Паскаль Роз

Охотник Зеро

Моей дочери Аксель посвящается

Рассвет. С первыми лучами солнца истребитель неспешно выруливает на дорожку. Облаченный в черное, он прячет у себя под брюхом смертельный груз, который вот-вот взметнется в воздух. Мотор монотонно гудит, лопасти винтов равнодушно разрезают пронзительно тихое утро. Покачиваясь, самолет с выключенными огнями набирает ход, и вот, задрав нос, он взмывает ввысь. Методично набирая высоту, он достигает отметки пять тысяч метров над уровнем моря. В лучах утреннего солнца самолет хорошо виден со всех сторон: и с моря, и с неба. Меня зовут Лаура Карлсон. Я родилась 10 января 1944 года в Нью-Йорке. Мой отец погиб 7 апреля 1945 года возле Окинавы.

У меня сохранились лишь две его фотографии. На одной он стоит со своими сослуживцами по стойке смирно на палубе авианосца Maryland. Безучастный взгляд, в котором застыла покорность, словно прикован к месту, где затаилась смерть. На другой фотографии он обнимает мою маму в Центральном парке. Солнечный день, на его устах улыбка. Мама тоже улыбается. Я ничего не знаю об Америке. Когда моя мама вернулась во Францию, мне еще не было и двух лет. Она постучала в дверь просторной квартиры, что на улице Бьенфезанс, той, в которой провела свое детство и которую так страстно хотела забыть. Родители приняли заблудшую дочь и с ней наполовину неизвестное для них существо, которое свалилось им на голову. Наверное, они задали ей вопросы. Но абсолютно точно не получили на них ответы. А всё гонор, это всё гонор ее, годы спустя не уставала приговаривать моя бабушка.

Детство мое было тоскливым. Тоской веяло от огромной квартиры, тоску нагоняли и бабушка, и дедушка, мама же погрузилась в тоскливое безмолвие. Поначалу она пыталась работать. По совету бабушки она устроилась учительницей английского в школу, ту самую, где когда-то училась сама. Бороться самой с приступами неврастении было, понятно, сложным делом, а обратиться к врачу ей просто-напросто не приходило в голову. И никого не было рядом, кто мог бы дать совет, отвести, в конце концов, к врачевателям душ. И вот в один далеко не прекрасный день она сломалась, потеряв не только интерес к урокам и тетрадкам, но и мужество ловить на себе сочувствующие взгляды коллег. Бабушка отправилась объясняться с директрисой, и в результате бурных переговоров было решено снять с мамы бремя труда. С тех пор ее работой стал пасьянс, долгие безмолвные часы раскладывания пасьянса, день за днем. Бабушка и дедушка сами взялись за мое воспитание, а с дочерью возились как с отсталым ребенком.

Иногда по вечерам мама выходила прогуляться. Без нее ужин проходил быстро, без задержек, ведомый властной рукой бабушки. Рукой, которой она продолжала кормить меня до четырех лет. Клац-клац, говорили мои зубы, встречаясь с ложкой. А суп нестерпимо жег мне язык. Когда мама возвращалась домой, я уже лежала в кровати. Через стены до меня доносилось разгневанное шипение моей бабушки. Мама каждую минуту натыкалась на мебель, издавая утробный стон, от которого у меня волосы на голове вставали дыбом. Мне хотелось заткнуть уши, но вместо этого я прилипала ухом к стене. «Еще одна такая выходка, и я запру тебя на ключ», — раздавался змеиный свист бабушки. Думаю, она исполнила свою угрозу, поскольку с тех пор мама лет десять не покидала дома.

Мой папа погиб на войне. Это все, что я знала о нем на протяжении долгих лет. Стоило мне заикнуться о нем, как я тут же получила взбучку. Из-за твоих расспросов маме будет плохо. Ты же не хочешь, чтобы маме было плохо. Я не хотела. Но мне разрешали заходить к ней в спальню. Я могла сидеть часами, не шелохнувшись, наблюдая за тем, как она перекладывает карты. Иногда она все же оставляла своих королей и дамочек в покое. Она усаживала меня на колени и заплетала мне косички, точнее, крысиные хвостики, поскольку шикарной шевелюрой я не отличалась к великому отчаянию бабули. Ее рука нервно дрожала, частенько делая мне больно, но я молчала, стиснув зубы. Пусть даже сильнее дергает, из меня не вырвется ни звука. Каждый раз, когда я легонько касалась рукой ее руки, она вздрагивала. Никогда она не сжимала меня в объятиях. Мама вообще никого не сжимала и ни на кого не давила, она просто парила над этим миром.

Каждый день в четыре часа она пила липовый чай. Я медленно топала по длинному темному коридору, неся в дрожащих руках чашку с чаем. Я тихонько окликала ее через дверь, которая бесшумно открывалась, мама наклонялась ко мне, и ее глаза скрывались за занавесом упавших волос. Она усаживала меня на кровать и клала мне в рот кусочек сахара, пропитанный липовым отваром. Тонкий сладкий ручеек стекал по моему подбородку, а она пальцами подхватывала его и тщательно, методично отправляла его обратно мне в рот. Я застывала в наслаждении, я каменела от удовольствия. Я специально пускала слюни. Все мое существо, казалось, сжималось, скручивалось в эти губы, которые чувствовали дрожащее прикосновение ее пальцев. Когда мне исполнилось шесть, я была лишена сладких минут травяных ритуалов, поскольку должна была торчать в это время за школьной партой. Потом я частенько испытывала острое желание, чтобы Брюно тоже кормил бы меня вот так, без всяких ложек. Но я ни разу не заикнулась ему об этом.

Моим воспитанием занималась бабушка: она купала меня, одевала, завивала мне щипцами волосы, выводила меня в свет, другими словами, на рынок или в нашу церковь, где она выступала в роли одной из главных благотворительниц нашего прихода. Я молча сносила все ее заботы и желания. Это была сильная женщина, высокорослая, широкоплечая, с необъятной грудью и пухлыми губами. Если считать ее перманент, то ростом она была чуть выше дедушки. Все вокруг буквально терялись на ее фоне. Хотя она слыла респектабельной дамой, которую каждый торопился поприветствовать при встрече, у меня с детства было смутное ощущение, что от нее веет грубой, простонародной силой, особенно, когда, потупив взор, я видела перед собой бабулины крупные ступни, кривые до ужаса, плод ее любви к узким остроносым туфлям. Лишенная нежных чувств, бабуля уверенно шагала по жизни на своих искалеченных ногах, принесенных в жертву красоте, и вела нас за собой, как настоящий полководец. Наверное, от нее я и унаследовала свой сильный характер.

Пока я не пошла в школу, два раза в неделю я должна была сопровождать бабулю в церковь на мессу, в пятницу и воскресенье. По воскресеньям мы приходили раньше всех. Бабушка придирчиво осматривала букеты, которыми украшали пространство перед алтарем. За спиной у меня нарастал шум голосов и грохот сдвигаемых скамеек. Но вот взрывался басом орган, от звуков которого по моему позвоночнику бежала мелкая дрожь. Неф внезапно озарялся ангельским светом, блики которого падали на торжественную процессию священников, шествовавших по центральному проходу собора под размеренный стук размахиваемого кадила. Непередаваемые ощущения. Запредельные ощущения, когда они повторяются каждое воскресенье снова и снова. Казалось, надо мной каждую неделю разверзаются небеса. Пожалуй, тогда я впервые услышала этот странное жужжание, звуки приближающегося охотника. С одной из колонн на меня устремил взгляд склоненный лик огромного Иисуса из крашеного дерева. Он просто дремлет, подумалось мне, терпеливо ожидая, когда закончится эта суета сует вокруг него. Как мама, думала я.

По пятницам мы сидели в церкви, окруженные статуями, которые дрожали в мерцающем свете свечей. Прихожан в этот день собиралось немного, истинные христианки, все сплошь пожилые дамы, кроме меня, конечно. Благочестивую тишину нарушал лишь приглушенный шепот, который тут же прерывался, словно устыдившись самого себя. Преклонив колени, я молилась, перебирая четки, за мою мамочку. Если я буду хорошо молиться, думала я, то она обязательно выздоровеет. Ты — мне, я — тебе. Этому я научилась от бабушки. Если будешь хорошо себя вести, я почитаю тебе «Козочку господина Сегена». Я всегда вела себя хорошо. Единственные мои глупости случались лишь из-за моей неуклюжести. У меня всё валилось из рук: мыло, тарелки, мясо с тарелки. Я возвращалась из церкви и уже представляла, как мамочка стоит на пороге, поджидая меня, на ее красивом посвежевшем лице играет задорная улыбка, она берет меня за руку и ведет далеко, далеко-далеко, где мы будем жить с ней вдвоем в ярком солнечном мире. Но, наверное, я молилась недостаточно усердно, поскольку она так и не вышла на порог. А охотник уже готовился к взлету, разрезая лопастями туманную свежесть раннего утра.

Наша большая квартира казалась мне ужасно огромной. Кроме кухни, она всегда была вся погружена в полумрак. Большущая, громадная гостиная, четыре просторные спальни, одна из которых служила кабинетом дедушке. Но самое главное — был еще бесконечно длинный темный коридор. Он всегда внушал мне ужас, до самого последнего дня, когда порог нашего дома переступили его новые владельцы. Когда я была маленькой, я продвигалась по нему с такой опаской, будто меня забросили в черный тоннель, свет в конце которого я никогда не увижу. Я еще не дотягивалась ни до выключателя, ни до ручки дверей и шла на ощупь, приклеившись к стене. Лишь дойдя до поворота, когда становилась заметной узкая полоска света под дверью кухни, я облегченно вздыхала. Вся мебель у меня в спальне была взрослая, над кроватью висел огромный балдахин, а на окнах висели массивные шторы из фиолетового бархата, вечный траур. Единственным светлым пятном был коврик перед моей кроватью. Не знаю почему, но все шкафы в квартире были заперты на ключ. Связка ключей была всегда пристегнута у бабули на поясе и грохотала в такт ее шагам.

Однажды она заперла меня в чулане в наказание за то, что я разбила хрустальную вазу. Я сидела в кромешной темноте среди метелок и полотеров. Мне вдруг вспомнились Гензель и Гретель, детишки Святого Николаса, запертые в кадках для засолки мяса. И меня обуял такой страх, что я заорала, как резаная. Впервые, пожалуй, в квартире на улице Биенфезанс раздались громкие звуки. И, вот чудо, от крика мне стало легче. Бабуля колотила в дверь: «Ты заткнешься наконец?!» Крик составил мне хорошую компанию. Я с придыханием вслушивалась в оттенки своего голоса. Я открывала его заново, пораженная его неожиданной мощью и многообещающей властью. Я кричала, я орала что есть сил, и где-то внутри меня зарождалась мощная горячая волна, окатывая меня новым для меня блаженством, бьющим через край моих губ. То, несомненно, была волна ненависти против черствой и жестокой женщины, что упрямо не желала открывать дверь. По обе стороны двери стояли две непримиримые армии, которые яростно сражались за победу над ненавистным врагом. Но военного опыта у меня было поменьше, а резервов в тылу организма не нашлось. Мой голос треснул, и я рухнула в изнеможении на пол. Бабуля открыла чулан лишь тогда, когда за дверью затих последний звук. Я лежала, распластавшись, на полу и наотрез отказывалась вставать. Она схватила меня за руки и потащила в спальню, где мне пришлось заснуть, так и не дождавшись ужина. С тех пор я никогда не кричала.

Бабушка частенько читала мне сказки, много сказок. Читать можно было только в гостиной. С религиозным благоговением она доставала с полки всегда закрываемого на ключ шкафа одну из толстых книжек в красной обложке с золотистым обрезом: так было заведено, когда была маленькой моя мама, так было и со мной. Мне не разрешалось даже пальчиком дотронуться до книги. Бабуля погружалась в глубокое, обитое темно-коричневым бархатом кресло, а мне доставался маленький стульчик, на котором когда-то в детстве сидела и слушала сказки моя мамочка. Больше всего мне нравились две сказки: «Феи» и «Козочка господина Сегена». Я требовала их вновь и вновь. Я готова была слушать их каждый день. Однако, к великому моему огорчению, у бабушки было иное мнение на этот счет. Почему всегда одни и те же? Мы даже не приступали к «Сказкам по понедельникам». Ко всему в жизни у нее был методичный подход, и она настойчиво прививала его мне. Бабуля читала сказки, а мое воображение дорисовывало волшебные сцены: особенно меня захватывали строчки про то, как при разговоре изо рта вылетают драгоценные камни или жабы. Мне нестерпимо хотелось попробовать такой трюк самой. На меня накатывало, мой рот начинал чем-то наполняется. Ребенком я считала, что когда говоришь, то показываешь то, что у тебя есть в животе. И я была слишком большой трусихой, чтобы осмелиться это сделать, а те редкие вопросы, которые слетали с моих уст, были обращены в никуда или к Иисусу. Долгие детские годы тайный страх сжимал мои губы, не желавшие выпускать килограммы драгоценностей из моей утробы. А когда я обнаружила там жаб, они к тому времени выросли до чудовищных размеров. Что касается козочки господина Сегена, то это, конечно же, была моя мамочка. Каждый раз, когда господин Сеген звал ее с помощью своей дудочки: «Вернись, вернись», я начинала заливаться слезами. Вечером я ложилась на коврик у своей кровати и долго ворочалась на нем, пытаясь заснуть. В голове у меня без устали скакала белая козочка, перепрыгивая через ветви дикого винограда, я тогда никак не могла взять в толк, как это виноград может одичать, но эти слова до такой степени умиляли меня, что до сих пор, каждый раз произнося их, я вижу перед собой яркое солнечное пятно.

Ну а бабуля, само собой разумеется, являлась пожирательницей детей. И любимой сказкой у нее была «Красная Шапочка». Видишь, нельзя разговаривать с незнакомцами (упрек в сторону моей матери). Она читала мне сказки, а я, оцепенев, зачарованно следила за тем, как двигаются ее губы. Толстые, мясистые губы, которые, казалось, пережевывают сказку, слово за словом. Из ее рта не вылетали ни жемчуга, ни жабы, это походило, скорее, на звонкое месиво, которое выползало из неутомимого аппарата, черная труба, которая то открывалась, то закрывалась над моим изумленным личиком. Волчья морда, заглатывающая какую-то страшную тайну. А по ночам я представляла, как бабуля бродит по квартире на своих уродливых задних лапах и вытягивает губы, а губы всё тянутся и тянутся, растягиваются до гигантских размеров. Меня трясло от ужаса. Мне хотелось закричать, позвать на помощь мамочку. Но я молчала. Мама тоже внушала мне страх, но страх иного рода. Я боялась ее молчания, ее опустошенного взгляда.

Раз в месяц бабушка устраивала званый ужин для своих друзей-священников и некоторых знакомых прихожан. Она целый день стояла у плиты, затем снимала свой фартук и стучала в дверь маминой спальни: «Уже пять часов, Бенедикта, хочешь, я помогу тебе с шиньоном?» Не дожидаясь ответа, она входила в комнату, хватала мамины волосы и начесывала их до тех пор, пока они не вставали дыбом. Затем она собирала их в пучок, вставляла шпильки и обильно поливала лаком. Я стояла на пороге спальни, наблюдая за тем, как уродуют мою мамочку. Мы обе держались стойко, не издавая ни звука.

Мне разрешали остаться на аперитив. Бабуля от важности буквально вырастала на глазах, все священники казались карликами у ее ног. Она бросала фразы налево и направо пронзительным, острым, как нож, голосом. Это был не бабушкин голос, а чужой, напыщенный, возбужденный от приема дорогих гостей. Мамочка в уголке потягивала фруктовый сок, мадеру ей не наливали. Дамы, если и разговаривали с ней, то только обо мне, ох, какая милая у вас дочь, очень, очень милая. Она рассеянно кивала головой, уставившись в пустоту. В девять часов, как было заранее оговорено, в гостиную входила горничная, чтобы объявить: «Ужин подан», сигнал для меня отправляться в постель. Я лежала и прислушивалась к шуму, который доносился из столовой и среди которого властвовал пронзительный голос бабушки. То были единственные дни, не похожие на остальную рутину. И то отрепетированные, как перед концертом.

В те ночи мне часто снился один и тот же сон. Я запускаю руки в мамины волосы и распускаю шиньон. Шпильки падают, одна за другой, подпрыгивая на паркете. Я вслушиваюсь в их тихий равномерный стук. Я медленно распускаю прическу, а шпильки всё падают и падают на пол. Их становится больше и больше, они словно плодятся у меня в руках. И ни разу мне не удалось распустить шиньон. Наоборот, вдруг прическа исчезала, а мамина голова ощетинивалась чащей острых пик. Мамочка поворачивалась ко мне и, склонив украшенную иголками голову, медленно переводила на меня взгляд, в котором застывал немой вопрос. Даже в своих снах я не умела полюбить свою мамочку.

Однажды, когда бабушка читала мне очередную сказку, мама бесшумно подошла к нам. Я так изумилась, что, ойкнув, вскочила и бросилась ей на шею. Она едва сдержала крик, потому что я сделала ей больно. Бабушка оторвала меня от нее и силой усадила на стул. Потом как-то в школе мы проходили басню Лафонтена «Осел и щенок». Когда я читала басню, воспоминания о той сцене жгли мое сердце. Осел — это была я. А мои нежности отзывались больными ударами в ее душе и теле.

Далеко-далеко раскинулась неподвижная металлическая гладь бескрайнего моря, на чистом небе ни облачка, а над горизонтом застыл невероятно ровный, словно вырезанный ножницами круг невероятно яркого утреннего солнца. Рассвет времени, блеск мироздания. И в девственных солнечных лучах растет, растет темная точка охотника.

У моего дедушки в жизни было три увлечения: математика, астрономия и ловля трески на отмелях Ньюфаундленда. И потому он, как и бабушка, но по иным причинам сидел все время дома, уставившись носом в ученые книжки, которыми был забит его кабинет. Здоровье у него было весьма хрупкое, отголосок войны 14-го года, на которой его угораздило попасть под одну из немецких газовых атак. Каждое утро меня будил его надрывной кашель, оставлявший кровавые следы в умывальнике. Я не помню, чтобы он хоть раз играл со мной. Едва я научилась говорить, он обучил меня счету. За столом, будь то завтрак, обед или ужин, он подбрасывал мне задачки, одну сложнее другой, которые я должна была мгновенно решать в уме. Это были единственные игры с моим дедушкой. К счастью, я оказалась способной ученицей. Когда мне удавалось блистательно справиться с особенно сложным заданием, он награждал меня наивысшим комплиментом, ласково называя меня крысенком. Когда, спустя годы, я сидела в больничной палате на его кровати, он вдруг назвал меня крысенком. У меня так сперло дыхание, что я чуть не задохнулась. Глядя на этого угасающего человека, которого я, в сущности, так мало знала, безнадежная мысль молотом долбила меня по вискам: почему он никогда не рассказывал мне о войне 14-го года, почему я ни слова не слышала от него о траншеях, грязи, холоде, голоде, о смраде разбросанных трупов и удушье газовых атак? Почему это прошло мимо меня? Не решаясь взять его за руку, я лишь едва слышно прошептала: семь тысяч восемьсот девяносто пять плюс девять тысяч двести семнадцать. Но ответить мне он уже не мог. Среди его вещей, которые мне вернули в больнице, я обнаружила его старый пуловер из серого кашемира, пропитанный пятнами крови. Я постирала его. И, хотя пятна так и не отстирались, я носила пуловер постоянно, до тех пор, пока его рукава не износились в лохмотья. Но цифры не были единственной страстью дедушки.

Каждое лето мы отправлялись на каникулы в Фекан. Я ждала, не могла дождаться дня отъезда. Я обожала Фекан. Только мысли о Фекане согревали меня в течение всего унылого года. Под чутким руководством бабули дедушка до отказа загружал багажом огромный «Ситроен 15». Я взбиралась на заднее сиденье, где меня уже ждала мамочка, под ногами — пакеты, на коленях — корзинки. По пути мы останавливались в Руане, где бабушка покупала очередные две тарелки для моего приданого. Затем машина, прижимаясь к земле под тяжестью сложенных на крыше баулов, вновь трогалась в путь, петляя среди полей в сторону моря. Дедушка был подписан на местную газетку «Эхо Фекана», по которой следил за расписанием приливов и отливов. На пути к Фекану он вычислял высоту уровня моря в зависимости от пройденного пути. Вот видите, торжествовал он по прибытии, я же говорил вам, и эта маленькая радость придавала ему сил, которые были так нужны ему для разгрузки нашего нескончаемого багажа. Итак, мы прибывали в Фекан, и у нас начиналась другая жизнь.

Каждый год мы снимали один и тот же дом из красного кирпича, что стоял в самом начале тропы Таможенников, которая шла от городка к отвесному скалистому берегу. Веранда, похожая на стеклянную клетку, приклеилась к передней части дома, слегка смягчая его строгий облик. Через ее окна виднелись лишь море и небо, в котором кружились чайки. За домиком скрывался крохотный садик. Моя и мамина спальни находились друг напротив друга, на втором этаже. Мне даже удалось добиться от бабули, чтобы наши двери оставались приоткрытыми. Я лежала на своей кровати, и мой взгляд был прикован к просвету между дверями. Мне казалось, что мое сердце летит к мамочке. Я тихо шептала, раз за разом, ее имя, я укачивала, убаюкивала ее взглядом, воображала себя хранительницей ее сновидений. Может, я все же любила свою маму. Даже в этом я сомневалась. Возможно, мне просто хотелось, чтобы меня приласкали, хоть кто-нибудь в этом черством мире.

И мама, самое главное, мамочка просто на глазах преображалась в Фекане. Мы целыми днями валялись после обеда на пляже или у подножья отвесных скал, когда не было прилива. Она говорила, слегка подталкивая меня к морю: «Давай, беги, искупайся». И я бежала, подпрыгивая, когда меня кусали за подошву острые камешки, и бросалась в холодную воду, которая разлеталась передо мной солнечными брызгами, тяжесть мою, казалось, смывала волна благодарности моей мамочке, которая наконец заговорила со мной. Потом мы болтались по порту, читая названия судов. Мы шагали до самого маяка, продуваемые всеми ветрами насквозь. Мама любила ветер. Она подолгу замирала, покачиваясь на ветру, не обращая внимания на задравшуюся юбку и растрепанные волосы, ее взгляд был устремлен далеко в море, а застывшее лицо нещадно били долетавшие до нас брызги прибоя. Мы стояли, околдованные этим пустым горизонтом, будто ожидая увидеть перед собой некий тайный знак.

Дедушка каждый день ходил в управление порта, где он любил вести беседы с бывалыми моряками, выходцами с Ньюфаундленда, которые когда-то выходили на парусниках вокруг острова на рыбалку. Мне нравилось ходить вместе с ним. Жизнь этих старых рыбаков, у которых не осталось других врагов, кроме скуки и артроза, казалась ему полной опасностей, страшных бурь, обмороженных ног, разъедаемых соленой водой ран, нечеловеческих лишений, несъедобной баланды и цинги. Такими были мечтания моего дедушки. Затем, вытащив свой блокнот, он отправлялся к капитану, чтобы записать расположение судов, которые стояли там, на берегах Ньюфаундленда, и запротоколировать объем выловленной рыбы, он благоговейно вслушивался в радиопереговоры в капитанской рубке и портил себе зрение, рассматривая утыканную булавками карту побережья. Дома он регулярно следил за показаниями термометра и барометра, о чем непременно докладывал нам за столом.

