимо, не очень-то дорога.

Меня обжигает гнев, и в нем сгорают последние остатки оцепенения и бесчувствия, которыми было объято мое сердце.

– Да кто ты вообще такой? Здешний записной недоброжелатель?

– Недоброжелатель? – Тон у него такой же мерзкий, как и его лицо. – Поверь мне, здесь тебе не светит более доброжелательный прием.

– Значит, вот оно, да? – Я поднимаю брови и раскидываю руки. – Это и есть ваше «добро пожаловать на Аляску»?

– Скорее, добро пожаловать в ад. А теперь вали отсюда.

Он рявкает это так свирепо, что меня охватывает страх. Но в то же время я разъяряюсь донельзя.

– Ты ведешь себя как козел, потому что у тебя в жопе застряла палка? – вопрошаю я. – Или же всегда бываешь таким обаяшкой?

Эти слова слетают с моего языка еще до того, как я осознаю, что собираюсь их сказать. Но я о них не жалею, ведь на его лице отражается потрясение и стирает эту его омерзительную самодовольную ухмылку.

Во всяком случае, на минуту. Затем он открывает ответный огонь:

– Если это все, на что ты способна, то здесь тебе не продержаться и часа.

Я знаю, что мне не стоит задавать этот вопрос, но вид у него такой надменный, что я ничего не могу с собой поделать.

– И что же случится потом?

– Тебя сожрут. – Он не говорит: «Это же элементарно», но определенно подразумевает именно это, отчего я свирепею еще больше.

– Да ну? Ты в самом деле так думаешь? – Я картинно закатываю глаза. – Знаешь что? Выкуси!

– Это вряд ли. – Он меряет меня взглядом. – Думаю, из тебя не вышла бы даже закуска.

Подойдя ближе, он наклоняется почти к самому моему уху.

– Но, быть может, вышел бы быстрый перекус. – Его зубы щелкают, громко, резко, я вздрагиваю, и вместе с тем меня пробирает дрожь.

Что мне не нравится… совсем.

Я оглядываюсь, желая узнать, смотрит ли кто-то еще на всю эту жуткую сцену. Но если прежде все пялились на меня во все глаза, то сейчас все до одного лезут из кожи вон, пытаясь вообще не глядеть в мою сторону. Один долговязый парнишка с густой копной рыжих волос идет по залу, так неуклюже отвернув голову, что едва не врезается в другого ученика.

Так что с тем типом, с которым я веду разговор, все ясно.

Твердо решив овладеть ситуацией, а также самой собой, я делаю большой шаг назад. Затем, стараясь не обращать внимания на мое бешено колотящееся сердце и нервную дрожь, говорю:

– Да что с тобой? Чего тебе не хватает? – В самом деле, он ведет себя как взбесившийся белый медведь.

– Не воображаешь ли ты, что у тебя в запасе есть несколько веков жизни? – На его лице снова играет все та же самодовольная ухмылка – он явно гордится тем, что смог меня достать, и на мгновение, всего лишь на мгновение у меня мелькает мысль о том, как приятно было бы всадить кулак в этот его мерзкий рот.

– Послушай, тебе вовсе не обязательно быть таким…

– Не указывай мне, каким я должен быть, а каким не должен. Тем более что ты понятия не имеешь, во что ты ввязалась.

– О, только не это! – Я изображаю испуг. – Это и есть та часть повествования, в которой ты рассказываешь мне про больших и страшных чудовищ, которые обитают в больших и страшных дебрях Аляски?

– Нет, это та часть, в которой я показываю тебе больших и страшных чудовищ, которые обитают прямо здесь, в этом замке. – Он делает шаг вперед, вновь приблизившись ко мне.

И мое сердце снова начинает биться, как бьется пойманная птица.

Мне это не нравится. Совсем.

Мне не нравится, что он взял надо мною верх, не нравится, что, оказавшись рядом с ним, я начинаю испытывать такие чувства, которых никак не должна испытывать к парню, ведущему себя со мной как последняя скотина. И еще больше мне не нравится, что по его глазам я вижу – для него эти мои чувства отнюдь не секрет.

Очень унизительно сознавать, что я так остро реагирую на типа, который явно не питает ко мне ничего, кроме презрения, и я, дрожа, делаю шаг назад. Затем еще шаг. И еще.

Но он идет одновременно со мной, делая шаг вперед при каждом моем шаге назад, пока я не оказываюсь зажатой между ним и шахматным столиком, край которого врезается в заднюю часть моих бедер. И хотя теперь парень стоит ко мне почти вплотную, он склоняется еще ближе к моему лицу, так что теперь я чувствую на щеке его теплое дыхание и прикосновение черных шелковистых волос.

– Что ты… – У меня перехватывает дыхание. – Что ты делаешь? – говорю я, когда он протягивает руку куда-то за мою спину.

Поначалу он молчит, но, когда немного подается назад, я вижу в его руке одну из шахматных фигур, изображающих драконов. Он показывает ее мне, вызывающе изогнув одну бровь, и отвечает:

– Ты сама хотела посмотреть на чудовищ.

Этот дракон выглядит свирепым, глаза его прищурены, одна когтистая лапа поднята, пасть раскрыта, и в ней виднеются острые треугольные зубы. Но это так и так всего лишь шахматная фигура.

– Я не испытываю страха перед трехдюймовым драконом.

– А следовало бы.

– Да ну? – Мой голос звучит сдавленно, потому что, хотя парень и подался немного назад, он по-прежнему остается слишком близко. Так близко, что я опять ощущаю и его дыхание на моей щеке, и жар его тела. Так близко, что стоит мне сделать глубокий вдох, как моя грудь коснется его груди.

От этой мысли меня вновь охватывает трепет. Я не могу отступить, мне просто некуда, но могу немного отклониться назад. Что я и делаю, меж тем как эти его бездонные темные глаза следят за каждым моим движением.

Молчание тянется одну… десять… двадцать пять секунд, прежде чем он наконец прерывает его:

– Если ты не страшишься зловещих ночных тварей, то чего же ты тогда боишься?

Перед моим мысленным взором встает искореженная машина моих родителей, затем я словно наяву вижу их изуродованные тела. В Сан-Диего у них оставался только один родной человек – я. Мэйси и дядя Финн были далеко, поэтому именно мне пришлось ехать в морг и опознавать их останки. Именно мне пришлось увидеть их окровавленными, с раздробленными костями, такими, какими они были до того, как их привел в порядок бальзамировщик в похоронном бюро.

Меня переполняет так хорошо знакомая мне боль, но я опять делаю то, что проделывала все последние недели, – давлю ее в себе. Притворяюсь, что ее нет.

– Мало чего, – отвечаю я так небрежно, как только могу. – Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.

При этих словах он замирает и все его тело так напрягается, что кажется, еще немного – и оно расколется на куски. Даже глаза у него становятся иными – из них вмиг уходит все буйство и остается только оцепенелость.

Оцепенелость и мука, запрятанная так глубоко, что она почти не видна под слоями защитной брони, которыми он ее загородил.

Но я все-таки вижу ее. Более того, я чувствую, как она перекликается с моей собственной болью.

Это чувство ужасно и вместе с тем внушает благоговение. Оно настолько ужасно, что я едва могу вынести его, и внушает такое глубокое благоговение, что я не в силах его подавить.

И я не давлю его в себе. Как не давит его и он.

Вместо этого мы оба стоим, оцепенев. Мы опустошены, и нас объединяют некие узы, которые я чувствую, хотя и не могу постичь их сути, узы, порожденные тем, что пережила я, и тем, что пережил он.

Не знаю, как долго мы стоим так, неотрывно глядя друг другу в глаза, и каждый из нас признает боль другого, потому что не может признаться в своей.

Это продолжается долго, достаточно долго для того, чтобы из меня улетучилась вся моя злость.

Достаточно долго, чтобы я разглядела серебристые искорки в его темных, как полночь, глазах – далекие-далекие звезды, сияющие во мраке, который он даже не пытается скрыть.

И более чем достаточно, чтобы взять под контроль мое неистово колотящееся сердце. Во всяком случае, до того как он нежно берет в руку одну из моих бесчисленных кудряшек.

И у меня снова перехватывает дух.

Он распрямляет кудряшку, и меня пронизывает жар – мне становится тепло впервые после того, как я открыла дверь самолета Филипа в Хили. Это сбивает с толку, ошеломляет, и я совершенно не представляю, что с этим делать.

Всего пять минут назад этот парень вел себя со мной как последнее чмо. Но теперь… теперь я уже вообще ничего не понимаю. И знаю только, что мне нужно хоть какое-то личное пространство. И сон. И возможность несколько минут подышать.

Подумав об этом, я поднимаю руки и нажимаю на его плечи, пытаясь заставить парня немного отодвинуться назад, чтобы дать мне больше места. Но это все равно что толкать гранитную стену. Он не сдвигается с места.

Во всяком случае, до тех пор, пока я не шепчу:

– Пожалуйста.

Он ждет еще секунду, две, три, пока у меня вконец не туманятся мысли, а руки не начинают трястись, потом наконец отпускает мою кудряшку и делает шаг назад.

После чего запускает руку в свои черные волосы. Его длинная челка расходится в стороны, и становится виден извилистый шрам, тянущийся от середины его левой брови до левого уголка губ. Эта отметина белая и тонкая, едва различимая на его бледной коже, но ее все-таки можно заметить, особенно если смотреть на жутковатый белесый клинышек возле конца его черной брови.

По идее, это должно было бы сделать его менее привлекательным, должно было бы свести на нет тот разительный эффект, который производит его обличье, но вместо этого шрам всего лишь придает ему еще более грозный и опасный вид, превращая из просто очередного красавчика с ангельским лицом в намного, намного более неотразимого падшего ангела, этакого плохого парня с мощной энергетикой… силу которой могли бы подтвердить тысячи историй.

В сочетании с душевной мукой, которую я только что разглядела в его глазах, этот шрам делает его… более человечным, что ли. Более располагающим и еще более ошеломительным, несмотря на исходящую от него тьму. Подобный шрам – это наверняка след, оставшийся от ужасающей, невообразимой раны. Сотни и сотни швов, множество операций, восстановление, занявшее не один месяц, а может быть, и не один год. Мне невыносимо думать, что он так страдал, такого я не пожелала бы никому, тем более этому парню, который выводит меня из равновесия, пугает и волнует, причем одновременно.

Он понимает, что я заметила его шрам, – я вижу это по его сощуренным глазам. По тому, как напряглись его плечи, а руки сжались в кулаки. И по тому, как он опускает голову, чтобы волосы опять упали ему на щеку.

Мне не нравится, что он, похоже, считает нужным скрывать то, что должен бы почитать знаком доблести. Ведь требуется огромная душевная сила, чтобы выдержать такое, перенести и не сломаться, и ему следовало бы гордиться этой силой. А не стыдиться отметины, которую она оставила на его лице.

Я безотчетным жестом поднимаю руку и накрываю ладонью его прочерченную шрамом щеку.

Его темные глаза вспыхивают, и на миг мне кажется, что сейчас он оттолкнет меня прочь. Но в конце концов он, похоже, решает этого не делать. Он просто стоит и не мешает мне гладить большим пальцем его щеку – его шрам – несколько долгих мгновений.

– Мне так жаль, – шепчу я, когда мне наконец удается проглотить застрявший в горле ком. – Должно быть, это было ужасно больно.

Он не отвечает, а просто закрывает глаза и прижимается щекой к моей руке.

Затем отстраняется, отходит, впервые по-настоящему отодвинувшись от меня после того, как подкрался ко мне сзади, – теперь возникает такое чувство, будто с тех пор прошла целая жизнь.

– Я совсем тебя не понимаю, – говорит он мне вдруг, и его голос, от которого веет черной магией, звучит так тихо, что мне приходится напрячь слух, чтобы расслышать эти слова.

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим, – отвечаю я, нарочно переиначив цитату так, как в начале нашего разговора это сделал он.

Он мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть из нее туман. Делает глубокий вдох, затем медленно выдыхает.

– Если ты не уедешь отсюда…

– Я не могу уехать, – перебиваю его я. – Мне просто некуда ехать. Мои родители…

– Погибли. Я знаю. – Он улыбается мрачной улыбкой. – Что ж, ладно. Если ты не намерена уезжать, то тебе надо будет выслушать меня очень-очень внимательно.

– Что ты имеешь в ви…

– Не поднимай головы. Не смотри слишком уж пристально ни на кого и ни на что. – Он подается вперед и, понизив голос до чего-то, похожего на тихий рокот, заключает: – И всегда, всегда будь предельно осторожной.

Глава 4

Рыцарь на белом коне – это так старомодно

– Грейс! – разносится по коридору голос моего дяди Финна, и я инстинктивно поворачиваюсь к нему. Я улыбаюсь, машу ему рукой, хотя у меня сейчас такое чувство, словно я не смогу сдвинуться с места ни на дюйм, ведь я как-никак только что выслушала то, что до жути походит на предостережение.

Я поворачиваюсь обратно, чтобы снова оказаться лицом к лицу с Высоким Темноволосым И Мрачным Незнакомцем и попытаться выяснить, чего именно мне, по его мнению, следует так уж опасаться, но его здесь уже нет.

Я оглядываюсь по сторонам, желая во что бы то ни стало дознаться, куда он подевался, но прежде, чем мне удается отыскать его глазами, дядя Финн заключает меня в свои медвежьи объятия и поднимает, так что мои ноги отрываются от пола. Вися в воздухе, я чувствую, как меня окутывает исходящий от него умиротворяющий запах леса – точно так же пахло и от моего отца.

– Прости, что я не смог встретить тебя в аэропорту. Пара подростков поранилась, и мне пришлось остаться тут, чтобы уладить проблему.

– Не бери в голову. С ними все в порядке?

– Да. – Он качает головой: – Просто парочка идиотов. Ну, ты сама знаешь, какими бывают мальчишки.

Я хочу сказать ему, что понятия не имею, какими бывают мальчишки, – доказательством тому может служить мое последнее знакомство, – но некий странный инстинкт, сути которого я не понимаю, предостерегает меня, шепча, что мне не следует упоминать о парне, с которым я только недавно говорила. И я не упоминаю. А просто смеюсь и поддакиваю.

– Хватит с нас рассуждений об обязанностях директора школы, – резюмирует он, еще раз обнимает меня, на сей раз более коротко, после чего отстраняется, чтобы посмотреть на мое лицо. – Как ты долетела? И, что куда важнее, как ты сама?

– Путь был долгим, – отвечаю я. – Но все прошло нормально. И со мной все хорошо. – Дежурный ответ.

– Уверен, что «хорошо» – это громко сказано. – Он вздыхает. – Могу себе представить, как тяжело дались тебе последние недели. Жаль, что я не смог побыть с тобой дольше после похорон.

– Не беда. Риэлторское агентство, в которое ты позвонил, позаботилось почти обо всем. А остальное взяли на себя Хезер и ее мать. Честное слово.

Видно, что ему хочется сказать куда больше, но также очевидно, что он не желает ни во что углубляться, пока мы находимся в коридоре. А потому в конце концов просто кивает и говорит:

– Ну, хорошо. Сейчас я тебя оставлю, устраивайся на новом месте по соседству с Мэйси, но завтра утром загляни ко мне, и мы поговорим о расписании твоих занятий. А еще я познакомлю тебя с нашим психологом-консультантом, доктором Уэйнрайт. Думаю, она тебе понравится.

Ну, конечно. Доктор Уэйнрайт. Школьный психолог-консультант, а также психотерапевт – так мне сказала мать Хезер. И не просто психотерапевт, а психотерапевт, который будет заниматься именно мной, так как и она, и мой дядя считают, что я нуждаюсь в психотерапии. Я бы могла поспорить, но раз уж весь последний месяц я каждое утро плачу, принимая душ, наверное, в этом все-таки есть смысл.

– Да, конечно.

– Хочешь поесть? Я велю принести ужин в вашу комнату, раз уж ты его пропустила. И есть еще кое-что, о чем нам точно необходимо поговорить. Хотя… как ты переносишь здешнюю высоту?

– Нормально. Не супер, но в целом нормально.

– Ага. – Он окидывает меня взглядом, затем сочувственно хмыкает и поворачивается к Мэйси: – Когда вы подниметесь к себе в комнату, дай ей две таблетки эдвила. И убедись, что она выпила много воды. Я пришлю ей суп и имбирное пиво. Сегодня вечером тебе, Грейс, лучше ограничиться чем-то легким, а утром посмотрим, как у тебя пойдут дела.

«Что-то легкое» – это как раз то, что нужно, думаю я, поскольку меня тошнит при одной мысли о еде.

– Да, конечно.

– Я рад, что ты здесь, Грейс. И обещаю, что у нас тебе станет легче.

Я киваю, ведь больше мне ничего не остается. Сама я отнюдь не рада, что я здесь, – сейчас Аляска кажется мне чем-то вроде луны, – но, если речь идет о том, чтобы мне стало легче, я обеими руками за. Мне ужасно хочется прожить хотя бы один день, не чувствуя себя так хреново, как все последние недели.

Я надеялась, что такой день наступит уже завтра, но сейчас, после моей встречи с Высоким Темноволосым И Мрачным Незнакомцем, я могу думать только об одном – о том, как он выглядел, когда предложил мне отсюда уехать и оставить Кэтмир. И о том, как сердито он смотрел на меня, когда я отказалась уезжать. Так что… скорее всего, это случится не завтра.

Решив, что моя беседа с дядей окончена, я тянусь к ручке одного из моих чемоданов, но тут дядя Финн говорит:

– Не беспокойся о своих чемоданах. Я попрошу одного из парней… – Он обрывает фразу и кричит, глядя в конец коридора: – Эй, Флинт! Иди сюда и помоги мне, лады?

Мэйси издает звук, похожий на нечто среднее между стоном и предсмертным хрипом, пока ее отец спешит в другой конец коридора, видимо, пытаясь догнать этого самого Флинта.

– Идем, давай уберемся отсюда, пока папа его не догнал. – Она хватает два чемодана и почти что бежит к лестнице.

– А что не так с этим Флинтом? – спрашиваю я, взяв оставшийся чемодан и пытаясь не отстать от нее.

– Ничего. Он классный. Потрясный. И суперсексуальный. Просто ему ни к чему видеть нас в таком виде.

Я вполне понимаю, почему она не хочет, чтобы он видел меня такой. Сейчас я наверняка выгляжу так, что краше в гроб кладут. Но ведь о ней такого не скажешь.

– Ты смотришься так, что прямо отпад.

– Э-э, нет. Не отпад. Идем, идем. Надо убраться отсюда до того…

– Привет, Мэйс. Не беспокойся насчет этих чемоданов. Я их отнесу. – Мы слышим доносящийся снизу низкий раскатистый голос, я оборачиваюсь и вижу парня в рваных джинсах и белой футболке, спешащего к нам. Он высок – почти так же высок, как Высокий Темноволосый И Мрачный Незнакомец, – и так же мускулист. Но на этом их сходство заканчивается, потому что если тот первый парень олицетворял собой тьму и холод, то этот соткан из света и огня.

Ярко-янтарные глаза, словно горящие изнутри.

Кожа теплого коричневого оттенка.

Прическа афро, которая очень ему идет.

И, наверное, самое примечательное – в его глазах видна приветливая улыбка, так же отличающаяся от холодности в глазах того, другого парня, как яркие звезды за окнами отличаются от бесконечной полночной синевы окружающих их небес.

– Ничего, мы отнесем их сами, – говорит Мэйси, но он пропускает ее слова мимо ушей и, перескакивая через ступеньки, несется к нам.

Остановившись рядом со мной, он осторожно вынимает ручку чемодана из моей судорожно стиснутой руки.

– Привет, Новенькая. Как ты?

– Все нормально, только…

– Ей очень худо, Флинт, – кричит снизу дядя Финн. – На нее действует здешняя высота.

– А, ну да. – В его глазах отражается сочувствие. – Это жесть.

– Есть немного.

– Ну, тогда давай, Новенькая, залезай мне на спину. Я донесу тебя до верха.

От мысли о том, чтобы взгромоздиться на него, меня начинает мутить еще больше.

– Э-э… что? Н-нет, не надо. – Я отступаю в сторону. – Я могу идти…

– Да ладно тебе. – Он сгибает колени, чтобы мне было легче ухватиться за его широченные плечи. – До верха еще шесть длиннющих лестничных пролетов.

Пусть мне даже надо преодолеть еще шесть длинных лестничных пролетов, но я все равно ни за что не соглашусь влезть на спину совершеннейшего чужака.

– Наверняка ступеньки покажутся еще длиннее, чем они есть, если ты потащишь меня на себе.

– Не-а. Ты такая маленькая, что я вообще ничего не замечу. Ну что, ты садишься мне на спину или мне сгрести тебя в охапку и перекинуть через плечо?

– Ты этого не сделаешь, – говорю я.

– Что ж, давай проверим, – отвечает он с такой подкупающей улыбкой, что я смеюсь.

Но я все равно не залезу к нему на спину и не позволю этому чертовски привлекательному парню нести себя – будь то на спине или на плече. Ни. Под. Каким. Видом. И неважно, что меня так достает здешняя высота.

– Спасибо за предложение. – Я дарю ему самую лучезарную из тех улыбок, которые еще могу изобразить на лице. – Но думаю, я просто пойду помедленнее. И со мной ничего не случится.

Флинт качает головой:

– Да ты настоящая упрямица. – Но, вопреки моим опасениям, он больше не настаивает на том, чтобы понести меня на себе. А просто спрашивает: – Могу ли я хотя бы помочь тебе подняться? Мне бы очень не хотелось, чтобы ты упала с лестницы в свой самый первый день в нашей школе.

– Но как ты собираешься мне помогать? – Я подозрительно щурюсь.

– Вот так. – Он обвивает рукой мою талию.

От неожиданного прикосновения я напрягаюсь.

– Что ты дел…

– Так ты хотя бы сможешь опираться на меня, если лестница покажется тебе слишком уж крутой. Ладно?

Я хочу ответить категорическим отказом, но, увидев смех в его ярко-янтарных глазах, смотрящих на меня сверху вниз, – он явно ожидает, что я сделаю именно это, – передумываю. Впрочем, дело тут не только в его смеющемся взгляде, но и в том, что ни дядя Финн, ни Мэйси, похоже, не видят в его предложении никакого подвоха.

– Хорошо, лады, – говорю я и вздыхаю, поскольку у меня начинает кружиться голова. – Кстати, меня зовут Грейс.

– Да, знаю. Фостер сказал нам о твоем приезде. – Он идет вперед и тянет меня, обняв за спину. – А я Флинт.

Он останавливается и тянется к моим трем чемоданам.

– О, не надо, – говорит Мэйси куда более высоким голосом, чем обычно. – Я вполне могу их нести.

– Я в этом не сомневаюсь, Мэйс. – Он подмигивает ей. – Но раз уж я готов помочь, почему бы не воспользоваться? – Левой рукой он хватает сразу два чемодана и поднимается дальше.

Мы идем медленно, и слава богу, ведь уже после нескольких ступенек мне становится совсем трудно дышать. Но скоро мы начинаем двигаться быстрее – не потому, что я привыкла к здешней высоте, а потому, что Флинт, обхватив мою талию, по сути, тащит меня на себе.

Я знаю, что он силен, недаром под футболкой у него такие рельефные мышцы, но я не представляла себе, что настолько. Он тащит вверх по лестнице два тяжелых чемодана и в придачу меня, даже не задыхаясь.

В конце концов мы с ним перегоняем Мэйси, которая тяжело дышит, преодолевая последние ступеньки и неся мой третий чемодан.

– Ты уже можешь меня отпустить, – говорю я, пытаясь отстраниться. – Ведь ты фактически все равно нес меня на себе.

– Я просто пытался помочь, – говорит он и так комично шевелит бровями, что я невольно смеюсь, несмотря на все мое смущение.

Он опускает меня, и, когда мои ноги вновь касаются пола, я ожидаю, что сейчас он отпустит мою талию, но он не убирает руки и тащит меня дальше по лестничной площадке.

– Ты уже можешь меня отпустить, – повторяю я. – Со мной все в порядке. – Но тут мои колени начинают подгибаться и на меня накатывает новый приступ головокружения.

Я пытаюсь не подавать виду, но, видимо, это получается у меня скверно, поскольку на лице Флинта смешливое выражение мигом сменяется тревогой. Он качает головой:

– Ну нет, а то ты, чего доброго, вырубишься и опрокинешься через перила. Директор Фостер поручил мне доставить тебя в твою комнату в целости и сохранности, и я это сделаю.

Мне хочется возразить, но я так нетвердо держусь на ногах, что решаю все же не геройствовать и принять его помощь. А потому просто киваю. Он оборачивается и кричит моей двоюродной сестре:

– У тебя все в порядке, Мэйс?

– Просто супер, – задыхаясь, отвечает она, почти что волоча мой чемодан по лестничной площадке.

– Я же говорил тебе, что могу понести и этот чемодан, – напоминает ей Флинт.

– Дело вовсе не в его весе, – язвительно говорит она, – а в том безумном темпе, в котором мне пришлось его тащить.

– Просто у меня длинные ноги. – Флинт оглядывается по сторонам. – Так по какому из коридоров мне ее вести?

– Наша комната находится в северном крыле. – Мэйси показывает на коридор, начинающийся слева. – Идите за мной.

Хотя Мэйси и запыхалась, она почти бежит по лестничной площадке, и мы с Флинтом спешим за ней. Я очень благодарна ему за то, что он продолжает поддерживать меня. Мне казалось, что я нахожусь в неплохой физической форме, но, похоже, тут, на Аляске, это выражение надо понимать совсем по-другому.

Лестничную площадку окружают четыре пары деревянных распашных дверей, массивных и украшенных резьбой, и Мэйси останавливается перед теми из них, на которых написано: «Север». Но еще до того, как она дотрагивается до дверной ручки, двери распахиваются, причем так быстро, что она едва успевает отскочить назад, чтобы не получить створкой по лицу.

– Эй, в чем де… – Она осекается, потому что из дверей выходят четверо парней, идя с таким видом, будто ее тут вообще нет. Все четверо высокие, мрачные и чертовски притягательные, но меня интересует только один из этой четверки.

Тот, с кем я разговаривала в коридоре первого этажа.

Однако я ему, похоже, не интересна – он проходит мимо с каменным лицом и ледяным холодом во взгляде – так, будто я пустое место.

Будто он вообще меня не видит, хотя ему приходится обогнуть меня, чтобы пройти.

Будто совсем недавно он не беседовал со мной целых пятнадцать минут.

Вот только он слегка задевает меня плечом, и меня обдает жар. И хотя логика подсказывает мне, что это прикосновение было случайным, я не могу избавиться от мысли, что он сделал это нарочно. Как не могу удержаться от того, чтобы не повернуть голову и не посмотреть ему вслед.

Это просто потому, что я на него зла, говорю я себе. Просто потому, что мне хочется сказать ему пару ласковых за то, что после нашего разговора он просто-напросто взял и исчез.

Мэйси ничего не говорит ни ему, ни остальным парням, Флинт тоже словно воды в рот набрал. Оба они ждут, когда все четверо освободят дорогу, после чего заходят в коридор, будто ничего не случилось. Хотя их только что унизили, притом самым наглым образом.

Теплая рука Флинта еще крепче сжимает мою талию, и я невольно начинаю гадать – почему прикосновение парня, у которого в жилах течет ледяная кровь, обжигает меня, а от близости того, кто в прямом смысле дарит мне свое тепло, мне ни холодно ни жарко? Похоже, из-за того, что в моей жизни сейчас царит полный бардак, у меня ум заходит за разум.

Мне хочется спросить, кто такие эти четверо, хочется спросить, кто он, чтобы наконец узнать имя этого парня с умопомрачительным телом и красивым лицом, но возникает такое чувство, будто сейчас не время задавать вопросы. А потому я держу рот на замке и оглядываюсь по сторонам вместо того, чтобы зацикливаться на мыслях о парне, который мне даже не нравится.

По обе стороны северного коридора тянутся ряды массивных деревянных дверей, на большей части которых имеются те или иные украшения. На одной красуются засушенные розы, образующие Андреевский крест, на другой подвешена затейливая ветроловка, третья облеплена множеством стикеров с изображениями летучих мышей. Интересно, тот, кто живет за этой дверью, собирается изучать рукокрылых или же он просто фанат Бэтмена?

Как бы то ни было, все эти украшения вызывают у меня живейшее любопытство, особенно ветроловка, поскольку я не могу себе представить, чтобы в находящемся внутри здания коридоре дули ветра, – и меня нисколько не удивляет, когда Мэйси останавливается перед дверью, украшенной наиболее искусно. Она увита большой гирляндой из живых цветов и завешена занавесом из нитей изысканных разноцветных хрустальных бус.

– Вот мы и пришли, – говорит моя двоюродная сестра, энергично распахивая дверь. – Дом, милый дом.

Прежде чем я переступаю порог, мимо нас проходит еще один донельзя привлекательный парень, одетый во все черное. И хотя он игнорирует нас точно так же, как те четверо мрачных парней, которых мы встретили у входа в коридор, я чувствую, как по шее у меня бегут мурашки. Потому что, хотя я уверена, что мне это просто мерещится, у меня вдруг возникает такое чувство, будто за мной следят.

Глава 5

Между ярко-розовым цветом и Гарри Стайлзом[4] есть кое-что общее

– Где тут ее кровать? – спрашивает Флинт, втащив меня в комнату.

– Та, что справа, – отвечает Мэйси. Ее голос снова звучит странно – на пару октав выше, чем обычно, и я оглядываюсь через плечо, чтобы посмотреть, все ли с ней в порядке.

Она выглядит нормально, но глаза у нее округлились и она все время зыркает то на Флинта, то на все остальное. Я вопросительно смотрю на нее, но она только молча качает головой, что означает: не говори НИЧЕГО. И я не говорю.

Вместо этого я оглядываю комнату, которую мне несколько месяцев предстоит делить с моей двоюродной сестрой. И сразу же понимаю: что бы она там ни говорила насчет того, что я без проблем могу попросить для себя отдельную комнату, она с самого начала планировала поселить меня именно тут.

Начать хотя бы с того, что все ее вещи аккуратно разложены и расставлены только в одной половине комнаты, оформленной в радужных цветах. И еще, незанятая кровать уже застелена – ну конечно, как же иначе? – ярко-розовым бельем и ярко-розовым стеганым пуховым одеялом с рисунком из огромных белых цветов гибискуса.

Этот оттенок розового куда больше напоминает мне куклу Барби в костюме для сёрфинга, чем мой дом, но Мэйси я не скажу этого ни за что. Ведь очевидно, что моя двоюродная сестра была готова разбиться в лепешку, чтобы мне тут было уютно. И я ценю ее старания.

– Спасибо. Это так мило.

– Весьма веселый цвет, – замечает Флинт, помогая мне добраться до кровати. По взгляду, которым он смотрит на меня, я вижу, что сказано это не без иронии, и от этого он начинает нравиться мне еще больше. Тот факт, что он понимает, насколько несуразен выбор Мэйси, но слишком тактичен, чтобы сказать нечто такое, что могло бы задеть ее самолюбие, еще выше поднимает его в моих глазах. Возможно, мне повезло и у меня появился еще один друг, думаю я.

Она ставит мои чемоданы возле изножья кровати, затем отходит в сторону, а я плюхаюсь на матрас, поскольку у меня все еще немного кружится голова.

– Тебе что-нибудь нужно? – спрашивает он.

– Спасибо, нет, – отвечаю я. – Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста, Новенькая. – Он дарит мне сияющую улыбку. – Обращайся.

Я почти уверена, что при виде этой улыбки у моей двоюродной сестры вырывается чуть слышный стон, но она ничего не говорит, а просто подходит к двери и, натянуто улыбаясь, ждет, когда он выйдет. На прощание он машет мне, затем, сжав пальцы в кулак, касается им кулака Мэйси.

Как только она закрывает за ним дверь и запирает ее, я говорю:

– Ты запала на Флинта.

– Вовсе нет! – отвечает она, выразительно глядя на дверь, как будто он может слышать наш разговор, несмотря на толстые доски.

– Да ну? Тогда в чем дело?

– В каком смысле? – Ее голос опять стал на пару октав выше, чем обычно.

– Сама знаешь, в каком. – Я ломаю руки, хлопаю ресницами и довольно сносно имитирую те звуки, которые она успела издать с тех пор, как ее отец попросил Флинта помочь.

– Я никогда так не делаю.

– Очень даже делаешь, – говорю я. – Но я что-то не пойму – если он тебе нравится, почему ты не пыталась поговорить с ним подольше? По-моему, это был очень удобный случай.

– И вовсе он мне не нравится! – настаивает она и смеется, когда я устремляю на нее многозначительный взгляд. – Я хочу сказать, что он, конечно, шикарный парень, ужасно милый и чертовски умный, но у меня уже есть бойфренд, который мне очень дорог. Просто Флинт… это Флинт. Ты меня понимаешь? И он был тут, в нашей комнате, и стоял у твоей кровати. – Она вздыхает: – С ума сойти.

– Что, сносит крышу, да? – дразню ее я.

– Да ну тебя. – Она картинно закатывает глаза. – Это не настоящее увлечение, а скорее…

– Что, дело в том мистическом ореоле, который окружает самого популярного парня в школе?

– Да, точно! Именно так. Правда, в списке самых популярных парней Флинт стоит все-таки не настолько высоко. Первые места в нем занимают Джексон и его компания.

– Джексон? – переспрашиваю я, пытаясь говорить небрежно, хотя все мое тело напряжено. Не знаю, как я поняла, что Мэйси говорит о том самом парне, но я уверена, что это именно так. – Кто такой этот Джексон?

– Джексон Вега. – Она всем своим видом изображает дикий экстаз. – Я понятия не имею, как можно объяснить, что представляет из себя Джексон, разве что… О, погоди! Ты же видела его.

– В самом деле? – Я пытаюсь не замечать вновь охвативший меня трепет.

– Да, по дороге в нашу комнату. Он был одним из тех парней, которые чуть было не засадили мне дверью прямо в лицо. Тот, который шел первым и выглядел жутко сексуально.

Я прикидываюсь шлангом, хотя мое сердце вдруг начинает неистово колотиться.

– Ты имеешь в виду тех четверых, которые полностью проигнорировали нас?

– Ага. – Она смеется. – Но не принимай это на свой счет. В этом весь Джексон. Он… устрашающий тип.

Если судить по нашему с ним разговору, в нем есть и много чего другого, думаю я. Но я не стану говорить о том, что случилось с Мэйси у входа в наш коридор, ведь мне пока не понятно даже, что думаю об этом я сама.

И я делаю то единственное, что можно сделать в такой ситуации, – меняю тему беседы:

– Огромное спасибо за то, что ты обустроила комнату, чтобы мне было уютно. Я тебе очень благодарна.

– О, не бери в голову. – Она небрежно машет рукой: – Пустяки.

– Уверена, что это были вовсе не пустяки. Вряд ли найдется много таких компаний, которые готовы доставлять покупки по адресам, находящимся в полутора часах езды от Хили.

Она слегка краснеет и отводит глаза, как будто не хочет, чтобы я знала, каких усилий ей стоило сделать так, чтобы я чувствовала себя тут как дома. Но затем она пожимает плечами и говорит:

– Вообще-то мой отец знает все компании, у которых есть такая доставка. Так что это было нетрудно.

– Все равно ты моя самая любимая двоюродная сестра.

– Я твоя единственная двоюродная сестра.

– Это вовсе не означает, что ты не самая любимая.

– Эту фразу часто повторяет мой отец.

– Говорит, что ты его самая любимая двоюродная сестра? – прикалываюсь я.

– Ты понимаешь, о чем я. – Она досадливо вздыхает: – Ты ведь знаешь, что ты зануда, да?

– Еще бы.

Она смеется, подойдя к маленькому холодильнику, стоящему рядом с ее письменным столом.

– Вот, попей, – говорит она, достав большую бутылку воды и бросив ее мне. – И я покажу тебе все остальное.

– Остальное?

– Ага. Есть еще кое-что. – Она подходит к одному из стенных шкафов и открывает его дверцы. – Я подумала, что твой гардероб не очень-то подходит для Аляски, и немного дополнила его.

– Немного – это слабо сказано, ты не находишь?

В шкафу висят несколько черных юбок и брюк, а также белые и черные блузки, фиолетовые и черные тенниски, два черных блейзера и два черно-красных шарфа из шерстяной шотландки. Кроме того, я вижу здесь несколько хлопчатобумажных толстовок на молнии с подкладкой и капюшонами, кучу толстых свитеров, плотную теплую куртку и еще два зимних полукомбинезона – на сей раз, к счастью, не ярко-розовых. Внизу стоят несколько пар новых туфель и теплых непромокаемых зимних сапог, а также большой ящик, похоже, полный книг и школьных принадлежностей.

– В ящиках твоего комода лежат носки, термобелье и флисовые куртки и штаны. Я подумала, что для тебя переехать сюда и так будет достаточно тяжело, и мне не хотелось, чтобы ты беспокоилась еще и об этом.

И вот так просто она ухитряется пробить брешь в первой линии моей обороны, мои глаза наполняются слезами, и я отвожу взгляд, быстро моргая в попытке скрыть, что я не что иное, как ходячая катастрофа.

Но у меня явно ничего не выходит, потому что Мэйси тихо вскрикивает, вмиг оказывается рядом и заключает меня в объятия, благоухающие кокосом. Здесь, в самом центре Аляски, этот аромат кажется неуместным, но он удивительно хорошо успокаивает.

– Грейс, я знаю, что это ужасно. Все это настоящая жесть, и мне так хочется тебе помочь. Хочется взмахнуть волшебной палочкой и сделать так, чтобы все стало как прежде.

Я только молча киваю, потому что в горле у меня стоит ком. И потому что мне нечего сказать. Разве только что мне хочется того же.

Как же невыносимо осознавать, что последние слова, которыми я обменялась с моими родителями, были произнесены в пылу ссоры, кажущейся мне теперь такой глупой.

Как невыносимо думать, что два часа спустя мой отец не справился с управлением, их машина упала с утеса и, пролетев несколько сотен футов, упала в океан.

Более всего мне хочется вновь ощутить аромат маминых духов и хотя бы один только раз вновь услышать низкий, грудной голос отца.

Я позволяю Мэйси держать меня в объятиях столько, сколько могу терпеть – наверное, всего секунд пять, – после чего отстраняюсь. Мне не очень-то нравятся прикосновения – так было всегда, а после гибели моих родителей это неприятие стало еще острее.

– Спасибо за… – я показываю рукой на кровать и стенной шкаф. – За все.

– Пустяки. И я хочу, чтобы ты знала – если тебе когда-нибудь захочется поговорить или хоть что-то понадобится, то я тут, рядом. Я понимаю, это не то же самое – ведь моя мать уехала, а не умерла. – Она с усилием сглатывает и, прежде чем продолжить, делает глубокий вдох. – Но я знаю, каково это – чувствовать себя одинокой. И умею слушать.

Сейчас она впервые заговорила о смерти. И о том, что случилось с моими родителями. И благодаря этому мне намного, намного легче искренне сказать ей спасибо, хотя сейчас я вспоминаю, что Джексон тоже не стал увиливать от этой темы. Пусть во всех других отношениях он и придурок, но, говоря о гибели моих родителей, он называл вещи своими именами. И не обращался со мной так, будто достаточно одного резкого слова – и я рассыплюсь на куски.

Наверное, поэтому я все еще продолжаю думать о нем, хотя мне следовало бы списать его со счетов.

Мэйси кивает, глядя на меня тревожным взглядом, отчего мне становится еще хуже.

– Наверное, мне надо распаковать вещи. – Я с отвращением смотрю на мои чемоданы. У меня такое чувство, словно я только что их запаковала, и в эту минуту мне совершенно не хочется доставать из них содержимое. Только не теперь, когда меня так манит моя ядовито-розовая постель.

– С этим тебе могу помочь я, – говорит Мэйси и показывает мне на дверь в противоположной стене. – Почему бы тебе не принять душ и не переодеться в пижаму? А я тем временем прослежу за тем, чтобы тебе доставили обещанный моим отцом суп, потом ты поешь, примешь таблетки и ляжешь спать. Будем надеяться, что, проснувшись, ты уже немного привыкнешь к здешней высоте.

– Это было бы… – Я и правда чувствую себя паршиво, и мне очень хочется принять душ. А также заснуть, ведь я так нервничала из-за предстоящего переезда на Аляску, что всю последнюю неделю почти не спала.

– Наверное, ты хочешь сказать, что это было бы чудесно? – подсказывает мне Мэйси.

– Да, именно это я и имела в виду.

– Вот и хорошо. – Она подходит к своему шкафу и достает пару полотенец. – Пока будешь в душе, тебе принесут сюда горячего супа, и надеюсь, что уже через полчаса ты почувствуешь себя куда лучше.

– Спасибо, Мэйси. От всего сердца.

Ее лицо освещает широкая улыбка.

– Всегда пожалуйста.

Пятнадцать минут спустя я уже вышла из душа, надев мою любимую пижаму – концертную футболку с изображением Гарри Стайлза, выпущенную по случаю его первого сольного тура, и синие флисовые штаны с рисунком из белых и желтых маргариток. И обнаруживаю, что Мэйси танцует под песню того же Гарри Стайлза «Watermelon Sugar».

Одно слово – кисмет.

Мэйси охает и ахает по поводу моей эксклюзивной футболки, как я и ожидала, но в остальном оставляет меня в покое. Если не считать ее настоятельного напоминания о том, что мне надо целиком выпить большую бутылку воды и принять таблетки.

На моей тумбочке стоит миска куриного супа с лапшой, но сейчас у меня уже нет сил что-то есть. Я ложусь в кровать и натягиваю на голову ярко-розовую простыню и ярко-розовое одеяло.

Последнее, о чем я думаю перед тем, как погрузиться в сон, – это то, что, несмотря ни на что, сейчас мне впервые со дня гибели моих родителей не пришлось делать над собой усилие, чтобы не расплакаться в ду́ше.

Глава 6

Мне правда не хочется лепить снеговика

Просыпаюсь я медленно, с туманом в голове и каменной тяжестью в теле. И только через секунду вспоминаю, где я нахожусь – на Аляске, – и понимаю, что наполняющий комнату тихий храп издает Мэйси, а не Хезер, в комнате которой я ночевала последние три недели.

Я сажусь на кровати, пытаясь не замечать доносящиеся до меня непривычные звуки: вой, рык и рев – и даже время от времени истошные звериные вопли. От этих леденящих звуков психанул бы любой, а девушка, выросшая в городе, и подавно, но я успокаиваю себя тем, что между мною и здешними дикими зверями возвышается гигантская каменная стена…

Однако, если честно, мой мозг никак не может угомониться не потому, что здесь, на Аляске, все кажется мне таким чужим. Да, здесь все диковинно, странно, но теперь, когда я заставила себя выкинуть из головы все помыслы о моей прежней жизни, меня разбудило отнюдь не это; я смотрю на часы – 3.23 ночи. И отнюдь не это не дает мне заснуть опять.

Все дело в нем.

В Джексоне Веге.

После того как он проигнорировал меня перед входом в коридор и я почувствовала злость, смятение и такую острую обиду, что мне не хочется признаваться в ней даже себе самой, я смогла узнать о нем только одно – что он самый популярный парень в Кэтмире. И что он устрашающ… кроме шуток. Впрочем, об этом можно было догадаться и не имея хрустального шара.

Но все это не имеет значения, потому что я решила, что больше ничего не желаю о нем знать.

Как не желаю знать и его самого.

Но стоит мне закрыть глаза, и я вижу его так ясно. Его стиснутые зубы. Тонкий шрам, пересекающий лицо. Черный лед его глаз, в которых я на секунду – всего лишь на секунду – смогла увидеть, что о боли он знает не меньше, чем я сама. А может быть, и больше.

И сейчас, сидя в темноте, я в основном думаю именно об этом. Из-за этой его боли я беспокоюсь о нем, хотя мне должно быть все равно.

Интересно, откуда у него этот шрам? Одно ясно – наверняка это было ужасно. Жутко. Мучительно. Невообразимо.

Наверное, поэтому он и был так холоден со мной. Поэтому убеждал меня уехать, а когда я отказалась, в конце концов выдал это свое смехотворное и, должна признаться, немного обескураживающее предостережение.

По словам Мэйси, он устрашающий тип… Значит ли это, что он со всеми ведет себя так, как со мной? А если да, то почему? Просто потому, что он придурок? Или же его боль так велика, что справиться с ней он может, только внушая всем страх, чтобы держать их на расстоянии? Или, увидев шрам и сердитый взгляд, люди сами решают обходить его стороной?

Это ужасная мысль, но мне она абсолютно понятна. Нет, сама я не внушаю людям страх, но хорошо знаю, каково это, когда они предпочитают обходить тебя стороной. После смерти моих родителей почти все мои старые друзья отдалились от меня. Осталась только Хезер. Это потому, объяснила мне ее мать, что гибель моих родителей напоминает им о том, что все мы смертны и что их близкие тоже могут умереть. Как и они сами.

Я понимала, что с точки зрения логики мать Хезер права – они просто-напросто пытались защитить себя единственным известным им путем. Но от этого их отчуждение не становилось менее мучительным. И чувство одиночества тоже.

Взяв с тумбочки телефон, я посылаю Хезер пару коротких сообщений – что мне следовало сделать еще раньше. В них я пишу, что добралась благополучно, и объясняю ей, что у меня горная болезнь.

Затем снова ложусь и пытаюсь заставить себя заснуть опять. Но теперь сна у меня нет ни в одном глазу и в голове неотвязно крутятся мысли об Аляске, школе и Джексоне, сливаясь воедино. Я пытаюсь выкинуть их из головы, но они не уходят.

И внезапно на меня наваливается все разом. Все мысли, которые я гнала от себя, добираясь сюда. О моих родителях, о том, что мне пришлось оставить Сан-Диего и моих друзей, об этом дурацком перелете до Хили. О том, что Мэйси надеется стать моей подругой, о том, как Джексон сначала смотрел на меня, а потом не смотрел, о том, что он мне сказал. О том, сколько одежек мне придется напяливать на себя, чтобы не замерзнуть. О том, что из-за здешних холодов я фактически заперта в этом замке.

Все это сливается в одну большущую карусель страха и сожалений, которая все крутится, крутится в моем мозгу. Ни одну из этих мыслей я не смогла бы сформулировать ясно, ни один из этих образов нельзя отделить от остальных, и моей душой безраздельно владеет сейчас только одно чувство – чувство обреченности, ощущение приближающегося конца.

Когда я так распсиховалась в прошлый раз, мать Хезер сказала мне, что после подобной утраты вполне нормально испытывать эмоции, которые слишком сильны. Стеснение в груди, вихрь мыслей, трясущиеся руки, ощущение, что сейчас на меня обрушится весь мир и погребет меня под собой, – все это совершенно нормально. Мать Хезер психотерапевт, так что кому это знать, как не ей, но сейчас мне кажется, что мои нынешние ощущения все-таки не нормальны.

Они навевают жуть.

Я понимаю, что мне следует оставаться на месте: этот замок огромен и я понятия не имею, где тут что находится, но по опыту я знаю, что если буду и дальше торчать здесь, уставившись в потолок, то в конце концов заработаю полноформатную паническую атаку. Так что я делаю глубокий вдох и с усилием встаю. Надеваю кроссовки, хватаю толстовку с капюшоном и иду к двери.

Когда мне не спалось дома, я обычно выходила на пробежку, даже если на часах было три ночи. Но здесь об этом не может быть и речи. И не только потому, что снаружи стоит лютый холод, но и потому, что один бог знает, какой дикий зверь ждет меня там в этот ночной час. Недаром же все последние полчаса я слышала его вой, рык и рев.

Но замок велик, и в нем длинные коридоры. Пусть я, наверное, и не смогу по ним бегать, но могу хотя бы исследовать Кэтмир. И посмотреть, что мне удастся здесь найти.

Дверь за собой я закрываю осторожно, тихо – мне совсем не хочется разбудить Мэйси, которая была ко мне так добра, и иду по коридору, направляясь к лестнице.

Здесь еще более жутко, чем я ожидала. Я думала, что ночью коридоры будут ярко освещены – протоколы безопасности и все такое, – но это не так, света здесь почти нет. И мне чудится, что рядом движутся какие-то таинственные тени.

У меня мелькает мысль: может быть, лучше все-таки вернуться в комнату и забыть об исследовании замка? Это длится всего секунду, но опять запускает в моем мозгу мысленную карусель, и справиться с ней я не в силах.

Я достаю телефон и включаю его фонарик. Тени исчезают, и теперь этот коридор выглядит как любой другой. Если, конечно, не считать стены из грубо отесанного камня и старомодных гобеленов.

Я понятия не имею, куда иду, знаю только, что мне хочется поскорее покинуть этаж, где живут ученики. Мне тяжело думать даже об общении с Мэйси, а общаться с кем-то другим – для меня это сейчас было бы и вовсе невозможно.

Я без проблем добираюсь до длинной винтовой лестницы и, перешагивая через ступеньки, спускаюсь на первый этаж. После того как я приняла душ, Мэйси вскользь упомянула, что именно там находится кафетерий, а также библиотека и несколько классов. Классы имеются и в других зданиях школы, но большая часть основных предметов преподается внутри замка, и лично меня это только радует. Чем меньше мне придется находиться вне помещения в такой мороз, тем лучше.

Здесь коридоры также увешаны гобеленами, потертыми и выцветшими от времени. Тот, который нравится мне больше всего, тянется во всю стену и полон ярких цветов. В нем переплетены фиолетовые, розовые, желтые, зеленые нити, и поначалу мне кажется, что это какая-то бессмыслица, но тут я освещаю фонариком более широкий участок и вижу, что на гобелене изображено северное сияние.

Мне всегда хотелось посмотреть на этот феномен, но из-за связанных с моим переездом на Аляску тревог я совсем позабыла, что здесь у меня есть отличная возможность понаблюдать его во всей красе.

Эта мысль заряжает меня особой энергией, и я иду к огромным парадным дверям, ведущим в передний двор. Я не так глупа, чтобы бродить по снегу в толстовке и пижамных штанах, но, быть может, я смогу высунуть голову наружу, чтобы поискать глазами северное сияние на ночных небесах.

Возможно, это плохая идея и мне следует вернуться в кровать и полюбоваться этим явлением в какую-нибудь другую ночь, но теперь, когда мысль о нем засела в моем мозгу, я уже не могу ее прогнать. Отец часто рассказывал мне о северном сиянии, и любование им находилось на одном из первых мест в списке моих желаний. И теперь, когда оно, возможно, так близко, я просто не могу не посмотреть на него.

Я пользуюсь фонариком в телефоне, чтобы осветить путь к дверям. Поднимаю его, чтобы отпереть их, но тут обе двери вдруг распахиваются. И в них входят двое парней, одетых только в концертные ретрофутболки, джинсы и ботинки на шнурках. Ни курток, ни свитеров, ни даже толстовок. Только рваные джинсы производства фирм «Мотли Крю» и «Тимберленд». Ничего более дикого я еще не видала, и меня невольно посещает мысль, что, возможно, в этом замке, как в Хогвартсе, обитают привидения. Призраки тех, кто умер на каком-то рок-концерте 80-х годов.

– Нуте-с, нуте-с, нуте-с. Похоже, мы вернулись как раз вовремя, – говорит более высокий из парней. У него медная кожа, темные волосы, стянутые в хвост, а в носовую перегородку вставлено черное кольцо. – Что ты тут делаешь, Грейс? Почему ты не в кровати?

В его голосе есть нечто такое, от чего у меня по коже бегут мурашки.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут?

Он смеется:

– Ты же новенькая, не так ли? Тут все знают, как тебя зовут. Грейс. – Он делает шаг, оказывается совсем близко от меня, и я могла бы поклясться, что он втягивает в себя мой запах, что опять-таки совершенно дико. И определенно не похоже на поведение призрака. – А теперь ответь на мой вопрос: что ты тут делаешь? Почему ты не в теплой кровати?

Я решаю не говорить ему о северном сиянии – тем более что я мельком видела небо, и оно представляет собой просто усыпанную звездами черноту, которую можно увидеть и в других частях света. Еще одно разочарование в длинной череде разочарований.

– Мне хотелось пить, – неумело лгу я, обхватив себя руками в попытке противостоять холоду, который проник в вестибюль вместе с ними, – и я решила поискать тут воды.

– Ну и как, нашла? – спрашивает второй парень. Он ниже первого и более коренаст, и какое-то время назад его светлые волосы явно были обриты.

Это кажется вполне невинным вопросом, вот только он подходит ко мне так близко, что вторгается в мое личное пространство, и мне надо решить, отступать или нет.

Я решаю отступить, в основном потому, что мне не нравится, как он смотрит на меня. И потому, что каждый шаг назад приближает меня к лестнице и, будем надеяться, к моей комнате.

– Да, нашла, спасибо, – пытаясь говорить как ни в чем не бывало, лгу я. – И как раз собираюсь вернуться в кровать.

– Не дав нам возможности познакомиться с тобой? По-моему, это невежливо, тебе так не кажется, Марк? – спрашивает тот, у которого короткие волосы.

– Кажется, – отвечает Марк, который теперь также подобрался ко мне совсем близко. – Особенно если учесть, что в последние недели Фостер прожужжал нам все уши, рассказывая о тебе.

– Что ты хочешь этим сказать? – На миг я забываю о том, что мне страшно.

– А то, что он провел с нами три встречи на этот счет и каждый раз твердил, что мы должны быть паиньками. Прямо задолбал, верно, Куинн?

– Однозначно. Если он так о тебе беспокоится, не понимаю, почему он просто не оставил тебя там, где ты жила до сих пор. – Куинн протягивает руку и с силой дергает одну из моих кудряшек. Я хочу отстраниться, хочу оттолкнуть его и заорать, чтобы он отстал.

Но он явно не собирается от меня отставать. Этих двоих определенно распирает тяга к насилию, впечатление такое, словно им отчаянно хочется разорвать кого-то на куски. И я совсем не хочу, чтобы этим кем-то стала я.

– Грейс, ты думаешь, что Аляска тебе по зубам? А вот я полагаю, что здешний естественный отбор чертовски быстро отсеет тебя.

– Я просто пытаюсь… хоть как-то закончить школу. Мне не нужны проблемы. – У меня так сжалось горло, что я едва смогла произнести эти слова.

– Проблемы? – Куинн смеется, но веселости в его смехе нет ни капли. – В чем дело, мы что, по-твоему, похожи на проблему?

Еще как. Точнехонько по толковому словарю. Я так и вижу там их фотки плюс большущий предупреждающий знак. Но вслух я этого не говорю

Собственно, я вообще ничего не говорю, в то время как мой мозг лихорадочно работает, пытаясь отыскать выход из положения. Может, это сон? – думает какая-то часть моего сознания, ведь в любом фильме о подростках непременно найдется хоть одна сцена, в которой школьные хулиганы-притеснители решают поиздеваться над новым учеником или новой ученицей просто затем, чтобы показать ему или ей, кто в доме хозяин.

Но это не кино, и у меня нет иллюзий – я вовсе не воображаю, что могу быть хозяйкой хоть здесь, хоть где-то еще. Мне хочется сказать им правду, но, если я отвечу, это будет расценено как уступка, а все знают, что в разборке с хулиганом уступать не следует. Чем больше ты ему даешь, тем больше он пытается у тебя отхватить.

– Скажи мне, Грейс, ты видела снег? – говорит Марк, который теперь стоит уже так близко, что просто некуда. – Уверен, что прежде ты никогда не видела снега.

– По дороге сюда я навидалась его более чем достаточно.

– Со снегохода? Это не считается, верно, Куинн?

– Верно. – Куинн качает головой и ощеряет все зубы. – Тебе определенно надо рассмотреть его поближе. Покажи нам, что ты можешь.

– Что я могу? – Я понятия не имею, о чем они толкуют.

– Наверняка же в тебе хоть что-то есть. – На сей раз я уже уверена, что Марк обнюхивает меня. – Просто я никак не пойму что.

– Точно, – соглашается Куинн. – Я тоже пока не пойму, но надо думать, что-то в ней все-таки есть. Давай, Грейс, покажи нам, на что ты способна.

Он будто готовится к прыжку, и тут до меня доходит, что они собираются сделать. И в какой опасности я нахожусь.

Глава 7

Что-то злое к нам спешит[5]

Я резко разворачиваюсь, чувствуя прилив адреналина, и бросаюсь к лестнице. Но не успеваю пробежать и нескольких футов, как Марк вытягивает руку и хватает меня. Затем рывком притягивает к себе, так что моя спина касается его груди, а когда я начинаю вырываться, обхватывает мое тело обеими руками.

– Пусти! – Я пытаюсь лягнуть его пяткой в колено, но у меня ничего не выходит.

Может, стукнуть его больно по ступне? Но мои кроссовки «Конверс» не причинят никакого вреда ни его ботинкам, ни тем более его ступням.

– Пусти, или я закричу! – говорю я ему, пытаясь – безуспешно – не выдать своего страха.

– Валяй, – отвечает он и тащит меня к входным дверям, одну створку которых уже держит Куинн. – Всем плевать.

Я бью его головой в подбородок, он чертыхается и, подняв одну руку, пытается зажать ею мою шею. Мне страшно, и в то же время я впадаю в ярость. Наклонив голову, я изо всех сил кусаю его руку.

Он дергается, вскрикивает и предплечьем с силой бьет меня по губам. Мне больно, и я чувствую во рту металлический вкус крови. Что бесит меня еще больше.

– Прекрати! – ору я, вырываясь и изо всех сил лягая его по ногам. Я не могу позволить им вытащить меня за дверь. Не могу. На мне нет ничего, кроме толстовки и флисовых штанов, а снаружи сейчас, наверное, градусов десять[6]. С моей калифорнийской кровью я уже минут через пятнадцать что-нибудь себе отморожу или заработаю гипотермию – это если мне повезет.

Но Марк не отпускает меня, и его руки сжимают мое тело, как стальные обручи.

– Убери от меня свои лапы! – истошно воплю я, надеясь, что на сей раз мне удастся кого-нибудь разбудить. Кого угодно. А лучше вообще всех. И одновременно со всей мочи бью его головой в лицо, очень рассчитывая сломать ему нос.

Должно быть, я попала, думаю я, потому что он, ругнувшись, отпускает меня. У меня подгибаются ноги, я падаю на колени и тут вижу, что Марк, выпучив глаза, отлетает прочь и врезается в дальнюю стену вестибюля.

Но у меня нет времени раздумывать над тем, как это может быть, потому что он тут же приходит в себя и несется обратно, прямиком ко мне. Я поворачиваюсь, чтобы бежать, поднимаю кулаки, чтобы отразить атаку Куинна, если он попытается остановить меня, но вдруг вижу, что и он отлетает к противоположной стене. Врезается он не в нее, а в стоящий возле нее книжный шкаф, и упавшая с верхней полки ваза падает ему на голову и разлетается вдребезги.

Я оглядываюсь по сторонам, ища глазами путь отхода, но Марк проворен, чертовски проворен, и вот он уже снова стоит между лестницей и мной. Я поворачиваюсь направо, пытаясь решить, куда бежать, и наталкиваюсь на стену из мышц.

Черт. Выходит, теперь их уже трое? На меня накатывает паника, и я пытаюсь оттолкнуть третьего парня. Но он не сдвигается ни на дюйм. Во всяком случае, до тех пор, пока его рука не смыкается вокруг моего запястья и не дергает меня вперед.

Только теперь, когда он подтянул меня к себе, я вижу его лицо и понимаю, что это Джексон.

Не знаю, что я должна испытывать – облегчение или еще больший страх.

Не знаю до тех пор, пока он рывком не задвигает меня за свою спину и не встает между мною и остальными двумя, похоже, собираясь дать им отпор.

Теперь на лицах Марка и Куинна отражается уже не беспокойство, а настоящий страх.

– У вас тут что, проблемы? – спрашивает Джексон. Голос его звучит хрипло. И холоднее, чем сугроб, который намело у входных дверей.

– Никаких проблем, – говорит Марк, выдавив из себя смешок. – Мы просто пытались познакомиться с новенькой, вот и все.

– Это что же, теперь покушение на убийство называется попыткой познакомиться? – Он не повышает голос, не делает вообще ничего, что можно было бы расценить как угрозу, но мы все вздрагиваем, ожидая, что сейчас неминуемо последует подвох.

– Мы бы не стали делать ей ничего плохого, – высоким хнычущим голосом говорит Куинн – как же это не похоже на его тон несколько минут назад, когда тут были только они двое и я. Но слова он произносит внятно, язык у него не заплетается, так что ваза, по-видимому, не причинила его голове большого вреда. – Мы просто собирались вытолкнуть ее наружу на несколько минут.

– Ага, – добавляет Марк. – Это была просто шутка. Пустяк.

– Вы так называете эту вашу тупую затею? – осведомляется Джексон. Тон его стал еще холоднее. – Вы же знаете правила.

Не знаю, о каких таких правилах он толкует и почему говорит так, словно он лично обеспечивает их неукоснительное соблюдение, но от этих его слов Марк и Куинн съеживаются еще больше. Им явно здорово не по себе.

– Прости нас, Джексон. Мы только что вернулись с пробежки, но все пошло немножко не так.

– Извиняться вы должны не передо мной. – Он поворачивается и протягивает мне руку.

Мне нельзя ее брать, думаю я. Все то, что я выучила на занятиях по самообороне, во весь голос кричит в моей голове, что сейчас мне надо бежать. Что надо использовать передышку, которую дает мне Джексон, чтобы мчаться в мою комнату со всех ног.

Но в его обсидиановых глазах кипит такой лютый гнев, что я инстинктивно понимаю – он повернулся ко мне и предложил руку, чтобы скрыть его от этих двух парней. Почему он это сделал, я не знаю, – знаю только, что он не хочет, чтобы они узнали, насколько он взбешен. А может быть, ему не хочется, чтобы они узнали, что он так взбешен из-за меня.

Как бы то ни было, сейчас он меня спас, и я его должница. Я смотрю ему в глаза, взглядом давая понять, что сохраню его секрет.

А затем я делаю то, о чем он просит меня без слов, и выхожу вперед. Нет, я не беру его руку – после того, что он сказал и сделал вечером, это было бы слишком, – но я все же делаю несколько шагов вперед, зная, что он не позволит Марку или Куинну причинить мне вред.

Должно быть, я подошла к нему слишком близко – он немного сдвигается с места, и устремив на Марка и Куинна ледяной взгляд, приказывающий им вести себя хорошо. Но это, наверное, уже излишне, поскольку они и так выглядят пристыженными.

– Прости, Грейс, – говорит Марк. – С нашей стороны это было совершенно беспонтово. Мы не хотели тебя напугать.

Я молчу, потому что однозначно не желаю говорить им, что то, что они сделали, это пустяк. Но мне не хватает храбрости сказать им, чтобы они убирались к черту, даже теперь, когда Джексон загораживает меня собой. А посему я делаю то единственное, что могу сделать. Смотрю на них каменным взглядом, желая, чтобы их смехотворные извинения побыстрее завершились и я наконец смогла уйти к себе.

– Ну, ты же понимаешь. – Куинн показывает на потолок. – Действие полной луны и все такое, вот мы и…

Неужели им больше нечего сказать? Действие полной луны? Я понятия не имею, что это значит, но, что бы это ни означало, мне все равно. Я сыта по горло и этим местом, и всеми, кто в нем есть. Кроме Мэйси, дяди Финна и – может быть – Джексона.

– Я возвращаюсь в кровать. – Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но пальцы Джексона опять смыкаются на моем запястье.

– Подожди. – Это первое слово, которое он сказал мне после того, что произошло, и останавливает меня скорее именно оно, чем его рука на моем запястье.

– Зачем? – спрашиваю я.

Джексон не отвечает, вместо этого он просто поворачивается к Марку и Куинну и роняет:

– Это еще не конец.

Они кивают, но больше ничего не говорят. Но, должно быть, эти его слова представляют собой не только угрозу, но и приказание немедля удалиться, потому что они бросаются к лестнице, причем я никогда еще не видела, чтобы кто-то бегал так быстро.

Мы оба смотрим им вслед, затем Джексон поворачивается ко мне. Несколько долгих секунд он не произносит ни слова, только окидывает меня своими темными глазами с головы до ног, словно каталогизируя каждый мой дюйм. Под этим его взглядом мне становится неуютно – не так, как под взглядам Марка и Куинна, но все же. Тогда я чувствовала, что они ищут во мне слабости, чтобы использовать их, теперь же мне вдруг кажется, что в вестибюле стало жарко, и мне неловко оттого, что на мне надеты мои самые старые и поношенные пижамные штаны.

Я еще никогда не испытывала таких чувств и не знаю, что они значат.

– Ты в порядке? – тихо спрашивает он, наконец отпустив мое запястье.

– Да, со мной все хорошо, – отвечаю я, хотя далеко не уверена, что так оно и есть. Что же это за школа такая, где тебя выталкивают на мороз и верную смерть просто затем, чтобы пошалить?

– Что-то не похоже, что с тобой все хорошо.

Эти слова не очень-то приятно слышать, хотя я понимаю, что он прав.

– Ну, честно говоря, последние дня два были довольно паршивыми.

– Не сомневаюсь. – Он смотрит на меня, и лицо его серьезно. – Тебе не надо беспокоиться насчет Марка и Куинна. Они больше не станут тебе досаждать. – Он не произносит слов «я об этом позабочусь», но я слышу их все равно.

– Спасибо, – вырывается у меня. – Спасибо, что помог.

Его брови ползут вверх, а глаза, кажется, становятся еще темнее.

– Ты думаешь, я тебе помог?

– А разве нет?

Он качает головой, смеется, и от его смеха у меня замирает сердце.

– Ты вообще ничего не понимаешь, да?

– Не понимаю чего?

– Что я только что сделал тебя пешкой в игре, которую тебе не понять.

– Ты считаешь это игрой? – не веря своим ушам, говорю я.

– Я знаю, что это такое. А ты?

Я жду, чтобы он сказал что-то еще, объяснил свои непонятные слова, но он просто молча смотрит на меня неподвижным взглядом, пока мне не становится немного не по себе. Так на меня еще никто не смотрел – можно подумать, что он никак не может решить, не совершил ли он ошибку, спасши меня от неминуемой смерти.

А может, он попросту не может решить, что сказать. Тогда он не одинок.

Но в конце концов он просто говорит:

– У тебя идет кровь.

– В самом деле? – Я касаюсь рукой ноющей щеки, в которую врезалось плечо Марка, когда я вырывалась из его хватки.

– Нет, не там. – Он протягивает руку и легко – так легко, что я почти не чувствую его прикосновения, проводит большим пальцем по моей нижней губе. – Здесь. – Он поднимает палец, и в тусклом свете я вижу краснеющую на нем кровь.

– Вот жесть! – Я тяну руку, чтобы стереть ее. – Позволь мне…

Он смеется, подносит палец к губам и, глядя мне в глаза, кладет палец в рот и медленно отсасывает кровь.

Это кажется мне самой чувственной вещью, которую я когда-либо видела в жизни, но я не понимаю почему. Разве такое не должно было навести на меня жути?

Возможно, все дело в том, как загораются его глаза, когда он чувствует вкус моей крови.

А может быть, в чуть слышном звуке, который он издает, проглотив ее.

А может, в том, что этот его жест – то, как он мазнул большим пальцем по моим губам, а затем поднес его к своим собственным, – кажется мне куда более интимным, чем любой поцелуй с кем-то из других парней.

– Тебе надо идти. – Эти слова звучат так, будто они исторгнуты против воли.

– Прямо сейчас?

– Да, сейчас. – Его лицо нарочито бесстрастно, как будто он изо всех сил старается не показать мне, о чем думает на самом деле. Или что чувствует. – И после полуночи я настоятельно советую тебе оставаться в твоей комнате, где тебе самое место.

– Оставаться в моей… – Я ощетиниваюсь, когда до меня доходит, на что он намекает. – Ты что же, хочешь сказать, что в том, что произошло, виновата я сама?

– Что за чушь! Конечно же нет. Им следует лучше контролировать себя.

Странная формулировка, если он имеет в виду, что им не следует нападать на людей и пытаться их убить. Я хочу сказать ему это, но он продолжает прежде, чем мне удается подобрать нужные слова.

– Но я тебя уже предупреждал, что здесь тебе надо быть осторожной. Кэтмир не похож на твою прежнюю старшую школу.

– Откуда ты можешь знать, на что была похожа моя прежняя старшая школа?

– Этого я не знаю, – говорит он с самодовольной ухмылкой. – Но я совершенно уверен, что она была совсем не такой, как Кэтмир.

Джексон прав, разумеется прав, но я не хочу идти на попятный.

– Ты не можешь этого знать.

Он подается вперед, словно ничего не может с собой поделать, так что его лицо, его губы оказываются в дюйме от моих. И я снова понимаю, что от этого мне должно быть не по себе, но ничего такого я не чувствую, вместо этого его близость просто обжигает меня. И когда у меня начинают дрожать колени на сей раз, это уже не оттого, что я боюсь.

Мой рот приоткрываеся, у меня перехватывает дыхание, а сердце начинает биться все быстрее. Он чувствует это – я вижу это по его расширившимся зрачкам, по настороженному взгляду, слышу по его хриплому дыханию, чувствую по чуть заметной дрожи его тела. На мгновение – только на мгновение – мне кажется, что сейчас он поцелует меня. Но тут он наклоняется не к моим губам, а к моему уху, касается его. И у меня возникает такое чувство, словно он обнюхивает меня, как это делали Марк и Куинн, хотя теперь это производит на меня совершенно иной эффект.

– Ты понятия не имеешь, что я могу знать, – тихо говорит он.

От его теплого дыхания у меня захватывает дух, я чувствую, что таю, и мое тело само собой приникает к его телу.

Проходит одна секунда, другая, руки Джексона лежат на моей талии, плечи наклонены ко мне. Но вот он уже отстранился, отступил назад так быстро, что я едва не падаю, лишившись опоры.

– Тебе надо идти, – повторяет он, и голос его звучит еще тише и резче, чем прежде.

– Что, сейчас? – Я опять не верю своим ушам.

– Да, прямо сейчас. – Он кивком показывает на лестницу, и я вдруг обнаруживаю, что ноги сами несут меня туда, хотя осознанного решения уйти я не принимала. – Иди в свою комнату и запри дверь.

– По-моему, ты сказал, что мне больше не надо беспокоиться насчет Марка и Куинна. Или не сказал? – бросаю я через плечо.

– Да, не надо.

– Тогда почему же я должна… – Я осекаюсь, поскольку сознаю, что говорю сама с собой. – Джексон уже исчез. Опять.

Я невольно начинаю гадать, когда мне удастся увидеть его вновь. И почему видеть его для меня так важно.

Глава 8

Живи и дай умереть

Чтобы не соврать, я немного потрясена. Когда я снова оказываюсь в моей комнате, часы показывают уже почти пять утра. Мне ужасно не хочется опять ложиться в кровать и смотреть в потолок, пока не проснется Мэйси, но у меня также пропало всякое желание бродить по школе – ведь если бы не Джексон, я вполне могла бы умереть.

А поскольку мне также не хочется рассчитывать на то, что он спасет меня опять, если я окажусь в очередной дикой ситуации, лучше всего мне, пожалуй, будет в самом деле остаться в моей комнате. Надо подождать, когда проснется Мэйси, и спросить ее, что она думает о том, что произошло. Правда, если она скажет только: «Боже мой, какого хрена?!» – я возьму мои неразобранные чемоданы и вернусь в Сан-Диего. Лучше уж прожить следующие восемь месяцев за счет семьи Хезер, чем просто-напросто умереть. Во всяком случае, мое мнение именно таково.

Тем более что в Сан-Диего меня не мучает горная болезнь.

Я на цыпочках иду по комнате, когда на меня вдруг нападает тошнота, и я с трудом добираюсь до кровати, издав при этом тихий стон.

Видимо, Мэйси услышала его, поскольку она вдруг говорит:

– Уверяю тебя, твоя горная болезнь скоро пройдет.

– Дело не только в горной болезни, а во всем вообще.

– А, понятно, – только и отвечает она, и между нами опять повисает молчание. Наверняка она молчит, потому что хочет дать мне возможность разобраться в путанице моих мыслей и решить, хочу ли я делиться ими с ней.

Я гляжу на нависающий надо мною серый каменный потолок, затем делаю глубокий вдох.

– Просто… Аляска – это как другая планета, ты меня понимаешь? Здесь все так не похоже на мои родные места, что мне будет тяжело привыкнуть. – Обычно я не изливаю душу перед теми, кого едва знаю, куда проще держать все в себе, но Мэйси здесь самый близкий мне человек. И у меня такое чувство, словно если я сейчас с кем-то не поговорю, то просто-напросто взорвусь.

– Я тебя понимаю. Сама я прожила здесь всю жизнь, но иногда даже мне все вокруг кажется чудны́м. А ты пробыла в нашем штате всего двенадцать часов и большую часть этого времени чувствовала себя паршиво. Знаешь, потерпи несколько дней, дождись, когда у тебя пройдет горная болезнь, сходи на пару уроков. Возможно, когда все войдет в колею, Аляска уже не будет казаться тебе такой уж странной.

– Ты, конечно, права. И когда я проснулась, все не казалось мне таким уж ужасным, пока не… – Я замолкаю, пытаясь подобрать слова, чтобы описать то непонятное, что сейчас произошло.

– Пока не случилось что? – Она откидывает одеяло и встает.

– Я знаю, это очень большая школа, но все же ты, случайно, не знаешь двух парней по имени Марк и Куинн? – спрашиваю я.

– Смотря кого ты имеешь в виду. У одного из них в носовую перегородку вставлено кольцо?

– Да. Черное и большое. – Я подношу руку к носу.

– Тогда я их знаю. Они учатся в одиннадцатом классе, как и я. Хорошие ребята, юморные. Один раз… – Должно быть, у меня делается каменное лицо, поскольку она вдруг осекается. – Вообще-то сдается мне, что сейчас я должна спросить тебя, откуда ты знаешь этих двоих.

– Возможно, они просто дурачились, но… я почти уверена, что они пытались меня убить. А если не убить, то напугать до смерти.

– Они пытались что? – вскрикивает она, едва не уронив бутылку воды, которую только что достала из холодильника, чтобы дать мне. – Расскажи мне все, что произошло. И не пропускай ни одной детали.

Она настаивает, и я подробно рассказываю ей всю историю, пока не дохожу до того момента, когда Джексон меня спас. Не знаю точно, какие именно чувства вызывает у меня этот эпизод и какие чувства вызывает во мне Джексон, но я пока не готова об этом говорить. И однозначно не готова выслушивать то, что об этом скажет Мэйси. К тому же я вроде как дала молчаливое согласие держать по меньшей мере что-то из этого в тайне, хотя должна признаться, что теперь, когда я вновь оказалась в моей комнате, я уже не совсем уверена, что тот обмен взглядами мне не привиделся.

– И что же было потом? – спрашивает Мэйси, когда я замолкаю. – Как тебе удалось от них спастись?

– Кто-то услышал шум и спустился, чтобы выяснить, что к чему. Когда эти двое смекнули, что в этой истории появился свидетель, это быстро охладило их пыл.

– Еще бы. Вот придурки. Чего им точно совсем не хочется, так это чтобы об их проделках доложили моему отцу. Но об этом им надо было думать до того, как они на тебя напали. Честное слово, я убью их своими собственными руками.

Она так взбешена, что, наверное, могла бы осуществить свою угрозу.

– О чем они только думали? И они даже не знают тебя, так с чего им было на тебя нападать? – Она встает и начинает ходить взад и вперед. – У тебя же могла развиться гипотермия, а если бы они оставили тебя на морозе дольше десяти минут, ты вообще могла бы погибнуть. Это просто какая-то дичь. Да, они немного необузданны, энергия в них бьет через край, но прежде я никогда не замечала в них порочности или злобы.

– Да, это в самом деле не имеет смысла. Я начинаю думать, что они находились под воздействием какой-то дури, потому что иначе никак не объяснишь, почему они бродили на морозе в одних джинсах и футболках. Не понимаю, как они не заработали гипотермию?

– Не знаю, – говорит Мэйси, но видно, что ей неловко, – может, у нее есть сведения о том, что они принимают наркотики? Или она считает, что у меня глюки, раз я сказала, что они выходили на мороз без зимней одежды? Но я знаю, что видела. На этих парнях определенно не было никаких теплых вещей.

– Может быть, они выходили только на пару минут, – заключает она наконец, протягивая мне две таблетки эдвила. – Но в любом случае мой отец дознается, в чем тут суть.

Мне хочется попросить ее ничего не рассказывать дяде Финну, ведь быть новенькой и так несладко, а тут меня еще сочтут ябедой. Но всякий раз думая о том, что могло произойти – и наверняка произошло бы, не вмешайся в дело Джексон, – я понимаю, что дядя Финн должен об этом узнать. Иначе им ничто не помешает сделать то же самое с кем-то другим.

– Может, ты еще поспишь? – спрашивает Мэйси. – Если не хочешь есть.

Мой желудок начинает протестовать при одной мысли о еде, и я говорю:

– Есть мне не хочется. Но вряд ли у меня получится заснуть. Думаю, мне лучше сейчас распаковать чемоданы и приготовить то, в чем я буду ходить сегодня.

– Не беспокойся насчет чемоданов. Я их уже разобрала.

– Когда же ты успела?

– После того как ты заснула. Я подумала, что, если тебе не понравится, как я разложила твои вещи, ты сможешь переложить их потом. Но так все они хотя бы будут у тебя под рукой.

– Ты не обязана была это делать, Мэйси.

– Знаю, что не обязана. Но ты так паршиво себя чувствуешь, и я решила, что небольшая помощь тебе бы не помешала. К тому же сегодня у нас намечена вечеринка и тебе будут нужны принадлежности для макияжа и средства для волос.

Не знаю, что забавляет меня больше – это ее небрежное упоминание о том, что сегодня она рассчитывает повести меня с собой на вечеринку, или уверенность, что на мне будет настоящий макияж, хотя, кроме туши для ресниц и блеска для губ, в моей косметичке ничего нет.

Если учесть, что даже вчера, когда мы ехали на снегоходе по здешней глуши, Мэйси была ярко накрашена, можно представить себе, как она будет выглядеть на сегодняшней вечеринке.

– А что это за вечеринка? – спрашиваю я, свернувшись клубком под ярко-розовым стеганым пуховым одеялом, которое нравится мне все больше и больше, – наверное, потому, что оно мягче и удобнее, чем любое другое, которое я когда-либо имела.

– Она устраивается в твою честь – чтобы поприветствовать тебя в Кэтмире.

– Что? – Я сажусь так быстро, что у меня начинает болеть голова. – В мою честь? Ты это серьезно?

– Ну, вообще-то раз в месяц в школе устраивается вечеринка с угощением в целях укрепления единства учеников. И мы просто решили сделать ее более похожей на праздник – в честь тебя.

– А, ну да. Ведь все здешние ученики приняли меня так радушно. – Я зарываюсь лицом в подушку и издаю стон.

– Не все они плохие, честное слово. Посмотри хотя бы на Флинта. Ведь он прелесть, правда?

– Правда. – Я улыбаюсь, вспомнив, как он поддразнивал меня, называл Новенькой.

– Большинство тех, кого ты тут встретишь, будут такими, как он, а не такими, как Марк и Куинн. Вот увидишь. – Она вздыхает: – Но, если ты не хочешь идти, мы не пойдем. Я все отменю. Скажу всем, что тебя слишком уж мучает горная болезнь. И мне даже не придется врать.

Она изо всех сил старается не показать своего разочарования, но я слышу его в ее голосе, даже уткнувшись лицом в подушку.

– Не надо, не отменяй, – говорю я. – Раз уж у меня хотя бы нет рвоты, я пойду.

Раньше или позже мне все равно придется встретиться с учениками элитарной частной школы. Так лучше покончить с этим делом сегодня, когда они будут находиться под присмотром взрослых и, надо полагать, станут вести себя примерно. А посему вероятность того, что меня вытолкнут в снег или выкинут в окно, все-таки будет поменьше… Я содрогаюсь. Неудачная шутка.

– Класс! – Мэйси плюхается рядом со мной на кровать и протягивает мне бутылку воды. – Не забывай, сейчас вода – твой лучший друг, – говорит она, подмигнув мне.

– Не хочу, – хнычу я.

– Пей, ведь это необходимо. Когда у тебя горная болезнь, нужно пить как можно больше воды. Если ты, конечно, не хочешь заработать отек легких или мозга, что, к твоему сведению, может убить тебя почти так же быстро, как гипотермия.

– В самом деле? – Я картинно закатываю глаза, но беру бутылку и залпом выпиваю половину ее содержимого. – Тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил, что ты куда упрямее, чем кажешься?

– Да, мой бойфренд. Но, по-моему, ему нравится мое упрямство, хотя он и пытается это скрыть.

– Рада за него. – Я делаю еще один долгий глоток. – У тебя тут есть Нетфликс?

– Шутишь? – Она вперяет в меня многозначительный взгляд. – Я ведь живу на горе в самом центре Аляски. Без Нетфликса я бы просто умерла.

– Ясно. Как насчет того, чтобы посмотреть «Наследие»? Мы с моей лучшей подругой Хезер начали смотреть его на прошлой неделе.

Глаза Мэйси округляются:

– Говоришь, «Наследие»?

– Ага. Это по-настоящему крутой сериал о юных вампирах, ведьмах и оборотнях, которые учатся и живут в одной школе-пансионе. Я знаю, это звучит немного глупо, но сериал классный.

– Мне это вовсе не кажется глупым. – Мэйси кашляет. – Так что я присоединюсь. Ведь кто может устоять перед привлекательным вампиром?

Мы начинаем смотреть сериал с первой серии, чтобы Мэйси поняла, что к чему. И пока мы смотрим, как сводный брат главной героини становится оборотнем, я невольно думаю о том, что Марк и Куинн говорили насчет полной луны. Но я знаю – им просто был нужен яркий лунный свет, чтобы даже ночью хорошо видеть здешнюю глушь.

Конечно, я это знаю.

Однако после двух разговоров с Джексоном, в каждом из которых он в конце концов пытался меня припугнуть, мне трудно не гадать, во что же я ввязалась.

Глава 9

На группы поделен даже ад

– Стой смирно, – говорит мне Мэйси, шлепая меня по рукам. Мы с ней готовимся отправиться на вечеринку. – Вид у тебя – просто отпад.

– Ты в этом уверена? – Я открываю дверцу моего стенного шкафа и с тех пор, как оделась, наверное, в десятый раз гляжу на свое отражение в большом зеркале

– Абсолютно. Это платье смотрится на тебе потрясающе. Это именно твой цвет.

Я закатываю глаза:

– Я беспокоюсь не из-за цвета.

– Тогда из-за чего же?

– Ну, не знаю. – Я пытаюсь подтянуть декольте вверх. – Может, из-за того, что мои груди в любую минуту могут выпасть? И испортить все впечатление?

Моя двоюродная сестра смеется.

– О боже! Это платье великолепно. И ты выглядишь в нем так шикарно.

– Да, платье великолепно, – соглашаюсь я. Потому что так оно и есть. На тоненькой фигурке Мэйси оно бы, вероятно, выглядело вполне пристойно, но когда его надела я, стало ясно, что дело осложняют мои пышные груди. – Если за вечеринку я ни разу не сделаю ни одного глубокого вдоха, все еще может обойтись.

– Послушай, возможно, ты могла бы надеть вместо него джинсы, как собиралась вначале. – Мэйси подходит к моей кровати и берет их. – Мне не хочется, чтобы ты чувствовала себя не в своей тарелке.

Это соблазнительное предложение, весьма соблазнительное.

– А кто-то из остальных девушек будет одет в джинсы?

– Не все ли равно, во что будут одеты остальные?

– Полагаю, это значит нет. – Я в последний раз тяну вырез платья вверх, после чего закрываю дверцу стенного шкафа. – Пойдем, пока я не передумала и не решила вместо вечеринки весь вечер запоем смотреть Нетфликс.

Мэйси обнимает меня:

– Ты такая красивая. Пойдем оторвемся.

Я опять закатываю глаза – сегодня уже во второй раз, потому что красивой меня можно назвать только с большой натяжкой: с моими кудрявыми темно-рыжими волосами, самыми обыкновенным карими глазами и россыпью веснушек на носу и щеках меня можно назвать какой угодно, только не красивой.

В лучшем случае ко мне подходит слово «миловидная». Но рядом с такой красоткой, как Мэйси, я кажусь чем-то вроде обоев. Причем скучных и безликих.

– Ну же, пошли. – Она хватает мое запястье и рывком тянет меня к двери. – Если мы задержимся здесь еще на какое-то время, то придем на эту вечеринку в твою честь не просто поздно, как принято в свете, а безнадежно поздно.

– Мы могли бы пропустить ее вообще, – говорю я, хотя и не мешаю ей тянуть меня к двери.

– Поезд ушел. – Она улыбается несносной улыбкой. – Нас уже все ждут.

– Ну да, конечно. – Несмотря на мой сарказм, я все же подхожу к двери. Чем раньше мы явимся на эту вечеринку, тем скорее все закончится.

Но как только я раздвигаю нити хрустальных бусин, украшающих нашу дверь, как Мэйси говорит:

– Подожди, дай я их подержу. Не хочу, чтобы ты получила удар током. Прости, вчера это совсем вылетело у меня из головы.

– Удар током? Что-то я не въезжаю.

– Они всех бьют током. – Она склоняет голову набок и удивленно смотрит на меня: – Разве ты это не почувствовала, когда выходила сегодня ночью?

– Э-э, нет. – Я зажимаю в кулаке несколько нитей бус.

– Ты правда ничего не ощущаешь? – спрашивает Мэйси.

– Правда. – Я смотрю на свои любимые кеды «Конверс» с изображениями роз. – Может, это из-за моей обуви.

– Возможно. – Но на лице ее мелькает сомнение. – Ну все, пошли.

Она закрывает дверь, затем несколько раз проводит руками по ниткам бус, словно пытаясь заработать удар током. Это, конечно, полная чушь, но со стороны выглядит именно так.

– Послушай, – говорю я, когда она оставляет свои непонятные попытки, – на что тебе вообще сдался занавес из бус, который накапливает статическое электричество и бьет током каждого, кто дотрагивается до него?

– Не каждого, – отвечает она, бросив на меня выразительный взгляд. – Просто он красивый. Это же элементарно.

– А, ну да.

Идя по коридору, я не могу не любоваться лепным бордюром на стенах под потолком. Он черный, с золотыми цветами, на стеблях которых виднеются шипы, и выглядит изысканно, но немного жутковато. Хотя не так жутковато, как потолочные светильники, каждый из которых выполнен в виде трех черных цветов, обращенных лепестками вниз и соединенных друг с другом изогнутыми шипастыми стебельками. В центре каждого такого светильника имеется позолоченная лампочка, полускрытая свешивающимися лепестками.

Получается мрачно, но красиво, и хотя я бы однозначно не согласилась поместить нечто подобное в мою комнату, надо признать, что местный декор выглядит ошеломляюще и великолепно.

Из-за этого я почти не замечаю, что, когда мы спускаемся на третий этаж, оказывается, что трепет в моей груди прошел. Это явный прогресс. Правда, от здешней высоты у меня по-прежнему немного болит голова, но можно сказать, что пока что таблетки делают свое дело.

Остается надеяться, что так будет и впредь.

Мэйси сказала, вечеринка устроена в мою честь, но я очень надеюсь, что она и сегодня пройдет как всегда. Моя цель заключается в том, чтобы отучиться этот год, оставаясь как можно более незаметной, а вечеринка, на которой я должна быть гвоздем программы, не очень-то вписывается в этот план. Вернее, вообще сводит его на нет.

Когда мы приближаемся к дверям, я вцепляюсь в запястье Мэйси:

– Ты же не станешь заставлять меня стоять перед всеми столбом, верно? Мы будем просто ходить по залу и общаться, да?

– Однозначно. То есть папа, наверное, скажет приветственную речь, но она будет недолгой.

Ну, конечно, он произнесет речь, почему бы не произнести? С тем же успехом он мог бы намалевать на моей спине мишень. Что за жизнь!

– Брось, не надо так беспокоиться. – Остановившись перед дверями, украшенными искусной резьбой, Мэйси обнимает меня. – Все будет хорошо, я тебе обещаю.

– По мне, так пусть это хотя бы не превратится в полную катастрофу, – говорю я, хотя не питаю особых надежд. На меня словно давит тяжелый камень, и я остро чувствую, как превращаюсь в ничто.

И виновата в этом не школа – это продолжается весь последний месяц. Просто оттого, что я оказалась на Аляске, все стало еще хуже.

– Все пройдет великолепно, – говорит Мэйси и берет меня под руку. Затем энергично распахивает обе двери и заходит с таким видом, будто она здесь хозяйка.

И возможно, так оно и есть. По тому, как все поворачиваются и смотрят на нее, можно вполне сделать такой вывод. И тут я сознаю, что мои худшие кошмары стали явью – все присутствующие пялятся на меня. И похоже, я ни на кого из них не произвожу впечатления.

А посему я решаю сосредоточить внимание на убранстве зала, которое просто потрясает. Я никак не могу решить, на что смотреть в первую очередь, и потому окидываю взглядом все сразу – черно-красные обои в стиле барокко, трехъярусные чугунные люстры с затейливыми рожками, с которых свисает черный хрусталь, роскошные кресла с красной обивкой и столы со столешницами из черного сукна, занимающие заднюю часть зала.

Через каждые пять футов или около того на стенах чернеют канделябры, в которых, кажется, горят настоящие свечи. Я подхожу поближе и не могу не восхититься – каждый канделябр выполнен в форме дракона, причем все эти драконы разные. Вот дракон, раскинувший крылья перед изысканным кельтским крестом, вот другой, свернувшийся на вершине башни замка, вот еще один, летящий. У каждого дракона в разинутой пасти мерцает свеча – да, это настоящее пламя.

Как же моему дяде сходит с рук такое – ведь ни один начальник пожарной инспекции ни за что не разрешит, чтобы в школе, в помещении, где находятся ученики, без присмотра персонала горели свечи. Правда, мы находимся у черта на куличках, в самом сердце Аляски, так что трудно себе представить, что начальник пожарной инспекции действительно явится в Кэтмир с внеплановой проверкой.

Мэйси тянет меня за руку, и я нехотя позволяю ей оторвать меня от созерцания драконов и повести дальше. Подняв взгляд, я обнаруживаю, что потолок здесь тоже выкрашен в красный цвет, а по верхним краям стен проходит все тот же черно-золотой бордюр.

– Ты что, собираешься весь вечер пялиться на декор? – тихим шепотом подкалывает меня Мэйси.

– Может, и собираюсь. – Неохотно оторвав взгляд от потолка, я сосредоточиваю его на стоящих вдоль фасадной стены фуршетных столах, на которых стоят подносы с сырами, пирожными, сэндвичами, фруктами и напитками.

Но ни у одного из этих столов никто не стоит, как почти никто не сидит за столиками. Вместо этого ученики стоят группами в разных частях зала. Это стремление к обособлению – единственное, что мне кажется тут знакомым. Учишься ли ты в самой обыкновенной старшей школе в Сан-Диего или в элитарной школе-пансионе на Аляске – везде ученики сбиваются в обособленные группы.

И, судя по всему, если ты находишься в элитарной школе-пансионе, эти группы имеют в тысячу раз более неприступный вид.

Да, не повезло.

Воздух вокруг группы учеников, расположившихся у окна, пропитан ощущением мощной энергии – и высокомерия. Их тут что-то около тридцати пяти, и они стоят тесной толпой, словно спортивная команда, обговаривающая тактику будущей игры перед выходом на поле. Парни все одеты в джинсы, а девушки – в суперкороткие и открытые платья, и видно, что у всех сильные тела с рельефной мускулатурой.

В задней части зала я вижу еще одну группу – на их лицах написаны любопытство и презрение. Все они стройны, девушки облачены в длинные струящиеся платья, а парни – в классические рубашки, сшитые из дорогих ярких узорчатых тканей под стать здешнему декору. Вид у них намного более изнеженный, чем у тех, кто собрался у окна, и еще до того, как Мэйси радостно машет им рукой, я понимаю, что это ее собственная группа.

Она идет к ним, я следую за ней, пытаясь замаскировать внезапно охватившую меня нервозность с помощью приклеенной к лицу деланной улыбки.

Мы проходим мимо третьей группы учеников, и я готова поклясться, что чувствую, как от них исходит жар. Все здесь высоки – даже у девушек рост не менее шести футов, – и, поскольку они глядят на меня со смесью пренебрежения и недоверия, идти мимо них чертовски неприятно. Может, это игроки в баскетбол?

Но тут я вижу среди них Флинта, и он смотрит на меня, так смешно шевеля бровями, что я невольно хихикаю. Как и все парни в этой группе, он одет в джинсы и облегающую футболку, так что можно легко разглядеть его бицепсы и мускулистую грудь. Выглядит он классно, как и большинство его друзей. Он показывает мне язык, и теперь я уже не хихикаю, а смеюсь вовсю.

– Над чем ты хохочешь? – спрашивает Мэйси, но тут видит Флинта и закатывает глаза. – Знаешь, сколько времени я убила, пытаясь привлечь его внимание и так ничего и не достигнув, прежде чем отказалась от этих попыток? Если бы мы не были двоюродными сестрами, которым к тому же предначертано стать лучшими подругами, я бы на тебя рассердилась.

– Я почти уверена, что нам с Флинтом тоже предначертано стать друзьями, – говорю я, пытаясь угнаться за ее неимоверно широкими шагами. – Вряд ли парни так ведут себя с теми девушками, к которым питают интерес.

– Почем знать? Дра… – Она вдруг заходится в кашле, словно поперхнувшись своей собственной слюной.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, легко хлопая ее по спине.

– Да, все хорошо. – Она снова кашляет и нервно дергает себя за широкий рукав. – Дразнят.

– Дразнят? – повторяю я, не понимая, о чем она.

– Я хотела сказать именно это. – Она бросает на меня оценивающий взгляд. – Иногда парни нарочно дразнят девушек, которые им нравятся, чтобы те заметили их. Вот что я собиралась сказать. Дразнят.

– А, ну да. – Больше я не говорю ничего. Я растеряна – не из-за того, что она сейчас сказала, а из-за ее настойчивости. Правда, вчера, общаясь с Флинтом, она тоже вела себя странно. Быть может, оказываясь рядом с ним, она просто-напросто теряет способность вразумительно излагать свои мысли?

Когда мы наконец добираемся до середины этого богато украшенного зала, Мэйси молчит. И я ее не виню – ведь группа, мимо которой мы проходим теперь, состоит из тех, кто особенно устрашает. А это кое-что значит, поскольку почти все здесь имеют такой вид, что при взгляде на них невольно становится не по себе.

Но эти ребята подняли уровень жути на совершенно новый уровень. Одетые только в черное или только в белое – дизайнерские рубашки, брюки, платья, обувь, украшения, – они всем своим видом говорят, что у них куча денег. И от них исходит некая небрежная сила, не замечать которую невозможно. Хотя очевидно, что они, как и все в этом зале, также составляют свою собственную группу, в отличие от парней и девушек из прочих компаний, друг с другом они держатся церемонно – похоже, они готовы вместе противостоять любому из остальных, но их союз ограничивается только этим.

Шагая мимо, я вдруг понимаю, что между ними и остальными есть еще одно существенное различие – на меня ни один из них даже не взглянул.

И слава богу, думаю я, ведь у меня и так все больше и больше дрожат коленки по мере приближения к группе друзей Мэйси. Я в шоке из-за того, что на меня глазеет столько народу, но и меня изумляет крайняя обособленность всех этих людей. Похоже, разные группировки здесь не контактируют друг с другом вообще – ни один из парней в черном не тусуется с девушкой в длинном струящемся платье. Ни одна из высоченных девиц не строит глазки спортивному, мускулистому парню или девушке из числа тех, кто стоит у окна.

Нет, каждый из учеников Кэтмира держится исключительно в своем собственном кругу. И судя по выражению их лиц, не из страха. А потому, что они презирают всех остальных.

Да, весело, ничего не скажешь. Я всегда знала, что в частных элитных школах царит атмосфера высокомерия и чванства, – а кто этого не знает? Но такого я все-таки не ожидала. Сколько же у каждой из этих групп может быть денег и понтов?

Наверное, хорошо, что я прихожусь племянницей директору школы, иначе я бы ни за что не попала в такую элитарную школу, как Кэтмир. Семейственность – это как раз то, что мне сейчас нужно… или, наоборот, совсем не нужно – все зависит от того, как пройдет этот вечер.

Не понимаю, почему, идя сюда, я вся извелась.

Однако сейчас только гордость удерживает меня от бегства. Гордость и понимание того, что, если я с самого начала поведу себя как жертва, это только загонит меня в угол. Ведь не хочу же я провести остаток моего последнего года в школе, бегая от любой из здешних вредин.

– Мне не терпится познакомить тебя с моими друзьями, – говорит Мэйси, когда мы наконец доходим до группы, стоящей у задней стены. Вблизи эти девушки и парни смотрятся шикарно – в их волосах и на коже сверкают драгоценные камни. Серьги, кулоны, заколки плюс кольца, вдетые в брови, губы, носы, и на всех этих побрякушках красуются яркие цветные камни.

Я никогда еще не чувствовала себя такой невзрачной, и мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы опять не потянуть вверх вырез платья, одолженного мною у Мэйси.

– Привет! Это моя двоюродная сестра Гр…

– Грейс! – перебивает красивая девушка с ярко-рыжими волосами и огромным аметистовым кулоном на шее. – Добро пожаловать в Кэтмир! Мы так о тебе наслышаны. – Она произносит это с таким преувеличенным восторгом, что становится очевидно – она издевается, непонятно только над кем: над Мэйси или надо мной. Но, заглянув в ее глаза, жестокие и холодные, я вижу – все ее внимание сосредоточено на мне.

Какой сюрприз.

Не знаю, как именно ей отвечать: одно дело – быть вежливой и совсем другое – подыгрывать, когда она насмехается надо мной. К счастью, прежде чем я решаю, что делать, в игру вступает другая девушка, с густыми кудрявыми черными волосами и невероятно красивыми губами, напоминающими формой классический лук Купидона.

– Перестань, Симона, – говорит она рыжей, затем поворачивается ко мне с улыбкой – надеюсь, что искренней: – Привет, Грейс. Я Лили. – Ее карие глаза кажутся мне приветливыми, черные кудри перевиты блестящими лентами, красиво оттеняющими насыщенно-коричневую кожу. – А это Гвен.

Она кивком показывает на девушку восточноазиатского происхождения, одетую в элегантное фиолетовое платье. Та широко улыбается и говорит:

– Я правда очень рада познакомиться с тобой.

– Э-э, я тоже. – Я стараюсь, очень стараюсь, но, должно быть, в моем тоне звучит недоверие, что и немудрено, если учесть, что теперь я во всем сомневаюсь, и ее глаза затуманиваются.

– Не обращай внимания на Симону. – Она произносит имя рыжей со злостью. – Бедняга бесится, потому что все парни сейчас пялятся на тебя. Ей не по вкусу, что у нее появилась конкурентка.

– О, я не… – Я осекаюсь, когда Симона фыркает:

– Ага, прям. Меня беспокоит появление конкурентки. А вовсе не то, что Фостер притащил сюда…

– Давай что-нибудь выпьем, – громко перебивает ее Мэйси.

Я хочу сказать, что мне не хочется пить, – я снова чувствую легкую тошноту, – но моя кузина, не ожидая моего ответа, берет меня за руку и тащит через всю комнату к фуршетным столам.

На одном столе стоят два огромных заварочных чайника и множество чайных чашек, а также два открытых охладителя с бутылками ледяной воды и банками газировки.

Я протягиваю руку к чашке – я мерзну с тех самых пор, как мой самолет приземлился в этом штате. Но тут мое внимание привлекают несколько бело-оранжевых термосов, стоящих на отдельном столе.

– Что это? – спрашиваю я, поскольку мне любопытно. А также потому, что, по-моему, для собравшихся здесь учеников не требуется такая уйма напитков. И я очень, очень надеюсь, что это отнюдь не означает скорого появления тут еще одной партии подростков. По мне, так здесь и без того уже слишком много народу – в присутствии такого количества людей я чувствую себя не в своей тарелке.

– О, там просто вода, – небрежно отвечает Мэйси. – Мы всегда держим под рукой какое-то ее количество на случай, если температура вдруг упадет слишком сильно и трубы замерзнут. Лучше перебдеть, чем недобдеть.

По-моему, на Аляске устанавливают особые водопроводные трубы и дополнительную теплоизоляцию, чтобы вода не замерзала. Но мало ли. Сейчас еще только ноябрь, однако снаружи уже минус, так что было бы вполне разумно предположить, что особенно суровая зима могла бы натворить здесь немало дел.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, Мэйси наклоняется, достает из охладителя банку «Доктора Пеппера» и протягивает ее мне.

– Я сказала папе, чтобы он заказал «Доктор Пеппер» и для этой вечеринки, и для кафетерия. Это же по-прежнему твоя любимая газировка, да?

Да, любимая. Мне казалось, что сейчас самое время выпить чаю, но вид этой малиновой банки пронимает меня. Напоминает о доме, моих родителях и той жизни, которая была прежде. На меня накатывает тоска по дому, и я беру газировку, охваченная отчаянным желанием ухватиться хоть за что-то родное.

Мэйси улыбается мне, ободряюще кивает, и я вижу, что она понимает, каково мне сейчас. Чувство благодарности помогает мне избавиться от тоски.

– Спасибо. Это очень мило с твоей стороны.

– Пустяки. – Она толкает меня плечом: – Ну, так с кем мне познакомить тебя теперь? – Она кивает двоим парням, которые, развалясь, сидят на обитых красным бархатом креслах в задней части комнаты. Они одеты в классические рубашки, сшитые из богатых узорчатых тканей, стало быть, эти двое принадлежат к той же группировке, что и Мэйси. – Это Кэм и его лучший друг, – говорит она.

– Кэм? – Она произнесла это имя так, словно оно должно быть мне известно, но я никогда его не слышала.

– Мой бойфренд. Он жаждет с тобой познакомиться. Пошли.

На такие слова нельзя ответить «нет», так что я даже не пытаюсь, хотя знаю – и Кэма, и любого другого, кто жаждет познакомиться с новой ученицей, ждет разочарование. Я вовсе не так интересна.

– Кэм! Это моя двоюродная сестра, о которой я тебе говорила! – тонким голосом произносит Мэйси еще до того, как мы оказываемся рядом с ее бойфрендом.

Он встает и протягивает мне руку:

– Ты Грейс, да?

– Да. – Я пожимаю его руку и невольно отмечаю про себя нездоровую бледность Кэма. – Рада знакомству.

– Я тоже рад. Мэйси рассказывает мне о тебе уже несколько недель. – Он широко улыбается. – Надеюсь, тебе, заядлой сёрфингистке, нравится снег.

Я не даю себя труда сказать ему, что не очень-то сильна в сёрфинге. Видит бог, у меня тоже были стереотипы – до прибытия сюда я верила, что на Аляске все живут в иглу.

– Я еще не знаю, нравится он мне или нет, – говорю я. – Ведь вчера я увидела снег в первый раз.

Он оживляется – и его приятель тоже.

– Ты никогда раньше не видела снег? – изумленно спрашивает второй парень. – Вообще никогда?

– Она же из Сан-Диего, Джеймс. – Мэйси явно раздражена. – Неужели в это и впрямь так уж трудно поверить?

– Наверное, нет. – Он пожимает плечами и дарит мне улыбку, которую сам он, видимо, считает очаровательной, но которая определенно не дотягивает до таких высот. Я всегда терпеть не могла парней, смотрящих на девушек как на еду, которую им надо сожрать. – Привет, Грейс.

Он не протягивает руки – самой мне тоже совсем не хочется это делать.

– Привет.

– Ну, так как тебе Аляска? – спрашивает Кэм, обвив рукой талию Мэйси. И, не дожидаясь моего ответа, опять садится в кресло и сажает мою кузину себе на колени.

Затем сразу же утыкается в шею Мэйси, она хихикает, прижимается к нему и зарывается пальцами в его блестящие темно-русые волосы.

У меня возникает неловкое чувство – похоже, это знак, что мне пора удалиться. Тем более что Джеймс продолжает пялиться на меня с таким видом, будто ожидает, что сейчас я плюхнусь на колени к нему самому, чего я, разумеется, делать не собираюсь.

– Мне… э-э… нужна еще газировка, – говорю я ему, неуклюже подняв мою все еще почти полную банку «Доктора Пеппера».

– Я могу ее принести, – предлагает он, подавшись вперед, но я делаю шаг назад.

– Ты вовсе не обязан это делать.

– Ты в порядке, Грейс? – Мэйси перестает хихикать и задает мне этот вопрос уже вполне серьезно.

– Да, все хорошо. Просто я… – Я опять слегка поднимаю мою банку «Доктора Пеппера». – Я сейчас вернусь.

Видимо, Кэм очень возбуждает мою двоюродную сестру, поскольку высота ее смеха меняется, его звук становится все более низким, и все ее внимание переключается на него.

Я не дожидаюсь, когда Джеймс еще раз предложит мне свои услуги или, того хуже, начнет настаивать, и со всех ног бегу прочь. Но не успеваю я дойти до стола с напитками, как на плечи мне ложатся две очень большие и очень горячие руки.

Глава 10

Оказывается, дьявол носит Гуччи

Я застываю на месте, сердце мое колотится, а в голове, словно мантра, опять и опять звучат три предложения: «Только не Джеймс, только не Джеймс, только не Джеймс». Разве на меня и так недостаточно всего свалилось? Не хватало еще, чтобы мною решил полакомиться этот придурок.

Но прежде чем мне на ум приходит подходящий ответ, парень, стоящий за моей спиной, наклоняется вперед, и я слышу его глубокий низкий голос:

– Хочешь прокатиться у меня на спине?

Мое напряжение тут же спадает, и его место занимает осторожная радость.

– Флинт! – Я быстро поворачиваюсь и вижу, что он широко улыбается и в его янтарных глазах пляшут шаловливые огоньки.

– Привет, Новенькая, – растягивая слова, говорит он.

– Хорошо проводишь время?

– Однозначно. – Я поднимаю свою банку «Доктора Пеппера». – А что, разве не видно?

– Похоже, тут кое-кто слишком туп, чтобы понимать намеки, вот я и решил помочь. – Мы одновременно поворачиваем головы и видим, что Джеймс, который все-таки последовал за мной к столу с напитками, с недовольным видом возвращается туда, где сидят Кэм и Мэйси, все еще всецело поглощенные друг другом.

– Спасибо. Я ценю твою помощь.

– Благодарность – это так старомодно. – Он произносит это писклявым, пронзительным голоском – ну точь-в-точь как кто-то из вредных девиц, которые есть везде.

Этот его визгливый фальцет и сопровождающий его уморительный жест вызывают у меня смех, едва не переходящий в настоящий хохот. И тут я вдруг осознаю, что одна половина собравшихся все еще пялится на меня, а вторая – подчеркнуто – даже не смотрит в мою сторону. Последнее принесло бы мне некоторое облегчение, если бы мне не было так очевидно, что они делают это, чтобы дать понять, как мало я для них значу.

Тоже мне новость.

– Может, перекусишь? – спрашивает Флинт, показав кивком на фуршетные столы.

Но прежде чем я успеваю ответить, обе тяжелые деревянные двери зала резко распахиваются и так бухают по стенам, что все вздрагивают. И поворачивают головы.

Плюс состоит в том, что теперь на меня больше никто не глазеет. Все глядят на него. На Джексона. Что и понятно – он входит в зал с таким видом, будто все здесь принадлежит ему. Включая нас.

Во всем черном от Гуччи – в шелковом свитере с треугольным вырезом, брюках в тонкую полоску, туфлях из блестящей кожи, – с нахмуренным лбом и холодным взглядом темных глаз, он, по идее, не должен бы выглядеть сексуально, но все-таки выглядит. И еще как.

Минус же заключается в том, что весь этот холод и весь этот мрак сфокусированы на мне. И на Флинте, который успел обнять меня за плечи.

Я пытаюсь отвести взгляд, не смотреть Джексону в глаза, но обнаруживаю, что это невозможно. Сейчас он так же притягивает, так же пленяет, так же завораживает, как и вчера или минувшей ночью. И это еще до того, как он начинает двигаться и я вижу ленивую грацию его движений, покачивание мощных плеч, мускулистые бедра, длинные ноги.

Он просто ошеломляет.

Это же всего лишь парень, напоминаю я себе, чувствуя, как у меня вдруг пересыхает во рту. Просто обыкновенный парень, такой же, как любой другой из тех, что присутствуют здесь. Но, уже проговаривая это про себя, я понимаю – Джексон совсем не обыкновенен, он выделяется даже на фоне всех этих совершенно нереальных парней.

Я слышу, как стоящий рядом Флинт издает тихий смешок, и мне хочется спросить, что тут смешного, когда я вижу, что Джексон идет прямо к нам с ледяной пустотой в глазах. Меня пробирает дрожь, а горло так сжимается, что я не могу выговорить ни слова, не могу выдавить из себя ни единого звука.

Я пытаюсь набрать в грудь воздуха, надеясь, что это успокоит меня. Из этого ничего не выходит, но я особо и не рассчитывала, что мне это поможет.

Ведь в эту минуту я вижу только одно – как он всасывает в себя мою кровь со своего большого пальца.

Слышу только одно – его голос, низкий, приказывающий остерегаться.

И могу думать только об одном – о том, как поцелуюсь с ним, проведу языком по его верхней губе, изогнутой, как лук Купидона, немного прикушу нижнюю.

Не знаю, откуда берутся эти мысли – на меня это совсем не похоже. Прежде я никогда не думала вот так ни об одном парне, даже о моем бывшем бойфренде в Сан-Диего. Перед нашим с ним первым свиданием я и не пыталась представить себе, каково это будет – целовать его в губы.

А сейчас, глядя на Джексона, я представляю себе, как обхвачу его руками.

Как приникну к нему.

Потому что сейчас я почти что чувствую прикосновение его тела, почти что ощущаю на языке его вкус. Я пытаюсь заставить себя думать о чем-то другом. О снеге. О завтрашних занятиях. О моем дяде, который должен быть здесь, но куда-то пропал.

Но все тщетно, потому что я вижу только Джексона.

Под его взглядом мою кожу обдает жар, щеки горят от смущения, вызванного мыслями, проносящимися в моей голове. А также уверенностью в том, что он может легко прочесть каждую из них.

Это невозможно, я знаю, что невозможно, но я так пугаюсь, что наконец все-таки отрываю взгляд от его глаз и подношу ко рту мой «Доктор Пеппер», пытаясь делать вид, будто мне все равно.

И, конечно же, газировка попадает мне не в то горло.

Мои легкие восстают, на глазах выступают слезы, я закрываю рукой рот, захожусь в кашле и сгораю со стыда. Я притворяюсь перед самой собой, говоря себе, что он на меня не смотрит, что Флинт не хлопает меня по спине и что я не замечаю холодных взглядов моих новых одноклассников, которые наблюдают, как я тщетно пытаюсь втянуть в бунтующие легкие воздух.

Мне надо срочно уйти – подальше от чересчур усердной помощи Флинта, подальше от Джексона с его грозным всепроникающим взглядом. Если мне удастся отыскать ближайший туалет, я хотя бы смогу спокойно умереть.

Я начинаю двигаться к выходу – кажется, в коридоре через пару-тройку дверей я видела туалет, – но прохожу только несколько шагов, когда рядом со мною вдруг оказывается Джексон. Он не здоровается, даже не смотрит на меня, проходя мимо, но, как и вчера на лестничной площадке, наши плечи соприкасаются.

И мой приступ удушья проходит так же быстро, как начался. В мои легкие снова начинает поступать воздух.

Не знай я, что такого просто не бывает, я бы подумала, что случившееся как-то связано с ним. Как начало приступа, так и его конец.

Но это не так, конечно же, не так. Какая чушь.

Однако я все равно поворачиваюсь и смотрю ему вслед, хотя это самое худшее, что я могу сделать и для моего душевного равновесия, и для моей репутации – об этом свидетельствуют саркастические замечания и хихиканье за моей спиной.

Он не оглядывается. Собственно, он вообще ни на кого не смотрит, обходя фуршетный стол и оглядывая выставленную на нем еду. И даже не поднимает глаз, когда в конце концов берет из вазы большую красивую клубнику.

Я жду, что он сейчас же положит ее в рот, но он этого не делает.

Вместо этого он проходит в центр зала – туда, где под люстрой стоит огромное, обитое красным бархатом кресло, похожее на трон, перед которым полукругом стоят несколько кресел поменьше. Он вальяжно разваливается в нем, вытягивает ноги и что-то говорит пяти парням, темноволосым и эффектным, сидящим в креслах поменьше.

Я увидела их только сейчас.

Теперь почти все в зале смотрят на Джексона, пытаются обратить на себя его внимание, но он демонстративно игнорирует их, пристально разглядывая клубнику в своей руке.

Наконец он поднимает глаза и устремляет взгляд прямо на меня. Затем подносит клубнику ко рту – и откусывает от нее ровно половину.

На его нижней губе на миг повисает капля красного сока – это явное предостережение.

Я знаю – мне надо остаться, надо поставить его на место. Но когда он на мгновение высовывает язык и слизывает клубничный сок, как бы посылая меня, Флинта и всех остальных куда подальше, я делаю то единственное, что могу сделать.

Поворачиваюсь к Флинту и быстро говорю:

– Извини. Мне надо идти.

И иду к дверям – иду торопливо, но стараясь не переходить на бег, чтобы не выглядеть еще более жалкой, потому что отчаянно желаю убраться отсюда до того, как очевидное презрение Джексона окончательно раздавит меня.

Ибо мне ясно одно – это маленькое представление имело целью еще раз продемонстрировать мне, какой ничтожной считают меня все в этом зале. Вот бы узнать почему…

Глава 11

В этой библиотеке никто не услышит твой крик

Выйдя из зала, я пускаюсь бежать, желая убраться от Джексона как можно дальше. Я не знаю, куда бегу, но, пожалуй, если бы знала, это все равно бы ничего не изменило. Ведь я понятия не имею, где здесь что находится.

Добежав до конца коридора, я сворачиваю налево, повинуясь инстинкту и желанию поскорее оказаться где угодно, лишь бы подальше от собравшихся на вечеринке.

Я совершенно не представляю себе, чем я могла так рассердить Джексона и почему он каждый раз ведет себя со мной настолько по-разному. С тех пор как я очутилась в этой школе, мы с ним сталкивались четыре раза, и всякий раз он вел себя по-другому. В первый раз он был несносен, во второй – отрешен, в третий – серьезен, а в четвертый – взбешен. Похоже, настроение у него меняется быстрее, чем фотки в Инстаграмах моих подруг.

Я добегаю до еще одного тупика и на сей раз поворачиваю направо. Через несколько секунд моему взору предстает лестница, настолько же простая и непритязательная, насколько парадная лестница затейлива и великолепна. Я бегом спускаюсь на один лестничный пролет, потом еще, еще и оказываюсь на нижнем этаже. Здесь я опять сворачиваю направо и бегу до конца коридора.

