Зигмунт Милошевский

Переплетения

Плохих людей нет, есть только запутавшиеся.

Берт Хеллингер[1]

Монике – тысячекратно

Zygmunt Miłoszewski

UWIKŁANIE

Перевод с польского Анатолия Нехая

Переплетения / Зигмунт Милошевский. – Москва: АСТ, 2020

© Grupa Wydawnicza Foksal, 2007

© Анатолий Нехай, перевод, 2020

© ООО «Издательство АСТ», 2020

Раздел первый

Воскресенье, 5 июня 2005 года

Большой успех возрожденного фестиваля в Яроцине[2], десять тысяч слушателей с восторгом принимали группы «Джем», «Армия» и «ТСА». А «Поколение JP2» выступило на ежегодном молитвенном собрании в Леднице. Збигнев Релига[3] заявил, что примет участие в президентских выборах и хотел бы стать «кандидатом национального согласия». На юбилейном, десятом, авиапикнике в Гурашке показали два истребителя F-16, которые вызвали у собравшихся энтузиазм. В Баку польская команда выиграла у Азербайджана с разгромным счетом 3: 0, а тренер хозяев напал на судью. В Варшаве полицейские раздавали водителям ужасные снимки жертв автомобильных аварий с целью их предупреждения, на Мокотуве[4] загорелся пассажирский автобус № 122, а на улице Киновой опрокинулась машина «скорой помощи», перевозившая печень для пересадки. Водитель, санитарка и врач попали в больницу со множественными ушибами, а печень осталась целой и в тот же день была пересажена пациенту в клинике на улице Банаха. Максимальная температура в столице – 20 градусов тепла, временами осадки.

1

– Позвольте рассказать вам сказку. Давным-давно в маленьком провинциальном городке жил себе плотник. Жители городка не могли похвастаться богатством, новые столы и стулья были им не по карману, поэтому и плотник бедствовал. Он еле сводил концы с концами, и чем старше становился, тем меньше верил, что его судьба может измениться к лучшему, хотя желал этого, как никто другой. Ведь у него росла красавица дочь, и он хотел, чтобы ей в жизни повезло больше, чем ему. Однажды летним днем к дому плотника приблизился богач. «Плотник, – сказал он, – ко мне приезжает брат, которого я давно не видел. Я хочу сделать ему подходящий подарок, а поскольку он приедет из страны, богатой золотом, серебром и драгоценными камнями, я решил, что это должна быть необыкновенной красоты деревянная шкатулка. Если ты закончишь ее до воскресенья ближайшего полнолуния, больше никогда не будешь жаловаться на бедность». Плотник, конечно, согласился и немедленно приступил к работе. Работа была исключительно сложная и трудная, он хотел объединить разные породы деревьев и украсить шкатулку изображениями сказочных зверей. Плотник мало ел и почти не спал – только работал. Тем временем весть о визите богача и необычайном заказе быстро разнеслась по городку. Жители с большой симпатией относились к скромному плотнику, что ни день кто-нибудь приходил с добрым словом и трудился в столярке. Пекарь, купец, рыбак, даже шинкарь – каждый брался за долото, молоток или напильник, желая помочь плотнику закончить работу в срок. Увы, никто не умел работать так, как плотник, и дочка с грустью видела, как отец, вместо того чтобы сосредоточиться на заказе, вынужден поправлять испорченное друзьями. Однажды утром, когда до крайнего срока оставалось четыре дня и отчаявшийся плотник начал рвать волосы на голове, дочь встала у дверей дома и прогоняла всех, кто приходил помочь. Городок обиделся, о плотнике говорили не иначе как о грубияне и невеже, a о его дочери – как о невоспитанной старой деве. Если бы я хотел сказать вам, что плотник, хоть и потерял друзей, очаровал богача тонкой работой, это было бы неправдой. Потому что в воскресенье после полнолуния, когда богач пришел за заказом, он выбежал из его дома в бешенстве и с пустыми руками. Лишь много дней спустя плотник закончил шкатулку и подарил ее дочери.

Цезарий Рудский закончил рассказ, откашлялся и налил себе кофе из термоса. Троица его пациентов, две женщины и мужчина, сидела по другую сторону стола, не хватало только пана Хенрика.

– И какая в этом мораль? – спросил мужчина, сидевший слева, Эузебиуш Каим.

– Такая, какую вы сами отыщете, – отвечал Рудский. – Я понимаю, о чем говорю, но вам лучше знать, что вы сами желаете понять и какой смысл ищете. Сказки не комментируют.

Каим умолк, Рудский тоже ничего не говорил, лишь поглаживал бороду, которая, по мнению некоторых, делала его похожей на Хемингуэя. Он задумался, стоит ли касаться событий предыдущего дня. В соответствии с собственными принципами – нет. Но все же…

– Пользуясь отсутствием пана Хенрика, – сказал он, – я хотел бы напомнить всем, что не комментируют не только сказки. Мы не комментируем и ход лечения. Это один из наших принципов. Даже если сеанс был таким интенсивным, как вчера. Тем более нам следует хранить молчание.

– Почему? – спросил Эузебиуш Каим, не поднимая лица от тарелки.

– Потому что в этом случае мы заслоним словами и попытками интерпретации то, что нам открылось. А истина должна начать действовать сама и найти дорогу к нашим душам. Было бы нечестно по отношению к нам загубить ее в ученой дискуссии. Поверьте мне, так будет лучше.

Все молча продолжили есть. Июньское солнце проникало через узкие, напоминающие бойницы, окна и украшало темный зал светящимися полосками. Помещение было очень скромное. Длинный деревянный стол без скатерти, несколько стульев, распятие над дверями. Шкафчик, электрический чайник, крохотный холодильник. Больше ничего. Когда Рудский открыл это место – приют отшельников в центре города, – он был восхищен. Врач решил, что церковные помещения больше подойдут для психотерапии, чем арендованные им ранее агротуристические хозяйства. И был прав.

Хотя в том же здании размещались костел, школа, поликлиника и несколько частных фирм, а рядом проходила Лазенковская трасса[5], в нем было очень спокойно. А именно в спокойствии его пациенты нуждались больше всего.

Спокойствие имеет свою цену. Здесь отсутствовала кухонная утварь, пришлось покупать холодильник, чайник, термос и комплект столовых приборов. Обеды заказывали в городе. Пациенты жили в одиночных кельях. Кроме того, к их услугам была маленькая трапезная, в которой они теперь сидели, и небольшой зал, где проходили сеансы. Его венчал крестообразный купол, опирающийся на три толстые колонны. Конечно, не крипта Леонарда[6], но, по сравнению с комнаткой, где Рудский обычно принимал пациентов, выглядела она почти так же.

Теперь, однако, он сомневался, не выбрал ли место слишком мрачное и замкнутое. Казалось, высвобождавшиеся во время сеансов эмоции оставались в этих стенах, отскакивая от них, словно каучуковый мячик, и попадали рикошетом в каждого, кто имел несчастье там оказаться. Он был еле жив после вчерашних событий и радовался, что скоро все закончится. Хотелось выйти отсюда как можно быстрее.

Он глотнул кофе.

Ханна Квятковская, тридцатипятилетняя женщина, сидевшая напротив Рудского, крутила в пальцах ложечку, не сводя с него глаз.

– Да? – спросил он.

– Я волнуюсь, – произнесла она деревянным голосом. – Уже четверть десятого, а пана Хенрика все нет. Может, сходить посмотреть, все ли в порядке, пан доктор?

Он встал.

– Посмотрю. Я думаю, пан Хенрик просто отсыпается после вчерашних эмоций.

По узкому коридорчику (в этом доме все было узким) он дошел до комнаты Хенрика. Постучал. Молчание. Постучал еще раз, более решительно.

– Пан Хенрик, подъем! – крикнул он через двери.

Подождав еще секунду, он нажал на ручку и вошел в комнату. Пусто. Постель застелена. Личных вещей нет. Рудский вернулся в трапезную. Три головы одновременно повернулись в его сторону, будто росли из одного туловища. Ему вспомнился трехглавый дракон на иллюстрации в детской книжке.

– Пан Хенрик нас покинул. Пожалуйста, не принимайте на свой счет. Не в первый и не в последний раз пациент внезапно отказывается от лечения. Особенно после такого интенсивного сеанса, как вчера. Надеюсь, пережитое подействует и ему станет лучше.

Квятковская даже не вздрогнула. Каим пожал плечами. Барбара Ярчик, последняя из троицы – до недавнего времени четверки – его пациентов, взглянула на Рудского и спросила:

– Это конец? В таком случае и мы можем идти домой?

Терапевт отрицательно помотал головой.

– Прошу вас на полчаса пройти в свои комнаты, отдохнуть и успокоиться. Ровно в десять соберемся в зале.

Вся троица – Эузебиуш, Ханна и Барбара – закивали и вышли. Рудский прошел вдоль стола, проверил, не остался ли в термосе кофе, и налил себе полную чашку. Ругнулся – забыл оставить в чашке место для молока. Теперь у него был выбор – вылить или отпить. Он не переносил вкус черного кофе. Отлил немного в мусорную корзину. Добавил молока и встал у окошка. Смотрел на проезжавшие мимо автомобили и стадион на другой стороне улицы. Как эти позорники вчера снова умудрились проиграть матч, подумал он. Теперь им даже серебряных медалей не видать, не поможет и недавнее унижение «Вислы»[7], и победа со счетом 5: 1 две недели назад. Но, может, удастся, по крайней мере, завоевать кубок; завтра – первый полуфинал с «Гроцлином». Тем самым, которого «Легии»[8] ни разу не удалось победить за последние четыре года. Снова какое-то дьявольское проклятие.

Он тихо засмеялся. Невероятно, как работает человеческий мозг, если у него хватает ума заниматься ситуацией в высшей лиге. Поглядел на часы. Еще полчаса.

За минуту до десяти он вышел из трапезной и отправился в ванную почистить зубы. По дороге встретил Барбару Ярчик. Та взглянула на него вопросительно, видя, что врач идет в сторону, противоположную залу.

– Я сейчас, – махнул он ей.

Не успел он выдавить пасту, как услышал крик.

2

Теодора Шацкого разбудило то, что обычно будило по воскресеньям. Нет, не головная боль с похмелья, не жажда, не потребность сходить по-маленькому и не солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь соломенные жалюзи; не дождь, барабанивший по крыше над балконом. Это была Хелька, его семилетняя дочка, запрыгнувшая на Шацкого с разбегу с такой силой, что кушетка из ИКЕА затрещала.

Он открыл один глаз, и на него сразу упала каштановая кудряшка.

– Видишь? Бабушка сделала мне локоны.

– Вижу, – сказал он и отодвинул волосы с глаза. – Жаль, она тебя ими не связала.

Поцеловав дочку в лобик, он скинул ее с себя, встал и пошел в туалет. Он уже был в дверях комнаты, когда с другой стороны постели что-то зашевелилось.

– Набрызгай мне воды для кофе, – услышал он мурлык из-под одеяла.

Концерт по заявкам, как и всякий выходной. Он сразу почувствовал раздражение. Проспал Шацкий десять часов, но чувствовал себя невероятно усталым. Он уже не помнил, когда это началось. Мог лежать в постели хоть до полудня и все равно вставал с неприятным привкусом во рту, песком в глазах и болью, тлеющей где-то между висками. Бесполезно.

– Почему ты не скажешь просто, чтобы я сварил тебе кофе? – обратился он с претензией к жене.

– Я сама сварю, – он едва различал ее слова, – не хочу морочить тебе голову.

Шацкий поднял глаза к небу в театральном жесте. Хелька рассмеялась.

– Ты всегда так говоришь, а потом я все равно готовлю тебе кофе.

– Не надо. Я прошу тебя только налить воды.

Он справил нужду и заварил жене кофе, стараясь не глядеть на гору грязной посуды в раковине. Четверть часа на мытье, если она пожелает приготовить обещанный завтрак. Боже, как он устал. Вместо того чтобы проспать до полудня, а потом сесть за телевизор, как все прочие жители этой патриархальной страны, он строит из себя супермужа и супергероя.

Вероника выкарабкалась из постели и встала в прихожей, внимательно разглядывая себя в зеркале. Он тоже посмотрел на нее критическим взглядом. Сексуальной она была всегда, но моделью ее не назовешь. Кроме того, трудно найти объяснение второму подбородку и животику. Ну, и ти-шорт 1. Он не требовал, чтобы жена каждую ночь спала в тюле и кружевах, но, черт возьми, почему она постоянно носит ти-шорт[9] с выцветшей надписью «Disco fun», сохранившийся, вероятно, со времен посылок с заграничными подарками! Он подал жене чашку. Та взглянула на него припухшими глазами и почесала под грудью. Поблагодарив, чмокнула его мимоходом в нос и отправилась принимать душ.

Шацкий вздохнул, провел ладонью по снежно-белым волосам и отправился на кухню.

В самом деле, что тут такого? – подумал он, пытаясь выудить губку из-под горы грязных тарелок. Сварить кофе – одна минута, помыть посуду – другая, приготовить завтрак – третья. Какие-то полчаса, и все будут счастливы. Он почувствовал еще большую усталость при мысли о времени, утекающем сквозь пальцы. Стояние в пробках, тысячи пустых часов, проведенных в суде, бессмысленные перерывы в работе, заполняемые в лучшем случае раскладыванием пасьянса, ожидание чего-то и кого-то, ожидание ожидания… Ожидание в качестве оправдания того, что можно ничего не делать. Ожидание как самая мучительная профессия в мире. Шахтерударник не так устает, как я, мысленно пожаловался он себе, пытаясь поставить стакан на сушилку, где решительно не хватало места. А почему сначала не снять вымытую посуду? К чертям все. Неужели у каждого такая изматывающая жизнь?

Зазвонил телефон. Хеля взяла трубку. Он прислушивался к разговору, идя в комнату и вытирая руки о полотенце.

– Папа дома, но не может подойти: он сейчас моет посуду и жарит нам яичницу…

Он вынул трубку из руки дочери.

– Шацкий. Слушаю.

– День добрый, пан прокурор! Не хочу огорчать, но сегодня вам не удастся изжарить яичницу, разве что на ужин, – услышал он знакомый голос с напевным русским акцентом на другом конце провода, голос Олега Кузнецова из комендатуры на Волчьей.

– Олег, умоляю, не делай этого!

– Это не я, пан прокурор, а город вас призывает.

3

Большой старый «Ситроен» проплыл под пилоном Свентокшиского моста [10] с грацией, которой позавидовали бы многие автомобили, ехавшие там же подобно нахальному продакт-плейсменту[11] в польских романтических комедиях. Может, этот Пискорский[12] и жулик, – подумал Щацкий, но два моста стоят. При власти Утенка [13] и думать было нечего, чтобы кто-нибудь решился на подобную инвестицию.

Особенно перед выборами. Вероника была юристом в городском правлении и не раз рассказывала, как теперь принимают решения: на всякий случай, их вообще не принимают.

Он съехал на Повисле [14] и – как обычно – вздохнул с облегчением. Тут он у себя дома. Десять лет прожил на Праге и никак не мог привыкнуть. Старался, но его новая «малая родина» имела всего одно достоинство – находилась недалеко от Варшавы. Проехал театр «Атенеум», где когда-то влюбился в «Антигону в Нью-Йорке»[15]; госпиталь, где родился; спортивный центр, в котором учился играть в теннис; парк под зданиями парламента, где безумствовал на санках с братом, и бассейн, где научился плавать и схватил грибок. Он был в Центре. В центре своего города, центре своей страны, центре своей жизни. Самом некрасивом из всех доступных его воображению axis mundi [16].

Он проехал под рассыпающимся виадуком, свернул в Лазенковскую и припарковался перед Домом культуры, тепло вспоминая о находящемся в двухстах метрах далее стадионе, на котором столичные ребята только что разнесли в пух и прах «Белую Звезду». Спортом он не увлекался, но Вероника была такой заядлой болельщицей, что волей-неволей ему пришлось выучить наизусть результаты всех матчей «Легии» за последние два года. Завтра его жена наверняка отправится в трехцветном шарфике на четвертьфинал кубка.

Он запер машину и взглянул на строение на противоположной стороне улицы – одно из самых курьезных зданий столицы, рядом с которым Дворец культуры или микрорайон «За железными воротами» показались бы примером малоинтересной, серой архитектуры. Когда-то в нем размещался приходской костел Матери Божией Ченстоховской, уничтоженный во время войны, один из центров сопротивления повстанцев[17]. Не восстанавливаемый на протяжении десятилетий, он наводил страх своими мрачными развалинами, обломками колонн и открытыми подвалами. Когда его в конце концов воскресили, он стал визитной карточкой хаотичной городской застройки. Каждый, кто проезжал Лазенковской трассой, видел эту кирпичную химеру, помесь костела с монастырем, крепостью и дворцом Гаргамеля[18]. В этом месте некогда появился Злой Дух. А теперь в нем нашли мертвое тело.

Шацкий поправил галстук и перешел на другую сторону улицы. Начинало моросить. У ворот стоял микроавтобус и полицейская машина без знаков. Рядом несколько зевак, вышедших с утренней мессы. Олег Кузнецов разговаривал с техником из Центральной криминалистической лаборатории. Прервав разговор, он подошел к Шацкому. Пожали руки.

– Ты что, собираешься потом на коктейль на Розбрате[19]? – пошутил полицейский, поправляя ему лацканы пиджака.

– Слухи о связи прокуратуры с политиками такие же необоснованные, как сплетни о дополнительных источниках доходов у некоторых варшавских полицейских, – парировал Шацкий. Он не любил, когда смеялись над его одеждой. Независимо от погоды, на нем всегда был пиджак с галстуком, ведь он – прокурор, а не развозчик фруктов по овощным лавкам.

– Что мы имеем? – спросил он, вытаскивая сигарету. Первую из трех, которые позволял себе ежедневно.

– Один труп, четверо подозреваемых.

– Боже, опять какая-нибудь алкогольная стычка. Не думал, что в этом дьявольском городе и в костеле можно столкнуться с малиной. Да еще порезали друг друга в воскресенье, уважения ни на грош. – Шацкий определенно расстроился. Он был взбешен еще и оттого, что его семейное воскресенье пало жертвой убийства.

– Ты не совсем прав, Тео, – проворчал Кузнецов, крутясь во все стороны в поисках позиции, где ветер не задувал бы пламя зажигалки. – В этом здании, помимо костела, есть куча разных фирм. Помещения сдаются: школе, центру здоровья, разным католическим организациям, есть даже что-то вроде классов для реколлекций[20]. Разные группы приезжают сюда на уик-энды, чтобы молиться, разговаривать, слушать проповеди и так далее. Как раз сейчас на три дня помещение снял психотерапевт с четверкой пациентов. Они работали в пятницу, субботу и после ужина расстались. Сегодня на завтрак пришел только врач и трое пациентов. Четвертого нашли минуту спустя. Увидишь сам, в каком виде. Их комнаты – в отдельном крыле, туда нельзя попасть, минуя вахту. На окнах решетки. Никто ничего не видел и не слышал. И пока никто не сознался. Один труп, четверо подозреваемых – трезвых и хорошо обеспеченных. Что ты на это скажешь?

Шацкий погасил сигарету и сделал несколько шагов, чтобы бросить окурок в урну. Кузнецов щелчком выстрелил свой на улицу, прямо под колеса автобуса № 171.

– Я не верю в такие истории, Олег. Сразу выяснится, что вахтер проспал полночи и какой-нибудь жулик пробрался внутрь, чтобы раздобыть денег на вино, по дороге столкнулся с бедным нервнобольным, перепугался больше него и от страха всадил перо. Ему нужно похвастаться кому-нибудь из твоих доносчиков, и дело будет закрыто.

Кузнецов пожал плечами.

Шацкий верил в то, что наговорил Олегу, но чувствовал нарастающее любопытство, когда они миновали вход и по узкому коридорчику направились к залу, где лежало тело. Он сделал глубокий вдох, чтобы справиться с волнением и одновременно с боязнью перед контактом с трупом. Но когда увидел тело, на лице уже читалось профессиональное безразличие. Теодор Шацкий спрятался за маску чиновника, стоящего на страже правопорядка в Речи Посполитой.

4

Мужчина в сером костюме, около пятидесяти лет, немного грузный, сильно поседевший и без лысины, лежал навзничь на покрытом зеленоватым линолеумом полу, совершенно не соответствующем куполу в форме креста.

Рядом с ним стоял серый старомодный чемодан, закрывающийся не на защелку, а на два металлических замка, дополнительно страхуемых короткими поясками с застежками.

Крови было совсем немного, но Шацкий не чувствовал себя лучше из-за этого. Ему стоило больших усилий подойти уверенным шагом к жертве и присесть на корточки у головы. У него разыгралась желчь. Он проглотил слюну.

– Отпечатки? – спросил он равнодушно.

– На орудии убийства отпечатков нет, пан прокурор, – ответил старший техник, присевший с другой стороны тела.

– Мы их собрали в других местах, как и микроследы. Нужно ли брать пробы запахов?

Шацкий отрицательно покачал головой. Если погибший два последних дня пребывал в обществе людей, один из которых его убил, запах не поможет. Столько раз ему опровергали эту улику в суде, жаль напрасно затруднять техников.

– А что это такое? – обратился он к Кузнецову, показывая на острие с черной пластмассовой ручкой, торчащее из правого глаза жертвы. Благодаря вопросу он мог с облегчением перевести взгляд на полицейского, вместо того чтобы рассматривать бордово-серую массу, которая когда-то была глазом мужчины, а теперь запеклась на его щеке, формой напоминая гоночный автомобиль «Формулы-1».

– Вертел, – ответил Олег. – Или что-то вроде. В столовой их целый комплект, в таком же стиле. Ножи, вилки, тесак.

Шацкий покивал. Орудие убийства взято на месте. Какова вероятность, что убийца пришлый? Почти нулевая, суд теоретически может признать, что тут была толпа, как на Маршалковской, которую никто не заметил. А все сомнения… и так далее.

Он задумался, как разыграть встречу со свидетелями, которые фактически были подозреваемыми. Тут в зал заглянул некто в мундире.

– Пан комиссар, приехала вдова. Не желаете ли?

Прокурор и Олег вышли во двор.

– Как его звали? – шепнул он Кузнецову.

– Хенрик Теляк. Жена – Ядвига.

У милицейского автобуса стояла женщина из разряда тех, кого мужчины обычно называют красивыми. Довольно высокая, стройная, в очках, с темными волосами в легкой седине и решительными чертами лица. Одета в светло-зеленое платье и сандалии.

Когда-то она, вероятно, была неотразима, да и сейчас гордо носила исчезающую красоту.

Кузнецов подошел к ней и поклонился.

– День добрый, меня зовут Олег Кузнецов, я комиссар полиции. А это прокурор Теодор Шацкий, он будет вести следствие. Прошу принять наши глубочайшие соболезнования. Обещаем сделать все, что в наших силах, чтобы найти и наказать убийцу вашего мужа.

Женщина кивнула. Взгляд был отсутствующий, видимо, она приняла успокоительное. Возможно, еще не вполне осознала произошедшее. Шацкий знал, что первой реакцией на смерть близкого человека часто становится неверие. Боль приходит позднее.

– Как это случилось? – раздался вопрос.

– Разбойное нападение. – Шацкий лгал так гладко и с такой уверенностью, что ему не раз советовали заняться адвокатурой. – Пока все указывает на то, что ночью взломщик случайно наткнулся на вашего мужа. Вероятно, пан Хенрик пытался его задержать. А вор его убил.

– Как? – спросила она.

Мужчины обменялись взглядами.

– Вашему мужу нанесли удар в голову острым предметом. – Шацкий не переносил криминалистический новояз, но тот лучше подходил, чтобы очистить смерть от драматургии. Сказанное звучало мягче, чем «кто-то вбил ему вертел в мозг через глаз». – Умер мгновенно. Врач утверждает, что он не успел почувствовать боль, – так быстро наступила смерть.

– Ну, хотя бы так, – сказала женщина после минутного молчания и в первый раз подняла голову. – Можно его увидеть? – спросила она, глядя на Шацкого, перед глазами которого моментально встало серое пятно в форме гоночной машины.

– В этом нет необходимости.

– Я хотела бы с ним попрощаться.

– Идет фиксация следов, – добавил Кузнецов. – Атмосфера не слишком интимная, к тому же, прошу поверить, зрелище не из приятных.

– Ну, как хотите, – покорно согласилась она. Шацкий сдержал вздох облегчения.

– Я могу идти?

– Конечно. Прошу только оставить ваши координаты. Мне придется с вами поговорить.

Женщина продиктовала Кузнецову адрес и телефон.

– А тело? – спросила она.

– К сожалению, придется делать вскрытие. Но самое позднее в пятницу его сможет забрать похоронное бюро.

– Хорошо. Может, удастся устроить похороны в субботу. Полагается хоронить до воскресенья, иначе в том же году умрет еще кто-нибудь из семьи.

– Это предрассудок, – ответил Шацкий. Он вынул из кармана две визитки и вручил вдове. – На одной – мои телефоны, на другой – организации, которая помогает семьям жертв преступлений. Советую туда позвонить. Вам помогут.

– Они занимаются воскрешением мужей?

Шацкому не хотелось, чтобы разговор принял подобную окраску. Сюрреалистические замечания обычно предшествуют истерике.

– Скорее, воскрешают живых. Возвращают к жизни, куда люди часто не хотят возвращаться сами. Конечно, вы вольны делать, что пожелаете. Я только говорю, что эти люди способны помочь.

Вдова кивнула и спрятала обе визитки в сумочку. Комиссар и прокурор попрощались с ней и вернулись в строение.

Олег спросил, не желает ли Шацкий встретиться с людьми, проходившими терапию. Он еще не решил, как все разыграть, и хоть вначале собирался сделать это здесь и сразу, теперь счел, что встречу лучше отложить, чтобы их помучить. Старый добрый метод лейтенанта Коломбо. Он пытался представить, о чем они думают – nomen est omen[21]– преследуя свои цели. Наверное, перебирают в памяти каждое слово и жест за последние два дня, ища подсказки, кто из них мог оказаться убийцей. Конечно, кроме самого убийцы – тот, в свою очередь, проверяет, не выдал ли себя чем-то. И все при достаточно сенсационном предположении, что убийца – один из них. Можно ли исключить вариант, что убийца пришел извне? Нет, нельзя. Как обычно, на данном этапе ничего нельзя исключать. Да, дело может стать интересным, приятно отличающимся от обычных городских убийств: вонь, пустые бутылки и юшка крови на стенах; рыдающая на полу женщина, выглядящая на тридцать лет старше данных метрики; изумленные, не пришедшие в себя собутыльники, не верящие, что кто-то из них по пьяни зарезал приятеля. Сколько раз видел он это?

– Не сейчас, – ответил он. – Послушай, что мы сделаем. Допроси сначала ты, в конце концов так принято. Но только сам, а не патрульный милиционер, две недели назад живший с папой и мамой в предместьях Седлец. Говори спокойно и непринужденно, обращайся с каждым как со свидетелем. Спроси, когда они в последний раз видели Теляка, когда с ним познакомились, что делали ночью. Не спрашивай, что их объединяет и о ходе лечения, пусть почувствуют себя в безопасности. А у меня так будет повод вызвать их еще пару раз.

– Ну ты голова, – удивился Олег. – Хочешь с ними поиграть, чтобы подготовить почву. Составлять протоколы, писать разборчиво, дать прочитать…

– Выбери себе какую-нибудь стажерку, пусть пишет протоколы круглыми буквами. Встретимся утром на Волчьей, обменяемся впечатлениями, поговорим и решим, что делать дальше. Правда, мне нужно быть на объявлении приговора по делу Пещоха, но я попрошу Эву сходить вместо меня.

– Поставишь кофе.

– Смилуйся. Я государственный служащий, а не гаишник. Моя жена – тоже государственная служащая. Мы пьем растворимый кофе на работе и никому не ставим.

Олег вытащил сигарету. Шацкий еле удержался, чтобы не последовать его примеру: не хотел, чтобы на конец дня оставалась всего одна, последняя сигарета.

– Поставишь кофе, не о чем говорить.

– Ты паршивый русский.

– Я знаю, мне все так говорят. Так как, в «Горячке» в девять?

– Ненавижу этот притон «мусоров».

– В «Браме»?

Шацкий кивнул. Олег проводил его к машине.

– Боюсь, трудно нам будет, – произнес полицейский. – Если убийца не совершил ни одной ошибки, а остальные ничего не видели, – могила.

Шацкий не сдержал улыбку.

– Ошибки бывают всегда, – заключил он.

5

Он не помнил, когда его так баловала погода в Татрах. С вершины Копы Кондрацкой открывался прекрасный вид на все четыре стороны, только вдали над словацкой частью Высоких Татр виднелись маленькие тучки. С тех пор как ранним утром он припарковался в Кирах и после короткой прогулки через Кощелиско [22] стал взбираться на Червоне Верхи, ему все время сопутствовало солнце. С середины дороги, когда тропинка круто пошла вверх, низкий косой кустарник уже не давал шансов на тень, а поблизости не было ни ручейка, так что горная прогулка превратилась в марш по раскаленной сковородке. Ему припомнились рассказы об американских солдатах во Вьетнаме, у которых, говорят, во время дневного патрулирования мозговая жидкость закипала под раскаленными солнцем касками. Он всегда считал это ерундой, но теперь испытывал нечто подобное, хотя его голову защищала не каска, а бежевая шапочка, привезенная на память из австралийского путешествия много лет назад.

Когда он приблизился к гребню, перед глазами пошли черные точки, а ноги сделались ватными. Ему оставалось лишь проклинать себя – семидесятилетнего идиота, которому кажется, что все можно делать, как прежде: пить, любить, ходить по горам…

На гребне он упал без сил на землю, позволив ветерку охладить тело, и стал вслушиваться в бешеный ритм сердца. Ничего не поделаешь, подумал он, видимо, придется спускаться в Темняк, а не на Маршалковскую. Когда сердце успокоилось, он подумал, что лучше было бы закончить жизнь в Малолончнике, – это приятнее, нежели проклятый Темняк. Не хватало еще, чтобы после его смерти о нем рассказывали анекдоты. Поэтому он потащился в Малолончник, попил там кофе из термоса, стараясь не думать о мышце номер один, и с разгона добрался до Копы. Странное дело, похоже, слабое сердчишко вкупе со старческой дуростью на сей раз его не прикончит. Он налил очередную чашку кофе, вытащил завернутый в фольгу бутерброд и стал наблюдать за тридцатилетними толстопузиками, которые взбирались на несчастную Копу с таким усилием, будто это был семитысячник. Ему захотелось дать совет: брать с собой кислородные маски.

Как можно так распускаться? – думал он, с презрением глядя на едва волочивших ноги туристов. В их возрасте он мог с утра пораньше пробежаться от приюта в Кондратовой до Копы и вернуться назад через Пекло – для разогрева и чтобы нагулять аппетит к завтраку. Да, были времена. Все ясно, имеет смысл и доступно.

Он протянул к солнцу свои загорелые и все еще мускулистые икры, покрытые седыми волосами, и включил мобильник, намереваясь послать СМС жене, ждущей его в пансионате у Стражиско. Едва включившись, телефон сразу зазвонил. Мужчина выругался и нажал «прием».

– Да?

– День добрый, говорит Игорь. У меня для вас известие.

– Да?

– Хенрик скончался.

– Как это случилось?

– Боюсь, несчастный случай.

Он ни секунды не раздумывал, что ответить.

– Печальное известие. Я постараюсь вернуться завтра, но надо как можно быстрее заказать некролог. Ты понял?

– Конечно.

Он выключил телефон. Писать жене расхотелось. Допил кофе, надел рюкзак и двинулся в сторону перевала под Копой. Он еще выпьет пива на Калатувках [23] и решит, как объяснить жене, что нужно возвращаться в Варшаву. Они прожили вместе почти сорок лет, а такие разговоры его по-прежнему напрягали.

6

Прокурор Теодор Шацкий включил мощный трехлитровый мотор V6 «ситроена» с некоторым трудом – газовая система снова барахлила, подождал, пока гидравлика поднимет его дракона с земли, и двинулся в направлении Вислострады, намереваясь переехать по Лазенковскому мосту на другой берег. В последний момент передумал, свернул в сторону Вилянова и остановил машину на автобусной остановке у улицы Гагарина. Включил аварийку.

Давно, десять лет назад – можно сказать, пару столетий, – они жили здесь с Вероникой, когда Хельки еще не было на свете. Студия на третьем этаже, оба окна на Вислостраду. Кошмар. Днем – один тир за другим, после заката – ночные автобусы и «малюхи»[24], мчащиеся со скоростью сто десять в час. Он научился различать марки автомобилей по звуку моторов. На мебели в квартире собирался толстый слой жирной черной пыли, окно становилось грязным уже через полчаса после мытья. Хуже всего было летом: приходилось открывать окна, чтобы не задохнуться, но тогда было невозможно разговаривать и смотреть телевизор. Другое дело, что они тогда чаще любились, чем слушали последние известия. А теперь? Он не был уверен, что они дотянули бы до среднего уровня по стране, который когда-то их насмешил. Как? Неужели есть люди, занимающиеся этим всего раз в неделю? Ха-ха-ха!

Шацкий фыркнул и приоткрыл окно. Дождь лил в полную силу, и капли попадали внутрь, оставляя темные следы на обивке. В «их» окне крутилась невысокая блондинка в блузке на бретельках с волосами до плеч.

Интересно, что было бы, думал Шацкий, если бы я сейчас припарковался во дворе, вошел в квартиру на третьем этаже, а там меня ждала бы эта девушка. Если бы у меня была совершенно другая жизнь, пластинки с иной музыкой, другие книги на полках, если бы я ощущал другой запах лежащего рядом тела. Можно было бы пойти на прогулку в Лазенки, и я бы рассказал ей, почему мне пришлось сегодня быть на работе – предположим, в архитектурной мастерской, а она бы мне сказала, что я молодец и она купит мне мороженое у Театра на Острове. Все было бы по-другому.

Какая подлость, пришел к выводу Шацкий, что у нас всего одна жизнь, и та быстро надоедает.

Лишь одно ясно, подумал он, поворачивая ключ. Мне нужна смена. Я нуждаюсь в смене, черт побери.