За два дня до 15 ноября дед устанавливал на мамином балконе красивый, отливающий медью телескоп, который заказывали в Париже. Когда темнело, мы поднимались с мамой вслед за ним на балкон. Бабушка же отправлялась спать, приговаривая, что, мол, за сорок лет она наизусть выучила звездное небо. Дедушка показывал нам кольца Сатурна, моря на Луне, созвездия Орион и Кассиопея, Большое Магелланово облако. Ты видишь, ты же видишь, твердил он, боясь, как бы мы не пропустили ни одно из чудес, которые он открывал для нас. Затем мы втроем замирали, уставившись в манящее звездное небо, это была наша игра: кто первым увидит падающую звезду. И всегда побеждала мамочка. Восхищение этим миром, в котором я живу, у меня из тех ночей, что мы проводили на балконе в Фекане.

Когда мы заканчивали любоваться небом, мы тихонько спускались в кухню. Дедушка наливал нам по стаканчику мадеры, а себе доставал бутылку старого рома. Обычно такой замкнутый и молчаливый, он тараторил без умолку. Он снова открывал для нас небо, на сей раз теоретически, он рассказывал о большом взрыве, о движении звезд. Вздохнув, он наливал себе еще рюмку, говорил, что он так мечтал стать моряком, возиться с секстантом, определяя местонахождение корабля в бескрайнем океане, идти за Полярной звездой к неизведанным морям, доплыть до Желтого моря, увидеть небо над Австралией и обогнуть опасные своими отмелями воды Ньюфаундленда. Он смотрел маме в глаза и со вздохом говорил: «Как твой муж…» Голова моя кружилась от мадеры. Мама закрывала глаза. Всё. Больше ни слова. Дед молча ставил бутылки на место. Мы расходились по своим спальням, где нас встречала свинцовая тишина.

Иногда на побережье налетали серьезные бури. На небе ни облачка, ни птички, и только разнузданный ветер, вольный, бесшабашный, от злого дыхания которого вздымалась еще недавно спокойная гладь моря и разлеталась по дамбе мириадами брызг, ветер вгрызался в пляж, разбрасывая гальку, которую мы потом находили на дороге к морю, он хлестал по домам, трепал до обнажения кроны деревьев. Я прислоняла ладошки к окну веранды и кожей чувствовала неистовство незваного гостя, который рвался в наш дом. Бабушка обычно тут же удалялась в свою спальню. Ветер давит ей на сердце, говорила она. Дедушка же всегда стоял рядом со мной на веранде, и он выглядел настолько худым и хрупким, что мне казалось, его вот-вот собьет с ног очередная атака шквалистого неприятеля. Что касается мамочки, то я знала, где ее искать, и стоило бабуле спрятаться у себя в спальне, как я тут же бежала к маме. Мы выходили на балкон и стояли, вцепившись в перила, в то время как порывы ветра бешено набрасывались на нас. Из-за брызг яростного дождя нельзя было даже открыть глаза. Позже в спальне мы рассматривали друг у друга обожженные ветром и дождем руки и покрасневшие глаза, мы стояли и шатались, как пьяные. Но никогда еще белье не казалось таким нежным, как в ту ночь, а подушка такой мягкой, я засыпала, погружаясь в блаженство мечтаний, самым сладостным среди которых было желание прикончить свою бабушку.

Я не убила свою бабушку. Трусиха я. И это не лечится. Незадолго до того, как окончательно покинуть нашу квартиру, я попыталась, но попытка вышла жалкая. К тому времени светская дама-благотворительница превратилась в старую, разбитую ревматизмом клячу. Она сидела в кухне за столом с повязанной на шее салфеткой, в ее дрожащей руке вздрагивала ложка, с которой сыпался прилипший к металлу кофе с цикорием. Сущий младенец, только огромных размеров. Рядом с ней дедушка, он едва держится на трясущихся ногах, в руке у него кастрюлька с горячим молоком, которое он собирается залить в ее чашку. Рука дрожит, очень опасно дрожит, малюсенькая кастрюлька для него — непосильный груз. Я отлично понимаю, что он промахнется, он не попадет, и кипящее молоко выплеснется бабушке на колени. Нужно поскорее броситься к нему, помочь, но я не двигаюсь с места. Я смотрю на кастрюльку, не отрывая глаз, зачарованная надвигающейся катастрофой. Я горячо жажду ее. Я уже вижу перед собой ее промокшее платье и красное пятно, расползающееся на обожженной коже. Они зависят от меня, от моей молодости. Ну что ж, пусть почувствуют это самым жгучим образом. Дедушка бросил на меня вопрошающий взгляд, затем наклонил кастрюльку к чашке. Не пролилось ни капли. Он снова посмотрел на меня и сказал: «Старость отвратительна». (В эпоху своего расцвета бабуля обязательно перебила бы его: «Надо говорить „некрасива“, а не „отвратительна“».) Он прочитал мои мысли, это точно. Покраснев от стыда, я выскочила, задыхаясь, на улицу под проливной дождь. С ходу влетев в огромную лужу, я поскользнулась, и грязные капли веером разлетелись на моем светло-бежевом пальто.

Каникулы подходили к концу. Оставалось лишь запереть на ключ дом и бросить прощальный взгляд в небо. Где над морем кружились чайки. Уже в машине я чувствовала надвигающуюся на меня тяжесть. Я съежилась на своем сиденье, словно пытаясь укрыться от неизбежной долгой зимы. Отныне моя жизнь вновь будет протекать между тоскливой квартирой и не более веселым школьным классом. От этого общественного учреждения я не ждала спасения. В начале каждой недели учительница наполняла фиолетовыми чернилами стоящие на каждой парте фаянсовые чернильницы. Эти чернила были моей болью. Я не могла обмакнуть перо в чернила, чтобы не заляпать ими тетрадь, парту или руки. Каждый раз у меня получался урок грязнописания. Перо скрипело и царапало тетрадь. Буквы никак не желали слушаться меня. Бабушка приходила в отчаяние, каждый вечер она заставляла меня выводить бесконечные строчки с а и б. А после, вооружившись пемзой, терла мои фиолетовые руки до крови. Но хуже всего было на уроках арифметики. Училкам нравилось вызывать меня. Я вставала, сердце мое билось так, что звон отзывался в ушах, я на негнущихся ногах выходила к доске, чтобы подтвердить перед всем классом свой статус вундеркинда. Несмотря на волнение, я отлично держала в голове цифры, и учительница сдавалась первой. Я не могла побороть свою застенчивость, мне было стыдно за свою неуклюжесть, и я стеснялась саму себя, не говоря уж о других. Так я и сидела одна, ожидая непонятно что и непонятно кого. Но никто не приходил. Уныло-темная ночь моего детства, молчаливо-фиолетовая ночь тянулась бесконечно. И мне казалось, что никогда не наступит рассвет.

Когда мне было двенадцать, меня мучили боли в ушах. Отит среднего уха, то пройдет, то вновь откроется. Ничего страшного, вообще-то, просто больно, но бабушка каждый раз устраивала мне строгий постельный режим. Да, это началось тогда: в одиночестве дней, которые тянулись бесконечно долго, я вдруг услышала этот шум. Время от времени вокруг меня кружилось легкое, едва уловимое жужжание. Сначала я подумала, это какая-то залетная муха, но нет, тогда я подумала, что, может, это делают ремонт этажом выше. Однако очень скоро я поняла, что этот гул слышу только я. Может быть, из-за отита. Но вот незадача, после выздоровления гул только усилился. Впрочем, особого значения я этому не придавала. Я вспомнила о госпоже Дюфрен, которая служила при церкви. Каждый раз, когда мы сдавали ей одежду, из которой я вырастала, она непременно вздыхала: «Ох, боженька мой, моя голова гудит, как котел. Ох, что со мной будет». «Всегда ей надо поныть, — говорила бабушка по дороге домой. — Что за вздор, жалиться перед каждым из-за какого-то шума в ушах. Увидишь, она еще всех нас переживет». Ну что ж, все просто: у меня то же самое, что и у госпожи Дюфрен. Подумаешь, иногда чувствую себя не очень хорошо. К тому же тело мое тогда претерпело изменения, и мне казалось, что мои недомогания связаны каким-то образом с двумя набухающими бугорками вверху и той таинственной раной, что отныне периодически кровоточила у меня внизу. Я ходила уже в шестой класс, выросла, но не осознавала переход в отроческий возраст, можно даже сказать, отказывалась осознавать это. Я отталкивала себя руками, как устраняют препятствие на своем пути. Я уже знала, что жизнь — это лишь череда препятствий, которые ты вынужден смиренно преодолевать. Я примирилась с тягомотиной, которая называлась жизнь. Иногда мне даже удавалось сделать эту жизнь более или менее выносимой, и я готова была выносить ее и дальше. Иногда у меня в голове нет-нет да мелькнет мысль, что, останься Натали в Марокко, до конца своих дней я не знала бы большего горя, чем этот пустяшный звон в ушах.

Высокая, худенькая, прямая, как палка, она вошла в кабинет уверенным шагом, прищурившись, обвела класс долгим взглядом, который в конце концов остановился на мне. «Кто ты?» — казалось, спрашивали ее большие глаза. Мне нечего было сказать в ответ. В тот же миг я склонилась перед ней в невидимом поклоне. Ее длинные косички ярких светлых волос, сверкающие во рту брекеты, горящий блеск ее глаз — все в ней искрилось и сверкало, ослепляя меня невиданной красотой. Она прибыла из Касабланки, где ее отец вел дела одной французской фирмы. Это был как удар обухом по моему застывшему существованию. Я неожиданно открыла для себя, что мир не обрывается в конце улицы Бьенфезанс. Моя маленькая безмятежная жизнь вдруг заволновалась, забурлила в ожидании надвигающегося счастья. По утрам я вскакивала с кровати, меня будто ветром несло к новой подружке. Я широко распахивала окно своей спальни, вдох-выдох, то был невидимый сигнал Натали, что я уже встала и бегу к ней. Лечу к ней, забывая обо всем на свете. Я забывала о бабуле, которая уже теряла былой лоск, сжатая тисками прогрессирующего ревматизма, я забывала о маме, запертой в святая святых своей спальни. На пути в школу я улыбалась осеннему небу, я гладила пробегавших мимо собак, я вдыхала запах каштанов, я смело открывалась прохладному утру. Безумное счастье переполняло меня. И я не могла поверить в чудо. Она стояла неподвижно у своего дома, поджидая меня, а я, едва заметив ее, испускала вздох облегчения: это не сон, она здесь.

Натали не могла не приводить в восхищение, особенно в сравнении со мной. Она была ловкая, веселая, сыпала шуточками налево и направо, я — неуклюжая до безобразия и замкнутая в себе. Она всегда говорила с апломбом, поражая нас арабскими словечками и выражениями. Я же с трудом могла выдавить из себя едва пару слов. Когда я пыталась над чем-то задуматься, ни одно слово не приходило мне на ум. Мой мозг был одной сплошной черной дырой, из которой всплывало время от времени мое волнение. Мне подвластны были только цифры. Я была первой в классе по математике, Натали — по французскому. Еще у нее было одно увлечение — танцы. Она всем вокруг заявляла, что, когда вырастет, станет танцовщицей. Кроме нее я не находила объекта для своей любви и сама не знала, кто я. Во мне жила незнакомка. Я же хотела, чтобы во мне жила она. Поскольку я не была богата на слова, я была обречена проявлять свою любовь в поступках. Я делала за нее задания по математике, я заплетала в косички ее длинные волосы. Я умоляла бабушку купить именно тот стиральный порошок или пачку кофе, за который давали в подарок брелок, пополнявший коллекцию Натали. Что касается Натали, она просто позволяла мне ее любить. Она великодушно принимала мою любовь, над которой мягко подшучивала, и ее шутки сладким эхом отзывались в моей душе, потому что служили доказательством ее интереса к такому ничтожеству, как я. Почему же она никогда не злоупотребляла своим могуществом? Ее приказания были слишком благоразумны. Мне хотелось исполнить ее любую, самую безумную прихоть. На уроках я любовалась ее лицом, изменчивым, как апрельское небо. Подвижность ее черт, прозрачность ее облика вгоняли меня в транс. Когда я смотрела на нее, мне казалось, что я читаю мысли и понимаю ее чувства. Она выбрала меня, меня, самую никчемную и неприметную букашку на свете. Признательность к новенькой однокласснице переполняла меня. Однажды мы пошли классом в Комеди Франсез на «Сирано де Бержерака». Я тут же поняла, что Кристиан де Невиллет — это моя роль, мы были так похожи, правда, со своими куцыми волосиками я не могла претендовать на звание красотки. Пьеса понравилась всем. Мы разучили все отрывки на тему носа, и Сирано стал для нас настоящим идолом. Только я единственная понимала горе Кристиана, но, само собой, была неспособна отстоять свою точку зрения.

Бабушка бранилась, говорила, что смотреть на меня не может. А мне опротивело дома, я хотела быть с нею, я старалась возвращаться к себе вечером как можно позже. Я читала «Трех мушкетеров», потому что Натали читала «Трех мушкетеров». Я худела, чтобы иметь такую же фигуру, как у нее. Ах, как я хотела быть на нее похожей, забыться в головокружительной страсти стать такой, как она. Но она-то точно этого не хотела.

Она давала понять, что ей интересна моя жизнь. Я часто приходила к ней домой, где меня всегда принимали с распростертыми объятиями ее мать, братья и сестры. Этот многолюдный дом, где все громко разговаривали, перебивая друг друга, с пронзительной очевидностью подчеркивал тоскливую атмосферу дома, где жила я. Я как могла отбивалась от попыток Натали зайти в гости на улицу Бьенфезанс, оправдываясь тем, что моя мать больна. Но, в конце концов, она заявила мне, что это не аргумент, и, несмотря на мои поначалу робкие, затем все более и более отчаянные попытки удержать ее, она решительным жестом приказала мне открыть дверь.

Ключ от дома мне не доверяли, нужно было позвонить. Я до сих пор вижу два маленьких силуэта, расплывчатых в полумраке лестничной площадки. По мере того, как к нам приближалось шарканье волочившей ноги бабушки, я сжималась на глазах, я проваливалась под землю, я превращалась в один сплошной ноль. Через мгновение я буду уничтожена, раздавлена в глазах Натали. Я злилась на нее за причиненное унижение, но сделать что-либо была не в силах. Я взмокла от волнения, и с тех пор, кстати, всегда потела, когда волновалась: ничего не могла поделать с атаками потных сил. Наконец открылась дверь, бабушка озадаченно уставилась на нас, когда я знакомила ее с Натали, но потом она улыбнулась, вроде бы искренне обрадовалась приходу Натали, которой задала тысячу вопросов, пока готовила для нас чай, а Натали со смехом отвечала, рассказывая про свою жизнь. Я была задета до глубины души. «Ну, давай, ступай, познакомь свою подружку с мамой», — проворковала бабуля, поворачиваясь ко мне. Натали уже вскочила со своего стула, словно у нее не было других срочных дел, как познакомиться с моей матерью. Я с такой силой схватила ее за руку, словно хотела оторвать ее. Внезапно всплывшая из глубины злость душила меня. Впервые я по-настоящему злилась на окружающий мир.

Окна были прикрыты шторами, через которые свет едва-едва пробивался в комнату. Мама, позабыв о картах, которые были разложены перед ней, даже не пошелохнулась, когда дверь отворилась. Невидящим взглядом она уставилась в стену напротив.

— Мам, познакомься, это Натали, моя одноклассница.

Она все же снизошла к нам и повернулась в пол-оборота. По ее лицу скользила придурковатая улыбка.

— Мамочка, ты что, не хочешь поговорить с ней?

Я подошла к ней, та, что никогда не осмеливалась даже дотронуться до нее, и принялась трясти ее как грушу.

— Ну, давай, мама, поговори с ней!

Само собой, в ответ ни звука. Я повернулась к Натали.

— Это она нарочно делает.

Ну ладно, сейчас она у меня получит. Я выдвинула ящик тумбочки, что стояла у кровати, и вытащила оттуда фотографию, запретную святыню. Протянув фотку Натали, я громко заявила:

— Вот. Это мой отец.

Мама вскочила, вырвала у меня из рук фотографию и, положив ее на место, с грохотом захлопнула ящик. И замерла, обняв тумбочку. Она тяжело дышала, а мы, превратившись в застывшие статуи, растерянно смотрели на ее сгорбленную фигуру. Пот тонким ручейком прокладывал себе путь по моему позвоночнику. Натали очнулась первой и вышла из комнаты. В конце коридора возник силуэт моей бабушки.

— Почему ты никогда не говорила мне? — пробормотала Натали.

Подхватив свой портфель, она, не попрощавшись, выскочила из квартиры.

Ненавижу ее. Ненавижу их всех. И пусть я злая, пусть.

Никто не вправе приходить к нам на улицу Бьенфезанс, кроме священников, от которых мы получаем слепое благословение. Я охраняю улицу Бьенфезанс как сторожевой пес. Это сильнее меня. Это моя семья. Это выжжено каленым железом на моей коже. Ничего с собой не поделаешь. Я запираюсь у себя в спальне. В воздухе нарастает глухой гул. Он сталкивается со стеной, бьется о потолок. Отбойным молотком колотит меня по ушам. На этот раз я струхнула не на шутку. Открываю окно. Шум не проходит. Прохладный воздух заползает мне под свитер, покрывая ледяной коркой мою спину, взмокшую от пота. Может, все-таки это из-за ремонта у соседей сверху? С бабушкой нет смысла говорить, она просто отправит меня, как всегда, чистить уши. Спрошу лучше у дедушки. Для этого приходится оторвать его от святых-пресвятых трудов его праведных. Нет, никто из соседей не занимается ремонтом, закрой дверь, просит дедушка. Я возвращаюсь к себе в спальню. Гул продолжает нарастать, становится с каждой секундой все громче и громче. Меня всю трясет, с головы до пят. Мне вдруг страшно, мне очень страшно. Не смогу сдержаться, выдам себя. Все узнают о моем страхе. О том, что я боюсь какого-то дурацкого гула в ушах. Это Натали виновата. Бабуля зовет нас к ужину, но у меня нет сил подняться с кровати. Она кричит еще раз и еще. Ее голос приглушен плотной завесой повседневной суеты на кухне. Она открывает дверь, но я вижу ее словно в тумане. Я дрожу и не могу даже поднять глаза. Впервые в жизни я понимаю это выражение: не могу поднять глаза. Она спрашивает, что со мной. Я не в силах произнести ни слова в ответ. Она с озабоченным видом меряет мне температуру, нормальная, говорит, и дает мне сильное успокоительное. Семейный ужин проходит без меня. Мне мерещится, что я умираю. Перед моим затуманенным взором проносится Натали, она хохочет и убегает от меня, увлекая за собой весь наш класс. А я погружаюсь в глухую темноту.

На следующий день в школе я держусь от нее подальше. Избегаю даже глядеть в ее сторону. В сущности, наши роли поменялись. Теперь уж она молча поджидала меня на переменке, когда мы выбегали на школьный двор. А в классе положила мне в парту несколько марокканских безделушек: кожаный кошелёчек, тисненный золотом, браслет из розового коралла. И всё так же, не говоря ни слова. Я не привыкла, чтобы меня любили, и невольно вздрагивала, когда замечала очередной знак внимания с ее стороны. Я нутром чуяла опасность. Увы, Натали, с ее хитростью и упрямством, оказалась мне не по зубам. Она попросила меня помочь ей с заданием по математике. Какое коварство! Мы сели на одну из скамеек, что окаймляли дворик. Но я даже не успела прочитать условия задачи. Едва мы присели, как она резко повернулась ко мне и обняла так, что чуть не придушила на месте. Мы сидели, слившись в одну молчаливую статую, наши сердца бились так громко, что их звук отзывался в ушах. Вдруг, разжав объятия, она подскочила со скамейки и громко захохотала. «Ну что у тебя за физиономия, — воскликнула она, — ты похожа на лягушку!» Она смотрела на меня, прищурившись, как в ту нашу первую встречу, разве что еще нахальнее. Меня трясло в ознобе. «Почему ты молчишь, лягушка?» Я с трудом выдохнула: «А что мне надо тебе говорить?» Она хотела знать о болезни моей матери, о том, кем был мой отец. Она хотел знать все, что я пыталась скрыть от нее. Она не желала упустить ни малейшей детали. Она хотела, чтобы я страдала у нее на глазах. Может, я и умела страдать, но в беседах не была мастерицей. Этого она не могла понять. И лишь потому что я не могла увернуться от ее наглого взгляда, и потому что она обозвала меня лягушкой, и потому что я не могла не восхищаться ею, я, к своему великому удивлению, заговорила. Правда, я могла сказать всего ничего, лишь то ничего, что знала: про безмолвие моей матери и про смерть моего отца. Мой отец погиб на войне. Он был американским морским офицером. Его корабль назывался Maryland, если верить подписи под фотографией. Прозвенел звонок на урок. Вообще-то, и сказать было больше нечего.

Натали считала недопустимым, что я не интересуюсь своим отцом. Вечером, когда она провожала меня после школы до дома, она рассказала мне, что ее отец тоже воевал, что он с десантом высадился во Фрежюсе, чтобы освободить Францию, что солдаты — это герои, потому что гибнут ради других людей. Она рассказала мне о высадке американцев и высказала предположение, что, может, мой отец погиб на берегах Нормандии. Я с открытым ртом слушала подружку. Неужели это возможно, значит, у меня есть своя история, есть другая жизнь, кроме улицы Бьенфезанс! Я даже захотела, чтобы было так, как она говорила, пусть он погиб на берегах Нормандии, пусть она продолжает, пусть она продолжает свой рассказ. «Спроси у бабушки или дедушки, — заявила она, — уж они-то должны знать». Правда, мне совсем не хотелось лезть к ним с расспросами. Но она так нажимала, что пришлось сдаться, иначе тогда она замучила бы расспросами обо мне, что было для меня в сто раз страшнее. Ладно, я спрошу у бабушки с дедушкой.

Но прошла еще пара недель, прежде чем я выполнила данное мною обещание. Каждый вечер на протяжении этих двух недель одно и то же: горло словно клещами сжимает, я заливаюсь горючими слезами в своей спальне, злюсь на себя, но не могу задать один, в принципе, простой вопрос, который я, репетируя, проговаривала про себя целый день: где погиб мой папа? Но однажды вечером я решаюсь. Я иду в кухню, где все уже собрались к ужину. Бабушка, у которой рядом с тарелкой привычная горка ее лекарств, нервно перебирает ногами, поеживаясь от моего взгляда, дедушка сидит, обхватив голову руками, мама — одна лишь тень, как обычно. Извинившись за опоздание, я присаживаюсь, и вновь над столом тяжелым грузом повисает тишина, нарушаемая ритмичным прихлебыванием дедушки. Мы едим суп. Я ненавижу эту каждодневную картину, не могу смотреть, как он хлебает суп, некрасиво, жадно, методично, громко, но, помимо своей воли, считаю, как обычно, его прихлебывания. И как такой тощий человек может столько жрать? Так, надо спросить. Надо лишь произнести первое слово, потом будь что будет. Меня бросает в жар. Ложка дрожит в руке. Да когда же он прекратит, боже мой, кто-нибудь может его остановить? Мы перешли к десерту, сегодня у нас карамельный флан. Я задыхаюсь в патоке, в желе, во лжи. Едва сдерживаюсь, чтобы не разреветься. Мне страшно хочется грохнуть кулаком по столу так, чтобы все тарелки подскочили. Где погиб мой папа? Где погиб мой папа? Фраза в безумном танце пляшет у меня в голове. Перед лицом у меня встает Натали. Ее брекеты бросают грозные молнии. Ужин окончен. Мои уши начинают гореть, гореть до раскаленного жужжания. Я медленно мою тарелки, сгорая от стыда. Я протираю кастрюли в бессильной злобе. Нет, они от меня так просто не уйдут, они не уйдут от меня. Я иду вслед за всеми в гостиную, я, которая всегда скрывается в спальне, как только убрана последняя тарелка. Нет, я поговорю с ними до того, как они отправятся дрыхнуть. Если понадобится, я пойду за ними и в спальню. Дедушка включает телевизор. Сквозь шум, который непонятно откуда исходит, из телика или из моих бедняжек-ушей, я слышу, как журналист берет интервью у какого-то генерала. Я ничего особо не понимаю, но улавливаю фамилию — Массу, тот генерал, что воевал в Алжире. В начальной школе у нас на стене в классе висела огромная карта с надписью: «Французская колониальная империя в начале XX века». Я знаю, что Алжир — французская колония. «М-да, заварили кашу», — вздыхает дедушка, когда передача окончена. На лице у него такая грусть, какой я никогда у него не видела.