Я задыхаюсь, и меня немного подташнивает – надо полагать, из-за горной болезни, которая все никак не желает меня отпускать. Я на минуту останавливаюсь, наклоняюсь, чтобы отдышаться, и чувствую, что мое смущение проходит и я снова обретаю способность мыслить здраво.

Какая же я дебилка, что распсиховалась и сбежала от Джексона, который всего-то откусил половинку клубники, глядя на меня, – что тут может быть страшного?

В глубине души я понимаю, что дело не только в этом, а в выражении его лица, в языке тела и в том, что его глаза недвусмысленно говорили мне, чтобы я шла куда подальше. Но все равно было глупо вот так сбегать.

Нет, на эту стремную вечеринку я не вернусь, но мне ужасно стыдно, что я повела себя так позорно.

Выпрямившись, я пытаюсь решить, что делать теперь; наверное, лучше всего было бы вернуться в мою комнату, принять еще пару таблеток и лечь спать, но тут до меня доходит, что я стою пред дверью школьной библиотеки. А поскольку мне никогда еще не попадалась такая библиотека, которая пришлась бы мне не по вкусу, я не могу устоять перед искушением и, открыв дверь, захожу внутрь.

И меня сразу же охватывает странное чувство – становится страшно, и все мое естество кричит, что мне надо немедля повернуться и бежать со всех ног. Я еще никогда не испытывала такого, и у меня мелькает мысль: может, и правда лучше смыться? Но сегодня мне и так уже пришлось слишком много бегать, а потому я игнорирую и стеснение в груди, и неприятные ощущения в животе и продолжаю идти вперед, пока не останавливаюсь у контрольного стола.

Здесь я несколько минут просто стою и оглядываюсь по сторонам. Секунда – и охвативший меня ужас проходит без следа, уступив место изумлению и восхищению. Потому что здешний библиотекарь определенно родственная мне душа – начать хотя бы с того, что здесь полным-полно книг, по меньшей мере десятки тысяч, и множество стеллажей. Но есть и еще кое-что.

На верхних полках стеллажей красуются расставленные в случайном порядке горгульи, смотрящие вниз, словно охраняя книги.

С потолка, также без всякой системы, свисает несколько десятков переливающихся кристаллов и блестящих лент.

Все не занятое стеллажами пространство занято кабинками для чтения, в которых стоят мягкие кресла, кресла-мешки, а там, где есть место, даже есть несколько потертых кожаных диванов.

Но самое интересное – теперь мне однозначно не терпится познакомиться с библиотекарем – это стикеры, расклеенные везде. На стенах, на стеллажах, на письменных столах, креслах, компьютерах. Везде. Большие стикеры, маленькие стикеры, смешные стикеры, стикеры с торговыми знаками, стикеры со смайликами, стикеры с саркастическими изречениями… Список получается длинный, и мне хочется бродить по этой библиотеке, пока я не прочту или не разгляжу их все.

Но их тут слишком много – за один раз все не изучить, да и за десять раз тоже, и я решаю начать с тех стикеров, которые попадутся мне, когда я буду обходить горгулий.

Потому что после осмотра остальной части библиотеки я больше не считаю, что эти статуи расставлены в произвольном порядке. И ужасно хочу узнать, что именно здешний библиотекарь желает мне показать.

Первая горгулья – свирепого вида тварь с крыльями, как у летучей мыши, – охраняет стеллаж с романами ужасов. Сам он украшен стикерами с эмблемой «Охотников за привидениями», и я не могу удержаться от смеха, когда вижу корешки сочинений буквально всех авторов, пишущих или писавших в этом жанре: от Джона Уэбстера до Мэри Шелли, от Эдгара Аллана По до Джо Хилла. Еще приятнее то, что особое почтение тут оказано Виктору Гюго, а три экземпляра «Собора Парижской Богоматери» не без иронии поставлены прямо перед глазами горгульи.

Вторая горгулья – приземистый малый, сидящий на куче черепов, – красуется на стеллаже с книгами по анатомии человека.

На стеллаж с великолепно переплетенными книгами в жанре фэнтези, в которых повествуется о драконах и ведьмах, водружена третья горгулья, с фантасмагорическими крыльями и большими когтистыми лапами, сжимающими миниатюрную книжицу, которую она читает. В отличие от двух остальных, имеющих зверские рожи, у этой красотки вид проказливый, как будто она знает, что ей попадет за то, что она, зачитавшись, не легла спать в урочный час, но она просто не может отложить книгу.

Я сразу же решаю, что она станет моей любимицей, и беру книгу с ее стеллажа, чтобы было что почитать вечером, если мне не удастся заснуть. И едва не разражаюсь смехом, водя пальцем по стикеру, приклеенному под этой горгульей: «Я не дева в несчастье, а дракон, одетый в платье».

Я продолжаю ходить от статуи к статуе, от небольшой полки с книгами по готической архитектуре перехожу к целому стеллажу, заставленному историями о привидениях, иду все дальше, дальше и все больше убеждаюсь, что здешний библиотекарь – совершенно замечательная личность, блестяще знающая свое дело.

Дойдя до последней горгульи, я вижу, что она показывает на полуоткрытую дверь. Табличка на двери гласит: «Без разрешения не входить», что, разумеется, только обостряет мое любопытство. Особенно потому, что за дверью горит свет и играет какая-то музыка.

Я пытаюсь понять, что это такое, но, подойдя ближе, слышу, что это не столько музыка, сколько речитатив на каком-то незнакомом мне языке. На смену моему любопытству тотчас же приходит азарт.

Ища в Интернете информацию об Аляске, я выяснила, что коренные народы, живущие в этом штате, говорят на двух десятках языков. Может быть, то, что я слышу сейчас, – это один из них? Я очень надеюсь, что так оно и есть, – мне ужасно хотелось послушать, как кто-то будет говорить на таком языке. Тем более что многие из них находятся под угрозой исчезновения, включая два или три таких, на которых во всем мире говорят менее четырех тысяч человек. То, что языки коренных жителей Аляски исчезают, – так печально.

Возможно, если мне повезет, я смогу одним выстрелом убить двух зайцев – познакомиться с замечательной библиотекаршей (доносящийся до меня голос определенно принадлежит женщине), собравшей такую классную библиотеку, и послушать ее рассказ об одном из языков здешних аборигенов. И то и другое однозначно будет куда приятнее, чем торчать на этой вечеринке, якобы устроенной в мою честь, и терпеть на себе все эти взгляды.

Но когда я подхожу к двери, готовясь представиться, оказывается, что голос, который я слышу, принадлежит не библиотекарше, а девушке примерно моих же лет с длинными темными шелковистыми волосами и необычайно красивым лицом. Возможно, самым красивым, которое мне когда-либо доводилось видеть.

Она держит в руках открытую книгу и нараспев читает из нее, что объясняет речитатив. Я хочу поинтересоваться у нее, что это за язык, поскольку обложка книги мне не видна, но, когда она вдруг резко вскидывает голову, слова застревают у меня в горле.

Кем бы она ни была, вид у нее свирепый – раскрасневшиеся щеки, широко раскрытый рот. Она обрывает свой речитатив на полуслове, и мне кажется, что я вижу ярость, горящую в ее черных глазах.

Глава 12

Сплошное веселье. Пока кто-то не умрет

Я пытаюсь подыскать слова, чтобы извиниться или хотя бы придумать какой-нибудь предлог для моего прихода сюда, но прежде, чем я успеваю что-то придумать, ярость в ее глазах гаснет, причем так быстро, что теперь я уже не совсем уверена в том, что вообще видела ее. Тем более что, когда девушка встает и идет ко мне, гнев или что там было тут же сменется выражением радушия и теплоты.

– Должно быть, ты Грейс, – говорит она по-английски с чуть заметным акцентом и останавливается примерно в футе передо мной. – Мне так хотелось познакомиться с тобой. – Она протягивает мне руку, и я ошарашенно пожимаю ее. – Меня зовут Лия, и у меня такое чувство, что мы с тобой станем очень хорошими подругами.

Это не самое странное из тех приветствий, которые были в моей жизни, – эта честь по-прежнему принадлежит Бренту Хэйворду, который, вместо того чтобы сказать «рад знакомству», вытер свои сопли о праздничное платье, в котором я впервые пошла в детский сад, но по степени странности нынешнее приветствие ушло от того детсадовского недалеко. Однако улыбка девушки так заразительна, что я невольно улыбаюсь в ответ.

– Да, я Грейс, – говорю я. – Рада познакомиться.

– О, к чему такая официальность, – мягко отвечает она и ведет меня вон из комнаты, прежде чем я успеваю сказать, что хочу оглядеть ее. Несколько секунд – и девушка уже выключила свет и закрыла за собой дверь, притом проделала это на редкость быстро.

– На каком языке ты сейчас говорила? – спрашиваю я, когда мы идем обратно, в середину библиотеки. – Это наречие какого-то из местных народов? Оно звучало так красиво.

– О нет. – Она смеется, и этот нежный, серебристый смех подходит ей как нельзя лучше. – Вообще-то я наткнулась на этот язык, когда проводила свои изыскания. Мне никогда не доводилось слышать, чтобы кто-нибудь на нем говорил, так что я даже не уверена, что правильно произношу слова.

– У него потрясающее звучание. А что это была за книга? – Как жаль, что мне не удалось увидеть ее обложку, думаю я.

– Скучная, – она небрежно машет рукой. – Эта внеаудиторная научно-исследовательская работа убьет меня. А теперь пойдем выпьем чаю, и ты расскажешь мне о себе. У тебя будет достаточно времени поговорить о занятиях, когда придется реально на них торчать.

Я решаю не говорить ей, что возможность изучать новые предметы – это единственное, что мне нравится в переезде на Аляску. Ведь в программе той государственной школы, в которой я училась в Сан-Диего, не было, например, такой темы, как охота на ведьм в странах бассейна Атлантического океана, и зачет по ней я получить не могла. Что касается чая, то это предложение кажется мне соблазнительным, особенно теперь, после того, что случилось, когда я попыталась попить «Доктора Пеппера». И еще более заманчивой представляется перспектива завести подругу в этой чертовой школе, где все смотрят на меня так, словно у меня три головы… или словно я пустое место.

– А ты уверена, что у тебя нет других дел? Я не хотела тебе мешать. Мне просто хотелось осмотреть библиотеку. Мне нравятся горгульи. Это отдает Средневековьем.

– Точно. Это все мисс Ройс.

– Дай догадаюсь. Она хипстер, да? И носит фланелевые рубашки?

– Нет, она предпочитает длинные цветастые юбки в стиле хиппи и венки из цветов.

– Теперь мне еще больше хочется с ней познакомиться. – Сейчас мы находимся не там, где в библиотеку вошла я, а в противоположной ее стороне и проходим через зону отдыха – здесь стоит несколько черных диванов с фиолетовыми декоративными подушками, на которых красуются цитаты из классических фильмов ужасов. Моя любимая – это знаменитая реплика Нормана Бейтса из «Психо» Хичкока: «Иногда мы все немного сходим с ума». Еще мне очень нравится надпись на соседней подушке: «Бойся. Очень бойся». Это взято из «Мухи».

– Мисс Ройс любит Хэллоуин и готовилась к нему. – Лия смеется. – Похоже, она тут еще не все убрала.

Ну, тогда понятно. Хэллоуин был три дня назад, но из-за всего прочего в этом году я начисто о нем позабыла, хотя Хезер потратила несколько месяцев на то, чтобы с нуля изготовить свой костюм.

Я кладу взятую мною книгу на соседний стол – вернусь за ней, когда тут будет библиотекарь, – затем Лия толкает ближайшую дверь и делает мне знак пойти впереди. Я жду, пока она выключает свет и запирает за нами дверь.

– По воскресным вечерам библиотека обычно бывает закрыта, но в этом семестре я занимаюсь самостоятельным изучением материала, и иногда мисс Ройс разрешает мне работать здесь допоздна.

– Прости, я не знала…

– Тебе нет нужды извиняться, Грейс. – Она бросает на меня взгляд, в котором сквозит легкая досада. – Откуда тебе было знать? Я просто объясняю, почему мне надо тут все запереть.

– А, тогда понятно, – говорю я, немного удивляясь тому, что она так со мной мила.

Она идет по коридору.

– Раз ты сейчас не на вечеринке, которую устроила для тебя Мэйси, твой первый день в нашей достославной школе прошел не так гладко, как ожидала твоя кузина.

Она права, но я не хочу это признавать, ведь тогда я подставлю Мэйси, спущу на нее всех собак. А ведь проблема не в ней. Во всем остальном да, но только не в не й.

– С вечеринкой все нормально – просто у меня был чересчур длинный день. И мне надо было несколько минут передохнуть.

– Кто бы сомневался. Если ты летишь не из Ванкувера или его окрестностей, то добираться сюда бывает ох как нелегко.

– Да, я точно не из Ванкувера. – Меня пробирает легкая дрожь, когда по коридору вдруг проносится ветер.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, откуда он мог здесь взяться, затем меня отвлекает реплика Лии:

– Аляска находится очень далеко от Калифорнии.

– Откуда ты знаешь, что я из Калифорнии? – Возможно, поэтому все и пялятся на меня – из-за исходящих от меня сигналов, ясно говорящих, что я не отсюда?

– Должно быть, Фостер упомянул эту деталь, когда говорил нам о твоем приезде, – отвечает Лия. – И надо сказать, что переехать сюда из Сан-Диего – это вообще самое стремное, что только можно себе представить.

– Это вообще стремно – переезжать куда-то из Сан-Диего, – замечаю я. – Тем более сюда.

– Несомненно. – Она окидывает меня взглядом и усмехается: – Наверное, тебе холодно в этом платье?

– Шутишь? Я мерзну с тех самых пор, как приземлилась в Анкоридже. И неважно, что на мне надето – мне было зябко и до того, как Мэйси уговорила меня одолжить у нее это платье.

– Тогда надо поскорее напоить тебя чаем. – Лия показывает кивком на лестницу впереди. – Моя комната на четвертом этаже. Поднимешься?

– О, наша с Мэйси комната находится там же.

– Ну и ладушки.

По пути к лестнице Лия показывает, где находятся различные помещения, местоположение которых мне, по ее мнению, надо знать: химическая лаборатория, зал для самостоятельных занятий, буфет. Мне хочется достать телефон и сделать в нем соответствующие заметки или, что было бы еще лучше, нарисовать карту, потому что в том, что касается ориентации в пространстве, я безнадежна. Возможно, если я сумею каким-то образом представить себе планировку этого замка, все остальное тоже встанет на свои места. И я снова почувствую себя в безопасности – впервые за очень-очень долгое время.

Наконец мы доходим до комнаты Лии, находящейся в западном крыле. Я немного удивляюсь, когда она останавливается перед единственной простой дверью в своем коридоре – а возможно, и на всем этаже, – на которой нет никаких украшений.

Должно быть, это удивление отражается на моем лице, поскольку она говорит:

– У меня был тяжелый год. И мне было не до украшений.

– Жесть. Я имею в виду тяжелый год, а не то, что на твоей двери нет украшений.

– Я так и поняла. – Она улыбается грустной улыбкой. – Мой бойфренд умер несколько месяцев назад, и все вокруг считают, что мне пора уже оправиться от его потери, но мы с ним очень долго были вместе, и мне нелегко просто взять и оставить его в прошлом. Уверена, что ты меня понимаешь.

Со дня гибели моих родителей прошел месяц, но я до сих пор нередко чувствую себя так, словно по-прежнему нахожусь в шоке.

– Да, это нелегко, – говорю я.

Каждый день, проснувшись, я целую минуту не могу вспомнить, почему испытываю это щемящее чувство.

Всю эту минуту я не помню, что их больше нет и я никогда больше их не увижу.

А потом вдруг вспоминаю, и на меня наваливается горе.

Когда вчера утром я села на самолет, это было так тяжело – тяжелее мне пришлось только тогда, когда я опознавала их тела, и, наверное, это объяснялось тем, что отъезд из Сан-Диего заставил меня еще яснее осознать, что они мертвы.

Мы с Лией какое-то время стоим в середине ее комнаты – на первый взгляд может показаться, что у нас все хорошо, но на самом деле мы обе разрушены изнутри – и просто молчим. И каждая из нас чувствует, что другой сейчас так же больно, как и ей самой.

Это странное чувство. Но оно успокаивает.

В конце концов Лия подходит к своему письменному столу, наливает в электрочайник воды из графина, щелкает выключателем, затем открывает коробку травяной смеси и насыпает ее в два ситечка.

– Я могу тебе чем-нибудь помочь? – спрашиваю я, хотя вполне очевидно, что она может отлично справиться со всем сама. Приятно наблюдать, как она готовит травяной чай. Это напоминает мне мою маму и то, как она заваривала в нашей кухне чай из сбора трав.

– Ну, все, – говорит она, показав кивком на ту из двух кроватей, которая превращена во что-то вроде тахты, застеленной красным стеганым пуховым одеялом и усеянной множеством ярких разноцветных декоративных подушек. – Давай садись.

Я сажусь, жалея, что на мне надето это платье, а не треники или лосины, чтобы можно было сидеть нормально. Пока вода закипает, Лия помалкивает, я тоже молчу. Довольно трудно решить, о чем еще говорить после того, как мы поговорили обо всем, начиная с мертвых языков и кончая близкими, которых мы потеряли.

Молчание все тянется, и я начинаю чувствовать себя не в своей тарелке. Но, к счастью, чайник наконец закипает и Лия ставит передо мною чашку травяного чая.

– Этот сбор придумала я сама, – говорит она, поднеся свою чашку ко рту и дуя на нее. – Надеюсь, он придется тебе по вкусу.

– Уверена, что он классный. – Я обхватываю чашку обеими руками – наконец-то я смогу согреть пальцы! Даже если вкус травяного сбора Лии окажется ужасным, я хотя бы перестану так мерзнуть.

– Красивые чашки, – замечаю я, сделав глоток. – Японские?

– Да. – Лия улыбается. – Из моего любимого магазина в Токио, у меня дома. Мама посылает мне новый набор чашек каждый семестр. Это здорово помогает от тоски по дому.

– Класс. – Я думаю о моей собственной матери – она покупала мне новую чайную кружку каждое Рождество. Похоже, у нас с Лией в самом деле много общего.

– Ну, так как прошла вечеринка? Наверное, неважно, раз ты очутилась в библиотеке. Но ты хотя бы смогла с кем-то познакомиться?

– Ага, смогла. Они были довольно милы.

Она смеется:

– Ты совсем не умеешь врать.

– Ну, надо же быть вежливой. – Я отпиваю еще один глоток чая – у него выраженный цветочный вкус, который мне не нравится. Но напиток горяч, и этого довольно, чтобы заставить меня сделать еще один глоток. – Мне это уже говорили. Что я не умею врать.

– Думаю, тебе надо потренироваться. В Кэтмире умение лгать необходимо, иначе тут не выжить.

Теперь моя очередь смеяться.

– Ну, тогда мое дело дрянь.

– Определенно. – На сей раз в ее тоне нет ни тени шутливости, и до меня вдруг доходит, что и до этого она отнюдь не шутила.

– Погоди, – говорю я, чувствуя замешательство. – И о чем же таком важном вам тут приходится лгать?

Лия смотрит мне прямо в глаза и отвечает:

– Обо всем.

Глава 13

Выкуси

Я понятия не имею, как можно ответить на такое. Что тут вообще можно сказать? И что подумать?

– У тебя такой шокированный вид, – замечает Лия через несколько секунд неловкого молчания. – Я просто прикалываюсь, Грейс.

– А, ясно. – Я смеюсь вместе с ней, ведь что еще мне остается делать? Но что-то тут не так. Может быть, дело в том, какой серьезный был у нее вид, когда она сказала мне, что лжет обо всем. А может, в том, что я не могу не думать, что сначала она говорила правду, а последние ее слова – это ложь… Как бы то ни было, единственное, что я могу сделать, это пожать плечами и сказать: – Я так и подумала, что это прикол.

– Конечно, что же еще? Но видела бы ты свое лицо.

– Да уж, – со смехом отвечаю я.

Несколько секунд она молчит, я тоже, пока молчание опять не становится неловким. Чтобы прервать его, я спрашиваю:

– А что это был за язык? Он звучал так клево.

Лия секунду смотрит на меня, словно пытаясь решить, хочется ли ей ответить на этот вопрос.

– Это аккадский. Он произошел от языка шумеров.

– В самом деле? Значит, ему три тысячи лет?

Похоже, она удивлена.

– Да, вроде того.

– Это просто невероятно. Я так восхищаюсь лингвистами и антропологами, которые занимаются подобными вещами. Ведь они не только выясняют значение отдельных букв, не только складывают их в слова, но и дознаются до того, как все это звучало в те древние дни. Уму непостижимо. – Я благоговейно качаю головой.

– Безусловно. – Ее глаза горят воодушевлением. – Основы речевой деятельности настолько…

Мой телефон вибрирует – пришло несколько текстовых сообщений подряд, – и Лия замолкает. Я достаю его – видимо, Мэйси наконец надоело ждать, когда я вернусь. И действительно, у меня накопилась куча сообщений от моей двоюродной сестры, причем они с каждым разом становились все беспокойнее и беспокойнее. Видимо, она уже давно отправляет мне сообщения, но у меня был выключен звук.

Мэйси: Куда ты делась?

Мэйси: Я жду, когда ты вернешься.

Мэйси: Куда ты делась???

Мэйси: Я иду тебя искать.

Мэйси: Ты в порядке???

Мэйси: Ответь мне!!!!!

Мэйси: Что случилось?

Мэйси: Ты. В. Порядке????

Я быстро пишу ей: «Все хорошо» – и мой телефон сразу же пикает опять. Я гляжу на написанный прописными буквами вопрос моей двоюродной сестры: «ГДЕ ТЫ?» – и понимаю, что лучше мне найти ее сейчас же, пока у нее окончательно не поехала крыша.

– Извини, Лия, но мне надо идти. Мэйси совсем распсиховалась.

– Почему? Потому что ты ушла с вечеринки? Она это переживет.

– Да, но, по-моему, она здорово волнуется. – Я не рассказываю Лии о том, что произошло минувшей ночью, когда на меня напали те два парня, и не говорю, что, скорее всего, именно поэтому Мэйси так разнервничалась, когда я пропала. Вместо этого я посылаю моей кузине сообщение о том, что я сейчас в комнате Лии, и встаю: – Спасибо за чай.

– Останься хотя бы еще на пару минут и допей свой чай. – Видно, что она позабавлена и немного разочарована. – Ты же не хочешь, чтобы твоя двоюродная сестра решила, что ей можно тобой помыкать.

Я отношу свою чашку в ванную, чтобы помыть.

– Она мной не помыкает. Думаю, она боится, что я расстроена или что-то вроде того. – Легче дать такое объяснение, чем вдаваться в детали того, что сделали ночью Марк и Куинн. – К тому же, если я хоть сколько-нибудь знаю ее, сейчас она направляется в твою комнату.

– Наверное, ты права. Мэйси склонна истерить.

– Я этого не говорила… – Меня прерывает стук в дверь.

Лия усмехается, словно произнося слова: «Я же тебе говорила».

– Не вздумай мыть чашку. – Она берет ее у меня из рук. – Просто пойди и покажи Мэйси, что ты вовсе не выплакала все глаза. И что я тебя не убила.

– Она наверняка так не думает. Она просто беспокоится обо мне. – Подойдя к двери, я распахиваю ее и, как и было предсказано, вижу двоюродную сестру.

– Я здесь, – говорю я ей, улыбаясь.

– О, слава богу. – Она порывисто обнимает меня. – А я уже подумала, что с тобой что-то стряслось.

– Что со мной вообще могло случиться, если почти все ученики сейчас на вечеринке? Я просто немного прогулялась, – пытаюсь пошутить я.

– Ну, не знаю. – На ее лице вдруг отражается неуверенность. – Много чего…

– Думаю, Мэйси беспокоилась, что ты вышла из школы, – перебивает ее Лия. – Окажись ты снаружи в этом платье, сейчас была бы уже при смерти.

– Да, именно так! – Мэйси с готовностью ухватывается за этот предлог. – Мне не хотелось, чтобы ты замерзла насмерть до того, как закончится первый полный день твоего пребывания на Аляске. – Это странный ответ – ведь она отлично знает, что едва не произошло со мной минувшей ночью, и ей известно, что я так боялась быть выброшенной наружу именно потому, что не хотела замерзнуть. Но сейчас не время выяснять что к чему, а потому я просто поворачиваюсь к Лии. И говорю:

– Спасибо за все.

– Не за что. – Она ухмыляется. – Заходи как-нибудь. Мы могли бы сделать друг другу маникюр и педикюр или косметические процедуры, или заняться чем-нибудь еще.

– Хорошая идея. И мне хотелось бы, чтобы ты что-нибудь рассказала мне о своих изысканиях.

– Маникюр и педикюр? Изыскания? – переспрашивает Мэйси. Похоже, она удивлена.

Лия картинно закатывает глаза.

– Ты, разумеется, приглашена тоже. – И вдруг резко захлопывает перед нами дверь.

Честно говоря, это кажется мне странным, ведь до этого он вела себя так дружелюбно. Правда, стоило появиться Мэйси, как тон Лии стал куда резче. Но вполне возможно, что это скорее связано не со мной, а с моей двоюродной сестрой.

Мэйси шепчет:

– Поверить не могу, что Лия Танака в самом деле предложила тебе вместе делать маникюр и педикюр. И что она вообще пригласила тебя в свою комнату.

В тоне моей двоюродной сестры звучит не зависть, а только изумление и растерянность. Как будто она находит чрезвычайно странным, что у Лии и у меня может быть что-то общее.

– Это было нетрудно. – говорю я. – Она показалась мне очень милой.

– Обычно милой ее не назовешь, – замечает Мэйси, идя вместе со мной по коридору. – Она самая популярная девушка в школе и из кожи вон лезет, чтобы никто об этом не забывал. Хотя в последнее время она стала настоящей затворницей.

– Думаю, после потери своего бойфренда она имеет на это право.

У Мэйси делаются большие глаза:

– Она рассказала тебе и об этом?

– Да. – Мне в голову приходит ужасная мысль: – А что, это секрет?

– Нет, просто… Я слышала, что она не любит говорить о Хадсоне. – Моя двоюродная сестра вдруг осекается и начинает смотреть куда угодно, только не на меня. И я уверена, что она отвела взгляд потому, что чувствует себя не в своей тарелке, а не потому, что старинный гобелен, на который она сейчас глядит и который, вероятно, видела уже тысячу раз, кажется ей более интересным, чем наш разговор. Но почему ей вдруг сделалось неловко?

– Это неудивительно, ты не находишь? – отвечаю я. – И она не то чтобы рассказывала мне о нем, а просто упомянула, что он умер.

– Да. Что-то около года назад. Его смерть потрясла всю школу. – Мэйси избегает смотреть на меня, что кажется мне все более и более странным.

– Он здесь учился?

– Да, но он закончил школу за год до своей смерти. Однако это все равно здорово выбило нас из колеи.

– Еще бы. – Мне хочется спросить, как это произошло, но Мэйси явно настолько некомфортно, что было бы просто невежливо донимать ее расспросами, и я решаю закрыть эту тему.

Пару минут мы идем молча, чтобы вопрос рассосался, затем Мэйси вновь становится сама собой.

– Тебе не хочется есть? – спрашивает она. – На вечеринке ты ничего не ела.

Я хочу сказать, что не прочь подкрепиться, ведь я ничего не ела с самого утра, когда Мэйси насыпала мне в миску сладких хлопьев из своего запаса, – но, видимо, на меня снова начинает действовать горная болезнь, поскольку желудок крутит, и это определенно не к добру.

– Знаешь, наверное, я сейчас просто лягу спать. Я не очень-то хорошо себя чувствую.

На лице Мэйси отображается тревога.

– Если утром тебе не станет лучше, нам надо будет зайти к школьной медсестре. Ты находишься здесь уже больше суток, так что пора бы тебе привыкнуть к здешней высоте.

– Когда я погуглила этот вопрос, то получила ответ, что для этого нужно от двадцати четырех до сорока восьми часов. Если завтра после уроков мне так и не станет лучше, я зайду к вашей медсестре. Идет?

– Если завтра после уроков тебе не станет лучше, мой отец наверняка потащит тебя к ней сам. С тех пор как ты попросила его оставить тебя в Сан-Диего, чтобы закончить там первую четверть, он места себе не находит от беспокойства о тебе.

Похоже, между нами вот-вот опять повиснет неловкое молчание, но сейчас я этого просто не вынесу, а потому меняю тему:

– Странно, что я так устала, – говорю я. – Который сейчас час?

Мэйси смеется:

– Еще только восемь часов, королева вечеринок.

– На вечеринки я начну ходить на следующей неделе. После того как высплюсь и у меня пройдет эта проклятая горная болезнь. – Я прижимаю руку к животу, вдруг ощутив острый приступ тошноты.

– Какая же я идиотка! – Мэйси закатывает глаза. – Запланировать вечеринку на первую пару дней после твоего приезда – это с моей стороны непростительная глупость. Прости меня, мне так жаль.

– Никакая ты не идиотка. Ты просто пыталась помочь мне познакомиться со здешними учениками.

– Я пыталась показать всем мою легендарную старшую кузину…

– Я старше тебя всего лишь на год.

– Старше есть старше, что, разве не так? – Она усмехается. – В общем, я пыталась как продемонстрировать всем тебя, так и помочь тебе акклиматизироваться. И не подумала о том, что тебе может понадобиться один-два дня просто для того, чтобы начать нормально дышать.

Мы доходим до нашей комнаты, и Мэйси отпирает дверь. И как раз вовремя – едва мы входим, как мой желудок восстает и я только-только успеваю добежать до ванной, где меня рвет ядовитой смесью из цветочного чая и «Доктора Пеппера».

Кажется, Аляска и правда пытается меня убить.

Глава 14

Тук-тук, кто там?

Следующие пятнадцать минут я пытаюсь извергнуть из себя все содержимое моего желудка, надеясь, что если этот медвежий угол и впрямь желает моей смерти, то она хотя бы будет быстрой.

Когда полчаса спустя тошнота наконец отпускает меня, я чувствую себя вымотанной, сильно болит голова.

– Может, мне все-таки привести к тебе медсестру? – спрашивает Мэйси, перестав ходить взад и вперед за моей спиной и вытянув руки, чтобы подхватить меня, если по пути в кровать я вдруг начну падать. – Думаю, это необходимо.

Я тяжело вздыхаю, ложась в прохладную постель.

– Давай подождем еще немного.

– Вряд ли…

– Можешь считать, что я пользуюсь привилегией старшинства. – Я натянуто улыбаюсь и зарываюсь головой в подушку. – Если утром мне не полегчает, мы вызовем медсестру.

– Ты уверена, что не хочешь вызвать ее прямо сейчас? – Мэйси переминается с ноги на ногу, не зная, что делать.

– После всего того внимания, которое обрушилось на меня с момента моего приезда в эту школу? Да. Однозначно.

Видно, что она недовольна отказом, но в конце концов все-таки кивает.

Пока моя двоюродная сестра умывается и облачается в ночную рубашку, я то засыпаю, то просыпаюсь, но когда она выключает свет и ложится в кровать, на меня опять накатывает тошнота. Я пережидаю ее, стараясь не думать о том, как мне хочется, чтобы моя мама была сейчас рядом и приласкала меня, и в конце концов погружаюсь в неспокойный сон, из которого в шесть тридцать утра меня вырывает будильник. Затем кто-то выключает его звук.

Я просыпаюсь, не понимая, что происходит, и пытаясь припомнить, где я нахожусь и чей мерзкий будильник орал мне в ухо. Затем вспоминаю все. После еще одного бегства в ванную, которое случилось около трех часов ночи – у меня опять начались рвотные позывы, хотя в моем желудке уже ничего не осталось, – тошнота наконец прошла, что очень меня радует. И все остальное, кажется, тоже пришло в норму – у меня больше не кружится и не раскалывается голова, а горло хотя и пересохло, но не болит.

Похоже, Интернет не ошибался насчет акклиматизации, занимающей от двадцати четырех до сорока восьми часов. Кажется, теперь я полностью восстановилась.

Но, сев, я обнаруживаю, что это далеко не так – каждая моя мышца ноет, словно я только что совершила восхождение на вершину Денали, а до того пробежала марафон. Я уверена, что это просто результат обезвоживания, а также напряжения, которое я испытывала весь вчерашний день, но, как бы то ни было, сейчас у меня нет настроения вставать. И не хочется делать вид, будто все хорошо, и идти на уроки.

Я снова ложусь, натягиваю одеяло на голову и пытаюсь решить, что же мне делать. Десять минут спустя я все еще лежу, тщась что-нибудь придумать, когда Мэйси ворчит и просыпается.

Первым делом она хлопает по своему будильнику, чтобы снова заставить его замолчать, чему я чрезвычайно рада, поскольку для пробуждения она выбрала самый что ни на есть омерзительный звук, но тут Мэйси встает с кровати и подходит ко мне.

– Грейс? – шепчет она, словно желая узнать, как я, и в то же время боясь разбудить меня.

– Со мной все нормально, – говорю ей я. – Вот только ноют мышцы.

– Фу ты черт. Наверное, это от обезвоживания. – Она подходит к холодильнику, достает из него графин воды, наливает два стакана, дает мне один из них, затем садится на свою кровать. С минуту она пишет текстовое сообщение – надо полагать, Кэму, – затем бросает свой телефон на кровать и снова устремляет взгляд на меня. – Мне надо идти на уроки – сегодня в планах тесты по трем предметам, но я еще зайду, когда смогу, чтобы справиться о твоем самочувствии.

Мне очень нравится ее уверенность в том, что на уроки я сегодня не пойду, так что я, разумеется, не спорю. Только говорю:

– Тебе нет нужды сбиваться с ног, справляясь о моем самочувствии. Сейчас мне уже намного лучше.

– Что ж, тогда считай это днем здоровья из серии «это ж надо, меня только что занесло на Аляску».

– А что, для этого в самом деле существует день здоровья? – прикалываюсь я, сев и прислонившись спиной к стене.

Мэйси фыркает:

– Не день, а несколько месяцев. Аляска – это вам не шутки.

Теперь фыркаю уже я:

– Что верно, то верно. Я нахожусь здесь менее двух суток, но это я поняла.

– Это потому, что ты боишься волков, – поддразнивает меня моя кузина.

– И медведей, – нисколько не смутившись, добавляю я. – Как и любой здравомыслящий человек.

– Тут ты права. – Она ухмыляется: – Тебе надо денек посачковать, делая все, чего ты хочешь. Почитать книгу, посмотреть по телевизору какую-нибудь развлекуху, полакомиться чем-нибудь из моего запаса вредной еды, если ее выдержит твой желудок. Папа скажет твоим учителям, что учебу ты начнешь не сегодня, а завтра.

Черт, я даже не вспомнила про дядю Финна.

– А он не станет возражать, если я пропущу сегодняшние уроки?

– Не станет, ведь он сам это и предложил.

– А как он мог узнать, что… – Я замолкаю, услышав стук в дверь. – Кто это?

– Мой папа, кто же еще? – Мэйси подходит к двери и распахивает ее.

Вот только это вовсе не дядя Финн. Это Флинт, и, взглянув на Мэйси в ее коротенькой ночной рубашке и на меня в моем вчерашнем платье и с размазавшимся макияжем, он начинает ухмыляться до ушей.

– Как же классно вы смотритесь, дамы, – он присвистывает. – Похоже, вчера вы решили поднять эту вашу вечеринку на совершенно новый уровень, да?

– Так тебе все и расскажи, – насмешливо бросает Мэйси и скрывается в ванной. Я же вообще не заморачиваюсь с ответом и просто показываю ему язык. Он смеется и вскидывает брови.

– Вот именно, мне бы очень хотелось послушать ваш рассказ, – говорит он и, подойдя к моей кровати, садится на нее. – Куда это ты сбежала? И почему?

Я решаю не выкладывать ему всего – ведь тогда мне пришлось бы попытаться объяснить мою странную реакцию на Джексона, не говоря уже обо всем том, что последовало затем, – и довольствуюсь частью правды. – Это все горная болезнь. Меня затошнило, и я вернулась к себе.

Это стирает с его лица улыбку.

– А как ты чувствуешь себя сейчас? С горной болезнью шутки плохи.

– Сейчас я уже дышу вполне нормально. Честное слово, – добавляю я, увидев сомнение на его лице. – Я почти пришла в себя. Наверное, мне просто надо было привыкнуть к горам.

– Кстати, о горах. – На лице Флинта снова появляется подкупающая улыбка. – За этим я и зашел. Сегодня вечером после ужина мы собираемся поиграть в снежки. Вот я и подумал – может, ты к нам присоединишься? Ну, если будешь хорошо себя чувствовать и все такое.

– Играть в снежки? – Я качаю головой: – Вряд ли мне стоит это делать.

– Почему?

– Потому что я даже не умею лепить снежки, не говоря уже о том, чтобы их бросать.

Он смотрит на меня так, словно я сморозила глупость.

– Надо просто набрать снега, слепить его в комок и бросить в того, кто стоит к тебе ближе всех остальных. – Он показывает руками, как это делается. – Ничего трудного.

Я смотрю на него с сомнением.

– Давай, Новенькая, попробуй. Уверяю тебя, ты не пожалеешь.

– Осторожнее, Грейс, – говорит Мэйси, выйдя из ванной с полотенцем на голове. – Никогда не доверяй… – Флинт, подняв брови, поворачивается к ней, и она замолкает.

– Сегодня после уроков они будут играть в снежки, – объясняю я ей. – И он хочет, чтобы в этом поучаствовали и мы. – Вообще-то Мэйси он не приглашал, во всяком случае напрямую, но я ни за что не пойду без нее. По улыбке на ее лице я понимаю, что сделала правильный выбор.

– В самом деле? Нам надо непременно пойти, Грейс. Флинт славится своими играми в снежки.

– Все это отнюдь не повышает мою уверенность в себе, ведь я понятия не имею, что мне надо будет делать.

– Вот увидишь, тебе понравится, – хором говорят они.

На сей раз брови поднимаю уже я сама, глядя то на Флинта, то на мою кузину.

– Поверь мне, – просит Флинт. – Я о тебе позабочусь.

– Не верь ему, – возражает Мэйси. – Стоит этому малому взять в руку снежок, как он превращается в сущего дьявола. Но это вовсе не значит, что игра в снежки – это плохое развлечение.

Я по-прежнему считаю, что мне не стоит соглашаться, но, кроме Флинта и Мэйси, у меня в Кэтмире нет друзей. Кто знает, каким боком повернется ко мне Лия, а что до Джексона… Джексон многогранная личность, но другом я бы его не назвала. Если уж на то пошло, его не назовешь даже дружелюбным.

– Ну, ладно, уговорили, – с достоинством сдаюсь я. – Но если эта ваша игра в снежки прикончит меня, мой призрак будет вечно являться вам обоим.

– Уверена, что ты сможешь пережить эту забаву, – заверяет меня Мэйси.

Флинт же только подмигивает.

– А если нет, то это далеко не худший способ провести вечность.

И прежде чем я успеваю придумать достойный ответ, он наклоняется и чмокает меня в щеку.

– До скорого, Новенькая. – И, не оглядываясь, бесшумно выходит за дверь.

Я остаюсь один на один с Мэйси, которая стоит, раскрыв глаза и разинув рот, и восторженно аплодирует этому невинному поцелую. А также тому печальному факту, что, каким бы очаровательным ни был Флинт, он даже близко не вызывает во мне таких чувств, как Джексон.

Глава 15

Оказывается, ад в самом деле может замерзнуть

– Он что, действительно… – задыхаясь, бормочет Мэйси, когда Флинт закрывает за собой дверь.

– Да ладно, пустяки, – говорю я.

– Он только что… – Похоже, она не может подобрать нужное слово, поскольку вместо этого стучит себя по щеке в том самом месте, куда Флинт поцеловал меня.

– Пустяки, – повторяю я. – Ведь он поцеловал меня не в губы. Обыкновенное проявление дружелюбия, только и всего.

– Ко мне он никогда не проявлял такого дружелюбия. И к другим тоже.

– Ну, ведь у тебя уже есть бойфренд. Возможно, он боится, что Кэм надерет ему задницу.

Мэйси смеется. В самом деле смеется, что… ну, хорошо, мысль о том, что ее худой, долговязый парень действительно может надрать задницу Флинту, кажется довольно нелепой, но разве она не должна хотя бы попытаться его защитить?

– Хочешь, я с ним поговорю? – дразню ее я. – Чтобы в следующий раз он поцеловал и тебя?

– Разумеется, нет! Спасибо, но меня вполне устраивают Кэм и его поцелуи. Я просто хочу сказать, что ты нравишься Флинту. – Схватив щетку, она начинает расчесывать ею свои волосы.

Несмотря на все, в тоне ее мне слышится нечто такое, что заставляет меня прищуриться.

– Погоди. Выходит, ты все-таки влюблена во Флинта?

– Разумеется, нет. Я люблю Кэма. – Она, не глядя мне в глаза, хватает какое-то средство для волос.

– Убедительно, как же. Послушай, если ты хочешь замутить с Флинтом, то разве тебе не следует расстаться с Кэмом и начать действовать?

– И вовсе я этого не хочу.

– Мэйс…

– Я говорю серьезно, Грейс. Возможно, когда-то я и была в него влюблена, но это было в девятом классе, давным-давно, и теперь это уже не важно.

– Из-за Кэма. – Я внимательно наблюдаю за ее лицом в зеркале, пока она начинает укладывать свои короткие разноцветные волосы.

– Да, потому что я люблю Кэма, – отвечает она, делая так, чтобы пряди на ее голове встали торчком. – И потому, что здесь так не бывает.

– Как не бывает?

– Ну, мы тут поделены на группы. И члены этих групп почти не общаются.

– Да, я заметила это на вечеринке. Но это же не значит, что вам нельзя общаться, не так ли? И если тебе нравится Флинт, а ты нравишься ему…

– И вовсе мне не нравится Флинт, – с тяжелым вздохом говорит она. – А я определенно не нравлюсь ему. Но если бы он даже мне нравился, это бы все равно ничего не изменило, потому что…

– Потому что он так популярен?

Она опять вздыхает и качает головой:

– Дело не только в этом.

– А в чем? – У меня возникает такое чувство, будто я попала в фильм «Дрянные девчонки», только место его действия перенесено на Аляску.

Прежде чем Мэйси успевает ответить, раздается стук в дверь.

– Интересно, сколько же человек стучится в твою дверь до семи тридцати утра? – шутливо спрашиваю я, идя открывать. Мэйси не отвечает, только усмехается и начинает накладывать макияж.

Открыв дверь, я вижу моего дядю – он с беспокойством смотрит на меня.

– Как ты себя чувствуешь? Мэйси сообщила мне, что вечером и ночью тебя рвало.

– Лучше, дядя Финн. Моя тошнота прошла и головная боль тоже.

– Ты в этом уверена? – Он делает мне знак вернуться в кровать, что я выполняю, причем, если честно, испытывая при этом некоторое облегчение. Последние две ночи я так мало спала, что сейчас чувствую себя как в тумане, хотя горная болезнь наконец-то отпустила.

– Ну, хорошо. – Он кладет ладонь мне на лоб, словно проверяя, нет ли у меня температуры.

Я хочу пошутить насчет того, что горная болезнь – это не вирус, но, когда он целует меня в макушку, у меня перехватывает дыхание. Потому что сейчас, когда он сдвинул брови и скривил рот, так что на его щеках еще четче обозначились ямочки, дядя Финн стал так похож на моего отца, что мне приходится собрать всю мою волю в кулак, чтобы не заплакать.

– Я все же думаю, что Мэйси права, – продолжает он, не замечая, насколько я вдруг пала духом. – Сегодня тебе лучше будет весь день отдыхать и приступить к занятиям только завтра. Потеря родителей, переезд, Кэтмир, Аляска – ко всему этому невозможно привыкнуть быстро, а тут еще горная болезнь.

Я киваю и отвожу взгляд, чтобы не дать ему заметить горя, отражающегося в моих глазах.

Должно быть, он понимает, каково мне сейчас, поскольку больше ничего не говорит, а только похлопывает меня по руке, после чего подходит к туалетному столику, за которым Мэйси все еще накладывает макияж.

Они начинают говорить, но голоса их звучат так тихо, что я ничего не могу расслышать, а потому просто перестаю прислушиваться и натягиваю одеяло до подбородка. И жду, чтобы мучительная тоска по моим родителям прошла.

Спать я не собиралась, но все-таки засыпаю. В следующий раз я просыпаюсь в час с чем-то и слышу, как у меня урчит в животе. Но на сей раз это вызвано тем, что в желудке уже более суток не было ничего, хоть сколько-нибудь напоминающего еду.

На холодильнике стоит банка арахисового масла и лежит упаковка крекеров, и я жадно набрасываюсь и на то, и на другое. Умяв тонну арахисового масла и целую упаковку крекеров, я наконец снова начинаю чувствовать себя человеком.

А еще я чувствую себя в этой комнате и в этой школе как в западне.

Я пытаюсь не обращать внимания на охватившее меня возбуждение, пытаюсь смотреть мои любимые сериалы на Нетфликсе, читать журнал, который не дочитала в самолете. Я даже пишу сообщение Хезер, хотя и знаю, что она сейчас в школе, – я надеюсь, что мы с ней сможем какое-то время вести переписку по телефону. Но ей удается отправить мне только одно сообщение, в котором она пишет, что сейчас у нее контрольная по математическому анализу, так что из нашей переписки явно ничего не выйдет.

Что бы я ни пыталась делать, ничего у меня не клеится, и в конце концов я решаю просто пойти погулять. Возможно, прогулка по здешней аляскинской глуши поможет мне прочистить мозги.

Но, похоже, здесь, на севере, одно дело, решить отправится на прогулку и совсем другое – подготовиться к ней. Я быстро принимаю душ и, поскольку я тут человек новый, гуглю, как нужно одеваться на Аляске зимой. Оказывается, что утепляться нужно очень тщательно, даже когда на дворе еще только ноябрь.

Когда я нахожу заслуживающий доверия сайт, мне становится ясно, что Мэйси не зря накупила мне столько теплых вещей. Сначала я надеваю купленные ею шерстяные лосины и мою фуфайку-безрукавку, затем добавляю еще один слой теплого белья – штаны и рубашку. После чего натягиваю еще и флисовые штаны ярко-розового цвета (ну, конечно) и серую флисовую куртку. Сайт предлагает мне напялить поверх нее еще одну, более теплую, но пока еще не так холодно, как будет через пару месяцев, и я решаю пропустить этот предмет гардероба и сразу перейти к шапке, шарфу, перчаткам и двум парам носок. Наконец я облачаюсь в пуховую парку, которую мне купил мой дядя, и обуваюсь в непромокаемые зимние сапоги, стоявшие внизу моего стенного шкафа.

Быстрый взгляд в зеркало говорит мне, что выгляжу я так же несуразно, как и чувствую себя.

Но у меня будет еще более несуразный вид, если в свой второй полный день на Аляске я замерзну насмерть, а потому я игнорирую это чувство. К тому же, если во время прогулки мне станет жарко, я смогу снять с себя флисовый слой одежды – во всяком случае, именно это рекомендует найденный мною сайт, поскольку здесь, на севере, пот – это твой враг. Оказывается, нахождение во влажной одежде может привести к гипотермии. Как и все остальное в этом штате.

Вместо того чтобы отправить Мэйси сообщение в то время, когда она сдает какой-то свой тест, я оставляю ей записку, в которой говорю, что собираюсь исследовать территорию школы, – мне, разумеется, хватит ума не выходить за стену в здешнюю глухомань, где водятся волки, медведи и один бог знает кто еще.

Я иду к выходу, спускаюсь по лестнице, не обращая внимания ни на кого, – правда, мне почти никто и не встречается на пути, поскольку большинство учеников и учителей сейчас на уроках. Наверное, мне следовало бы испытывать чувство вины из-за того, что сама я здесь, а не там, но, честно говоря, я чувствую только облегчение.

Спустившись на первый этаж, я выхожу наружу через первую же попавшуюся дверь – и едва не передумываю идти гулять, потому что меня тут же бьет в лицо ветер и мороз.

Возможно, мне все-таки следовало надеть тот дополнительный слой теплых одежек.

Но сейчас уже слишком поздно об этом жалеть, так что я натягиваю на голову капюшон и прячу замотанное шарфом лицо в высокий воротник парки. И иду по двору, хотя все мои инстинкты кричат мне поскорее убраться обратно внутрь.

Но мне всегда говорили, что важные дела надо начинать и кончать в соответствии с заранее намеченным планом, и я вовсе не желаю весь остаток учебного года сидеть тут взаперти, как пленница. Лучше умереть.

Я засовываю руки в карманы и продолжаю идти.

Поначалу я чувствую себя так скверно, что могу думать только о морозе, о том, как он действует на мою кожу, хотя едва ли не каждый ее дюйм покрыт несколькими слоями теплой одежды.

Но чем дольше я иду, тем теплее мне становится, так что я ускоряю шаг и наконец-то начинаю оглядываться по сторонам. Солнце встало часа четыре назад, почти в десять утра, так что сейчас у меня впервые выдалась возможность увидеть здешнюю глухомань при свете дня.

Как же тут все красиво – даже на территории школы. Мы находимся на склоне горы, так что мне постоянно приходится идти либо вверх, либо вниз, что на этой высоте отнюдь не просто, хотя теперь мне уже стало намного легче дышать, чем два дня назад.

Сейчас, в ноябре, растений вокруг немного, но везде виднеются вечнозеленые деревья. И их зелень красиво смотрится на фоне белого снега, который устилает здесь почти все.

Мне любопытно, как это – слепить снежок, но я, конечно, не снимаю перчаток. Я нагибаюсь, беру горсть снега и пропускаю его сквозь пальцы, просто чтобы посмотреть, как он сыплется вниз. Когда он высыпается, я снова нагибаюсь, беру еще снега, затем леплю из него комок, как говорил Флинт.

Это легче, чем я думала, и через несколько секунд я уже изо всех сил швыряю получившийся снежок в ближайшее дерево, стоящее слева от развилки, которую дорожка образует впереди. И с удовлетворением смотрю, как он ударяется о ствол и взрывается, после чего иду к левому ответвлению дорожки.

Но, подойдя к дереву, я понимаю, что еще никогда не видела ничего, подобного этим его темным, корявым корням. Огромные, серые, шишковатые, хаотически переплетенные и словно вышедшие из какого-то страшного ночного кошмара, они едва ли не кричат прохожим: «Берегись!» Добавьте к этому обломанные ветви и местами содранную со ствола кору – и кажется, что этому дереву самое место в фильме ужасов, а вовсе не на безупречно аккуратной территории Кэтмира.

Не стану скрывать – я настораживаюсь. Да, я знаю, нелепо испытывать отвращение к дереву, но чем ближе я подхожу, тем уродливее оно выглядит и тем более стремной кажется мне тропа, которую оно охраняет. И, решив, что, отправившись на прогулку, я и без того уже достаточно далеко вышла из своей зоны комфорта, я иду не налево, а направо, по дорожке, которая освещена солнцем.

Этот мой выбор оказывается удачным – за первым же поворотом я вижу несколько флигелей. Я останавливаюсь, не доходя до них, поскольку там сейчас наверняка идут занятия, и мне совсем не хочется, чтобы меня застукали, когда я буду заглядывать в окна классов, как какая-нибудь извращенка.

К тому же перед каждым таким домиком установлена табличка, на которой написано его название и указано, что в нем преподают.

Один из наиболее крупных флигелей называется Чинук, и в нем преподается изобразительное искусство. Я занимаюсь живописью с тех самых пор, когда поняла, что цветные карандаши годятся не только для раскрашивания книжек-раскрасок, и сейчас мне очень хочется подбежать ко входу, распахнуть дверь и посмотреть, что собой представляет здешняя изостудия, в которой мне предстоит работать.

Но вместо этого я достаю телефон и делаю фотографию таблички. Надо будет погуглить слово «чинук». Я знаю, что оно означает «ветер», по меньшей мере, на одном из языков коренных народов Аляски, и будет интересно выяснить на каком.

Вообще-то надо будет погуглить все непонятные слова на этих табличках, и, обходя флигели – одни побольше, другие поменьше, – я фотографирую каждую табличку, чтобы затем выяснить значение всех не известных мне слов. К тому же, думаю я, это поможет мне запомнить, где что находится, ведь я понятия не имею, в каких аудиториях преподаются предметы из моего списка.

Я немного беспокоюсь – а что, если тех предметов, занятия по которым проводятся в этих домиках, окажется слишком много? Что же мне тогда делать? Бегать каждую перемену в мою комнату, чтобы напялить на себя все эти теплые одежки? А если да, то сколько здесь, в Кэтмире, длятся перемены? Потому что шести минут – столько длилась каждая перемена в моей прежней школе – мне определенно не хватит.

Дойдя до конца ряда построек, я вижу выложенную камнями дорожку, которая, похоже, идет по территории школы, ведя к противоположной стороне замка. Меня охватывает странное чувство, похожее на то, которое я вчера вечером испытала в библиотеке: внутренний голос говорит мне, что надо повернуть назад, и я на секунду останавливаюсь.

Но я знаю, что это просто-напросто игра моего воображения, как и тогда, когда меня напугало то дерево, а потому избавляюсь от непонятного чувства и продолжаю идти вперед.

Но чем дальше я отхожу от главного здания, тем более пронизывающим становится ветер, и, чтобы не замерзнуть, я ускоряю шаг. Теперь ясно, что мне однозначно не станет жарко и можно распрощаться с мыслью об избавлении от одного из слоев одежек, как предлагал тот веб-сайт. Напротив, с каждой секундой все более и более реальной становится перспектива превратиться в ледышку.

Но я все равно не поворачиваю назад. Кажется, теперь я обошла уже более половины территории школы, а раз так, идя вперед, я скорее дойду до главного здания, чем если направлюсь назад по той же дороге, по которой пришла. И я еще плотнее обматываю шарфом лицо и продолжаю идти вперед.

Я прохожу мимо деревьев, мимо замерзшего пруда, на котором я бы с удовольствием покаталась на коньках, если бы мне удалось удержать равновесие во всех этих одежках, затем вижу еще два небольших флигеля. Табличка перед одним из них сообщает, что этот домик называется Шайла и что там находится магазин, а на табличке, прибитой над дверью второго, написано: «Танана – студия танца».

Названия этих флигелей прелестны, однако количество преподаваемых в них предметов немного удивляет меня. Не знаю, чего именно я ожидала от Кэтмира, но определенно не такого. Здесь преподаются все предметы, предлагаемые для изучения в обычной старшей школе, но сколько же тут и других, которых в государственных школах не сыщешь днем с огнем.

Надо признать, что все известные мне сведения о дорогих школах-пансионах почерпнуты из старого DVD моей матери с фильмом «Общество мертвых поэтов», который она заставляла меня смотреть вместе с нею раз в год. Но показанная в этой картине частная школа-пансион Велтон отличается от Кэтмира. В Велтоне царили сверхстрогость, сверхжесткость и сверхчванство, а в Кэтмире, похоже, наблюдается только последнее из трех.

Ветер все усиливается, и я еще больше ускоряю шаг. Дорожка проходит мимо нескольких больших деревьев – не вечнозеленых, а голых, безлистных, с ветвями, покрытыми инеем и усеянными сосульками. Я останавливаюсь, чтобы полюбоваться ими, потому что они красивы и потому что преломляемый ими солнечный свет образует на земле у моих ног пляшущие радужные пятна.

Я так очарована этой причудливой игрой света, что некоторое время готова терпеть даже ветер, поскольку именно он заставляет радужные пятна плясать. Однако в конце концов мне становится слишком холодно стоять на месте, и я, миновав деревья, выхожу к еще одному замерзшему пруду. Судя по всему, он являет собой место отдыха, поскольку вокруг него стоят скамьи, а в нескольких ярдах от дорожки возвышается увенчанная снежной шапкой беседка.

Я делаю пару шагов в ее сторону, подумав, что можно было бы посидеть в ней и минутку отдохнуть, но тут замечаю, что она уже занята: в ней сидят Лия – и Джексон.

Глава 16

Иногда, только держа своих врагов близко, можно избежать гипотермии. Вот черт!

Я дала себе слово, что, увидев Джексона в следующий раз, не стану спасаться бегством, как напуганный кролик, но сейчас определенно не лучшее время для того, чтобы толочься рядом. Ведь все в облике этих двоих так и кричит, что они говорят о чем-то очень серьезном. И, что еще важнее, о чем-то сугубо личном.

Они подались друг к другу, но их тела не соприкасаются.

Их плечи напряжены.

И каждый из них всецело поглощен тем, что говорит другой.

Мне хотелось бы оказаться к ним поближе, хотелось бы услышать, о чем идет речь, хотя это совершенно не мое дело. Очевидно одно – если у людей такой напряженный и сердитый вид, как у этих двоих, у них определенно есть какая-то проблема, и я бы погрешила против истины, если бы сказала, что не хочу знать, в чем она состоит.

Не понимаю, почему это кажется мне таким важным – возможно, потому, что в их ссоре чувствуется какая-то интимность, от которой у меня начинает болеть живот. Что нелепо, ведь Джексон едва мне знаком. К тому же во время двух из наших четырех встреч он прошел мимо меня так, будто я вообще не существую.

Это уже само по себе недвусмысленный намек на то, что он не желает иметь со мной никаких дел.

Вот только я все время вспоминаю выражение его лица, когда он отогнал от меня Марка и Куинна в ту первую ночь. И то, как расширились его зрачки, когда он дотронулся до моего лица и вытер каплю крови с моих губ.

Когда его тело касалось моего, все мое естество замирало, ожидая возможности возродиться, ожить.

Тогда у меня не было такого чувства, будто мы с ним чужие.

Наверное, именно поэтому я и продолжаю наблюдать за ним и Лией, вопреки голосу рассудка.

Теперь они ругаются так ожесточенно, что я могу слышать их возбужденные, громкие голоса, хотя от меня до них далеко. Я не могу расслышать их слов, но мне это и не нужно – мне и так понятно, насколько они оба взбешены.

И тут Лия замахивается и бьет Джексона ладонью по той щеке, которую пересекает шрам, бьет с такой силой, что его голова дергается назад. Он не дает ей сдачи, собственно, он не делает ничего, пока ее рука не приближается к его лицу опять.

На сей раз он перехватывает ее запястье и крепко сжимает его, а она пытается вырвать руку. Теперь она вопит во все горло – звучащие в ее воплях ярость и душевная боль пронзают меня, и на глазах моих выступают слезы.

Я хорошо знаю эти звуки. Знаю порождающую их боль и ярость, из-за которой их бывает невозможно сдержать. Они исходят из самых глубин твоей души и рвут ее в клочья.

Я инстинктивно делаю шаг в сторону Лии, меня тянет к ней и эта ее боль, и чувствующийся в их перепалке надрыв. Но тут ветер усиливается, и они оба вдруг поворачиваются, воззряются на меня, и от стеклянного взгляда их темных глаз меня пробирает дрожь. Они глядят на меня так, словно они хищники, а я добыча, и им не терпится вонзить в меня клыки.

Я говорю себе, что нервничаю без причин, но все равно испытываю странное чувство, когда машу им рукой. Вчера мне казалось, что мы с Лией можем подружиться – особенно после того, как она пригласила меня заходить к ней, чтобы вместе делать маникюр и педикюр, – но очевидно, что в том, что происходит сейчас между Джексоном и ею, нет ни капли дружеских чувств. И хорошо, думаю я, ведь мне совсем не хочется встревать в ссору двух человек, между которыми явно что-то было. Но я также не хочу оставлять их наедине друг с другом, раз уж Лия распалилась настолько, что ударила своего собеседника, а он, защищаясь, схватил ее за руку.

Я не знаю, что предпринять, и просто смущенно смотрю на них, а они – на меня.

Когда Джексон отпускает запястье Лии и делает пару шагов в мою сторону, на меня вдруг накатывает такой же панический страх, как вчера, на вечеринке. И та странная завороженность, которая с самого начала всякий раз нападала на меня при встрече с ним. Не знаю, что в нем есть такого, но всякий раз, когда я вижу его, меня начинает тянуть к нему, хотя я не в силах понять почему.

Он приближается ко мне, и мое сердце начинает неистово биться.

Однако я не отступаю. Один раз я уже бежала от Джексона, но больше не стану.

Но тут Лия вдруг хватает его и тянет назад. Опасные огоньки в ее глазах гаснут (правда, в его глазах они остаются), и она радостно машет мне рукой:

– Привет, Грейс! Давай к нам.

Ну нет, благодарю покорно. Ни за что. Ведь все мои инстинкты кричат мне, чтобы я бежала отсюда со всех ног, хотя я не знаю почему.

И вместо того чтобы идти к ним, я опять машу ей рукой и кричу:

– Вообще-то мне надо вернуться в комнату, пока Мэйси не начала разыскивать меня опять. Я просто хотела немного исследовать кампус, прежде чем завтра у меня возобновится учеба. Хорошего дня!

Последнее пожелание – это явный перебор, ведь оба они взбешены, но, нервничая, я всегда либо теряю дар речи, либо начинаю нести всякую чушь, так что сейчас у меня получилось не так уж и плохо. Во всяком случае, именно так говорю я себе, когда поворачиваюсь и иду прочь – так быстро, как только могу.

Каждый шаг требует от меня выдержки, ведь мне приходится заставлять себя не оглядываться через плечо, не проверять, смотрит ли на меня Джексон или нет. Ощущение мурашек на затылке говорит мне, что сейчас он глядит мне вслед, но я пытаюсь не обращать на это внимания.

Как и на странное чувство, которое возникает у меня всякий раз, когда я вижу его. Я уверяю себя, что это пустяки, что это ничего не значит. Что я ни за что не влюблюсь в парня, в котором столько заморочек.

Но мне все равно ужасно хочется оглянуться – до того момента, когда Джексон вдруг не оказывается рядом со мной. В его глазах светится интерес, а волосы развеваются на ветру.

– Зачем тебе так спешить? – спрашивает он, преградив мне путь и пятясь, так что я вынуждена замедлить шаг, чтобы не врезаться в него.

– Да так. – Я опускаю взгляд, чтобы не смотреть ему в глаза. – Мне холодно, я замерзла.

– Так каков твой ответ? «Да так»? – Он останавливается, вынудив меня сделать то же самое, затем, одним пальцем подняв мой подбородок, все-таки заставляет меня взглянуть ему в глаза. И улыбается кривой улыбкой, от которой у меня замирает сердце, – собственно, именно поэтому я так и старалась не смотреть на него. Особенно после того, как только что наблюдала такую бешеную ссору между ним и Лией. – Или хочешь сказать, что ты правда дико замерзла?

Если приглядеться, можно все еще различить след ее ладони на его прочерченной шрамом щеке. Это бесит меня, хотя и не должно бы, если учесть, что я едва знаю этого парня. А потому я делаю шаг в сторону и говорю:

– Я замерзла. Так что извини, но мне нужно идти.

– На тебе столько всего надето, – замечает он, тем самым подтвердив, что я выгляжу так же несуразно, как чувствую себя, и снова преграждает мне путь. – Ты уверена, что замерзла и что это не отговорка?

– Мне нет нужды искать отговорки. – Однако именно это я и делаю – ищу отговорки и пытаюсь убежать от того, что я только что наблюдала. И от всех тех чувств, которые он будит во мне, хотя на самом деле мне хочется одного – обнять его крепко-крепко и не отпускать. Это нелепое чувство, нелепая мысль, но от этого слова не становятся менее реальными.

Он склоняет голову набок, вскидывает одну бровь – и мое сердце начинает биться еще чаще.

– Да ну? В самом деле?

Вот тут-то мне и следует опять начать двигаться вперед. Следует сделать что угодно, лишь бы это не выглядело так, будто я вешаюсь ему на шею. Но я не сдвигаюсь с места.

Не потому, что Джексон преграждает мне путь, хотя именно это он и делает, а потому, что все мое естество неудержимо влечет к нему. В том числе и к исходящей от него опасности. Особенно к опасности, хотя прежде я была не из тех девушек, которые рискуют просто ради острых ощущений.

Возможно, поэтому-то, вместо того чтобы обойти его и побежать к замку, что было бы правильно, я смотрю ему прямо в глаза и говорю:

– Да, в самом деле. Потому что я тебе не подчиняюсь.

Он смеется. И это самый наглый и надменный смех, который мне когда-либо приходилось слышать.

– Мне подчиняются все… в конечном итоге.

О боже! Какой козел!

Я картинно закатываю глаза, обхожу его сбоку и иду по дорожке, выпрямив спину и ускоряя шаг, – по идее, это должно показать ему, что я не желаю, чтобы он шел за мной. Потому что, когда он говорит такие вещи, мне становится неважно, что меня влечет к этому парню. Зачем тратить время на человека, который возомнил, что своим существованием он всех осчастливил?

Однако, похоже, Джексон умеет понимать язык тела не так хорошо, как я полагала, или же ему просто-напросто пополам. Как бы то ни было, он не отваливает, как ожидала я, а идет рядом со мной, не отставая, как бы быстро я ни заставляла себя идти.

Это достает и само по себе, а тут еще и эта мерзкая самодовольная ухмылка, которой он даже не пытается скрыть. И взгляд искоса, за которым следуют слова:

– Близко общаясь с Флинтом Монтгомери, ты слишком высовываешься. Лезешь на рожон.

Я игнорирую его и иду дальше, просто иду дальше.

Не дождавшись моего ответа, он продолжает:

– Дружба с дра… – Он вдруг осекается и прочищает горло. – Дружба с таким малым, как Флинт, это…

– Что? – набрасываюсь на него я, вне себя от злости. – Дружба с Флинтом – это что? О чем ты?

– Это все равно что намалевать у себя на спине мишень, – отвечает он, немного ошарашенный моим гневом. – Близко общаясь с Флинтом, ты не сможешь оставаться в тени.

– Да ну? А что же тогда могло бы означать близкое общение с тобой?

Его лицо утрачивает всякое выражение, и какое-то время я думаю, что он не станет отвечать. Но в конце концов он говорит:

– Это была бы полнейшая, совершеннейшая глупость.

Это не тот ответ, которого я ожидала, особенно от такого высокомерного и вредного типа, как он. Но его откровенность и прямота обезоруживают меня, и, хотя до этого мне казалось, что тут нечего говорить, я отвечаю:

– И все же ты здесь.

– Да. – Его темные задумчивые глаза всматриваются в мое лицо. – Я здесь.

Между нами повисает молчание – тяжелое, опасное, полное скрытых смыслов и напряженное, словно натянутый под цирковым куполом канат.

Мне надо уйти.

Ему надо уйти.

Но мы оба застыли и не сдвигаемся с места. И, быть может, я сейчас даже не дышу.

Наконец Джексон шевелится, хотя напряжение это не разряжает, и делает шаг ко мне. Потом еще, еще, пока между нами не остаются только мои объемистые одежки и тончайший слой воздуха.

По спине у меня бегают мурашки – не от холода, а от того, что Джексон сейчас так близко.

Мое сердце стучит часто и гулко.

Голова идет кругом.

Во рту сухо, как в пустыне.

Состояние остальных частей моего тела не лучше… особенно когда Джексон берет мою руку в перчатке и большим пальцем гладит мою ладонь.

– О чем вы с Флинтом говорили? – спрашивает он, секунду помолчав. – На вечеринке?

– Я не помню, честно. – Это звучит как уход от ответа, но это чистая правда. Когда Джексон прикасается ко мне, я с трудом могу припомнить даже мое собственное имя.

Он не ставит мои слова под сомнение, но уголки его губ приподнимаются в на редкость самодовольной улыбке.

– Вот и хорошо, – шепчет он.

Эта его самодовольная ухмылка почему-то помогает мне успокоиться – наконец-то, – и теперь уже моя очередь задать вопрос:

– А о чем ругались вы с Лией?

Не знаю, чего я ожидала – возможно, что сейчас у него снова сделаются стеклянные глаза или он скажет, что это не мое дело. Но вместо этого Джексон отвечает:

– О моем брате. – И его тон говорит, что он не просит сочувствия и не потерпит его.

Я ожидала не такого ответа, но тут те немногочисленные фрагменты информации, которые у меня есть, складываются в цельную картину, и у меня падает сердце.

– Хадсон… был твоим братом?

Сейчас я впервые вижу в его глазах неподдельное удивление.

– Кто рассказал тебе про Хадсона?

– Лия. Вчера, когда мы с ней пили чай. Она сказала, что… – Я осекаюсь, видя ледяной холод в его глазах.

– Что именно она рассказала тебе? – Он произносит это пугающе тихо.

Я сглатываю и быстро заканчиваю:

– Только одно – что ее бойфренд умер. О тебе она ничего не говорила. Я просто предположила, что ее бойфренд может быть…

– Моим братом? Да, Хадсон был моим братом. – Тон у него сейчас ледяной, полагаю, это нужно ему для того, чтобы не показать мне, какую боль эти слова вызывают в его душе. Но я тоже пережила утрату и уже несколько недель пытаюсь делать то же самое, так что ему меня не обмануть.

– Мне так жаль, – говорю я и беру его за руку. – Я знаю, словами твоему горю не поможешь, но мне правда очень жаль, что ты так страдаешь.

Несколько долгих секунд он молчит и глядит на меня этими своими темными глазами, которые видят так много и показывают так мало. Наконец, когда я начинаю думать, что еще тут можно добавить, он спрашивает:

– Почему ты полагаешь, что я страдаю?

– А разве нет?

Опять долгое молчание. Затем он отвечает:

– Не знаю.

Я качаю головой:

– Я не понимаю, что ты хочешь этим сказать.

Он тоже качает головой, пятится, отступает на пару футов назад. Теперь моя рука сжимает пустоту.

– Мне нужно идти.

– Подожди. – Я знаю, что мне не стоит этого делать, но все равно опять беру его за руку. – Что, ты уйдешь просто так?

Он позволяет мне держать его руку одну секунду, две. Затем поворачивается и идет к пруду таким быстрым шагом, что это больше похоже на бег.

Я даже не пытаюсь догнать его. За последнюю пару дней я уяснила, что, когда Джексон Вега хочет исчезнуть, он исчезает и мне не под силу этому помешать. Так что я поворачиваюсь в другую сторону и иду к замку.

Теперь, когда я точно знаю, куда направляюсь, путь кажется мне куда короче, чем вначале, когда я блуждала по кампусу школы. Но меня не оставляет неприятное чувство – мне чудится, что за мной следят. Что, разумеется, полная чушь – ведь Джексон двинулся в другую сторону, а Лия ушла из беседки сразу после их перепалки.

Это чувство не отпускает меня всю дорогу до входа в замок. Но мне не дает покоя и что-то еще, хотя я никак не могу понять что. Во всяком случае, до тех пор, пока я наконец не оказываюсь в тепле и безопасности моей комнаты. Это доходит до меня, когда я один за другим снимаю с себя слои теплых одежек.

Ни на Лии, ни на Джексоне не было куртки…

Глава 17

Лучший друг девушки – это не бриллианты, а благоразумие

– Ты уверена, что у тебя для этого достаточно сил? – спрашивает Мэйси несколько часов спустя, когда я достаю из стенного шкафа толстовку.

Она что, шутит?

– Совсем не уверена.

– Так я и думала. – Она испускает тяжелый вздох. – Если хочешь, мы можем все отменить. Сказать всем, что у тебя еще не прошла горная болезнь.

– И дать Флинту повод думать, что я трусиха? – Вообще-то мне по барабану, подумает ли Флинт, что я испугалась, или нет – просто Мэйси так радовалась перспективе поиграть в снежки, что я ни за что не лишу ее этого удовольствия. А после того как она предложила все отменить, поскольку ей известно, что я не в форме, моя решимость только возросла. – Мы пойдем играть в снежки и…

– И надерем кому-то задницу?

– Я хотела сказать «постараемся не опростоволоситься», но, пожалуй, ты права – тут нужен более позитивный настрой.

Она смеется – именно этого я и хотела, – вскакивает с кровати и начинает утепляться, натягивая на себя один слой одежек за другим. Хоть у кого-то в этой странной школе есть голова на плечах. После того как вчера я узрела ту пару придурков, гулявших по морозу в футболках, а сегодня увидела, что ни на Джексоне, ни на Лии не надета теплая куртка, мне начало казаться, что всем здесь холод нипочем. Как будто они инопланетяне и только я человек, причем несведущий и слабый.

После того как мы обе облачаемся – на сей раз я посчитала – в шесть слоев одежек, Мэйси тянет меня к двери.

– Поторопись, нам не стоит опаздывать, не то мы попадем в засаду.

– Попадем в засаду. Устроенную с помощью снежков. Фантастика. – Никогда еще Сан-Диего не казался мне таким раем на земле.

– Вот увидишь, ты будешь в восторге. К тому же игра в снежки даст тебе возможность познакомиться со всеми друзьями Флинта. – Она еще раз смотрит на свой макияж в зеркало, висящее у двери, и чуть ли не выталкивает меня в коридор.

– Всех друзей Флинта? – переспрашиваю я. – Сколько же человек придет на эту вашу игру?

– Не знаю. По меньшей мере пятьдесят.

– Пятьдесят человек? На игру в снежки?

– Может, и больше. Очень может быть.

– Как такое вообще возможно? – не понимаю я.

– А что, это имеет значение? – отвечает моя двоюродная сестра, подняв брови.

– Еще бы. Как вообще можно держать контакт с таким количеством людей, которые к тому же кидают в тебя снежки?

– Тебе не надо будет держать с ними контакт. Твоя забота – это сокрушать всех вокруг, не давая никому шанса сокрушить тебя.

– Возможно, ты права. Возможно, на меня опять напала горная болезнь.

– Слишком поздно. – Мэйси берет меня под руку и ухмыляется: – Мы уже почти пришли.

– Не могла бы ты уточнить, кто именно там будет? Туда придет кто-нибудь из тех, с кем я знакома – помимо Флинта?

– Не знаю, будет ли там Лия. Кэм не придет – они с Флинтом не очень-то ладят друг с другом.

По правде говоря, мне все равно, появится ли там Лия. Или Кэм. Меня интересует только один человек, и, поскольку Мэйси не упомянула его сама, пожалуй, мне придется спросить ее о нем.

– А Джексон? – Я пытаюсь говорить как можно более небрежно, хотя после сегодняшней нашей встречи биение моего сердца учащается, даже когда я просто-напросто произношу его имя.

– Джексон Вега? – Голос Мэйси почти срывается на писк.

– Ведь это его мы видели на нашей лестничной площадке в первый день моего пребывания тут, да?

– Да. Э-э… да. – Мэйси останавливается, упирает руки в бока и воззряется на меня: – Почему ты спрашиваешь о Джексоне?

– Не знаю. Мы с ним встретились пару раз, и мне просто стало интересно, любит ли он играть в снежки.

– Ты пару раз встретилась с Джексоном Вегой? Каким же образом это произошло, если с момента твоего приезда сюда рядом с тобой почти все время была я?

– Ну, не знаю, когда я ходила по школе. Мы с ним встретились всего несколько раз.

– Несколько раз? А не пару? Когда ты с ним встречалась? Где? Как это было?

– Что за странные расспросы? – Зря я заговорила о Джексоне. Она была сама не своя, когда речь шла о Флинте, но тогда все шло по-другому, ей было приятно о нем говорить. Теперь же у нее, похоже, совсем сносит крышу. – Он оказался в вестибюле, я тоже. Мы встретились случайно.

– С Джексоном ничего не происходит случайно. И он не очень-то разговорчив с теми, кто не входит в… – Она осекается.

– Кто не входит куда? – спрашиваю я.

– Ну, не знаю. Просто…

– Просто что? – Она улыбается немного слащавой улыбкой, но ничего не говорит, и это раздражает меня. – Почему ты все время это делаешь?

– Делаю что?

– Начинаешь фразу и не заканчиваешь ее. Или что-то говоришь, но не договариваешь, а перескакиваешь на что-то совсем другое.

– Я не…

– Не нет, а да, и притом все время. И, честно говоря, это немного напрягает. Как будто есть какая-то тайна, которую мне не полагается знать. В чем дело?

– Это нелепо, Грейс. Просто в Кэтмире полно всевозможных странных группировок и особых и строгих правил поведения. Я не хотела надоедать тебе рассказами обо всех этих вещах.

– Потому что ты предпочитаешь, чтобы я стала местным изгоем?

Она картинно закатывает глаза:

– Об этом тебе надо беспокоиться в последнюю очередь.

Это первая стоящая информация, которую я получила от нее с начала этого разговора.

– А о чем тогда мне надо беспокоиться в первую очередь?

Мэйси испускает вздох, долгий, тихий и немного грустный.

– Я хотела сказать вот что – Джексон не очень-то дружелюбен с теми, кто не входит в Орден.

– Орден? Что это такое?

– Ничего, пустяки. – Но я продолжаю молча смотреть на нее в ожидании объяснений, и она, вздохнув еще раз, добавляет: – Все просто, так мы называем самых популярных парней в школе, потому что они всегда держатся вместе.

Я думаю о тех парнях, среди которых Джексон восседал на вечеринке, и о тех, кто вместе с ним вышел из коридора северного крыла, когда Флинт тащил меня в мою комнату. Я вспоминаю, что тогда подумала, что среди них Джексон, похоже, главный, но в тот день я не придала этому значения, поскольку помышляла только об одном – о том, как заставить себя не глазеть на него.

Так что объяснение Мэйси, кажется, имеет смысл, говорю себе я. Однако в ее тоне и в ее попытках не смотреть мне в глаза есть что-то, заставляющее меня думать, что она знает куда больше, чем говорит.

Но коридор школы – не лучшее место для того, чтобы на нее наседать, к тому же если мы не поторопимся, то и вправду можем опоздать.

Я иду дальше, Мэйси тоже, притом стараясь держаться как можно ближе ко мне. Я удивленно смотрю на кузину, гадая, что у нее на уме, и тут она, говоря громким сценическим шепотом, спрашивает:

– Ты познакомилась и с остальными?

– С остальными членами Ордена? – Произнося это слово, я чувствую, что оно звучит нелепо, ведь все эти парни учатся в двенадцатом классе школы, а не руководят монастырем. – Нет, только с Джексоном.

– Только? То есть он был один? – Теперь Мэйси уже не просто беспокоится, а прямо-таки психует.

– Да. А что?

– О боже! Что он сделал? Ты в порядке? Он тебя не обижал, не причинил тебе вреда?

– Джексон? – Я не могу скрыть удивления.

– Конечно, Джексон! Ведь сейчас мы говорим о нем.

– Нет, ничего такого он не делал. Почему ты вообще об этом подумала?

Она всплескивает руками, всем своим видом демонстрируя раздражение и страх.

– Потому что это Джексон. Он один стоит целой банды душегубов.

– Он был… – Я качаю головой, пытаясь подобрать подходящее слово. Но Мэйси все равно не поймет, так что лучше выразиться скупо: – По большей части он был… интересен.

– Интересен? – На сей раз она смотрит на меня так, будто я только что заявила, что собираюсь заняться бодисёрфингом в аляскинской тундре. – Ничего не понимаю. Мы говорим об одном и том же Джексоне или нет? – Она затаскивает меня в ближайший уголок и, схватив за руки, крепко сжимает их. – Очень высокий, совершенно шикарный и наводящий жуть? Черные волосы, черные глаза, черная одежда и сногсшибательное тело, да? Плюс высокомерие, достойное рок-звезды… или самопровозглашенного диктатора не такой уж маленькой страны, да?

Должна признать, что это довольно точное описание, особенно про высокомерие. И про совершенно шикарный вид, хотя этим его привлекательность не исчерпывается. Взять, к примеру, его глаза, видящие слишком много, или голос, становящийся бархатным, когда он считает, что все идет так, как хочется ему. Не говоря уже о шраме, благодаря которому он кажется не просто красивым, а безумно сексуальным. И он определенно умеет наводить ужас.

– Да, это он.

– Ты же знаешь, тебе нет нужды врать. Мне ты можешь рассказать, что случилось. Честное слово, если не хочешь, я никому ничего не скажу.

– Никому не скажешь чего? – Теперь я совершенно сбита с толку. Потому что не могу понять, почему тот факт, что я встречалась с Джексоном, так подействовал на мою кузину.

– Не скажу, что он с тобой сделал. – Она окидывает меня взглядом, как будто ищет признаки того, что Джексон на меня напал.

– Он ничего со мной не делал, Мэйси. – Немного раздраженная, я высвобождаю руки из ее хватки. – То есть он, конечно, не Махатма Ганди, но он мне помог, когда я в этом нуждалась, и он определенно не причинял мне вреда. Почему в это так трудно поверить?

– Потому что Джексон Вега не помогает никому. И никогда.

– Я этому не верю.

– А должна верить. – Она четко произносит каждое слово, чтобы я выслушала и поняла то, что она говорит. – Потому что он опасен, Грейс. Очень опасен, и тебе следует держаться от него как можно дальше.

Я хочу сказать ей, что он вовсе не опасен, но тут вспоминаю, как Марк и Куинн сразу стали как шелковые, стоило ему только появиться в вестибюле. И страх на их лицах был вызван не только тем, что он отбросил их к противоположной стене.

Теперь я вспоминаю, что они боялись его. Очень боялись.

– Я говорю серьезно. Тебе нужно опасаться его. Если он и правда тебе помог, то это только потому, что он чего-то от тебя хочет. Но и это странно, ведь если Джексон чего-то хочет, он это берет. Всегда брал и всегда будет брать.

Я здесь всего три дня, но даже я понимаю, что это неправда. Наверное, поэтому я и говорю:

– Это Джексон не дал Марку и Куинну выбросить меня в снег, Мэйси. И я не думаю, что он сделал это, потому что хочет что-то от меня получить.

– Что? Это был он?

– Да, он. Зачем же ему было это делать, если он такой негодяй?

– Не знаю. – Она явно потрясена. – Но если он помог тебе один раз, это вовсе не значит, что он сделает это опять. Так что будь с ним осторожна, хорошо?

– Не он пытался меня убить.

Она фыркает:

– Ну, ты находишься здесь всего несколько дней. То ли еще будет.

– Это… – Мне никак не удается придумать язвительный ответ, который показал бы ей, насколько нелепы ее слова, и в конце концов я просто зявляю: – То, что ты говоришь, ужасно.

– Ужасно или не ужасно, но это истинная правда. – Вид у нее сейчас абсолютно серьезный, что немного не вяжется с ее всегдашней веселостью. – Ты должна мне верить.

– Мэйси…

– Не думай о Джексоне Веге. Если, конечно, ты сейчас не пытаешься придумать, как будешь держаться от него как можно дальше.

Я замечаю что-то у нее за спиной, и у меня становится сухо во рту.

– Возможно, сделать это будет нелегко, – выдавливаю я из своего вдруг сжавшегося горла.

– Это почему?

– Потому что я никуда не уйду, – звучит низкий насмешливый голос Джексона, и моя двоюродная сестра бледнеет и широко раскрывает глаза. – И Грейс тоже.

Глава 18

Сколько нужно горячих парней, чтобы выиграть игру в снежки?

Мэйси взвизгивает – в самом деле взвизгивает, – а Джексон вскидывает брови. Вид у него сейчас саркастичный, и мое сердце начинает стучать, как зачастивший метроном.

– Ты не могла сказать мне, что он тут? – шипит Мэйси.

– Я не…

– Она не знала. – Он окидывает меня взглядом с головы до ног, и в глубине его обсидиановых глаз вспыхивает улыбка. – Ты во второй раз за один день собираешься бросить вызов снегу? Должен признать, что я впечатлен.

– Особо не впечатляйся. Мне еще надо пережить игру в снежки.

Его улыбка тотчас же гаснет.

– Ты собираешься участвовать в игре Флинта?

Это звучит скорее не как вопрос, а как обвинение, хотя я не могу взять в толк почему.

– Ты здесь, чтобы тоже поучаствовать в ней?

– В игре в снежки? – Он качает головой и презрительно фыркает: – Это вряд ли.

– А, ну… – Ситуация становится неловкой. – Э-э… наверное, нам надо…

– …идти, – заканчивает Мэйси.

Джексон, не обращая на нее внимания, упирается рукой в стену за моей головой. Затем наклоняется вперед и так тихо, что мне приходится напрячь слух, шепчет:

– Ты ни за что не желаешь прислушиваться к тому, что тебе говорю я, да?

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – шепчу я в ответ, не в силах посмотреть ему в глаза. Ведь сейчас я говорю неправду – мне отлично известно, что он имеет в виду, – а кроме того, я слишком явственно ощущаю его теплое дыхание на своей коже.

– Это для твоего же блага, – говорит он мне, все еще стоя слишком близко. Меня обдает жар – от его слов, от его близости и от исходящего от него запаха апельсина и снега.

– Что… – Мой голос срывается, горло так сжато и в нем такая сушь, что слова выходят из него с трудом. – О чем ты говоришь?

– Тебе не следует идти на игру в снежки, которую устраивает Флинт. – Он отстраняется, но продолжает неотрывно смотреть на меня, словно ища какие-нибудь ответы. – И тебе определенно не стоит бродить по территории школы в одиночку. Тут тебе грозит опасность.

Он не впервые намекает, что для меня Кэтмир опасен. И я понимаю, что он имеет в виду. С Аляской шутки плохи, особенно тем, кто не привык к здешним холодам. Но ведь я буду с Мэйси. Рядом с ней мне наверняка ничего не грозит.

– Все будет хорошо. – Сейчас мне стало легче дышать, чем тогда, когда губы Джексона находились всего лишь в дюйме от моего уха, хотя подбирать слова по-прежнему нелегко, ведь он все так же не отрывает от меня глаз. – Я не собираюсь бродить в одиночку. Я все время буду с группой других учеников.

– Этого-то я и опасаюсь.

– В каком смысле? – недоумеваю я. – Я же не собираюсь иметь дело с дикими зверьми.

– Я беспокоюсь отнюдь не из-за диких зверей.

Прежде чем я успеваю спросить, что он хочет этим сказать, в наш разговор опять встревает Мэйси:

– Нам надо идти. Мы же не хотим опоздать.

– Что бы тебя ни беспокоило, для этого нет причин, – говорю я, не желая отказываться от игры в снежки. – Я уже не маленькая и могу за себя постоять. Но, если хочешь, ты можешь к нам присоединиться.

– Присоединиться к вам. – Он говорит это таким тоном, словно речь идет о том, чтобы мы все полетели на Марс, причем на нашей собственной тяге.

Но я не собираюсь отказываться от этой идеи. Только не теперь, когда Джексон стоит так близко, вместо того чтобы по своему обыкновению просто взять и исчезнуть без следа. – Это будет весело. И я уверена, что Флинт не станет возражать.

– Ты уверена, что он не станет возражать. – Он повторяет мои слова, и это опять звучит не как вопрос. Можно подумать, что он позабавлен, – но это если не смотреть ему в глаза. Они у него сейчас совершенно пусты – я не видела их такими с тех самых пор, когда он смотрел сквозь меня на вечеринке. – А я совершенно уверен, что станет.

– С какой радости? Он же пригласил на эту игру кучу народу. – Я поворачиваюсь к Мэйси и вижу, что она бела как простыня.

Я закатываю глаза, раздраженная ее испугом, но прежде, чем успеваю что-то сказать, сзади подходит Флинт и кладет руки мне на плечи:

– Привет, Грейс. Похоже, ты готова поиграть в снежки.

– Да, готова. – Я поворачиваюсь и улыбаюсь ему, потому что не улыбнуться просто невозможно. Он такой веселый и такой обаятельный, не говоря уже о том, что сейчас на нем надета шапка в виде огнедышащего дракона, которая смотрится так смешно. – Вообще-то я пыталась уговорить Джексона присоединиться к нашей игре.

– О, в самом деле? – Янтарные глаза Флинта вспыхивают, глядя то на Джексона, то на меня. – Что скажешь, Вега? Хочешь сразиться со мной?

Флинт улыбается, но даже я вижу, что это отнюдь не дружеское приглашение поиграть… и тут за спиной Джексона вдруг встают полукругом еще трое парней в черном. Они определенно прикрывают его – именно за этим они тут и появились. Вот только от чего?

Должно быть, это члены того самого пресловутого Ордена, о котором мне рассказывала Мэйси. И я понимаю, почему их так окрестили: даже мне очевидно, что этих четверых связывают узы, более крепкие, чем простая дружба.

Флинт явно чувствует нечто похожее – я вижу это по тому, как он напрягается и переносит весь свой вес вперед, как будто ожидает, что первым удар нанесет Джексон. И даже надеется на это.

Ну нет. Мне плевать, даже если в этой школе сейчас сконцентрировано достаточно тестостерона, чтобы начать Третью мировую войну, – я этого просто не допущу. Войны не будет – во всяком случае, пока между этими двумя стоим мы с Мэйси.

– Пошли. – Я хватаю мою кузину за руку. – Надо постараться победить в этой игре в снежки.

Это привлекает их внимание – как Джексона, так и Флинта.

– Смело сказано, особенно если учесть, что до приезда сюда три дня назад ты никогда не видела снега, – дразнит меня Флинт, и напряжение заметно спадает – именно этого я и добивалась.

– Ну, ты же меня знаешь. Бравада – это про меня. – Я продолжаю крепко сжимать руку Мэйси, пытаясь обойти Джексона и его друзей.

– Значит, так ты это называешь? – шепчет мне на ухо Джексон, когда я хочу проскользнуть мимо него. Я снова ощущаю на шее его теплое дыхание, и по моему телу пробегает дрожь – но холод тут ни при чем.

Наши взгляды встречаются, и на несколько мгновений весь мир словно исчезает. Исчезают все: Мэйси, Флинт, другие ученики, идущие мимо нас по коридору, болтая и смеясь, и остаемся только Джексон, я и связывающая нас незримая электрическая дуга.

У меня перехватывает дыхание, мое тело охватывает жар, и мне приходится сделать над собой усилие, чтобы не протянуть руку и не коснуться его.

Похоже, то же самое творится и с ним, поскольку его рука вдруг поднимается и на долгий, бесконечный миг застывает в воздухе между нами.

– Грейс. – Он произносит мое имя едва слышным шепотом, но я чувствую, как этот звук проникает в самую глубину моего естества. Затаив дыхание, я жду, чтобы он сказал еще что-нибудь, что угодно, но тут парадные двери распахиваются и в вестибюль врывается морозный воздух.

Это разрушает чары, и мы вдруг снова становимся всего лишь двумя людьми, стоящими в вестибюле, где и кроме нас полно народу. Меня охватывает разочарование – особенно когда Джексон делает шаг назад и его лицо опять становится непроницаемым и бесстрастным.

Я жду, чтобы он что-то сказал, но он молчит и просто смотрит, как Флинт ведет Мэйси и меня к открытым дверям. Когда мы переступаем порог, я поворачиваюсь и машу рукой.

Я не ожидаю, что он помашет мне в ответ, и он в самом деле этого не делает. Но когда я уже собираюсь повернуться и уйти, он говорит:

– Не забудь создать для себя арсенал.

Таких слов я не ожидала – ни от него, ни от кого-то другого.

– Арсенал?

– Это самое важное в достижении победы в игре в снежки. Подыщи такую позицию, которую сможешь оборонять, и собери запас снежков – твой арсенал. И нападай только тогда, когда будешь полностью уверена, что у тебя достаточно боеприпасов.

Снежки. Я была убеждена, что несколько секунд назад между нами что-то произошло, а он думает о каких-то снежках. Фантастика.

– Э-э… спасибо за совет. – Я бросаю на него недоуменный взгляд.

Его лицо непроницаемо – опять, раздраженно думаю я, – но глаза слегка блестят.

– Это дельный совет. Тебе стоит последовать ему.

– А почему ты не хочешь последовать этому совету сам? Присоединяйся ко мне, и вдвоем мы сможем создать огромный арсенал.

Он поднимает одну бровь:

– А мне-то казалось, что как раз это я сейчас и делаю.

– Что ты хочешь этим сказать? – спрашиваю я,

Но он уже поворачивается, идет прочь, и я вынуждена смотреть ему вслед.

Как всегда.

Вот черт.

Что-то подсказывает мне, что этот парень и его внезапные исчезновения сведут меня с ума.

Глава 19

Мы пришли, сразились, и я замерзла

– Джексон Вега, да? – спрашивает Флинт, когда холод хлещет меня по лицу уже второй раз за сегодняшний день.

– Не начинай, – говорю я, скосив на него глаза.

– И в мыслях не было, – отвечает он и вскидывает обе руки, словно сдаваясь. Какое-то время он молчит, пока мы, проваливаясь в снег, пробираемся туда, где нас ждут все остальные. И я вижу, что Мэйси просчиталась, сказав, что на игру в снежки явятся пятьдесят человек. Даже в этих странных «гражданских сумерках», окружающих нас со всех сторон, можно разглядеть, что речь тут скорее может идти о сотне, а возможно, даже вообще обо всей школе – разумеется, кроме Джексона и его друзей.

Хорошо еще, что на всех ребятах надеты куртки, шапки и шарфы… а стало быть, не все тут инопланетяне. Слава богу.

– Я просто не знал, что тебе нравятся несносные психи, вот и все.

Я сердито смотрю на него:

– По-моему, ты сказал, что не станешь начинать.

– Я и не начинаю. Просто оберегаю тебя. Джексон не…

– Он не псих.

Он смеется.

– Вижу, ты не стала отрицать, что он несносен, не так ли? И не обижайся, Грейс, но ты тут человек новый. И ты понятия не имеешь, насколько у него все не в порядке с головой.

– А ты все знаешь, да?

– Да. И Мэйси тоже. Верно, Мэйс?

Мэйси не отвечает, просто идет дальше, делая вид, что не слышит его. Я начинаю жалеть, что не могу сделать то же самое.

– Хорошо, хорошо, я понял. – Флинт качает головой: – Больше я ничего не скажу против Избранного. Кроме одного – будь осторожной.

– Мы с ним друзья, Флинт.

– Поверь мне, я знаю, что говорю, – у Джексона нет друзей.

Я хочу спросить его, что он хочет этим сказать, ведь у Джексона есть его Орден, и мне кажется, что он и те парни весьма и весьма близки, но мы уже подошли к первому ряду деревьев, где собрались все остальные ученики. К тому же я сама дала понять, что не желаю говорить о Джексоне. Если я начну задавать вопросы, это развяжет Флинту руки, даст ему возможность говорить все, что ему заблагорассудится, а это нечестно, ведь Джексона тут нет и он не может себя защитить.

Флинт заходит в толпу с таким видом, будто он здесь хозяин. Впрочем, судя по тому, как на него реагируют все собравшиеся, возможно, так оно и есть. Нет, они не становятся по стойке «смирно», просто очевидно, что ребята в самом деле хотят, чтобы он их заметил… и желают услышать то, что он скажет.

Интересно, каково это – вот такая популярность. Лично мне подобная не нужна – под таким прессом я бы очень быстро сдалась, не выдержала бы и двадцати четырех часов. Но мне интересно, как к этой своей популярности относится Флинт.

Однако зацикливаться на этих мыслях мне не приходится, поскольку Флинт коротко излагает правила игры в снежки. Собственно, сначала впечатление складывается такое, будто никаких правил-то и нет, но тут он сообщает, что, если в тебя попадут пять снежков, ты выбываешь из игры, и говорит всем разойтись.

До начала остается пять минут, и Флинт хватает нас с Мэйси за руки и вместе с нами бежит к леску из хвойных деревьев и тополей, до которого будет, наверное, ярдов сто.

– У нас есть две минуты на то, чтобы подыскать удобную позицию, – говорит он. – И еще две с половиной на то, чтобы все подготовить. После этого сезон охоты будет открыт.

– Но если такую позицию подыщет каждый, то в кого же мы будем бросать сне…

– Этого точно не будет, – хором перебивают меня Флинт и Мэйси.

– Не беспокойся, – говорит Флинт, когда мы добираемся до деревьев. – У тебя будет достаточно противников, чтобы вести войну.

Вести войну? Я задыхаюсь. Я понимаю, что все дело в сочетании морозного воздуха и здешней высоты, но все равно невольно напрягаюсь из-за того, что мое дыхание так тяжело. Особенно если учесть, что голоса Флинта и Мэйси звучат так, будто сейчас они просто гуляют по летнему саду.

– И что нам делать теперь? – спрашиваю я, хотя ответ на это вопрос довольно очевиден – Флинт уже лепит снежки.

– Накапливать арсенал. – Он смотрит на меня с озорной усмешкой. – Хотя я и считаю Джексона козлом, это не значит, что он не разбирается в стратегии.

Следующую пару минут мы тратим на то, чтобы слепить как можно больше снежков. Я ожидала, что в этом Мэйси и Флинт быстро обскачут меня, но сказываются годы практики, когда я помогала моей матери готовить выпечку, делая шарики из теста, и оказывается, что из меня получилась отличная изготовительница снежков. Я работаю в два раза быстрее, чем они.

– Через пятнадцать секунд пять минут истекут, – говорит Мэйси, когда на ее телефоне звучит пронзительное напоминание.

– Давай, давай! – кричит Флинт, ставя меня за ближайшим деревом.

И очень вовремя – ведь почти сразу после того, как телефон Мэйси напоминает, что осталось всего пять секунд, начинается настоящее светопреставление.

Вокруг нас с деревьев спрыгивают ученики, во все стороны летят снежки. Некоторые из участников игры, словно камикадзе, сломя голову проносятся мимо, обстреливая снежками всех, в кого могут попасть.

Один снежок пролетает мимо моего уха, я вздыхаю с облегчением, но тут другой снежок бьет меня в бок, несмотря на то, что меня прикрывают дерево и Флинт.

– Один, – шепчу я, резко отклонившись вправо, чтобы избежать еще одного снежка, который летит прямо в меня. Вместо меня он попадает в плечо Флинта, и он тихо бормочет ругательство.

– Мы что, будем прятаться здесь весь день? – спрашивает Мэйси, сидя на корточках у подножия ближайшего дерева. – Или все-таки вступим в бой?

– Непременно, – отвечает Флинт и делает ей знак начинать.

Она картинно закатывает глаза и за несколько секунд лепит два огромных снежка, после чего бросает их, издав боевой клич, такой оглушительный, что с ближайших ветвей едва на осыпается снег. Затем пускается бежать к нашему арсеналу за новой порцией боеприпасов.

Я тоже бросаюсь в бой, держа в затянутой в перчатку руке снежок и ожидая удобного случая бросить его.

Такой случай представляется, когда я вижу высокого парня из группы Флинта, бегущего ко мне, неся запас снежков в подоле куртки. Он один за другим кидает все их в меня, но мне удается уклониться. Затем снежок бросаю я, изо всех сил, и попадаю в его изумленное лицо.

Мы успели налепить около сотни снежков и используем их все по мере того, как в наш лесок прибегают все новые и новые ученики, ищущие, где бы укрыться и передохнуть, одновременно пытаясь слепить еще по несколько снежков.

Я немного удивлена тому, что состав здешних союзов так точно повторяет группировки учеников, которые я наблюдала на вчерашней вечеринке. Хотя для игры в снежки члены группы Флинта разделились на двойки и тройки, все они, похоже, продолжают прикрывать друг друга, когда им начинают угрожать другие группы – будь то стройные парни и девушки, одетые в яркие цвета, или более мускулистые, в рядах которых сражаются Марк и Куинн.

Я также замечаю, что одной из группировок тут нет – отсутствует группа Джексона. Не только члены Ордена, а все те, кто был одет в черные и белые дизайнерские шмотки на вечеринке и взирал на всех остальных так надменно. Видимо, Джексон был прав, когда сказал, что Флинт не желает видеть его здесь. Мне хочется выяснить почему, но сейчас все мое внимание сосредоточено на том, чтобы уклоняться от летящих в меня снежков, а потому эта мысль сразу же вылетает из головы.

Здесь идут полномасштабные боевые действия, стремительные, жестокие и ведущиеся по принципу «победитель получает все». И я не получала такого удовольствия с тех самых пор, как уехала из Сан-Диего, а может быть, и дольше.

Мы довольно быстро исчерпываем наш запас снежков и оказываемся в таком же положении, как и все остальные – теперь мы тоже бегаем среди деревьев, пытаясь укрыться за стволами и бросая снежки во всех, до кого их можно докинуть.

Я все время хохочу, как гиена. Мэйси и Флинт поначалу смотрят на мое веселье с удивлением, но затем тоже начинают смеяться – особенно после того, как в них попадают снежки.

После того как в Мэйси попадает четвертый снежок, а во Флинта – третий, мы решаем взяться за дело всерьез и, найдя два толстых дерева, за которыми можно укрыться, падаем на колени и начинаем лепить снежки так быстро, как только можем. Когда этих снежных снарядов набирается три десятка, Флинт срывает с себя шапку и шарф и укладывает в них весь наш арсенал.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я. – Ты же замерзнешь.

– Мне не холодно, – говорит он, сооружая из своего шарфа что-то вроде сумы. – Это наш шанс одержать победу.

– Каким образом? – удивляюсь я. Вокруг нас царит хаос, и хотя остальные еще не обнаружили наше укрытие, это только вопрос времени – еще минута или две, и наша песенка будет спета. У нас достаточно боеприпасов, но нас намного меньше, чем их.

– Взобравшись на деревья, – отвечает Мэйси.

Прежде чем я успеваю сказать, что это невозможно – до нижних ветвей этих громадных тополей будет, наверное, футов пятнадцать, – она бежит прямо на ствол ближайшего дерева, отталкивается от него, взлетает вверх под углом, подняв руки, и хватается за сук соседнего дерева. Затем несколько секунд раскачивается и, достаточно раскачавшись, забрасывает свое тело на верхний сук.

На все это уходит не более десяти секунд.

– Это был паркур? – спрашиваю я Флинта, прежде чем опять повернуться к Мэйси.

– Да, – со смехом отвечает она и ловит полную снежков шапку, которую ей бросает Флинт.

– Отпад. Но если вы рассчитываете, что такой трюк смогу проделать и я, то будете очень разочарованы.

– Не беспокойся, Грейс, – говорит Флинт, суя мне в руки свой шарф, полный снежков. – Просто держи их, хорошо?

– Конечно. Но что ты собираешься де… – Я визжу, когда он хватает меня и взваливает себе на плечо.

– Угомонись, не то ты выдашь наше укрытие, – предостерегает меня он и начинает взбираться на дерево, словно Человек-паук. – И не урони снежки.

– Об этом надо было думать до того, как ты вздумал повесить меня вниз головой, – огрызаюсь я. Но продолжаю крепко держать шарф.

Я не понимаю, как он это делает, и не поверила бы, что такое возможно, если бы не видела этого – а вернее, не участвовала в этом сама. Но секунд тридцать спустя я уже сижу верхом на суку, держа снежки и собираясь атаковать из засады тех, кто подойдет первым.

Флинт занял сук, находящийся на несколько футов выше моего, так высоко над землей, что мне страшно даже смотреть на него, и стоит на этом облепленном снегом суку, как будто держать равновесие на подобной точке опоры проще простого.

Хотя это не так, совершенно не так, – сама я сижу, оседлав такой сук, и мне кажется, что я могу свалиться с него в любую секунду.

– Кто-то идет! – шипит Мэйси.

Я смотрю вниз и вижу, что она права – к нам идут Марк, Куинн и еще двое парней. Они движутся не быстро, а крадучись, как будто знают, что мы где-то рядом. И, возможно, так оно и есть – ведь я только что визжала.

Но это неважно – им достаточно приблизиться к нам всего на несколько шагов, и…

Бац. Флинт попадает снежком прямо в грудь того, кто идет первым. Мэйси бросает два снежка в того, кто идет последним. Остаются Марк и Куинн – вот и хорошо. В Марка я попадаю два раза, а в Куинна – по меньшей мере четыре, что, судя по их брани, выбивает их из игры. Класс.

Флинт расправляется со второй группой учеников, которая имела несчастье забрести в наши владения, а Мэйси обрушивает град снежков на двух одиночек, пытавшихся подкрасться к нам сзади. Я леплю новые снежки из снега, лежащего на ветвях, и жду, когда появятся следующие мишени.

Ими оказываются две девушки – одна в зеленовато-голубой куртке, другая в темно-синей, которым все это, судя по их несчастному виду, уже порядком надоело.

Я думаю, что, быть может, лучше их пощадить – зачем портить им настроение еще больше, но потом решаю, что не стоит отсрочивать неизбежное. Чем быстрее я выбью их из игры, тем скорее они смогут вернуться в замок. И тем скорее мы победим.

Я хватаю три своих последних снежка и жду, когда девушки подойдут поближе, когда вдруг налетает сильный ветер и я теряю равновесие. Я хватаюсь за ствол и чувствую, как ветер сотрясает все дерево.

Флинт ругается и тоже хватается за ствол. Затем кричит:

– Держись, Грейс! Я сейчас спущусь к тебе.

– Просто стой где стоишь! – кричу я. – Я в порядке.

Я поворачиваюсь к Мэйси, беспокоясь, что ей, возможно, приходится еще хуже, чем мне. Но как только я поворачиваю голову, на дерево с жутким воем налетает еще один мощный порыв ветра, и его ствол начинает неистово качаться. Я нервничаю все больше, особенно когда очередной порыв ветра едва не вырывает ствол из моих рук.

Надо мной Флинт опять ругается, а Мэйси вопит:

– Держись, Грейс! Флинт, сними ее!

– Подожди! – ору я, стараясь перекричать вой ветра. – Не надо!

Но тут раздается истошный вопль Мэйси, и я смотрю в ее сторону, боясь, что сейчас она свалится и разобьется насмерть. В этот миг налетает еще один порыв ветра, самый неистовый, и ствол выскальзывает из моих рук.

Я пытаюсь за что-нибудь ухватиться, случайную ветку, но ветер слишком силен. Сук, на котором я сижу, угрожающе трещит.

И я лечу вниз.

Глава 20

Когда тебе нужен парашют, его никогда нет

Одно мгновение я ясно слышу все – вопли Мэйси, голос Флинта, зовущий меня по имени, рев ветра, испуганное биение моего сердца, – и меня охватывает панический ужас.

Я готовлюсь к сокрушительному удару о землю, но, прежде чем я падаю, Флинт хватает меня, прижимает к себе, и мы вместе крутимся в воздухе. Он приземляется на спину, я оказываюсь сверху, уткнувшись лицом в его горло.

Удар вышибает из моих легких весь воздух, и одну секунду, две, три я неподвижно лежу, не в силах сделать вдох.

Флинт тоже не шевелится, и меня снова захлестывает паника – мне надо как можно скорее слезть с него, чтобы на него не давил мой вес. Его глаза закрыты – а что, если он что-то себе повредил или того хуже? Он принял весь удар на себя, нарочно крутанувшись так, чтобы самому врезаться в мерзлую землю и спасти меня.

Только поставив колени по обе стороны его бедер, я наконец ухитряюсь втянуть в себя воздух. И тут Мэйси, истошно выкрикивая мое имя, торопливо слезает с дерева, и со всех сторон к нам бегут ученики. Но я слишком занята – я трясу Флинта, бью его по щекам, пытаясь привести в чувство, – чтобы обращать внимание на то, что сейчас делают все остальные.

Наконец он открывает глаза и говорит, растягивая слова:

– Я начинаю думать, что зря не дал тебе упасть.

– О боже! Ты в порядке? – Я поспешно слезаю с него.

– Думаю, да. – Он садится и издает тихий стон. – А ты тяжелее, чем кажешься на первый взгляд.

– Тебе нельзя двигаться! – Я пытаюсь силой уложить его на землю, но он только смеется:

– Мое падение смягчил снег, Грейс. Со мной все хорошо. – И, чтобы доказать это, он одним ловким движением вскакивает на ноги.

Когда Флинт выпрямляется, я вижу, что он говорит правду. Там, где он упал, в снегу виднеется вмятина. Впервые после переезда в этот штат я радуюсь тому, что здесь такой несуразный климат. Ведь если тебе приходится падать с высоты в двадцать футов, снег куда мягче, чем голая земля.

Но в этом случае…

– Зачем ты прыгнул за мной? Ведь ты мог пострадать.

Он не отвечает, а просто стоит и смотрит на меня со странным выражением лица. И это не беспокойство, не раздражение, не гордость – ничего из того, чего я могла бы ожидать. Вместо этого я вижу в его взгляде что-то очень похожее на… стыд.

Но это же не имеет смысла. Он только что спас меня от сотрясения мозга или перелома нескольких костей – и это по меньшей мере. Так чего же ему стыдиться?

– А что ему было делать? – Голос Мэйси дрожит. – Дать тебе разбиться?

– Ты хочешь сказать, что было бы лучше, если бы разбился Флинт? – ошарашенно спрашиваю я.

– Но он же не разбился, не так ли? И ты тоже. – Она благодарно смотрит на него. – Огромное спасибо тебе, Флинт.

Только сейчас до меня доходит, что, беспокоясь за Флинта и крича на него, я совсем забыла сделать то, что должна была сделать сразу.

– Спасибо, – говорю я.

После всех моих увещеваний это звучит неуклюже, но это ничто по сравнению с выражением на лице Флинта, который смотрит на толпу, собравшуюся у меня за спиной. Похоже, сейчас он то хочет садануть кого-нибудь кулаком, то его мучает желание немедля убежать прочь.

Наверное, это потому, что, когда его благодарят, он испытывает неловкость – я такая же и поэтому хорошо понимаю его, – но тут разговоры в толпе затихают и она расступается подобно Красному морю в библейской книге «Исход».

Я поворачиваюсь и обмираю при виде холода в глазах Джексона. И мои колени не подгибаются окончательно только потому, что этот холод адресован Флинту, а не мне.

Я считала, что у него был устрашающий вид на вечеринке, но сейчас он как никогда наводит ужас, леденящий кровь. А то, что за его спиной стоят пять парней с непроницаемыми лицами – похоже, я впервые вижу пресловутый Орден в полном составе, – только подтверждает, что между ним и Флинтом есть какой-то напряг.

Большой напряг.

Как бы мне хотелось узнать, в чем он состоит.

Хотя прежде Флинт никогда не реагировал на Джексона, сейчас бледнеет даже он. Причем до того, как Джексон самым холодным тоном, который только можно себе представить, говорит:

– Что это ты тут сейчас вытворял?

От его вида и тона по спине моей пробегают мурашки, и я встаю между ним и Флинтом, чтобы не дать ему учинить скандал. Пусть я не понимаю всех нюансов происходящего, но мне очевидно, что Джексон взбешен и готов обрушить свою ярость на Флинта. Что при данных обстоятельствах не имеет никакого смысла.

– Я упала, Джексон. Флинт спас меня.

Он переводит свой холодный взгляд на меня:

– В самом деле?

– Да! Поднялся ветер, я потеряла равновесие и упала с дерева, а Флинт прыгнул вслед за мной. – Я бросаю взгляд на Флинта, чтобы он подтвердил, что так все и произошло, но он не глядит на меня.

Не смотрит он и на Джексона. Вместо этого его взгляд устремлен в пространство, зубы сжаты, кулаки тоже.

– В чем дело? – спрашиваю я, коснувшись его плеча. – Ты все-таки что-то повредил, да?

По земле пробегает легкая дрожь, едва заметное землетрясение, от которого немного трясутся ветки, – и все. Я читала, что на Аляске бывают землетрясения, а потому не удивляюсь, когда никто из присутствующих и ухом не ведет. Я тоже особо не реагирую. У нас в Сан-Диего такие мелкие землетрясения случались примерно раз в два месяца. Флинт вообще ничего не замечает – сбросив с себя мою руку, он говорит:

– Я в полном порядке, Грейс.

– Тогда что с вами? – Я смотрю то на него, то на Джексона. – Я не понимаю, что тут происходит.

Ни тот ни другой не отвечает, и я смотрю на Мэйси. Может быть, Аляска пробуждает в людях все худшее, что в них есть? Мэйси, похоже, так же растеряна, как и я, и очень, очень испугана.

Что до остальных… то все они не сводят глаз с Джексона, меж тем как он продолжает сверлить взглядом Флинта, который, в свою очередь, демонстративно избегает смотреть на него. Я и прежде представляла себе Джексона в роли охотника, но сейчас впервые думаю о Флинте как о добыче. Должно быть, другие члены группы Флинта думают так же, поскольку все они – и парни и девушки – тут же встают по обе стороны от него.

Эта их явная поддержка только повышает градус напряжения между ним и Джексоном, взгляд которого стал еще более холоден и насмешлив.

Я лихорадочно ищу способ избежать кровопролития, когда Мэйси вдруг выходит из ступора и говорит:

– Нам надо вернуться в нашу комнату, Грейс. Ты точно в порядке?

– Точно, – уверяю ее я. – Но я никуда не пойду. – Не могу же я просто взять и уйти, когда Джексон готов вырвать Флинту кадык.

– Вообще-то это самая здравая мысль, которую я слышал за сегодняшний день. – Джексон подходит и встает у меня за спиной. Он не касается меня, даже не задевает плечом, но он сейчас так близко, что это не имеет значения – я все равно чувствую его. – Я провожу тебя до твоей комнаты.

Толпа подается назад – люди отшатываются, потрясенно разинув рты. Я не могу понять, что тут такого, разве что дело в том, что Джексон устраняется от этой разборки между самыми популярными парнями в школе еще до того, как она закончилась. Правда, настоящей разборкой это не назовешь, поскольку Флинт устранился от нее с самого начала, поведя себя так, будто Джексона тут вообще нет.

Наверное, именно из-за необычности поведения этих двоих я и делаю шаг в сторону от Джексона и говорю:

– Мне надо остаться с Флинтом. Чтобы убедиться, что он действительно не…

– Я в порядке, Грейс. – сквозь зубы бросает Флинт. – Иди.

– Ты в этом уверен? – Я протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча, но тут между нами оказывается Джексон. И тянет меня вперед, неудержимо увлекая в сторону школы, прочь от Флинта.

Это самое странное из того, что когда-либо происходило со мной.

Однако я не противлюсь. Потому что это Джексон, и я ничего не могу с собой поделать.

– Пойдем, Мэйси, – тихо говорю я моей кузине и беру ее за руку.

Она кивает, и мы втроем идем к замку – Мэйси, Джексон и я. Я ожидаю, что за нами последуют и члены Ордена, но, оглянувшись, вижу, что они как стояли, так и стоят.

Никто не сдвигается с места.

Я все больше начинаю чувствовать себя как Алиса в Стране чудес – ситуация становится «все страньше и страньше». Возможно, тот мой последний перелет с Филипом на самом деле был не чем иным, как спуском в какую-то особо глубокую кроличью нору.

Минуту или две мы идем молча, и я обнаруживаю, что падение все-таки не прошло для меня бесследно. Теперь, когда действие адреналина сошло на нет, я чувствую, что у меня болит правая лодыжка. Причем сильно.

Чтобы не думать об этой боли и не дать Мэйси и Джексону заметить, что я хромаю, спрашиваю:

– А что ты вообще тут делаешь? Я думала, ты не собираешься участвовать в игре в снежки.

– Хорошо, что я оказался рядом, если учесть, что Флинт втянул тебя в такую переделку.

– Вообще-то это пустяки, – говорю я, стараясь не обращать внимания на быстро усиливающуюся боль. – Флинт мне помог. Он…

– И вовсе он тебе не помог, – раздраженно бросает Джексон и поворачивается ко мне: – Собственно говоря… – Он осекается и сощуривает глаза: – Что с тобой?

– Я просто не могу понять, почему ты так взбесился.