Раздел второй

Понедельник, 6 июня 2005 года

Отец Хеймо прислал из Рима специальное заявление, в котором долго и путано объясняет, что не сотрудничал с СБ[25]. В том же Риме папа Бенедикт XVI повторно выразил протест Костела относительно гомосексуальных браков, абортов и генной инженерии. Верный Костелу кандидат в президенты Лех Качиньский заявил, что запретит гей-парады, и подчеркнул, что упорство «некоторых кругов», очевидно, связано с предстоящими выборами. Бывший президент Лех Валенса пригласил нынешнего президента и его супругу на свои именины. В Варшаве Иоанна Райковская монтирует свежие листья на пальме в Аллеях Иерусалимских, в ДПЗ на Раковецкой первый концерт дает организованная там рок-группа, а неподалеку, на Спацеровой, восьмидесятишестилетняя женщина не смогла за сутки выбраться из ванны. Вечером состоятся полуфиналы Кубка Польши: «Легия» играет на своем поле с «Гоцлином», а «Висла» – с «Заглембе» из Любина. Максимальная температура в столице – 18 градусов, небольшой дождь, облачно.

1

Шацкий отвел дочку в садик, завез Веронику на Медовую, в городское правление, и ровно в девять сидел в «Браме» на Кручей, ожидая Олега. Ему хотелось есть, но было жалко тратить полтора десятка злотых на завтрак. С другой стороны, подумал он, месяц только начинается, деньги на счету еще есть. Не затем же он столько лет мучился в университете, на практике и в стажировках, чтобы теперь не иметь возможности заказать себе завтрак. Он заказал омлет с сыром и помидорами.

Официантка как раз ставила перед ним еду, когда появился Кузнецов.

– Прошу, прошу, – сказал он, садясь с другой стороны столика. – А ты принес баночку с растворимым кофе, чтобы тебе его здесь приготовили?

Шацкий воздержался от комментария, лишь выразительно поглядел на полицейского. Кузнецов заказал черный кофе и вытащил пачку бумажек.

– Вот тебе служебная записка, протокол осмотра места и показания свидетелей. Еще протоколы обысков, ты должен мне их утвердить. Я послушался твоего совета и призвал на помощь практикантку. Глянь, какие красивые круглые буковки. Пишет так же красиво, как выглядит.

– Не встречал ни одной красивой полицейской, – зло заметил Шацкий.

– Вероятно, тебе не нравятся мундиры. А я всегда представляю их в одной фуражке и блузочке на голое тело, застегнутой на две пуговицы…

– Лучше расскажи, как было вчера.

Кузнецов поудобнее разместил свое костистое тело на стуле и сложил руки, будто для молитвы.

– Я почти уверен, – начал он серьезно и торжественно, – что убил камердинер.

Шацкий положил вилку на край тарелки и тяжело вздохнул. Контакты с полицейскими порой напоминали ему работу воспитателя, у которого все дети в классе страдают ADHD[26]. Требуется большое терпение и выдержка.

– А какая будет пуэнта[27]? – спросил он холодно.

Кузнецов покрутил головой с недоверием.

– Ты страшный чинуша, Теодор. Сейчас прочтешь, что они сказали. Никто никого не знает, никто ни о чем не слышал, ничего не видел. Им всем ужасно жаль, все потрясены. Познакомились с ним неделю назад, только врач Рудский знал его дольше, примерно с год. Все заметили, что пострадавший был грустным, замкнутым, в депрессии. Говорили так убедительно, что в какой-то момент я подумал, не совершил ли тот самоубийство.

– Ты шутишь. Вбив себе вертел в глаз? – Шацкий вытер губы салфеткой. – Даже неплохой омлет.

– Вот именно, малоправдоподобно. Но раз люди способны выстрелить себе в голову или откусить собственный язык, а потом проглотить его, сам понимаешь. На всякий случай спроси у патологоанатома. Кстати, о языках. Мне недавно рассказали историю об одной логопедке, у которой язык был таким натренированным, что она им удавилась во время упражнений. Неплохо, а?

– А твои впечатления? – спросил Шацкий, не комментируя анекдот.

Кузнецов причмокнул и задумался. Шацкий терпеливо ждал. Он знал, что мало найдется людей с таким же быстрым и проницательным умом, как у этого громадного и чересчур добродушного полицая с русской фамилией.

– Сам увидишь, – произнес тот наконец. – Все произвели очень хорошее впечатление. Никто не был ни ненатурально владеющим собой, ни неестественно возбужденным или поверженным в шок. А ведь часто так узнаешь убийцу. Тот притворяется холодным как камень либо обезумевшим от отчаяния. Любое отклонение от нормы подозрительно, а эти все в норме. Более или менее.

– Или кому-нибудь из них известно, как он должен себя вести, – подсказал Шацкий.

– Да, врачу. Я тоже об этом думал. Кроме того, он больше других знал пострадавшего, вероятны мотивы. Я даже собирался запереть его на сорок восемь, если бы он чем-нибудь себя выдал. Но ничего подобного. Слегка заносчивый и нахальный, как все эти долбаные психи. Однако я не заметил, чтобы он лгал.

Дело говно, подумал Шацкий и движением руки остановил официантку, которая собиралась вместе с тарелкой забрать булочки и масло. Он столько заплатил, что съест все до последней крошки.

– Может, действительно несчастный случай при столкновении с каким-нибудь грабителем, – проговорил он.

– Может, – согласился Кузнецов. – Это все образованные, умные люди. Ты веришь, что кто-нибудь из них решился бы на убийство в таком театральном месте? Не нужно читать детективы, чтобы понять: нам предстоит принюхиваться к следам до конца. Никто в трезвом виде не совершает таких идиотских убийств. Нет смысла.

Кузнецов был прав. Дело становилось интересным. Похоже, им действительно придется искать мелкого грабителя, который случайно оказался убийцей. То есть нужно действовать шаблонно, подумал Шацкий, составляя в уме список поручений.

– Сообщите в прессе, что мы ищем людей, которые крутились там ночью и могли что-то видеть. Допросите всех ночных сторожей, охранников, ксендзов, работавших там в выходные. Узнайте, кто шеф замка и с кем Рудский заключил договор о найме, чтобы с ним потолковать. Я сам собираюсь поехать туда на неделе и внимательно все осмотреть.

Кузнецов кивнул, поручения прокурора были само собою разумеющимися.

– Только напиши в свободное время для меня бумажку, чтобы было основание.

– Ясно. И еще одна просьба, уже без бумажки.

– Ну?

– Последи несколько дней за Рудским. У меня нет никаких оснований его обвинять, но на сегодняшний день он самый подозрительный. Боюсь, смоется, и делу конец.

– Как это конец? Ты что, не веришь, что наша бравая полиция его найдет?

– Не смеши меня. У нас достаточно сменить место прописки, чтобы исчезнуть навеки.

Кузнецов громко рассмеялся.

– Да ты не только чинуша, но и циник, – сказал он, вставая из-за стола. – Передай привет своей прекрасной и весьма сексуальной супруге.

Шацкий удивленно приподнял бровь. Он не был уверен, что Кузнецов имеет в виду ту женщину, которая слонялась по его дому, жалуясь каждый день на новые болезни.

2

По пути в свою комнату Шацкий взял в канцелярии новую папку для дела. На ней стоял номер IDs 803/05. Невероятно. Еще немного, и у них будет тысяча зарегистрированных следствий, не побьют ли они прошлогодний рекорд? Похоже на то, что маленький лоскуток Варшава-Центра – самый темный пункт на уголовной карте Польши. Правда, большинство следствий касалось хозяйственных, финансовых и бухгалтерских прегрешений, которыми занимался специальный отдел. Все из-за того, что около 80 % всех польских фирм разместили свои офисы между площадью Люблинской Унии и Банковой площадью. Однако хватало и обычной уголовщины. Почти двадцать прокуроров в Первом следственном отделе районной прокуратуры занимались кражами, грабежами, изнасилованиями, драками. А часто и такими делами, которыми теоретически должны были заниматься специалисты по организованной преступности окружной прокуратуры. На практике звезды из ОП выбирали себе самые интересные дела, а «обычную стрелянину» оставляли в районах. Результат был таков, что окружной прокурор одновременно вел несколько дел, а районный – несколько десятков. Вплоть до сотни, если к текущим делам присовокупить те, которые лежали в шкафах, ожидая появления свидетеля либо рассмотрения в суде, а он мог многократно откладываться. Шацкий, имевший довольно комфортную позицию – он занимался только убийствами, на прошлой неделе попытался сосчитать все свои дела. Вышло сто одиннадцать. С Теляком – сто двенадцать. Сто одиннадцать, если сегодня вынесут результативный приговор по делу Пещоха, и сто тринадцать, если это дело завернут в прокуратуру. Но не должны, все идеально приготовлено, а Шайнерт, по мнению Шацкого, был лучшим судьей Варшавского округа.

Увы, отношения прокуратуры и судов с каждым годом ухудшались. Хотя работа прокурора была ближе к занятию судей, чем полицейских, a прокуратура была «вооруженной рукой» третьей власти[28], дистанция между сотрудниками с фиолетовым и красным орнаментами на мантиях увеличивалась. Месяц назад начальница Шацкого поехала в суд в Лешно с просьбой ускорить рассмотрение громкого дела о групповом изнасиловании в спортивном центре на Нововейской. Ее отругали; она услышала, что суды независимы и прокурор не смеет указывать им, как работать. Смешно. Полбеды, если бы вражда сводилась к оскорблениям. С приговорами дела обстояли еще хуже. Шацкому временами казалось, что выиграть можно лишь дело, где обвиняемый уже в первый день следствия во всем признается, а потом троекратно подтверждает свое признание в зале суда. Любой другой вариант – лотерея.

Он поставил зонтик в угол комнаты; ближайшие две недели ее ни с кем не нужно делить: коллега уехала с больным ребенком в санаторий. Третий раз в этом году. Правда, ему добавились два ее дела, но, по крайней мере, не придется смотреть на бардак, который она создавала вокруг. Шацкий сел за стол, где поддерживал безупречный порядок, и вынул листок с телефонами людей с Лазенковской. Взялся было за трубку, но тут в комнату сунула голову Марыля, секретарша его начальницы.

– Тебя приглашают на беседу, – сказала она.

– Через четверть часа.

– Она сказала, цитирую: «Если скажет, что через четверть часа, ответь, что я приказала „немедленно"».

– Сейчас приду.

– Она сказала, цитирую…

– Сейчас приду, – повторил он твердо, указывая на телефонную трубку в руке. Марыля закатила глаза и вышла.

Он быстро договорился о встрече после полудня с Барбарой Ярчик и Ханной Квятковской, небольшая проблема возникла только с Эузебиушем Каимом.

– У меня сегодня встреча под Варшавой.

– Прошу отменить.

– Это очень важная встреча.

– Понимаю. Я должен писать для вас оправдание или сразу прибегнуть к аресту?

Долгая тишина.

– Собственно, она не такая важная.

– Замечательно. В таком случае до встречи в три часа.

Врач не снимал трубку. Шацкий оставил ему СМС-сообщение и ощутил неприятную сдавленность в желудке. Есть надежда, что врач просто на минутку выключил телефон. О других возможностях думать не хотелось. Еще он позвонил в морг и узнал, что вскрытие назначено на среду, в девять утра, и вышел.

– Наши кабинеты, похоже, находятся в разных измерениях времени и пространства, – приветствовала его начальница, – потому что мое «немедленно» равняется у вас десяти минутам, пан прокурор.

– А я не знал, что мне отведен кабинет, – ответил Шацкий, присаживаясь.

Районный прокурор Варшава-Центра, Янина Хорко, кисло улыбнулась. Она была на пару лет старше Шацкого, ее серый костюм сливался с серыми волосами и посеревшей от никотина кожей. Всегда слегка кривящаяся, с хмуро сведенными бровями, она опровергала тезис о том, что не существует некрасивых женщин. Янина Хорко была некрасивой, прекрасно отдавала себе в этом отчет и не пыталась скрыть свои дефекты одеждой или макияжем. Наоборот – сознательно создавала образ женщины жесткой, зловредной и до боли конкретной, что прекрасно согласовывалось с внешним видом, превращая ее в типичную начальницу-ведьму. Новые прокуроры боялись Хорко, а практиканты прятались в туалет, когда она шла по коридору.

В роли прокурора Хорко была великолепна. Шацкий ее ценил, поскольку она была не середнячком, продвинутым кем-то за верность и отсутствие ошибок, а служакой с первой линии фронта. Отслужила свое в районной прокуратуре на Воле, затем – в окружной на Краковском предместье, наконец, попала на Кручую и теперь железной рукой правила самым сложным районом Польши. В своем кабинете ей удавалось превратить самую яркую звезду в щепотку несчастья, но вне его она никогда не выступала против своих людей, не раз серьезно рискуя от их имени. Шацкий слышал, что на Краковском ее тоже боятся, особенно редко опровергают подготовленное ею решение сотрудники отдела предварительного следствия. С Шацким при власти Хорко еще ни разу не случилось, чтобы он по финансовым соображениям не получил согласия на привлечение экспертов (расходы, превышающие две с половиной тысячи злотых, утверждала окружная прокуратура), а в других районах это бывало сплошь и рядом.

Они работали вместе семь лет и питали друг к другу огромное уважение, хотя друзьями не были. Даже не перешли на ты, что устраивало обе стороны. Оба считали, что холодные, официальные отношения способствуют делу. Особенно когда на табличке у дверей – не многоцветное лого фирмы, а герб Речи Посполитой.

Шацкий вкратце изложил суть событий на Лазенковской, рассказал о планах на ближайшие дни и подозрениях, касающихся психотерапевта Рудского. Которые, впрочем, не могли быть основанием для конкретных действий против него.

– Когда вскрытие? – спросила Хорко.

– В среду утром.

– В таком случае прошу до пятнадцати часов в среду представить мне план следствия и его версии. Самое позднее. Напоминаю также, что до конца недели вам следует написать обвинительный акт по делу Нидзецкой. Я доверилась вам и парафировала замену ареста на домашний надзор, но меня это не успокаивает. Я бы хотела, чтобы дело как можно быстрее оказалось в суде.

Шацкий кивнул. Дело откладывалось с прошлой недели, – он не мог определиться с его юридической классификацией.

– Раз уж мы беседуем, еще два вопроса. Во-первых, прошу не злоупотреблять услугами женщин-коллег, которым вы нравитесь, и ходить на свои процессы в суды самому. Во-вторых, я бы хотела, чтобы вы помогли Юреку и Тадеушу с наркотиками.

Шацкому не удалось скрыть гримасу отвращения.

– Что с вами, пан прокурор? У вас что-нибудь болит? Наверное, вы не желаете, чтобы я подумала, будто вы не способны к коллективной работе. В особенности в делах, требующих многотрудных, нудных и не приносящих удовлетворения усилий.

Что правда, то правда, подумал Шацкий.

– Прошу дать мне неделю, чтобы я мог сконцентрироваться на этом убийстве. Наркотиками мы будем заниматься еще не один месяц, я успею подключиться, – сказал он.

– Хорошо, даю неделю. Я скажу Тадеушу, что с понедельника вы будете работать вместе.

На этот раз Шацкому удалось сохранить каменное лицо, хоть и с трудом. Оставалась зыбкая надежда, что за неделю появятся новые трупы, которые спасут его от нудной работы с нудными коллегами.

Аудиенция подошла к концу. Он уже держал руку на ручке двери, когда до него донесся голос начальницы:

– Не думайте, что я говорю вам комплименты, но вы прекрасно выглядите в этом костюме. Как звезда адвокатуры.

Шацкий обернулся с улыбкой. Поправил сколотые модными деревянными запонками манжеты рубашки.

– Это не комплимент, пани прокурор. И вы об этом знаете.

3

Внезапное прекращение отдыха в Закопане привело к тому, что атмосфера в шикарном «Ауди A8», на котором они спешно возвращались в Варшаву, была такой же холодной, как струя воздуха из кондиционера. Жена молча упаковала вещи, без слов провела ночь, отодвинувшись от него как можно дальше на обширном ложе в апартаменте, а утром молча села в автомобиль и молча ехала. Не помог ни ее любимый Гленн Миллер, ни обед в потрясающем греческом ресторанчике, который неведомой прихотью судьбы оказался в Крочицах, в тридцати километрах от Катовицкой трассы. Он специально сделал крюк, зная, как она любит греческую кухню. В общем, пообедали, но она не сказала ни слова.

Когда он остановил машину у их виллы в Лесной Поляне, вблизи Магдаленки[29], чтобы высадить жену, и увидел, как она молча направляется к калитке, в нем что-то сломалось. Он выключил долбаного Миллера и открыл дверцу.

– Ты лучше подумай, в какую вонючую нору сейчас возвращалась бы с берега Свидера[30], если бы не то, чем я занимаюсь, – прокричал он.

В гараж под зданием Intraco, где размещался скромный офис его фирмы, он приехал часом позже. У фирмы хватило бы средств разместиться и в «Метрополитене» либо в одной из высоток на площади ООН, но ему нравилось это место: тут был свой стиль, а панорамой с 32-го этажа можно было любоваться бесконечно. Выйдя из лифта, он кивнул прекрасной как восход солнца в Татрах секретарше и без стука вошел в председательский кабинет. Свой кабинет. Игорь уже ждал. Он встал при виде шефа.

– Садись. Может, ты знаешь, сколько у женщин менопауз? Похоже, я свидетель уже третьей. А ведь меня предупреждали, чтобы не брал молодую жену. Черт бы ее…

Вместо ответа Игорь приготовил питье. Виски Cutty Sark, два кубика льда, немного содовой. Подал стакан председателю, который тем временем вытащил из сейфа ноутбук. Они уселись за столом напротив друг друга.

– Теперь говори, что случилось.

– Хенрика убили ночью с субботы на воскресенье в здании костела на Лазенковской.

– А что он там делал, курва его мать?

– Участвовал в групповой терапии. Возможно, его убил один из участников группы или кто-то другой, знавший, что он будет там и что подозрение падет на другого. Может, взломщик, как утверждает полиция.

– Хуя им, а не взломщик. Так всегда говорят, чтобы избавиться от прессы. Кто ведет следствие?

Игорь скривился, прежде чем ответить.

– На Волчьей – Кузнецов, на Кручей – Шацкий.

– Превосходно, – председатель громко рассмеялся. – И надо же им было убрать его как раз в Центре. Не могли на Охоте? Или на Праге? Там бы проблем не было.

Игорь пожал плечами. Председатель поставил пустой стакан на стол, подключился к системе, вложил в USB-порт специальный ключ для доступа к зашифрованной папке, открыл ее и нашел нужный файл. Любая попытка открыть папку без ключа закончилась бы мгновенным уничтожением данных. Он быстро просмотрел содержимое, в общих чертах знакомое. Задумался.

– Что будем делать? – спросил Игорь. – Первая процедура запущена.

– Оставим как есть.

– Вы уверены?

– Да. Не думаю, что тот, кто убил Хенрика, захочет пойти дальше. Если вообще об этом речь. Я думаю, мы можем чувствовать себя в безопасности.

– А Шацкий и Кузнецов?

– Посмотрим, как будет развиваться ситуация.

Игорь покивал. Не спрашивая разрешения, он забрал со стола элегантный стакан с толстым дном, в котором еще гремели кубики льда, и потянулся за бутылкой.

4

Теодор Шацкий поставил подпись в журнале «Текущие дела прокурора», отметил, что следствие ведется «по делу о лишении жизни Хенрика Теляка в помещениях костела по ул. Лазенковской, 14 в Варшаве в ночь с 4 на 5 июня 2005, т. е. по статье 148 п. 1 УК», и задержал перо над рубрикой «против» кого. К сожалению, пришлось оставить ее пустой. Опыт показывал, что следствия «по делу» чаще всего заканчивались через многие месяцы отправкой письма на Краковское предместье с просьбой одобрить решение о «прекращении дела в связи с нераскрытием преступника, в соответствии со статьей 322 п. 1 УПК». На папке с делом писали буквы NN[31] и с неудовольствием относили ее в архив.

Лучше с самого начала иметь подозреваемого, чтобы не блуждать в потемках.

Он внимательно прочитал материалы, принесенные Кузнецовым, но извлек из них немногим больше, чем рассказал полицейский. Во время обыска ничего особенного не нашли, единственным отклонением от нормы был пустой пузырек из-под лекарства от бессонницы, оставленный Теляком в ванной. Странно, подумал Шацкий, зачем человеку, принявшему такое лекарство, ночью вставать, одеваться и выходить? Он записал на листке: «лекарства – рецепт, отпечатки, жена». В чемодане Теляка обнаружили только одежду, косметику и книгу – детектив «Мыс позёров». Шацкий слышал о нем, вроде очень варшавский. Он был готов поспорить на тяжким трудом добытую сотню, что слово «прокурор» не встречается там ни разу, а бравый полицейский-одиночка все делает сам, включая момент установления смерти. В бумажнике Теляка нашли документы, немного денег, абонемент из проката видеофильмов, фотографии семьи и лотерейные купоны.

Он записал: «бумажник – осмотреть».

Ничего, за что можно зацепиться. Ничего.

Стук в дверь.

– Прошу! – сказал Шацкий, с удивлением глядя на часы. Квятковская должна прийти через полчаса.

В комнату вошла незнакомая девушка. Лет двадцати, не сказать что красивая. Брюнетка, короткая стрижка курчавых волос, прямоугольные очки в радужной оправе. Довольно худая, не совсем в его вкусе.

– Простите, что без звонка, я проходила мимо и подумала…

– Слушаю. Что вас привело? – прервал ее Шацкий, в глубине души молясь, чтобы это не оказалась чокнутая, пришедшая с жалобой на то, что ей пускают ток через замочную скважину.

– Меня зовут Моника Гжелька, я журналистка…

– О нет, дорогая пани, – прервал он еще раз. – Пресс-секретарь прокуратуры находится на Краковском. Эта милая особа наверняка охотно ответит на ваши вопросы.

Еще не хватало. Молодуха сомнительной красоты, которой он должен объяснять, чем подозреваемый отличается от обвиняемого, а она потом все равно все похерит в тексте. Девушка, ничуть не смутившись, уселась и подарила ему пламенную улыбку. Улыбка была красивая, интеллигентная, шельмовская. Ею можно было заразиться. Шацкий стиснул зубы, чтобы не улыбнуться в ответ.

Взяв сумочку, она подала ему визитку. Моника Гжелька, журналист «Речи Посполитой»[32].

Он полез в ящик стола, вытащил визитку пресс-секретаря и молча подал ей. Она перестала улыбаться, а он почувствовал себя подлецом.

– Не могу припомнить ваше имя, – сказал он, чтобы сгладить дурное впечатление.

Она покраснела, а он решил, что для стирания дурного впечатления выбрал неплохой текст.

– До этого я занималась самоуправлением, и только с сегодняшнего дня мне надо писать о преступности.

– Это повышение?

– Вроде того.

– Нелегко вам будет писать об уголовных делах настолько нудно, чтобы это могло быть опубликовано в «Репке», – заметил он.

– Собственно, я пришла, чтобы познакомиться с вами и попросить о более подробном интервью, но вижу, ничего не получится.

– Я не адвокат, а лишь чиновник, – сказал он. – Мне не нужна реклама.

Она покивала и оглядела его неприглядную комнатенку. Шацкий бы уверен, что девушка сдерживает злость. Например: «И правда бюджетный работник». Либо: «Этого не скроешь».

– Если вы не хотите общаться на общие темы, поговорим о чем-нибудь конкретном. Я пишу об убийстве на Лазенковской. Вы, конечно, можете наговорить мне официальных выдумок, но тогда не повлияете на статью в газете. Можете сказать всю правду, в чем я сомневаюсь. Но ведь можно, по крайней мере, сказать полуправду, и тогда мне не придется печатать сплетни, почерпнутые в полицейской комендатуре.

Шацкий мысленно выругался. Иногда у него складывалось впечатление, что просить полицию о сохранении тайны не более продуктивно, чем поместить материалы следствия на плакатах и развесить их на досках объявлений…

– Наверное, вы не ждете от меня, что через день после убийства я могу располагать какими-либо правдами, полуправдами или хотя бы четвертьправ-дами о том, что случилось?

– А что именно случилось?

– Был убит мужчина.

Она рассмеялась.

– Вы очень невежливый прокурор, – сказала она, склоняясь в его сторону.

Он снова с трудом удержал смех. Удалось.

– Две фразы, и я пойду.

Он задумался. Это было честное предложение.

– Первая фраза: мужчина, Хенрик T., сорока шести лет, был убит в ночь с субботы на воскресенье в помещениях костела на Лазенковской с помощью острого предмета.

– Какого?

– Очень острого.

– Вертела?

– Возможно.

– А вторая?

– Вторая: полиция и прокуратура предполагают, что Хенрик Т. стал жертвой взломщика, с которым случайно встретился, но не исключают, что это могло быть заранее спланированное убийство. Ведутся интенсивные работы с целью найти убийцу. Пока никому не предъявлено обвинение.

Она все записала.

– Красивый мужчина, хорошо одет, с приятным голосом, а говорит языком, на котором участковые пишут сообщения для факсовой рассылки.

Он позволил себе осторожно улыбнуться.

– Прошу вас ничего больше об этом деле не писать. Это может нам навредить.

– Значит, просите? – Девушка встала, застегнула молнию на сумке. На ней была кремовая юбка до колен и черные туфли на плоском каблуке, открывающие стопу. На бедре он заметил красный след; во время разговора она сидела, небрежно положив ногу на ногу. – А что я с этого буду иметь?

– Может, вы узнаете от нас чуть больше, когда остальным достанется факс из столичной комендатуры.

– А пан прокурор разрешит пригласить его на кофе? И вы мне все расскажете на языке, повсеместно называемом польским?

– Нет.

Она повесила сумку на плечо. Подошла к двери энергичным шагом. Прежде чем закрыть ее, сказала, взглянув на Шацкого:

– Я уже не помню, когда кто-либо из мужчин обращался со мной так же скверно, как вы, пан прокурор. Сожалею, что отняла у вас время.

И вышла. Шацкому тоже было жаль. Раздраженный, он встал, чтобы повесить на вешалку пиджак, и вошел в облако оставленного журналисткой запаха духов. «Романс» Ральфа Лорена. Вероника когда-то ими пользовалась. Он обожал этот запах.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Ханна Квятковская, родилась 22 июля 1970 года, проживает в Варшаве на ул. Окшеи. Образование высшее, учительница польского языка в гимназии № 30 в Варшаве. Отношение к сторонам: чужая, за дачу фальшивых показаний не наказывалась.

Предупреждена об ответственности по статье 233 УК, дает показания в следующем:

С Хенриком Теляком я познакомилась в прошлое воскресенье в кабинете психотерапевта Цезария Рудского, там же познакомилась с Эузебиушем Каимом и Барбарой Ярчик. Мы должны были вчетвером провести два дня в монастыре на Лазенковской, принимая участие в групповой терапии, называемой терапией расстановок. Я никогда прежде не встречала никого из этой группы, знала только Цезария Рудского, к которому приходила в течение полугода на индивидуальное лечение, обычно раз в неделю.

Мы все встретились в пятницу, 3 июня, после полудня, вместе поужинали и рано отправились спать. Никаких терапевтических занятий не было. Требовалось только хорошенько выспаться. На следующий день после завтрака состоялся терапевтический сеанс пана Каима. Я играла в расстановке роль бывшей жены пана Каима, и это было для меня печально, потому что я чувствовала себя нелюбимой. Пан Теляк играл роль отца пана Каима, а пани Ярчик – его матери. Пан Теляк в этой расстановке как бы отодвинут в сторону, как и подлинный отец пана Каима в его семье. Поэтому я не испытывала никаких чувств по отношению к нему. После перерыва на обед состоялся сеанс пана Теляка. Пани Ярчик играла роль его жены, пан Каим – его сына, а я – его дочери, совершившей самоубийство два года назад, в возрасте пятнадцати лет. Это было ужасно печально и угнетающе. Я почувствовала себя так плохо, что самой захотелось совершить суицид. Во время расстановки выяснялись гнетущие вещи, но я не могу сказать, были ли они в действительности. Они должны были быть гнетущими прежде всего для пана Теляка, потому что все говорили, что его не любят, а я даже призналась, что из-за него совершила самоубийство. Это было страшно. Пришлось прервать сеанс, потому что пани Ярчик потеряла сознание. Примерно в 20.00. Около 20.30 я пошла в свою комнату. До этого я была на кухне: зашла, чтобы поесть и выпить чаю. Шла по коридору вместе с паном Теляком, комната которого находилась рядом с моей. Видела, как он входит внутрь, после этого я уже не выходила. Ко мне никто не заходил. Я не слышала, чтобы кто-нибудь из жильцов других комнат выходил либо ходил по коридору. Терапия меня вымотала, и около 21.30 я уже спала. Утром будильник зазвонил за полчаса до завтрака, в 8.30. Помню, я пожалела о том, что у меня в комнате нет душа. За завтраком мы немного разговаривали. Пан Рудский рассказал сказку и попросил, чтобы мы не разговаривали о вчерашних событиях. Мы забеспокоились, что за столом нет пана Теляка. Пан Рудский пошел его позвать, но сразу вернулся и сказал, что пан Теляк убежал и что такое бывает. Я не заметила, чтобы за завтраком кто-нибудь вел себя странно или необычно. Около 9.30 я пошла отдохнуть в свою комнату. Около 10.00 раздался крик пани Ярчик. Я побежала в зал и увидела тело пана Теляка. Меня стошнило, и я вышла оттуда, а потом так и не вернулась. Возле тела оставались пани Ярчик и пан Каим, а когда я выходила, разминулась с паном Рудским, бежавшим в зал.

Хочу добавить, что как в субботу вечером, так и за завтраком мы разговаривали очень мало, таковы правила терапии. Поэтому я не имела возможности познакомиться ближе с паном Теляком.

Это все, что я могу сообщить по данному делу. Подписываю протокол, полностью соответствующий моим показаниям.

Ханна Квятковская подписала каждую страницу протокола и отдала его Шацкому. Кузнецов ему говорил, что та была в сильном расстройстве, а так вполне ничего. Это правда. У Ханны Квятковской было красивое умное лицо, а нос с легкой горбинкой добавлял привлекательности и аристократического очарования. Через двадцать лет она будет выглядеть, как довоенная графиня. Гладкие волосы цвета «польской мыши» достигали плеч, их кончики закручивались наружу. И хотя никакой дом моделей не пригласил бы ее для рекламы женского белья на скачках, многие мужчины охотно рассмотрели бы с близкого расстояния ее пропорциональное и аппетитное тело. Другое дело, скольких из них не отпугнул бы ее бегающий взгляд. Шацкого – наверняка.

– Как, это все? – спросила она. – Мы ведь столько разговаривали.

– Я прокурор, а не писатель, – ответил Шацкий. – Не умею передавать все нюансы в протоколе, да это и не нужно. Впечатления и тонкости важны для меня настолько, насколько позволяют установить новые факты.

– Это как с моими учениками. Важны не впечатления, которое они производят, а их знания.

– Всегда?

– Я стараюсь, – был ответ. Она улыбнулась, но была так напряжена, что улыбка превратилась в гримасу.

Шацкий глядел на нее и размышлял, в состоянии ли она кого-нибудь убить. Если да, именно так – схватить вертел, ударить, случайно попасть. Доля истерики, доля паники, доля случая. Он видел, как эта женщина старается держать фасон, но у него создалось впечатление, что даже воздух в комнате вибрирует от ее разгулявшихся нервов.

– У вас в школе сейчас трудный период, – начал он, чтобы иметь возможность еще немного понаблюдать за ней в ходе нейтрального разговора.

– Конечно, вы же знаете, конец года. Все приходят, просят изменить оценки, три с плюсом на четыре с минусом, еще раз написать контрольную, и так далее. О проведении настоящих уроков говорить не приходится. До следующей пятницы мы должны выставить все оценки, так что осталось две недели безумия.

– Я живу недалеко от гимназии, где вы работаете.

– В самом деле? Где?

– На Бурдзиньского.

– Действительно, это в двух кварталах. Вам там нравится?

– Не очень.

Она наклонилась к нему, как бы желая поделиться постыдной тайной, и сказала:

– Мне тоже. А эти дети! Боже мой, иной раз чувствуешь себя в исправительном заведении или сумасшедшем доме. Нервы в лохмотьях. Не поймите меня превратно, они – славные ребятки, но зачем пускать ракеты в коридоре? Я этого не понимаю. А шутки о пенисах? Ведь им по тринадцать лет. Иногда даже стыдно становится. Недавно – вы не поверите – я получила СМС от одной ученицы, что та влюбилась в ксендза и может с собой что-нибудь сделать. Я вам покажу. Может, это дело прокурора?

Она начала рыться в сумочке в поисках телефона, а Шацкий пожалел, что раскрутил нейтральную тему. Разве так вела бы себя убийца? Не захотелось бы ей поскорее убраться отсюда, вместо того чтобы показывать СМС? Можно ли так хорошо сыграть эту роль?

Она подала ему телефон:

«ДолжнаКомуНибудьПризнатьсяЛюблюКсендза-МаркаНеМогуЖитьПомогите».

– Без подписи, – прокомментировал он.

Она махнула рукой. Чувствовала себя все более свободно.

– Ну да, но я узнала, кто это, доброжелатели донесли. Сама не знаю. Может, это все же не дело для прокурора?

– А как вы думаете, кто из вашей группы убил пана Хенрика?

Она окаменела.

– Конечно, никто. Вы, надеюсь, не воображаете, что один из нас – убийца?

– А пани ручается за людей, с которыми едва знакома?

Она скрестила руки на груди. Шацкий, подобно василиску, не сводил взгляд с ее глаз. У нее был тик, правое веко ритмично дергалось.

– Да нет, это ведь нормальные люди, я слыхала об их жизни. Это, должно быть, какой-то головорез. Злодей.

Негодяй, душегубец, разбойник, зло подумал Шацкий.

– Возможно. Но ведь мог быть и кто-то из вас. Мы должны рассмотреть и такой сценарий. Я понимаю, для вас это трудно, но прошу припомнить, не случилось ли чего-нибудь такого – чего угодно, любая мелочь, – из-за чего в вашу голову пришла мысль, пусть и не вполне осознанная: «Это, вероятно, он» или: «Это, вероятно, она»? Гм?

– Мне неловко выступать с обвинениями, но вот что выяснилось на сеансе: жена пана Хенрика страшно его ненавидит, а пани Барбара так убедительно изображала ее злость, что я сама не знаю, глупо так говорить…

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Барбара Ярчик, родилась 8 августа 1946 года, проживает в Гродзиско-Мазовецком, на ул. Бартняка. Образование высшее, работает главным бухгалтером на производственном предприятии деревянных игрушек «Соснэкс»…

Она выглядела именно как бухгалтер или учительница на пенсии. Полная, в рабочем костюме, купленном, видимо, в магазине «для пушистых дам». Большое лицо, свободная прическа. В очках. Шацкий не предполагал, что люди в таком возрасте ходят на психотерапию. Он всегда думал, что это удел тридцати-сорокалетних, заезженных в крысиных бегах, ищущих лекарство от других лекарств и депрессии. Хотя, с другой стороны, лучше поздно осушить болото собственной души, чем никогда. Он наморщил лоб, изумившись, что ему в голову пришла такая метафора.