— Это про войну в Алжире? — спрашиваю я.

— Да, — уставшим голосом отвечает дедушка, — про войну.

Само провидение открывает мне дверь к разговору, я ныряю туда с головой, словно в прорубь.

— Где погиб мой папа?

Три лица синхронно поворачиваются ко мне и замирают на более чем долгую минуту. Все молчат. Я повторяю вопрос, правда, не уверенным, а, скорее, умоляющим голосом. Эта пытка невыносима. У меня едва не подкашиваются ноги. Наконец до меня доносится дедушкин голос:

— На Окинаве.

Я плохо понимаю, то ли из-за своих ушей, то ли из-за незнакомого мне слова. Я боюсь потерять его, забыть, не запомнить. Сдавленным голосом я переспрашиваю:

— Окинаве?

— Да, это в Японии.

— Бедный ребенок, — вмешивается в разговор бабушка, которая наконец приходит в себя, — эти рассказы о войне утомили твою головушку. Ты еще маленькая для этого.

Я, конечно, перепугалась, но по удивительно неуверенному голосу бабули поняла, что я не одна такая, кто дрожал от испуга. Я побежала к себе в комнату, чуть не сбив по пути маму. Я быстро записала на клочке бумаги услышанное название, то была моя первая победа. Я засыпала и видела перед собой лицо Натали, которая, конечно же, придет в восторг, когда услышит необычное слово — Окинава.

С того дня все пошло в стремительном ритме: и обстоятельства гибели моего отца, и разрушение моей семьи, и нарастание звона в моих ушах.

Натали взялась за дело по-хозяйски. В тот же день, когда я открыла для нее название незнакомого острова, мы уже сидели у нее дома и листали книгу, которую она взяла в библиотеке своих родителей: «Вторая мировая война в иллюстрациях». Две страницы текста и десяток фотографий рассказывали о военных действиях на Тихом океане, от атаки на Перл-Харбор до ядерной бомбы, сброшенной на Нагасаки. Филиппины, Лейте, Сайпан, Окинава, Токио, наши пальцы бродили по карте, где были указаны время и дата сражений, необычные названия, которые до сих пор загадочны для меня, когда я встречаю их в книгах. Больше всего нас поразила фотография объятого пламенем американского корабля и подпись под ней: до сих пор помню ее наизусть: «Окинава, авианосец Bunker Hill после атаки двух камикадзе, за несколько часов до его потопления». В тексте курсивом было дано определение слова «камикадзе»: «Камикадзе — японские летчики, которые готовы отдать жизнь за свою страну, они совершают самоубийство, тараня вражеский корабль или сбрасывая на него бомбу как можно ближе, чтобы наверняка взорвать его». Я прочитала, что камикадзе помогли японской армии потопить весьма большое количество американских военных кораблей. Однако мой отец служил не на Bunker Hill, а на Maryland. А в книжке никакого упоминания про Maryland.

— Не переживай, мы обязательно найдем его, — шепчет Натали с азартом охотника, напавшего на след зверя. — Представляешь, твой отец пересек весь Тихий океан, представляешь, такие огромные корабли, и эти камикадзе, представляешь…

Я не представляла, если честно, я вообще ничего не испытывала, разве что гордость за то, что доставила удовольствие Натали.

Я продолжила атаку за следующим ужином. Уже на пороге я почувствовала тошноту. По всей квартире стояла вонь от рыбы, которую готовила бабушка по пятницам, рыбный день, будь он неладен. Я еле передвигала ноги, словно меня вели на бойню. Словно один неверный шаг, и мне конец. Натали-то, которая незримо толкала меня в спину, ничего не будет. Меня лишь согревала мысль о предстоящей сцене: как вспыхнут от изумления эти три бледные маски, что уставились в свои тарелки. Нет, не могу лопать эту рыбу. Меня сейчас стошнит. Ешь, пока теплая, говорит бабушка. А я в ответ:

— Maryland — это авианосец?

Снова молчание, как накануне. Мама замирает над своей тарелкой. У нее по-идиотски открыт рот, и верхняя губа мелко дрожит. Дедушка и бабушка продолжают жевать свою рыбу, словно они ничего не слышали.

— Давай, ешь, — наконец роняет бабушка, — маленьким детям нельзя болтать за столом.

Ага, сейчас, разбежалась. Разглядываю их. Всех троих, по очереди. За один день я перешла в другой лагерь. Отныне я буду не жертвой, а палачом. Я жду ответа на поставленный вопрос. Думаю, его даст дедушка. Но нет, ему, наверное, накрутили хвост, он трусливо прячет нос в свою тарелку.

— Ешь! — срывается на нервный крик бабушка.

Нет. Обливаюсь потом. Это не кухня, а кубрик какой-то, качает, как в сильный шторм. Я обеими руками судорожно цепляюсь в стол. И вдруг до меня доносится невнятное бормотание мамочки:

— Линкор.

— Бенедикта! Тебе опять будет плохо, — встревает бабушка.

Но я не отступаюсь:

— Линкор? А что это такое?

Руки у мамы начинают дрожать. Она выскакивает из-за стола.

— Прими свои таблетки, — кричит ей вслед бабушка. Затем, повернувшись ко мне, бросает, прежде чем побежать за дочерью, — вот видишь, что ты наделала!

Я остаюсь наедине с дедушкой. Продолжая невозмутимо поглощать свой рис с рыбой, он принимается объяснить, будто для себя:

— Линкор — это адмиральский корабль. Самый крупный в эскадре. Броня, которой укреплено судно, позволяет ему защищаться от вражеских ракет и торпед. Этот корабль также наилучшим образом оснащен ПВО.

— А это что такое?

— Противовоздушная оборона. А на палубе стоят башни с пушками.

— А как погиб папа?

— Японская бомба разнесла палубу, и корабль затонул.

— Это камикадзе сбросил бомбу?

Он наконец поднимает глаза на меня. Удивленно:

— А ты откуда знаешь?

— Я не такая тупая, как вы все считаете.

Позади меня раздается постукивание бабушкиной палочки. Я бросаю ему в лицо:

— Я хочу знать, кто мой отец.

— Бедное дитя, мы даже не были с ним знакомы, — вздыхает он, пока бабуля доходит до своего стула с искаженным от негодования лицом, маски сброшены, я читаю в ее чертах смесь беспокойства и возмущения.

— Мне пришлось дать ей успокоительное. Она исцарапала меня. — Затем, обернувшись ко мне: — Так вот какая ты штучка! Думаешь, нам мало хлопот с твоей матерью?

Мои глаза набухают от слез. Я в ярости сжимаю кулаки.

— Убери со стола, раз не желаешь есть. Я тоже не буду, весь аппетит перебили.

Я беру три нетронутые тарелки и выбрасываю в ведро омерзительное пятничное блюдо, пока дедушка молча срезает кожуру с яблока. Башни, пушки… — вот бы сбросили бомбу на улицу Бьенфезанс. Мой отец плавал по морям. На море хорошо, там хорошо дышится, там не задыхаешься.

В следующий четверг Натали разбила свою копилку, и мы отправились в книжный магазин «Жибер», чтобы скупить все, что найдем о войне с Японией. Мы укрылись в комнате Натали и целый день листали толстые книги, пропуская малопонятный для нас текст и больше рассматривая фотки, которые там попадались: объятые пламенем корабли, развороченные в металлолом палубы, тонкие точки в небе, готовые через пару мгновений вырасти в пикирующие самолеты, бомбардировщики, выстроившиеся в стройные ряды на аэродроме, летающие крепости В-21, истребители «Мицубиси Зеро», групповое фото пилотов-камикадзе, сделанное на память своим близким перед последней атакой, токийские кварталы после бомбардировок. Наконец, листая страницы, мы добрались до главы про Окинаву. И вот удача: Maryland, который вышел невредимым из сражений в Перл-Харборе и Лейте, 6 апреля 1945 года принимает на себя удар летчика-камикадзе. Впрочем, сильных повреждений корабль не получил. Однако 7 апреля другой камикадзе таранит своим истребителем «Зеро» палубу линкора. Вспыхнувший пожар добирается до складов с боеприпасами, от взрыва которых гибнет значительная часть экипажа. Судно теряет управление. Оно не затонуло, но, сильно поврежденное, вынуждено идти на буксире к берегам США. Мой отец погиб 7 апреля 1945 года. Его смерть запечатлена в этих книгах. Я набросилась на них с какой-то обреченной жадностью. Я открыла для себя головокружительную прелесть чтения, жажду поглощать страницы, по которым бегут, строчка за строчкой, черные знаки, нарезающие на фразы пространство и время, которые они прячут в самих себя за решеткой прямых линий с засечками. Я твердила себе: я не умею думать. Я не могла думать, когда читала. Я завороженно передвигала взгляд слева направо и обратно. Я глотала и глотала слова, пока строчки не поплыли передо мной в тумане и я в изнеможении головой не врезалась на книжку. Это было скорее похоже на желание погибнуть, тут же, на этой самой странице. Желание погибнуть в войне на японских островах.

Моя мать, говорят, заболела из-за меня. Как будто до этого она не была уже больной! Она больше не раскладывала пасьянсы. Она лишь бродила кругами по своей комнате и без устали звала, как заводная кукла, моего отца. Меня это приводило в бешенство. Я что, звала его? — ее глаза округлялись от удивления. — Да нет же. (Теперь я думаю, что она лишь притворялась, что принимала успокоительное, — то ли, чтобы позлить нас, то ли потому что я заговорила на запретную тему, а она пыталась мне помочь приоткрыть завесу тайны, но теперь-то как узнаешь?) Она вновь стала выходить по вечерам, как когда-то давным-давно, когда я была совсем ребенком, и могла вернуться домой даже посреди ночи, вдрызг пьяная. У бабушки уже не было сил бороться с ней. Ревматизм мучил ее с каждым днем все сильнее и сильнее. Что она могла сделать с женщиной, которой еще не исполнилось и сорока? Только я могла вмешаться и поднять голос. Я больше не боялась ее. Но у меня не было большого желания спорить с ней. Напротив, мне было интересно наблюдать за тем, как она падает в пропасть. Такая у меня была манера проявлять интерес к ближним. А однажды я решила проследить за ней.

Она вышла на бульвар Мальзерб в сторону церкви Святого Августина, она шла быстрым, уверенным шагом, как человек, который точно знает, куда он направляется, она переходила улицы, не обращая внимания на возмущенные гудки проносившихся мимо машин. С собой у нее не было ни сумочки, ни документов, ни денег. Она прошла церковь и остановилась перед зданием Военного клуба. Замешкавшись на секунду, она толкнула массивную дверь. Я остановилась, как вкопанная, я просто оцепенела от удивления. Невероятно, у моей матери, оказывается, есть знакомые, которых я не знала. Я так и прилипла к стеклянной двери клуба. По холлу не спеша прохаживались офицеры, с фуражками в руках. Я не сразу заметила ее. И вдруг вот она, там, в глубине зала сидит на диване, покуривает сигаретку, черт знает откуда взявшуюся. Лицо ее озарено странным диковатым блеском. Она курит, разглядывая группу офицеров, о чем-то оживленно спорящих посреди холла. Она вся в ожидании. Проходящий мимо матрос склоняется над ней. Она кивает «нет» головой. Я вдруг понимаю, почему у нее такой странный вид: ее накрашенные губы горят ярко-красным пятном на ее бледном лице. Нога заброшена за ногу, а руки, словно чужие, лежат по обе стороны на диване. Плащ остался на ней, но широко распахнут. И я понимаю, что, несмотря на унылые туфли-лодочки и старый бабулин плащ, моя мать — настоящая красавица, высокая, стройная, с нежно-бархатистой кожей, нежно-голубыми глазами и длинными прямыми темно-русыми волосами, ниспадающими на изящные плечи. Конечно же, я тогда не понимала, что такое желание, разве что желание видеть глаза Натали, но я чувствовала, как от ее тела, от ее кожи исходит нечто такое, что меняет ее на глазах, нечто такое, что она еще сильнее подчеркнула ярко-красной помадой. Я отошла от двери и, подобрав под себя ноги, уселась на скамейку.

Через полчаса какой-то офицер с портфелем в руке выходит из клуба. И за ним по пятам — моя мать. Мужчина пошел в сторону церкви Мадлен, мама же, отстав на несколько шагов, тенью следует за ним. Когда они пересекают бульвар, она догоняет его и, размахивая руками, начинает что-то ему объяснять. Издалека я вижу лишь их силуэты, затем подхожу ближе: она обхватила руками офицера и трется щекой о его мундир. Мужчина попробовал было оторвать ее от себя, но мама клещами вцепилась в него. Она так и висела на его руке, пока они волочились, словно приклеенные, по улице Руаяль. Редкие прохожие оборачивались, замечая странного кавалера, тащившего и свою даму, и болтавшийся у ног портфель. Неожиданно военный резко дернулся и оторвался от мамочки, которая, зашатавшись, едва не упала. Он исчез, нырнув в ближайший подъезд, возле которого стоял матрос, наблюдавший за сценой. Матрос приветливо кивнул ей, но она не сдвинулась с места. Она замерла на тротуаре, в бессилии опустив руки, просто мертвец стоячий. Затем она медленно побрела назад, все ближе приближаясь к портику, за которым притаилась я. Когда она проходила мимо меня, ее лицо на мгновение мелькнуло в свете фонаря: размазанная по щекам после объятий с офицером красная помада. И детское воспоминание острым ножом полоснуло по сердцу: с моих губ капает сладкий сироп, который мамочка без устали вытирает салфеткой.

Однажды я застукала ее у колоннады Мадлен, она стояла, прижавшись спиной к колонне, и, обвивая руками голову незнакомого мужчины, присосалась губами к его губам, словно хотела сожрать его с потрохами. Я проследила за ними до маленькой гостиницы на улице Виньон. Они пробыли там около часа, а я, как собачка, караулила их. В другой раз я вновь застала ее у Военного клуба, куда она пыталась проникнуть через служебный вход. Как-то вечером, после занятий в лицее, я заметила ее, проходя мимо бара на бульваре Мальзерб, она сидела за столиком в окружении двух матросов, которые хохотали, подливая ей в стакан вино. В тот день мы не дождались ее к ужину. Она вернулась за полночь, я слышала, как, пошатываясь, она протопала к себе в спальню, откуда всю ночь раздавался ее приглушенный стон: Эндрю, Эндрю…

Мне не спится. Я слышу, как мама шлепает босыми ногами по своей комнате. Тихонько выдвигается ящик комода, осторожные шаги на цыпочках, неосторожный скрип кровати. Подготовка к очередной ночной вылазке. Я зажигаю у себя свет и открываю нараспашку дверь. Пусть она меня видит. Пусть она знает, что я в курсе ее похождений. Через минут пять задвижка на двери опускается, и в освещенном проеме показывается испуганное лицо матери. Ярко-пунцовые, в привычном стиле, губы. Она шарахается и пятится назад. Вот так, отныне боятся меня, а не я. Отныне я властвую над улицей Бьенфезанс. Через какое-то время дверь снова приоткрывается и тут же захлопывается. Может, она надеется, что я все же засну, и ей удастся улизнуть из дома? Ну что ж, пусть подождет, помается. Она должна пройти через мое Кавдинское ущелье. Это выражение я выучила в школе. Унижение побежденных, вот чего я жажду. Еще долго я слышу за дверью глухие рыдания мамочки. Ладно, я никуда не тороплюсь. Затем вновь шаги по комнате, и всё. Ни плача из-за двери, ни гула в ушах. Только глухая ночь, в которой бодрствует один лишь человек — моё величество Я. Да, для матери я вряд ли была желанным ребенком. Я не чувствую своего тела, оно будто лежит рядом со мной, чужое, незнакомое. Наконец я поднимаюсь и направляюсь в ее спальню. На тумбочке слабое мерцание ночника. Мама лежит на неразобранной постели прямо в плаще. Дрыхнет без задних ног. Я снимаю с нее туфли, забрасываю ноги на кровать, вытираю ваткой ее накрашенные губы, закрываю флакон со снотворным и гашу свет. Разрушение идет полным ходом.

Каждый раз я докладываю о событиях за день Натали. Она не очень довольна мною. Ей хочется, чтобы все шло по-другому. Она говорит, что я должна была присесть рядом с мамой и тихонечко попросить ее: «Мамочка, расскажи мне о папе. Расскажи, как вы встретились, что говорили друг другу в вашу первую встречу. Я похожа на него? Что тебе больше всего нравилось в нем? И что не очень? Мамочка, поговори со мной, ведь я твоя дочь, я — его дочь, я — ваша дочь. Он часто дарил тебе подарки? Он часто писал тебе письма? Покажи мне его письма к тебе. Я точно знаю, ты сохранила их все. Ответь мне, мамочка. Мама…» Я лишь пожимала плечами. Если ей так надо, пусть сама идет и устраивает моей матери допрос. Кстати, я тоже не очень-то довольна ею. Она больше не позволяла мне расчесывать свои длинные волосы, не называла меня лягушкой и частенько останавливала на мне встревоженный взгляд, от которого мне было не по себе. Меня одурачили. С досады я становилась еще угрюмее. Я возвращалась домой, когда мне вздумается, и никому не докладывала, где я болтаюсь. Почти все время я проводила в своей комнате, почти ничего не ела, но когда сидела за общим столом, каждый раз задавала неудобные вопросы своей дорогой родне. Здоровье и бабушки, и дедушки серьезно пошатнулось. Мало-помалу прекратились и званые обеды со священниками. Бог тоже был не очень-то милосердным: погода той весной, необычайно дождливая и пасмурная, не баловала ревматиков, а грипп косил всех подряд. Однажды вечером я вхожу в кухню и вижу бабулю у плиты, точнее говоря, на полу у плиты, лежащую в обмороке, распростертую посреди сваленных на пол тарелок. Из ее бормотания я едва разбираю следующее: мамочка смылась непонятно куда, дедушка лежит пластом в постели с острым гриппом, а ужин так и остался в проекте. До полного крушения семьи оставалось полшага.

Я совру, если скажу, что ощутила себя победительницей. Скорее почувствовала огромную усталость. Я читала ночами напролет. Днем я бегала за мамой, а потом неслась в школу с объяснительной запиской за пропущенные уроки, которую сама же и строчила. Я взрослела прямо на глазах. И, главное, гул в ушах появлялся все чаще и становился все громче. Бабушка, в конце концов, отправила меня к отоларингологу, но тот не обнаружил никакой патологии. Она купила мне резиновую грушу, и я при каждом приступе промывала с ее помощью теплой водой свои барабанные перепонки, отчего каждый раз у меня начинала кружиться голова. Помимо усталости, у меня просто не хватило ума задуматься о том, что я одержала окончательную победу на семейном фронте. Я просто изменилась под влиянием порыва, который был тщательно спланирован Натали, меня понесло, вот и всё.

Школьный год приближался к концу. Я старалась как можно реже попадаться на глаза Натали. Она предложила поехать вместе на каникулы к своим кузенам под Бордо. Я отказалась. Хотя знала, что тем летом мы не поедем в Фекан. Похлопотав среди знакомых в нашем приходе, бабуля устроила меня на лето в лагерь отдыха. Мы с Натали распрощались, обменявшись официально холодным поцелуем. Я еще не знала, что то было прощание навсегда: ее отец вновь возвращался на работу в Марокко.

Отоларинголог, тем не менее, выказал обеспокоенность относительно слабости моего организма и предложил бабушке отправить меня на отдых в горы. Итак, пока бабушка с дедушкой кисли у себя дома, а моя мамочка носилась по городу под лучами знойного августовского солнца, я отправилась с группой наших прихожан в Веркор, что, конечно, тут же мне напомнило «Козочку господина Сегена». Воспитательницы устраивали для нас пешие прогулки, и мы за день накручивали целые километры. Иногда приходилась с трудом пробиваться через густую чашу, прежде чем выйти на одну из многочисленных тропинок, что вели к вершине по гребню горы. Я прыгала по горам как заправская козочка. Я всегда была первой, оставляя далеко позади себя своих временных друзей и презирая их за жалобы и стенания. Мне хотелось до ночи бродить по альпийским лесам, чтобы приходить в лагерь и без сил валиться на кровать. Я лихо карабкалась по скалам и, достигнув вершины и широко взмахнув в сторону руки, испускала победный клич. Куда девалась моя неуклюжесть! Я сливалась с природой, с кустиком, с сосной, с птицей, с камнем, с облаком. Я вслушивалась в прозрачную звонкость тишины. Когда мы шли по лесной чаще, наши ноги тонули в перемешанной с иголками траве, громко шурша нам в такт. Но мы поднимались дальше к вершине, оставляя позади величественные сосны и встречая плоские плиты скал, по которым мы прыгали почти беззвучно, открываясь со всех сторон ярко-синему небу. Гора с одной стороны резко обрывалась, словно зависая над простирающейся широкой равниной. Я замерла на месте, завороженно глядя сверху на зовущую вниз пропасть. Никакого звона, никакого гула. И только бесконечный головокружительный покой. Я не верила своим ушам. Моя кожа всеми своими порами слушала и впитывала в себя целительную тишину. Сотни килограммов тяжкого груза упали с моих плеч. Я хотела укрыться в укромном месте, где меня никто не найдет, лечь, вытянувшись в полный рост, и бесконечно смотреть на проплывающие надо мной безмятежные облака, вдыхая спасительный чистый воздух. Воспитательницы, которые шли с отставшей от меня группой, уже начинали беспокоиться. Их крики едва долетали до меня, и мое имя, эхом разлетавшееся по горам, замирало у моих ног, лаская мне слух.

Только найденная в горах тишина позволила мне заново открыть звуки, которые меня всегда окружали. Отзвуки тех дней до сих пор кажутся сущим пиром для моих ушей. За все каникулы я ни разу не воспользовалась резиновой грушей. Летящие струи водопада, нежное журчанье ручейка, шелест высокой травы, стон сгибающихся от ветра сосен, щебетание пичужек, звон коровьих колокольчиков, размеренные удары церковного колокола… и даже тиканье моих часов, скрип деревянного пола, дыхание запыхавшихся от быстрой ходьбы товарищей — каждый звук вызывал во мне взрыв удивления. Новый мир проникал в меня через возрожденные уши, вызывая приступы изумительной радости. Не той радости открытий звездного неба, которые происходили на балконе гостевого дома в Фекане, далекого и полного тайн неба, которое оставалось таким же таинственным, как и до подробных объяснений дедушки. Нет, теперь изумление обволакивало меня со всех сторон. Я жила им, я купалась в нем. Только теперь я осознала всю глубину неудобства существования с постоянным звоном в ушах. Раньше я пыталась принизить масштабы трагедии: подумаешь, пустяки какие, у других болезни посерьезнее. И я впадала в настоящую панику при мысли о том, что я вновь могу потерять счастье наслаждаться звуками жизни.

По вечерам я подолгу стояла под душем, смывая с себя накопленную за километровые прогулки усталость. Думаю, именно тогда, в этом запертом стеклянном ящике, в дверь которого уже стучали нетерпеливые товарищи по команде, я впервые рассмотрела свое тело, и оно, представьте, мне понравилось. У меня были стройные и крепкие ноги, которые не подводили меня в горах, моя грудь заметно округлилась, а через ее тонкую бархатистую кожу просвечивались тонкие сплетения прожилок. Я намылила тело и до красноты терла кожу, словно мыла не себя, а чужого человека. И все-таки это была я. Как смыть смущение с моего лица? Кто же я: та, что моет, или та, которую моют, та, что нежно намыливает кожу, или та, которая наслаждается пенными упражнениями? Я, наверное, вылила всю воду, которая там была, пока устраивала себе допрос с пристрастием. В раздевалке душевой висело большое зеркало. Но я так и не решилась перед ним сбросить с себя халатик и лишь долго стояла, глядя на свое отражение, и тихо твердила себе: «Лаура, Лаура Карлсон». Я была собой. Я была другой. Помутнение разума.