Он окидывает меня взглядом с головы до ног.

– Что у тебя болит?

– Ты себе что-то повредила, Грейс? – вступает в разговор Мэйси. Вот трусиха.

– Да так, ерунда. – Мы оторвались от остальных, но, если сейчас остановимся, они нас догонят, а мне совсем не хочется окончательно выставить себя на посмешище. И расстаться с надеждой вписаться в здешнюю компанию и стать своей. Меня сочтут ходячей катастрофой, чем-то, влекущим за собой оранжевый уровень опасности. Какая ирония, думаю я, ведь именно Джексон советовал мне не высовываться.

Прямо как в Сан-Диего. Там я была девушкой, родители которой погибли. А здесь я стала девушкой, которая упала с дерева и едва не вызвала Третью мировую войну между двумя самыми обольстительными парнями в школе.

Что за жизнь?!

Желая во что бы то ни стало вернуться в школу и мою комнату до того, как до нас доберутся остальные, я иду дальше. Вернее, пытаюсь идти, потому что Джексон почти сразу же преграждает мне путь.

– Что у тебя болит? – повторяет он, и по его лицу я вижу, что врать бесполезно.

И поскольку спорить с ним – значит терять драгоценные секунды, я наконец сдаюсь:

– Лодыжка. Видимо, падая, я подвернула ее.

Не успеваю я договорить, как Джексон опускается передо мной на колени и через сапог щупает мою лодыжку.

– Я не могу снять его с тебя, потому что тогда ты отморозишь ногу. Но скажи, когда я так делаю, тебе больно?

Вместо ответа я резко выдыхаю воздух.

– Может, мне сбегать за снегоходом? – спрашивает Мэйси. – Я быстро.

О боже, нет. В какое же дурацкое положение я попаду!

– Я могу идти, честное слово. Я в порядке.

Джексон смотрит на нас обеих так, словно не верит своим ушам, затем, не говоря ни слова, поднимает меня на руки.

Глава 21

Хорошо иметь голову на плечах, но как же приятно ее потерять

Я не могу ни двигаться, ни думать, могу только потрясенно смотреть на него, чувствуя, что мой мозг замкнуло. Ведь не может же Джексон в самом деле меня обнимать, верно? Потому что это просто невозможно.

И все же он меня обнимает. Как же приятно находиться в его объятиях. Необычайно приятно. К тому же теперь его лицо так близко. Как же несправедливо, что с расстояния в один дюйм он кажется еще притягательнее. И что от него так изумительно пахнет.

Из-за этого его запаха – смеси ароматов снега и апельсинов – я так отчаянно стараюсь вырваться и вынудить его поставить меня на землю. Потому что, если он пронесет меня до самой школы, продолжая так сокрушительно действовать на все мои чувства, я окончательно потеряю способность соображать.

– Не могла бы ты перестать так вертеться? – спрашивает он, когда я в очередной раз пытаюсь высвободиться из его объятий.

– Тогда просто поставь меня на землю. – Я смотрю на Мэйси, ища поддержки, но, судя по ее лицу, она сейчас, кажется, думает, что это какой-то розыгрыш. Нет, она определенно мне не поможет, думаю я и опять поворачиваюсь к Джексону: – Ты не можешь тащить меня на себе всю дорогу до школы!

Но он продолжает идти как ни в чем не бывало.

– Спорим?

– Джексон, не глупи. Это же далеко.

– О чем ты?

Я опять начинаю извиваться, пытаясь добиться, чтобы он поставил меня на землю, но он только сжимает меня еще крепче.

– О том, что я слишком тяжелая.

Он опять смотрит на меня так, будто не верит своим ушам.

– Я серьезно. – Я упираюсь ладонями ему в грудь и пытаюсь оттолкнуть от себя. Но его руки, обвивающие меня, не сдвигаются ни на дюйм. Если честно, мне совсем не хочется, чтобы он и впрямь поставил меня на землю. У меня ужасно разболелась лодыжка, и если мне придется идти самой, это будет настоящий кошмар. Но это вовсе не значит, что я должна позволить ему причинить себе вред, пытаясь мне помочь. – Поставь меня на землю, пока ты не причинил себе вред.

– Я? – Он выгибает бровь. – Ты что, хочешь меня оскорбить?

– Я хочу, чтобы ты поставил меня на землю. Ты не можешь тащить меня на себе всю дорогу до…

– Грейс! – перебивает меня он.

Я жду, когда Джексон что-то скажет, но он не говорит ничего, и я с некоторым раздражением спрашиваю:

– Что?

– Заткнись.

Одна половина моего сознания чувствует себя оскорбленной и тем, что он сейчас сказал, и тем, как буднично он это произнес, но вторая половина, та, которая, собственно, и управляет моим языком, делает то, что Джексон просит, и затыкается. Ведь это не так уж плохо, когда тебя несет чертовски сексуальный парень, тем более что, если бы не он, тебе пришлось бы хромать, терпя адскую боль.

Теперь, когда меня несет Джексон, мы движемся раза в три быстрее, чем когда я ковыляла сама. И не успеваю я оглянуться, как мы входим в замок и начинаем подниматься по лестнице.

Когда мы доходим до нашей с Мэйси комнаты, моя двоюродная сестра отпирает дверь и отводит в сторону свои странные нитки бус.

– Входи, – говорит она Джексону.

Пару секунд спустя он сажает меня на мою кровать, и я уже начинаю думать, что на этом все и закончится, но он наклоняется и стягивает с меня сапоги.

– Теперь я могу справиться сама, – говорю я. – Спасибо за помощь.

Он смотрит на меня, и этот его взгляд яснее ясного говорит, чтобы я заткнулась, – на сей раз ему даже не надо ничего произносить вслух. Это так смущает меня, что я пытаюсь вырвать ногу из его хватки и начинаю сама снимать с себя носок.

– Я растянула лодыжку, а вовсе не умираю от чахотки, – язвительно бросаю я.

– Что ж, еще не вечер.

– Послушай, что ты хочешь этим сказать? – Я сердито смотрю на него.

– А то, что ты находишься здесь всего три дня, а я уже во второй раз вытаскиваю тебя из передряги.

– Ты это серьезно? Ты что же, считаешь, что в этой буре виновата я?

– Да, считаю. – Он обхватывает рукой мою икру и мягко, но решительно снимает мою правую ногу с кровати, чтобы осмотреть лодыжку. – Ведь Мэйси не упала со своего дерева, не так ли?

– У меня не… – начинает Мэйси.

– Ее сук не переломился! – перебиваю ее я, возмущенная тем, что он хочет возложить вину за мое падение на меня. – А мой взял и сломался. Что мне было делать? Держаться за ствол? Я пыталась, но не смогла. О-о! – Я пытаюсь вырвать ногу, когда он нажимает на больное место.

Он не обращает на меня внимания, хотя его прикосновение, и без того мягкое, становится еще осторожнее.

– Отека нет, и синяк небольшой, так что вряд ли ты что-то сломала.

– Я тебе уже сказала, что это просто растяжение. – Я опять пытаюсь высвободить ногу, но на сей раз уже не слишком стараюсь. Прикосновение его рук к моей обнаженной коже выбивает меня из колеи, лишает сил. – Ты можешь идти.

Теперь в его взгляде ясно читаются насмешка и совет не искушать судьбу. Но и сейчас он чертовски сексуален. Хезер бы умерла, если бы увидела, как я буквально млею от этого суперпривлекательного парня. Это просто жесть, и при обычных обстоятельствах я бы быстро поставила его на место, но ведь он ворчит не просто так, а потому что беспокоится за меня и хочет помочь.

– Может, мне принести лед? – спрашивает Мэйси, впервые подав голос после того, как Джексон отверг ее предложение найти снегоход. Сейчас она стоит около своей кровати, тщась не показывать, насколько она потрясена тем, что Джексон находится в нашей комнате.

Я поворачиваюсь к ней, чтобы ответить и, будем надеяться, успокоить ее, но тут до меня доходит, что она говорит с Джексоном, а не со мной. То есть с тем самым парнем, против общения с которым она совсем недавно предостерегала меня целых десять минут.

– И ты, Брут? – говорю я, картинно закатив глаза.

Она пожимает плечами, слегка смутившись, а Джексон отвечает:

– Это было бы очень кстати. – Она едва ли не бежит к двери, но застывает, словно парализованная, когда он добавляет: – И у тебя, случайно, не найдется эластичный бинт? Я могу забинтовать ей ногу до того, как уйду.

Она не отвечает.

– Мэйси?

Она продолжает молчать.

Джексон глядит на меня, подняв обе брови, но я только громко хлопаю в ладоши, чтобы привлечь ее внимание.

– Мэйси?

– Да. Да. Лед. Уже иду.

– Значит, бинта у тебя нет? – спрашивает Джексон.

– Бинт. Да, конечно. У меня их несколько. – Она говорит это с запинкой, спотыкаясь, подбегает к своему комоду и начинает лихорадочно выдвигать ящик за ящиком.

Наконец в самом нижнем ящике она находит то, что ищет, и поворачивается, держа в руке туго свернутый эластичный бинт ярко-розового цвета.

– Джексон, этот подойдет?

– Да, спасибо, вполне.

Она прямо-таки вся светится, и я едва удерживаюсь от того, чтобы не подколоть ее. Еще чуть-чуть – и она превратится в одну из его подпевал. А ведь прошло совсем немного времени с тех пор, как она заявила мне, что никому не скажет, как он меня обижал. Предательница.

Я протягиваю руку, чтобы взять у нее бинт, но Джексон опережает меня.

– Я вполне могу сделать это сама, – говорю я ему.

– А может, я хочу сделать это за тебя?

Даже я не могу не признать, что такие слова очень подкупают. Правда, мне никогда не было трудно испытывать к Джексону теплые чувства. Меня влечет к нему с самого начала, причем это влечение не уменьшалось, даже когда он меня сильно бесил.

– Что? Никаких возражений? – немного насмешливо осведомляется он.

– Так ты будешь бинтовать или нет? – ворчу я, проигнорировав этот вопрос, поскольку отвечать на него мне было бы слишком неловко.

Он опускает голову и принимается за дело, но я успеваю заметить улыбку на его лице. Из-за шрама она получается кривой и потому особенно симпатичной.

Руки у него холодные, но такие нежные. Я невольно расслабляюсь, напряжение уходит из моих мышц, когда он гладит пальцем мою икру.

И когда я произношу его имя, на этот раз даже сама слышу в своем голосе страсть. Он резко вскидывает голову, и его бездонные темные глаза встречаются с моими.

Его рука на моей ноге становится более настойчивой, Джексон придвигается ближе, и невероятно сексуальный запах становится еще сильнее, чем когда он нес меня на руках. Этот запах переполняет все мои чувства, я жажду прикоснуться к нему, прильнуть к изгибу между его шеей и плечом.

От его близости я теряю голову, у меня перехватывает дыхание, сердце бешено бьется, и когда он придвигается еще ближе, все мое тело начинает гореть, как северное сияние, на которое мне по-прежнему так хочется посмотреть.

– Грейс. – В его устах мое имя звучит как обещание. Я чувствую, как таю, хочу произнести его имя, но мои голосовые связки отказываются мне повиноваться. Как и остальное мое тело.

Он кладет руку мне на щеку, и я, закрыв глаза, приникаю к его ладони. А затем вдруг подскакиваю от неожиданности, когда дверь с грохотом распахивается и он отдергивает руку.

– Я принесла лед, – говорит Мэйси. – Я даже поколола его и… – Она осекается, у нее округляются глаза, когда она ощущает разлитое в воздухе напряжение. Джексон наклонился надо мной, так что не надо быть гением, чтобы понять, что тут происходило и чему она помешала. И на секунду у нее делается такой вид, будто сейчас она потихоньку свалит из комнаты.

Но момент ушел, и Джексон, выпрямившись, сам идет к двери.

– Положи на лодыжку лед на двадцать минут и посмотри, как пойдет. Если лучше не станет, приложи лед еще раз через час.

– Да, поняла, – с трудом выдавливаю из себя я.

– Вот и отлично. – Он дарит Мэйси еще одну улыбку, затем качает головой, когда она издает какой-то звук. У двери он поворачивается, взявшись за ручку, и заявляет: – Держись подальше от Флинта, Грейс. Он не то, чем кажется.

Его слова окончательно избавляют меня от голосового паралича – а также от чувства благодарности.

– Мы с Флинтом друзья. И не говори, что мне делать. – Мне хватает самообладания, чтобы не присовокупить: «Как бы ты меня ни интересовал».

Я ожидаю, что сейчас он скажет какую-то резкость, – видит бог, он достаточно высокомерен, чтобы считать, что другие должны беспрекословно подчиняться всем его капризам, – но он только склоняет голову набок и несколько долгих секунд смотрит на меня. Затем говорит:

– Хорошо.

– Хорошо? – Я подозрительно сощуриваю глаза – что-то слишком уж легко он уступил. – И это все, что ты хочешь сказать?

– Да, все. – Он поворачивается, чтобы уйти.

– Вот уж не думала, что это произойдет так легко.

Он смотрит на меня взглядом, в котором ничего нельзя прочесть и который я терпеть не могу.

– Произойдет еще много чего, Грейс, но это будет отнюдь не легко.

После чего он уходит. Как и всегда.

Черт. Черт.

Глава 22

Детка, здесь становится жарко

Несколько секунд спустя после ухода Джексона я жду, что Мэйси начнет расспрашивать меня. А ведь я понятия не имею, что именно происходит между им и мной. Если можно сказать, что между нами вообще что-то есть.

Да, сегодня Джексон искал моего общества уже дважды, но я не знаю, что это значит. И значит ли это хоть что-нибудь вообще.

А что означали эти его последние слова? «Произойдет еще много чего, Грейс, но это будет отнюдь не легко». Что он хотел этим сказать? Что он питает ко мне симпатию? Или что не питает?

О боже, почему парням надо все усложнять?

Может быть, он просто играет со мной, потому что ему скучно? Потому что в этой дыре я какой-никакой свежачок? Но после игры в снежки на его лице была написана не скука, а ярость – он был зол на Флинта. Что нелепо, ведь Флинт спас меня от сотрясения мозга, перелома ноги, а может, и от смерти.

Но если парень не питает к тебе теплых чувств, он не станет вести себя так, как Джексон, не так ли? Не станет устраивать сцену – а Джексон именно устроил сцену, потому что счел, что Флинт поставил меня под удар.

Так питает он ко мне какие-то чувства или все-таки нет?

Не знаю. У меня был только один бойфренд, и Гейб никогда не вызывал во мне подобных чувств. Мы с ним дружили несколько лет, затем наша дружба переросла в нечто большее – на какое-то время. Мы вместе выходили в свет, иногда обнимались и целовались – ничего необычного. С Гейбом мне было легко. При виде него у меня никогда не перехватывало дыхание, не потели ладони, не замирало сердце. Я никогда не зацикливалась на том, что он мне говорил, никогда так не жаждала его прикосновений, как жажду прикосновений Джексона.

А что же чувствует сам Джексон?

– О боже!

Похоже, Мэйси наконец вышла из комы, в которую ее загнал Джексон и которая продолжалась последние пять минут. Я бросаю не нее многозначительный взгляд:

– Не начинай.

– О боже! О боже! Что это было?

– Я упала с дерева. Флинт спас меня от смерти. Джексон отнес меня в нашу комнату, потому что я растянула лодыжку. – Я говорю все это как можно более небрежным тоном, надеясь, что так Мэйси не поймет, какой сумбур царит сейчас у меня в голове.

– Это детали. – Она плюхается на кровать, стараясь не задеть мою больную лодыжку.

– По-моему, здесь важны именно детали.

– Ну нет, только не в этом случае – тут важна картина в целом.

– А что представляет собой эта самая картина в целом?

– То, что на тебя запали два самых популярных парня в нашей школе.

Я запутываюсь в снимаемой толстовке, когда пытаюсь понять по ее лицу, серьезно она говорит или нет.

– И ничего они не запали. – Мне наконец удается стащить с себя толстовку после того, как я развязываю завязки ее капюшона, которые душили меня. – И вообще, разве не ты недавно предостерегала меня, советуя держаться как можно дальше от Джексона?

– Это было до того.

– До чего?

– До того, как я увидела, как он на тебя смотрит. – Она закрывает глаза и издает звук, очень похожий на тот, который слетел с ее губ, когда Джексон подарил ей улыбку. – Как бы мне хотелось, чтобы Кэм вот так смотрел на меня.

– Ты хочешь, чтобы твой бойфренд смотрел на тебя так, словно он высокомерный козел, привыкший к тому, что ему никто никогда не перечит и все всегда делается так, как хочет он?

– Именно так Кэм на меня и смотрит. А я хочу, чтобы он бросал на меня такие взгляды, будто он испытывает настоящую физическую боль оттого, что не может прикоснуться ко мне.

– И вовсе Джексон не смотрит на меня так. – Но я начинаю думать, что сама смотрю на него именно так.

Мэйси фыркает:

– Да если бы этот парень желал тебя еще больше, он бы просто-напросто самовоспламенился.

От ее слов меня охватывает такой жар, словно сейчас воспламенюсь я сама, особенно если и дальше буду думать о Джексоне. Право же, этот парень слишком уж привлекателен… и совсем лишил меня покоя. И если Мэйси права, если то, что он думает обо мне, хоть немного похоже на то, что о нем думаю я…

– Здесь что, стало жарче? – спрашиваю я, пытаясь стянуть с себя бесчисленные слои одежек.

– После трех дней, когда ты все время мерзла, я не ожидала, что когда-нибудь услышу от тебя такое. – Мэйси хватает мой зимний полукомбинезон и так сильно тянет его на себя, что наполовину стаскивает меня с кровати. – Причем для того, чтобы согреться, тебе оказалось достаточно просто тесно сблизиться с самым опасным парнем в школе.

Я шлепаю ее по рукам:

– Что ты делаешь?

– Пытаюсь тебе помочь. Эти одежки трудно снять, если ты не можешь стоять. – Она снова дергает штанины полукомбинезона, но у нее ничего не выходит.

– Перестань. Я вполне могу раздеться сама. – Я встаю и, стоя на одной ноге, стягиваю с себя и полукомбинезон, и флисовые штаны. Теперь на мне осталось только термобелье и один шерстяной носок, так что я больше не потею.

Мэйси молча стаскивает с себя одежду, затем, когда мы обе снова усаживаемся на мою кровать, смотрит мне прямо в глаза и говорит:

– Ты уже достаточно тянула время. Ну, давай, колись.

– Да мне, в общем-то, нечего рассказывать. – Я накрываюсь одеялом и прислоняюсь спиной к стене. – Ты же сама говорила, что здесь различные группы учеников не общаются между собой.

– Ну, ты еще не вошла ни в одну из здешних групп, так что к тебе эти правила неприменимы. А тому, что тебе будто бы нечего рассказывать, я не верю. Ты находишься здесь семьдесят два часа – и, между прочим, большую часть этого времени рядом с тобой была я. Но не все время, потому что я понятия не имела, что два самых потрясных парня в школе сцепятся из-за тебя рогами на глазах половины учеников двенадцатого класса. – Она устремляет на меня изумленный взгляд: – Когда же это произошло? И как?

– Ничего не было, честное слова. Мы с Флинтом просто друзья…

– Ага, как же.

– Я серьезно. Он очень мил, но ведет себя со мной просто как друг – не более.

– И ты говоришь это после того, как он фактически пронес тебя по всей лестнице, а потом буквально лез из кожи вон, стараясь заполучить тебя на игру в снежки?

– Ты же, кажется, сама попросила его донести меня по лестнице до нашего этажа. У меня была горная болезнь, помнишь?

– А разве я просила его прыгать с дерева, чтобы спасти тебе жизнь?

– Уверена, что, если бы у тебя было время, ты попросила бы его и об этом.

– О господи, как же ты несносна. – Она прислоняется спиной к стене. – Не могу понять, обманываешь ли ты себя или же в самом деле так наивна.

– Ничего я себя не обманываю. И я вовсе не наивна. Честное слово, Мэйси, между мною и Флинтом ничего нет.

Она пытливо смотрит на меня, затем кивает:

– Хорошо, пусть так. Но ты не сказала того же о себе и Джексоне.

– Джексон и я… Джексон… Я хочу сказать, что мы… Я не… – Я замолкаю, чувствуя, как горят мои щеки, потому что даже мне самой очевидно, насколько бессвязной стала моя речь.

– Ничего себе. – У Мэйси округляются глаза: – Неужели все так серьезно?

Я не знаю, что ей сказать. Но Мэйси учится в этой школе куда дольше моего, а значит, о Джексоне ей известно намного больше, чем мне, и было бы очень неплохо воспользоваться этим знанием.

– Вообще-то это сложно. – Я ожидаю, когда она спросит, что тут сложного, но она просто согласно кивает. – На самом деле он же не опасен?

Уже задавая ей этот вопрос, я знаю ответ… опасен, и еще как. И мне надо держаться от него как можно дальше.

Со мною, и это правда, Джексон всегда был мягок и нежен, но он не похож на других парней, которых я знаю, это так же очевидно, как шрам на его лице. Все, все в нем кричит, что он опасен, – быть может, как тяжелораненый зверь. Опасность читается в его глазах, голосе, движениях, манере держаться.

Я вижу ее и признаю, но, когда я рядом с ним, это не имеет значения. Тогда мне важно только одно – чтобы он был еще ближе, хотя мне и ясно, что в прошлом Джексон пережил какую-то боль и что он полон решимости защищать себя. Что же сделало его таким? Смерть брата? Или же Хадсон это только один из фрагментов гораздо более сложной картинки-головоломки?

Мои инстинкты подсказывают мне, что верна не первая, а вторая моя догадка, но я не могу быть в этом уверена, ведь я еще слишком мало его знаю.

Молчание затягивается на несколько долгих секунд. Я наблюдаю за Мэйси, эмоции которой написаны у нее на лице. Она лихорадочно подыскивает слова и наконец говорит:

– Он, конечно, не так опасен, как тот маньяк в «Молчании ягнят». Джексон не станет сажать тебя в яму и морить голодом, чтобы потом сшить себе платье из твоей кожи или что-нибудь в этом духе.

Я изумленно смеюсь:

– Ты это серьезно? Это и есть самое лучшее, что ты можешь о нем сказать? Что он не станет шить себе платье из моей кожи?

Она пожимает плечами:

– Я также сказала, что он не станет морить тебя голодом, посадив в яму.

– Это же Аляска. Чтобы выкопать яму в здешней мерзлой земле, понадобился бы нефтяной бур.

– Вот именно. Я же так и говорю – он не стал бы этого делать.

– Ты пытаешься поддержать меня или, наоборот, напугать?

– Да. – Она хлопает ресницами. – Ну и как, получается у меня или нет?

– Понятия не имею.

Мой телефон пикает – наверняка это Хезер, ведь в Кэтмире только у Мэйси есть мой номер, – и сейчас мне бы совсем не помешала толика здравого смысла, так свойственного моей лучшей подруге.

Хезер: Как прошел первый день учебы в новой школе?

Хезер: В твоей группе по английскому языку и литературе есть симпатичные парни?

Хезер: А симпатичные девушки?

Я невольно смеюсь. Затем делаю фотку Мэйси в кальсонах и безрукавке – при этом, когда я говорю, что это для моей лучшей подруги в Сан-Диего, она делает притворно недовольный вид. Я отвечаю Хезер.

Я: ВСЕ девушки симпатичны.

Хезер: Вредина.

Хезер: Как прошли занятия?

Я: Я на них не пошла из-за горной болезни. Но завтра скорее всего пойду.

Однако Хезер может переписываться со мной до бесконечности, а мне хочется продолжить разговор о том, что Джексон не серийный убийца. И я пишу: «Я сейчас занята. Скоро перезвоню».

Я откладываю телефон и поворачиваюсь к моей кузине, которая сейчас просматривает сообщения на своем собственном телефоне. Увидев, что я закончила переписываться с Хезер, она тоже перестает читать и говорит:

– Скажи мне правду, Грейс. Тебе нравится Джексон?

Слово «нравится» слишком пресное, оно не может выразить те чувства, которые будит во мне Джексон. Что-то в нем перекликается на глубинном уровне с чем-то во мне, как будто линия излома в его душе в точности соответствует линии излома в моей.

Я знаю, что Мэйси этого не видит. Ее слишком страшат как заключенный в нем мрак, так и его статус самого популярного парня в школе, а потому она не способна разглядеть то, что не лежит на поверхности. Зато это вижу я – вижу горе, боль и страх, скрытые за бесстрастием его лица и холодной пустотой взгляда. Вряд ли тут, в этой школе, их способен различить кто-то еще.

Но Мэйси я этого не говорю – у меня нет права делиться с ней моими догадками о том, как сильно он страдает. Вместо этого я отвечаю:

– Не все ли равно, нравится он мне или нет?

– Это не ответ.

– Потому что у меня нет ответа! – Я тяжело вздыхаю: – Я здесь три дня – всего три дня! Все встало с ног на голову, и мне вообще не понятно, что я думаю о чем-то… или о ком-то. Нет, ну в самом деле, как я могу понять, как мне относиться к парню, которого я едва знаю? Особенно когда он то игнорирует меня, то на руках относит в мою комнату. Он не похож ни на кого из тех, кого я когда-либо знала, и…

Мэйси фыркает, и я осекаюсь.

– Что? – спрашиваю я. – Почему у меня сейчас такое чувство, будто ты что-то знаешь, но не говоришь?

– Понятия не имею. Давай, продолжай.

Я смотрю на нее, щуря глаза.

– Я уверена, что ты что-то знаешь.

– Прости. – Она поднимает руки, сдаваясь. – Я… согласна. Джексон определенно не похож ни на кого из тех, кого ты когда-либо знала.

– Ты говоришь это так, будто это плохо. Насколько я понимаю, ты не хочешь, чтобы он мне нравился…

– Послушай, я сказала тебе, чтобы ты держалась от него подальше потому, что он не из тех парней, с кем легко. Во всяком случае, так было раньше. Но с тобой…

– Что?

– Не знаю. – Она пожимает плечами. – Это прозвучит банально, но с тобой он не такой, как с другими. Он стал одновременно и менее, и более вспыльчивым, если такое вообще может быть.

– Не может. Вообще.

Мэйси смеется:

– Да я знаю, но ведь ты сама задала вопрос. Наверное, я имела в виду, что я настороженно отношусь к тому, что между вами происходит, но все-таки не могу сказать, что я полностью против. Потому что сегодня я сама увидела, каков он с тобой.

Я хочу насесть на нее, хочу спросить, что именно она имеет в виду. Хотя я, в общем-то, и так понимаю, что к чему. Она говорит о том Джексоне, которого мы встретили на лестничной площадке в мой первый день здесь после того, как Флинт притащил меня на наш этаж. Или о том, которого я видела на вечеринке, таком холодном, таком жестоком, что я убежала от него со всех ног. В прямом смысле слова. Если это единственный Джексон, которого она когда-либо видела, то неудивительно, что она сочла нужным посоветовать мне держаться от него подальше.

– Я и сейчас не могу взять в толк, что между нами происходит, – признаюсь я, откинувшись на подушки. – Если между ним и мной вообще что-то есть. Как бы мне хотелось узнать, что он думает обо мне. Играет он со мной или же у него в голове такие же мысли, как и у меня.

– А какие мысли в голове у тебя? – Она спрашивает это так буднично, так небрежно, что я отвечаю, не раздумывая:

– Мне кажется, я запала на него. Я думаю о нем все… – Я осекаюсь, когда до меня доходит, что именно я говорю. – Ты обвела меня вокруг пальца.

Она делает невинное лицо:

– Я просто задала тебе вопрос. Ты не обязана была на него отвечать.

– Ты же знаешь, что я слишком увлеклась, вот и сказала лишнее.

– И хорошо. Я рада, что ты не цензурировала свои слова. В общении со мной в этом нет нужды. – Она берет меня за руку. – Какое-то время тебе здесь все будет казаться странным, непонятным, но между нами никаких непоняток нет. – Она показывает на меня, потом на себя. – Так что, если ты по-прежнему не веришь никому из остальных учеников, ты можешь доверять мне – я тебя прикрою, даже в твоих отношениях с Джексоном. Мы же с тобой семья.

Внезапно в моем горле застревает огромный ком. И я сглатываю пару раз, пытаясь избавиться от него. Пока она не сказала этих слов, я и не подозревала, как они мне были нужны, не понимала, как мне недоставало человека, на которого я смогла бы положиться, кто, не задавая вопросов, всегда бы меня поддержал.

– Знаешь, Мэйси, это улица с двусторонним движением. Ты тоже можешь мне доверять.

Она улыбается:

– Я и доверяю. Просто я хочу, чтобы ты запомнила мои слова. И знала, что я всегда буду на твоей стороне.

Она говорит и смотрит на меня так, будто пытается одновременно и предостеречь, и ободрить. Все это так странно, что меня пробирает дрожь – уютного тепла как не бывало, его место занял холод, и дело тут не в аляскинских морозах, а в ситуации, которая мне, похоже, не по зубам.

Я пытаюсь не обращать внимания на гнетущее чувство, говорю себе, что это просто паранойя. Ведь нельзя не признать, что в последнее время я при любых обстоятельствах склонна ожидать худшего.

И вместо того чтобы думать о своем смутном беспокойстве, я просто киваю и говорю:

– Это хорошо. Я рада.

Мэйси ухмыляется:

– Раз это мы уже обсудили, есть еще одна вещь, о которой я хочу с тобой поговорить. – Она встает с моей кровати и идет к своему мини-холодильнику. – Но я уверена, что тебе это не понравится.

Глава 23

Никогда не приходис мороженым на перестрелку

Я настороженно смотрю, как Мэйси открывает холодильник и шарит в нем.

– И насколько же мне это может не понравиться?

Она с победоносным видом достает пинту мороженого с вишней и шоколадом.

У меня падает сердце.

– Неужели все настолько плохо, что нам понадобится мороженое «Бен энд Джеррис»?

– Честно говоря, лично мне мороженое «Бен энд Джеррис» нужно всегда. – Она снимает с контейнера крышку и берет две ложки из фиолетового стаканчика, стоящего на холодильнике. – Просто сейчас, как мне кажется, хорошее время для того, чтобы побаловать себя.

Я беру у нее ложку.

– Я и не знала, что тут можно купить его.

– В ближайшем магазине оно стоит десять долларов за пинту, но да, его можно купить. – При виде ужаса на моем лице она ухмыляется.

– Ничего себе. Это же…

– Добро пожаловать на Аляску.

– Видимо, то, о чем ты собираешься говорить, в самом деле серьезно, если это надо заедать мороженым, которое стоит десять долларов.

Она ничего не говорит в ответ на мой выпад, только протягивает мне контейнер с мороженым, чтобы я могла зачерпнуть его. Что я и делаю. Она тоже зачерпывает немного, и мы чокаемся ложками – мы придумали чокаться первыми порциями мороженого в то лето, которое провели вместе, когда мне было пять лет.

Я жду, что сейчас Мэйси скажет, что у нее на уме, но она берет вторую ложку мороженого, затем третью, четвертую, пока я не сдаюсь и тоже не принимаюсь быстро его поедать.

Когда контейнер наполовину пустеет, она наконец прерывает молчание:

– Мне надо тебя кое о чем предупредить.

– Да-а? Разве ты уже не предупредила меня насчет Джексона? Я думала, с этим мы закончили.

– Это не о нем. Вернее, о нем, но не в том смысле, в каком ты думаешь. – Я совершенно сбита с толку, и, должно быть, это отражается на моем лице, потому что она делает глубокий вдох и выдает: – Если тебе нравится Джексон – кстати, если да, то я не против, честное слово, – то тебе нельзя продолжать близко общаться с Флинтом. Это не прокатит.

Это настолько далеко от того, что я ожидала услышать, что я вникаю не сразу. Но даже когда я начинаю думать, что поняла ее слова, они кажутся мне лишенными смысла.

– Что значит «это не прокатит»? Я же не встречаюсь с одним из этих двоих, а даже если бы встречалась… разве я не могу дружить со вторым?

– Нет, не можешь. – Она мотает головой. – Именно это я и пытаюсь тебе втолковать.

Я почти уверена, что она разыгрывает меня – как же иначе? – но вид у нее такой серьезный.

– Что значит «нет, не можешь»? Что это вообще такое? «Клуб «Завтрак»?

– Хуже. Намного, намного хуже.

– Охотно верю, ведь даже в этом фильме ребята в конце концов поняли, что неважно, к какой группе ты принадлежишь.

– Это тот фильм, в котором Джадд Нельсон лезет под юбку Молли Рингуолд, когда прячется под столом?

Ну, если она об этом…

– Ладно, возможно, это не самый удачный пример.

– Ты так думаешь?

– Твой довод о том, что Джексон и Флинт не могут нормально общаться, потому что они возглавляют различные группировки, просто нелеп. Знаешь, сколько человек отнеслись ко мне хорошо с тех пор, как я приехала сюда? – Я показываю ей четыре пальца. – Ты, Джексон, Флинт и Лия. И все. Четверо. Так что если ты заявляешь, что мне нельзя разговаривать с одним из четырех учеников, которые из всей школы одни только не смотрят на меня как на зачумленную, то это полная чушь.

– О, Грейс. – У нее делается расстроенный вид. – Неужели все и правда так плохо?

– Да, приятного мало – и это даже если не считать того, что меня чуть не заморозили насмерть. – Эти слова так удручают мою двоюродную сестру, что я решаю немного отыграть назад: – Не бери в голову, Мэйс, ведь я еще даже не приступила к учебе. Уверена, что, когда остальные узнают меня получше, то перестанут пялиться.

Она тут же соглашается:

– Конечно, Грейс, конечно. Им просто нужно провести с тобой какое-то время. Новые люди бывают у нас редко, к тому же большинство наших ребят давно учатся вместе – мы знали друг друга еще до поступления в Кэтмир.

– Этого я не учла.

– До Кэтмира мы – большая часть наших – учились в другой школе, мы были там с пятого класса. Отсюда и наша обособленность, наша разобщенность.

– Я понимаю, но разве после такого долгого знакомства вы не должны были сблизиться, а вовсе не стать почти врагами?

– Да, конечно, и какое-то время так и было. Не знаю, как тебе объяснить, почему все пошло наперекосяк, скажу только одно – примерно год назад произошло нечто ужасное, и ситуация вышла из-под контроля. Со стороны может показаться, что все в порядке, но стоит копнуть поглубже, и видно, что проблемы никуда не ушли. После той истории для Джексона и Флинта стало почти невозможно оставаться на одной стороне… о чем бы ни шла речь.

Это самое туманное объяснение, которое мне когда-либо доводилось слышать, но я все равно начинаю думать, пытаюсь сложить в единую картину то немногое, что мне удалось узнать после моего приезда сюда.

– Это как-то связано с тем, что случилось с Хадсоном Вегой?

Я задала этот вопрос, не думая, но, судя по лицу Мэйси, прежде чем задавать его, мне определенно следовало бы хорошенько подумать.

– Что тебе известно о Хадсоне? – шепчет она так тихо, словно ей боязно произносить его имя вслух.

– Лия сказала мне, что ее бойфренд умер, потом Джексон упомянул своего брата, и, увидев, как они ругаются, я сложила то и другое вместе и смекнула, что к чему.

– Джексон сказал тебе, что Хадсон умер? – По-моему, она не была бы так ошеломлена, даже если бы я заявила ей, что лечу обратно в Сан-Диего, причем не на самолете, а на своей собственной тяге, и меня вдруг начинают одолевать сомнения:

– А разве он не умер? – Если он солгал мне о таком, не знаю, что я сделаю. Ведь каким надо быть человеком, чтобы…

– Умер. Просто Джексон об этом почти не говорит. Эта история едва не уничтожила его, и я не могла себе представить, чтобы он обсуждал ее с… – Она осекается.

– С кем-то совершенно чужим?

– Да. – Когда она признает это, у нее делается немного смущенный вид. – Правда, вас двоих, наверное, нельзя назвать чужими…

– Иногда так легче, – перебиваю ее я. – Если о самом ужасном, что было в твоей жизни, говоришь со своим лучшим другом, это невыносимо. А если говорить об этом с чужаком, у которого отсутствует личный интерес, боль не так остра. – Это звучит странно, но это чистая правда, которую в числе прочих вещей мне пришлось узнать за последний месяц.

– Это странно, но смысл в этом есть. – Мэйси ставит мороженое на кровать и обнимает меня.

Я обнимаю ее в ответ, на несколько секунд прижимаю к себе – пока не чувствую, что слезы, которые всегда были близко, начинают наполнять мои глаза. Тогда я отстраняюсь и улыбаюсь, чтобы показать, что я в порядке, хотя это совсем не так.

– Может быть, именно поэтому со мной Джексон не такой, как с другими. Потому что ему известно, что я тоже потеряла близких.

– Может быть, и так. – На ее лице написано сомнение. – Но если вас с Джексоном тянет друг к другу, потому что у вас обоих погиб кто-то из родных… Просто будь осторожна, хорошо, Грейс? Ты же не хочешь, чтобы тебя рвали на части он и Флинт. Потому что тогда тебя в конце концов просто разорвут пополам.

Я пытаюсь не обращать внимания на ее слова, и мне это удается – до того момента, пока я не ложусь спать. Выключив свет, я не могу не думать о том, что сказала Мэйси… и меня охватывает предчувствие беды.

На мое тело давит какая-то тяжесть, она придавливает меня так, что я не в силах даже повернуться на бок и свернуться в клубок. И тогда я обхватываю себя руками и говорю себе, что она ошибается. Хотя внутренний голос шепчет мне, что это не так и она права.

Глава 24

Путь к сердцу девушки – это вафли

Я медленно просыпаюсь под звук сообщения, пришедшего на мой телефон. И тяжело вздыхаю – может, оставить его без внимания и так и лежать под одеялом, где невероятно уютно? Но с момента моего прибытия на Аляску я все время мешкала с ответами на сообщения Хезер, а это никуда не годится.

Но, повернувшись на бок и схватив телефон, я делаю два открытия. Во-первых, оказывается, сейчас уже более десяти часов утра, а во-вторых, сообщение пришло не от Хезер.

И не от Мэйси. Оно пришло с номера, который мне не знаком.

Неизвестный номер: Как твоя лодыжка?

Флинт? Я откидываю волосы, упавшие мне на глаза, и сажусь. Или кто-то еще?

На мгновение передо мной встают глаза Джексона – темные, бездонные, – но мне не верится, что сообщение отправил он. Ведь на протяжении нашего знакомства настроение его все время менялось, и вчера вечером он на прощание сказал, что мне придется нелегко – что бы это ни означало.

Я решаю перестраховаться.

Я: Кто это?

Следует долгая пауза.

Неизвестный номер: Джексон.

Я чувствую, как от этого слова – несмотря на то, что в сообщении оно всего одно, – исходит негодование, как будто он не может себе представить, что в моих контактах все еще нет номера его телефона и я не жду, когда он наконец свяжется со мной. По идее, такая самонадеянность должна бы вызвать у меня досаду, но вместо этого я просто нахожу ее забавной, такой забавной, что не могу не подразнить его.

Я: Какой Джексон?

Джексон: Это что, шутка такая?

Я: Нет, но сейчас я попробую пошутить. Сколько раз нужно пощекотать осьминога, чтобы вызвать у него смех?

Следует долгая пауза, во время которой я представляю себе его лицо.

Джексон: А я и не знал, что осьминоги могут смеяться.

Да, примерно такого ответа я и ожидала.

Я: (Смайлик с закатанными глазами). Давай, подыграй мне, смелее.

Джексон: Я просто хотел узнать, как там твоя лодыжка.

Я: Попробуй угадать ответ, и я скажу тебе как.

Еще одна долгая пауза.

Джексон: 17.

Я: 17?!?!?!?!

Джексон: Ну, ответ явно не 8, иначе это не было бы шуткой. А поскольку правильного ответ я не знаю, то почему бы не 17?

Я: (Два смайлика с закатанными глазами). Давай попробуем еще раз. Сколько раз нужно пощекотать осьминога, чтобы вызвать у него смех?

На сей раз пауза тянется так долго, что я почти уверяю себя в том, что лажанулась и он уже не ответит. Но тут он все-таки отвечает.

Джексон: И сколько же?

От волнения я едва не роняю телефон – и улыбаюсь до ушей. Это глупо, но теперь мне уже ясно, что, когда речь идет об этом парне, я глупею.

Я: Десять раз, конечно[7].

Джексон: Что ж, неплохо.

Я: Надо же, какая высокая похвала.

Джексон: Смотри, не зазнайся.

Я: Поверь, это мне не грозит. (Три смайлика с закатанными глазами).

Джексон: Что получится, если скрестить вампира со снеговиком?

Что? Шутка от вечно серьезного Джексона Веги? Что же написать в ответ?

Я: Понятия не имею.

Джексон: Морозный укус.

Я смеюсь во все горло, потому что, скажите на милость, кто такой этот другой, новый Джексон? И как сделать так, чтобы он не исчез?

Я: Хэллоуин и Аляска в одном флаконе, да? Впечатляет.

Следует еще одна долгая пауза, но на сей раз мне уже не кажется, что сообщение от Джексона не приходит потому, что он отложил телефон, – я уверена, что он просто думает над тем, что написать в ответ. Да это же… уму непостижимо. Я лишь с огромным трудом могу представить себе Джексона, который не имеет точного ответа на любой вопрос.

Наконец мой телефон пикает опять.

Джексон: Ты обещала мне написать, как там твоя больная лодыжка.

Это не самое прикольное продолжение для того обмена шутками, который у нас только что был, но я смиряюсь, поскольку иначе мне пришлось бы не отвечать, а я к этому не готова. Во всяком случае, пока.

Я: Не знаю. Я еще только просыпаюсь.

Я: Должно быть, мой дядя решил, что сегодня мне опять не надо идти на уроки.

Джексон: Я бы сказал, что тебе повезло, но…

Я: Что, по-твоему, падение с дерева – это мне еще недостаточно повезло?

Джексон: Да ты хоть вообще ПОНИМАЕШЬ, что значит «повезло»?

Я разражаюсь смехом, который едва не переходит в гомерический хохот. И тут же спешу закрыть рот рукой, хотя рядом никого нет.

Я: Я же смогла встать и уйти, не так ли?

Джексон: (Смайлик с закатанными глазами). Вообще-то, в комнату тебя принес я.

Я: А, ну да.

Я: Еще раз спасибо.

Джексон: Все существующие смайлики с закатанными глазами мне сюда не поместить.

Теперь, когда он задал вопрос, мне самой стало любопытно, как там моя лодыжка, я встаю – и вскрикиваю, когда ступаю на правую ногу. Вот и ответ. Еще одна проблема заключается в том, что мне надо срочно в туалет.

Джексон: Чем ты будешь заниматься сегодня весь день?

Я: Наверное, буду лежать в кровати и жалеть себя.

Джексон: Приятное времяпрепровождение.

Я: Да, вообще-то лодыжка немножко болит.

Джексон: Но в остальном ты в порядке?

Я: Само собой.

Я: Скоро вернусь.

Я с грехом пополам добираюсь до ванной. Сходив в туалет, мою руки, беру две таблетки и бутылку воды и ковыляю к кровати. И заставляю себя выпить таблетки до того, как снова взяться за телефон, хотя это и нелегко. Мне не терпится узнать, ответил ли мне Джексон.

Он не ответил. Что хорошо, говорю я себе, ведь наше общение прервала я сама.

Я: Я вернулась.

Нет ответа.

Я: Извини, что я так долго.

Опять нет ответа.

А, черт, все-таки я лажанулась.

Как же я зла на себя за то, что прервала разговор. И за то, что сейчас сержусь. За последние пятнадцать минут Джексон открылся мне куда больше, чем за все наши предыдущие встречи. Так с какой стати мне злиться из-за того, что он перестал писать мне на телефон?

Ведь надо же ему когда-то ходить на уроки.

Почему-то от того, что я говорю это себе, мне становится еще хуже. От этого и от того, что я умираю с голоду, а до арахисового масла надо идти через всю комнату. Ну, конечно, как же иначе.

Я откидываюсь на подушки и обмениваюсь парой сообщений с Хезер. Затем проверяю Снэпчат и Инстаграм, немного играю в Pac-Man – и все время твержу себе, что я совершенно точно не жду, чтобы Джексон написал мне опять.

Но в конце концов у меня начинает урчать в животе, и я отбрасываю телефон в сторону. Нельзя жить на одном арахисовом масле, но сейчас мне так хочется есть, что я все-таки попробую.

Я, хромая, бреду к холодильнику, но на полпути слышу стук в дверь. И на секунду у меня мелькает мысль: может быть, это Джексон? Но тут же включается здравый смысл. Скорее всего, это дядя Финн, явившийся проведать меня и справиться о состоянии моей лодыжки.

Но когда я открываю дверь, оказывается, что это не дядя Финн. И не Джексон. Это женщина, и в руках у нее тяжелый поднос с едой.

– Грейс? – спрашивает она, и я, отступив в сторону, впускаю ее.

– Да. – Я улыбаюсь ей. – Большое спасибо. Я голодна как волк.

– Не стоит благодарности. – Она улыбается в ответ. – Где мне поставить поднос?

– Я возьму его. – Я протягиваю руки к подносу, но она бросает на меня взгляд, как бы говоря, чтобы я не морочила ей голову. – Э-э, ну тогда ставьте на кровать. – Я машу рукой в сторону моей половины комнаты.

Она подходит к моей кровати и опускает поднос на ее изножье. Затем спрашивает:

– Может, принести тебе еще что-нибудь?

Я понятия не имею, что она мне принесла, поскольку тарелки накрыты серебристыми колпаками, чтобы еда не остыла. Но поскольку я так голодна, что могла бы съесть практически что угодно, и поскольку я не привыкла к тому, чтобы мне кто-то прислуживал, я отвечаю:

– Нет, этого хватит. Спасибо.

Понятно – Мэйси думает обо мне, даже когда находится на уроке. Моя двоюродная сестра настоящая богиня.

Но, опять усевшись на кровать, я обнаруживаю на подносе маленький черный конверт. На нем написано мое имя, и это не почерк Мэйси.

Дядя Финн, говорю я себе, однако сердце мое начинает биться раза в три быстрее.

Это не может быть Джексон, говорю я себе, протянув к конверту дрожащие пальцы.

Это не может быть Джексон, снова думаю я, доставая из конверта простую черную открытку.

Это никак не может быть Джексон, повторяю я себе еще раз и ищу на открытке подпись.

И все-таки… все-таки это от Джексона, и сердце мое колотится так, словно вот-вот выскочит из груди.

«Я пока не знаю, что тебе нравится, но ты наверняка голодная. Не нагружай лодыжку. Джексон».

О боже.

О боже. О боже. О боже.

Это, конечно, не самая милая записка на свете, но это неважно. Потому что Джексон прислал мне завтрак. Вот почему он прекратил нашу телефонную переписку – потому что договаривался о том, чтобы мне принесли завтрак.

Я хватаю телефон и быстро-быстро пишу ему сообщение.

Я: Спасибо!!!!!!!!!!

Я: Ты мой спаситель.

Сразу он не отвечает, и я начинаю обследовать поднос, проверяя, что Джексон заказал мне в кафетерии. Ответ прост: все.

Тут есть чашка кофе и чашка чая. Бутылка воды с газом и стакан апельсинового сока. Тут есть даже лед.

Я поднимаю с тарелок колпаки – на одной лежит большая порция яичницы с колбасой и большая булочка с корицей, от которой исходит восхитительный аромат. На второй же красуются бельгийские вафли с клубникой в сиропе и взбитыми сливками… и это в сердце Аляски. И к тому же в ноябре.

Я так тронута, что могла бы заплакать. И заплакала бы, не будь я так голодна.

Но я никак не смогу съесть это все, и мне следовало бы чувствовать себя виноватой из-за того, что еда пропадет зря. Однако вместо этого я улыбаюсь, не беспокоясь ни о чем.

У меня опять урчит в животе, на сей раз громче, и я принимаюсь за еду, решив начать с вафель. Потому что взбитые сливки плюс клубника плюс сироп равняются нирване.

Я уплетаю вафли с клубникой и взбитыми сливками, когда мой телефон наконец пикает опять – и, пытаясь добраться до него, я едва не опрокидываю поднос.

Джексон: Извини, у меня был тест.

Джексон: Яичница или вафли?

Я: Конечно, вафли.

Джексон: Я так и знал.

Джексон: Приложи пакет со льдом.

Я: Ого, какой ты командир.

Я: Лед я приложила, и знаешь ли, я могу сама позаботиться о себе.

Джексон: Ну, тогда это ты у нас командирша.

Возможно, мне следовало бы обидеться на его последние слова, но думаю, для парня, который раздобыл мне такой замечательный десерт, можно сделать некоторые поблажки. К тому же я, наверное, заслужила этот упрек.

Я: А как насчет тебя?

Я: Вафли или яичница?

Джексон: Ни то, ни другое.

Я: Тогда чего же ты желаешь?

Нажав на «Отправить», я тут же соображаю, что последнее мое сообщение было сформулировано неудачно. И начинаю психовать. Потому что мои слова несколько двусмысленны. Вот черт. Теперь он либо сочтет меня извращенкой, либо напишет в ответ какую-нибудь пошлость, а мне не хочется ни того, ни другого.

Я уже давно не обменивалась сообщениями с парнями, не флиртовала, и я не готова закончить нашу телефонную переписку вот так.

И совсем не готова прекратить общение с Джексоном, который и остроумен, и сексуален, и вызывает во мне такие чувства, которых никогда не вызывал никто другой. К тому же общаться с ним вот так куда легче, чем лично, когда он бывает загадочен и мрачен.

Проходит несколько секунд, ответа все нет, и я начинаю подумывать о том, чтобы швырнуть телефон в стену или утопиться в остатках кленового сиропа.

Но в конце концов я не делаю ни того, ни другого, а просто с нетерпением жду его ответа. А когда тот наконец приходит, затаиваю дыхание, активируя экран. Затем смеюсь, потому что…

Джексон: Вряд ли мы дошли до такого уровня отношений, когда задают друг другу подобные вопросы, но я уверен, что ты дашь мне знать, когда дойдем.

Хороший ответ.

Глава 25

Truly, madly, deeply bitten[8]

Остаток утра я провожу, лежа в кровати и ожидая сообщения от Джексона. Это в корне противоречит принципам феминизма, но, когда речь идет об этом парне, я не в силах контролировать мой мозг. К тому же больше мне нечего делать. Я прочла все, что было на моем «Киндле», и в отсутствие Мэйси больше не могу смотреть новые серии «Наследия». А если прибавить к этому мою больную лодыжку, из-за которой я никуда не могу пойти, то остается…

Джексон: Какой у тебя любимый фильм?

Я: На данный конкретный момент? «Всем парням, которых я любила».

Я: А вообще «Чудеса своего рода».

Я: А у тебя?

Джексон: «Крепкий орешек».

Я: В самом деле?

Джексон: А что не так с «Крепким орешком»?

Я: Ничего.

Джексон: Шутка. На самом деле это «Изгой-один».

Я: Фильм из «Звездных войн», в котором все погибают????

Джексон: Фильм из «Звездных войн», в котором герои жертвуют собой, чтобы спасти свою галактику.

Джексон: Это не самая худшая смерть.

Это не тот ответ, которого я ожидала, но теперь я вижу, что именно такой фильм может прийтись по душе парню, который готов был разбиться в лепешку, спасая меня опять и опять. В этом плане понятно и упоминание «Крепкого орешка» – ведь там главный герой тоже готов умереть, чтобы сохранить жизнь другим.

Да, Джексон – это не только тот парень, с которым я встретилась в вестибюле, когда приехала в Кэтмир. Он, конечно, не перестал быть тем придурком, который тогда сказал, чтобы я уезжала из школы, – этого мне не забыть никогда. Но он также тот парень, который спас меня от Марка и Куинна. И тот, который вчера вечером нес меня всю дорогу до моей комнаты. Это ведь кое-что значит, не так ли?

Кроме того, когда рядом никого нет, он становится другим, настолько другим, что в это трудно поверить. Когда нас только двое, мы переписываемся по телефону, и он не пытается убедить меня, что не желает иметь со мной никаких дел… и что мне не следует хотеть иметь дел с ним.

Жаль, что я не могу спросить его, какой же Джексон Вега настоящий, но надеюсь, что это тот парень, который последние два часа переписывается со мной по телефону. А если нет… то я пока не хочу этого знать.

Я: А какой у тебя любимый сорт мороженого?

Джексон: У меня его нет.

Я: Потому что тебе нравятся они все?

Я: Кстати, если любимого сорта у тебя нет, это единственный сносный ответ.

Джексон: Думаю, мы оба знаем миллион причин, по которым меня можно назвать несносным, но отсутствие у меня любимого сорта мороженого тут ни при чем.

По идее, я не должна бы млеть от его последних слов, тем более что они явно представляют собой предостережение. Но как не млеть, если их написал тот самый парень, который заявил, что его любимый фильм – «Изгой-один»?

Вполне очевидно, что Джексон отвел себе роль злодея в своем собственном романе, вот только знать бы почему.

Джексон: Любимая песня?

Я: О господи, я не в силах выбрать.

Джексон: А что, если я скажу, что у тебя нет выбора?

Я: Не могу. Их слишком уж много.

Я: А у тебя?

Джексон: Я спросил первым.

Я: Фу. Ты просто поганец.

Джексон: И еще какой.

Я: Ну, хорошо. На данный конкретный момент это «Put a Little Love on Me» Найла Хорана и все песни Мэгги Роджерс.

Я: А вообще «Take Me to Church» Хозиера и «Umbrella» Рианны.

Я: А у тебя?

Джексон: «Truly, Madly, Deeply» группы «Сэвидж гарден». А также все песни Чайлдиша Гамбино и все произведения Бетховена. Но в последнее время мне больше всего нравится «Brown-Eyed Girl»[9] Ван Моррисона.

Я роняю телефон, потому что… Что я могу на это сказать? Как мне не млеть от этого парня? Это невозможно.

Когда я беру телефон опять, у меня дрожат руки. Он больше ничего не написал, но сейчас я этого и не жду. Он и так написал… более чем достаточно.

Вместо этого я открываю приложение Spotify и ставлю «Brown-Eyed Girl»… на повтор.

Я все еще слушаю эту песню, когда в полдень в комнату заходит Мэйси, чтобы проведать меня.

– Что это ты слушаешь? – спрашивает она, морща нос.

– Это долгая история.

Она испытующе смотрит на меня:

– Не сомневаюсь. Ты должна рассказать мне все… – Она осекается, увидев остатки моего сытного завтрака. – Откуда у тебя эти вафли? – спрашивает она, подойдя к моей кровати, и, подцепив пальцем оставшиеся в миске взбитые сливки, слизывает их. – Сегодня же не четверг.

Я недоуменно воззряюсь на нее:

– Что-то я не пойму.

– Вафли в кафетерии готовят только по четвергам. А взбитые сливки – вообще по особым поводам. – Она опять подцепляет пальцем взбитые сливки. – А сегодня не особый повод.

– А вот и особый, – отвечаю я, и от ее слов меня бросает в жар. – Во всяком случае, для меня.

Чтобы не соврать, для меня это точно особый повод. Ведь на моем телефоне есть сообщение от Джексона, в котором он пишет, что это его любимая песня.

– Поверить не могу, что мой отец смог уговорить их приготовить тебе… – Должно быть, у меня все написано на лице, поскольку Мэйси осекается на середине фразы. – Этот завтрак прислал не мой отец, да?

Я не знаю, как ответить на этот вопрос. Ведь если я скажу, что о завтраке для меня позаботился дядя Финн, она просто спросит его и все равно узнает правду. Если же я скажу ей, что завтрак доставлен не от него, она захочет узнать, от кого, а я, кажется, не готова сообщать ей, что еду мне прислал Джексон. Мне хочется, чтобы этот Джексон – тот, который выдает мне шутки о вампирах и присылает вафли со свежевзбитыми сливками, – остался моим секретом. Хотя бы на некоторое время.

Но по лицу Мэйси видно, что она от меня не отстанет. Хотя я не ответила на ее вопрос, она и так уже смекнула, что к чему.

Так что выбора у меня нет – придется сказать ей пусть сглаженную, но все-таки правду.

– Это ничего не значит. У меня все еще болит лодыжка, вот он мне и помог.

– Кто, Флинт? – спрашивает она, округлив глаза. – Или Джексон?

– А не все ли равно? – ухожу от ответа я.

– О боже! Это был Джексон! Это он уговорил нашего шеф-повара приготовить тебе вафли. Я и не знала, что такое возможно: она крепкий орешек и ее трудно уболтать. Если кто и мог это сделать, то только Джексон. Он очень ловок и всегда получает то, чего хочет. – Мэйси ухмыляется: – А сейчас – я в этом уверена – он хочет тебя.

Раздается стук в дверь, и я чувствую неимоверное облегчение.

– Не могла бы ты открыть? Меня все еще беспокоит лодыжка.

– Само собой! Мне ужасно хочется расспросить Джексона.

– Это не Джексон, – говорю я ей, но при одной мысли, что это может быть он, у меня начинают потеть ладони. Я сажусь прямее и лихорадочно пытаюсь хотя бы немного поправить свои безнадежно разлохмаченные волосы.

Мэйси открывает дверь, и я вижу, что паниковала напрасно – это не Джексон, а женщина с большим желтым конвертом в руках.

Я говорю себе, что не разочарована, хотя чувствую, как охвативший меня приятный трепет проходит без следа. Но тут женщина, которую Мэйси называет Рони, отдает ей конверт.

– Я должна доставить это Грейс, – говорит она.

Взяв конверт, Мэйси поворачивается ко мне, сделав большие глаза, и я чувствую, что удивлена не меньше ее.

Не знаю, что еще Мэйси говорит Рони, чтобы выпроводить ее из комнаты, потому что все мое внимание приковано к конверту в руках. На нем тем же размашистым неразборчивым почерком, что и предыдущая записка, написано мое имя.

– Отдай! – прошу я, встав на ноги. Моя правая лодыжка все еще болит, но ради этого я готова страдать.

Однако Мэйси, подобно наседке, квохчет:

– Сейчас же сядь!

– Дай мне конверт! – Я тяну к нему руки.

– Я отдам его тебе, как только ты ляжешь на кровать и положишь ногу на подушку.

Она сердито смотрит на меня, стоя на таком расстоянии, чтобы я не могла до нее дотянуться, пока я не ложусь на кровать и не кладу ногу на подушку.

Когда я устраиваюсь, суровое выражение исчезает с ее лица, а в глазах снова появляется свет. Сунув мне в руки конверт, она почти кричит:

– Открой его, открой, открой!

– Это я и делаю! – говорю я ей и разрываю обертывающую конверт пузырчатую пленку.

И из конверта выпадает черная библиотечная книга.

– Что это? – Мэйси садится на кровать рядом со мной, чтобы рассмотреть книгу.

– Не знаю, – отвечаю я. Но затем переворачиваю том… Вот уж никак не ожидала, что он пришлет мне именно это произведение.

– «Сумерки»? Смотри, он прислал мне экземпляр «Сумерек». – Я в растерянности поворачиваюсь к Мэйси.

Мэйси глядит то на книгу, то на меня, ахает, затем разражается смехом. И смеется, смеется, смеется.

И наверное, это и впрямь смешно… то, что такой парень, как Джексон, присылает девушке роман о сверхъестественных явлениях и любви, но, по-моему, это все-таки не так забавно, как кажется Мэйси. К тому же мне всегда хотелось прочесть эту историю, чтобы понять, из-за чего во времена ее выхода в свет была такая шумиха.

– Мне это нравится, – с некоторым вызовом говорю я ей. Мне это в самом деле нравится – как и то, что Джексон потратил время на то, чтобы выбрать для меня именно эту книгу.

– Мне тоже. – Мэйси хихикает. – Честное слово. Это так… мило.

– Согласна. – Я открываю книгу и вижу приклеенную к ее форзацу записку-стикер. Неразборчивым почерком Джексона на нем выведена цитата из романа, который он мне прислал: «Я сказал, что нам лучше не становиться друзьями, но я не говорил, что я этого не хочу».

– О-о-о! – Мэйси прижимает руки к груди и делает вид, что млеет. – Если ты его в ближайшее время не поцелуешь, то ты мне больше не сестра. Или же его поцелую я сама.

– Уверена, что Кэм это бы оценил. – Я вожу пальцем по буквам его записки, витая в облаках.

– Вообще-то Кэм вечно толкует о том, чтобы действовать во имя всеобщего блага. Вот я претворю эти его слова в жизнь.

– Значит, ты собираешься поцеловать Джексона во имя всеобщего блага? – Я открываю первую страницу книги.

– Если я поцелую Джексона как твое доверенное лицо, это определенно будет ради всеобщего блага, поскольку избавит вас обоих от мучений. – Она хлопает ресницами. – Хотя с моей стороны это совершенно точно не будет жертвой.

– Может, заключим пакт? Ты не станешь целовать Джексона, а я – Кэма.

– Ух ты! – Мэйси выкрикивает это так громко, что я вздрагиваю. – Вчера я так и поняла, что он тебе нравится, когда ты начала бессвязно лепетать.

– Я не говорила, что он мне нравится. – Но после такого утра, как это, трудно хотя бы немного не запасть на него.

– Но ты также не говорила, что он тебе не нравится.

Я закатываю глаза:

– Разве тебе сейчас не надо идти на урок?

– Пытаешься отделаться от меня, да? – Но она все-таки встает с моей кровати и начинает поправлять волосы перед зеркалом, висящим над туалетным столиком.

– Да. – Я поднимаю книгу. – Я хочу читать.

– Не сомневаюсь. – Она складывает губы, как для поцелуя. – О, Эдвард, я так тебя люблю! То есть я хотела сказать – Джексон.

Я бросаю в нее подушку, но она просто смеется и берет свой рюкзак. И, махнув мне рукой, выходит за дверь.

Как только Мэйси исчезает за дверью, я откидываюсь на подушки и прижимаю «Сумерки» к груди. Джексон прислал мне историю любви. Да, я знаю, там говорится о вампире, но это все равно история любви. И эта цитата… Я не хотела показывать ее моей двоюродной сестре, но я в экстазе.

Я хватаю телефон и начинаю писать сообщение Джексону.

Я: (Смайлик, изображающий экстаз).

Джексон: Не витай в облаках.

Джексон: Это просто предостережение. (Подмигивающий смайлик с сердечком).

Я: И от чего же ты меня предостерегаешь?

Джексон: От зловещих ночных тварей.

Джексон: Береженого Бог бережет.

Я: Мне нравятся страшные истории.

Джексон: А чудовища из них?

Я: Думаю, чудовище чудовищу рознь.

Джексон: Ну, тогда посмотрим.

Я: Не понимаю, о чем ты.

Я продолжаю писать – сейчас его настроение поменялось, и мне хочется понять почему, – но вдруг раздается новый стук в дверь.

Я: Ты что, прислал мне еще что-то???????

Джексон: Может, откроешь дверь и посмотришь?

Я: Кажется, это значит «да».

Я: Но знаешь, тебе вовсе не обязательно это делать.

Я: Я в том смысле, что я очень тебе благодарна, но необходимости в этом нет.

Джексон: Грейс, открой дверь.

Я иду к двери, радуясь тому, что эдвил подействовал и моя лодыжка болит меньше, а хромота стала намного менее заметной. Затем, прежде чем открыть дверь, я пишу: «Откуда тебе известно, что я еще не открыла дверь?»

– Думаю я бы это заметил, – отвечает он, стоя по другую сторону занавеса из ниток бус.

– Джексон! – взвизгиваю я, тут же машинально подняв руку, чтобы поправить волосы. – Значит, ты здесь.

Он поднимает бровь:

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

– Нет, конечно, нет. Входи. – Я держу дверь и делаю шаг назад.

– Спасибо. – Он слегка дергается, когда переступает через порог и нити бус Мэйси задевают его.

– Не понимаю, почему Мэйси так держится за эти нити – ведь они то и дело бьют людей током, – говорю я, отводя несносные бусы в стороны и закрывая дверь. – Ты в порядке?

– Понятия не имею. – Его глаза встречаются с моими, и моя радость гаснет, когда я снова вижу в них бесстрастие и пустоту.

– А, ну хорошо. – Я опускаю голову, чувствуя себя неловко рядом с этим парнем, с которым без проблем переписывалась по телефону весь сегодняшний день. – Спасибо за книгу.

Он качает головой, но теперь хотя бы смотрит на меня с улыбкой.

– Я подумал, что это поможет тебе занять себя, пока ты будешь давать отдых своей лодыжке. – Он устремляет на меня многозначительный взгляд.

– Послушай, я же была в кровати. Это ты постучал в мою дверь.

Его глаза немного округляются, когда я говорю, что была в кровати, а затем мы оба делаем то единственное, что можем сделать в этой ситуации, – смущенно уставиться на мою ярко-розовую постель.

– Ты хочешь… э-э… – Я прочищаю внезапно сжавшееся горло. – Ты хочешь сесть?

Он состраивает гримасу, качает головой, но через несколько секунд все-таки плюхается на край моей кровати. В самом ее конце, как будто боится, что я его укушу или наброшусь на него.

Это настолько не похоже на Джексона, которого я знаю, что я изумленно воззряюсь на него. А затем говорю себе: к черту, не стану же я испытывать неловкость весь следующий час. Нет уж. И, плюхнувшись на кровать рядом с ним, спрашиваю:

– Что одна кость сказала другой?

Он настороженно смотрит на меня, но плечи его расслабляются.

– Пожалуй, я не хочу это знать.

Я не обращаю внимания на эти его слова.

– Нам надо перестать встречаться[10].

Он тяжело вздыхает:

– Это было…

– Потрясающе? – поддразниваю его я.

Он качает головой:

– Нет, ужасно. – Но он ухмыляется, и я что-то вижу в глубине его глаз – теперь в них больше нет этой жуткой пустоты.

Желая, чтобы так продолжалось и дальше, я говорю ему:

– Это мой конек.

– Что, плохие шутки?

– Ужасные шутки. Я унаследовала этот талант от моей матери.

Он поднимает бровь:

– Значит, ужасные шутки заложены в ДНК?

– Да, в одном из генов, – соглашаюсь я. – В том, который связан с генами, благодаря которым у меня кудрявые волосы и длинные ресницы. – Для наглядности я хлопаю ресницами, как это совсем недавно делала Мэйси.

– А ты уверена, что не получила этот дар от родителей? – с невинным видом спрашивает он.

Я смотрю на него, сощурив глаза:

– О чем ты?

– Ни о чем. – Он поднимает руки, делая вид, что сдается. – Могу сказать только одно: твои шутки просто ужасны.

– Ты же сам говорил, что тебе понравилась моя шутка про осьминога.

– Я просто не хотел задевать твои чувства. – Он берет мою правую ногу и кладет ее себе на колени. – Нельзя же было лягать тебя, когда ты была в беспомощном состоянии и вне игры.

– Может, я и вне игры, но назвать меня беспомощной нельзя. – Я пытаюсь вырвать ногу из его хватки, но Джексон не отпускает ее, его длинные, изящные пальцы находят на моей лодыжке самые болезненные точки и массируют их.

Я издаю тихий стон, потому что этот массаж доставляет мне истинное удовольствие. Как и ощущение его рук на моей ноге.

– Где ты научился так хорошо делать массаж? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами и чуть заметно ухмыляется:

– Возможно, я унаследовал этот дар.

Сейчас Джексон впервые заговорил о своей семье – если не считать того, что он вчера сказал о своем брате, и я сразу же ухватываюсь за его слова:

– В самом деле?

Он на секунду замирает – замирают его руки, его дыхание, вообще все – и просто смотрит на меня этими своими глазами, в которых я изо всех сил стараюсь найти отражение каких-то чувств. А затем он говорит:

– Нет.

Его пальцы снова начинают массировать мою лодыжку, как будто никогда и не останавливались.

Это раздражает, но я ничего не говорю, поскольку вполне можно было бы сказать, что на нем огромными черными буквами написано: «Вход воспрещен». Что говорит о нем куда больше, чем он вообще может себе представить.

Следующую пару минут мы проводим в молчании, и он продолжает массировать мою ногу, пока боль не уходит почти совсем. И только теперь, когда его пальцы останавливаются окончательно, он говорит:

– Мои глаза.

Я смотрю ему в глаза.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Вот что я унаследовал от моей матери. Мои глаза.

– Ах вот оно что. – Я подаюсь вперед и снова вижу серебряные искорки в его темных радужках. – У тебя красивые глаза. – Особенно когда он смотрит на меня так, как сейчас – немного задумчиво, с интересом и изумленно. – А ты унаследовал от своей матери что-то еще? – тихо спрашиваю я.

– Надеюсь, что нет, – вырывается у него, и я понимаю, что сейчас он впервые говорит со мной так открыто.

Я пытаюсь подыскать такие слова, которые не нарушили бы этот его настрой, но как только до Джексона доходит, что он сейчас сказал, у него делается каменное лицо.

– Мне надо идти, – говорит он и, осторожно положив мою ногу на кровать, встает.

– Пожалуйста, не уходи. – Я произношу это шепотом, ибо мне очевидно, что сейчас я впервые вживую вижу перед собой настоящего Джексона, и мне не хочется это терять.

Он мешкает, и на мгновение мне кажется, что он может послушать меня. Но тут он сует руку в карман своего дизайнерского пиджака и достает оттуда листок бумаги, свернутый в трубочку и перевязанный черной атласной лентой. И протягивает его мне.

Я беру его, усилием воли заставив мою руку не дрожать.

– Это напомнило мне о тебе, – говорит он и снова, как в первую нашу встречу, осторожно берет в руку одну из моих кудряшек. Но на сей раз он не тянет ее на себя, чтобы она, спружинив, вернулась на место, а просто теребит.

Наши взгляды встречаются, и в комнате вдруг становится на несколько градусов жарче. У меня перехватывает дыхание, и я прикусываю нижнюю губу, чтобы не сказать – и не сделать – что-нибудь такое, к чему я еще не готова.

Вот только у Джексона сейчас такой вид, словно сам он готов на все, – его взгляд прикован к моим губам, а тело слегка подается ко мне.

Затем он протягивает руку и прижимает большой палец к моей нижней губе. Поняв намек, я перестаю ее кусать.

– Джексон. – Я тянусь к нему, но он уже стоит у двери, положив ладонь на ее ручку.

– Дай отдых своей лодыжке, – говорит он мне и открывает дверь. – Если завтра тебе станет лучше, я отведу тебя в мое любимое место.

– А где оно находится?

Он вскидывает одну бровь, склоняет голову набок и, не говоря больше ни единого слова, закрывает за собой дверь.

Я смотрю ему вслед, по-прежнему держа в руке свернутый в трубочку листок. Как же не дать этому красивому надломленному парню окончательно разбить мое и без того уже исстрадавшееся сердце?

Глава 26

Школьная форма – это не главное, но она определенно выявляет твои комплексы

Брюки или юбка?

Я смотрю на стенной шкаф и одежду, аккуратно развешанную в нем благодаря стараниям моей двоюродной сестры. Я знаю, мне следовало сделать это еще вчера вечером, но после поедания огромной тарелки начос, просмотра трех серий «Наследия» и долгой болтовни с Мэйси обо всем, что со мной происходило в течение дня, сил у меня хватило только на то, чтобы лениво лежать в кровати, думая о Джексоне.

Я поворачиваюсь к моему письменному столу – и к листку бумаги, который вчера дал мне Джексон и который сейчас лежит под «Сумерками». И дело не в том, что мне не нравится то, что я на нем прочла, а в том, что это нравится мне настолько, что я не хочу рассказывать этого никому. Даже Мэйси или Хезер.

Это страница, вырванная из одного из «Дневников» Анаис Нин. Не знаю, за какие годы – никаких сведений об этом нет. Я хотела было погуглить ее, но потом решила, что есть нечто особенное в том, чтобы не знать, нечто интимное в том, чтобы иметь только одну эту страницу. Только эти слова, которые Джексон хотел мне показать.

«В глубине души я совсем не отличаюсь от тебя. Ты моя мечта. Твое существование было предметом моих желаний».

На странице было еще много чего помимо этих слов, но, сколько я ни перечитывала ее вчера, именно они бросались мне в глаза опять и опять. Отчасти потому, что они умопомрачительные, а отчасти потому, что именно такие чувства я начинаю испытывать к нему. К Джексону, чьи сокровенные мысли, сердце и душевная боль так близко перекликаются с моими.

Такое непросто принять даже в спокойное время, тем более в мой первый день учебы, когда во рту у меня пересохло и от ужаса все тело колотило.

Поэтому-то я и стою сейчас перед стенным шкафом для одежды, совершенно не представляя себе, что мне надеть. А что, если на свой первый день уроков я надену что-нибудь не то?

Что здесь обычно носят девушки: форменные брюки или форменную юбку? Или же это не имеет значения? Я пытаюсь вспомнить, во что последнюю пару дней была облачена Мэйси, но не могу припомнить ничего, кроме цветастого зимнего полукомбинезона, который она надевала на игру в снежки.

– Надень юбку, – говорит она, выйдя из ванной с полотенцем на голове. – В нижнем ящике твоего комода лежат шерстяные лосины, такие же черные, как юбка.

Я с облегчением закрываю глаза. Благодарение Богу за то, что у меня есть двоюродная сестра.

– Спасибо. – Я снимаю с вешалки одну из черных юбок, надеваю ее, затем добавляю белую блузку и черный блейзер, после чего иду к комоду за парой черных лосин.

– Если ты надеваешь блузку, тебе надо будет надеть и галстук, – говорит мне Мэйси и, выдвинув один из ящиков моего комода, достает оттуда черный галстук с фиолетовыми и серебряными полосками.

– Ты это серьезно? – спрашиваю я, глядя то на нее, то на галстук.

– Вполне. – Она надевает галстук мне на шею. – Ты умеешь завязывать галстуки?

– Нет, не умею совсем. – Я опять направляюсь к стенному шкафу. – Может быть, вместо блузки мне лучше надеть тенниску?

– Не беспокойся. Я покажу тебе, как завязывать галстук. Это намного проще, чем кажется на первый взгляд.

– Ну, если ты так считаешь, то ладно.

Она ухмыляется:

– Да, я так считаю.

Она начинает оборачивать длинный конец галстука вокруг короткого, потом делает еще пару оборотов, проводит длинный широкий конец в сделанную ранее петлю, причем моя кузина подробно описывает каждую из этих операций, – и на шее у меня оказывается идеально повязанный галстук… Правда, он немного туговат.

– Смотрится хорошо, – говорит Мэйси, отступив назад, чтобы полюбоваться делом своих рук. – Этот узел не так замысловат, как узлы галстуков некоторых здешних парней, но он выглядит вполне пристойно.

– Спасибо. Во второй половине дня я просмотрю пару роликов на Ютубе, чтобы знать, что делать, когда буду повязывать галстук завтра.

– Это нетрудно. Ты наловчишься завязывать этот узел в два счета. Вообще-то… – Она замолкает, услышав громкий стук в дверь.

– Ты кого-нибудь ждешь? – спрашиваю я.

– Нет. С моими друзьями я обычно встречаюсь в кафетерии. – У нее округляются глаза: – Ты думаешь, это Джексон? – Она произносит его имя шепотом, как будто боится, что он услышит ее через дверь.

– Нет, я так не думаю. – Но теперь, когда она заронила мне в голову эту мысль… Хм. В животе у меня разверзается пустота. – Что же мне делать? – Мой голос сам собой опускается до шепота. Вчера вечером перед сном он прислал мне сообщение, и теперь, после того как я полночи не спала, думая о нем, меня охватывает ужасная неловкость.

Она смотрит на меня так, словно я упускаю очевидное.

– Ты откроешь дверь?

– А, ну да. – Я вытираю вспотевшие ладони о юбку и кладу руку на дверную ручку. Я понятия не имею, что мне делать, что говорить… хотя, судя по тому, каким тугим вдруг начинает казаться этот дурацкий галстук, возможно, я вообще ничего не смогу сказать, поскольку он просто задушит меня.

Я оглядываюсь на Мэйси, она ободряюще поднимает вверх большой палец, затем я делаю как можно более глубокий вдох и наконец открываю дверь.

И вся моя нервозность мигом проходит, поскольку за дверью стоит отнюдь не Джексон Вега.

– Привет, дядя Финн! Как дела?

– Привет, Грейси. – Он наклоняется и рассеянно целует меня в макушку. – Я зашел, чтобы справиться о состоянии твоей лодыжки и принести тебе твое расписание. – Он протягивает мне лист голубой бумаги. – И пожелать тебе удачи в твой первый день учебы. Уверен, что у тебя все будет хорошо.

Сама я не очень-то в этом уверена, но полна решимости мыслить позитивно, а потому я улыбаюсь и говорю:

– Спасибо. Мне не терпится начать. Моя лодыжка еще побаливает, но, в общем, она в порядке.

– Вот и хорошо. Как ты и хотела, я записал тебя в группу, изучающую изобразительное искусство, и тебе будет преподавать наш лучший учитель истории, поскольку это твой любимый предмет. Но просмотри свое расписание, вдруг там есть повтор. Я сделал все, что мог, но туда все равно могли вкрасться ошибки.

Он треплет меня по щеке, как будто мне пять лет. Это так похоже на моего отца, что у меня щемит сердце.

– Уверена, что с расписанием все в порядке, – говорю я.

Мэйси фыркает:

– А может, и нет. Если папа составлял его сам, вместо того чтобы предоставить это дело миссис Хейвершем, он мог записать тебя на что угодно.

– Расписание составляла миссис Хейвершем, – отвечает он, подмигнув ей. – Я только осуществлял надзор, негодница ты этакая. – Он подходит к ней, одной рукой обнимает ее за плечи и целует в макушку точно так же, как поцеловал меня.

– Ты готова к сегодняшней контрольной по математике? – спрашивает он.

– Я была готова к ней еще неделю назад.

– Прекрасно. А как продвигается дело с той внеаудиторной письменной работой по английскому и литературе? Ты закончила…

– Это же школа-пансион, – перебивает Мэйси, легонько шлепнув его по руке. – А значит, родители тут не должны допрашивать своих детей с пристрастием о каждом задании.

– Это потому, что они ничего не знают об этих заданиях. А я знаю. И это означает, что я могу проверять тебя, когда захочу.

– Как же мне повезло. – Она делает невозмутимое лицо.

– Вот именно, – ухмыляется он.

– Может, ты выйдешь, чтобы я могла одеться? До начала уроков нам с Грейс надо еще зайти в кафетерий, ведь завтрак – этот как-никак самая важная трапеза дня.

– Если только вы не решите позавтракать печеньем с вишневой начинкой «Черри поп Тартс».

– Печенье «Черри поп Тартс» составляет свою собственную, отдельную группу продуктов питания. – Мэйси лукаво смотрит на меня: – Поддержи меня, Грейс.

– Может, не одну, а две, если считать глазурь, – соглашаюсь я. – И печенье с коричневым сахаром тоже.

– Об этом я и толкую!

Дядя Финн целует дочь в макушку еще раз и идет к двери.

– Сделай одолжение, поешь фруктов, когда будешь есть это печенье, хорошо?

– Вишни – это тоже фрукты, – дразню его я.

– Не совсем. – Он ободряюще сжимает мое плечо. – Не забудь зайти ко мне после уроков. Теперь, когда ты стала чувствовать себя лучше, я хочу поговорить с тобой кое о чем и услышать, как прошел первый день твоей учебы.

– Все будет нормально, дядя Финн.

– Надеюсь, что все будет не просто нормально, а отлично. Но как бы все ни прошло, зайди ко мне и расскажи, как у тебя дела. Ладно?

– Да, конечно.

– Вот и замечательно. До свидания, девочки. – Он улыбается нам и исчезает за дверью.

Мэйси качает головой и достает из стенного шкафа свою школьную форму.

– Не обращай на него внимания. Мой отец настоящий зануда.

– Большинство хороших отцов – зануды, не так ли? – замечаю я и подхожу к зеркалу на дверце моего стенного шкафа, чтобы привести в порядок волосы. – К тому же он напоминает мне моего отца. Это так мило.

Мэйси молчит, и, посмотрев на нее, я вижу ее устремленный на меня печальный взгляд. Это однозначно вторая наиболее скверная вещь в моей утрате. Меня очень напрягает то, что все жалеют меня и никто не знает, что мне говорить.

– Это было сказано в позитивном ключе, – объясняю я. – Так что тебе нет нужды чувствовать себя виноватой.

– Знаю. Просто я так радуюсь тому, что ты здесь и мы можем лучше узнать друг друга. А затем я все вспоминаю, и моя радость кажется мне такой эгоистичной. – Она вздыхает: – Ну вот, получается, что я опять говорю о себе, хотя этого вовсе не хочу. Просто…

– Брось. Я все понимаю. И хотя попала я сюда не по своей воле, я тоже рада, что теперь мы можем лучше узнать друг друга. Понятно?

Ее озабоченный вид сменяется улыбкой:

– Понятно.

– Вот и хорошо. Давай, одевайся. Я умираю с голоду.

– Я сейчас! – говорит она и скрывается в ванной.

Двадцать минут спустя мы наконец спускаемся по черной лестнице (тут не так чтобы много народу, клянется Мэйси) в кафетерий, пройдя по меньшей мере мимо семи комплектов рыцарских доспехов, четырех громадных каминов и стольких колонн, сколько не сыскалось бы во всей Древней Греции.

Последнее, конечно, являет собой некоторое преувеличение, но совсем небольшое. К тому же здесь колонны не белые, а черные, что, на мой взгляд, дает им дополнительные очки. Не говоря уже о том, что их капители и подножия отделаны позолотой.

Все это просто уму непостижимо. Невероятно уже и то, что моя школа находится на Аляске, в настоящем замке, с залами, имеющими кроваво-красные потолки, и стрельчатыми готическими арками – это вообще улет.

Во всяком случае, если игнорировать всех тех, кто глазеет на меня, пока мы идем через все эти залы. Мэйси говорит мне, что это просто из-за того, что я новенькая, и советует не обращать на них внимания. Но сделать это нелегко, ведь, когда я прохожу мимо, люди, не скрываясь, оборачиваются, чтобы посмотреть на меня. Я знаю, Мэйси говорила, что они учатся вместе уже давно, но ведь я тут не первая новенькая, не так ли? Думать, что я первая, было бы глупо. В школах все время появляются новые ученики, даже если эти школы находятся на Аляске.

Мэйси прерывает мой внутренний монолог возгласом: «Вот мы и пришли!» – и мы останавливаемся перед черно-золотыми дверьми. Двери украшены резьбой, я пытаюсь рассмотреть ее, но моя кузина слишком спешит показать мне кафетерий. Да ладно, думаю, раз я видела кафетерий в моей прежней школе… значит, я видела их все.

Но когда она с помпой распахивает одну из дверей, словно ведущая телевикторины, демонстрирующая автомобиль, скрытый за первым занавесом, я понимаю, что ошибалась. Опять. Потому что этот кафетерий – и мне неловко даже называть этот зал таким прозаичным словом – не похож ни на что из того, что я видела прежде. Вообще.

Пожалуй, он может заткнуть за пояс даже здешнюю библиотеку.

Во-первых, этот зал огромен и его длинные стены украшены фресками с изображениями драконов, волков и я не знаю чего еще. Края потолка отделаны черно-золотым бордюром, такой же бордюр обрамляет и каждую из фресок, словно это картина в раме. Живущий во мне художник восхищен и хочет внимательно изучить их все, но через полчаса у меня начнется урок, так что с этим придется подождать. К тому же здесь столько всего интересного, столько всего нужно рассмотреть, что у меня разбегаются глаза.

Потолок тут сводчатый, у него кричащий кроваво-красный цвет, и он отделан черной лепниной, образующей затейливый повторяющийся геометрический узор, из центра каждой части которого свисает огромная хрустальная люстра, и от всех их исходит мягкий свет, подчеркивающий здешнее великолепие.

Здесь нет ни простеньких столиков, похожих на столы для пикника, ни утилитарных подносов, ни пластиковых столовых приборов. Три длинных во всю длину зала стола покрыты скатертями, в которых сочетаются черный, золотой и кремовый цвета. Они окружены мягкими стульями с высокими спинками, и на каждом из них стоит настоящий фарфор и лежат серебряные столовые приборы.

В зале звучит классическая музыка, мрачная и жутковатая. Я мало что знаю о музыке такого рода, но мне хорошо известно, что такое настоящая музыкальная драма, и это именно она.

А потому я не могу удержаться и говорю Мэйси:

– Музыка звучит… интересно.

– Это «Пляска смерти» Камиля Сен-Санса. Да, знаю, это слишком уж круто, но мой отец приказывает включать ее здесь каждый год на Хэллоуин. Вместе с саундтреком из «Челюстей» и еще кое-какой классикой. Просто эту музыку еще не заменили.

Я думаю о Лии и о том, что она сказала о подушках в библиотеке – что их не успели убрать. В моей прежней школе празднование Хэллоуина исчерпывалось зачитыванием какой-нибудь страшной истории на уроке английского и литературы и конкурсом костюмов, проводимым в школьном дворе. А вот Кэтмир вывел этот праздник на совершенно новый уровень.

– Она классная, – говорю я. Мы идем вдоль одного из столов, пока не находим несколько незанятых стульев.

– У моего отца Хэллоуин всегда был самым любимым праздником, – замечает Мэйси.

– В самом деле? Это странно, ведь мой отец его терпеть не мог. Я думала, это из-за какого-то случая из его детства, но раз Хэллоуин так любит твой отец, ясно, что дело не в этом. – Как-то раз несколько лет назад я спросила отца, почему он так ненавидит этот праздник, и он ответил, что расскажет мне об этом, когда я стану старше.

Однако у Вселенной, похоже, были иные планы.

– Да, странно. – Мэйси оглядывается по сторонам. – Ну, скажи, разве тут не клево? Мне не терпелось показать тебе это место.

– Конечно, клево. Мне хочется потратить несколько часов, просто-напросто рассматривая эти фрески.

– Ну, у тебя есть впереди целый год, так что… – Она делает мне знак сесть. – Что тебе принести? Ну, кроме печенья «Черри поп Тартс».

– Я могу пойти с тобой.

– Как-нибудь в другой раз. Сейчас тебе нужно разгрузить твою больную ногу, так что посиди. К тому же я уверена, что сегодня у тебя будет нелегкий день, поэтому позволь мне хоть немного тебе помочь.

– На это трудно сказать «нет», – говорю я, потому что она права. Мне уже приходится нелегко, а ведь день только начался. Ко всему прочему, я тронута стараниями Мэйси облегчить мою жизнь и благодарно улыбаюсь ей.

– Вот и не говори «нет». – Она игриво толкает меня в сторону ближайшего стула. – Просто скажи мне, что ты будешь есть, иначе я возьму тебе стейк из тюленьего мяса и яичницу.

Должно быть, на моем лице отображается ужас, потому что она разражается смехом.

– Как насчет пачки печенья «Черри поп Тартс» и йогурта с консервированными ягодами?

– С консервированными ягодами? – с сомнением переспрашиваю я.

– Да, Фиона, наш шеф-повар, консервирует их сама, в сезон. Начиная с поздней осени здесь вообще бывает трудно найти свежие фрукты. Фрукты, которые выставили на стол на вечеринке, – это исключение.

– А, ну да. – Какая же я глупая! Разумеется, в ноябре на Аляске нет свежих ягод. Если пинта мороженого стоит здесь десять долларов, то можно себе представить, сколько придется выложить за пинту клубники. – Звучит неплохо. Спасибо.

– Нет проблем. – Она ухмыляется: – Сядь, дай отдых ногам. Я сейчас вернусь.

Я выбираю стул, на который можно сесть лицом к стене, – отчасти потому, что и правда хочу рассмотреть ближайшую фреску, а отчасти потому, что мне надоело ловить на себе назойливые взгляды. Если я сяду спиной к залу, то больше не буду видеть остальных учеников, а они не смогут пялиться на меня.

Минус же состоит в том, что так я не смогу искать глазами Джексона, а я очень надеялась, что сегодня утром его увижу. Я знаю, это звучит безрассудно, но я не могу не думать обо всем том, что было между нами вчера. Я надеялась, что сегодня утром он напишет мне на телефон, но он пока не появился.

Мне хочется знать, что он хотел сказать с помощью той страницы из дневника Анаис Нин, хочется знать, испытывает ли он такие же неистовые чувства, какие испытываю я. Я не могу себе представить, что да – я в первый же день нашего знакомства поняла, что он мне не по зубам. Но это понимание не мешает мне хотеть его, как этому не помешали и предостережения Мэйси. Или окружающий его ореол тьмы, который для него являет собой то ли знак доблести, то ли оковы – что именно, я еще не разобрала.

Мне хочется украдкой оглянуться, посмотреть, здесь ли он, но это бы сразу бросилось в глаза – ведь по меньшей мере половина тех, кто тут собрался, все еще наблюдает за мной. Я чувствую на себе их взгляды, даже сидя к ним спиной. Я знаю, Мэйси говорит, что это пустяки, просто-напросто любопытство по поводу новенькой, но я чую – за этим стоит нечто большее.

Однако времени размышлять надо всем этим у меня нет – ко мне направляется Мэйси с подносом, уставленным едой и напитками.

– Похоже, здесь куда больше, чем обещанные тобой печенье и йогурт, – замечаю я, помогая ей поставить поднос на стол, чтобы она ничего не пролила.

– С едой у меня проблем не возникло, но я не знала, что ты будешь пить: кофе, чай, сок, воду или молоко, а потому взяла все.

– О, надо же. Э-э… я буду сок.

– Слава богу. – Она поднимает стакан красного сока. – Я боялась, что ты скажешь кофе – это бы меня просто убило. Тем более что Кэм пьет чай, так что мне не удастся стащить кофе у него, когда он придет.

И она плюхается на стул, стоящий напротив моего.

– Весь этот кофе твой, – со смехом говорю я. – И ты выбрала мой любимый сок – клюквенный.

– Отлично. – Для наглядности она отпивает большой глоток кофе. – А я думала, что в Калифорнии все девушки – фанатки «Старбакса».

– Думаю, у нас с Кэмом есть что-то общее. У меня дома всегда предпочитали чай. Моя мама прекрасно разбиралась в травах и готовила собственные замечательные травяные чаи. – Прошел уже месяц, но я до сих пор ясно помню вкус ее чая из смеси лимона, тимьяна и вербены. У меня по-прежнему хранится несколько его пакетиков, но я не хочу их трогать. Мне страшно даже нюхать их – я боюсь, что заплачу и не успокоюсь никогда.

– Могу себе представить.

Мэйси говорит это как-то странно, я пытаюсь понять, в чем дело, жду, чтобы она сказала что-то еще, но тут ее глаза округляются и она начинает давиться своим кофе.

Не успеваю я оглянуться, чтобы посмотреть, что привело ее в такое смятение, как кто-то спрашивает:

– Этот стул занят?

Теперь мне не надо оглядываться – этот голос я узнала бы везде.

Джексон Вега только что спросил, можно ли ему сесть рядом со мной. При всех.

Это в самом деле дивный новый мир.

Глава 27

Мороз придает совершенно новое значение выражению «стол крутых деток»

– Э-э, да, конечно, само собой. – Когда я оборачиваюсь и смотрю на него, эти слова срываются с моего языка сами собой, я произношу их как дура и чувствую себя дурой.

Джексон наклоняет голову и приподнимает одну бровь:

– Значит, он занят?

Да, я полная дура.

– Нет! То есть да… Я хочу сказать… – Я замолкаю, делаю глубокий вдох и медленный выдох. – Этот стул не занят. Если хочешь, можешь на него сесть.

– Хочу. – Он хватает стул, разворачивает его и садится лицом к его спинке, небрежно обхватив ее рукой.

Какой нелепый способ сидеть на таком изящном стуле, думаю я… но как же это суперсексуально. К тому же это действует на меня так же, как криптонит на Супермена с тех самых пор, когда я была в седьмом классе и Мойсес де ла Крус взгромоздился на стул в такой позе на вечеринке у бассейна.

Что тут скажешь? Я слаба.

Правда, похоже, я такая не одна – Мэйси тоже слаба. Она опять поперхнулась кофе, причем сейчас все обстоит еще хуже, чем в прошлый раз. Я отрываю взгляд от Джексона, смотрю на нее и убеждаюсь, что дело тут не в кофе, а в том, что за наш стол сейчас усаживаются и остальные члены Ордена.

– Как твоя лодыжка? – осведомляется Джексон, взгляд его темных глаз скользит по мне, и я понимаю, что дело тут в простом участии, но в то же время это немного напоминает заботу.

– Лучше. Спасибо за… вчерашнее.

– Что из того, что было вчера, ты имеешь в виду? – Он снова улыбается своей кривой улыбкой, и на сей раз это уже куда больше похоже на ласковую улыбку.

Но если я смущена, это вовсе не значит, что я так уж доступна.

– Вафли. Что же еще?

Один из членов Ордена фыркает, услышав мой ответ, затем бросает быстрый взгляд на Джексона и пытается подавить смешок. Джексон чуть заметно кивает ему, и парень опять начинает смеяться, остальные тоже заметно расслабляются.

– Конечно, что же еще. – Он качает головой и отводит глаза. Но улыбка не сходит с его лица. – Значит, сегодня ты собираешься пойти на уроки.

Это не вопрос, но я все равно отвечаю:

– Да, пора бы уже.

Он кивает, как будто понимает, что я имею в виду.

– А какой у тебя первый урок?

– Не помню. – Я вынимаю из кармана блейзера голубой листок с моим расписанием, который мне дал дядя Финн. – Вроде бы британская литература с миссис Маклин.

– Я тоже вхожу в эту группу, – говорит один из членов Ордена. Он чернокожий, у него приветливый взгляд и очень красивые кудри. – Она тебе понравится. Она клевая. Кстати, меня зовут Мекай, и, если хочешь, я буду рад сопроводить тебя и покажу, в какой аудитории пройдет этот урок.

Мэйси опять давится, а Джексон отвечает:

– Да, так и будет.

Остальные парни смеются, но от меня ускользает смысл этой шутки.

– Спасибо. Я буду тебе очень благодарна за помощь, Мекай.

Они начинают смеяться еще громче.

Я смотрю на Джексона, как бы вопрошая: какого черта? – но он, глядя на них, просто качает головой. Затем наклоняется и говорит:

– Я провожу тебя на урок, Грейс.

Он сейчас так близко, что его дыхание щекочет мое ухо и по моей спине бегут мурашки, но связано это не с холодами Аляски, а с тем, что я хочу этого парня. С тем, что, несмотря на все слышанные мною предостережения и его скверное поведение, я в самом деле думаю, что влюбляюсь в Джексона Вегу.

– Это было бы… – Мой голос срывается, приходится дважды прочистить горло, прежде чем мне удается попытаться еще раз. – Это было бы очень мило с твоей стороны. Правда.

– Это было бы очень мило. – В его голосе звучит смех, но, когда наши взгляды встречаются, в глазах Джексона нет ни следа смешинок. Нет в них и холода, составляющего такую же неотъемлемую его часть, как черные волосы и стройное тело. Вместо холода я вижу в глубине его глаз жар, вижу пыл, при виде которого у меня начинают дрожать руки и подгибаться колени.

– Ну что, пойдем? – выдавливаю я из своего ужасно пересохшего горла.

Он многозначительно смотрит на поднос:

– Сначала тебе надо поесть.

– Тебе тоже. – Я беру с подноса серебристую пачку печенья и протягиваю ее ему.

Он смотрит на печенье, потом на меня.

– Ух, какой же я голодный!

Кто-то фыркает – оказывается, что это один из членов Ордена, кажется, единственный из них, кто похож на аборигена Аляски – парень с бронзовой кожей и длинными черными волосами, связанными в аккуратный конский хвост.

– Ты находишь в этом что-то смешное, Рафаэль? – осведомляется Джексон, сощурив глаза и говоря вкрадчивым тоном.

– Нет, ничего, абсолютно ничего, – отвечает Рафаэль, но в его устремленных на меня глазах пляшут озорные огоньки. – Думаю, ты придешься мне по душе, Грейс.

– Надо же, а ведь день так хорошо начинался.

Он ухмыляется:

– Да, ты определенно придешься мне по душе.

– Не льсти себе, Грейс, – говорит другой член Ордена, парень с веселыми глазами и золотыми кольцами в ушах. – У Рафаэля не самый хороший вкус.

– В отличие от тебя, Лайам, да? – бросает ему Рафаэль. – Последняя девушка, с которой ты встречался, была настоящей барракудой.

– Не оскорбляй барракуд, – вставляет еще один друг Джексона, говорящий с испанским акцентом и раскатисто произносящий звук «р».

– Лука понимает, о чем я, – замечает Рафаэль.

– Это потому, что сам Лука будто бы встречался только с классными девушками? – спрашивает Джексон, растягивая слова.

Эта насмешка звучит столь неожиданно – что-то подобное бывало в нашей телефонной переписке, но вживую я от Джексона такого еще не слышала, – что я не могу не воззриться на него. Впрочем, сегодня утром все представляется мне неожиданным – и особенно близкие отношения внутри Ордена. До этого всякий раз, когда я видела их, они казались такими суровыми, такими неприступными. Напрочь лишенными чувств.

Но сейчас, когда они сидят все вместе и на них смотрим только мы с Мэйси, поскольку Кэм и его компания, едва увидев, кто сидит рядом с нами, повернули в другую сторону, они ведут себя точно так же, как любая другая компания друзей. Только они забавнее и намного, намного симпатичнее. И от осознания того, что у него такие друзья и что сам он может быть таким другом, Джексон нравится мне еще больше.

Он замечает, что я не свожу с него глаз, и вопросительно поднимает бровь.

Я просто пожимаю плечами, мол, не бери в голову, и тянусь к моему стакану. Затем едва не давлюсь соком, когда перехватываю его взгляд и вижу в нем желание, вижу темную и мучительную жажду, от которой мое дыхание пресекается и меня опять охватывает жар.

Он смотрит на меня одну секунду, две, затем медленно моргает, и, когда открывает глаза, в них снова появляется пустота.

Но я все равно продолжаю глядеть на него, по-прежнему не могу отвести от него взгляд. Потому что и в этой пустоте есть нечто столь же прекрасное и столь же сокрушительное, как и в только что пылавшем в его глазах жарком огне. Но в конце концов я все-таки заставляю себя опустить взгляд. В основном потому, что иначе я могла бы сделать какую-нибудь глупость, например, при всех броситься Джексону на шею.

Отвернувшись от него, я с усилием переключаю внимание на разговор между членами Ордена и слышу, как Лука говорит:

– Откуда мне было знать, что Энджи – это демон, высасывающий душу?

– Хм-м, мы же тебе это говорили, – отвечает Мекай.

– Это верно, но я думал, что вы относитесь к ней предвзято. Она же не понравилась вам с самого начала.

– Это потому, что она была демоном, высасывающим душу, – повторяет Лайам. – Что тут непонятного?

– Что я могу на это ответить? – Лука беспечно пожимает плечами. – Сердцу не прикажешь, если оно чего-то хочет.

– Это если то, чего оно хочет, не пытается тебя убить, – замечает Рафаэль.

– Порой даже и тогда. – Эти слова тихо произносит парень с тревогой во взгляде, сидящий справа от Мэйси.

– Ты это серьезно, Байрон? – ворчит Мекай. – Почему ты вечно мешаешь нашей беседе?

– Это было просто замечание.

– Ну да, замечание, вгоняющее в тоску. Расслабься, чувак.

Байрон смотрит на Мекая, скривив губы в чуть заметной улыбке, которая делает его похожим на современное воплощение его тезки-поэта.

Который был безумен, несносен и которого было опасно знать, как сказала о лорде Байроне его любовница, леди Каролина Лэм. Но, вспоминая эту знаменитую цитату, я думаю отнюдь не о волнистых, черных волосах Байрона и не о ямочках на его щеках. Нет, мне кажется, что эти слова относятся к Джексону с его лицом, прочерченным шрамом, холодными глазами и улыбкой, в которой нередко читается нечто, похожее на жестокость.

Он определенно несносен. Определенно опасен. Что же до его безумия… то этого я еще не знаю, но что-то подсказывает, что мне удастся это узнать.

Думая о нем вот так, я невольно спрашиваю себя: какого черта, как я могу даже помышлять о таком? Ведь когда я жила в Сан-Диего, мне совсем не нравились мрачные и опасные парни. Но, быть может, все дело в том, что дома подлинные экземпляры этого типа парней мне никогда не встречались. А здесь, на Аляске… В общем, скажу одно – половина девушек в школе не зря сохнут по Джексону.

К тому же он совсем не таков, каким кажется на первый взгляд. Как бы Джексон ни был взбешен, со мной он неизменно мягок. Даже в первую нашу встречу, когда Джексон вел себя так несносно, он все же не сделал ничего такого, что заставило бы меня чувствовать себя неуютно. И он, разумеется, никогда не обижал меня, не причинял мне никакого вреда. Может быть, для всех остальных он и впрямь так опасен, как говорила Мэйси, но мне он кажется скорее непонятым, чем порочным, скорее надломленным, чем дурным.

Как сказал этот самый Байрон, сердцу не прикажешь, если оно чего-то хочет – даже чего-то плохого. А я уверена, что сколько предостережений насчет Джексона я ни услышу, мое сердце хочет именно его.

Внезапно в мелодию звучащей из динамиков «Полуденной ведьмы» Дворжака (если я не ошибаюсь) врывается какой-то звон.

– Что это? – спрашиваю я, оглянувшись, чтобы посмотреть, не ворвалась ли к нам сюда компания ударников, играющих на металлических треугольниках.

– Это школьный звонок, – объясняет Мэйси. – Это первые слова, которые она произнесла с тех пор, как рядом с нами обосновались члены Ордена, и все мы – нас семеро – с удивлением воззряемся на нее. Она чуть заметно улыбается и засовывает в рот половинку печенья.

– Ты так ничего и не съела, – говорит Джексон. И, взяв из пачки печенье, протягивает его мне.

– Ты это серьезно? – Я беру у него печенье, потому что понимаю – если не взять, он так и будет сидеть с протянутой рукой. Но я все равно собираюсь выразить ему свое неудовольствие. Потому что мне хватает ума, чтобы понимать: если сейчас я спущу ему диктат по мелочам, потом он постарается подмять меня под себя во всем. – Знаешь, я сама могу понять, хочется мне есть или нет.

Он пожимает плечами:

– Не может же девушка ходить голодной.

– Девушка сама может решить, ходить ей голодной или нет. Особенно когда парень, сидящий рядом с ней, тоже ничего не ел.

– Молодец, Грейс! – говорит Мекай. – Не давай ему вытирать о себя ноги.

Джексон бросает на него взгляд, от которого меня мороз продирает по коже, но Мекай просто картинно закатывает глаза. Правда, при этом я замечаю, что он также закрывает рот – наверное, впервые после того, как сел рядом. Но я его не виню – думаю, если бы Джексон посмотрел так на меня, я бы бросилась наутек.

– В какой из классов ты сейчас идешь? – спрашивает Джексон, когда мы идем к выходу через вдруг переполнившийся народом кафетерий. Это оказывается легче, чем я подумала, увидев, как все разом спешат к дверям, потому что перед Джексоном ученики не просто расступаются – они прямо-таки шарахаются с нашего пути.

Я опять нашариваю в кармане расписание, но, прежде чем успеваю достать его, Мекай отвечает:

– А246, – и исчезает в толпе.

– По-видимому, А246, – не без иронии повторяю я.

– По-видимому. – Джексон проходит вперед и открывает передо мной дверь. Пока он держит ее, через нее не проходит ни один человек – все они терпеливо ждут, когда из кафетерия выйду я, и у меня возникает чувство, что дело тут в чем-то большем, чем популярность Джексона или внушаемый им страх.

Должно быть, именно так чувствуют себя члены королевских семей.

Это кажется странным, но, когда я выхожу из дверей и иду по коридору, ко мне и Джексону никто не подходит ближе чем футов на пять. И это совершенно ненормально – ни здесь, на Аляске, в элитарной школе-пансионе, ни в переполненной государственной школе в Сан-Диего.

И то же самое происходило позавчера перед игрой в снежки. Хотя и тогда в вестибюле было полно народу, никто даже случайно не задел ни Джексона, ни нас с Мэйси, пока он стоял рядом.

– Ну, и чем же ты все это заслужил? – спрашиваю я, когда мы идем к лестнице.

– Заслужил что?

Он шутит? Но недоумение в его взгляде говорит, что нет.

– Брось, Джексон. Неужели ты не видишь, что происходит?

Он удивленно оглядывается по сторонам.

– А что происходит?

Поскольку я все еще никак не могу решить, играет ли он со мной или же и вправду настолько непонятлив, я просто качаю головой и говорю:

– Ладно, проехали. – И пру как танк, делая вид, будто не замечаю, как все пялятся на меня и бросаются в стороны.

Так что можно забыть о моем плане стать тут своей, который я задумала в Сан-Диего. Провал, полный провал.

Глава 28

«Быть или не быть» – это вопрос, а не фраза для съема

Джексон доводит меня до самой двери класса – думаю, мы доходим до нее в рекордно короткое время, поскольку внутри еще никого нет, даже учительницы.

– А ты уверен, что это тот класс? – спрашиваю я, когда мы заходим внутрь.

– Да.

– Откуда ты знаешь? – Я смотрю на классные часы. Урок должен начаться через три минуты, но в классе еще никого нет. – Возможно, нам надо проверить…

– Они ждут, чтобы я либо сел, либо ушел, Грейс. После этого они войдут.

– Либо сел, либо… – Я ошеломленно уставляюсь на него. – Значит, там, в коридоре, ты все-таки пудрил мне мозги? Ты замечаешь, как к тебе относятся другие люди?

– Я же не слепой. А это трудно не заметить.

– Это же безумие!

Он кивает:

– Так оно и есть.

– Только это ты и можешь сказать? Если тебе известно, как все это дико, то почему же ты этого не прекратишь?

– Каким образом? – На его лице появляется та гадкая ухмылка, которую я приметила у него в мой первый день в этой школе, та самая, из-за которой хотелось двинуть его кулаком. Или поцеловать. От этой мысли меня охватывает трепет, и я осторожно делаю шаг назад.

Ему это не нравится – о его неудовольствии говорят сузившиеся глаза. А также то, что он делает два шага в мою сторону и продолжает:

– Так все-таки как же мне это прекратить? Встать на собрании и заверить всех, что, даже если они подойдут слишком близко, я их не съем? Почему-то мне кажется, что они мне не поверят.

– Лично я думаю, что их больше беспокоит не то, что ты их съешь, а перспектива угодить в здешнюю школьную тюрьму…

Он опять ухмыляется:

– Узнай ты правильный ответ, удивилась бы.

– Тогда ты должен их успокоить. Покажи им, что ты настроен дружелюбно и безобиден.

Я начинаю чувствовать себя дурой сразу, еще до того, как он в очередной раз поднимает левую бровь.

– Ты и правда так полагаешь? Что я безобиден?

Он скорее изумлен, чем оскорблен. И я его не виню. Потому что я еще не встречала никого, кто был бы менее безвреден. У меня такое чувство, что опасно даже просто смотреть на него. А стоять рядом – это что-то вроде хождения без страховки по канату, натянутому на высоте в сто футов. А хотеть его, как хочу я… это все равно что вскрыть себе вену просто ради того, чтобы увидеть, как из нее вытекает кровь.

– Я полагаю, что ты и впрямь так опасен, как все считают. А еще думаю, что…

– Послушай, Джексон, ведь этот урок все-таки должен когда-нибудь начаться, – перебивает меня Мекай, неспешно вошедший в класс. – Похоже, из всей группы только он один не боится Джексона. – Может, наконец уйдешь или так и будешь заставлять всех торчать в коридоре и наблюдать, как ты ухлестываешь за девушкой?

Джексон резко поворачивает голову и сердито смотрит на Мекая, который, словно обороняясь, вскидывает руки и делает большой шаг назад. И это до того, как голос Джексона становится на октаву ниже:

– Я уйду, когда буду готов.

– Думаю, тебе лучше уйти, – говорю я Джексону, хотя мне так же не хочется расставаться с ним, как ему, по-видимому, не хочется уходить. – Учительнице надо начать урок. К тому же разве не ты советовал мне не высовываться и не привлекать к себе внимания?

– Это был прежний план.

– Прежний? – Я в недоумении уставляюсь на него. – Интересно, когда у нас появился новый?

Он улыбается мне:

– Позавчера. Я же сказал тебе тогда, что легко не будет.

– Погоди. – У меня падает сердце. – Ты хочешь сказать, что то, что происходило в кафетерии и потом, когда мы шли в класс… все это было из-за Флинта? – От этой мысли мне становится не по себе.

– Из-за какого Флинта? – Он делает каменное лицо.

– Джексон, перестань.

– Это было из-за тебя.

Не знаю, можно ли ему верить, но прежде, чем я начинаю что-то уточнять, он берет одну из моих кудряшек и пару секунд теребит ее, глядя на меня своими бездонными глазами.

– Мне так нравится аромат твоих волос. – Он растягивает кудряшку, отпускает ее, и она, снова свернувшись, возвращается на место.

– Тебе надо идти, – говорю я опять, хотя теперь у меня перехватывает дыхание.

Он явно не хочет уходить, но в конце концов кивает. Он делает шаг назад, и только сейчас я осознаю, что мое сердце стучит, словно ударник в группе хеви-метал.

– Пришли мне фото твоего расписания, – говорит он.

– Зачем?

– Чтобы я знал, где тебя искать. – Его лицо расплывается в улыбке, и меня охватывает трепет, который я всегда ощущаю, когда он оказывается рядом. – У меня самого сейчас начнется урок физики по предуниверситетской программе, так что я буду в лаборатории и не смогу вернуться, пока ты не пойдешь на свой второй урок. Но если мне не удастся проводить тебя, я попрошу, чтобы это сделал кто-то из остальных.

Ну да, это уж точно здорово поможет мне стать своей.

– Ты вовсе не обязан это делать.

– Мне это нетрудно, Грейс.

Я вздыхаю:

– Я не хочу, чтобы ты это делал. Мне хочется прийти на урок, как все. Без провожатых.

– Я понимаю тебя, правда понимаю, – продолжает он, когда на моем лице отражается сомнение. – Но я не шутил, когда сказал, что здесь тебе угрожает опасность. Позволь мне хотя бы присматривать за тобой первые несколько дней, пока ты не освоишься.

– Джексон…

– Пожалуйста, Грейс.

Это самое «пожалуйста» и убеждает меня, поскольку я уверена – Джексон не из тех, кто просит, когда можно приказать. И хотя мне кажется, что сейчас он перегибает палку, видно, что он в самом деле обеспокоен, и если это его успокоит, думаю я, можно и потерпеть.

Ведь это продлится всего несколько дней.

– Хорошо, – с достоинством уступаю я. – Но только до конца этой недели, согласен? После этого ты перестанешь меня опекать.

– А может, в конце недели мы вернемся к этому вопросу и…

– Джексон!

– Ну, хорошо, хорошо. – Он поднимает руки. – Как скажешь, Грейс.

– Это просто… – Я замолкаю, поскольку он исчезает, опять. Как всегда.

Когда-нибудь я отплачу ему той же монетой.

Он был прав – едва он уходит, класс заполняется народом. Я отхожу в сторонку, собираясь подождать, когда все рассядутся, чтобы поискать свободное место, но тут Мекай кивком показывает мне на стол, стоящий рядом с его столом во втором ряду.

Я занимаю его, потому что будет здорово иметь в этой группе кого-то знакомого, с кем можно поговорить. Тем более что Мекай улыбается мне, меж тем как все остальные продолжают все так же пялиться на меня.

Учительница, миссис Маклин, входит в класс только после того, как все рассаживаются по местам. Она одета в струящееся фиолетовое платье, а ее непокорные ярко-рыжие волосы с грехом пополам уложены в узел, грозящий вот-вот распуститься. Она не молода и не стара – на вид ей лет сорок, – на лице ее играет широкая улыбка, и она говорит всем нам открыть второй акт «Гамлета».

У половины группы на столах лежат бумажные книги, а вторая половина использует ноутбуки. Я достаю телефон, чтобы найти «Гамлета» в Интернете, поскольку свое бумажное издание я оставила в Калифорнии. Но едва я успеваю напечатать «Гамлет» в поисковой строке, как миссис Маклин кладет на мой стол видавшую виды книгу.

– Здравствуй, Грейс, – тихо говорит она. – Можешь пользоваться одной из моих книг, пока не найдешь «Гамлета» в Интернете. Поскольку ты кажешься мне стеснительной девочкой, невзирая на твое близкое знакомство с самым небезызвестным учеником Кэтмира, я не стану просить тебя встать и представиться. Но ты должна знать, что мы тебе рады, и, если тебе что-нибудь понадобится, заходи ко мне, не бойся. Мой график консультаций вывешен на двери.

– Спасибо. – Я опускаю голову, чувствуя, как вспыхнули мои щеки.

– Не за что. – Она ободряюще сжимает мое плечо и проходит вперед. – Мы очень рады, что ты здесь, среди нас.

Когда я беру книгу, Мекай подается в мою сторону и шепчет:

– Акт второй, сцена вторая.

– Спасибо, – одними губами произношу я.

Миссис Маклин хлопает в ладоши, затем картинно разводит руки в стороны и зычно декламирует шекспировский пятистопный ямб:

«До вас дошла о том, наверно, новость,

Как изменился Гамлет. Не могу

Сказать иначе, так неузнаваем

Он внутренне и внешне»[11].

Всю оставшуюся часть урока мы обсуждаем превращение Гамлета из образцового принца в отъявленного нытика. Миссис Маклин продолжает театрально декламировать, Мекай через каждую пару минут шепчет мне на ухо, выдавая очередной озорной комментарий, и в итоге урок литературы получается куда более занимательным, чем можно было бы подумать. На вид Мекай грозен, но он классный и очень остроумный. Общаться с ним легко, и я получаю от урока куда большее удовольствие, чем ожидала, особенно если учесть, что один раз я уже проходила эту пьесу.

Так что, когда звенит звонок, я испытываю некоторое разочарование – пока не вспоминаю, что следующим моим уроком будет изобразительное искусство. Это мой любимый предмет еще со времен моей учебы в начальной школе, и мне не терпится выяснить, как его преподают здесь, в Кэтмире. Но для этого мне придется отправиться в изостудию, а раз так, надо вернуться в мою комнату и утеплиться.

До изостудии можно дойти за десять минут, так что мне нет нужды напяливать на себя столько теплых одежек, сколько я надевала, когда проделывала мои первые вылазки на территорию школы. Но мне необходимо облачиться в плотную толстовку и длинное пальто, а также надеть перчатки и шапку – ведь получить обморожение отнюдь не входит в мои планы.

Надеюсь, мне хватит времени подняться в комнату, одеться и добраться до изостудии до того, как прозвенит следующий звонок. На всякий случай я немного ускоряю шаг, чтобы успеть взобраться по парадной лестнице до того, как на нее повалят все.

– Зачем так спешить, Новенькая?

Я с улыбкой смотрю на Флинта, который появился слева от меня.

– Между прочим, у меня есть имя.

– А, ну да. – Он делает вид, что размышляет. – Напомни мне, как тебя зовут?

– Выкуси.

– Необычное имя… Кстати, здесь тебе все-таки лучше быть поосторожнее с употреблением этого слова.