Она говорила бесцветно, монотонно, не выражая голосом эмоций. Шацкий автоматически записывал почти слово в слово то же, что услышал от Квятковской, задумавшись, есть ли на свете безынтонационные языки. Пани Ярчик, наверное, могла бы выучить такой язык за неделю.

– Перед десятью часами я вышла из своей комнаты и отправилась в зал для занятий. По дороге разминулась с паном Рудским, шедшим в противоположную сторону.

Шацкий очнулся.

– Вы хотите сказать, что пан Рудский видел тело до вас?

– Этого я не знаю. Сомневаюсь. Помещение, где мы завтракали, находилось рядом с залом для занятий, в другой части здания, не там, где наши комнаты. Он мог дольше оставаться на завтраке, понятия не имею. Я удивилась, что он идет в противоположную сторону, но он сказал, что сейчас вернется, и мне стало стыдно: я поняла, что он шел в туалет. Он не был бы таким спокойным, если бы нашел тело пана Хенрика.

Шацкий записал эти слова без комментария. Что терапевты делают с людьми, раз им даже в голову не приходит, что он – убийца.

– Я вошла в зал. Помню, была очень напугана, потому что следующий сеанс должен был быть мой.

Я в глубине души надеялась, что без пана Хенрика сеанс отложат. Слишком мало людей, вы понимаете. Так что я была напугана и в первый момент даже его не заметила, все время думала, как мне представить пани Ханну и пана Эузебиуша в роли своих детей.

Ярчик замолчала. Шацкий не торопил ее.

– Увидела ноги, – сказала она наконец, – подошла ближе и увидела тело, и вертел в глазу, и это все. Когда поняла, что вижу, меня охватила дрожь.

– Кто прибежал первым?

– Пани Ханя.

– Вы уверены?

– Да. Пожалуй, да. Потом – пан Рудский, последним – пан Эузебиуш.

– Пожалуйста, расскажите, что происходило, когда вы стояли над телом. Кто и что говорил, как себя вел.

– Если честно, я запомнила, прежде всего, вертел, торчащий из глаза. Это было ужасно. Остальные? Пани Ханну вообще не помню, она, вероятно, быстро вышла. Пан Эузебиуш, помнится, проверял пульс пана Хенрика и хотел вынуть эту штуку из глаза, но доктор крикнул, что трогать ничего нельзя и нужно вызвать полицию, а нам следует уйти как можно быстрее, чтобы не затоптать следы.

– Как настоящий «мусор» из американских детективов, – не удержался Шацкий.

– Так мы неправильно сделали?

– Очень хорошо. Молодцы.

Зазвонил телефон. Шацкий извинился и снял трубку.

– Привет, Тео. Не хотела мешать, у тебя свидетель, но Пещоху дали пятнадцать.

– Великолепно. А как обоснование?

– Прекрасно. Адвокат не имел к нам претензий, собственно, повторил на камеру все твои слова из обвинительного акта и заключительной речи. Тебе стоит с него слупить тантьемы. Возможно, не будет апелляции. Пещох – исключительная гнида, и на месте его адвоката я бы опасалась, что после апелляции ему еще пару лет добавят.

Эва была права. Пещох совершил умышленное убийство жены из-за ничем не обоснованной ненависти. Это было грязное домашнее убийство из разряда тех, которыми не интересуется даже желтая пресса. Запущенная студия, супружеская пара безработных, плач, вопли и скандалы, удары головой об угол шкафа вместо обычного мордобоя. В течение четверти часа. Даже патологоанатом был потрясен. И это, по мнению защиты, – «побои со смертельным исходом». Господи милосердный! Шацкий предпочел бы подметать улицы, чем наняться попугаем в уголовных делах.

– Спасибо, Эвуня. Будет тебе кофе.

– Принесешь мне в постель?

Он придушил в себе улыбку.

– Кончаем разговор. Па.

Ярчик блуждала взглядом по его кабинету. В нем не было ничего интересного, кроме вида на серое здание Министерства сельского хозяйства за окном. Над столом Али висели смешные детские рисунки, у стола Шацкого – только календарь с видом Татр и афоризм Штаудингера[33] в рамочке: «Откуда ветер ни примчится, всегда в нем запах Татр таится».

– Как вы думаете, кто из вашей группы его убил? – спросил он.

Вопрос застал врасплох.

– Не знаю. Понятия не имею. Я только обнаружила тело.

– Понимаю. Но если бы потребовалось назвать одного человека, кто это был бы? Доверьтесь вашей интуиции. Я спрашиваю просто так, наверняка мой вопрос не будет иметь последствий. Вы ведь наблюдали за этими людьми в течение двух дней почти без перерыва.

Барбара Ярчик поправила очки. Она сидела неподвижно, глядя не на Шацкого, а на стену за его спиной. Затем, не поворачивая головы, сказала:

– Во время сеанса пан Эузебиуш играл роль сына пана Хенрика. И этот сын, по крайней мере в исполнении пана Эузебиуша, был ужасно грустный, а еще было видно, как сильно обижает его отец. И я подумала: может, это он – из мести отцу, вы ведь понимаете. Что тот не знал любви и все такое.

Только теперь она взглянула на Шацкого, который ничегошеньки не понял из сказанного. Взрослый мужчина убил другого мужчину, потому что во время терапии изображал его сына, который страдал из-за нехватки отцовской любви? Что за чушь.

– Понимаю, – сказал он. – Большое вам спасибо.

Женщина внимательно прочла протокол, прежде чем его подписать. Несколько раз поморщилась, но ничего не сказала. Они попрощались, и Шацкий предупредил, что наверняка будут новые вызовы, один или несколько. Ярчик стояла у дверей, когда ему в голову пришел еще один вопрос.

– Что вы почувствовали, когда его нашли?

– Сначала я была поражена, ужасный вид. А когда успокоилась, почувствовала некоторое облегчение.

– Облегчение?

– Прошу правильно меня понять. Пан Хенрик много рассказывал о себе и своей нынешней семье, а я… – она нервно сплела пальцы, ища подходящие слова, – я никогда не встречала такого несчастного человека. И мне подумалось, что, вероятно, кто-то оказал ему услугу, потому что, пожалуй, нет мира, в котором пану Хенрику было бы хуже, чем здесь.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Эузебиуш Каим, родился 14 июля 1965 года, проживает в Варшаве, на ул. Мехоффера. Образование среднее, директор отдела в фирме HQ Marketing Польша.

По мнению Олега, богатый, нахальный и черт знает зачем участвующий в терапии. Мнение Шацкого было такое же. Выглаженный костюмчик прокурора рядом с его одеждой выглядел как тряпка, выкопанная из индийского секонд-хенда. Шацкий сумел это оценить, почувствовав укол зависти, когда Каим сел напротив. Сам он никогда не сможет обзавестись подобным гардеробом.

Каим не только прекрасно выглядел в дорогой одежде. Еще он был мускулистым и загорелым, как если бы последние три недели только и делал, что бегал на пляже и играл в теннис на Крите. Хотя у Шацкого был плоский живот и он регулярно посещал бассейн, рядом с Каимом чувствовал себя бледным и худым, как червяк из семейства nicieni. Прокурорское эго слегка поддерживала мысль, что он – представитель власти, а этот пижон может оказаться убийцей.

Красивым мужским голосом, деловито и конкретно, без экзальтации и не избегая подробностей, Каим дал показания. Сцену у трупа он запомнил такой же, как и Ярчик, но Шацкого интересовало кое-что другое.

– Каким человеком, по вашему мнению, был Хенрик Теляк? – спросил он.

– Несчастным, – ответил Каим, не колеблясь ни минуты. – Очень несчастным. Понимаю, не у каждого в жизни все складывается, как надо, но он был исключительным неудачником. Вы, наверное, знаете, что его дочь совершила самоубийство.

Шацкий подтвердил.

– А вы знаете, что у его сына больное сердце? Этого Шацкий не знал.

– Об этом стало известно через полгода после похорон Каси, его дочери. Ужасно. Даже теперь меня дрожь берет, когда я об этом думаю. У меня самого сын в том же возрасте, и я едва не теряю сознание, представляя себе, что мы хотим получить результаты очередных анализов, а врач говорит, что результаты странные, и нужно их повторить. А потом… вы сами знаете.

– А как, собственно, выглядит психодрама, в которой вы играли роль сына Теляка?

– Трудно назвать это психодрамой, скорее нечто более глубокое и необъяснимое. Магия. Пан Чарек [34]наверняка объяснит вам теорию, я не сумею. Я впервые участвовал в расстановке, и, – он искал подходящее определение, – это опыт на границе потери сознания. Когда пан Теляк расставил нас, я сразу почувствовал себя плохо. Очень плохо. И чем больше я там стоял, тем хуже мне становилось и тем менее я чувствовал себя собой. О’кей, вы уже глядите на меня, как на ненормального, но я закончу. Я не только притворялся, что я – Бартек, а на самом деле им становился. Прошу не спрашивать, как такое возможно.

Шацкий подумал, что если их всех отправить на экспертизу, государству процедура обойдется в целое состояние.

– А до этого вы сами были героем расстановки, – напомнил он.

– Согласен, но я не переживал так сильно. Это было очень сильное переживание, когда я увидел, почему мое супружество пошло прахом. Но ведь это собственные эмоции. Вам понятно? Даже если они скрыты очень глубоко и вытеснены другими, все равно мои. А позже, с Бартеком и паном Хенриком.

Они были ужасными, словно бульдозером сгребали мое самосознание. Хочу забыть об этом, и как можно быстрее.

– А вы давно развелись?

– Нет, недавно, год назад. Не столько развелись, сколько расстались. Мы не ходили в суд. А теперь, может, нам удастся сложить все это в сучку.

– Простите?

– Что простите?

– Вы сказали «сложить все это в сучку».

– А, я имел в виду, конечно, складывание в кучку. Прошу не обращать внимание на мои оговорки. У меня не хватает какого-то соединения в мозгу, я с детства путаю идиомы и фразеологические обороты. Никто не может объяснить, почему так происходит.

Псих, подумал Шацкий. Он производит хорошее впечатление, но псих.

– Конечно, я понимаю. А во время терапии, играя роль сына пана Хенрика, вы испытывали ненависть к своему – скажем так – отцу?

– Простите, к чему вы клоните?

– Прошу ответить на вопрос.

Каим молчал, вертя в руках мобильный телефон. Наверное, очень дорогой – один экран был больше всего телефона Шацкого.

– Да, я чувствовал ненависть. В первую минуту хотел вам возразить, но это не имело бы смысла. Вы наверняка увидите видеозапись и сами догадаетесь.

Шацкий записал: «терапия – видео?»

– А теперь о чем вы меня спросите? Не хотел ли я его убить? Не убил ли я его?

– А вы убили?

– Нет.

– А хотели?

– Нет. На самом деле, нет.

– А как вы думаете, кто его убил?

– Откуда мне знать, в газетах пишут, что вор.

– А если бы это был кто-нибудь из вас? – продолжал бить в одну точку Шацкий.

– Пани Ханя, – без колебания ответил Каим.

– Почему?

– Это просто. Она была его «дочерью», совершившей самоубийство в возрасте пятнадцати лет. Убежден, все от того, что отец насиловал ее в детстве. Этого не было видно на терапии, но в газетах постоянно пишут подобное. Ханя это почувствовала, что-то у нее в голове переставилось, и она его убила…

Когда Каим вышел, Шацкий широко открыл окно и уселся на подоконнике, чтобы закурить вторую сигарету. Близился четвертый час, на Кручей уже скопилась пробка из машин, едущих в сторону Иерусалимских аллей. Еще высокое солнце пробралось, наконец, сквозь тучи и разогрело влажные тротуары; в воздухе носился сладковатый запах мокрой пыли. Идеальная погода для прогулки с девушкой, подумал Шацкий. Усесться возле фонтана в Саксонском саду, положить голову ей на колени и рассказать о книгах, прочитанных в детстве. Он не мог вспомнить, когда они с Вероникой в последний раз ходили просто так гулять. Не помнил, когда рассказывал кому-нибудь о книжках своего детства. Мало того, он не помнил, когда в последний раз прочитал что-нибудь, озаглавленное иначе, чем «Текущие дела прокурора». Все чаще он чувствовал себя пустым и выгоревшим. Не пора ли уже?..

Может, позвонить какому-нибудь терапевту, подумал он и громко рассмеялся.

Конечно, и обязательно! Он уселся за стол и набрал номер Рудского. Трубку долго не снимали. Он хотел уже положить свою, когда услышал щелчок.

– Да, – голос, казалось, доносился с Камчатки.

Шацкий представился и потребовал, чтобы Рудский пришел к нему как можно скорее. После сегодняшних допросов становилось ясно, что личность врача и странная терапия могут оказаться ключом к этому делу. Рудский извинился, сказав, что с утра лежит с высокой температурой. «Отдаю себе отчет, – сказал он, – что это звучит как идиотская отговорка, но я на самом деле не могу прийти. Зато охотно приму пана прокурора у себя».

Шацкий задумался. С одной стороны, он предпочел бы беседовать на своей территории, с другой – встреча с терапевтом была важна. Он согласился. Записал адрес на Охоте [35] и обещал приехать через час.

Положил трубку и выругался. Он ведь обещал Веронике прийти к пяти часам и остаться с малышкой: жена собиралась на матч. Он мог бы, конечно, объяснить ей, и она, вероятно, даже поняла бы, но… Вот именно, «но». Он позвонил еще раз Рудскому и перенес визит на девять утра следующего дня. Врач обрадовался, пообещав сделать все возможное, чтобы к тому времени встать на ноги и быть в полном разуме.

Шацкому показалась странной данная формулировка. В конце концов, грипп – не шизофрения.

5

Хеля прыгала от восторга. Она уже три раза обыграла отца в «китайца»[36] (один раз, когда она закончила, у него все фишки были на месте). Теперь все указывало на то, что она выиграет и в лотерею. У нее было на две пары больше, а на полу лежало с десяток карт для раздачи. Пять пар. И ее ход. Если она не ошибется, вечер будет принадлежать ей. Она открыла карту – сосна в снегу. Уверенным жестом открыла следующую – сосна в снегу. Ничего не сказав, она посмотрела на отца победоносным взглядом. Положила карты на свою стопку и тщательно подсчитала разницу.

– У меня на три больше, – заявила она.

– Еще не конец, – заметил Шацкий. – Давай.

Девочка быстро открыла карту. Птичка. Она сморщила лоб. Потянулась к карте, лежащей рядом, и заколебалась. Вопросительно взглянула на отца. Шацкий знал, что там птичка, но лишь пожал плечами. Сегодня без подсказок. Хеля передумала и открыла другую карту – барсука.

– О нет, – простонала она.

– О да, – ответил Шацкий и забрал обеих птичек. Оставалось еще три пары, а у него недоставало всего двух. Он знал, какие карты остались. Показал дочке язык и открыл того же барсука, что она минуту назад.

Хелька закрыла лицо руками.

– Я не хочу на это смотреть, – заявила она.

Шацкий притворился, что задумался.

– А где тот второй барсук? Мы вообще его открывали?

Хеля покивала, глядя на отца сквозь слегка раздвинутые пальцы. Шацкий остановил руку над картой с барсуком. Дочка закрыла глаза. Он в душе засмеялся, передвинул руку и открыл карту с малиной.

– О нет, – простонал он.

– О да! – крикнула Хеля, быстро собрала оставшиеся три пары и бросилась ему на шею. – Ну, скажи, кто у нас королева лотереи?

– Я – король лотереи! – заявил бессовестный Шацкий.

– Вот и нет!

– Вот и да. Сегодня случайно проиграл.

– Вот и нет!

Хлопнула дверь. Вероника вернулась.

– Мама, знаешь, сколько раз я выиграла у папы в «китайца»?

– Нет.

– Три раза! И один раз в лотерею.

– Чудесно, может, тебе стоит поиграть в футбол за «Легию» Варшавы?

Шацкий собрал лотерею в коробку, встал с пола и направился в прихожую. Жена швырнула трехцветный шарф на вешалку. Одета она была, как положено на матч: тонкий гольф, ветровка, джинсы, высокие кроссовки. Линзы вместо очков. Стадион на Лазенковской был неподходящим местом для демонстрации женских прелестей.

– Неужели выиграли?

– Ничья, но почти выиграли. Влодарчик упустил три стопроцентных момента, даже я бы забила. Последние двадцать минут играли вдесятером, потому что кретин Новацкий получил две желтые. Сначала – за фол, потом – за бессмысленную симуляцию. Идиот! Но мы вели весь матч…

– А кто забил?

– Карван, головой, с подачи Влодарчика. «Гоцлин» сравнял счет за пару минут до конца. Стыдоба, что и говорить.

– Когда ответный матч?

– Пятнадцатого.

– Поедешь?

– Не знаю. Не хочу слушать, как стадион сельских придурков орет: «Легла, легла уже Варшава».

Шацкий кивнул с пониманием и отправился на кухню готовить ужин. Вероника пришла к нему покурить. Делая бутерброды, он рассказывал ей о деле Теляка и сегодняшних допросах.

– Любопытно, Бабинич мне как-то говорил о подобной терапии. Я помню, мне это показалось сектой.

– Простите, в нашем доме снова появился маэстро Бабинич, – вмешался Шацкий, не поднимая головы от доски, где резал помидоры для салата с фетой и зернами подсолнечника.

– Тео, умоляю, не будь занудой. Я ведь не спрашиваю, кто из стажерок готовит тебе кофе.

– Я сам себе готовлю.

– Можно подумать, мы с тобой вчера познакомились. Нет?

Он пожал плечами. Ему не хотелось ссориться.

Когда-то это были просто шутки. Потом в шутках стала проявляться ревность. Теперь подобные разговоры быстро переходили в агрессивное раздражение с обеих сторон.

Он приготовил салат, положил себе, загнал дочку в ванную и сел за компьютер. Нужно отключиться на время от мира, то есть поиграть. Он гордился тем, что прошел все стадии эволюции в этой области, от ZX Spectrum и Atari с играми, вводимыми с магнитной ленты, через C64 и Amigа с дискетками, до первых PC с черно-белым зеленоватым монитором и, наконец, современных машин, которые в миллионах оттенков цвета и реальном времени рисовали на экране PG-альтернативные миры. Он был уверен, что более совершенные игры с более интересными фабулами вскоре станут элементом культуры, наряду с романами Дэна Брауна и фильмами Спилберга. Правда, мир игр еще не дождался своего «Имени розы» или «Амадея», но это вопрос времени. Обычно он погружался в игры с приключениями и тактические игры действия, но сегодня захотелось стать «единственным справедливым» на тропическом острове, где очень злой доктор проводил генетические эксперименты, пользуясь охраной очень злых наемников. Если бы участники судебных процессов могли догадаться, чем занимается вечерами высокомерный, седой – несмотря на свои тридцать шесть лет, – безукоризненно одетый прокурор! Ему хотелось смеяться всякий раз, когда он включал компьютер.

– Ты, кажется, собираешься поиграть?

– Полчаса, – ответил он, сердясь на себя за то, что приходится оправдываться.

– Я думала, мы с тобой поговорим…

Конечно, он почувствовал себя виноватым.

– Поговорим через полчаса. Ты же еще не будешь спать.

– Не знаю, я устала. Может, лягу пораньше.

– Я, правда, скоро закончу. Только дойду до сейва, – ответил он автоматически, уже сосредоточившись на снайпере, который притаился на мостике разбитого японского авианосца.

– Вот тебе пуля с твоим именем! – загремело из динамиков, и сразу после этого один из наемников распорол воздух серией автоматных очередей. Он спрятался за металлический пролет авианосца, но все же оказался ранен. Черт побери!

– Прости, ты не мог бы надеть наушники? – холодно спросила Вероника.

Он достал их из коробки.

– Я тебя снова продырявлю! – с ненавистью прохрипели динамики, прежде чем он успел вставить в гнездо штекер.

Раздел третий

Вторник, 7 июня 2005 года

70 процентов поляков считают, что жизненный путь и учение Папы изменило их жизнь. Иоанна Павла II критически оценивает ноль процентов. Александр Квасьневский призвал Влодзимежа Цимошевича изменить свое мнение и стартовать в президентских выборах. Физик из УАМ[37] выступил с теорией, что время от времени на Земле должен появляться супермонстр, настоящая машина для убийств, чтобы наводить порядок на планете. Группа Green Day дала концерт в Сподке. В Варшаве столкнулись три трамвая перед Национальным музеем, 13 человек попали в больницу. Музей техники во Дворце культуры и науки получил подарок от Овсяка – дефибриллятор, чтобы спасать посетителей. Все больше людей выступает против запрета Парада равенства, а его организаторы обещают митинги, разрешения на проведение которых не требуется. Максимальная температура в столице – 15 градусов, но солнечно и без дождя.

1

Быть психотерапевтом – наверняка прибыльное занятие, подумал Теодор Шацкий, паркуясь перед новеньким пентхаусом на Равиньского. Он посидел еще минутку в автомобиле, чтобы дослушать Origin of the Species с последнего диска группы U2[38]. Великолепная вещь и великолепный альбом – господа из Дублина в конце концов вернулись к своим роковым корням. Когда он представился портье в облицованной мрамором и гранитом портьерне, а затем прошел через ухоженное патио с фонтаном и площадкой для детских игр, подумал, что быть терапевтом – чертовски прибыльное занятие. А когда вошел в квартиру на двенадцатом этаже, – что все отдал бы за то, чтобы снова оказаться у порога карьеры, и тогда без сомнений выбрал бы психологию.

Рудский фактически производил впечатление больного, а его возраст усиливал впечатление. Шестидесятилетний мужчина может выглядеть прекрасно, но только если прикладывает усилия. В воскресенье на Лазенковской Рудский выглядел превосходно – нечто среднее между Хемингуэем и Шоном Коннери. Нынче, с жирными редкими волосами, кругами под глазами, тщательно обернутый шлафроком, он превратился в больного старика.

Квартира, вероятно, была большая – под 100 метров, но Шацкий мог только догадываться об этом. Как и о расположении комнат в ее приватной части. Рудский провел его в салон, и на этот раз прокурор не смог сдержать эмоций. Квадратное помещение, соединенное с кухней, имело площадь около сорока метров (в его собственной квартире – пятьдесят два), а стены, выходившие на север и запад, были полностью остеклены, целиком состояли из окон. Вид сногсшибательный. На западе, правда, виднелось немного – крыши Охоты, мерзкий купол Blue City, Щенсливецкая горка. Зато на севере пышно блистал варшавский Манхэттен. Отсюда все высотки центральной части казались стоящими рядом. Старые – Форум, Мариотт i Intraco II, новые – Intercontinental, Золотые террасы, Рондо-1, здание Daewoo и, конечно, Дворец, ярко контрастировавший с окружающим морем стекол. Вид абсолютно варшавский, превосходящий даже панораму левого берега с Гданьского моста. Шацкий подумал, что стоит найти предлог, чтобы еще раз приехать к Рудскому в сумерках. Может, обыск?

– Впечатляет, не так ли? – прохрипел Рудский, подавая Шацкому чашку кофе. – Вам нужно приехать ко мне как-нибудь вечерком. Иногда ночью я часами стою у окна, и никогда не скучаю.

Шацкий взял себя в руки.

– Действительно, может понравиться, – прокомментировал он равнодушно.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Цезарий Рудский, родился 2 августа 1944 года, проживает на ул. Равиньского. Образование высшее, руководит частной психологической консультацией. Отношение к сторонам: чужие, за дачу ложных показаний не наказывался.

Предупрежден об ответственности по ст. 233 УК, дал следующие показания:

С Хенриком Теляком познакомился случайно в ноябре прошлого года. Я готовил терапевтическую конференцию и искал фирму, которая могла бы напечатать приглашения и буклеты. Вышел на «Польграфэкс», директором либо вице-директором которой был Хенрик Теляк. С ним я в тот раз не контактировал, только с одним из продавцов. Неделю спустя хотел получить заказ, но он еще не был готов. Я потребовал встречи с директором и так познакомился с Хенриком Теляком. Он был очень милым, заверил, что доставит материалы курьером в тот же день, причем за свой счет, извинился и пригласил меня на кофе. За кофе стал расспрашивать о работе, заинтересовавшись содержанием моих приглашений и буклетов. Я рассказал ему о работе терапевта. Что стараюсь помогать людям и часто встречаю тех, кто утратил смысл жизни. Тогда он мне рассказал о самоубийстве дочери и болезни сына, признался, что не может с этим жить. Я спросил, не хочет ли он со мной встретиться. Он сказал, что не уверен, но через неделю позвонил, и мы договорились о встрече. Встречались раз в неделю, по четвергам, здесь, в моей квартире. Я не записывал эти сеансы, только делал заметки. Пан Теляк отмалчивался, часто плакал. У него была тяжелая жизнь.

Он убежал из дома в шестнадцать лет, вскоре родители погибли в автокатастрофе. Он не успел с ними попрощаться, не знал даже об их похоронах. С того времени чувствовал себя очень виноватым, и чувство вины отразилось на его будущей жизни. Женитьба на Ядвиге Теляк – которую он, по моему мнению, очень любил, как и детей, – не была удачной, о чем Теляк говорил с печалью и стыдом. Во время терапии мы сосредоточились на семье, из которой он происходил, чтобы он мог выйти из тени покойных родителей. Я считал это основой оздоровления отношений в его нынешней семье. Мне казалось, терапия даст эффект, расстановка в прошлые выходные должна была расставить точкой над «i». Собственно, эту расстановку я готовил, прежде всего, для Хенрика Теляка. Остальные участники, которых я выбрал из своих пациентов, были в лучшем состоянии. У них относительно мягкая форма невроза.

На вопрос следователя, не упоминал ли Хенрик Теляк во время терапии своих врагов или людей, которым он несимпатичен, свидетель ответил: «Хенрик Теляк казался человеком настолько сломленным и замкнутым, что для окружения он был, пожалуй, незаметным. Мне ничего не известно о его врагах. Не думаю, чтобы они у него были».

Шацкий записывал, внимательно наблюдая за Рудским. Терапевт говорил тихо, спокойно, уверенно. Его голос вызывал доверие, наверняка он мог легко вводить пациента в гипнотическое состояние. Шацкий задумался: а мог бы он сам довериться Рудскому? Рассказать ему, как у него болит желудок, когда он возвращается домой. Как ему приходится выпивать перед сном два пива, чтобы заснуть без проблем. Как мучительно для него похолодание в отношениях с Вероникой. Как насыщена претензиями и разочарованием атмосфера, нависшая над мебелью из ИКЕА в их квартире, в блочном доме на Бурдзиньского. Как временами он задумывается, что связывает его с женой, кроме ребенка и счета в банке. И о том, как иногда он останавливается перед цветочным магазином – он хотел бы купить ей цветы и знает, что она была бы довольна, но не делает этого, каждый раз находя отговорку. Либо уже поздно и ему кажется, что цветы потеряли вид. Либо думает, что стыдно приносить жене цветы, купленные в пражском магазине – они всегда выглядят так, будто их не продали в Центре два дня назад. Или что ему жаль тратить мелочь, потому что еще нужно купить еду. Правда, в пятидесяти метрах есть банкомат, но роза стоит всего пять злотых. Иногда думает даже: зачем вообще покупать ей цветы? В конце концов, когда она мне в последний раз что-то дарила? Пластинку или книгу, хотя бы СМС с иным содержанием, нежели «булка в нарезке и сигареты». Поэтому он удаляется от цветочного магазина, злой на себя и пристыженный, по пути заходит за сраной булкой в нарезке, которую покупает через день уже восемь лет в одном и том же магазине, у одной продавщицы. Забавно, что он замечает, как она стареет, а о себе думает, что выглядит точно так же, как когда впервые совершил там покупки. Это было в июле.

Шацкий надел спортивный костюм, и тот весь покрылся пылью от перевозки. Он радовался квартире и тому, что через минуту вместе с прекраснейшей женщиной на земле съест булочку и запьет ее кефиром. Радовался, что продавщица милая. У него тогда были длинные темные волосы, заплетенные в косичку, а не молочно-белый ежик, который делал его похожим на сержанта пехоты из американских военных фильмов.

Цезарий Рудский вежливо, но решительно отказался отвечать на вопросы о терапии Квятковской, Ярчик и Каима. Шацкий не настаивал: ему нужно было предъявить кому-то из них обвинение, чтобы с помощью суда заставить Рудского выдать документацию. Терапевт описывал лишь тот день, когда было найдено тело, и Шацкий с грустью констатировал, что ни одна из допрошенных особ, похоже, не являлась убийцей. Их показания были логичными, производили впечатление искренних, в них угадывалось сожаление по поводу смерти Теляка, со значительной долей симпатии к нему. Кроме того, он не представлял себе мотив убийства Теляка для любого из допрошенных.

Так думал прокурор Теодор Шацкий во вторник, 7 июня, в 10.30 утра. А двумя часами позднее он был убежден, что убийцу надо искать именно среди троицы пациентов Рудского.

– Мне немного странно, что со мной говорите вы, а не полиция, – внезапно сказал терапевт.

– Прошу не верить телевизионным сериалам. В Польше следствие по важным делам ведет прокурор. Полиция только помогает – как ей кажется, а сама гоняется за угонщиками автомобилей и взломщиками.

– Вы не преувеличиваете?

– Немного, – усмехнулся Шацкий.

– Наверное, вы чувствуете, что вас недооценивают.

– Я бы предпочел говорить о фактах, а не о чувствах.

– Это всегда проще. Что еще вы хотели бы узнать?

– Хотел бы узнать, что случилось в субботний вечер. И что такое «терапия расстановок». И почему у ваших пациентов дрожит голос, когда они о ней говорят.

– В таком случае нам придется говорить о чувствах.

– Я это как-нибудь вынесу.

Терапевт встал, подошел к книжному шкафу и стал рыться в черной папке.

– Я не в состоянии объяснить вам, – сказал он. – К сожалению, это невозможно. Абсолютно невыполнимо.

Шацкий прикусил губу. Что за козел. Как только дошли до сути, начал выкручиваться.

– А вы попробуйте. Может, удастся.

– Ничего не выйдет. Об этом не расскажешь, – Рудский повернулся к Шацкому с извиняющейся улыбкой. У того внутри все кипело от злости. – Но я могу вам это показать. – В руке он держал небольшую видеокамеру.

Зал на Лазенковской. Видны сидящие рядом Теляк, Каим, Квятковская и Ярчик. В кадре появляется Рудский.

Рудский: – Пан Хенрик, просим вас.

Теляк встает, нервно улыбается. И тут Шацкого охватила дрожь. Теляк был в том же костюме, в котором его нашли мертвым. Шацкий не мог отделаться от впечатления, что сейчас тот ляжет на пол, а один из участников встанет и вонзит вертел ему в глаз. И на щеке появится пятно в форме гоночного автомобиля.

Теляк: – А может, кто-нибудь другой?

Рудский: – Мы бросали жребий. Но если вы не готовы, скажите.

Долгая тишина.

Теляк: – Хорошо, я попробую.

Рудский: – О’кей. Сначала расставим семью, из которой вы происходите. Пани Бася будет вашей матерью, пан Эузебиуш – отцом. Прошу их расставить.

Теляк берет за руку Ярчик и ведет ее в дальний угол помещения. Показывает место у стены, стоит лицом к ней. Потом рядом ставит Каима, тоже лицом к стене. Сам он остановился посреди комнаты, глядит им в спину.

Рудский: – Уже?

Теляк: – Да.

Рудский: – Пани Барбара, прошу сказать, что вы чувствуете.

Ярчик: – Мне грустно, я хотела бы увидеть своего сына. Я тоскую по нему.

Рудский: – Пан Каим?

Каим: – Мне нехорошо. Я чувствую его взгляд, вбитый в мою спину. Я бы хотел повернуться. Или уйти. Я чувствую, как что-то сдавливает мою шею, как если бы кто-нибудь надел на меня ошейник.

Ярчик: – У меня такое же чувство. Или как если бы кто-то поставил меня в угол, чтобы наказать. Мне плохо. Я чувствую себя виноватой.

Теляк: – Я хотел бы к ним подойти.

Каим: – Я могу повернуться?

Рудский: – Еще нет. (Теляку) Прошу подойти к своим родителям и стать за ними.

Теляк стал за спиной Каима и Ярчик.

Рудский (Теляку): – А как теперь?

Теляк: – Лучше, значительно лучше. Теперь так, как я хотел.

Каим (с трудом): — А вот для меня невыносимо. Передо мной – стена, за спиной – мой сын. Я не знаю, зачем он пришел, но не хочу, чтобы он находился здесь. Господи, я едва держусь на ногах. Меня что-то душит. Прошу разрешить мне уйти или забрать его отсюда.

Рудский: – Еще минутка.

Терапевт остановил запись. На экране застыла фигура Телята, стоящего за спиной своих «родителей». Шацкий смотрел на него с удивлением.

– Что это за театр? – спросил он. – Вы заранее расписали роли, как им себя вести?

Рудский отрицательно покачал головой.

– Мало того. Они почти ничего не знают о пане Хенрике. Не знают, что он убежал из дому, не знают, что его родители трагически погибли и что Хенрик не успел с ними попрощаться. Ничего. Как видите, по существу терапия очень проста, если сравнить ее, например, с психоанализом, причем – по моему мнению – часто бесполезным.

Шацкий прервал его жестом руки.

– Умоляю, все по порядку, – сказал он.

– Хорошо, по порядку. Вы соглашаетесь на лечение методом расстановок, потому что вам тяжело, трудно, плохо. Вы сами не знаете, почему. Вы мне рассказываете немного о себе: родители, братья с сестрами, жена, дети, первая жена, первая жена отца и так далее. Важны все члены вашей семьи. Как живые, так и умершие. И расставляете их в пространстве. Каждого берете за руку, ведете в определенное место и указываете направление, куда он или она должны смотреть. Вы, наверное, удивитесь, но часто уже в этот момент люди замечают, что что-то не в порядке. И почему им плохо. Например, оттого, что жена стоит в месте, где должна стоять мать. Или потому, что ребенок отделяет вас от жены. Одним словом, потому, что порядок нарушен. Достаточно расставить людей правильно, и пациент выйдет с сеанса терапии другим человеком. Через пять минут.

– А почему Каим утверждает, что ему душно и что он потеряет сознание?

– Потому что участники чувствуют эмоции людей, которых представляют.

– Но родители Теляка умерли много лет назад.

– Умерших – тоже.

– Ясно. A в конце нужно станцевать голым у костра в деревянной маске…

Рудский замолчал, явно обиженный шуткой прокурора. Шацкий заметил это и извинился.

– Я вас, в общем, понимаю. Поначалу я сам был настроен скептически, – простил его Рудский. – Мне казалось, пациент каким-то образом передает участникам свои эмоции, как бы программирует их. Но часто в ходе расстановок на свет выходят семейные тайны, о которых пациент не имел понятия.