Когда после тихой прозрачности неба над Веркором я поднималась по темной лестнице нашего дома на улице Бьенфезанс, когда на пороге квартиры я услышала постукивание по полу бабулиной трости, когда меня окатил пыльный и затхлый запах нашего жилища, мне в ту же секунду захотелось броситься назад и бежать оттуда что есть сил. Груз отчаяния снова со всей силой надавил на меня. Я возвращалась в свою темницу, которую мне вновь предстоит делить с тремя сокамерниками. Паханша, так сказать, со своим неизменным костылем и трясущимися щеками и две ее шестерки, один — чахоточный, а другая, вот так новость, не замкнутая девчонка, а болтушка, хихикающая каждые пять минут. Эти двое родичей, мне кажется, даже особо и не осознавали, уезжала ли я куда, приезжала ли откуда. Бабушка с удовлетворением отметила, что я выгляжу отлично, взвесила меня, замерила мой рост и, довольная осмотром, поинтересовалась, мучает ли меня шум в ушах. Я ответила, что нет, все в порядке. Кумушки-прихожанки, которые получили отчет обо мне от бабули, пришли в восторг. Вновь потянулись серые, тусклые будни. До начала учебного года оставалась пара недель. Натали уже уехала из города. Мама продолжала искать приключения на свою голову. Мы все махнули на нее рукой. Я тоже любила прогуляться по улицам, но уже не шпионила за ней. Возможно, я просто хотела подражать ей. И после прогулок мне становилось легко и спокойно на душе.

Я получила посылку от Натали. В ней — небольшая книжка «Я погибну на Окинаве», личный дневник японского камикадзе по имени Цурукава Оши. Она еще долго валялась на полке среди моих учебников, пока я наконец не взяла ее в руки.

Это случилось в один из декабрьских дней, когда у меня обострился отит. Настоящий, хороший такой двусторонний отит, осложненный высоченной температурой. Отоларинголог поковырялся в моих барабанных перепонках, и вот результат, что должно было случиться, случилось: снова шум в ушах. А поскольку в барабанных перепонках хорошенько покопались, этот шум так отдавался у меня в голове, что временами мне чудилось, что она вот-вот лопнет. Отоларинголог объяснил мне, что это из-за воспалительного процесса, он давит на мозг, но как только наступит выздоровление, звон пройдет. Бабушка просила меня почаще молиться, и я молилась, молилась ежечасно, чтобы приглушить свой страх. Я была прикована к постели на две недели. Когда температура немного спала, я попробовала позаниматься уроками. Перебирая учебники, я наткнулась на дневник Цурукавы Оши и открыла первую страницу.

До этого я прочитала уже немало книг о войне на Тихом океане. И не для того, чтобы расширить свой кругозор или узнать, что делал мой отец там-то и тогда-то в последние дни своей жизни. Я просто читала и перечитывала страницы, которые завораживали меня названиями чужих островов и городов, военными и морскими терминами, цифрами, картами, фотографиями. Но новая книжка оказалась другого рода: написанная от первого лица молодым человеком, всего восемнадцати лет от роду; я жадно поглощала ее, ну, как сказать, я вгрызалась в нее, ну, как объяснить, она была не перед глазами у меня, она была во мне, мне не нужно было открывать ее, чтобы узнать ее содержание, хотя я охотно делала это каждый день. Она вобрала в себя всё, чему я научилась, о чем размышляла и мечтала. Мы стали ближе друг другу, чем самые родные существа. Мы стали одним целым. И память о моем отце улетела. Просто не верится, насколько быстро я позабыла об этом человеке, историю гибели которого я поклялась себе восстановить, правда, скорее, по наущению Натали. Я позабыла все, что обещала ему сделать, когда стану взрослой: получить справку о его службе в американской армии, отправиться в Нью-Йорк, пройтись по следам его короткой жизни. Я пала жертвой проклятой книжки-дневника. С тех пор каждый раз, когда у меня появлялся гул в ушах, в моем воображении неизбежно возрождался истребитель «Мицубиси Зеро», за штурвалом которого сидел Цурукава Оши, охотник Зеро.

Иногда мне кажется, что бабуле тоже прекрасно знаком этот фантом. Кто знает, вполне возможно, он и ее преследует. Может, именно из-за того, что ей пришлось отбивать его атаки, отбиваться руками и ногами от налетающего наваждения, она перечеркнула память о моем отце, выбросила из головы опасные воспоминания, которые могли вызвать тень охотника. Может, она хотела защитить меня, помочь мне, а я ничего не понимала, неразумное дитя. Может, охотник кружил и над мамочкой, может, поэтому она беспрестанно звала моего отца, умоляла прийти ей на помощь, вызволить ее из вибрирующих лап охотника. Может, он влетал на бреющем полете в жизнь всех семей, в которых погиб солдат или моряк на той страшной войне, таранил их своим невинным юношеством, доводил их до помешательства, пока не вымаливал прощения у матери или детей погибшего ратника и не освобождал себя от их вечного проклятия. Но как теперь это узнаешь, когда бабушка уже в могиле, а мама теряет последние капли рассудка? Откуда мне знать, если они ничего об этом не рассказывали?

Смерть невозможно описать. Но подготовку к своей гибели Цурукава Оши стенографирует как образцовый ученик. День за днем, очень по-детски он скрупулезно записывает, как его экипаж и другие летчики-курсанты на протяжении четырех месяцев готовятся исполнить свой последний долг перед Родиной. Все они — студенты престижнейших императорских вузов. Четыре месяца на обучение, как умереть, вместо того, чтобы стать географом, физиком или философом. Учеба с полной отдачей сил и острым ощущением трагизма предстоящего последнего экзамена. Затем он фиксирует дату вылета своих товарищей, которые отправляются в свой первый и последний воздушный бой, отлично понимая, что никогда не вернутся с задания. Слова в дневнике чередуются с карандашными набросками, которые не менее ярко передают его душевные переживания: он с нетерпением и тревогой ожидает, когда пробьет его часть положить свою жизнь на алтарь Отчизны. Он снова и снова набрасывает сценарий предстоящего жертвоприношения. Что может он подарить своему обожаемому императору? Только свою жизнь. И ни в коем случае нельзя допустить, чтобы этот скромный подарок был испорчен. Стратегия смертного боя обусловлена погодой. Если будет пасмурный день, истребитель будет атаковать сверху, в пике. Он зависнет над вражеской эскадрой на высоте пяти тысяч метров и оттуда коршуном обрушится на свою жертву, лучше всего целиться в трубу корабля, отличная мишень. Если будет стоять ясная погода, он полетит на низкой высоте, прижимаясь к волнам, чтобы уйти от радаров противника, и в решающую минуту поднимет нос истребителя, чтобы протаранить корабль сбоку. Главное — не закрывать глаза до последней секунды, до самого столкновения, до самого взрыва. Слишком много самолетов было принесено в напрасную жертву, потому что пилоты, испуганные грохотом пушек, защищающих корабль, и головокружительным приближением к цели, которая невероятно быстро увеличивалась в размерах, невольно зажмуривались перед неизбежным столкновением, теряли управление, уклоняясь от заданной траектории на каких-то несколько метров, и погибали в холодных водах Тихого океана, погибали напрасно, бездарно, без пользы императору и отечеству. О смерти, о родительской боли он не пишет ни слова, не рисует в воображении свой смертный подвиг. Когда истребитель опускает нос и падает вниз, камикадзе коротко сообщает по радио: «Я пикирую». И через пару мгновений контакт потерян. Камикадзе потерян. Навсегда. Он погибнет в любом случае, даже если не попадет в цель или не угодит под огонь американских орудий. В баке топлива хватает только на то, чтобы долететь до цели, обратной дороги нет.

На другом краю земли над плоской, как сияющий стальной лист, поверхностью моря взлетает истребитель. На улице Бьенфезанс, вытянувшись на кровати в кромешной темноте своей спальни, бывало, мама, возвращаясь после своих прогулок, забывала выключить свет в коридоре, и я, раздраженная струящейся из-под двери полоской света, вставала, чтобы избавиться от нее, — я замерла в ожидании. Бабушка и дедушка уже давно отключились и храпят на своих матрасах, загнутые края которых, словно пограничники, надежной стеной встали между двумя царствами сновидений; мамочка тоже похрапывает, отсыпаясь после очередной попойки, а я жду знака, жду, когда задрожит тишина ночи. Я точно знаю, что он придет. Мне страшно, но я жду его. Я не съеживаюсь от страха, я лежу, бросаю смелый взгляд в глухой мрак неизвестности. Шторы, шелестя, начинают слегка покачиваться. Я кожей ощущаю, как скрипит наэлектризованный ожиданием бархат. Гул сочится сквозь тяжелую ткань, растет, расползается по комнате, отражается от стен, и глухое рычание начинает кружиться надо мной, придавливая меня все сильнее и сильнее своим незримым грузом. От ужаса я еще глубже вдавливаюсь в кровать. Я хочу в ней раствориться целиком, без остатка. Бросает в жар. Мне душно, но я не решаюсь сбросить с себя покрывало. И так каждый вечер, каждый вечер он является мне. Что ж, я уже привыкла. Однажды ночью я решаюсь наконец заговорить с ним, я шепчу, как заведенная: «Ты видишь меня? Ты видишь, в какую тоскливую нору ты приземлился? Чего ты хочешь?» Поначалу он не отзывается. Продолжает невозмутимо кружить по комнате. Но со временем я начинаю улавливать разницу в шуме его невидимого двигателя. Когда гул становится сильнее, даю себе инструкцию, это означает «да». Я болтаю с ним о моей мамочке. Она сейчас сидит в баре, на высоком стуле перед стойкой, а какие-то уроды лапают ее своими толстыми потными лапами. Они заказывают для нее выпивку, чтобы, ясное дело, накачать ее как следует. Жужжание все ближе. Он совсем рядом. Он скользит вдоль изгибов ушной раковины, обдавая меня горячим шепотом. Я держусь стойко, как партизан на допросе. «Не улетай, Цурукава, успокой меня».

С тех пор он каждую ночь прилетает ко мне и приземляется на край моей кровати, а я засыпаю под его колыбельное жужжание.

Как-то, возвращаясь под утро, мама не дошла до квартиры и свалилась прямо на лестнице. Консьержка обнаружила ее на рассвете, она валялась на ступеньках и храпела на весь подъезд. Звонок консьержки разбудил меня, и я, быстро одевшись, бросилась вниз. Когда я трясла маму за плечи, пытаясь ее разбудить, правда, без всякого успеха, я вдруг услышала в воздухе Цурукаву. «Улетай, улетай отсюда, — зашептала я, — сейчас не время». Я обхватила мамашу, и мне почти удалось поставить ее на ноги. Ее голова безжизненно свесилась на грудь. Я тащу маму что есть сил. Консьержка тараторит. Охотник гудит-жужжит. Пот градом стекает по моему лицу. У меня в глазах начинают мелькать звездочки. Стены кружатся в диком танце. И вдруг раздается чудовищный пронзительный свист, он нарастает с головокружительной быстротой, заполняя до краев наш подъезд. Мне чудится, что моя ночная рубашка разлетается под халатом на мелкие клочья. Я падаю в обморок, увлекая за собой мать. Потом она очнется первой. От удара она наконец протрезвела. Консьержка сказала, что я свалилась в обморок из-за того, что слишком резко встала, да еще с таким грузом. И, само собой, она не слышала никакого свиста, ни страшного, ни обычного, никакого, ничего, зеро. Ну да, Зеро, точно. Схватив нас под руки, она дотащила обеих до квартиры.

Он хотел меня убить. Точно. Он хотел пронзить меня своим свистом, размышляла я, вытирая полотенцем взмокшее от пота тело. Я заблуждалась на его счет. Нет у меня никакого друга. И никогда не будет. Он завис в воздухе, готовясь к атаке, чтобы убить меня, как однажды он убил моего отца. Я останусь в одиночестве до конца своих дней. Если он вернется, я погибла.

Я задыхалась, я не могла оставаться в своей спальне и выскочила на улицу. Яркие лучи солнца скользили по окнам тащившейся вереницы машин, которые казались мне армией надвигающихся на меня истребителей, они замерли на красном светофоре, бесконечное железное воинство, готовое рвануться вперед, грохоча и сметая все на своем пути. Любой шум выдавал незримое присутствие охотника. Любой шум был отголоском завывающего в ярости истребителя. Куда от него деться? Я вернулась к себе в комнату, откуда только что сбежала. Я дрожала с головы до ног. Я свернулась калачиком на коврике у кровати и пролежала там не знаю сколько времени, пока меня не обнаружила бабушка.

Она схватилась за голову. Неужели она вырастила только одних сумасшедших в этой семье? Она топала, прихрамывая вокруг меня, ругалась, затем причитала, потом утешала меня, она бормотала разные приятные слова, просто странно было слышать, как непривычные звуки слетают с ее уст. Но я все равно ее не слушала. Лишь одно слово застряло у меня в ушах, и оно не касалось ни чувств, ни нашего боженьки, это слово было: затычки для ушей. Я тут же понеслась в аптеку. О, какое счастье заткнуть эти две злосчастные дырки, которые постоянно пропускают через себя черт знает что! О, обретенный покой! Бешеное биение моего сердечка мало-помалу затихало, и я наконец вздохнула свободно. Я погрузилась в себя, я сама свернулась в затычку, чтобы этот мир вокруг меня заткнулся навсегда. И слезы неспешными ручейками потекли по моим щекам.

Если б в тот день мне не нужно было идти в лицей, я бы заткнула уши на целый день. Правда, иногда я пыталась оставить затычки для ушей и на уроках. Я объясняла учителям, что бабушка заставляет меня затыкать ватой уши. По взглядам, которые я ловила на себе, я чувствовала, что меня начинают принимать за тронутую дурочку. Я все же старалась. Вытащив из ушей шарики, я нервно крутила их между пальцев, готовая при малейшем жужжании воткнуть их себе в барабанные перепонки. Затычки мои все же сжалились надо мной и пошли на компромисс и оставляли меня в покое на время уроков, так что только благодаря их милости я и смогла продолжать учебу.

Мама покинула нас, покинула наш дом. Нежданно-негаданно. Нежданное вторглось в наш дом в образе мужчины зрелого возраста, с бронзовым загаром, сильным голосом и густыми бровями. Полгода он приходил к нам два раза в неделю и усаживался в гостиной, где чинно беседовал с бабушкой и дедушкой, потягивая отдающую пылью мадеру. Бывало, что, возвращаясь из школы, я заставала дома негаданного ухажера. В один из таких дней он поднялся наверх за мамой, усадил ее на диван, рядом пристроил меня и, прочистив горло, торжественно объявил собравшейся родне, что он собирается взять мамочку в жены и увезти ее к себе на виллу на Лазурный берег, где растут сосны и стрекочут кузнечики. Он сказал, что хочет помочь нам стать опорой для нашей семьи. Он сказал, что знает один солидный уютный дом для престарелых, в котором бабушка и дедушка получат надлежащий медицинский уход и будут избавлены от всяких забот и хлопот. И он сказал, что хочет сделать для меня то, что сделал бы мой отец, будь он жив. Что он купит мне небольшую квартирку, чтобы я могла спокойно закончить свою учебу. Он добавил, что я была очень хорошей девочкой и что теперь я должна подумать о себе. Время от времени он поворачивался к маме и вежливо спрашивал: «Не так ли, Бенедикта?» Мама говорила «да» на каждое предложение. Она обрела дар речи лишь для того, чтобы произносить одно-единственное слово: да. Родные невесты сидели с закрытым ртом. Мы даже не могли притронуться к шампанскому, которое он захватил с собой по такому случаю. Если он ждал горячих поздравлений, то зря старался. В любом случае с нами никто не советовался и, в принципе, не ждал ответа. Он просто забирал с собою маму, вот и всё. Такова была логическая развязка полугодовой осады нашего дома, которой ее защитники не оказали ни малейшего сопротивления. С того самого дня, когда он впервые встретил ее, когда она болталась под дождем между площадью Святого Августина и площадью Согласия, и привел ее к нам, всю промокшую до нитки, он отнимал ее у нас по дольке, день за днем. Он забросал ее нарядами: элегантные костюмы и туфли на шпильках, у мамочки новый имидж. Поначалу ей даже было сложно пройти пару шагов, ну прямо как большой ребенок, что учится ходить. Он отвел ее в парикмахерскую, где безжалостно отрезали ее прекрасные длинные волосы. Он потащил ее и к психиатру, которого ему рекомендовал один из друзей. А у этого типа, надо сказать, везде были друзья. Как он сказал, психиатр весьма заинтересовался ее случаем. Типичная, но частичная амнезия. Она помнила лишь имя и лицо любимого человека и больше ничего из своей прошлой жизни в Штатах. У меня чесался язык спросить, помнит ли она по-прежнему, что я — ее дочь, но я так и не собралась с духом. Бабушка и дедушка тоже молчали. Они ссыхались прямо на глазах, забивались, как тараканы, по щелям квартиры, в которую силой вторгся чужеземец. Никогда я еще не видела их такими жалкими, даже когда мамаша сбегала на ночные гулянки. Они, похоже, смирились с тем, что дом для престарелых будет для них «одним лишь благом, вы увидите». И все же, когда чужестранец покинул наш дом, оставив на столе початую бутылку с шампанским, бабушка неожиданно взорвалась революционным гневом. Она трясла своей тростью, бешено вращая зрачками, и с раскрасневшимся лицом визжала, что ни у кого нет прав вот так забирать дочку у ее матери, что никогда, никогда в жизни она не уедет из своей квартиры, что мужчина, который водит женщин по парикмахерским, не заслуживает ни грамма доверия. Вдруг рот ее перекосился от боли, она схватилась за сердце, а трость выпала из ее слабеющих рук. Глядя на эту потешную шпагу, я вспомнила тираду дона Диего: «Рука моя, которой с почтением восхищается Испания…»

И она ушла от нас. Она победила. Она одержала победу по всем фронтам. Вся семья в сборе для прощания с победительницей. У входа в подъезд поджидает серое Пежо 403, доверху набитое подарками от щедрого супруга. Она медленно спускается по темной лестнице, ни разу не обернувшись назад, не желая прощаться с домом, в котором прожила долгие годы. Бабушка, вцепившись в меня, спускается вслед за ней. Бесконечное путешествие с остановкой на каждой ступеньке. Наконец мы стоим на тротуаре, обдуваемые прохладным утренним ветерком. Интересно, думала, я, поцелует ли она нас на прощание, но всю инициативу взял на себя новоиспеченный супруг. Поцелуй своих родных, Бенедикта. Она наклонилась, чтобы поцеловать бабушку. А когда-то они были одного роста. Она покорно выполнила просьбу, поцеловав нас по очереди в щеки. Каждый раз ей мешала ее шляпа, но она так и не догадалась ее снять, и края шляпы больно били мне по лбу. Всё при гробовом молчании. Наконец он взял ее за руку и усадил, как королеву в машину, ни дать, ни взять прекрасный принц из сказки, о котором я мечтала, когда была маленькой, но который оказался насквозь фальшивым, несмотря на свои сказочные старания. Однако было видно, что и он волновался, он в надцатый раз повторял, что через недельку он вернется за бабушкой с дедушкой, чтобы отвезти их в шикарную обитель в Л’Э-ле-Роз. Машина медленно тронулась с места и завернула на бульвар Мальзерб в направлении Лазурного берега. Мне вспомнился наш огромный Ситроен 15 (мы ехали в Фекан, сворачивая на Мальзерб в другую сторону), как у меня на коленях тряслась корзинка для пикника, как радостно и без умолку болтал дедушка; и вот мы стоим все трое понурые, как сломанные игрушки, как замершие в холодной растерянности статуи, и никто не может отважиться на первый шаг, ведущий в одиночество, которое еще недавно звалось нашим родным домом. Дедушка тронулся в путь первым, шаркая мелкими шажками в своих огромных домашних туфлях. Ну, давай, идем, сказал он жене. Пожалуй, впервые он заговорил как хозяин в семье, будто вспомнив наконец о своей роли настоящего мужчины. Мы подхватили бабушку под руки и потащили наверх поруганную мать, низложенную императрицу. Дедушка усадил ее в кресло и принес шаль, которой заботливо укрыл ей плечи. Да, запоздалая любовь, когда уже гремят старые кости, а смерть поджидает на пороге. Мне стало как-то неловко, противно на душе, и я отвернулась от пожухшей любовной парочки. Когда я, в свою очередь, прощалась с домом, я заглянула в мамину спальню. На столе стояли ее туфли-лодочки и лежали, аккуратно сложенные, старые платья бабушки, настоящий кошмар моей мамочки, ее невыносимая боль, ее противная кожа, которую она наконец сбросила с себя. Ящик ее тумбочки был пуст, все папины фотографии она забрала с собой.

Квартиру выставили на продажу. Покупатели один за другим дефилировали по комнатам в сопровождении агента по недвижимости, которому мой отчим передал ключи. Иногда бывало, что я сама показывала квартиру. По вечерам я складывала вещи. В одну сторону те, что бабушка с дедушкой увозили с собой в Л’Э-ле-Роз, в другую — то, что я забирала с собою на набережную Жеммап. Он уже возил меня туда, что показать небольшую двушку, где мне предстояло начать самостоятельную жизнь. Белая пустота комнат потрясла меня после темных коридоров на улице Бьенфезанс. Я покорно, как моя мамочка, произнесла: да. Вытаскивая вещи из распахнутого настежь шкафа в гостиной, бабушка показала мне рукой на стопку скатертей. Возьми их все и не забудь руанский сервиз в буфете. Две горки тарелок, накопленных для меня за все эти годы, по две каждый год. Я стояла перед узорчатыми кругами моего удушливого прошлого, которые, как вехи, двенадцать раз отмечали мечты бабушки о моем счастливом будущем, и слезы сами по себе стали наворачиваться на глаза.

Мое новое жилище было до невозможности ярким и светлым, девственно белые стены, нежно-бежевый палас, стол из светлой сосны, кухонная плита, все дышало новизной. И пустотой, теперь, когда меня покинули три родных мне человека. Делать мне особо было нечего до начала занятий в университете, куда я поступила на математический факультет, других идей у меня не было на этот счет, да и охотник не мешал мне заниматься исчислениями, уравнениями и прочими формулами. В ванной комнате, такой же девственно белой и новенькой, я заставила все полки банками с затычками для ушей. И поскольку теперь я жила одна, я не отказывала себе в удовольствии носить их постоянно. С этих пор никто и ничто не лишит меня права быть глухой.