– Это еще почему? – Я вскидываю бровь. Мы идем по коридорам, и я замечаю, что сейчас, когда я иду не с Джексоном, а с Флинтом, никто не шарахается в стороны с нашего пути. Это очень похоже на старую видеоигру, которая так нравилась моему отцу и в которой тебе надо успеть добежать до пересекающей улицу лягушки до того, как ее раздавит одна из восьми миллионов машин.

Иными словами, ученики в коридоре ведут себя нормально. И с каждым новым столкновением я чувствую себя все менее и менее напряженной.

– Ты и правда станешь утверждать, что не знаешь?

– Не знаю чего?

Флинт пристально смотрит на меня, я на него, он качает головой и удивленно поднимает брови:

– Неважно. Я ошибся.

В том, как он это говорит, есть нечто такое, от чего мне становится не по себе. Так же я чувствовала себя, когда увидела, что Джексон и Лия находятся на морозе без курток.

И тогда, когда Флинт упал с дерева и отделался всего парой синяков.

И тогда, когда Лия читала в библиотеке речитатив на аккадском языке и не поняла, о чем я, когда я заговорила о языках коренных народов Аляски.

– Я не дура и понимаю, что здесь что-то не так, хотя пока и не знаю всей правды.

Сейчас я впервые признала, что у меня есть подозрения – прежде я не признавалась в этом даже самой себе, – и я рада, что могу облечь их в слова, не дав им и дальше отравлять себя.

– В самом деле понимаешь? – Флинт вдруг подходит ко мне вплотную, его тело оказывается всего в нескольких дюймах от моего. – В самом деле?

Я не отхожу назад, несмотря на отчаянность, внезапно зазвучавшую в его голосе.

– В самом деле. А теперь расскажи мне, в чем тут суть.

Проходит минута, и, когда он прерывает молчание, тревога в его голосе уже не звучит. Как и все остальное, что только что чувствовалось в его тоне, – впечатление такое, будто предостережения, которое я только что слышала своими ушами, не было вообще. Осталась только всегдашняя подчеркнутая медлительность его речи – такая же неотъемлемая черта Флинта, как крепкие мускулы и янтарные глаза.

– Тогда это будет неинтересно.

– Странное у тебя понятие об интересном.

– Настолько странное, что ты себе даже не представляешь. – Он шевелит бровями. – Ну, так что же у тебя на уме?

Я воззряюсь на него:

– Ты когда-нибудь заканчиваешь разговор, не начав тут же другого?

– Никогда. Это часть моего шарма.

– Да, повторяй это себе почаще.

– Само собой. – Он проходит со мной еще несколько футов, пританцовывая под какой-то мотивчик, звучащий только в его голове. – Куда ты сейчас? Если в класс, то все классы находятся с другой стороны.

– Мне надо подняться в мою комнату и одеться потеплее. Сейчас у меня изобразительное искусство, и если я выйду из замка, не утеплившись, то заледенею.

– Погоди. – Он останавливается как вкопанный. – Разве тебе не рассказали о туннелях?

– О каких туннелях? – Я смотрю на него с подозрением. – Ты что, опять разыгрываешь меня?

– Нет, клянусь. У нас тут есть целая сеть туннелей, идущих под школой и выводящих к флигелям, где проводятся уроки.

– Ты серьезно? Это же Аляска, вечная мерзлота, как тут смогли прокопать туннели?

– Не знаю. Как бурят вечную мерзлоту? К тому же кроме зимы есть еще и лето. – Он смотрит на меня честными глазами. – Даю слово. Туннели действительно существуют. Поверить не могу, что всемогущий Джексон Вега забыл рассказать тебе о них.

– Ты дурачишь меня? Теперь ты решил взяться за Джексона?

– Конечно, нет. Я просто хочу заметить, что это я рассказал тебе о туннелях и не дал отморозить какие-то из важных частей твоей анатомии. А он так ничего тебе и не сказал, послав тебя на жестокий-жестокий зимний мороз.

– Сейчас осень. Мы что, всегда будем скатываться к вот такому, когда речь пойдет о Джексоне?

Он с невинным видом всплескивает руками:

– По мне, так мы вообще можем не говорить о Джексоне.

– Забавное утверждение, если учесть, что ты сам то и дело заговариваешь о нем.

– Честное слово, это потому, что я беспокоюсь о тебе. У Джексона куча заморочек, Грейс. Тебе надо держаться от него подальше.

– Как интересно! Он то же самое говорит о тебе.

– Тебе вовсе не обязательно его слушать. – Он состраивает гадливую гримасу.

– А мне не обязательно слушать тебя. – Я хитро улыбаюсь. – Ты же понимаешь, какая передо мной встала дилемма, не так ли?

– О-о. Оказывается, у Новенькой есть острые коготки. Мне это нравится.

Я закатываю глаза:

– Ты тот еще фрукт. Ты же знаешь это, верно?

– Знаю ли я? Еще бы.

Я не могу удержаться от смеха, когда он скорчивает дурацкую гримасу, скосив глаза к носу и высунув язык.

– Ну так как, ты покажешь эти туннели или мне изобразить снежного человека?

– Конечно, покажу. Пойдем.

Он берет меня за руку и вдруг поворачивает налево в узкий коридор, который я бы вряд ли заметила, если бы он меня туда не втащил.

Коридор длинен, извилист и идет вниз так полого, что я только через минуту замечаю, что мы спускаемся. Флинт крепко держит меня за руку; по дороге мы встречаем двух других учеников, идущих нам навстречу.

Проход так узок, что и мы, и они вынуждены пройти мимо друг друга боком.

– Сколько нам еще идти? – спрашиваю я, когда мы перестаем спускаться и начинаем снова идти нормально. Если не считать того, что потолок становится все ниже. Если эта тенденция продолжится, то скоро нам придется идти согнувшись, как внутри египетских пирамид.

– Еще минуту до входа в туннель и пять минут до изостудии.

– А, ну хорошо. – Я достаю телефон, чтобы посмотреть, как у нас дела со временем – осталось семь минут, – и вижу, что Джексон прислал мне два сообщения. Первое – это просто цепочка вопросительных знаков, видимо, призванная напомнить мне о моем расписании. А второе – это начало анекдота.

Джексон: Что сказал пират, когда ему исполнилось 80 лет?

О боже! Я создала чудовище. И мне это нравится.

Я отправляю ему смеющийся смайлик и цепочку моих собственных вопросительных знаков. А также копию моего расписания – не потому, что Джексон просил меня прислать ее, а для того, чтобы посмотреть, найдет ли он меня опять. Увидев, что оба мои сообщения отправлены, я сую телефон обратно в карман и пытаюсь убедить себя в том, что мне все равно, появится он или нет. Но это неправда, и я это понимаю.

Свет становится все более и более тусклым, и если бы сейчас рядом со мной был кто-нибудь, кроме Флинта (а также Джексона или Мэйси), мне бы стало не по себе. Не потому, что, на мой взгляд, здесь что-то не так, а потому, что я не могу не спрашивать себя: если такой жутью веет даже от коридора, который ведет к туннелям, то как же выглядят они сами?

– Ну, вот мы и пришли, – говорит наконец Флинт, когда мы доходим до старой деревянной двери. На ней установлена кнопочная панель, и при виде нее мои брови ползут вверх. За всю мою жизнь я не видела ничего несуразнее, чем эта кнопочная панель посреди этого затхлого пыльного коридора, да еще на двери, которой на вид не менее ста лет.

Флинт набирает пятизначный код, причем делает это так быстро, что я успеваю разглядеть только первые три цифры. Проходит секунда – и над дверью вспыхивает зеленый свет, а замок отпирается.

Флинт оборачивается, смотрит на меня и открывает дверь.

– Ну что, ты готова?

– Да, конечно. – Еще раз взглянув на телефон, я вижу, что надо поспешить, не то я опоздаю.

Флинт придерживает передо мной дверь, я благодарно улыбаюсь ему, но стоит мне переступить порог, как мой внутренний голос кричит, чтобы я бежала отсюда прочь.

Со всех ног и без оглядки.

Но Флинт ждет, когда я пройду. К тому же если я сейчас не потороплюсь, то здорово опоздаю на урок изобразительного искусства. Нет, не такое первое впечатление мне хочется произвести на учителя, преподающего мой любимый предмет.

И ведь рядом со мной находится Флинт, тот самый парень, который спас меня от самых худших последствий падения с высоты. Так что нелепо думать, что мне надо бежать от него, что бы там ни говорил Джексон.

А потому я заставляю себя засунуть свои идиотские опасения куда подальше и делаю шаг вперед.

Глава 29

С такими друзьями без касок не обойтись

Флинт переступает порог вслед за мной, затем с громким стуком захлопывает за нами дверь.

Освещение здесь тусклое, еще более тусклое, чем в коридоре, и мои глаза приспосабливаются к нему не сразу.

Больше всего это помещение похоже на тюрьму. Впереди располагается несколько камер, в каждой из них стоит койка и при ней – ручные и ножные кандалы. Ну, нет – пусть это и замок, пусть он и находится на Аляске, все равно этот номер не пройдет. Точно не пройдет.

– Мы должны повернуть назад, – говорю я, безуспешно дергая ручку двери. – Как открыть эту дверь? – На этой ее стороне нет кнопочной панели, нет ничего, что могло бы помочь мне выбраться отсюда.

– Она открывается только с той стороны. – Похоже, Флинт позабавлен. – Не беспокойся, секунда – и это место останется позади.

– Я думала, мы войдем в туннель, Флинт. Мне же надо на урок по изобразительному искусству.

– Это и есть вход в туннели. Успокойся, Грейс.

– Какие туннели? Это же подземная тюрьма! – Меня охватывает тревога, мой мозг шепчет мне, что я знаю этого парня не так уж хорошо. И что здесь может случиться все, что угодно. Я делаю глубокий вдох, пытаясь подавить захлестнувший меня панический страх.

– Доверься мне. – Флинт кладет ладонь мне на поясницу, и мы идем вперед. Мне не хочется идти, но, похоже, выбор у меня небольшой. Я могу начать молотить в дверь, надеясь, что меня кто-то услышит, или же могу поверить, что Флинт доведет меня до нужного мне туннеля. Он всегда был ко мне добр, говорю я себе и позволяю ему вести меня дальше, надеясь, что я не совершаю ошибку.

Мы проходим мимо четырех камер, и я иду молча. Но когда Флинт останавливается перед пятой камерой и пытается провести меня в ее дверь, моему доверию и терпению приходит конец.

– Что ты делаешь? – вопрошаю я. Вернее кричу. – Я туда не пойду.

Он смотрит на меня так, будто я веду себя совершенно неадекватно.

– Вход в туннели находится там.

– Я не вижу никакого входа, – резко бросаю я. – Я вижу только решетку. И кандалы.

– Честное слово, это не то, чем кажется. Это потайные туннели, и когда замок строили сто лет назад, вход в них хорошо замаскировали.

– Не слишком ли хорошо? Я хочу вернуться назад, Флинт. Лучше я опоздаю на урок и придумаю какую-нибудь отговорку, но…

– Все в порядке. – На его лице впервые отражается беспокойство. – Мы пользуемся этими туннелями постоянно, и уверяю тебя, я не позволю, чтобы с тобой случилось что-то плохое.

– Да, но… – Я осекаюсь, когда дверь на другом конце помещения открывается и входит Лия.

– Не закрывай дверь! – кричу я ей и со всех ног кидаюсь к единственному выходу из этого жуткого места, который могу разглядеть.

Но она, похоже, не слышит меня. Дверь захлопывается за ней. Черт.

– Грейс! – Она удивленно смотрит на меня, вынимая из ушей наушники. – Что ты здесь делаешь?

– Я веду ее в туннели. – Флинт, подойдя, бросает на меня досадливый взгляд. – У нее урок по изобразительному искусству.

– Да? С Кауфман? – На лице Лии отображается интерес.

– Да.

– Хорошо. У меня тоже. – Она холодно смотрит на Флинта. – Я беру ее на себя.

– Это необязательно, – возражает он. – Я тоже иду в ту сторону.

– Не трудись.

– Мне это нетрудно. Верно, Грейс? – Он улыбается мне, причем на сей раз показывает все зубы.

И как его можно винить? Он пытался помочь, а я психанула ни с того ни с сего.

– Если ты уверен, – говорю я.

– Конечно, уверен. – Он берет меня под руку. – Я с удовольствием провожу вас на урок, дамы.

– Как же нам повезло. – Лия улыбается приторной улыбкой и, взяв меня под другую руку, ведет нас обратно в другой конец помещения. Между ними двумя я чувствую себя как застрявший шарик для пинг-понга.

Лия не отпускает мою руку, пока мы не доходим до последней камеры. Зайдя внутрь, она хватает один из браслетов ручных кандалов – то же самое собирался сделать Флинт, когда я психанула, – и резко тянет его на себя.

Часть каменной стены, к которой прикреплены кандалы, раздвигается. Лия оглядывается на нас с Флинтом, подняв брови:

– Вы готовы?

Флинт смотрит на меня, вопросительно склонив голову набок.

Я чувствую, что краснею. Мне стыдно.

– Простите. Я психанула, притом без всяких причин.

Флинт пожимает плечами:

– Да ладно. Я прихожу сюда так часто, что забыл, какой жутью веет от этих стен.

– Да, жуткое местечко, – говорю я, входя в камеру. – А когда ты взялся за эти кандалы…

Он смеется:

– Не могла же ты в самом деле подумать, что я собираюсь тебя приковать?

– Разумеется, могла, – отвечает Лия, когда мы входим в потайную дверь и она закрывает ее за нами. – На месте Грейс я тоже не стала бы тебе доверять. На вид ты точь-в-точь извращенец, наедине с которым не стоит оставаться ни минуты.

– Извращенец какого рода? – спрашивает Флинт, глядя то на нее, то на меня.

Я вдруг вспоминаю, что сказала Мэйси о Джексоне, когда предостерегала меня против него и убеждала обходить его десятой дорогой.

– Ну, знаете, вроде того, который морит девушек голодом, чтобы потом сшить себе платье из их кожи.

Они оба воззряются на меня так, будто я не в своем уме. Лия ошарашена, но также позабавлена, а вот Флинт… Флинт, похоже, до чрезвычайности обижен. Повод для этого совершенно неподходящий, но я не могу удержаться от смеха. Потому что кто же не смотрел это кино – или хотя бы не слышал о нем?

– Извини, что? – говорит он через секунду, и в голосе его сейчас больше льда, чем на всей территории школы.

– Это из «Молчания ягнят». Это проделывает со своими жертвами серийный убийца, которого ловит Джоди Фостер. Для этого ей и нужен Ганнибал Лектер.

– Я не смотрел этот фильм.

– Ну, он похищал девушек и…

– Понятно. – Он отпускает мою руку – впервые после того, как появилась Лия. – Вообще-то одежда, сшитая из человеческой кожи, – это не мой стиль.

– Само собой. Поэтому я и выдала эту шутку. – Когда он не отвечает, я толкаю его плечом: – Брось, Флинт, не сердись. Я просто прикалывалась.

– Не трать слов понапрасну, – говорит Лия. Мы идем по туннелю все дальше. – Он же драк…

– Выкуси, – рычит Флинт.

Она презрительно смотрит на него:

– Размечтался.

– Хотел бы я посмотреть, как ты попытаешься это сделать. – Он глядит на нее с не меньшим презрением.

Надо же, как быстро все произошло.

– Разве нам не надо идти на урок? – спрашиваю я, желая прекратить эту перепалку, пока не стало хуже. – Через минуту прозвенит звонок.

– Не бери в голову, – говорит Лия. – Кауфман знает, что добираться на ее урок – это еще тот геморрой, а потому не заморачивается по поводу опозданий.

Но она все-таки ускоряет шаг – и смотрит на Флинта, ощерив зубы в самодовольной ухмылке.

Я иду за ней, решив, что нам всем будет лучше, если я сыграю роль буфера между нею и идущим сзади Флинтом. Впервые с тех пор, как Мэйси попыталась объяснить мне, что я не могу дружить сразу и с Джексоном, и с Флинтом, я действительно начинаю ей верить. Лия явно из команды Джексона, несмотря на то, что я наблюдала между ними на днях, что бы это ни было, и только посмотрите, как замечательно проходит эта наша экскурсия по туннелям.

Мы идем быстро, так что я не могу рассмотреть туннель, как мне бы того хотелось. Но свет встроенных светильников, каким бы тусклым он ни был, все-таки позволяет мне видеть, куда я иду. И надо сказать, что, каким бы жутким ни был вход в туннели, сами они классные.

Стены тут сложены из разноцветных камней – в основном черных и белых, но попадаются среди них и цветные. Даже в слабом свете они блестят – красные, синие, зеленые, – и я невольно протягиваю руку, чтобы дотронуться до одного из самых крупных цветных камней. На ощупь он прохладный, гладкий, полированный, словно драгоценный камень. Может, это и впрямь драгоценные камни? Да нет, это абсурд, ведь разве может школа, даже такая элитарная и богатая, как Кэтмир, иметь столько денег, чтобы вставлять в стены драгоценные камни?

Пол здесь сделан из белого кирпича, как и колонны, мимо которых мы идем. Но больше всего меня поражают скульптуры, похожие на костяные, которые свисают с потолка и стоят на пьедесталах в нишах.

Это явно дань уважения парижским катакомбам, где либо покоятся, либо служат зловещими украшениями семь миллионов скелетов. Интересно, эти «костяные» статуи изваяли ученики, изучающие здесь изобразительное искусство? И что представляет собой этот материал, так похожий на кость?

Но с поиском ответов на эти вопросы придется подождать, если у меня еще есть хоть какая-то надежда не очень опоздать на урок.

Мы доходим до круглого зала с куполообразным потолком – и от изумления у меня перехватывает дыхание. Похоже, здесь сходятся все туннели – кроме нашего, тут есть еще одиннадцать других. Но меня ошеломляет не это, хотя я понятия не имею, по какому из них мы должны пойти теперь.

Глаза у меня вылезают из орбит, а челюсть ошарашенно отвисает из-за висящей в центре зала огромной люстры со свечами. Но меня поражают не размеры люстры и не то, что в ней горят настоящие свечи (нормы пожарной безопасности, где вы?), а тот факт, что люстра, как и скульптуры, выглядит так, словно она изготовлена из человеческих костей.

Я понимаю, что это просто искусство и свисающие кости сделаны из пластика или чего-то в этом роде, но выполнены они так реалистично, что меня мороз продирает по спине. Это явно нечто большее, чем простая дань уважения парижским катакомбам, – впечатление такое, словно кто-то в самом деле попытался их воссоздать.

– Почему ты остановилась? – спрашивает Флинт, проследив за моим взглядом.

– Все это так странно, ты не находишь?

Он ухмыляется:

– Да, есть немного. Но это еще и классно, что, скажешь нет?

– Очень классно. – Я выхожу в центр зала, чтобы рассмотреть люстру получше. – Интересно, сколько времени ушло на ее изготовление? Ведь наверняка это было коллективное произведение всей группы, а не одного-единственного ученика.

– Коллективное произведение? – в недоумении переспрашивает Флинт.

– Мы не знаем, – вступает в разговор Лия. – Здешний декор был изготовлен за много лет до того, как сюда прибыли мы, – за много лет до того, как здесь появились твой дядя и другие нынешние учителя. Но да, наверняка это было коллективное произведение всей группы. Один человек никак не мог изготовить все это за семестр и даже за год.

– Это потрясающе. Все выполнено так искусно и так реалистично – ты понимаешь, о чем я, да?

Она кивает:

– Да.

Над входом в каждый из туннелей красуются еще кости, а также таблички с надписями на каком-то незнакомом мне языке. Я уверена, что это язык одного из коренных народов Аляски – хотелось бы знать какого. И я достаю телефон и делаю фото ближайшей таблички, рассчитывая погуглить этот текст вместе с названиями здешних флигелей.

– Нам надо идти, – спешно говорит Флинт, когда я пытаюсь снять на телефон еще одну табличку. – Сейчас начнется урок.

– А, ну да. Извини. – Я оглядываюсь по сторонам и засовываю телефон в карман блейзера. – По какому из этих туннелей мы пойдем?

– По третьему слева, – отвечает Лия.

Мы идем ко входу в туннель, но когда мы подходим совсем близко, зал начинает трясти. Поначалу мне кажется, что у меня просто разыгралось воображение, но когда свисающие с люстры кости начинают жутко стучать друг о друга, я понимаю, что воображение тут ни при чем.

Мы стоим посреди старинного подземного хода в то время, как землю трясет.

Глава 30

Земля уходит у меня из-под ног

Люстра над нашими головами качается, и у Лии округляются глаза:

– Нам надо убраться из этого зала.

– Нам надо убраться из этих туннелей! – отвечаю я. – Как ты думаешь, насколько они крепки?

– Они не обрушатся, – заверяет она, но начинает чертовски быстро двигаться в сторону туннеля, ведущего в изостудию.

Мы с Флинтом идем так же быстро.

Это не похоже на предыдущие еле заметные подземные толчки, которые я уже застала здесь, на Аляске. Опираясь на мой калифорнийский опыт, я бы оценила это землетрясение баллов на семь по шкале Рихтера.

Должно быть, это понимают и Лия с Флинтом, поскольку, зайдя в новый туннель, мы все переходим на бег.

– Далеко ли до выхода? – спрашиваю я. Мой телефон вибрирует в кармане блейзера, сообщения приходят на него одно за другим. Но я игнорирую их, потому что земля продолжает ходить ходуном.

– Еще около двухсот ярдов, – говорит Флинт.

– Мы успеем добежать?

– Само собой. Мы… – Он осекается, когда из-под земли доносится низкий гул и она сотрясается еще сильнее.

У меня слабеют ноги, я начинаю спотыкаться, и Флинт, сжав мою руку выше локтя, быстро тащит меня вперед.

Лия перед нами бежит еще быстрее, хотя я не понимаю, как такое возможно, если учесть ту скорость, с которой движемся мы с Флинтом.

Наконец пол под нашими ногами начинает идти вверх, и меня охватывает невыразимое облегчение. Мы уже почти добрались до выхода, и пока туннели не рушатся. Еще двадцать секунд – и показывается дверь. В отличие от той двери, через которую мы вошли, эта покрыта рисунками, изображающими драконов, волков, ведьм и, как мне кажется, вампира на сноуборде.

Рисунки выполнены в стиле граффити с использованием самых разных цветов. И у них совершенно офигенный вид. Как-нибудь в будущем – когда земля не будет ходить ходуном под моими ногами – я остановлюсь, чтобы ими полюбоваться. Но сейчас я жду, чтобы Лия набрала код – 59578 (на сей раз я стараюсь ничего не пропустить), – и мы трое, распахнув дверь, вваливаемся в просторный чулан для хранения принадлежностей для занятий изобразительным искусством.

Как только дверь закрывается за нами, землетрясение стихает. Флинт отпускает мою руку, я облегченно вздыхаю, наклоняюсь и пытаюсь перевести дух.

Наконец отдышавшись, я выпрямляюсь и вижу, что, во-первых, ассортимент художественных принадлежностей здесь весьма широк, во-вторых, дверь класса широко открыта, а в-третьих, в ее проеме стоит Джексон с совершенно каменным лицом.

У меня екает сердце, когда я замечаю его сжатые кулаки и неистовую ярость, пылающую в глубине черных глаз, – не потому, что я боюсь, а потому, что мне очевидно, что страх только что испытывал он сам.

Несколько долгих секунд никто ничего не делает и не говорит, только Лия смотрит то на Джексона, то на меня, и в ее взгляде я различаю лукавство. Затем, сказав: «Не беспокойся, дорогой, я в полном порядке», – гладит его по не прочерченной шрамом щеке и, пройдя мимо него в дверь класса, закрывает ее за собой.

Он даже не смотрит на нее – его глаза, темные и пустые, прикованы к Флинту. Тот картинно закатывает глаза и говорит:

– Они обе в полном порядке. И можешь меня не благодарить.

Джексон не отвечает и вообще не издает ни звука. Но сейчас, после реплики Флинта, вид у него делается уже не просто взбешенный, а такой, словно сейчас с ним либо случится удар, либо он совершит массовое убийство.

– Убирайся, – рычит он.

– Я и не собирался тут оставаться. – Однако Флинт не сдвигается с места ни на дюйм, а продолжает стоять передо мной, пытаясь заставить Джексона опустить глаза.

– Отодвинься, – приказываю ему я и, когда он движется недостаточно быстро, отталкиваю его.

Мгновение мне кажется, что сейчас он остановит меня, но Джексон издает тихий рык, и Флинт отступает назад. Это злит меня еще больше. Я понимаю, что Джексон боялся за меня, но это не дает ему права вести себя как психопат.

– Ты действительно в порядке? – спрашивает Джексон, когда я делаю шаг вперед.

– Да, в полном. – Я пытаюсь оттолкнуть его, но в отличие от Флинта Джексон неподвижен как скала. Он просто стоит на моем пути, и его темные глаза, неотрывно глядящие на меня, полны гнева… и чего-то еще, хотя я не могу понять чего. Что бы это ни было, у меня возникает такое ощущение, будто я газированный напиток, который слишком сильно встряхнули. Но сейчас мое внимание сосредоточено на охватившей меня злости, и я не хочу отвлекаться на остальное.

– Я говорю тебе держаться подальше от Флинта, а ты спускаешься с ним в туннели? – вопрошает Джексон.

Не стоило ему говорить мне такое теперь, когда мою кровь все еще переполняет адреналин, вызванный землетрясением. Но то, что несколько минут назад я была сама не своя от ужаса, вовсе не означает, что я смирюсь с попыткой Джексона наехать на меня. И диктовать мне, что делать.

– Сейчас я не стану об этом говорить, – отвечаю я. – Я опаздываю на урок, на который мне совсем не хочется опоздать, и у меня нет времени на это ваше позерство. – Моя злость направлена сейчас не только на Джексона, но и на Флинта.

– Это не позерство, Грейс. – Джексон тянется ко мне, но я отдергиваю руку прежде, чем он успевает ее взять.

– Как бы ты это ни назвал, это скучно и глупо, и с меня хватит. Так что дай мне пройти на урок, пока я не забыла, что я пацифистка и не двинула тебя кулаком в лицо.

Не знаю, какое из этих слов потрясает меня больше – «двинула кулаком» или «пацифистка». Но прежде чем кому-то из нас удается в этом разобраться, в разговор включается Флинт:

– Иди, Грейс. Скажи ему, чтобы он отвалил.

На сей раз рык Джексона звучит ужасающе – и так громко, что группа учеников и даже учительница с другой стороны двери замолкают. Ужас, просто кошмар.

Я резко разворачиваюсь и смотрю на Флинта:

– А ну заткнись, или я сотворю что-нибудь ужасное и с тобой. – Затем опять поворачиваюсь к Джексону: – А что до тебя, то дай мне пройти, или я вообще перестану с тобой говорить.

Поначалу Джексон стоит неподвижно. Но, кажется, это связано с изумлением (оно ясно написано на его лице), а вовсе не с желанием дать мне отпор.

Однако в конце концов он поднимает руки и отступает в сторону, как я и просила.

– Спасибо, – уже тише говорю ему я. – Я ценю, что ты беспокоился за меня. Правда ценю. Но сегодня первый день моей учебы, и мне надо идти на урок.

И, не дожидаясь его ответа, я прохожу мимо него и вхожу в класс, где все – даже Лия и учительница – смотрят на меня.

Что совсем меня не удивляет.

Глава 31

Большие девочки не плачут, если не хотят

– Грейс! Берегись!

Я поворачиваюсь на голос моей двоюродной сестры – первой девушки, которая заговорила со мной после того, как пять часов назад я напустилась на Джексона и Флинта, – и успеваю заметить летящий мне в голову баскетбольный мяч. Я отбиваю его и сжимаю губы, чтобы не вскрикнуть от боли в руке.

Странно, что отбить в сторону мяч оказалось так больно, но тот, кто бросил его, вложил в бросок всю свою силу. У меня болит вся рука до самого плеча – я и не подозревала, что такое возможно.

– Какого черта? – кричит Мэйси, обращаясь ко всему спортзалу, и подбегает ко мне. – Кто бросил этот мяч?

Никто не отвечает.

– Это вы? – Моя кузина упирает руки в бока и сердито смотрит на стайку девушек, стоящих возле двери раздевалки. – Это сделали вы?

– Не бери в голову, – говорю я ей. – Ничего страшного.

– Ничего страшного? Я слышала, с какой силой мяч шмякнулся о твою руку. Если бы он попал тебе в голову, ты могла бы получить сотрясение мозга!

– Но он же не попал. И я в порядке. – Вообще-то это натяжка, ведь мне до сих пор больно, но я уже и так выставила себя сегодня дурой, и становиться посмешищем во второй раз не хочу. И не стану ныть из-за нескольких вредных девиц.

Или, если уж на то пошло, из-за множества вредных девиц, одной из которых, видимо, светит карьера в профессиональном баскетболе.

Да, не стану отрицать, день у меня сегодня выдался странный. Я не видела ни Джексона, ни Флинта с тех самых пор, как утром набросилась на них обоих, но хотя Джексон больше не появлялся, после урока изобразительного искусства меня ждал Байрон с теплой паркой – чтобы мне не пришлось опять идти по этим туннелям, нагоняющим такую жуть. На обеде со мной и Мэйси сидел Рафаэль, сопроводивший нас также на урок преподаваемого по предуниверситетской программе испанского, единственного предмета, который мы с моей кузиной изучаем вместе. А Лайам проводил меня с испанского на физкультуру.

Все это не прошло незамеченным и явно не понравилось остальным ученикам. Я, конечно, не надеялась, что это поможет мне завести тут кучу друзей, но мне также совсем не хочется каждую секунду уворачиваться от летящих в меня баскетбольных мячей.

– Ты уверена, что с тобой все в порядке? – спрашивает Мэйси, хмуро глядя на то, как я шевелю пальцами и трясу рукой.

Я сразу же перестаю.

– Уверена. Все путем. – Мне не хочется, чтобы Мэйси поднимала шум из-за того, что могло бы закончиться куда хуже.

Она качает головой, но больше не говорит про баскетбольный мяч. И даже если она смотрит волком на кого-то из моих одноклассниц, я не стану ее упрекать. Если бы кто-то вздумал пакостить ей, я бы тоже разозлилась.

Однако тему надо сменить, и я спрашиваю:

– Что это такое? – показав на надетые на ней черный гимнастический купальник, лосины и расшитую блестками юбку.

– Я состою в нашей танцевальной команде, – с горделивой улыбкой отвечает она. – И в пятницу на собрании болельщиков исполню одну из сольных партий.

– Да ну? Шикарно! – взвизгиваю я, хотя никогда не была поклонницей школьных танцевальных команд. Но Мэйси от этого явно в восторге, и мне этого достаточно.

– Да. Я буду танцевать под… – Она осекается, когда тренер свистит в свисток.

– Что это значит? – спрашиваю я.

– Конец урока. А поскольку он на сегодня последний, то ты свободна. – Мэйси ухмыляется: – У меня сейчас будет двухчасовая танцевальная тренировка, но, когда она закончится, я тебя найду, и мы сможем вместе пойти на ужин. Если, конечно, не произойдет еще одно землетрясение.

Сегодня нас трясло еще несколько раз – ничего существенного, обыкновенные афтершоки, – но большинству учеников, включая меня, они изрядно потрепали нервы.

– Надо же, кто бы мог подумать, что за четыре дня в центре Аляски я переживу больше землетрясений, чем за всю мою жизнь, проведенную на побережье Калифорнии?

– Да, странно, – с озадаченным видом соглашается Мэйси. – Конечно, время от времени у нас тут бывают землетрясения, но мы давно не видели стольких подряд. А может, вообще никогда. Должно быть, ты привезла их с собой.

– Извини, – шучу я. – Я постараюсь сбавить обороты.

– Да, сбавь, – с улыбкой отвечает она. – Увидимся после тренировки.

– Ага.

Я машу ей рукой и иду в раздевалку. Пока я переодеваюсь, никто меня не беспокоит, но никто также и не пытается со мной заговорить. А сама я перестала делать попытки завести разговор еще незадолго до обеда. Когда меня раз за разом подчеркнуто игнорируют, я быстро соображаю, что к чему.

Переодевшись за рекордно короткое время, я хватаю свой рюкзак и выхожу. Наверное, сейчас мне следовало бы пойти в мою комнату и начать делать домашнее задание, но я не привыкла все время сидеть в одном и том же помещении.

Дома я все время проводила на открытом воздухе – в бассейне, на пляже, на пробежке в парке. Даже домашние задания я делала, сидя на качелях, установленных на нашем крыльце, и глядя на закат над океаном.

После такого нелегко почти все время торчать в четырех стенах.

Может, подняться в комнату и надеть все эти теплые одежки, чтобы пойти погулять? Но мне совсем не улыбается перспектива напялить на себя половину содержимого стенного шкафа, чтобы бросить вызов здешним морозам, так что в конце концов я выбираю компромисс. Поброжу-ка я по замку, исследуя его, ведь, хотя сегодня я уже много где побывала, ходя на уроки, здесь есть еще немало мест, которые мне незнакомы.

В голове у меня мелькает предостережение, которое Джексон сделал мне в самый первый день, но ведь тогда был поздний вечер, почти ночь. То, что солнце зашло пару часов назад, отнюдь не означает, что в коридорах сейчас небезопасно, ведь все здесь еще бодрствуют и ходят туда-сюда, общаясь друг с другом. И я совершенно определенно не собираюсь бояться тех, с кем вместе учусь. Марк и Куинн, конечно, были засранцы, но ведь они застали меня врасплох. Больше я ни за что такого не допущу. И ни за что не соглашусь превратиться в узницу в стенах собственной школы.

Подумав о Джексоне, я достаю из кармана телефон и открываю мой мессенджер. У меня шесть сообщений от Джексона – все они были отправлены во время землетрясения. Я их не открывала, потому что поначалу была слишком зла на него и не хотела выяснять, что он пытается сказать. Затем я не стала их открывать, поскольку не желала, чтобы кто-нибудь видел, как я буду их читать. Мои эмоции обычно написаны у меня на лице, и мне совершенно не нужно, чтобы кто-то узнал о моих чувствах к Джексону, тем более что теперь я понятия не имею, будут ли у меня с ним отношения или нет.

Первое сообщение пришло через несколько минут после окончания урока по британской литературе.

Джексон: Я думал, что встречу тебя в изостудии, но тебя нет. Ты что, заблудилась?(Подмигивающий смайлик).

Еще несколько секунд – и приходит второе сообщение.

Джексон: Поисково-спасательная операция не нужна? (Удивленный смайлик).

Третье сообщение пришло почти сразу после второго, после чего быстро последовали следующие три.

Джексон: Прости, что надоедаю, я просто хочу узнать, нет ли у тебя проблем. Тебе же не досаждают Марк и Куинн?

Джексон: Ты в порядке?

Джексон: Я беспокоюсь. Просто подтверди, что эти козлы не подстерегли тебя опять. С тобой все хорошо?

Джексон: Грейс?

Я помню, как эти сообщения приходили на мой телефон во время землетрясения, и оставляла их без внимания. Но теперь, прочитав их, я испытываю чувство вины. Нет, не потому, что не ответила на них сразу – как-никак тогда было землетрясение.

И я определенно не обязана ему отвечать только потому, что он того хочет. Но я чувствую себя виноватой из-за того, что так накинулась на него в изостудии, когда он просто-напросто беспокоился обо мне. И из-за того, что я так долго не отвечала ему, хотя в своих сообщениях он даже извинился, чего, как и произнесения слова «пожалуйста», великий Джексон Вега – я в этом уверена – не делает почти никогда.

Тогда, в чулане для хранения художественных принадлежностей, я думала только об одном – о том, как мне неловко, что он цапается с Флинтом и выставляет меня на посмешище. Тогда я не подумала, что он находится там из-за тревоги обо мне, а с Флинтом сцепился потому, что нервы у него сдали.

В моей прежней школе мне показалось бы нелепым и, возможно, даже стремным, если бы какой-то парень так беспокоился обо мне. Но беспокойство Джексона вполне объяснимо, ведь ему уже дважды приходилось меня спасать, да еще последние его сообщения пришли на мой телефон в разгар долбаного землетрясения, которое так всех взволновало, что потом на всех уроках каждый учитель минут десять распинался о правилах безопасного поведения во время землетрясений.

Если все вокруг так распсиховались из-за этого землетрясения, то чего же возмущаться тем, что Джексон тоже психанул.

Потому что я переживаю из-за того, что заставила его так долго ждать ответа, я отправляю ему сразу три сообщения подряд.

Я: Прости, была занята и не проверяла телефон.

Я: Ты занят? Хочешь поисследовать замок вместе со мной?

Я: И знаешь, ты так и не сообщил мне, в чем состоит соль той шутки про пирата.

Когда он не отвечает сразу, я сую телефон в карман блейзера и забредаю в один из боковых коридоров, понятия не имея, куда он меня приведет.

Прохожу мимо помещения, где двое человек в белых костюмах и защитных масках занимаются фехтованием, наблюдаю за ними несколько секунд, затем иду мимо комнаты, в которой кудрявый парень играет на саксофоне. Я узнаю мелодию – это «Autumn Leaves», и от ее звуков у меня подгибаются колени.

В 1958 году Кэннонболл Эддерли записал джазовый альбом под названием «Somethin’ Else». Среди исполнителей там были также Майлс Дэвис и Арт Блейки, и у моего отца этот альбом был любимым – особенно песня «Autumn Leaves». Работая по дому, он ставил его снова и снова, так что мне пришлось выслушать эти композиции по меньшей мере раз сто, причем отец подробно разбирал каждую ноту, объясняя опять и опять, почему Эддерли был такой гениальный музыкант.

Тот месяц, который прошел после гибели моих родителей, это, наверное, самый долгий промежуток времени в моей жизни, в течение которого я ни разу не услышала эту песню, и то, что она звучит сейчас, это, похоже, знак. А также удар под дых.

На глаза мои наворачиваются слезы, и мне хочется одного – поскорее уйти. Я поворачиваюсь и бросаюсь наутек, не разбирая дороги, зная только, что надо спасаться, бежать со всех ног.

Добежав до черной лестницы, я взбираюсь все выше, выше и выше, пока не поднимаюсь на самую высокую башню. Большая ее часть занята комнатой с закрытой дверью, но рядом есть помещение поменьше, с огромным окном – единственным из всех, виденных мною в этом замке, на котором не задернуты шторы. Выходит оно на фасад, и, хотя снаружи уже темно, вид отсюда все равно великолепный – освещенный фонарями снег и темно-синее небо, усеянное бесчисленным множеством звезд.

Все стены здесь занимают встроенные книжные шкафы, есть также несколько мягких удобных кресел. Это определенно что-то вроде читального уголка: здесь есть все, от классики до Стивена Кинга, – но я пришла сюда не затем, чтобы читать, как бы я ни любила это занятие.

Вместо чтения я опускаюсь на одно из кресел и наконец даю волю слезам.

Они льются ручьями – так я не плакала со времени похорон и сейчас не уверена, что смогу остановиться. Горе терзает меня, как бешеный зверь, и у меня все болит.

Я пытаюсь плакать тихо – мне совсем не хочется привлекать к себе внимание, – но это нелегко, ведь мне так больно. Я обхватываю себя руками и начинаю раскачиваться, желая унять боль и изо всех сил стараясь держать себя в руках, хотя все внутри меня разваливается на куски.

Но из этого ничего не выходит. Слезы все текут и текут, и грудь разрывают надрывные рыдания.

Не знаю, сколько времени я сижу здесь, борясь с болью и одиночеством, порожденными внезапной потерей моих родителей, а затем, месяц спустя, и всего привычного мне уклада жизни, – но за это время небо из темно-синего успело стать черным как смоль.

А слезы успели иссякнуть.

Почему-то из-за того, что у меня закончились слезы, мое тело стало болеть еще больше.

Но сколько бы я тут ни сидела, мне все равно ничего не изменить. А значит, я могу с тем же успехом встать и уйти. У Мэйси скоро закончится тренировка по танцам, и мне совершенно не хочется, чтобы она пошла искать меня.

Нельзя допустить, чтобы она или кто-то другой увидел меня такой, – именно эта мысль и побуждает меня встать. Но, повернувшись, я обнаруживаю, что рядом все-таки кто-то есть.

Джексон.

Глава 32

Это не совпадение, что денали и «отрицание» состоят из одних букв[12]

Джексон стоит на лестничной площадке, лицо его бесстрастно, но испытующий взгляд устремлен на меня.

Меня охватывает стыд, лицо мое вспыхивает, дыхание пресекается. Может, спросить его, сколько времени он тут стоит? Нет, на самом деле это неважно – ведь в любом случае он здесь уже достаточно долго.

Я жду, чтобы он что-то сказал – спросил опять, в порядке ли я, или велел мне перестать ныть, или еще что-нибудь в этом же духе.

Но он ничего не говорит.

А просто стоит, глядя на меня этими своими колдовскими глазами, пока у меня опять не перехватывает дыхание, на сей раз уже по другой причине.

– И-извини, – выдавливаю я из себя. – Мне надо идти.

Он не отвечает, я иду к лестнице, но он преграждает мне путь. Продолжая смотреть на меня, чуть склонив голову набок, как будто он пытается что-то понять, меж тем как я молюсь о том, чтобы земля разверзлась и поглотила меня.

Вот бы сейчас произошло еще одно землетрясение, думаю я. Сейчас для этого самое время.

Когда он наконец прерывает молчание, его голос звучит немного хрипло:

– Почему?

– Почему мне надо уйти? Или почему я плакала?

– Ни то, ни другое.

– Не знаю… что мне на это сказать. – Я делаю долгий выдох. – Послушай, прости, что в изостудии грозилась ударить тебя. Просто иногда ты бесишь.

Он вздергивает бровь, но в остальном его лицо остается бесстрастным.

– Ты тоже.

– Да. – Я деланно смеюсь и показываю на свои все еще мокрые щеки: – Я понимаю, почему ты можешь так считать.

Я стою от него в нескольких шагах, но он мигом подходит ко мне, так что между нами остается всего пара дюймов. У меня пересыхает во рту.

Я жду, чтобы он что-то сказал, но он молчит. Я жду, когда он дотронется до меня, но он не делает и этого. А просто стоит так близко, что я чувствую его дыхание на моей щеке. Так близко, что он наверняка чувствует мое дыхание на своей.

Но его темные глаза по-прежнему пусты.

Идут секунды, более похожие на минуты, пока он наконец не шепчет:

– Каково это?

– О чем ты? – недоумеваю я, немного опасаясь, что его ответ окажется частью какой-то шутки.

– Каково это – уметь давать волю своим чувствам?

– В каком смысле? Ты про то, что я плакала? – Меня опять обжигает стыд, и я пытаюсь вытереть со щек остатки слез. – Извини. Я не хотела, чтобы это кто-нибудь видел. Я…

– Дело не только в этом. Я хотел спросить: каково это – уметь показывать свои чувства, когда тебе того хочется, не беспокоясь о… – Он замолкает.

– О чем? – спрашиваю я. – Не беспокоясь о чем?

Несколько долгих секунд он просто смотрит на меня, затем качает головой и говорит:

– Неважно. – Он проходит мимо меня, открывает дверь комнаты и заходит внутрь.

Я гляжу ему вслед, не зная, что делать. Вроде бы наш разговор окончен, и он дал мне понять, что не задерживает меня, но дверь он оставил открытой, что выглядит как приглашение.

Я в нерешительности стою перед ней, когда он наконец высовывает из нее голову и спрашивает:

– Ты идешь?

Я захожу в комнату, следуя за ним, – как же иначе? Но я совершенно не готова к тому, что я там нахожу: у меня создается впечатление, что комната есть не что иное, как моя персональная Страна чудес.

Книги тут везде, их сложенные как попало стопки высятся на каждой горизонтальной поверхности.

В углу поставлены три гитары и набор ударных инструментов, на котором мне тут же хочется поиграть, как я играла на своем, когда он еще у меня был.

Когда у меня еще много чего было.

В центре комнаты стоит громадный черный кожаный диван с горами толстых мягких подушек, на которых хочется подремать.

Мне хочется все здесь потрогать, провести ладонями по набору ударных инструментов, чтобы почувствовать его душу. У меня еще хватает выдержки, чтобы не следовать моим порывам, но дается мне это нелегко. Настолько нелегко, что мне приходится засунуть руки в карманы блейзера, чтобы перестраховаться.

Потому что я только сейчас поняла, что это комната Джексона, и сказать, что для меня это неожиданно, – значит не сказать ничего.

Джексон, похоже, нисколько не интересуется тем, что его окружает, что не кажется мне странным, ведь все это его собственные вещи. Он видит, трогает и использует их каждый день. Но как же он может не обращать вообще никакого внимания на книги по искусству, сложенные на полу у дивана, или на гигантский фиолетовый кристалл на письменном столе? И что бы там ни думал он сам, лично мне не по себе от того, что я нахожусь тут вместе с ним.

Поскольку он ничего не говорит, я начинаю рассматривать картины, развешанные на стене, с их яркими, энергичными цветами и широкими мазками. А рядом с его письменным столом – глазам своим не верю – висит карандашный набросок женщины с растрепанными волосами и озорными глазами, одетой в широкое кимоно.

Я узнаю этот рисунок, во всяком случае, думаю, что узнаю, и подхожу ближе, чтобы рассмотреть его получше. И действительно…

– Это Климт! – говорю я.

– Да, – подтверждает он.

– Это был не вопрос. – Рисунок в рамке, и я стучу по стеклу в его правом нижнем углу, там, где художник поставил свою подпись. – Это подлинный Климт, а не репродукция.

На сей раз он не говорит ничего, даже «да».

– Ты так и будешь стоять столбом, засунув руки в карманы? – вопрошаю я. – И даже не ответишь?

– Ты только что сказала мне, что не задаешь вопросов.

– Верно, но это не значит, что я не хочу узнать историю этого рисунка.

Он пожимает плечами:

– Никакой истории нет.

– Рядом с твоим письменным столом висит подлинный Климт. За этим должна стоять какая-то история. – Мои руки дрожат, когда я снова касаюсь стекла. Я еще никогда не находилась так близко к произведению Климта.

– Мне понравился этот рисунок. Он напомнил мне кое-кого. И я его купил.

– И все? Это и есть твоя история? – Я в изумлении смотрю на него.

– Я же сказал тебе, что никакой истории нет. Это ты настаивала, что она есть. – Он склоняет голову набок и глядит на меня, сощурив глаза: – Или ты хочешь, чтобы я солгал?

– Я хочу, чтобы ты… – Я качаю головой и делаю еще один долгий выдох. – Я не знаю, чего хочу.

Он смеется – это первое проявление его эмоций с тех пор, как в изостудии он, напрягшись, спросил меня, действительно ли я в порядке.

– Мне знакомо это чувство.

Он стоит в нескольких ярдах от меня, и мне хочется, чтобы он был ближе, чтобы мы касались друг друга.

Но в то же время мне, разумеется, страшно дотронуться до него и еще более страшно, что он дотронется до меня. Находиться в его комнате – это уже слишком. И впервые видеть, как он нервно покусывает нижнюю губу, – тоже.

Если Джексон коснется меня, обнимет, поцелует, это будет настолько слишком, что я боюсь взорваться уже при первом прикосновении его губ к моим. Боюсь сгореть на месте. Если его рука коснется моей, я пропаду. Это едва не произошло, когда он принес меня в мою комнату после игры в снежки, притом это было до того, как он прислал мне вафли, до того, как проводил меня на урок и так очаровал своими сообщениями на мой телефон. И до того, как я увидела эту комнату.

Интересно, боится ли он того же? Вместо ответа он поворачивается и входит в соседнюю комнату – видимо, это его спальня. Но тут до него доходит, что я все еще разглядываю рисунок Климта, а также все остальные поразительные вещи, собранные здесь, и не следую за ним.

Он возвращается и приглашает меня в свою спальню.

– Идем. Я хочу тебе кое-что показать.

Я иду за ним, не задавая вопросов. Когда рядом был Флинт, мне порой становилось боязно оставаться с ним наедине. Все внутри меня кричит, что Джексон куда опаснее, чем Флинт, и все же мне совсем не страшно находиться с ним один на один в его спальне. С ним мне не будет страшно нигде, что бы мы ни делали, чем бы ни занимались.

Не знаю, глупо ли это с моей стороны или же, напротив, говорит о том, что я хорошо разбираюсь в людях. Впрочем, не все ли равно?

Джексон останавливается у своей кровати и берет с нее толстое красное одеяло. Затем открывает верхний ящик комода, достает из него пару перчаток на искусственном меху и бросает их мне.

– Надень их и пойдем со мной.

– Куда? – недоуменно спрашиваю я. Но следую за ним. Он надевает на меня перчатки.

Затем открывает окно, и внутрь врывается морозный воздух.

– Ты шутишь? Я туда не пойду. Там я заледенею.

Он оглядывается на меня и подмигивает. Подмигивает!

– С каких это пор ты начал подмигивать?

Он не отвечает, только кривит губы в улыбке. И, вылезши в окно, спрыгивает вниз, на находящийся в трех футах под башней парапет.

Мне следовало бы просто повернуться и уйти из этой комнаты, уйти от парня, который считает меня достаточно глупой, чтобы посреди Аляски в ноябре находиться на крыше, когда на мне надеты только блейзер и юбка.

Но, хотя мне и следовало бы уйти, я не уйду.

Потому что, когда рядом со мной оказывается этот парень, я теряю весь свой здравый смысл. А значит, делаю как раз то, чего делать нельзя, то есть в данном случае вслед за Джексоном вылезаю из окна и спрыгиваю вниз.

Глава 33

Не только у мадонны есть счастливая звезда

Как только я приземляюсь рядом с ним, – а лучше сказать, когда он осторожно ссаживает меня, заботясь о моей еще не зажившей лодыжке, – он накрывает меня одеялом, так что видны остаются только глаза. Не знаю, из чего сделано это одеяло, но едва оно окутывает меня, я перестаю дрожать. Нет, нельзя сказать, что мне тепло, но от гипотермии я явно не умру.

– А ты? – спрашиваю я, заметив, что на нем надета только толстовка с капюшоном. Она плотная, та же, которая была на нем, когда я видела его с Лией в беседке около пруда, но от такого мороза, как сейчас, она не защитит. – Мы могли бы накрыться этим одеялом вместе.

Он смеется:

– Мне не холодно, обо мне не беспокойся.

– Как же мне не беспокоиться о тебе? Ведь сейчас такая морозная погода.

Он пожимает плечами:

– Я к ней привык.

– То-то и оно. Мне надо задать тебе вопрос.

Он заметно напрягается:

– О чем?

– Ты инопланетянин?

На этот раз поднимаются обе его брови:

– Что-что?

– Ты инопланетянин? Это не такой уж шокирующий вопрос. Ведь ты только посмотри на себя. – Я машу рукой под одеялом.

– Я не могу посмотреть сам на себя. – Похоже, он позабавлен.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Вообще не понимаю. – Он наклоняется, и между его лицом и моим остается всего пара дюймов. – Тебе придется мне это объяснить.

– Можно подумать, ты не знаешь, что ты самый привлекательный парень из ныне живущих.

Джексон отшатывается, как будто я ударила его, и, по-моему, ему даже невдомек, что он дотрагивается до своего шрама.

– Серьезно?

– Ты же наверняка понимаешь, что этот шрам делает тебя чертовски сексуальным, не так ли?

– Нет. – Это короткий ответ. Простой. Лаконичный. И все же он показывает намного больше, чем мог бы захотеть Джексон.

– Не нет, а да. Чертовски. Сексуальным. – Повторяю я. – К тому же все вокруг лижут тебе зад.

– Не все. – Он многозначительно смотрит на меня.

– Почти все. И тебе никогда не бывает холодно.

– Бывает. – Он сжимает мою руку под одеялом. И он прав – его пальцы холодны. Но у него определенно нет обморожений, которые наверняка заработала бы я, если бы так долго простояла здесь в одной толстовке.

Я пристально смотрю на него и делаю вид, что, несмотря на холод, от прикосновения его руки к моей меня не обдает жар.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Давай проясним все сразу. Поскольку я, во-первых, самый привлекательный парень из ныне живущих, – говоря это, он самодовольно ухмыляется, – во-вторых, заставляю всех ползать передо мной на коленях и, в-третьих, не очень часто мерзну, ты решила, что я инопланетянин.

– А у тебя есть объяснение получше?

Он на мгновение задумывается.

– Вообще-то да.

– И какое?

– Я мог бы сказать тебе…

– Но тогда придется меня убить?

– Я не это собирался сказать.

– В самом деле? – Теперь уже я склоняю голову набок. – Так что ты собирался сказать?

– Я собирался сказать: ты не вынесешь правды.

Его лицо при этом абсолютно невозмутимо, но я все равно смеюсь – а как же иначе, если он цитирует фразу из фильма «Несколько хороших парней»?

– Так ты фанат старого кино? Или Тома Круза?

Он состраивает гримасу:

– Том Круз тут определенно ни при чем. Что касается старого кино, то я смотрел несколько тогдашних фильмов.

– Значит, если бы я упомянула маньяка, морившего женщин голодом и шившего платья из их кожи, ты бы знал, что я имею в виду…

– Буффало Билла из «Молчания ягнят».

Я ухмыляюсь:

– Тогда ты, возможно, все-таки не инопланетянин.

– Я точно не инопланетянин.

На какое-то время между нами повисает молчание. Но неловким его не назовешь. Вообще-то даже приятно немного помолчать. Но в конце концов мороз все же проникает под одеяло. Я обертываюсь плотнее и тихо спрашиваю:

– Ты скажешь мне, что мы тут делаем?

– Я же говорил, что сегодня покажу тебе мое любимое место.

– Это и есть твое любимое место? – Я с интересом оглядываюсь по сторонам, желая понять, что именно ему тут нравится.

– Отсюда все окрестности видны на многие мили, и никто мне здесь не докучает. К тому же… – Он смотрит на свой телефон, затем устремляет многозначительный взгляд на небо. – Минуты через три ты все поймешь.

– Появится северное сияние? – спрашиваю я, чувствуя радостное волнение. – Мне так хочется его увидеть.

– Мне жаль, но северное сияние можно увидеть только поздней ночью.

– Тогда что же… – Я осекаюсь, когда по небу пролетает гигантский огненный шар. Несколько секунд – и за ним летит еще один.

– Что это?

– Метеоритный дождь. Здесь их можно видеть нечасто, потому что большая их часть случается летом, а тогда у нас почти все время стоит день, вот они и не видны. Но когда метеоритный дождь бывает зимой, это довольно зрелищно.

Я ахаю, когда над нами пролетают еще три метеорита, оставляя за собой длинные светящиеся следы.

– Это не просто зрелищно – это невероятно.

– Я так и думал, что тебе понравится.

– Да, мне нравится. Очень. – Я гляжу на него, чувствуя внезапную робость, хотя не понимаю почему. – Спасибо.

Он не отвечает, но ответа я и не жду.

Мы стоим на парапете добрые полчаса, не разговаривая и даже почти не глядя друг на друга, а просто наблюдая за тем, как самое великолепное из всех когда-либо виденных мною зрелищ ярко озаряет небеса. И я наслаждаюсь каждой его секундой.

Все это странно, но, когда я гляжу на это бескрайнее небо, раскинувшееся над огромными заснеженными горами… это расставляет все по своим местам. Напоминает мне о том, как я, по большому счету, мала, как мимолетны мои проблемы и мое горе, какими бы мучительными и всеохватными они ни казались мне сейчас.

Быть может, именно этого Джексон и хотел, когда привел меня сюда.

Под конец мимо нас пролетают семь или восемь метеоритов подряд. Я не могу не ахать, когда они прочерчивают свои огненные пути по небесам. Когда метеоритный дождь завершается, я ожидаю, что почувствую разочарование, как по окончании по-настоящему хорошего фильма или фейерверка, разочарование от того, что нечто чудесное закончилось навсегда.

– Нам пора вернуться, – наконец говорит Джексон. – Мороз крепчает.

– Мне не холодно. Мне бы хотелось постоять здесь еще минуту или две, если ты не против.

Он наклоняет голову, словно говоря: само собой.

Мне столько всего хочется ему сказать, он столько всего сделал для меня за такое короткое время. Но я никак не могу подыскать подходящие слова и в конце концов просто говорю: спасибо.

Он смеется, но в его смехе нет ни капли веселости. Я не понимаю почему, пока не заглядываю в его глаза и не вижу, что они снова совершенно пусты. Это мне не нравится, не нравится совсем.

– Почему ты смеешься, когда я тебя благодарю? – спрашиваю я.

– Потому что тебе нет нужды за что-то благодарить меня, Грейс.

– Почему? Ты же был ко мне так добр…

– Вовсе нет.

– Не нет, а да. – Я развожу в стороны руки под окутывающим меня одеялом, словно говоря: только посмотри на это все. – Почему ты не хочешь это признать? Просто прими похвалу и иди дальше.

– Потому что я не заслуживаю твоей похвалы. – Эти слова, кажется, вырываются у него помимо воли, и теперь, когда они сказаны, он, похоже, чувствует себя не в своей тарелке. – Я просто делаю.

– Делаешь что? Свою работу? – У меня падает сердце. – Это мой дядя попросил тебя проявить ко мне доброту?

Он смеется, но в его смехе опять нет ни веселости, ни радости. Только глубокий цинизм, от которого мне на глаза наворачиваются слезы.

– Я последний человек, которого Фостер выбрал бы тебе в друзья.

Если бы я была более вежливой и питала к нему меньший интерес, я бы оставила сейчас эту тему. Но среди моих добродетелей никогда не фигурировала вежливость – для этого я слишком любопытна, – а потому я просто спрашиваю:

– Это еще почему?

– Потому что я отнюдь не добрый человек. И не творю добрых дел. Никогда. Так что с твоей стороны нелепо хвалить меня за то, как мои поступки воспринимаешь ты.

– Да ну? – Я бросаю на него скептический взгляд. – Может, для тебя это и новость, но ободрить девушку, которая пала духом, – это доброе дело. И отнести ее к ней в комнату, когда она растягивает лодыжку, и спасти ее от парней, которые воображают, будто их смертоносные шалости смешны, – это тоже добрые дела. Как и уговорить шеф-повара испечь ей вафли. Все это добрые дела.

Ему, похоже, неловко, но он не желает сдавать назад.

– Я делал это не для тебя.

– Да неужели? Тогда для кого?

Он может не отвечать. Само собой.

– Так я и думала. – Я ухмыляюсь: – Похоже, тебе все-таки придется признать, что ты сделал что-то хорошее. Уверяю тебя, за это тебя не сожгут на костре.

– Сжигают только ведьм.

Он говорит это так серьезно, что я не могу удержаться от смеха.

– Ну, тогда я уверена – нам с тобой ничего не грозит.

– Зря ты так в этом уверена.

Мне хочется спросить его, что он имеет в виду, но меня вдруг начинает бить неудержимая дрожь – как бы меня ни защищало это одеяло, тут стоит собачий холод, – и Джексон берет дело в свои руки:

– Пошли. Пора вернуть тебя в тепло.

С этим трудно спорить, ведь еще немного – и мои зубы начнут выбивать дробь. Но, посмотрев вверх, на окно, из которого мы вылезли, я не могу не спросить:

– Как же мы заберемся туда? Вернее, как туда заберусь я? – Одно дело – спрыгнуть из окна вниз и совсем другое – подтянуться и влезть в него обратно.

Но Джексон просто качает головой:

– Не беспокойся, Грейс. Я с тобой.

Прежде чем я успеваю понять, почему эти слова обжигают меня, как молния, он хватается за слив и, подтянувшись, оказывается внутри комнаты. На все про все уходит секунды полторы, и я должна признать, что я впечатлена. Меня впечатляет все, что он делает, хочет он того или нет. Меня впечатляет он сам.

Более того, он помогает мне не чувствовать себя такой одинокой как раз тогда, когда мне особенно одиноко.

Мгновение – и он высовывается наружу:

– Дай мне руки.

Я, не раздумывая, поднимаю руки, он сжимает мои предплечья и тянет меня вверх. И вот я уже внутри и стою в одном или двух дюймах от него.

И в кои-то веки его глаза не пусты, не мертвы. В них пылает огонь.

И их взгляд устремлен на меня.

Глава 34

В любви и землетрясениях все средства хороши

Я смотрю на него, не зная, чего мне ждать… и что делать. Одна половина моего сознания ожидает, что сейчас он отступит назад, а вторая надеется, что он этого не сделает. Одна половина гадает, каково это – поцеловаться с ним, а второй кажется, что надо немедля бежать, потому что, хотя Джексон, возможно, и не инопланетянин, он не похож ни на одного из тех парней, которых я когда-либо знала. И надо признать, что, как бы я его ни хотела, мне с ним не совладать.

В конце концов он так и не целует меня. Но и не отступает назад. Я тоже. И мы с ним стоим на месте не знаю как долго, он смотрит вниз, я вверх, и воздух между нами вязок, заряжен электричеством и полон напряжения.

Несмотря на мои опасения, я совершенно очарована как всем тем, что есть в Джексоне, так и всем тем, чего в нем нет. Я ожидаю, что он сделает ход, но этого не происходит. Он просто смотрит на меня этими своими темными, как полночь, глазами, и в них бурлят чувства, которые он показывает нечасто. Я вспоминаю вопрос, который Джексон задал мне недавно и с которого начался этот разговор.

Теперь у меня наконец есть ответ.

– Это тяжело, – говорю я, когда он снимает с моих плеч одеяло.

Он замирает:

– О чем ты?

– Ты спросил меня, каково это – не сдерживать свои чувства и давать им волю, как сделала я. Иногда это бывает тяжело и даже немного страшно. Но то, что ты сделал для меня сейчас… подарил мне чувство безопасности, которого я не испытывала уже давным-давно. Так что спасибо тебе.

– Грейс…

Я прижимаюсь к нему, так что мои груди касаются его груди. Не знаю, что я тут делаю. Я никогда в жизни не подбивала клиньев ни к одному парню, а Джексон далеко не абы кто. Я действую вслепую, но сейчас это неважно. Неважно все, кроме одного – чтобы я продолжала касаться его.

Мне хочется обнять его, прижаться к его телу. Почувствовать теплую силу его рук.

Однако на ощупь он вовсе не тепл, похоже, толстовка не спасает его от мороза, что бы он там ни говорил.

– Джексон, ты же замерз! – Я вырываю у него одеяло, накидываю на него, закутываю его им. Затем через одеяло быстро тру ладонями его руки, пытаясь вернуть ему хоть какое-то тепло.

– Со мной все нормально, – говорит он, пытаясь отступить назад.

– Какое там нормально. Ты такой холодный – я никогда не касалась кого-либо, от кого исходил бы такой холод.

– Со мной все нормально, – повторяет он и на этот раз все-таки делает шаг назад. И еще несколько шагов.

Все внутри меня замирает.

– Прости. Я не собиралась посягать на твое личное пространство… – Я осекаюсь, потому что не знаю, что еще можно сказать. Не знаю, что я сделала не так.

– Грейс… – Он тоже замолкает. Сейчас он выглядит совсем не так, как всегда. Сейчас в нем не чувствуется ни насмешливости, ни его обычной уверенности в себе, нет в нем и стоицизма, с которым он терпел меня, когда я кричала на него в изостудии.

Нет, в эту минуту он кажется мне… уязвимым.

В его глазах я вижу жажду, тоску, и это не оттого, что он хочет меня, а оттого, что я ему нужна. Нужно мое утешение. Мое прикосновение.

Я не могу ему отказать – это так же невозможно, как спрыгнуть с этой башни и полететь. И я иду вперед и вновь подхожу к нему вплотную, так что мое тело опять касается его. Затем обхватываю ладонями его лицо, глажу пальцами его высоченные скулы, его зазубренный шрам.

Дыхание в его груди пресекается – я слышу это, чувствую. И хотя мое сердце бьется сейчас раза в три быстрее обычного, я не отхожу назад. Я ослеплена, заворожена, покорена.

Я думаю только о нем.

Вижу только его.

Чую и слышу только его.

И таким правильным мне еще не казалось ничто и никогда.

– Я могу задать тебе вопрос?

Мгновение мне кажется, что он вот-вот сделает шаг назад, но нет, он не отодвигается от меня. Вместо этого он накидывает одеяло и на меня и обвивает руками мою талию, так что теперь оно окутывает нас обоих.

– Конечно.

– Кого напомнил тебе тот рисунок Климта, который ты купил?

– Тебя. – Он отвечает быстро и честно. – Только тогда я этого не знал.

И я тут же таю. Этот надломленный умопомрачительный парень затронул ту часть моей души, которая, как мне казалось, возможно, не существует. Которая хочет верить. Хочет надеяться. Хочет любить.

Мне хочется вцепиться в него, обнять, удержать рядом – но я не могу. Я парализована, мне страшно, что я хочу слишком много. Что мне слишком много нужно в мире, где все может исчезнуть в мгновение ока.

– Грейс. – Он произносит мое имя полушепотом, терпеливо ожидая, чтобы я на него посмотрела.

Но я не могу. Еще нет. Не теперь.

– Ты когда-нибудь… – Мой голос срывается, и я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Затем еще один вдох и еще один выдох. И пытаюсь еще раз: – Ты когда-нибудь хотел чего-либо так сильно, что тебе было страшно это взять?

– Да, – он кивает.

– Оно прямо здесь, только и ждет, что ты протянешь руку и схватишь его, но ты так боишься того, что будет, если ты вдруг потеряешь его, что ты так и не протягиваешь руки?

– Да, – опять говорит он тихим грудным голосом, от которого веет умиротворением.

Я задираю голову, пока наши взгляды не встречаются, и тогда я шепчу:

– И что же ты сделаешь?

Идут долгие секунды, он молчит. И ничего не делает. А просто смотрит на меня взглядом, в котором чувствуется такой же надлом, как в его душе.

– Я возьму это, – говорит он.

Затем наклоняется и припадает своими губами к моим.

Это не страстный поцелуй, не крепкий, и неистовым его уж никак не назовешь. Это просто соприкосновение губ, легкое, как снежинка.

Но на меня оно действует не меньше, чем самый пылкий поцелуй. А может быть, и больше.

И вдруг он с силой сжимает мои руки выше локтей и начинает целовать уже по-иному.

С участием губ, языка, зубов, создающих какофонию ощущений – наслаждения, отчаянности, желания, слившихся воедино. Он берет и берет у меня, но при этом дает мне еще больше.

Хорошо, что он держит меня, потому что голова моя кружится, колени слабеют, когда он проводит своим языком по моему, – я чувствую себя совсем как героиня любовного романа. Я целовалась и прежде, но ни один из тех поцелуев не был похож на этот. Я пытаюсь обвить руками его шею, но его пальцы сжимают мои бицепсы словно тиски, так что я остаюсь неподвижной и могу только принимать то, что мне дарит он.

А дарит он многое. Мое головокружение усиливается, колени слабеют еще больше, и мне кажется, что земля под моими ногами дрожит. А поцелуй все длится, длится.

Дрожь под моими ногами становится все сильнее, и тут до меня наконец доходит – дело не только в нашем поцелуе, земля действительно сотрясается, сотрясается опять.

– Землетрясение! – вскрикиваю я, оторвавшись от его губ.

Поначалу Джексон не слушает, его губы следуют за моими, как будто он хочет целовать меня вечно. И я едва не приникаю к нему опять – ведь я как-никак уроженка Калифорнии и знаю, что, если бы это землетрясение было по-настоящему опасным, картины бы уже падали со стен.

Но, должно быть, Джексон осознает угрозу как раз тогда, когда я готова забыть о ней, потому что он не только вдруг отпускает меня, но и мигом оказывается на другом конце комнаты.

Его руки сжимаются в кулаки, он делает глубокий вдох, потом еще, меж тем как земля продолжает трястись.

– Ничего страшного, – говорю я. – Это небольшое землетрясение, не то что сегодня утром. Оно сейчас закончится.

– Тебе надо уйти.

– Что? – Наверное, я не расслышала его. Не мог же он пару секунд назад целовать меня так жадно, а теперь вдруг потребовать, чтобы я ушла, произнеся это голосом таким же холодным, как эта стужа за окном. – Все хорошо.

– Нет, не хорошо! – рявкает он, и его эмоции сейчас прорываются только в голосе, поскольку лицо и глаза снова бесстрастны и пусты. – Тебе. Надо. Уйти.

– Джексон. – Я невольно тянусь к нему опять. – Пожалуйста…

Окно его спальни вдруг разбивается вдребезги, во все стороны летят осколки стекла. Это как взрыв, и я сдавленно вскрикиваю, когда осколки вонзаются мне в лоб над бровью, в шею, в щеку, в плечо.

– Уходи! – кричит Джексон, и на сей раз я не спорю, ведь сейчас он явно не контролирует себя.

Он надвигается на меня, его пальцы сгибаются и разгибаются, глаза горят как угли, лицо побледнело от ярости.

Я поворачиваюсь и бегу, хотя у меня и подгибаются колени, желая добраться до лестницы до того, как этот незнакомый мне страшный Джексон догонит меня.

Но из этого ничего не выходит.

Глава 35

Торт-мороженое «Аляска» – это не просто вкусный десерт

Я просыпаюсь в своей комнате с пластырями на щеке, шее и плече – и совершенно не помня, как я здесь оказалась.

В изножье моей кровати сидит по-турецки моя кузина, у двери стоит дядя Финн, а надо мной склонилась какая-то женщина, скорее всего, школьная медсестра. Со своими длинными, до талии, черными волосами, кроваво-красными ногтями и суровым лицом она нисколько не похожа на тех медсестер, которых я когда-либо видела прежде, но на шее у нее висит стетоскоп, а в руке она держит бинт.

– Как видишь, Финн, она уже пришла в себя. Я же тебе говорила, что действие успокоительного будет недолгим. – Она улыбается мне, и хотя это приветливая улыбка, вид у нее все равно устрашающий и грозный. Думаю, все дело в ее длинном носе, похожем на клюв, но, возможно, свою роль играет и лекарство, которое, судя по ее словам, она мне дала. Я в сознании, но чувствую себя как в тумане, как будто все вокруг не совсем таково, каким кажется на первый взгляд.

– Как ты себя чувствуешь, Грейс? – спрашивает она.

– Нормально, – отвечаю я, поскольку у меня ничего не болит. Мне тепло, и чувство такое, словно я плыву.

– В самом деле? Скажи, сколько пальцев я показываю сейчас?

– Три.

– Какой сегодня день?

– Вторник.

– Где ты находишься?

– На Аляске.

– Неплохо. – Она поворачивается к моему дяде: – Я же тебе говорила, что с ней все будет хорошо. Она потеряла немало крови, но…

– Джексон! – Ощущение тепла проходит, и я пытаюсь сесть. Как я могла забыть? – Как он? Он был… – Я осекаюсь, когда до меня доходит, что я понятия не имею, что сказать. Потому что не знаю, что именно произошло в той башне.

Я помню, как Джексон целовал меня… и, наверное, буду помнить это до конца жизни.

Я помню землетрясение.

Помню, как я бежала, хотя не знаю почему.

И помню кровь. Я знаю, что там была кровь, хотя опять-таки не понимаю почему.

– Не напрягайся, – говорит медсестра, похлопав меня по руке. – Ты все вспомнишь, только не насилуй себя.

Но у меня такое чувство, словно ничего я не вспомню – все словно размыто.

Какое же успокоительное средство мне дала эта медсестра?

– Мэйси? – Я поворачиваюсь к моей кузине. – Я…

– С Джексоном все в порядке, – отвечает она.

– Он тебя спас, – говорит мой дядя. – Он отнес тебя к нашей медсестре Мэриз до того, как ты истекла кровью.

– Истекла кровью?

– Когда разбилось окно, отлетевший осколок рассек артерию на твоей шее, – объясняет Мэриз. – Ты потеряла много крови.

– Артерию? – Я дотрагиваюсь до шеи, и меня охватывает ужас. Именно так погибла моя мать. От кровотечения до приезда «Скорой».

– Сейчас с тобой все хорошо. – Голос моего дяди звучит ободряюще. – К счастью, рядом с тобой был Джексон. Он остановил кровотечение и принес тебя к Мэриз до того…

– До того, как я умерла, – договариваю я.

Мой дядя бледнеет:

– Не думай об этом, Грейс. Сейчас с тобой все хорошо.

Потому что Джексон спас меня. Опять.

– Я хочу увидеть его.

– Разумеется, – соглашается дядя Финн. – Как только ты оправишься.

– Нет, я хочу увидеть его сейчас. – Я пытаюсь сбросить с себя одеяло, кажется, весящее тысячу фунтов. – Мне нужно убедиться, что с ним все хорошо. Нужно… – Я замолкаю. Не знаю, что мне нужно, знаю только, что мне необходимо увидеть Джексона. Увидеть его лицо, коснуться кожи, ощутить его дыхание, удостовериться, что с ним и в самом деле все нормально.

К тому же я просто сойду с ума, если не узнаю, что он думает о нашем поцелуе. И притом скоро.

– Эй, притормози. – Мэриз кладет руку мне на плечо и толкает меня обратно на кровать. – Ты можешь увидеться с Джексоном и завтра. А теперь тебе надо полежать и отдохнуть.

– Я не хочу отдыхать. Я хочу…

– Я знаю, чего ты хочешь, но сейчас это невозможно. Ты еще слаба. – Ее лицо становится суровее. – Думаю, ты не понимаешь, насколько серьезно то, что с тобой произошло. Тебе надо поправляться.

– Я прекрасно знаю, насколько серьезны кровотечения, – говорю я. Перед моими глазами на миг встает лицо моей матери, потом я моргаю, и оно пропадает. – Я же не собираюсь спускаться на сноуборде по склону Денали. Я просто хочу увидеть моего…

Я осекаюсь, потому что собиралась назвать Джексона моим бойфрендом, а это не так. Один-единственный поцелуй еще не делает парня твоим бойфрендом, даже если это был лучший поцелуй в твоей жизни. А может, и лучший поцелуй во всей мировой истории. То есть он был таким до того, как разлетелось стекло.

Я снова пытаюсь скинуть с себя одеяло, сделав вид, будто мне все по барабану, но по глазам Мэйси вижу, что получается это у меня неважно.

Мэриз и дядя Финн пристально смотрят на меня, хотя ни она, ни он никак не комментируют мою обмолвку. Мэриз опять накрывает меня одеялом и говорит:

– Веди себя хорошо, не то я вколю тебе еще одну порцию успокоительного. И на этот раз такого, которое вырубит тебя на несколько часов.

Эта угроза вполне реальна, я вижу это по ее глазам, так что больше я не настаиваю на том, что мне надо увидеть Джексона. Вместо этого я откидываюсь на подушки, как примерная пациентка.

– Я буду вести себя хорошо, – обещаю я. – Вам не придется колоть мне успокоительное.

– Посмотрим, – фыркает она. – Тебе нужен отдых, и моя задача состоит в том, чтобы ты его получила. А как – это уже твое дело.

– С ним все в порядке, – заверяет меня Мэйси, видя, что я больше ничего не говорю. – Честное слово, Грейс. Просто сейчас он занят приведением своей башни в порядок.

Ну да, там же все в крови. Если у тебя артериальное кровотечение, ее выливается много.

– Что, все так плохо? – Я понимаю, что это нелепо, но мне неловко оттого, что я залила своей кровью всю башню Джексона, и так напрягла стольких людей. – Ему нужна помощь?

– У меня все под контролем, – сухо говорит дядя Финн. – К счастью, в остальной части замка ущерб от землетрясения минимален, а потому все мои люди сейчас в башне Джексона.

– Это точно? – Этот вопрос адресован не дяде Финну, а Мэйси. Не знаю, почему я вдруг стала такой настойчивой, но у меня такое чувство, словно здесь что-то не так. Возможно, это просто из-за того, что лекарство так действует на мою голову, но избавиться от тревоги я не могу. Мне надо удостовериться, что у него все хорошо.

– Я клянусь тебе, Грейс, с Джексоном все под контролем. – Мэйси сжимает мою руку. – С ним все в порядке, его комнаты тоже скоро будут в порядке, и при землетрясении никто не пострадал. Так что расслабься.

Как можно расслабиться, когда у меня все еще сосет под ложечкой от страха? Но поскольку над душой у меня стоят дядя Финн, Мэриз и Мэйси, выбора у меня нет.

Хотя расслабляться мне вовсе не хочется, я делаю именно это. Может быть, если я стану более уступчивой, Мэриз и дядя Финн на какое-то время оставят меня в покое.

– Тебе не хочется пить, Грейс? – спрашивает Мэйси. – Хочешь соку?

И я вдруг осознаю, что меня мучает жажда. Сильная жажда. Не помню, когда мне так хотелось пить.

– Да, хочу. Соку. Или воды. Подойдет любое питье.

– Давай начнем с яблочно-клюквенного сока. Тебе нужна глюкоза.

– Зачем мне глюкоза? – спрашиваю я, беря из рук Мэйси небольшую бутылочку сока. Я выпиваю ее одним глотком и делаю вид, будто не вижу, какими взглядами обмениваются моя кузина и дядя Финн.

– Можно еще?

– Конечно. – В ее руке появляется еще одна бутылка, хотя я могла бы поклясться, что она даже не повернулась. Но мне слишком хочется пить, чтобы обращать на это внимание, и, пробормотав «спасибо», я беру у нее и вторую бутылку. Пытаюсь пить помедленнее, но в конце концов опять выпиваю все залпом.

Когда я допиваю сок, дядя Финн забирает у меня бутылку. Затем гладит меня по голове жестом, который так напоминает мне о моем отце, и говорит:

– Прости, Грейс.

– За что? – спрашиваю я, сбитая с толку этими словами и страдальческим выражением на его лице.

– Сначала горная болезнь, теперь землетрясение. Я пригласил тебя на Аляску, потому что хотел, чтобы ты чувствовала себя в безопасности, хотел помочь тебе обрести новый дом. Но вместо этого на тебя здесь валятся все несчастья.

– Но я вовсе не чувствую себя несчастной, – говорю я. Мне ясно, что он мне не верит, и я протягиваю к нему руку. – Аляска, конечно, совсем не похожа на Сан-Диего, но это не значит, что мне здесь плохо. Я думала, что тут будет скверно, но оказалось, что это не так.

Начиная свой ответ, я просто хотела успокоить моего дядю, но чем больше я говорю, тем сильнее осознаю, что говорю искренне. Да, на Аляске все кажется мне чужим, но, не прибудь я сюда, я бы не встретилась с Джексоном. Не было бы этого невероятного поцелуя. И я бы не жила вместе с моей двоюродной сестрой, дружба с которой, я в этом уверена, будет продолжаться всю нашу жизнь.

– К тому же горная болезнь у меня прошла. А землетрясения бывают и в Сан-Диего. – Я ухмыляюсь: – Наверное, только это и роднит Южную Калифорнию и Аляску.

– Да, но мне надо было более обстоятельно показать тебе Кэтмир. Наверное, мне казалось, что неведение убережет тебя.

– Вряд ли экскурсия по школе уберегла бы меня от землетрясения, дядя Финн.

Он улыбается грустной улыбкой:

– Я имел в виду не это, Грейс.

– А что? – Мой радар, несмотря на помехи, включается опять.

– Директор хотел сказать, что если ты начинаешь учиться в новой школе, то осваиваешься не сразу. На то, чтобы узнать все ходы и выходы, нужно время, – вновь вступает в разговор Мэриз, бросив на моего дядю взгляд, говорящий, что эти самые ходы и выходы сейчас лучше не обсуждать. – Уверена, что Мэйси тебе поможет. К тому же ты сообразительная девочка и, думаю, скоро станешь тут своей.

Сама я в этом далеко не уверена, но лучше с ней не спорить, ведь это только задержало бы здесь ее и моего дядю еще дольше.

И я меняю тему, надеясь, что, если мы закончим обсуждение медицинских аспектов моей проблемы, эти двое скорее уйдут:

– А как насчет остальных порезов? – Я касаюсь пластыря на щеке. – Они глубоки?

– Нет. Они заживут в два счета, и ни один из них не оставит шрама.

– Кроме того, что на шее.

– Да, – неохотно признает она. – На шее у тебя останется небольшой шрам.

– Думаю, это все-таки лучше, чем альтернатива, – глядя на нее с улыбкой, говорю я. – Спасибо, что вы позаботились обо мне.

– Не за что, Грейс. Ты образцовая пациентка.

Посмотрим, продолжит ли она так считать и после того, как ночью я тайком улизну из комнаты, чтобы добраться до Джексона. Я хочу увидеть его, хочу удостовериться, что он не пострадал. И выяснить, что он думает о нашем поцелуе. Вспоминает ли он его или же решил, что от меня слишком много проблем.

Еще мне хочется узнать, что происходило между тем моментом, когда разлетелось стекло, и тем, когда я оказалась в кабинете медсестры, а об этом мне может рассказать только он. Как скверно, что я ничего не могу вспомнить. Из-за этого я чувствую себя беспомощной, что очень неприятно. Меня терзает такая тревога, что, думаю, если бы не успокоительное, со мной случилась бы паническая атака.

– Нормально ли то, что я все еще чувствую себя такой сонной? – спрашиваю я не потому, что мне хочется спать, а для того, чтобы эти трое перестали стоять у меня над душой. Особенно мой дядя.

– Конечно, нормально, – отвечает Мэриз. – Вероятно, полностью действие успокоительного пройдет только к завтрашнему утру. – Она поворачивается к моему дяде: – Пойдем отсюда, Финн. Надо дать Грейс возможность отдохнуть. Я проведаю ее еще раз перед сном, а до тех пор положимся на Мэйси – если возникнут проблемы, она нас позовет.

– Разумеется, позову. – У Мэйси сейчас такой благонравный вид, какого я еще не видела ни у нее, ни у кого-то другого. Если бы я так сильно не хотела, чтобы дядя Финн ушел, я бы, наверное, рассмеялась.

– А что думаешь ты? – говорит мой дядя, гладя меня по голове. – Ты не против, если мы сейчас уйдем, чтобы ты смогла поспать?

– Конечно, не против. Было бы невежливо спать, пока вы здесь, но я так устала, дядя Финн. – Не только Мэйси может разводить елей.

– Ну, хорошо. Мэйси, пойдем с нами. Ты могла бы принести еды и себе, и Грейс. – Он смотрит на меня: – Наверное, тебе хочется есть?

Вообще-то, когда он это говорит, я в самом деле чувствую голод. Зверский голод.

– Да, я бы с удовольствием что-нибудь съела.

– Никакой плотной еды, – предупреждает меня Мэриз. – Суп и, возможно, пудинг. И, если тебя не стошнит, можно будет поговорить и о чем-то более сытном.

– Конечно. – Мэйси бросает на меня ободряющий взгляд, затем берет своего отца под руку. – Пойдем, папа. Надо принести Грейс еды до того, как ее сморит сон.

Она выходит, дядя Финн идет сразу за ней, и я говорю себе, что надо будет сделать ей что-нибудь по-настоящему приятное, чтобы отплатить за то, что она помогла мне избавиться от него.

После их ухода мне становится немного не по себе оттого, что я осталась наедине с этой медсестрой, но она, похоже, не прочь дать мне «поспать», чем я готова воспользоваться в полной мере. Теперь, когда действие успокоительного по большей части прошло, я чувствую себя так, будто меня переехала снегоуборочная машина… притом дважды. Я уверена, что это просто из-за потери крови, так что я не беспокоюсь. Но ощущение это отвратное.

Несколько минут проходит в молчании, но Мэриз, видимо, смекает, что я не сплю, потому что спрашивает:

– У тебя есть еще какие-то вопросы о твоем состоянии, Грейс?

– Нет, вопросов нет, – отвечаю я. Но тут мне приходит на ум один вопрос: – Собственно говоря, я бы хотела узнать, когда вы снимете мне швы.

– Швы? – Похоже, мой вопрос озадачил ее, чего я понять не могу.

– Ну, на разрыве артерии. Вы же наложили на него швы, не так ли? Или такие вещи делают только в «Анатомии страсти»?

– А, ну да. Конечно. – Теперь она, кажется, чувствует себя не в своей тарелке. – Швы, которые я наложила на твою артерию, рассосутся сами собой, так что не беспокойся.

– А те, что снаружи? Те, которые были наложены на рану?

– Они рассосутся тоже.

Ее ответ кажется мне странным, но я не медсестра, так что готова удовольствоваться им. Во всяком случае, до тех пор, пока она не продолжает:

– Кстати, не снимай повязку. Зайди ко мне завтра, и я поменяю ее, но сама не трогай ее по меньшей мере неделю.

– Неделю? А как же душ?

– Я дам тебе водонепроницаемую пленку, чтобы закрыть ею пластырь. Так он останется сухим, даже когда ты будешь мыть голову.

Что-то многовато работы для раны, которая вроде бы должна зажить нормально, но я не стану указывать ей на эту странность. Во всяком случае, пока. Вместо этого я просто говорю:

– Спасибо. – И, закрыв глаза, на этот раз действительно пытаюсь заснуть.

Но у меня ничего не выходит, потому что, какой бы сонной я себя ни чувствовала, тут что-то не так, в том числе то, что мою артерию зашила медсестра… а затем очень изумилась, едва я заговорила о швах. В Калифорнии такими вещами занимаются только врачи.

С другой стороны, тут ведь Аляска, и до ближайшего очага цивилизации отсюда надо ехать полтора часа. Возможно, естественно, что в Кэтмире школьная медсестра может делать куда больше, чем ее коллеги в других школах. Возможно, она медсестра высшей квалификации и потому имеет право прописывать успокоительные и латать артерии.

Как бы то ни было, я радуюсь, когда Мэйси наконец возвращается. Я продолжаю притворяться спящей, пока Мэриз не уходит, но, как только за ней закрывается дверь, я сажусь на кровати.

– Чего ты мне не говоришь? – спрашиваю я кузину, которая вскрикивает и едва не роняет поднос с едой.

– Я думала, ты спишь!

– Мне хотелось, чтобы Мэриз ушла, – говорю я и, скинув с себя одеяло, ставлю ноги на пол.

– Тебе надо сейчас же лечь, – делает мне замечание Мэйси.

– Мне надо выяснить, что случилось со мной на самом деле, – возражаю я. – Какова вообще вероятность того, что от землетрясения окно разлетится на куски и один из осколков рассечет мою артерию? По-моему, шансы на это невелики. И Мэриз почему-то сказала мне, чтобы я не смотрела на свой порез. В чем же тут суть?

– Наверное, она просто не хочет, чтобы ты распсиховалась из-за того, что шрам выглядит некрасиво.

Мэйси ставит поднос с ужином на свой письменный стол, но вместо того, чтобы повернуться ко мне, продолжает возиться с едой, пока у меня не иссякает терпение. Ведь какой смысл так возиться с мисками супа?

И я встаю на ноги, пытаясь не обращать внимания на головокружение, и иду к ней. Комната начинает ходить ходуном перед моими глазами, и я хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Всего лишь небольшой порез, как же. Да, похоже, плохи мои дела.

Мэйси оборачивается и, видя, что я едва держусь на ногах, кричит:

– Возвращайся в кровать! – Она хватает мою руку и кладет ее себе на плечи. – Пойдем, я тебе помогу.

– Скажи мне правду. Моя артерия в самом деле была просто рассечена? Или же мне чего-то не говорят? – спрашиваю я, отказываясь сдвинуться с места, пока она не ответит на мои вопросы.

– Твоя артерия была рассечена. Я сама видела кровь.

– Я спрашивала не об этом.

– Да, но это все, что я знаю. Меня же не было рядом, когда Джексон принес тебя к нашей медсестре. Я была на танцевальной тренировке.

– А, ну да. – Я вздыхаю, борясь с желанием вырвать у себя одну-две пряди волос. – Извини. Просто у меня такое чувство, словно в этой истории что-то не так.

– Не знаю, Грейс. Да, логика тут есть. Похоже, в последнее время тебе особенно не везет. Сначала сломался тот сук, а теперь разбилось окно. Все это как-то странно.

– Да, странности повсюду. Я тоже так считаю. Все это очень маловероятно. Просто не знаю, что и думать.

– Сейчас тебе не стоит думать ни о чем, кроме возвращения в кровать и сна. Мэриз убьет меня, если увидит, что ты разгуливаешь по комнате.

– Да, она самая устрашающая медсестра, которую я когда-либо видела, – говорю я, позволяя Мэйси довести меня до кровати.

– Не такая уж она и страшная. Просто… серьезная.

Проходя мимо моего письменного стола, я хватаю футляр для карандашей. Внутри него есть зеркальце, и я хочу посмотреть на мой порез.

– Да, можно сказать и так.

– Какой суп ты будешь есть? – спрашивает Мэйси, усаживая меня на кровать, простыня на которой кажется сейчас куда глаже, чем когда я встала. Что непонятно, ведь Мэйси все время находилась на другой стороне комнаты.

– Это сделала ты?

– Что именно?

– Поправила мою постель. Когда я встала с нее, она была измята.

– Да, я… э-э… – Она двигает рукой, словно разглаживает что-то.

– Когда? – Как же я проглядела? Я даже не видела, как она подходила к моей кровати.

– Я сделала это, когда ты стояла, держась за стену. Твои глаза были закрыты целую минуту, и я не хотела беспокоить тебя, пока ты приходила в себя.

Мне опять кажется, что тут что-то не так. Я была уверена, что, обнаружив меня на ногах, она бросилась ко мне сразу. Правда, из нас двоих под воздействием седативного средства находится не она, а я, ее же разум ничем не притуплен. Да и вообще, не все ли мне равно? Ведь моя измятая простыня разгладилась не сама собой.

– Спасибо, – говорю я, опять накрываясь одеялом.

– Не за что. – Все еще бледноватая, она снова берется за поднос с едой. – Я принесла картофельный суп, куриный с лапшой и кукурузный со сливками и свининой, поскольку не знала, какой суп тебе захочется съесть.

– По правде говоря, я такая голодная, что готова съесть все, что угодно. Выбери то, что тебе нравится, а то, что останется, отдай мне.

– Хм-м, нет, я не согласна. Ведь больная у нас – это ты.

– То-то и оно. Я так накачана успокоительным, что мне все равно, что есть. К тому же единственный суп, который я по-настоящему не люблю, – это томатный, так что просто дай мне любой.

В конце концов она дает мне кукурузный суп со сливками и свининой и миску консервированных персиков.

Половину своего супа я съедаю минуты за три. Мэйси ест в более спокойном темпе.

– Кстати, зачем ты вообще была в комнатах Джексона? Ведь он вроде бы тебя избегал.

Мне совсем не хочется рассказывать Мэйси о том, как я плакала. Не хочу ее беспокоить и не желаю, чтобы она в чем-то винила себя.

– Мы с ним разговорились, и он предложил показать мне метеоритный дождь.

– Метеоритный дождь? А объяснений получше у тебя нет?

– Это правда. И это было великолепно. Я никогда не видела таких ярких падающих звезд.

Она по-прежнему смотрит на меня с недоверием.

– А каким образом тебе удалось понаблюдать метеоритный дождь из его спальни?

– Мы были на парапете под окном спальни. И только-только залезли обратно, когда началось землетрясение.

– Землетрясение?

– Да, землетрясение. Подземные толчки, случившиеся сегодня около пяти тридцати. Должно быть, это были афтершоки после того землетрясения, которое произошло утром.

– Да, про землетрясение я знаю. Мы все его чувствовали.

– Тогда почему же ты говоришь сейчас со мной так, будто у меня не все дома?

– Да нет, что ты. Я просто подумала… Может, это и глупо, но что именно делали вы с Джексоном, когда начались подземные толчки?

Услышав этот вопрос, я замираю, и мой взгляд упирается в стену прямо над ее ухом. Но на самом деле неважно, куда я сейчас смотрю, потому что чувствую, как у меня горят щеки.

– О боже! Вы что… – Она понижает голос: – Ты что, трахалась с ним?

– Что? Нет! Конечно, нет! – Наверняка сейчас мои щеки из розовых стали ярко-красными. – Мы…

– Что?

– Целовались. Он меня целовал.

– И все? Вы просто целовались?

– Конечно, все! Я же познакомилась с этим парнем менее недели назад.

– Да, но… мне казалось…

– Что тебе казалось? Я ведь даже не уверена, что я вообще ему нравлюсь.

Мэйси, вероятно, хочет что-то сказать, но в конце концов просто качает головой и разглядывает свой суп, словно он вдруг стал самой интересной вещью на планете.

– Ты шутишь? – говорю я. – Зачем ты так? Я же ответила на все твои вопросы, так что ты должна ответить на мои.

– Я знаю. Просто… – Она осекается, услышав стук в дверь. Ну, конечно. – Наверное, это мой отец опять решил посмотреть, как ты. – Она встает. – Он не любит пассивно ждать в сторонке, особенно когда болеет кто-то из дорогих ему людей.

Я ставлю остатки супа на тумбочку и ныряю под одеяло.

– Ты не обидишься, если я притворюсь спящей? Сейчас я просто не в силах с кем-то говорить.

– Конечно, нет. Притворяйся сколько хочешь. Я дам ему посмотреть на тебя, а затем выставлю вон.

– Ты лучшая соседка по комнате на земле.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь к стене, а Мэйси идет открывать дверь. Я слышу низкое бормотание со стороны коридора, но не могу разобрать слов.

Видимо, это отец Мэйси, потому что она отвечает:

– Она в порядке. Поела супа и теперь спит.

Опять слышится низкий голос с той стороны двери, затем Мэйси спрашивает:

– Хочешь зайти и посмотреть на нее сам? Мэриз, наша медсестра, накачала ее успокоительным, и оно все еще действует.

Потом несколько неразборчивых слов – и Мэйси закрывает дверь.

– Ну, все, он ушел, – говорит она, но голос ее звучит как-то не так.

– Прости, что из-за меня тебе пришлось солгать своему отцу. Если ты хочешь позвать его обратно…

– Это был не мой отец.

– А кто? Кэм?

– Нет. – Видно, что ей немного не по себе. – Это был Джексон.

Я опять сажусь на кровати.

– Джексон? Он был тут? Почему ты его не впустила? – Я скидываю с себя одеяло, встаю с кровати, ищу свои кеды, но их нигде нет.

– Я пригласила его войти, но он отказался.

– Потому что ты сказала ему, что я сплю. – Я бросаю поиски обуви и иду к двери.

– Куда ты? – верещит Мэйси.

– А ты как думаешь? – Я открываю дверь. – За Джексоном.

Глава 36

Не вред, преступление

Я выхожу из комнаты, рассчитывая поймать Джексона в коридоре. Но там никого нет. Впрочем, он не мог уйти далеко, и я спешу к главной лестнице. Ведь мне известно, где расположены его комнаты, даже если там все еще находится бригада уборщиков.

В конце концов я нахожу его на лестнице, по которой он поднимается, перешагивая через три ступеньки. Однако он тут не один – рядом с ним поднимаются Лайам и Рафаэль, и все они, похоже, очень спешат.

Вероятно, мне следовало бы им не мешать, но это он приходил в мою комнату, а не наоборот. А значит, он хотел меня видеть.

Эта мысль и побуждает меня позвать его.

Он останавливается как вкопанный. Останавливаются они все и смотрят на меня одинаковыми пустыми глазами. Секунду я любуюсь всей этой мужской красотой, пока Джексон опять не начинает торопливо подниматься по ступенькам.

Лайам и Рафаэль еще секунду глядят на меня с этим их бесстрастным видом, который я терпеть не могу, затем едва заметно машут мне руками – притом Рафаэль еще и поднимает большой палец – и, повернувшись, бегут вниз.

– Что ты тут делаешь? – резко спрашивает Джексон и внезапно оказывается прямо передо мной. Из них троих только его лицо не бесстрастно – на нем написаны огорчение и отвращение к самому себе, и от пылающего взгляда его темных глаз меня пробирает дрожь.

– Мэйси сказала, что ты искал меня.

– Я не искал тебя. Я приходил, чтобы удостовериться, что ты в порядке.

Я развожу руками и самоуничижительно пожимаю плечами:

– Что ж, как видишь, со мной все хорошо.

Он фыркает:

– Это как посмотреть.

– Что ты имеешь в виду?

– А то, что вид у тебя такой, словно ты вот-вот упадешь. Не понимаю, что ты себе надумала, отправившись бродить по коридорам после того, как едва не истекла кровью. Возвращайся в кровать.

– Я не хочу возвращаться в кровать. Я хочу поговорить с тобой о том, что произошло.

Теперь его лицо не выражает ничего, абсолютно ничего. Тот Джексон, с которым я наблюдала метеоритный дождь, исчез без следа. Как и тот, который целовал меня так, что у меня подгибались колени, а сердце едва не разорвалось.

Сейчас он кажется мне чужаком. Холодным бесчувственным чужаком, который намерен игнорировать меня. Но он все же отвечает:

– Ты пострадала – вот что произошло.

– Произошло не только это. – Я протягиваю руку, желая коснуться его, но он отступает в сторону прежде, чем мои пальцы успевают дотронуться до его рубашки.

– Из всего, что происходило, только это и имеет значение.

У меня падает сердце. Выходит, для него не имеет значения и наш поцелуй.

Я молчу, не зная, что сказать. Затем задаю тот единственный вопрос, который не переставал жечь меня изнутри с тех самых пор, как я пришла в себя:

– Ты в порядке?

– Беспокоиться надо отнюдь не обо мне.

– Но я беспокоюсь о тебе. – Это еще то признание, тем более сейчас, когда он так старается положить конец всему, что было между нами, но ведь это чистая правда. – Ты выглядишь…

Его взгляд встречается с моим.

– Как?

– Не знаю. – Я пожимаю плечами. – Так, будто у тебя не все хорошо.

Он отводит глаза:

– У меня все нормально.

– Понятно. – Очевидно, что сейчас ему не хочется со мной говорить, и я делаю шаг назад. – Думаю, я…

– Прости меня. – Эти слова звучат так, будто их вырвали у него клещами.

– За что? – Его извинение ошеломляет меня.

– Я не уберег тебя.

– От землетрясения?

На миг его глаза снова встречаются с моими, и в них что-то мелькает. Что-то мощное, ужасное и всепоглощающее. Но, что бы это ни было, оно тут же исчезает, и его взгляд вновь перестает что-либо выражать.

– Много от чего.

– Насколько я понимаю, ты спас мне жизнь.

Он фыркает:

– То-то и оно – ты мало что понимаешь. А потому тебе надо вернуться в свою комнату и забыть обо всем, что было.

– Забыть о землетрясении? – спрашиваю я. – Или о том, как ты меня поцеловал? – Не знаю, как мне хватило смелости заговорить об этом… наверное, правда состоит в том, что мною руководит сейчас не смелость, а отчаяние. Мне необходимо узнать, что он думает и почему.

– Забудь вообще обо всем, – отвечает он.

– Ты же знаешь, что этого не будет. – Я снова протягиваю к нему руку, и на сей раз он не отшатывается. А просто смотрит, как я кладу ладонь ему на плечо, надеясь, что этот жест напомнит Джексону, каково это – прикасаться ко мне. Надеясь, что это сломает барьеры, которые он воздвиг между мною и собой.

– Ты должна забыть. Ты понятия не имеешь, что мы только что сделали.

– Мы поцеловались, Джексон. Больше мы не делали ничего. – Это было незабываемо, так мне кажется и теперь, но, по большому счету, это и в самом деле был всего лишь поцелуй.

– Я же тебе говорил, что здесь все обстоит по-другому. – Он сокрушенно ерошит пальцами свои волосы. – Неужели тебе непонятно? С самого своего приезда сюда ты была всего лишь пешкой, которую двигают по шахматной доске, чтобы получить желаемый результат. Но теперь… теперь мы повысили ставки. И это уже не игра.

– Значит, для тебя это было игрой?

– Ты меня не слушаешь. – Его глаза горят как угли от желания сдержать чувства, природа которых мне совершенно не ясна; как бы я ни тщилась, я ничего не могу понять. – С того момента, как я тебя поцеловал, с того момента, как ты пострадала, все изменилось. Тебе и раньше грозила опасность, но теперь…

Он замолкает, зубы его стиснуты, горло напряжено.

– Теперь я, можно сказать, намалевал на твоей спине мишень и пригласил всех желающих попытаться попасть в нее.

– Я не понимаю. Ты ничего не делал.

– Я все испортил. – Он делает шаг, быстрый, как одна из тех падающих звезд, и его лицо оказывается рядом с моим. – Послушай: тебе надо держаться подальше от меня, а мне от тебя.

От его слов меня пробирает холод, во рту пересыхает, а на ладонях выступает пот. Но я все равно не в силах уйти.

– Джексон, пожалуйста. Ты несешь какую-то чушь.

– Это потому, что ты не хочешь понять. – Он отходит назад. – Мне нужно идти.

Эти слова повисают между нами – темные, мрачные, – но он так и не уходит. А просто стоит на месте и смотрит на меня глазами, полными муки.

И тогда я делаю шаг вперед, так что наши тела соприкасаются, пусть и едва-едва.

Это не бог весть что, но и этого достаточно, чтобы меня снова пронизал жар, чтобы я снова ощутила удар током.

– Джексон, – шепчу я, потому что мои голосовые связки отказываются работать. Он не отвечает, но и не отодвигается.

Одну секунду, две он просто стоит, неотрывно глядя мне в глаза, и его тело касается моего.

Я снова шепчу его имя и вижу, что он начинает колебаться, чувствую, как его тело приникает к моему.

Но затем он вдруг отшатывается, и грубый голос режет меня, словно разбитое стекло:

– Держись подальше от меня, Грейс. – Он отворачивается, бежит, разом перескакивая через три ступеньки, и не останавливается, пока не добегает до лестничной площадки, находящейся футах в десяти внизу. – Только так ты сможешь выйти из этой школы живой.

– Это что, угроза? – потрясенно спрашиваю я.

– Угрожать – это не мое. – Эти его слова звучат как «мне просто нет нужды угрожать».

Прежде чем я успеваю что-то ответить, он кладет руки на чугунные перила и перемахивает через них. Я сдавленно вскрикиваю, бросаюсь к краю лестницы и смотрю вниз, боясь увидеть там его разбившееся тело. Но он не только не лежит бездыханный тремя этажами ниже – нет, его не видно вообще. Он исчез, растаял, как дым.

Глава 37

Не задавай вопрос, если не можешь вынести ответ

Я несколько секунд стою и смотрю туда, где должен быть Джексон, но где его нет. Не мог же он просто раствориться. Так не бывает.

Я начинаю спускаться вслед за ним, но успеваю преодолеть только четыре ступеньки, когда сзади слышится голос:

– Привет, Грейс! Куда ты?

Обернувшись, я вижу Лию, идущую по лестничной площадке. Она одета во все черное и выглядит очень женственно и просто офигенно. Опять-таки как всегда.

– Я хотела поговорить с Джексоном, но для меня он слишком уж прыток.

– Это не новость. Когда Джексон не желает быть пойманным, он бывает слишком прыток для всех. – Она касается моего плеча: – Но, Грейс, дорогая, как ты себя чувствуешь? Вид у тебя неважный.

Это наверняка еще слабо сказано, думаю я и потому просто качаю головой:

– Сегодня был странный день. И тяжелый.

– Так бывает всегда, если в деле замешан Джексон, – со смехом говорит она. – Сейчас тебе бы не помешало выпить еще одну порцию моего чая и поболтать. Надо будет как-нибудь устроить и то и другое.

– Да, конечно.

– А пока тебе, возможно, следовало бы догнать Джексона. Иначе кто знает, сколько еще времени он будет хандрить.

Да, хорошо бы, думаю я. Но я понятия не имею, куда он пошел, и вообще, в замке ли он сейчас или уже нет. А если его тут нет, то не могу же я гоняться за ним в пижаме.

А посему я просто вздыхаю и говорю:

– Думаю, мне сейчас лучше вернуться к себе. И, быть может, попытаться послать ему сообщение.

– Да, разумеется. – Мне кажется, что это звучит немного покровительственно, но, возможно, дело в просто в том, что я не в настроении. А потому, когда она говорит: «Давай я помогу тебе добраться до твоей комнаты. У тебя сейчас такой вид, словно ты вот-вот рухнешь», – я пытаюсь не раздражаться.

Да, я в самом деле чувствую себя так, словно вот-вот рухну, но, по-моему, это не касается никого, кроме меня самой. Особенно в этой школе, где физическая слабость, похоже, расценивается как порок.

Поэтому вместо ответа я опять смотрю вниз в поисках Джексона – безрезультатно, – после чего направляюсь обратно к своей комнате. Но, похоже, Лия опасается, что я могу в любой момент упасть, – она идет рядом, держа руку так, чтобы подхватить меня, если я начну падать. Но я не собираюсь этого делать, ведь на этой неделе от меня и так было предостаточно хлопот.

– Так что же с тобой произошло? – осведомляется она, пока мы медленно идем в мою комнату. – Я полагала, что увижу тебя на ужине, но тебя там не было.

– Да так, небольшой… несчастный случай.

– Это я вижу. – Она смотрит на мои пластыри. – Что-то серьезное? Вид у тебя такой, словно ты вступила в схватку с белым медведем. И проиграла.

Я качаю головой, смеясь.

– Когда случилось землетрясение, меня слегка задело осколками стекла. Ничего страшного.

– А, ну да. Землетрясение. – Она смотрит на меня. – Знаешь, после твоего приезда у нас тут было больше подземных толчков, чем за весь прошлый год. Я начинаю думать, что ты привезла их с собой из Калифорнии.

Я фыркаю:

– Да, сегодня мне это уже говорили. Но должна сказать, что в Калифорнии мне ни разу не доставалось от землетрясения так, как здесь.

– В самом деле? Ну, ты знаешь, что говорят об Аляске.

– «На север, в будущее»? – цитирую я девиз штата, который нашла в Интернете.

Она смеется:

– Скорее уж, все здесь рассчитано на то, чтобы убить тебя за десять секунд или меньше.

– Я думала, это изречение относится к Австралии.

– Уверена, что оно относится и к Аляске. – Она ухмыляется, но ее слова напоминают мне о том, какие беды могут случиться в здешних краях. Я после моего приезда всего лишь упала с дерева и была посечена осколками стекла, Лия же потеряла своего парня, а Джексон – своего брата.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я, когда мы подходим ближе к моей комнате.

– Я? – Похоже, она поражена. – Это же не меня, а тебя посекло осколками стекла.

– Нет, не физически. Я имела в виду… – Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. – Я имела в виду смерть Хадсона. Так как ты?

На мгновение, всего лишь на мгновение в ее глазах вспыхивает бешенство. Неистовое, неподдельное. Но она тут же моргает, и оно сменяется выражением самой что ни на есть заурядной любезности, которая мне кажется в сто раз хуже скрытого под нею гнева.

– Нормально, – отвечает она со странной улыбкой, от которой у меня щемит сердце. – Не скажу, что хорошо. Мне уже никогда не будет хорошо. Зато теперь я научилась говорить «нет» – думаю, это уже кое-что.

– Говорить «нет»?

– Да, об этом мы с тобой беседовали. Все хотят, чтобы я отпустила прошлое и просто продолжала жить дальше, но я не могу. Мне говорят, что можно ничего не менять, что Джексон отличная замена…

– Джексон? – Все мое тело напрягается, когда она вот так упоминает его имя. Не может быть, чтобы она говорила серьезно… или же все-таки может?

– Да, я понимаю, это нелепо. Ведь они с Хадсоном так не похожи. И в отличие от него мне нет дела до семейных династий или соотношения сил. Мне просто хочется, чтобы Хадсон вернулся.

Я потрясена новостью о том, что окружающие видят Лию рядом с Джексоном и ее намеком на то, что он не против. Но когда она говорит об этом, у нее делается такой беззащитный вид, что у меня опять начинает щемить сердце.

Однако это немыслимо. Тогда бы он меня не обнимал, не целовал. Он делал это совсем не так, как мог бы делать парень, думающий о другой. Он обнимал и целовал, желая меня так же неистово, как и я его.

Да, несколько минут назад на лестнице он пытался откреститься от того, что было, но от такого откреститься невозможно. Ведь я никогда прежде не испытывала ничего подобного, и я готова поклясться, что и он тоже.

Тогда что же происходит? Куда клонит Лия? И почему она решила поговорить об этом именно со мной?

У меня нет ответов на эти вопросы, и я вряд ли смогу их узнать, стоя здесь, в коридоре. Тем более теперь, когда мой мозг все еще затуманен действием успокоительного и потерей крови, из-за которых я почти не чувствую своего тела.

К счастью, мы уже добрались до двери нашей с Мэйси комнаты. Я вконец измотана и жду не дождусь, когда вновь окажусь в моей кровати. И избавлюсь от Лии, во всяком случае, теперь, когда я еще не поняла, в чем дело – в моей паранойе или же в том, что она пытается вбить клин между мною и Джексоном, потому что считает его своим.

Если она и впрямь хочет отвратить меня от него, то у нее ничего не выйдет. Ведь я уже чувствую, что между мною и Джексоном есть какая-то связь. Я знаю, это странно, ведь пикировались мы с ним немало, но чем больше времени я с ним провожу, тем больше мне хочется проводить с ним время и впредь. Как будто что-то толкает меня к нему, заставляет хотеть его. Так что ее хитроумная речь о том, что, дескать, все желают видеть ее и Джексона вместе по соображениям каких-то там семейных династий, ничего не изменит.

Я поднимаю руку, чтобы постучать, – я так торопилась догнать неуловимого Джексона Вегу, что забыла взять ключ, – но дверь распахивается еще до того, как мой кулак касается ее.

– Вот ты где! – восклицает Мэйси. – Я уже собиралась идти искать тебя…

Увидев стоящую за моей спиной Лию, моя кузина замолкает.

– Привет, Лия. – Она нервно приглаживает волосы. – Как дела?

– Хорошо, – пренебрежительно роняет Лия, затем участливо поворачивается ко мне: – Отдохни как следует, хорошо, Грейс? Завтра я зайду проведать тебя и принесу особый травяной чай, чтобы ты поправлялась быстрее.

– Это необязательно. – Я прохожу сквозь занавес из нитей бус в свою комнату. – Спасибо, что проводила меня.

– Не за что. И мне нетрудно принести тебе чай. – Она мило улыбается. – Отдыхай.

– Да, конечно. Спасибо. – Я не даю себе труда улыбнуться в ответ.

– Спасибо, что ты привела ее обратно, – говорит Мэйси с благодарной улыбкой, которая выводит меня из себя.

Лия игнорирует ее.

– Если хочешь, я принесу тебе травяной чай прямо сейчас, Грейс.

– Спасибо, не надо. – Я небрежно машу рукой и плюхаюсь на кровать. – Думаю, я просто лягу спать.

Для наглядности укладываюсь в мою заново застеленную постель – Мэйси постаралась опять – и поворачиваюсь лицом к стене, а спиной к двери – и к Лии. Я понимаю, что это невежливо, но сейчас мне все равно. Сейчас я сыта по горло и этим разговором, и Лией. И не только из-за Джексона, но и из-за того, как грубо она ведет себя с Мэйси, как будто моя двоюродная сестра – это какой-то надоедливый щенок, грызущий ее кроссовки.

Со стороны двери доносится какое-то неясное бормотание – наверняка это моя кузина извиняется перед Лией за мою неучтивость, – затем дверь тихо затворяется.

Я тут же переворачиваюсь на другой бок – и сразу же вижу пакет печений и стакан сока, которые Мэйси оставила на моей тумбочке.

– Ты и в самом деле лучшая двоюродная сестра на свете, – говорю я, садясь. – Но ты же и сама это знаешь, не так ли?

– А как же, – соглашается она, сев рядом со мной. – Как ты себя чувствуешь?

– Хочешь услышать правду?

– Само собой.

– Ужасно. Мне надо было послушать тебя. – Но это же нелепо. И так бесит меня. Я всего-то пробежалась по коридору за Джексоном, а чувствую себя такой слабой, такой усталой.

– Это точно. – Она берет стакан сока и протягивает его мне: – Пей, неваляшка.

Я впервые начинаю думать о том, что, должно быть, потеряла немало крови.

И потому, взяв у нее стакан, в два глотка выпиваю сок и съедаю одно печенье, хотя мой желудок бунтует и мне совсем не хочется есть.

Мэйси пристально наблюдает за мной, затем одобрительно улыбается, когда я умудряюсь проглотить еще одно печенье и стакан воды. И только после этого спрашивает:

– Ну, ты расскажешь, как получилось, что ты побежала догонять Джексона, а вернулась в сопровождении Лии?

– Тут нечего рассказывать. Джексон сделал то же, что и всегда.

– То есть?

– Он исчез.

Мэйси кивает:

– А, ну да.

Я думаю о том, какой вид был у Джексона, когда я пыталась поговорить с ним на верхнем этаже, а затем вспоминаю слова Лии, вырвавшиеся у нее будто бы случайно.

Думаю о том, как Джексон ухитрялся помочь мне всякий раз, когда со мной что-то происходило, – и о том, как он с легкостью покидал меня опять и опять.

И мой и без того затуманенный рассудок начинает молить о пощаде.

– Нам обеим надо поспать, – говорит Мэйси, и я впервые замечаю, что она уже переоделась в пижаму. – Сейчас больше двух часов ночи.

– Неужели так поздно? Сколько же времени я пробыла в отключке?

– Достаточно долго. – Она обнимает меня и встает с моей кровати. – Спи. О сложностях и нюансах натуры Джексона Веги мы поговорим завтра.

Я киваю и пытаюсь последовать ее совету. Но не могу не думать о том, как сейчас уже поздно и сколько времени я потеряла. Должно быть, я пробыла без сознания куда дольше, чем думала, если сейчас действительно – я беру телефон и смотрю на время – 2.31 ночи.

У меня на телефоне есть несколько сообщений от Хезер – о том, какая гадость математический анализ, и о том, что она никак не может набраться смелости, чтобы поговорить с Вероникой – ее нынешним увлечением. Я отправляю ей пару ответных сообщений. Я ничего не пишу о том, что я едва избежала смерти, а только о том, что желаю ей успехов с Вероникой и матанализом. И немного жалуюсь на Джексона.

Она не отвечает – наверное, потому, что сейчас глубокая ночь. Я начинаю просматривать свои фотки в Инстаграме и, тупо глядя на них, не могу не думать о том, что происходило со мной во второй половине дня.

Действительно ли все было именно так, как сказала Мэриз? Действительно ли Джексон срочно принес меня к ней в кабинет и она накачала меня лекарствами, чтобы зашить «порез» на моей артерии? Или же случилось что-то еще, что-то такое, что объяснило бы и нервозность моего дяди, и решение Джексона держаться от меня подальше?

Из-за этих мыслей я продолжаю лежать, уставясь в потолок, до трех часов ночи.

И из-за них же в конце концов иду в ванную и закрываю за собой дверь.

И они же заставляют меня оторвать от кожи пластырь, который я обещала не снимать по крайней мере несколько дней, и воззриться на порез на моей шее.

А вернее, на два круглых отверстия примерно на дюйм ниже неровного разреза.

Глава 38

Ничто не говорит «ты мне нравишься» так ясно, как клыки у твоего горла

Нужно ли говорить, что заснуть после этого я не могу.

За следующие два часа я тысячу раз щупаю свое горло, ожидая, когда пройдет действие лекарств, среди которых, как я надеюсь, было и какое-то галлюциногенное вещество.