– Например?

– Например, Берт Хеллингер, создатель этого метода, когда-то взял на расстановку больного аутизмом тридцатипятилетнего шведа. Мужчина упорно глядел на свои руки, что обычно означает…

– Убийство.

– Откуда вы знаете?

– Леди Макбет.

– Вот именно. Глядеть в землю означает могилу, кого-то умершего, а рассматривать руки или умывать их – убийство. Такие жесты появляются у людей с аутизмом и заик. У этих заболеваний много общих черт, и одна из них – тот факт, что во время расстановки выясняется: источник заболевания лежит в убийстве. Но вернемся к шведу. Хеллингер знал из беседы с семьей, что у бабушки шведа был роман с моряком и что этот моряк ее убил. В связи с этим Хеллингер ввел в расстановку бабушку и дедушку. И представляющий дедушку участник начал таким же образом глядеть на свои руки. Какой из этого вывод?

– Что убийцей был он, а не моряк.

– Вот именно. Вышло на свет то, о чем не имели понятия даже члены семьи. Дед умер много лет назад, но совершенное им преступление и ужасная вина, оставшаяся нераскаянной, стала причиной аутизма у внука.

У Шацкого заболела голова. Ему придется купить себе какую-нибудь книгу, чтобы все это понять. А еще найти эксперта, чтобы тот высказался по поводу кассеты.

– Понимаю, – сказал он, потирая руки, – но это был экстремальный случай. А о чем идет речь здесь? – спросил он, показывая на экран.

– Уход из семьи понимается в системе как тяжкое преступление, – объяснял Рудский. – Хенрик поэтому чувствовал себя чрезвычайно виноватым. Он также чувствовал вину за то, что не простился с родителями. А если есть чувство вины, нет траура. Чувство вины крепко связывает нас с умершим, поэтому мы не позволяем ему уйти. Вам знакомы фазы траура?

Шацкий с минуту порылся в памяти.

– Неверие, отчаяние, упорядочивание, привыкание?

Терапевт посмотрел на него с изумлением.

– Все правильно. Но в действительности многие задерживаются на второй фазе – отчаянии, которого никто не понимает и которое перерастает в одиночество. И этот незавершенный траур остается в семье, приводя к тому, что каждое следующее поколение будет связано со смертью. Поглядите, что сейчас происходит. Хенрик хочет пойти за своими родителями, а они этого не хотят. Их место – в мире мертвых, его – в мире живых. Смотрите дальше, прошу вас.

Рудский (Теляку): — Я понимаю, что вы хотите встать сюда, но это неподходящее для вас место. Прошу вернуться в центр зала.

Теляк возвращается.

Каим: – Какое облегчение…

Теляк: – Теперь прошу повернуться ко мне лицом.

Каим и Ярчик оборачиваются.

Ярчик: – Гораздо лучше. Я рада, что вижу своего сына.

Каим: – Я тоже.

Рудский (Теляку): — A вы?

Теляк: – Я рад, что они на меня смотрят, что они со мной. Но я хотел бы пойти к ним.

Рудский: – Это невозможно. Мы сделаем иначе.

Рудский подходит к Каиму и Ярчик, подводит их к Теляку и ставит чуть сбоку, за его спиной.

Каим: – Вот так превосходно. Я вижу сына, но не мешаю ему. Не стою на его пути.

Ярчик: – Я чувствую тепло в сердце. Хотела бы прижать его к груди. Сказать, что я люблю его и желаю ему всего наилучшего.

Рудский: – Минуточку. (Теляку) Вам тоже лучше? Теляк: – Мне легче, но все же чего-то не хватает. Рудский: – Разрешения, но это мы сделаем позже.

– Какого разрешения? – спросил Шацкий, и терапевт остановил запись. – Я и раньше задумывался, к чему это приведет. На чем основано очищение?

Вместо ответа Рудский разразился мокрым кашлем и выбежал в ванную, откуда долго доносились звуки отхаркивания и сплевывания. Вернулся он с красным лицом.

– Похоже, у меня ангина, – прохрипел он. – Хотите чаю?

Шацкий согласился. Никто не прерывал молчания, пока они вновь не уселись рядом с кружками горячего чая. Рудский наложил себе меду и выжал сок из целого лимона.

– Лучшее средство для горла, – заявил он, делая глоток. – А разрешение основывается на использовании так называемых разрешающих слов, которые терапевт велит произнести пациенту и участникам, представляющим его семью. В данном случае я думаю, что родители Хенрика сказали бы так: «Сын мой, мы уходим, а ты остаешься. Мы любим тебя и счастливы, что ты тут, с нами». А Хенрик ответил бы: «Я позволяю вам уйти. Я остаюсь. Будьте дружны со мной». Что-нибудь в этом роде. Сложно угадать точно, обычно разрешающие слова появляются у меня в голове, когда приходит подходящий момент.

– А тот не был подходящим?

– Нет. Я хотел оставить его на конец. Еще есть вопросы?

Вопросов не было.

Рудский: – Хорошо. Теперь заменим родителей пана Хенрика стульями (отводит Ярчик и Каима в сторону, на их места ставит два стула), a пан Хенрик расставит свою нынешнюю семью. Пани Барбара будет вашей женой, пан Каим – сыном, пани Ханя – дочерью.

Хенрик: – Но моя дочь…

Рудский: – Прошу расставить.

Теляк расставляет семью, затем возвращается на свое место. Теперь это выглядит так: справа и немного позади Теляка стоят два стула – его родители. С левой стороны, на расстоянии нескольких шагов, впереди – Ярчик (жена), глядя на Телята. За ней стоят рядом Квятковская и Каим. Оба смотрят на стулья. Теляк не глядит ни на кого.

Рудский: – О’кей, значит, так это выглядит. Пан Хенрик?

Теляк: – Чувствую себя мерзко. Виноват. У меня в глазах темнеет. Можно мне сесть?

Рудский: – Конечно. Прошу сесть на пол и отдыхать.

Теляк садится, прикрывает рот руками, тяжело дышит, смотрит в одну точку.

Ярчик: – Я довольна, когда ему плохо.

Рудский: – А дети?

Каим: – Я счастлив, что моя сестра стоит рядом.

Квятковская: – Я бы хотела пойти к бабушке с дедушкой. Я вижу их лучше всего. Отца не вижу вообще, мама его заслоняет.

Каим: – Я тоже хочу к ним. Вместе с сестрой.

Терапевт в очередной раз останавливает запись.

– Вы понимаете, что теперь происходит? – спросил он Шацкого.

– Теляк одинок. Жены нет рядом, она даже детям не позволяет его видеть. Мне жаль его.

– Прошу обратить внимание на то, что говорят дети. Они хотят быть вместе и пойти к бабушке с дедушкой. А что это значит?

– Они хотят умереть.

– Вот именно.

– А почему?

– Из любви. Из любви к отцу. Он нарушил систему, уйдя из дома и не попрощавшись с родителями, не исправил этого – не проявил к ним должного почтения. Принцип такой, что кто-нибудь в системе должен взять на себя его искупление, чаще всего ребенок, который входит в систему как новичок. Прошу понять: то, что осталось не разрешенным, не исчезает само по себе, а входит в систему. Вина и зло остаются, они все время в наличии и всеми ощущаются. Ребенок, входя в систему, берет на себя тяжесть восстановления равновесия, поскольку перенимает вину, страх и злость. Понятно?

– Вроде Люка Скайуокера в «Зведных войнах»?

– Простите, не понял.

– Прошу прощения, глупая шутка. Кажется, я начинаю понимать.

– Ну, так смотрите дальше.

Рудский выводит Квятковскую и Каима из-за спины Ярчик. Теперь все трое стоят рядом, глядя на Телята.

Ярчик (трясется, еле выговаривает слова): – Я не хочу, чтобы мои дети здесь стояли. Не хочу, чтобы они шли к родителям мужа. Мне было легче, когда они стояли за мной.

Квятковская: – Я рада увидеть папу и его родителей. Я их очень люблю. Особенно папу. Я вижу, что ему грустно, и хотела бы ему помочь.

Каим: – Да, я согласен с сестрой, но чувствую слабость. У меня болит сердце, и я страшно дрожу.

Квятковская: – Могу ли я подойти к родителям? Я чувствую почти физически их притяжение.

Рудский: – Хорошо, но только на два шага.

Сияющая Квятковская идет в сторону стульев. Ярчик при виде этого начинает плакать. Каим, бледный как мел, массирует себе грудную кость.

Теперь уже Шацкий взял монитор и остановил запись. На экране застыла гримаса боли Каима и невидящие, буравящие стену глаза Теляка.

– Как возможно, чтобы у Каима болело сердце? – спросил он. – Я понимаю: он знает, что у сына Теляка больное сердце, но все же…

– Трудный вопрос. Существует теория морфогенетических полей, которую используют для объяснения терапии Хеллингера. Согласно ей, то, какими мы являемся, зависит не только от генов, но и от электромагнитных полей.

Хеллингер учит, что наша душа резонирует со всем, что случилось в семье, у нее есть связь и с живыми, и с мертвыми. Во время расстановки посторонний человек может войти в этот резонанс.

– И вы верите в это?

Рудский сделал неопределенный жест, как бы говоря, что готов согласиться с теорией за отсутствием иных.

– Для меня это не имеет значения. Важно, работает или нет. Я не знаю, как устроен компьютер, но польза от него для меня большая.

– А сын Теляка заболел после самоубийства сестры? – спросил Шацкий.

– Да, тогда у Бартека обнаружился порок сердца. Болезнь – всегда признак нарушения порядка. Главная ее динамика – «лучше я, чем ты». Мы решаемся на страдание, чтобы помочь другому члену семьи. Только возвращение к порядку и равновесию позволяет вылечить болезнь.

– У Бартека стало больше шансов на выздоровление после гибели отца?

Рудский закашлялся. Жестом попросив прощения, он вышел на кухню и громко там высморкался.

– Пан прокурор, – сказал он оттуда. – Я бы не раздумывал так долго над ответом, если бы не ваша профессия и не цель вашего визита. Вы меня понимаете?

Шацкий встал, взял свою кружку и попросил дать ему что-нибудь попить.

– И каков же ответ? – он налил в кружку немного негазированной наленчувки[39], которую подал хозяин.

– Не знаю. Может, и да. Но только может. А вероятно, его состояние ухудшится. Понимаете, пан Теляк не покинул нас в покое, завершив ранее все свои дела. Я думаю, что состояние Бартека улучшилось бы после завершения расстановки. Изменения происходят в поле, которое после сеанса начинает по-другому резонировать. Поэтому изменения замечаются и у особ, не принимавших участие в расстановке и даже ничего не знающих о ней.

Мужчины вернулись на диван и снова включили запись.

Рудский: – Пан Хенрик, прошу встать.

Теляк встает с видимым усилием. Ярчик плачет все громче.

Рудский (Квятковской): — Почему вы хотите пойти к дедушке с бабушкой?

Квятковская: – Хочу помочь папе.

Теляк (уничтоженный): — Нет, это невозможно, я не хочу этого слышать.

Каим: – Я очень хочу к сестре и дедушке с бабушкой. Мне больно. Я бы хотел, чтобы не болело. И чтобы папе было легче.

Ярчик: – Это невыносимо. Я хочу, чтобы он отсюда ушел (показывает на Теляка). – Я его не люблю, совсем не люблю, он чужой и отвратительный. Хочу, чтобы все успокоилось. Чтобы он ушел. Он, а не дети.

Теляк: – Но ведь я не… (его голос срывается, он не в состоянии говорить).

Ярчик: – Я чувствую холод и пустоту. И ненависть. Из-за тебя мой ребенок умер! – (Отчаянно рыдает). – Понимаешь?! Моя дочь погибла, а мой сын к ней присоединится. Ты убил моего ребенка!

Квятковская: – Папочка, я сделала это для тебя. Почему ты не хочешь этого понять? Папочка! (Плачет).

Теляк опускается на колени. Все время он ни на кого не смотрит.

Теляк (шепотом): — Оставьте меня, это не моя вина. Не моя вина.

Каим (с трудом): — Не огорчайся, папочка, мы тебе поможем.

Каим подходит к сестре и берет ее за руку.

Квятковская: – Да, папочка, вместе мы тебе поможем.

Делают шаг в направлении стульев.

Ярчик: – Нет!!! Умоляю, нет!!! Вы не можете меня с ним оставить! Вы не можете уйти. Пожалуйста, не уходите, не оставляйте меня одну. Прошу вас, прошу, прошу…

Каим оборачивается к ней.

Каим: – Не сердись, мама. Мы должны это сделать для папы.

Ярчик теряет сознание. Рудский подбегает к ней, явно испуганный, и встает на колени.

Рудский (асем): – О’кей, на сегодня все, закончим завтра утром. Нехорошо, что мы прерываемся, но другого выхода нет. Прошу разойтись по комнатам, не разговаривать, не читать книги. Встретимся за завтраком в девять.

Квятковская и Каим глядят друг на друга, будто вырванные из транса. Разнимают руки и выходят из кадра. Рудский укладывает Ярчик на бок и подходит к камере. На втором плане стоящий на коленях Теляк. Его взгляд направлен в пространство.

На экране замелькал «снег». Терапевт и прокурор посидели еще рядом. После долгого молчания Шацкий встал, подошел к камере и вынул из нее кассету.

– Это ужасно, – произнес он, держа черный кусочек пластика. – Вы не боялись, что он мог покончить с собой?

– Признаюсь, это приходило мне в голову. Но я не боялся.

– Как это?

– Я вам кое-что расскажу. Это известная история, случившаяся не так давно в Лейпциге. Хеллингер проводил расстановку одной женщине, в ходе которой выяснилось, что та холодна, неспособна к любви. Дети ее боялись и хотели уйти к отцу, которого она отвергла. Хеллингер сказал: «Это холодное сердце». Женщина ушла. Другие участники сеанса боялись, что та может покончить с собой, но Хеллингер не пошел за ней.

– И что?

– Она повесилась через несколько дней, а в прощальном письме написала, что больше не в состоянии жить.

– Эффективная терапия, – пробормотал Шацкий.

– Вам кажется, что вы шутите, а на самом деле вы правы. Откуда уверенность, что ранняя смерть – всегда потеря? Что это всегда худший выход? Что нужно любой ценой от нее спасаться? Вдруг после жизни возникает нечто большее. В душе каждого из нас существует потребность, чтобы его жизни пришел конец. У некоторых она проявляется раньше. Понимаете вы это?

– Понимаю, но не принимаю.

– Вам нужно быть всемогущим, раз вы хотите стать на пути у смерти. Я же отношусь к ней со смирением. Лишая кого-либо права на смерть, вы не проявляете к нему уважения. Становиться на пути смерти – признак безрассудной уверенности в собственном величии.

Терапевт стоял рядом с Шацким у балконного окна. По Груецкой в сторону центра мчалась, сигналя, машина «скорой помощи». Пронзительный звук нарастал. Рудский закрыл окно, и в комнате установилась полная тишина.

– Видите ли, все происходит от любви, – сказал он. – Кася убила себя, чтобы помочь Теляку и забрать с собой часть его вины. А вы говорите, что любой ценой нужно становиться на пути смерти. Как можно не уважать такого прекрасного акта любви и самопожертвования? Необходимо принять дар этого ребенка. Иначе после смерти он будет чувствовать себя отвергнутым. Любовь просто существует, не имеет возможности влиять. Она бессильна. И так глубока – до боли. Глубокая связь и боль принадлежат друг другу.

– Красиво звучит, – возразил Шацкий. – Но и только. Мне трудно поверить, что кто-то совершает самоубийство из-за того, что его отец убежал из дома. Человек отвечает за свои поступки.

– Нельзя не запутаться, говорит Хеллингер.

– Можно быть свободным, говорю я.

Рудский засмеялся. Смех превратился в приступ кашля. Он убежал в ванную, а когда вернулся, вытирая мокрое лицо полотенцем, сказал:

– А вот можно ли быть свободным от еды? В системе никто не бывает свободным.

2

Жутко разболелась голова. Он сел в автомобиль, позволил «Флойдам» тихонько играть «Hey You» и проглотил таблетку ибупрома[40]. Открыл окошко и попытался упорядочить свои мысли. Теперь он понимал, почему никто из участников расстановки не показал на врача во время допросов. Терапевт был наблюдателем, который стоял в безопасном месте и не участвовал в буре чувств, разыгравшейся под крестообразным куполом маленького зала на Лазенковской.

Что случилось ночью с субботы на воскресенье? Он ясно представил себе каждую сцену. Погруженный во мрак зал, желтый свет натриевых фонарей на улице, тени колонн, передвигающиеся по стенам, когда на улице проезжает автомобиль. Хенрик Теляк, стараясь как можно меньше шуметь, выбирается из здания. Он думает, что никто его не видит, но это не так.

Потому что его видит Барбара Ярчик. Женщина, которая несколько часов назад потеряла сознание, не выдержав эмоций жены Телята. Предположим, неохотно подумал Шацкий, что Рудский прав и существует поле, позволяющее во время расстановки чувствовать эмоции других людей. И Ярчик почувствовала эмоции Телятавой: ненависть, отчуждение, злость и боль, вызванную самоубийством дочери. И страх, что сын тоже вскоре умрет. Но Ярчик – в отличие от жены Теляка – отдавала себе отчет в «вине» Хенрика. В том, что из-за него – или для него – один ребенок покончил с собой, а второй заболел. Кто знает. Может, в голове Ярчик родилась мысль, что она спасет своего «сына», убив Телята. Ярчик хватает вертел и идет за Теляком. Тот слышит шаги, оборачивается и видит ее. Он не боится, но ему неудобно объясняться. Ярчик наносит удар. «За моего ребенка», – говорит она, но Теляк этого уже не слышит.

Но если все так, смогла бы Ярчик после этого не забыть стереть следы от пальцев? Сумела бы так хорошо лгать? Пошла бы позже сама «найти» труп или подождала бы, чтобы это сделал кто-то другой?

Сцена вторая. Теляк идет чрез зал. Думает, что его никто не видит, но это не так. Каим глядит на него и в очередной раз в этот день испытывает пронзительную боль в сердце. Поле продолжает действовать. Каим думает об умершей сестре и о том, сколько ему осталось жить. Хочет задержать Теляка и закончить терапию, спасти «себя». Но Теляк не хочет оставаться. Каим настаивает. Теляк отказывается и идет к выходу. Каим закрывает ему дорогу и наносит удар.

Именно в этом случае – Шацкий был уверен – Каим быстро пришел бы в себя, убрал, стер отпечатки. И сумел бы убедительно лгать.

Сцена третья. Теляк думает, что никто его не видит, но это не так. Квятковская, его умершая дочь, наблюдает за ним из темного угла. Наподобие духа. Возможно, думает, сколько прошло мимо нее – лет жизни, радостей, путешествий, мужчин, детей. Она лишилась этого ради того, чтобы помочь человеку, который теперь удирает. Ему безразлична ее жертва, неважна ее смерть. «Почему ты уходишь, папа?» – спрашивает она, выходя из тени. «Ты с ума сошла? Я не твой отец», – отвечает Теляк и пытается пройти мимо. «Как ты можешь? Я ведь столько сделала для тебя», – с упреком говорит Квятковская. Печаль и жалость смешиваются с гневом. «Ты жопа, ничего не сделала. Иди лечись, женщина!» – говорит взбешенный Теляк. И Квятковская наносит удар.

Порошок начал действовать. Шацкому полегчало, и он милостиво позволил Уотерсу спеть Bring the Boys Back Home, слегка увеличив громкость. Позвонил Кузнецову и поехал в комендатуру. Ему хотелось поговорить и заодно осмотреть бумажник убитого. Не то чтобы это имело особое значение, но фигура Телята являлась ключевой в этом деле. Чем лучше он его узнает, тем больше вероятность понять мотив убийцы. Либо мотив виртуального убийцы, завладевшего сознанием другого человека.

Боже мой, не слишком ли все, к гребаной матери, перепутано? – подумал Шацкий, ожидая, пока светофор даст ему свернуть с Прушковской на улицу Жвирки и Вигуры.

3

В столовке комендатуры «Центр» на Волчьей Кузнецов заказал чай с пирожным, a Шацкий – томатный сок. Он и без того перебрал кофеина во многих чашках кофе и чая у Рудского. Рассказал полицейскому о вчерашних допросах и сегодняшнем визите к терапевту.

– Ну и закручено, – констатировал Кузнецов, безуспешно пытаясь отломить вилкой кусочек пирожного так, чтобы взбитые сливки не разлетелись во все стороны, – то есть в некотором смысле и жена Телята, и его сын – тоже подозреваемые.

– Подозреваемые – нет. Речь идет о том, что если бы у них имелся убедительный мотив, им могли бы руководствоваться участники терапии. Завтра я допрошу обоих, посмотрим.

– Если это окажется правдой, любой попугай их защитит. Ты подумай: видишь человека первый раз в жизни, потом четверть часа изображаешь его сына, из-за этого берешь вертел и втыкаешь ему в глаз. То есть у тебя как такового нет абсолютно никакого мотива.

Шацкий покивал. Он тоже об этом думал. Спросил, удалось ли что-нибудь установить на Лазенковской.

– Ноль. Осталось допросить еще пару человек, но я не верю в результат. Приехали в пятницу, сидели запертые, ни с кем не контактировали. Девушка, которая приносила им продукты и мыла посуду, два раза разговаривала с Рудским. Никого из пациентов не видела. Ксендз, снимающий помещение, виделся с Рудским всего раз, проговорили пять минут. Рудский – член Общества христианских психологов, имеет удостоверение, ксендз в нем ничуть не сомневается. Выражает сожаление и надеется, что мы найдем убийцу. Очень приятный человек, я сам с ним разговаривал. Немного похож на онаниста, как и все они, но дельный.

– Что-нибудь пропало в костеле?

– Ничегошеньки.

– Вахтер?

– Перестань, а то я подавлюсь. Шестидесятивосьмилетний старик, засыпающий перед телевизором на вахте. Я мог бы туда зайти ночью в компании десяти человек, расстрелять всех присутствующих из автомата, a он все равно поклялся бы, что было тихо, спокойно, и никого. Следов взлома нет, но, вероятно, двери были открыты.

Шацкий поднял руки в нетерпеливом жесте и ударил ими по столу.

– Ну, замечательно, – проворчал он.

– А в чем дело? – спросил Кузнецов, повышая голос.

– А в том, что, как обычно, вы ни черта не установили.

– А что, по-твоему, я должен был сделать? Повернуть время вспять, приказать им принять на работу более наблюдательного вахтера и установить видеокамеру наблюдения?

Шацкий спрятал лицо в ладонях.

– Прости, Олег, у меня был скверный день. Голова трещит от этого терапевта. Не знаю, вдруг я заразился чем-нибудь. К тому же я забыл, зачем сюда пришел.

– Хотел со мной встретиться, я же тебе нравлюсь, – Кузнецов погладил белые волосы прокурора.

– Отцепись.

– У-у-у, невоспитанный прокурорчик.

Шацкий рассмеялся.

– Последнее время мне все так говорят. Я хотел посмотреть вещи Телята, прежде всего бумажник, и попросить, чтобы сняли отпечатки с пузырька успокоительного и поговорили с людьми из «Польграфэкса». Враги, конфликты, неудачные инвестиции, отношения на работе. Нужно показать им снимки Рудского и этой фантастической троицы. Рудский там бывал, его должны узнать, но если бы узнали еще кого-нибудь, это уже было бы кое-что. А я покажу их Телятавой и ее сыну. Вдруг выяснится, что они не были чужими.

Кузнецов скривился.

– Я тоже сомневаюсь, – Шацкий повторил его гримасу и выпил остатки томатного сока. Только сейчас он вспомнил, что любит его пить с солью и перцем.

Он всего раз видел лицо Хенрита Телята и старался смотреть на него как можно меньше, но мог сказать, что дочь была на него очень похожа. Те же густые брови, почти сросшиеся на переносице, тот же широкий нос. Ни то ни другое женщину никогда не красило, поэтому девушка, глядевшая со снимка, показалась ему простушкой. К тому же из провинции, чему, без сомнения, была обязана топорным чертам отца. Зато сын Телята выглядел как приемный. Шацкий не смог бы назвать черты, роднящие этого красавчика с отцом и сестрой. Не особо похож и на мать, которая не производила впечатления существа эфирного и прозрачного, а это, судя по фотографии, были главные черты ее сына. Удивительно, как не похожи бывают дети на своих родителей.

Юноша и девушка не улыбались, хотя это были не снимки для паспорта, а вырезки из семейной фотографии на море. Вдали виднелись волны. Фотография была перерезана надвое, и ту часть, которая представляла Касю, окружала черная шелковая полоска. Шацкий задумался, зачем Теляк разрезал фотографию. Наверное, боялся, что траурная лента будет означать, что двое его детей умерли.

Кроме фото, в бумажнике нашелся паспорт и права, из которых следовало, что Хенрик Теляк родился в мае 1959 года в Цеханове и что умел ездить на мотоцикле. Несколько кредитных карт, две с надписью business, наверняка на счета фирмы. Рецепт на дуомокс – антибиотик от ангины, если Шацкий не ошибался. Штраф за превышение скорости – двести злотых. Почтовая марка с изображением Адама Малыша[41]: Шацкий удивился, что ее вообще выпустили. Абонемент на прокат видеокассет Beverly Hills Video на Повисле. Карта Польского Банка для процентов по депозиту. Карта сети кофеен Coffee Heaven, почти полностью заполненная. Еще один визит, и следующую порцию кофе Теляк получил бы бесплатно. Несколько выцветших и смазанных чеков. Шацкий обращался с ними так же: покупая что-либо, брал чек, чтобы сохранить гарантию; вежливая продавщица советовала ему сделать ксерокс, иначе чек выцветет, он клал его в бумажник и забывал. Два купона лотереи и два собственноручно заполненных бланка. Видимо, Теляк верил в магию цифр и не играл наугад. У него были свои счастливые номера. На каждом купоне и бланке виднелся набор одних и тех же чисел: 7, 8, 9, 17, 19, 22. Шацкий записал их, а после минутного раздумья списал и номера билетов, предназначенных для субботнего голосования. Никто ведь их не проверял в понедельник. Кто знает, может, Теляк сорвал шестерку! Шацкому стало стыдно при мысли, что он мог бы оставить купоны себе, вместо того чтобы отдать вдове. Неужели смог бы? Конечно же, нет. Или все-таки… Круглый миллион или больше, до конца жизни можно было бы не работать. Он часто задумывался, правда ли, что каждый имеет свою цену. За сколько, например, он согласился бы прекратить следствие? За сто, двести тысяч? Любопытно, при какой сумме он задумался бы, вместо того чтобы сказать «нет»?

4

Хенрик Теляк не набрал даже тройку. Шацкий откопал в секретариате прокуратуры вчерашнюю газету и проверил номера. Три двойки, а из «счастливых» чисел вышло только 22. Он взял также «Речь Посполитую» и прочитал текст Гжельки об убийстве, утвердясь во мнении, что эта газета способна из любого дела сделать сенсацию масштаба, сравнимого разве что с появлением на рынке новой марки маргарина. Скука, скука, скука. Однако он продолжал испытывать неловкость при мысли о том, как вчера обошелся с журналисткой. Вспоминал и ее улыбку, сопровождавшую слова: «Вы очень невежливый прокурор». Может, девушка и не в его вкусе, но эта улыбка… Позвонить? Почему бы нет? В конце концов, живем только раз, и через двадцать лет молодым журналисткам не придет в голову приглашать его на кофе. Вот уже десять лет он хранит собачью верность жене и как-то не ощущает особой гордости по этому поводу. Наоборот, ему все время кажется, что жизнь уплывает, а он отказывается от самой привлекательной ее стороны.

Он вынул из стола визитку Гжельки, повертел ее в пальцах, принял решение и положил руку на телефонную трубку. И вдруг телефон зазвонил.

– День добрый, Иренеуш Навроцкий с той стороны.

– День добрый, пан комиссар, – ответил Шацкий, не без облегчения отложив визитку в сторону.

Навроцкий был полицейским из КСП[42], вероятно, самым большим оригиналом из всех столичных «мусоров». Шацкий ценил его, но не любил. Они дважды работали вместе, и каждый раз попытка вытянуть из Навроцкого информацию, что он сделал и что собирается делать, сама по себе напоминала следствие. Навроцкий ходил своими тропками, и ни одна из них не проходила рядом с прокуратурой. Мало кому это мешало так, как Шацкому, желавшему полностью контролировать все этапы расследования. Однако оба их следствия закончились успешно, и прокурору пришлось признать, что благодаря материалу, собранному полицейским, ему удалось написать исключительно сильный обвинительный акт.

– Вы помните тело, которое откопали в детском саду?

Шацкий подтвердил. Громкое было дело. Тогда ремонтировали площадку для игр в детском садике на Кручей, желая заменить античные качели на обезьянник, площадку для игр и так далее. Раскопали территорию площадки и нашли труп. Старый, все думали, возможно, еще военный, времен Восстания. Но вскоре выяснилось, что это ученица восьмого класса из соседней с садиком школы, исчезнувшая в 1993 году. Нашли всех соучеников по классу, учителей, была куча работы. Конечно, все шло псу под хвост, мало кто мог вспомнить, чем занимался в ночь с такого-то на такое-то десять лет назад. Оставались акты расследования по делу об ее розыске, но такие дела ведутся совершенно иначе, некоторые вопросы просто не задают. В конце концов он прекратил следствие, так как не удалось найти адреса нескольких знакомых девушки. Полиция продолжала их искать, но не очень настойчиво. Он знал, что Навроцкий постоянно что-то разыскивает в связи с этим делом, но перестал его спрашивать. Он знал, что если тот что-нибудь найдет, все равно ему придется просить о возобновлении следствия.

– Так вот, нам позвонил по 997 один пан, не назвавший себя, – монотонно бубнил Навроцкий голосом, наводившим на мысль об университетском преподавателе, – и рассказал очень любопытную историю.

– Да ну? – Шацкий не верил анонимным историям.

– Рассказал, что девушку, а звали ее Сильвия Боничка, изнасиловали трое коллег из параллельного класса, в том числе один второгодник. Вы помните, как это было. Поздно вечером она вышла от подруги на Познаньской и не вернулась домой. Дорога к дому проходила мимо школы. А перед школой всегда вертятся разные типы, в любое время дня и ночи, вы знаете. Сейчас, может, и нет, но когда-то так было.

Шацкий задумался. Действительно, учеников из параллельных и других классов не допрашивали, положились лишь на акты расследования, из которых ничего не следовало. Патологоанатом не был в состоянии утверждать, что девушку изнасиловали, поэтому все время велось дело об убийстве, а не об изнасиловании. Насколько он помнил, у Бонички не было контактов с мальчиками из других классов. Тогда бы это проверили.

– А ваш анонимно звонивший пан сообщил какие-нибудь фамилии? – Шацкий не пытался скрыть насмешки.

– Нет. Но добавил еще кое-какие сведения. Очень интересные и, по моему скромному мнению, нуждающиеся в проверке, – монотонно продолжал Навроцкий. – Он сказал, что ее убили не насильники. Что после случившегося она пришла к отцу, а тот убил ее и закопал на детской площадке. Дескать, не мог вынести стыда. Не хотел, чтобы люди узнали.

Теодор Шацкий почувствовал, как у него холодеет кожа на спине и плечах.

– Пан прокурор, вы помните, кем был отец Бонички? – спросил Навроцкий.

– Дворником в школе, – ответил прокурор.

– Верно. Не могли бы вы разыскать это дело в вашем шкафу?

– Конечно. Прошу только прислать мне телефонограмму нашего разговора. Попробуйте найти всех учащихся из параллельных и предыдущих классов и, соответственно, их прижать, а я потом допрошу отца.

– Я и сам могу его допросить, пан прокурор, – предложил Навроцкий.

Шацкий заколебался. Накопилось много дел, которые он вел, еще куча бумажной работы, но ему не хотелось уступать Навроцкому.

– Посмотрим, – он попытался оттянуть решение. – Сначала проверим теорию об изнасиловании. И еще одно, пан комиссар, – он понизил голос, хотя с той стороны не доносилось и шороха. – У меня такое впечатление, что вы не все мне сказали.

Тишина.

– Вы же легко и быстро вычисляете всех звонящих по 997. Вам наверняка известно, кто звонил.

– А вы можете мне пообещать, что это не повлияет на ваше решение?

– Обещаю.

– Ну, так мы нашли этого человека. Оказалось, он из Лодзи, я даже съездил туда, чтобы с ним поговорить. – Навроцкий замолк, и Шацкий собирался продолжить: «Ну и…» – но удержался.

– Оказалось, что это очень милый старичок. Ясновидец. Он прочитал где-то в газете об этом деле, и ему явилось во сне, как все происходило. Он посомневался, но, в конце концов, все же нам позвонил. Я знаю, что вы подумали, но признайтесь, что все одно к одному.

Шацкий неохотно поддакнул. Он верил своей интуиции, а звонящим анонимно в полицию старичкам-ясновидцам – нет. Впрочем, в данном случае видения пенсионера перекрывались с одной теорией прокурора. Ему всегда казалось, что ту девушку неслучайно закопали на территории садика рядом со школой, в которой работал ее отец. Только у него никогда не было и намека на крючок, за который можно бы было потянуть. Кроме того, он боялся, что его теория окажется правдой.

Навроцкий положил трубку, а он записал: «Боничка – дело, отец, подождать И. Н.». Теперь ему пора заняться написанием обвинительного акта по делу Нидзецкой, но он не чувствовал вдохновения. Еще нужно написать проект решения о закрытии дел по двум следствиям, но ему не хотелось. Следовало также перенумеровать дела по следствию об одном разбойном нападении, но делать это не хотелось еще больше – дела хранились в четырех томах. Безнадежная бумажная работа. Ну и надо позвонить Гжельке, однако не хватало решимости.

Шацкий взял скоросшиватель, основное орудие труда любого прокурора, и положил его перед собой. Сдвинул бумаги набок, чтобы освободить немного места. Хорошо, подумал он, предположим, что это – я. А это – Вероника. Он вынул из портфеля яблоко, надкусил его и положил напротив скоросшивателя. А это – Хеля. Поставил мобильник рядом с ним. И мои старики – две пластмассовые кружки пристроились сбоку, выразительно глядя в сторону скоросшивателя.

Какой из этого вывод? – спросил себя Шацкий. Такой, что каждый на меня пялится, и каждый от меня чего-то ждет. Такой вывод, что передо мной нет никакого жизненного пространства. Я узник собственной семьи, сам и есть крючок, на котором висит долбаный уклад. Или, вернее, система, как называет это Рудский.