На улице Бьенфезанс с того самого дня, когда я упала на лестнице в обморок, я каждую ночь замуровывала свои уши, защищая их от внезапных рейдов истребителя. Ну а днем, само собой, я была вынуждена сдаваться и вслушиваться в звуки жизни. С тех пор раз пять или шесть охотник вновь меня атаковал, с ревом тараня мой разум. Но больше я не падала в обморок. Я лишь лежала, парализованная от страха, в ожидании смерти, которая так до меня и не долетала. И неизвестно, что меня пугало больше — его внезапные налеты или боязнь показать окружающим, особенно отчиму, следы его ночных бомбардировок, я не могла скрывать нахлынувшие на лицо чувства и не хотела, чтобы кто-нибудь это замечал. Здесь, в новой квартире, лишенной зрителей и слушателей, я, по крайней мере, могла вздохнуть спокойно. Когда я получила подтверждение о зачислении в университет, где красовался мой регистрационный номер студентки, я вздрогнула, словно очнувшись от долгой спячки. Я со всей ясностью осознала, что, если я не возьму немедленно себя в руки, у меня не будет другого шанса изменить свою жизнь и я так и подохну глухой в своей чистенькой белоснежной квартирке. Очень скоро я столкнусь с тысячью лиц, которые ничего не знают о моей прошлой жизни. Разве это не прекрасный случай начать жизнь с чистого листа? Студентка, это слово, бодро чеканя шаг, по слогам засверкало в моей растерянной душе спасительным горизонтом. Да, я стану обычной студенткой, каких тысячи, я затеряюсь в толпе юношей и девушек, нагруженных своими тетрадями и книгами, весело болтающих в кафешках среди клубов табачного дыма. Заполняя последние бумаги для поступления на факультет, я собрала в кулак все свои силы, да, я была готова дать бой. Я вытащила из ушей затычки и выбросила их в мусорное ведро. Дальше — окна нараспашку. Августовский вечерний Париж тихо вошел в мой дом. И я сама, без понуканий бабули, обратилась к Нему, принявшись бормотать полузабытую молитву.

Сначала я попыталась схитрить. Я написала отчиму, что в квартире не очень хорошая звукоизоляция и что шум, который доносится от соседей, мешает мне спать. Он позвонил в одну фирму, чтобы мне установили подвесной потолок. Это занятие заняло меня на несколько дней, тем более что рабочие этой фирмы оказались очень приятными ребятами. Они работали с огоньком и без устали перебрасывались шутками-прибаутками. Шуточки их, конечно, были плоские и идиотские, но мне все равно было весело с ними. Я покупала им пиво, и, открыв бутылки, мы звонко чокались ими. «Ну, теперь наша студенточка сможет спокойно заниматься своей математикой, — подмигивали они мне. — Пусть там они наверху хоть вечеринки устраивают, она не услышит ни звука». Боже мой, неужели и я когда-нибудь смогу устроить у себя вечеринку? Они пробыли у меня лишь три дня, но заряд их веселья еще долго поддерживал мне настроение. До той минуты я не могла припомнить, чтобы какой-нибудь взрослый посмеялся бы со мной или просто поболтал бы со мной без всяких нравоучений.

Будь что будет, надо кончать с этим: я решила вызвать огонь на себя, пусть летит охотник, я жду его. Я бесстрашно посмотрю ему прямо в глаза, когда он откроет огонь, входя в пике. Мне нужно выиграть этот бой, моя тайна должна остаться на запасном аэродроме, мои однокурсники не должны ни о чем догадаться. Вокруг меня кружилась карусель из ослепительных солнечных зайчиков, я присела за стол и замерла в ожидании атаки истребителя. Сидеть тихо, затаить дыхание. Я знала, что он здесь, рядом. Терпение. Я твердила про себя как заводная: когда он обрушится на меня всей своей невидимой мощью, я расхохочусь ему прямо в лицо, я не отвернусь от его истребительного носа, я крикну ему, я закричу что есть сил: нет ничего, не бойся, малышка, это всего лишь вой заводской сирены. Но то ли он не мог проникнуть через недавно сооруженный подвесной потолок, то ли он желал появляться не вот так, по приказу, а лишь тогда, когда ему вздумается, короче, как я ни напрягала ухо, я ничего не услышала, кроме обычного отдаленного гула, знак, что он кружит где-то далеко-далеко от меня. Затем мне вдруг пришла в голову мысль, что, наверное, он не пошел на таран из-за того, что я сама бесстрашно бросилась в бой. Проявил уважение к сильному противнику. Это открытие придало мне мужества, чтобы спокойнее смотреть в будущее: когда я займу свое место на университетской скамье, я стану обычной, ничем не примечательной студенткой, растворюсь в массе учащейся братии.

Когда я впервые переступила порог аудитории, я слегка опешила. Вокруг меня на лекции сидели в основном одни парни. Лишь там и сям торчали одинокие головы девушек, выделяясь малюсенькими островками на огромном мужском море. В то время в школах образование было еще большей частью раздельным. По крайней мере, в нашей школе учились только девочки. Из мужчин, с которыми мне приходилось сталкиваться в жизни, я могла назвать только дедушку, священников из нашего прихода и, наконец, отчима. Моя девственность была более чем абсолютной. Я жадно всматривалась в лица ребят. Они сразу мне понравились. Все. Мне понравился весь род мужской. Со своей нескладной походкой, не такой, как у девчонок, со своей грубой кожей, с запахом пота, обгрызенными ногтями они выглядели слегка отталкивающе, но их необычный вид так и притягивал к ним магнитом. И если другие девушки предпочитали кучковаться в своей компании, я скромно устроилась среди мужских представителей студенчества.

Хотя меня сложно было назвать общительной и душой компании, очень скоро многие стали искать моей дружбы, во-первых, благодаря моим познаниям в математике, ну и потому, что у меня чуть ли не у единственной на курсе была своя отдельная квартира. Мои двери были открыты для всех, а слухи о таких вещах распространяются быстрее молнии. Частенько за ужином у меня собиралось около десятка сокурсников, каждый из которых вносил свою долю в общий котел. Они вели себя точь-в-точь, как я представляла себе мужчин в своих мечтах: они болтали, курили, шутили до упаду. Я же просто пожирала их глазами. У меня сжималось горло от надежды, надежды стать среди них своей, раствориться в гуще их безудержного потока, который унесет меня в их беззаботный мир. Но, разумеется, то были бесплодные надежды. Цурукава вовсе не собирался оставлять меня в покое. Вот и теперь он кружит у нас над головой, тихо стрекочет мотор истребителя, монотонно гудят его винты. Я улыбаюсь. Никто, кроме меня, ничего не замечает. Моя рука в кармане судорожно сжимает упаковку с затычками для ушей. Я стою на кухне и мою со своими приятелями посуду. У меня всегда будет время добежать до спальни-убежища, чтобы укрыться там в случае его атаки. Я бросаю осторожный взгляд на часы, разрываемая между порывом поскорее выпроводить всех за дверь и желанием, чтобы один из них остался бы у меня на ночь под предлогом, что уже слишком поздно добираться домой. Я вовсе не хотела спать с ними. Даже мысли такой не появлялось в голове. Однако сознание, что кто-то сопит у меня за стенкой на диванчике, дало бы больше покоя моей душе и подольше оттянуло бы момент, когда мне вновь придется затыкать себе уши ватой. Мне казалось, что если они будут спать в гостиной этой ночью, то и Цурукава останется на ночевку в своем военном лагере. В моем воображении тянулась бесконечная цепь железных кроватей, на которых неподвижно лежали похожие, как близнецы, японские летчики. Я тоже замерла, вытянувшись на своей кровати. Их самолеты беззвучно дремали в своих ангарах. Спокойное, тихое сопение моих приятелей-студентов, казалось, несло покой и миролюбие, гася все вооруженные конфликты на нашей планете. И, пожалуй, моя стратегия сработала: в такие ночи охотник никогда не совершал боевых вылетов.

Это случилось на одной из лекций, когда с друзьями я слушала профессора и параллельно объясняла им одно сложное доказательство теоремы: первая волна накатившегося желания. Я поняла, что страстно хочу оказаться в объятиях одного из сидевших рядом со мной будущих математиков. Но как это сделать? Как сделать первый шаг? Я ждала, когда кто-нибудь из них заметит мое волнение. Я пустила в ход одну из немногих известных мне женских хитростей: я то крутилась на месте, оживленно мотая головой направо и налево, то замирала, как холодная статуя. Думаю, один из них все же догадался. Он жил недалеко от моего дома, и мы часто возвращались из университета вместе. Обычно мы расставались на улице Фобур-дю-Тампль. Но в тот вечер, когда бурлящая толпа уже заполонила тротуары, вместо обычного «Пока!» он резко прижал меня к себе. Мы так и приклеились друг к другу вместе со своими портфелями. Текли секунды, а мы стояли, рассекая надвое людской поток. Он сжимал меня изо всех сил, словно хотел задушить, а я с облегчением почувствовала, как теплая волна растекается по всему моему телу. Да, инстинкт не подвел меня. Однако дальнейшие события мой инстинкт не предвидел: молодой человек захотел поцеловать меня. Я вздрогнула, как ужаленная, отчаянно замахав руками, а он сконфузился, покраснел и, пробормотав извинения, выпустил меня из своих объятий. Никогда я не думала, что после того, как парень крепко обнял тебя, с тобой начнут еще что-то делать. О сексе я ничего не знала, ну, читала разве что парочку статей в энциклопедическом словаре. Я не раз видела, как мама целуется с мужчинами. И ничего, кроме отвращения, это не могло добавить к моему сексуальному воспитанию. Короче, пока я не встретила Брюно, я так ни разу ни с кем и не поцеловалась. Мужчины могли быть рядом со мной, прижимать меня к себе, иногда даже очень крепко. Но чтобы пойти дальше, то есть в меня, об этом не могло быть и речи.

Теперь-то мне известно, что можно заниматься любовью, обходясь без всяких объятий.

Было еще одно, объективное объяснение моих страхов перед поцелуями. Мои зубы. Из-за этого чертова гула в ушах я не могла решиться на посещение стоматологического кабинета. Сидеть с запрокинутым назад лицом, освещаемая мощными лампами, с постоянном открытым ртом в кресле, которое, кажется, не стоит на полу, а зависает, покачиваясь, в воздухе, позволить незнакомому мужчине лезть своими лапами к тебе в рот, выносить скрежетание зубного бора, ощущая его нёбом, словно третьим ухом, чувствовать, как вибрации отдаются в твоей черепной коробке, не смея двинуться с места, потому что бор может соскочить и поранить тебе десну: нет, я не могла выдержать этих ужасных пыток. И когда у меня болели зубы, я лишь глотала аспирин или антибиотики. Общаясь с людьми, я говорила со сжатыми губами, машинально прикрывая рот ладонью. В сущности, у меня было, думаю, красивое лицо, светло-серые глаза, как у мамочки, в окружении длинных ресниц, прекрасно очерченный рот, чувственные, пухленькие, возможно, даже слишком губы. Но стоило мне открыть рот шире, как перед глазами открывался неровный ряд отвратительно-желтых зубов. Бабуля была очень озабочена моими волосами, но совсем не замечала, какими кривыми растут мои зубы. Когда в первый раз Брюно поцеловал меня, я разревелась. Я навсегда вбила себе в голову, что противна мужчинам, что мой рот и всё, что скрыто во мне, внушает им отвращение.

Это случилось во время третьей или четвертой вечеринки, которую мы устраивали с однокурсниками в тот год. Уж не помню, у кого это было, но вспоминается огромная квартира на улице Пети-Шан с балконом, растянувшимся вдоль всего фасада. Помню еще, что все окна в квартире были распахнуты настежь, и до нас доносились крики отдыхающих, которые катались на переливающемся разноцветными огоньками колесе обозрения в саду Тюильри, что раскинулся перед нами. В июне закончился последний экзамен, и мы решили отметить конец учебного года. Кроме наших было полно других приглашенных, которых я мало или совсем не знала. Но я без всякого напряжения танцевала с незнакомыми мне ребятами. Мне легче было танцевать, чем поддерживать беседу. Мне с трудом давалось каждое слово, и любой невинный вопрос вгонял меня в ступор (хоть я и выросла, но соображала по-прежнему туго), а в танце я чувствовала себя раскрепощенной, я танцевала без всякой стыдливости, смело глядя в глаза моему кавалеру, мне даже хотелось тут же, на глазах у всех, упасть к нему в объятия, вообще, не важно, в чьи объятия. Однако воспоминание о несостоявшемся поцелуе на улице Фобур-дю-Тампль продолжало стоять стеною между мною и моими мимолетными поклонниками, с которыми я кружилась в танце. Они, скорее всего, чувствовали, что я жажду открыть им свои уста, но страх сковал меня, отрезая мне пути к сладострастию. Наверное, поэтому я чаще, чем положено, прикладывалась к бутылке сангрии, что возвышалась на буфете в гостиной. Хотя этот допинг не помог расщепить мои плотно сжатые губы, обманчивая легкость опьянения дала мне силы сделать то, чего я страшилась с начала занятий в университете: не убегать от Цурукавы, а позвать его, вызвать его истребитель, мне страшно захотелось поговорить с ним. Он-то не танцует, как беспечные французские студенты. Строго чеканя шаг, он идет из казармы к своему акатомбо, желтому самолету, на котором он тренируется пилотировать. А Токио в это время стонет под бомбами летающих крепостей В-21. А если бы нас, всех, кто здесь выпивает и танцует, спросили: а вы завтра отправитесь в тренировочный лагерь, чтобы готовиться к смертному бою за вашу отчизну? Вот этот парень, что обнимает меня за талию слегка дрожащими от волнения руками, кружа в медленном танце, сможет он завтра крепко держать ружье или гранату или твердой рукой направить огнемет на врага? Почему другим, а не нам довелось попадать под бомбардировки, почему им выпала честь выполнить свой воинский долг? В соседней комнате группа ребят, отчаянно жестикулируя, спорили о марксизме и деколонизации. Но никто из них не рвался отправиться добровольцем в Алжир. Тем более что учеба в университете давала им право на отсрочку от военной службы. На обложке той памятной книги стоит фото Цурукавы. Он снят с группой своих товарищей, восемь летчиков-камикадзе, он третий слева в первом ряду. На нем черная туника с золотистыми пуговицами, украшенными цветами сакуры. Голова его обтянута банданой с красным кругом на лбу, символ Страны восходящего солнца и знак смертного пути. Я танцую, подпрыгиваю, кружусь, а сама представляю, как он не спеша проходит мимо нас, бросая на танцующих непроницаемый взгляд, в котором не отражаются никакие чувства, его лицо, строгое и холодное, обращено к нашим залитым потом физиономиям. Говорят, что люди, предчувствующие свою гибель, покрываются испариной тайного ужаса. Но у Цурукавы кожа сухая и гладкая. Вдруг кто-то выключает свет в комнате, и из динамиков начинают литься протяжные аккорды «Only you». Я под вражеским огнем. Лишь отдаленные отблески колеса обозрения, словно далекое зарево пожара, проникают в погрузившуюся в темень квартиру. Мой партнер по танцу прижимает меня, а я охвачена паникой, я задыхаюсь. Поцелуй неминуем. Через плечо кавалера я пытаюсь отыскать в темноте Цурукаву, где, чудится мне, переливаются золотистые пуговицы черной униформы камикадзе. Нет, ничего не вижу. Внезапная догадка очередью пронзает мой мозг: это он отрубил в комнате свет, чтобы незаметнее подкрасться ко мне. В этот раз мне не удастся увернуться от его смертельного штурма. Всё, мне конец. Сердце бешено бьется в груди. Мне хочется заорать, но горло пересохло донельзя, в глазах полный туман, только уши, словно радар, жадно ловят малейший звук. Я уже не танцую, а лишь переминаюсь с ноги на ногу. Мой кавалер обнимает бревно. Под моими ногами трясется пол, который не выдерживает рева истребителя. Охотник Зеро испускает пронзительный клич, который разрывными пулями прошивает мой мозг. Но нет, это гремит пол под ногами танцующих, я схожу с ума. С какой стороны выскочит он? Мурашки побежали по моим руками, ногам, по всему телу. Пока я не впала в полный паралич, мне надо бежать в ванную, чтобы заткнуть уши спасительной ватой. Я продираюсь через гущу покачивающихся тел. Судорожно ищу свою сумку в куче сброшенных на диван пальто и курток. Теперь я совершенно отчетливо слышу: самолет подлетает все ближе и ближе. Голос певца с пластинки перебивает гул его мотора, словно истребитель — не предвестник смерти, а беззаботная птичка, кружащаяся в голубом небе. Наконец нахожу свою сумку, но ванная занята. Стою в коридоре и выворачиваю содержимое сумки на призеркальный столик. Вот она, нежно-кремовая коробочка. Руки дрожат. Открываю. Коробочка пуста. Я забыла пополнить ее. Крупнокалиберный пулемет выпускает длинную очередь. Мои ноги подкашиваются от фонтанчиков боли, глухо взрывающихся в костях. Я с трудом нахожу силы устоять на ногах и возвращаюсь в комнату, где в темноте продолжают плыть силуэты танцующих пар. Бомбы со свистом падают вокруг меня в людском море, поднимая стену из толщи воды, которая с грохотом падает вниз и разлетается тысячей брызг, ослепляющих таранящего меня камикадзе. У меня перед глазами поднимается туманная завеса, которая растекается по комнате глухим дребезжанием. Голос певца то тонет в ней, то всплывает на поверхность. Танцующие парочки покачиваются на палубе. Воздуха отчаянно не хватает. Пошатываясь, я выхожу на балкон. Ох, какая ошибка. Именно отсюда он влетит, открывая свое чрево, наполненное смертоносным грузом. Пронзительный свист нарастает, становится невыносимым. Он несется на меня. Музыки больше не слышно. Один сплошной рев. Рычание вражеских винтов. Они проходят сквозь меня, рассекают мое тело, сдавшееся на милость победителю. Гримаса боли на моем лице, я чувствую это. А он тоже гримасничает у меня на глазах, застывших двумя темными точками. Теперь все раскусят меня. Увидят, с каким чудовищем они танцуют. Я бьюсь из последних сил. Цепляюсь, словно клещами, в чугунную решетку балкона. Нет, я не упаду, я не сдамся. И никто не услышит моих воплей о спасении. Откуда-то издалека доносится голос, ах, да, это мой ухажер на час: «Ты идешь танцевать, Лаура?» Я делаю глубокий выдох. Поворачиваюсь. Теперь он видит мое лицо. «Колесо обозрения… — начинает он и запинается. — Ты вся раскраснелась», — бормочет он, пятясь от меня. Я прикладываю свои руки к щекам, не для того, чтобы спрятать лицо, нет, я хочу заново ощутить прикосновение к своей коже, снова почувствовать свое тело. Я провожу рукой, вытирая пот со лба. Мои потрескавшиеся губы вновь наполняются живительной силой. Я выдержала бой. Можно передохнуть. Набраться сил для нового сражения. Сейчас выпью стаканчик сангрии и буду танцевать со всеми подряд всю ночь напролет. Я танцую и кричу от радости, и только громкая музыка заглушает мой победный клич. Скоро Цурукава сам будет плясать под мою дудку. Я раздавлю его.

Брюно появился у меня случайно, он зашел однажды к нам на один из наших традиционных ужинов на набережной Жеммап. Он заканчивал учебу в Консерватории по классу композиции. Я уж и не помню, кто именно из моих знакомых затащил его в нашу компанию, но с тех пор он стал часто появляться в нашей тусовке. Он был не более разговорчивым, чем я, но, бывало, он взрывался пламенной речью, когда сталкивался с косностью математического племени. К примеру, говорит он о каком-то Ноно. Никто из нас не знал, кто такой Ноно. Он тут же закипал. Мне нравилось смотреть, как он говорит. Он торопился, запинался, его язык скакал, опережая мысли, а уголки рта время от времени растягивались в гримасу ораторских мучений. Он морщился, будто слова, которые выпаливал он, царапали его уста, и мне хотелось провести по ним рукой, чтобы снять боль и облегчить его вербальные страдания. Когда он умолкал, черты его лица тут же разглаживались, и он снова с добродушным и внимательным видом смотрел на нас, особенно на меня, казалось мне, и внутри у меня начинала пениться тихая радость. После одного из таких ужинов, когда все разошлись, мы остались с ним наедине. Я убирала тарелки со стола и не могла справиться с охватившей меня дрожью. Сердечко стучало, готовое выскочить из трепещущей груди. Я сидела на диване и не могла, как ни пыталась, вымолвить ни слова. Сидела и выдавливала из себя глупую улыбку. Он тоже молчал. Затем его руки опустились мне на голову, прошлись по волосам и замерли на щеках. Все прожитые годы отдам ради этого мгновения. Вся моя жизнь без остатка уместилась в его ладонях. Когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, я по привычке сжала губы. Но мои рыдания не остановили его. Он уже насквозь видел меня. И остановился лишь под утро, когда я была вся переполнена слезами, потом, кровью и счастьем. На рассвете он ушел, так и не произнеся ни слова. А я не двинулась с места, весь день пролежав без движения в ожидании моего Брюно. И он вернулся, он пришел тем же вечером.

Мы немедленно захлопнули дверь перед моими приятелями, которые привыкли заглядывать ко мне в гости. Он тут же вошел в мою жизнь, заполнив ее до краев, он притащил свой огромный Revox, и мы стали настоящими отшельниками, уединившись от царившей вокруг суеты. Началась наша совместная жизнь с жестким порядком и железной дисциплиной, которая протекала между любовью и работой.

Я была готова бегать за ним, как собачка, круглые сутки. Я не хотела никуда выходить из дома, мне нравилось целыми днями валяться с ним в постели. Я спешила выплеснуть ему свою душу, отдать себя всю до самого донышка. Я опустошила себя до того, что при самом нежном его прикосновении дрожала как пушинка, готовая улететь. И я уже не чувствовала ничего, его ласки широкими кругами любви расходились по всему моему телу, где мои руки, где мои ноги, где вообще я? Иногда видение моих безобразных зубов вдруг резко всплывало передо мной. Но я смело открывала рот, широко, еще шире, я знала, я была уверена, что Брюно с корнем вырвет ту гниль, что скопилась во мне.

Он сам любил вкалывать до седьмого пота и требовал от меня такого же отношения к работе. Он жаждал завоевать музыкальную премию и, как проклятый, сидел над сочинением для классического струнного оркестра, хотя сам больше увлекался электроакустической музыкой. Я часто была вынуждена проводить долгие часы в одиночестве, когда он отправлялся на репетиции O.R.T.F[1]. Хотя официально он не входил в Группу музыкальных исследований, ему всегда разрешали присутствовать на их занятиях. Пользуясь его отлучками, я сачковала и занималась математикой спустя рукава. Он сердился: «Ты должна работать, ты станешь великим математиком». Он ронял в моей душе зерна амбиций, которых я всегда была лишена.

Брюно занялся моим музыкальным воспитанием. До их пор я знала только одного композитора — Шопена, потому что его обожала Натали. Я пичкала себя сонатами, кантатами, концертами и операми. Очень скоро я полюбила Шуберта и могла слушать его часами. Брюно хохотал и говорил, что у меня буржуазные вкусы. Когда я спросила почему, он посерьезнел и стал объяснять, что я стала заложницей культурного привыкания к классической гармонии, что услаждать свои чувства романтическими аккордами — соглашательская покорность души, не менее отвратительная, чем отсутствие политического самосознания, короче, случай у меня был клинический. Он пускался в долгие объяснения, объяснял суть современной музыки, что-то про динамический континуум между звуком и безмолвием и про звуковые микроструктуры. Я слушала его и видела, как вновь на его лице прорезаются складки мучительного отчаяния, которые так поразили меня в нашу первую встречу, и сама приходила в отчаяние, потому что не понимала ни слова в его ученой тарабарщине. Правда, теперь я знала, кто такой Ноно, он был в его глазах величайшим мастером, настоящим божеством, перед которым он преклонялся, очаг его творчества, к пламени которого я никогда не смогу прикоснуться. Мне было невыносимо больно страдать из-за своей бездарности, но то чувство, что рядом со мной живет человек, который обладает недоступной мне тайной, еще сильнее разжигало мою любовь к нему.

Иногда я украдкой наблюдала за ним, когда он часами сидел за своими партитурами. Его сосредоточенность вызывала во мне неподдельное восхищение. Я боялась шевельнуть пальцем, чтобы случайно не потревожить его. Я едва сдерживала себя, потому что желание поднималось во мне при одном лишь мимолетном взгляде на Брюно.