Потому что если это не галлюцинация, вызванная лекарством, то волноваться мне следует отнюдь не из-за рассеченных артерий и инопланетян.

Мне хочется встать и прогуляться, чтобы проветрить голову, но мои воспоминания о том, что произошло, все еще очень свежи. После минувшего дня и того, что я только что видела в зеркале, я могу совсем слететь с катушек, если случится еще что-нибудь. Особенно когда, бросив взгляд в окно, замечаю, что луна висит в небе очень высоко.

В нормальном мире это не имело бы никакого значения, но после того, как я попала сюда, понятие «нормальности» стало всего лишь далеким воспоминанием. Подумав об этом, я опять провожу пальцами по пластырю на шее, лихорадочно пытаясь сообразить, откуда же взялись эти два прокола.

Конечно, если бы я жила в романе ужасов, объяснение этим отметинам было бы очевидно, оно нашлось бы само собой. Но я не Брэм Стокер и здесь не Трансильвания, так что их причина должна быть другой.

Змея? Два укола в шею? Гадкий розыгрыш?

Что-то в этом духе. Просто я пока еще не поняла что.

Я не могу не вспомнить реплику Куинна о действии полной луны, и это отнюдь не помогает мне рассуждать логично. Как и предупреждения Мэйси о том, что Джексон и Флинт происходят из разных миров, что они слишком непохожи, чтобы им когда-нибудь удалось поладить.

Это наверняка от лекарств – наверняка.

Потому что та мысль, которая сейчас скользит по периферии моего сознания, – это совершенный абсурд. Полная дичь. Чудовищ не существует, есть только люди, которые творят чудовищные дела.

Такие, как вот это.

Если Мэриз не сделала мне два укола в шею, то это наверняка розыгрыш. Шутки Джексона. Наверняка. Другого разумного объяснения не существует.

Всю следующую пару часов я держусь за эту мысль, как мантру повторяя ее опять, опять и опять. Как только часы на моем телефоне показывают шесть часов утра, я немедленно иду в душ – но, следуя инструкциям Мэриз, не мочу пластырь на шее.

Ведь что я вообще знаю об укусах вампиров? Не хватало мне еще усугубить дело.

Но это, конечно же, не укус вампира. Просто сейчас я уже ничего не берусь утверждать.

Одевшись на этот раз в черную юбку, черные лосины и фиолетовую тенниску, я укладываю волосы так, чтобы закрыть ими пластырь на моей шее и порез на щеке, хватаю теплую толстовку с капюшоном и тихонько выбираюсь из комнаты до того, как звенит будильник Мэйси. Мне хочется разбудить ее и задать вопрос, жгущий сейчас мою душу, но я не желаю ей лгать.

Но я также не уверена и в том, что хочу рассказать ей правду.

Что касается Джексона… Если он мне солгал, то будьте уверены, я забью деревянный кол в его черное сердце. Да, я знаю, что это абсурд. Просто сейчас мне все по барабану.

Я иду по школе решительно, как спецагент на задании. Правда, у меня все еще немного кружится голова – сколько же крови я потеряла? – но я ни за что не останусь валяться в кровати, ожидая возможности с ним поговорить, не останусь ни на секунду.

До его башни я добираюсь минут за пять, что, наверное, может считаться рекордом, ведь она находится на противоположном конце замка. Но когда я начинаю колотить в дверь, никто мне не отвечает.

Я продолжаю колотить, но ответа все нет, тогда я пишу ему сообщение. Затем звоню. Затем начинаю колотить опять. Потому что не может же быть, чтобы его в самом деле не было в его комнатах, когда мне особенно нужны ответы.

Но его тут нет. Вот черт.

Обозленная, разочарованная и обеспокоенная куда больше, чем готова признать, я опускаюсь на одно из кресел в его читальном уголке и смотрю на окно, которое теперь забито досками и с которого все началось, чтобы можно было притвориться перед самой собой, что я не замечаю отсутствия ковра, который лежал тут вчера.

Затем я откидываюсь на спинку кресла и готовлюсь дожидаться Джексона Вегу.

Пятнадцать минут спустя я уже готова лезть на стену, полчаса спустя принимаюсь писать этому козлу оскорбительные сообщения, а сорок пять минут спустя подумываю о том, чтобы поджечь эту чертову башню… во всяком случае, до того как входит Мекай, у которого заспанный и немало позабавленный вид.

– Чему это ты улыбаешься? – не очень-то вежливо вопрошаю я.

– Грейс, классно смотришься, когда ты в брюзгливом настроении.

– Ничего не в брюзгливом.

– Ну да, ты очень зла и готова вырвать черное сердце из груди Джексона и растоптать его, так? – Он цитирует самое вопиющее из моих сообщений, наверное, рассчитывая смутить. Но смутить меня уже нельзя – ведь на шее у меня следы клыков. Следы клыков!

– Вот именно, – зло отвечаю я. – Чтобы не перефразировать Сильвию Плат.

– Ты хочешь сказать, чтобы не перефразировать ее, перевирая?

– Если ты будешь продолжать в том же духе, я разозлюсь и на тебя, – добавляю я. Он улыбается, но прежде, чем успевает сказать что-то такое, что заставило бы меня двинуть кулаком в его до нелепости смазливое лицо, я спрашиваю: – Где Джексон? И почему он прячется от меня? И показывает тебе мои сообщения?

– Он не прячется от тебя.

– Да ну? – Я подхожу к его двери и церемонно стучу. Ответа опять нет. – А я уверена, что прячется.

– В самом деле? А с какой стати ему прятаться от тебя? – Мекай складывает руки на груди и ухмыляется, подняв брови и склонив голову набок.

– Вот поэтому. – Я срываю с горла пластырь и поворачиваю голову, чтобы Мекай смог увидеть то, что видела я.

Я испытываю некое извращенное удовлетворение, наблюдая, как ухмылка сползает с его лица. Как округляются его глаза и потрясенно открывается рот.

– Что за черт? Кто тебя укусил?

О боже! Мой желудок восстает, и мне кажется, что сейчас меня вырвет. Он не стал отрицать, что меня кто-то укусил, а просто спросил, кто меня укусил, как будто ранки от укуса на моей шее – это совершенно нормально.

Как будто совершенно нормально, что в этой школе есть человек, а вернее, судя по формулировке его вопроса, много людей, которые кусают других.

От страха по спине бегут мурашки.

– Грейс? – спрашивает Мекай, когда я не отвечаю, пытаясь не впасть в истерику. – Кто тебя укусил?

– Что значит кто? – с трудом выдавливаю из себя я. – Джексон. Разве это не очевидно?

– Джексон? – Он качает головой, но взгляд у него при этом немного возбужденный. – Нет, это наверняка был не он.

– Как это не он? Конечно, он. Я была здесь, в башне, меня посекло осколками стекла, и Джексон укусил меня. Я в этом уверена.

– Ты помнишь, как это случилось? Помнишь, как он тебя укусил?

– Вообще-то нет. – Уверена, что сейчас у меня такой же взбудораженный вид, как и у него. – Но если это был не он, то кто?

– Понятия не имею. – Мекай достает телефон и что-то пишет.

У меня голова идет кругом. Из-за всего того, что он сказал, и всего того, что Мекай не сказал. Людей кусают только животные и… Нет, я еще не готова податься в эту степь. Не готова действительно произнести про себя это слово. Оно могло бы взорвать мой мозг.

– Клянусь богом, Мекай, если все это ваши шутки… Если это какой-то розыгрыш, какой-то прикол, состряпанный вашей шайкой, я вас всех прикончу, выпотрошу живьем и скормлю ваши потроха какому-нибудь голодному белому медведю. Это ясно?

– Вполне. – Его телефон вибрирует от пришедших на него сообщений, он читает их и мрачнеет еще больше. – Это точно был не Джексон.

Мурашки, бегающие у меня по спине, переходят в неудержимую дрожь, от которой мне становится трудно думать, трудно дышать.

– Откуда ты знаешь, что он не врет?

– Мне Джексон не лжет никогда. И сейчас он страшно распсиховался. – Его телефон гудит опять, он читает новые сообщения и продолжает: – Джексон просит тебя запастись терпением и никуда не уходить. Он возвращается и будет здесь через несколько часов.

– Возвращается? – Кажется, сейчас моя голова в самом деле взорвется. И тогда мне будет уже все равно, кто оставил на мне эти отметины и почему. – Откуда?

– С гор.

– С гор? Ты говоришь о Денали?

Отвечая, Мекай не смотрит на меня.

– Нет, он сейчас дальше.

– Дальше, чем… Насколько далеко?

Он качает головой:

– Тебе не стоит беспокоиться.

– Не говори мне, что мне не стоит беспокоиться. – Я тыкаю его в плечо: – Это у меня на шее красуются следы клыков от розыгрыша какого-то засранца, а Джексон последний, кто меня видел, если не считать здешней медсестры. Так что я буду беспокоиться, пока он не вернется и не объяснит, что к чему. Понятно?

– Понятно, понятно. – Он демонстративно трет плечо, делая вид, что ему больно. – Черт возьми, ты хорошо умеешь доносить суть своих слов.

– Можешь так и передать своему другу, скитающемуся по горам. Кстати, почему ты сам сейчас не психуешь по поводу следов клыков у меня на шее?

– Психую, и еще как! И Джексон психует. Психуем мы все.

– Да, но ты психуешь, потому что не знаешь, кто меня укусил. А не потому, что… Как бы это сказать? Не потому, что меня вообще укусили!

– Ага. – Он засовывает руки в карманы, глядя куда угодно, только не на меня. – Думаю, я предпочту, чтобы это тебе объяснил Джексон.

– Потому что он так же разговорчив, как и ты.

Сейчас я уже сыта по горло ими обоими, так что пошли они на фиг. Я и иду к лестнице.

Однако Мекай оказывается там до меня – этот парень явно может двигаться чертовски быстро, когда он того хочет, – и преграждает мне путь:

– Куда ты?

– Хочу вернуться к себе в комнату, чтобы взять рюкзак. У меня урок. – А также кузина, из которой я собираюсь вытрясти всю правду. Я пытаюсь обойти его сбоку, но он опять не дает мне пройти.

– Я же сказал, что Джексон хочет, чтобы ты оставалась на месте. Тебе надо просто… Не знаю, возьми какую-нибудь книгу и одеяло и посиди у огня.

– В этом камине нет огня.

– Сейчас я его разведу. Обещаю, это займет не более пяти минут.

– Мекай. – Я произношу его имя медленно и так спокойно, как только могу, но вижу, что от этого он только настораживается еще больше. Сообразительный парень.

– Да, Грейс?

– Если Джексон хочет, чтобы я оставалась на месте, то, возможно, и ему самому следовало сделать то же самое. А он сейчас находится на какой-то одному богу известной горе, в то время как я торчу здесь со следами укусов на шее, происхождение которых никто не может объяснить и которые я получила, когда была без сознания. – Меня снова пронизывает ужас, но я сосредоточиваюсь не на нем, а на злости, поскольку с ней куда легче иметь дело. – Полагаю, тебе понятно, почему в данную минуту мне плевать на то, чего хочет Джексон.

– Э-э… да. Более чем. – Он дарит мне улыбку, которая, надо полагать, как правило, помогает ему получать от жизни все, чего он хочет, и даже больше, но я ему не поддамся. Только не сейчас и не в этом деле. – А может, ты согласишься на компромисс? – предлагает он. – Ты пойдешь в свою комнату и будешь отдыхать, пока не вернется Джексон. Таким образом с тобой ничего не случится, и вы сможете разобраться во всем этом вместе.

– Ты в самом деле считаешь, что мне нужно прятаться от какого-то дебила, у которого есть то ли расшиватель, то ли ручная змея?

– Эти отметины оставил на тебе не расшиватель, Грейс. И не змея. Думаю, ты и сама это знаешь, иначе не колотила бы в дверь Джексона в шесть часов утра.

Когда он все-таки озвучивает эту скользкую тему, на меня снисходит покой. Возможно, это от лекарств, возможно, так у меня начинается шок, а может быть, дело просто в облегчении оттого, что кто-то наконец говорит со мною честно.

Как бы то ни было, я делаю глубокий вдох и проигрываю в голове мой первый разговор с Джексоном. «Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим». После чего спрашиваю, потому что мне хочется это услышать:

– Тогда что же оставило на мне эти следы?

Несколько бесконечных секунд Мекай не отвечает. А когда мне начинает казаться, что он так ничего и не скажет, говорит:

– Истина состоит в том, Грейс, что иногда правильным бывает самый очевидный ответ.

Глава 39

Когда тебе нужен галлюциноген, его никогда нет под рукой

После этого дивного откровения у нас с Мекаем не остается тем для беседы, если не считать того, что он настойчиво предлагает проводить меня до моей комнаты. Да и о чем нам с ним говорить, если я никак не могу решить, доверять ему или нет. Я же совсем не знаю этого парня. Да, Джексон ему доверяет, но Джексон сейчас бог знает где, так что это еще ничего не значит.

Как ничего не значит и то, что все последние пятнадцать минут мой телефон разрывается от сообщений, которые шлет мне Джексон. Но я уже писала ему, а он вместо ответа отправил ко мне Мекая. Так что теперь он может спросить Мекая, если ему хочется что-то узнать обо мне, потому что сама я не стану отвечать.

Можно ли это назвать ребячеством? Возможно. Благоразумно ли это? Еще как. Ведь сейчас я в таком настроении, что вполне могу написать нечто такое, о чем потом буду жалеть. Лучше успокоиться, остыть и поговорить с ним лично, когда он вернется. К тому же, если бы сейчас он попробовал мне солгать, я бы не оставила от наших с ним отношений камня на камне.

По дороге в мою комнату Мекай несколько раз пытается завести разговор, но я слишком потрясена, чтобы давать ему хоть сколько-нибудь развернутые ответы. Нет, я его не игнорирую, просто голова у меня идет кругом. Это наверняка кошмарный сон, говорю себе я. Это единственное разумное объяснение.

В конце концов Мекай оставляет свои попытки завязать светскую беседу, но вместо облегчения я чувствую только, что между нами повисает неловкое молчание.

Настолько неловкое, что, когда он доводит меня до моей двери, я ожидаю, что сейчас он поспешит уйти. Однако вместо этого он стоит и ждет, когда я отопру замок.

– Я не приглашаю тебя зайти, – говорю я, даже не потрудившись повернуть голову и взглянуть на него.

– Я на это и не рассчитывал. – Но как только я открываю дверь, он припечатывает ее ладонью, чтобы я не смогла закрыться. Внутрь он не заходит, а просто стоит у самого порога, не переступая его. Что кажется мне странным – ведь занавес из ниток бус, наверное, пребольно бьет его током, – но тут я вспоминаю одно из первых правил, о которых говорится в книгах и фильмах про вампиров.

Правило, гласящее, что они не могут зайти в помещение, если их туда кто-то не пригласит.

От этого еще больше сносит крышу – даже до того, как до меня доходит, что он не даст мне закрыть мою же собственную дверь, пока не сочтет нужным.

– Эй! Что ты делаешь? – Я хватаю его предплечье и тяну прочь от двери.

Он просто стряхивает мои руки, поведя плечом.

– Не беспокойся, я не собираюсь к тебе заходить. – Затем улыбается моей кузине: – Привет, Мэйси.

– Привет, Мекай. – У нее все еще заспанные глаза, и она одета в пижаму, что, вероятно, и объясняет, почему она не замечает, что между мной и Мекаем ведется силовое противоборство. В руке она держит чашку кофе, что говорит о том, что ее разбудили не мы, но я все равно рада, что она сейчас не в нижнем белье. – В чем дело?

– Ни в чем. Он уже собирался уходить. – Я бросаю на него предостерегающий взгляд.

Он даже не пытается изобразить смущение, а просто говорит:

– Джексон не хочет, чтобы она сегодня ходила на уроки.

– Хорошо, – не раздумывая, отвечает моя кузина.

– Хорошо? – вопрошаю я. – Джексон не может указывать мне…

– Мой отец уже сообщил учителям, что после того, что случилось вчера, на уроках ее не будет. Как говорится, великие умы мыслят одинаково. – Она сердито смотрит на меня: – Сейчас тебе полагается лежать в кровати.

– Ты останешься с ней? – спрашивает ее Мекай, прежде чем я успеваю хоть что-то сказать в свою защиту.

– Да, само собой. А что? В чем дело?

– Еще не знаю. Уверен, что как раз это Джексон и собирается выяснить.

Лицо Мэйси напрягается:

– А что, что-то не так?

– Еще не знаю, – Мекай кивком показывает на меня: – Пусть она расскажет тебе все сама.

– Послушай, я же стою здесь, перед тобой, что, скажешь, нет? А раз так, то ты можешь говорить со мной, а не через мою голову.

Мекай поднимает брови:

– Да ну? По-моему, я уже пытался это делать.

– Знаешь что? Выкуси. – Я состраиваю гримасу. – Ах да, я и забыла. Кто-то меня уже укусил.

Мэйси резко поворачивается ко мне:

– Что ты сказала?

– Она знает, Мэйс.

Моя кузина, и без того бледная, бледнеет еще больше.

– Что именно она знает, Мекай?

– Ты можешь идти, – говорю я ему, вцепившись в край двери и пытаясь закрыть ее и оттеснить его от порога.

– Послушай, Грейс, прости, мне правда очень жаль, – говорит он прежде, чем я успеваю закрыть дверь.

Я резко останавливаюсь.

– Это ты меня укусил?

– Что? Нет! Конечно, нет.

– Тогда тебе не за что извиняться. – Я вздыхаю, чувствуя, что моя ярость начала слабеть. – Я не злюсь на тебя лично, Мекай, я просто злюсь… злюсь и боюсь.

– Понятно. – Он мнется. – Означает ли это, что ты не злишься и на Джексона?

– О нет. Как раз для Джексона я и коплю всю свою злость, и не смей говорить ему, что это не так.

– Поверь мне, ничего такого я ему не скажу. – Мекай ухмыляется: – Мне совсем не улыбается оказаться в гуще этого конфликта. К тому же пора уже немного сбить с него спесь.

Я фыркаю:

– А тебе пора уходить. У меня есть кое-какие дела.

И закрываю дверь перед его носом. Теперь мы с Мэйси остались одни.

Я пытаюсь собраться с мыслями и сформулировать то, что хочу сказать. Но Мэйси опережает меня:

– Грейс, это не…

Я поворачиваюсь к ней:

– Я сейчас задам тебе один вопрос, Мэйси, и хочу, чтобы ты дала мне абсолютно честный ответ. А если ты этого не сделаешь… то я соберу вещи и вернусь в Калифорнию. Поживу с Хезер, подам прошение о наделении меня правами совершеннолетней, сделаю все, что будет нужно. Но я клянусь, что после этого ты никогда меня больше не увидишь и не получишь от меня никаких известий. Ты поняла?

Если такое вообще возможно, Мэйси бледнеет сильнее. У нее так округляются глаза, что, кажется, еще немного – и они займут половину ее лица. Но это не мешает ей кивнуть и тихо сказать:

– Да, поняла.

– Ты вампир? – Поверить не могу, что я задаю ей этот вопрос.

– Что? – Она энергично мотает головой: – Нет.

Меня охватывает неимоверное облегчение… во всяком случае, пока до меня не доходит, что ответ на один этот вопрос проблемы не решит. Вопросов у меня десятки.

– А твой отец вампир?

– Нет.

– Мой отец был вампиром?

– Конечно, нет. – Она протягивает ко мне руку: – О, Грейс, значит, вот чего ты боишься?

Я делаю долгий выдох, чувствуя, как меня отпускает страх.

– Сейчас я сама не понимаю, чего боюсь, Мэйси. Но раз уж ты, судя по твоей реакции, не считаешь, что я задаю тебе эти вопросы просто потому, что схожу с ума – и к тому же сейчас у меня на шее красуется след от укуса, – я принимаю как данность, что вампиры существуют.

– Да, они существуют.

– И учатся в этой школе.

Она кивает:

– Да.

– И Джексон вампир. – Я еле дышу, ожидая ее ответа.

– Думаю, об этом тебе лучше поговорить с ним самим, Грейс. Я хочу сказать, что…

– Мэйси. – Я забываю про свою злость и позволяю ей увидеть страх и бессилие, терзающие меня в эту минуту. – Пожалуйста.

Она не отвечает и просто смотрит на меня с несчастным видом.

– Я думала, мы не просто родственницы, а подруги.

– Так оно и есть. Само собой.

– Тогда скажи мне правду. Джексон. Вега. Вампир?

Мэйси вздыхает:

– Да.

Я ожидала этого ответа – и все равно он взрывается надо мной, словно граната. Мои колени подгибаются, я падаю и больно ударяюсь об пол.

– Грейс! – Мэйси тотчас оказывается рядом со мной. – Ты в порядке?

– Понятия не имею. – Я закрываю глаза и прислоняюсь затылком к двери. – Поэтому-то он и может находиться на морозе без куртки.

– Да.

– Значит, Лия…

– Да.

Я киваю.

– А Флинт?

– Нет-нет, Флинт определенно не вампир.

Я опять закрываю глаза, и меня захлестывает облегчение, во всяком случае, пока она не продолжает:

– Он…

– Что? – Я открываю один глаз. – Он – что?

– Я не уверена, что ты готова.

– А когда-нибудь я буду готова? Закончи, пожалуйста, свое предложение. Он…

– Он дракон.

Теперь я открываю оба глаза:

– Что ты сказала? Повтори.

Она вздыхает:

– Он дракон, Грейс. Флинт – дракон.

– Ну, конечно. Ты хочешь сказать, что у него есть… – Я поднимаю руки и машу ими.

– Да, у него есть крылья.

– И… огонь? – Я сама отвечаю на этот вопрос: – Ну, разумеется. Как же может быть иначе, если его зовут Флинт?[13]

Мой мозг плавится, плющится под весом всей этой новой информации. Кому вообще нужен ЛСД, если ты учишься среди чудовищ?

Но что-то подсказывает мне, что это еще не конец. Наверное, именно поэтому я и подкалываю ее:

– А кто тогда ты? Фея?

– Никакая я не фея, – с оскорбленным видом говорит она.

– Не фея, не вампир и не… дракон?

Мэйси опять вздыхает:

– Я ведьма, Грейс.

Я проигрываю эти слова у себя в голове один раз, другой. Из всего, что я выслушала за сегодняшний день, это кажется мне особенно нелепым.

– Что-что?

– Ты меня слышала. – Теперь она смотрит на меня с самодовольной ухмылкой: – И хочешь знать еще кое-что?

– Теперь уже нет, не хочу. Совсем. С меня хватит. Мой мозг…

– Ты тоже должна была стать ведьмой.

Глава 40

Бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться

Не может быть, говорю себе я. Это просто абсурд.

– Какая чушь. – В который раз за последние минуты я воззряюсь на мою двоюродную сестру так, будто сейчас она начнет летать по комнате на метле. – Какой бы розыгрыш ты ни замыслила, последнее твое утверждение – это уже слишком. Потому что, кем и чем я бы ни была, я не ведьма.

Я машу рукой, словно взмахивая волшебной палочкой.

– Как видишь, ничего не произошло. Никаких отравленных яблок или волшебных зеркал. Никакого волшебства. Так что я точно не могу быть ведьмой.

Мэйси смеется:

– Я и не говорю, что ты ведьма. Но, если бы твой отец не влюбился в твою мать, ты, скорее всего, стала бы ей.

– Погоди, ты утверждаешь, что мой отец был ведьмаком?

– Да. Как и мой. А я ведьма. Это у нас семейное.

Как это может быть?

– Что-то я не пойму. Как мой отец мог быть ведьмаком, а я ничего об этом не знала?

– Дело в том, что он потерял свою колдовскую силу, когда влюбился в твою мать. Ведьмы и ведьмаки не должны вступать в брак с обычными людьми – это разжижает их кровь. Поэтому, влюбившись в кого-то из таких людей, они… утрачивают свой дар.

– Значит, мой отец был ведьмаком, а потом перестал им быть. И поэтому я не стала ведьмой?

– Да, именно так.

– Ты морочишь мне голову, Мэйси? – Я не могу не задать этот вопрос. – Пытаешься разыграть меня, да?

– Нет, Грейс.

– Ты уверена?

Она обнимает меня:

– Еще бы.

Я сижу, пытаясь примириться с тем, что она говорит.

– И мой отец был не против? Он был готов утратить свой дар?

– Мой отец говорил, что да. Твой отец очень любил твою мать.

– Да, он ее любил. Они очень любили друг друга. – Я не могу не улыбнуться, вспомнив их. – Они не могли не касаться друг друга. Я все время твердила им, что это вульгарно, хотя, по правде сказать, это было довольно мило. То, что они продолжали любить друг друга даже после того, как прожили вместе столько лет.

– Это точно, – с печальным вздохом соглашается Мэйси.

– Стало быть, – говорю я, делая вид, что воспринимаю ее откровения спокойно, – моя родня – это ведьмы и ведьмаки?

– Да. Тебе это кажется странным?

– Немного. – Я смотрю на нее с любопытством. – И ты можешь… летать по комнате или что-то в этом духе?

– Чтобы доказать, что я не пытаюсь тебя разыграть? – Она выгибает бровь.

– Наверное.

– Нет, летать по комнате я не могу.

– Почему? – спрашиваю я, испытывая некоторое разочарование.

– Это же не какая-то книга, а реальная жизнь. Таких вещей просто не бывает.

– Что же ты за ведьма, если не можешь сделать то, что под силу одиннадцатилетнему ребенку?

– Выдумки Джоан Роулинг тут ни при чем. – Она взмахивает рукой, показывая на электрочайник, всегда стоящий на холодильнике, и от него сразу же начинает идти пар.

Я пытаюсь сказать себе, что чайник и так был включен, но тут же вижу, что его вилка даже не вставлена в розетку.

Однако это еще не конец. Моя двоюродная сестра опять машет рукой, что-то тихо бормочет, и я как зачарованная смотрю, как она заваривает чашку чая, не сходя со своего места рядом со мной.

– Это настоящий чай? – спрашиваю я, когда чашка проплывает через всю комнату и повисает в воздухе возле нас.

– Разумеется. – Она берет чашку и протягивает ее мне: – Хочешь?

Ну нет, сейчас я скорее выпью крысиный яд.

– Нет, спасибо.

Она пожимает плечами, подносит чай к своим губам и отпивает глоток.

– Почему ты не рассказала мне об этом, когда я приехала сюда? И твой отец тоже?

На ее лице отражается неловкость.

– Думаю, он собирался тебе сказать, но ты постоянно попадала в какие-то переделки, так что ему так и не представился случай просветить тебя.

– Наверное, сообщать, что монстры существуют, вообще нелегко. – Я качаю головой: – Поверить не могу, что это правда… просто не могу, и все.

– Можешь, можешь. – Она лукаво улыбается. – Иначе ты бы так не психовала.

– Я вовсе не психую. Ну да, я сижу на полу и не чувствую своих ног, но, по-моему, в остальном я неплохо справляюсь с ситуацией.

– Ну да, конечно. – Она ухмыляется: – Вот только все последние десять минут ты не говоришь, а верещишь.

– Я не… – Я замолкаю и прочищаю горло, потому что допускаю, что мой голос стал немного писклявым. – А чего ты ожидала? Ведь вы с Мекаем пытаетесь убедить меня, что я оказалась в менее кровавой версии «Игры престолов». И что пришла зима.

Мэйси смеется, затем поднимает одну бровь:

– Не можешь же ты в самом деле полагать, что эта версия «Игры престолов» менее кровава, а? Сколько раз ты здесь чуть не погибла?

– Да, но ведь это происходило случайно. Я хочу сказать… ведь все это было просто стечением обстоятельств, да?

– Возможно, – она кивает. – Может быть. Но Джексон психует, хотя такого с ним не бывало никогда, так что…

– Он психует, потому что меня кто-то укусил. Не он, а кто-то другой. – Я опять отдираю пластырь и поворачиваю голову, чтобы она увидела следы укуса под отметиной от пореза.

– А, так вот в чем дело? – В ее голосе звучит облегчение, что странно – ведь я только что сказала ей, что меня без моего разрешения укусил какой-то вампир.

Но спрашивают ли они разрешения, прежде чем укусить? И если да, то кому взбредет в голову дать такое разрешение? Это еще один из тех бесчисленных вопросов, которые мне не терпится задать Джексону.

– Я могу все это объяснить, – небрежно говорит Мэйси.

– Ну, давай, объясняй. – Я взмахиваю рукой: – Начинай, не стесняйся.

– Это сделала Мэриз.

– Ваша школьная медсестра? – Не понимаю, почему это так шокирует меня, но что есть, то есть. – Мэриз тоже вампир?

– Да. И у нее не было выбора. Она должна была укусить тебя, иначе ей бы не удалось заделать разрыв в твоей артерии.

Я прищуриваюсь.

– Я думала, это был порез.

– Нет, это был разрыв. И ты чуть не умерла. Собственно, ты бы сейчас не говорила со мной, если бы Джексон не оказался рядом и не спас тебя.

– Ты хочешь сказать, если бы он не отнес меня сразу в кабинет медсестры? – Мой голос опять срывается на писк.

– Я хочу сказать, если бы он не запечатал твою рану, чтобы не дать тебе истечь кровью, пока он нес тебя в кабинет медсестры. – Она ставит свой чай на пол и берет меня за руки. И, сжимая их, продолжает: – Яд вампира может иметь разные свойства – какие именно, зависит от того, чего он или она хочет добиться. Джексон не кусал тебя, но он использовал свой яд, чтобы запечатать твою рану. И, насколько я понимаю, немного перестарался, и Мэриз не смогла сразу добраться до нее, чтобы наложить швы.

– Значит, чтобы добраться до моей раны, она и укусила меня? – Я содрогаюсь при мысли о том, что ее зубы вонзались в мою шею. Когда я считала, что это был Джексон, это пугало меня, но не внушало мне отвращения. Но если речь идет о зубах кого-то другого, я так сказать не могу.

– Она укусила тебя, и если яд Джексона послужил коагулянтом, то ее яд подействовал на твою кровь как антикоагулянт. Это и позволило ей перебить действие яда Джексона и исцелить тебя.

– Значит, действие яда одного вампира может перебить действие яда другого?

– Не забывай, что сама я не вампир, а…

– Да, ты просто ведьма.

Она не обращает внимания на мои слова.

– Думаю, нет. Во всяком случае, не всегда. Но Мэриз старше, она более опытный вампир, и к тому же она умеет врачевать. Поэтому-то она и работает у нас медсестрой. Но, по словам моего отца, ей понадобилось все ее искусство и немало яда, чтобы нейтрализовать то, что сделал Джексон. Он очень хотел тебя спасти.

Что и говорить, это звучит хорошо. Но я все равно зла на него, хотя теперь уже не знаю почему. Разве что…

– Стало быть, ты утверждаешь, что в моей крови содержится яд двух вампиров?

Мэйси смеется:

– Я так и знала, что ты зациклишься на этой мысли.

– Извини, но как тут не зациклиться, если мне вспоминаются сразу все виденные мною фильмы про вампиров? Скажи, у меня не вырастут клыки?

Она начинает хохотать.

– Так да или нет? – хнычу я.

Она вытирает выступившие на глазах слезы, продолжая хихикать.

– Нет, Грейс, у тебя не вырастут клыки и ты не начнешь пить кровь. Но вообще-то ты сейчас жива только потому, что рядом с тобой находился вампир. И не просто вампир, а именно Джексон. Большинству остальных было бы очень нелегко удержаться от…

– …от того, чтобы не высосать из меня всю кровь? – заканчиваю я фразу, которую явно не хочет закончить моя двоюродная сестра.

– Ну, я бы сформулировала это иначе.

– Но это же правда, разве не так?

Мэйси не отвечает, а просто берет с пола свой чай и встает.

Я тоже встаю и иду за ней – ведь у меня еще так много вопросов. О вампирах. О ведьмах. О драконах. Как драконы могут существовать, если остальной мир об этом даже не подозревает?

И раз уж об этом зашла речь…

– А нет ли тут еще каких-то существ, о которых ты по забывчивости не упомянула? Не водятся ли у вас тут зомби, единороги…

– Оборотни?

– Да, оборотни.

– Я не говорила, что их тут нет, Грейс, а просто отвечала на твой вопрос.

Я сглатываю.

– Итак… вампиры, драконы, ведьмы, ведьмаки и оборотни.

– Ну, если говорить точно, то они скорее не оборотни, а человековолки.

Что ж, я совсем не против того, чтобы говорить точно.

– А в чем тут разница?

– Оборотням нужно полнолуние, а человековолки могут менять обличье в любое время. Как и драконы.

– Значит, Флинт может становиться драконом в любое время, стоит ему только захотеть?

– Флинт всегда дракон. Он может принимать как обличье дракона, так и обличье человека, это зависит только от его желания.

– У меня к тебе столько вопросов. И большая их часть начинается с «разве так бывает».

– Еще бы. – Она опять обнимает меня.

– А кто такие Марк и Куинн? – Я думаю о тех двух парнях, которые в мою первую ночь в Кэтмире хотели вытолкнуть меня на мороз. – Они человековолки?

– Да. И похоже, в полнолуние они склонны впадать в буйство. – Она досадливо качает головой: – Вот козлы.

– Кто бы спорил. Они и впрямь настоящие отморозки. – Я делаю паузу, поскольку кое-что приходит мне на ум. – Но они послушались Джексона, хотя он и вампир.

Мэйси фыркает:

– Разве ты не заметила? Джексона слушаются все.

– Это точно. – Например, вчера, перед уроком литературы, когда никто не решался войти в класс, пока там находился он. – А почему?

– Это долгая и странная история, и я с удовольствием ее тебе расскажу. Но сейчас я умираю от голода. Ты не будешь против, если на остальные твои вопросы я отвечу за завтраком, в кафетерии?

– Да, само собой. Но ведь ты, кажется, сказала Мекаю, что мы не станем выходить из нашей комнаты, пока Джексон не вернется?

– Я сказала ему, что мы не пойдем на уроки. К тому же если они распсиховались всего-навсего из-за этих следов укуса на твоей шее, то это вообще не проблема. Мы знаем, что это был за укус, и нам известно, что он безвреден. Так что давай быстренько позавтракаем и возвратимся в комнату еще до того, как вернется Джексон.

Она права, и я это знаю. К тому же я вовсе не обязана всегда делать то, чего хочет Джексон. Пусть все прочие обитатели этой школы и подчиняются ему, но я не какое-то сверхъестественное существо, а человек, и я ясно дам ему понять, что не стану играть по тем чудным, мудреным и диким правилам, которым следуют здесь все остальные.

– Хорошо, – говорю я. – Вообще-то мне тоже хочется есть.

– Еще бы. Это естественно после потери крови. – Мэйси заходит в ванную, держа в руках спортивные штаны и футболку.

Две минуты спустя Мэйси выходит, не только одетая, но и с красиво уложенными волосами, а лицо ее выглядит так, словно она полчаса накладывала макияж.

– Как тебе это удалось? – спрашиваю я.

– Просто немного волшебства. – Она подносит руку к лицу и шевелит пальцами. – Я так рада, что теперь ты знаешь. Это здорово облегчит мне жизнь.

– Кто бы сомневался. – Ощутив вдруг некоторую неуверенность в себе, я сдергиваю с письменного стола мою сумочку и достаю из ее внутреннего кармана персиковый блеск для губ. И провожу им по губам, пока мы идем к двери. – И как же именно ты пользуешься этим твоим волшебством?

– Ну, это умеют все ведьмы.

– Вообще-то, если бы ты умела летать, это было бы круче.

– Возможно. – Она закрывает за мной дверь. – Но я умею еще много чего такого, о чем ты пока не знаешь.

– Например? – живо интересуюсь я.

– Скоро узнаешь.

Глава 41

Вампиры, драконы и оборотни. Ну и ну!

Мы идем в кафетерий через помещения, забитые народом, – до первого урока остается тридцать пять минут, и, похоже, все обитатели школы хотят позавтракать именно в эти полчаса. Что вполне понятно – если бы я не беспокоилась по поводу следов клыков на моей шее, мне бы тоже не захотелось встать ни секундой раньше, чем это совершенно необходимо.

Теперь, когда я знаю, что к чему, все в Кэтмире кажется мне еще более странным. Люди проходят мимо, одни толкают меня и Мэйси, другие обходят нас стороной. Я смотрю на них и гадаю: вампир? Человековолк? Ведьма? Дракон? Это как оказаться в романе, написанном в жанре фэнтези… или в фильме ужасов.

Я пытаюсь угадать, кто из учеников есть кто, исходя из их отличительных признаков, но я понятия не имею, правильны ли мои догадки или нет. К примеру, мускулистые парни, стремительно несущиеся по вестибюлю, – это, наверное, человековолки, думаю я. Но ведь когда Джексон того хочет, он тоже движется с чертовской быстротой, так что я могу быть совершенно не права.

Вот бы узнать у Мэйси, верны ли мои догадки, но было бы невежливо на виду у всех шептаться с ней о том, к какому виду принадлежит тот или иной индивид или какова его идентичность, или как это у них там положено называть. К тому же тут, в вестибюле, нас могут услышать.

Но ведь, с другой стороны, мне просто необходимо знать, кто есть кто. Потому что, если я порежу палец в присутствии дракона, ему от этого будет ни тепло ни холодно, однако что случится, если это увидит вампир? Надо ли мне сразу бежать прочь или же беспокоиться не о чем и все будет нормально?

И зачем вампиры вообще ходят в кафетерий, если они пьют кровь? Да, я видела, как на вечеринке Джексон съел ту клубнику, но вчера за завтраком он так и не притронулся к еде. И теперь, думая о том завтраке, я вспоминаю, что остальные члены Ордена тоже ничего не ели.

И вот еще что – если Джексон в самом деле пьет кровь, то где он ее берет? И где ее берут остальные здешние вампиры? Если они каждый день не угоняют по передвижной установке для сбора крови с донорских пунктов – что было бы немыслимо и в обжитой местности, не говоря уже о здешней аляскинской глуши, – то где же они достают кровь?

И что еще важнее, действительно ли мне так уж хочется узнать ответ на этот вопрос?

Кроме того, я видела Джексона и Лию на открытом воздухе в дневное время суток – нельзя сказать, что тогда было так уж солнечно, но ведь не было и темно. Значит ли это, что вся эта теория про то, что вампиры не могут находиться на солнце, – миф? Если да, то во множестве книг и фильмов, написанных и снятых про них за столько лет, вампиры показаны превратно.

Это так обескураживает – тем более что иногда мне до сих пор кажется, что Мэйси и Мекай просто разыгрывают меня. Да, я видела, как она приготовила ту чашку чая, но все же… Ведьмы? Драконы? Вампиры?

Я начинаю жалеть, что моя теория об инопланетянах не подтвердилась.

Особенно когда мы входим в кафетерий и все – кто бы мог подумать! – опять смотрят на меня. Раньше я думала, что это потому, что я новенькая. Теперь же я не могу не думать, что причина не в этом, а в том, что я человек. Что ведет меня к мысли о том, не подумывает ли кто-то из них меня съесть.

Интересно, человековолки едят людей? Или это делают только вампиры? А как насчет драконов? Чем питаются они?

Очень надеюсь, что они не считают людей деликатесом. Но в последний месяц все мои желания и надежды были тщетны. И вряд ли стоит рассчитывать, что здесь все будет не так.

– Знаешь что? – говорю я Мэйси, когда мы подходим к расположенному в передней части кафетерия шведскому столу. – Наверное, мне лучше вернуться в нашу комнату уже сейчас.

– Это почему? Что не так? – Она, хмурясь, всматривается в мое лицо. – У тебя кружится голова? Или ты чувствуешь слабость?

– Я чувствую себя здесь… чужой.

– Ах вот оно что! Но ведь это те же самые ребята, с которыми ты вчера вместе сидела на уроках. А до того играла в снежки.

– Это те же самые ребята, которые не перестают пялиться на меня с тех пор, как я приехала в Кэтмир. Я думала, что эти взгляды прекратятся, что они уже привыкли ко мне, но они никогда не привыкнут к тому, что среди них находится человек.

– Я не хочу тебя расстраивать, Грейс, но все эти пристальные взоры куда более относятся к Джексону, чем к тебе.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что Джексон тут весьма важная персона и он проявляет к тебе интерес. Что делает и тебя важной персоной, а также вызывает у восьмидесяти процентов здешних учениц острое желание тебя убить.

– Потому что они ревнуют, да? А не потому, что…

– Да, Грейс. Потому что они ревнуют. Им хочется оказаться на твоем месте.

– Им хочется, чтобы их посекли стеклом, обклеили пластырями и покусали? – шучу я.

– Вот именно, – невозмутимо ответствует моя двоюродная сестра. – А теперь давай встанем в очередь, хорошо? Сегодня день шоколадных круассанов, которые быстро разбирают.

– Само собой. – Я делаю ей знак встать впереди. – Какое право я имею встревать между девушкой и ее шоколадным круассаном?

– По средам каждый парень в нашей школе задает себе этот вопрос по меньшей мере один раз, – слышится знакомый голос из-за моей спины.

– Привет, Флинт. – Я поворачиваюсь к нему с натянутой улыбкой. Не потому, что из-за того, что он дракон, он стал нравиться мне меньше, а потому, что ЭТО МЕНЯ ПУГАЕТ.

– Привет, Новенькая. – Он окидывает меня взглядом. – Не сказал бы, что твой новый вид вызывает у меня такой уж восторг.

Я неловко касаюсь пластыря на своей щеке:

– У меня тоже.

– Кто бы сомневался. – Он ободряюще проводит ладонью по моей руке. – Знаешь, давай садись за стол, и я принесу тебе еду.

– Ты вовсе не обязан это делать.

– Знаю, что не обязан. Но я все еще чувствую себя виноватым из-за твоего падения с дерева. Это поможет мне загладить мою вину. – Он устремляет на меня молящий взгляд.

– С какой стати тебе чувствовать себя виноватым? Ведь ты спас меня от куда более серьезных травм. – Может быть, Флинт не пострадал при падении именно потому, что он дракон? Если да, то я рада, что он не человек, рада, что из-за меня он не попал под удар.

Я смотрю на его невероятно красивое лицо, блестящие янтарные глаза, очаровательную улыбку и гадаю, кого я вижу сейчас: человека или дракона. Или их обоих?

Но тут он поднимает брови, и я думаю: а не все ли равно, если Флинт мой друг?

– Кстати, я хочу еще раз поблагодарить тебя за это. Спасибо.

– Прекрати, Грейс. Ты бы вообще не оказалась на том дереве, если бы тебя туда не затащил я.

– Я с тобой не согласна, но давай закончим этот спор.

– Хорошо, давай закончим… как только ты позволишь мне принести тебе завтрак. – Он опять смотрит с очаровательной улыбкой, которая, наверное, сразила бы меня наповал, если бы сначала я не увидела Джексона.

Но я увидела его и теперь понимаю, что мне все равно, вампир он или нет.

Мне хочется дать Флинту отпор – ведь мне до смерти надоело, что со мной обращаются как с беспомощным инвалидом, – но мы продолжаем стоять в очереди, и я совсем не хочу привлекать к себе еще большее внимание, а потому решаю уступить:

– Хорошо. Я бы съела шоколадный круассан, если ты сможешь его раздобыть.

– Конечно смогу, – заверяет он меня.

– Не сомневаюсь. И фрукты, если они есть.

– Само собой. А что ты будешь пить?

Я ухмыляюсь:

– Удиви меня.

На мгновение его глаза темнеют, в них что-то мелькает – но тут же исчезает, прежде чем я успеваю понять, что это, и он, говоря тем же поддразнивающим тоном, отвечает:

– Поверь, именно это я и сделаю.

Затем хватает меня за плечи и разворачивает.

– Я сижу вон там. – Он показывает на конец центрального стола. – У нас есть несколько свободных мест. Сядь там, и я принесу наши тарелки, хорошо?

– Хорошо. – И я иду туда, куда показывал он, остановившись лишь затем, чтобы сказать Мэйси, где мы сядем.

Флинт все это время продолжает следить за мной, но это, наверное, потому, что он не уверен в том, что я действительно куда-то сяду. Но ему, видимо, невдомек, что поскольку альтернатива заключается в том, чтобы торчать, ожидая его, в середине зала под взглядами всех присутствующих, меня так и подмывает ринуться прочь и забиться в самый дальний угол.

Особенно когда я вижу направляющихся ко мне Мекая и Луку, на лицах которых обычное для них расслабленное выражение сменилось мрачным и хмурым. Может, стоит их подождать? – думаю я. Но мне не очень-то хочется выслушивать то, что они скажут, как не хочется и объяснять им, почему мы с Мэйси решили все же явиться в кафетерий, – во всяком случае, не хочется делать это на глазах у всех остальных.

И вместо того чтобы дождаться, когда они подойдут ко мне, я делаю то, что обычно делает девушка, которая не хочет иметь дело с тем или иным парнем, – направляюсь в сторону территории другого парня. В данном случае к тому столу, за которым сидят Флинт и его друзья.

Может, это не самое мудрое решение, но это определенно путь наименьшего сопротивления. И мне совсем не стыдно признать, что я вообще предпочла бы встречать куда меньше сопротивления и препятствий. Особенно сегодня.

И это бы наверняка прокатило – ведь члены Ордена и компания Флинта не выносят друг друга, – но тут прямо над моей головой слышится какой-то жуткий раздирающий звук, как раз тогда, когда я приближаюсь к тому концу стола, где сидят друзья Флинта.

Глава 42

Хорошо, что в сегодняшнем меню нет оладий

Я поднимаю глаза и вижу, что ближайшая хрустальная люстра начала отваливаться от крепления, с помощью которого она приделана к потолку. О боже, успеваю подумать я, после чего в меня с силой врезается чье-то тело.

Столкновение вышибает из меня дух – а может быть, дело не в нем, а в том, что я резко налетаю грудью на ближайшую стену. Как бы то ни было, я пытаюсь глотнуть воздуха, чувствуя, что к моей спине прижимается крепкое мужское тело, а с боков меня сжимают две сильные руки.

В то же время раздается оглушительный треск и звон хрусталя, разлетающегося на мелкие осколки и, надо думать, летящего во все стороны. Парень сзади меня крякает и сжимает меня еще крепче, и тут до меня доходит, что, хотя сейчас я еще не могу сделать глубокий вдох, кислорода в моей крови достаточно, чтобы мой мозг продолжал соображать. И я соображаю, что парень, сжимающий меня в эту минуту, это не кто иной, как Джексон.

– Ты в порядке? – вопрошает он, как только звон хрусталя затихает.

Я не отвечаю – потому что не могу. Мои легкие все еще не функционируют в полной мере и голосовые связки тоже.

Я пытаюсь кивнуть, но это его, видимо, не удовлетворяет, ибо он стремительно разворачивает меня лицом к себе, одновременно ощупывая мое тело, и приказывает:

– Ответь мне, Грейс! Ты в порядке?

– Да, – наконец выдавливаю из себя я. Но теперь, когда я могу видеть его, мне становится ясно, что, хотя я не пострадала, о нем этого не скажешь. – У тебя идет кровь.

– Ничего страшного, – отмахивается он. – У тебя что-нибудь болит?

– Пострадала не я, а ты. – Я легко провожу пальцем по правой стороне его лица, задержавшись там, где его посек разбившийся хрусталь. – Что ты вообще тут делаешь? Я думала, тебя не будет еще по меньшей мере пару часов.

Его темные глаза горят, и видно, что ничего хорошего это не предвещает.

– То-то и оно.

Я не знаю, что на это сказать, да и, судя по его виду, он сейчас не в том настроении, чтобы кого-то слушать, а потому я сую руку в мою дамскую сумочку и достаю оттуда маленький комплект для оказания первой помощи, который я всегда ношу с собой. Я завела эту привычку после того, как в аварии погибли мои родители, хотя это и нелепо, ведь при полученных ими травмах такого комплекта было бы совершенно недостаточно, чтобы их спасти. Но мать Хезер предложила мне носить его в сумочке, когда я была сама не своя после их смерти, и по какой-то непонятной причине это помогло мне успокоиться. Однако употребить его в дело я могу только сейчас.

– Сядь, – говорю я, а когда он не сдвигается с места, упираюсь ладонями ему в грудь и легонько толкаю его.

Но он стоит неподвижно.

– Пожалуйста. – Я кладу ладонь на его щеку, ту, которая не пострадала от осколков стекла, но на которой красуется шрам. – Тебя посекло хрусталем. Позволь мне тебе помочь.

Он по-прежнему не сдвигается ни на дюйм и продолжает не мигая смотреть на меня. У меня мороз пробегает по коже – я никогда еще не видела, чтобы он был так взбешен. Что ж, пусть злится, но не мешает мне обрабатывать порезы.

– Пожалуйста, – повторяю я и опять толкаю его в грудь.

Он по-прежнему ничего не говорит, но медленно и неохотно позволяет мне подвести себя к ближайшему стулу.

Как только я усаживаю Джексона на стул, ко мне подбегает Мэйси, вся в слезах, и обнимает меня за шею:

– О боже, Грейс! Ты не пострадала?

– Нет, нет, со мной все хорошо, – отвечаю я, пытаясь высвободиться из ее объятий. Неужели они с Джексоном не видят, что из нас двоих пострадал именно он? Конечно, может быть, вампирам кровотечение нипочем – чего не знаю, того не знаю. Но лично меня это напрягает.

Я достаю из комплекта антибактериальную салфетку и осторожно прижимаю ее к его щеке. Он даже не морщится. И не шевелится вообще, а просто продолжает с каменным видом смотреть вперед. Я тщательно очищаю его рану, удостоверяюсь, что там нет осколков хрусталя, затем выдавливаю на его щеку мазь и сверху наклеиваю бактерицидный пластырь. Не знаю, нужна ли ему эта мазь – могут ли вампиры страдать от инфекций? Но он не останавливает меня, как и Мэйси, так что надо полагать, даже если в мази нет необходимости, она ему не повредит.

Теперь в кафетерии полно взрослых – учителя осматривают учеников в поисках порезов и пытаются поскорее выпроводить их из зала. Но делают они это на редкость тихо, а я вообще не обращаю на них внимания, переключившись на рваную рану на руке Джексона.

Наверняка она не так страшна, как кажется на первый взгляд, думаю я, ведь крови из нее вытекло немного, да и та уже свернулась. Вероятно, не только в их яде имеется быстродействующий коагулянт. Но я все равно очищаю эту рану так же тщательно, как и порез на его щеке. Странно, что никто из учителей не подошел к нему и не попытался отвести к медсестре, но, возможно, тут есть такие ученики, кто пострадал сильнее, хотя я их и не видела, говорю я себе.

И только когда я заканчиваю бинтовать его руку и делаю шаг назад, до меня доходит, почему никто из учителей так и не приблизился к нему. И почему в зале так тихо, несмотря на то, что произошло.

Вокруг нас стоят пять членов Ордена.

Они находятся в нескольких ярдах от нас, но через это кольцо смогла просочиться одна только Мэйси. Правда, остальные и не пытаются, разве что Флинт вроде бы хочет проникнуть внутрь периметра, но путь ему преграждает Байрон. Все прочие же просто стоят, смотрят и, кажется, ждут – вот только чего?

Жутковато осознавать, что все они ожидают чего-то такого, чего я не понимаю, и сердце у меня падает, а по спине бегут мурашки. Может быть, я что-то сделала не так? Но что? Не могла же я просто стоять и смотреть, как из его порезов вытекает кровь.

– И-извини, – запинаясь, говорю я, складывая мой комплект оказания первой помощи. – Наверное, мне не стоило это делать.

– Не извиняйся, – рычит Джексон, вставая. – И не пригибай головы. Никто здесь не имеет права ничего тебе говорить.

– Я просто хотела помочь. И поблагодарить тебя за то, что ты спас меня.

– Мне бы не пришлось тебя спасать, если бы ты осталась в своей комнате, где тебе и следовало быть. И где я сказал тебе сидеть. – Последнюю фразу он произносит сквозь зубы.

Я обижаюсь на эти его слова: «где я сказал тебе сидеть», но, поскольку он все еще немного дрожит, я решаю не делать из этого проблему. Пока. И вместо этого объясняю:

– Нам с Мэйси хотелось есть. К тому же, когда мы выяснили, что это был за укус, нам стало ясно, что мы вполне можем спокойно пойти на завтрак. Оказывается, школьная медсестра…

– Люстры не отваливаются и не падают сами собой, – перебивает меня он. – Как и сучья деревьев.

– Тот сук переломился из-за сильного ветра.

– Только в этом зале по меньшей мере две сотни человек, способных вызвать такой ветер. И почти столько же способных свалить эту люстру. – Теперь он говорит тихо, так тихо, что мне приходится напрячь слух, хотя он стоит сейчас прямо передо мной. – Я пытаюсь тебе сказать, но ты не желаешь меня слушать. Кто-то пытается убить тебя, Грейс.

Глава 43

Что тебя не убивает, все равно пугает до смерти

Поначалу до меня не доходит смысл его слов. А когда доходит, мне не сразу удается сформулировать ответ.

– Убить меня? – шепчу я, чувствуя, как екает мое сердце и мороз пробегает по спине. Вернее, пытаюсь шептать, поскольку мне сейчас нелегко не срываться на писк.

Запищав, я почувствовала бы себя неловко, но утро сегодня и в самом деле выдалось тяжелым, и удары сыплются на меня один за другим.

– Это же нелепо, – говорю я, вытирая о юбку вдруг повлажневшие ладони. – Зачем?

– Этого я еще не знаю.

Я делаю глубокий вдох, пытаясь утишить неистовое биение моего сердца и унять панику, которая захлестывает меня. Получается не сразу, но в конце концов это все-таки удается мне в достаточной мере, чтобы ответить:

– Но ведь это не имеет смысла. Какой от меня может быть вред? Я же безобидна.

Особенно в этой школе. Я не представляю опасности и в самой обычной школе, не говоря уже о Кэтмире, где четверть обитателей могут летать и извергать огонь.

– Я мог бы много чего сказать, давая тебе характеристику, Грейс, но безобидной я бы тебя не назвал. – Он оглядывает зал, сощурив глаза, но что сейчас читается в его взгляде – раздумье или предостережение, – я сказать не могу. – А если это понимаю я, то понимают и они.

– Джексон. – Я обхватываю себя руками и начинаю раскачиваться с пятки на носок, одновременно пытаясь убедить его прислушаться к голосу здравого смысла. – Не может же быть, чтобы ты в самом деле верил, что меня хотят убить. Ты просто расстроен из-за того, что нас чуть не прикончила эта люстра, и не можешь мыслить здраво.

– Я всегда мыслю здраво. – Похоже, он хочет еще что-то сказать, но тут его внимание привлекает нечто, находящееся над моим плечом. Его глаза сощуриваются так, что превращаются в щелки, и биение моего сердца учащается опять.

Я поворачиваюсь, прослеживаю за его взглядом и вижу, что он не сводит глаз с каната, посредством которого крепилась упавшая люстра и с помощью которого ее можно было опускать для чистки. Вернее, даже не с каната, а с того, что от него осталось, потому что видно, что теперь он состоит из двух кусков.

– Разорвался, – говорю я ему, но уверенности в моем голосе нет. Потому что как часто рвутся такие канаты? – Иногда канаты…

– Здесь твой дядя, – перебивает меня Джексон и чуть заметно качает головой.

– Ну и что? Я хочу поговорить о том, что произошло.

– Позже.

Прежде чем я успеваю возразить опять, к нам подходит дядя Финн.

– Грейс, дорогая, прости, что я так долго добирался сюда. Я был на территории школы. – Он крепко обнимает меня и прижимает к груди.

При обычных обстоятельствах это бы меня успокоило и ободрило – ведь дядя Финн так напоминает мне моего отца. Но сейчас я думаю только об одном – о том, какой взгляд был у Джексона, когда он сказал, что кто-то пытается меня убить. Лицо его было при этом совершенно пустым, совершенно непроницаемым. Но в глубине его глаз – большинство людей просто не подходят так близко, чтобы это рассмотреть, – горела такая лютая ярость, какой я не еще видела никогда.

Сейчас я не хочу оставлять его одного, не хочу, чтобы он варился в собственном соку из ярости. Но как бы я ни уверяла дядю Финна, что я в порядке, похоже, он еще не скоро позволит мне уйти.

– Не могу выразить, какой ужас я испытал, когда узнал о том, что с тобой произошло, – говорит он, отпуская меня. Его голубые глаза, так похожие на глаза Мэйси и моего отца, печальны и мрачны. – Неприемлем уже и один раз. А два раза за два дня…

Мне еще повезло, что он не знает о моем падении с дерева несколько дней назад. Три происшествия, чуть не повлекших смерть за одну неделю, – это слишком для любого.

Опять-таки, теперь Джексон не кажется мне таким уж параноиком. А вот мне, наверное, напротив, не помешала бы толика паранойи.

– Ну, давай уведем тебя отсюда, – говорит мой дядя. – Ты бы в любом случае не пошла на уроки, но я бы хотел поговорить с тобой до того, как ты вернешься в свою комнату.

– Да, конечно. – Не представляю, о чем тут можно говорить – разве что о том, что я уже несколько раз едва не погибла, но, если от этого ему станет легче, я с ним, конечно, поговорю.

Вот только все мои инстинкты кричат, что сейчас мне не следует оставлять Джексона, что делать это нельзя, хотя я и не понимаю почему.

– Можно я приду в твой кабинет немного позже? Сначала мне нужно сделать пару дел…

– Джексон уже ушел, Грейс. – Я разворачиваюсь и вижу, что мой дядя прав: Джексона тут нет. – К тому же я хочу поговорить с тобой до того, как ты увидишь его опять.

Я не знаю, что это значит, но мне не нравится, как он это сказал. А еще мне не нравится, что Джексон опять испарился, не сказав мне даже до свидания.

Как же он это делает? – думаю я, нехотя следуя за моим дядей. Как ему удается исчезать так, что я ничего не вижу и не слышу? Может быть, так умеют делать все вампиры? Или это присуще только ему, Джексону? Я почти уверена, что правильна вторая догадка и это умение присуще только ему, но, идя к дверям кафетерия, я обнаруживаю, что ушли и все остальные члены Ордена. Они ушли, и я не понимаю почему.

Что только подтверждает то, что я говорила Джексону, когда появился мой дядя. Я всего лишь человек, безобидный человек, так с какой же стати кому-то здесь взбрело в голову, будто я так опасна, что меня надо убить?

Другое дело Джексон. Странно, что они не выстраиваются вокруг замка, чтобы попытаться прикончить его, – ведь все в этом парне буквально кричит, что он обладает неограниченной силой. Надо полагать, он остается жив только потому, что все в нем также кричит, что он чертовски опасен. Вряд ли хоть кто-то здесь так глуп, чтобы бросить ему вызов, – даже Флинт спасовал перед ним после игры в снежки.

А раз так, то обрушить люстру на Джексона, по крайней мере, имело бы смысл. Но обрушить ее на меня? Что за вздор. Одно-единственное заклинание, нападение волка или, на худой конец, землетрясение – и все, мне конец. Зачем вообще напрягаться, обрушивая мне на голову целую люстру, если меня едва не прикончила даже такая безделица, как разбившееся окно?

Всю дорогу до своего кабинета дядя Финн молчит, я тоже. Должна признаться, что я немного удивляюсь, когда он сворачивает в наиболее скромно отделанный коридор из всех, которые я здесь видела, а затем останавливается перед самой скучной из дверей. Не так я представляла себе кабинет директора школы – любой школы, не говоря уже о такой, которая взяла на себя миссию образовывать учеников, имеющих сверхъестественные способности, притом не одного, а разных порядков.

Это впечатление только усиливается, когда он отворяет дверь и мы входим в самую скучную комнату на земле. Серый ковер, серые стены, серые стулья. Единственное более или менее яркое пятно здесь – это массивный письменный стол из вишневого дерева, заваленный кипами бумаг и папок, среди которых стоит открытый ноутбук.

Дядя Финн перехватывает мой недоуменный взгляд и ухмыляется:

– Ты удивлена?

– Есть немного. Я думала, твой кабинет будет более…

– Более каким? – он поднимает брови.

– Не обижайся, дядя Финн, но это самая утилитарная комната, которую я когда-либо видела. Думаю, от обиталища ведьмака я ожидала большего шика.

– Мэйси сказала мне, что раскрыла тебе наши карты.

– А какой у нее был выход, если я обнаружила на своей шее следы клыков?

– Туше. – Он наклоняет голову и показывает мне на один из простых серых стульев, стоящих перед письменным столом, а сам усаживается за ним. – Садись.

– Мне жаль, что тебе пришлось узнать все вот так, – продолжает он, когда мы оба садимся. – Я рассчитывал, что это произойдет иначе.

Заметив его несчастный вид, я хочу сказать ему, что все в порядке, хотя это и не так.

– Почему ты ничего мне не сказал? Или мой отец? Почему он никогда не говорил мне, что он ведьмак? У меня в голове не укладывается, что мой отец был ведьмаком, всамделишным ведьмаком. Или, во всяком случае, родился им.

– Да, твой отец был ведьмаком – и одно время очень сильным.

– Пока не отказался от своего дара ради моей матери.

– Дело обстояло немного сложнее. – Мой дядя состраивает гримасу и качает головой: – Ни один ведьмак не отказывается от своего дара с готовностью, но некоторые, как твой отец, готовы рискнуть всем ради высшей цели.

Это не совпадает с тем, что мне рассказывала Мэйси, – так чего же моя кузина не знает о моем отце? И что знает мой дядя?

– Что… что ты хочешь этим сказать? – У меня екает сердце. – Что именно он сделал?

Когда я задаю этот вопрос, его затуманившийся было взгляд проясняется.

– Это долгая история, – говорит он. – Я расскажу ее тебе как-нибудь потом, ведь сегодня утром на тебя и так уже свалилось более чем достаточно проблем.

– Это точно. Их хватило бы на много дней вперед.

Он вздыхает:

– Об этом-то я и хочу с тобой поговорить. Твоя первая неделя в нашей школе выдалась тяжелой.

Я жду, чтобы дядя продолжил, чтобы сказал что-то еще, но он долго молчит, просто-напросто сложив руки домиком под подбородком и пристально глядя на меня. Не знаю, зачем он это делает – то ли ожидает, чтобы я в чем-то созналась, то ли пытается подобрать слова. Видимо, все-таки второе – ведь мне не в чем признаваться, поскольку я не делала ничего плохого. У меня нет никаких секретов, особенно если сравнивать меня с человеком, который руководит школой для монстров.

Однако это затянувшееся молчание дает мне время подумать. Обо всем, что идет не так. Включая окончательную утрату мною контроля над моей жизнью.

Ведь гибель от свалившейся мне на голову люстры – это самая странная смерть, какую только можно представить. Что бы там ни говорил Джексон, вся эта история кажется мне такой дичью. Но внезапная, как гром среди ясного неба, потеря родителей показала мне, насколько легко можно погасить человеческую жизнь.

Я зажмуриваю глаза, пытаясь отогнать ужасные образы, теснящиеся в моей голове. Не дать горю, из-под бремени которого я только-только научилась выползать, придавить меня снова.

Должно быть, на моем лице отражается мука, потому что дядя вдруг прерывает свое молчание:

– Ты уверена, что чувствуешь себя нормально, Грейс? Эта люстра была огромна – и страшна.

Да, она была огромна и страшна, и я не понимаю, как случилось, что моя жизнь настолько вышла из-под контроля. Всего пять недель назад мы с Хезер ходили по магазинам в поисках платьев для выпускного бала и жаловались на сложность предуниверситетской программы по английскому языку и литературе. Теперь же я круглая сирота, живущая бок о бок с кучей самых разных сверхъестественных существ и с завидной регулярностью спасающаяся из лап смерти. Остается надеяться, что смерть не станет преследовать меня с той же неумолимостью и неуклонностью, с какой она убивает всех героев фильма «Пункт назначения».

– Да, со мной все нормально, – отвечаю я, потому что в физическом плане так оно и есть. На мне нет ни царапины – во всяком случае, свежей. – Просто я немного не в своей тарелке.

– Да ладно, Грейс. Даже для меня это стало психической травмой, а ведь меня там даже не было. Поверить не могу, что после такого ты всего-навсего чувствуешь себя немного не в своей тарелке. – Он неуклюже гладит меня по руке. Я знаю, он пытается успокоить меня, но глаза его, вглядывающиеся в мое лицо, полны тревоги.

Я стараюсь не подать вида, и, видимо, мне это удается, поскольку в конце концов он качает головой и откидывается на спинку своего кресла.

– Ты совсем как твоя мать, ты это знаешь? Она тоже хладнокровно относилась ко всему, что преподносила ей жизнь. Никаких слез, никаких истерик, только спокойствие и непоколебимость.

Когда он заговаривает о моей матери теперь, когда мне так ее недостает, я сжимаю кулаки и вонзаю ногти в ладони, чтобы не дать себе сорваться.

К счастью, дядя Финн не развивает эту тему, не продолжает говорить о невероятной способности моей матери спокойно реагировать на все, которую я не унаследовала от нее, что бы там ни думал мой дядя. Вместо этого он открывает что-то на своем компьютере и распечатывает.

– Ты правда уверена, что с тобой все нормально? Ты не хочешь, чтобы Мэриз осмотрела тебя? – спрашивает он, кажется, уже в тысячный раз.

Ну нет. Я знаю, Мэйси сказала, что Мэриз укусила меня, чтобы залечить мою артерию, но мне совсем не хочется опять допускать ее к моему горлу или к какой-то другой части моего тела.

– Честное слово, со мной все хорошо. Тебе надо беспокоиться не обо мне, а о Джексоне. Ведь он закрыл меня от осколков хрусталя.

– Я уже попросил Мэриз его осмотреть, – говорит он. – И потом приглашу его к себе, чтобы поблагодарить за спасение моей любимой племянницы.

– Единственной племянницы, – напоминаю ему я, возвращаясь к игре, в которую наша семья играла всю жизнь. Возвращаясь к какой-никакой нормальности в ситуации, которая совершенно не нормальна, и я хватаюсь за эту нормальность обеими руками.

– Единственной и любимой, – уточняет он. – Одно не исключает другого.

– Хорошо, хорошо, мой любимый дядя. Наверное, так оно и есть.

– Наверняка. – Его немного натянутая улыбка становится радостной, довольной, но она быстро гаснет, и между нами опять повисает молчание.

На этот раз я уже не могу не ерзать, не вертеться на месте – не потому, что нервничаю, а потому, что хочу побыстрее уйти и добраться до Джексона. Когда я видела его в последний раз, он явно был на грани, и мне хочется удостовериться, что ничего дурного не случится ни с ним, ни с кем-то другим.

Но дядя Финн, похоже, толкует мое ерзанье совершенно иначе – он с тяжелым вздохом проводит рукой по волосам. Затем говорит:

– Теперь, когда ты узнала правду, у тебя, наверное, есть немало вопросов.

Немало? Ну да, миллиона два-три. Начиная с вопроса, который я уже задавала и на который он предпочел не отвечать.

– Почему ты мне не сказал? Ты мог бы сказать об этом, когда предложил мне перебраться на Аляску, приехав на церемонию прощания и похороны.

– Мне казалось, что на тебя и так свалилось слишком много и совершенно ни к чему убеждать тебя в том, что вампиры и ведьмы – это не выдумка, а реальность.

Что ж, наверное, это справедливо, но все же…

– А почему ты не сказал и после моего приезда сюда?

Он делает долгий выдох.

– Я собирался объяснить все постепенно. В твой первый вечер в Кэтмире я планировал дать тебе понять, что ситуация здесь очень отличается от того, чего ты могла бы ожидать, но оказалось, что тебя очень подкосила горная болезнь. А затем случилось все остальное, и я рассудил, что будет лучше оставить тебя в неведении еще на какое-то время. Тем более что после разговора с доктором Блейк доктор Уэйнрайт сказала мне, что, по ее мнению, надо дать тебе привыкнуть к Аляске и огромным изменениям в твоей жизни и только потом сообщать, что все истории о сверхъестественном, которые ты читала и смотрела в кино, это правда.

– Все? – Теперь брови поднимаю уже я сама.

– Возможно, не все. Но многие.

Пожалуй, это не лишено смысла, но я по-прежнему настроена скептически – тем более что у меня еще не было возможности поговорить с доктором Уэйнрайт. Но как кто-то вообще может считать, что можно скрыть наличие в этой школе множества зловещих ночных тварей?

Ведь, думая о том, как Флинт спрыгнул с дерева, спасая меня, о том, как Мэйси на глазах у меня вершила магическое действо, о том, как человековолки разгуливали в морозную ночь в одних только джинсах и футболках, о том, как Джексон… творит то, что творит, я представить себе не могу, чтобы я не врубилась сразу, не поняла, что к чему. Конечно, я думала, что дело не в вампирах, а в инопланетянах, но мне в любом случае с самого начала было очевидно, что тут что-то не так, очень-очень не так.

Должно быть, мой скептицизм ясно отображается на моем лице, поскольку дядя Финн скорчивает гримасу.

– Да, теперь, по прошествии времени, я понимаю, что это изначально был плохой план. Не так-то легко скрывать, что вампиры и драконы существую, ведь сейчас между ними как раз в разгаре масштабная борьба за власть.

– Борьба за власть? – На нечто подобное намекала Мэйси. Тогда я подумала, что она зря размышляет о сложной иерархии с группировками учеников, но теперь, когда мне понятно, что речь идет о различных видах сверхъестественных существ… ее предостережение приобретает куда больший смысл.

И кажется мне куда более пугающим.

Он качает головой:

– Об этом я расскажу тебе как-нибудь в другой раз. По-моему, на сегодня с тебя уже хватит, как и с меня. Кстати, это напомнило мне о том, зачем я в действительности привел тебя сюда.

Пожалуй, мне еще не приходилось сталкиваться со столь неуклюжей сменой темы, и я едва не высказываю ему это вслух, потому что понимаю – он рассказал мне далеко не все. Наверняка есть еще много чего такого, о чем дядя умолчал. Но вряд ли спор с ним стал бы хорошим способом его разговорить.

– Я тут думал о том, что после твоего приезда с тобой произошло множество ужасных вещей.

– Со мной – нет, – напоминаю ему я. – Джексон меня много раз спасал.

– Это мне известно, но мы не можем рассчитывать на то, что Джексон всегда будет рядом. Здесь происходят такие вещи, которых в других школах просто не бывает, как ты в последние дни убедилась и сама. То, что случилось во время землетрясения, – это несчастный случай, как, конечно же, и падение люстры. Но это наводит на размышления. Что будет с тобой, если кто-то здесь утратит контроль над своей сверхъестественной силой и рядом не окажется ни Джексона, ни Флинта, ни Мэйси, так что некому будет тебя уберечь? Что, если ты серьезно пострадаешь? – Он качает головой: – Я бы не смог с этим жить.

– Ты думаешь, дело в этом? В том, что кто-то потерял контроль над своей силой?

– Точно мы не знаем, но думаю, можно предположить, что так оно и произошло. Кто-то из ведьм или ведьмаков пытался разобраться, на что они способны, и бах… Хотя люстры у нас прежде и не падали, но висюльки хрустальные летали. Случалось также и многое другое.

Наверное, это лучшая новость за весь сегодняшний день, поскольку это значит, что Джексон, вероятно, зря психовал. Никто не пытается меня убить, просто кто-то облажался с использованием своей магической силы, а я случайно оказалась рядом. Это куда более правдоподобно, чем думать, что кто-то и впрямь хочет меня убить.

– Как бы то ни было, – говорит мой дядя, опять сложив пальцы домиком, – поэтому-то я и хочу отправить тебя обратно в Сан-Диего.

Глава 44

Дом, милый дом – Аляска

– Отправить обратно? – Меня пронзает ужас – отчаянный, испепеляющий. – Что ты имеешь в виду? Там для меня уже ничего нет.

– Я знаю. – Он печально качает головой. – Но я начинаю думать, что тут для тебя тоже ничего нет. И там ты хотя бы будешь в безопасности.

– Как мои родители? – с болью и ужасом говорю я. Вернуться в Сан-Диего означало бы оставить Джексона, а я этого не хочу. Я не могу это сделать, только не теперь, когда стало очевидно, что между нами что-то есть. Когда он – это первое, о чем я думаю, проснувшись поутру, и последнее, что мне приходит на ум, когда я ложусь спать.

– Это было ужасное стечение обстоятельств, Грейс. Несчастный случай.

– Несчастные случаи происходят везде. И если со мной что-то случится, я предпочитаю, чтобы это произошло здесь, где рядом есть Мэйси и ты, а еще… – Я замолкаю, не желая высказывать вслух то, что еще только начинаю понимать. Что каким-то образом за эту неделю Джексон Вега стал мне дорог.

Но, похоже, мой дядя более проницателен, чем я думала.

– Джексон? – мягко спрашивает он.

Я не отвечаю. То, что происходит между ним и мной, так и останется между нами. Объяснять это дяде Финну я не стану, потому что не могу.

Но мое молчание – это тоже ответ.

– Я знаю, Джексон может быть… – он на миг замолкает и делает еще один долгий выдох, – соблазнительным. Я знаю, как к нему относятся девушки, и все понимаю. Он…

– Нет, дядя Финн! Нет! – Мне хочется заткнуть уши, лишь бы не слышать, как мой дядя называет парня, в которого я все больше влюбляюсь, соблазнительным.

– Нет? – растерянно спрашивает он. – Тебя к нему не тянет?

– Просто нет, и все! Не знаю, что происходит между Джексоном и мной, но мы с тобой… не будем об этом говорить.

– Не будем?

– Нет. – Я мотаю головой. – Ни сейчас, ни потом.

– Честное слово, говорить о парнях с тобой так же тяжело, как говорить о них с Мэйси. Всякий раз, когда я заговариваю с нею о Кэме, она начинает вести себя так, будто я попросил ее проглотить глаз тритона. Ну, ладно, не будем говорить о парнях. Но я должен предупредить тебя, что Джексон…

– Опасен. Да, об этом Мэйси уже прожужжала мне все уши. И, может быть, так оно и есть, но со мною он всегда был мягок, так что…

– Я вовсе не собирался говорить тебе, что он опасен. – В его голосе звучит легкое раздражение. – И ты бы это знала, если бы перестала перебивать меня.

Я чувствую, что начинаю краснеть.

– Извини.

Он только качает головой.

– Я собирался сказать, что Джексон не похож ни на кого из тех парней, которых ты знала прежде.

– Ну, еще бы. – Я изображаю пальцами клыки, и дядя Финн разражается смехом.

– Я имел в виду не только то, что он вампир, но да, свою роль играет и это.

От этих слов меня охватывает нервная дрожь, хотя я не совсем понимаю почему.

– А что еще? – спрашиваю я, потому что не могу не спросить. – Я знаю о его брате…

– Он рассказал тебе о Хадсоне? – Мой дядя явно ошеломлен.

– Он сказал только одно – что тот умер.

– А, ну да. – Судя по тому, как расслабляется его лицо, в этой истории есть еще многое, о чем я и не подозреваю. Об этом говорит также и то, что все, кому я рассказываю, что знаю о Хадсоне, реагируют одинаково. – Из-за его смерти на плечи Джексона пала большая ответственность – как та, которая прежде лежала на Хадсоне, так и его собственная.

– Могу себе представить.

– Нет, Грейс, не можешь. – Вид у него сейчас такой мрачный, какого я раньше не замечала никогда. – Потому что быть вампиром – это совсем не то, что быть обычным человеком.

– Это понятно. Но ведь когда-то он был обычным человеком, не так ли? – Я вспоминаю все фильмы про вампиров, которые когда-либо смотрела, все романы, которые когда-либо читала. – Я хочу сказать…

– Нет. Джексон родился вампиром.

Теперь ошеломлена уже я:

– То есть как? Я думала, что все вампиры…

– Нет, не все. Вампиром можно стать – и чаще всего бывает именно так. Но им можно и родиться. Джексон был рожден вампиром, и остальные члены Ордена тоже. А это… имеет большое значение в нашем мире.

Я совершенно не представляю, что он имеет в виду, потому что все еще думаю об этом его откровении насчет того, что вампиром можно родиться.

– Но как? Я всегда полагала, что для того, чтобы ты стал вампиром, тебя должен укусить вампир. Разве не так?

– Обычно именно так все и происходит. Но только если тебя хотят обратить. Если же такого желания нет, то тебя просто кусают, и все. Как…

– Как Мэриз поступила со мной?

– Да. – Он кивает.

– Это все равно не объясняет, каким образом кто-то может родиться вампиром, – говорю я. У меня такое чувство, что во всей этой новой информации я могла бы просто утонуть, но в то же время хочется сказать… да ладно, не все ли равно.

Наверное, после того как ты примиряешься с самим фактом, что все эти существа реальны, детали того, откуда они берутся, уже не могут тебя ошеломить.

– Как и многое другое, вампиризм – это генетическая мутация. Да, она встречается редко, исключительно редко, но тем не менее это именно мутация. Первые документально подтвержденные случаи таких мутаций имели место несколько тысяч лет назад, и с тех пор их нашли еще немало.

– Погоди, ты говоришь о вампирах, появившихся тысячи лет назад? Как такое возможно? Я хочу сказать – как можно это доказать?

– Дело в том, что они все еще живы, Грейс.

– А, ну да. – Как же я не подумала об этом сразу? – Ведь вампиры не умирают.

– Да нет, они умирают тоже, просто намного медленнее всех остальных, поскольку их клетки работают не так, как наши.

– И Джексон один из этих древних вампиров? – Мне становится здорово не по себе. Что странно – я легко приняла новость о том, что Джексон вампир, так почему же меня так пугает мысль о том, что ему, возможно, тысячи лет?

– Джексон родился в самой древней из вампирских семей, но ему не четыре тысячи лет, если ты об этом.

Слава богу.

– Значит, вампиры рождаются только в этих семьях? А у других людей они рождаться не могут?

– Это генетическая мутация, так что они могут родиться у кого угодно. Обычно этого не происходит, как правило, они рождаются только в шести старинных родах, но бывает, на свет появляются и другие прирожденные вампиры. Именно про них люди и читают в книгах, потому что эти вампиры ничего не знают о том, кто они, и…

– И потому они выходят из-под контроля и убивают людей направо и налево?

– Выражаться так я бы не стал, – с досадой говорит дядя Финн. – Но да, в основном именно они и создают новых вампиров, потому что просто не умеют иначе. Или потому, что им одиноко и хочется завести семью. Есть для этого и несколько других причин. Но в древних семьях дело обстоит иначе.

– В каком смысле? Они не убивают людей? – Надо признать, что эта мысль приносит мне неимоверное облегчение.

Во всяком случае, до того момента, когда мой дядя смеется и говорит:

– Давай не будем поддаваться эмоциям.

– Ну, что ж. Значит, Джексон…

– Я не имею привычки говорить с учениками о делах других учеников, Грейс. Мы и так уже отклонились от той темы, которую я собирался с тобой обсудить.

Это верно, но я многое узнала, а потому совсем не против. Хотя смех, с которым он сказал: «Давай не будем поддаваться эмоциям», внушил мне немалую тревогу.

– Я не хочу возвращаться в Сан-Диего, дядя Финн.

Сейчас я впервые сказала это вслух. Впервые подумала об этом и поверила, что это именно так. Но едва я произношу эти слова, как сознаю – это правда. Да, я скучаю по теплу, по пляжу и по той жизни, которая была у меня, когда были живы мои родители, но возвращаться я не хочу. Моих родителей больше нет, а все остальное в Сан-Диего привлекает меня куда меньше, чем Джексон.

– Грейс, я рад, что тебе нравится Кэтмир, правда рад. Но я отнюдь не уверен, что могу обеспечить здесь твою безопасность. Я думал, что сумею защитить тебя, но сейчас уже вполне очевидно, что обычному человеку опасно оставаться в школе для тех, кто наделен сверхъестественными способностями.

И это еще слабо сказано, думаю я. Но все же…

– Разве я не сама должна решать, остаться в школе или уехать?

– Да, решение за тобой. Но ты не должна принимать его из-за того, что тебе нравится какой-то парень.

– Это не из-за Джексона. Вернее, не только из-за него. – Это тоже правда. – Я принимаю это решение из-за Мэйси, из-за тебя и даже из-за Флинта. Да, я скучаю по Сан-Диего и моей тамошней жизни, но этой жизни больше нет. Мои родители погибли, и если я снова окажусь там, если вернусь в мою прежнюю школу, вернусь к моей тамошней жизни, но без них, это будет каждый день напоминать мне о том, что я потеряла. Думаю, я не смогу оправиться от этой потери, дядя Финн, если по дороге в школу буду каждый день проезжать мимо моего прежнего дома, если буду бывать там, где бывала с моими родителями… – Мой голос срывается, и я отвожу взгляд, смущенная тем, что на глаза мне наворачиваются слезы. И тем, какой слабой я становлюсь всякий раз, когда вспоминаю моих отца и мать.

– Хорошо. – Он берет мои руки в свои. – Хорошо, Грейс. Если ты так считаешь, то оставайся. Мы с Мэйси всегда будем тебе рады. Но надо что-то сделать, чтобы опасные ситуации больше не повторялись, потому что я не могу допустить, чтобы с тобой что-то стряслось, притом в школе, которой я руковожу. В тот день, когда ты родилась, я пообещал твоему отцу, что позабочусь о тебе, если с ним что-то случится, и я не нарушу это обещание.

– Вот и хорошо, потому что, честно говоря, эти опасные ситуации не нравятся и мне.

Он смеется:

– Кто бы сомневался. Ну, так что…

На столе гудит интерком:

– Директор Фостер, на третью линию поступил ваш девятичасовой звонок.

– Спасибо, Глэдис. – Он смотрит на меня: – К сожалению, мне нужно ответить. Возвращайся в свою комнату и отдыхай. Я подумаю, что мы можем предпринять, чтобы обеспечить твою безопасность, и в обед зайду, чтобы поговорить об этом с тобой и Мэйси. Хорошо?

– Отлично. – Я подбираю с пола рюкзак и иду к двери. Но, открыв ее, оборачиваюсь к своему дяде: – Спасибо.

– Пока рано меня благодарить – ведь у меня еще нет никаких идей.

– Спасибо за то, что ты приехал ко мне в Сан-Диего. За то, что приютил меня. За то, что…

– За то, что теперь мы с Мэйси твоя семья? – Он качает головой: – За это тебе не надо благодарить меня, Грейс. Я же тебя люблю. И Мэйси тоже. Ты можешь оставаться с нами столько, сколько захочешь. Хорошо?

Я глотаю образовавшийся в моем горле ком.

– Хорошо. – И выхожу из кабинета, чтобы не дать себе опять, как и вчера, разразиться слезами.

Но едва я успеваю закрыть за собой дверь и сделать три шага по коридору, как пол под моими ногами начинает трястись. Опять.

Глава 45

Я всегда знала, что между нами полыхает огонь, просто мне было невдомек, что его извергаешь ты

На сей раз землетрясение небольшое – земля просто немного дрожит. Но я все равно нервничаю и захожу в ближайший дверной проем, как нас учили в начальной школе. Мне совсем не улыбается получить еще одну травму – или опять оказаться на волосок от смерти.

Когда несколько секунд спустя афтершоки стихают, я достаю телефон и отправляю сообщение Джексону. Просто затем, чтобы дать ему знать, что со мной все нормально, и удостовериться, что и у него все хорошо. Кроме того, мне хотелось бы поговорить с ним вживую, поговорить так, чтобы никто из нас не пострадал и на нас не пялилось полшколы. И я пишу: «Где ты? Хочешь встретиться?» – и с нетерпением жду ответа.

Но ответа нет, и я начинаю нервничать еще больше.

Мне следовало бы узнать номер телефона Мекая, тогда я смогла бы сейчас написать и ему. Теперь же мне не остается ничего, кроме как бродить по коридорам и ждать, когда Джексон напишет мне в ответ.

Не зная, что еще можно сделать, я начинаю подниматься по лестнице к башне Джексона, но, по правде говоря, я отнюдь не горю желанием явиться к нему без приглашения опять. Ведь это он оставил меня в кафетерии и сейчас не отвечает на мое сообщение. Мне хочется увидеть его, поговорить с ним, но гоняться за ним я не стану. На этот раз ему придется прийти ко мне самому.

Так что мне, вероятно, надо вернуться к себе в комнату и сидеть там, зациклившись на мыслях о Джексоне, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным. А сегодня я и так уже потратила достаточно времени, думая об этом парне, – а может быть, даже слишком много, если учесть то, что он сейчас игнорирует меня.

А потому, добравшись до третьего этажа, я иду в сторону библиотеки. Я собиралась зайти туда, когда она будет работать, чтобы не спеша оглядеться и, возможно, найти что-нибудь почитать. Мне нужно много чего узнать о сверхъестественных существах, и сейчас самое время начать. К тому же мой дядя и Мэйси не смогут пожаловаться, что я не отдыхаю, если я проведу сегодняшний день на диване среди декоративных подушек с цитатами из фильмов ужасов, читая хорошую книгу.

Сейчас проходят уроки, так что библиотека почти пуста. Меня это радует – ведь чем меньше вокруг народу, тем ниже шансы на то, что со мной опять произойдет «несчастный случай».

В обычной библиотеке поиск книг о сверхъестественных существах я бы начала с отдела легенд и мифов, но здесь, в Кэтмире, монстры реальны. Так, может, здесь нужные мне книги надо искать в отделе научной и научно-популярной литературы? Или среди изданий по биологии?

Думаю, мне придется долго привыкать к тому, что монстры – это реальность.

Надо будет спросить библиотекаршу, с чего начать. Мне не терпится познакомиться с ней с тех самых пор, как я побывала здесь несколько дней назад. Наверняка она классная – об этом говорят и выбранные ею стикеры, и горгульи на книжных стеллажах.

Это впечатление только усиливается, когда я вижу ее вблизи.

Она высокая и красивая, с румяной медной кожей. Ее длинные черные волосы перевиты блестящими оранжевыми и серебряными нитями, надо полагать, оставшимися после Хэллоуина, и одета она как хиппи – струящееся богемное платье, богемные сапоги. Кроме того, на ее лице сияет широченная улыбка, а такое здесь, в этой мрачной готической школе, я видела нечасто.

– Мисс Ройс? – спрашиваю я, подойдя к ее столу.

– Можешь звать меня Амкой, меня так зовут многие ученики. – Ее улыбка становится еще более приветливой, если такое вообще возможно. – Должно быть, ты Грейс, та самая новенькая, из-за которой столько шума.

Я чувствую, как у меня вспыхивают щеки.

– Я бы выразилась не так, но, в общем, да, это я.

– Я очень рада познакомиться с девушкой, которая встряхнула существовавший здесь статус-кво. Это пойдет им на пользу.

– Им?

Она усмехается и слегка подается вперед. Затем громким сценическим шепотом говорит:

– Монстрам.

От этого слова мои глаза округляются, меня охватывает облегчение.

– Значит, вы тоже человек?

– Большинство из нас люди, Грейс. Просто нам дано чуть больше, чем другим, только и всего.

– А, ну да. – Я чувствую себя дурой. – Простите, я не хотела вас оскорбить.

– Ты и не оскорбила. – Она вытягивает руку, и через несколько секунд по библиотеке пробегает ветерок, он ерошит мои волосы и колышет страницы журналов за моей спиной.

– О! Так вы ведьма! – Я поднимаю голову, чтобы ветер дул мне в лицо.

– Да. Из племени инупиатов, – отвечает она. – Мне присуще сродство со стихиями.

– Со стихиями? Значит, не только с ветром?

– Не только с ветром. – Она сжимает руку в кулак, и ветер тут же стихает. Еще одно легкое движение пальцев – и во всех настенных канделябрах загораются свечи. – Огонь. И я бы показала также и воду, но думаю, тебе и так уже надоел снег.

– Да, – соглашаюсь я. – Но, если вы не возражаете, я бы хотела посмотреть и на него.

Она кивает, и несколько секунд спустя с потолка над нашими головами начинают сыпаться снежинки.

Я высовываю язык и ловлю их. Затем говорю:

– Никогда не видела ничего круче.

– Внимательно смотри по сторонам, – отвечает она. – В Кэтмире можно увидеть много крутых вещей.

– Жду с нетерпением, – честно говорю я. Потому что, когда я смотрю, как она управляет стихиями, это успокаивает меня и убеждает, что, возможно, все не так уж и страшно.

– Хорошо, – подмигнув, говорит она. – Так что же привело тебя сегодня в мою библиотеку?

– По правде сказать, я просто хотела еще раз тут все рассмотреть. Я была здесь на днях и прямо влюбилась в нее. Вы проделали потрясающую работу.

– Книги прекрасны. И, по-моему, помещения, в которых их хранят, тоже должны быть прекрасными.

– Вам это явно удалось. – Я оглядываюсь. – Одни ваши стикеры – это уже невероятно. Я могла бы читать их целый день. И эти горгульи. И подушки с цитатами из ужастиков. Я от всего этого в полном восторге.

– Я рассуждаю так: какая польза от работы в таком месте, если я не могу немного оттянуться?

– Вот именно, – со смехом говорю я. – Собственно, это вторая причина, почему я здесь. Я надеялась найти тут книги, которые помогли бы мне узнать побольше о людях, которые учатся в этой школе.

Она улыбается моей неуклюжей попытке взять на вооружение ее урок – ведь она сказала мне, что большинство учеников здесь люди, только другие.

– Меня восхищает твой непредубежденный ум. И твоя готовность усваивать новое.

– Стараюсь. Думаю, мне надо еще многое узнать.

– Время для этого у тебя есть. – Она берет меня за обе руки и сжимает их в своих ладонях.

Это удивляет меня, но раздражения не вызывает, так что я не отстраняюсь. Но начинаю об этом жалеть, когда в ее глазах появляется странный вихрь.

Ничего страшного, говорю я себе. Ведь я видела, как Мэйси творила волшебство и отнеслась к этому совершенно спокойно. А это то же самое.

Хотя у меня такое чувство, словно это не то же самое, такое, словно сейчас она заглядывает в меня глубоко-глубоко, глубже, чем я хочу.

Что нелепо. Ведь то, что она ведьма, не делает ее телепаткой. Однако, когда я уже убеждаю себя в том, что ничего странного не происходит, она шепчет:

– Не бойся.

– Я и не боюсь, – отвечаю я, поскольку что еще я могу сказать? Что ее глаза меня пугают?

– Ты нечто большее, чем ты думаешь, – продолжает она.

– Я… я вас не понимаю.

Она улыбается, и ее глаза вновь принимают нормальный вид.

– Когда будет нужно, поймешь. Вот что имеет значение.

– Спасибо, – говорю я. Думаю, мне стоит придумать несколько остроумных ответов на все случаи жизни, раз уж я здесь остаюсь.

– Вот, возьми. – Амка вырывает листок из лежащего на ее столе блокнота, пишет на нем что-то и складывает его пополам. – Тебе будет полезно посмотреть литературу на стеллаже, стоящем в третьем ряду отсюда.

– А о чем там речь? – Меня захватывает радостное волнение и вытесняет только что пробиравшую меня тревогу.

– О драконах. – На ее щеках появляются ямочки. – Это хорошее начало.

– Само собой. – Я думаю о Флинте и касающихся его вопросах, теснящихся в моей голове. – Спасибо.

– Не за что. Когда ты найдешь необходимое, то поймешь, что делать вот с этим. – Она отдает мне листок, затем достает из-под стола бутылку воды. – Вот, возьми и воду. И попей. На здешней высоте необходимо пить много воды.

– Да, конечно. – Я беру у нее бутылку. – Еще раз спасибо.

Она просто машет рукой в сторону того прохода, о котором идет речь.

Я иду по проходу, гадая, какого рода книги о драконах там найду, особенно когда замечаю, что я, похоже, оказалась в отделе детективов. Но когда я дохожу до конца прохода, мне становится ясно, почему Амка улыбалась и что значили ее слова. Потому что за одним из круглых столов сидит Флинт с наушниками и читает какую-то очень старую книгу, открытую на неких странных письменах.

Драконы. Да.

Он поднимает глаза, и на его лице мелькает выражение, расшифровать суть которого я не могу. Оно тут же сменяется широкой улыбкой, и он вынимает из уха один наушник.

– Привет, Новенькая! Что ты здесь делаешь?

Я не могу не улыбнуться в ответ.

– Как что? Пытаюсь что-нибудь узнать о драконах.

– В самом деле? – Он хлопает по соседнему стулу. – Тогда ты пришла по адресу.

– Похоже, что да. – Сев рядом с ним, я отдаю ему записку Амки. – Думаю, это адресовано тебе.

– Да ну? – Он читает записку, слегка морща лоб. А я проверяю, не приходили ли мне сообщения от Джексона.

Не приходили.

– Итак, что именно ты желаешь узнать о драконах? – спрашивает Флинт, положив записку на стол рядом со своей книгой и старательно избегая смотреть мне в глаза.

– Об этом можно поговорить и потом, – говорю я. – Я не хочу мешать твоей работе.

– Не бери в голову. Это так, пустяки. – Он закрывает книгу, так что я почти ничего не успеваю увидеть, и отодвигает ее от себя.

Но мне удается бросить взгляд на обложку.

– О, это же текст на аккадском языке, да?

У него округляются глаза:

– Откуда ты знаешь про аккадский язык?

– Вообще-то я слышала его несколько дней назад. Лия изучала его тут, работая над каким-то внеаудиторным проектом. Вы с ней состоите в одной группе?

– Ага, – с явной неохотой отвечает он, что нисколько не удивляет меня – ведь они терпеть не могут друг друга.

– А какой предмет изучает эта группа? – Я протягиваю руку к книге. – Если можно, мне бы хотелось записаться на него в следующем семестре.

– «Древние языки магии». – Он берет книгу, не дав мне даже открыть ее, и кладет в свой рюкзак. – Так какую информацию о драконах ты пытаешься найти?

– Любую. Меня интересует все. – Я взмахиваю руками, показывая, что не знаю о них ничего. – Вообще-то открытие того, что волшебные существа вполне реальны… нелегко проглотить.

– Ничего. Ты привыкнешь к этому в два счета.

– Мне так не кажется.

– Да ладно. Давай, задавай свой первый вопрос.

– Вообще-то о каких-то конкретных вопросах я еще не думала. Разве что… По словам Мэйси, у тебя есть крылья. Значит, ты умеешь летать? С ума сойти.

– Да, я умею летать. – Он ухмыляется: – А также могу делать и еще кое-что.

– Например? – я жадно подаюсь вперед.

– Ну, раз уж мы начали вдаваться в детали, думаю, нам нужно немного подкрепиться, – он берет свой рюкзак.

– О, извини. Я вовсе не хотела…

– Не бери в голову, Новенькая, все путем. – Из переднего кармана рюкзака он достает наполовину съеденный пакет маршмэллоу и протягивает мне: – Хочешь? Это моя любимая сладость.

– Моя тоже. – Я беру маршмэллоу. – Хотя вообще-то я чаще предпочитаю воздушный рис.

Я подношу маршмэллоу ко рту, но Флинт останавливает меня:

– Нет, маршмэллоу надо есть не так.

– В каком смысле?

Он шевелит бровями, затем подбрасывает маршмэллоу в воздух и, открыв рот, пыхает на него огнем.

Я взвизгиваю от изумления и восторга и закрываю рот рукой. Маршмэллоу мигом становится золотисто-коричневым, Флинт закрывает рот, и сладость падает прямо ему в руки.

Он протягивает ее мне:

– Вот как надо есть маршмэллоу.

– А то я не знаю! – Я беру у него маршмэллоу и кладу в рот. – О боже, какой горячий!

Он смотрит на меня, как бы говоря: еще бы.

– Как здорово ты его поджарил. – Круто, думаю я.

– А как же. Я проделываю это уже давно. – Он протягивает пакет мне: – Хочешь еще один?

– Шутишь? Я бы съела их все. И ела бы всегда.

Он ухмыляется:

– Наш человек.

– Можно я его подброшу? – Я беру еще один маршмэллоу.

– Само собой. Иначе я бы оскорбился.

Я, хихикнув, подбрасываю маршмэллоу в воздух. И на сей раз взвизгиваю едва слышно, когда Флинт выпускает на него изо рта струю огня.

Затем закрывает рот, и маршмэллоу падает мне прямо в руку. Он очень горячий, так что я несколько секунд перекидываю его из одной руки в другую, ожидая, когда тот остынет. Затем протягиваю его Флинту:

– Это твой.

Он удивленно смотрит то на маршмэллоу, то на меня. Затем говорит:

– Спасибо, – и кладет его в рот.

Мы поджариваем все оставшиеся маршмэллоу один за другим – а иногда сразу по два или по три, и все это время Флинт продолжает откалывать шутки. Когда мы разделываемся с ними всеми, у меня болит живот – отчасти потому, что я столько хохотала, а отчасти потому, что я съела слишком много маршмэллоу. Но это хорошая боль, в отличие от кучи других вещей, которые случались со мной в этой школе, так что я не против.

Еще после всего этого сахара ужасно хочется пить, и я беру бутылку воды, которую мне дала Амка. Интересно, она дала воду, потому что знала, что мне захочется пить? Значит ли это, что ведьмы и ведьмаки обладают даром предвидения? Надо будет выяснить и этот вопрос.

Я начинаю откручивать пробку, но не успеваю это сделать – Флинт выхватывает бутылку из моей руки.

– Пить теплую воду – это так по-плебейски, – говорит он и, открыв рот, выдыхает на бутылку поток ледяного воздуха.

И через несколько секунд, опять шевеля бровями, отдает ее мне уже холодной, как лед.

– Ничего себе, – я потрясенно качаю головой. – А что ты можешь делать еще?

– Что? Тебе недостаточно умения летать, огня и льда?

– Конечно, достаточно! – Я чувствую себя полной дурой. – Извини. Я просто…

– Успокойся, я шутил. – Он вытягивает руку, как делала Амка, вызывая ветер, и я с изумлением вижу, как в его руке появляется букетик бледно-голубых цветов.

– О боже, – шепчу я, вдыхая их нежный аромат. – О боже. Как ты это сделал?

Он пожимает плечами:

– Просто я из тех, кому везет. – Он протягивает мне цветы, я беру их и глажу нежные лепестки.

– Это незабудки. Цветок – эмблема Аляски.

– Какие они красивые, – я качаю головой.

– Это ты красивая, – отвечает он. И втыкает стебельки цветов в мои кудри над левым ухом.

В животе у меня разверзается пустота, когда его губы оказываются в дюйме от моих. О боже, нет!

Я отшатываюсь, чувствуя, что слишком часто дышу.

Но Флинт только смеется:

– Не беспокойся, Новенькая. Я не подкатываю к тебе.

Слава богу.

– Я и не думала… просто…

– О, Грейс. – Флинт смеется и качает головой. – Ты особенная. Ты это знаешь?

– Кто, я? Это же ты у нас умеешь извергать огонь и лед и сотворять из воздуха цветы.

– Точно подмечено. – Он склоняет голову и глядит на меня своими янтарными глазами. – Но я хочу кое-что тебе пообещать, хорошо?

– О чем ты?

– Когда я к тебе подкачу, это будет потому, что ты захочешь этого сама.

Глава 46

Я доберусь до тебя и до твоей собачонки тоже

Я понятия не имею, что ему ответить, и это, наверное, хорошо, поскольку в горле у меня так пересохло, что я все равно не могу ничего произнести.

И это не потому, что мне хочется, чтобы Флинт ко мне подкатил. И не потому, что меня обидели его слова, поскольку это не так. А потому, что, когда я смотрю в его смеющиеся янтарные глаза, вижу его заразительную улыбку, мне кажется, что, не будь Джексона, я была бы не прочь.

Но Джексон есть, и теперь мне становится неловко.

Я пью воду, чтобы промочить горло… и дать себе время придумать, что сказать, чтобы разрядить ситуацию. Но прежде чем мне это удается, телефон Флинта гудит от целой серии сообщений.

Он берет телефон, смотрит на сообщения – и все его поведение вдруг резко меняется.

– Кое-что произошло, – говорит он.

Я сразу же думаю о Джексоне.

– Что? В чем дело?

Флинт не отвечает, только подбирает свой рюкзак и начинает собираться. Сложенная записка Амки разворачивается, и я читаю ее:

«Чтобы добраться до цели, есть тысяча путей, но не все они верны».

Я не успеваю подумать о том, что это может означать, потому что Флинт хватает листок и рявкает:

– Пошли.

Я хватаю мою сумочку и иду за ним, чувствуя холодный ужас. Откуда такая реакция, что же произошло?

– В чем дело? – повторяю я.

– Еще не знаю. Но Орден пришел в движение.

– Пришел в движение? Что это значит? – Я почти бегу, пытаясь не отстать от длинноногого Флинта.

– Это значит, что будут проблемы. – Он выплевывает эти слова так, будто у них скверный вкус.

И Бог свидетель, я его не виню. За последние несколько дней этих самых проблем у меня было столько, что хватило бы на целую жизнь.

– Что за проблемы? Какого рода? – Он открывает дверь библиотеки и идет по коридору, а я следую за ним.

– Это я и пытаюсь выяснить.

Я достаю из кармана телефон, желая добиться ответа от Джексона. Но когда мы добираемся до лестницы, надобность в этом отпадает. Потому что по площадке верхнего этажа гуськом в суровом молчании шествуют члены Ордена.

Они движутся быстро, и, хотя мы видим их со спины, я убеждаюсь, что Флинт прав. Проблема есть – и большая. Это видно по тому, какое в них всех чувствуется напряжение – они похожи на провода под током.

Я зову Джексона, но он либо игнорирует меня, либо не слышит. И в том и в другом случае это еще один дурной знак, если учесть, что обычно он точно знает, что происходит вокруг него, притом знает всегда.

От одной только мысли о том, что у него какие-то проблемы, я бросаюсь бежать вверх по лестнице вслед за Флинтом, желая догнать членов Ордена до того, как произойдет нечто ужасное.

Но Джексон тоже движется быстро, и, взбежав по лестнице, мы спешим вслед за ним по коридору. Он проходит мимо кабинета физики, мимо нескольких классов. Затем останавливается возле двери помещения, где я еще не была – кажется, это один из залов для самоподготовки учеников, – и я зову его опять. Но нас разделяет длинный коридор, так что меня не удивляет, что он и теперь не слышит мой зов.

Однако меня слышит Байрон. Он оборачивается и смотрит прямо на меня. До него слишком далеко, чтобы я могла разглядеть его глаза, но выражение лица у него весьма пугающее, когда он смотрит то на Флинта, то на меня. Затем качает головой.

Ясно, что он хочет, чтобы я их не беспокоила, но у него ничего не выйдет – по крайней мере, пока я не выясню, в чем тут дело. А потому я просто ускоряю шаг, стараясь добраться до Джексона до того, как он сделает… то, что собирается сделать.

Но ни я, ни Флинт не успеваем его догнать. Джексон входит в зал, за ним заходят остальные пять членов Ордена, включая Байрона, который больше не глядит на меня.

Меня охватывает паника, я пускаюсь бежать – быстро, как никогда, – не обращая внимания на боль в шее и руке, на то, как сильно кружится моя голова. Помня только о том, что мне необходимо добраться до Джексона, нужно помешать ему совершить из-за меня нечто такое, чего он не сможет исправить.

Не знаю, откуда мне известно, что это из-за меня, но я уверена, что так оно и есть.

Я распахиваю дверь и вижу, как Джексон расшвыривает мебель. Ее предметы летят во все стороны.

Флинт чертыхается, но не вмешивается, даже когда Джексон отшвыривает какого-то парня – по-моему, это Коул – и тот врезается в перевернутые стол и стул.

У меня вырывается сдавленный вскрик. Я знала, что он силен, знала, что он опасен, – об этом мне говорили все, – но до сих пор я понятия не имела, что это значит. Однако, когда Джексон легким движением пальцев швыряет этого парня – да, это точно Коул – в стену, а затем подвешивает его в воздухе футах в десяти-двенадцати над полом, я начинаю все понимать.

Однако затем случается нечто такое, чего я даже представить себе не могла, поскольку ничего подобного не было ни в книгах, ни в фильмах про вампиров, и никто никогда мне об этом не говорил.

К нему бросаются несколько других учеников – надо полагать, человековолков, поскольку в их числе я вижу Марка и Куинна, – но, как и в кафетерии, Мекай, Байрон и остальные образуют вокруг него периметр. Но человековолкам, похоже, плевать – они все равно рвутся вперед, пытаясь выручить своего собрата, которого Джексон подвесил над полом. И тут начинается настоящее светопреставление – пятеро членов Ордена вступают в жестокую схватку с полутора или двумя десятками человековолков.

Выглядит она ужасающе: одни человековолки дерутся в обличье людей, другие – в обличье волков. Зубы и когти раздирают спину Луки, предплечье Лайама, а они и другие вампиры хватают волков за шерсть и с силой впечатывают в пол. Но из всех вампиров, похоже, один только Джексон владеет телекинезом, поскольку остальные члены Ордена сражаются, используя только кулаки, ноги и, кажется, клыки.

Я поворачиваюсь к Флинту, надеясь, что он вмешается в эту битву, но он просто стоит и наблюдает, сжав кулаки и прищурив глаза.

Но другие ученики не так сдержанны, как он, и присоединяются к схватке – в нее вступают все новые и новые человековолки и вампиры, и я не знаю, какой у нее будет конец. Пол уже залит кровью и усеян клочьями шерсти. Если кто-то в ближайшее же время не положит этому конец, будут жертвы.

Должно быть, эта же самая мысль приходит на ум и Джексону, ибо он вдруг роняет Коула на пол. Тот падает и ударяется задом. А Джексон тем временем взмахивает второй рукой, и все застывают. Иные даже не удерживаются на ногах и опрокидываются на пол.

Я по-прежнему стою на противоположном конце зала, в дверях, но сила, с которой он бьет по человековолкам, задевает и меня. И Флинта. Нас обоих отбрасывает назад, и мы хватаемся за косяк, чтобы не упасть.

Да, я знаю, что сама я всего лишь человек, но Флинт не человек, а его отбросило тоже. Каково же тогда тем, кто находился рядом? Неудивительно, что столько их лежит сейчас на полу.

Наверное, все уже закончилось, думаю я – и схватка, и то, что Джексон намеревался сделать с этим человековолком, – и делаю шаг вперед.

– Джексон! – зову я, надеясь привлечь его внимание и заставить опять мыслить здраво.

Он смотрит на меня – одну секунду, две, – и его глаза сейчас не похожи ни на что из того, что я когда-либо видела прежде. В них нет пустоты. Нет льда. А есть только неистовый, бушующий огонь.

– Джексон, – повторяю я, на сей раз немного тише, и на мгновение мне кажется, что он меня услышал.

Но тут он отворачивается и отгораживается от меня. Начисто выбрасывает меня из головы.

Затем простирает руку, и Коул вновь оказывается на ногах. На сей раз у всех собравшихся, кажется, перехватывает дух. Что же произойдет теперь?

Ждем мы недолго.

Коул начинает корчиться, его глаза округляются, пальцы царапают горло. Джексон медленно подтягивает его все ближе и ближе к себе, пока Коул не оказывается прямо перед ним. Глаза Коула выпучены, на горле краснеют царапины, в глазах застыл ужас.

Хватит, думаю я, хватит. Какой бы урок Джексон ни хотел ему преподать, он уже достиг своей цели. Все в этом зале знают, на что он способен.

– Джексон, пожалуйста. – Я говорю это тихо, не зная, сможет ли он расслышать меня, но я просто не могу молчать, ведь еще немного – и он убьет этого парня. Из-за своей слепой, безрассудной ярости погубит и этого человековолка, и себя.

Надо подойти к нему, думаю я, встать между ним и этим человековолком, пока он не натворил чего-то такого, что нельзя будет исправить, но когда я пытаюсь двинуться вперед, предо мною словно встает стена.

Я не могу сделать ни единого шага.

И дело тут не во мне – я не потеряла способности двигаться, – а в некоем барьере, крепком и непроходимом, как каменная стена.

Немудрено, что Флинт даже не попытался остановить этот кошмар. Он явно знал о существовании этой стены.

Ее создал Джексон – кто же еще? – и меня бесит, что он творит такое, что он отсек меня от того, что происходит.

– Хватит, Джексон! – кричу я, молотя по стене, поскольку не могу сделать ничего другого. – Перестань! Перестань!

Он продолжает игнорировать меня. Он не может убить его. Не может…

Внезапно я подаюсь вперед, и моя рука до самого плеча пробивает невидимый барьер.

– Ничего себе! Что за хрень? – шепчет стоящий рядом со мною Флинт, но я слишком сосредоточена на Джексоне, чтобы ответить. Или сдать назад.

– Джексон! – ору я. – Перестань. Пожалуйста.

Не знаю, что изменилось – в том ли дело, что я пробила барьер, или в том, что он пришел к тому же выводу, что и я. Но, как бы то ни было, он отпускает Коула и перестает сжимать его горло. Человековолк едва не падает на колени и тяжело дышит, пытаясь набрать в легкие воздух.

Меня переполняет огромное облегчение, как и всех остальных. Все живы. Да, некоторые изрядно потрепаны, но все же…

Джексон атакует так быстро, что я едва успеваю разглядеть, как он хватает Коула за плечи и вонзает в левую сторону его горла свои клыки.

Кто-то истошно вопит – не я ли? Но тут я осознаю, что у меня так перехватило горло, что я не могу издать ни звука. Текут секунды – сколько, я не знаю, – и Джексон пьет, пьет и пьет. Наконец человековолк перестает трепыхаться, его тело обмякает.

Только теперь Джексон отпускает его, и он мешком оседает на пол.

Его лицо пугающе бледно, но Коул жив, в его округлившихся глазах застыл ужас, по горлу бежит кровь. Джексон окидывает всех присутствующих взглядом и шипит:

– Больше предупреждений не будет.

Затем поворачивается и, не оглядываясь, идет ко мне.

И когда он берет меня за локоть, мягко, но непреклонно, я иду с ним. Ведь что еще мне остается делать?

Глава 47

Первый укус самый глубокий

Пока мы идем по коридору, он молчит – и я тоже. После увиденного я слишком… не знаю, как это выразить. Мне хочется сказать «потрясена», но это не совсем подходящее слово. Как и такие слова, как «отвращение» или «ужас» или все остальные, описывающие эмоции, которые мог бы испытать человек, не принадлежащий к здешнему кругу.

Я хочу сказать, что смотреть, как Джексон едва не выпил всю кровь из того парня, было неприятно, но ведь он как-никак вампир. А для вампира вонзить клыки в чью-то шею и пить кровь – это в порядке вещей, разве не так? Было бы лицемерием психовать просто потому, что я увидела это вживую, тем более что у Джексона явно была веская причина поступить так, как он поступил. Иначе с какой стати ему было впадать в такой раж? И заявлять всей школе, что больше предупреждений не будет?

Меня куда больше тревожит вопрос о том, почему он вообще счел нужным их предостерегать, а не то, что он творил. Особенно из-за не оставляющих меня опасений, что это как-то связано со мной, и его страха, что кто-то пытается меня убить.

Я не хочу, чтобы из-за меня у Джексона были неприятности, тем более чтобы он причинил кому-то вред… или того хуже.

Я в который раз невольно касаюсь следов укуса на моем горле, гадая, что бы произошло, если бы Мэриз не остановилась. Если бы она укусила меня не для того, чтобы исцелить. Стала бы я смотреть сквозь пальцы на то, как Джексон обошелся с этим человековолком, если бы и сама чуть не умерла от того, что меня укусил вампир?

Не знаю. Я знаю одно – сейчас меня куда больше заботит душевное состояние Джексона, чем самочувствие какого-то там незнакомого мне парня. Который, если Джексон прав, хотел, чтобы я умерла.

А как же все остальное? Как же телекинез, как же полный, абсолютный контроль Джексона надо всеми в зале, включая меня саму? Как насчет той невероятной силы, которую он обрушил на всех нас, просто-напросто взмахнув рукой? Не знаю, как я ко всему этому отношусь, знаю только, что все это не внушает мне такого страха, какой, наверное, должно бы внушать.

И сам Джексон не внушает мне такого страха, какой, наверное, должен бы внушать.

Когда мы заворачиваем за угол, моя поврежденная лодыжка начинает болеть – скорее всего, из-за того, что мне пришлось бежать, но я сдерживаю рвущийся из горла крик. Надо полагать, Джексон движется так быстро потому, что пытается добраться до такого места, где мы сможем поговорить, прежде чем его настигнет расплата за то, что он натворил.

Да, конечно, это необычная школа и правила тут, наверное, отличаются от тех, к которым привыкла я, но мне все равно было бы нелегко поверить, что представитель одного из здешних сверхъестественных видов может спокойно и безо всяких последствий грызть представителя другого вида посреди зала учеников.

Как бы тот, кого грызут, этого ни заслуживал.

Поэтому я не жалуюсь на то, что Джексон передвигается в таком темпе, и мы почти бегом минуем несколько коридоров и оказываемся у черной лестницы. И только когда мы начинаем подниматься по ней, я понимаю, куда он ведет меня. Не в мою комнату, как я думала, а в те комнаты, где живет он сам. И, судя по выражению его лица – по пустым глазам, стиснутым зубам и плотно сжатым губам, он ожидает, что я стану возражать.

Однако намерения спорить у меня нет. Ведь я даже не знаю, о чем у нас может быть спор. К плюсам сложившейся ситуации можно отнести то, что в ближайшее время никто, вероятно, не захочет противопоставить себя ему, так что, возможно, в следующие сорок восемь часов мне больше не придется попадать в передряги, влекущие за собою смерть. А это немало, даже если за такие мысли кто-нибудь мог бы счесть меня беспринципной.

Как только мы доходим до читального уголка на вершине его башни, Джексон отпускает мой локоть и пытается отойти от меня как можно дальше, хотя в здешней тесноте это нелегко. Отчего я начинаю чувствовать себя… оставленной на произвол судьбы.

Тут ничего не изменилось с тех пор, как я приходила сюда несколько часов назад. Окно все еще забито досками, ковра нет, книга, которую я пыталась читать, пока ждала его, лежит на том же самом месте.

Однако у меня такое чувство, словно изменилось все.

Возможно, потому, что так оно и есть. Но я этого не узнаю, пока Джексон не откроет рот и не заговорит со мной вместо того, чтобы стоять перед камином, засунув руки в карманы и всеми силами стараясь не смотреть на меня.

Мне хочется начать разговор первой, хочется сказать ему… не знаю что. Но все во мне предостерегает меня от этого, предупреждает, что это было бы ошибкой. Что если у меня и есть какая-то надежда справиться с тем, что тут происходит, то надо узнать, что обо всем этом думает Джексон, а не ляпать сгоряча что-то такое, что может разрушить все.

А потому я жду, держа руки в карманах толстовки и неотрывно глядя на него, пока он наконец не поворачивается и не устремляет взгляд на меня.

– Я не причиню тебе вреда, – говорит он, и голос его тих, хрипл и настолько лишен всякого выражения, что мне становится больно.

– Я знаю.

– Знаешь? – Он смотрит на меня так, будто у меня выросла вторая голова.

– Я никогда не считала, что ты причинишь мне вред, Джексон. Иначе я не пришла бы сюда.

Мои слова не просто изумляют, а ошеломляют, прямо-таки ошарашивают его – он выглядит как рыба, вытащенная из воды, и, похоже, никак не может дать сколько-нибудь адекватный ответ. Когда он наконец отвечает, его слова не впечатляют меня.