Что-то не давало ему покоя в разложенных на столе предметах. Казалось, он не всех расставил. Добавил еще брата в образе мисочки для скрепок, но брат находился сбоку и не имел, пожалуй, никакого значения. Смерть, подумал Шацкий, поищи-ка смерть. Найди кого-нибудь, по ком мог бы оставаться траур. Дедушки с бабушками? Эти не очень подходят, все скончались пожилыми и вовремя со всеми попрощались. Может, какие-нибудь родственники? У матери Шацкого сестра жила во Вроцлаве, но тетка пребывала в добром здравии. У отца был младший брат, живший где-то на Жолибоже[43]. Момент… Шацкий вспомнил, что у отца имелся еще и младший брат, умерший в возрасте двух лет. Сколько тогда было его отцу? Четыре или пять. Он вынул из кармана пачку сигарет, с минуту подумал и поставил ее рядом с отцом, почти напротив. Что любопытно, умерший дядюшка глядел прямо на него. Шацкому стало не по себе. Он всегда думал, что два имени получил в память о дедушках: Теодор – по отцу отца, Виктор – по отцу матери. А теперь вспомнил, что умершего брата отца тоже звали Виктором. Странно… Выходит, отец назвал его именами своего отца и умершего брата? Может, поэтому их отношения такие запутанные – были и остаются? А почему чертов умерший дядя на него пялится? Не влечет ли это каких-нибудь последствий для него? Или для его дочки? Хеля тоже смотрела в сторону дядюшки. Шацкий выпил глоток воды – внезапно у него ужасно пересохло во рту.

– Привет, если хочешь, можем скинуться на кубики для тебя! – в дверях торчала голова прокурора Ежи Биньчика. Оба года их знакомства Биньчик представлял для Шацкого загадку. Как можно быть таким лентяем и карьеристом одновременно? – удивлялся он всякий раз, видя Биньчика, его округлый помятый пиджак и галстук из таинственного китайского материала. Разве можно изготовить настолько тонкий ПХВ[44], чтобы удалось завязать его в узел?

– Наверное, зимой у вас холодно? – произнес Шацкий с сочувствием.

– Почему? – Биньчик наморщил лоб.

– Потому что если оставлять двери нараспашку, будет дуть как холера.

Биньчик побагровел. В бешенстве он просунул руку внутрь и изо всей силы постучал в дверь комнаты Шацкого.

– Так лучше? Я воспитывался на Хожей[45], так что прости.

– Дааа? Так у вас в Новом Дворе тоже есть Хожая? – Шацкому захотелось над ним поиздеваться.

Биньчик закатил глаза.

– Я слышал, ты работаешь с нами над товаром с Центрального.

– Возможно, с понедельника.

– Супер. Так, может, ты на этой неделе посмотришь дело и найдешь эксперта, чтобы оценить рыночную стоимость наркотиков, да напишешь постановление о проведении экспертизы?

– На этой неделе понедельник уже был. Я говорю о будущем понедельнике.

– Будь человеком, Тео. Мы завалены работой, не справляемся, скоро заканчивается срок ареста, надзор давит.

Вот что тебя беспокоит, подумал Шацкий. Боишься, что не ты блеснешь на Краковском и что тебя запомнят не как способного молодого человека, который может пригодиться в окружной прокуратуре, а как того, кто не умеет закончить следствие в срок. Что ж, вероятно, придется пару раз остаться на работе до семнадцати. Переживешь, парень. Твой напарник тоже. Долбаные лентяи, а потом еще громче всех удивляются, что прокуратуру ругают в прессе.

– Не получится, прости. Может, и на следующей неделе не выйдет, – предупредил он.

– Ты с этим не шути, – у Биньчика было лицо избалованного ребенка. – Ведьма тебя, наверное, уведомила.

– Она упомянула, что существует такая возможность.

– Разве я тебе не говорил, что работать с тобой – кошмар?

– Не огорчайся. Меня должны перевести. И у тебя будет спокойная жизнь.

– Да, а куда? – Биньчик явно оживился.

– На Краковское, в надзор. Говорят, им нужен кто-нибудь проконтролировать следствия в Варшаве-Центральной. А то у нас результаты все хуже и хуже.

Биньчик молча выставил средний палец[46] и вышел. Шацкий ответил таким же жестом, но когда за Биньчиком закрылась дверь. Он взглянул на стоявшие на столе предметы, вытащил себя, то есть скоросшиватель, и положил его на подоконник.

– Время перемен, – сказал он вслух, продырявил сшивателем визитную карточку Гжельки и набрал ее номер. Она узнала его сразу, договорились на семнадцать часов в кафе Cava на углу Нового Света и улицы Фоксаль. Доставая акты разбойного нападения, Шацкий продолжал слышать ее низкий голос, говоривший о том, какая это милая неожиданность. И даже когда увидел приклеенную к первой странице карточку с надписью: «Сводка расходов – не забудь!», не перестал улыбаться.

5

В теории всегда все лучше. Например, пригласить девушку на кофе. Все так делают, разве нет? Однако Шацкий почувствовал себя человеком, у которого во время путешествия по бескрайней степи Казахстана внезапно разболелся зуб и который знает, что единственное спасение – визит к местному дантисту. Он слегка дрожал, хотя было не так уж холодно, в левом ухе у него шумело, ладони похолодели и стали влажными. Он был словно паяц в своем костюме и плаще, в то время как у всех вокруг – максимум ветровки, наброшенные на ти-шорты.

Вероятно, в городе что-то случилось, потому что в Аллеях стояла бесконечная очередь трамваев, а автомобили, едущие в сторону Праги, увязали в гигантской пробке. Он подумал, что Гжелька наверняка опоздает, потому что именно этой трассой ей нужно ехать на Новый Свет из редакции «Репы». Так даже лучше: тот, кто ждет, всегда в более выгодном положении. Пройдя мимо старой резиденции ПАП[47], он подождал зеленый светофор и перешел Аллеи. Взял листовки у нескольких студентов. Они были ему не нужны, но Вероника приучила его брать, чтобы помогать людям, работа которых не является ни легкой, ни хорошо оплачиваемой. На книжном магазине «Эмпика» висел плакат, объявляющий о премьере нового, уже третьего, выпуска игры «Splinter Cella». Одна из его любимых, он охотно снова воплотится в роль озлобленного и крутого Сэма Фишера.

Пройдя мимо легендарного кафе «Аматорская», он перебежал Новый Свет в неположенном месте и дошел до улицы Фоксаль. Пани редактор Моника Гжелька уже ждала в садике кафе. Заметив его, помахала рукой.

– Я вижу, что вы идете шаркающей походкой кавалериста, – начала она, когда он подошел к столику.

– Однако без плаща с кровавым подбоем, – подхватил он, подав ей руку в знак приветствия.

– Вы жестокий пятый прокуратор Центрального района?

– Пожалуйста, не бойтесь. Я думаю, варшавский люд предпочтет освободить красивую женщину вместо Вараввы. – Даже не верится, что он мог пальнуть такую чушь.

Она весело рассмеялась, a Шацкий криво улыбнулся, еще не оправившись от шока. А если бы она выбрала какой-нибудь другой роман? Такой, которого бы он не знал? Опозорился бы сразу. Он сел, стараясь произвести впечатление человека, уверенного в себе и слегка пресыщенного. Плащ повесил на спинку соседнего стула. Он смотрел на журналистку и размышлял, не было ли его вчерашнее мнение слишком суровым. В ней чувствовалась свежесть и энергия, добавлявшая обаяния. В блузке-рубашке, с черным камнем, украшающим декольте, девушка выглядела очаровательно. Хотелось сделать ей комплимент.

– Красивый галстук, – заметила Гжелька.

– Спасибо, – сказал он и подумал, что нужно ответить ей, сказав, как мило она выглядит в этой блузке, но промолчал. Ему показалось, что это могло прозвучать как «Эй, малышка, я хотел бы трахнуть тебя стоя».

Она заказала латте и каймаковый торт, а он попросил маленькую чашку черного кофе и на минуту задумался над выбором пирожного. Он охотно съел бы безе, но побоялся, что будет выглядеть как идиот, пытаясь отрезать кусочек, а безе начнет прыгать в разных направлениях и ему придется уделить большее внимание еде, чем разговору. Он взял сырник. Оригинален же ты, Теодор, мысленно обругал он себя. Закажи еще кофе-заливайку и пачку собеских, и из тебя получится прокурор Речи Посполитой во всей красе.

Она не спрашивала, зачем он ей позвонил, но он и так объяснил, что ему стыдно за вчерашнее поведение. Похвалил ее текст, на что она лишь скривилась: должна была понять, что это не чемпионат мира.

– Я слишком мало знала, – сказала она и пожала плечами.

Потом немного рассказала о работе. О том, что ее беспокоит, справится ли она, и что испытывает страх перед представителями полиции, прокуратуры и судов.

– Некоторые из них умеют быть нелюбезными, – вздохнула она в приливе искренности и покраснела.

В это время зазвонил его мобильник. Он взглянул на экран. «Котик» – то есть Вероника. Боже мой, возможно ли, чтобы у женщин был такой нюх? Ведь он звонил ей и сказал, что задержится. Звонил? Он уже не был в этом уверен. Выключил мобильник. Ничего не поделаешь, потом придется что-то соврать.

Гжелька спросила, есть ли новости в деле об убийстве на Лазенковской, и сразу предупредила, что спрашивает не по обязанности, а из любопытства. Ему захотелось открыть ей правду, но он счел, что это неосторожно.

– Есть, – сказал он, – но пока я не могу об этом говорить. Прошу меня простить.

Она кивнула.

– У меня для вас есть кое-что другое. Скажем так, подарок в качестве извинения.

– Я думала, кофе и есть подарок.

– Наоборот. Кофе в вашем обществе – подарок для меня. – Она смешно замигала ресницами, и Шацкий признал, что это очаровательно. – Я сейчас пишу обвинительный акт по делу об одном убийстве, на будущей неделе мы отправим его в суд. Дело интересное, и мне кажется, оно могло бы стать неплохим поводом для текста о домашнем насилии.

– А кто убил? Он или она?

– Она.

– Какие-нибудь подробности?

– Я предпочел бы сейчас о них не говорить. Не за столиком в кафе. Я передам вам обвинительный акт, там все написано. Потом мы сможем максимум еще раз поговорить, если у вас появятся вопросы. – Ему показалось, что это прозвучало так же безразлично, как он себе представлял, и что она не услышала в его голосе нотку надежды.

– А так можно? – удивилась она.

– Что можно?

– Отдать кому-нибудь обвинительный акт?

– Конечно, это публичный документ, составленный государственным служащим. С обвинительного акта начинается судебный процесс, а судебное разбирательство ведется явно, если только суд по каким-либо причинам не решит иначе.

Они поговорили еще с минутку о судебно-прокурорских процедурах. Шацкий был удивлен, что девушку это интересует. Для него это было тяжкое бюрократическое бремя, без пользы отнимавшее время. Хотя каждый прокурор должен иметь ассистента, занимающегося подобным вздором.

– А вы читаете детективы? – спросила она невзначай после того, как они заказали еще по рюмке вина и попросили пепельницу. Оказалось, девушка курит, и Шацкого обрадовало, что у него остались еще две сигареты.

Читает, а как же… Их вкусы частично расходились – он любил крутого Лихейна и Чендлера, она – играющих в условности Леона и Камиллери. Но в том, что касается книг Рэнкина и Манкелля, их взгляды полностью совпадали. Следующие полчаса они рассказывали друг другу приключения инспектора Ребуса[48]. Когда прокурор взглянул на часы, мысленно отругав себя за это, было почти семь. Она заметила его жест.

– Не знаю, как вам, а мне пора бежать, – сказала она.

Он кивнул. Задумался над тем, кто должен предложить перейти на ты. С одной стороны, она – женщина, с другой – он лет на десять старше. Глупая ситуация. Может, при следующей встрече само получится? Он полез в карман пиджака за визиткой, нацарапал на ней номер мобильника и передал ее девушке.

– Пожалуйста, не стесняйтесь и звоните, если у вас будут вопросы.

Она улыбнулась шельмовской улыбкой.

– Даже вечерами?

– Когда у вас будут вопросы, – повторил он с нажимом, думая одновременно о выключенном мобильнике и о том, что Вероника уже записала новости.

– Собственно, у меня есть один, приватный.

Он ободрил ее движением головы.

– Почему у вас такие белые волосы? – спросила она.

Да, это был приватный вопрос. Мог ли он сказать ей правду? О том, как Хеля получила заражение крови в три годика. Как она лежала еле живая в больнице на Некланьской: ее бледное до прозрачности, худенькое тельце было подключено к капельнице. Как они с Вероникой плакали в коридоре, прижавшись друг к другу, без сна и еды, в ожидании вердикта. Как ни один врач не обещал выздоровления. Как они долгими часами горячо молились, хотя оба были неверующими. Как он заснул против воли и проснулся, пораженный мыслью, что проспал момент смерти дочери и не попрощался с ней. Чуть живой он вбежал в зал, где лежала малышка. Она жила. Было семь утра, декабрь, за окном – черная ночь. Он посмотрел на свое отражение в зеркале и тихо вскрикнул: за одну ночь его волосы стали совершенно белыми.

– Гены, – соврал он. – Я поседел уже в лицее. Меня утешает то, что лучше быть седым, чем лысым. А вам нравится?

Она рассмеялась.

– Гм. Секси. Может, очень секси. До свиданья, пан прокурор!

6

У тебя три новых голосовых сообщения: «Привет, позвони мне». – «Какой смысл в мобильнике, если ты его отключаешь или не носишь с собой? Позвони, когда получишь сообщение». – «Привет, угадай, кто говорит. Если жив, купи по дороге булку и сигареты для меня, я забыла. Если нет, навести меня во сне и скажи, где лежит твой страховой полис».

Шацкий прослушал сообщения и засмеялся. В такие минуты он вспоминал, почему полюбил девушку, которая, единственная на свете, могла взглянуть на него с сочувствием, когда он изображал обезьяну на занятиях. Боже, сколько лет прошло! Десять после свадьбы, а вместе со знакомством? Четырнадцать. Больше, чем треть жизни. Почти половина. Даже не верится. В последнюю минуту перед закрытием, около девяти, он успел зайти в магазин за булкой и сигаретами. Продавщица – та же, что и десять лет назад, – улыбнулась ему. Странно, они ни разу не сказали друг другу ни слова, кроме тех, что обычно произносятся во время покупок. С минуту он чувствовал желание заговорить – столько лет пересекаться, но заплатил молча и вышел. Дома он попал в самое пекло.

– Папа, папа, почему мне нельзя сделать день рождения в «Макдоналдсе»?

– А ты почему не спишь? – спросил он, не теряя выдержки.

– Потому что мама так сказала.

– Серьезно?

В большой комнате скрипнуло кресло.

– Это отродье врет, как и ты! – крикнула Вероника из глубины квартиры.

Шацкий посмотрел на дочь, стоявшую в прихожей с ангельским выражением на лице.

– Я никогда не вру, – прошептал он.

– Я тоже, – прошептала в ответ Хеля.

Вероника подошла к ним и беспомощно поглядела на девочку с каштановыми волосами.

– Сделай что-нибудь, в конце концов, ты ее отец. Скажи, чтобы почистила зубы, легла спать, и что дня рождения в «Макдоналдсе» у нее не будет. Только через мой труп.

– Все празднуют в «Макдоналдсе», – объяснила Хеля.

– Меня не интересуют все, – буркнула Вероника. – Вы меня тоже не интересуете. Где ты был столько времени? – спросила она Шацкого, приветствуя его поцелуем в нос. – Пил? – добавила она, нахмурив брови.

– Мне нужно было встретиться с Олегом, а пил я чай и яблочный сок, – гладко соврал он. Сам страдал прокурорским бзиком: ему казалось, что все вокруг врут, и он пытался угадать, в какой момент. Однако знал, что нормальные люди, пока не скажешь прямо, что их обманывают, или не ляпнешь какую-нибудь чудовищную нелепость, все принимают за чистую монету.

– Нужно было пригласить их к нам, мы давно не виделись. Интересно, что у Наташи.

Теодор Шацкий повесил плащ и пиджак. С облегчением снял галстук и ботинки. Может, ему следовало научиться ходить на работу в рубашке и сандалиях. Так было бы гораздо удобнее, подумал он. Хеля по-прежнему стояла в прихожей, опустив голову и скрестив руки на груди.

Шацкий поднял ее и прижал к себе.

– А если мы найдем какое-нибудь фантастическое место? – спросил он. – В сто раз лучше «Макдоналдса» и с большой игровой площадкой? Где можно побегать, и вообще?

– Нет таких мест, – отрезала Хеля.

– А если найдем?

– Я подумаю.

– Тогда, может, ты пока почистишь зубки и дашь нам немного времени, чтобы его найти?

Хеля молча кивнула, позволила поставить себя на пол и побежала в ванную. Остался вопрос, как найти игровую площадку, чтобы устроить Хеле день рождения за разумные деньги.

Он пошел на кухню, вытащил из холодильника банку пива, открыл и поставил рядом с Вероникой. Та прижалась к нему и замурлыкала.

– Я едва жива.

– Как и я, – ответил он.

Они стояли молча, тишину прервал писк мобильника, сообщавший об СМС.

– Это твой, – мурлыкнула Вероника.

Шацкий вернулся в прихожую и вынул телефон из пиджака. «Спасибо за чудесный вечер. Вы не очень вежливый, но очень милый прокурор. МГ».

– Что там? – спросила Вероника.

– Какая-то реклама. Вышли сто СМС и выиграешь кружку. Не знаю, я все стер.

Последняя фраза была правдивой.

Раздел четвертый

Среда, 8 июня 2005 года

Аргентина побеждает Бразилию со счетом 3: 1 в отборочных играх ЧМ. Родился первый ребенок, матери которого пересадили фрагмент яичника другой женщины. Архиепископ Станислав Дзивиш, прибывший в Краков, заявил, что не сожжет заметки Иоанна Павла II. В Попове проходит конференция «Женщины в заключении». Более трети осужденных женщин – убийцы, обычно жертвы домашнего насилия. Домашний кинотеатр и 10 000 злотых с сегодняшнего дня может получить особа, указавшая на виновников массовой гибели бакланов в заповеднике над Езераком. Создается рекламный Кодекс польских пивоварен. В рекламе нельзя будет использовать изображения, которые способны влиять на малолетних. В Варшаве состоялось большое празднество по случаю пятидесятилетия Дома молодежи во Дворце культуры и науки. В Аллеях Иерусалимских установили памятник генералу Стефану (Гроту) Ровецкому высотой 6 метров 25 сантиметров, а на Павяке[49] открыли бронзовый памятник вязу, который был символом свободы для заключенных. Полиция арестовала шайку злоумышленников, изготавливавших алкоголь из жидкости для огнетушителей. Изъято 10 000 литров жидкости, задержаны двое. Максимальная температура воздуха в городе – 13 градусов, пасмурно, небольшой дождь.

1

Теодора Шацкого всегда удивляло количество трупов в морге Института судебной медицины на улице Очки. Кроме Теляка, на других столах, где производилось вскрытие, лежали еще три тела, а четыре новых ждали своей очереди под окном на больничных носилках. В воздухе витал запах сырого мяса, приправленный легким ароматом фекалий и рвоты – эффект осмотра желудка и кишок. «Холодные хирурги», которым предстояло заниматься Теляком, были довольно молоды: старшему – около сорока, младший выглядел недавним выпускником вуза. Шацкий стоял у стены. Он никогда не испытывал восторга от вскрытия, хотя знал, что хороший патологоанатом может выудить из трупа гораздо больше, чем Криминалистическая лаборатория (которой так гордилась столичная полицейская комендатура) из всех следов, зафиксированных на месте происшествия. Тем не менее, он хотел поскорее закончить с этим.

Старший врач с иронией взглянул на него, надевая перчатки из латекса.

– Это пан прокурор поручил нам проверить, не вбил ли покойник вертел себе в глаз?

Помилуй бог, подумал Шацкий, еще не хватало остряка патологоанатома. Это чересчур для начала дня.

– Нам нужно это знать, – сказал он спокойно.

– Очень хитрая теория, – врач злорадно улыбнулся и начал тщательно осматривать тело.

Помощник делал заметки.

– На конечностях и туловище синяков, колотых и резаных ран, входных отверстий от пуль не обнаружено, – диктовал патолог. Он осторожно поднял запавшее веко, под которым когда-то был глаз Телята. – Отсутствует правый глаз, фрагменты стекловидного тела и роговицы видны на щеке, – он вложил палец в глазную впадину и выгреб остатки чего-то серого. Шацкий прищурился, чтобы лучше видеть. – Черепная кость за правой глазной впадиной разрушена и вдавлена внутрь, вероятнее всего, острым предметом, – он поднял и внимательно осмотрел голову, раздвигая волосы. – Помимо этого, на голове покойного следов иных повреждений не обнаружено.

– У меня вызывает дрожь ваше следующее поручение, – обратился к Шацкому хирург и уверенным движением раскроил грудную клетку и живот Теляка в форме буквы Y, собрал кожу и зацепил ее за подбородок, в то время как его помощник «снял скальп» с черепа. – Давайте подумаем, может, так: «Обращаемся с просьбой установить, мог ли покойный, найденный с отрезанной головой под трамвайным вагоном, отрезать ее сам перочинным ножиком, а потом улечься на рельсах в ожидании трамвая».

– Люди способны на всякое, – прокурор повысил голос, чтобы перекричать механическую пилу, которой младший патолог пилил череп. Как обычно, в этот момент ему захотелось выйти, чтобы не слышать мокрого чмока, которым сопровождалось вскрытие головы. У него разыгралась желчь, когда он услышал ненавистный звук. Такой же, как при попытке открыть засорившийся слив.

Шацкий ожидал дальнейших шуток, но хирурги сосредоточились на работе. Младший подвязывал что-то в глубине корпуса, старший ловкими движениями инструмента, чрезвычайно похожего на нож для резки хлеба, вырезал у Телята внутренние органы и клал их на дополнительный поднос в ногах трупа, затем подошел к открытому черепу.

– Ладно, с нарезкой потрохов можно подождать, все равно там ничего нет. Посмотрим, что с головой, – он пододвинул к раскрытому черепу небольшой алюминиевый столик, осторожно вынул серо-красный мозг Телята и положил на поднос. Заглянул внутрь черепа. Внезапно нахмурил брови.

– Это должно было быть невыносимо, вероятно, он действительно покончил с собой, – сказал врач серьезно. Шацкий подошел на два шага ближе.

– Что случилось? – спросил он.

Врач запустил руку внутрь головы Телята, явно пытаясь вытащить что-то, оказывавшее сопротивление. У Шацкого перед глазами встали сцены из «Чужого». Патолог повернул руку, как бы поворачивая ключ в замке, и медленно вытащил кисть. В пальцах он держал развернутый презерватив.

– Думаю, у него были навязчивые идеи. Он не мог с этим жить. Бедный человек… – Врач склонил голову в задумчивости, а его помощник трясся от едва сдерживаемого хохота. Шацкий закусил губу.

– Вы отдаете себе отчет, что в кодексе есть параграф, касающийся издевательства над трупом, – сказал он холодно.

Патолог выбросил презерватив в корзину и посмотрел на Шацкого взглядом, каким дети в классе глядят на первого ученика и любимца учительницы.

– Как вам удается быть дубоголовыми чинушами? – спросил он. – Вас специально этому учат?

– У нас бывают психологические тесты на занятиях, – ответил Шацкий. – Вы можете продолжать, или мне позвонить в контору и попросить два дня отпуска?

Врач ничего не сказал. Он молча осмотрел внутренность черепа и – очень тщательно – мозг, потом нарезал на ломтики внутренние органы. Шацкий узнал сердце, легкие, печень и почки. Он старался приготовиться к худшему – желудку и кишечнику. Снова желчь. Надо было утром выпить чаю вместо кофе, подумал он. Наконец хирург заглянул в желудок; воздух наполнился кисловатым запахом.

– У вашего клиента была рвота незадолго до смерти, – сказал врач прокурору. – Причем солидная.

Шацкий сразу подумал о пустом пузырьке с успокоительным, найденном в его комнате.

– Можете проверить, чем его рвало? – спросил он.

– В смысле, морковка или котлетка? – Патолог не мог удержаться от иронии.

– В смысле, токсикология.

– Ясное дело, можем. Вам нужно проверить на все или на наличие конкретной субстанции?

– Конкретной.

– А вы знаете, какой? Мы бы от руки написали запрос в токсикологию. Так будет быстрее.

Шацкий ответил, что узнает, пока они будут зашивать.

– О’кей, – сказал патолог. – Клиент был здоров, никаких болезненных изменений во внутренних органах. Сердце в порядке, легкие некурящего, рака нет, язвы нет. Хотел бы я быть в таком состоянии, когда стукнет пятьдесят. Причина смерти очевидная – повреждение мозга с помощью острого инструмента. Вертел пронзил темное тело и продолговатый ствол, старейшие части мозга, ответственные за главные жизненные процессы. Идеальный удар. Погиб мгновенно. Выстрел в висок по сравнению с этим – долгая и мучительная смерть. Вертел прошел через мозг и задержался на затылочной кости, внутри виден след. То есть удар был достаточно сильным, но не настолько, чтобы продырявить череп.

– Могла бы женщина нанести такой удар? – спросил Шацкий.

– Спокойно. Кость черепа в глазнице тонкая, чтобы ее пробить, не требуется большое усилие, а дальше уже желе. Мне трудно что-то сказать о росте нападающего – предупреждаю ваш следующий вопрос, но, думаю, он не может быть ни очень низким, ни слишком высоким. На семьдесят процентов у него был такой же рост, как у жертвы, но это к сведению, я не могу так написать в заключении.

– Мог ли он сделать это сам?

Врач с минуту подумал. За его спиной другой хирург бесцеремонно упаковывал разрезанного Телята, заполняя пустые места скомканными газетами.

– Сомневаюсь. Во-первых, это был бы первый известный мне случай, когда кто-то совершил самоубийство подобным образом. И дело не в вертеле, а в самой идее вбить себе что-то в мозг через глаз. Вы можете представить себе подобное? Я – нет. Во-вторых, это сложно технически – вертел длинный, его трудно ухватить и приложить усилие. Но это осуществимо. Исключить данный вариант на сто процентов я не могу.

Шацкий поблагодарил и вышел, чтобы позвонить Олегу и узнать название лекарства.

– Транкилоксил, действующая субстанция альфазолам, доза по два миллиграмма, – прочел полицейский выдержку из своих заметок. – Кстати, мы сделали дактилоскопию.

– Ну и? – спросил Шацкий.

– На пузырьке отпечатки Телята и Ярчик. Никаких других.

2

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Ядвига Теляк, родилась 20 ноября 1962 года, проживает на ул. Карловича в Варшаве. Образование высшее, не работает. Отношение к сторонам: жена Хенрика Теляка (потерпевший), за дачу фальшивых показаний не наказывалась.

Предупрежденная об ответственности по ст. 233 УК, показала следующее:

С 1988 года я была женой Хенриет Телята, из союза с которым родились двое детей – Катажина в 1988 году и Бартош в 1991 году. Дочь совершила самоубийство в 2003 году. До того времени мои отношения с мужем были нормальные, хотя, конечно, бывали минуты лучшие и худшие. Однако после смерти дочери мы отдалились друг от друга. Старались делать вид, что все в порядке, думали, так лучше для Бартека, которому тогда исполнилось 12 лет. Но это было притворство. Мы уже разговаривали, как нам расстаться цивилизованным путем, но вдруг Бартек заболел. То есть он болел и раньше, но тут ослабел и после анализов выяснилось, что у него смертельное заболевание сердца. Если не произойдет чуда или если мы не получим орган для пересадки, он умрет в течение двух лет, так нам сказали. Это было страшное известие, которое парадоксальным образом сильно нас сблизило. Мы вместе боролись за то, чтобы попасть к лучшим врачам и в лучшие клиники. Это стоило целого состояния, но муж руководил полиграфической фирмой и мы были людьми состоятельными. Из-за болезни сына у нас не оставалось времени, чтобы вспоминать о смерти дочери, и это хорошо. Но Хенрик чувствовал себя подавленным. Он не мог спать, вскакивал с криками, принимал успокоительное. Пил, но не напивался. Осенью прошлого года он встретил Цезария Рудского и начал ходить к нему на терапию. Я не помню, как они познакомились. Вроде пан Рудский что-то заказывал в «Польграфэксе». Вначале терапия не давала результатов, но через какое-то время, примерно спустя три месяца, муж слегка успокоился. Он по-прежнему грустил, но уже не испытывал приступов паники. В то же время, благодаря пребыванию в клинике в Германии, состояние сына немного улучшилось и появилась надежда, что он сможет жить с собственным сердцем. Был февраль. Муж все время ходил к терапевту, поэтому меня не удивило, когда он сказал, что хочет принять участие в двухдневной групповой терапии. Я даже обрадовалась, что два дня побуду одна. Я не вполне уверена, но в воскресенье перед началом терапии муж, кажется, имел какую-то встречу с паном Рудским. В четверг он уже не пошел на свою еженедельную терапию, а в пятницу прямо с работы поехал на Лазенковскую. Вечером он позвонил и сказал, что должен выключить телефон, не будет мне звонить и что мы увидимся в воскресенье. Я ответила, что буду болеть за него. А в воскресенье утром позвонила полиция. В субботу вечером мы с сыном сидели дома. Сначала Бартек собирался пойти к друзьям, но у него разболелась голова, и он остался. Я до поздней ночи смотрела по телевизору детектив на канале TVN, а Бартек играл на компьютере в автомобильные гонки.

Теодор Шацкий жалел, что в протоколе допроса не были предусмотрены две дополнительные рубрики. Содержащаяся в них информация не могла стать доказательством или уликой по делу, но была бы бесценной для людей, ведущих или возобновляющих следствие. Во-первых, описание допрашиваемой особы, во-вторых – субъективная оценка ведущего допрос.

Напротив Шацкого сидела женщина сорока трех лет: ухоженная, стройная, высокая и классически красивая женщина. Но, несмотря на это, она производила впечатление старой и измученной. Вероятно, из-за смерти, которая внезапно пришла в ее дом. Сначала – дочка, потом – муж, вскоре, наверное, сын. Долго ли ей ждать собственного конца? О своих трагедиях она говорила тоном, лишенным эмоций, будто пересказывала содержание сериала, а не собственную жизнь. Где ненависть, которую он видел на кассете у Рудского и о которой говорили все участники терапии? Ненависть, которая магическим образом могла толкнуть постороннего человека на убийство? Возможно ли, чтобы боль довела ее до такого состояния? И возможно ли вообще, чтобы появилась боль, раз она сильно ненавидела своего мужа и желала его смерти?

– Знакомы ли вы лично с Цезарием Рудским? – спросил он.

Она ответила отрицательным движением головы.

– Прошу отвечать вслух полными фразами.

– Нет, я не знала пана Рудского. Никогда его не видела. Не считая фотографии на обложке справочника по психиатрии в нашем доме.

– А вы знаете пани Барбару Ярчик, Ханну Квятковскую или Эузебиуша Каима?

– Мне эти имена ни о чем не говорят, – ответила она.

Он показал ей снимки, но она никого не узнала.

Пустой взгляд, ноль эмоций. Шацкий искал способ вывести женщину из этого состояния. Если она притворяется, это будет непросто.

– Почему ваша дочь совершила самоубийство?

– А это обязательно?

– Прошу прощения, но у нас не светский разговор, а допрос свидетеля по делу об убийстве.

Вдова кивнула.

– Вы спрашиваете, почему. Этого никто не знает. Почему пятнадцатилетняя девочка решает наглотаться порошков? Не думаю, чтобы и Господь сумел ответить на ваш вопрос. Когда сын нашел ее… – голос женщины сломался, и она замолчала.

– Когда сын нашел ее, – повторила она через минуту, – мы подумали, что это несчастный случай. Было утро, она не пришла на завтрак. Я позвала, чтобы дочь вставала, иначе опоздает в школу. Была злая: торопилась на встречу с подругой, приехавшей из Познани, мне не хотелось, чтобы та ждала. Попросила Бартека поторопить сестру. Он, конечно, скривился – я, мол, не слуга. Но пошел. Я слышала, как он идет по лестнице и напевает: «Вставать пора, пора вставать, дуру нечего валять.». Я делала им бутерброды, майонез капнул на мои брюки. Я чуть не обалдела – это были те брюки, в которых я собиралась выйти, а если бы надела другие, блузка не подошла бы по цвету. Такие вот бабские проблемы. Хотела стереть пятно водой и высушить феном. В самом деле опаздывала. Я терла запачканное место бумажным полотенцем, когда вошел Бартек. Я взглянула на него и, ни о чем не спрашивая, бросилась наверх.

Вдова закрыла глаза. У Шацкого пересохло во рту, комната сделалась маленькой и темной. Хеле семь лет. Мог ли он представить себе, что ей пятнадцать и она не пришла на завтрак, а он идет рассерженный, чтобы вытащить ее из постели, не желая опоздать на вскрытие? Да, он представил это себе. Так же, как часто представлял ее синей и мертвой – жертвой какого-нибудь идиота или несчастного случая. Либо лежащей на столе для вскрытия на улице Очки – ее череп вскрывают с громким чмоком. «Ладно, потроха порежем потом».

У него перехватило дыхание. Он встал и налил негазированной воды в два стакана, один из них поставил перед Телявдвой. Та удивленно взглянула на него.

– У меня тоже есть дочь, – сказал он.

– Не только у вас есть дочь, – возразила она, выпила воды и продолжила рассказ: – Я не в состоянии описать, что было потом. Помню, как мы решили, что это несчастный случай. Приступ болезни, инфаркт, инсульт – такое случается и с молодежью, не так ли?

Шацкий поддакнул. Пытался слушать, но у него перед глазами вставала картина порезанных на ломтики органов, засовываемых в живот вместе с газетами или лигнином.

– Но врач сказал нам правду. А потом мы нашли письмо. В нем ничего не было, по крайней мере для вас. Несколько общих фраз и никаких объяснений, почему она выбрала уход из жизни. Я помню каждую буковку на листочке, вырванном из тетради для польского. Сначала большими красивыми буквами «Дорогие» и восклицательный знак. Ниже: «Не огорчайтесь». Точка. «Я люблю вас всех, а Тебя, Папа, особенно». Точка. «Тебя» и «Папа» с большой буквы. Завитушка, напоминающая знак бесконечности, сделанная красным фломастером. И последняя фраза: «Встретимся в Нангияле», без точки. И на самом конце: «Варшава, 17 сентября 2003 г., 22.00 час.». Как в официальном письме. Даже час указан.

– В Нангияле? – удивился прокурор.