Мое тело дождалось своего часа, наконец-то его стали холить и лелеять. Я покупала себе обтягивающие маечки, чтобы подчеркнуть мою крупную упругую грудь. Я занялась эпиляцией, делала себе маникюр, подкрашивала волосы. Я полюбила крутиться перед зеркалом и оставалась вполне довольной своим телом — я оценила свою красоту. По воскресеньям я отправлялась в Л’Э-ле-Роз навестить бабушку с дедушкой. С каждым посещением их запущенный вид возмущал меня до крайности, приводя в неописуемый ужас. Смерть неотвратимо приближалась к ним, но, впрочем, я не хотела об этом думать. Я только что открыла для себя удовольствие и наслаждение, и это великое открытие почти целиком заслонило от меня остальной мир.

В таком бешеном темпе пронеслись два года нашей совместной жизни. Брюно получил свою музыкальную премию, я защитила диплом лиценциата с отличием и готовилась к магистратуре с дипломной по Пифагору. Брюно регулярно давал уроки музыки в консерватории неподалеку от нашего дома. А еще дико страдал оттого, что оставался просто слушателем в Группе музыкальных исследований, ведь, чтобы войти в нее на полных правах, он должен был представить законченное музыкальное произведение. Он противился искушению, мучился, показывал только некоторые отрывки, одним словом, занимал позицию, которую с одобрением принимал его великий кумир Ноно. А может, его просто считали еще слишком молодым. Он стойко переносил все тяготы службы музыкальной музе, а я, как могла, помогала ему переносить муки творчества. По вечерам мы часто включали Revox и слушали джаз до рассвета, попивая белое сансерское, которое он обожал. К счастью, мы могли делать звук громче благодаря рабочим, что сделали мне подвесной потолок. Я зависала в блаженной атмосфере нашего гнездышка. Мне казалось, что музыку источает не проигрыватель, а я сама. А потом отключали музыку и любили друг друга в полной тишине с необузданной, ненасытной страстью.

Однажды он получил из Милана письмо от Ноно, который приглашал его на три месяца поработать в своей студии электронной музыки. Это было гораздо больше, чем он смел позволить себе в своих мечтаниях. Он с трудом сдерживал радость, глядя на мое ставшее вмиг унылым лицо. В последние дни перед отъездом мы занимались любовью, как дикари, неистово набрасываясь друг на друга, мы сгорали в пламени всепоглощающей страсти, он — от безумной радости путешествия, я — из-за тоски ужасного расставания.

Буквально за пару дней до его отъезда, когда уже почти все было собрано, он получил повестку о прохождении военной службы. Его отсрочка, оказывается, закончилась, а он совсем об этом позабыл. Это просто убило его. А я, хотя и понимала, что все равно скоро расстанусь с ним, и даже на более продолжительный срок, все равно почувствовала огромное облегчение на душе оттого, что сорвалась его поездка в Милан. Его учебная часть находилась возле Мезон-Лаффита. Длинные кудри Брюно были безжалостно сострижены полковым парикмахером, и он предстал предо мной словно обнаженный, до невозможности жалкий. Я гладила рукой по незнакомой мне стриженой голове и переживала в душе, не будет ли ему холодно с таким коротким ежиком. К счастью, ему разрешалось каждый вечер уходить на ночевку домой. Но вскоре его послали служить в Бретань в составе пехотного полка, который стоял в Шатолене, и ему пришлось ждать целых полтора месяца, чтобы получить первую увольнительную. Полтора месяца одиночества. Полтора месяца жить одним ожиданием, когда он вернется. Я без конца включала Revox, он будто сидел рядом со мной и слушал музыку, поджав рукой подбородок. Я покупала белое сансерское и потягивала его из бокала, развалившись в кровати. Я слегка наклоняла бокал, вино тонкой струйкой лилось по ложбинке, разделяющей мою прекрасную грудь, и медленно стекало по моему животу. Это Брюно окроплял меня любовным зельем и сам слизывал его с моей бархатистой кожи. Я погружалась в свою дипломную по Пифагору только потому, что знала, что доставлю удовольствие своему любимому.

В начале июня он получил увольнительную на двое суток. Было решено, что я сама приеду к нему, чтобы не терять времени на дорогу.

Вечером я, слегка уставшая от поездки, прибыла на маленький вокзал Шателена и вышла на перрон. Брюно не бросился навстречу, а медленным шагом направлялся ко мне. В форме солдата второго класса, он шел, улыбаясь, с неизменным ежиком на голове. И вдруг… мне стало немного не по себе. Униформа совсем ему не шла. И потом он очень похудел. Осунувшееся лицо. Я не могла даже представить, что у него может быть такая угловатая форма черепа. Но вот он обнимает меня, и все дурные мысли улетают прочь. Мы выпиваем по чашке кофе в вокзальном буфете. Он жалуется на солдатскую жизнь. В казарме он не высыпается. Во время марш-бросков он натирает себе и плечи, и ноги, приходя обычно самым последним. Короче, армия доконала его. Я, как могла, утешала его, стараясь развеять в своей душе то стеснение, которое я испытывала, глядя на измученное чужое лицо. Мы отправились на автобусе в Дуарненез, где он забронировал номер в гостинице. Огромное, на всю стену окно открывало чудесный вид на море, переливающееся в нежно-алом зареве заката. Мы открыли его нараспашку, чтобы ощутить прохладную морскую свежесть. «Музыка и ты — это все, что было в моей жизни, — тихо произнес он, — а теперь у меня нет ни того, ни другого». Я знала, Брюно любит меня, но никогда не слышала от него признаний в любви. Я до того растерялась, что не могла ни поблагодарить его, ни ощутить радости от услышанных слов. «Но я же с тобой, — только и пробормотала я, — смотри, я здесь». «Да, ты права, — прошептал он, — прости, я полный идиот». И он расхохотался. Я тоже захохотала, как сумасшедшая. Мы спустились в ресторан, чтобы съесть лангуста и выпить по бокалу белого вина. За столом он наконец расслабился и принялся рассказывать мне о Ноно. Тот прислал ему свою последнюю партитуру, с которой собирался выступить на биеннале в Венеции, куда Брюно, к сожалению, не попадет в этом году. Однако, как только он закончит службу в армии, он тотчас же отправится в Милан. Ты тоже должна разобраться со своими делами, сказал, он, и мы поедем вместе. Ты была уже в Италии? Там нас ждет настоящая счастливая жизнь. Брюно возрождался у меня на глазах, а я ощущала себя на седьмом небе от счастья. Ну разумеется, я тоже отправлюсь в Италию. Он также просил меня выслать ему другую партитуру Ноно, ту, что он забыл дома, он хотел поработать над ней. Он нацарапал название на салфетке и положил ее рядом с моей тарелкой. Я прочитала: Canti di vita е d’amore: sulponte di Hiroshima. Меня прошиб холодный пот. Даже волосы покрылись капельками сковавшего меня ужаса.

Я выпила вина, потом еще и еще. Всё в тумане. По-моему, Брюно сделал мне предложение, но я понятия не имею, что сказала ему в ответ. Он лишь подтрунивал над моим захмелевшим видом и повел меня, чтобы проветриться, к маяку, что стоял неподалеку. Я порядком набралась и шагала, слегка пошатываясь из стороны в сторону, но очень скоро прохладный ветер выветрил весь алкоголь. У меня зуб на зуб не попадал, так меня заколотило от холода.

В номере он зажигает свечу и раздевает меня. Пока все идет нормально. Я даю сделать все, что он хочет. Я люблю, когда что-то делают за меня. Но почему он сам не раздевается? Отблески пламени колышутся по стенам. Он смотрит на меня каким-то странным, блуждающим взглядом. В нем уже нет той внимательности и предусмотрительности, которую я знаю. Я шепчу пересохшими от волнения губами: «Сними свою форму, мне страшно». Но стоит ему это сделать, стоит ему сбросить с ног свои тяжелые солдатские башмаки, стоит ему расстегнуть ремень, открывая полоску бледной кожи, на фоне которой уже взлетело вверх его затвердевшее желание, как на меня накатывает ужас. Мои ноги парализованы. Я не ощущаю его ласк. Его руки скользят по моей бесчувственной, как отполированное дерево, коже. Я лежу на кровати и с трепетом наблюдаю, как он склоняется надо мной. Это не мой Брюно. Это незнакомец, который впал в полное безумие. Это чужой человек, который с ожесточением набрасывается на меня. Прижимается к моему бедному телу, пытаясь вбить в него свой набухший член. Еще немного, и ему удастся это. Я изворачиваюсь, как могу. И вдруг у меня в ушах раздается пронзительный рев, который резким ветром входит в меня, влетает в мое обессиленное борьбой тело, оно вдруг резко выгибается из-за того, что внизу моего живота все сокращается с такой силой, которую не видел ни один самый сладострастный оргазм. Этот взрыв волной переходит на мое лицо, по которому тоже проходят страшные судороги, я чувствую, я вижу это без всякого зеркала. И я замираю на кровати с приподнятой грудью, руки разбросаны так, будто меня только что распяли. Я не вижу Брюно, где он? Наверное, от моего толчка он отлетел в самый дальний угол. Только об этом я еще успеваю подумать перед тем, как упасть, распластанной, на кровать, словно рассыпавшийся прах. Я впадаю в полный ступор. Мне ничего не хочется, я ни за что на свете не сдвинусь с места. Лицо Брюно, словно в тумане, всплывает надо мной. Я не хочу его видеть и закрываю глаза. И тут же засыпаю как убитая.

Утром, когда мы просыпаемся, он переходит к нежным ласкам. Его пальцы, его ладони, загрубевшие за месяцы армейской службы, неприятно царапают мне кожу. Я резко вскакиваю с кровати. Он ничего не говорит, но в его изумленном взгляде сквозит недоверие. Мы отправляемся прогуляться в Сен-Мало. Мы таскаемся по узким улочкам и невнятно болтаем о том, о сем. Не поднимая взгляда, я рассказываю ему о своих успехах в математике, он говорит о том, что попросил перевести его в транспортную службу, где он будет водить тяжелые армейские грузовики. Однако в его голосе уже нет радости. Какое-то тяжелое предчувствие давит на нас, замедляя наш шаг. Высокие темные стены домов, сурово склонившиеся над нами, узкие извилистые улочки, до которых не могут добраться лучи июньского солнца, широкая полоса песчаного пляжа у самой крепостной стены, на котором море оставило после отлива большие и маленькие лужицы, все вокруг нас настраивало на меланхоличный лад. К вечеру начался прилив. Мы стояли до самого заката на крепостной стене и смотрели, не отрывая глаз, до полного отупения, на то, как волны с механическим равнодушием накатываются одна за другой, разбиваясь о прибрежные рифы. А ночью мы лежали в номере на холодном, как могила, ложе, прижавшись друг к другу в полном безмолвии.

Посреди ночи я подскочила, будто ужаленная, разбуженная каким-то кошмарным сновидением. Тихий гул облетал стены нашего гостиничного номера. Я, как затравленный зверь, озиралась, тряся головой, по сторонам, а с взъерошенных волос стекал предательский пот. Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что это храпит Брюно. Всего лишь храп, больше ничего. Мое сердце стало биться ровнее. Я включила ночник, но он не проснулся, а лишь перевернулся, постанывая, на другой бок. Храп прекратился. Я смотрела на его спину и вдруг остро почувствовала себя одинокой. Как он может спать в эту минуту? Слезы медленно стекали по моим щекам. И почему мне не хочется разбудить его своими нежными ласками? Я потушила свет и осторожно прижалась к его спине, продолжая безмолвно плакать в ночи.

Я проводила его до казармы, стоявшей посреди песчаной равнины Бретани. Я говорила себе: вот сейчас мы выйдем из автобуса, поцелуемся на прощание, и он наконец почувствует мою любовь, которую невозможно высказать даже в самых страстных объятиях. Да, мы поцеловались. Но он с такой силой впился в мои губы, что на них остался след от его зубов. И ушел, ни разу не обернувшись назад. Я хотела закричать, но слова застряли у меня в горле. Я лишь облизнула верхнюю губу, которая уже успела опухнуть после прощального поцелуя.

В вагоне поезда, увозившем меня обратно в Париж, почти не было пассажиров. Голова моя была пуста, я чувствовала себя опустошенной и выжатой как лимон, губа саднила, я ощущала легкое головокружение, как бывает, когда голодаешь несколько дней. Сразу по приезде я отправила Брюно партитуру Ноно, а потом достала с полки книгу о Цурукаве. Я долго рассматривала его фотографию, всматриваясь в смуглое загадочное лицо, и залпом перечитала дневник ставшего моей тенью камикадзе. Когда я дочитала последние сроки, был уже поздний вечер. Я выключила свет, легла в кровать и замерла в покорном ожидании. И он не пощадил меня. На следующее утро, измотанная бессонной ночью, я понеслась в аптеку, чтобы пополнить запас ватных затычек. Без них я не могла ходить на занятия и вообще восстановить привычный образ жизни, который был нарушен коротким происшествием в Бретани.

Я закончила магистратуру, защитив дипломную по математике с отличием, и решила в июле проведать мамочку. Теперь она не молчала, болтала довольно охотно, правда, каждый раз говорила о себе в третьем лице. «Тебе хорошо спалось, Бенедикта?» — интересовался ее супруг. «Спасибо, ей хорошо спалось», — с улыбкой отвечала моя мать. Мне кажется, она так нарочно делала, она дурачила нас всех. Мне кажется, она была гораздо сильнее меня, несмотря на свою обманчивую хрупкость. Я целыми днями валялась на пляже, слушая, как охотник кружит над раскаленным песком в лучах южного солнца. Море покрывалось взрывами брызг после его ежеминутных бомбардировок. Рев волн, рев истребителя — все сливалось в один ужасный, невыносимый грохот, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. А еще эти солнечные удары.

В августе Брюно получил увольнительную на четыре дня. На этот раз мы встретились в Париже. Когда он медленно обнял меня, с мучительным беспокойством всматриваясь мне в глаза, я хотела заорать и броситься прочь. Я с трудом выдавила из себя пару слов. А затем произошло то же самое, что и в первый раз. Не из-за его формы, нет, он предусмотрительно переоделся в ванной. Просто я не чувствовала ни его ласк, ни его поцелуев, ничего, абсолютно ничего до того самого момента, когда на меня обрушился рев истребителя. И тут же наслаждение пронзило меня с такой силой, что я рухнула, подстреленная сладострастной очередью. Брюно наверняка подумал, что я в обмороке, он начал трясти меня за плечи и кричать: «Что с тобой? Что с тобой?» Его лицо постепенно расплывалось передо мной, пока мои веки наконец не сомкнулись. Я прекрасно выспалась и наутро проснулась необычайно бодрой. Брюно уже сидел за столом, разбирая свою партитуру. Он спиной почувствовал мое пробуждение. Не оборачиваясь, он спросил, может, у меня кто-то появился в жизни. Я сказала «нет». Но могла бы сказать и «да». «Сегодня ночью ты кричала так, словно я тебя истязал», — продолжал он. Я пробормотала, что нет, мне не было больно. И разговор оборвался.

Брюно вроде заново обрел душевное равновесие или, по крайней мере, желание работать. Почти всю свою увольнительную он провел за рабочим столом. Мне нравилось наблюдать за тем, как он работает. И еще я думала о том, что, может, его и Цурукаву удастся примирить. Разве моя мать — не отличный пример? После обеда мы обычно прогуливались вдоль канала. Деньки стояли еще очень теплые. По пути мы присаживались на террасе кафе и выпивали по стаканчику пастиса. Он вновь без конца говорил о поездке в Милан.

На третий день налет Цурукавы вызвал еще больше разрушений в моей израненной душе. Правда, я окрепла и была гораздо более защищенной и менее уязвимой, чем во время его первых воздушных атак. Я выхожу на улицу прогуляться. Он неотступной тенью следует за мною. Я возвращаюсь домой, надеваю наушники, чтобы не мешать Брюно, и включаю на полную громкость Баха. Музыкальное бомбоубежище не помогает, я все равно слышу рев мотора. В конце концов я не выдержала, пошла в ванную и заткнула себе уши затычками. Было смешно видеть в зеркале две белые пушистые пушки противовоздушной обороны. От Брюно можно будет укрыть их за волосами, но как скрыть от него приступ глухоты. Я глядела на его склоненное над столом красивое лицо, исполненное ума и сосредоточенности, лицо, излучающее музыку, которую он сочинял и в которую был страстно влюблен. Он, по-видимому, почувствовал мой взгляд, резко обернулся и бросил на меня долгий удивленный взгляд. Он о чем-то спросил меня, но, само собой, ответа не последовало. Он встал, подошел ко мне и сел рядом на кровать. Я следила за движением его губ, не пытаясь особо вникать в то, что он хочет сказать. Он протянул ко мне руки, погладил волосы, щеки, щекоча ладонями уголки моих губ. И тотчас же мое сердце рухнуло вниз. Я вспомнила, как он так обнял меня и в первый раз. Я громко разрыдалась. Я ревела, не стесняясь слез, что ручьями текли по моему лицу. Я плакала и икала. Икала и плакала. Вместе с икотой я выплевывала, как в сказках о феях выплевывают жаб и змей, свою страшную тайну, которую так и смогла забыть. Всхлипывая, я выложила ему все, я рассказала ему, что меня все время преследует жужжанье в ушах, что это гул самолета, за штурвалом которого сидит японский камикадзе. Я взахлеб передавала ему воспоминания о ночных воздушных налетах, и мои слова эхом отдавались у меня в голове. Мне было стыдно, настолько невероятные и смешные вещи я озвучивала вслух. Словно официально признаюсь в своем безумии, хотя и говорю одну лишь чистую правду. Я открыла ему про все: про отит, резиновую грушу, жужжания, атаки, ватные затычки, подвесной потолок, исчезновение Цурукавы на два года и его возвращение в Шатолен. Мои признания, которые выплеснулись за границы моей души, хлестко и безжалостно избивали меня. Я также сказала ему, что, когда мы занимаемся любовью, Цурукава налетает на меня с еще большим ожесточением и истязает меня своими безумными бомбардировками. До этого Брюно было лишь известно, что мой отец погиб на Окинаве, а мать, выйдя повторно замуж, живет на юге страны. Только сейчас я стала осознавать, какой огромный груз, давивший мою душу, я пыталась скрыть от Брюно. И от мысли, что я так долго пряталась от него, меня еще сильнее пронзило чувство горечи. Мои рыдания возобновились с новой силой. Я не смела поднять глаз. Мне хотелось провалиться тут же, у него на глазах, оставив после себя лишь жалкую лужицу своих горьких слез. Когда я наконец немного успокоилась, он пошел на кухню, принес мне бокал вина и, в свою очередь, начал раскрывать свою душу. Он говорил долго, нежно сжимая, время от времени, мои ладони. Правда, о том, что он сказал, я не узнаю никогда, поскольку не слышала ни одного его слова. Однако мало-помалу я стала приходить в себя. Огромная усталость охватила меня, усыпляя мою боль. Когда мне показалось, что он закончил свою речь, я встала, нашла дневник Цурукавы и передала ему. Он раздел меня, уложил в кровать, и сквозь пелену отяжелевших век я увидела, как он погружается в чтение.

Проснувшись, я осторожно вытащила затычки из ушей и с облегчением прислушалась к тишине, царившей в нашей спальне. Книгу Брюно положил на тумбочку рядом со своими часами. Она выглядела как обычная вещь в квартире, которая не таила в себе никаких ужасов. Но у меня к горлу подкатила тошнота, и я осторожно, чтобы не разбудить Брюно, взяла книжку и на цыпочках побежала к книжному шкафу, чтобы упрятать ее навсегда. Брюно ни словом не обмолвился о том, что произошло накануне. Весь день он был ласков и нежен со мной. Вечером мы отправились пешком на вокзал Монпарнас. По пути он купил мне платье и сказал, что я — самая прекрасная девушка на свете.

Дедушку положили в больницу в сентябре. Только там, когда я увидела его изможденное тело на больничной койке, когда он уже еле приоткрытыми глазами смотрел на ускользающий мир, я поняла, что ничего, абсолютно ничего не знаю об этом человеке, если не считать его увлечение рыбалкой. Смерть для меня означала только тихое исчезновение и бессловесную память. Теперь она открылась для меня горечью и скорбью. Я зашла также проведать бабушку. Она, на инвалидной коляске, забилась в угол, голова беспомощно свисает на грудь; напичканная лекарствами, она невидящим взглядом уставилась в пол. Она плыла по течению навстречу своей смерти. Я долго смотрела на нее, не зная, что делать. Я причесала ее, но она, похоже, так и не узнала меня. Тем же вечером я написала отчиму, что это, наверное, конец и что нужно сказать обо всем маме. Он согласился, но они прибыли с мамой все же слишком поздно, не успев на похороны дедушки. Встреча матери и дочери проходила в странной атмосфере. Мама привезла в подарок пижаму, которая не подошла бабушке размером. А та издала сардонический смешок, когда увидела, насколько изменилась ее родная дочь; можно было подумать, бабуля заделалась модной стилисткой. Впрочем, время от времени, в моменты просветления, она бросала на мамочку нежный и немного робкий взгляд. Ну а мне они сказали, что очень ждут меня на Рождество. И если у меня есть дружок, добавили они, я могу взять его с собой. Эти слова привели меня в замешательство. Так мы с Брюно — настоящая пара? Как бабушка с дедушкой, как мамочка с отчимом? И у нас будет жизнь, похожая на жизнь других пар? А что другим нужно от нас? Мне вовсе не хотелось бы впускать чужаков в наш маленький мир.

Помимо аспирантуры я записалась дополнительно на факультет истории на курс профессора Бертена, который вел семинар о событиях на Тихоокеанском театре военных действий. Это был коротышка лет пятидесяти с тонким голоском и близоруким взглядом, полный сарказма и блестящего таланта. Он увлекался марксизмом, как практически все его коллеги в те годы. Студенты валом валили на его лекции. Для начала он открыл нам глаза на гигантский экономический механизм, запускающий войны на земном шаре, и мне стало прямо-таки жалко бедного идеалиста Цурукаву. Капитализм, говорил Бертен, неуклонно ведет мир к разрушению последнего, и война на Тихом океане тому яркое подтверждение. Цурукава, чья судьба была столь близка мне, поскольку регулярно отзывалась в моей голове, был всего лишь безымянной пешкой, не задумывающимся над своими поступками, марионеткой, которой короли вертели как хотели в своей экономической многоходовке под названиям патриотическая война, которая была всего-навсего гнусной кровавой бойней. Он перестал быть моим палачом, превратившись в моих глазах в безвинную жертву. Может, эти разобранные по полочкам объяснения приведут к тому, что он, в конце концов, потеряет свою власть надо мною? Я не пропускала ни одной лекции и была, наверное, самой прилежной студенткой у Бертена. Может, я начинала обретать политическую сознательность, в отсутствии которой меня упрекал Брюно? Вот бы он порадовался за меня! И все же Цурукава не отступал, продолжая с легким жужжанием кружить под потолком лекционного амфитеатра, а мне хотелось закричать на весь зал: «Прислушайтесь! Прислушайтесь! Это он, он смеется над вами! Ему наплевать на ваши ученые разглагольствования. Он сильнее всех ваших экономических анализов, собранных вместе. Вам никогда не удастся сбить его, а он, уж поверьте мне, сотрет вас с лица земли».

После моего признания Брюно я очень скоро получила от него длинное письмо, в котором он признавался в бесконечной любви и советовал мне обратиться к психиатру. Каждый раз, когда он приезжал ко мне во время своих увольнительных, он считал своим долгом поинтересоваться, сходила ли я на прием к врачевателю людских душ. Я не ходила и не пойду. Я не больная.