– С тобой что-то не так? – вопрошает он. – Или же дело в том, что тебе жить надоело?

Следуя его примеру, я поднимаю одну бровь:

– А не слишком ли ты драматизируешь?

– Ты просто невыносима, – выдавливает из себя он.

– По-моему, из нас двоих невыносима отнюдь не я. – Не знаю, как мне следует называть то, что происходит между Джексоном и мной. Отношения? Дружба? Напасть? Понятия не имею. – Ведь вечно убегаешь ты, а не я. – Я пытаюсь разрядить похоронную атмосферу, заставить его улыбнуться. А если не улыбнуться, то хотя бы не смотреть таким букой.

Но из этого ничего не выходит – он становится еще мрачнее, чем пару минут назад.

– Ты видела то же, что и я, да?

Я киваю:

– Да.

– И ты мне говоришь, что тебя это не пугает? – На его лице отражается скептицизм. Подозрение. И возможно, даже некоторое отвращение. – Не внушает тебе ужас?

– Что из этого ты имеешь в виду? – Мне так хочется коснуться его, но ясно, что сейчас не время. Только не теперь, когда все в нем кричит: барьеры. А вернее, крепостные стены.

– Что… из этого? В каком смысле? Что ты вообще имеешь в виду?

– Джексон, что именно из того, что я видела сейчас, должно внушать мне страх? То, как ты всех расшвырял? Или то, как ты подвесил того парня в воздухе, а потом с помощью силы мысли придушил его? – Я стараюсь не обращать внимания на неприятные ощущения, охватывающие меня при этом воспоминании, что-то вроде мурашек, пробегающих по моей спине. – Или я должна зациклиться только на том, как ты его укусил?

– Я и не знал, что была ситуация из разряда «или – или», – рычит он, ходя взад и вперед перед камином. – Ты видела, что я сделал с Коулом. Я думал, что это тебя потрясет и ужаснет.

Глядя на него, я понимаю, что потрясена тут не я, а он – тем, что он способен на такое, тем, что недавно сотворил. Что делает мою задачу – убедить его в том, что я не испытываю к нему отвращения, – еще сложнее, чем я могла себе представить.

Это также означает, что я должна действовать осторожно.

– Как зовут того парня? Коул? – наконец спрашиваю я.

Мне хочется подойти к нему ближе, преодолеть образовавшийся между нами разрыв, но в эту минуту безбашенный, бескомпромиссный Джексон выглядит так, словно стоит мне сделать один неверный ход – и он даст стрекача.

– Да. – Он опять избегает смотреть на меня, так что я жду, отказываясь говорить, пока его взгляд опять не встречается с моим.

– Почему ты так смотришь на меня? – шепчет он.

– Как?

– Как будто ты понимаешь. Не можешь же ты…

– Он заслужил то, что ты с ним сделал? – перебиваю его я.

Все его тело деревенеет.

– Дело не в этом.

– А я считаю, что именно в этом. – Я не стану изводить его, ведь вижу, что это отлично получается и у него самого. – Он это заслужил? – опять спрашиваю я.

– Он заслуживает куда худшего, – со злостью говорит Джексон. – Он заслуживает смерти.

– Но ты его не убил.

– Нет, не убил. – Он качает головой. – Но хотел убить.

– Неважно, чего ты хотел, важно только то, что ты сделал. Ты ни на секунду не потерял контроль над собой, когда дрался с Коулом. Я вообще никогда не видела, чтобы кто-нибудь владел собой так, как ты тогда. Сила, которой ты обладаешь… просто непостижима уму.

Он вздергивает бровь, и его плечи напрягаются, словно в ожидании следующего удара.

– И ужасна?

– Уверена, что Коула ты ужаснул.

– На Коула мне наплевать. Я говорю о тебе. – Он досадливо ерошит пальцами свои волосы, но на сей раз его взгляд ни на миг не отрывается от моего.

Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Затем говорю правду, которую ему отчаянно нужно услышать:

– Ты не пугаешь меня, Джексон.

– Я тебя не пугаю. – Его тон саркастичен и недоверчив.

Я качаю головой:

– Нет.

– Нет?

– Нет, – повторяю я. – И должна сказать, что сейчас ты начинаешь говорить, как попугай. – Я состраиваю гримасу. – Тебе надо быть осторожнее, если ты хочешь сохранить свою репутацию нереально крутого парня.

Он смотрит на меня, сощурив глаза.

– Премного благодарен, но моей репутации нереально крутого парня ничего не грозит. Сейчас я беспокоюсь не о себе, а о тебе.

– Обо мне? Почему? – Мне уже надоело торчать на противоположном конце читального уголка, ожидая, когда он успокоится. Тем более что это ничего нам не дает, тем более что мне безумно хочется обнять его.

Думая об этом, я наконец-то вынимаю руки из карманов и иду к нему, иду медленно, неспешно, осторожно. С каждым моим шагом его глаза округляются все больше, и на мгновение мне кажется, что сейчас он и в самом деле сбежит.

Чтобы не соврать, мысль о том, что я пугаю Джексона Вегу, приводит меня в восторг.

– Что за хрень тут происходит? – вопрошает он, когда молчание становится слишком долгим.

Этого я не знаю, а знаю только, что мне очень не нравится, как выглядел Джексон, когда подошел ко мне в зале для самоподготовки, и еще больше не нравится, как он выглядел, когда привел меня сюда. Настороженный, одинокий, пристыженный, хотя, по-моему, ему нечего стыдиться.

– А что об этом думаешь ты? Что тут происходит, на твой взгляд? – спрашиваю я.

– Ну, и кто из нас ведет себя как попугай? – Он раздраженно ерошит волосы пальцами обеих рук. – Ты в порядке? Или у тебя шок?

– Со мной все хорошо. Я беспокоюсь не о себе, а о тебе.

– Обо мне? Я… – Он осекается и потрясенно смотрит на меня, поскольку до него доходит, что я намеренно передразнила его слова. – Я только что нагнал страху на всю школу. Так какого же черта ты беспокоишься обо мне?

– Потому что, судя по твоему виду, ты не очень-то этому рад.

– Тут нечему радоваться.

Вот именно поэтому он и не внушает мне страх.

Теперь меня отделяет от него всего несколько шагов, и я медленно преодолеваю их под его обеспокоенным, настороженным взглядом.

– И что же ты сейчас чувствуешь? По поводу того, что произошло?

У него делается непроницаемое лицо.

– Ничего я не чувствую.

– А ты в этом уверен? – Теперь я стою уже достаточно близко, чтобы сжать его руку. Он дергается, как от удара током. Но не вырывает руки. А просто стоит и смотрит, как я переплетаю наши пальцы. – Потому что вид у тебя сейчас такой, словно тебя одолевает чертова уйма чувств.

Он делает шаг назад, хотя и не отпускает моей руки.

– Это надо было…

– Понятно. – Я делаю еще один шажок вперед. Если так будет продолжаться и дальше, скоро я прижму его к книжному шкафу, как он прижал меня к шахматному столику в мой самый первый день после приезда сюда.

Вот вам и ирония судьбы.

– Тебе надо уйти. – Теперь он делает два шага назад. И отпускает мою руку.

Однако это не мешает мне опять приблизиться к нему.

Не мешает положить ладонь на его твердый бицепс.

И легко погладить большим пальцем внутреннюю поверхность его руки.

– Ты этого хочешь?

– Да. – Он почти давится этим словом, но на сей раз не отстраняется от меня.

И хотя какая-то часть моего сознания не может поверить, что я и впрямь делаю это, что я фактически вешаюсь Джексону на шею, другая часть меня только и ждет, чтобы он сдался.

Хорошо, что он уже почти совсем не в себе, думаю я.

Хорошо, что по его телу пробегает дрожь.

Как же мне хочется, чтобы он опять меня поцеловал.

– Я тебе не верю, – шепчу я. И делаю еще один, последний шаг, так что мое вдруг задрожавшее тело прижимается к нему.

– Ты не знаешь, о чем просишь, – говорит он, и голос его тих и в нем нет холода.

Он прав – я не знаю, о чем прошу. Но если я не буду просить, не буду настаивать, другого шанса у меня уже не будет. Это станет концом нашего разговора.

Более того, это станет концом нас.

А к этому я не готова. Да, я не знаю, можно ли вообще говорить об этих самых нас, не знаю, что случится через день, через неделю, через три месяца. Я знаю только, что я не хочу сейчас уходить – ни от него, ни от того, что может произойти. И шепчу:

– Так покажи мне.

Текут бесконечные секунды, а может быть, и минуты, но Джексон остается недвижен. Я даже не уверена, что он дышит.

– Джексон, – шепчу я наконец, не в силах больше ждать. – Пожалуйста.

По-прежнему никакого ответа.

Моя уверенность в себе, которой у меня и в лучшие-то времена было не так много, вот-вот улетучится совсем. Ведь если ты вешаешься парню на шею, а он вдруг начинает вести себя так, будто обратился в статую, нельзя не почувствовать себя нежеланной.

Но у меня осталась еще одна попытка, еще один шанс заставить Джексона понять, что я доверяю ему, что бы он ни делал в том зале. Что я хочу его и мне все равно, вампир он или нет.

Два месяца назад я бы в страхе сбежала от него со всех ног. Но два месяца назад мои родители были живы и я не понимала, насколько хрупка и мимолетна человеческая жизнь.

А потому я подавляю свои неловкость и страх и, проведя ладонью по руке Джексона, опять касаюсь его кисти. Опять сплетаю мои пальцы с его и поднимаю обе его руки к своей груди. Прижимаю ладонь к моему сердцу и говорю:

– Я хочу тебя, Джексон.

Что-то вспыхивает в его глазах.

– Даже зная, кто я?

Я ощущаю смятение.

– Я знаю, каков ты. Вот что имеет значение.

– Ты говоришь так сейчас, но ты понятия не имеешь, о чем просишь.

– Тогда покажи мне, – медленно шепчу я. – Дай мне то, чего я прошу.

Его зрачки расширяются, глаза темнеют.

– Не говорит так, если это не всерьез.

– Это всерьез. Ты нужен мне, Джексон. Ты мне нужен.

Он стискивает зубы, его пальцы рефлекторно сжимают мои.

– Ты уверена? – выдавливает из себя он. – Я должен точно это знать. Я не хочу пугать тебя, Грейс.

От страсти в его голосе, в его глазах мои колени дрожат, как у героини какого-нибудь любовно-исторического романа, но я не позволю себе облажаться сейчас, когда я так близко подошла к обретению того, чего хочу.

Когда Джексон так близок к тому, чтобы стать моим.

И я заставляю свои колени не дрожать и смотрю ему прямо в глаза. И говорю так громко и четко, как никогда в жизни:

– Джексон, меня пугает не то, что ты вампир. А то, что ты можешь сейчас уйти и я так никогда и не узнаю, как это бывает.

И не успеваю я осознать, что происходит, как Джексон оскаливает клыки, хватает меня, обхватывает руками, разворачивает спиной к себе, зарывается пальцами в мои волосы, отводит мою голову назад…

И вонзает зубы в мою шею.

Глава 48

В твоем кармане спрятан деревянный кол или ты просто рад меня видеть?

На секунду или две меня парализует паника. Я не могу ни чувствовать, ни думать, ни дышать и жду… жду боли, пустоты, смерти.

Но время идет, ожидаемой боли нет, в мою кровь перестает поступать адреналин, и я начинаю понимать, что то, что делает со мной Джексон – что бы это ни было, – совсем не больно. А даже очень и очень… приятно.

По всему моему телу, словно мед, разливается блаженство, внутри меня зажигается прежде неведомый мне огонь, мои колени подгибаются окончательно, и теперь меня держат только его крепкие руки, и я задираю голову еще больше, чтобы ему было удобнее.

Он издает тихий рык, отдающийся во всем моем теле, и мне кажется, что земля под моими ногами дрожит. Блаженство нарастает, меня охватывает трепет. Я прижимаюсь к нему еще теснее и невольно закрываю глаза.

Я отчаянно хочу чего-то большего – хочу Джексона и того, что он стремится то ли дать мне, то ли взять у меня. Но он владеет собой так хорошо, как я не могла себе и представить, ибо едва только наслаждение угрожает сокрушить, раздавить меня, он отстраняется и нежно проводит языком по следу укуса – от этой ласки меня накрывает лавина чувств.

Я продолжаю стоять, приникнув к нему, держась за него, зная, что только его руки не дают мне упасть, и чувствуя, как блаженство сменяется истомой, от которой я не могу даже разомкнуть веки, не говоря уже о том, чтобы отодвинуться от него хотя бы на шаг.

Будто бы мне того хотелось.

– С тобой все нормально? – тихо бормочет он мне в ухо, и в голосе его звучит такая теплота, какой я никогда еще в нем не слышала.

– Ты шутишь? – так же тихо отвечаю я. – Мне еще никогда не было так хорошо. Это было великолепно. Ты великолепен.

Он смеется:

– Да, когда ты вампир, большого количества плюсов это не дает, так что надо пользоваться теми, которые ты можешь найти.

– Ясное дело. – Я поворачиваюсь к нему, все так же не открывая глаз, поднимаю лицо, складываю губы для поцелуя и молюсь, чтобы он не отшатнулся от меня.

Он не отшатывается, а припадает губами к моим губам в нежном поцелуе, от которого у меня опять занимается дух. Текут мгновения, он чуть приподнимает голову, но я не перестаю ее держать.

Не желая отпускать его, этого парня, которому даны такая сила и такая нежность, желая, чтобы он подарил мне еще немного себя.

И он дарит мне себя, соприкасаясь со мной губами, водя языком по моей нижней губе, пока я наконец не нахожу в себе силы отпустить его.

Я отстраняюсь, медленно открываю глаза и вижу, что Джексон смотрит на меня и в его темных глазах горит такая страсть, что я не знаю, смеяться мне или плакать.

– Теперь никто не причинит тебе вреда, Грейс, – шепчет он.

– Знаю, – шепчу я в ответ. – Благодаря тебе.

В глубине его обсидиановых глаз вспыхивает удивление.

– Неужели ты думала… – Он осекается, когда пол под нашими ногами начинает ходить ходуном.

– Нам надо зайти в дверной проем, – говорю я, оглядываясь по сторонам в поисках ближайшей двери.

Но он только закрывает глаза, делает глубокий вдох, и подземные толчки затихают.

Я ошеломлена.

– Ты… – Мой голос срывается, я прочищаю горло и пытаюсь опять: – Землетрясения – это ты?

Он кивает и отводит взгляд.

– И сильные тоже? – спрашиваю я и чувствую, как у меня округляются глаза. – Все вообще?

– Прости. – Его пальцы гладят пластырь на моей шее. – Я вовсе не хотел причинять тебе вред.

– Я знаю. – Я поворачиваю голову и целую его ладонь, охваченная изумлением. Неужели можно обладать такой силой, чтобы в самом деле сотрясать землю? Это немыслимо, непостижимо. – Это случается часто?

Джексон качает головой и пожимает плечами – похоже, он так же озадачен, как и я сама.

– Раньше… такого не бывало.

– Раньше?

– До тебя. – Он крепче прижимает меня к себе. – Я давно научился владеть собой и своими силами. Мне пришлось это сделать, иначе…

– Разрушились бы города? – не без иронии спрашиваю я.

– Нет, так я бы не сказал. Но честное слово, теперь у меня уже все под контролем. Больше я не причиню тебе вреда. – Его губы скользят по моей щеке, по моей шее.

При первом же прикосновении его губ меня пронизывает жар. Это заставляет меня трепетать. Заставляет желать.

Я снова притягиваю его к себе, прижимаю его губы к своим и позволяю блаженству захватить меня целиком.

Поцелуй длится и длится, пока у нас обоих не пресекается дыхание. И нас охватывает безрассудство.

Я глажу ладонями его руки, плечи, спину, зарываюсь пальцами в волосы Джексона, и он издает тихий стон. И нежно кусает мою нижнюю губу, легко посасывает ее, так что внутри у меня вспыхивает фейерверк, как Четвертого июля.

Я хватаю ртом воздух, и Джексон отстраняется. Я пытаюсь его удержать, пытаюсь снова притянуть его к себе, но он просто гладит мои волосы и шепчет:

– Пойдем.

Он берет меня за руку и тянет в сторону своей спальни.

Я следую за ним – а как же иначе, – но тут вдруг замечаю, что здесь, в его читальном уголке, прежде таком аккуратном, теперь царит полный разгром.

Весь пол усеян книгами – одни из них лежат, другие стоят, третьи косо прислонились к мебели. Диван перевернут, богатый журнальный столик, который мне так нравился, разломан и превращен в щепки.

– Что… что здесь произошло? – выдыхаю я, нагибаясь и подбирая книги, лежащие на моем пути.

Джексон забирает их у меня и, качая головой, бросает на опрокинутый диван.

– Я пообещал тебе, что больше таких землетрясений не будет, – отвечает он. – Но мне нужно какое-то время, чтобы придумать, как взять под контроль все те чувства, которые ты вызываешь во мне.

– Это так ты учишься брать их под контроль? – Я перешагиваю через кучу обломков, похоже, оставшуюся от книжного шкафа, и пытаюсь притвориться перед самой собой, будто я не таю от его слов.

Он выворачивает меня наизнанку своим взглядом, сокрушает меня своим поцелуем. Но это… это заставляет меня думать, что, быть может… быть может, он чувствует ко мне то же, что и я к нему.

Он пожимает плечами:

– На сей раз земля почти не тряслась и окна не разбивались. Это явный прогресс.

– Думаю, да. – Я проглатываю нежность, расцветающую в моей душе, и вместо этого демонстративно смотрю на обломки дерева на полу. – Мне правда нравился этот журнальный столик.

– Я найду тебе другой, такой, который понравится тебе еще больше. – Он тянет меня за руку: – Пойдем.

Мы входим в его комнату, которая, к счастью, не пострадала так, как пострадал читальный уголок, и выглядит точно так же, как вчера, с теми же великолепными картинами на стенах и музыкальными инструментами в углу.

– Мне очень нравится эта комната, – говорю я, проведя рукой по комоду и подойдя к набору ударных инструментов. В прошлый раз я удержалась от искушения и знаю, что надо удержаться и на сей раз, ведь после того, что сегодня произошло, нам нужно много о чем поговорить.

Но прошло уже несколько недель с тех пор, как я сидела за подобным набором, как держала в руках барабанные палочки, и мне необходимо, просто необходимо дотронуться до них. Провести пальцами по коже этих барабанов.

– Ты играешь? – спрашивает меня Джексон, когда я кладу руку на один из том-томов.

– Раньше играла… – Я замолкаю. Сейчас мне не хочется говорить о моих родителях, не хочется привносить эту печаль в наш с Джексоном первый разговор после… того, что случилось.

Похоже, он это понимает – и прекращает свои расспросы. Вместо этого он улыбается, улыбается искренне, по-настоящему, и эта улыбка освещает его лицо. Освещает всю комнату. И все те темные и печальные воспоминания, за которые я слишком долго держалась.

И только увидев эту улыбку, я понимаю, сколько всего он недоговаривал, сколько всего утаивал, притом так долго.

– Может, ты хочешь поиграть на чем-то другом? – спрашивает он.

– Нет. – Я беру его за руку и тяну в спальню, к кровати, и жду, чтобы он сел, после чего плюхаюсь на другой ее конец. – Я хочу поговорить.

– О чем? – осведомляется он, и в его глазах появляется настороженность, которой в них не было с тех самых пор, как он меня укусил.

– Ну, не знаю. О погоде? – дразню его я, пытаясь изобразить беззаботность и сделать вид, будто все это меня не волнует. Пытаясь убедить себя в том, что тот факт, что парень, в которого я влюбляюсь все больше и больше, это вампир, способный в прямом смысле слова сотрясать землю, – это, в общем-то, пустяк.

Уголки его рта слегка приподымаются в улыбке, которую он тщится скрыть.

Не зря я изображала беззаботность, думаю я, пытаясь уложить в голове все то, что случилось за сегодняшний день. И за последние шесть дней. Потому что мне все еще чуть-чуть не по себе, я все еще чуть-чуть психую оттого, что позволила, чтобы меня укусил вампир, даже если этим вампиром был Джексон. И несмотря на то, что я испытала от этого такое блаженство, какого прежде не могла и вообразить.

Но сейчас не время психовать, ведь Джексон все еще остается на взводе, говорю я себе, и потому просто устремляю на него игривый взгляд и ложусь на своей стороне кровати.

Джексон поднимает одну бровь, глядя, как я устраиваюсь поудобнее, затем укладывается рядом. Но от меня не укрывается то, что при этом он старается не касаться меня.

Что совершенно неприемлемо – ведь сама я пытаюсь сократить расстояние между нами, а не увеличить его. Но я ценю то, что он прилагает такие старания, чтобы я не психовала. Жаль, что до него не доходит тот факт, что из нас двоих психую сейчас отнюдь не я.

Но поскольку мне хочется, чтобы из его глаз ушла настороженность, я решаю, что сейчас об этом пока лучше не говорить, и вместо этого спрашиваю:

– Ты слышал шутку о крыше?

– Что-что? – Он надменно приподнимает бровь.

– Неважно. – Я фальшиво улыбаюсь: – Она выше твоего понимания.

Он озадаченно смотрит на меня. Затем качает головой и говорит:

– Они становятся все хуже и хуже.

– Ты даже не представляешь насколько. – Я переворачиваюсь на живот и двигаюсь, пока правая сторона моего тела не прижимается к левой стороне его. – Что нужно сделать блондинке, чтобы похудеть на два фунта?

На этот раз он поднимает обе брови и говорит:

– Вряд ли мне захочется это узнать.

Но я все равно отвечаю:

– Смыть косметику.

Он громко смеется, что удивляет и его, и меня. Затем качает головой и спрашивает:

– Это у тебя что, такая болезнь?

– Это же весело и прикольно, Джексон. – Я приклеиваю к лицу противную ухмылку. – Ты же имеешь представление о веселье?

– Думаю, я могу смутно припомнить, что это такое.

– Хорошо. Как можно назвать динозавра, который…

Он прерывает мою речь поцелуем, тянет меня к себе, и я оказываюсь на нем, сажусь верхом на его бедра, а мои кудри образует занавес вокруг нас.

Джексон берет мою кудряшку и смотрит, как она обвивается вокруг его пальца.

– Мне так нравятся твои волосы, – говорит он, тянет кудряшку на себя и наблюдает, как она, спружинив, возвращается на свое прежнее место.

– Ну, а мне нравятся твои. – Я зарываюсь пальцами в его черные пряди.

Моя ладонь дотрагивается до его шрама, и он, напрягшись, отворачивает голову, так что я перестаю касаться его.

– Почему ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Делаю что?

Я устремляю на него взгляд, говорящий, что он прекрасно понимает, о чем я.

– Я уже говорила тебе, что ты самый сексуальный парень из всех, которых я когда-либо видела, причем в это число входит множество весьма и весьма шикарных богов сёрфинга из Сан-Диего. Поэтому я не понимаю, почему тебя так беспокоит, если я смотрю на твой шрам.

Он пожимает плечами:

– Меня вовсе не беспокоит, если ты смотришь на мой шрам.

Вряд ли это в самом деле так, думаю я, но не стану возражать – постольку-поскольку.

– Хорошо, тебя не беспокоит, если я смотрю на него, но определенно беспокоит, если я касаюсь его.

– Нет, – он качает головой. – Меня не беспокоит и это.

– Ну, ладно, извини, но ты пудришь мне мозги. – Чтобы доказать это, я наклоняюсь и покрываю страстными поцелуями левую нижнюю часть его лица. При этом я не стремлюсь специально касаться губами его шрама, но и не избегаю этого. И, разумеется, как и следовало ожидать, через несколько секунд он зарывается пальцами в мои волосы и нежно прижимает мое лицо к изгибу между своими шеей и плечом.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, он делает глубокий вдох. Затем говорит:

– Нет, я не считаю, что мой шрам мог бы внушить тебе отвращение или что-то в этом духе – ведь ты не какая-то пустая девица.

– Тогда почему же тебя так беспокоит, если я соприкасаюсь с ним?

Джексон отвечает не сразу, и, когда молчание затягивается, я начинаю думать, что он, возможно, не ответит вообще. Но когда мне уже кажется, что ответа не будет, он говорит:

– Потому что это напоминает мне о том, как я получил его, и я не хочу, чтобы ты приближалась к этому миру. И совершенно не желаю, чтобы этот мир приближался к тебе.

Глава 49

В конечном итоге мир ломает каждого[14]

От муки, которую я слышу в его голосе, сердце в моей груди начинает биться медленно и гулко.

Разумеется, какая-то часть моего сознания не может представить себе тот мир, о котором он говорит, ведь сейчас я живу в мире, словно взятом из романа, написанного в жанре фэнтези, – в мире, полном фантастических существ и тайн. Но другая часть меня – и она больше – просто-напросто хочет, чтобы Джексон знал: о каком бы мире он ни толковал и что бы там с ним ни происходило, я на его стороне.

Я не спеша глажу ладонями его грудь и покрываю поцелуями его горло. От него опять пахнет апельсинами, а еще снегом, и я погружаюсь в этот аромат, упиваюсь вкусом его кожи, звуками его дыхания.

Его ладони ложатся на мои бедра, и глубоко в его горле рождается стон, а тело прижимается к моему. Это так прекрасно – он так прекрасен. Меня никогда еще так интимно не касался ни один парень, и я никогда еще этого не хотела, но когда речь идет о Джексоне, я хочу всего. Хочу чувствовать все, испытать все. Возможно, не сейчас, когда мы у времени в долгу, но скоро, скоро.

Но я также хочу узнать, что причиняет ему такую боль. Не затем, чтобы забрать ее у него – я осознаю, что это невозможно, – а затем, чтобы разделить ее с ним. Чтобы понять. А потому я скатываюсь с него как раз тогда, когда все становится по-настоящему интересным.

Он, конечно же, поворачивается вместе со мной, и теперь каждый из нас лежит на боку лицом к другому. Его рука обвивает мою талию, ладонь лежит на моем бедре, и какой-то части меня хочется сейчас одного – опять приникнуть к нему, и пусть случится то, что должно случиться.

Но Джексон достоин большего. И я тоже.

Посему я обхватываю ладонью его правую щеку, ту, которую не пересекает шрам, затем подаюсь вперед, пока наши губы не оказываются в такой близости, что мы вдыхаем и выдыхаем один и тот же воздух.

– Поверь, я лучше, чем кто-либо, понимаю, если ты не хочешь говорить о том, что с тобой произошло, – шепчу я. – Но ты должен знать – если тебе когда-нибудь захочется этим поделиться, я буду рада тебя выслушать.

В моих словах нет ни капли лжи, они искренни и идут от сердца. Должно быть, Джексон это чувствует, ибо вместо того, чтобы отвергнуть мое предложение с порога, как я ожидала, он неотрывно глядит на меня, и в его глазах я вижу сейчас нечто такое, чего никогда не надеялась увидеть в них прежде.

Он целует меня – долго, неспешно, глубоко, затем садится, уперев локти в колени и уронив голову на руки. Я тоже сажусь, потому что не могу оставить его одного с этим… чем бы это ни оказалось, и, прижавшись к нему сзади, начинаю целовать его плечи, спину и затылок.

А затем говорю:

– Расскажи мне, – неожиданно мне кажется, что ему настолько же необходимо услышать от меня эти слова, насколько необходимо рассказать ту историю, которая сейчас жжет его изнутри.

Не понимаю, чего я ожидала – что он расскажет эту свою историю урывками или же одним духом, – но знаю точно, что, когда он наконец начинает говорить, его слова становятся для меня полной неожиданностью.

– Хадсона убил я.

Меня пронзает ужас:

– Хадсона? Твоего…

– Моего брата. Да. – Он проводит рукой по лицу.

Меня обуревают эмоции – шок, который на самом деле являет собой не шок, а нечто иное, – а также ужас, горечь, тревога, жалость, боль. Этот список можно продолжать и продолжать. Но надо всем этим преобладает неверие. Как бы он ни был опасен, я не могу поверить, что Джексон способен намеренно причинить вред кому-то, кто ему небезразличен. Возможно, все остальные – это для него и законная добыча, но не те, кто, по его мнению, находится под его защитой. За последнюю неделю я это уже поняла.

А раз так, надо полагать, что произошло нечто ужасное, по-настоящему ужасное. Каково это – жить, обладая такой силой?

Каково это – жить, зная, что достаточно допустить минутную неосторожность, на миг упустить контроль, и ты все потеряешь?

– Что произошло? – спрашиваю я наконец, видя, что он продолжает молчать.

– Это неважно.

– А я думаю, что важно. Я не могу себе вообразить, что ты намеренно причинил вред своему брату.

Он поворачивается ко мне, и в глазах его я снова вижу ту зияющую пустую черноту, которую ненавижу все больше и больше.

– Тогда у тебя недостаточно живое воображение.

От мрака в его голосе меня пробирает страх.

– Джексон. – Я нежно кладу ладонь на его руку.

– Я не собирался его убивать, Грейс. Но неужели ты в самом деле думаешь, будто намерения имеют хоть какое-то значение, когда человек уже мертв? Я же не в силах вернуть Хадсона к жизни просто потому, что не хотел его убивать.

– Я понимаю это лучше, чем кто-либо. – Меня все еще мучают воспоминания о той ссоре, которая произошла между моими родителями и мной перед самой их смертью.

– В самом деле? – вопрошает Джексон. – Ты понимаешь, каково это – когда ты способен, взмахнув рукой, сделать вот так? – И пару секунд спустя все в комнате, за исключением кровати, на которой мы сидим, поднимается в воздух. – Или вот так? – Все с грохотом падает на пол. Одна из гитар разламывается на куски. Стекло на одной из фотографий разлетается вдребезги.

Я молчу, ожидая, когда пройдет шок, чтобы сказать что-то вразумительное.

– Возможно, ты и прав, – отвечаю я наконец. – Возможно, мне и не понять, каково это. Но я знаю – твой брат не захотел бы, чтобы ты так изводил себя из-за того, что произошло с ним.

Джексон смеется, и в его смехе звучит насмешка.

– Вполне очевидно, что ты не знаешь, каким был Хадсон. Или каковы мои родители. Или Лия.

– Лия винит тебя в смерти Хадсона? – с удивлением спрашиваю я.

– В его смерти Лия винит всех и вся. Будь у нее такая же сила, как у меня, ее ярость испепелила бы весь мир. – Он смеется опять, но теперь в его смехе звучит только горечь.

– А что твои родители? Не могут же они возлагать на тебя ответственность за то, над чем ты был не властен?

– Кто сказал, что я был не властен? У меня был выбор. И я выбрал. Я убил его, Грейс. Убил намеренно. И сделал бы это еще раз.

От его признания мне становится не по себе – а также от холодности, которой наполнен его голос. Но я достаточно узнала о нем, чтобы понимать – он всегда выставляет себя в самом ужасном, самом невыгодном свете. Джексон предпочитает видеть себя в роли злодея, даже если на самом деле он жертва, а отнюдь не злодей.

– Хадсон был первенцем, – наконец продолжает он. – Принцем, который должен был стать королем. Идеальным сыном, который после смерти стал еще более идеальным.

В его словах нет горечи, а есть только бесстрастие, благодаря которому можно легко читать между строк. Однако я не могу не спросить:

– А ты?

– Я? Определенно нет. – Он смеется. – Что хорошо. Очень хорошо. Я никогда особо не стремился стать королем.

– Королем? – повторяю я, поскольку, когда он впервые произнес это слово, я подумала, что это метафора. Своего брата он тогда назвал принцем, но теперь, когда он употребил это слово опять, по отношению к себе самому, я не могу не переспросить.

– Да, королем. – Он вздергивает одну бровь: – Разве Мэйси тебе не сказала?

– Нет. – Мне хочется спросить: «Королем чего?», но для этого сейчас, пожалуй, не самое подходящее время.

– Что ж, вот я весь перед тобой. – Он отвешивает мне шуточный поклон: – Следующий государь вампиров к твоим услугам.

– Понятно. – Не знаю, что еще можно сказать в ответ на это откровение. Кроме разве что: – Им должен был стать Хадсон, да? А поскольку он погиб, значит…

– Вот именно. – Он чмокает уголком губ в знак того, что я угадала. – Я его сменил. Новый наследник престола.

И будущий король. С ума сойти. Чем вообще занимается король вампиров? Стало быть, поэтому все и относятся к Джексону с таким почтением? Потому что он королевских кровей? Но при чем тут драконы? При чем тут ведьмы и ведьмаки?

– Однако я, разумеется, также убийца предыдущего наследника престола, – продолжает Джексон, – что среди представителей другого вида могло бы вызвать кое-какие проблемы. Но в мире вампиров сила определяется тем, что ты можешь защитить… и что ты можешь взять. Так что для того, чтобы стать самым грозным и чтимым вампиром в мире, мне пришлось сделать только одно – убить моего старшего брата.

Джексон чуть заметно пожимает плечами в знак того, что он находит все это забавным и что ему на все это наплевать.

Но я на это не ведусь.

– Но убил ты его не поэтому, – добавляю я, ибо думаю, что ему необходимо услышать от меня эти слова.

– По-моему, мы уже пришли к выводу, что мотив значения не имеет. Представление в конечном итоге становится истиной, даже когда оно неверно. – В последних четырех словах заключена боль, хотя тон, которым Джексон произносит их, начисто лишен эмоций. – Особенно когда оно неверно. Ведь историю пишет победитель.

Я кладу голову ему на плечо – это жест утешения.

– Но ведь победитель – это ты.

– В самом деле?

На это у меня нет ответа, так что я даже не пытаюсь его дать. Вместо этого я прошу Джексон сказать мне правду. Его правду.

– Почему ты убил Хадсона?

– Потому что его нужно было убить. А сделать это мог только я.

Эти слова повисают в воздухе, и я пытаюсь понять, что они значат.

– Значит, Хадсон был так же силен, как ты?

– Таких, кто был бы так же силен, как я, нет. – Нет, это не хвастовство – видно, что он чуть ли не стыдится этого факта.

– Почему? – спрашиваю я.

Он опять пожимает плечами:

– Генетика. Каждое новое поколение прирожденных вампиров сильнее того, которое предшествовало ему. Разумеется, из этого правила бывают исключения, но чаще всего получается именно так. Вот почему нас так мало – полагаю, природа сохраняет равновесие. И поскольку мои родители происходят из двух наиболее древних семей и сами обладают неимоверной силой, неудивительно, что, когда они сочетались браком, их потомство…

– …может в прямом смысле слова сотрясать землю.

Он улыбается – впервые с момента начала этого разговора.

– Да, что-то в этом духе.

– Права ли я буду, если выскажу предположение, что Хадсон не очень-то ответственно пользовался своей силой?

– Так ведут себя многие молодые вампиры.

– Это не ответ. – Я поднимаю бровь и жду, чтобы он посмотрел на меня. Это занимает больше времени, чем следовало бы. – А вот ты кажешься мне очень ответственным.

Он выгибает брови и демонстративно обводит взглядом разгром, который учинил в своей спальне.

– Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Понимаю. Хадсон… – Он вздыхает: – У Хадсона были грандиозные планы. Он всегда старался дать вампирам больше денег, больше силы, больше власти, что само по себе нельзя счесть чем-то плохим.

Меня так и подмывает не согласиться. Ведь если ты намереваешься заполучить больше силы, денег и власти, ты должен откуда-то это забрать. А история показывает, что при отъеме любой из этих трех вещей с людьми, у которых ее отнимают, обходятся не слишком гуманно.

– Но где-то на пути следования этим планам он сбился с пути, – продолжает Джексон. – Он был так занят тем, чего мог бы достичь, и тем, как этого можно было достичь, что ему не приходило в голову остановиться и поразмыслить, стоит ли вообще добиваться этих целей.

Я пытался убедить его сдать назад, прислушаться к голосу разума, но поскольку Лия и моя мать продолжали лить ему в уши всю эту хрень о том, что он, мол, Избранный, достучаться до него стало невозможно. Никто уже не мог заставить Хадсона понять, что его представление о явном предназначении… неприемлемо, особенно потому, что эти его планы включают в себя… – Голос Джексона затихает, с минуту он продолжает молчать, и взгляд у него делается такой, словно мыслями он сейчас далеко, в другом времени и в другом месте.

– Отношения между вампирами и теми, кто меняет обличья, всегда были напряженными, – продолжает он наконец, и в его тоне звучат такие нотки, будто он оправдывается, чего прежде я никогда за ним никогда не замечала. – Мы никогда по-настоящему не ладили ни с волками, ни с драконами; они не доверяют нам, а мы, конечно же, не доверяем им. Так что, когда Хадсон разработал план, как нам… – он рисует в воздухе кавычки, – «поставить меняющих обличья на место», многие решили, что в этом что-то есть.

– Но не ты.

– Я считал, что нападки на человековолков – это несправедливость. А потом они стали здорово смахивать на геноцид. Особенно когда Хадсон начал прибавлять к своему списку и других сверхъестественных существ – и даже тех вампиров, которые стали ими не в силу рождения, а в результате укуса. И дело обернулось скверно.

– Насколько скверно? – спрашиваю я, хотя вовсе не уверена, что в самом деле хочу услышать ответ на этот вопрос. Ведь сейчас Джексон мрачен, как никогда. И к тому же употребляет такие слова, как «геноцид».

– Скверно. – Похоже, он не желает вдаваться в детали. – Особенно если учесть нашу историю.

Пробелы в моих знаниях не позволяют мне понять, о какой истории он толкует. Но вместо того чтобы задать вопрос, я отмечаю про себя, что надо будет поискать ответы в библиотеке или расспросить Мэйси.

– Я пытался урезонить Хадсона, взывал к его разуму и даже обратился к королю и королеве, надеясь, что хотя бы они смогут его вразумить.

Я отмечаю про себя, что он называет своих родителей королем и королевой, а не мамой и папой, и на секунду переношусь мыслями в первый день нашего знакомства. К шахматному столику, королеве вампиров и тому, что он сказал об этой королеве, которую я тогда сочла всего лишь шахматной фигурой.

Теперь же мне все становится ясно.

– Но они не смогли.

– Не захотели, – поправляет меня он. – И я попытался поговорить с ним еще раз. С ним также говорили и Байрон, и Мекай, и несколько других из числа тех, кто должен был закончить школу вместе с ним. Но брат ничего не желал слушать. И однажды развязал схватку, которая могла бы разнести в клочья весь мир, если бы ее не удалось остановить.

– И тогда вмешался ты.

– Мне казалось, что я смогу все уладить. Смогу его вразумить. Но из этого ничего не вышло.

Он закрывает глаза и из-за этого начинает казаться таким далеким. Пока не открывает их, после чего мне становится ясно, что мыслями он сейчас еще дальше отсюда, чем думала я.

– Знаешь, каково это – обнаружить, что твой брат, с которым ты рос и которого чтил, есть полный и законченный социопат? – спрашивает Джексон тоном, который звучит трезво и здраво и оттого кажется мне еще более ужасным. – Можешь ли ты представить себе, каково это – знать, что если бы не твое слепое и бездумное преклонение, если бы ты прозрел раньше, то множество людей остались бы живы? Мне пришлось убить его, Грейс. У меня не было другого выхода. И, по правде говоря, я об этом даже не сожалею. – Последние слова он говорит шепотом, как будто ему стыдно их произносить.

– Этому я не верю, – говорю я, ибо от него исходит чувство вины, и мне становится так больно за него, как ни за кого и никогда. – Я уверена, что это было необходимо. Уверена, что ты сделал это потому, что тебе пришлось это сделать. Но я не могу поверить, что ты не сожалеешь о том, что ты его убил. – Джексон слишком долго изводил себя этими мыслями, чтобы это и в самом деле было так.

Он отвечает не сразу, и я не могу не гадать, не сделала ли я что-то не то. Не стало ли ему из-за меня еще хуже?

– Мне жаль, что пришлось его убить, – говорит он наконец, прервав долгое молчание. – Жаль, что мои родители превратили его в такое чудовище. Но я не жалею о том, что его больше нет. Если бы он не погиб, никто в мире не мог бы чувствовать себя в безопасности.

От этих слов у меня падает сердце. Я ощущаю инстинктивное желание сказать, что это не так, но я же видела, насколько Джексон силен. Я видела, что он может сделать, когда у него все под контролем, и на что он способен, когда утрачивает контроль. Если похожей силой обладал и Хадсон, не имевший нравственных принципов Джексона, чтобы держать ее в узде, то я себе даже не представляю, что могло бы произойти.

– А ты обладал такой же силой, как и он, или…

– Хадсон мог кого угодно убедить сделать все, что угодно. – Его тон так же бесстрастен, как и его глаза. – Нет, я не говорю, что он мог обмануть других, я хочу сказать, что он был способен заставить их делать то, чего хотелось ему. Он мог заставить их мучить других, мог заставить убить любого, кого хотел. Мог развязывать войны и взрывать бомбы.

По моей спине пробегает мороз. Я чувствую это даже до того, как Джексон смотрит прямо на меня и говорит:

– Он мог бы заставить тебя убить себя, Грейс. Или убить Мэйси. Или твоего дядю. Или меня. Он мог бы заставить тебя сделать все, чего ему хотелось, и он так и поступал. Опять, опять и опять.

Никто не мог его остановить. Никто не мог ему противостоять. И он это знал. И потому брал все, чего хотел, и готовился к еще большему. И когда он решил, что убьет человековолков, просто сотрет их с лица земли, я понял, что на этом он не остановится. За ними последуют и драконы. А также ведьмы и ведьмаки. Плюс те вампиры, которые стали таковыми не в силу рождения, а в результате укуса. И люди, обыкновенные люди.

Он собирался уничтожить их всех – просто потому, что мог.

Джексон отводит взгляд. Наверное, потому, что не хочет видеть мое лицо. Но мне нет нужды смотреть ему в глаза, чтобы понять, как ему больно, ведь я слышу это в его голосе, чувствую в напряжении его тела, прижатого сейчас к моему.

– Его поддерживало множество людей, Грейс. Они были готовы заслонить Хадсона собой, защищая его и те амбициозные цели, которые он поставил перед нашим видом. Я убил многих из них, чтобы добраться до него. А затем убил и его самого.

На сей раз, когда Джексон закрывает глаза, а потом открывает их опять, мне уже не кажется, что он находится где-то далеко. Вместо этого я вижу в них ту же самую решимость, которая позволила ему сразиться с Хадсоном и победить его.

– Так что я не сожалею о том, что убил его. Мне жаль, что я не сделал этого раньше.

Когда он наконец оборачивается ко мне, я вижу боль, скрывающуюся за пустотой, которая застыла в его глазах. Сейчас я жалею его еще больше, чем жалела своих родителей.

– О, Джексон. – Я обнимаю его, пытаюсь прижать к себе, но чувствую, каким неподатливым он стал.

– Его смерть сокрушила моих родителей и так ударила по Лии, что вряд ли она когда-нибудь сможет прийти в себя. До всего этого она была моим лучшим другом, а теперь не желает даже смотреть на меня. Брат Флинта погиб в той же битве, сражаясь с армией Хадсона, и с тех пор Флинт тоже стал сам не свой. Раньше мы с ним были друзьями, хотя теперь в это трудно поверить.

Он делает долгий судорожный вдох и опять приникает ко мне. Я крепко обнимаю Джексона, прижимая к себе, но он высвобождается из моих объятий задолго до того, как ко мне приходит готовность отпустить его.

– С тех пор как Хадсон сотворил то, что сотворил, все изменилось и идет не так, как раньше. За последние пятьсот лет между разными видами сверхъестественных существ произошло три войны, и из-за Хадсона едва не разразилась четвертая. И хотя мы положили ей конец до того, как дело зашло слишком далеко, недоверие к вампирам, история которого насчитывает уже немало веков, опять вышло на передний план.

Добавь к этому еще и то, что многие своими глазами видели, какой силой обладаю я, и никто этому не рад. И можно ли их винить? Ведь откуда им знать, что я не стану таким же, как мой брат?

– Такое тебе не грозит. – Я в этом убеждена.

– Возможно, – соглашается он, хотя в этой его формулировке и звучит сомнение. – Но именно поэтому я и посоветовал тебе держаться подальше от Флинта, и именно поэтому мне пришлось повести себя таким образом в зале для самоподготовки. Они объявили охоту на тебя сразу, стоило тебе только приехать сюда. Не знаю, почему это началось – то ли из-за того, что ты обыкновенный человек, то ли из-за чего-то такого, чего я еще не понял. Но я уверен, что это продолжилось и усугубилось из-за того, что ты моя, из-за того, что ты принадлежишь мне.

В его голосе снова звучит мука, сильнее, чем та, которую я слышала в нем прежде.

– Поэтому-то я и сам пытался держаться от тебя в стороне, – добавляет он, – хотя мы оба знаем, что из этого вышло.

– Значит, вот в чем дело, да? – шепчу я, когда столь многое из того, что он делал и говорил с тех пор, когда я попала сюда, наконец начинает обретать смысл. – Значит, вот почему ты ведешь себя так.

– Не понимаю, о чем ты. – Его лицо становится непроницаемым, но в глазах отражается настороженность, которая говорит, что я на правильном пути.

– Ты отлично понимаешь, о чем я. – Я накрываю рукой его щеку, не обращая внимания на то, как он передергивается, когда я касаюсь длинного шрама. – Ты ведешь себя так, потому что считаешь, что это единственный способ сохранить мир.

– Да, это единственный способ сохранить мир. – Впечатление создается такое, словно кто-то вырывает у него эти слова. – Мы балансируем на острие ножа. Один неверный шаг – и мир запылает. Не только наш мир, но и твой, Грейс. Я не могу этого допустить.

Конечно же, он не может этого допустить.

Другие могли бы отойти в сторону, сказать, что это не их дело. Убедить себя в том, что они ничего не могут поделать.

Но Джексон не таков. Он живет не по таким правилам. Нет, Джексон взваливает все на свои плечи. Не только то, что натворил и оставил после себя Хадсон, но и все то, что происходило до этого, и все, что произошло потом.

– И что же это значит для тебя? – тихо спрашиваю я, не желая пугать его еще больше. – То, что тебе придется отказаться от всего хорошего в своей жизни, лишь бы оставить все как есть для всех остальных?

– Я ни от чего не отказываюсь, а просто остаюсь самим собой. – Его руки сжимаются в кулаки, и он пытается отвернуться.

Но я не дам ему увильнуть, ведь теперь я наконец начинаю понимать, как у него получается мучить себя – и из-за смерти Хадсона, и из-за этой его новой роли, которая ему не нужна, но от которой он никак не может отвертеться.

– Все это чушь, – тихо говорю ему я. – Твое безразличие – это всего лишь маска, твоя холодность вызвана не тем, что ты будто бы не чувствуешь ничего, а тем, что ты, напротив, чувствуешь слишком остро. Ты так старался заставить всех считать тебя чудовищем, что поверил в это сам. Но ты не чудовище, Джексон. Как бы не так.

На сей раз он не просто отстраняется – он шарахается в сторону, как будто его тело обвил провод, через который идет ток.

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, – рычит он.

– Ты воображаешь, что если люди боятся, если они ненавидят тебя, то они не посмеют выйти за рамки дозволенного. Не посмеют начать еще одну войну, потому что ты сможешь покончить как с нею, так и с ними самими.

О боже! Меня накрывает целая лавина боли, целая лавина одиночества, которыми наверняка доверху наполнена его жизнь. Каково же это – быть таким одиноким? Каково это…

– Не смотри на меня так, – приказывает он.

– Как? – шепчу я.

– Как будто я жертва. Или герой. Я не являюсь ни тем, ни другим.

На самом деле он и жертва, и герой, а также много кто другой. Но я понимаю, что, если я скажу ему это сейчас, он мне не поверит. А также не примет моего утешения после того, как я сорвала маску со всего того, что он скрывал, и показала нам обоим правду.

И я делаю то единственное, что могу сделать.

Зарываюсь руками в его волосы и притягиваю к себе.

И даю ему то единственное, что он готов принять от меня. Поцелуй.

Глава 50

Не рой другому яму

Когда наши губы соприкасаются, все на мгновение исчезает. И то, что он рассказал мне о своем брате, и то, что мне, по его словам, будто бы угрожает опасность, – все вообще. Его губы касаются моих, его язык исследует мой рот, его зубы нежно покусывают мою нижнюю губу, и я могу думать только о нем. Мне нужен только он.

Должно быть, он чувствует то же самое, думаю я, когда он обнимает меня, прижимает к себе. И поцелуй, которым я рассчитывала всего лишь утешить его, становится чем-то совершенно иным.

Его руки шарят по моим бедрам, по моей груди, по моему животу, и я могу думать только об одном – да, да, еще, еще.

Еще, еще и еще – пока в голове моей не воцаряется туман, сердце не начинает колотиться так, словно вот-вот вырвется из груди, пока мне не начинает казаться, что еще одно движение его рук или бедер – и я разлечусь на куски.

Из моего горла вырывается надрывный стон, и в ответ Джексон сжимает мои бедра. Но затем его губы отрываются от моих и он медленно опускает меня на кровать.

– Нет, – шепчу я, продолжая держаться за него, пытаясь не отпустить его. – Пожалуйста. – Я, в общем-то, и не знаю, чего я сейчас хочу, мне ясно только одно – мне не хочется, чтобы этому настал конец. Не хочется, чтобы Джексон вернулся в то стылое и унылое место, в которое он так надолго изгнал сам себя.

Я не хочу, чтобы он снова оказался в этой тьме.

Но он касается губами моей щеки, затем проводит рукой по моим волосам, по моему плечу.

– Скоро сюда придет Фостер, а я хочу поговорить с тобой до того.

– Понятно, хорошо, – вздыхаю я и, уткнувшись лицом в его грудь, делаю пару глубоких вдохов.

Он гладит меня ладонями по спине, надо полагать, пытаясь успокоить нас обоих, затем укладывает меня обратно на кровать.

– Я хочу поговорить с тобой о твоей безопасности.

Ну, конечно, как же иначе.

– Джексон…

– Я серьезно, Грейс. Нам нужно поговорить об этом, хочешь ты того или нет.

– Я не пытаюсь уйти от разговора, а просто хочу сказать, что после того, что ты сделал в зале для самоподготовки, те, кому я не по вкусу, скорее всего, будут держать свою неприязнь при себе. Даже если они желают навредить тебе.

Он бросает на меня многозначительный взгляд.

– Я же тебе говорил, дело не во мне. Будь оно во мне, Флинт не попытался бы тебя убить, когда вы играли в снежки. Тогда между нами еще ничего не было, так что он хотел добраться не до меня. А значит…

Я наконец оправляюсь от шока и перебиваю его:

– О чем ты? Флинт не пытался меня убить. Он меня спас. Он мой друг.

– Никакой он тебе не друг.

– А вот и друг. Я знаю, ты его не любишь, но…

– Кто сказал тебе пройти под той люстрой, Грейс? – спрашивает Джексон, глядя на меня настороженными глазами.

– Флинт. Но все было не так. – Однако мне становится не по себе. Одно дело – считать, что за мной охотятся те, кто мне не знаком, и совсем другое – полагать, что один из тех немногих, кто… – Флинт бы так не поступил. С какой стати ему было валить мне на голову люстру после того, как он спас меня, когда я упала с того сука?

– Именно это я и пытался тебе сказать. Он тебя не спасал.

– Этого не может быть – его даже не было со мной на том суку.

Джексон щурит глаза, словно говоря: ты что, шутишь?

– Но его не было и рядом с тобой под той люстрой.

– Ну и что? По-твоему, он убедил кого-то из человековолков надломить тот сук перед игрой в снежки, зная, что поднимется ветер?

– Скорее он убедил кого-то из своих приятелей-драконов поднять тот ветер, который и стал источником проблем. Именно об этом я и говорю тебе, Грейс. Драконам доверять нельзя, и тем более нельзя доверять Флинту.

– Что за бред. Зачем ему было прыгать с того дерева, чтобы не дать мне удариться о землю, если он пытается меня убить?

Джексон не отвечает.

У меня екает сердце, и в голову приходит ужасная мысль.

– Но он же спас меня, что, разве не так?

Джексон не отвечает. Вместо этого быстро отводит глаза, на его челюсти ходят желваки, затем он наконец прерывает молчание:

– Ту люстру опрокинул Коул, но то, что Флинт заставил тебя отправиться в ту сторону вместо того, чтобы сидеть с ведьмами, – это чертовски странное совпадение. К тому же я в совпадения не верю. Так что, как только я смогу это доказать, я позабочусь и о нем.

Мне уже не просто не по себе – меня начинает мутить, когда я вспоминаю выражение лица Флинта после того, как я поблагодарила его за то, что он не дал мне разбиться в лепешку. А ведь Джексон тогда подошел почти сразу.

– Ты так и не ответил на мой вопрос. Флинт спрыгнул с того дерева в попытке спасти меня или же это ты каким-то образом свалил его вниз?

Джексон опять избегает смотреть мне в глаза. Затем говорит:

– Меня не было рядом с тем деревом.

– Разве это бы тебя остановило?

– А что мне было делать? – Он взмахивает руками. – Дать тебе упасть? Я понимал, что, если я остановлю тебя в воздухе и медленно опущу на землю, это перепугает еще больше, не говоря уже о том, что тогда у тебя возникнет куча вопросов, на которые в то время еще никто не был готов отвечать.

– Стало быть, вместо этого ты заставил Флинта смягчить мое падение?

– Да, я бросил его под тебя. И сделал бы это еще раз. Я готов на все, лишь бы уберечь тебя, даже если для этого мне придется сражаться со всеми здешними существами, способными менять обличья. Особенно это относится к драконам, которые умеют поднять ветер вроде того, который сломал тот сук.

О боже! Флинт не спасал меня. На секунду мне начинает казаться, что сейчас меня вывернет наизнанку. А я-то думала, что он на моей стороне. Что мы с ним друзья.

– Прости, – помолчав, говорит Джексон. – Я не хотел делать тебе больно. Но я не могу позволить тебе слепо доверять ему или кому-то другому из тех, кто способен менять обличье. Особенно теперь, когда я еще не смог узнать, почему они стараются причинить тебе вред.

– Всем тем, кто способен менять обличье, – повторяю я, опять думая о том, что произошло в зале для самоподготовки. – Включая их вожака.

– Да, включая их вожака.

Я не знаю, что сказать ему теперь после всего, что он сделал, оберегая меня. С самого первого вечера, еще до того, как понял, что я стану ему дорога. И я кладу голову на изгиб между его шеей и плечом и шепчу:

– Спасибо.

– Ты благодаришь меня? – Он напрягается под поцелуями, которыми я продолжаю покрывать левую нижнюю половину его лица и шрам, который он так силится скрыть. – За что?

– За то, что ты спасаешь меня, за что же еще? – Я притягиваю к себе его голову и легко-легко вожу губами по его щеке и по шраму, из-за которого и начался весь этот разговор, целуя эту отметину через каждую пару сантиметров. – За то, что при этом тебе нет дела до того, кого я стану благодарить, а только до того, чтобы меня уберечь.

Он сидит прямо и напряженно, будто кол проглотил, – ему явно неуютно от того, что я сейчас делаю. От того, что я говорю. Но мне все равно, меня это не заботит. Только не теперь, когда я обнимаю его, когда меня обуревают чувства, которые я питаю к нему.

Которые заставляют меня сесть к нему на колени, оседлать его бедра, обвивая руками его шею.

Которые возвращают меня к тому, что мы делали до того, как он меня остановил, – и я целую его, целую опять, опять и опять. Запечатлеваю долгие, неспешные поцелуи на его лбу, щеке, уголке его губ. Опять и опять я целую Джексона, пробую его на вкус, касаюсь его. Опять и опять проговариваю шепотом все то, что восхищает меня в нем.

И медленно-медленно – так медленно, что поначалу я этого почти не замечаю, он расслабляется, напряжение уходит из его спины, плечи чуть подаются вперед, и руки, сжатые в кулаки и упиравшиеся в кровать, обвиваются вокруг моей талии.

И он начинает целовать меня, целовать по-настоящему, страстно, жадно лаская мое тело. Я приникаю к нему еще теснее, и его дыхание становится моим дыханием, его желание – моим желанием.

Я засовываю руки под его рубашку, глажу его гладкую кожу, ощущаю под своими пальцами упругие мышцы его спины. Он издает чуть слышный стон – и тут мой телефон вдруг начинает звонить и кто-то принимается колотить в дверь…

Эти звуки разрушают чары, и он отстраняется, смеясь. Но я продолжаю обнимать его, я не готова его отпустить. Не готова положить этому конец. Должно быть, он чувствует то же самое, потому что его руки еще крепче обхватывают мою талию, его лоб прижимается к моему.

– Тебе нужно ответить на звонок, – говорит он, поскольку мой телефон продолжает звонить. – Фостер, наверное, психует, не зная, где ты.

Стук в дверь становится настойчивее, громче.

– Или же психует, поскольку точно знает, где я.

– Может, и так. – Он ухмыляется, и его руки наконец отпускают мою талию, когда я начинаю слезать с его колен. – Ты откроешь дверь или я?

– Зачем мне… – Меня охватывает ужас: – Не думаешь же ты, что в дверь колотит мой дядя?

– А кто же, по-твоему, еще это может быть? Ведь в последний раз его любимую племянницу видели в компании парня, который затеял драку со всеми до единого человековолками в школе.

– О боже! – Я оглядываюсь в поисках зеркала, желая поправить волосы, чтобы было не видно, что последний час я провела, целуясь и обнимаясь с вампиром, затем потрясенно замираю, поняв, что здесь нет ничего, даже отдаленно напоминающего зеркала. – Значит, все эти старые истории – правда? – вопрошаю я, пытаясь привести свои волосы в порядок с помощью пальцев и молитвы. – Вампиры в самом деле не могут видеть себя в зеркалах?

– Да, в самом деле.

– Как такое возможно? – Я заправляю тенниску в юбку и натягиваю толстовку на бедра. – Как же вам тогда удается узнать, как вы выглядите?

Он поднимает свой телефон:

– Хочешь сделать селфи? – И идет к двери, которая содрогается под ударами моего дяди. – Неужели сейчас тебя действительно волнует эта тема?

Вообще-то да, чуть-чуть. Теперь, когда мне известно, что он вампир, у меня возникла тысяча вопросов. Например, как долго живут прирожденные вампиры – или же они бессмертны, как уверяют авторы фильмов и книг? И как они взрослеют и стареют – как обычные люди или же намного медленнее? И если намного медленнее, то сколько же сейчас Джексону лет? И почему Мекай сегодня не вошел в мою комнату: из вежливости или потому, что без приглашения он не мог переступить порог?

У меня есть и другие вопросы, и их много, но Джексон прав. Сейчас не время думать о таких вещах.

– Конечно, нет. – Я кивком указываю на дверь: – Открой ее, и давай покончим с этим делом.

– Все будет хорошо, – уверяет он с лукавой ухмылкой, говорящей, что, по его мнению, это вовсе не так.

Особенно если дядя Финн относится к таким вещам так же, как мой отец. С другой стороны, нельзя забывать, что он ведьмак и руководит школой для сверхъестественных существ… так что, вероятно, он смотрит на это по-другому.

– Посмотрим, – говорю я, как будто я какая-нибудь неадекватка. Но ведь трудно не психовать, если ты почти уверена, что парня, от которого ты без ума, собираются исключить из школы.

Джексон подмигивает мне, посылает воздушный поцелуй, затем опять делает непроницаемое лицо и распахивает дверь.

– Как мило с твоей стороны впустить меня, – сухо говорит мой дядя. – Извини, что я тебя торопил.

– Вы меня извините, Фостер, но Грейс нужно было одеться.

– Джексон! – выдыхаю я, чувствуя, что краснею. – Я была полностью одета, дядя Финн, честное слово.

– Значит, вот какую защиту ты выбрал после того, что учинил? – вопрошает мой дядя. Но прежде чем Джексон успевает ответить, поворачивается ко мне: – Мне показалось, что ты направлялась в свою комнату час назад?

– Да, но я…

– …отвлеклась? – заканчивает мой дядя, подняв бровь.

Теперь мне кажется, что краска залила не только мои щеки, но и всю меня вообще.

– Ага.

– Если ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы находиться здесь, то не кажется ли тебе, что ты уже достаточно пришла в себя и для того, чтобы присутствовать на уроках?

– Да, наверное.

– Вот и отлично. – Он смотрит на свои часы. – Первый урок уже наполовину прошел – обед будет после него из-за инцидента с люстрой… и других. – Он сердито смотрит на Джексона. – Так что тебе пора идти в класс, Грейс.

Я думаю о том, чтобы возразить, но сейчас у дяди Флинта такой же вид, какой бывал у моего отца, когда я доводила его до точки кипения. Мне хочется остаться с Джексоном, хочется узнать, что будет с ним, но я боюсь, что, если сейчас начну спорить, это только разозлит моего дядю еще больше. Чего я совсем не хочу, ведь сейчас он должен будет решить, исключать Джексона из своей школы или нет.

А потому вместо того, чтобы настаивать на том, чтобы остаться, я просто киваю и возвращаюсь в спальню Джексона, где оставила на полу сумочку, чтобы подобрать ее.

– Да, дядя Финн.

На мгновение мне кажется, что в глазах моего дяди мелькает удивление, но оно исчезает так быстро, что я не могу быть уверена, действительно ли я его видела или же просто вообразила. Правда, Мэйси отнюдь не кажется мне такой уж послушной дочерью, так что, возможно, он все-таки не ожидал, что я так легко соглашусь и уступлю. А может быть, его удивило, что моя сумочка лежала на полу в спальне Джексона… но об этом лучше не думать.

Как бы то ни было, сейчас уже поздно возражать, и я поворачиваюсь к Джексону:

– Увидимся позднее? – Ожидая ответа, я нарочно избегаю встречаться взглядом с моим дядей.

– Да. – Его тон ясно говорит: само собой, хотя из уважения к моему дяде он не произносит этого вслух. – Я напишу тебе на телефон.

Я надеялась на немного другой ответ, но я не в том положении, чтобы возражать. Поэтому я просто улыбаюсь и иду к двери.

И пытаюсь не паниковать, когда перед тем, как захлопнуть ее за мной, дядя Финн говорит:

– Назови мне хотя бы одну причину, чтобы я не отправил тебя в Прагу, Вега. И попробуй сделать так, чтобы она прозвучала хоть сколько-нибудь здраво.

Глава 51

Испытание драконьим огнем

По дороге на урок британской литературы я достаю телефон и обнаруживаю на нем около двух десятков сообщений. Пять от Хезер, сетующей на то, как скучно стало в школе после того, как я уехала, плюс несколько ее фотографий в костюме из недавнего школьного спектакля.

Я отправляю ей сообщение, написав, как классно она выглядит в костюме Чеширского кота, и еще одно, в котором я выражаю ей сочувствие по поводу одолевающей ее скуки. Мне хочется рассказать ей о Джексоне – не о том, что он вампир, а о том, что он клевый парень, но мне понятно, что лучше не затрагивать эту тему, пока я не решу, что именно можно сказать о нем моей лучшей подруге, а что нельзя. Потому что, когда Хезер чует новую информацию, она не останавливается, пока не вызнает ее всю.

К тому же я никогда ей не врала, и мне совсем не хочется начинать делать это сейчас. То есть, рассуждая логически, я понимаю, что, если мы с Джексоном будем вместе, мне придется иногда лгать – потому что не могу же я объявлять всем и каждому, что он вампир, поскольку тогда нам с ним придется уворачиваться от кучи деревянных колов и чеснока. Так что мне надо думать о том, что я буду говорить. Я и в лучшие-то времена совсем не умела врать. А если я попробую врать Хезер, она расколет меня за какие-то десять секунд, а я никак не могу этого допустить.

Посему я не сообщаю ей ни на йоту больше того, что абсолютно необходимо, несмотря на то что одной части меня безумно хочется узнать ее мнение о… ну, не знаю, обо всем, что касается симпатичных парней.

Большая часть остальных сообщений – семь – пришла от Мэйси, и в них она пишет о том, что произошло в зале для самоподготовки. Самой ее там не было, но, похоже, новость о том, что Джексон сделал с вожаком человековолков, уже распространилась по всей школе. Правда, иного я и не ожидала – ведь он сделал это публично, чтобы это стало уроком для всех. О том, как широко и быстро разошлась эта весть, говорит и то, что в башне уже появился дядя Финн.

Сам дядя Финн также прислал мне несколько сообщений, и во всех них он спрашивает, где я нахожусь. Я не даю себе труда ответить, ведь он уже узнал, где я нахожусь, к моей немалой досаде.

Последние два сообщения пришли от Флинта, что ошарашивает и раздражает меня настолько, что я едва не оступаюсь и не шмякаюсь лицом вниз. Но тут вспоминаю, что этот засранец дракон не знает, что мне все известно. Он понятия не имеет, что я знаю – он пытался не спасти, а убить меня.

Это все еще злит меня – злит вся эта история, – а потому я не даю себе труда ответить и ему. Я клянусь себе, что никогда не стану ему отвечать, каких бы объяснений или оправданий он ни измышлял.

Какая-то часть меня хочет разыскать его прямо сейчас и выяснить отношения раз и навсегда. Но, дойдя до класса, где проходит урок британской литературы, я вдруг осознаю, что забыла переодеться в школьную форму, а потому мне приходится засунуть телефон обратно в передний карман толстовки и подняться к себе в комнату, чтобы по-быстрому сменить прикид. Десять минут спустя я вхожу в класс, и как только остальные видят меня, там воцаряется зловещая тишина. Пожалуй, после недели, проведенной мною в этой школе, я могла бы уже привыкнуть к такому, но после того, что произошло сегодня, их взгляды заставляют меня чувствовать себя еще более неловко, чем обычно, притом во много раз.

Но, если честно, я не могу их винить. На их месте я бы тоже не смогла не глазеть. Ведь от того, что они обладают сверхъестественными способностями, они не перестали быть подростками, учащимися в старшей школе, и я для них – это прежде всего девушка, которая только что стала причиной схватки между вожаком человековолков и самым сильным из когда-либо живших вампиров.

Так что было бы еще более странно, если бы они не глазели.

Однако от понимания всего этого мне отнюдь не становится легче идти мимо них к моему столу. Несмотря на ободряющую улыбку Мекая.

– Мы только что начали пятую сцену четвертого акта, – полушепотом говорит он, когда я сажусь за свой стол. – Ты можешь воспользоваться моей книгой.

– Спасибо, – отвечаю я, доставая из сумочки ручку и небольшой блокнот. Не знаю, почему я не взяла из комнаты рюкзак, прежде чем идти сюда, но я этого не сделала, так что придется мне довольствоваться тем, что есть.

– Сегодня мы все читаем текст, Грейс, – говорит учительница со своего места в передней части класса. – Почитай роль Офелии в этой сцене.

– Хорошо, – отвечаю я, гадая, почему именно я должна исполнять роль девы, оказавшейся в беде. Поскольку я уже изучала «Гамлета», мне известно, что именно в этой сцене Офелия сходит с ума – во всяком случае, именно в этом месте публика впервые наблюдает ее безумие. И я пытаюсь не принимать на свой счет отчего-то сложившееся у миссис Маклин мнение, что лучше всего с этой ролью справлюсь я.

Лаэрта, моего брата, играет Мекай, отчего мне немного легче читать роль помешанной девушки, только что потерявшей отца и чувствующей себя совсем одинокой. Но это все равно тяжело, особенно когда мы доходим до строк в конце сцены.

«Вот ромашка. Я было хотела дать вам фиалок, но они все завяли, когда умер мой отец. Говорят, у него был легкий конец.

(Поет)

Но Робин родной мой – вся радость моя».

Мекай читает реплику Лаэрта, явно обеспокоенного состоянием моей психики. Говоря «моей», я имею в виду психику Офелии, напоминаю себе я, тихо напевая мои последние строки в этой сцене – и в пьесе. «Неужто он не придет? / Неужто он не придет? / Нет, помер он/ И погребен,/И за тобой черед…»

Звенит звонок, не дав мне дочитать несколько последних строк, и я замолкаю, глядя, как остальные ученики начинают поспешно засовывать свои книги в рюкзаки.

– Спасибо, Грейс. Завтра мы начнем с того места, на котором ты остановилась.

Я киваю и засовываю ручку и блокнот обратно в сумочку, изо всех сил стараясь не думать о той сцене, которую мы сейчас читали. Не думать о моих родителях – и о Хадсоне. А также о горе Джексона по поводу того, каким стал Хадсон, и что он из-за этого был вынужден совершить.

Это трудно, труднее, чем мне бы хотелось, особенно когда до меня доходит, что сейчас у меня будет урок по «Всемирной истории судебных процессов по делам о колдовстве». Да, кстати, теперь, когда я знаю, что сверхъестественное – это не выдумка, а реальность, наличие в здешней программе таких предметов кажется мне вполне логичным.

Меня напрягает не сам этот урок, а то, что идти на него надо по этим жутким туннелям. Особенно теперь, когда я не могу не гадать, что могло бы произойти со мной, если бы не появилась Лия и я осталась бы там один на один с Флинтом.

Но мне надо спешить на урок, так что нет смысла тратить время, думая о том, что могло произойти, но не произошло. Тем более теперь, когда Джексон сделал меня практически неприкосновенной. Пусть на то, что случилось в том зале для самоподготовки, и было страшно смотреть, зато, не стану врать, на мой взгляд, совсем не плохо, что мне больше не надо бояться, вдруг мне на голову упадет люстра или какой-нибудь человековолк вытолкнет меня на мороз.

А увидев, что Мекай провожает меня вместо того, чтобы спешить на свой следующий урок, я понимаю, что Джексон не перестал оберегать меня даже теперь. Да, он предостерег их – и, судя по тому, что все они стараются обходить меня стороной, они вняли его предостережению, – но этого ему недостаточно. Он продолжает заботиться о моей безопасности и потому поручил остальным членам Ордена охранять меня.

Возможно, это должно бы меня напрягать.

И если бы это была нормальная школа и нормальная ситуация, наверное, я испытывала бы дикий напряг от такой опеки моего… бойфренда? Но сейчас меня окружают человековолки, драконы, вампиры и ведьмы – и притом играют они по правилам, о которых я ровно ничего не знаю. Мало того, менее трех часов назад меня чуть не раздавила насмерть люстра, упавшая с потолка. А посему не принимать защиту со стороны Джексона и Мекая было бы глупо, во всяком случае, до тех пор, пока здесь не улягутся страсти.

Я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить Мекая, затем начинаю немного психовать, поскольку между мною и им вдруг вклинивается Флинт.

– Привет, Грейс. Как ты? – умильно и участливо осведомляется он. – Я беспокоился о тебе.

– Ты беспокоился обо мне или о том, что та люстра так и не сделала свое дело? – спрашиваю я, ускоряя шаг, хотя мне и известно, что, как бы быстро я ни шла, мне от него не оторваться.

Он не останавливается, но все в нем словно замирает, когда я бросаю ему в лицо то, что сообщил мне Джексон, – так правда выплывает наружу.

Однако он все равно пытается выкрутиться:

– О чем ты? Разумеется, я беспокоился о тебе.

– Не вешай мне лапшу на уши, Флинт. Я знаю, что у тебя на уме.

Впервые за все время нашей так называемой «дружбы» в его глазах вспыхивает гнев.

– Ты хочешь сказать, что знаешь то, что тебе обо мне наговорил этот кровосос? – насмешливо бросает он.

От этого оскорбления в адрес Джексона Мекай бесится и внезапно снова оказывается между Флинтом и мной:

– Отвали.

Флинт не обращает на него ни малейшего внимания и продолжает говорить со мной:

– Ты не понимаешь, что тут происходит на самом деле, Грейс. Ты не можешь доверять Джексону…

– Почему? Потому что так говоришь ты? Разве не ты пытался меня убить?

– Это не из-за того, о чем ты думаешь. – Он бросает на меня молящий взгляд. – Если бы ты доверяла мне…

– Не из-за того, о чем я думаю? – повторяю я. – Выходит, по-твоему, для того, чтобы пытаться убить меня, у тебя есть какие-то веские причины? И ты еще хочешь, чтобы я тебе доверяла? – Я взмахиваю рукой, словно говоря ему, давай, не стесняйся. – Что ж, тогда расскажи мне правду о том, что случилось во время игры в снежки. Ты сам спрыгнул с того дерева, чтобы поймать меня, или тебя с него сбросил Джексон?

– Я… Это было не… Джексон запаниковал. Я не…

Несколько секунд я не мешаю ему невнятно лепетать, затем перебиваю его:

– Да, так я и думала. Держись от меня подальше, Флинт. Я больше не желаю иметь с тобой никаких дел.

– Что ж, очень жаль, потому что я никуда не уйду.

– Знаешь, как называют парня, который продолжает преследовать девушку после того, как она дала ему от ворот поворот? – спрашивает Мекай, когда мы сворачиваем в коридор, ведущий к туннелям.

Флинт игнорирует его.

– Грейс, пожалуйста, – и хватает меня за руку. Не успеваю я сказать ему, чтобы он не прикасался ко мне, как Мекай оскаливает клыки и из его горла исходит угрожающий рык.

– Убери от нее свои грязные драконьи лапы, – шипит он.

– Я не причиню ей вреда.

– Это точно, не причинишь. Отвали, Монтгомери.

Флинт издает какой-то полный бессильного раздражения звук, но в конце концов все-таки делает то, что сказал Мекай. Надо думать, в основном потому, что иначе схватка бы произошла прямо здесь, в вестибюле. И Мекай постарался бы разорвать его на куски.

– Пойдем, Грейс, – умоляет он. – Это важно. Просто послушай меня одну минуту.

Я останавливаюсь, поскольку очевидно, что он не отстанет.

– Что ж, ладно. Если хочешь говорить, говори. Что именно так важно? – Я складываю руки на груди и жду, чтобы узнать, что он желает сказать.

– Ты хочешь, чтобы я сказал это сейчас? При всех? – резко бросает он, глядя на Мекая.

– Знаешь, теперь я уже точно не пойду с тобой туда, где мы будем одни. Пусть я и не знаю, что представляет собой этот ваш мир, но я не дура.

– Я не могу этого сделать. Я… – Он замолкает и досадливо ерошит пальцами свою шевелюру. – Я не могу говорить с тобой в присутствии вампира. Это надо сказать один на один.

– Тогда тебе вообще не удастся с ней поговорить, – заявляет Мекай и опять встает между ним и мной. – Пойдем, Грейс.

Я позволяю Мекаю увести меня прочь от Флинта, который злится все больше и больше. Это просто черт знает что, думаю я. Флинт пытался убить меня той люстрой, а теперь из нас двоих злится именно он? Где тут логика?

– Послушай, Мекай, хотя бы не оставляй ее одну, хорошо? – кричит нам вслед Флинт. – Я серьезно, Грейс. Никуда не ходи одна. Это небезопасно.

Глава 52

Если ты не можешь жить без меня, то почему ты еще не умерла?

Какая ирония, думаю я. Эта ирония, похоже, не укрывается и от Мекая.

– Да что ты говоришь? – рявкает он. – А чем я, по-твоему, занимаюсь сейчас?

Флинт не отвечает, и я, даже поворачиваясь к нему, продолжаю вместе с Мекаем идти в сторону туннелей. Мекай ничего не говорит ни о нем, ни о чем бы то ни было еще, и мы молча проходим через первую дверь. Но из-за этого молчания мне становится еще хуже, когда я думаю о том, что сейчас произошло. И о том, что я все это время доверяла Флинту, несмотря на все предостережения Джексона, твердившего, что ему нельзя доверять.

Не понимаю, зачем ему было причинять мне вред – ведь я никогда не делала Флинту ничего плохого. Не говоря уже о том, что он к тому же притворялся моим другом – одновременно планируя убить меня.

– Почем знать? Ведь речь идет о драконе, – говорит Мекай, и только теперь до меня доходит, что я произнесла эти слова вслух. – Драконы вообще ужасно скрытные, и по-настоящему их никогда не поймешь.

– Это мне уже ясно. – Я вымученно улыбаюсь. – Мне жаль, что все так вышло и что тебе приходится сопровождать меня на урок. Но я очень тебе благодарна.

– Не стоит благодарности. Такая малость, как какой-то там дракон, не может испортить мне день. К тому же я буду только рад опоздать на урок математического анализа. – Он смотрит на меня и ухмыляется, продолжая идти по туннелю.

Я замечаю, что сейчас, с Мекаем, я чувствую себя в туннеле совсем не так, как с Флинтом. Тогда все во мне кричало, чтобы я как можно быстрее бежала отсюда прочь.

Теперь же я вовсе не испытываю желания куда-то бежать, все кажется мне нормальным. И даже более чем нормальным – у меня такое чувство, будто я прогуливаюсь в компании моего старого друга, с которым мне комфортно и хорошо. Никакой внутренний голос не призывает меня быть осторожной, никакие мурашки не бегают по спине. Что может означать только одно – в тот раз жуткие чувства вызывал во мне Флинт, а вовсе не туннель.

Но, когда мы заходим в туннель поглубже, я все равно жду, чтобы этот внутренний голос заговорил опять. Пусть не предостерегая, а поздравляя меня с тем, что я осталась жива, несмотря ни на что. Чтобы доказать, что я не сошла с ума, раз мне кажется, будто я слышу некий голос, который говорит, что делать.

Должна признаться, что раньше со мной никогда не бывало такого, только совесть подсказывала мне, что плохо, а что хорошо. Но то, что происходило со мной, когда я была здесь в прошлый раз, это нечто совершенно иное. Тот голос звучал так, словно он был сам по себе, существовал отдельно от моего сознания и подсознания.

Что же это такое? Что же они пробудили во мне – то ли Джексон, то ли Кэтмир, то ли сама эта треклятая Аляска?

Но что бы это ни было, я рада уже одному тому, что сейчас на меня хотя бы не давит обреченность. Приму-ка я это как данность, а об остальном стану беспокоиться тогда, когда смогу вздохнуть с облегчением, – чего не будет, пока я не узнаю, что дядя Финн решил по поводу Джексона.

Джексон держался так, будто не боялся, что его исключат, но это еще ни о чем не говорит. По-моему, он вообще не боится ничего и никого, тем более того, что с ним может сделать директор школы. Правда, его спокойствие вовсе не означает, что дядя Финн не имеет полномочий заставить его покинуть школу на время… или навсегда.

Я проверяю свой телефон. Сообщений от Джексона нет. Все еще нет.

– Он тебе писал? – спрашиваю я.

– Нет.

– А это нормально? Обычно он выходит с тобой на связь, или…

Я осекаюсь, потому что Мекай смеется.

– Джексон не докладывает никому о своих делах, Грейс. Я думал, ты это уже поняла.

– Да, поняла. Просто я… Как ты думаешь, что теперь будет?

– Думаю, Фостер проведет с ним воспитательную беседу и забудет этот эпизод.

– Проведет воспитательную беседу? – Я даже не пытаюсь скрыть, насколько потрясена. – Но ведь он чуть не убил того парня.

– Чуть не убил и убил – это большая разница, если ты этого еще не заметила. – Он бросает на меня понимающий взгляд. – В какой-то момент любой из нас может сплоховать, учась справляться со своей силой.

– Да, но это была не оплошность. Это было сделано умышленно.

– Возможно. – Мекай пожимает плечами: – Но это было необходимо. Вряд ли Фостер станет винить Джексона за то, что он пытался тебя защитить. Или будет настолько близоруким, чтобы исключить его при том, что именно Джексон стоит между тобой и один бог знает чем. Думаю, скорее, из школы выпрут не Джексона, а того вожака человековолков.

– Школьные правила написаны не про меня, даже если директор этой школы – мой родной дядя. К тому же я полагала, что Джексон и есть причина, по которой человековолки хотели меня убить. Наверное, это потому, что они желали отомстить за то, что творил Хадсон?

Ведь иначе с какой стати им было пытаться меня убить? Я никогда никому из них не причиняла вреда, и во мне нет абсолютно ничего сверхъестественного. Никаких сил, никакого умения менять обличья, никакого желания вонзать зубы в шеи других. Так что если речь идет не о какой-то занимательной игре, ставящей целью устрашить меня, то я представить себе не могу, что человековолки и драконы вообще рассчитывают выиграть, пытаясь убить меня.

– Да, Джексон тоже исходит из этого предположения – ведь все они только и ждали случая отнять у него что-нибудь такое, что будет иметь для него ценность.

Мое сердце начинает биться чуть быстрее от этих слов и содержащегося в них намека на то, что всем в школе известно, что Джексону я дорога. Наверное, нелепо чувствовать по этому поводу огромную радость, ведь такие его чувства превращают меня в мишень, но после того, как сегодня я провела час в его комнате, мне уже все равно. Я хочу быть с ним.

– Ну, и что собой представлял Хадсон? – спрашиваю я Мекая. Быть может, это и нескромный вопрос, но как иначе я смогу что-то выяснить об отношениях между Джексоном и его братом? Сам он наверняка ничего мне не расскажет.

Мекай опускает взгляд, смотрит на меня, и в его глазах я вижу нечто такое, чего я не видела в них прежде – что-то настороженное и грозное. Это так похоже на то, что читалось в глазах Джексона, когда о Хадсоне говорил он, – за исключением очевидной душевной муки, – что я не могу не гадать, что же представлял из себя его старший брат. И почему присутствие Хадсона продолжает чувствоваться так остро, несмотря на то что после его гибели прошел уже почти целый год.

– Хадсон был… Хадсоном, – со вздохом говорит Мекай. – Он был старшим братом и кем-то вроде блудного сына – родители обожали его. Как и многие другие влиятельные вампиры. – Но одно дело – дурить другим головы, чтобы они думали, будто ты личность, и совсем другое – быть личностью. Я могу сказать одно – по сравнению с Джексоном Хадсон был мелок. Он был слишком себялюбив, слишком самовлюблен, слишком корыстен. Единственное, о чем он заботился, что было ему интересно – это он сам. Однако Хадсон умел отлично делать вид, будто он заботится как раз о том, что защищает власть имущих.

Я не знаю, что можно на это сказать, и потому не говорю ничего. Ведь я не была знакома с Хадсоном, и дело до него мне есть только потому, что Джексон так изводит себя из-за его смерти.

Но должна признать, что характеристика, которую ему сейчас дал Мекай, очень близка к тому выводу, который из слов Джексона сделала я сама. Джексон терзает себя из-за того, что произошло между ним и братом, но, по-моему, он оказал миру немалую услугу, избавив его от Хадсона. Что бы об этом ни думал он сам.

Где-то далеко за нашими спинами слышится шум, и Мекай резко разворачивается, заслоняет меня собой и вскидывает руки, явно изготовившись для схватки. Но тут же опускает их, увидев, что к нам мчится Лия.

Она действительно мчится – на всех парах. Вообще-то это не должно меня удивлять – ведь я видела, как движется Джексон, и немного потрясена тем, с какой быстротой он может добраться до меня, когда хочет.

Но до сих пор он всякий раз делал это потому, что мне угрожала какая-то опасность и он спешил мне на помощь. И из-за этой опасности и своего страха я не обращала особого внимания на ту скорость, с которой он перемещался.

Теперь же, глядя на головокружительный темп, в котором несется Лия, и уже не испытывая страха за свою жизнь, я не могу не думать: ничего себе! Наверное, у нее ушло менее минуты на то, чтобы пробежать туннель, по которому мы с Мекаем шли минут пять.

Однако, когда Лия приближается к нам, я вижу, что она даже не запыхалась.

– Эй, куда ты так спешишь? – осведомляется Мекай. Меня удивляет его тон – в нем нет даже намека на ту теплоту, с которой он разговаривает со мной.

Правда, и ответ Лии не очень-то приветлив.

– Привет. Да вот, просто решила использовать окно в своем расписании, чтобы поработать в изостудии.

Мекай поднимает бровь:

– С каких это пор ты начала использовать окна в своем расписании, чтобы заниматься чем-то полезным?

Она отводит глаза, на челюсти ее играют желваки, и на секунду мне кажется, что она не ответит. Но затем она пожимает плечами и говорит:

– Я работаю над портретом Хадсона.

– Так вот кто это, – восклицаю я, вспомнив портрет, над которым она работала в изостудии вчера. – Он был очень хорош собой.

– Ты даже не представляешь насколько. – Ее губы изгибаются в подобии улыбки. – Мои художественные способности совершенно недостаточны, чтобы в полной мере отразить его красоту.

– Скромничаешь? – с насмешкой говорит Мекай. – На тебя это не похоже.

– Я бы сказала «выкуси», – отвечает она, картинно закатив глаза, – но кто знает, кого ты кусал в последнее время.

– Спасибо, но я слишком боюсь подцепить бешенство, чтобы кусать тебя, – не остается в долгу он.

Ничего себе. Да, дело здесь пахнет керосином, и я невольно начинаю гадать, не придется ли мне сейчас увидеть еще одно нападение вампира.

Видимо, когда Лия обозлилась на Джексона, у нее испортились отношения и с остальными членами Ордена, потому что сейчас Мекай смотрит на нее так, словно он бы с удовольствием перегрыз ей горло.

Но когда я уже начинаю думать о том, чтобы отойти от них, чтобы не попало и мне, Лия делает неприличный жест, посылая его куда подальше, затем берет меня под руку и говорит:

– Пойдем, Грейс. Он того не стоит.

– Вообще-то Мекай просто провожал меня на урок. – Мне не нравится быть в гуще их конфликта, но это вовсе не значит, что я при первой же возможности брошу Мекая.

Звенит предупредительный звонок, возвещающий скорое начало следующего урока, и Мекай, пожав плечами, делает шаг назад.

– Я, пожалуй, пойду на матанализ, если ты не возражаешь, чтобы остаток пути тебя сопровождала Лия.

– О чем ты? Разумеется, я могу благополучно доставить ее на урок, – саркастически бросает Лия, я же только благодарно улыбаюсь ему.

Мне нравится, что Мекай готов обеспечивать мою безопасность, не поднимая шума из-за мелочей. Особенно если учесть, что в более широком аспекте о ней позаботился Джексон.

– Я совсем не против, – отвечаю я, и так оно и есть. Когда меня окружают те, кому доверяет Джексон, даже если они друг с другом на ножах, это так облегчает жизнь, позволяет смотреть на нее настолько проще. – А тебе надо идти на математику.

– Такие слова не пожелал бы услышать ни один нормальный человек, – со вздохом отзывается он. Но делает еще один шаг назад и машет мне рукой, расставив на ней два пальца в форме буквы «V».

Повинуясь порыву, я подхожу и обнимаю его:

– Спасибо, что ты меня проводил. Я очень тебе благодарна.

Похоже, он немного ошарашен этим простым проявлением человеческих чувств, и я быстро отстраняюсь, боясь, что сделала что-то не то. Но когда поднимаю глаза, на его лице играет бесхитростная улыбка, говорящая о том, что он ничего не имеет против. А потом он гладит меня по голове, словно я чихуахуа, получившая приз на выставке собак.

Но все равно приятно знать, что я заслужила одобрение кого-то из друзей Джексона, так что я улыбаюсь ему и машу рукой, также расставив два пальца.

Он смеется, немного ощеривается в сторону Лии – надо думать, для виду, – затем разворачивается и идет назад.

Я секунду смотрю ему вслед, ожидая, что сейчас он понесется во весь опор, как это делала Лия, но вместо этого Мекай идет не спеша, как герои тех старых вестернов, которые часто смотрел мой отец.

Что только поднимает его в моих глазах. Он готов дать мне и Лии возможность поболтать без помех, но отнюдь не спешит оставить меня с кем-то один на один. Даже если это такой же вампир, как он сам.

– Как ты? – спрашиваю я, еще раз взглянув на свой телефон и опять не найдя на нем сообщений от Джексона. И обнаружив, что до начала урока осталось только две минуты.

– По-моему, это мне надо задать тебе этот вопрос после той сцены в зале для самоподготовки.

– Ах, это… Джексон… э-э… – Я замолкаю, не зная, что тут можно сказать.

Лия смеется:

– Тебе не надо ничего объяснять. Хадсон тоже всячески оберегал меня, делая все, что считал нужным, лишь бы мне было хорошо. Даже когда меня не от чего было оберегать.

Может, рассказать ей, что происходит на самом деле? – думаю я. Чтобы узнать, что по этому поводу думает она. Но мы уже почти дошли до флигелей, и теперь вокруг стало куда больше народу – и вампиров, и ведьм, и драконов, и человековолков. И поскольку все они наверняка и так перемывают мне кости, я решаю не подливать масла в огонь.

А посему вместо того, чтобы открыть Лии глаза на происшествия последних дней, я просто пожимаю плечами и смеюсь:

– Ты же знаешь, парни, они такие.

– Это точно. Кстати говоря… я тут подумала, что, может быть, тебе захочется на какое-то время избавиться от всего этого мужского шовинизма. Хочешь, устроим сегодня вечером девичник? Мы могли бы заняться косметическими процедурами, посмотреть какую-нибудь романтическую комедию, наесться шоколада. Может быть, даже сделать друг другу маникюр и педикюр, о которых мы говорили на днях.

– Правда? – Я украдкой смотрю на свой телефон, но ответа от Джексона все нет. Может, мой дядя в самом деле услал его в Прагу – или в Сибирь? – Да, наверное, это было бы неплохо.

– Надо же. – Она делает вид, что оскорблена. – Какой энтузиазм.

– Извини. Просто я надеялась, что Джексон попросит меня провести с ним какое-то время сегодня вечером. Но… – Я со вздохом показываю ей мой телефон: – Пока ничего.

– Не обольщайся. Джексон не из тех, кто строит планы заранее. – К ожесточению в ее голосе примешивается грусть, и я невольно начинаю думать, что, несмотря на ее слова, ей так же недостает его дружбы, как и ему недостает дружеского общения с ней.

Вот жесть. Особенно если учесть, какая боль сейчас снедает их обоих.

Встревать в это я не могу, ведь это не мое дело – я не знала Хадсона и меня не было рядом, когда дружба Джексона и Лии оборвалась, – но мне хорошо известно, какой хрупкой может быть жизнь, даже если ты вампир. Как быстро ей может прийти конец, притом безо всякого предупреждения – и потом уже ничего исправить нельзя.

Я также знаю, как Джексона тяготит ссора с Лией, поскольку это каждодневно напоминает ему о его роли в гибели брата. Может быть, все это таким же тяжелым грузом лежит и на Лии… и, может быть, их раны начали бы потихоньку затягиваться, если бы они смогли простить друг друга и самих себя?

Ведь надо думать, все, что угодно, было бы лучше этой их вражды. Они оба сокрушены, и ни он, ни она не могут идти дальше, в будущее, из-за того, что они так травмированы прошлым.

Поэтому в конце концов я не могу удержаться и все-таки говорю:

– Знаешь, ему здорово тебя недостает.

Лия пялится на меня:

– Ты не знаешь, о чем говоришь, – то ли шепчет, то ли шипит она.

– Да нет, знаю. Он рассказал мне о том, что произошло. И я даже представить себе не могу, как тебе должно быть больно…

– Ты права. Ты не можешь этого представить. – Она ускоряет шаг, и я чувствую, что туннель начинает идти вверх. – Так что даже не пытайся.

– Хорошо. Прости. – Чтобы не отстать от нее, я почти бегу. – Просто мне кажется, что тебе стало бы лучше, если бы ты попыталась восстановить контакт с Джексоном. Или с кем-нибудь другим. Я понимаю, что ты скорбишь, понимаю, что ты хочешь, чтобы тебя все оставили в покое, потому что общение слишком мучительно. Поверь, я хорошо это понимаю. – Господи, мне ли это не понимать.

– Но дело в том, – продолжаю я, – что так тебе никогда не станет лучше. Ты варишься в собственном соку, тонешь в своем горе, и, пока ты не решишься сделать первый шаг, ты так и будешь тонуть.

– А что я, по-твоему, делала, когда приглашала тебя к себе на косметические процедуры? – вопрошает она, говоря таким тоненьким голоском, какого я у нее еще не слыхала. – Я так устала плакать перед сном каждую ночь, Грейс. Так устала страдать. Поэтому-то я и подумала, что могу начать все сызнова с тобой. Ты хорошая, и ты не знала Хадсона и не знала меня такой, какой я была тогда. Мне казалось, что мы могли бы стать подругами. Настоящими подругами.

Она отворачивается, но я все равно догадываюсь, что сейчас она закусила губу, пытаясь сдержать слезы. Какая же я дура.

– Конечно же, мы подруги, Лия. – Повинуясь порыву, я обнимаю ее за плечи и прижимаю к себе.

Поначалу она напрягается, но потом расслабляется и приникает ко мне. Когда-то я никогда не размыкала объятий первой – но это было до того, как погибли мои родители. После этого меня столько раз обнимали люди, действовавшие из лучших побуждений и не представлявшие, что еще они могут сделать, поэтому я научилась быстро отстраняться – просто из самосохранения.

Но сейчас с Лией я возвращаюсь к своему прежнему обыкновению и продолжаю обнимать ее, ожидая, когда она сама решит, что довольно. На это уходит больше времени, чем я думала, и, на мой взгляд, доказывает теорию о том, что нельзя размыкать объятия, пока второй человек не отстранится сам, ибо ты не знаешь, каково ему сейчас и не требуется ли ему утешение.

И тут прямо посреди наших объятий, как нарочно, начинает вибрировать мой телефон, и мне приходится напрячь всю мою волю, чтобы не схватить его. Но настоящие друзья – это важно, не говоря уже о том, что искать их нужно днем с огнем, а потому я терпеливо дожидаюсь, когда Лия наконец сама сделает шаг назад.

Мой телефон вибрирует еще три раза, затем перестает, затем вибрирует опять. Лия закатывает глаза, но делает это дружелюбно, как бы говоря, что гроза прошла.

– Давай, ответь и избавь Джексона от мучений. Возможно, он боится, что человековолки решили все-таки сожрать тебя на обед, несмотря на его предостережение.

Видимо, она права, потому что до того, как я успеваю достать телефон из кармана, на него приходят еще два сообщения. Лия только смеется и качает головой:

– Ну и ну, похоже, даже сильные мира сего могут пасть.

Чтобы не соврать, у меня екает сердце, когда я слышу эти слова, хотя какая-то часть меня все еще боится, что я всего лишь принимаю желаемое за действительное. Но я не могу не улыбнуться, когда смотрю на череду присланных им сообщений.

Джексон: Я же тебе говорил не беспокоиться.

Джексон: Я устоял, чтобы продолжать сражаться.

Джексон: Или лучше сказать: «Я устоял, чтобы продолжать кусаться»…

Джексон: Как бы то ни было, приходи вечером в мою комнату, когда освободишься.

Джексон: Я хочу кое-что тебе показать.

Отчасти я улыбаюсь потому, что он написал мне, как только закончил разговор с дядей Финном.

Но более всего потому, что он пригласил меня к себе.

Я: Извини, я разговаривала с Лией.

Я: Само собой! В какое время?

Я: Рада, что все обошлось.

Секунду я колеблюсь, затем пишу то, о чем думала с тех пор, как прочла его каламбур насчет того, что он устоял, чтобы продолжать кусаться. Я не перестаю думать об этом с тех самых пор, как ушла из его спальни.

Я: Мне нравится, когда ты кусаешься.

Отправляя это сообщение, я немного краснею, но сожалений у меня нет. Потому, что это правда, и потому, что я ведь все равно уже, нисколько не скрываясь, вешаюсь ему на шею. Что же еще мне остается, кроме как идти до конца?

Когда мой телефон тотчас же вибрирует снова, мне становится страшно смотреть на экран.

Я боюсь, что зашла слишком далеко.

Боюсь, что я слишком уж напираю.

Джексон: Вот и хорошо, ведь мне нравится, какая ты на вкус.

Это банально и избито, но мне все равно, потому что я не могу не млеть. Для парня, который старается быть таким суровым, Джексон умеет чертовски хорошо флиртовать. Какая девушка устоит перед такими словами? Какая девушка устоит перед парнем, написавшем их ей, если этот парень также готов сражаться с волками и драконами и вообще с любым, кто покушается на нее?

Только не я.

Лия, глядящая на мой телефон вместе со мной, делает вид, будто ее тошнит.

– Ничего себе. Не слишком ли это мелодраматично?

– Мне нравится, – отвечаю я, но гашу экран и убираю телефон в карман. Ей не к чему видеть то, что Джексон, возможно, решит написать мне еще.

От этой мысли по моей коже бегут мурашки.

– Значит, сегодня вечером наша встреча отменяется? – говорит Лия, открывая дверь в изостудию. – И косметическими процедурами мы будем заниматься завтра?

По-моему, это неплохой план. Но после всего, что она мне сказала, я не могу не спросить:

– Ты уверена? Я могла бы пойти к Джексону и после того, как мы с тобой проведем наш девичник.

– Чтобы я встала на пути настоящей любви? – насмешливо вопрошает она. – Ну нет, это вряд ли.

– Да нет, все не так, – говорю я, хотя чувствую, что какая-то часть меня тает от этих слов. – Мы с ним просто… встречаемся.

– Хочешь поспорить? – фыркает Лия. – Потому что Джексон Вега, которого я знаю всю мою жизнь, не стал бы почти что начинать войну из-за девушки, с которой он хочет просто «встречаться».

Глава 53

Если поцелуй начинает войну, он хотя бы должен того стоить

Слова Лии продолжают звучать в моих ушах и несколько часов спустя, когда я пытаюсь решить, что же мне надеть на наше с Джексоном… свидание. Я знаю, ему это все равно, зато это не все равно мне самой. После моего приезда в Кэтмир я, в общем-то, была не в самой лучшей форме, и теперь мне хочется выглядеть так, чтобы он обалдел.

– Надень красное платье, – говорит Мэйси, сидящая по-турецки на моей кровати и наблюдающая за тем, как я ломаю голову над выбором прикида. – Парни обожают красный цвет. А это платье просто бомба, уж можешь мне поверить.

Она права – платье потрясающее, но…

– А тебе не кажется, что оно слишком уж нарочито?

– А что в этом плохого? Ты от него без ума. Он тоже испытывает к тебе ну очень горячие чувства, иначе не вцепился бы в горло Коулу в том зале. Нет ничего плохого в том, чтобы дать ему понять, что ты так шикарно принарядилась именно ради него.

– Да знаю я, знаю. Просто… – я опять прикладываю к себе красное платье – уже в который раз, – не слишком ли в нем много шика?

– Как в этом платье вообще может быть чего-то слишком много, если в нем так мало ткани? – фыркает Мэйси.

– Именно об этом я и говорю.

Красное платье выглядит потрясающе, это несомненно. И на Мэйси оно наверняка смотрится так, что просто отпад. Но со всеми этими геометрическими формами и таким скудным количеством ткани в самых важных местах оно слишком далеко от привычного мне стиля одежды. Наверное, это даже неплохо, вот только если сегодня вечером между мною и Джексоном что-то произойдет (или не произойдет), я хочу при этом выглядеть и чувствовать себя самой собой.

– Думаю, я все-таки надену не это платье, а желтое, – решаю я и протягиваю руку к наряду, о котором идет речь. Лямки у него тоже тонкие, как спагетти, но вырез немного выше, чем у красного, и оно прикрывает мои колени, меж тем как красное не доходит мне и до середины бедра.

– В самом деле? Лично мне оно нравится меньше всех. – Мэйси пытается выхватить его у меня, но промахивается, поскольку я отскакиваю назад. – Вообще-то его для меня выбрал мой отец.

– А мне оно нравится. Как нравится и то, что оно не кричит о том, что с Джексоном я хочу раздеться донага.

– И это говорит девушка, которая сегодня утром вытворяла в его спальне такое, – осклабилась моя кузина.

– Мне вообще не стоило тебе об этом говорить! И мы с ним не раздевались. А просто обнимались и целовались. – Я снимаю школьную форму и надеваю платье. – Это платье нужно только для того, чтобы кое-что подчеркнуть.

– И что же именно оно должно подчеркнуть? – Она встает с кровати и начинает одергивать на мне юбку, чтобы та нормально легла на мои дурацкие формы. – Ах да. Что ты вожделеешь его сексуального-сексуального тела.

– Мне казалось, что он тебе не нравится. – Я бросаю на нее самодовольный взгляд. – Не ты ли твердила, как он опасен, и призывала меня держаться от него подальше?

– Хорошо же ты меня слушала. – Она подходит к комоду и начинает открывать и закрывать бесчисленные отделения своей стоящей на нем шкатулки для драгоценностей. – К тому же, даже если он пугает меня, это вовсе не значит, что я не понимаю, каким сексуальным его находишь ты, – говорит она, сделав свой голос нарочито низким и чудны́м. – А тут еще этот роскошный след укуса, который он оставил на твоей шее. Прямо отпад.

Да, отпад. Всякий раз, видя его в зеркале, я таю.

– Для меня в Джексоне роскошно все, – говорю я, глядя, как она подходит ко мне, держа в руке висячие золотые сережки.

– Постарайся не пускать слюни на платье, – замечает она. – Это так старомодно.

Я показываю ей язык, но она только смотрит на меня, прищурив глаза.

– Прибереги это для Джексона.

– О боже! Ты что, пытаешься смутить меня до смерти еще до того, как я попаду в его спальню?

– Чего тут смущаться? Ты по уши влюблена в него, он по уши влюблен в тебя… так что, я говорю, дерзай.

– Может, ты просто отдашь мне эти серьги, чтобы я смогла наконец уйти? – вопрошаю я, протянув к ним руку.

– Стой смирно, и я вдену их тебе в уши. У них хитрые застежки. – Она наклоняется и вдевает одну из сережек в мочку моего уха. – Ух ты, от тебя так аппетитно пахнет. Так и хочется тебя съесть… Упс, то есть я хотела сказать… выпить.

– Клянусь богом, Мэйси…

– Ну, хорошо, хорошо, я перестану тебя дразнить. – Она начинает вдевать сережку в другое мое ухо. – Просто так прикольно смотреть, как ты краснеешь.

– Ага, такой прикол. – Я делаю каменное лицо, ожидая, когда она застегнет вторую сережку.

Наконец сережка застегивается, и Мэйси отходит назад.

– Как это у тебя получается стоять так неподвижно? – спрашивает она, опять поправляя на мне юбку. – Прямо как статуя. Пока я вдевала эту серьгу, ты почти не дышала.

– Да вот, боялась, что ты облажаешься и разорвешь мне ухо или ткнешь меня пальцем в глаз, – прикалываюсь я.

Она состраивает мне рожу, а я тем временем надеваю ту единственную пару туфель на высоких каблуках, которую привезла с собой. Они светло-бежевые и имеют ремешки, так что подходят почти ко всему. Включая, к счастью, и это желтое платье.

– Ну, как я выгляжу? – Я кружусь в центре комнаты.

– Похоже, к тому времени, как Джексон закончит с тобой, тебе понадобится еще одно переливание крови.

– Мэйси! Прекрати!

Она смотрит на меня с ухмылкой:

– Нет, честно, ты смотришься потрясно. Этот вампир просто обалдеет.

На сей раз я краснею уже от волнения.

– Ты правда так думаешь?

– Не думаю, а знаю. – Она делает мне знак покружиться еще. – А также готова поспорить, что, когда ты наконец вернешься сюда, на этом платье будет не хватать пуговиц.

– Ну все, хорош! – Я устремляю на нее притворно сердитый взгляд и иду к двери.

Она только ухмыляется, щурится, и я смеюсь. И успокаиваюсь, чего она, собственно, и добивалась.

Это так странно. До этой недели я не видела Мэйси десять лет. Мы с ней были практически чужими. А теперь я не могу представить себе мою жизнь без нее.

– Не жди меня, ложись спать, – говорю я.

– Ну прям, – фыркает она. – К твоему сведению, мне будут нужны все детали. Все-все. Так что тебе, вероятно, придется быть особенно внимательной, чтобы ничего не перепутать и не пропустить.

– Само собой, – шучу я. – Я буду вести заметки. Чтобы ничего не забыть.

– Тебе кажется, что ты хохмишь, но я говорю серьезно. Такие заметки были бы крайне полезны.

Я закатываю глаза:

– Пока, Мэйси.

– Да ладно тебе, Грейс! Позволь мне немного пожить твоей жизнью, а?

– А почему бы тебе не найти Кэма и не пожить своей собственной жизнью?

Она на миг задумывается.

– Может, я так и сделаю.

– Вот и отлично. И тебе надо будет непременно надеть это красное платье. Ведь парни любят, когда девушка одета нарочито.

Она показывает средний палец и бросает в меня подушку, от которой мне едва удается увернуться.

– Какой горячий нрав, – подкалываю ее я и торопливо выхожу за дверь, пока она не решила швырнуть в меня что-нибудь посущественнее подушки. Или, кто знает, напустить на меня какие-нибудь чары, от которых у меня выпадут все волосы. Ведь я как-никак живу вместе с ведьмой.

Мои ладони потеют, сердце учащенно бьется, пока я иду в башню. Возможно, мне все-таки следовало пойти туда сразу же после окончания уроков, как я и хотела, потому что приготовления – волосы, макияж, выбор платья – дали мне чересчур много времени для раздумий.

И для того, чтобы занервничать.

Что нелепо. Ведь это Джексон. Он видел, как я упала с дерева, видел, как я чуть не истекла кровью. Он спасал меня уже несколько раз. Он видел меня, когда я выглядела хуже некуда, – так почему я так отчаянно хочу, чтобы он увидел меня во всей красе? Ведь не думаю же я, что ему действительно есть дело до того, что я уложила волосы и надела туфли на высоких каблуках.

По дороге в его комнаты я говорю себе все это – и даже верю тому, что говорю. Но когда я стучу в его дверь, у меня все равно дрожат руки. И колени.

Джексон открывает с умопомрачительной улыбкой, которая, едва он видит меня, сменяется полным отсутствием выражения. Совсем не такой реакции я ожидала после того, как потратила два часа на приготовления.

– Я что, пришла слишком рано? – спрашиваю я, почувствовав вдруг острый дискомфорт. – Если хочешь, я могу уйти и вернуться позже…

Я осекаюсь, когда он сжимает мое запястье и тянет меня в комнату – и в свои объятия.

– Ты выглядишь потрясающе, – шепчет он мне в ухо, крепко обняв меня. – Ты такая красивая.

И напряжение тут же уходит, как только его тело прижимается к моему.

Как только я вдыхаю его аромат – аромат апельсинов и снега.

Как только ощущаю его силу.

– Ты тоже выглядишь классно, – говорю я. И так оно и есть, он смотрится клево в своих рваных джинсах и ярко-синем кашемировом свитере. – По-моему, сейчас я впервые вижу тебя не в черном.

– Ага, но пусть это останется между нами.

– Само собой. – Продолжая обвивать руками его талию, я поднимаю глаза и улыбаюсь ему: – Зачем мне подрывать твою репутацию нереально крутого парня?

– Что в моей репутации есть такого, что ты так озабочена ею?

– Просто все вокруг твердят мне, чтобы я держалась от тебя подальше. Что и немудрено – ведь я никогда еще не встречалась ни с кем, хотя бы отдаленно похожим на тебя.

Я поддразниваю его, но едва я произношу эти слова, как мне хочется взять их назад. Только сегодня утром он говорил, как беспокоится насчет того, что может причинить мне вред. Мне этот его страх кажется нелепым, ведь Джексон всегда был со мною так нежен, но сам он воспринимает его очень-очень серьезно.

И он действительно отстраняется от меня. Я пытаюсь притянуть его к себе опять, но его невозможно удержать рядом, если он того не хочет.

– Однажды я уже причинил тебе вред, Грейс, – говорит он, и в его голосе и глазах чувствуется сейчас полнейшая серьезность. – И я не допущу, чтобы это случилось снова.

– Во-первых, давай внесем ясность. Мне причинил вред не ты, а осколок стекла. А во-вторых, я точно знаю, что, когда я с тобой, мне не грозит никакая опасность. Я тебе уже говорила, что меня бы тут не было, если бы я думала иначе.

Секунду он всматривается в мое лицо, как будто пытается решить, правду я говорю или нет. Видимо, он приходит к выводу, что да, поскольку в конце концов кивает и обнимает меня снова. И на сей раз опускает голову и прижимает свои губы к моим.

Этот поцелуй отличается от нашего утреннего поцелуя, он легче, нежнее. Но он все равно проникает в самые глубины моего естества, зажигает во мне огонь, пробуждает все чувства, которые я питаю к нему и которые он, как я надеюсь, питает ко мне.

Но сейчас не время для загадывания желаний относительно того, что может быть. Сейчас самое время воздать должное тому, что есть сейчас, а потому я запираю эту мысль в душе и держусь за то, что уже связывает меня с ним.

Наш поцелуй длится целую вечность, но когда Джексон отстраняется, это все равно происходит слишком быстро. Я продолжаю цепляться за него, отчаянно пытаясь прижать его к себе опять.

Но когда я наконец отпускаю его, когда открываю глаза, Джексон, который смотрит на меня, не похож на того, которого я привыкла видеть. В его глазах нет горечи, он не хмурит брови – он выглядит сейчас счастливее и беззаботнее, чем когда-либо прежде.

От сознания этого у меня перехватывает дух. Чувствует ли он сейчас то же самое относительно меня? – думаю я, потому что несколько бесконечных секунд ни он, ни я не двигаемся совсем. А просто смотрим друг на друга, глаза в глаза, затаив дыхание и сплетя пальцы.

Внутри меня переливается радужный пузырек эмоций, и он растет, растет. С каждой секундой, когда я смотрю на него, с каждой секундой, когда я касаюсь его. Я так долго не испытывала ничего подобного, что проходит несколько минут, прежде чем до меня доходит, что это счастье.

Но в конце концов он отворачивается, и я ощущаю эту потерю как настоящую физическую боль.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, когда он начинает рыться в стенном шкафу.

– Как бы мне ни нравилось это платье, тебе нужно надеть толстовку с капюшоном, – отвечает он, достав из шкафа плотную трикотажную куртку на меховой подкладке производства компании The North Face… разумеется, черную, какую же еще.

Он продевает мои руки в рукава, застегивает ее на молнию. Натягивает мне на голову капюшон. Затем хватает с кровати красное одеяло и говорит:

– Пошли.

Он протягивает руку, и я беру ее – как же иначе? Сейчас я готова пойти с этим парнем куда угодно.

Он раздвигает шторы, закрывавшие окно, и я впервые смотрю на то, что нас ждет.

Глава 54

Что вообще может быть интереснее моего поцелуя?

– О боже! – потрясенно выговариваю я, подбежав к окну. – О боже! Как ты узнал?

– По-моему, ты сама говорила мне об этом раза три, – отвечает он и, открыв окно, вылезает на парапет и протягивает мне руку.

Я следую за ним, не отрывая глаз от раскинувшегося перед нами неба. Оно сейчас похоже на гигантскую радугу – на невероятном насыщенно-фиолетовом фоне сияют пляшущие вихри бледно-голубого, зеленого и красного цветов.

– Северное сияние, – выдыхаю я, так захваченная несравненной красотой этого зрелища, что почти совсем не чувствую холода… и почти не осознаю, что Джексон закутывает меня в свое теплое одеяло.

– Стало быть, оно тебя не разочаровало, не обмануло твоих ожиданий? – спрашивает он, встав за моей спиной и обхватив меня руками, так что теперь меня согревают разом и его объятия, и одеяло.

– Оно их даже превзошло, – говорю я, изумленная яркостью цветов и быстротой их танца. – Раньше я видела его только на фотографиях и не знала, что оно движется вот так.

– Это еще что, – отвечает он, прижимая меня к себе. – Сейча только начало. Подожди, пока оно не разгорится вовсю.

– Ты хочешь сказать, что оно станет плясать еще быстрее?

Он смеется:

– А как же. Чем выше скорость солнечного ветра, ударяющего в атмосферу, тем быстрее становится танец этих сполохов.

– И они соответствуют различным химическим элементам, да? Зеленый и красный – это кислород, а голубой и фиолетовый – это азот?

На его лице отражается удивление.

– Ты много знаешь о северном сиянии.

– Я восхищаюсь им с детства. Когда мне было семь лет, отец написал на стене моей комнаты фреску с его изображением. И сказал мне, что когда-нибудь привезет меня сюда, чтобы я увидела его вживую. – Я не могу не думать о том, что он так и не смог выполнить свое обещание. И все другие обещания, которые умерли вместе с ним.

Джексон кивает и обнимает меня еще крепче. Затем поворачивает меня к себе лицом:

– Ты мне доверяешь?

– Конечно. – Это вырывается у меня непроизвольно и исходит из самых сокровенных глубин моего естества.

Он все понимает – я вижу это по его расширившимся глазам, чувствую по внезапно участившемуся биению его сердца.

– Ты дала мне ответ, даже не подумав, – шепчет он, благоговейно гладя пальцами мое лицо.

– О чем тут было думать? – Я обвиваю руками его шею и притягиваю Джексона к себе для поцелуя. – Я знаю, что ты позаботишься обо мне.

Он закрывает глаза, прижимается лбом к моему лбу, затем его губы завладевают моими.

Он целует меня так, будто жаждет меня, будто от этого зависит весь его мир, будто для него важна только я, я одна.

Я отвечаю на его поцелуй точно так же, пока у меня едва не пресекается дыхание, а перед закрытыми глазами не начинают мелькать цвета, еще более яркие, чем танцующие краски северного сияния. Пока у меня не возникает такое чувство, будто я лечу.

– Возможно, мне следовало бы спросить тебя, не боишься ли ты высоты, – шепчет Джексон, все еще касаясь губами моих губ.

– Высоты? Да нет, – отвечаю я, зарывшись руками в его волосы и пытаясь заставить поцеловать меня снова.

– Вот и хорошо. – Он подносит мою правую руку к моему горлу, так что теперь я сжимаю в кулаке оба конца одеяла. – Крепче держи это одеяло.

Он хватает меня за левую руку и кружит, как в кадрили.

У меня захватывает дух и из-за этого резкого движения, и из-за того, что все это время я не чувствую стены замка под моими ногами. И вскрикиваю, только сейчас осознав, что мы больше не стоим на парапете, глядя на северное сияние, а парим футах в ста над замком, и ощущение такое, словно эти цветные сполохи окружают нас со всех сторон.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я, когда мне наконец удается преодолеть ужас, сжавший мое горло. – Каким образом мы можем летать?

– Думаю, лучше сказать не летать, а парить, – с улыбкой отвечает он.

– Летать, парить. Не все ли равно? – Я изо всех сил сжимаю его руку. – Не урони меня.

Он смеется:

– Я же владею телекинезом, разве ты не помнишь? Так что ты не упадешь.

– А, ну да. – Я немного ослабляю хватку. И впервые после того, как мы воспарили над стеной замка, по-настоящему смотрю на небо вокруг нас.

– О боже, – шепчу я. – Это самое невероятное зрелище, которое я когда-либо видела.

Джексон только смеется и прижимает меня спиной к своей груди, так что теперь я могу видеть все и в то же время ощущать прикосновение его тела.

Он кружит нас опять, опять и опять среди сполохов северного сияния.

Это лучше всего, что мог бы измыслить Диснейленд, думаю я. И смеюсь.

Как чудесно кружиться в вышине вместе с этими сполохами.

Как чудесно танцевать среди звезд.

И еще более чудесно то, что я могу делать все это в объятиях Джексона.