– Сказочная страна, куда попадаешь после смерти. Это из книги Астрид Линдгрен[50]. Если вы не знаете, купите и почитайте дочери. Очень красивая сказка. Хотя лично мне не нравится.

– Как ваш муж это перенес?

Она очень холодно посмотрела на него.

– Я понимаю, что меня допрашивают как свидетеля по делу об убийстве, но была бы вам признательна, если бы вы ограничили число глупых вопросов, – процедила она сквозь зубы. – Конечно, перенес очень плохо. Чуть не умер, попал на две недели в больницу. A вы бы что сделали? Забрали жену в отпуск?

Она вытащила сигарету и закурила. Он пододвинул ей стакан, чтобы стряхивать пепел, и возблагодарил судьбу, что соседка по комнате на бюллетене.

Вопрос был действительно глупый, но, по крайней мере, дело стронулось с места.

– Он чувствовал свою вину? – задал он очередной вопрос.

– Конечно, – она пожала плечами. – Я тоже чувствовала себя виноватой. И сейчас чувствую. Каждый день думаю, сколько нам потребовалось совершить дурного, чтобы до этого дошло. Постоянно думаю.

– А вы не обвиняли мужа в смерти дочери?

– Ну что за вопрос?

– Простой вопрос. В письме она написала, что особенно любила отца. Может, их отношения были более близкими, вероятно, в его поведении вы искали причины ее самоубийства?

Она погасила сигарету, прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Когда снова взглянула на Шацкого, он едва не отшатнулся, чтобы избежать ее взгляда.

– Да простит мне пан прокурор мои слова, но что это, курва сраная, за инсинуации? Что за мысли кружатся в долбаной чиновничьей, плохо оплачиваемой голове, когда вы говорите «близкие отношения»? Я очень прошу, чтобы пан прокурор слово в слово запротоколировал все, о чем мы сейчас говорим. Иначе я не подпишу даже первую страницу с моими личными данными.

– Весьма охотно, – не желая отступать, он еще больше склонился над столом, не сводя взгляда с ее глаз, холодных, как Балтика в июне. – Я только прошу вас вначале ответить на мой вопрос, вместо того чтобы осыпать меня ругательствами.

– Мой покойный муж и моя покойная дочь прекрасно понимали друг друга. Лучше, чем кто-либо другой в этой семье. Я иногда ревновала, чувствовала себя лишней. Это было невероятно, они могли читать мысли друг друга. Когда выезжали вместе на море, поплавать на яхте, присылали только открытку. А когда я уезжала с детьми в отпуск, Кася заставляла меня ежедневно звонить папе. Вы знаете, как это бывает. Обычно говорят, что всех детей любишь одинаково, и дети повторяют то же о любви к родителям. Но это неправда. В нашей семье Кася больше всех любила Хенрита, а Хенрик – Касю. И когда она покончила с собой, половина Хенрита умерла. Преступник не убил его, а добил. Если вы каким-то чудом до него доберетесь, можете просить о снижении меры наказания, потому что его жертвой стал не человек, а полутруп.

Последнее слово она произнесла таким тоном, что у Шацкого мороз пошел по коже. Ему не хотелось продолжать разговор, но он не мог оставить его незаконченным.

– Понимаю, – вежливо сказал он. – А теперь прошу ответить на мой вопрос.

– Какой?

– Обвиняли ли вы мужа в смерти дочери?

Она закурила еще одну сигарету.

– Никто не был ей так близок, как он. Никто так хорошо не знал и не понимал ее. Как могло случиться, что он не сумел предотвратить случившееся? Я часто об этом думала, глядя, как он стоит на коленях на ее могиле. Надеюсь, я ответила на ваш вопрос?

– Предположим, – милостиво согласился он и вкратце рассказал о том, как проходила терапия на Лазенковской. Когда он закончил, лицо вдовы напоминало посмертную маску. Не осталось никаких эмоций.

– Мы не были идеальной и счастливой парой. И я не имела ничего против того, чтобы Хенрик нашел себе кого-нибудь, а меня оставил. Но то, о чем вы говорите… Что же, мне никогда не доводилось слышать такой чудовищной белиберды: что дочь покончила с собой, а сын смертельно болен из-за того, что Хенрик не был на похоронах своих родителей. Вы вообще понимаете, что говорите? И что якобы я знала об этом и желала его смерти? А что потом? Пациентка терапии в такой степени ощущает себя мною, что берет ваш «острый инструмент» – кухонный вертел, о чем я узнала из прессы, – и вбивает его ему в голову! Ваше начальство в курсе ваших идей?

Она снова закурила. Шацкий тоже вытащил сигарету. Первую.

– Прошу меня понять. Убийство – не кража радио из автомобиля. Мы должны тщательно расследовать каждую версию.

– Если бы вы так же тщательно изучали кражи радио, вероятно, их было бы меньше.

Шацкий в душе признал ее правоту. Решил, что ему нет смысла продолжать тему терапии. Может, сделать это позже, когда больше узнает. Он еще осторожно спросил ее о потенциальных врагах Теляка, но вдова отрицала факт их существования:

– Он был довольно бесцветный, если честно. У таких людей редко бывают враги.

Любопытно. Он во второй раз это слышит, и второй раз у него складывается впечатление, что его обманывают.

– Могу ли я забрать мужа из морга? – спросила она перед уходом, после внимательного прочтения и подписания протокола. Ему пришлось дописать в конце обычную формулировку: «это все, что я могу показать по данному делу», понимая, что она необязательно соответствует истине.

– Да, в любой день, с восьми до пятнадцати часов, но нужно заранее позвонить и договориться. Советую вам поручить это похоронному бюро. Простите за искренность, но человек после вскрытия гораздо мертвее, если так можно выразиться, чем перед вскрытием. – Он вспомнил, как Кузнецов говорил ему однажды, что на Очках нет атмосферы смерти, лишь атмосфера морга.

– Лучше, чтобы сначала специалисты его одели, привели в порядок и положили в гроб. Вам и так придется опознать мужа перед закрытием гроба. Таковы правила.

Она кивнула на прощание и вышла. И хотя покидала его комнату как измученная женщина, которую переполняют боль и скорбь, Шацкий не забыл, какие слова она употребила, называя мысли, возникавшие в его «долбаной чиновничьей голове». Если бы тогда вдова начала угрожать ему, он бы всерьез испугался.

3

Он взглянул на часы. Двенадцать. Через час придет сын Телята. К счастью, его мать не настаивала на присутствии при допросе. Теоретически такое право у нее было, но на практике им пользовались лишь при допросах детей, а не пятнадцатилетних недорослей. Оставался час. Ни то ни се. Если бы было два, он мог бы написать план следствия, если три – обвинительный акт по делу Нидзецкой. А в такой ситуации не хотелось ничего начинать. Он снова почувствовал усталость. Вдобавок не покидало чувство, что он прозевал что-то существенное. Что у него уже есть информация, и, вероятно, записанная в деле, которую он не заметил. Нужно внимательно прочесть весь собранный материал. И поспрашивать насчет «куклярни», где можно устроить праздник для Хели. Подумать только, что за идиотская мода? Раньше отмечали дни рождения дома, и все было о’кей. Он действительно подумал о «раньше»? Неужели уже такой старый?

Сделал себе кофе.

Просмотрел газету.

Дела говняные. Квас обратился к Цимошке[51], чтобы тот выставил свою кандидатуру на президента. Зачем вообще писать о такой муре? Шацкий считал, что надо запретить ежедневно писать о политике. Раз в месяц – обзор на два столбца, и хватит.

Политики жили в изолированном мире, уверенные, что постоянно делают что-то крайне важное, о чем обязательно надо рассказать на пресс-конференциях. Убежденность в собственной важности им внушали оголтелые политические обозреватели, которые тоже верили в значимость происходящих событий, наверное, чтобы придать смысл собственной бессодержательной работе. Но и так – несмотря на усилия обеих групп и массированного наступления СМИ, представляющих неважные события важными – весь народ срать на них хотел. Зимой Шацкий поехал с Вероникой и Хелей на каникулы, они отсутствовали две недели. За это время он не прочитал ни одной газеты. Вернулся, и все было по-старому. Ничего не случилось. Однако, полистав прессу, он выяснил, что ежедневно мир рушился, правительство уходило в отставку, оппозиция рвала волосы на голове, ABW[52] себя компрометировало, ежечасно ждали появления новых коалиций, комиссии обрекались на смерть через забалтывание и т. д. Эффект – нулевой.

Вошла Марыля.

– С Краковского, – сказала она, положила перед ним конверт и молча вышла.

Шацкий прочитал, выругался, проглотил кофе и выбежал из комнаты. Он обогнал секретаршу, еще не вернувшуюся на свое место, постучал в дверь Хорко и, не ожидая приглашения, вошел.

– День добрый, пан прокурор, – она посмотрела на него поверх очков, не отрывая пальцев от клавиатуры компьютера.

– День добрый. В третий раз отвергли проект прекращения следствия по делу убийства Сенкевича, – сказал он, кладя перед ней письмо из окружной прокуратуры.

– Я знаю, пан прокурор.

– Нонсенс. Если я напишу обвинительный акт, суд не только их оправдает, но и высмеет нас. И эти чернильные души прекрасно это знают. Речь идет только и единственно о статистике: использовать акт обвинения и забыть о нем, а там пусть судья мучается. – Шацкий пытался сохранить хладнокровие, но в его голосе сквозила горечь.

– Я знаю, пан прокурор, – повторила Хорко.

Дело об убийстве Сенкевича было типичным убийством в варшавской малине. Пили втроем – проснулись вдвоем, третьему это помешало сделать перерезанное горло. На ноже были отпечатки пальцев всех троих. Оставшиеся в живых единодушно утверждали, что ничегошеньки не помнят, впрочем, они сами позвонили в полицию. Известно, что один из них – убийца, но кто, непонятно. Нет и следа улик, позволяющих его назвать. А двоих обвинять нельзя. Ситуация идиотская. Есть убийца – и его нет.

– Пани отдает себе отчет, что если мы обвиним обоих, самый глупый из попугаев их оправдает. А если будем тянуть спички и выберем одного, и адвокат не потребуется: оправдание огласят на первом заседании.

Хорко сняла очки, которыми пользовалась только за компьютером, и поправила прическу. Ее локоны выглядели как пересаженные от пуделя.

– Пан прокурор Шацкий, – сказала она. – Я отдаю себе отчет как в том, о чем вы говорите, так и в том, что прокуратура – структура иерархическая. Это значит, что чем выше в иерархии, тем ближе к нашему шефу, который обычно… – она сделала знак Шацкому, чтобы тот закончил.

– Полоумный, поставленный из политических соображений, присланный затем, чтобы его собутыльники набирали себе проценты в зондажах общественного мнения.

– Вот именно. Только прошу не повторять этого прессе, если вы не хотите доживать свои дни в отделе общей корреспонденции. И потому чересчур старательные коллеги с улицы Краковское предместье… – она снова сделала знак Шацкому.

– Ожидают смены караула и на всякий случай стараются быть более радикальными, бескомпромиссными и твердыми, чем единственное яйцо, из которого вылупились наши Братья[53].

– Раз вы так хорошо все понимаете, пан прокурор Шацкий, зачем приходите ко мне со скандалом? Я же вам не враг. Понимаю, что если время от времени не сгибать спинку, нам придется уйти в отставку и на наше место придут «мерни верни»[54]. Вы думаете, так будет лучше для этого живописного места, районной прокуратуры Варшава-Центр?

Шацкий положил ногу на ногу, поправил отворот брюк и глубоко вздохнул.

– Я вам кое в чем признаюсь, – сказал он.

– Что-нибудь пикантное? – спросила она.

Он не улыбнулся. Янина Хорко была последним человеком на планете, с кем он желал флиртовать.

– Неделю назад мне позвонил Буткус.

– Тот литовский гангстер?

– Собственной персоной. Первое заседание назначено через два месяца. Он сказал, что не раскаивается и что если бы я, например, захотел изменить цвет флажка с красного на зеленый, он готов заплатить 20 000 – за факт принятия на себя его защиты, 10 000 – за каждое заседание и дополнительно 50 000 – за оправдание.

– И вы были бы способны?..

Хорко уселась поудобнее в кресле и расстегнула верхнюю пуговицу блузки. Шацкий почувствовал, что потеет. Это происходит на самом деле?

– Конечно. Я вел следствие, прежде чем звезды с Краковского отобрали его у меня, а еще помогал им писать обвинительный акт.

– Не об этом речь. Были бы вы способны перейти на другую сторону баррикады?

Шацкий с минуту сидел молча. Если бы он был способен, давно это сделал бы. Что его тут держало, если не детская вера в звезду шерифа? У него была государственная твердая зарплата, одинаковая в центре Варшавы и в какой-нибудь Пипидувке на Восточной стене. Никаких премий. Запрет любого дополнительного заработка, кроме лекций, на которые требовалось специальное разрешение – при условии, что кто-нибудь вообще предложит такую редкость. Ненормированный рабочий день, что на практике означало шестьдесят часов в неделю. Вдобавок он обязан ассистировать при вскрытии трупов и безропотно выполнять распоряжения своих разнообразных начальников. Во всей прокуратуре было больше шефов и руководителей, чем директоров на государственных предприятиях. Общество считало, что прокурор – злой парень, который выпускает бандитов, пойманных доброй полицией. Или злой парень, который так запорол свою бумажную работу, что суду приходится выпускать бандита. Придурки с Вейской,[55] в свою очередь, были уверены, что в лице прокуратуры у них есть частная армия для борьбы с политическими противниками. Что и говорить, заебистая работа, подумал он с горечью. Стоило стараться во время учебы.

– У этой баррикады много сторон, – уклончиво ответил он, не желая ни в чем признаваться.

– Конечно, пан прокурор. Я вижу глазами души, как вы сидите в канцелярии какого-нибудь советника и готовите письма с уведомлениями или обдумываете, как слупить с должника дополнительные проценты.

Хорко начала играть с воротничком блузки. Если она наклонится, придется заглянуть в ее декольте. А этого ему не хотелось.

– У каждого найдутся счета, по которым нужно платить, – пожал он плечами.

– Перейдем к делу. Вы ведь напишете обвинительный акт, пан прокурор? Может, мы найдем компромисс. Пусть это будет обвинение не в убийстве, а в неоказании помощи. Всегда что-нибудь найдется. Посмотрим, что они с этим сделают.

Он неохотно кивнул. Тоже думал об этом.

– Предупреждаю: акт обвинения не будет ни очень длинным, ни слишком убедительным.

– В любом случае я его парафирую. Напоминаю вам о плане следствия по делу Телята и обвинительном акте по делу Нидзецкой.

Он кивнул и встал.

– Приятно было с вами поговорить, пан прокурор, – сказала Хорко и улыбнулась пламенной улыбкой. Шацкому вспомнились персонажи с картин Брейгеля. Он ответил неуверенной полуулыбкой и вышел.

Бартош Теляк сидел на стульчике у дверей его комнаты и играл с мобильником.

4

Он любил приходить в сауну на Варшавянке в середине дня, когда не собиралась дикая толпа и всем можно было спокойно пользоваться. Забрался на верхний полок сухой сауны и сидел, пока не заплясали темные круги перед глазами, а каждый вдох не стал обжигать гортань. Вышел, повесил полотенце на колышек и отправился голышом к большому бассейну с холодной водой, стоявшему посредине помещения. Миллионы иголочек впились в его тело. Он погрузился в воду и только потом вскрикнул. Как же это великолепно! Полежав еще минутку в холодной воде, он вылез, завернулся в полотенце и устроился на лежаке в саду. Игорь подал ему бутылку холодного апельсинового сока. Да, бывают минуты, когда человеку необходимо лишь немного тепла, немного холода и немного апельсинового сока. Парни из варшавской команды – не то, чтобы он их любил, – знали, что делают, устраивая себе чудесный бассейн.

Рядом пара двадцатилетних лежала настолько близко друг к другу, что еще миллиметр, и получился бы сексуальный контакт в публичном месте. Они поочередно что-то тихо шептали либо громко смеялись. Он неохотно поглядел в их сторону. Девушка ничего себе, хотя ей стоило бы слегка проредить заросли под мышками и пару раз сходить на аэробику. Парень тщедушный, как и все в этом поколении. Худые ручки, худые ножки, небритая щетина, грудь как у туберкулезника.

– Им следует поднять цены, – сказал он Игорю настолько громко, чтобы наверняка быть услышанным молодой парочкой. – А то тут всякое быдло может сидеть часами…

Игорь понимающе кивнул. Парочка вначале затихла, затем парень что-то прошептал, и девица стала хохотать как ненормальная. Ему захотелось встать и дать парню в морду. Однако он решил не обращать внимания.

– Похоже на то, что с Хенриком все будет тихо? – обратился он к Игорю.

– Да, пожалуй, нам нечего волноваться, – ответил тот. – Сегодня Шацкий должен написать план следствия, и мы узнаем больше.

– Когда мы его получим?

– Вечером, – ответил Игорь, будто получение копий всех служебных документов из всех прокуратур Польши было для него повседневным делом.

– Прекрасно, – сказал председатель и глотнул соку. Ему нравилось, когда все вокруг происходило предсказуемо и безупречно.

5

Кузнецов растил сына того же возраста, что и Бартош Теляк, и в последнее время называл его не иначе как «зверь».

– Временами мне хочется поставить замок в дверях нашей комнаты, – говорил он. – Он такой большой, кудлатый, ходит как тигр в клетке. Настроение у него меняется каждые десять минут, а гормонов в крови больше, чем у легкоатлета – стероидов. Когда мы вечером ссоримся, я думаю: придет он с ножом или не придет? А если придет, справлюсь ли я с ним? Вроде бы я не инвалид, но и у него все на месте.

Такие рассказы свидетельствовали единственно о том, что Кузнецов – псих. Больное воображение и долголетняя работа в полиции довели его до биполярного расстройства[56]. Так всегда думал Шацкий. Теперь, когда он сидел напротив подростка, ему пришло в голову, что в иррациональных высказываниях полицейского была частица правды. Теляка отличала очень тонкая, гравюрная красота. Черные волосы и брови подчеркивали бледность кожи. Худобу не могли замаскировать ни широкие штаны, ни просторная блуза. Наоборот – благодаря одежде он казался еще более хрупким. Шацкий знал, что мальчик смертельно болен. Но, несмотря на это, в его движениях и глазах проявлялась хищность, агрессия и отчаяние. Может, по-другому нельзя, когда приходит время бороться за свое место в мире? Шацкий не помнил, что происходило с ним в этом возрасте. Много пил, часто онанировал и много говорил с коллегами о политике. А что кроме? Черная дыра. Ссорился с родителями, это точно. Но разве он их ненавидел? Бывали ли минуты, когда он желал их смерти? Согласился ли бы на их смерть, если бы это могло обеспечить свободу и независимость? Ему припомнился процесс подростка из Пруткова, убившего мать, который объяснял в суде: «…и тогда у меня в голове появилась мысль, чтобы матери не было». Могла ли подобная мысль родиться в голове сына Хенрика Теляка?

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА СВИДЕТЕЛЯ.

Бартош Теляк, родился 20 марта 1991 года, проживает по ул. Карловича в Варшаве. Образование среднее, ученик гимназии № 2 на ул. Нарбутта. Отношение к сторонам: сын Хенрика Телята (потерпевший), за дачу фальшивых показаний не наказывался.

Предупрежденный об ответственности по ст. 233 УК, показал следующее…

Через пять минут у Шацкого возникло желание написать большими буквами на протоколе: «Хрен он показал!», – поскольку молодой человек стремился общаться с ним исключительно с помощью жестов, полуслов и односложных выражений.

– Что ты знаешь о терапии своего отца?

– Ходил.

– Что еще?

Кручение головой.

– Вы с ним об этом разговаривали?

Кручение.

– Знаешь людей, с которыми он ходил на терапию?

Кручение.

– Узнаешь кого-нибудь на этих снимках?

Кручение.

Полная бессмыслица, подумал Шацкий, так мы ни к чему не придем.

– Что ты делал в субботу вечером?

– Играл.

– Во что?

– «Call of Duty».

– Первая или вторая часть?

– Вторая.

– Какая компания?

Мальчик заерзал на стуле.

– Простите?

– Русская, английская или американская?

– Русская.

– Ты, наверное, далеко не ушел.

– Факт. Не могу в «Сталинграде» пройти участок, когда нужно отстреливаться из окна ратуши. Я не в состоянии их всех убрать, всегда кто-то проскользнет низом и зайдет мне в спину. А когда повернусь назад, спереди давит вся фашистская армия с автоматами.

Шацкий закивал с пониманием. Даже у него на выполнение этой миссии ушло несколько часов.

– К сожалению, тут нет хорошего решения, – сказал он. – Сначала нужно выбить столько, сколько удастся, а потом следить за тем, что происходит в тылу, и охотиться со снайперкой винтовкой только на тех, у кого автоматы. Если достаточно долго выдержать, в конце появится информация о новом задании. Идиотская миссия, трудность заключается в том, что традиционное число немцев умножили на десять. Но вообще игра в порядке.

– И так это должно было выглядеть, как вы считаете?

– Война? Наверное, да. Мчишься вслепую с неисправным карабином, сплошной хаос, пули свистят, вокруг падают твои товарищи. А тебя интересует одно: добежать до ближайшего окопа, спрятаться там, бросить гранату и бежать дальше. Важен звук.

– У меня 5.1.

– Поздравляю. У меня 2.1, для 5.1 квартира маловата. Но обычно я и так играю в наушниках, а то жена сердится.

– Ко мне мама приходит и говорит, что не хочет, чтобы по ее дому ездили танки. А в фильмах допросы выглядят иначе.

Шацкого удивила внезапная смена темы, но он ответил молниеносно:

– Я не могу тебя допрашивать. Почему ты не отвечаешь на мои вопросы?

Мальчик пожал плечами.

– Не думаю, чтобы это имело значение.

– Твоего отца убили, а я хочу знать, кто и почему. По-твоему, это не имеет значения?

Снова пожатие плеч.

– Не имеет, потому что от этого он не оживет. Кроме того, какая разница, говорю я полными фразами или только «да» и «нет». Наверное, важно, чтобы говорил правду.

Шацкий отложил протокол в сторону. Ему самому не верилось, что мальчик мог знать нечто, способное стать доказательством в деле. Для него было важно другое.

– А ты хотел бы, чтобы твой отец ожил? – спросил он.

Он ждал, что Теляк-младший пожмет плечами, но тот сидел неподвижно. И глазом не моргнул.

– И да, и нет, – ответил он.

– Он был плохим отцом?

– Он нас не бил и не требовал, чтобы ему мыли спину, если речь об этом. Кричал тоже немного. Обычный, нудный польский отец. Я его ни ненавидел, ни любил. Может, это шок, но я не могу вызвать в себе никаких чувств после его смерти. Я говорю правду.

Шацкому хотелось бы, чтобы его свидетели ежедневно давали такие искренние ответы. Он кивнул мальчику с уважением.

– Он изменился после смерти твоей сестры?

– Постарел. Но и раньше только сестра имела с ним контакты, для меня это не имело значения.

– Ты обвинял его в смерти сестры?

Он заколебался.

– Не больше, чем кого-либо другого.

Шацкий подумал о таблетках, найденных в комнате Телята на Лазенковской.

– Ты удивился бы, если бы он покончил с собой?

– Нет, не очень. Меня больше удивляет, что его кто-то убил. Зачем?

Хороший вопрос. Шацкий снова почувствовал сильную усталость. А откуда ему, к дьяволу, знать, зачем? Казалось, все расползается. Теория, что Телята убил кто-то из пациентов, казалась ему то правдоподобной, то фантастической. Но второе – все чаще. Ни один допрос не вносил в дело ничего нового. Очевидные ответы на очевидные вопросы. Может, ему сдаться, поручить следствие полиции и спокойно ждать наиболее правдоподобного результата – закрытия дела, NN.

– Этого я как раз не знаю, – искренне ответил он. Ну, наполовину искренне. Он не смог бы объяснить ничего рационально, но ему хотелось, чтобы у мальчика сложилось впечатление, будто он остановился и не знает, что делать дальше.

– Вам нужно найти мотив, возможность и орудие убийства.

– Спасибо. Я тоже читаю детективы. А ты знаешь кого-нибудь, кому была бы выгодна смерть твоего отца?

– Точно не мне. Вы, наверное, знаете, что я болен и, вероятно, скоро умру.

Шацкий подтвердил.

– Три вещи могут меня спасти: чудо, государственная служба здравоохранения или пересадка в частной клинике за границей. Как вы думаете, что из этого более вероятно? Вот именно. А как думаете, насколько уменьшились мои шансы со смертью отца, директора фирмы? Вот именно.

Что он мог ответить? О чем еще спросить? Он поблагодарил мальчика и пожелал ему успеха в «Call of Duty». Даже не дал ему на подпись протокол – там не было ровно ничего.

– Вы будете на похоронах в субботу? – спросил Теляк-младший перед уходом.

– Конечно, – Шацкий упрекнул себя, что это раньше не пришло ему в голову. Появится единственная возможность увидеть вместе семью Телята и всех участников терапии.

6

Описание фактического состояния, представление версий и плана следствия заняло меньше времени, чем он ожидал. Неполные полтора часа. Принимая во внимание, что, по крайней мере, половину этого времени он посвятил размышлениям о Гжельке – итог неплохой. Что ему теперь делать? Последней женщиной, которую он умыкнул, была Вероника, и это случилось более десяти лет назад. Собственно, не столько он ее соблазнил, сколько она его. Воспоминания ограничивались смутным «как-то само вышло». Она ему нравилась, они разговаривали, потом вдруг стали целоваться – поправка: вдруг она стала его целовать – и через неделю оказались в одной постели. Через две недели он уже не представлял себе жизнь без нее.

Это все, что я могу сказать по данному делу, подумал он. Не считая лицеальных и ранних студенческих похождений. И двух коротких романов ранних супружеских времен, о которых он старался не вспоминать. И одного неиспользованного, к сожалению, знакомства с пани прокурор из Пясечно. До сих пор он утешал себя: хорошо, что так случилось, у него ведь жена и ребенок и он должен вести себя хорошо. Но правда была иной – ему дьявольски жаль. Как говорится? Лучше грешить и сожалеть, чем сожалеть, что не грешил. Очередная идиотская народная мудрость, которая хорошо выглядит лишь на бумаге. Они познакомились по делу об убийстве одного девелопера. Труп был столичный, а семья, знакомые, фирма и остальное – пясечинские. Они работали вместе. Долго и интенсивно. Работали и разговаривали, разговаривали и работали, разговаривали и разговаривали. Однажды ночью он отвез ее домой и поцеловал в автомобиле. Удивился, что поцелуй может иметь настолько другой вкус. Что все может быть таким новым. Что у губ может быть совсем другая форма, у языка – иная фактура, у дыхания – свой запах.

– Мы не можем так целоваться до бесконечности, – сказала она, и он знал, что это была не просто констатация факта, но и предложение. Она все сделала, от него требовалось лишь подтверждение. А он взял и струсил. Его трясло от страха.

– Но мы не можем и двинуться дальше, – выдавил он наконец. Она улыбнулась, поцеловала его еще раз и вышла. Помахала со ступеней лестничной площадки. Потом он увидел, как на третьем этаже зажегся свет. Он просидел в автомобиле еще час, борясь с собой. Потом уехал. Он мчался по Пулавской назад к Веронике, утешаясь тем, что поступил, как надо. Однако по существу знал, что его удержала не верность – как ее ни понимай – и не любовь – как ее ни оценивай. Его удержал страх. Унизительное воспоминание нервной дрожи долго сопровождало его после того, как он с облегчением лег рядом с женой и вжался в знакомую кривизну ее тела.

Это было когда-то. А что теперь? Ему тридцать пять лет, вот-вот исполнится тридцать шесть. Как долго еще ждать, чтобы убедиться, как это бывает, когда каждый квадратный сантиметр чьего-то тела становится сюрпризом? Теперь или никогда, подумал он.

Он набрал номер.

– День добрый, это Шацкий.

– Ох, привет… то есть, день добрый, пан прокурор.

Он набрал воздуха в легкие.

– Зови меня просто Тео.

– Моника. Жаль, что ты не предложил этого вчера, можно было бы поцеловаться по этому случаю.

Знакомая дрожь вернулась. Он был рад, что разговор шел по телефону.

– Я надеюсь, мы это наверстаем, – раздался чужой голос, который, по мнению Щацкого, не был его собственным.

– Гм, совершенно, как я, – сказала она. – А когда?

Он лихорадочно думал. Господи боже, нужен какой-нибудь предлог, иначе его намерения станут очевидными.

– Может, в пятницу? – предложил он. – Я принесу тебе обвинительный акт, – эта фраза была настолько глупой, что если бы стыд имел температуру, Шацкий, наверное, воспламенился бы. – Какие еще идеи, Теодор? – спросил он себя. – Свидание в морге?

– Конечно, обвинительный акт, – теперь он мог не сомневаться, что она о нем думает. – В восемнадцать в «Шпильке»? Это недалеко от твоей конторы. – Слово «контора» она произнесла так, как если бы он был мелким чиновником в провинциальном почтовом отделении.

– Прекрасная идея, – сказал он, думая, что нужно позвонить в банк и узнать состояние счета. Читает ли Вероника распечатки? Он не помнил.

– Ну, до встречи в пятницу, – бросила она.

– Па! – ответил он, сразу придя к убеждению, что из всех глупостей этого разговора заключительное «па!» заслуживало золотой медали.

Он положил трубку и снял пиджак. Его трясло, и он потел, как швед на отдыхе в Тунисе. Выпил залпом два стакана минералки и подумал, что, слава богу, написал заранее несчастный план следствия, потому что теперь, несомненно, не смог бы долго усидеть на месте. Он встал, намереваясь прогуляться в гастроном рядом с книжным магазином в Аллеях, чтобы купить колу, но вдруг зазвонил телефон. Он замер при мысли, что это может быть Моника, и снял трубку только после третьего гудка.

Кузнецов.

Полицейский рассказал ему о результатах допросов в «Польграфэксе», фирме Телята. Вернее, об их отсутствии. Приятный человек, спокойный, бесконфликтный, неплохо управляющий фирмой. Никто на него не жаловался, никто не говорил о нем плохо. Правда, у одного из руководителей вырвалось, что теперь, вероятно, удастся перевести фирму на новые рельсы, но это были типичные речи карьериста.

– А тебе нужно обязательно допросить секретаршу, – сказал Кузнецов.

– Почему? У них был роман? – Шацкий был настроен скептически.

– Нет. У нее невероятная попа, я бы мог допрашивать ее ежедневно. Лучше всего в мундире, в комнате для допросов, во дворце Мостовских. Знаешь, там внизу…

– Олег, смилуйся, меня тошнит от твоих фантазий. Боюсь, ты скоро начнешь показывать мне снимки овчарок, скованных наручниками.

– Чего ты, – обиделся полицейский. – Вызовешь ее, поглядишь, напишешь какую-нибудь чушь в протоколе. Все займет минут пятнадцать, больше времени понадобится, чтобы сбегать за вибратором в секс-шоп.

– Отвяжись. Она что-нибудь сказала?

– Что Теляк не расставался с цифровым диктофоном, на который все записывал. Служебные встречи, идеи, заметки, разговоры, сроки. Одни надеются на свою память, некоторые записывают, другие делают заметки в мобильнике. Он диктовал. Я позвонил его жене, и та утверждает, что в доме диктофона нет.

– Значит, все-таки что-то пропало, – констатировал Шацкий.

– Похоже на то. Странно, что именно это.

– Так, это немного разрушает удобную теорию о перепуганном взломщике, разве нет? Оставить бумажник, полный кредитных карт, и забрать диктофон – довольно странно.

– Ты думаешь, нам следует провести обыски во всех квартирах? – поинтересовался Кузнецов.

– Понятия не имею. Как раз об этом думаю, – ответил Шацкий, массируя большим пальцем основание носа. Ему была нужна кола. – Нет, пока нет. Подождем до понедельника. Мне надо кое-что проверить.

Кузнецов не настаивал, но Шацкий знал, что тот другого мнения. И, кто знает, вероятно, прав. Он не хотел решаться на налет по всем квартирам всех подозреваемых. Чувствовал, что это неправильно.

В конце концов он отказался от колы и следующие три часа искал эксперта по терапии расстановок. При случае убедился, что Цезарий Рудский фигурировал в общем списке экспертов. Его в первую очередь и рекомендовали. Только после нескольких звонков знакомым из института на аллее Собеского ему назвали другую фамилию.

– Тип довольно странный, но если с ним поладить, очень интересный, – сказал знакомый психиатр. Несмотря на давление Шацкого, он не захотел объяснить, в чем заключается странность, повторял лишь, что Шацкий должен сам в этом убедиться.

– Мне хотелось бы только увидеть протокол этой встречи, – сказал он в конце разговора и разразился диким хохотом.

Врач, исцелися сам, подумал Шацкий. Как всегда, когда он имел дело с психологами и психиатрами.

Терапевта звали Иеремиаш Врубель. Шацкий позвонил ему, коротко представил дело и договорился о встрече на пятницу.

Хотя разговор был кратким, у него не сложилось впечатления, что он имеет дело с очередным психом.

7

В кабинете царил стиль семидесятых годов, но ему это не мешало, совсем наоборот. Иногда он даже выискивал на «Аллегро» какой-нибудь гаджет той эпохи, новый экспонат для своего музея. Недавно купил Большую всеобщую энциклопедию PWN [57] шестидесятых годов – тринадцать томов – и примерялся к оригинальному советскому изданию «Истории Второй мировой войны», двенадцать томов. Такие издания хорошо смотрелись в застекленной библиотеке.

Библиотека, большой полированный стол, лампа с зеленым абажуром, эбонитовый телефон, черное кожаное кресло на хромированной подставке. Дубовый паркет, толстый бордовый ковер, на стенах – темные панели. Он не мог отказать себе и в оленьих рогах, повешенных над дверями. Ужасный кич, но к внутреннему убранству комнаты подходил как нельзя лучше.

В кабинет мог входить только он. Сам его убирал, стирал пыль, мыл окна. Двери запирались на один мощный замок, к которому подходили всего два ключа. Один он всегда носил с собой, другой был спрятан в сейфе в конторе на Ставках. И речь шла даже не о хранимых в кабинете ценных предметах или секретных документах. Хотя, несомненно, ревизия выявила бы факты, способные испортить карьеру не одному видному деятелю. Для него была важна приватность. Это только его место, куда никто – ни жена, ни любовница, ни посещавшие все реже дети – не имели хода.

Теперь он сидел у окна в глубоком кресле, обитом темно-зеленым вельветом, пил чай, читал книгу Нормана Дэвиса [58] о Вроцлаве и ждал звонка. Он был спокоен, но, несмотря на это, не мог сосредоточиться на чтении. В третий раз начинал один и тот же абзац, и каждый раз его мысли ускользали в сторону Хенрик и ведущегося следствия. Ему хотелось знать, что придумал пан прокурор Теодор Шацкий.