Он уже не набрасывался на меня. И даже не пытался сделать первый шаг. Иногда я сама начинала нежно целовать его, полная надежд на то, что на сей раз его любовь укроет меня самым надежным противовоздушным щитом. Мои губы встречают его рот. Мы, твержу про себя, мужчина и женщина, готовые любить друг друга со всей нежностью, на которую способен союз наших горячих сердец и наших разгоряченных тел. И вдруг опять. Накатило. Моя кожа деревенеет. Застывает в ожидании другого. Брюно больше не со мной. Я не слышу его дыхания, его страстного шепота, только крик, жуткий, до рези в ушах крик, который пронзает меня насквозь. На утро Брюно рассказывает мне, что я снова оттолкнула его что было сил. На холодную голову я клянусь себе, что в следующий раз я напрягу все свои силы, я не буду отводить взгляда от Брюно и зажму его в тиски руками и ногами. Но все мои потуги напрасны. Странно, что Брюно не помогал мне. Почему он не боролся, почему не прижал меня, не вдавил меня изо всех сил в кровать? Почему он ни разу не заявил: выбирай — или я, или этот твой летчик-налетчик? Уже засыпая, я слышала, как он встает и снова садится за свои партитуры. Я еще не знала, что ночные бои были ему только на руку.

Служба в армии подходила к концу. Брюно вот-вот должен был вернуться ко мне, и я со страхом ждала приближающееся воссоединение. Однако нет, всё ОК, никаких потрясений. После полутора лет вынужденного отпуска Брюно жадно набросился на работу и, что было удивительно для меня, отложил свою поездку в Милан. Целые дни он проводил в небольшой студии звукозаписи, из которой возвращался за полночь, когда я уже дрыхла вовсю. К ватным затычкам у меня добавились таблетки снотворного. С момента его приезда мы практически не прикоснулись друг к другу. Да и тем для разговоров почти не находилось, кроме одной: консультация у психиатра. Ему порекомендовали одного превосходного, как говорили, специалиста, который принимал в больнице Сальпетриер. «Сделай это ради меня, — умолял он, — докажи, что доверяешь мне». Я ничем не могла помочь ему. Он вспылил, заявив, что я нарочно отказываюсь от лечения, и дело было отложено в долгий ящик. Но не навсегда. Через какое-то время он вновь взялся за свое, явился однажды домой с радостным видом и веселым голосом объявил, что записал меня на прием к невропатологу. «Я никуда не пойду, — сказала ему я, — я рассказала тебе об этом летчике лишь потому, что сильно люблю тебя, и никому на свете не открою своей тайны». Он возразил, сказав, что мне необязательно рассказывать о камикадзе, нужно просто сказать, что я жалуюсь на шум в ушах, если я хочу, он пойдет вместе со мной и сам объяснит врачу ситуацию. И я сдалась. Диагноз невропатолога: деформация височных долей. Электроэнцефалограмма, однако, не подтверждает предположения блестящего специалиста. С моими височными долями все в порядке, они на месте. В итоге он дает мне таблетки: одни принимать по утрам, другие — когда обостряется ситуация. Я покидала клинику с невыразимой грустью на сердце. Судя по физиономии врача, который обследовал меня, я поняла, что Брюно переговорил с ним заранее, теперь я понимала, что он верит не в мифического японского пилота истребителя, а скорее в вполне реальную сумасшедшую француженку. На обратном пути домой Брюно рассказывал мне про Шостаковича, который получил осколок снаряда в голову, и с тех пор, каждый раз, когда он наклонял голову в определенном положении, он слышал одну и ту же мелодию. Я рассмеялась, ну, по крайней мере, такие шутки лучше походов к врачу. Мы зашли в аптеку, где он купил выписанные мне лекарства, и каждое утро, проснувшись, я находила на своей тумбочке розовую пилюлю. Я судорожно глотала ее, запивая водой, пока он с улыбкой смотрел на меня. Надо, впрочем, сказать, что определенный эффект от этих пилюль я все же почувствовала: моего охотника укутали в паклю.

Брюно, в сущности, проявлял ко мне интерес только по психиатрической части, он настолько был захвачен своей работой, что, казалось, вообще меня не замечал. Я же никак могла сесть, как следует, за свою диссертацию. Я настолько привыкла к Цурукаве, что теперь я, можно сказать, скучала без него. Однажды, чтобы оживить воспоминания о наших первых с Брюно встречах, я организовала ужин с моими старыми приятелями по факультету. Все уже сидели за столом, когда появился Брюно. Он настолько опешил, что в первые секунды не мог сдержать гримасу досады, которая перекосила его лицо. Он стоял на пороге с таким видом, будто гости с луны свалились. Я запаслась целым складом белого вина, и вскоре, после двух-трех бокалов, он оттаял и принялся с воодушевлением рассказывать о своих музыкальных достижениях. Его глаза блестели от возбуждения, все должны были знать, что ему осталось всего ничего до знаменательного момента, когда он закончит самое главное дело своей жизни, со дня на день его шедевр получит свое завершение. Никогда он не разговаривал со мной о своей любимой музыке с такой страстью. Когда я его расспрашивала о его успехах, в ответ он лишь ронял короткое: «Двигается, двигается». И притом таким уставшим тоном, что мне становилось даже неудобно, будто я допустила какую-то бестактность. Может, я и не разбиралась в этой чертовой музыке, но мне были понятны муки творчества. Я всегда старалась сохранить спокойную, комфортную для его работы атмосферу в доме. Однако я не могла не почувствовать укол в сердце: если бы я не пригласила к себе своих приятелей, я так никогда и не увидела бы это высшее наслаждение, которое я жаждала с ним разделить? Его волосы уже отросли, и со своей длинной шевелюрой он был прекрасен, как никогда. Сквозь сигаретный дым и алкогольные пары (наверное, и то, и другое было несовместимо с моими розовыми пилюльками) я смотрела, как он, широко жестикулируя, превозносит современную музыку. Казалось, он вырастает у меня на глазах. Мне очень хотелось поймать его взгляд, но он смотрел поверх голов, как смотрит вождь на толпу своих поклонников. Когда ушел последний гость, я не могла сдвинуться с кресла. Брюно взял меня на руки, отнес на кровать и набросился на меня. Не знаю, помогло ли розовое чудодейственное лекарство, но мотор истребителя молчал. Я ни капельки не получила удовольствия. Вообще ничего. Зеро. Однако ощутила невероятное счастье в душе, моя душа радовалась наслаждению, которое получил любимый мужчина, я не ощущала тяжесть его тела, прижимающегося ко мне с долго дремавшей и наконец проснувшейся страстью.

И снова лето. Брюно закрывает все окна, хотя жара стоит жуткая, и торжественно усаживает меня на диван. Он достает из портфеля магнитофонную кассету и не спеша вставляет ее в Revox, нервно дрожащие пальцы выдают его волнение. Он нажимает на кнопку и замирает, обхватив голову руками. По комнате плывет едва уловимое шипение. Поначалу я думаю, что это просто гудит Revox. Но через секунду леденящий ужас охватывает меня. Это он. Охотник. Он спускается с небес. Все ближе и ближе. Я не хочу. Не хочу. Я бросаюсь, чтобы выключить магнитофон, но Брюно хватает меня за руку. И вновь усаживает на диван. Лопасти истребителя режут сгустившуюся атмосферу нашей гостиной. Я слышу все, что привыкла слышать за долгие годы. Он ничего не упустил. Головокружительный рев двигателя, столкновение, разлетающаяся на куски кабина истребителя, сноп брызг, обрушивающийся на палубу корабля. Но он добавил что-то от себя: среди оглушающего скрежета металла прорезывается женский голос. Он держит бесконечно-пронзительную ноту, от которой мурашки по телу. Затем все резко обрывается, голос то всхлипывает, то нарастает с удвоенной силой, рвет октавы, затихает, взрывается, хрипит и когда наконец замолкает, из динамиков доносится медленный, спокойный плеск. Я не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Словно из тумана раздается его голос: «Рондо для женского голоса и самолета. Посвящается тебе». В моем взгляде застыло непонимание. Я ненавижу его всеми фибрами своей души.

Я задыхаюсь. «Выбрось это, выбрось это сейчас же! — Нет, ни за что. — Его пальцы мертвой хваткой вцепились в мое запястье. — Ничего нет, Лаура, ничего нет, кроме этой кассеты. И стены не рухнули. И твое тело не разорвалось на тысячи кусочков. Проснись, Лаура, проснись». Он повторял приказание снова и снова, тряся меня, как тряпичную куклу. Но ему одного оскорбления было мало, он вздумал еще поцеловать меня. Я резко отскочила и закатила ему пощечину. Он схватился за покрасневшую щеку, больно, видать. С минуту мы стояли друг напротив друга, глупо вращая зрачками, ни дать ни взять два барана. Потом он сдавленно засмеялся, аккуратно сложил кассеты и ушел, хлопнув дверью. Он вернулся поздней ночью, когда я уже лежала в кровати. Лежала, правда, с открытыми глазами, слишком взволнованная, чтобы спокойно заснуть той ночью. «Мы должны выпить шампанского, — громко объявил Брюно. — Группа музыкальных исследований нашла мое Рондо великолепным, они приняли меня».

Ноно тоже узнал о премьере и прислал телеграмму с поздравлениями. Запись музыкального шедевра состоялась в зале Национального оркестра французского телевидения. Я, конечно же, осталась дома. Я чувствовала себя опустошенной, ограбленной, выпотрошенной, брошенной на съедение чужим ушам. Наши общие друзья звонили мне, чтобы выразить свое восхищение. Да уж, есть чем восторгаться! Брюно, наверное, глаз не смыкал по ночам, чтобы подслушивать мои крики и перекладывать их на ноты. Может, он даже подкладывал под кровать магнитофон, чтобы записывать мои кошмары? Он столько лет пел мне про материальность звука. Ноно занялся организацией эксклюзивного концерта в Милане. Брюно обронил, как бы между прочим, что, если мне не хочется, я могу не ехать. Я кожей почувствовала, что он сам этого не хочет, и назло ему заявила, что с удовольствием отправлюсь с ним в Италию.

В купе поезда нас было трое: сопрано, Брюно и я. Сопрано сидела, плотно сжав ноги под своей строгой темной юбкой. Она щурилась под лучами яркого солнца, которые скользили по ее нежно-молочной коже. За всю дорогу она вставила в разговор лишь пару слов, видимо, щадя свой драгоценный голос. Брюно же, наоборот, весело болтал, размахивая руками, вскакивал, бродил по коридору, возвращался, садился, продолжая прерванную беседу. Тогда она приоткрывала свои мраморные губки и тихо говорила: «Ну успокойтесь же, Брюно, все будет хорошо». Она произносила это таким мелодичным голосом, словно она пела на сцене, а не болтала в поезде с друзьями. Она была иностранкой, то ли полькой, то ли русской. По приезде они репетировали целый день. В день выступления я заявилась на концерт в самую последнюю минуту, когда люстра медленно гасла, погружая зал в темноту прелюдии.

Она стояла на огромной пустой сцене, очерченная пятном направленного на нее прожектора. Ее золотистые волосы сверкали в тишине зала. Слева от нее за пультом сидел Брюно. В тот вечер я была глухой, так как предварительно заткнула уши ватными шариками, но не слепой, это уж точно. Я отлично видела, как напряженное лицо Брюно постепенно разглаживается, как он внутренне собирается, склоняясь над своим огромным магнитофоном, чтобы лучше следить за тем, как в его стальных челюстях крутятся зубчики кассеты. Я отлично видела, с каким видом он поднимает к ней лицо, а она, сидевшая с самого начала с закрытыми глазами так, что ни одна ресница не дрогнула, открывает их, словно отвечая на посланный ей сигнал, она распахивает свои шикарные длинные ресницы, медленно поворачиваясь в его сторону. Я прекрасно вижу, как их взгляды пересекаются, сталкиваются, сливаются за доли секунды в один восторженный взгляд. Он еще таращился на нее, когда она, резко крутанувшись, стала лицом к публике. Ее грудь плавно подалась вверх. Шелковое платье затрепетало, обволакивая стройную фигуру. Черты ее лица напряглись до предела. Я закрыла глаза, чтобы не лицезреть отвратительную сцену, которая без стыда открывалась на потребу притихшей публики. Когда я вновь открыла глаза, зал стоя аплодировал дуэту. А дуэт улыбался, он — широкой улыбкой, а она — едва раздвинув губы в сдержанной, как у куклы, улыбке. И тут мне бросились в глаза их руки. Они приветствовали публику, взявшись за руки, пот перетекал с одной ладони на другую, а пульсирующая от волнения кровь одного отдавалась в дрожащих пальцах другого.

Во время фуршета, устроенного после концерта, Брюно сиял, он был на седьмом небе от счастья. Умудренные опытом мужи восторгались его ювелирной техникой ритмического взаимодействия и динамическими вибрациями великолепного музыкального произведения. Он едва успевал отзываться на комплименты, что сыпались на него со всех сторон. Он представил Ноно свою сопрано, до небес превознося ее талант. Рукой он слегка обнимал ее за плечи. И я снова не могла оторвать взгляд от этой руки. Я с пронзительной нежностью вспомнила вдруг о теплоте его рук. Я подумала, что если его рука коснется моей вот теперь, прямо сейчас, а не будет скользить по плечу сопрано, я почувствую ее трепет до самой глубины своей души, и мы вновь будем любить друг друга, как тогда, в летние дни наших первых встреч. Но его рука оставалась вдали от меня. Я вспоминала, как Брюно возвращался домой за полночь, проводя все вечера в своей студии. Я представляла, как он репетирует с этой женщиной в полумраке пустой комнаты. Бокал дрожит у меня в руках. Шампанское льется на мое платье. Мир шатается подо мной. И я решаю сию же минуту вернуться домой.

Сопрано с нами не едет. Она осталась на прослушивание в Ла Скала. Мы молча сидим в своем купе. Закрыв глаза, Брюно блаженно улыбается своим мыслям о первой славе, которая наконец пришла к нему. Я сижу напротив и кожей чувствую, как между нами медленно растет пропасть по мере того, как поезд отдаляет нас от Милана. Зачем он пригласил меня поехать туда? Чтобы я присутствовала при его оглушительном триумфе? Если он сейчас не откроет глаз, я выйду на ближайшей станции и навсегда исчезну из его жизни. Поезд идет сквозь Альпы. Когда он выныривает из туннеля, я ловлю на себе пристальный взгляд Брюно. Он наклоняется ко мне, кладет руку мне на колено и наконец нарушает молчание, давившее на нас с самого отъезда. «Создав это Рондо, я выразил всю свою любовь к тебе. Я не пиявка и не сосал твою кровь. У меня нет никакого права на твои мысли и чувства. И я прошу у тебя прощания, если перегнул палку. Я понимаю, что есть еще что-то, кроме этой магнитофонной записи. Что именно… не могу сказать, но что-то есть… и это известно лишь тебе одной. Это Рондо — лучшее, что я сочинил и что, пожалуй, создам в будущем. Мое творчество, моя музыка питалась самым искренним порывом: узнать как можно ближе того незнакомца, который живет в твоем мире. Эти чувства раскрыли мой талант, окрылили меня, придали мне смелость, о которой ты даже не подозреваешь. А теперь выслушай меня внимательно. Я обговорил с Ноно все детали моей работы в Милане. И я хочу, чтобы мы с тобой поехали туда вместе. Ты согласна?»

Он говорил и говорил без остановки, а я следила за тем, как его губы дергаются в привычной болезненной гримасе, словно слетающие с них слова доставляют ему невыносимую боль. Злость душила меня, он ставит меня перед фактом, я должна принимать решение, а он чистенький такой, невинный ангелочек. К чему продолжать жить вместе, если ничто не держит нас? Он что, ничего не видит? Может, он к тому же еще хочет меня сделать виновной в расставании? Я ушла от ответа, перейдя в нападение: «Ты изменяешь мне со своей сопрано. — Я просто работаю с ней», — отвечает он, но слишком быстро, словно ждал этого вопроса, для меня все понятно, я попала в самую точку. «Я точно знаю, ты изменяешь мне с ней, это видно по твоим глазам». Он убрал руку с моего колена. Конечно, пошло было с моей стороны использовать в нашем споре эту бедную польку, я понимала это, но хваталась за нее, как тонущий хватается за последнюю соломинку. «Что ты решила? Ты едешь со мною? — Тебе мало одной, двух сразу захотел, так? — Лаура!..» Его губы дрожали, лицо стало противным до неузнаваемости. «Мне не нравится это. Я никуда не поеду. — Ладно, больше не будем об этом». Он закрыл глаза и погрузился в себя.

Боже мой, сделай так, чтобы он заговорил, пусть поговорит со мной, и я смогу взять свои слова обратно. Но он молчит. Он молчит до самого Парижа, до Лионского вокзала, до набережной Жеммап, до нашего расставания.

Я сидела и смотрела, как он приходит и уходит. Как он бегает по квартире, собирая вещи. Он носился, как на крыльях, а меня все сильнее и сильнее тянуло на дно. Он брал уроки итальянского, утрясал свои дела, покупал научные книги по лингвистике и фонологии. А я отрешенно сидела, уставившись в одну точку, и не могла пошевелить даже пальцем. Диссертацию свою я забросила, у меня не было сил открыть книгу. Часами я валялась в кровати, ночь для меня длилась круглые сутки, и при этом я все равно чувствовала себя разбитой. Цурукава, похоже, тоже подустал. Он тихонько, едва слышно, жужжал надо мной, укрывая меня мягким воздушным одеялом. Его монотонный приглушенный гул стал для меня в те дни убаюкивающей колыбелью.

И вот пробил час расставания. Брюно проверял в последний раз свои ящики и складывал в новенький сверкающий чемодан, водруженный посреди гостиной, свой небогатый гардероб. Каждая его рубашка, каждая пара его брюк, которые перекочевывали в чемодан, были до боли знакомы мне. Я знала, на какой рубашке не хватает пуговицы, и на каких брюках остались пятнышки, которые невозможно было отстирать. Я со слезами на глазах наблюдала за тем, как дорогие мне вещи комкаются и сбрасываются в чемодан как попало. Мог бы мне хотя бы это дело доверить! Но вместо этого он оставляет мне свой дурацкий громадный Revox, из-за которого по комнате невозможно нормально пройти. Думаю, в Милане он себе получше аппаратуру подыщет. Рядом с чемоданом стоял его портфель, набитый книжками и партитурами. Я услышала, как он подходит к телефону и вызывает такси. Он что, так и не зайдет ко мне в спальню? Нет, точно нет. Мне самой приходится подниматься. Я шагаю по гостиной и нарочно задеваю стул, который с грохотом падает на паркет. Он даже не дернулся и не повернул головы. Он смотрит в окно, поджидая такси. А когда такси подходит, он молча берет свой багаж и выходит, даже не бросив на меня прощальный взгляд.

Тогда я подхожу к окну. Смотрю, как Брюно выходит из подъезда и направляется к такси, которое ждет его, припаркованное во втором ряду. Может, хоть голову поднимет. Я переваливаюсь через подоконник, чтобы меня лучше было видно с земли. Водитель открывает багажник. Сначала из виду скрывается чемодан. Затем Брюно. Затем такси.

Я застыла, как вкопанная у окна, тупо всматриваясь в темную гладь канала, переливающуюся отблесками тусклого света фонарей. Я стою без движения час, другой, третий. К чему дергаться. Куда мне идти — направо или налево? Я — живой труп. Я машинально подняла руку, чтобы вытащить из ушей затычки, позабыв, что их там у меня нет. А ведь я не слышу ни малейшего звука. Цурукава тоже навсегда покинул меня. Я подошла к нашей еще недавно общей кровати и легла на живот со стороны, где спал Брюно. Я зарылась головой в его подушку. Я хотела задушить себя, покончить с собой раз и навсегда.

Незаметно для себя я заснула, и вот мне снится сон: сопрано, Брюно и Ноно сидят в вагоне-ресторане, перед ними на столе стоит блюдо со спаржей. На сопрано наброшена прозрачная греческая туника, стянутая на груди двумя острыми застежками, Брюно одет в смокинг и рубашку с накрахмаленным отложным воротничком; что же касается Ноно, то он сидит в облачении епископа (в Милане мне бросились в глаза его фиолетовые носки). Брюно похабно лапает за грудь сопрано, а Ноно освящает их союз, помахивая спаржей вместо кадила.

За этим сновидением следует другое, потом еще и еще, одна за другой причудливые, отталкивающие, кошмарные картины проносятся в моем воспаленном мозгу. Иногда в мои сновидения залетает Цурукава. Странно, он уже не за штурвалом своего истребителя, а, как настоящий охотник, крадется с ружьем наперевес. Перед ним тянется вереница голов, и он стреляет по живым мишеням, которые с треском разлетаются снопом кровавых ошметков. Я просыпаюсь в холодном поту, еле переставляя ноги, спускаюсь за покупками в Prisunic и возвращаюсь назад. В магазине я была не в состоянии даже пересчитать деньги, молодая кассирша помогает мне, с изумлением рассматривая странную покупательницу. Когда заканчиваются розовые таблетки, у меня все же хватает мужества отправиться к знакомому невропатологу. Я еле-еле уговорила его, чтобы он не устраивал заново полного обследования, а просто выписал мне новый рецепт.

Когда сновидения отпускали меня, я принималась думать о сопрано. Она такая красивая и, наверное, умеет любить. Я представляла, как они живут вдвоем в прелестной квартирке в Милане, она, спокойная, уверенная в себе, размеренным шагом кружит вокруг Брюно и разводит все его беды руками, красивыми холеными руками. Почему я не пригласила ее к себе на набережную Жеммап? Я тоже обязательно ее полюбила бы. Мы счастливо зажили бы втроем. Брюно сочинял бы для нее музыку. Они жили бы в своем привычном лихорадочном ритме, лишь изредка выныривая из света рамп. Они болтали бы до рассвета о своей музыке и засыпали бы к утру, крепко обнявшись, на кровати в нашей спальне, а я, вытянувшись на диване в гостиной, сквозь приоткрытые веки надзирала бы за влюбленными голубками. Как все просто, счастливая жизнь на раз, два, три.

Потом позвонила мама, чтобы поздравить меня с Рождеством. За окнами — елки, гусиная печенка и клошары. У меня дома — куча консервов и грязные простыни из-за этих консервов, которые я поглощала прямо в кровати. Бабушка жаловалась, что я перестала ее навещать. А еще Брюно прислал письмо. Оно провалялось целый день на столе, прежде чем я решилась его открыть. Он говорил, что не хотел мне писать, но не сделать это было выше его сил. Он надеется, что диссертация продвигается у меня хорошо, ну а он, что ж, он много работает. И попросил, чтобы я ответила на его письмо. И тут я заснула.

Вообще, я так много спала в те дни, что аппетит пропал начисто. Я лишь изредка выходила из дома за покупками, с трудом тащилась до Prisunic, останавливаясь каждые десять метров, чтобы перевести дух. Состояние, в котором я находилась, было хуже некуда, но понятия времени я все же не теряла. Я знала, что скоро конец января, когда должен был приехать Брюно.

Он прибыл без предупреждения. Я лежала в полудреме, когда услышала, как в прихожей щелкнул замок. Я, конечно, тут же заметила, что багажа у него с собой нет. Он широко распахнул окна, и яркое январское солнце затопило мою темную берлогу. Когда он вытащил меня из-под одеял, он от неожиданности вскрикнул, увидев мое изможденное лицо. Нет, я не больна, улыбнулась в ответ я. Он промолчал, хотя, я выглядела, пожалуй, не лучше мертвеца. Он был подавлен нашей встречей, это читалось по его лицу. Ну да, само собой. Сопрано сверкало, ярко освещая его жизнь, а я лишь вгоняла его в жуткую трясину существования. Я так и слышала мысли, проносившиеся в его голове: нет, это невозможно, я так больше не могу, я не могу жить тут, рядом с ней. Он прошелся по комнате и остановился перед Revox. Наконец, отважившись, он решился. «Я снял квартиру в районе Марэ». Он присел на край кровати. А я вдруг испытала ужасное облегчение: наконец мы оба признали поражение, которое мы потерпели в нашей любви. Мой голос ни капельки не дрожал. В нем звучала необычная для меня нежность, когда я сказала ему, что он все правильно делает. Я спросила у него, переехал ли он вместе с сопрано. Он лишь кивнул головой, и я поняла, что все эти три месяца я ждала лишь этого ответа. Не в том смысле, что он с ней будет жить, а в том, что он покидает меня насовсем. Моя жизнь просто остановилась, потому что ни у Брюно, ни у меня не получилось открыто, вслух заявить о нашем расставании. А теперь он возвращал меня к жизни, возвращал меня к себе. Спокойным голосом я попросила его закрыть окна, потому что слегка замерзла. Он попросил меня дать ему обещание, что я схожу к врачу. Я пообещала. Он сказал, что заберет Revox позже, и, вообще, если мне что-то нужно, он всегда поможет. Я выдавила из себя улыбку и нашла в себе силы проводить его до двери. Оставшись одна, я набрала ванну, потом переоделась в чистое, поменяла постельное белье и спустилась в тунисский ресторанчик, чтобы съесть куриного бульона. Свобода. Отныне ничто не встанет у меня на пути, моя судьба в моих руках.