Мне кажется, что мы парим и кружимся среди сполохов несколько часов. На каком-то уровне я осознаю, что мне холодно – несмотря на то, что на мне надета теплая толстовка, несмотря на то, что меня обнимает Джексон, а вокруг пляшут сполохи северного сияния, – но я почти не замечаю этот холод. Как может быть иначе, если я испытываю сейчас такую радость оттого, что я здесь, что рядом со мной Джексон, если все остальное стало неважным?

Однако в конце концов он все-таки возвращает нас обратно на парапет. Я хочу возразить, хочу попросить его оставить нас в вышине подольше, но я понятия не имею, как работает его телекинез и сколько сил ему пришлось затратить, чтобы мы могли так долго парить.

– А ты думала, что вампиры только и годятся на то, чтобы кусаться, – шепчет он мне на ухо, когда мы опять стоим на стене.

– Я этого не говорила. – Я поворачиваюсь к нему лицом и прижимаю губы к его горлу, упиваясь тем, как пресекается его дыхание, едва они касаются кожи. – Вообще-то я думаю, что ты годен для многого.

– В самом деле? – Он осыпает поцелуями мои глаза, щеки, губы.

– Да. – Я засовываю руки в задние карманы его джинсов, наслаждаясь тем, как тело Джексона содрогается от моего прикосновения. – Но, чтобы не соврать, довольно сильное впечатление производит и твой укус.

Я пытаюсь заставить его поцеловать меня еще раз, но он отступает прежде, чем я успеваю приникнуть губами к его губам. Я тянусь к нему, но он только улыбается и проводит большим пальцем по моей нижней губе.

– Если я сейчас опять начну тебя целовать, то уже не захочу остановиться.

– Я не против, – отвечаю я, пытаясь опять припасть к нему.

– Я знаю, – он ухмыляется. – Но сначала я хочу кое-что сделать.

– Что вообще может быть интереснее моего поцелуя? – шучу я.

– Абсолютно ничего. – Он быстро чмокает меня в губы, затем делает большой шаг назад. – Но я надеюсь, это уступит ему лишь чуть-чуть. Закрой глаза.

– Зачем?

Он испускает нарочито тяжелый вздох.

– Затем, что я тебя попросил.

– Хорошо. Но, когда я их открою, ты должен оставаться здесь.

– Где же еще я могу быть?

– Не знаю, но не хочу рисковать. – Я смотрю на него, сощурив глаза. – У тебя есть скверная привычка исчезать, как только все становится… интересным.

Он ухмыляется:

– Это потому, что обычно мне бывает страшно, что если я останусь еще, то укушу тебя. Но теперь, когда я знаю, что ты не против, я больше не буду так удирать.

Его глаза из просто темных становятся черными из-за расширившихся зрачков, и меня пробирает трепет предвкушения. Во всяком случае, до тех пор, пока он не говорит:

– Тебе не удастся отвлечь меня, Грейс. Так что не брыкайся и закрой глаза.

– Хорошо. – Я немного надуваю губы, но делаю так, как говорит он. Ведь чем быстрее мы с этим покончим, тем скорее я смогу поцеловать его опять. – Делай свое черное дело.

Он смеется, обдавая теплым воздухом мое ухо.

– Ну почему же черное?

– Откуда мне знать? – Я нетерпеливо жду, чтобы он сделал то, что собирается делать, – по крайней мере до тех пор, пока не чувствую, как его грудь прижимается к моей спине, а руки оказываются по обе стороны от моей шеи. – Что?..

– Можешь открыть глаза, – говорит он.

Я открываю глаза и едва не падаю от изумления:

– Что?

– Тебе нравится? – спрашивает он, и в голосе его звучит неуверенность, которой я никогда не слышала в нем прежде.

– Я еще никогда не видела такой красоты. – Я поднимаю дрожащую руку, касаюсь кулона, который Джексон держит в нескольких дюймах от меня, и провожу пальцами по огромному, похожему на радугу драгоценному камню, висящему на золотой цепочке. – Что это?

– Мистик-топаз. Некоторые ювелиры называют его камнем северного сияния из-за его переливающихся цветов.

– Я понимаю почему. – Огранка камня выглядит невероятно красиво, каждая грань отливает синим, зеленым и фиолетовым цветами, которые смешиваются между собой и в то же время каждый стоит особняком. – Он необыкновенный.

– Я рад, что тебе нравится. – Джексон опускает кулон, поместив камень чуть ниже моей подключичной ямки, и застегивает цепочку у меня на затылке. Затем отходит, чтобы посмотреть. – На тебе он смотрится так классно.

– Я не могу его принять. – Я выдавливаю из себя эти слова, хотя все внутри меня кричит, чтобы я крепко держалась за этот кулон и не отпускала его. – Он… огромный. И я могу только предположить, сколько он стоил. Наверняка больше, чем все, что я имею, вместе взятое.

– Он подходит тебе идеально, – говорит Джексон, отведя камень в сторону и запечатлев поцелуй на моей коже под ним.

– Справедливости ради надо сказать, что он идеально подходит любой женщине. – Моя рука тянется к камню сама собой. Мне не хочется его отдавать – Он прекрасен.

– Что ж, тогда вы замечательно дополняете друг друга.

– О боже, – стону я. – Это так мелодраматично.

– Да, – соглашается он и чуть заметно пожимает плечами, как бы говоря: тут ты меня подловила. – А ты так прекрасна.

Я смеюсь, но прежде, чем успеваю сказать что-то еще, он целует меня опять, целует по-настоящему, и все, что я собиралась высказать, сразу же вылетает у меня из головы.

Я открываюсь ему, наслаждаясь тем, как его губы движутся по моим. И еще больше тем, как он водит языком по уголкам моего рта, затем нежно царапает клыком по моей нижней губе.

Меня пробирает трепет, когда его губы движутся ниже, по моему подбородку, по горлу. Я еще никогда не чувствовала ничего подобного, никогда не думала, что могу испытывать подобные чувства. Физически и эмоционально это почти что сносит крышу – но в самом лучшем смысле этих слов.

– Тебе холодно, – говорит он, превратно истолковав мою дрожь. – Давай вернемся внутрь.

Я не хочу возвращаться внутрь, не хочу, чтобы этой волшебной, мистической ночи пришел конец. Но когда Джексон отстраняется, на меня обрушивается холод, и я дрожу опять. Он поднимает меня и практически заталкивает в окно.

Затем следует за мной, захлопывает за нами окно. Я тянусь к нему, чувствуя себя немного обделенной теперь, когда мы вновь оказались в реальном мире вместо того, чтобы танцевать в небесах. Но я обнаруживаю, что, когда у Джексона есть цель, его невозможно остановить, особенно если эта цель включает в себя нечто такое, что, по его мнению, важно для моей безопасности и покоя. А потому я сжимаю кулон, который мне так не хочется снимать, и жду, чтобы он и дальше следовал своей цели.

Не проходит и нескольких минут, как я с его помощью закутываюсь в новое одеяло, и мы оба держим в руках по чашке чая. Я отпиваю глоток, затем еще один, потому что у этого чая чудесный вкус.

– Что это? – вопрошаю я, поднеся чашку к носу, чтобы вдохнуть аромат. Этот чай благоухает апельсином, а также корицей, шалфеем и парой других запахов, которые я не могу распознать.

– Это мой самый любимый из травяных чаев Лии. Она принесла его мне во второй половине дня – это было, если можно так выразиться, что-то вроде искупительной жертвы.

– Травяной чай Лии? – Я не могу скрыть своего удивления, учитывая то, о чем мы с ней говорили сегодня утром. Я отпиваю еще один глоток – это не похоже на тот чай, которым Лия поила меня на прошлой неделе, у этого вкус более пряный, но очень приятный.

– Да, поверь мне, я знаю. Открывая дверь, я никак не ожидал увидеть там ее. – Он пожимает плечами. – Но Лия сказала, что сегодня утром с ней говорила ты и с тех пор она просто не может не думать обо мне. Долго она не задержалась, только принесла мне этот чай и сказала, что, если я не против, она готова попытаться вернуться к прежнему положению вещей.

– А ты не против? – спрашиваю я, испытав бурную радость при мысли, что Джексон сможет вновь обрести хотя бы малую толику того, что потерял.

– Я хочу попробовать, – отвечает он. – Я не знаю, как это будет и что это значит, но мне хочется попытаться. Благодаря тебе.

– Я ничего не делала, – говорю я. – Это все вы двое.

– По-моему, это не так.

– А по-моему, так. Вообще-то… – Я замолкаю, глядя, как он допивает свой чай и отставляет чашку. Его глаза горят – видно, что он чего-то хочет, и я понимаю, что предмет его желаний – это я.

Я отставляю в сторону мой недопитый чай и подаюсь к Джексону – все во мне тянется к нему.

Он, рыча, притягивает меня к себе, утыкается лицом в изгиб между моими шеей и плечом и покрывает его чувствительную кожу неспешными, долгими поцелуями. Я трепещу, прижимаюсь к Джексону теснее, упиваясь тем, как его губы скользят по моему плечу, потом по руке к локтю. Тем, как его рука гладит мою спину сквозь тонкую материю платья.

Обычно, когда я встречаюсь с ним, на мне бывает надето несколько слоев одежды – свитера, толстовки, плотные флисовые штаны. Теперь же я чувствую тепло его ладони сквозь тонкую материю этого платья. Чувствую, как подушечки его пальцев скользят по моим лопаткам.

Это очень, очень приятное чувство. Настолько приятное, что я приникаю к нему и позволяю ему касаться меня везде, где он того хочет, и так, как он того хочет.

Не знаю, как долго мы стоим вот так и он касается, целует и ласкает меня.

Достаточно долго, чтобы все внутри меня превратилось в расплавленный свечной воск.

Достаточно долго, чтобы каждая клеточка в моем теле запылала огнем.

И более чем достаточно, чтобы еще больше влюбиться в Джексона Вегу.

От него так чудесно пахнет, он так чудесен на вкус, у него такие чудесные прикосновения, что я могу думать только о нем. И хочу только его.

И когда он царапает своими клыками нежную кожу моего горла, все внутри меня замирает в предвкушении.

– Можно? – шепчет он, обдавая мою кожу своим теплым дыханием.

– Пожалуйста, – отвечаю я, выгнув шею, чтобы дать ему более удобный доступ.

Он неспешно очерчивает клыками круг на моей груди чуть выше сердца.

– Ты точно уверена? – спрашивает он, и его сдержанность и забота только заставляют меня хотеть Джексона еще сильнее.

– Да, – выдыхаю я, и мои руки скользят по его талии, прижимая теснее к себе. – Да, да, да.

Видимо, это то подтверждение, которого он ожидал, поскольку пару секунд спустя в мою шею вонзаются его клыки.

Меня пронизывает то же блаженство, что и в первый раз. Теплое, медленное, сладкое. И я отдаюсь ему, потому что знаю, что могу это сделать. Потому что знаю, что Джексон ни за что не заберет у меня чересчур много крови.

Он ни за что не сделает ничего такого, что причинило бы мне вред.

Я провожу ладонями по спине снизу вверх, зарываюсь пальцами в шелк его волос и задираю голову еще больше, чтобы дать ему более удобный доступ. Он издает вздох, его клыки вонзаются глубже, и сосание становится более настойчивым, более интенсивным.

Чем дольше он сосет мою кровь, тем глубже я погружаюсь в блаженство и тем больше хочу ему отдаться.

Но медленно, постепенно тепло, которое я чувствую в его объятиях, сменяется холодом, который грозит поглотить меня целиком. Сменяется медленно надвигающейся летаргией, из-за которой мне становится трудно думать и еще труднее двигаться и дышать.

На мгновение, всего лишь на мгновение во мне просыпается остаточный инстинкт самосохранения, заставляющий меня позвать Джексона по имени, заставляющий меня выгнуть спину и сделать попытку освободиться от его хватки.

Тут он рычит, сжимает меня еще крепче, его клыки вонзаются глубже, секундное прояснение моего рассудка сходит на нет, и он начинает сосать мою кровь всерьез.

Я утрачиваю всякое ощущение времени, полностью забываюсь и, дрожа, всем телом припадаю к нему. И отдаюсь ему и тому, чего он хочет от меня, что бы это ни б ыло.

Глава 55

Нечего плакать над пролитым чаем

После этого все медленно гаснет, и я не имею никакого представления о том, сколько времени проходит, прежде чем Джексон отталкивает меня от себя. Я падаю на кровать и несколько минут лежу, оцепенев.

Пока Джексон не рявкает:

– Вставай, Грейс. Уходи сейчас же!

В его голосе слышится неистовство, проникающее сквозь владеющую мною летаргию, – по крайней мере чуть-чуть. Настойчивость, заставляющая меня открыть глаза и попытаться сфокусировать взгляд на нем.

Он возвышается надо мной, с его клыков капает кровь, лицо искажено яростью. Его руки сжаты в кулаки, а из глубины горла исходит низкое ворчание.

Это не тот Джексон, которого знаю я, кричит голос внутри меня. Это вампир, словно вышедший из какого-то низкопробного фильма, а не тот парень, которого я люблю. Он чудовище, и это чудовище вот-вот утратит над собой всякий контроль.

– Уходи, – снова рычит он, и его темные глаза наконец встречаются с моими. Но это не его глаза, и я внутренне сжимаюсь, глядя в их бездонные глубины, начисто лишенные души, а голос внутри меня повторяет: «Уходи, уходи, уходи!»

С ним что-то не так, ужасно не так, и хотя какая-то часть меня боится сейчас за него, другая часть, которая намного больше, боится уже не за него, а его самого. Я торопливо вскакиваю с кровати, стараясь не делать таких движений, которые он мог бы счесть хоть сколько-нибудь агрессивными.

Джексон следит за мной, и когда я начинаю медленно продвигаться к двери, его звериное рычание становится все ужаснее, но он не делает попыток остановить меня – только неотрывно смотрит, прищурившись и оскалив клыки.

«Беги, беги, беги!» Голос внутри меня теперь вопит вовсю, и я готова его слушать.

Особенно когда Джексон опять рявкает:

– Уходи!

Страх и напряжение в его голосе проникают в самое мое сердце, и я спешу к двери, послав к черту беспокойство о том, как бы не завести его, не пробудить в нем убийцу. Он уже на взводе, и если я не прислушаюсь к его предостережению, в том, что произойдет, мне надо будет винить только себя. Саму. Тем более что очевидно – он делает все, что в его силах, чтобы дать мне возможность спастись.

Поэтому я, спотыкаясь, спешу к двери, спешу так быстро, как меня только могут нести мои подгибающиеся ноги. Она тяжела, и я хватаю ее обеими руками и тяну на себя изо всех сил. Но я ослабела от потери крови, и она почти не сдвигается с места. Я чувствую, что Джексон приближается ко мне, чувствую, как он нависает надо мной, и отчаянно пытаюсь найти в себе силы, чтобы все-таки открыть дверь.

– Пожалуйста, – молю я. – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. – Не знаю, с кем я сейчас говорю: с Джексоном или с этой дверью.

Его рука вдруг хватает дверную ручку и широко распахивает дверь.

– Иди, – шипит он.

Мне не надо повторять дважды. Я переступаю порог и выхожу в читальный уголок, стараясь поскорее добраться до лестницы… убраться как можно дальше от этой злой ипостаси Джексона.

Читальный уголок невелик, от свободы меня отделяет всего лишь несколько футов. Но у меня так кружится голова, что я едва держусь на ногах и шатаюсь при каждом шаге.

Но я должна во что бы то ни стало добраться до лестницы. Должна спасти Джексона от страданий, которые будут ждать его, если он убьет еще одного дорогого ему человека. То, что сейчас происходит, это не его вина – даже в моем нынешнем состоянии я вижу, что с ним что-то не так, очень, очень не так.

Но если со мной что-то случится, Джексон ни за что не поверит, что он в этом не виноват. И я стараюсь изо всех сил, чтобы спастись самой… и тем самым спасти его.

На то, чтобы достичь лестницы, у меня уходят все силы, но я все же добираюсь до нее. «Ползи вниз, если иначе нельзя! – вопит голос внутри меня. – Давай, давай!»

Я хватаюсь за стену, готовясь сделать первый нетвердый шаг вниз, но натыкаюсь на Лию.

– Ты неважно себя чувствуешь, Грейс? – осведомляется она, и в голосе ее звучат резкие нотки, которых я никогда еще не слышала в нем прежде. – Что случилось?

– О, Лия, слава богу! Помоги ему. С Джексоном что-то не так. Не знаю, в чем дело, но он начал терять контроль над собой. Он…

Она вдруг бьет меня по лицу так сильно, что я врезаюсь в ближайшую стену.

– Если бы ты знала, как давно мне хотелось это сделать, – говорит она. – Сядь и заткнись, или я отдам тебя Джексону.

Я потрясенно смотрю на нее, и мой заторможенный мозг не сразу соображает, что к чему. И только когда из комнаты, рыча, выбегает Джексон, до меня доходит, в чем дело – и меня пронзает ужас.

Наверняка при нормальных обстоятельствах Лия не смогла бы справиться с Джексоном – никто бы не смог, – но сейчас, когда с ним что-то не так, я уже не могу быть в этом уверена.

– Джексон, стой! – кричу я, но он, не слушая меня, становится между Лией и мной.

– Отойди от нее! – приказывает он ей, и с полок начинают падать книги.

Лия только вздыхает:

– Да, надо было сделать этот чай крепче. Но я боялась, что он убьет твою маленькую домашнюю зверушку, а я не могла этого допустить. Во всяком случае, пока.

Она пожимает плечами и нараспев говорит:

– Не переживай. – Затем достает из кармана пистолет и стреляет Джексону прямо в сердце.

Глава 56

Девушка-вампир сошла с ума

Я истошно кричу, пытаюсь броситься к нему, но падаю на колени. Я чувствую сейчас слабость, головокружение и тошноту… такую тошноту. Комната плывет перед моими глазами, мое тело омывают волны холода, вызывая судороги мышц, затрудняя дыхание, движения.

Но я все равно пытаюсь добраться до Джексона, рыдая, вопя, ползу по полу, боясь, что она убила его. Я знаю, убить вампира нелегко, но я уверена, что если кто-нибудь и знает, как это сделать, то это другой вампир.

– Да заткнись же ты! – Лия с такой силой бьет меня ногой в живот, что вышибает из моих легких весь воздух. – Я не убила, а только усыпила его. Через несколько часов он придет в себя. А вот тебе не улыбнется такая удача, если ты не прекратишь свое нытье.

Эта ее угроза не удивляет меня. Как бы ни был сейчас одурманен мой мозг, как бы скверно он ни соображал, я все же понимаю – она не оставит меня в живых. А это о чем-то да говорит, если учесть, что в эту минуту я едва могу вспомнить даже мое собственное имя.

– Тебе следовало выпить больше чаю, – с явным отвращением в голосе говорит она. – Все было бы куда проще, если бы ты сделала то, что тебе полагалось сделать, Грейс.

Она смотрит на меня так, будто ждет, что я извинюсь, – ну уж нет, этого она не дождется. Да и как бы это могло выглядеть? Ах, извини, что по моему недосмотру тебе стало труднее меня убить?

Может, хватит?

Лия продолжает говорить, но я не разбираю ее слов, потому что перед моими глазами все плывет, в голове у меня каша, и я могу думать только об одном – о Джексоне.

Вот он кружит меня в вышине, среди сполохов северного сияния.

Вот он смотрит на меня жуткими глазами.

Вот он говорит мне бежать, пытаясь уберечь меня, даже когда он одурманен какими-то наркотиками и не в своем уме.

Я опять ползу к нему, хотя у меня уже не осталось сил даже для того, чтобы заставить себя подняться на колени.

– Джексон, – зову я, но произношу его имя так невнятно, что не узнаю его сама. И все же я пытаюсь опять. И опять. Потому что голос внутри меня кричит, что, если Джексон узнает, что я в беде, он сделает все возможное и невозможное, чтобы выручить меня. Даже если для этого ему придется пробудиться ото сна, в который его погрузил пистолет-транквилизатор.

Должно быть, это понимает и Лия, поскольку, возвышаясь надо мной, она шипит:

– Прекрати.

Но я только удваиваю свои усилия.

– Джексон, – зову я опять. На сей раз почти шепотом, ибо голос изменяет мне, как и все остальное.

– Я этого не хотела, – говорит Лия, подняв пистолет-транквилизатор и нацелив его в меня. – Когда ты очухаешься, чувствуя себя так, будто по твоей голове пробежало стадо слонов, помни, что ты сама выбрала такой путь.

И нажимает на спусковой крючок.

Глава 57

Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей, котел, урчи![15]

Я просыпаюсь, дрожа. Мне холодно… так холодно, зубы мои стучат, и у меня болит все – абсолютно все. Больше всего голова, но и остальное лишь немногим лучше. Каждую мою мышцу будто растягивают на дыбе, кости нестерпимо ноют, и более того – я едва могу дышать.

Я в достаточной мере пришла в себя, чтобы осознавать, что что-то не так, ужасно не так, но все же не настолько, чтобы вспомнить, что именно. Мне хочется пошевелиться, хочется хотя бы взять с моей кровати одеяло, чтобы укрыться от этого холода, но голос внутри меня приказывает мне лежать смирно, не двигаться, не открывать глаза и даже не дышать глубоко.

Что не составит особого труда, ведь я и без того чувствую себя так, будто на грудь мне давит тяжелый груз, – что-то в этом же духе я испытывала, когда в четырнадцать лет у меня было воспаление легких, только сейчас мне в тысячу раз хуже.

Мне хочется проигнорировать этот голос, хочется повернуться на бок и попытаться согреться. Но ко мне начинает возвращаться память, мелькают проблески воспоминаний, и мне становится так страшно, что я застываю и лежу очень, очень смирно.

Джексон с адским огнем, пылающим в глазах, кричит, чтобы я бежала прочь.

Лия с пистолетом в руке.

Джексон падает как подкошенный.

Лия вопит, что во всем виновата я, а потом…

О боже! Она выстрелила в Джексона! О боже! О боже! О боже!

На меня накатывает паника, мои глаза открываются. Я пытаюсь сесть, чтобы поскорее добраться до него, но я не могу двигаться, не могу повернуться, не могу сделать вообще ничего, кроме как шевелить пальцами рук и ног и немного головой, хотя я еще недостаточно ясно соображаю, чтобы понять почему.

Во всяком случае, до тех пор, пока не поворачиваю голову и не вижу, что моя правая рука притянута веревкой к железному кольцу. Я поворачиваюсь влево и обнаруживаю, что моя левая рука находится в точно таком же положении.

Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы уразуметь, что так же привязаны и мои ноги, и когда туман в моем мозгу немного рассеивается, я понимаю, что я распластана на чем-то вроде холодной каменной плиты. И надета на мне только рубашка из тонкого хлопка – как будто мало всего остального.

Эта негодяйка накачала меня наркотиком, выстрелила из пистолета и привязала мои руки и ноги к каменной плите. Надо ли понимать, что вдобавок ко всему этому она хочет еще и заморозить меня насмерть?

На меня обрушивается поток воспоминаний, и кровь переполняет адреналин. Я пытаюсь подавить приступ животной паники, захватившей меня всю. Но из-за холода, наркотиков, попавших в кровь, и адреналина мыслить хоть сколько-нибудь ясно мне нелегко.

Однако надо понять, что же произошло с Джексоном, жив ли он или же она убила его. Да, она сказала, что не собирается этого делать, но можно ли ей верить – ведь еще сегодня утром она приглашала меня на маникюр и педикюр, а где я теперь?

От одной мысли о том, что с Джексоном что-то случилось, внутри меня разверзается пустота. Моя паника переходит в ужас. Я должна быть с ним. Должна уразуметь, что же произошло. Должна что-то сделать.

Впервые я жалею о том, что у меня нет никаких сверхъестественных способностей. Например, способности освобождаться от пут. Или телепортировать. Черт побери, я бы не отказалась даже от какой-нибудь бледной тени телекинеза, которым владеет Джексон, – все, что угодно, лишь бы развязаться и убраться с этой ужасной каменной плиты.

Я мотаю головой, пытаясь избавиться от дурноты и ощущения ваты в голове. Как же мне освободиться от этих веревок до того, как Лия вернется из того круга ада, который она посещает сейчас?

Где бы я ни находилась, тут темно. Нет, это не кромешная тьма – я могу видеть мои руки и ноги, а также кое-что вокруг. Но это все – футах в четырех от меня со всех сторон уже темно, очень, очень темно.

Какая жуть, если учесть, что я нахожусь посреди школы, полной зловещих сверхъестественных тварей. Как же мне повезло.

Может быть, закричать? Но здесь так холодно, что я наверняка нахожусь уже не в главном здании школы, а раз так, то поблизости, вероятно, нет никого, кто мог бы меня услышать, кроме Лии, а я не хочу привлекать ее внимание хоть на секунду раньше, чем она захочет уделить его мне сама.

А потому я делаю то единственное, что можно сделать в такой ситуации. Дергаю веревки изо всех сил. Я знаю – разорвать их я не смогу, но веревки имеют свойство растягиваться, если тянуть достаточно долго и достаточно упорно. И если мне удастся ослабить веревку хотя бы на одном из моих запястий, я смогу вытащить из петли кисть и у меня появится хороший шанс спастись.

Ну, ладно, может быть, не хороший, а совсем крохотный, но любой шанс, каким бы незначительным он ни был, все-таки лучше, чем просто лежать здесь и ждать смерти.

Или чего-то похуже.

Не знаю, как долго я дергаю и тяну веревки, но у меня такое чувство, будто проходит целая вечность. Вероятно, на самом деле прошло минут восемь-десять, но из-за страха, одиночества и темноты мне кажется, что времени утекло намного-намного больше.

Я пытаюсь сосредоточиться на своих усилиях по освобождению из пут, но это трудно, ведь я не знаю, где сейчас Джексон, не знаю, что с ним и жив ли он вообще. Хотя, с другой стороны, если мне не удастся выбраться отсюда, то я не узнаю этого никогда.

Эта мысль заставляет меня дергать и тянуть еще сильнее, еще упорнее. Теперь мои запястья саднят, что и неудивительно, ведь трение о веревки мало-помалу сдирает с них кожу. Понимая, что от боли никуда не деться, я игнорирую ее и, извиваясь и дергая веревки еще быстрее, напрягаю слух, чтобы услышать возможное приближение Лии.

Пока что я не слышу ничего, кроме трения моих запястий о веревки, но кто знает, как долго это продлится.

Пожалуйста, шепчу я, обращаясь к Вселенной. Пожалуйста, позволь мне освободить одну руку. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Но от моей мольбы толку нет. Собственно, я и не ожидала, что он будет. Ведь когда погибли мои родители, Вселенная тоже была глуха к моим мольбам.

Теперь мои запястья уже не просто саднят, а нещадно болят и становятся мокрыми и скользкими. Я начинаю бояться, что это кровь, но ведь, с другой стороны, из-за этого мне теперь легче поворачивать запястье. Так что, возможно, кровотечение – это не самое плохое, что может случиться со мной в нынешней ситуации. По крайней мере, если оно поможет мне выбраться отсюда до того, как меня прикончит вампир или целая шайка вампиров.

Сейчас я впервые понимаю – действительно понимаю, почему животное, попавшее в капкан, готово отгрызть собственную лапу, чтобы спастись. Если бы я пришла к выводу, что это даст мне хороший шанс на спасение и если бы я могла добраться до моего запястья, возможно, мне бы захотелось сделать то же самое. Но, дергая и тяня эти веревки, я, похоже, так и не сумею…

Моя левая кисть почти выскальзывает из веревочной петли, и это так удивляет меня, что я едва не вскрикиваю от облегчения. Но, возможно, это было бы ошибкой, возможно, лучше не издавать никаких звуков – и вряд ли с моей стороны это просто паранойя, если учесть положение, в котором я сейчас нахожусь, так что я стискиваю зубы и молчу.

Не обращая внимания на боль, сосредоточившись только на том, что я так близка к тому, чтобы освободить от веревки одну руку, я извиваюсь и дергаю мои путы изо всех сил, настолько резко, что, когда моя кисть наконец высвобождается из петли, это почти как шок.

Боль адская, и я чувствую, как по моей ладони, по пальцам течет кровь. Но мне все равно, ведь теперь я уже так близка к тому, чтобы освободиться. Я напрягаюсь, пытаясь добраться до моего второго запястья, что нелегко, ведь мои ноги тоже накрепко привязаны к плите.

Просунув пальцы между моим правым запястьем и обвивающими его веревками, я начинаю дергать и тянуть изо всех сил. Боль усиливается, но я опять не обращаю на нее внимания. Наверняка эта боль ничто по сравнением с той, которую я могу испытать, когда мною займется Лия.

Наконец мне удается освободить и правую кисть. Почему-то надежда, которую этот маленький успех укрепил, вызывает во мне еще большую панику, и мне приходится призвать на помощь всю мою силу воли, чтобы не заплакать, когда я сажусь и начинаю возиться с веревками на лодыжках.

Каждая секунда кажется мне вечностью, пока я прислушиваюсь, пытаясь расслышать, не возвращается ли Лия. Не знаю, почему это кажется мне таким важным – ведь из-за всей этой крови я все равно не смогу притвориться, если она появится вновь.

Одна эта мысль заставляет меня удвоить мои лихорадочные усилия, я дергаю и тяну веревки, и вскоре мои лодыжки и пальцы так же покрываются кровью, как и запястья.

Наконец веревка на моей правой лодыжке немного ослабевает. Недостаточно для того, чтобы просунуть в петлю ступню, но достаточно для того, чтобы сосредоточиться только на этой стороне.

Проходит минуты полторы, и мне удается освободить правую ногу, после чего я целиком сосредоточиваюсь на левой. Во всяком случае, пока холодный воздух не разрывает пронзительный вопль, от которого волосы на моем теле встают дыбом, – особенно когда этот вопль эхом отдается вокруг опять и опять.

Я знаю, это Лия. В жилах стынет кровь, и на секунду меня охватывает такой ужас, что я не могу ни двигаться, ни думать. Но затем голос внутри меня звучит вновь, говоря мне: «Торопись, торопись, торопись».

Я опять начинаю со всей мочи рвать веревку, отчаянно стараясь растянуть ее. Отчаянно стараясь спастись.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – опять бормочу я, обращаясь к Вселенной. – Пожалуйста.

Я понятия не имею, где нахожусь, понятия не имею, смогу ли я отвязаться и выбраться отсюда, не замерзнув насмерть. Паника, которая никуда не делась, захлестывает меня снова от одной мысли о том, что я заперта здесь.

Будем решать проблемы по мере их поступления, напоминаю я себе. Сначала нужно освободиться от пут, а обо всем остальном я стану беспокоиться потом. После того как я смогу убраться с этого каменного стола, к которому привязана, словно какая-то человеческая жертва.

От этой мысли у меня пресекается дыхание, из горла рвется всхлип. Но я подавляю слезы. Поплакать я смогу и позже.

Позже я смогу сделать еще много вещей.

Сейчас же мне нужно поскорее убраться с этого алтаря или что это там такое. Нужно бежать и выяснить, что с Джексоном. Все прочее может подождать.

Веревка ослабевает – спасибо, спасибо, спасибо, – и я ухитряюсь вытащить из петли левую ступню, пожертвовав при этом не слишком уж большим количеством кожи.

Освободившись, я сразу же спрыгиваю со стола… и едва не падаю наземь. Теперь, когда я не лежу, а стою, становится очевидно, как же мне все еще дурно. Я думала, что адреналин нейтрализует наркотики, оставшиеся в моей крови, но, видимо, они очень сильны. Или же я пролежала на этом столе не так долго, как мне казалось.

Я делаю глубокий вдох и концентрирую внимание. Пытаюсь разглядеть хоть что-то, понять, где я нахожусь… и как выбраться отсюда, пока не вернулась безумная-безумная Лия.

Воздух разрывает еще один истошный вопль, и я замираю – а затем бегу со всех ног. Я не знаю, куда бегу, но мне ясно, что если я стану двигаться вдоль стен, то в конце концов наткнусь на дверь. И если мне повезет, она окажется недалеко.

Но не успеваю я сделать и шагу, как за воплем следует рев, мощный, низкий и уже совершенно звериный. На мгновение, всего лишь на мгновение я думаю, что, возможно, это Джексон, и меня вновь охватывает ужас.

Но затем я снова начинаю мыслить логически – да, при мне голос Джексона звучал по-разному, но таким абсолютно нечеловеческим, абсолютно звериным он не был никогда.

Снова слышится рев, затем что-то шмякается об стену. Еще один вопль, ворчание, что-то разбивается, и опять удар об стену.

Похоже, Лия с кем-то сражается, и мне надо воспользоваться этим, чтобы отыскать выход и бежать, бежать. Но что, если я ошибаюсь? Что, если это ворчание и этот рев издает Джексон? Что, если голова у него кружится сейчас так же, как у меня, и он не может сопротивляться? Что, если…

Я бегу к той стене, из-за которой доносятся удары. Это глупо, очень глупо, но мне необходимо узнать, не Джексон ли это. Узнать, в порядке ли он или же она сейчас делает с ним то, что собиралась сделать со мной.

Я ударяюсь обо что-то коленями, пытаясь добраться до противоположной стены того, что, как я начинаю понимать, являет собой огромный зал. То, во что врезались мои колени, опрокидывается на пол, и на мои ноги и длинную рубашку, которую на меня зачем-то надела Лия, вытекает какая-то жидкость.

Почему-то эта вода, хлюпающая между пальцами моих ног и пропитавшая мою рубашку, кажется мне противной, но я не обращаю на это внимания и бегу, бегу так быстро, как только могу. По правде говоря, это получается у меня не очень-то хорошо, ведь наркотики действуют до сих пор и мои ноги ободраны и мокры, но я стараюсь изо всех сил. Пока вокруг меня разом не загораются тысячи свечей.

Когда их пламя освещает все вокруг, я останавливаюсь как вкопанная и меня охватывает желание вновь оказаться в темноте.

Глава 58

Никогда не играй в падение с верой, что тебя подхватят, с тем, кто умеет летать

Теперь я хотя бы знаю, где нахожусь. В туннелях. Не в той их части, где я уже бывала, а в каком-то из боковых залов, в которые они ведут и в которые я еще не заходила. Но я уверена, что это именно то самое подземелье, ибо такую архитектуру, не говоря уже о люстрах и канделябрах, сделанных из костей, забудешь не скоро.

Какая жалость, что подсвечники из человеческих костей – это наименее жуткая из деталей здешнего интерьера. Я вижу две дюжины наполненных кровью стеклянных сосудов высотой фута в три, стоящих вокруг расположенного в середине зала подобия алтаря, в центре которого лежит каменная плита с окровавленными веревками.

Значит, я была недалеко от истины, когда подумала о человеческих жертвах. Фантастика.

Я смотрю на свои ноги и понимаю, почему «вода», которую я опрокинула на себя сейчас и которая хлюпает между пальцами моих ног, показалась мне такой противной. Потому что это не вода. Это кровь.

Я покрыта чьей-то кровью.

Странно, но это ужасает меня еще больше, чем все остальное в этом кошмарном месте. Я ухитряюсь подавить рвущийся из горла вопль, но это удается мне с трудом. И я все-таки не могу удержаться от чуть слышного всхлипа.

И это еще до того, как я поворачиваюсь и вижу огромного зеленого дракона, летящего прямо ко мне, быстро махая крыльями и вытянув когтистые лапы.

У меня срывает крышу, я истошно кричу, пригибаюсь, стараясь сделаться как можно меньше, бегу прочь, но понимаю, что уже слишком поздно, еще до того, как в стену справа от меня ударяет струя огня.

Я отскакиваю назад, пытаюсь повернуться, но дракону только этого и надо, чтобы схватить меня. Его лапы обхватывают верхнюю часть моих рук, когти колют мою кожу, и он, оторвав мои ноги от пола, летит обратно туда, откуда прилетел.

Я пытаюсь вырваться, заставить его отпустить меня до того, как он поднимется слишком высоко, но его когти уже не просто колют мою кожу, а прокалывают ее. У меня перехватывает дыхание от новой острой боли, и дракон получает желаемое – я перестаю трепыхаться, боясь, что он разорвет меня на куски.

Но я все равно не могу не сопротивляться совсем и потому хватаю его за лапы и пытаюсь вытащить из моих рук его вонзенные в них когти. Я знаю, что в случае успеха просто упаду вниз, но лучшего плана у меня просто нет. Тем более что внутренний голос, говоривший мне в последнее время, что делать, вдруг замолк.

К сожалению, в результате моих попыток разжать его когти дракон вонзает их только глубже, и на секунду все погружается в черноту. Я делаю несколько глубоких вдохов, пытаясь отогнать боль, и думаю: как же получилось так, что за одну ночь меня ухитрились похитить сразу и вампир, и дракон?

Сан-Диего, где ты?

Внезапно дракон пикирует так низко, что мои ноги почти касаются земли. Мы направляемся прямиком к огромным распашным дверям в противоположной части зала – выходит, я бежала не туда, – что, видимо, составляет проблему, поскольку двери эти закрыты, а лапы дракона заняты сейчас мной.

Я съеживаюсь, жду удара и – наверняка – неминуемой гибели, но за секунду до того, как мы подлетаем к дверям, они распахиваются и мы взмываем над ними… и над яростно вопящей Лией.

Дракон не задерживается ни на миг, а только начинает лететь быстрее по широкому длинному коридору, который, надо полагать, ведет в центральный зал с его громадной костяной люстрой.

Лия бежит под нами и не отстает. И сейчас я по-настоящему близка к тому, чтобы спятить, потому что, оказавшись между драконом и вампиром, ты особенно хорошо понимаешь выражение «между молотом и наковальней» и смекаешь, что у человека, угодившего в такую переделку, выбора нет.

Как же мне надоело, что меня все время куда-то тащат всякие сверхъестественные существа. Мне, конечно же, хочется верить, что дракон – будь это Флинт или кто-то из других моих однокашников и однокашниц – пытается спасти меня, но когти, раздирающие сейчас мышцы моих рук, говорят о другом.

Похоже, мне остается только одно – сделать выбор между той смертью, которую мне принесет дракон, и той, которую мне принесет вампир. Жаль, что я понятия не имею, которая из них будет наименее мучительной. Впрочем, не все ли равно, если в результате я в любом случае умру?

Мы летим с безумной скоростью и через несколько секунд оказываемся в центральном зале, где сходятся все туннели. Единственная проблема заключается в том, что прямо на нашем пути располагается гигантская костяная люстра с ее сотнями горящих свечей, а дракон и не думает снижать скорость. Что ж, он дракон и, надо думать, негорюч. Жаль, что это не относится ни ко мне, ни к моей хлопчатобумажной рубашке.

Может, смерть от укуса вампира все-таки не так плоха? Особенно если сравнить ее с сожжением заживо.

Но в самое последнее мгновение дракон складывает крылья, по-прежнему сжимая меня в когтях, и пикирует под люстру. Понятно, что он хочет пролететь под нею как можно более быстро и высоко, но это его снижение – это как раз то, чего, по-видимому, ждала Лия, ибо она подпрыгивает и вцепляется в драконий хвост.

Он ревет, пытается сбросить ее с себя, но она держится крепко. Пара секунд – и она обхватывает хвост и с силой впечатывает нас в пол.

Мы с треском ударяемся об него, и дракон отпускает меня, чему можно было бы порадоваться, поскольку его когти больше не терзают верхнюю часть моих рук, но минус состоит в том, что в пол врезается мое левое плечо, и от боли у меня из глаз сыплются искры.

Теперь я почти не могу шевелить левой рукой, что усугубляется тем, что мои запястья, лодыжки, пальцы и разодранные драконом верхние части рук кровоточат. И да, чуть не забыла, нас преследует полоумная вампирша, намеренная убить меня, выполняя какой-то ритуал.

А я-то думала, что на Аляске мне будет скучно.

За моей спиной слышатся вопли и рычание; я вскакиваю на ноги, пытаясь не обращать внимания на боль в левом плече. Что с ним – растяжение? Перелом? Вывих? Я резко поворачиваюсь и вижу, что Лия и дракон сражаются в яростном бою.

Дракон взмахивает когтистой лапой и раздирает щеку Лии прежде, чем она успевает отскочить. Несколько секунд – и она отплачивает ему, запрыгнув на его спину и с такой силой дернув назад крыло, что он издает вопль боли, затем, изогнувшись, извергает на нее струю огня.

Она уклоняется, и огонь задевает ее лишь чуть-чуть, что только приводит Лию в еще большую ярость. Она распластывается на его спине и кулаком пробивает дыру в другом крыле.

Дракон опять издает душераздирающий вопль, затем на несколько секунд превращается в сгусток радужных цветов – и наконец снова становится парнем. Это Флинт. И у него идет кровь. Не так обильно, как у меня, но дыра, пробитая в его крыле, явно не прошла для него бесследно – он горбится и встает на ноги скованно и неуклюже.

Флинт облачен в ту же одежду, которая была на нем утром, но она вся порвана, и он покрыт множеством ссадин и синяков. Лия тоже немного потрепана, но она кидается на него, испустив животный вопль, от звука которого по всему моему телу бегут мурашки. Мышцы Флинта напрягаются, когда он пытается не дать ей вонзить в него ее блестящие клыки. Обхватив Лию, он швыряет ее наземь и начинает колотить головой о каменный пол опять, опять и опять.

Лия брыкается, рычит, старается вырваться из его хватки, но он держит ее крепко, также издавая какой-то нечленораздельный рык. Пока они заняты друг другом, мне надо убираться, думаю я, притом как можно быстрее и как можно дальше.

Я с трудом встаю на ноги, стараясь не обращать внимания ни на боль, ни на то, что из-за поврежденного плеча я могу двигаться, только наклонившись влево. Но движение вперед остается таковым даже в этом мире, и я не могу оставаться здесь ни секундой дольше.

Продолжая прислушиваться к схватке Лии и Флинта, оставшейся у меня за спиной, я ковыляю по залу, ища глазами тот туннель, который приведет меня обратно в главное здание школы. Обратно в Кэтмир.

Я с грехом пополам бегу из центра зала до первого из туннелей, расположенных с этого боку, не зная, что делать – позвать на помощь или попытаться остаться незамеченной еще какое-то время. Столько времени, сколько будет нужно, чтобы достичь замка, где мой дядя Финн наверняка положит всему этому безумию конец.

Прежде чем взорвется весь мир.

Но едва я успеваю дойти до входа в туннель, ведущий, как мне кажется, в замок, как Флинт хватает меня за волосы и впечатывает лицом в ближайшую стену.

– Флинт, не надо, – выдыхаю я, преодолевая боль, терзающую мое левое плечо.

– Если бы я мог, Грейс. – Он мрачен, сокрушен. – Я думал, что смогу вынести тебя отсюда, но Лия не даст мне этого сделать. А я не могу позволить, чтобы эти кровососы использовали тебя для своих целей.

– Для каких целей? Я не понимаю, о чем ты.

– У Лии с самого начала был план. Поэтому она и добилась твоего приезда сюда.

– Я здесь не из-за нее. Мои родители погибли…

– Как ты не понимаешь? Она убила твоих родителей, чтобы заполучить тебя сюда. Мы поняли это, как только ты приехала и человековолки подобрались к тебе достаточно близко, чтобы учуять твой запах.

Мы были уверены, что закончим все гораздо раньше, но одно дело – вывести из игры тебя и Лию и совсем другое – убрать с дороги Джексона, когда мы поняли, что он тоже вовлечен в ее план.

У меня кружится голова, его слова бьют меня, словно шаровой таран, которым сносят здания, и я тщусь понять их смысл.

– Что ты… мои родители… Джексон… как может… – Я замолкаю, делаю вдох. Пытаюсь дышать, подавляя боль, отгоняя растерянность и ужас, которые вызывают во мне его слова.

– Послушай, у меня нет времени объяснять. И это бы все равно ничего не изменило. Я хочу спасти тебя, Грейс, правда хочу. Но мы не можем позволить Лии это сделать. Это будет означать конец света. А посему ты должна умереть. Только так мы можем это предотвратить. – Он протягивает руку, берет меня за горло.

И начинает сжимать.

Глава 59

Carpe kill-em

– Перестань! – хриплю я, пытаясь окровавленными пальцами оторвать его руку от моего горла. – Флинт, не надо, ты не можешь этого сделать.

Но Флинт не слушает меня, а только смотрит мне в лицо печальными глазами, полными слез, и продолжает сжимать мое горло все туже и туже.

Я испытываю панику, ужас – похоже, он в самом деле собирается меня убить, хуже того, он хочет сделать это до того, как я узнаю правду о том, что произошло с моими родителями.

– Флинт, перестань! – Я пытаюсь попросить его объяснить, о чем он толкует, но он так стиснул мое горло, что больше я не могу выговорить ничего. Как не могу дышать, почти не могу думать, и все вокруг начинает заволакиваться тьмой.

– Прости, Грейс. – Голос у него страдальческий, безутешный, но его пальцы ни на секунду не перестают пережимать мое горло. – Как бы мне хотелось, чтобы можно было без этого обойтись. Мне никогда не хотелось причинять тебе вред, я никогда не хотел…

Он осекается, истошно вопит – и его пальцы вдруг отпускают мое горло и отгибаются назад под неестественным углом.

Я пытаюсь вдохнуть воздуха, горло у меня отчаянно болит, но сейчас боль неважна. Неважно все, кроме одного – я снова могу дышать.

Когда в моей крови наконец оказывается достаточно кислорода, чтобы мыслить более или менее ясно, я оглядываюсь, ища глазами Лию. И вижу, что она лежит в том самом месте, где Флинт колотил ее головой об пол изо все своих драконьих сил.

Убедившись, что она не представляет угрозы – во всяком случае пока, – я снова поворачиваюсь к Флинту, который упал на колени, держа одну руку в другой. Лицо его искажено болью, и на секунду – только на секунду – я жалею его. Что странно, если учесть, что всего несколько секунд назад он этими самыми пальцами душил меня.

Я подавляю в себе жалость, отхожу к стене и двигаюсь вдоль нее, стараясь оставаться как можно более незаметной. Я не знаю, что тут происходит, не знаю, какая из здешних многих, многих сверхъестественных сил заставляет Флинта страдать, не знаю, но могу догадаться. И если я права, все вот-вот станет в тысячу раз более жутким. Если я права, то совсем скоро у Флинта будет очень скверный…

В зал ракетой врывается Джексон, взгляд его устремлен на Флинта, и он мчится вперед с невообразимой быстротой. Его горящие бешенством глаза на секунду встречаются с моими, затем скользят по мне, всматриваясь в каждый дюйм и подмечая все мои раны. Мгновение – и он хватает Флинта за волосы и швыряет в противоположную стену.

Флинт ударяется о нее спиной, ударяется так сильно, что стена дрожит. Джексон набрасывается на него, его рык наполняет зал, отдаваясь от стен. Какой-то части меня хочется подбежать к нему и попросить, чтобы он обнял меня, когда разделается с Флинтом. Но во мне есть и другая часть, которая не может оправиться после слов Флинта. Не может оправиться после его будничной реплики о том, что Джексон участвует в осуществлении безумного плана Лии.

Но это не имеет смысла. Если Джексон с самого начала был частью ее плана, то зачем она дала ему дурманящий чай? И зачем выстрелила в него транквилизатором?

Нет, Флинт наверняка не прав, говорю я себе, чувствуя, что мою грудь разрывают рыдания. Джексон не стал бы сознательно наносить мне вред и определенно не был замешан в убийстве моих родителей. Он бы не стал это делать. Он не мог это сделать, только не после того, что случилось с Хадсоном.

Флинт вдруг издает рев и начинает отбиваться. Джексон в ответ швыряет его в другую стену, и на этот раз он бьется об нее головой.

Любого другого такой удар бы убил, но, видимо, драконы намного крепче людей – даже когда они принимают человеческое обличье. Потому что Флинт вскакивает как ни в чем не бывало и опять поворачивается к Джексону лицом.

Теперь его руки превратились в лапы с длинными острыми когтями, и он бьет ими в Джексона, пытаясь пронзить его сердце.

У меня вырывается сдавленный крик, и я тут же закрываю рот окровавленной рукой, чтобы не привлекать к себе внимания. Джексон отклоняет удар, затем вытягивает руку, желая сжать горло Флинта, как тот только что сжимал мое, но Флинт уже начал опять превращаться в дракона.

Это длится несколько секунд, и Джексон пытается помешать трансформации – по крайней мере, я думаю, что это именно так, поскольку он сует руку в радужное свечение, появляющееся, когда Флинт меняет обличье. Но его рука проходит прямо сквозь свечение, ничего не схватив. Какова же будет эта новая версия Флинта?

Флинт-дракон высок, величествен, своим цветом и блеском похож на изумруд, и вся его сила направлена против Джексона.

Тот встречает его, не дрогнув, и смотрит на него так, будто он всего лишь ящерица-геккон, ожидая атаки и высматривая уязвимые места.

Но Флинт и в своей драконьей ипостаси так же терпелив, как и Джексон, и несколько секунд они просто кружат друг напротив друга.

Кажется, Джексон успокоился. Его глаза выглядят почти как обычно, а лицо совершенно непроницаемо. Что хорошо, потому что…

Внезапно все подземелье содрогается, как от восьмибалльного землетрясения. Ну, хорошо, думаю я, он еще не совсем успокоился, мои и без того ослабевшие колени подгибаются, и я валюсь на пол, сильно ударившись об него. Я ожидаю, что сейчас землетрясение прекратится, что Джексон уже овладел собой, но, похоже, это не входит в его планы – и вокруг начинают осыпаться стены, а из огромной центральной люстры вниз летят кости.

Флинт выпускает в Джексона струю огня, но Джексон отклоняет ее, и она обрушивается на ближайшую стену. Это приводит Флинта в бешенство, и он извергает новый поток пламени, такого жаркого, что я чувствую его с другого конца зала. Пламя продолжает извергаться, а Джексон продолжает блокировать его.

Земля наконец перестает трястись, и Джексон сосредоточивает всю свою силу на том, чтобы огонь не испепелил его, а Флинт – на том, чтобы это все-таки произошло. Поначалу мне кажется, что их силы равны и это тупик – Флинт испускает пламя, а Джексон ставит этому пламени заслон. Но текут секунды, и до меня доходит, что Джексон не просто отводит от себя это пламя, а поворачивает его назад, в сторону Флинта, используя свой телекинез, чтоб медленно – очень-очень медленно – двигать огненный поток обратно на дракона.

Часть меня хочет остаться и посмотреть, что будет, удостовериться, что Джексон победил. Но голос внутри меня, наконец зазвучавший снова, говорит мне бежать, предоставить Флинта и Джексона их судьбе и спасаться самой.

В любое другое время я бы проигнорировала этот голос и осталась на тот случай, если мне удастся найти способ оказать Джексону помощь. Но в моей голове звучат слова Флинта о том, что Джексон вовлечен в план Лии, о том, что Лия виновата в смерти моих родителей, о том, что осуществления их плана допустить нельзя.

Я все еще не знаю, правда это или нет, но, если это правда… если это правда, я не могу рассчитывать на помощь Джексона или кого-то еще. Мне надо спасаться. И делать это самой.

С этой мыслью я двигаюсь ко входу в туннель, ведущий в замок. Я говорю себе встать, побежать, но я слишком слаба и могу только ползти. Это я и делаю. Ползу к туннелю, при каждом движении испытывая нестерпимую боль в плече и руках.

К счастью, Джексон и Флинт слишком заняты своей схваткой, чтобы замечать меня и мое медленное, но неуклонное продвижение вперед. И я надеюсь, что так будет и дальше, когда добираюсь наконец до входа в туннель.

Еще немного дальше, говорю я себе, заворачивая за угол.

Еще немного дальше, повторяю я как мантру, на секунду прислонившись к стене, чтобы унять боль.

Еще немного дальше, говорю я опять, заставив себя встать с пола.

Я стою еще секунду, оценивая свое состояние – живот сводит, колени дрожат, тело болит, – потом говорю «к черту, к черту» и ковыляю по туннелю так быстро, как только могу.

Я успела пройти только футов двадцать, когда что-то бьет меня в спину, я падаю и снова ударяюсь об пол. Мое плечо врезается в него, я чувствую дикую боль, и на секунду мне кажется, что сейчас я потеряю сознание.

Но затем боль проходит, и, пытаясь подняться, я понимаю, что плечо у меня больше не болит. А если болит, то, по крайней мере, не так сильно, как пару минут назад. Должно быть, я вправила его, когда упала на него. Вернее, когда меня кто-то толкнул.

При этой мысли в мою кровь вновь выплескивается адреналин. Кто это? Джексон? Или Флинт? Мне хочется, чтобы это был Джексон, – пусть даже Флинт сказал, что он заодно с Лией, – но, судя по силе толчка и по следующему за ним пинку в мой бок, это не он.

Мне страшно – а вдруг Джексон ранен… или убит? Что, если Флинт лгал? Что, если Джексон вовсе не часть безумного плана Лии, а я только что оставила его там одного?

Я поворачиваюсь, подняв руки в жалкой попытке защититься от – я в этом уверена – огнедышащего дракона. Но вместо этого смотрю в безумные глаза Лии. Которые становятся еще более безумными, когда она говорит:

– Неужели ты в самом деле возомнила, будто сможешь отсюда уйти?

Глава 60

Жертвоприношение. Некоторые называют это паранойей, но я называю это человеческой жертвой

– Молчи, дрянь, – продолжает Лия и, схватив меня за волосы, тащит по туннелю назад. Я хватаюсь за голову, пытаясь избавиться от жгучей невыносимой боли в корнях волос.

Она так остра, что на секунду я утрачиваю даже способность думать. Но не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понимать – Лия тащит меня навстречу моей смерти. Если я позволю ей дотащить меня до того зала с кровью и алтарем, то умру – и меня ждет жуткая смерть.

А раз так, я не буду молчать. Глотнув побольше воздуха, я испускаю самый громкий и душераздирающий вопль, на который способна, одновременно царапая ногтями до крови руки моего врага.

Лия ругается и с силой бьет меня головой об стену. Это оглушает мой и без того плохо функционирующий мозг, но не заставляет меня замолчать. Ничто не заставит меня заткнуться, и я кричу, кричу и кричу, тщась освободить свои волосы из мертвой хватки Лии.

Она оборачивается и бьет меня ногой в лицо. Не так сильно, чтобы сломать мне челюсть, но достаточно сильно для того, чтобы я шатнулась назад и замолчала, чувствуя, что погружаюсь в черноту.

– Ну нет, сука, я не дам тебе отключиться, – шипит Лия и резко хлещет меня по щеке. – Ты должна быть в полном сознании.

Это наилучший стимул для того, чтобы вырубиться опять, думаю я, но, к сожалению, у меня ничего не выходит, потому что боль в корнях моих волос так остра, что не дает мне потерять сознание. Остается надеяться, что если я это переживу – и даже если нет, – то не стану совсем уж лысой.

Лия вдруг останавливается. Сначала я думаю, что она решила передохнуть – хотя вряд ли ей с ее вампирической силой приходится так уж напрягаться, таща меня за собой. Но сейчас ее всегда такой безупречный наряд порван, окровавленные волосы прилипли к лицу, так что выглядит она не очень. Так, может быть, она пострадала и выдохлась больше, чем думаю я?

Эта мысль пробуждает во мне надежду, и я начинаю вырываться активнее, но у нее, видимо, есть какой-то план. Натянув мои волосы так, что я вынуждена перестать трепыхаться, она кладет вторую ладонь на один из камней в середине стены и с силой нажимает на него.

Стена скрежещет и раздвигается, открыв потайной проход.

Он темен и узок, и мне совсем не хочется оказаться в этом тесном, затхлом проходе вместе с Лией. Но она продолжает сжимать в кулаке мои волосы, так что выбора у меня нет. Тем более когда она вталкивает меня туда перед собой, второй рукой скрутив за спиной мои руки.

Когда мы проходим несколько шагов, стена за нами с грохотом задвигается опять, и я с ужасом понимаю, что теперь мне точно конец. Я исчерпала все возможности и теперь наверняка погибну в этом лабиринте туннелей от руки вампирши, которая, несомненно, сошла с ума.

От осознания того, что это все, я на мгновение оказываюсь в таком месте, где уже нет ни отчаяния, ни надежд. Потому что, если в ближайшее время что-то не изменится, мне остается только молиться о том, чтобы все закончилось быстро. И чтобы я не доставила Лии удовольствия увидеть, как я рыдаю, что бы она со мной ни творила.

Предчувствие говорит мне, что это будет почти невозможно, но я все равно попытаюсь. Потому что, если в конце моего долгого пути на Аляску меня ждет смерть, я хочу умереть на своих собственных условиях, а не на ее.

А потому, несмотря на изнеможение, я продолжаю передвигать ноги, подходя все ближе и ближе к тому месту, где мне предстоит умереть. И с каждым шагом безнадежность в моей душе все больше превращается в гнев, а гнев переходит в ярость. Она заполняет зияющую во мне пустоту, пока в ней не разгорается огонь, жаркое пламя, желающее одного – отомстить.

За меня и, что куда более важно, за моих родителей.

Я очутилась здесь, на Аляске, потому что этого хотела Лия.

Мои родители мертвы, потому что Лия сочла, что они должны умереть.

Она взяла на себя роль вершителя слишком многих судеб, чтобы это сошло ей с рук. Я слаба, измучена, изранена, и я всего лишь человек, но даже я понимаю, что нельзя оставлять ее безнаказанной. Как нельзя допустить, чтобы она исполнила свой безумный план, в чем бы он ни состоял. А значит, когда я буду умирать, мне надо будет забрать ее с собой.

Вот бы знать, как это сделать.

Мой мозг придумывает и отвергает с полдюжины фантастических планов, пока мы идем по проходу, идем целую вечность. Но в конце концов мы, видимо, все-таки доходим до конца пути, потому что Лия останавливается. И, положив руку на один из камней, раздвигает стену точно так же, как и тогда, когда открыла этот тайный проход.

И вталкивает меня в зал, где я была привязана к каменной плите, – теперь мне кажется, что это произошло давным-давно. Что странно, ведь вполне возможно, что с тех пор, как я пришла в себя, распластанная на этой холодной плите, миновал всего лишь час.

Но еще более странным представляется мне то, что после всей боли и разочарований последнего часа я опять окажусь привязанной там же.

Черт бы побрал мою жизнь. И Лию.

– Шевелись! – рявкает она, толкая меня мимо сотен зажженных свечей к алтарю, возвышающемуся в середине зала. – Час уже почти настал.

– Какой час? – спрашиваю я, подумав, что, возможно, если я ее разговорю, это даст мне время что-нибудь придумать. Или время для того, чтобы меня отыскали Джексон и Флинт… хотя кто знает, поможет ли мне тот или другой из этих двоих.

Флинт решил убить меня, чтобы я не досталась Лии для исполнения какого-то ее безумного плана, а Джексон, возможно, вовлечен в этот план. Не очень-то типичный выбор героев-спасителей, но, как любила повторять моя мать, нищему да вору всякая одежда впору, а я сейчас готова на все, что угодно, если это помешает Лии принести меня в жертву, чтобы исполнить какой-то безумный ритуал.

– Звезды сойдутся в двенадцать часов семнадцать минут.

Понятия не имею, что это значит, но, когда Лия и я подходим все ближе и ближе к алтарю, я понимаю, что у меня осталось совсем мало времени, чтобы что-то предпринять и остановить это безумие. Потому что, когда она привяжет меня к плите на этот раз, мне придет конец.

Не зная, что еще сделать, я притворяюсь, будто у меня подгибаются колени.

– Иди вперед! – визжит она, но я обмякаю, закрываю глаза и, сделав ставку на то, что Лия не убьет меня прямо здесь и сейчас, валюсь на пол, не обращая внимания на обжигающую боль от вырываемых волос.

Лия издает возмущенный вой, вынужденно отпустив меня.

Этот жуткий звук отдается от стен, от потолка, и все внутри меня кричит, чтобы я бежала или хотя бы ползла прочь.

Но даже когда я в форме, Лия в десять раз проворнее меня и в двадцать раз сильнее, так что мне от нее не сбежать, даже если бы я сейчас могла не только ползать.

А потому вместо того, чтобы бежать, я делаю вид, будто потеряла сознание, и не двигаюсь, даже почти не дышу, молча слушая, как она вопит, чтобы я встала. Затем, пытаясь привести меня в чувство, начинает хлестать по моим щекам. Когда не срабатывает и это, она поднимает меня, закидывает себе на плечо, так что моя голова свисает ей на спину, и с трудом, спотыкаясь, опять идет к алтарю.

То, как медленно она бредет, свидетельствует о том, что она в куда худшей форме, чем я думала. Флинт явно потрепал ее куда больше, чем мне казалось. Что ж, хорошо.

В таком положении мое поврежденное плечо вновь начинает ужасно болеть, но я игнорирую эту боль и даже позволяю себе на секунду открыть глаза.

Все здесь выглядит точно так же, как когда я бежала отсюда, включая опрокинутый мною чан с кровью. Лия обходит стеклянные сосуды и проносит меня мимо кафедры, на которой лежит открытая книга. Не та ли это книга, которую она читала вслух в библиотеке неделю назад? – думаю я, но тут мне приходится опять закрыть глаза и притвориться, будто я в отключке, поскольку она роняет меня на каменную плиту.

Это мой наилучший – а вернее, единственный – шанс освободиться, а посему я жду, чтобы она повернулась ко мне спиной, и, когда она начинает распутывать узел на веревке, которой была привязана одна из моих рук, я сажусь, хватаю ее за волосы и изо всех сил ударяю головой о край алтаря.

Лия испускает леденящий вопль.

Прежде чем она успевает прийти в себя, я дергаю ее голову назад и еще резче шваркаю о край алтаря. Затем бросаюсь прочь так быстро, как только могу.

Она бросается за мной, издав рев, достойный какой-нибудь крупной кошки, быть может, даже льва. Но это не останавливает меня, а только заставляет двигаться быстрее, несмотря на боль. Однако сейчас я бегу не к двери, а к кафедре – и к книге, которую Лия водрузила на нее.

Она только сейчас соображает, что я собираюсь сделать, и издает еще более жуткий вопль. И, вскочив, приземляется возле кафедры. Но уже поздно.

Я успела схватить книгу и вырвать из нее те страницы, на которых Лия открыла ее, плюс на всякий случай по паре страниц до и после.

Она с воем бросается ко мне, но я, собрав остаток сил, отскакиваю назад и разрываю страницы надвое.

Она ранит меня ногтями и зубами в отчаянной попытке выхватить страницы, на которых – я в этом уверена – записано какое-то древнее заклинание.

– Отдай! – вопит она, раздирая ногтями мою руку. – Отдай!

Но я продолжаю сжимать страницы, не обращая внимания на новую кровь, текущую по моей руке. А затем делаю то единственное, что можно сделать, чтобы заклинание не досталось ей. Вместе с ней скатываюсь с алтаря на твердый каменный пол, находящийся в нескольких футах внизу.

Мы приземляемся с глухим стуком. Лия, видимо, даже не замечает падения, я же почти уверена, что опять вывихнула плечо… если не сломала позвоночник. Но я все равно силюсь сорвать ее план, в чем бы он ни состоял, если не считать того, что в ходе его исполнения она собирается предать меня как можно более мучительной смерти, а потому, не обращая внимания на боль, я вытягиваю руку к горящим вокруг нас свечам.

И сую заклинание в огонь.

Глава 61

Камни и палки могут переломать твои кости, но обзывания не причинят тебе вреда

Старая сухая бумага вспыхивает мгновенно, и Лия испускает такой вопль, какого я еще не слышала никогда. Отчаянный, нечеловеческий, он бросает меня в дрожь.

А также ясно говорит, что мое время на земле вот-вот истечет. И я никак не смогу его продлить.

Лия хватает остатки бумаги, несмотря на пожирающее их пламя, оно обжигает ее кожу, но уже слишком поздно. Все письмена уничтожены огнем.

Она поворачивается ко мне, ощерив зубы:

– С каким же удовольствием я буду срывать мясо с твоих костей.

– Кто бы сомневался.

Голос внутри меня призывает меня встать, бежать, но у меня совсем не осталось сил. Я изранена, изнурена, и без моих родителей – и без Джексона – я даже не понимаю, зачем продолжаю сопротивляться вообще. Я разрушила ее планы, не позволила ей сделать то – что бы это ни было, – ради чего она убила моих родителей.

И этого довольно.

Я жду, что Лия начнет убивать меня, жду новых волн боли, но вместо того, чтобы разорвать мое тело на куски, она поднимает меня с пола и бросает обратно на алтарь.

– Ты воображаешь, что мне нужна эта книга? – вопрошает она, затащив меня на каменную плиту. – Я готовилась к этому много месяцев. Месяцев! – верещит она, отрывая от моей рубашки длинную полоску ткани. – Я знаю каждое слово на этой странице, знаю каждый слог!

Она наваливается на меня и хватает мою левую руку. Теперь уже я издаю истошный крик, когда она резко заводит ее мне за голову.

И смеется, привязывая мое запястье к железному кольцу, к которому оно было привязано раньше.

– Месть сладка, – глумливо бросает она.

Она отрывает от рубашки еще один длинный лоскуток, я пинаю ее, но мы обе знаем, что это ничего не даст. Она даже не дает себе труда ударить меня по лицу, а только привязывает мою правую руку.

– Я искала тебя несколько месяцев, – говорит она, встав на ноги. – А затем, когда нашла, потратила еще несколько недель на то, чтобы подстроить аварию твоих родителей и заронить в голову Финна мысль пригласить тебя сюда. Затем еще несколько недель, чтобы должным образом подготовить Джексона к твоему приезду. И ты воображаешь, будто тебе удастся разрушить все, просто-напросто сжегши какое-то там заклинание? Плохо же ты меня знаешь.

Она, шатаясь, подходит к кафедре и подбирает с пола упавшую книгу.

– Плохо же ты меня знаешь! – вопит она, размахивая книгой, как оружием. – Это мой шанс, мой единственный шанс вернуть его, и ты воображаешь, что я позволю тебе мне помешать? Ты? Ты, жалкая пародия на…

– Человека? – перебиваю ее я. Голова у меня идет кругом. О чем она? Вернуть его? Кого? Хадсона?

– Ты думаешь, что ты человек? – Она смеется. – Боже, ты еще более убогая, чем я считала. Думаешь, я бы стала так стараться, чтобы заполучить в свои руки какого-то там человека? Одна поездка в город – и я могла бы заполучить хоть сотню людей, не приложив никаких усилий.

Я понятия не имею, что Лия имеет в виду и говорит ли она правду вообще. Но ее слова все равно пронизывают меня, как удар молнии. И пробуждают что-то внутри меня, что-то непонятное, но кажущееся мне чуть-чуть знакомым. Может быть, я все-таки ведьма, что бы там ни говорил дядя Финн? Может быть, голос, который я слышу внутри себя в последние дни, свидетельствует именно об этом?

Но если это так, то что с того? В этой школе учится более сотни ведьм и ведьмаков. Что же во мне особенного? То, что Лия считает меня парой Джексона? Или что-то иное? Что-то большее?

Но если она действительно знает заклинание наизусть, сейчас у меня просто нет времени на то, чтобы обо всем этом размышлять. Ведь часы тикают, и скоро будет двенадцать часов семнадцать минут.

– Неужели ты в самом деле пытаешься воскресить Хадсона? – спрашиваю я, и хотя мне известно, что Лия безумна и что она планирует убить меня, какая-то крошечная часть меня все равно, кажется, жалеет ее… вернее, жалела бы, если бы она не была виновна в смерти моих родителей.

Тот факт, что смерть Хадсона сотворила с ней такое, сокрушила ее настолько, что она измыслила этот нелепый план по его воскрешению… это достойно сожаления и надрывает душу.

Но нельзя позволить ей действительно вернуть Хадсона к жизни, нельзя, если истине соответствует хотя бы одна десятая часть из того, что рассказал мне Джексон, – а я знаю, что так оно и есть. Неудивительно, что Флинт и другие существа, меняющие обличья, были полны решимости во что бы то ни стало остановить Лию, даже если ради этого надо было прикончить меня. Но они были не в своем уме, если воображали, что Джексон согласится участвовать в этой затее. Он ни за что не стал бы пытаться воскресить своего брата. Ни за что.

А раз так, то мне ужасно стыдно, что я в нем сомневалась.

– Ты не можешь это сделать, Лия.

– Я это сделаю, я верну Хадсона, – отвечает она. – А ты мне поможешь.

– Лия, это же невозможно. Ты можешь убить столько людей, сколько захочешь, найти сколько угодно заклинаний, но парня, которого ты любишь, тебе не воскресить. Так не бывает.

– Не смей говорить мне, что я делать могу, а чего не могу, – рявкает она и, достав телефон, подносит его к моим глазам, чтобы я увидела время. – Через пять минут ты узнаешь правду. Как и все остальные.

Я очень надеюсь, что это не так. В прошлом году я прочла «Франкенштейна», так что могу себе представить, какую мерзость она притащит в наш мир из могилы, если ее план сработает.

Но прежде чем я успеваю что-то сказать, двери зала начинают дребезжать. Несколько секунд – и трясется уже вся стена, но ее камни остаются на своих местах. Как и двери.

– Он приближается, – говорит Лия, подползя к краю алтаря.

– Кто? Хадсон? – спрашиваю я, чувствуя леденящий ужас при мысли о том, что через эти двери сюда может ворваться воскрешенный вампир и сделать один бог знает что. Может, он выпьет мою кровь из-за того, кем я являюсь, по мнению Лии?

– Джексон, – отвечает она. – Он торчит там, пытаясь найти способ добраться до тебя.

Джексон. Джексон близко. Впервые с тех пор, как я пришла в себя на этом чертовом алтаре, мне кажется, что все-таки есть шанс остановить Лию. И спасти мою жизнь.

– Откуда ты это знаешь? – Этот вопрос вырывается у меня прежде, чем я осознаю, что хочу его задать.

– Потому что я чувствую. Он дико хочет добраться до тебя, но ни один вампир не может войти в комнату, в которую он не приглашен, даже самый сильный из всех нас. Если он пожелает попасть сюда, ему придется использовать большую силу, чем он вообще за собой знает. – Она смеется, и на сей раз в ее смехе явно слышатся безумные нотки. – Надеюсь, что он страдает. Надеюсь, что он знает, что с тобой происходит, и мучается оттого, что не может добраться до тебя. Я жду не дождусь, когда ты выполнишь свое предназначение, чтобы ты могла умереть и Джексон наконец узнал, как невыносимо потерять свою пару.

Оказывается, меня можно поразить и теперь, несмотря ни на что.

– Ты ошибаешься, Лия. Я не… не его пара.

– Как мило, что ты так считаешь. Но то, что ты думаешь, неважно. Важно только то, что это правда. И что так считает он. – Она пожимает плечами: – Впрочем, он также верит, что сможет обойти защитные меры, которым тысячи лет, и сломать эти двери, чтобы добраться до тебя. Так что вполне возможно, что у него бред. Почем знать? – Она опять пожимает плечами: – И не все ли равно? Если твоя смерть заставит его страдать, мне плевать, что он там считает.

Как по команде, двери опять начинают дребезжать, их петли оглушительно скрипят от напора силы Джексона.

– Джексон! – кричу я, отчаянно желая, чтобы он меня услышал.

На секунду двери перестают дребезжать.

– Грейс! Держись! Я уже рядом! – Дверь сотрясается так сильно, что начинают крошиться стены.

– Входи! Я приглашаю тебя! Входи, входи! – кричу я так громко, чтобы он услышал меня.

Лия смеется:

– Это не твоя комната, и ты не можешь его сюда пригласить. Извини, что разрушаю твои иллюзии.

Прежде чем я успеваю ответить, на ее телефоне срабатывает будильник, и у нее сразу же делается деловитый вид.

– Пора. – Подняв руки над головой, она начитает читать нараспев, звучно и ритмично.

Она не запинается, несмотря на то, что страница с заклинанием сожжена. Похоже, она не лгала, когда сказала, что готовилась несколько месяцев. Выходит, я зря бросилась вниз с этого алтаря.

Бедное мое плечо.

Если рассуждать логически, то я знаю – это невозможно. Нельзя воскресить Хадсона из мертвых – так просто не бывает. Уж я-то знаю.

Но, чтобы не соврать, когда откуда ни возьмись поднимается ветер, ерошит мои волосы и обдувает кожу, когда воздух вдруг электризуется, в моих жилах стынет кровь.

По всему моему телу бегут мурашки, и это в сочетании со странным речитативом Лии заставляет меня звать Джексона, выкрикивая его имя на пределе моих сил.

В ответ он издает звериный рев, и я дергаю путы на моих запястьях, дергаю изо всех сил. Это больно, чертовски больно, но это не имеет значения. Сейчас имеет значение только одно – остановить Лию и добраться до Джексона.

Теперь от напора силы Джексона содрогается уже вся стена. Она находится за моей спиной, но я слышу, как из нее выламываются камни и с грохотом падают на пол. Он уже близок, так близок, и все во мне стремится к нему.

Как я могла поверить Флинту, как могла хоть на секунду подумать, что Лия и Джексон действуют заодно? Как я могла бежать от единственного парня, которого когда-либо любила? Джексон никогда не стал бы участвовать в чем-то вроде этого безумия. Тем более если это направлено против меня. Теперь я это знаю.

И как я могла забыть, насколько Лия ненавидит его? Она ни за что не привлекла бы его к осуществлению этой своей затеи по воскрешению мертвеца.

Какая же я дура! И как дорого мне обойдется моя глупость.

Голос Лии становится все громче, отдаваясь эхом в огромном зале, она хватает с кафедры длинный обрядовый нож, и я с ужасом вижу, как она полосует им по своему запястью и ее кровь капает на алтарь.

Попав на камень, кровь шипит и превращается в мерзкий черный дым. Ветер поднимает его, обращает в миниатюрный смерч, и я опять изо всех сил дергаю путы на моих руках, одновременно истошно зовя Джексона.

Я уже начинаю думать, что, быть может, во всей этой истории с воскрешением Хадсона из мертвых что-то есть, а раз так, то я абсолютно не желаю хоть как-то этому помогать. Не желаю быть катализатором, который сделает это возможным.

Но у Лии явно другие планы, потому что она приближается ко мне, держа в руке нож. На его лезвии все еще краснеет ее кровь – о боже, хоть бы она очистила его, прежде чем коснуться им меня, думаю я. Что нелепо, ведь, во-первых, разве мне надо молиться не о том, чтобы она вообще не подходила ко мне с этим острым ножом? А во-вторых, не все ли мне равно, если я уже и без того покрыта ее кровью, своей кровью и кровью кого-то еще? Какая разница, если этой самой крови на мне окажется чуть больше?

Но я все равно съеживаюсь, подтягиваю ноги к животу, пытаюсь свернуться в клубок. Это меня не защитит, но это все, что у меня есть, пока Джексон не пробьется сюда, преодолев древние заклятия.

Я ожидаю, что Лия начнет кромсать меня этим своим ножом, но вместо этого она стоит надо мной, раскинув руки и держа нож на уровне моей диафрагмы.

Значит, она собирается не кромсать меня им, а вонзить его в меня. Класс.

Я готовлюсь к новой порции боли, но она так и не опускает нож. Вместо этого черный дым под действием ветра окутывает нас обеих все плотнее и плотнее, и Лия перестает читать заклинание.

– Открой рот! – вопит она, когда весь дым сосредоточивается прямо надо мной.

Ну нет, ни за что. Пусть она убивает меня, сколько ей будет угодно, но я ни за что не открою рот и не вдохну этот мерзкий, жуткий дым, который, быть может, являет собой мертвого брата Джексона. Ни под каким видом.

– Грейс! – кричит Джексон из-за дверей. – Держись! Я скоро!

Я не отвечаю ему – ведь для этого мне пришлось бы открыть рот, а я сейчас прижалась лицом к верхней части руки и изо всех сил стиснула зубы. Я не дам Лии достичь своей цели.

– Открой рот, или я убью тебя! – визжит она. – Убью прямо сейчас!

Как будто это может меня напугать. Я уже давно смирилась с тем, что умру, так что угроза смерти мне нипочем – тем более что я знаю: она все равно убьет меня, когда добьется своего. Так с какой стати мне сдаваться и становиться чем-то вроде просфоры, используемой в древнем вампирском обряде?

Лия оставляет свои пустые угрозы и, набросившись на меня, пытается пальцами открыть мой рот.

«Не дай ей сделать это, – предостерегает голос внутри меня. – Держись!»

Мне хочется ответить, крикнув: «Да что ты говоришь»! – но я занята попытками сбросить с себя Лию.

Это мне не удается, что и немудрено, – ведь она взбешенная вампирша, обладающая сверхчеловеческой силой, а я всего лишь человек, да еще находящийся в очень, очень плохой форме. Но это не значит, что я сдамся, что я…

Зал вдруг оглашается оглушительным грохотом, во все стороны летят камни, и Лия замирает. В зал входит Джексон.

– Нет! – вопит Лия и, подобрав один из камней, запускает им в него. – Ты не можешь быть здесь! Ты же не приглашен!

Джексон одним взглядом отклоняет камень.

– Раз нет стены, не нужно и приглашение. – И одним прыжком оказывается на алтаре рядом с Лией, сбрасывает ее с меня и швыряет к противоположной стене.

Она с грохотом врезается в стену, но сразу же вскакивает опять. Джексон шепчет:

– Прости, Грейс, – и взмахивает рукой. И путы тотчас же спадают с моих запястий. Он гладит меня по лицу: – Прости.

– Это не… – От неимоверного облегчения у меня срывается голос. – Это не твоя вина.

В его голосе звучит горечь:

– А чья?

Я хочу ответить, но Лия не желает сдаваться без боя.

– Берегись! – кричу я, когда она кидается к нему. Он ждет, чтобы она оказалась ближе, и снова отшвыривает ее к дальней стене.

Она приземляется с мерзким хрустом, но тут же, шатаясь, вскакивает опять и снова начинает читать свой жуткий речитатив. Черный дым тут же окутывает Джексона и меня, закрыв от нас Лию и остальную часть зала.

– Что это? – спрашивает Джексон.

Я не отвечаю, потому что дым опять совсем рядом, и я боюсь открыть рот.

Джексон пытается отогнать этот дым, но, похоже, это единственная штука на свете, которая ему не подвластна. Потому что вместо того, чтобы рассеяться, он окутывает нас еще плотнее, пока я не начинаю различать Джексона лишь с трудом, не говоря уже об остальной части зала.

По-видимому, в этом и заключался план Лии, потому что, как только Джексон поворачивается в поисках выхода, она с чем-то вроде боевого клича запрыгивает ему на спину и втыкает нож в его грудь.

Я кричу, вернее пытаюсь кричать, насколько это вообще возможно, когда у тебя сжаты зубы. Я хочу броситься к нему, но он с помощью своего телекинеза удерживает меня на месте. Затем выдергивает нож из своей груди.

Нож со стуком падает на пол.

Из его раны течет кровь, но он этого словно не замечает. Все его внимание сосредоточено на Лии. Схватив ее за воротник, он поднимает ее над головой и швыряет на пол у своих ног.

Я ожидаю, что сейчас он применит против нее свою сверхъестественную силу, но вместо этого Джексон, наклонившись, пытается ударить ее в грудь. Однако в последний момент она откатывается в сторону, тщится пнуть его в лицо, но он хватает ее ногу и резко выкручивает.

Слышится хруст костей, затем Лия взвывает от боли. Джексон хватает ее за волосы, готовится сломать ей шею, но тут черный дым обвивается вокруг его собственной шеи и начинает душить.

Он царапает свое горло, пытается оторвать от него дым, но тот не поддается, как бы он ни старался.

Лия каким-то образом смогла снова встать, хотя ее левая нога согнута под неестественным углом, и, подняв руки, опять заводит свой жуткий речитатив. Похоже, ее заклинание придает дыму еще большую силу, и он продолжает душить Джексона.

Белый как простыня, он падает на колени, силясь отбиться от чего-то, что ему не под силу схватить. Из раны на его груди продолжает сочиться кровь, и я понимаю: если я что-то не сделаю, Джексон умрет прямо у меня на глазах.

Я не могу этого допустить.

Я начинаю ползти, шаря в поисках… Мои пальцы натыкаются на холодную сталь обрядового ножа Лии, и я хватаю и сжимаю его.

Он остер и режет меня, но я, почти не чувствуя боли, заставляю себя встать. И из последних сил мечу его в грудь Лии острием вперед. И попадаю!

На этот раз она не вопит, а издает странный булькающий звук и падает навзничь.

Исторгаемый из ее груди ужасающий хрип говорит, что я пронзила легкое, а не сердце, но сейчас мне все равно. Она выведена из игры, и этого довольно. Вернее, будет довольно, как только мы придумаем, как сбросить этот дым с горла Джексона, который, по правде сказать, выглядит сейчас не намного лучше Лии.

Он недостаточно силен, чтобы оторвать его от себя даже с помощью телекинеза, так что я делаю то единственное, что могу придумать и что наверняка заставит этот дым отпустить его.

Я открываю рот и делаю долгий медленный вдох.

Глава 62

Где черный дым, там мертвый вампир

На это уходит несколько секунд, но дым – или что это там – наконец понимает, что к чему. Отпустив Джексона, он устремляется ко мне.

И должна сказать, что это ужаснее всего, что когда-либо происходило со мною в жизни.

Но если альтернатива заключается в том, чтобы стоять и наблюдать, как умирает еще один человек, которого я люблю, то такая альтернатива мне не нужна. Поэтому я раскидываю руки, пытаясь обнять дым. А когда он сосредоточивается вокруг меня, начинаю его вдыхать.

– Нет! – ревет Джексон.

Внезапно я падаю навзничь, а потом пролетаю ползала. Джексон, шатаясь, встает на ноги, хотя теперь его лицо посерело, и вытягивает руки перед собой. И медленно, невыносимо медленно начинает сжимать ладонями воздух, собирая его в шар.

Стены начинают трястись и осыпаться.

Но Джексон не останавливается. Он продолжает формировать свой шар, вбирая в него все, что находится в зале.

Дым растекается, становится плоским, стремится прочь, но Джексон не позволяет ему уйти. Он собирает воедино камни, выпавшие из стен, свечи, сосуды с кровью, они вместе с воздухом летят к нему, пока не образуется что-то вроде торнадо. А вместе с воздухом туда тянется и дым, как бы он ни тщился вырваться на волю.

Дышать становится все труднее, по мере того как Джексон собирает в воздушную воронку имеющийся в зале кислород, но мне все равно. Я просто падаю на пол и пытаюсь дышать тем, что осталось внизу, как нас учили на занятиях по пожарной безопасности. Джексон подтаскивает к себе дым все ближе, ближе.

Вскоре в воронку начинает затягивать также Лию и меня. Мы скользим по полу, и я не пытаюсь сопротивляться, чтобы не затруднять Джексону задачу. Я просто отдаюсь его силе и несгибаемой воле, веря, что он убережет меня от всего, даже от самого себя.

Как он делал это всегда.

Теперь дым находится в его власти, между его ладонями, и он пытается сделать так, чтобы тот втянулся в воронку.

Но дым не желает сдаваться без боя. Всякий раз, когда мне кажется, что Джексон уже обуздал дым, какая-то маленькая его струйка вырывается на свободу и все начинается сначала. Но у Джексона есть железная воля и невообразимая сила. Он не сдастся.

Он вращает шар все быстрее, и потолок начинает осыпаться, как и стены, крошится даже пол. Но Джексон не останавливается, продолжая спрессовывать свой шар.

Кислород в зале все разрежается, и теперь мне уже становится по-настоящему трудно дышать. Наверное, ему тоже, хотя этого не скажешь, если смотреть на то, как он втягивает в этот свой шар все, что тут есть.

Дым опять пытается вырваться на волю, но Джексон, взревев, втягивает его обратно в свой шар раз и навсегда. А затем прекращает процесс всасывания материи и энергии, так что землетрясения прекращаются, пол и потолок перестают крошиться, оставшиеся свечи падают на пол, и содержание кислорода в воздухе начинает медленно приходить в норму. Я лежу на полу, стараясь отдышаться, и смотрю, как Джексон еще больше сжимает шар в ладонях и тот превращается в светящуюся сферу размером чуть больше теннисного мяча.

А затем он размахивается и бросает его в Лию.

Светящийся шар ударяет Лию в живот, и ее тело взлетает над полом. Она испускает последний ужасный хрип, вбирая в себя сосредоточенные в шаре энергию и материю, включающую также и черный дым, затем смотрит на Джексона и шепчет:

– Да. Наконец-то. Спасибо.

И взрывается, обратившись в облако пыли, которая медленно оседает на пол.

Сейчас я могу думать только об одном – все закончилось. О боже, наконец-то этому пришел конец.

– Джексон! – Я пытаюсь ползти к нему, к единственному парню, которого я когда-либо любила. Но я слаба, так слаба, а до алтаря так далеко. И вместо того чтобы добраться до него, я протягиваю к нему руку и зову его опять и опять.

Он, шатаясь, бредет по алтарю, наполовину спрыгивает, наполовину падает с него, берет мою руку, подносит ее к губам. Затем шепчет:

– Прости, – и без чувств падает к моим ногам.

– Джексон! – я отчаянно зову его. – Джексон, очнись! – Он лежит неподвижно, и на одну ужасную секунду я не могу понять, дышит ли вообще.

Каким-то образом я нахожу в себе силы, чтобы перевернуть его на спину, прижимаю ладонь к его груди, чувствую, как она чуть заметно вздымается и опускается, и я едва не всхлипываю от облегчения. Но для этого нет времени, ведь из раны в груди, которую ему нанесла Лия, все еще сочится кровь. И его лицо мертвенно-бледно.

– Сейчас я тебе помогу, – шепчу я и, оторвав от моей рубашки еще одну полосу ткани, сминаю ее в комок и прижимаю к его ране, чтобы остановить кровь. – Сейчас.

Но разве это помощь? Ведь он может умереть в любой момент. Он потерял столько крови – больше, чем я сама, – но я не знаю, как ему помочь. Если я сейчас оставлю его и пойду за помощью, он за это время может истечь кровью. Если же я останусь тут, никуда не пойду, он все равно может умереть от потери крови, ведь у меня так и не получилось ее остановить.

Я в отчаянии оглядываюсь по сторонам, ища глазами хоть какие-то нетронутые сосуды с кровью из числа тех, которые некоторое время назад стояли вокруг алтаря. Но их уже нет, и содержавшаяся в них кровь исчезла в воронке Джексона или вылилась на пол вокруг нас.

– Что же мне делать? Что делать? Что делать? – бормочу я себе под нос, пытаясь заставить мой охваченный паникой и ослабленный болью мозг работать. Биение сердца Джексона становится все медленнее, дыхание замедляется тоже. У меня остается все меньше времени для того, чтобы попытаться спасти его.

И я делаю то единственное, что могу придумать. Единственное, что я могу предпринять, – раздираю ногтями раны на моем запястье, пока из них опять не начинает обильно течь кровь. После чего прижимаю запястье к его рту и шепчу:

– Пей.

Поначалу реакции нет. Моя кровь капает на его губы, проходят секунды, может быть, даже целая минута, и я уже начинаю терять надежду. Если он не начнет пить, то умрет. Если он не начнет пить, мы оба…

Он, взревев, приходит в себя. Затем его пальцы, словно тиски, сжимают мою руку, зубы вонзаются в вену. И он сосет, сосет и сосет.

Это и похоже, и не похоже на то, что я чувствовала, когда он пил мою кровь прежде. Удовольствие есть, да, но есть и боль, сильная боль, поскольку он с каждым глотком высасывает из меня столько крови, сколько может. И несмотря на боль, меня охватывает облегчение, а зал вокруг нас начинает погружаться в черноту.

Сейчас мне нет нужды сопротивляться, ведь я не одна. Джексон здесь, со мной, и это единственное, что имеет значение. А потому, когда на меня накатывает следующая волна черноты, я ей не противлюсь.

Вместо этого я предаюсь ей – и Джексону, – веря, что все будет хорошо.

Веря, что Джексон сделает так, чтобы так оно и было.

Глава 63

«Еще тот геморрой»

Первое, что я осознаю, придя в себя, это то, что мне тепло. По-настоящему тепло, что почему-то кажется мне странным, хотя я не могу понять почему. Впрочем, я много чего не могу понять, то и дело медленно переходя от сна к бодрствованию и от бодрствования ко сну.

Например, откуда берется этот странный прерывистый писк.

Или почему у меня такое чувство, будто на верхнюю часть моей правой руки больно давит какой-то неподъемный груз.

Или почему в моей комнате пахнет яблоками и корицей.

В конце концов именно второй вопрос заставляет меня полностью прийти в себя и тряхнуть рукой в попытке прекратить боль.

Первое, что я вижу, открыв глаза, – это женщина в черно-фиолетовом платье, которая держит в руках планшет с бумагой и смотрит на какую-то маленькую машинку, находящуюся рядом со мной. Оказывается, именно эта машинка и издает прерывистый писк. И причиняет моей руке боль, потому что, как только женщина нажимает кнопку, боль и ощущение давления уходят.

Потому что это было измерение кровяного давления. А рядом стоит капельница, и из тыльной стороны моей ладони торчит иголка, присоединенная к ней с помощью трубки.

И я сразу же вспоминаю все – Лию, Флинта, битву.

– Джексон. – Я сажусь и ошалело оглядываюсь по сторонам. – Джексон. Как он? Он…

– С ним все в порядке, Грейс, – говорит женщина, успокаивающе похлопав меня по плечу. – Как и с тобой, конечно, хотя какое-то время была кое-какая опасность – она грозила и ему, и тебе.

Ее слова чертовски похожи на дежавю – впрочем, сегодня утром многое кажется мне не чем иным, как дежавю. После всего, что произошло, трудно себе представить, что я узнала о существовании вампиров только пару дней назад. А теперь оказывается, что я помогла убить одну из них.

И, бог даст, помогла спасти другого, напоминаю я себе, двигаясь по высокой больничной койке, пока не добираюсь до конца ограждающего поручня и не перекидываю ноги через край.

– Где он? – спрашиваю я женщину с короткими волосами, которая стоит рядом. – Мне надо удостовериться, что с ним все хорошо… – Я замолкаю, потому что мне даже не удается как следует произнести все это вслух.

– С ним правда все нормально, – отвечает женщина, говоря успокаивающим тоном. – Собственно, он сейчас за дверью. Я попросила его выйти, чтобы измерить показатели твоей жизнедеятельности, но с тех пор, как он принес тебя сюда, он отходил от твоей койки только тогда, когда его об этом просил наш медперсонал.

– Не могли бы вы пригласить его сюда? – спрашиваю я, облизнув пересохшие губы. – Мне нужна всего одна минута.

Надо полагать, я нахожусь сейчас здесь, потому что Джексон сумел выбраться из той жуткой подземной темницы. Но в эту минуту эмоции во мне преобладают над логикой, и мне просто необходимо увидеть его. Необходимо услышать его голос, почувствовать прикосновение его руки – его тела, – чтобы окончательно удостовериться, что он сумел спастись.

И поверить, что тот кошмар и впрямь наконец остался позади.

– Я его приведу, – говорит она мне. – Но ты должна лечь. Твой пульс зашкаливает, а ведь нам только-только удалось привести твои показатели в норму.

Мой пульс зашкаливает, потому что я охвачена паникой. Мне хочется наорать на нее. Ведь когда я видела Джексона в последний раз, он был близок к смерти.

Но я не ору, а довольствуюсь шепотом.

– Спасибо, – говорю я и откидываюсь на приподнятое изголовье койки. Мои руки дрожат, и я прячу их под одеяло – не к чему показывать, что я уже нахожусь на грани изнеможения всего-то от одного небольшого скачка адреналина.

– Не за что, – отвечает она. – И чтобы ты знала – ты находишься в лазарете Кэтмира и пробыла здесь последние два дня. Я сестра Альма, и я ухаживаю за тобой вместе с Мэриз. Ты была вся изранена и избита и потеряла много крови. К тому же у тебя было вывихнуто плечо, а потому, раз ты пришла в себя и можешь двигаться, Мэриз, вероятно, на какое-то время наложит на него лангету. Но в общем у тебя крепкое здоровье, и Джексон доставил тебя сюда до того, как потеря крови нанесла тебе непоправимый урон. Так что ты поправишься уже через несколько дней.

Я понимаю, что мне должно быть интересно то, о чем она толкует, и это станет мне интересно… немного погодя.

– А Джексон? – с тревогой спрашиваю я. – Его ударили ножом. Он тоже потерял много крови. Он…

– Насколько я понимаю, ты позаботилась о нем очень хорошо. Но давай я приведу его сюда, чтобы ты наконец угомонилась. Он сможет сам рассказать тебе о своем самочувствии, а я пока позвоню твоему дяде и сообщу ему, что ты пришла в себя.

Я с тревогой смотрю, как Альма выходит за дверь. Она говорит тихо, так что я не могу расслышать ее слов, но уже через несколько секунд в палату врывается Джексон. Он жив и, видимо, более или менее здоров.

Меня захлестывает облегчение, и я наконец-то могу вздохнуть свободно. Выглядит Джексон ужасно – то есть настолько, насколько это вообще возможно, когда речь идет о вампире, – но он жив. И передвигается сам. Что уже немало.

Когда он подходит ближе, я вижу, что его лицо все еще серо, из-за чего белый шрам выделяется сильнее. К тому же за те два дня, что я пробыла без сознания, он, похоже, потерял фунтов пять. Да, я знаю, это невозможно, но он выглядит сейчас таким усталым, измученным, худым – совсем не похожим на ту всесокрушающую природную силу, к которой я привыкла.

– Ты очнулась, – говорит он, и на секунду мне кажется, что я вижу слезы в его темных глазах. Но затем он моргает, и теперь в них читается только уверенность… и еще нечто такое, что я даже не пытаюсь истолковать. Сейчас мне это не под силу, ведь у меня кружится голова и слипаются глаза.

– Иди сюда, – говорю я, протянув к нему руки. И вижу, что мои запястья замотаны марлевыми бинтами, а порезы на остальных участках рук заклеены блестящим медицинским клеем. Я представляю собой жуткую картину, но всю эту жуть хотя бы простерилизовали.

Он подходит еще ближе, но не садится на кровать. И не притрагивается ко мне.

– Я не хочу беспокоить твое плечо.

– С моим плечом все в порядке, – отвечаю я, и мне даже не приходится лгать, благодаря действию медицинских средств, трав или заклинаний, к которым прибегла Альма. – Так что иди сюда. Или же я встану и подойду к тебе сама.

Я движением ног сбрасываю с себя одеяло и морщусь от боли в моих ободранных лодыжках, которые, как оказывается, тоже обмотаны бинтами. Что ж, это немудрено.

По правде говоря, я начинаю чувствовать себя чем-то вроде мумии. Причем, если судить по реакции Джексона, мумии, которая никому не нужна.

– Лежи смирно, – рявкает он, сделав еще пару шагов в сторону моей кровати.

– Тогда сядь и расскажи мне, что к чему, – говорю я. – Такое чувство, будто у меня бубонная чума.

– В том-то и дело. У тебя чума. – Но на сей раз он хотя бы берет мою протянутую руку и осторожно садится на край кровати.

– Не вредничай. – Я прижимаюсь лбом к его плечу. – Ведь я как-никак спасла тебе жизнь. Так что ты должен быть со мной любезен.

– Да, а я отплатил тебе за твою доброту тем, что едва не прикончил тебя, так что тебе нужно держаться от меня подальше.

Я закатываю глаза:

– Ты всегда бываешь склонен к мелодраме или это проявляется у тебя только иногда?

Выражение оторопи на его лице так забавно. Как и его раздраженный тон, когда он ворчит:

– То, что я беспокоюсь о тебе, вовсе не говорит о моей склонности к мелодраме.

– Это верно, но о ней говорит твое стремление винить себя в том, что произошло из-за закидона Лии. – Я пару раз целую его в шею, упиваясь дрожью, которая пробегает по его телу, когда мои губы касаются кожи. – Так что расслабься. Я и так устала.

Его брови ползут к взлохмаченным волосам, и я вдруг осознаю, что еще никогда не видела, чтобы его шевелюра была не в полном порядке.

– Ты хочешь, чтобы я расслабился? – переспрашивает он.

– Вот именно. – Я отодвигаюсь в сторону и едва сдерживаю крик из-за боли в плече. – Давай, ложись. – Я хлопаю по матрасу рядом с собой.

Джексон смотрит то на кровать, то на меня, но не двигается с места.

– Давай. Ты же этого хочешь.

– Я хочу много чего такого, что не пошло бы тебе на пользу.

– Какое совпадение. Я тоже, хотя думаю, я с тобой не соглашусь относительно того, что пойдет мне на пользу, а что нет.

Он вздыхает:

– Грейс…

– Перестань, – обрываю его я. – Пожалуйста, Джексон, не начинай. Только не сейчас, когда я слишком устала, чтобы вести с тобой спор. Мне что, все тебе разжевать? Мне нужно, чтобы ты обнял меня.

И он сдается. И вместо того чтобы спорить, ложится на подушки и обнимает меня, стараясь не беспокоить мое травмированное плечо.

Мы лежим так, молча, несколько минут, но по-настоящему я расслабляюсь и успокаиваюсь только тогда, когда он касается щекой моей макушки и осыпает мои волосы поцелуями.

– Я рада, что с нами все хорошо, – говорю я.

– Это точно. – Он смеется резким смехом. – Я тоже.

– Не надо говорить об этом вот так. Нам очень повезло.

– Глядя на тебя, не скажешь, что тебе так уж повезло.

– Глядя на тебя, тоже не скажешь, что тебе так уж повезло. Но так оно и есть. – Я делаю вдох, затем медленный выдох. – Мы могли… – Я осекаюсь, не в силах выговорить то, что у меня на уме.

– Умереть, как Лия и Хадсон? – договаривает он за меня.

– Ага. А мы живы, так что я считаю это победой.

Он с минуту молчит, потом кивает. И вздыхает:

– Да, я тоже.

– А Флинт? – спустя секунду спрашиваю я.

– Ты же не хочешь сейчас говорить об этом драконе, или я не прав?

– Прав, прав, – успокаиваю его я, водя ладонью по крепкой руке.

– Он жив, если ты об этом. И находится в лучшей форме, чем ты или я, хотя он этого и не заслужил.

– Он считал, что поступает правильно.

– Ты это серьезно? – Джексон отшатывается и бросает на меня изумленный взгляд. – Он и его дружки не раз пытались убить тебя, затем в подземелье Флинт выкинул эту штуку, еще больше усугубившую дело, а ты считаешь, что он просто старался поступить правильно?

– Да, считаю, как бы странно это ни звучало. Нет, я не говорю, что он был прав. Но я рада, что он не погиб.

– А я нет, – бормочет Джексон, легши опять. – Зря я его не убил, когда у меня была такая возможность.

Я обнимаю его так крепко, как мне только позволяет мое больное плечо.

– Думаю, на наших руках и без того уже достаточно крови.

– Ты хочешь сказать, на моих руках, да?

– Я же выразилась не так, верно? – Теперь уже я отстраняюсь от него, но только потому, что мне хочется смотреть ему в глаза, когда я буду это говорить. – Это не твоя вина. И не моя. И не вина Флинта или остальных драконов и человековолков. Во всем виновата Лия – это она измыслила тот план, и все это случилось из-за нее. – Мой голос пресекается. – Меняющие обличья рассказали тебе? Про моих родителей?

– Мне рассказал Флинт. Они с Коулом выложили Фостеру и мне все, включая причину, по которой не захотели сообщить то, что знали, ни ведьмам и ведьмакам, ни вампирам.

– Они не хотели говорить об этом с вампирами, поскольку считали, что вы, возможно, все в сговоре – один Бог ведает почему, – предполагаю я. – Но почему они ничего не сказали ведьмам и ведьмакам?

– Сама ты не ведьма, но этого нельзя сказать о твоих родных. Они решили, что, поскольку ты племянница Фостера, он не отнесется с должным вниманием к той опасности, которую твой приезд в Кэтмир представлял для них и вообще для всех.

Я закатываю глаза:

– Премного благодарна, но, по-моему, здесь, в Кэтмире, опасность грозила мне, а не исходила от меня.

– Я должен был раньше догадаться, в чем тут суть. – Вид у Джексона такой измученный.

– Может, ты обратишься к психотерапевту по поводу своего комплекса Бога? – ехидно бросаю я. – Или нам всем так и придется с ним жить?

– Ничего себе. Ты пришла в себя только пятнадцать минут назад, но за это время уже успела заявить, что я склонен к мелодраме, и обвинить меня в том, что у меня комплекс Бога. Ты уверена, что ты не зла на меня?

– Уверена, – говорю я, притянув его лицо к своему, чтобы поцеловать.

Но он вздрагивает, когда моя рука касается его шрама – как всегда, – и, черт возьми, мы пережили слишком много, чтобы это продолжалось и дальше. Я отстраняюсь от него, так и не дав нашим губам соприкоснуться.

– Что не так? – настороженно спрашивает он.

Я вздыхаю, поглаживая пальцами его подбородок.

– Я знаю, у меня нет права указывать тебе, как ты должен себя ощущать, но я хочу, чтобы ты увидел себя таким, каким тебя вижу я. Чтобы ты понял, как ты для меня прекрасен. Как ты силен и какой трепет ты можешь внушить.

– Грейс. – Он поворачивает голову и целует мою ладонь. – Тебе нет нужды это говорить. Я знаю, как выгляжу.

– То-то и оно, ты этого не знаешь! – Я крепко обнимаю его, не обращая внимания на боль в плече. – Я знаю, тебе ненавистен твой шрам, потому что эту рану нанес Хадсон и это были самые ужасные минуты в твоей жизни…

– Ты ошибаешься, – перебивает меня он.

Я воззряюсь на него.

– Насчет чего?

– Насчет всего. Мой шрам вызывает у меня не ненависть, а чувство унижения от того, что я дал этому произойти. И этот шрам я получил не от Хадсона, а от королевы вампиров. И самыми худшими минутами моей жизни были отнюдь не те, когда я убил Хадсона, а те, когда я наконец пришел в чувство на алтаре и понял, что выпил у тебя слишком много крови. Худшим был именно тот момент, а также те моменты, когда я нес тебя сюда. Эти секунды, эти минуты навсегда останутся самыми ужасными в моей жизни.

В том, что он сейчас сказал, есть столько важных моментов, что я даже не знаю, с какого из них начать. Разве что…

– Твоя мать? Это сделала с тобой твоя мать? – шепчу я, чувствуя, как меня охватывает ужас.

Он пожимает плечами:

– Убив Хадсона, я помешал ее планам. И ей было необходимо наказать меня.

– Разодрав тебе лицо?

– Нелегко сделать так, чтобы у вампира остался шрам, – наши раны заживают слишком быстро. Ранив меня и сделав так, чтобы рана зажила не сразу, она оставила на мне отметину, знак моей слабости, желая, чтобы его могли видеть все.

– Но ты же мог ее остановить. Почему ты этого не сделал?

– Я не собирался драться с моей матерью и, уж конечно, не собирался причинять ей еще большую боль, чем та, которую я ей уже причинил. – Он опять пожимает плечами. – К тому же ей надо было кого-нибудь наказать за то, что произошло, сделать кому-нибудь больно, чтобы почувствовать себя сильнее. И я решил, что лучше уж я, чем кто-то, не виноватый в том, что случилось.

На моем лице отражается ужас, но Джексон только смеется:

– Не бери в голову, Грейс. Все хорошо.

– И вовсе не хорошо. – Я изо всех сил стараюсь подавить нарастающую во мне ярость. – Эта женщина чудовище. Она порочна. Она…

– …королева вампиров, – договаривает он. – И тут ничего не поделаешь. Но спасибо.

– За что? – Я почти давлюсь, произнося эти слова.

– За то, что тебе не все равно. – Он наклоняет голову для поцелуя.

Но как только наши губы соприкасаются, раздается стук в открытую дверь.

– Извините, что я вас прерываю, – говорит Мэриз, просунув голову в дверной проем. – Теперь, когда ты пришла в себя, я хочу осмотреть мою любимую пациентку.

Я оглядываю пустую палату.

– Вы хотели сказать – вашу единственную пациентку.

– Да, ты все время подкидываешь мне работу. И по меньшей мере день у меня тут пробыли Джексон и Флинт. Сейчас я пробуду с тобой всего ничего. – Она смотрит на меня с ухмылкой.

– Да, быть человеком здесь, среди вас, – это еще тот геморрой. – Внутри меня снова звучит все тот же голос. Шепча, что мне не стоит так сразу называть себя человеком. Что смехотворно, вот только… вот только у меня не выходят из головы слова Лии о том, как долго ей пришлось стараться, чтобы отыскать меня и залучить сюда.

А раз так, то остается все тот же вопрос: что же во мне особенного? Даже если я ведьма – а я совсем не уверена, что это так, – в этой школе полно ведьм и ведьмаков, так что есть из кого выбирать. Не в том ли дело, что я и вправду пара Джексона? А если так, то что это значит в его мире? И откуда ей было это знать? И почему это вообще могло что-то значить? Как вопрос о том, кого любит Джексон, мог быть связан с воскрешением Хадсона из мертвых?

Теперь, когда Лии не стало и план ее сорван, у меня возникло еще больше вопросов, чем было до. Мне хочется задать их Джексону, узнать, есть ли у него хоть какие-то ответы, но сейчас не время, ведь здесь Мэриз.

Осмотр занимает всего несколько минут, и прогноз у нее примерно такой же, как и у Альмы. У меня имеется множество порезов, ссадин и синяков, которые Альма, которая является ведьмой-врачевательницей, уже постаралась максимально заживить. Плюс вывихнутое и наполовину залеченное плечо, на которое на пару недель будет наложена плотная лангета, дабы завершить то дело, которое начала Альма.

А еще, по словам Мэриз, мне сделали переливание крови – чуть более двух литров. Лучше бы она не заговаривала о нем при Джексоне, думаю я. Но в общем и целом у меня крепкое здоровье, и если показатели моей жизнедеятельности не ухудшатся, через пару дней я, скорее всего, смогу вернуться в мою комнату.

Во всяком случае, так говорит Мэриз перед тем, как вый-ти, помахав мне рукой.

– Это не твоя вина! – повторяю я Джексону, едва она выходит за дверь.

– Моя, только моя, – отвечает он. – Я едва не выпил из тебя всю кровь.

– Два литра – это далеко не вся моя кровь.

– Я едва не обескровил тебя настолько, чтобы ты умерла. – Он качает головой: – Мне так жаль, Грейс. Жаль, что с тобой случилось такое. Что твои родители погибли. Прости меня за все.

– Но ты же не причинил мне вреда. Напротив, ты меня спас. Альма сказала, что ты доставил меня сюда до того, как мне был нанесен непоправимый урон.

Он не отвечает, только яростно сжимает зубы и опять качает головой.

– Я отдала тебе свою кровь, потому что без нее ты бы погиб. – Я беру его лицо в ладони и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он увидел, что я говорю всерьез. – И честное слово, с моей стороны это вовсе не было жертвой. Напротив, это был полнейший эгоизм, потому что теперь, когда я тебя нашла, я не смогу жить в таком мире, в котором не будет тебя.

Несколько долгих, бесконечных секунд он не говорит ничего. Затем опять качает головой и чертыхается.

– Что я должен сказать на это, Грейс?

– Скажи, что ты веришь мне. Скажи, что ты понимаешь, что это не твоя вина. Скажи, что…

– Я люблю тебя.

У меня перехватывает дыхание, я делаю медленный, судорожный выдох, и глаза мои наполняются слезами.

– Или ты мог бы сказать другие слова. Ты вполне мог их сказать…

– Это правда, – шепчет он. – Я так тебя люблю.

– Вот и хорошо, потому что я тоже тебя люблю. И теперь, когда план Лии рухнул навсегда, мы можем попробовать любить друг друга уже без того, чтобы кто-то пытался нас убить.

Он напрягается, отводит глаза, и меня пронизывает холод, от которого мне, как казалось, удалось спастись.

– Джексон, в чем дело?

– Думаю… – Он осекается и опять качает головой: – Думаю, у нас ничего не получится, Грейс.

От этих его слов мое тело обращается в лед.

– Что ты имеешь в виду? – шепчу я. – Ты же только что сказал, что любишь меня.

– Да, я люблю тебя, – страстно говорит он. – Но иногда любви бывает недостаточно.

– Я вообще не понимаю, что это значит. – Теперь уже я отвожу глаза и смотрю куда угодно, только не на него.

– Да нет, понимаешь.

Я жду, чтобы Джексон сказал что-то еще, но он ничего не говорит. А просто сидит на кровати рядом со мной, обвив рукой мое плечо, прижавшись ко мне, меж тем как он вырывает сердце из моей груди.

– Так будет не всегда, – наконец шепчу я.

– Тут ты ошибаешься. Так будет всегда. То, что я люблю тебя, означает, что ты всегда будешь мишенью. Всегда будешь в опасности.

– Дело не в этом. – Я поворачиваюсь к нему, вцепляюсь в его свитер. – И ты это знаешь. Ты представлял собой всего лишь затруднение, помеху, – Лия сказала, что ей была нужна я. Сказала, что все дело во мне самой. Даже те, кто меняет обличье хотели убить меня именно потому, что знали, что она желает использовать меня, чтобы… – Я замолкаю, ибо вообще не хочу упоминать при нем имя его брата.

– Неужели ты и в самом деле думаешь, будто меняющие обличья оставят тебя в покое? Теперь, когда Лии нет, они, возможно, не захотят тебя убивать в настоящий момент, но это вовсе не значит, что они не пересмотрят своей позиции, стоит только мне или моей семье их разозлить. Теперь, когда они знают, как много ты для меня значишь, ты находишься в еще большей опасности, чем когда-либо прежде.

Может быть, его страхи имеют под собой основание, может быть, нет, но правда состоит в том, что говорю я:

– Мне все равно.

– Зато мне не все равно, Грейс. – В его глазах читается настороженность, но они не пусты. Только не сейчас. В их глубинах я вижу боль, вижу, что, говоря все это, он испытывает такую же муку, как и я.

Этого довольно, чтобы мои руки скользнули к его лицу, чтобы я накрыла ладонями его щеки и глубоко заглянула в его глаза, которые покорили меня с самого первого мгновения нашей встречи.

– Вообще-то в наших отношениях ты не один, – говорю я, осыпая страстными поцелуями его лоб, губы. – А стало быть, ты не можешь принимать решения за нас двоих.

– Пожалуйста, не усложняй. – Он хватает меня за руки, все еще прижатые к его щекам, и осторожно переплетает наши пальцы. – Я не смогу уйти, если ты будешь все усложнять.

– Тогда не уходи, – молю я, приблизив мои губы к его губам настолько, что я чувствую теплое дыхание на моей коже. Настолько, что я вижу крошечные серебряные искорки в его глазах. – Не отворачивайся от любви, что у нас есть – и от меня, – еще до того, как нам представится случай хотя бы попытаться.

Он прижимает свой лоб к моему, со стоном закрывает глаза.

– Я не хочу причинять тебе боль, Грейс.

– Ну, так и не причиняй.

– Не все так просто…

– Да нет же, все очень даже просто. Или ты хочешь быть со мной, или нет.

Его смех печален, в нем звучит мука.

– Конечно, я хочу быть с тобой.

– Тогда будь со мной, Джексон. – Я обвиваю его руками, не обращая внимание на трубку от капельницы, и крепко прижимаю к моему измученному, доведенному до отчаяния сердцу. – Будь со мной. Люби меня. И позволь мне любить тебя.

Текут бесконечные секунды, и Джексон не двигается, не отвечает, даже не дышит, меж тем как во мне борются отчаяние и надежда. Но затем, когда я уже почти готова сдаться, он делает глубокий вдох, и по его телу пробегает дрожь.

Его руки касаются моего лица, и он целует меня так, будто я самое важное, что только есть на свете. Я отвечаю ему тем же, и мне никогда еще не было так хорошо. Потому что в эту минуту все идет именно так, как и должно.

Глава 64

Все хорошо, что кончается поеданием маршмэллоу

– Ну, пожалуйста.

– Нет. – Джексон смотрит на меня так, словно я явилась сюда с другой планеты.

Я прижимаюсь к нему и усиленно хлопаю ресницами.

– Ну-у, пожа-алуйста.

Он вскидывает бровь:

– Тебе что-то попало в глаз, или мне позвать медсестру, потому что у тебя начался судорожный припадок?

– Тьфу. Какой же ты свинтус. – Я складываю руки на груди и притворно дуюсь. Хотя сейчас я уже не знаю, насколько притворно. Я уже три дня торчу в своей комнате, поправляясь, и хотя мне известно, что я здесь не навсегда, это все равно ужасно. – Пожалуйста, Джексон, если мне придется еще какое-то время смотреть на эти стены, я сойду с ума.

Джексон вздыхает, но я вижу, что он задумался, и потому продолжаю гнуть свое:

– Неужели мы так никуда и не сможем сходить? Хотя бы ненадолго? Если я устану, ты даже смог бы поносить меня на руках. – Я опять хлопаю ресницами, на сей раз уже не так, как хлопает крыльями испуганная птица, а так, как строит глазки роковая женщина. Во всяком случае, я делаю все, чтобы это выглядело хорошо.

– Ага, так я и повелся, – фыркает он.

Что ж, ладно. Вообще-то мне не очень-то и хочется, чтобы он меня носил, тем более сейчас, когда все вокруг успокоилось. Но скука – это тоже реальность, причем с каждой минутой я ощущаю ее все острее и острее.

– Брось, Джексон, я знаю, что ты просто выполняешь указания Мэриз, поскольку она сказала, что мне надо еще пару дней отдохнуть, но я же не собираюсь участвовать в гонке на собачьих упряжках. Я хочу погулять несколько минут, только и всего.

Он с минуту вглядывается в мое лицо и, видимо, понимает, что я решила пойти погулять в любом случае – с ним или без него, – потому что в конце концов нехотя кивает. Затем встает с моей кровати, на которой мы лежали последние два часа.

– Смеркается, так что мы можем выйти, но я выведу тебя погулять только ненадолго, – говорит он наконец. – И недалеко от замка. И ты должна пообещать, что скажешь мне сразу, как только начнешь уставать.

– Скажу, честное слово. – Меня захлестывает радостное волнение, я вскакиваю на ноги и бросаюсь за ним, но тут же жалею об этом – все у меня болит, особенно вывихнутое плечо. Теперь, когда его вправили, мне стало намного лучше, но оно все еще очень ноет. Правда, Джексону я этого не скажу – отчасти потому, что он может передумать, а отчасти потому, что я знаю: во всем, что произошло из-за Лии, он винит себя.

Что нелепо, но Джексон из тех, кто готов взвалить на себя ответственность за весь мир, хотя его об этом и не просили. Так что я не покажу ему, что до сих пор чувствую себя такой разбитой. Ведь он и в этом станет винить самого себя.

– А куда мы пойдем? И чем ты хочешь заняться? – спрашиваю я, пытаясь отвлечь его внимание от своей хромоты.

Он смотрит на меня, сощурив глаза, и выражение его лица ясно говорит о том, что он видит меня насквозь. Но говорит он только одно:

– У меня есть парочка идей. Оденься, а я сбегаю к себе и кое-что найду. Вернусь через пятнадцать минут.

– Мы можем встретиться внизу… – говорю я, но замолкаю, увидев, что он поднял брови. – Или здесь, – заканчиваю я.

– Да, давай здесь. – Он наклоняется и целует меня в губы.