Наконец телефон зазвонил.

– Говорит Игорь. Я все получил. Переслать вам факсом весь документ?

– Не преувеличивай, у меня есть более интересное чтение, – он заложил книгу Дэвиса открыткой, которую получил от дочери, живущей в Санта-Фе, и положил ее на столик возле кресла. – Можешь вкратце.

– Фактическое состояние есть фактическое состояние. Ничего такого, чего бы мы не знали. Хенрик плюс терапевт плюс трое пациентов. Пациенты ранее не знакомы, терапевт лечил Теляка индивидуально в течение полугода. Приехали на место в пятницу…

– Не томи. Следовательские версии?

– Первая: Хенрик был убит случайно, человеком, совершившим кражу со взломом.

– Это нас не волнует. Следующая?

– Убийцей был один из пациентов или терапевт. Каждый из них имел возможность, но никто, как следует из собранного доказательного материала, не обладает мотивом, который мог бы стать основанием для совершения убийства. По крайней мере – прямым. Некоторые улики показывают, что терапия шла тяжело. Под влиянием эмоций кто-то из пациентов мог лишить жизни Хенрика.

– Что за херня? – взорвался он. – Люди убивают друг друга по пьяни или ради денег. А говорили, Шацкий неплох. Что ж, очередное разочарование. И что планирует наш беловолосый прокурор?

Ему пришлось немного подождать, пока Игорь нашел необходимый фрагмент.

– Планирует обратиться к помощи эксперта по вопросу о терапевтической технике, применявшейся к пострадавшему, а также исследовать его окружение, профессиональное и товарищеское, чтобы подтвердить или исключить наличие более ранних контактов со свидетелями. Кроме этого, рутинные действия, бла-бла-бла.

Он громко чмокнул.

– Так, это уже хуже.

– Я бы этим не озабочивался, – заявил Игорь.

– Почему?

– Хенрик не был особенно активным ни в товарищеских, ни в профессиональных делах, с нами он встречался от случая к случаю. Допросят нескольких друзей, может, контрагентов «Польграфэкса». Не думаю, чтобы нам это чем-то грозило. Будем держать руку на пульсе и получать свежую информацию из комендатуры и прокуратуры. Помимо этого есть более важные и гораздо более сложные дела на нашу голову.

Он согласился с Игорем. Они не могли посвятить делу Телята ни больших сил, ни значительных средств. А поскольку все указывало на то, что дело расползется по костям и единственным его эффектом будет очередное NN в статистике Министерства юстиции, действительно не стоило сильно озабочиваться.

Раздел пятый

Четверг, 9 июня 2005 года

По Японии триумфально шествует экологический бюстгальтер – мало того что после соединения чашечек возникает модель земного шара, он еще целиком подвержен экологической биодеградации. Плечики через несколько лет превращаются в компост. Исследования показывают, что 37 процентов поляков предпочитают сливочное мороженое, 25 – ванильное, а 22 – шоколадное. Тем временем в Африке 2500 человек ежедневно умирают от голода и недостатка воды, сообщил Боно шефу Европейской комиссии. Польские железные дороги угрожают забастовками. Профсоюзы соглашаются на реструктуризацию с человеческим лицом, а не такую, что вызовет «террор и нужду». Цимошевич «думает о том, чтобы изменить решение», Качиньский I опровергает информацию, будто он назвал депутата Зигмунта Вжодака «люмпом», а Качиньский II запрещает на этот раз митинги равенства; гомосексуалисты призывают к общественному неповиновению. В предпоследнем туре Высшей лиги «Легия» победила переходящую во вторую лигу «GKS Катовице», а Дариуш Декановский попал в Галерею славы Клуба болельщиков на Лазенковской за 101 проведенный матч и 45 забитых голов. Стражи порядка начали патрулировать Старувку[59] в мелексах[60], вызывая еще больший смех, чем обычно, а полиция задержала убийцу двадцативосьмилетней женщины. Пара познакомилась через Интернет, мужчина после убийства украл компьютер, обнаруженный полицией в его доме, где он жил с беременной женой. Больница на Банаха из-за отсутствия денег начала отсылать домой больных раком. Максимальная температура – 16 градусов, холодно и пасмурно, дождя нет.

1

Яйцо вкрутую в татарском соусе с большим количеством зеленого горошка. Нет в Варшаве юриста, который не знал бы этого деликатеса, культовой позиции в меню буфета окружного суда столицы.

Теодор Шацкий взял две порции – для себя и Вероники, поставил их на пластиковый поднос рядом с двумя кофе-заливайками и отнес к столику. Ему недоставало старого судебного буфета – большого зала высотой десять метров, с пожелтевшими от старости, грязи и жира стенами, наполненного запахом жареных блинчиков и плохих сигарет. Он был заставлен металлическими столиками и напоминал зал ожидания в провинциальном вокзале. Магическое место, подъем на его высокую лестницу, ведущую в буфет, был сродни взгляду в микроскоп на поперечное сечение главной артерии польской системы справедливости. Судьи обычно сидели поодиночке на галерее, за обедом из двух блюд. Адвокаты – как правило, за совместным кофе, с ногой, закинутой на ногу, сердечно приветствующие друг друга, но в то же время небрежно, как бы нехотя, как если бы они зашли в клуб на сигару и стаканчик виски. Свидетели из столичного полусвета, местные знаменитости и исхудалые женщины в вечернем макияже – чувствующие себя здесь так же уверенно, как в любом другом месте. Мужчины, склонившиеся над куском мяса, и женщины, цедящие минеральную воду из бутылки. Семьи пострадавших – серые, грустные, чудом выбирающие каждый раз самый скверный столик и подозрительно глядящие на всех вокруг. Прокуроры – глотающие в одиночку что попало, лишь бы скорее покончить с едой. Они понимали, что им не успеть и что при самой активной деятельности все равно будет мало, всегда что-то останется на следующий день, и так расписанный по минутам. Они приходили в бешенство от каждого объявляемого перерыва, слишком короткого, чтобы успеть что-нибудь сделать, и слишком долгого, чтобы спокойно его переждать. Судебные журналисты, толпящиеся у столика, где не хватало места для всех чашек кофе, пачек сигарет, пепельниц и тарелок с окурками. Чересчур шумные, обменивающиеся шутками и анекдотами, время от времени вскакивающие при виде знакомого юриста, чтобы поприветствовать его, отозвать в сторонку, шепотом задать вопрос. Остальные глядят в их сторону в надежде услышать что-то новое, чего еще не знают.

– Какие ньюзы? – спрашивают они вернувшегося коллегу, понимая, что тот ответит неизменной шуткой:

– Э, там ничего особенного, завтра в газете прочтете!

В новом буфете от этого климата почти ничего не осталось, все казалось обыкновенным. Вероника добила его, сказав, что ей тут хорошо, и атмосфера такая же, как в столовке городского правления.

Он сел рядом с женой, поставил перед ней кофе и яйцо. Та прекрасно выглядела. Рабочий костюм, макияж, тонкая бордовая блузка, декольте. Когда они встретятся вечером, на ней будет ти-шорт, тапочки из ИКЕА и маска повседневной усталости.

– Боже, какое ужасное дело, – сказала она, доливая в кофе сливки из пластмассовой коробочки.

– Снова Берут? – спросил он. Большинство дел, которые вела Вероника, касалось недвижимости, которой люди лишились после войны, после вступления в силу декрета Берута[61]. Теперь они возвращали свои дома, но если за это время несколько коммунальных квартир оказывались проданы арендаторам, хозяин фактически получал назад только часть дома. Поэтому он подавал в суд на город, требуя компенсации. Каждое такое дело было нудной лотереей, с помощью крючкотворства иногда удавалось переложить долг с города на государство, иногда отложить выплату долга и редко когда выиграть.

– Нет, к сожалению, – она сняла жакет и повесила на спинку стула. Блузка с короткими рукавами, был виден шрам после прививки от туберкулеза, и внезапно у него возникла огромная охота на секс. – Город выделяет целевые дотации сотням организаций, за которые они потом должны рассчитываться. Год назад небольшие деньги выделили детскому клубу, который занимается на Праге детьми с ADHD и прочими отклонениями. В основном это дети из пражских семей, можешь себе вообразить. И нам представили отчет, где черным по белому написано, что из этих денег они заплатили за электричество, иначе им его отрубили бы, а деньги были даны на терапевтическую деятельность.

– Трудно заниматься терапевтической деятельностью без электричества, – прокомментировал муж.

– Господи, Тео, не тебе объяснять такие вещи. Но правила никто не отменял. Раз они неправильно использовали дотацию, я должна им написать, чтобы вернули деньги…

– А они, конечно, не платят, потому что нечем.

– Поэтому мы вынуждены обратиться в суд. Ясно, что выиграем дело, пошлем судебного исполнителя, а тот ничего с них не слупит. Тотальная фикция! Конечно, эти педагоги уже были у меня, плакали и умоляли, сейчас то же самое будут делать в зале суда. Но я, правда, ничего не могу. – Она спрятала лицо в ладонях. – Правила есть правила.

Он наклонился, взял ее за руку и поцеловал ладонь.

– Зато ты выглядишь секси, – сказал он.

– А ты извращенец. Оставь меня в покое, – рассмеялась она и оплела его ноги своими. – Самое время для секса, нет? Вечером, дома, нам снова не будет хотеться.

– Сделаем себе кофе и посмотрим. Может, получится.

– Я заварю большой кофейник, – она прошлась пальцем по краю блузки, еще сильнее обнажив декольте.

– Только останься в этой блузочке.

– А что, тебе не нравится моя рубашка с мишкой?

Он вынужденно рассмеялся. Она была близким человеком, и он жалел, что не может рассказать ей обо всех своих терзаниях, страхах и надеждах, связанных с Моникой. Хотелось бы открыть бутылку carmenere или primitive, сесть рядом с ней на постели и рассказывать о забавных случаях, например, как он боялся заказать торт безе, чтобы не сражаться с ним на глазах у девушки. Смешно? Смешно. Она бы посмеялась? А вот и нет. Они почти все делали вместе, но изменять ей придется отдельно.

Они поболтали еще немного, потом Вероника побежала наверх, а он задержался, чтобы просмотреть газету. В виде исключения там было что-то интересное: интервью с начальницей женской тюрьмы в Пулавах. Та рассказывала о заключенных женщинах, чаще всего жертвах домашнего насилия, которые однажды решили оказать сопротивление. Часто со смертельным исходом. Это был как раз случай Мариолы Нидзецкой. Ее он должен был обвинять. И не мог понять, за что. То есть понимал, конечно, но знал и о том, что его квалификация приведет любую «бюрву» [62] из надзора в состояние сердечного приступа. Если Хорко вообще подпишет.

А остальное в норме: интервью с Цимошевичем, который «под таким большим нажимом» должен серьезно подумать об изменении своего решения. Шацкий надеялся, что ПОРПовский[63] чудесный мальчик прочитает газету целиком, потому что несколькими страницами далее писали об американских исследованиях, из которых неопровержимо следовало, что избиратели на выборах, стоя возле урны, руководствуются внешним видом кандидата, а не его компетентностью. А может, я ошибаюсь, задумался Шацкий, засовывая газету в портфель. Может, именно его лисья мордочка пройдет на выборах?

Он покинул судебные катакомбы и вышел в холл, где могло бы поместиться несколько железнодорожных составов. Солнце проникало сквозь чудовищные окна и вырывало в пыли коридоры, словно в готическом соборе. Когда-то здесь можно было курить, а теперь Шацкому пришлось выйти во двор, на первую из своих трех сигарет.

– День добрый, пан прокурор, не желаете папироску? – услышал он, пройдя через тяжелые вращающиеся двери.

Богдан Небб, газета «Выборча»[64]. Единственный журналист, с которым он общался без отвращения. Не считая Моники. Он поглядел на протянутую ему пачку R1 minima.

– Спасибо, я предпочитаю свои, – ответил он и полез в карман за серебристой упаковкой benson & hedges, которые недавно появились в продаже в Польше. Ему казалось, что вкус стал хуже, чем когда он покупал их за границей. Закурил.

– На следующей неделе начинается процесс Глиньского. Вы будете обвинять? – завел разговор журналист.

– Я как раз пришел познакомиться с делом перед процессом.

– Интересный случай. Малоочевидный.

– Как для кого, – лаконично ответил Шацкий, не желая признавать, что Небб прав. А ведь был. Доказательный материал так себе, и хороший адвокат обязан выиграть дело. Он-то знал, как поставить под сомнение собранные им самим улики. Вопрос в том, знает ли об этом адвокат.

– Вы будете настаивать на своей квалификации?

Шацкий усмехнулся.

– Пан все узнает в зале.

– Пан прокурор, после стольких лет…

– Пан Богдан, и вы пытаетесь вытянуть из меня что-то после всех этих лет?

Журналист стряхнул пепел в полную до краев пепельницу.

– Я слышал, вы ведете следствие по делу об убийстве на Лазенковской.

– У меня как раз было дежурство. Я думал, вы не занимаетесь текущей уголовщиной.

– Коллеги говорили, это интересное дело.

– Я думаю, вам следует быть осторожнее с вашими полицейскими источниками, – сказал Шацкий, намекая на недавнюю громкую аферу, когда «Выборча» в понедельник опубликовала статью о банде в Главной полицейской комендатуре, во вторник и среду стояла на своем, несмотря на очередные опровержения, а в пятницу разоблачила своих осведомителей, сказав, что те сознательно ввели ее в заблуждение. Для Шацкого это было доказательством правильности его главного принципа в общении с прессой: никогда не говорить ничего, о чем бы они и так не знали.

– Пресса тоже совершает ошибки, пан прокурор. Как любая власть.

– Разница в том, что прессу мы не выбираем на всеобщих выборах, – отрезал Шацкий. – История учит, что самозваная власть совершает максимальное количество ошибок. И хитрее всех их затушевывает.

Журналист улыбнулся под усиками и погасил сигарету.

– И все же она действует, не так ли? До встречи в зале, пан прокурор.

Шацкий кивнул ему, вернулся в холл и посмотрел на старинные часы, висевшие на стене над раздевалками. Поздно. А ему еще столько нужно сделать. Он снова чувствовал себя усталым.

2

Теодор Шацкий уселся на кровать, на которой почти две ночи провел Хенрик Теляк. Вынул из портфеля протокол осмотра места, снова пролистал его, хотя уже делал это раньше. Ничего, одни общие места. Который раз. Разочарованный, он отложил протокол и огляделся в темном помещении. Кровать, столик у кровати, лампочка, коврик из ИКЕА, неглубокий шкафчик, зеркало на стене, крест над дверями. Не было даже стула. Единственное окошко с двумя ручками, на его раме облезала краска, а стекло просило, чтобы его вымыли снаружи.

До этого Шацкий осмотрел другие комнаты – все они выглядели одинаково. По пути на Лазенковскую он думал, вероятно, что-то его вдохновит, появится какая-нибудь подробность, которая подскажет, кто убийца. Ничего подобного. Со двора – теоретически запираемого на ночь, но Шацкому не верилось, что за этим кто-то следил, – некрасивые коричневые двери вели в холл. Из холла можно пройти в трапезную и зал, где был найден труп, либо дальше по узкому коридору, ведущему в комнаты (всего их семь) и туалет. Далее находился еще один холл с переходом в другую часть монастыря. Хотя Шацкий не был уверен, что слово «монастырь» тут подходит. Если смотреть на здание наружи – то да. Однако внутри это была скорее запущенная, давно не ремонтировавшаяся контора. Темная и унылая. Переход перегораживали двустворчатые сосновые двери, никогда не открывавшиеся.

Безнадега, подумал Шацкий. Когда полиция обыскивала эти помещения, а также личные вещи всех свидетелей сразу после нахождения трупа, не нашли абсолютно ничего, что могло бы иметь связь с делом. Ничего, что можно было бы счесть уликой или хотя бы ее тенью. Безнадега. Если завтра визит к эксперту ничего не даст, нужно с понедельника садиться за наркотики.

Он подскочил, когда внезапно открылись двери и в них показался ксендз Мечислав Пачек. Кузнецов был отчасти прав, говоря, что все они выглядят как страстные онанисты. Ксендзы, с которыми Шацкий встречался за свою карьеру, всегда казались ему слегка расплывчатыми, с туманным взором и некоторой мягкостью, как если бы они подолгу сидели в ванне с горячей водой. Ксендз Пачек со своей дружелюбно озабоченной улыбкой ничем не выделялся на их фоне. Скажем так, почти не выделялся. Он говорил быстро, без священнической торжественности, а в разговоре производил впечатление делового и быстрого. Шацкий признал, что духовному пастырю нечего сказать, что могло бы помочь делу. Очередное разочарование.

– Вы что-нибудь открыли? – спросил ксендз.

– Увы, нет, прошу прощения у ксендза, – ответил Шацкий, вставая с кровати. – Похоже, лишь чудо способно продвинуть следствие вперед. Если ксендз может чем-то помочь в этом направлении, – он выразительно показал рукой вверх, – я буду признателен.

– Вы выбрали верную сторону, пан прокурор. – Ксендз сплел пальцы, как если бы собирался опуститься на колени и начать молитву в пользу следствия. – Это значит, что у вас могущественные союзники.

– Возможно, настолько могущественные, что они даже не знают, что где-то там, в окопах, несколько солдат союзнической армии пытаются бороться с превосходящими силами врага. Вероятно, они решили, что данный участок фронта потерян, и перенесли огонь на другое направление?

– Вы не один из солдат, пан прокурор, а поручик великой армии, и силы врага не так велики, ваш же участок фронта всегда будет одним из самых важных.

– А я не мог бы получить карабин, который не дает осечек?

Ксендз Пачек рассмеялся.

– Об этом пусть пан попросит сам. Но я могу вам дать нечто другое. Не знаю, пригодится ли, вчера мы нашли это в часовне. Я собирался позвонить в полицию, но подумал, что раз вы придете, могу отдать это вам. Считаю, что владельцем была несчастная жертва, на обороте есть надпись: «Хенрик Теляк». А в газетах писали, что беднягу звали Хенрик T.

Сказав это, он подал Шацкому маленький серебристо-красный цифровой диктофон.

Прокурор взял его в руки и невольно поглядел на крест, висящий над дверями.

Даже верить не хочется, подумал он.

3

В следственной комнате комендатуры на Волчьей собрались: Шацкий, Кузнецов, диктофон Телята и запасные пальчиковые батарейки.

– Ты умеешь им пользоваться? – спросил полицейский, вертя в огромной руке электронный гаджет.

Шацкий забрал у него диктофон.

– Любой сумеет. Это магнитофон, а не томограф.

– Да-а-а? – Кузнецов откинулся на кресле и скрестил руки на груди. – А куда вставляют кассеты?

Шацкий слегка улыбнулся. Ровно настолько, чтобы показать, что он понял шутку. Полицейский закатил глаза и потянулся за лежащей на столе тетрадкой из шестнадцати страниц с таксой на обложке. Открыл ее на первой станице и вывел красивыми буквами: «Урок 1. Тема: Прослушивание магнитофона без кассеты».

– Уже можно? – спросил Шацкий. – Или сперва сходим на «зет-петы»[65]?

– Хрен с ними, с зет-петами – заговорщически прошептал Олег. – Пошли лучше в раздевалку. У девочек там вай-фай. Анка обещала, что за батончик покажет мне сиськи без лифчика.

Шацкий не комментировал. Только вопросительно поднял брови. Кузнецов вздохнул и кивнул.

Шацкий нажал кнопку «play» с таким напряжением, будто на диктофоне было записано, по меньшей мере, чистосердечное признание убийцы. Из динамика сначала долетел шелест, потом неожиданно высокий голос Телята:

– Двадцать третье мая 2005 года, десять часов. Встреча представителей фирмы «Польграфэкс» с оптовым магазином типографских красок «Каннэкс». Со стороны «Польграфэкса» присутствовали: Хенрик Теляк…

Запись длилась час, в ней было полно непонятных терминов типа CMYK, пантон, заливка, нокаут шрифтов и т. д. Шацкий боялся – несмотря на уговоры Кузнецова – ускорить перемотку, чтобы ничего не пропустить. Полицейский демонстративно зевал и рисовал в тетради абстрактные картинки и голых женщин. И то и другое неумело. Однако, когда прозвучало, что следующей будет запись собрания фирмы на тему маркетинга и продаж, Шацкий смягчился и ускорил прослушивание, проверяя каждые три минуты, что там делается. Он знал, что после ему придется снова прослушать запись целиком. Может, он наткнется на денежные споры либо случайно узнает о сложностях в работе. Такой мотив нельзя исключить.

Однако во время ускоренного прослушивания этой и нескольких следующих записей он не обнаружил ничего такого, что могло бы заинтересовать. Почувствовал сонливость при одной мысли о том, что придется еще раз все повторять. Потребовал кофе. Олег охотно удрал из комнаты и вернулся через несколько минут с двумя пластиковыми чашками бурды цвета воды в Висле.

– Экспресс сломался, – пояснил он, ставя перед Шацким одну из чашек.

Счетчик показал, что осталось три записи. Шацкий уже смирился с мыслью, что в них тоже ничего не будет и магнитофон окажется такой же обманкой, как все в этом следствии.

Они нажал кнопку «play».

– Суббота, четвертое июня 2005 года, одиннадцать часов. Терапия перестановок с участием…

– Простите пожалуйста, что вы делаете? – Шацкий узнал голос Рудского, но на этот раз он был не спокойным и целебным, а полным претензий и агрессивным.

– Записываю на диктофон, – ответил Теляк, явно удивленный атакой.

– Прошу его немедленно выключить, – твердо сказал Рудский.

– Почему? Вы ведь записываете наши встречи, почему мне нельзя?

– Исключено. Вы тут не один, ваша запись была бы нарушением авторских прав остальных пациентов. Вся терапия записывается на видео, и единственная кассета останется у меня. Повторяю: прошу немедленно убрать диктофон.

В этот момент, вероятно, Теляку пришлось выключить диктофон.

Кузнецов поглядел на Шацкого.

– Что-то нервничает наш лекарек, – сказал он.

Действительно, Шацкий был удивлен. Также и тем, что никто из участников терапии не обмолвился об этом и словом.

Еще две записи. Он нажал кнопку «play».

Тишина, только тихий шелест, как если бы диктофон включился случайно в кармане. Потом испуганный голос Теляка:

– Суббота, четвертое июня 2005 года, время… кажется, двадцать три часа, не уверен. Я уже ни в чем не уверен. Нужно проверить, не сон ли это, не бред, не схожу ли я с ума. Возможно ли, чтобы я свихнулся? Что это – конец? Рак? А может, я просто переутомился? Я должен это записать, ведь этого не может быть… Но если я сплю, и мне снится, что я записываю, а потом мне будет сниться, что я слушаю, то. Несмотря на это.

Раздался стук, будто Теляк положил диктофон на пол. Потом зашаркало. Шацкий подкрутил громкость. Доносился шелест и быстрое дыхание Теляка, а также странное чавканье, будто он непрерывно облизывал губы. Потом – ничего. Может, у него действительно были глюки, подумал Шацкий, которые появились после терапии, и он пытался записывать галлюцинации. Внезапно прокурор замер, мышцы шеи болезненно напряглись. Из микродинамика донесся тихий девичий голос:

– Папочка, папочка.

Шацкий нажал паузу.

– Это только мне так отхуярилось, или ты тоже слышал? – спросил Кузнецов.

Прокурор взглянул на него и снова нажал кнопку «play».

– Да? – прохрипел Теляк.

– Папочка, папочка.

– Это ты, принцесса? – голос звучал так, будто Теляк был уже мертв. Шацкому показалось, что он слышит разговор двух духов.

– Папочка, папочка.

– Что, дорогая? Что случилось?

– Я тоскую по тебе.

– Я по тебе тоже, принцесса моя.

Долгая тишина. Слышен только шелест и чавканье Теляка.

– Мне пора.

Теляк заплакал.

– Подожди, поговори со мной. Тебя так давно не было.

– Мне уже пора, папочка, на самом деле.

Голос девочки звучал все слабее.

– Ты еще придешь ко мне? – зарыдал Теляк.

– Не знаю, нет, наверное, нет, – ответил голос. – Может, ты когда-нибудь придешь ко мне. Когда-нибудь… Па, па, папочка. – Последние слова были еле слышны.

Конец файла.

– Есть еще одна запись, – сказал Шацкий.

– Может, сделаем небольшой перерыв, – предложил Кузнецов. – Я притащу бутылку водки или мешок успокоительных средств. Ага, еще блюдечко, свечку и таблицу с буквами, чтобы мы могли вызвать дочку Теляка в свидетели. Представь себе судью, который получил такой протокол! Родилась, проживала, умерла, даю следующие показания.

– Ты думаешь, это Ярчик или Квятковская?

– Черт его знает, голос не похож. – Кузнецов влил в себя остатки кофе и выбросил чашку в корзину, но не попал. Коричневые капли забрызгали стену.

– Голос еле слышен. Пошли кого-нибудь к обеим с какими-нибудь глупыми вопросами, пусть сделают запись, и отправим ее на сравнительный анализ. У ваших мальчиков из КЛ есть новые игрушки для фонографии, они охотно это сделают.

– Я послал бы также кого-нибудь к Теляковой, – сказал Кузнецов.

– Неужели ты думаешь…

– Я ничего не думаю, просто я Великий Русский, все по очереди проверяю и исключаю.

Шацкий кивнул. Кузнецов был прав. Трудно представить себе Телякову, идущую ночью по Варшаве, чтобы спрятаться под дверями своего мужа и притворяться умершей дочерью. Но ежедневно он сталкивался с такими фактами, которых за час до этого не мог себе даже представить.

Он нажал кнопку «play» в последний раз.

– Воскресенье, пятое июня 2005 года, время… пять минут после полуночи. – Голос Теляка был голосом человека, крайне усталого и обессиленного. Должно быть, он находился в другом месте, вероятно, в часовне. – Я записываю для своей жены Ядвиги. Прости, что обращаюсь к тебе подобным образом, правильнее было бы написать письмо, но ты ведь знаешь, как я ненавижу писанину. Конечно, теперь я мог бы сделать исключение, вероятно, даже обязан, но я думаю, что это не имеет значения. То есть может иметь значение для тебя, мне всегда было трудно разобраться, что для тебя важно, а что нет.

Теляк внезапно остановился, вздохнул и после паузы продолжил:

– Однако к делу. Я решил покончить с собой.

Шацкий и Кузнецов одновременно взглянули друг на друга, подняв брови в идентичном жесте изумления.

– Может, тебе это безразлично, или ты спросишь почему. Мне трудно объяснить. Отчасти потому, что мне уже незачем жить. Ты меня не любишь, в чем я отдавал себе отчет всегда. Может, даже ненавидишь. Кася умерла. Единственное, что меня ждет, – смерть и похороны Бартека, а этого я не хочу дожидаться. Мне жаль, что я тебя с этим оставляю, но я уже на самом деле не могу вынести мысль, что мне придется пережить следующий день. К тому же сегодня я узнал, что виновен в смерти Каси и болезни Бартека. Может, это правда, или нет, я не знаю. Однако вероятно, моя смерть поможет Бартеку почувствовать себя лучше. Это звучит парадоксально, но кто знает, вдруг правда. Странно, но у меня такое ощущение, что я вновь и вновь повторяю те же слова и выражения. Во всяком случае, при жизни я не был ему особенно близок, но, может, моя смерть ему в чем-то пригодится. И есть еще один повод, вероятно, самый важный – я не хочу много лет ждать встречи со своей принцессой в Нангияли. Я знаю, что ты не любишь эту книжку, и знаю, что наверняка нет ни Нангияли, ни Нангилимы, ни неба, ничего другого. Лишь пустота. Но я предпочту пустоту своей жизни, полной печали, жалости и чувства вины. Вокруг меня столько смертей – похоже, я опасен для окружающих. Тем лучше, если я уйду. О деньгах не беспокойся. Я тебе не говорил, но я застрахован на большую сумму, а Игорь ведет для меня доверительный фонд. Доверенность к счету оставлена на тебя, тебе достаточно ему позвонить. Он также знает, где я застрахован. Деньги должны были остаться детям, может, они пригодятся на операцию для Бартека, если появится возможность пересадки за границей. Поцелуй его за меня и помни, что я всегда тебя любил в большей степени, тем ты можешь вообразить. Тут я должен бы сказать: не плачь, Ядзя, встретимся в Нангияли. Но не думаю, чтобы ты особенно жалела. Не думаю также, чтобы ты захотела увидать меня после смерти. Поэтому я скажу только: па, па, дорогая.

Запись внезапно оборвалась, будто Теляк боялся сказать что-нибудь еще. Последнее слово прозвучало не как «дорогая», а как «дорога».

Кузнецов закрутил диктофон мельницей на столе. Они сидели молча, размышляя над тем, что только что услышали.

– Мне все же не верится, что он покончил с собой, – сказал он. – Ты можешь себе это вообразить? Мужик наигрывает прощальное письмо, идет наглотаться таблеток, а через минуту передумывает и распускает павлиний хвост. Одевается, собирается, выходит. Но по дороге меняет планы, хватает вертел и вбивает себе в глаз. Я этого не принимаю.

– Я тоже. – Шацкий закрутил диктофон в другую сторону. – Но и взломщика я не принимаю. Эта злость во время терапии, Ярчик со своими таблетками, кто-то – быть может, Квятковская, изображающая дух дочери Телята. Слишком много происходит, чтобы вертел оказался случайным. Трудность в том, что кроме фантастической теории терапевтического поля, переносящего ненависть, у нас нет ничего, что бы предлагало мотив.

– Либо мы его не замечаем, – Кузнецов произнес вслух мысль Шацкого, так что тому оставалось лишь кивнуть с пониманием.

– Но в конце концов у нас получится, – не сразу добавил он. – Завтра я встречаюсь с экспертом, а ты займись фонограммой и узнай, кто такой Игорь, и допроси его. Еще нужно скопировать содержание диктофона, а прощальное письмо отдать жене. Созвонимся вечером. Или приходи ко мне в контору. Я, наверное, буду сидеть допоздна, у меня набралось два вагона канцелярской работы. Придется запастись сшивателями.

– Есть еще один вопрос, на который я не могу найти ответа, – сказал Кузнецов, постучав толстым пальцем по диктофону.

– Ну?

– Где в него вставляются кассеты?

4

«Я помню, что с самого утра была ужасно измучена», – таковы первые слова Мариолы Нидзецкой, сказанные во время допроса через семь часов после убийства мужа. Был час ночи, и Шацкий в первую минуту хотел возразить, что он тоже не слишком хорошо отдохнул, но сдержался. К счастью. Через полчаса он уже знал, что никогда не был и не будет так измучен, как в то утро Мариола Нидзецкая.

Женщине было тридцать пять лет, но выглядела она на сорок пять: исхудавшая блондинка, с криво подрезанными жидкими волосами, склеившимися в висящие вдоль щек стручки. Правую руку она держала на коленях, левая висела, согнутая в локте под странным углом. После он узнал, что пять лет назад муж сломал ей руку, положив на стол и ударив по ней кухонной табуреткой. После пяти ударов сустав превратился в осколки. Реабилитация не помогла. Нос у Нидзецкой был слегка приплюснут и искривлен в левую сторону, так что ей приходилось дышать ртом. После он узнал, что два года назад муж сломал его дощечкой для резки. Редкие волосы не могли скрыть деформированное ухо. После ему стало известно, что год назад муж приложил к ее уху утюг, решив, что она не в состоянии выгладить его рубашку. Она кричала так, что соседи в виде исключения позвонили в полицию. С той поры она плохо слышит и ей всюду чудится шум.

– Вам когда-нибудь делали освидетельствование? – спросил он.

Не всегда, но иногда. После он узнал, что ее карточка в районной поликлинике была толщиной с телефонную книгу. Когда он читал ее, казалось, это исторический документ, касающийся издевательств над узниками в концлагерях.

– Почему вы не подали в суд на жестокое обращение мужа?

Подала пять лет назад. Он чуть не убил ее, узнав об этом, – изрезал лезвием для бритья. Приговор: два года с отсрочкой на пять. Из зала суда он вернулся домой грустный, поэтому только изнасиловал ее. Она ждала худшего. «Теперь могу пойти на отсидку, так что смотри у меня, – предостерег он. – Прежде чем меня посадят, ты у меня землю будешь грызть». «Ты никогда этого не сделаешь, – вырвалось у нее. – Тогда тебе не над кем будет издеваться». «Есть дочка, обойдусь», – ответил он. Она поверила и с того дня на всякий случай старалась сама попадаться ему под руку.

– Но иногда задумывалась, что было бы, если бы его не стало. Совсем.

– То есть вы планировали убийство? – спросил он.

– Нет, не планировала, – был ответ. Он вздохнул с облегчением, иначе ему не осталось бы ничего другого, как обвинить женщину в убийстве по статье 148, параграф первый. Нижняя граница наказания составляла восемь лет. – Я просто думала, что было бы…

В тот день, когда она проснулась сильно измученной, Зюзя вернулась из школы заплаканная. Поссорилась с коллегой. Мальчик ее толкнул, она вырвалась. Порвалась лямка от ранца. «Так ты дерешься с мальчишками», – сказал он, когда они вместе обедали, ели голубцы в томатном соусе с картофельным пюре. Его любимое блюдо. Зюзя громко запротестовала. Сказала, что толкала не она, а ее. «Так уж совсем без повода?» – спросил он, мешая картошку с томатным соусом и превращая все в розовую массу. Девочка энергично подтвердила. Нидзецкая знала, что дочь сделала это слишком энергично. Она оцепенела от ужаса, не понимая, что делать. Знала: муж захочет наказать Зюзю, ей придется встать на защиту дочери, и он убьет ее. Тогда уже никто не защитит Зюзю, как не защитил ее саму.

«Хорошо, – сказал он после обеда, вытирая губы салфеткой. На салфетке остался розовый след, как после кашля туберкулезника. – Ты должна понять, что нельзя устраивать скандалы с мальчиками». «Я понимаю», – ответила Зюзя, до которой только теперь дошло, к чему клонит отец, но было поздно. «Ты должна понять, – объяснил он, – что если я теперь дам тебе разок, ты запомнишь, что этого делать нельзя. Иначе назавтра забудешь, послезавтра сделаешь то же самое, а через неделю тебя все будут считать скандалисткой, a с таким пятном нелегко идти по жизни».

Девочка расплакалась.

«Только без истерик, – сказал он, уже разозленный. – Оставим это. Поверь, для меня это еще труднее, чем для тебя». Он встал, поднял дочку со стула и потянул к ее комнате.