Да, я возвращалась к жизни, и первым делом я отправилась на лекции профессора Бертена. Как будто нарочно я попала на тему, выходящую за рамки программы: традиции самоубийства в Японии, он рассматривал в исторической перспективе то, что он сам называл «жертвоприношением» камикадзе, произнося это слово с религиозным благоговением. Мы рассмотрели также происхождение этого слова: божественный тайфун. Я уже как-то читала про это: в XIII веке ниспосланный провидением смерч разметал монгольское войско и спас страну от вражеского нашествия. Но боги с тех пор растеряли свое могущество, передав его всесильной беспристрастной экономике. Так что не удивительно было видеть, что камикадзе мрут как мухи, тараня армаду Мак Артура: двести военных кораблей и тысяча семьсот самолетов, их атаковавших. Они вовсе не были ни орудием мести, ни орудием справедливости. Погибая, молодые японские летчики оставляли небо таким же бесконечно равнодушным, каким оно их встречало. Микрофон лектора вдруг затрещал. Бертен хлопнул по нему рукой, пощелкал кнопками, но все напрасно. Под тихое потрескивание микрофона он продолжал: «Отголоски их жертвоприношения еще долго будут звучать в умах людей. Солдаты Наполеоновской гвардии, американские морские пехотинцы, все солдаты во всех армиях мира имеют во время войны двойную цель: послужить своему отечеству и спасти свою шкуру. Японские же камикадзе обречены лишь на патриотический взлет: навстречу своей смерти. Когда была подписана капитуляция Японии, вице-адмирал Угаки взлетел с авиабазы Киушу вместе с парой десятков преданных пилотов, и вместо того, чтобы сдаться в плен, они предпочли исчезнуть в смертельной пучине моря». На этих словах Бертену пришлось прервать свою лекцию. Микрофон трещал все громче, перекрикивая лектора, заглушая его слова. Одна я точно знала, откуда взялся этот треск. Пока ждали техника, вызванного для починки микрофона, я повернулась к своему соседу: «Правда, они классные, эти камикадзе? — Да они просто отвратительные, если не сказать хуже. — А они мне нравятся, я тоже поступила бы так, как Угаки». По оторопевшему взгляду однокурсника я поняла, насколько чужой я ощущаю себя в мире, что меня окружает. К счастью, у меня есть брат, такого брата нет ни у кого на свете, он ждет меня, его зовут Цурукава. Моя судьба несет меня потоком к нему, как ручеек, спешащий влиться в большую реку.

Вернувшись домой, я выбросила все розовые таблетки и ватные затычки. Не нужно мне больше никакой защиты.

Я стала спать с парнями, чтоб они подтолкнули меня к Цурукаве. Увы, они оказывались неграмотны в этом деле. Я впадала в отчаяние, я бесилась, мне хотелось колотить их до потери пульса. Я сбегала от них посреди ночи и возвращалась к себе. Я могла пройти через весь Париж пешком, только бы не оставаться у этих дебилов. И лицо моей мамы, залитое дождем, когда она шагала по бульвару Мальзерб, вставало передо мной и сверлило мне мозг. Тебя тоже, мамочка, шептала я, тебя он тоже любил. Короче, мои опыты с мужскими кроликами быстро закончились. Они не представляли ни научного, ни какого другого интереса.

Почему я продолжала заниматься диссертацией? Что, Цурукаве нужен был кандидат математических наук? В свободное время я занималась японским языком. Я купила самоучитель, а еще кисточки, гуашь и красивый холст из шелка. Я часами вкалывала, со страстью отдаваясь учебе. Занятия по каллиграфии сменялись фонетическими упражнениями, затем я снова выводила иероглифы, повторяя чужие, странные звуки. Я училась произносить без акцента имя Цурукава, а на стенку вешала мои самые удачные творения каллиграфии. Я отправила запрос в Министерство образования, чтобы получить работу учителя в школе. В общем-то, мне не особо нужно было, но я хотела освободиться от чувства долга к своему отчиму, который все чаще позволял себе высказывать отеческую заботу обо мне. Он никак не мог взять в толк, почему я их редко навещаю. Мамочка, наверное, тоже. Чтобы я проявила больше интереса к путешествиям, он купил мне машину и заплатил за автошколу, где я получила водительские права. Я приняла подарок, про себя решив, что он будет последним.

Водить я научилась быстро. Талант, одним словом. Мне нравилось сидеть за рулем. Я выбрала беленькую Рено 4. Я стала часто выезжать просто так, без всякой цели, не выбирая пункта назначения, мне было просто прикольно дать по газам и помчаться по дороге неведомо куда. Это удовольствие скоро превратилось в настоящую страсть. Я выезжала из Парижа на одну из автомагистралей и устремлялась в неизвестное. Затем я сворачивала наугад на второстепенную дорогу и колесила по округе. Иногда я останавливалась, чтобы слегка передохнуть или перекусить в придорожном ресторанчике. Я катила, катила и катила. Цурукаве тоже нравились эти поездки. Теперь, когда я целиком отдалась ему, он часто спускался ко мне. Наши кабины сливались в одно монолитное целое. Наши моторы жужжали в один такт, мы вместе открывали для себя страну. За год мы избороздили широкий пояс от Парижа к Руану, Амьену, а также в направлении к Шартру, Орлеану, Монтаржи, Труа. Меня пьянила мощь объединенных моторов, мне щекотала нервы неминуемость столкновения: удар, падение, взрыв. Мы вступили на путь к неизбежному. Оно блестело в лобовом стекле, переливаясь оттенками страха, оно манило нас и удалялось от нас по мере того, как мы к нему приближались. Время от времени я включала в машине музыку. Это был высший пик наслаждения, нечеловеческого наслаждения. Машина подпевала «Страсть по евангелию от Иоанна», отбивала, повторяя, ноты из Опуса 100. А мы забывали о смерти, которая поджидала нас, Цурукаву и меня, в конце пути, словно мы уже проскочили взрыв и скрежет металла, кровь и крошение костей, мы кружились в вихре неземного счастья. Возвращалась я домой поздно ночью. Сначала я заезжала на автомойку, чтобы смыть следы путешествия. А потом дома сама принимала ванну. И быстро засыпала, погруженная в блаженство ночного покоя.

В январе 1968 года я получила из Министерства образования ответ: есть временная должность учителя в Левалуа-Перре. Я понятия не имела о том, что такое учительство, и, оказавшись в классе с тремя десятками нахальных сорванцов, я тут же запаниковала. И сходу возненавидела их всех до одного. Тошнотворные воспоминания моего детства подступили к горлу: покорный дедушка, тираническая бабушка, немая мамочка и тоскливая квартира на улице Бьенфезанс. Охотник гудел так, словно мы вернулись к началу истории о чувствительных ушах, когда на меня был сброшен необъяснимый груз смертельного отчаяния. Он явно не хотел, чтобы я преподавала в школе и тратила драгоценное время, которое должно было быть посвящено лишь ему одному и никому более. Я попросила одного из учеников открыть окно. Я задыхалась. Я вновь стала двенадцатилетней девчонкой, какая из меня учительница, как можно справиться с этой оравой? Весь урок я занималась с ними устным счетом. А когда прозвенел звонок, когда я, как в тумане, наблюдала за радостными первоклашками, выбегавшими из класса, я вдруг осознала, что только что играла роль своего дедушки. Я пулей выскочила из школы, бросилась в машину и понеслась куда глаза глядят. Я была в таком состоянии, что могла запросто попасть в аварию. Шины засвистели на крутом вираже, дорожный указатель неумолимо летел на меня. Я резко затормозила: бампер замер в паре метрах от столба.

Нет, больше я не вернусь в детство. Никогда. Не желаю видеть эти невинные мордашки, ловить на себе глуповатые взгляды, не могу смотреть на суетящихся, вечно чем-то озабоченных обезьянок. Я не хочу обучать их математике. Плевать мне на математику. Если мне оставят этих деток, если не отберут их у меня, я расскажу им о Цурукаве. Я воспою для них все его молодые годы, проведенные в ветхом домишке недалеко от Кобе. Изо дня в день я буду пересказывать им историю японского мальчика, как он стал пилотом, как он записался, скрепя сердце, в отряд добровольцев-смертников, как он сочинил поэму в последний вечер своей жизни, как отрезал прядь своих волос и вложил ее в конверт, предназначенный для своей невесты и своей матери, как он вознес молитву своему божественному императору, как выпил последнюю рюмку саке со своим командиром, как он поднялся в темноту ночи, один на один со своим истребителем Зеро, самолетом, который он любил, со своим самолетом, который увозил его на смертельное задание, как он увидел солнце, поднимавшееся над бескрайним океаном, блестевшим, как стальной лист, как он обнаружил пять малюсеньких точек американской эскадры, дремавшей у берегов Окинавы, как он решил, несмотря на ослепительное солнце, пикировать с вершины неба, как оглушили его выстрелы противовоздушных орудий — ведь он еще не нюхал пороха на войне, — как вдруг он вспомнил о своей сестренке и о том, как они строили с ней замки из песка на пляже Кобе, как он бросился с широко открытыми глазами на палубу Maryland, став в один миг героем своей Родины, бессмертным воином, поскольку он не закрыл глаза перед лицом смерти. Я расскажу им, что каждое утро он отправляется в полет с берегов империи восходящего солнца и что однажды они услышат гул его приближающегося истребителя. И это не одна из тех сказок, которыми вас пичкают бабушки и дедушки, а самая что ни на есть настоящая правда. И когда вы услышите этот гул, это будет значить, что он обнаружил вас на карте человечества и что скоро за вами тоже явится смерть. Вот что я им расскажу, если меня задержат тут хоть на один денечек. И они все мне поверят, как миленькие. И все, как один, заболеют. А их родители придут в школу жаловаться на меня. Непонятно, странно, что это такое творится, почему это у нее весь класс заболел. Когда один из учеников проговорится, разъяренные родители выкинут меня из школы прочь, но будет слишком поздно. Все дети услышат неизбежный рев самолета Цурукавы. На дорожном указателе стояла надпись: до Шато-Тьери 10 километров. Я поехала домой спать.

Я доработала до конца контракта, день в день. Образовательное учреждение давило, конечно же, тяжким бременем, не выпуская охотника на волю. Все, что я могла себе позволить, — это задачки, которые я диктовала ученикам, а он занял скромное место статиста в ангаре. Мои ребятишки рассчитывали среднюю скорость, с которой он пролетел по своему последнему маршруту: с момента взлета до архипелага Окинавы. Они замеряли угол, под которым он пикировал навстречу своей гибели, — дано: истребитель Зеро, который находится в точке X, движется со скоростью четыреста километров в час, и авианосец, который находится в точке Y, движется со скоростью тридцать узлов, при условии, что истребитель Зеро летит на высоте три тысячи метров над уровнем океана, задача: определить угол пике, достаточный для того, чтобы истребитель смог столкнуться с кораблем. Двое учеников получили верный ответ. Они с жаром заверяли меня, что родители им не помогали, ну, значит, помог Цурукава, делала я вывод. Хоть чего-то мне удалось добиться. В остальном я послушно следовала учебной программе. Итоги моей педагогической деятельности были неутешительны: инспектор поставил мне самую низкую оценку, отметив полнейшее отсутствие у меня педагогических способностей. На этом мое учительство и закончилось. А вскоре, через несколько дней, начались события 1968 года.

Все занятия в университете временно отменили. Профессор Бертен проводил митинги со студентами прямо в лекционных залах и шагал впереди студенческих колонн по улицам Парижа. Но ему не удалось увлечь меня революционными призывами. Я ходила глазеть на баррикады, сожженные автомобили и разбитые витрины. Меня захватывал хаос разрушения, а не идеалы революции, которые защищали булыжниками из парижских мостовых. А вот что по-настоящему задевало мою жизнь, так это дефицит бензина на автозаправках. Ходили слухи, что страна будет полностью парализована, и я, как угорелая, носилась с канистрами в поисках топлива для моей любимой машинки. Я бежала из Парижа с ощущением, что больше сюда уже никогда не вернусь. У японской авиации тоже были перебои с топливом. Цурукава наверняка должен был подчиняться строгим нормам расхода топлива во время учебных занятий. Даже история стала нашим с ним сообщником.

В том мае упокоилась с миром бабушка, тихо, во сне. Погребальная служба прошла в приходе улицы Бьенфезанс. Когда у меня за спиной раздались первые звуки органа, мне почудилось, что бабуля открывает молитвенник и передает его мне. Что до моей матери, стоявшей рядом, то никаких молитвенников у нее в руке не было. Только ладонь ее мужа. Я вдруг вспомнила обо всех молитвах, что шептала ради ее спасения и которые, в конце концов, были услышаны богом. Она стояла, смиренно потупив взор, ни одной слезинки на нежных щечках. Но на кладбище, когда гроб с бабушкой стали опускать в могилу, где уже лежал дедушка, она рухнула наземь без чувств. Я не сразу заметила это, потому что в этот момент замерла у разверстой могилы, пораженная внезапно открывшейся истиной: а ведь мой отец был погребен без гроба. Ну, для Цурукавы это было объяснимо: он же по-прежнему летает, но где же сейчас мой отец? На дне океана, конечно же. До чего я глупа! Он был погребен в глубине морской пучины. И его труп давным-давно изъеден морской солью. Что это на меня нашло? Я проглотила комок, застрявший у меня в горле, взяла кропило и сделала крестное знамение, как меня просили со всех сторон.

Мой отчим устроил для нас ужин во вьетнамском ресторане, с хозяином которого он познакомился в Индокитае. Он засыпал меня вопросами. Пришлось рассказать и о печальной попытке устроиться на ниве образования и о заброшенной диссертации. «Но чем ты тогда занимаешься? — спросил он. — Как ты проводишь время?» Что я могла сказать? Промолчать? Я загадочно улыбнулась и выдала первое, что пришло на ум: что у меня появился друг. «Ну конечно, у такой красавицы должен появиться приятный молодой человек! — воскликнул он. — Почему ты не взяла его с собой?» Мамочка бросила на меня пристальный взгляд. Она повернулась ко мне лицом, что произошло, наверное, впервые за последние двадцать пять лет. Покраснев, я опустила голову на грудь. Отчим решил замять тягостную паузу и заказал шампанского, сказав, что это дело надо спрыснуть и что пора уже познакомить паренька с нашей семьей. Вообще, он мировой парень, мой неожиданный отчим. За десертом он поделился одной мыслью относительно моего будущего: мне нужно осваивать информатику, заявил он, за этой наукой — будущее, во Франции о ней еще мало известно, но она уже бурно развивается в Соединенных Штатах. Если я хочу, он может поговорить кое с кем из Honeywell-Bull, чтобы устроить меня на стажировку. Мама по-прежнему не отрывала от меня взгляда. Ну прямо буквально не могла оторвать от меня глаз, в которых застыл огромный знак вопроса. Я с трудом досидела до конца ужина. Однако в то же время мне не хотелось так быстро с ними расставаться, и я проводила их до самой гостиницы. Правда, когда на прощание мамочка провела ладонью по моей щеке, я не выдержала и бросилась прочь, чтобы не разрыдаться у них на глазах. На следующий день у меня не было сил встречаться с ними вновь. Так и не попрощавшись со мной, они отбыли к себе на юг на машине их приятеля, командующего военно-морским округом, у генералов, наверное, были другие нормы на бензин, не такие, как у простых смертных.

Оставшись без бензина, я сидела все время дома, что положительно сказалось на моих успехах в изучении японского. Теперь у меня даже получилось писать коротенькие письма Цурукаве, которыми я обвешивала все стены в квартире. Время от времени, когда я совсем уж выбивалась из сил, я включала радио, чтобы послушать о событиях, пролетавших за моим окном. После чего я пыталась составить краткое содержание новостей на японском, чтобы Цурукава тоже был в курсе событий. Спала я мало, поскольку с розовыми таблетками я выбросила и снотворное. Однажды ночью, когда мне в очередной раз не спалось, и я слушала в который раз один и тот же репортаж о Биланкуре, я покрутила ручку и попала на передачу, посвященную молодым талантам в современной музыке, то есть Брюно. С того прощального дня наши судьбы так ни разу и не пересеклись. Ведущий программы объявил «Рондо». И я не выключила радиоприемник. Более того, я сделала звук громче, а сама бесстрашно вытянулась на диване. Прелюдия к потрясению невиданной силы.

Когда раздались аккорды финальной сцены, пронизывающие мозг своим однообразным ритмом, в который все больше проникали молчаливые паузы — хотя я слышала «Рондо» лишь один раз, я прекрасно помнила ее композицию, — мне невыносимо захотелось, чтобы они длились вечно. Я слышала, как поет колыбельную смерть. Да, это была колыбельная смерти, невозмутимое спокойствие морских волн, принявших тело, над которым вновь сомкнулась тихая гладь. Это был высший покой, полный нежности и утешения, которого так долго искала моя душа. И взрыв аплодисментов. Я уже потянулась рукой, чтобы выключить радио, когда диктор объявил, что вниманию радиослушателей была представлена запись концерта, который состоялся в Милане в сентябре 1966 года.

Я схватила телефон и набрала номер Брюно. Трубку подняла она и заспанным голосом сообщила, что Брюно еще работает. Он переделал комнату горничной под студию, где работал по ночам. Она сейчас передаст ему трубку. Несколько секунд ожидания показались мне вечностью. Я задыхалась от волнения. Наконец я услышала его голос. Я спросила у него, можем ли с ним увидеться. Он сказал, что ждет меня.

Улица Тикетон, узкая покосившаяся лестница. Два часа ночи. Всю дорогу я шла пешком. Быстрым, слишком быстрым шагом. И теперь у меня покалывает сердце на каждой ступеньке, пока я поднимаюсь на седьмой этаж. Дверь Брюно оставил приоткрытой. Он сидит за столом, с головой зарывшись в партитуры. Рядом на столе стоит термос. Он поднимается, и я смотрю на него, словно вижу в первый раз. Он, оказывается, такой светловолосый, такой высокий, вообще, полная противоположность Цурукаве. В его взгляде я читаю благожелательность и теплоту. Я говорю ему, что только что услышала по радио его «Рондо», которое потрясло меня до слез. Он улыбается, усаживает меня за стол, наливает мне чаю — такая у него привычка, пить чай за работой, — заявляет, что я отлично выгляжу. Ну да, подтверждаю я, никаких затычек в ушах, я полностью выздоровела. И добавляю: «Прежде чем уйти, я хочу, чтобы ты взял меня, в последний раз. — Куда же ты уходишь? — Нет, я не так выразилась, в самый последний раз, после чего мы никогда в жизни больше не увидимся». Что он и делает, просто-напросто. Погруженная в нежность его ласк, я будто слышу, как в створки моего сердца стучат по очереди бабушка, дедушка, мамочка, Натали, и мне кажется, что Цурукава хитро улыбается мне в полумраке студии.

Мы проболтали с ним до рассвета. Он расспрашивал меня про диссертацию. Я сообщила ему, что забросила ее окончательно и что начинаю новую жизнь — с информатикой. К моему огромному удивлению, он был хорошо наслышан о модном течении и забросал меня вопросами, которые поставили меня в тупик. По возвращении из Милана он ощущал творческий подъем, он весь пылал от счастья. Ему только не хватало для «Рондо» небольшого текста, всего пару слов, которые помогли бы точнее поработать с голосом. Он разглагольствовал о гласных и согласных, о фактуре звуков, их динамике и прочей заумной ерунде. Он уже принялся за серию кантат, каждая для отдельного согласного звука. Гримасы боли исчезли с его лица, на котором теперь лежала печать спокойствия и умиротворенности. Чай уже давно остыл, а я сидела и слушала его, открыв рот от восхищения. Брюно обязательно займет почетное место в рядах музыкальных талантов, его ждет настоящая слава. За окном начали щебетать ранние пташки. Всё. Кончено. А он пошел к своей Любе — она все же оказалась русской.

Я отдраила до блеска каждый уголок в квартире, натерла замшевой тряпкой машину до ослепительной красоты и села ждать. Наконец генерал де Голль объявил, что больше нет дефицита бензина. Все баки будут залиты до краев на предстоящие выходные перед троицыным днем. Цурукава шепнул мне, что час пробил. Я возразила ему, что, мол, пробки будут ужасные в городе, но он сказал: не имеет значения. Стоял чудесный солнечный день. Мы медленно катили до улицы Сезанна — я выбрала восточное направление, полагая, что там поменьше будет скопления тачек. На выезде из города мы свернули в направлении Витри-ле-Франсуа. Лучи заката мелькали в зеркале заднего вида. Я нажала на педаль газа и уже не отпускала ногу. Да, Цурукава, наш час пробил. Я так долго отказывала себе в этом с тех пор, как ты стал лупить меня по барабанным перепонкам. Помоги мне. Сожми меня в своих объятиях. Хлеб на полях еще зеленеет. И мы увидим, как наливаются колосья. Я обгоняла машину за машиной, я обгоняла все, что было у меня на пути. За спиной солнце заливало землю багровым светом. До того, как войти в пике, устремляясь к вражескому кораблю, камикадзе кричит: «Я ныряю». Я тоже, Цурукава, я тоже сейчас нырну. У меня на глазах стремительно растет в размерах грузовик, фары безжалостно слепят меня, но я не отвернусь и не закрою глаза. Цурукава твердо держит мою ногу на педали газа, но руки мои от него ускользают. Я резко кручу руль. И темнота. Полная. Окончательная.

Я лежу в больничной палате. Я провела в горячке несколько дней, но теперь мое состояние не внушает беспокойства. Похоже, в бреду я постоянно звала Цурукаву. Но теперь меня могут оставить одну. Недавно меня навещала мамочка, она пришла одна и принесла фотографии папы. Впервые я рассмотрела их как следует и задумалась о жизни, которую я прожила. Меня зовут Лаура Карлсон. Я не знаю, кто этот человек, что обнимает мою мать за талию. Я положила фото рядом с дневником Цурукавы и сравниваю их. Я не знаю, кто же мой отец — Эндрю Карлсон или Цурукава Оши. Они оба лежат в одном морском склепе, спаянные одной судьбой на дне Тихого океана. Их тела с одинаковой скоростью разъедала морская соль. А я одна среди них, я — их дитя. Я зову их. Я хочу к ним. Но я все еще жива, мне не удается упокоиться с миром.

Завтра я выхожу из больницы. А вчера звонил отчим. Он договорился о моей встрече с руководителем отдела кадров той компьютерной фирмы, о которой он говорил. Да, я пойду на собеседование. Все мои вещи уже сложены. Скоро придет мамочка. В палате едва слышно какое-то забавное жужжание. Медсестра говорит, это работает обогреватель.

Примечания

1

Orchestre National de l’Office de Radiodiffusion Télévision Française — Национальный оркестр Французского радио и телевидения.

Content

Паскаль Роз
Охотник Зеро

Примечания