Это быстрый поцелуй, но я не могу не обнять его за шею здоровой рукой и, приникнув к нему, делаю поцелуй глубже.

Джексон замирает, но по его пресекшемуся дыханию я понимаю, что добилась своего. Его руки скользят к моим бедрам, и он прижимает меня к себе еще крепче. Затем царапает по моей нижней губе клыком – он знает, что от этого каждая мышца в моем теле слабеет.

У меня перехватывает дыхание, и я отдаюсь ласке Джексона, отдаюсь жару, радости и свету, которые он будит во мне одним лишь поцелуем. Прикосновением. Взглядом.

Не знаю, как долго длится наш поцелуй.

Достаточно долго, чтобы мое дыхание стало неровным.

Достаточно долго, чтобы у меня дрожали колени всякий раз, когда его пальцы поглаживают мое бедро.

Более чем достаточно, чтобы я передумала отправляться на прогулку, поскольку то, чем мы занимаемся внутри замка, стало таким интересным.

Но в конце концов Джексон со стоном отстраняется. Прижимает свой лоб к моему, и какое-то время мы просто дышим. Потом он низким, рокочущим и таким сексуальным голосом говорит:

– Одевайся. Я скоро вернусь.

А затем, как всегда, исчезает.

Я прихожу в себя не сразу. Проходит минута или около того, прежде чем мое сердце перестает частить и мои ослабевшие колени перестают дрожать в достаточной мере, чтобы я могла стоять. Наконец я прихожу в себя и начинаю надевать на себя многочисленные слои одежек, необходимые для того, чтобы пережить час на аляскинском морозе. И все это время ощущаю покалывание в губах.

Хорошо, что я торопилась, думаю я, потому что Джексон возвращается, стучит в дверь и входит еще до того, как я успеваю надеть носки. Справедливости ради надо сказать, что одевание занимает куда больше времени, когда у тебя вывихнуто плечо, но все же, все же. Даже когда травмы заживут, я все равно не смогу соперничать с Джексоном в скорости – это просто невозможно.

Он держит в руке рюкзак, который роняет на пол у двери, когда видит, что мне трудно надевать носки.

– Дай их мне, – говорит он, опустившись передо мной на колени и осторожно поставив одну мою ногу на свое бедро.

У меня опять перехватывает дыхание. Потому что я знаю – Джексон Вега ни перед кем не преклоняет колен. Однако сейчас он стоит на коленях передо мной, как будто это самая естественная вещь на свете.

– Что? – спрашивает он, надевая на меня носки и натягивая их на мои лодыжки.

Я только качаю головой – что я могу сказать? Особенно когда его пальцы задерживаются на моей икре, чертя узоры на моей коже, которая вдруг стала сверхчувствительной.

Должно быть, выгляжу я такой же смущенной, какой чувствую себя, потому что Джексон ухмыляется, надевая поверх первого носка второй сначала на одну мою ногу, затем на другую.

Я качаю головой и отвожу глаза, чувствуя, что таю.

Пару минут спустя, надев на меня также и сапоги, Джексон встает и протягивает руку, чтобы помочь мне встать.

– Ты решил, куда мы пойдем? – спрашиваю я, когда мы направляемся к двери.

Он подбирает рюкзак – прежде я никогда не видела у него рюкзака, если он не шел на урок, – и говорит:

– Ага.

Я хочу, чтобы он сказал, что у него на уме, но это же Джексон. Он почти никогда не раскрывает своих карт просто так. Но вот он смотрит на меня с лукавой усмешкой, и я понимаю, что я, в общем-то, не против. Если он хочет сделать мне сюрприз, то зачем говорить «нет»? Тем более что обычно его сюрпризы так хороши.

Взявшись за руки, мы проходим по коридору, спускаемся на три этажа и направляемся к парадным дверям. Почти все ученики находятся на последнем уроке – Джексон тоже должен бы сейчас учиться, но он прогуливает, – так что коридоры и вестибюль почти пусты. Вот и хорошо. Я все еще не готова сталкиваться с ними лицом к лицу после всего того, что произошло.

– Ты в порядке? – спрашивает Джексон, когда мы выходим на мороз и спускаемся по ступенькам крыльца. Черт, у меня все болит.

Но я все равно киваю – и потому, что не хочу показывать ему, как мне все еще больно, и потому, что жгучий мороз застает меня врасплох. Что нелепо – ведь это как-никак Аляска, и мне отлично известно, какие тут могут стоять холода. Но когда я выхожу на открытый воздух, это для меня все равно каждый раз становится шоком.

Должно быть, мне не удается скрыть все это так хорошо, как я надеялась, потому что, взглянув на мое лицо, Джексон говорит:

– Мы могли бы вернуться в замок.

– Нет, я хочу заняться тем, чем собирался заняться ты. Чтобы мы были только вдвоем.

От моих слов его глаза расширяются и настороженность уходит из них без следа. На секунду, всего лишь на секунду передо мной предстает настоящий Джексон – немного неуклюжий, немного уязвимый, очень влюбленный, и у меня снова занимается дух. Потому что рядом с ним я чувствую все это и еще многое, многое другое.

– Тогда пойдем.

Мы направляемся не к флигелям, в которых находятся классы, а по нетронутому снегу идем в сторону леса, который занимает немалую часть территории школы.

Шагаем мы медленно отчасти потому, что мороз сегодня не так уж силен, так что нет нужды двигаться быстро, отчасти потому, что идти по снегу не очень-то легко, особенно если менее недели назад тебя отделали до полусмерти. Но в конце концов мы все-таки доходим до небольшой поляны. Хотя она невелика – пожалуй, не больше нашей с Мэйси комнаты, – здесь есть пара скамеек.

Джексон кладет на одну из них свой рюкзак и достает из него большой черный термос. Отвинтив крышку-чашку и открыв его, он наливает в чашку какое-то питье и с улыбкой протягивает его мне.

– Горячий шоколад? – радостно восклицаю я.

– Да, я тут подумал, что какое-то время тебе не захочется пить чай.

Я смеюсь:

– Это точно. – Я хочу сделать глоток, но Джексон останавливает меня. Затем опять сует руку в рюкзак и достает небольшую упаковку маршмэллоу.

– Я мало что знаю о горячем шоколаде, но мне известно, что обычно его пьют с маршмэллоу. – Он достает несколько маленьких квадратных маршмэллоу и сыплет их в мою чашку. Мое сердце начинает биться быстрее, потому что даже после всего, что нам пришлось пережить, меня все еще поражает то, как Джексон постоянно думает обо мне. О том, что могло бы мне понравиться, что могло бы меня порадовать. И он всегда, всегда оказывается прав.

Я отпиваю большой глоток шоколада и не удивляюсь, обнаружив, что это лучший шоколад, который я когда-либо пила.

– Интересно, кого же ты уговорил приготовить его для тебя? – спрашиваю я, глядя на него поверх краев чашки.

Он делает вид, будто не понимает.

– О чем ты? – Но в глубине его глаз я вижу веселые огоньки, противоречащие сказанным словам и вызывающие у меня смех.

– Ну, кто бы это ни был, скажи ему или ей, что напиток получился на славу.

Он чуть заметно ухмыляется:

– Скажу.

Я отпиваю еще глоток и протягиваю чашку ему:

– Хочешь?

– Спасибо, но это не мое. – Теперь он ухмыляется до ушей.

– А, понятно. – Мне на ум немедля приходят все те многочисленные вопросы, которые копились у меня на протяжении всех последних дней. – Как это работает вообще?

– Как работает что?

– Я видела, как ты пьешь чай, но ты не пьешь шоколад. На вечеринке ты съел клубнику, но я никогда не видела, чтобы ты ел что-нибудь еще. Кроме… – Я замолкаю, залившись краской.

– Кроме твоей крови? – игриво спрашивает он.

– Ну да.

– Вампиры пьют воду, как и любые другие млекопитающие на нашей планете, а чай – это фактически та же горячая вода. Но если добавить к воде воду и какао, это уже другое дело.

– А, ну да. – Звучит логично. – А та клубника?

– Это было просто для блезиру. Потом у меня весь вечер болел живот, – смущенно говорит он.

– В самом деле? Тогда зачем же ты ее съел?

– Честно? – Он качает головой и отводит глаза. – Понятия не имею.

Это не тот ответ, которого я ожидала, но видно, что он говорит правду. Так что я оставляю эту тему.

– Еще один вопрос.

– По поводу крови?

– Само собой! И по поводу нахождения под открытым небом, когда светло. Я думала, что вампиры могут выходить из помещений, только когда темно.

Видно, что от моего вопроса ему неуютно, но затем он расправляет плечи и отвечает:

– Это зависит от обстоятельств.

– От каких?

– От того, чью кровь они пьют. Здесь, в школе, Фостер дает нам кровь животных. Если мы пьем только ее, то можем выходить на солнечный свет. Если же мы… добавляем к ней и человеческую кровь, то нам приходится дожидаться темноты.

Я вспоминаю, как в моей комнате он сказал, что, поскольку смеркается, мы можем выйти.

– Значит, вначале я увидела тебя под открытым небом в светлое время суток, поскольку тогда ты пил только кровь животных. Но теперь… – Я краснею и отвожу взгляд. Не потому, что мне неловко от того, что мы делаем, а потому, что это слишком личное, чтобы об этом говорить.

– Ты хочешь сказать, что теперь я часто пью твою кровь?

Я краснею еще гуще:

– Да.

– Да, я пил твою кровь. И кровь Коула. И потом опять твою в подземелье. Так что теперь я не могу выходить на солнечный свет.

– И как долго это продлится? – спрашиваю я, ибо после подземелья прошло уже шесть дней, и все это время он не пил мою кровь, хотя я была совсем не прочь. Но после того как я едва не погибла от потери крови, он вряд ли скоро вонзит в мою шею свои клыки.

– Пока не сойдет на нет гормональный скачок, вызванный попаданием в мой организм человеческой крови. – Когда на моем лице отражается недоумение, он продолжает: – Это как инсулин у людей. Если ты потребляешь пищу с высоким содержанием углеводов, уровень инсулина у тебя резко идет вверх, и, чтобы он снизился, необходимо время. Когда я пью человеческую кровь, мой организм вырабатывает гормон, не позволяющий мне находиться на солнце. На полное выведение этого гормона уходит примерно неделя. Когда я ограничиваюсь кровью животных, выработки этого гормона не происходит.

Я мысленно считаю дни.

– После того, что произошло в подземелье, прошло уже шесть дней. Стало быть, завтра ты снова сможешь выходить на солнечный свет.

Он пожимает плечами:

– Чтобы перестраховаться, лучше подождать до послезавтра. Это если я не…

– Если ты не укусишь меня опять. – Меня вдруг пронизывает жар.

Судя по его виду, ему опять становится неловко.

– Что-то в этом духе, да.

– Что-то в этом духе? – Я ставлю чашку на скамейку и здоровой рукой обвиваю его талию. – Или именно это?

Он смотрит на меня, и в его глазах горят опасные огоньки.

– Именно это, – шепчет он. И я понимаю – если бы всю меня с головы до ног не покрывали сейчас бесчисленные одежки, он вполне мог бы меня укусить. Эта мысль вызывает у меня трепет, и я даже не притворяюсь перед самой собой, будто это не так.

– Перестань смотреть на меня такими глазами, – говорит он. – Иначе нам придется вернуться в твою комнату, и мы так и не сделаем того, зачем я привел тебя сюда.

– А что? Вернуться в комнату было бы очень даже неплохо. Вот только… А зачем ты привел меня сюда?

Он опять лезет в свой рюкзак и достает оттуда длинную тонкую морковку и шапку.

– Чтобы слепить снеговика.

– Снеговика? – потрясенно выговариваю я. – В самом деле?

– Флинт не единственный, кто знает, как можно развлекаться, используя снег. – Его лицо сейчас более или менее бесстрастно, но в голосе звучит раздражение. Уж не ревнует ли он… что кажется мне абсурдом – ведь Флинт как-никак три раза пытался убить меня. Так что какая там ревность.

– Ну что, ты идешь? – спрашивает Джексон, наклонившись и начав лепить снежный ком. – Или будешь просто стоять и смотреть?

– Вообще-то это неплохое зрелище, – отвечаю я, в открытую любуясь его шикарным задом, обтянутым сейчас куда меньшим количеством одежек, чем мой. – Но я тебе помогу.

Он картинно закатывает глаза. Но все же немного вихляет задом, что вызывает у меня безудержный смех.

Вскоре мы уже оба покатываемся со смеху, глядя на самого кривобокого снеговика на свете. Что объяснимо, если учесть, что я уроженка Сан-Диего. Но Джексон живет на Аляске уже много лет, так что он наверняка не раз лепил снеговиков.

Мне хочется спросить его об этом, но он смотрит на снеговика так, что я решаю промолчать. Может, прежде у него было слишком мало времени, чтобы просто радоваться жизни, просто играть, несмотря на то что не он должен был унаследовать престол.

И я чувствую грусть, глядя, как он ищет камешки для глаз снеговика. Ему пришлось столько всего пережить. Как же он смог пройти через все эти испытания и все равно не потерять способности чувствовать, способности любить? И готовности ради меня включиться в опасную игру.

Это заставляет меня склонить голову и пожалеть его.

И эта жалость становится еще острее, когда я вспоминаю вопрос, который не перестает мучить меня с тех самых пор, как я пришла в себя в лазарете три дня назад.

– Джексон?

– Да? – Должно быть, что-то в моем голосе выдает меня, потому что улыбка на его лице сменяется тревогой. – Что не так?

– Я хотела спросить… – Я делаю глубокий вдох и выпаливаю вопрос, который столько времени отгоняла от себя: – Куда отправился Хадсон? Я что хочу сказать – мы видели, как умерла Лия. Но куда делся тот черный дым? Он умер вместе с ней? Или… – Я не заканчиваю фразу, потому что эта мысль слишком ужасна.

Но Джексон не из тех, кто готов делать хорошую мину при плохой игре или избегать неудобных вопросов. Его лицо мрачнеет, он отвечает:

– Этого я еще не понял. Но я разберусь. Потому что я ни за что не позволю Хадсону вырваться на волю опять.

В его голосе звучит такая остервенелость, что мне больно слышать это, ведь я знаю, сколько ему пришлось выстрадать из-за брата. Как же ужасно, что ему пришлось столько всего пережить, и еще более ужасно, что угроза возвращения Хадсона, вероятно, будет висеть над нашими головами всегда.

Трудно успокоиться и расслабиться, когда тебе угрожает социопат, жаждущий убийств, – причем угрожает не только тебе, но и всему миру.

Однако очевидно, что Джексон лучше справляется с этим страхом, чем я, а может быть, все дело в том, что он уже давно научился жить с этой угрозой. Как бы то ни было, он улыбается мне неподдельной улыбкой, когда ему наконец удается сделать нашему снеговику лицо из камешков-глаз и морковки-носа.

– Теперь твоя очередь, – говорит он. – За тобой гвоздь программы. – И протягивает мне шапку.

Сейчас я впервые по-настоящему смотрю на нее – и, разглядев, смеюсь. И смеюсь. И смеюсь.

Потому что, возможно, это и не такой уж абсурд. Возможно, Джексон в самом деле ревнует меня к Флинту.

Джексон качает головой:

– Ну как, ты наденешь на него эту шапку или нет? – вопрошает он.

– Надену, надену. – Я подхожу к снеговику и нахлобучиваю на него шапку, затем отхожу назад, к Джексону, чтобы мы оба могли полюбоваться им.

– Ну, как он тебе? – спрашивает Джексон чуть погодя. И хотя он говорит это так, словно вот-вот отколет шутку, я слышу в его голосе едва ощутимую беззащитность. Едва ощутимую потребность в моем одобрении, которой мне никогда не приходило в голову от него ожидать.

И я поворачиваюсь, смотрю на нашего с ним кривобокого, скособоченного снеговика и, несмотря на холод, таю. Потому что, по-моему, наш снеговик прекрасен. Совершенно прекрасен.

Но вслух я этого не говорю. Я не могу этого сказать, потому что иначе я показала бы Джексону, что вижу больше, чем он может себе представить. Так что я просто высказываю то, что могу:

– Эта вампирская шапка выглядит очень мило.

Он улыбается до ушей.

– Да, я тоже так думаю.

И протягивает руку ко мне – как раз когда я сама собираюсь взять его за руку.

И у меня такое чувство, словно так и должно быть.

Впервые я позволяю себе подумать о том, что сказала Лия незадолго до того, как умереть, – что я пара Джексона. Я не очень-то понимаю, что это значит, но когда он прижимает меня к себе и мне передается его тепло, я не могу не думать, что, возможно, мне следовало бы это узнать.

Глава 65

Почему девушка не может просто быть счастлива?

Четыре дня спустя я наконец возобновляю учебу – на сей раз уже по-настоящему, включая домашнее задание по британской литературе и научно-исследовательскую работу по причинам ведовских процессов в Салеме, а также иду на свой первый сеанс психотерапии с доктором Уэйнрайт. К этому прибавляется еще и отработка практических занятий, которые я пропустила, когда психопатка-вампирша пыталась меня убить. Что, на мой взгляд, довольно несправедливо, но это не беда, ведь каждое утро, каждый обеденный перерыв и почти каждый вечер я могу проводить с Джексоном, которому отлично удается жить настоящим и не беспокоиться раньше времени из-за воображаемых проблем.

Сейчас мы вместе завтракаем в кафетерии и шутим по поводу последнего романа Луки, который, как приходится признать даже мне, представляет собой полный провал.

Я ем печенье с коричневым сахаром «Поп Тартс» – последнюю упаковку вишневых «Поп Тартс» схватила Мэйси, – а остальные члены Ордена из непрозрачных стаканов пьют предоставляемую школой лосиную кровь. Оказывается, вот для чего служат большие оранжевые охладители – для того, чтобы из них кормились вампиры.

Кэм пока не набрался храбрости, чтобы присоединиться к нам, но Мэйси надеется, что скоро это наконец произойдет. Я не так в этом уверена – репутация Джексона стала еще более устрашающей после того, как стало известно, что случилось с Лией, и теперь все стараются держаться от него на большем расстоянии, чем обычно. Я продолжаю твердить ему, что они бы немного расслабились, если бы он почаще улыбался, но пока что Джексон не прислушивается к моим советам. Лично я думаю, что это из-за того, что, по его мнению, чем больше они станут бояться, тем в большей безопасности буду я.

Мне, конечно, не обязательно с ним соглашаться, но должна признаться, что в последнее время все было на удивление тихо. Уже более недели никто из учеников не пытался ни отравить меня, ни принести в жертву. Это определенно рекорд, и я была бы очень рада, если бы это продлилось как можно дольше.

Предварительный звонок звенит как раз в то время, когда я допиваю свой чай, и, подняв взгляд, я вижу, что Джексон уставился на меня с чуть заметной улыбкой на губах.

– В чем дело? – спрашиваю я, взяв в руки обертку от печенья и пустую чашку.

– Да вот, просто смотрю на тебя. – Он наклоняется и запечатлевает поцелуй на уголке моего рта. – И гадаю: о чем ты думаешь?

– О тебе, – отвечаю я. – Как и всегда.

Рафаэль делает вид, что у него начинаются рвотные позывы.

– Не хочу никого обидеть, но не могли бы вы двое воздержаться от того, чтобы устроить нам всем скачок уровня сахара в крови.

– У вампиров организм перерабатывает сахар не так, как у обычных людей, – с усмешкой говорю я. – А значит, скачков уровня сахара у таких, как вы, просто не бывает.

– Только посмотри, что ты наделал, – вступает в разговор Мекай. – Сотворил монстра, одержимого исследованиями в области биологических наук.

– Это все наш библиотекарь, – сухо отвечает Джексон. – Амка каждый день выдает Грейс по пять книг.

– Послушай, если мне придется жить бок о бок с вампирами, то мне нужно узнать о них как можно больше. – Я встаю и задвигаю свой стул под стол. – Что может быть нормальнее желания выяснить побольше о тех, кто тебя окружает?

– Знаешь, что еще нормально? – спрашивает Джексон, наклонившись опять так, что его губы оказываются всего в нескольких дюймах от моих.

– Могу себе представить, – отвечаю я, поднимая лицо, чтобы наши губы могли встретиться.

– Только посмотри на нас, – шепчу я. – Мы с тобой и так нормальны.

Он царапает клыком по моей нижней губе и бросает на меня страстный взгляд.

– Почти нормальны.

– Надеюсь, что так оно и есть.

Он улыбается:

– Да, я тоже.

Он придвигается ко мне для еще одного поцелуя, от которого у меня кружится голова и дрожат колени, и я не могу не млеть. Вообще-то я никогда не любила публичных поцелуев и обнимашек, но Джексон заставляет меня идти против всех правил, и я уверена, что делаю то же самое с ним. Особенно если Лия была права и мы в самом деле пара.

Правда, этого я ему еще не говорила. Ведь отношения вызывают у этого парня страх. Если я скажу, что я его пара, то почти уверена, что он устроит такое землетрясение, что оно разрушит школу.

Мекай саркастически замечает, что ему надоело опаздывать на уроки из-за того, что кое-кто не может удержаться от поцелуев. Джексон показывает ему средний палец, но слова Мекая, видимо, не проходят даром, потому что он отстраняется от меня и тянется к моему рюкзаку.

– Пойдем. Я провожу тебя на урок.

– Ты не обязан это делать. – я смотрю на часы. – Ты опоздаешь на физику.

Он смотрит на меня, словно говоря: я тебя умоляю.

– Почему-то мне кажется, что пять минут они проживут и без меня.

Я не очень в этом уверена, но я достаточно люблю Джексона и знаю, что это значит, когда он вот так упрямо стискивает зубы, чтобы понимать, когда можно возражать, а когда нельзя. К тому же в том, что он проводит меня в класс, есть и дополнительный плюс – пока он будет рядом, никто не заденет мое все еще ноющее плечо или другие больные места.

Так что выиграем мы оба, думаю я.

По крайней мере, до тех пор, пока, выйдя из кафетерия, мы не проходим мимо небольшой группы драконов. Джексон игнорирует их, я пытаюсь следовать его примеру, но среди них стоит Флинт, и он силится привлечь мое внимание.

Я хочу проигнорировать его, правда хочу. Но, как я уже говорила Джексону на днях, какая-то часть меня понимает, почему он сделал то, что сделал. Нет, я не готова снова поджаривать вместе с ним маршмэллоу, но я не могу и ненавидеть его.

И игнорировать тоже.

Вместо этого я на пару секунд встречаюсь с ним взглядом. Его глаза широко раскрываются, и он смотрит на меня с той самой ухмылкой, которая прежде всегда вызывала у меня смех. На этот раз я не смеюсь, но, проходя мимо, чуть заметно улыбаюсь. Пока этого довольно.

Я, в общем-то, ожидаю, что Джексон что-то скажет по поводу того, что видел сейчас, но мы идем по коридорам все дальше, а он молчит. Надо полагать, я не единственная, кто учится искусству находить компромиссы, думаю я. И благодарно сжимаю его руку, но он в ответ только качает головой.

Это нормально. Так и должно быть.

Я знаю, Джексон все еще беспокоится – и будет беспокоиться и дальше – из-за того, что, пока мы вместе, я представляю собой мишень. И какая-то часть меня понимает, что он прав. Если мы останемся вместе, моя жизнь всегда будет под угрозой.

Но что бы он там ни думал, он не обязан оберегать меня. Я с самого первого дня знала, что в моей истории он не должен быть героем-спасителем. И я отношусь к этому спокойно.

Потому что теперь он улыбается так, как никогда не улыбался прежде. И смеется. А еще время от времени откалывает очень неудачные шутки. По мне, так тут и думать нечего – все это куда лучше безопасности, тем более что безопасность могут отнять у тебя в любой момент.

Кстати говоря…

– Послушай, ты так и не закончил ту шутку?

Мы останавливаемся в нескольких футах от двери моего класса отчасти для того, чтобы воспользоваться почти полной пустотой коридора, отчасти для того, чтобы не вспугнуть мою группу по изучению британской литературы.

– Какую шутку? – озадаченно спрашивает он.

– Ту, про пирата. Помнишь? Так что же сказал пират, когда ему стукнуло восемьдесят лет?

– Ах да. – Джексон смеется. – Он сказал…

Но мне так и не удается услышать соль этой шутки. Мое внимание привлекает вспышка за плечом Джексона. За нею сразу же появляется отвратительный и до ужаса знакомый мне черный дым. Я начинаю отходить назад, тяну Джексона за собой. Но уже поздно. Потому что, когда дым рассеивается, передо мной стоит фигура, которая может быть только Хадсоном Вегой, и, подняв огромный палаш, он целится прямо в голову Джексона.

Должно быть, Джексон видит ужас на моем лице, потому что начинает поворачиваться. Но меч уже занесен. Он не успеет даже увидеть угрозу, не говоря уже о том, чтобы отреагировать на нее.

Охваченная ужасом, я хватаю его за предплечья и дергаю к себе. Но, когда он падает вперед, мне становится ясно – из этого ничего не выйдет. Меч по-прежнему нацелен в него. На мгновение, всего на мгновение я вижу Джексона таким, каким он был минувшей ночью, когда мы лежали в кровати. Он наклонился надо мной, приподнявшись на локте, и сонно улыбался, а глаза его туманило желание.

Его волосы упали ему на лицо, и я отвела их в сторону, чтобы увидеть глаза… и впервые, когда моя рука скользнула по его шраму, он не вздрогнул. Не перестал улыбаться и не пригнул головы. Не отвернулся. А остался со мной. Остался в настоящем.

Раскрепощенный.

Счастливый.

Исцеленный.

И тут на меня снисходит озарение. Джексон не должен был стать героем-спасителем в моей истории… потому что в его истории спасительницей должна была стать я.

А потому в конце я делаю то единственное, что могу сделать. Обнимаю его и с силой разворачиваю нас, так что теперь к мечу обращена моя спина. И закрываю глаза, ожидая удара, о неизбежности которого знала всегда.

Глава 66

Она упорствовала[16]

– Джексон —

– Когда она вернется, Фостер?

– Не зн…

– Не говори мне этого опять. Не говори, что ты не знаешь, мать твою. – Я поворачиваюсь к библиотекарше и преподавателю биологии древних существ, которые сидят перед письменным столом директора школы, и громко заявляю: – Разве вы не должны разобраться в том, что здесь происходит, черт вас возьми? Какой смысл было ставить вас во главе этой школы, если никто не способен ответить на простой вопрос?

– Это отнюдь не простой вопрос, Джексон. – Директор школы щиплет себя за переносицу.

– Да нет же, простой. Только что Грейс была в моих объятиях, блокируя нападение Хадсона… – Мое горло сжимается при мысли о тех отчаянных, безумных мгновениях. О том, как она попыталась оттащить меня, а когда из этого ничего не вышло, бросилась между…

Я выбрасываю эту мысль из головы прежде, чем она сорвет с рельсов и меня, и весь этот разговор. Потому что, если я буду думать об этом сейчас, если буду думать о том, что она сделала… Земля под моими ногами дрожит, черт бы ее побрал. Единственное, что не дает мне стереть с лица земли всю эту чертову школу, – это сознание того, что этим я могу навредить Грейс.

Я делаю глубокий вдох и продолжаю:

– Только что она была здесь, со мной. А теперь Грейс… Грейс… – Я не могу это сказать. Не могу сказать, что она ушла, потому что, если я скажу это вслух, я уже не смогу взять эти слова обратно.

Если я скажу это вслух, то это станет правдой.

– Она была здесь, Фостер, – повторяю я. – Теплая, живая. А потом она… – Земля дрожит опять, и на сей раз я даже не пытаюсь ее сдержать.

Вместо этого я иду в угол, где стоит то, что осталось от Грейс, моей Грейс.

– Почему она не может просто взять и вернуться? – в который раз вопрошаю я. – Почему вы не можете заставить ее вернуться?

– Я знаю, как тебе тяжело, Джексон, – впервые вступает в разговор доктор Веракрус. – Нам тоже тяжело. Но мы не видели такого уже тысячу лет. Нам нужно время, чтобы понять, что пошло не так.

– У вас было четыре дня! Четыре дня. И вы не можете сказать мне ничего лучше! Как же я сумею достучаться до нее, если вы даже не можете сказать мне, что не так?

– Думаю, тебе придется принять, что ты не можешь достучаться до нее, – говорит Фостер, и сейчас я впервые замечаю, что вид и голос у него почти такие же грустные, как и у меня. – Думаю, нам придется признать, что она не вернется, пока не захочет этого сама.

– Я этому не верю, – хрипло отвечаю я, сжав руки в кулаки, чтобы не сорваться совсем. – Грейс не бросила бы меня вот так по доброй воле. Она бы не оставила меня.

– Все, что я прочла за последние четыре дня, говорит о том, что она может вернуться самостоятельно, – произносит Амка. – А раз так, то есть только два возможных варианта.

– Не говори этого, – предостерегаю ее я.

– Джексон…

– Я серьезно, Фостер. Не говори этого, мать твою. Грейс не умерла. Она не могла умереть.

Потому что, если это так, я не смогу не сломаться.

Не смогу удержаться от того, чтобы не смести эту чертову школу с лица земли. И если она сейчас во власти Хадсона… Если он делает ей больно… от одной мысли о том, на что он способен… и что ей, возможно, приходится терпеть… меня мороз продирает по спине. Если он причинил ей вред, я найду его. А затем подожгу, чтобы посмотреть, как он будет гореть.

– Она не умерла, – повторяю я им опять, глядя в ее прекрасное лицо. Ее глаза закрыты, как в ту последнюю секунду в коридоре, но это неважно. Мне нет нужды видеть ее глаза, чтобы знать, что она чувствует ко мне, – это ясно написано на лице. Она любит меня почти так же сильно, как я люблю ее.

– Если она не умерла – а я согласен с тобой, что это не так, – говорит доктор Веракрус, – то остается только одно объяснение: она сама решила не возвращаться.

– Вы не знаете это наверняка. Она могла попасть в ловушку, застрять…

– Мы знаем наверняка, – твердо напоминает мне Амка. – В своем каменном обличье горгульи не могут застрять. Если они не возвращаются в свою человеческую ипостась, значит, они этого не хотят.

– Это неправда. Хадсон что-то делает с ней. Он…

– Джексон, – прерывает меня голос Фостера, – неужели ты в самом деле думаешь, что Грейс вернула бы себе человеческое обличье, если бы считала, что это поставит Кэтмир под удар? – Директор школы смотрит на меня, и глаза его одновременно печальны и суровы. Как же мне не хочется, чтобы он сказал то, что думает, что думаем мы все. – Или поставит под удар тебя?

Меня пронзает боль, она сокрушает, опустошает меня. Я почти не могу думать, почти не могу дышать из-за мучительного сознания, что он прав. Что Грейс, возможно, страдает сейчас, в эту самую минуту, чтобы спасти меня.

Я рассказал ей про Хадсона, рассказал ей про мою мать. Она знает – необходимость убить его почти уничтожила меня. И если ее возвращение будет означать, что вернется и Хадсон и мне придется убить моего брать опять, то Грейс ни за что не станет этого делать. Она ни за что не допустит, чтобы я пережил это еще раз.

– Она спасает меня, да? – шепчу я так тихо, что едва слышу это сам.

Но Фостер слышит меня и кладет руку на мое плечо:

– Да, возможно, так оно и есть.

Не возможно, а точно. Потому что Грейс любит меня. Два раза она уже спасала меня. И я не сомневаюсь, что она останется запертой в камне столько, сколько будет нужно. Она останется запертой в камне столько, сколько понадобится для того, чтобы уберечь тех, кто ей дорог.

Она останется запертой в камне навсегда, если это нужно для того, чтобы спасти меня опять.

Когда это доходит до меня, мое сердце начинает бешено биться, руки трясутся, дыхание становится прерывистым, и мне едва удается удержаться на ногах.

Я не могу этого допустить. Я с таким трудом прожил эти четыре дня без нее. Прожить без нее вечность я не смогу.

На мгновение я позволяю себе вспомнить все мелочи, которые я так люблю в моей Грейс. Не обращая внимания на то, что каждое такое воспоминание надламывает меня еще больше.

Я вспоминаю, каким нежным становится ее взгляд, когда она касается меня.

Как суживаются ее глаза, когда она собирается призваться меня к ответу.

Как она смеется, когда выдает одну из этих своих ужасных шуток.

– Почему экзаменаторы не пускают за руль тупиц?

– Потому что машине не нужен еще один тормоз.

Это был плохой каламбур. Черт возьми, они все были плохими, но это было неважно, когда она хихикала, глядя на меня, такая гордая собой.

Как же мне ее недостает.

Недостает исходящего от нее аромата сахарных печений и клубники.

Недостает ее мягкости, того, как ее невероятно горячее тело всегда так идеально прилегает к моему.

Недостает ее кудряшек.

Когда я протягиваю руку на сей раз, то не для того, чтобы погладить ее волосы. А для того, чтобы положить ладонь на холодную каменную щеку, как всегда делала она, когда была со мной.

Я говорю Фостеру то, что, как я отчаянно надеюсь, услышит и Грейс:

– Я найду способ отделить ее от Хадсона. И остановлю или убью его, сделаю все, чтобы он больше не представлял угрозы – никогда и ни для кого.

– Возможно, этого будет недостаточно, Джексон, – говорит Амка. – Она может предпочесть…

– Этого будет достаточно, – заявляю я им. – Потому что она любит меня. Потому что знает – я не смогу без нее жить.

Я подаюсь вперед, прижимаюсь лбом к ее лбу – одну секунду, две.

– Я найду способ остановить его, Грейс. Клянусь. И тогда ты вернешься ко мне. Потому что ты мне нужна. Мне необходимо, чтобы ты вернулась ко мне, вернулась домой.

Я закрываю глаза и проглатываю все остальные слова, которые мне хочется сказать. Потому что это неважно. Все неважно без Грейс.

Она должна вернуться. Потому что, если она не вернется, это разобьет меня вдребезги. И я не уверен, что на сей раз мне хватит сил удержаться от того, чтобы не забрать с собой весь мир.

Конец первой книги

Но подождите – есть еще кое-что. Прочтите три эксклюзивных главы, написанных от лица Джексона. И уже ничего не будет прежним.

Ты думаешь, что ты принц, только если у тебя есть башня

– Джексон —

Поверить не могу, что Фостер это сделал. Просто не могу. Я каждый долбаный день, каждый долбаный час стараюсь изо всех сил, чтобы все это не превратилось в тотальный бардак, а Фостер берет и творит вот такое. Невероятно.

– Это она? – спрашивает Мекай с дивана, стоящего за моей спиной.

Я смотрю на девушку, слезающую со снегохода перед фасадом школы.

– Да.

– И что ты о ней думаешь? – вступает в разговор Лука. – Как она выглядит? Хорошая наживка?

– Она выглядит… изможденной. Это видно по тому, как она склоняет голову, снимая шлем. По тому, как ссутулены ее плечи. По тому, как она смотрит на ступеньки крыльца, словно они являют собой самое большое препятствие, которое она когда-либо видела в жизни. Она измождена и… сломлена, опустошена?

– Что? – Сзади ко мне подходит Байрон и смотрит поверх моего плеча. – Беззащитной, – бормочет он, помолчав.

Да, именно это слово я и искал. Она выглядит беззащитной. Что, несомненно, делает ее отличной наживкой. Это также заставляет меня чувствовать себя скверно, чертовски скверно. Как я могу использовать девушку, которая уже и без того выглядит так, будто жизнь наносила ей один удар за другим?

С другой стороны, как я могу позволить себе этого не делать? Что-то происходит. Что-то важное. И хреновое. Я это чувствую, как и остальные члены Ордена. Мы уже несколько дней пытаемся выяснить, в чем тут суть, но никто не желает ничего говорить… во всяком случае, нам. А поскольку мы не хотим наседать, чтобы те, кто собирается устроить нечто, обещающее стать грандиозной катастрофой, не бросились в кусты и не затаились, нам конец, если мы не найдем наживку, на которую они клюнут.

– Беззащитная – это хорошо, верно? – замечает Лайам, говоря, как типичный говнюк.

Я сердито смотрю на него и вижу, что он берет термос с кровью из мини-холодильника, стоящего внизу одного из моих книжных шкафов, поднимает его, словно извиняясь, затем объясняет:

– Я хочу сказать, что это убаюкает того или тех, кто за всем этим стоит, усыпит их бдительность.

– Или же благодаря этому им будет легче ее убить, – говорит Рафаэль. Его слова небрежны, но в тоне нет ни следа небрежности. Это и неудивительно, ведь он питает слабость к девам, попавшим в беду. И он единственный, кто с самого начала выступал против этого плана.

Но я не знаю, что еще можно сделать. Я не могу игнорировать то, что происходит под спудом. Только так можно предотвратить еще одну войну… или что-то похуже.

Я поворачиваюсь и вижу, что она поднялась по лестнице на крыльцо, но впечатление такое, словно она вот-вот свалится вниз. Мне хочется увидеть ее лицо, но она так укутана, что я могу рассмотреть только похожие на штопоры кудряшки, выглядывающие из-под ее ярко-розовой шапки.

– И что же ты собираешься делать? – спрашивает Мекай. – Что ты ей скажешь?

Понятия не имею. Я знаю, что планировал ей сказать. Что я должен ей сказать. Но иногда от того, что ты должен сделать, очень далеко до того, что получается по факту. Этому меня научил Хадсон… и моя мать.

А потому вместо того, чтобы ответить моему лучшему другу, я спрашиваю:

– Что еще мне нужно узнать?

– Джексон… – начинает Рафаэль, но я взглядом заставляю его замолчать.

– Что еще?

– Драконы вернулись в туннели, – сообщает Лука, говоря со своим раскатистым испанским акцентом, из-за которого кажется, будто все не так скверно, как есть на самом деле. – Я не разобрался, что у них на уме, но разберусь.

– А волки?

Лайам саркастически смеется:

– Дни меняются, а эти говнюки – нет.

– И так будет всегда, – говорит Мекай, ударяя кулаком в кулак Лайама.

– Да, они не изменятся никогда, – соглашаюсь я. – Но не появилось ли в их поведении что-нибудь необычное, о чем мне бы следовало знать?

– Ничего, кроме воя на луну. – Байрон все еще смотрит в окно, и я знаю, что сейчас он думает о Вивьен. – Когда ты собираешься что-нибудь предпринять?

– Они же волки, Бай. Для них выть на луну – это обычное дело, – отвечаю я.

– Ты знаешь, о чем я.

Я и правда это знаю.

– Они никому не причинят вреда, так что история с Вивьен не повторится. Коул дал мне слово.

– Ага. – Он фыркает: – Как будто Коулу можно доверять. Или его шелудивым псам.

С тех пор прошло пять лет, но для вампира это ничто. Особенно когда речь идет о потере твоей пары.

– Она заходит внутрь, – бормочет Байрон, и быстрый взгляд на парадные двери школы говорит мне, что так оно и есть. Розовой шапки и девушки, которой она принадлежит, нигде не видно.

– Я вернусь, – говорю я им, сняв красную толстовку с капюшоном с надписью «Кэтмир», которую носил весь день, и бросив ее на спинку ближайшего стула. Ведь ничто так не устрашает новеньких, как фуфайка с названием школы.

Я спускаюсь по лестнице, перескакивая через две ступеньки. Понятия не имею, что я сейчас сделаю – и сделаю ли что-то вообще, – но я хочу посмотреть на новенькую. Выяснить, каких неприятностей от нее можно ждать. Потому что я знаю точно – неприятности будут.

Это чувство усугубляется, как только я вижу, что новенькая стоит одна спиной к лестнице и кто угодно может подобраться к ней незаметно, пока она разглядывает шахматный столик, наполовину скрытая нишей, находящейся внизу.

Какого черта? Она здесь всего пару минут, а Мэйси и Фостер уже оставили ее совсем одну? В таком месте, где к ней может подойти любой?

Где любой может к ней пристать… или сделать что-нибудь похуже.

Собственно говоря, я не успеваю спуститься по лестнице даже наполовину, когда вижу, что к ней направляется Бакстер, причем глаза его горят, клыки блестят.

Я делаю ему знак и устремляю на него взгляд, ясно приказывающий отвалить. Не потому, что меня действительно волнует, если он выпьет из этой маленькой человеческой девицы всю кровь – а она действительно маленькая, росту в ней всего пять футов четыре дюйма[17], а потому что есть правила. И одно из этих правил гласит, что нельзя сжирать племянницу директора школы. А жаль, ведь от нее так приятно пахнет. Да, я чувствую едва ощутимый резкий запах, возникший после того, как она много часов провела в дороге, но он не перебивает исходящих от нее ароматов жимолости и ванили.

Интересно, какой у нее вкус.

Но поскольку о том, чтобы пить ее – всю ее кровь или только немного, – не может быть и речи, я заталкиваю эту мысль в глубины моего сознания и преодолеваю оставшуюся часть лестницы одним прыжком.

Она по-прежнему ничего не замечает, и я невольно начинаю гадать, в чем тут дело. Ей что, жить надоело, или она просто на редкость ненаблюдательна?

Надеюсь, что причина заключается не в первом, а во втором, потому что, если бы речь шла о первом, это определенно затруднило бы дело. Особенно здесь, в Кэтмире, где в настоящее время, как мне кажется, все почти утратили связь с цивилизацией. Включая и меня самого.

Я подхожу к ней сзади и вижу, что она берет со столика шахматную фигуру и начинает вертеть ее в руках, как будто это самая интересная штука на свете. Мне становится любопытно, и я смотрю поверх ее плеча, желая разглядеть, что именно кажется ей таким занятным. Но, увидев, на какую фигуру устремлен взгляд – это моя драгоценная матушка во всей своей красе, – я не могу не податься немного вперед, дабы предостеречь:

– На твоем месте я был бы с ней осторожен. Она умеет больно кусаться.

Она вздрагивает, как будто я и впрямь укусил ее, а не предостерег. Стало быть, дело все-таки в обыкновенной ненаблюдательности, а не в том, что ей надоело жить. Что ж, и на том спасибо.

Я хочу предупредить ее, чтобы она ни к кому не поворачивалась спиной, но прежде, чем успеваю что-то произнести, она резко поворачивается ко мне лицом. И когда наши взгляды встречаются, я начисто забываю, что хотел сказать.

Потому что ни хрена себе.

Она совсем не такая, как я ожидал.

Как и все люди, она хрупка. Достаточно одного движения моей руки или клыков – и она умрет. И проблема была бы решена, если, конечно, не считать того, что Фостер бы поднял ужасный срач.

Но когда она смотрит на меня удивленными глазами цвета расплавленного молочного шоколада, я думаю не о том, чтобы убить ее, а о том, какой мягкой выглядит ее кожа.

О том, как мне нравится, как ее кудряшки обрамляют лицо в форме сердечка.

О том, на что больше похожа россыпь веснушек на ее левой щеке: на цветок или на звезду.

И конечно же, о том, каково это – вонзить зубы в это вот место под ее ухом.

О том, как бы мог звучать ее голос, когда она попросит меня это сделать.

Каково будет приникнуть к ней, когда она предложит мне себя.

Какова она будет на вкус… Если так, как она пахнет, боюсь, я не смогу остановиться. А я всегда могу остановиться.

От этих мыслей мне становится неуютно, ведь я спустился сюда только для того, чтобы посмотреть на нее и удостовериться, что она не доставит нам новых неприятностей, когда все и так идет наперекосяк. И что же – я вдруг начинаю думать о том…

– Кто умеет больно кусаться? – Ее дрожащий голос прерывает ход моих мыслей и заставляет меня перевести взгляд с нее на шахматный столик… и на фигуру, которую она уронила, когда я с ней внезапно заговорил.

Я наклоняюсь, подбираю с пола королеву вампиров – хотя мне совсем не хочется к ней прикасаться – и показываю ее племяннице Фостера, этой самой Грейс:

– По правде говоря, она далеко не милашка.

Грейс непонимающе смотрит на меня:

– Это же просто шахматная фигура.

Ее растерянность забавляет меня – как и то, что она старается сделать вид, будто не боится меня. Ее напускная храбрость могла бы обмануть кого-то другого, но не меня. Ведь я чую ее страх… а также что-то еще, что заставляет меня насторожиться.

– Ну и что с того? – спрашиваю я, потому что дразнить человека – это так прикольно.

– А то, что это всего лишь шахматная фигура, – отвечает она и впервые набирается смелости взглянуть мне в глаза. Что нравится мне куда больше, чем следовало бы. – Вырезанная из мрамора, – продолжает она, немного помолчав. – Она никого не может укусить.

Я наклоняю голову, как бы говоря: почем знать?

– Есть тьма чудес на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим. – Если учесть, что мы сейчас в полной жопе, небольшая цитата из «Гамлета» прозвучит более чем уместно.

– На небе и земле, – отвечает она.

Я выгибаю бровь. Она не только знает эту цитату, но и не боится указать мне на мою так называемую ошибку.

– Цитата звучит так: «Есть тьма чудес на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим».

– В самом деле? Пожалуй, моя версия нравится мне больше.

– Несмотря на то что она неверна?

– Именно потому, что она неверна. – Она явно изумлена. Что забавляет меня, а также беспокоит. Ибо это значит, что мое первое впечатление подтвердилось – она и вправду ненаблюдательна. Не говоря уже о том, что она пребывает в полнейшем неведении. А стало быть, либо ее здесь прикончат, либо она станет причиной войны. Либо случится и то и другое.

Я не могу этого допустить… ради нас всех. Только не после того, как я столько сделал и стольким пожертвовал для того, чтобы предотвратить такую войну.

– Мне надо идти. – Ее глаза широко раскрыты, голос стал высоким и немного писклявым.

Это становится последней каплей, ведь если новенькая не может выдержать простой беседы со мной, хотя я веду себя с ней как пай-мальчик, то как она сможет продержаться здесь хотя бы один день?

– Да, надо, – говорю я, показывая кивком на комнату отдыха для учеников – и выход из школы. – Дверь вон там.

На ее лице мелькает оторопь.

– То есть ты хочешь сказать мне «скатертью дорога»?

Я пожимаю плечами и даю ей ответ, который гарантированно заставит ее бежать отсюда со всех ног. То, что этот ответ выставит меня полным козлом, не так уж важно. Я стану о нем жалеть, а она никогда не узнает, почему я ответил ей именно так.

– Если ты уедешь и оставишь эту школу, мне пополам, как ты истолкуешь мои слова. Я предупреждал твоего дядю, что тут тебе будет небезопасно, но ты ему, видимо, не очень-то дорога.

Выражение неуверенности на ее лице сменятся гневом.

– Да кто ты вообще такой? Здешний записной недоброжелатель?

– Недоброжелатель? Поверь мне, здесь тебе не светит более доброжелательный прием.

– Значит, вот оно, да? – Она поднимает брови и раскидывает руки. – Это и есть ваше «добро пожаловать на Аляску»?

Ее сарказм не только удивляет меня, но и интригует… чего я не могу допустить. А потому рявкаю:

– Скорее, добро пожаловать в ад. А теперь вали отсюда. – Эти мои слова рассчитаны на то, чтобы напугать ее до смерти, но они также обращены и ко мне самому.

Однако мое предостережение не срабатывает – оно не действует ни на меня, ни на нее. Она не затыкается и не сбегает. Вместо этого она просто задирает свой красивый носик, смотрит на меня свысока и вопрошает:

– Ты ведешь себя, как козел, потому что у тебя в жопе застряла палка? Или же всегда бываешь таким обаяшкой?

Меня берет оторопь. Никто еще не говорил со мной подобным образом. Никогда. Тем более какая-то человеческая девица, которую я мог бы убить всего лишь силой мысли. Вместе с оторопью приходит и досада. Потому что я пытаюсь спасти ее жизнь, а она настолько непонятлива, что не может взять этого в толк.

Мне надо, чтобы она поменяла свое отношение к тому, что происходит вокруг, причем поменяла его как можно скорее. Сузив глаза, я рычу:

– Если это все, на что ты способна, то здесь тебе не продержаться и часа.

Она приподнимает брови:

– И что же случится потом?

– Тебя сожрут. – Это же элементарно.

– Да ну? Ты в самом деле так думаешь? – Она закатывает глаза. – Знаешь что? Выкуси!

Если бы она только знала, как мне хочется сделать именно это – хочется ее укусить. Чем больше она сердится, тем лучше пахнет. Не говоря уже о том, как хорошо она смотрится с этими своими раскрасневшимися щеками и вдвое участившимся пульсом, бьющимся в подключичной ямке.

– Это вряд ли, – говорю я, чувствуя, что от этого быстрого биения ее сердца у меня текут слюнки, а клыки вот-вот начнут удлиняться.

Мне хочется отведать ее. Хочется ощутить мягкость ее тела, приникшего к моему, пока я пью кровь. Пью и пью – но я обрываю эту мысль. Заставляю себя смерить ее презрительным взглядом и сказать:

– Думаю, из тебя не вышла бы даже закуска.

Я придвигаюсь к ней ближе, желая во что бы то ни стало устрашить ее и заставить уехать отсюда до того, как разверзнется ад и на нее обрушится беда.

– Но, быть может, вышел бы быстрый перекус. – Я резко щелкаю зубами и изо всех сил стараюсь не обращать внимания на трепет, пробегающий по ее телу от этого звука.

Это нелегко, чертовски нелегко, я не думал, что это будет так трудно. Особенно когда она не сдает назад, как сделал бы на ее месте любой другой. И вместо этого спрашивает:

– Да что с тобой? Чего тебе не хватает?

Черт. Я едва не разражаюсь смехом.

– Не воображаешь ли ты, что у тебя в запасе есть несколько веков жизни?

– Послушай, тебе вовсе необязательно быть таким…

Позади меня подошли поближе враги и обратились в слух. Нет, они не настолько глупы, чтобы оказаться слишком уж близко, но я чувствую – они стоят сразу же за углом. Прислушиваются. Ждут. Разрабатывают планы.

Это уже чересчур. Пора пугать ее всерьез.

– Не указывай мне, каким я должен быть, а каким не должен, – рычу я. – Тем более что ты понятия не имеешь, во что ввязалась.

– О, только не это! – Она изображает испуг. – Это и есть та часть повествования, в которой ты рассказываешь мне про больших и страшных чудовищ, которые обитают в больших и страшных дебрях Аляски?

Черт возьми, она меня поражает. Да, меня чертовски раздражает, что она не воспринимает моих предостережений всерьез, но как ее можно винить, если ей известно только то, что говорю ей я? Собственно, меня весьма впечатляет, что она не сдает своих позиций – не многие люди способны на такое, когда имеют дело со мной.

А посему я отвечаю:

– Нет, это та часть повествования, когда я показываю тебе больших и страшных чудовищ, которые обитают здесь, в этом замке. – Я делаю шаг вперед, сведя на нет ее попытку немного отодвинуться от меня.

Она должна понять, что, если будет разгуливать тут, ведя себя так вызывающе, ей не избежать последствий. Пусть она лучше узнает это от меня, чем от одного из человековолков, которые норовят сначала пустить в ход когти, а вопросы задавать уже потом.

Должно быть, она видит, что у меня на уме, поскольку, дрожа, делает шаг назад. Потом еще шаг. И еще.

Но я иду одновременно с ней, делая шаг вперед при каждом ее шаге назад, пока она не оказывается прижатой к краю шахматного столика. Теперь ей уже некуда отходить.

Мне необходимо напугать ее, заставить бежать отсюда как можно дальше и как можно быстрее. Но чем ближе я к ней подхожу, тем больше мое тело подается к ее телу и тем меньше мне хочется нагонять на нее страх, чтобы заставить уехать.

Мне так сладко прижиматься к ней, и от нее так чудесно пахнет, что очень трудно сосредоточиться и держать в фокусе конечную цель. А когда она двигается и ее тело касается меня опять и опять, мне становится трудно даже просто помнить, в чем заключается эта самая конечная цель.

– Что ты… – У нее перехватывает дыхание. – Что ты делаешь?

Я отвечаю не сразу – потому что ответа у меня нет. Я делаю что-то не то. Что-то не то. Но это неважно, когда она здесь, передо мной, и в ее карих глазах светится множество самых разных эмоций, пробуждающих во мне чувства, которые я не подпускал к себе уже давным-давно.

Но ни одно из них не содержит в себе такой ответ, который мне нужно дать ей сейчас. Мне вообще не следует об этом думать. А потому вместо того, чтобы сказать то, что я хочу, я беру в руку одну из шахматных фигур, изображающих драконов. Затем показываю ее ей и отвечаю:

– Ты сама хотела посмотреть на чудовищ.

Она почти не смотрит на фигуру. Вместо этого насмешливо бросает:

– Я не испытываю страха перед трехдюймовым драконом.

Глупая девчонка.

– А следовало бы.

– Да ну? – Ее голос звучит сдавленно, и мне кажется, что она начинает понимать, что к чему. Правда, сейчас от нее не исходит запах страха. Напротив, она пахнет так, что… Черт возьми, нет. Я не стану об этом думать, как бы я того ни хотел.

И вместо этого я отстраняюсь. И смотрю, как она начинает психовать, когда повисшее между нами молчание затягивается все больше и больше.

В конце концов я прерываю молчание и разряжаю нарастающее между нами напряжение, потому что знаю, что сама она этого не сделает.

– Если ты не страшишься зловещих ночных тварей, то чего же ты тогда боишься вообще? – Сказав это, я делаю над собой неимоверное усилие и притворяюсь, будто мне совсем не важно, каким будет ее ответ.

Во всяком случае, до тех пор, пока она не говорит:

– Мало чего. Человек мало чего боится, если он уже потерял все, что для него имело значение.

Я замираю, потому что ее слова действуют на меня, как глубинные бомбы – они вонзаются в меня глубоко-глубоко и взрываются с такой силой, что я боюсь, как бы не сорваться прямо здесь и сейчас, у нее на глазах. Душевная боль, которая, как мне казалось, давно уже осталась в прошлом, пронзает меня, рвет на куски. И я чувствую, что кровоточу опять, хотя мне казалось, что из меня уже вытекло все, что я только мог потерять.

Я подавляю в себе это чувство. И не могу понять, почему оно не уходит, почему оно все еще здесь, передо мной, пока до меня не доходит, что боль, которую я вижу сейчас, – это ее боль.

Ужасно сознавать, что она страдает от таких же ран, какие жизнь нанесла и мне, даже если ее шрамы и отличаются от моих. И поскольку теперь я знаю это и признаю, мне становится еще труднее отступить, сдать назад. Становится почти невозможно сделать то, что я должен сделать.

И вместо этого я протягиваю руку и беру одну из ее кудряшек. Они нравятся мне, потому что в них столько жизни, столько энергии, столько радости, что прикосновение к ним заставляет меня забыть все причины, по которым нельзя позволить ей остаться здесь, среди нас.

Я тяну кудряшку на себя и смотрю, как она сама собой оборачивается вокруг моего пальца. Она шелковистая, прохладная и немного жесткая на ощупь, но прикосновение к ней согревает меня так, как ничто не согревало уже давным-давно. По крайней мере до тех пор, пока Грейс не поднимает руки и не толкает меня в плечи.

Но я все равно не отхожу назад. Не могу. По крайней мере до тех пор, пока она не шепчет:

– Пожалуйста.

Проходит секунда – а может быть, две, три, пока я наконец не собираю волю в кулак, чтобы сделать шаг назад. Пока наконец не нахожу в себе достаточно сил для того, что отпустить ее кудряшку, пока не разрываю эту связь.

Досадуя на самого себя, на нее, на всю эту невозможную ситуацию, я зарываюсь пальцами в свои волосы. И тут же жалею об этом, когда ее взгляд устремляется на мой шрам. Я ненавижу этот чертов шрам – мне ненавистны и причина его появления, и еще более то, что он являет собой.

Я отвожу глаза. И пригибаю голову, чтобы мои волосы опять легли на лицо.

Но уже слишком поздно.

Я вижу это по ее лицу, по ее глазам.

Слышу это по дыханию, пресекшемуся в ее горле.

Чувствую по тому, как она подается ко мне, впервые вместо того, чтобы податься назад.

И когда она поднимает руку и накрывает своей мягкой ладонью мою пересеченную шрамом щеку, мне приходится сделать над собою усилие, чтобы не оттолкнуть ее. И не бежать так быстро и так далеко, как я только могу.

Только осознание парадоксальности этой ситуации мешает мне бежать прочь. Мысль о том, что я явился сюда для того, чтобы устрашить Грейс, заставив бежать отсюда ради ее же безопасности, а теперь я подумываю о том, чтобы бежать самому ради моей собственной.

Но затем наши взгляды встречаются, и она завораживает, полностью покоряет меня мягкостью и силой своих глаз, пока ее большой палец гладит меня по щеке опять, опять и опять.

За мою долгую, слишком долгую жизнь я еще никогда не чувствовал ничего подобного, и ничто – ничто – не могло бы теперь заставить меня разорвать эту связь.

Во всяком случае, до тех пор, пока она не шепчет:

– Мне так жаль. Должно быть, это было ужасно больно.

От звука ее голоса и скольжения ее большого пальца по моей коже меня пронизывает электрический разряд. И каждое мое нервное окончание кричит от мощного возбуждения, экстаза, ибо мне на ум приходят два слова, опять, опять, и опять.

Моя пара.

Эта девушка, эта хрупкая и слабая человеческая девушка, чья жизнь сейчас висит на волоске, и есть моя пара.

На минуту я позволяю себе погрузиться в это знание, погрузиться в нее. Закрыв глаза, я прижимаюсь щекой к ее ладони, делаю долгий судорожный вдох и пытаюсь представить себе, каково это – быть любимым вот так. Беззаветно, безоговорочно, безоглядно. Представить себе, каково это было бы – построить жизнь с этой умной, язвительной, храброй и измученной девушкой.

Ничто никогда еще не казалось мне таким прекрасным.

Но вокруг находятся люди, они смотрят на нас – смотрят на меня, – и я не могу допустить, чтобы это продолжалось. А потому я делаю то единственное, чего не хочу делать, то единственное, против чего кричит каждая клеточка моего тела. Я отодвигаюсь от нее, впервые по-настоящему отступаю назад с тех пор, как спустился по этой лестнице, после чего, как мне теперь кажется, прошла целая жизнь.

– Я совсем тебя не понимаю. – Это не те слова, которые я должен произнести, но сказать мне приходится именно их.

– Есть тьма вещей на небе и в аду, Гораций, не снившихся философам твоим, – отвечает она, нарочно повторив переиначенную мною цитату с улыбкой, которая пронзает меня насквозь.

Я мотаю головой в тщетной попытке разогнать наполняющий ее туман.

– Если ты не уедешь отсюда…

– Я не могу уехать, – перебивает меня она. – Мне просто некуда ехать. Мои родители…

– Погибли. Я знаю. – Внутри меня клокочет дикая ярость – за нее, за то, что она выстрадала, и за все то, что я хочу для Грейс сделать, но не могу. – Что ж, ладно. Если ты не намерена уезжать, то тебе надо будет выслушать меня очень-очень внимательно.

Ее глаза растерянно округляются.

– Что ты имеешь в ви…

– Не поднимай головы. Не смотри слишком пристально ни на кого и ни на что. – Я подаюсь вперед, пока мои губы не оказываются у самого ее уха, борюсь с инстинктами, рвущимися наружу с каждым вдохом и каждым выдохом, которые делаем мы оба. И заключаю: – И всегда, всегда будь предельно осторожна.

Прежде чем она успевает ответить, по вестибюлю к нам приближаются Фостер и Мэйси. Она поворачивается к ним, и я делаю то, что должен сделать, делаю то единственное, что могу сделать в этих ни с чем не сообразных обстоятельствах. Я быстро перемещаюсь к лестнице – эта быстрота помогает мне притвориться, будто каждый шаг прочь от нее не ранит меня, как зазубренное разбитое стекло.

Я планирую вернуться в мою комнату, но не дохожу до нее. Вместо этого я останавливаюсь сразу за углом и слушаю ее голос, пока она разговаривает с Фостером. Нет, не слова, а только ее голос, потому что не могу насмотреться и наслушаться вдосталь.

Очень скоро мне придется от этого отказаться.

Очень скоро мне придется держаться от нее как можно дальше. Потому что если для нее было опасно оказаться в роли наживки, то это ничто по сравнению с опасностью, которая будет грозить человеку, являющемуся парой вампира. И не просто какого-то там вампира, а такого, который держит в своих руках судьбу мира.

Достаточно одного горячего вампира, чтобы победить в игре в снежки

– Джексон —

Я смотрю, как Грейс вместе с Флинтом и Мэйси выходит за дверь, и говорю себе отойти. Говорю себе, что мне не о чем беспокоиться. Что с ней все будет хорошо. Но, говоря это, я знаю, что все равно отправлюсь вслед за ними.

Все равно отправлюсь за ней.

Теперь они идут по снегу, двигаясь достаточно медленно для того, чтобы любой хищник, которому захочется их догнать, мог бы легко это сделать – даже если будет неспешно идти задом. Я жду, чтобы Флинту надоело, чтобы он начал торопить Грейс, но он этого не делает. Вместо этого он идет рядом с ней, смеясь над тем, что говорит она, и вызывая смех у нее.

Этого достаточно, чтобы у меня закипела кровь, поскольку он пытается очаровать не кого-нибудь, а мою пару. И не просто мою пару, а мою пару, которую он, вполне вероятно, хочет убить. Нет, нельзя сказать, что от этой мысли у меня закипает кровь, напротив, от нее все во мне леденеет, каждый мой нерв застывает от ужаса – и ярости, такой холодной, что она обжигает, как лед.

Несмотря на мою решимость оставаться незамеченным, я подхожу к ним ближе. Внутри меня звучит набат, заставляя нарушить все правила, которых я придерживался весь минувший год. Заставляя меня делать вещи, о которых при нормальном ходе вещей я бы даже не подумал.

Хотя, с другой стороны, в минувшем году мне пришлось делать то, чего я не мог даже вообразить. То, чего я не пожелал бы никому, даже монстру вроде меня самого. И вот я иду по снегу за моим бывшим другом, пытаясь понять, что именно у него на уме.

Было время, и не так уж давно, когда я безоговорочно ему доверял, время, когда он так же относился ко мне. Но это было давным-давно – если говорить о событиях, а не о годах. А теперь… теперь я не готов доверить ему даже проведение обыкновенной игры в снежки.

Не говоря уже о том, чтобы доверить ему мою пару.

Они трое наконец доходят до поляны, где их ждут все остальные. Я остаюсь среди деревьев, глядя, как Флинт заходит в середину толпы. Он отпускает несколько шуток, так что все расслабляются, затем излагает самые нелепые правила игры, какие только можно себе представить, – мне ли этого не знать. Ведь мы вместе придумали их несколько лет назад, когда я все еще хотя бы делал вид, будто я такой же, как все.

Грейс не сводит с него глаз. Это действует мне на нервы… и этого более чем достаточно, чтобы заставить меня чувствовать себя чем-то вроде нежеланного ухажера. Я здесь только потому, что все мои инстинкты кричат о том, что тут что-то не так, что над моей парой нависла опасность, но мне все равно нелегко оправдаться перед самим собой, когда я вот так слежу за ней из-за дерева, как какой-нибудь извращенец. Тем более что она, похоже, полностью поглощена другим.

Минуту, всего лишь минуту я подумываю о том, чтобы вернуться в школу. Но тут Флинт заканчивает излагать правила игры и, схватив Грейс и Мэйси за руки, бежит прочь. Когда они останавливаются, Флинт смеется каким-то словам Грейс, наклоняется к ней, и меня охватывает ярость.

Мне приходится напрячь всю свою волю, чтобы остаться на месте, мои кулаки сжимаются, нервы напряжены, пока я пытаюсь уразуметь, в какую игру играет Флинт. И игра ли это вообще.

Он что-то шепчет на ухо Грейс, но я стою слишком далеко от них, чтобы что-то расслышать, несмотря на то, что все мои чувства обострены. А когда его мерзкие губы почти касаются узкой полоски незакрытой кожи в верхней части ее щеки, я чувствую, как мои клыки резко вырастают.

Я внезапно оказываюсь намного, намного ближе к ним, хотя и не помню, чтобы я сознательно принимал решение приблизиться, и в моем мозгу проносятся мысли об убийстве и кровопускании.

Я заталкиваю их в самый дальний угол моего сознания и притворяюсь перед самим собой, будто не слежу за каждым движением Флинта, словно хищник, собирающийся атаковать свою жертву.

– Успокойся, – говорит мне Мекай, стоящий за деревом в нескольких ярдах от меня. И я впервые радуюсь тому, что он и остальные не позволили мне отправиться сюда одному. Якобы для того, чтобы защитить меня – они всегда так говорят, – но теперь я не могу не гадать, не для того ли друзья пошли со мной, чтобы также защитить всех остальных.

Черт, черт. Я закрываю глаза и провожу рукой по своему лицу. Когда я думаю о Грейс, мне надо сделать усилие и взять себя в руки… причем быстро. Потому что, хотя Вселенная и решила, что Грейс и есть моя пара, это ничего не значит, если с этим не согласна она сама. А характер у Флинта куда легче, чем у меня, так что неудивительно, что, говоря с ним, она смеется так весело и беззаботно.

Мне надо отойти назад и, возможно, обуздать эту мою чертову жажду крови.

Но вот начинается игра, и Грейс, Мэйси и Флинт бегут к деревьям, стоящим на другой стороне поляны. Я им не мешаю, полный решимости вести наблюдение отсюда. Но поскольку, когда речь идет об этой девушке, я, похоже, не в силах владеть собой, моей решимости хватает только секунд на пять, после чего я иду за ними, но иду украдкой, поскольку мне совсем не хочется объяснять кому-то, что я тут делаю, тем более что я точно не знаю этого и сам.

Я обхожу группу ведьм и ведьмаков, которые даже не дают себе труда лепить снежки. Вместо этого они пытаются обстреливать друг друга потоками снега, что кажется мне занятием бесплодным, но очень прикольным. Во всяком случае, до тех пор, пока ведьма по имени Вайолет не ухитряется метнуть в своих противниц столько снега, что засыпает их с головой.

Они визжат, пытаясь выбраться наружу, и я невольно ухмыляюсь, незаметно крадясь мимо. Похоже, их заклинания не столь уж и бесплодны, думаю я.

Теперь Грейс находится через несколько деревьев от того места, где стою я, она лепит снежки, создавая тот арсенал, о котором ей говорил я. Она смеется, это приятный звук, веселый, и я улыбаюсь, несмотря на то, что смеется она благодаря этому чертову дракону. Здорово, что ей сейчас весело и хорошо.

Я хватаюсь за сук и, раскачавшись, оказываюсь наверху. Это можно сделать быстро, и это куда веселее, чем левитировать, используя телекинез. А когда я залезаю на верхушку дерева, передо мной открывается вся картина игры в снежки.

Несколько волков все еще находятся на поляне, один за другим с силой швыряя друг в друга снежки. Ведьмы и ведьмаки обрушивают с веток ближайшего дерева снег и сосульки на голову каждого, кто достаточно глуп, чтобы пройти под ним. А драконы, оставаясь вне схватки, накапливают снежки, как они копят драгоценные камни в туннелях под школой. Это, разумеется, наиболее прагматичный подход – в скором времени они накопят достаточный арсенал для того, чтобы выбить из игры любого, кто подойдет к ним близко, но я бы погрешил против истины, если бы стал отрицать, что более всего мне импонирует подход ведьм. Высыпать на голову каждого, кто проходит мимо, целую кучу снега – это оригинально, и на это чертовски весело смотреть.

Неподалеку от меня слышится крик – это голос Грейс, и я сразу же сосредоточиваюсь на ней. И улыбаюсь, как дурак, глядя, как она пытается вытереть лицо, покрытое снегом. Флинт протягивает руку, помогает ей очистить шарф, и его пальцы оказываются слишком близко от открытой кожи ее щек, похожей на лепестки цветка. Той самой кожи, к которой я мечтаю прикоснуться с тех пор, как она приложила ладонь к моему лицу.

А когда она смотрит на него, засмеявшись и встряхнув кудрями под ярко-розовой шапкой, я невольно издаю низкий рык. Этот звук вырывается у меня еще до того, как Флинт отдает ей эту свою чертову драконью шапку и помогает наполнить ее снежками.

Мой рык становится еще более злобным, когда он касается ее своими лапами и перекидывает через плечо с таким видом, будто ей там самое место. А когда он обнимает рукой верхнюю часть ее бедер, чтобы она не упала, меня охватывает почти неодолимое желание вонзить клыки в его яремную вену.

Если он уронит Грейс, если он повредит хотя бы один волосок на ее голове, я его убью, точно убью. А если нет… очень возможно, что я убью его все равно. Особенно если он не уберет от нее свои лапы в ближайшие пять секунд.

Меня охватывает облегчение, когда он благополучно усаживает ее на одну из нижних веток, и я наконец-то могу вздохнуть свободно, чего, как мне сейчас кажется, мне не удавалось сделать уже несколько часов.

И начинаю с удовольствием наблюдать за тем, как Грейс обрушивает снежок за снежком на всякого, кто идет мимо. Это получается у нее на редкость метко для человека, который никогда прежде не играл в снежки.

Но тут налетает сильный ветер, Грейс шатается на своем суку и хватается за ствол, чтобы не упасть. К тому времени, когда следующий порыв ветра сотрясает ее дерево еще сильнее, я уже скольжу вниз по своему собственному дереву и оглядываюсь по сторонам, чтобы определить, естественный ли это ветер или же его кто-то сотворил.

Остальные члены Ордена следуют за мной.

Я уже почти преодолел половину расстояния, отделяющего меня от Грейс, и почти готов счесть ветер естественным, несмотря на столь странное совпадение, когда в нескольких ярдах от себя вижу Байю. Этот дракон все еще находится в человеческом обличье, но он стоит лицом к Грейс, открыв рот, и на все между ним и ею – снег, деревья, людей – дует сильнейший ветер.

Меня захлестывает ярость. Движением руки и силой телекинеза я отрываю его от земли, поднимаю на несколько футов и с силой впечатываю в ствол ближайшего дерева.

Он ударяется так, что падает без чувств, и какой-то части меня хочется выпить из него всю кровь за то, что он вообще посмел подумать о том, чтобы угрожать Грейс, но сейчас мне нужно беспокоиться о другом. О том, что, хотя вызвавший ветер дракон и нейтрализован, этого нельзя сказать о самом ветре. И он дует прямо на мою пару.

Я бросаюсь к Грейс, но как быстро я бы ни передвигался, мне все равно не успеть. Ветер слишком долго хлестал по дереву и по ней. Я слышу, как хрустнул сук, на котором она сидит. А этот ублюдок Флинт абсолютно ничего не делает, чтобы ей помочь.

В моей голове за один миг проносится тысяча мыслей. Я мог бы снять Грейс с этого сука и плавно опустить ее на землю. Мог бы силой телекинеза сжать горло этого предателя Флинта и душить его, пока у него глаза не вылезут на лоб. Или удерживать сук на месте до тех пор, пока я не окажусь под ним, чтобы поймать ее.

Но когда сук зловеще хрустит опять, я выбираю самое быстродействующее решение – тем более что только такой исход будет понятен той, кто ничего не знает о существовании вампиров и драконов, – и сдергиваю Флинта с дерева, как только Грейс начинает падать.

Он крупный парень – таковы почти все драконы, – и Грейс сможет благополучно приземлиться на него.

Разумеется, Флинт смекает, кто сдернул его с дерева вниз, и я рад, что он понимает, кому этим обязан. Ударившись о землю, он сразу же поднимает голову, чтобы оглядеться по сторонам в поисках меня. Но когда я имел дело с Хадсоном, мне пришлось хорошо усвоить принципы партизанской войны. Не давай противнику обнаружить себя до тех пор, пока он не умрет.

И сегодняшний день не становится исключением – на миг я позволяю себе предаться особенно приятной фантазии, представляя, как я отрываю Флинту голову. И это еще до того, как моя пара пытается слезть с него, но вместо этого оказывается на нем верхом, поставив колени по обе стороны от его бедер.

И пытается удостовериться, что с ним все в порядке после того, как он только что принял участие в попытке покушения на ее жизнь.

Какая гадкая ирония, думаю я, когда этот хитрожопый козел уверяет ее, что с ним все хорошо. И кладет лапы на ее бедра жестом, от которого меня так и подмывает наброситься на него и растерзать его на куски. Это чувство не уходит, даже когда Грейс слезает с него и принимается то орать на него, то благодарить за то, что он спрыгнул с дерева, чтобы спасти ее.

А когда она подходит к нему совсем близко, словно желая удостовериться, в том, что он не пострадал, чуть ли не ощупав его, я окончательно оставляю всякие попытки сохранить спокойствие и невозмутимость.

К черту приличия. К черту стремление удивлять. К черту все. Моя пара ни за что не прикоснется еще раз к этому козлу, во всяком случае, до тех пор, пока не узнает, какую роль он сыграл в том, что она упала с дерева.

Я в одно мгновение преодолеваю расстояние, отделяющее меня от нее и примерно равное длине трех футбольных полей. Вокруг нее и Флинта толпятся люди, но едва до них доходит, что тут нахожусь я, они ретируются. Сразу.

И вот я уже стою, глядя на эту девушку, само существование которой изменило все, и отчаянно сожалея о том, что мы с ней не встретились год назад, до того как все в моей жизни и окружающем нас мире пошло наперекосяк.

Это чувство так сильно, что на секунду я совершенно забываю о Флинте.

Забываю о моих друзьях, которые выстроились за моей спиной, явно желая выказать солидарность.

Забываю о толпе, которая жадно наблюдает за всем происходящим. Я могу видеть и слышать только ее, думать только о ней, о Грейс.

Но тут Флинт сдвигается с места, желая то ли извиниться, то ли попытаться отбрить меня – то или другое, я не знаю, и мне все равно. Этот малый усадил Грейс на тот сук нарочно, чтобы Байю мог свалить ее с него, и если он воображает, что я ему это спущу, то он, похоже, утратил связь с реальностью.

За свои поступки надо отвечать, тем более за покушение на убийство. Я еще не придумал, как именно заставлю его заплатить за вероломство, но знаю точно – прежде чем мы с Грейс уйдем, ему придется дать мне ответ. Иначе я прямо здесь и сейчас разорву его на куски.

– Что это ты тут сейчас вытворял? – вопрошаю я, когда он наконец набирается наглости посмотреть мне в глаза.

Флинт не отвечает – жалкий трус, – и я собираюсь повторить вопрос уже с большим нажимом. Но прежде чем я успеваю это сделать, между нами встает Грейс и шепчет:

– Я упала с дерева, Джексон. Флинт спас меня.

Внутри меня словно происходит ракетный залп. Чертовски приятно слышать, как она произносит мое имя, но когда она начинает защищать Флинта, я чувствую, что в моей голове вот-вот прогремит взрыв.

– В самом деле? – говорю я, прибегнув к сарказму, чтобы не наброситься на Флинта и не порвать его в клочья.

– Да! Поднялся ветер, я потеряла равновесие и упала с дерева, а Флинт прыгнул вслед за мной.

Я собираюсь поставить под сомнение истинность этого утверждения – во всяком случае, с точки зрения Флинта, – когда Грейс поднимает руку и касается его плеча, как будто он герой, который ее спас.

– В чем дело? – спрашивает она, и ее слова бесят меня. – Ты все-таки что-то себе повредил, да?

Мне много чего хочется сказать, но я не могу. Не здесь, не сейчас, думаю я и снова запираю свой гнев в самом дальнем уголке своего сознания и притворяюсь, будто его нет, нет вообще.

Несколько секунд – и происходит небольшое землетрясение, земля дрожит.

За моей спиной Байрон произносит мое имя – совсем тихо, – и я быстро заставляю себя успокоиться. Это нелегко, но я весь минувший год делал то, что нужно, подавляя свои эмоции и заставляя себя забыть, что у меня вообще есть какие-то чувства.

Не знаю, заметил ли кто-либо землетрясение – как бы то ни было, никто об этом ничего не говорит. Флинт, пожав плечами, сбрасывает с себя руку Грейс и отвечает:

– Я в полном порядке, Грейс. – Что ж, это свидетельствует о том, что он умнее, чем кажется.

Но она не ведется на его слова.

– Тогда что с вами? – спрашивает она, глядя то на Флинта, то на меня. – Я не понимаю, что тут происходит.

Мне нечего на это сказать, так что я не отвечаю – и Флинт тоже молчит, возможно, по той же причине, что и я. Грейс явно растеряна, а все остальные выглядят так, будто еще немного – и они начнут злорадно потирать руки, меж тем как драконы выстраиваются за спиной Флинта, давая понять Ордену и мне, что, в случае чего, они его поддержат.

Как будто это будет иметь хоть какое-то значение, если я решу уничтожить его.

Должно быть, Мэйси чувствует надвигающуюся опасность, ибо она вдруг говорит:

– Нам надо вернуться в нашу комнату, Грейс. Ты точно в порядке? – Сейчас ее голос кажется мне куда выше, чем прежде.

– Точно, – уверяет ее Грейс, опять глядя то на дракона, то на меня, как будто думает, что я собираюсь совершить какую-то глупость. Чтобы не соврать, возможно, так оно и будет, если мы не уберемся отсюда, причем в самое ближайшее время. Затем она добавляет: – Но я никуда не уйду.

Ну нет, со мной это не прокатит. Ведь сейчас вокруг нее полно людей – один бог знает, сколько их тут, – которые намерены причинить ей вред. Или убить.

Я делаю пару шагов и оказываюсь прямо за ее спиной, так близко, что до меня доносится ее теплый аромат – смесь запахов корицы и ванили.

– Вообще-то это самая здравая мысль, которую я слышал за сегодняшний день. Я провожу тебя до твоей комнаты.

Я больше никуда не отпущу ее одну. Ни за что.

От моих слов толпа подается в стороны. Я вижу, как люди в самом деле отшатываются, оторопело раскрыв глаза, разинув рты. И я их не виню, ведь сейчас я веду себя совсем не так, как всегда. Всем хочется за мной понаблюдать, но никто не хочет вставать на моем пути.

Что весьма разумно. Потому что сейчас я в таком скверном настроении, что первый, кому придет в голову бросить мне вызов, вполне может умереть. Или по меньшей мере получить две отметины на шее от моих клыков.

Это чувство только усугубляется, когда Грейс говорит:

– Мне надо остаться с Флинтом. Чтобы удостовериться, что он действительно не…

– Я в порядке, Грейс, – скрипучим голосом сквозь зубы цедит Флинт. – Иди.

– Ты в этом уверен? – Она тянется к нему и пытается опять положить ладонь на это его мерзкое плечо. Но на сей раз между ними встаю я и не даю ей коснуться его. Затем иду вперед, неудержимо увлекая Грейс подальше от Флинта и в сторону школы.

Она не возражает, не противится, хотя, судя по выражению ее лица, ей сейчас хочется задать с десяток вопросов. А может, и больше.

– Пойдем, Мэйси, – говорит она, взяв свою кузину за руку.

Мэйси кивает, и мы идем к замку – Мэйси, Грейс и я. Я кивком показываю членам Ордена, чтобы они оставались на своих местах, пока толпа не начнет расходиться, и они так и делают.

Минуту или две мы с Грейс идем молча, затем она поворачивается ко мне и спрашивает:

– А что ты вообще тут делаешь? Я думала, ты не собираешься участвовать в игре в снежки.

У меня нет ответа, а посему я уклоняюсь от него и вместо этого говорю:

– Хорошо, что я оказался рядом, если учесть, что Флинт втянул тебя в такую переделку. – При этом я стараюсь не глядеть на нее, чтобы не сморозить какую-нибудь глупость.

– Вообще-то это пустяки, – уверяет Грейс, но в ее тоне что-то не так, притом даже до того, как она говорит: – Флинт мне помог. Он…

– И вовсе он тебе не помог, – резко бросаю я, поскольку ее попытка защитить этого чертова дракона вызывает у меня такое раздражение, какого я не испытывал уже очень давно. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней лицом, решив объяснить, что к чему: – Собственно говоря… – Я осекаюсь и щурюсь, видя, что на ее лице отражается боль. – Что с тобой?

– Я просто не могу понять, почему ты так взбесился, – замечает она, отмахнувшись от моей тревоги.

Но я все равно окидываю ее взглядом.

– Что у тебя болит?

– Со мной все в порядке, – упорствует она.

– Ты себе что-то повредила, Грейс? – впервые вмешивается в наш разговор Мэйси, и мне становится неловко оттого, что я почти забыл, что она здесь. Впрочем, рядом с Грейс бледнеют все и вся.

– Да так, ерунда, – отвечает Грейс, но это звучит не очень-то убедительно. Тем более что она морщится с каждым шагом.

Я стискиваю зубы и не поддаюсь желанию отпустить замечание по поводу ее невероятного упрямства. И вместо этого спрашиваю:

– Что у тебя болит? – и взглядом даю ей понять, что я не сдвинусь с места, пока она не даст мне откровенный ответ.

Она пристально смотрит на меня, платя мне моей же монетой, но в конце концов все же сдается, испустив досадливый вздох:

– Лодыжка. Видимо, падая, я подвернула ее.

Выяснив, что с ней, я тотчас опускаюсь на колени и с максимальной осторожностью ощупываю через сапог ее лодыжку и ступню. Она выдыхает воздух, и меня, словно мощное течение, пронизывает осознание того, что я, пусть и ненамеренно, причиняю ей боль.

– Я не могу снять его с тебя, потому что тогда ты отморозишь ногу. Но скажи, когда я так делаю, тебе больно?

Она резко выдыхает, и я отдергиваю руку, злясь на себя за то, что причинил ей боль. И еще больше за то, что я позволил другим сделать ей больно, нанести вред.

– Может, мне сбегать за снегоходом? – спрашивает Мэйси. – Я быстро.

– Я могу идти, честное слово. Я в порядке, – говорит Грейс, но в ее голосе звучит беззащитность, которая читается и на лице.

Я бросаю на нее неверящий взгляд и, поскольку она явно не может ходить, подхватываю ее на руки. И стараюсь не обращать внимания на тот факт, что, прижимая ее к себе, я чувствую себя лучше, чем когда-либо прежде за всю мою столетнюю жизнь.

Если ты хочешь чувствовать себя хорошо, никогда не задавай вопрос злой вампирше

– Джексон —

Я оказываюсь за пределами замка прежде, чем Грейс успевает спуститься хотя бы на одну ступеньку.

Я знаю, что мне, наверное, следовало бы остаться, но я не могу. Только не сейчас, когда у нее на шее красуются пластыри. А я знаю, что это с ней сделал я.

Я закрываю глаза на секунду – всего на секунду, – и воспоминания вспыхивают вновь. Землетрясение. Окно, взорвавшееся от напора моей силы. Мгновение, когда стекло рассекло шею Грейс.

Я никогда в жизни не испытывал подобного ужаса. Я редко чувствую страх – когда ты самый устрашающий экземпляр среди тех, кого называют нечистой силой, тебе не нужно беспокоиться насчет того, что замышляют против тебя твои собратья. Но когда я увидел, как стекло ударило в Грейс, когда ее кровь брызнула во все стороны, и я понял, что осколок рассек артерию… Да, сказать, что тогда я испытал ужас, – это ничего не сказать.

Следующие пять минут вспоминаются мне как в тумане. Я помню, как лизал ее горло, пытаясь остановить кровь, помню, как подхватил на руки и как бела и неподвижна она была, когда я мчался с ней к Мэриз.

Я едва не убил ее, потому что не мог контролировать себя.

Я едва не убил ее, потому что, когда она рядом, на меня обрушивается такая буря чувств, что я не могу запереть их в себе.

Я едва не убил ее, потому что, когда речь идет о ней, я становлюсь слабым. Таким слабым, что позволил энергии накопиться внутри меня и едва не совокупился с Грейс, даже не спросив ее разрешения.

Осознание этого научило меня смирению… и внушило страх. Я всю жизнь оберегал людей от ужасающей силы и ничем не сдерживаемого себялюбия моих родных. Но стоило мне провести три дня с моей парой – и я вдруг заставляю окна разлетаться на куски, сотрясаю землю и едва не совокупляюсь с ней, даже не объяснив ей, что к чему.

О чем я вообще думаю, черт возьми?

Но в том-то и дело – я вообще ни о чем не думал с тех самых пор, как спустился по лестнице и увидел Грейс, стоящую возле того шахматного столика. Начиная с того момента в моей голове имелась только одна мысль – как сделать ее моей. И теперь она уже два раза чуть не погибла – и все потому, что я не могу в достаточной мере взять себя в руки, чтобы защитить ее – уберечь ее, – хотя я и должен это сделать.

Но какова альтернатива нашему пребыванию здесь? Сбежать, оставив Кэтмир – эту школу для отпрысков самых могущественных монстров в мире – прямо теперь, когда мы стоим на пороге еще одной войны? Притом такой войны, главный толчок которой дала моя собственная семья?

Или сделать так, чтобы уехала Грейс? В первый день после ее приезда я уже пытался это сделать, почти что приказав ей убраться отсюда, поскольку хотел ее так, как никогда ничего не хотел, – и с каждым днем это чувство только растет. Она не уехала, когда я сказал уехать, потому что не могла, потому что ей некуда уезжать.

Потому что ее место здесь, в Кэтмире, рычит голос внутри меня. Потому что она принадлежит мне.

Потому что она моя пара. Моя пара.

Даже теперь, когда прошло уже пять дней, я не могу избавиться от изумления и ужаса, которые порождают во мне эти слова.

У каждого вампира есть своя пара, но найти ее или его в первые двести лет жизни – это практически немыслимо. Байрон нашел свою Вивьен в самом начале, но это было потому, что они оба родились в одном и том же городке во Франции, вместе росли и были друзьями задолго до того, как обнаружили, что они предназначены друг другу. Остальным же из нас приходится тыкаться вслепую, пока мы не найдем свою пару… и то, если нам повезет.

Я никому об этом не сказал, таже Байрону или Мекаю, потому что, объяви я, что она моя пара, это ввергло бы ее в еще большую опасность, нежели та, которая грозит ей теперь. И которая чертовски велика, ведь я, ее пара, не могу защитить Грейс даже от самого себя.

Мне не следовало приходить сегодня в ее комнату. Надо было оставить ее в покое. Но я эгоистичен и слаб и не мог не увидеть ее, не проведать ее, не мог не спросить, как она, несмотря на то, что из-за этого все усугубилось еще больше.

Но это было до того, как я увидел ее за спиной Мэйси, покрытую порезами от разлетевшегося стекла. Израненную, облепленную пластырями, ослабевшую. И понял, что, хотя она и моя пара, самое лучшее, что я могу для нее сделать, это оставить ее в покое.

От этой мысли монстр внутри меня рычит от ярости. Но это только заставляет меня двигаться быстрее, чтобы убраться как можно дальше от Грейс.

Теперь нас разделяют многие мили, но этого все равно недостаточно. Я все равно чувствую, как кровь взывает ко мне, ощущаю ее вкус, не похожий ни на что из того, что я знал прежде. Когда я слизнул каплю крови Грейс с моего большого пальца в ту первую ночь, ее вкус едва не заставил меня рухнуть на колени. А вчера вечером все было еще хуже. Я хотел ее крови даже тогда, когда она лилась на меня, когда я отчаянно старался остановить кровотечение, которое убило бы ее, если бы мне это не удалось.

Я и так знаю, что я монстр, но чем же меня делает эта жажда, которую я испытывал, когда на кону стояла ее жизнь? Неисправимым, безнадежным злодеем?

Когда же это произошло? Когда я убил Хадсона? Или за много лет и даже десятилетий до того?

Я продолжаю мчаться, совершенно не представляя куда. Впрочем, это неважно, лишь бы оказаться как можно дальше от Кэтмира… и от Грейс. Я не могу думать, когда она находится так близко – когда ко мне взывает ее кровь, – еще одно искушение, поддаться которому я не могу.

Если я хочу уберечь ее.

Не причинить ей вреда.

А я этого хочу, хочу даже больше, чем желаю сделать ее моей.

Эта мысль и определяет пункт моего назначения. Беглый взгляд на навигатор GPS на моем телефоне говорит мне, что я уже близко. Так близко, что я не могу не подумать, что мое подсознание, возможно, всю дорогу вело меня именно сюда.

Я бросаю взгляд на гору, которую когда-то поднял на сто футов от земли – это было тренировочное упражнение для меня, в ту пору двенадцатилетнего, – и, преодолев двадцать миль, оказываюсь рядом со входом в ледяную пещеру, почти полностью скрытым снегом, лежащим у подножий гор, которые высятся кругом.

Здесь я останавливаюсь на минуту, чтобы взять под контроль мои мысли и все остальное, что есть во мне. Да, Кровопускательница – это моя наставница, та, кто научил меня почти всему из того, что я знаю и умею, но от этого мне отнюдь не легче. Будучи самым жестоким и могучим вампиром из всех ныне живущих, Кровопускательница отлично умеет выискивать твои слабые места. Чтобы затем уничтожить тебя всего парой слов.

По настоянию королевы я провел в этой пещере двадцать пять лет, учась обуздывать свои силы. И пользоваться ими, дабы уничтожать врагов трона, – также по настоянию королевы. Кровопускательница научила меня всему этому… а также многому другому. Это стало для меня и даром, и проклятием.

Наконец, обеспечив себя защитой и заперев все мысли о Грейс внутри, я делаю несколько глубоких вдохов и начинаю спуск под лед.

Вход в пещеру охраняют защитные заклятия, вплетенные в воздух, камни и лед, заклятия такие же древние, как сама Кровопускательница. Я без труда снимаю их, как она научила меня много лет назад. А вернее, как научился я сам, методом весьма болезненных проб и ошибок.

Земля под моими ногами круто уходит вниз, я иду по узкому проходу, проделанному во льду и вулканической породе. Я прохожу по нему быстро, минуя прекрасные и смертоносные пласты льда и двигаясь по памяти. В конце концов я оказываюсь перед развилкой и иду направо, несмотря на чувство ужаса, которое охватывает меня, едва лишь я делаю первый шаг.

На моем пути встречаются все новые и новые защитные заклятия, которые я также снимаю, затем возвращаю на место, продолжая заходить все глубже. Обычно эту часть пути приходится проделывать в полной темноте, но сейчас по обе стороны тропы горят свечи. Может, Кровопускательница кого-то ждет? Или же недавно кто-то принес здесь жертву, дабы заполучить крупицу тех знаний, которые Кровопускательница выдает так скупо?

Еще один поворот, еще одна развилка – на сей раз я иду налево – и еще один набор защитных заклятий. Наконец я вхожу в прихожую, находящуюся перед покоями Кровопускательницы. Эта прихожая огромна и также освещена свечами, пламя которых отражается в сверкающих пластах скальных пород и льда.

В центре прихожей блестит ледяная река. Сейчас она замерзла, но мне доводилось видеть ее и в виде текущей воды. В разгар лета и, разумеется, в любое другое время по щелчку пальцев Кровопускательницы. Когда я был мал, то думал, что это река Стикс, уносящая в Тартар души тех, кто не смог пройти испытания Кровопускательницы, притом даже без помощи перевозчика Харона.

Я не раз бросался в нее в надежде на то, что она унесет меня в Тартар и окончит мои мучения. Но этого не произошло.

Я секунду оглядываюсь по сторонам, чтобы еще раз взять себя в руки. И тщусь не замечать трупы людей, висящие в углу головами вниз над громадными чанами, в которые стекает их кровь. Еще одно доказательство того, что тут ничего не изменилось. Кровопускательница заманивает людей в свою пещеру вместо того, чтобы выходить на охоту. Одних она употребляет в свежем виде, а других… запасает впрок, чтобы пить их кровь тогда, когда погода настолько портится, что никто не забредает в здешние края. Как она всегда мне говорила, это наиболее эффективное использование времени для всех заинтересованных лиц.

После чего всякий раз наказывала меня за то, что я никогда не выпивал из моих жертв всю кровь… не говоря уже о том, что я оставлял их в живых.

Я отвожу глаза от окровавленных тел, делаю еще один глубокий вдох. И через ледяную арку вхожу в гостиную Кровопускательницы.

Она осталась точно такой же, какой я запомнил ее. Стены здесь выкрашены в уютный сиренево-голубой цвет, в вырезанном в скале камине, занимающем большую часть одной из боковых стен, потрескивает огонь. Две других стены уставлены книжными шкафами, полными первых изданий книг, а ледяной пол покрывает ковер с абстрактным рисунком, выполненным в цветах утренней зари.

В центре комнаты, спинками к камину, стоят два антикварных кресла, обитых коричневой кожей, а напротив, отделенный от них квадратным стеклянным столом, находится обитый темно-фиолетовым бархатом диван.

На диване, облаченная в ярко-желтое платье в восточном стиле, поджав ноги, сидит Кровопускательница и вяжет зимнюю шапку, кажется, имеющую форму головы вампира, оскалившего клыки.

– Долго же ты преодолевал заклятия. – Она смотрит на меня поверх своих полукруглых очков. – Ну что, ты так и будешь стоять там весь день или все-таки сядешь?

– Не знаю. – Это самый честный из всех ответов, которые я когда-либо давал.

Она улыбается, перестает вязать и поправляет свои короткие седые кудри. И делает мне знак сесть.

– Присаживайся. Я готовлю тебе подарок.

Шапка уже почти связана, а раз так, значит, она начала вязать ее задолго до того, как я вообще решил, что приду… что, в общем-то, не должно меня удивлять.

– Зачем мне шапка? – спрашиваю я, садясь. – Что мне с ней делать?

Она усмехается, и ее ярко-зеленые глаза весело блестят на фоне смуглой кожи.

– О, ты наверняка что-нибудь придумаешь.

Я понятия не имею, что на это можно ответить, а потому просто молчу и жду, чтобы она сказала еще что-нибудь. Кровопускательница никогда не любила, чтобы первым говорил кто-то еще.

Но, похоже, сейчас ей вообще не хочется заводить разговор. А потому я сижу в кожаном кресле почти час, глядя, как она довязывает шапку в виде ощерившегося вампира, которую я вовсе не собираюсь носить.

Наконец, завершив работу, она отрывает нитку и кладет шапку на диван рядом с собой.

– Тебя, случайно, не мучает жажда? – спрашивает она, кивком показав на барную стойку, расположенную в углу.

Вообще-то я испытываю жажду, но, вспомнив человеческие тела, подвешенные над чанами, качаю головой:

– Нет, спасибо.

– Как хочешь. – Она чуть заметно пожимает плечами и встает. – Что ж, тогда пошли. Давай погуляем.

Я встаю и вслед за ней прохожу под еще одной аркой, находящейся в задней части комнаты. Едва мы заходим, ледяной пол и стены того, что когда-то было моим учебным кабинетом, превращаются в летний луг, на котором цветут полевые цветы и который освещают теплые лучи солнца.

– Итак, – говорит она после нескольких минут, которые мы проходим молча, – ты расскажешь мне, что тебя беспокоит?

– Уверен, что тебе это уже и так известно.

Она издает странный звук и состраивает гримасу, как бы говоря, «очень может быть», но не отвечает.

– Как ты? – спрашиваю я. – Прости, что я давно не заходил.

Она машет рукой:

– О, дитя мое, пусть тебя это не беспокоит. У тебя были дела поважнее.

Я думаю о Хадсоне, моей матери и обо всем этом кошмаре, в котором мне приходится не давать различным группировкам развязать полномасштабную гражданскую войну.

– Не стану скрывать, я горжусь тобой, мой мальчик. – Она поднимает руку и кладет ее мне на плечо.

Такого я от нее не ожидал. В горле у меня вдруг встает ком, давящий на мои голосовые связки, и мне приходится несколько раз прокашляться, прежде чем удается сказать:

– А вот я собой не горжусь.

– Не говори так. – Она мгновенно убирает руку с моего плеча и хлещет ею меня по затылку. – Ты сделал для нашего племени больше, чем кто-либо другой за последнюю тысячу лет. Гордись этим. А также тем, что ты нашел свою пару.

– Значит, ты знаешь, зачем я здесь.

– Я знаю, что об этом думаешь ты сам.

Я отвожу глаза и в конце концов упираюсь взглядом в россыпь полевых цветов того ярко-розового оттенка, который я до самого своего последнего вздоха буду ассоциировать с Грейс.

– Как же мне это сделать? – вопрошаю я, и мое горло сжимается еще больше.

Я едва могу дышать.

– Как тебе сделать ее своей? – Ее брови идут вверх.

– Ты же знаешь, что я не об этом. – Я сжимаю кулаки и притворяюсь, будто этот разговор не вызывает у меня желания то ли стукнуть по чему-нибудь кулаком… то ли блевануть. Или же сделать и то и другое.

Она тяжело вздыхает:

– Есть один способ.

– Какой?

– А ты уверен? Если ты это сделаешь, обратной дороги не будет. Восстановить то, что разорвано, нельзя.

– Восстанавливать я не захочу, – сквозь стиснутые зубы говорю я.

– Ты не можешь этого знать. – Она машет рукой, и луг превращается в комнату Грейс. Грейс лежит на кровати, свернувшись в клубок, и читает что-то на своем телефоне, пока вокруг нее порхает Мэйси. Она выглядит прекрасной и хрупкой, и более всего на свете мне хочется ее обнять. Я ничего так не хочу, как защитить ее от всего… даже если это самое все включает в себя и меня самого. Особенно если окажется, что так оно и есть.

– Найти свою пару – это великое счастье, – продолжает Кровопускательница. – А то, что ты нашел ее, будучи таким молодым, это редкая удача. Зачем же тебе отказываться от этих уз, если ты не обязан их рвать?

– Они уже сейчас охотятся за ней. Я еще не знаю почему, но она стала пешкой в какой-то игре, в исполнении какого-то плана, суть которого мне не известна. Ниспровергнуть вампиров? Развязать гражданскую войну, которой я так стараюсь не допустить? Отомстить за то, что сделал Хадсон? Не знаю. Но я знаю, что не могу допустить, чтобы она пострадала из-за тех решений, которые принимал я и которые не имеют к ней никакого отношения.

Я говорю совершенно искренне, но мне от этого не легче. У меня никогда не было ничего, принадлежащего мне, – об этом позаботилась моя мать. А теперь я нашел Грейс. Она предназначена мне. Но я не могу позволить себе взять ее, если это будет означать, что с ней произойдет что-то дурное, произойдет из-за меня.

– Ты же знаешь, что в нашем мире она никогда не будет в безопасности, и тебе известно, что они убьют ее просто затем, чтобы заставить меня страдать.

Кровопускательница взмахивает рукой, и мы снова идем по летнему лугу. Мне приходится закусить губу, чтобы не начать просить ее вернуть Грейс, меж тем как она отвечает:

– Да, я знаю, что они попытаются это сделать.

– И в конце концов им это удастся. – Я говорю это для того, чтобы напомнить об этом не только ей, но и себе самому. – Так бывает всегда.

– Не всегда. – Она бросает на меня лукавый взгляд, призванный напомнить, что произошло год назад. Как будто мне надо об этом напоминать. – Имей хоть немного веры.

Я фыркаю:

– Веры в себя?

– В себя и в свою пару.

– Я верю в Грейс. Но она человек. Она уязвима. – Я вспоминаю, как из нее хлестала кровь, вспоминаю глубокие порезы на ее шее и плече. – И хрупка.

Она смеется:

– Мы все более или менее хрупки, мой мальчик. Это свойственно тем, кто жив. – Она тычет в меня пальцем. – Знаешь, твоя Грейс еще может тебя удивить.

– О чем ты? – спрашиваю я. Затем, устав от ее загадок и предвзятых советов, не удерживаюсь и говорю: – Неужели ты не можешь просто объяснить мне, что имеешь в виду? Неужели ты не можешь просто сказать, что делать?

– Никто не может говорить тебе, что делать, Джексон. Это твоя главная сильная сторона и главная проблема, и так было всю твою жизнь. Зачем же менять это сейчас?

Во мне вскипает раздражение, перебарывающее последние остатки моего напускного спокойствия.

– Черт возьми! Мне просто нужно узнать, как разорвать узы сопряжения.

Когда она улыбается на этот раз, становятся видны острые, как бритва, зубы.

– Будь осторожнее, говоря со мной, мой мальчик. Я привязана к тебе, но это вовсе не значит, что я не выкачаю из тебя всю кровь, чтобы полакомиться ею в день зимнего солнцестояния. Если мне не изменяет память, у тебя весьма приятный вкус.

Это старая угроза, и ни я, ни она не обращаем на нее особого внимания. Но я все же замолкаю, потому что эта угроза подразумевает другую, состоящую в том, что Кровопускательница не станет мне помогать.

Несколько минут мы идем молча, пока я не начинаю психовать от нетерпения. Только после этого она берет меня за руку.

– Это расскажет тебе, как сделать то, чего ты хочешь достичь, – говорит она мне, вложив в мою ладонь сложенный листок бумаги и согнув мои пальцы.

Я хочу спросить ее, откуда взялся этот листок, но правда заключается в том, что мне все равно. Это уже неважно, ведь теперь у меня есть средство спасти Грейс.

– Но сначала убедись, что ты хочешь этого на самом деле. Потому что, если ты разорвешь то, что связывает тебя и Грейс, ты уже никогда не сможешь это восстановить.

Как же больно слышать эти ее слова, представлять себе бесконечную жизнь без моей пары. Без Грейс. Но когда альтернатива состоит в том, чтобы смотреть, как она страдает, как она умирает, чтобы враги смогли добраться до меня, то настоящей альтернативы нет.

– Спасибо, – говорю я Кровопускательнице и засовываю листок глубоко в карман.

– Не стоит благодарности, мой дорогой мальчик. – На сей раз, подняв руку, она треплет меня по щеке. – Ты же знаешь, я тебя люблю.

– Знаю, – соглашаюсь я, потому что, как ни странно, это правда.

– А если тебя может любить даже сварливая старая вампирша вроде меня, то я совершенно уверена, что тебя может любить и такая сильная девушка, как Грейс. – Она подмигивает мне, после чего отпускает мою руку и делает шаг назад. – К тому же ты кое о чем забыл.

– О чем? – спрашиваю я, чувствуя, что во мне, несмотря на все мои усилия, вспыхивает крошечный огонек надежды.

– Есть тьма вещей на небе и земле, Гораций, не снившихся философам твоим. – Она делает еще один шаг назад и прямо у меня на глазах превращается в никогда не виданное мною крылатое существо.

И улетает, оставив меня с ответом на один мой вопрос и множеством других вопросов, которые я даже не знаю, как задать.

Часть меня хочет остаться здесь и подождать ее возвращения, чтобы мы смогли поговорить еще, – иногда она бывает готова поговорить после того, как заканчивает кормиться. Но едва я направляюсь в сторону главной части ее покоев, как мой телефон начинает гудеть – на него приходит множество сообщений от Грейс и Мекая.

Однако они приходят вразнобой, поэтому я иду к выходу из пещеры обратно в зону действия мобильной связи в попытке получить полную картину произошедшего. И, читая сообщения, я забываю о том, что хотел подождать возвращения Кровопускательницы. Забываю обо всем, кроме того, что мне нужно вернуться к Грейс – к моей паре, – притом как можно скорее. Я должен удостовериться в том, что она в порядке, и сделать так, чтобы тот, кто посмел ее укусить, понял, какой скверный он сделал выбор.

Озарение снисходит на меня, когда я несусь обратно к Денали.

Неважно, с кем мне придется драться, чтобы уберечь ее. Неважно, что мне придется сделать, чтобы не потерять ее. Грейс моя пара, и я ни за что от нее не откажусь. Несмотря ни на что.

А потому первое, что я делаю, вернувшись в Кэтмир, это сую руку в карман и достаю записку, которую мне дала Кровопускательница. Я даже не даю себе труда развернуть ее, а просто рву на части и по дороге к лестнице бросаю обрывки в ближайшую урну.

Ведь мне нужно заботиться о моей паре, и ничто не сможет этому помешать.

Об авторе

Автор бестселлеров из списка «Нью-Йорк таймс» и «Ю-Эс-Эй тудей» Трейси Вульф обожает вампиров, драконов и всяких жутких ночных тварей. В прошлом она преподавала английский язык и литературу, а в настоящее время пишет загадочные и романтические истории с непростыми героями и крутыми героинями. Все свои шестьдесят с лишним романов она написала в доме в Остине, Техас, где живет вместе со своей семьей.

Благодарственное слово

Если вы смогли дочитать эту книгу до конца, то я начну свое благодарственное слово. Спасибо вам за то, что вы взяли «Жажду» в руки, за то, что вы прочли все сто пятьдесят две тысячи слов ее текста, спасибо за то, что вы позволили мне разделить с вами мир Джексона и Грейс. Я не могу выразить, как я рада тому, что вы решили проделать это путешествие вместе со мной.

Во-вторых, я должна поблагодарить Лиз Пеллетье, которую я обожаю так, что не могу выразить это словами. Лиз, ты столькому научила меня в том, что касается писательского труда, меня самой и дружбы, что я не знаю, как тебя благодарить. Ты потрясающий редактор и потрясающий друг, и я буду признательна тебе до конца жизни за то, что ты выбрала меня в попутчицы. Спасибо за все то, что ты сделала, чтобы максимально улучшить эту книгу. Я жду не дождусь, когда мы начнем работу над следующей.

Стэйси Кэнтор Абрамс, я счастлива, что мы с тобой работаем вместе уже десять лет. Ты необыкновенный редактор и необыкновенный друг, и я испытываю радостное волнение при мысли о том, что впереди у нас новые книги. Огромное спасибо за то, что твой энтузиазм по поводу этой книги никогда не ослабевал, и за то, что на протяжении всего безумного процесса работы над ней ты неизменно проявляла склонность к компромиссам. Для меня это имеет колоссальное значение. Мне так повезло, что ты поддерживаешь меня.

Джессика Тернер, я так благодарна тебе за твой энтузиазм в отношении этой книги и за все твои великолепные идеи по ее продвижению на рынке. Ты необыкновенная женщина и прекрасная подруга, и мне так повезло, что ты поддерживаешь меня. Спасибо за то, что ты такая замечательная!

Спасибо тебе, Бри Арчер за то, что ты подарила моей книге ЛУЧШУЮ ОБЛОЖКУ НА СВЕТЕ. Я серьезно. ЛУЧШУЮ ОБЛОЖКУ НА СВЕТЕ. От всего сердца спасибо.

Спасибо тебе, Тони Керр, за то, что ты так замечательно заботилась о моем детище. Каждая его страница стала прекрасной, и этим я обязана тебе. Большое, большое спасибо.

Спасибо тебе, Мередит Джонсон, за то, что ты мирилась со всем сумасшествием, которое несла с собой эта книга. Большое спасибо за то, что ты помогла этому левиафану проделать весь путь от моего воображения до полок книжных магазинов.

Джен, спасибо тебе за все твои глубокие замечания и предложения. Ты потрясающая!

Спасибо всем в Entangled and Macmillan за ваши терпение и энтузиазм. Я так рада тому, что у «Жажды» есть такой замечательный дом и что за нею стоит такая замечательная команда.

Спасибо тебе, Эмили Сильван Ким, – я даже не знаю, что сказать. Я не сразу поняла, как мне повезло, когда ты согласилась стать моим литературным агентом, и я каждый день благодарю Вселенную за то, что ты есть. Спасибо за то, что ты всегда оказываешь мне поддержку и справляешься со всеми препятствиями, которые встают на нашем пути. Ты лучшая.

Спасибо тебе, Иден Ким, за то, что после меня ты стала первой, кто прочел «Жажду». Спасибо тебе за весь твой энтузиазм. Это значительно облегчило все, что последовало за написанием черновика.

Спасибо тебе, Дженн Элкинс, за то, что ты, несмотря ни на что, остаешься моей подругой столько лет, что мы даже не станем говорить, сколько именно. Спасибо за то, что ты всегда поддерживаешь меня и всегда остаешься честной.

Спасибо потрясающим Эмили МакКей, Шелли Робертс и Шерри Томас, вы самые лучшие друзья и генераторы идей, которые только могут быть. От всего сердца спасибо.

Спасибо тебе, Стефани Маркес, за всю помощь и моральную поддержку, которые ты оказывала мне, пока я писала эту книгу. Ты напоминаешь мне обо всех причинах, по которым я люблю сочинять истории и по которым я вообще стала писателем. Я очень тебя люблю и с нетерпением жду того, что у нас впереди.

Спасибо тебе, мама, за то, что благодаря тебе моя повседневная жизнь течет более или менее гладко. Я знаю, что с нами нелегко иметь дело, но мы так благодарны тебе за то, что ты нас терпишь! Я люблю тебя!

И наконец, спасибо моим трем мальчикам, которых я люблю так, что у меня нет слов. У нас было несколько тяжелых лет, и я хочу поблагодарить вас за то, что вы держались и оставались самыми замечательными сыновьями на земле. Вы изумляете меня каждый день, и мне невероятно повезло, что я ваша мать.

Примечания

1

8 градусов по Фаренгейту = – 13 градусов по Цельсию. – Здесь и далее примеч. пер.

2

70 градусов по Фаренгейту – около 21 градуса по Цельсию.

3

Уильям Шекспир. «Гамлет», действие 1, сцена 5, слова Гамлета (пер. Ефима Сомина).

4

Гарри Эдвард Стайлз (Harry Styles) – британский певец, автор песен и актер, прославившийся благодаря участию в популярном бойз-бэнде One Direction, а затем начавший сольную карьеру.

5

Уильям Шекспир. «Макбет», акт 4, сцена 1, слова второй ведьмы: «Палец у меня зудит. Что-то злое к нам спешит» (пер. Сергея Соловьева).

6

10 градусов по Фаренгейту = – 12, 22 градуса по Цельсию.

7

Tentacles – Щупальца, Ten tickles – десять щекоток; непередаваемая игра слов.

8

Отсылка к песне группы «Сэвидж Гарден».

9

Девушка с карими глазами (англ.). Ван Моррисон сочинил эту песню сразу после ухода из группы Them.

10

Игра слов, трудно передаваемая на русский язык. We have to stop meeting at this joint. Joint (англ.) означает как сустав, так и кабак, а еще публичный дом.

11

Уильям Шекспир. «Гамлет», пер. Б. Пастернака.

12

Денали – двуглавая гора на юге центральной части Аляски, Denial (англ.) означает отрицание.

13

Flint – кремень (англ.).

14

Переиначенная цитата из романа Эрнеста Хемингуэя «Прощай, оружие!»: «Мир ломает каждого, и многие потом только крепче на изломе».

15

Уильям Шекспир. «Макбет», акт 4, сцена 1, слова всех трех ведьм. Пер. Ю. Корнеева.

16

Популярная у американских феминисток фраза «Тем не менее она упорствовала» («Nevertheless, she persisted»), ставшая знаменитой в 1917 году.

17

Около 163 см.

Content

Трейси Вульф
Жажда

Глава 1 Если ты не ходишь по краю, ты занимаешь слишком много места

Глава 2 Приземлиться – это значит просто опуститься на землю, надеясь, что ты не промахнешься мимо полосы

Глава 3 Если ты живешь в башне, это еще не значит, что ты принц

Глава 4 Рыцарь на белом коне – это так старомодно

Глава 5 Между ярко-розовым цветом и Гарри Стайлзом есть кое-что общее

Глава 6 Мне правда не хочется лепить снеговика

Глава 7 Что-то злое к нам спешит

Глава 8 Живи и дай умереть

Глава 9 На группы поделен даже ад

Глава 10 Оказывается, дьявол носит Гуччи

Глава 11 В этой библиотеке никто не услышит твой крик

Глава 12 Сплошное веселье. Пока кто-то не умрет

Глава 13 Выкуси

Глава 14 Тук-тук, кто там?

Глава 15 Оказывается, ад в самом деле может замерзнуть

Глава 16 Иногда, только держа своих врагов близко, можно избежать гипотермии. Вот черт!

Глава 17 Лучший друг девушки – это не бриллианты, а благоразумие

Глава 18 Сколько нужно горячих парней, чтобы выиграть игру в снежки?

Глава 19 Мы пришли, сразились, и я замерзла

Глава 20 Когда тебе нужен парашют, его никогда нет

Глава 21 Хорошо иметь голову на плечах, но как же приятно ее потерять

Глава 22 Детка, здесь становится жарко

Глава 23 Никогда не приходис мороженым на перестрелку

Глава 24 Путь к сердцу девушки – это вафли

Глава 25 Truly, madly, deeply bitten

Глава 26 Школьная форма – это не главное, но она определенно выявляет твои комплексы

Глава 27 Мороз придает совершенно новое значение выражению «стол крутых деток»

Глава 28 «Быть или не быть» – это вопрос, а не фраза для съема

Глава 29 С такими друзьями без касок не обойтись

Глава 30 Земля уходит у меня из-под ног

Глава 31 Большие девочки не плачут, если не хотят

Глава 32 Это не совпадение, что денали и «отрицание» состоят из одних букв

Глава 33 Не только у мадонны есть счастливая звезда

Глава 34 В любви и землетрясениях все средства хороши

Глава 35 Торт-мороженое «Аляска» – это не просто вкусный десерт

Глава 36 Не вред, преступление

Глава 37 Не задавай вопрос, если не можешь вынести ответ

Глава 38 Ничто не говорит «ты мне нравишься» так ясно, как клыки у твоего горла

Глава 39 Когда тебе нужен галлюциноген, его никогда нет под рукой

Глава 40 Бойся своих желаний, они имеют свойство сбываться

Глава 41 Вампиры, драконы и оборотни. Ну и ну!

Глава 42 Хорошо, что в сегодняшнем меню нет оладий

Глава 43 Что тебя не убивает, все равно пугает до смерти

Глава 44 Дом, милый дом – Аляска

Глава 45 Я всегда знала, что между нами полыхает огонь, просто мне было невдомек, что его извергаешь ты

Глава 46 Я доберусь до тебя и до твоей собачонки тоже

Глава 47 Первый укус самый глубокий

Глава 48 В твоем кармане спрятан деревянный кол или ты просто рад меня видеть?

Глава 49 В конечном итоге мир ломает каждого

Глава 50 Не рой другому яму

Глава 51 Испытание драконьим огнем

Глава 52 Если ты не можешь жить без меня, то почему ты еще не умерла?

Глава 53 Если поцелуй начинает войну, он хотя бы должен того стоить

Глава 54 Что вообще может быть интереснее моего поцелуя?

Глава 55 Нечего плакать над пролитым чаем

Глава 56 Девушка-вампир сошла с ума

Глава 57 Пламя, прядай, клокочи! Зелье, прей, котел, урчи!

Глава 58 Никогда не играй в падение с верой, что тебя подхватят, с тем, кто умеет летать

Глава 59 Carpe kill-em

Глава 60 Жертвоприношение. Некоторые называют это паранойей, но я называю это человеческой жертвой

Глава 61 Камни и палки могут переломать твои кости, но обзывания не причинят тебе вреда

Глава 62 Где черный дым, там мертвый вампир

Глава 63 «Еще тот геморрой»

Глава 64 Все хорошо, что кончается поеданием маршмэллоу

Глава 65 Почему девушка не может просто быть счастлива?

Глава 66 Она упорствовала – Джексон —

Ты думаешь, что ты принц, только если у тебя есть башня – Джексон —

Достаточно одного горячего вампира, чтобы победить в игре в снежки – Джексон —

Если ты хочешь чувствовать себя хорошо, никогда не задавай вопрос злой вампирше – Джексон —

Об авторе

Благодарственное слово

Примечания