– Я сидела как парализованная. Ему случалось бить ее и раньше, но, по сравнению с тем, что он выделывал со мной, это было поглаживание. Я радовалась, что он мягко к ней относится. Но теперь чувствовала, что готовится худшее, и несмотря на это надеялась, что он лишь ударит ее пару раз.

– А почему вы не позвонили в полицию?

Она пожала плечами.

– Боялась, он услышит. И что если я выйду, что-нибудь сделает с Зюзей. Боялась, даже если позвоню, мне могут ответить, что они не мои охранники. Так уже было один раз.

– И что вы сделали?

– Ничего. Ждала, что произойдет. Я увидела, как он берет с вешалки плетеный кожаный поводок. Когда-то у нас была собака, помесь дворняги с овчаркой. Она попала под автобус пару лет назад, а поводок выбросить жалко. Я ее любила. Я стала кричать, чтобы он немедленно оставил дочь, иначе позвоню в полицию, и он сядет. Он сказал, чтобы я не вмешивалась, и напомнил свои прежние слова. Я ответила, чтобы он поберег себя, ведь тоже не бессмертен. Тогда он отпустил малышку, подошел ко мне и хлестнул меня поводком. Я даже не почувствовала боли: основной удар пришелся на волосы, только конец поводка обернулся вокруг головы и разорвал мне губу, – она коснулась пальцем струпика в углу рта. – Зюзя, конечно, начала громко плакать. Тогда он взбесился, начал кричать, что мы обе попомним этот день. Я встала. Он замахнулся поводком, я подняла руку, и поводок обвил мое предплечье. Это страшно его разозлило, и он толкнул меня к столу, но поскольку мы оба держали поводок, он полетел вслед за мной. Я испугалась, что мне конец. Протянула руку к столу, взяла там нож для резки хлеба и выставила перед собой. Я не хотела его убивать, хотела только, чтобы он перестал. А он полетел на меня, потеряв равновесие…

– Почему вы не убрали руку с ножом?

Она облизала губы и посмотрела на него долгим взглядом. Он понял, что этого не может запротоколировать. А ведь нужно было что-то написать. Не спуская глаз с Шацкого, она открыла рот, желая что-то сказать, а он тихонько качнул головой. Она поняла. И вместо слов, которые, вероятно, собиралась сказать, то есть «я не хотела», ответила:

– Не успела. Все произошло молниеносно.

Так на земле стало одним сукиным сыном меньше, захотелось написать Шацкому в заключение. Но он ничего не сказал, позволив ей докончить историю. Следствие подтвердило, что жизнь женщины была адом. Даже родители жертвы не оставили на нем сухой нитки. Тесть Нидзецкой удивлялся, что умер сын, а не она. «Ну и хорошо, очень хорошо», – повторял он непрерывно.

Простое дело. По крайней мере, для полиции. Задержали, допросили, получили признание в вине, конец. Остальное – дело прокуратуры и суда. Полицейскому не нужно задумываться, какой параграф уголовного кодекса нарушен, как квалифицировать вину, какой срок потребовать. Над полицейским нет надзора в лице отдела предварительного следствия, который писал бы ему письма с рекомендациями, как ловить преступника. Шацкий часто задумывался, не лучше ли было ему стать полицейским, чем прокурором. Он и так выполнял много действий, о которых его коллеги знали только понаслышке: ездил на место происшествия и вскрытие, ему случалось брать на себя труд выезда к свидетелю, чтобы допросить его на месте. Правда, редко, но все же. Хотя, с другой стороны, в качестве полицейского, часто живущего на границе с преступным миром, вынужденного идти на уступки, часто закрывающего глаза на что-то одно в обмен на что-то другое, он бы не почувствовал удовлетворения от того, что является частью юридической машины, цель которой – установить справедливость и наказать за нарушение правопорядка.

Теперь, размышляя над юридической квалификацией, он чувствовал, что эту безжалостную машину заело. Он знал, чего от него ждут – чтобы он со всей суровостью обвинил Нидзецкую по статье 148 УК, параграф первый: «Тот, кто убьет человека, подлежит наказанию в виде лишения свободы на срок не менее восьми лет». Соответствовало ли это закону?

Наверняка, да. Шацкий был убежден, что Нидзецкая хотела убить мужа. И только это должно было его интересовать. Суд наверняка дал бы ей минимальный срок, по возможности, смягчил наказание и так далее, и все равно Нидзецкая стала бы худшей убийцей, чем иные безжалостные жулики, отвечающие за «причинение тяжкого вреда здоровью, последствием которого явилась смерть». Он мог решиться на статью 148, параграф четвертый: «Тот, кто убьет человека под влиянием сильного возбуждения, оправдываемого обстоятельствами, подлежит наказанию в виде лишения свободы от года до десяти лет». Год меньше, чем восемь.

Шацкий отодвинул клавиатуру. Уже написан весь обвинительный акт, не хватает только квалификации и ее обоснования в нескольких фразах. Ему хотелось написать проект решения о закрытии дела с учетом закона о необходимой обороне – права на отражение непосредственной атаки. Несомненно, так и случилось бы, если бы речь шла не об обвинительном акте по такому очевидному делу, значительно улучшающему статистические показатели.

В конце концов Шацкий оставил квалификацию по статье 155: «Тот, кто неумышленно причинит смерть человеку, подлежит наказанию в виде лишения свободы от трех месяцев до пяти лет».

– Пусть меня лучше уволят с работы, чем я это изменю, – произнес он вслух.

Через полчаса обвинительный акт был готов, и он оставил его в секретариате у Хорко, которая уже ушла домой. Было шесть вечера. Подумал, что самое время покинуть это прекрасное место. Быстро собрался и выключил компьютер. И вдруг зазвонил телефон. Шацкий громко выругался. Сначала хотел уйти, но долг взял верх. Как всегда.

Звонил Навроцкий. Он собрал адреса всех учеников класса, параллельного классу Сильвии Бонички, в том числе второгодника, о котором говорил ясновидящий. Некоторые вообще не знали, о чем идет речь, несколько были изрядно перепуганы, а второгодник больше всех. Он весь трясся, и Навроцкий был уверен, что если посильнее на него нажать, парень расколется. Однако он быстро пришел в себя и от всего открещивался. Шацкий не сказал этого вслух, но жалел, что его допрашивал Навроцкий. Хотя у этого полицейского мозг был как компьютер, физически он производил впечатление слабака и не очень подходил для «нажима» на допрашиваемых. То ли дело Кузнецов – ему достаточно появиться в дверях, и все моментально становились более разговорчивыми.

– Не думаю, что удастся завести дело о насилии, – сказал Навроцкий. – Нет потерпевшей, нет следов, нет доказательств, нет улик, один ясновидящий и несколько потенциальных подозреваемых, которые ушли в несознанку.

– А что с отцом?

– Вот именно, у меня появилась идея допросить его вдвоем.

– Как это вдвоем?

– Я думаю, что если на него насесть, скажет правду. Но у нас всего один шанс. Если с первого раза не признается, конец. Поэтому я предлагаю массированную атаку: полицейский, прокурор, самая темная следственная комната во дворце Мостовских, привод с полицией, два часа ожидания… Вы понимаете.

Театр, подумал Шацкий, он предлагает мне какой-то гребаный театр. Что теперь делать? Пойти в костюмерную и выбрать маску нехорошего полицейского?

– Во сколько? – спросил он после минутного молчания, пожалев об этом прежде, чем его слова дошли до Навроцкого.

– Может, завтра в восемнадцать, – предложил полицейский таким тоном, будто они выбирались в приличный кабак.

– Прекрасное время, – сказал Шацкий с воодушевлением. – Только не забудьте, что пан прокурор пьет лишь красное, слегка охлажденное вино, лучше итальянское, из района Puglia. Ну и столик – ни слишком близко к окну, ни у дверей.

– Простите?

– Неважно. Завтра в восемнадцать у вас. Я позвоню снизу.

Близилось семь, когда он свернул с Свентокшиского моста на Щецинскую набережную в направлении зоопарка и вежливо встал в пробку на левой полосе. Правая кончалась сразу за мостиком у Пражского порта – с него можно было повернуть только направо, что не мешало нахалам ехать по ней до конца и подрезать какого-нибудь дурачка со включенным сигналом поворота. Шацкий никогда их не пропускал.

Он поглядел на некрасивое здание речного комиссариата и подумал, что начинается сезон ловли трупов в Висле. Купание по пьяни, насилие в кустах, споры, кто дальше доплывет. Хорошо, что их редко находили на центральном участке коричневой реки. Он терпеть не мог утопленников, их синие, распухшие тела, напоминающие тюленей с выбритой шерстью. Надеялся, что в нынешнем сезоне этот кошмар его минует. Год назад, когда нашли труп рядом с Гданьским мостом, ему захотелось собственноручно передвинуть его на несколько метров дальше – тогда бы им занялись коллеги с Жолибожа. К счастью, дело было простым: мужчина оказался самоубийцей, прыгнувшим с Секерковского моста. Шацкий так и не понял, зачем он перед этим догола разделся. Этого он не сообщил в письме, оставленном для жены. Жена утверждала, что он всегда был очень стыдливым.

На переходе у главного входа в зоопарк ему пришлось остановиться, чтобы пропустить мужчину с дочкой. Мужчина был на несколько лет старше его, ужасно исхудалый, вероятно больной. Девочка – в возрасте Хельки. В руке она держала шарик в форме Поросенка. Как странно все складывается, подумал Шацкий, во всех делах, которыми он в последнее время занимался, фигурировали отцы и дочки. Пан Боничка, возможно, убивший свою дочь со стыда и закопавший ее ночью на площадке для детских игр. Нидзецкий, тащивший дочь в ее комнату и объяснявший, что это для него труднее, чем для нее. Теляк, желавший совершить самоубийство, чтобы войти в смерть вслед за дочерью. Но, возможно, каким-то хитрым образом виновный в ее смерти. Ну, и он. Отчаянно желающий перемен, бегающий за молодой журналисткой. Готов ли он пожертвовать дочкой? И что это, собственно, означает: пожертвовать? Еще не настало время для таких решений. Но почему же не время, думал он, ожидая зеленого сигнала светофора на углу Ратушной и Ягеллонской. Безнадежный перекресток. Когда было движение, влево успевали свернуть максимум два автомобиля. И то если у водителей хороший рефлекс. Почему слишком рано? Не лучше ли сразу все решить и развязать себе руки? Не дрожать при встречах, боясь, что жена позвонит. Не обманывать ни ту, ни другую сторону.

Он припарковался у дома.

– Чего это я разбазарился, – произнес Шацкий вслух, пряча панель от радиоприемника в портфель. – С тобой все хуже, дорогой, и хуже.

Раздел шестой

Пятница, 10 июня 2005 года

УЕФА приняло решение, что Ливерпуль сможет защищать свой титул в предстоящем сезоне в Лиге чемпионов, хотя он занял лишь пятое место в Премьер-лиге. Московская прокуратура признала, что нет ничего предосудительного в формулировке «еврейская агрессия как форма сатанизма». Руководство PSL [66] решило, что Ярослав Калиновский будет ее кандидатом на президентских выборах. В своей предвыборной кампании он собирается провести дебаты на тему о том, какой должна быть Польша. А в зондажах общественного мнения Лех Качиньский снова добавил два пункта, опередив на восемь позиций Религу. Из других зондажей следует, что большинство поляков поддерживает крестовый поход Качиньского против геев, а большинство варшавян – нет. В столице объявлена воздушная тревога. Опасаясь химического нападения, полиция на три вечерних часа перекрыла уличное движение на главном перекрестке города и остановила метро. Возникшая мегапробка превзошла самые смелые ожидания шутника. Тем временем на хоботе слонихи Бубы появились шишки, вероятно, вирусного происхождения. Слониха стойко переносит лечение, ее не приходится усыплять на время процедур. Максимальная температура воздуха – 18 градусов, в основном солнечно, дождя нет.

1

Доктор Иеремиаш Врубель напоминал кота. Лицо у него было как бы вычерчено циркулем, бледное и веснушчатое, с редкой и короткой рыжей растительностью и редкими же кучерявыми рыжими волосами, подстриженными ежиком. Вдобавок у него отсутствовал профиль. Если глядеть en face, создавалось некоторое ощущение глубины, а сбоку его облик был совершенно плоским. Шацкому пришло в голову, что ребенком он, вероятно, постоянно спал на животе на полу. Его уши так плотно прилегали к голове, что, казалось, их нет. Выглядел Врубель курьезно, но – Шацкий не мог этого не признать – безумно симпатично. Голос у него был милый и теплый, напоминавший терапевтический голос Рудского, но более бархатный. Если бы Шацкому пришлось выбирать, кому рассказать о своих проблемах, несомненно, выбрал бы Врубеля. Может, потому, что тот не был замешан в убийстве.

Они быстро вышли из микроскопического кабинета врача в Институте психиатрии и неврологии на Собеского и прошли по коридору в конференц-зал, где врач мог просмотреть видео семейной расстановки на Лазенковской. Они обменялись лишь несколькими словами. Говорил прежде всего Шацкий, рассказывая Врубелю о следствии. Объяснил также, почему вместо обычной просьбы о письменном отзыве он настаивал на личной встрече.

– Возможно, эта запись станет ключом к разгадке убийства Телята, – сказал он. – Поэтому, хоть я и закажу вам письменный отзыв для подшивки к делу, сейчас хотел бы узнать, и как можно быстрее, что вы об этом думаете.

– Пан прокурор отличается от своих коллег, как стояк от членов клуба золотого возраста, – сказал терапевт, зажигая свет в небольшом конференц-зале, где больничный запах смешивался с ароматом кофе и свежих прокладок. Шацкий начал понимать, почему картина возможного протоколирования разговора с Врубелем могла вызвать веселье. – У нас редко бывают представители вашего ведомства. Я считаю, что каждому из вас следует встречаться с нами до и после написания отзыва. Но это лишь мое мнение, скромного садовника, несущего ответственность за выращивание плодов в Божьем винограднике.

У Шацкого вертелось на языке, что пациенты в психиатрических клиниках нуждаются в индивидуальном лечении, а не в групповом сохранении, но заметил лишь, что если со вчерашнего дня ничего не изменилось, прокуратура не страдает избытком сотрудников.

Терапевт сосредоточенно просматривал запись. Несколько раз делал заметки. Потом нашел фрагмент, где Квятковская и Каим подходят к стульям, символизирующим родителей Теляка, Ярчик бьется в истерике, а сам Теляк с лицом, перекошенным от боли, глядит в пространство. Он остановил картинку.

– Можете задавать вопросы, – пригласил он, обращаясь к прокурору.

– Почему вы остановились на этом моменте?

– Сначала вступительные ласки, потом эрекция. – Терапевт покрутил головой.

Шацкий чуть не произнес автоматически: «Вы говорите в точности, как моя жена», – но в последнюю минуту сдержался. Он был на работе.

– Прежде всего, я хочу знать, была ли терапия проведена в соответствии с правилами вашего искусства.

Врубель откинулся на стуле и сплел руки за головой.

– Видите ли, с ars therapeutica[67] примерно так же, как с ars amandi[68]. Не существует единственного золотого способа, как за три минуты любую довести до оргазма, и нет одной позиции, которая бы всех устраивала.

– Я стараюсь избегать вашей поэтики, – Шацкий начал злиться, – но все же спрошу: это был секс или насилие?

– Наверняка не насилие, – ответил Врубель. – Отважный секс, но, пожалуй, без кожаных одежд и полицейских фуражек. Видите ли, теоретически в терапии расстановок должно принимать участие больше людей. Я могу одолжить вам диск с записью расстановок, проводимых самим Хеллингером. Полный зал и, кроме пациентов, много публики. Нет недостатка в людях, если вдруг нужно поставить какого-нибудь родственника или любовника жены. Но то, что сделал пан Рудский, – замена стульями родителей в момент, когда некому было давать роли, – вполне приемлемо. Иногда так делают, если не хватает исполнителей.

– Здесь с самого начала их было четверо, – заметил Шацкий. – Не слишком ли мало? Известно, что у каждого пациента есть родители, семья, старики. Наверное, трудно работать в такой маленькой группе?

– Может, и трудно, но я понимаю Рудского. Мне самому не нравятся эти оргии, порой там только животных не хватает. Мои любимые группы – до десяти человек. Рудский пошел еще дальше. О’кей, даже интересный эксперимент. Судя по тому, что я вижу, поле действует, и неплохо. Вы не можете возражать.

Шацкий не возражал.

– Помимо этого, вы должны отдавать себе отчет, что доктор Цезарий Рудский – не новичок. Может, он не так повсеместно известен, как Эйхельбергер или Тот-Имя-Которого-Нельзя-Называть, но в своем кругу это важная фигура. Ему не раз приходилось экспериментировать с методиками терапии, которые казались нерушимыми, как стояние у шестнадцатилетнего подростка, и часто добивался удивительных результатов.

– То есть, по-вашему, он не совершил никаких ошибок?

Иеремиаш Врубель причмокнул губами, поморщился и почесал за ухом. Шацкий подумал, что если сделать его снимок и послать организаторам выставки породистых котов, наверное, его пригласили бы.

– По-моему, одну важную ошибку, – сказал он наконец. – То есть, видите ли, я бы это сделал по-другому. Однако, возможно, у коллеги Рудского были иные планы. Он решил, что все сделает в конце.

– A конкретнее?

– Да, простите. После того, как выяснился вопрос с родителями пациента, прежде чем на расстановку была приглашена его нынешняя семья, по моему мнению, следовало ввести разрешающие фразы. Из-за того, что это отложили, продолжение лечения для пациента должно было стать невероятно трудным. Если бы навели порядок в семье, из которой он происходил, если бы пациент почувствовал немедленное облегчение, вызванное примирением с родителями, если бы с этого момента он ощутил, что не виноват перед ними, в следующую часть он вошел бы со свежими силами. Более того, я уверен, что остальные участники тоже чувствовали бы себя лучше, и этих страшных сцен не было бы.

Шацкий внезапно почувствовал пустоту в голове. Он сидел, глядя на Врубеля, и мог думать лишь об одном: ничего, опять ничего, никакого прогресса. Все звучит, все в порядке, все сходится. Только труп на полу с вертелом в глазу здесь как-то не смотрится.

– А эмоции продолжают действовать после окончания расстановки? – спросил он наконец.

– То есть? – Врубель не понял вопроса.

– Если пани Икс изображает во время расстановки страстную любовницу пана Игрек и встретится с ним по окончании сеанса в гостиничном холле, пойдет ли она с ним в постель?

Врач задумался.

– Интересный вопрос. Мне кажется, что даже если это были не ее эмоции, она переживала их как свои. Воспоминания об испытанном очаровании, тяга к Игреку. Безусловно, она не стала бы ползать у его ног с криком «Возьми меня!», но если бы они стали флиртовать, им было бы нетрудно решиться на секс. Так мне кажется.

Шацкий рассказал о голосе «дочери», записанном на диктофоне Теляка.

– А вы уверены, что это была исполнительница роли его дочери?

– На девяносто процентов. Мы делаем фонограмму, чтобы убедиться.

– Любопытно. А Рудский знает об этом?

– Не знает. И я не хотел бы, чтобы он узнал об этом от вас.

– Да, разумеется. Видите ли, может иметь значение тот факт, что расстановка была довольно грубо прервана. Чаще всего мы пытаемся довести сеанс до конца, приходится делать перерывы, иногда даже по несколько дней, чтобы пациент собрал необходимую информацию о своей семье. Но это всегда происходит в мягкой форме. А тут в момент наиболее сильного действия поля участники внезапно разошлись. Может ли быть, что они вернулись в свои комнаты, «одержимые» особами, которых представляли? Не знаю. Я никогда не сталкивался с подобными случаями, но все же…

– Это звучит логично? – подсказал Шацкий.

– Да. Я бы сравнил это с ситуацией пациента, находящегося под действием гипноза. Я могу вывести его из этого состояния, а могу оставить. В конце концов, гипноз перейдет в сон, а затем пациент проснется, как ни в чем не бывало. Возможно, здесь было нечто подобное. Расстановку грубо прервали, и пациенты, прежде чем прийти в себя, какое-то время могли быть не только собой, но и теми, кого представляли. Быть может.

Врубель уставился в пространство, совершенно как Теляк, остановившийся в кадре на экране телевизора.

– А вы не могли бы уточнить, как долго может продолжаться состояние такого «гипноза»? – спросил прокурор.

– Нет. Понятия не имею. Но я чувствую, к чему вы клоните, и думаю, что это тупиковый вариант. Вроде половых органов у трансвестита. Внешне это может выглядеть привлекательно, но внутри ничего нет.

– Почему?

– Медицинские ограничения, которые, вероятно, когда-нибудь, рано или поздно будут преодолены. Не простое дело смоделировать влагалище и вшить его внутрь тела. Поэтому трансвеститы ограничиваются.

Шацкий не слушал. Он закрыл глаза и сделал несколько глубоких вдохов. Ему хотелось успокоиться.

– Почему мой ход мысли – тупиковый вариант?

– Ах, простите. – Врубель не выглядел сконфуженным. Он придвинул свое кресло к телевизору. – Прошу обратить внимание на то, как они стоят, – сказал он, показывая на «семью Теляков». Друг напротив друга. Это всегда означает беспорядок, конфликты, тоску, неразрешенные вопросы. Эффектом расстановки всегда является полукруг: люди стоят рядом и видят друг друга, но перед ними – открытое пространство, им не надо ни с кем бороться за место. Прошу обратить внимание, что дети пациента стоят рядом, это означает, что они в согласии. Также и его родители, представленные здесь стульями. А все прочие разбросаны в пространстве, в расстановке царит хаос. Если бы сеанс был продолжен, мы увидели бы в записи, как очередные участники достигают согласия, а затем вместе становятся полукругом. Семейная терапия действует, поскольку каждый хочет, чтобы ему было лучше, а не хуже. Совершение преступления чудовищным образом отягощает систему. Самым чудовищным, наихудшим из возможных образом. Поэтому я сомневаюсь, что представление одного из членов семьи пациента могло стать мотивом для убийства.

– Вы уверены?

– Речь идет о человеческой психике, пан прокурор. Я ни в чем не уверен.

– А история о том, что дочь Теляка совершила самоубийство, и сын заболел, чтобы ему стало легче? Для меня это звучит неправдоподобно.

Врубель встал и начал ходить по помещению. Руки он вложил в карманы халата. Движения у него тоже были кошачьи. В нем ощущалась готовность совершить что-то неожиданное – например, замяукать, из-за которой Шацкий чувствовал себя скованным. Он покрутил головой, чтобы расслабить мышцы шеи. Как обычно, это ничего не дало – пора организовать себе какой-нибудь массаж. Это, наверное, не очень дорого стоит.

– В расстановках мы задаем себе два основных вопроса. Во-первых, кого не хватает и кто должен еще присоединиться? Часто это напоминает следствие, расковыривание грязной семейной истории. Во-вторых, кто должен уйти? Кому это можно позволить? Механизм всегда один. Если мы не позволим кому-нибудь уйти – как в смысле «умереть», так и в смысле «удалиться», то вместо этой особы уходят дети. Обычно виноваты взрослые, а дети хотят им помочь, взять их вину на себя, уйти самим вместо того, кто уйти обязан. Таков порядок любви. Поэтому терапевт обычно заодно с детьми, а не со взрослыми.

– Но чтобы сразу самоубийство? – Шацкий испытывал то же чувство, что и во время разговора с Рудским. Понимал, но не хотел верить.

– Часто причиной самоубийства является желание облегчить горе родителя, потерявшего партнера в трагических обстоятельствах. Думаю, теория Рудского о не прощенной вине – уходе из дома этого… Как его звали?

– Теляк.

– …Теляка – из этой серии. Я бы совершенно не удивился, если бы оказалось, что его любовница или старая любовь погибла в автомобильной катастрофе, а он с этим не смирился и, может, ощущал свою вину. До такой степени, что дочь решила принять ее на себя. Вам следует знать, что прежние партнеры, если не позволить им уйти, обычно представляются детьми.

Иеремиаш Врубель закончил разъяснение, но Шацкий был не в состоянии придумать ни одного разумного вопроса. В голове звенела пустота. Ежедневно он получал новую информацию по этому делу – и не продвигался ни на шаг. Бессмысленно.

– А теперь вы можете мне сказать, почему остановили запись в этом месте? – спросил он в конце.

– Охотно, – ответил психиатр и улыбнулся улыбкой, показавшейся Шацкому блудливой. – Как вы думаете, почему Теляк ни разу не взглянул на жену и детей во время расстановки, хотя между ними столько было всякого?

Шацкий почувствовал себя, как вызванный к доске.

– Не знаю, я не думал об этом. Боится? Чувствует свою вину перед ними? Стыдится?

– Ничего подобного, – помотал головой Врубель. – Он просто не в состоянии отвести глаз от особы, которая стоит напротив него, и которая в этой расстановке наверняка является самой важной. Я не знаю, кто это, но данная связь невероятно сильная. Прошу обратить внимание, что он даже не моргает, глядя на нее.

– Да ведь там никого нет! – Шацкий внезапно почувствовал бешенство. Столько часов потрачено даром у этого психопата. Он встал. Врубель тоже поднялся.

– Нет, есть, – ответил он спокойно, по-кошачьи двигая носом. – Там стоит особа, которой в расстановке не хватает. Вы хотите продвинуться в следствии? Советую разыскать отсутствующее лицо. Узнайте, на кого Теляк глядит с паникой и ужасом в глазах.

Прокурор Теодор Шацкий молча кивал, глядя на нерезкое и слегка дрожащее на экране, удрученное лицо Телята. Этот взгляд беспокоил его и раньше, но он пренебрег интуицией, решив, что Теляка опустошила терапия. Теперь он понял, что его лицо не было удрученным. Оно беспокоило, потому что ему доводилось встречать такой взгляд в глазах некоторых допрашиваемых – смесь страха и ненависти.

Он выключил DVD-проигрыватель и вынул диск.

– А вы не хотите поучаствовать в расстановке? – спросил терапевт Шацкого, когда они вместе шли к выходу из института. – Посмотреть изнутри, как это выглядит?

Шацкий открыл рот, чтобы поблагодарить, но в короткое мгновение, которое потребовалось воздуху, чтобы пройти из легких к гортани, перед его глазами возникла картина, где он расставляет своих родителей, Хельку и Веронику, вместе с терапевтом, спрашивающим, что они теперь чувствуют.

– Нет, спасибо. В этом нет необходимости.

Врубель улыбнулся кошачьей улыбкой, но обошелся без комментариев. Только у дверей, уже прощаясь с Шацким, сказал:

– Если говорить о том, кто в системе хороший, а кто плохой: почти всегда бывает наоборот. Помните об этом.

2

Немного найдется фрагментов в этой метрополии, которые выглядят как подлинный город, а не как пространство, засоренное улицами и зданиями. Однако и в этой мусорной куче попадаются прекрасные фрагменты, думал Шацкий, проезжая по Бельведерской улице в сторону центра. Этот отрезок Королевского тракта [69] – от Гагарина до площади Трех Крестов – был одним из немногих, свидетельствующих о том, чем город был когда-то и чем мог бы стать. Вначале современная глыба отеля «Хаятт», потом – Российское посольство, Бельведерский дворец, парк Лазенки, правительственные здания, Уяздовский парк и посольства в Уяздовских аллеях (за исключением киоска, построенного американцами для себя) и, наконец, достойная великого города площадь Трех Крестов. Новый Свет Шацкий не любил и не понимал, откуда столько восторга по поводу этой улицы, чья застройка казалась перенесенной откуда-нибудь из Кельц. Некрасивые и невысокие каменные дома, не подходящие друг к другу. Шацкий не мог поверить, что Новый Свет и захудалую Хмельную улицу пытаются представить как самое красивое место в Варшаве. Наверное, лишь затем, чтобы гости из провинции чувствовали себя тут как дома.

Но теперь Новый Свет отозвался ему кофейней Cava и Гжелькой – то есть Моникой, – и трудно было пестовать в себе злые чувства по поводу этого места. Он хотел бы, чтобы она там ждала, и чтобы он, вместо того чтобы ехать на работу на Кручую, мог выпить с ней кофе, обменяться несколькими словами как с подругой. Или как потенциальный любовник с потенциальной любовницей. Или он и вправду это планировал? Роман? Как такое возможно? Для любовницы нужна студия или деньги на отель, либо, по крайней мере, ненормированный рабочий день, которым можно бы было оправдать частые отлучки из дома. А он был бедным государственным чиновником, который ежедневно возвращался с работы самое позднее в восемь.

Чем я, собственно, занимаюсь, думал он, делая второй круг у прокуратуры, ища место для парковки: единственное служебное было занято. И что я себе вообразил? Неужели так изголодался, что достаточно два раза встретиться с женщиной, и я уже не в состоянии думать ни о чем другом?

В конце концов он нашел место на Журавьей, недалеко от «Шпильки». Было тринадцать. Через пять часов он будет сидеть тут с Моникой и ужинать, чрезмерно напрягая свой бюджет. Интересно, как она оденется? Он запирал автомобиль, когда в его голове внезапно что-то щелкнуло.

Моника, «Шпилька», восемнадцать.

Навроцкий, Главная комендатура, восемнадцать. Курва.

На дверях его комнаты была приколота карточка с требованием НЕМЕДЛЕННО явиться к начальнице. Конечно, речь шла о Нидзецкой. Он проигнорировал приказ, вошел внутрь и позвонил Навроцкому, но полицейский уже вызвал отца Бонички в комендатуру, разговор не отменить. Шацкий подумал, что мог бы убедить Навроцкого в такой последовательности действий – вызов, ожидание в коридоре, освобождение и приглашение на следующий день (СБ поступила так с его дедушкой в пятидесятые годы), но передумал. Ему хотелось избавиться от этого дела. Он позвонил Монике.

– Привет, что случилось? – спросила она, взяв трубку.

– В шесть я должен быть в комендатуре, и понятия не имею, сколько времени это займет. Прошу прощения.

– Может, ты позвонишь, если это ненадолго. И не проси прощения по пустякам. Что скажешь, когда на самом деле что-нибудь сотворишь?

Шацкий проглотил слюну. Он был уверен, что она услышала звук. Должен ли он сказать ей правду, что после допроса ему надо быть дома? И действительно ли должен? Кто он – отец семейства или ребенок, который просит у мамы разрешения еще поиграть во дворе? А, собственно, почему бы это не сказать? В конце концов, если она хочет флиртовать с женатым и имеющим детей мужчиной, должна понимать, на что идет. А вдруг эта идиотка начнет звонить Веронике и верещать «Он только мой»? Ему стало страшно.

– Не хочу ничего обещать, я на самом деле не уверен, что сегодня справлюсь, – сказал он, пытаясь выиграть время. Почему, черт побери, он не запланировал чего-нибудь заранее, прежде чем звонить ей?

– Гм, жаль.

– Может, завтра в течение дня? Я буду ездить по городу, и мы могли бы устроить какой-нибудь ланч? – пробормотал он и вдруг вспомнил, что завтра должен быть на похоронах Теляка. Веронике можно в любое время сказать, что он после похорон пошел на работу. Взять ли одежду на смену? Пожалуй, да – не идти в кафе в парадном костюме для семейных торжеств и церемоний типа свадеб и похорон. Черт бы их побрал.

Договорились, что он отправит СМС, когда будет знать, во сколько можно встретиться, а она съест легкий завтрак (манго, кофе и, вероятно, маленький бутерброд) и будет ждать. Он моментально представил себе, как она лежит в постели, непричесанная, читает газету и слизывает с пальцев сок манго. Увидит ли он когда-нибудь это зрелище в действительности?

Олег Кузнецов не был в восторге от необходимости повторно задавать вопросы людям из окружения Теляка – на сей раз о его любовницах, бывших возлюбленных и школьных подругах.

– Ты что, ненормальный? – заныл он. – Как я это проверю, по-твоему? Его родители умерли, жена наверняка не знает, товарищей по работе я уже допрашивал.

Шацкий был непоколебим.

– Узнай, какой лицей он заканчивал, где и чему учился, найди коллег и подруг, поспрашивай у них. В конце концов, черт побери, именно этим занимается полиция: поиском людей и их допросами. Я только заполняю бумаги и нумерую страницы в деле.

Олег послал ему по телефону вязанку отборных ругательств.

– Я еще понимаю, если бы по делу, – скулил он. – Но мы гоняемся за тенями духов, ничего конкретного. Предположим, мы найдем какую-нибудь его жопу, погибшую в автокатастрофе, когда он сидел за рулем. Предположим, что из-за этого он чувствовал себя ужасно виноватым, и поэтому его дочь покончила с собой. И что? Ты можешь мне сказать, каким образом это продвинет следствие вперед?

Шацкий не мог ничего сказать. Он знал, что, скорее всего, это будет очередная неважная информация, получение которой требует огромного труда. Куча серьезной и никому не нужной работы. Но разве есть другой выход?

Он сказал об этом полицейскому, который пробурчал, что Шацкий ведет себя, как чиновник в корпорации.

– Тебя пиздярит, что у нас ничего нет, и ты дергаешься в панике, желая показать, что чем-то занят. Я тебя знаю, ты просто не хочешь заняться другой работой. Не мог бы ты хотя бы подождать до будущей недели, когда мы получим фонограмму? Тогда можно проверить, играла ли Квятковская роль дочки Телята. Тебе известно, что на пузырьке от порошков есть отпечатки пальцев Ярчик. Этого достаточно, чтобы устроить обыск в их хатах, проверить, нет ли там чего-нибудь еще, что бы их связывало с Теляком. Каима и Рудского я бы тоже потряс. Хотя бы для того, чтобы не чувствовали себя слишком уверенно. Что касается Рудского, не мог бы ты его порасспрашивать о прошлом Теляка? Он должен что-нибудь знать, ведь тот ходил к нему каждую неделю.

Кузнецов был прав. И в то же время неправ. Рудский – один из подозреваемых, а следовательно, не является достоверным источником информации. Его откровения все равно нужно проверять.

Поэтому Шацкий не уступил Кузнецову. Однако, закончив разговор с полицейским, он сразу позвонил Цезарию Рудскому и пригласил его к себе на понедельник. Заодно узнал, что терапевт будет на завтрашних похоронах.

Янина Хорко покрасилась. Это было страшно. Некрашеная она была просто некрасивой, а с мейк-апом напоминала покойника, которого дети владельца похоронного бюро раскрасили для забавы маминой косметикой. Тот в результате ожил и пошел на работу. На ней был тонкий гольф и, похоже, ничего под спудом. Подумать только, еще минуту назад он был уверен, что ничто его так не возбуждает, как женские груди. А тут это давнее прошлое, предыстория: силур, девон, кембрий. Он боялся посмотреть в ее сторону, и это было тем более просто, что она начала с ругани, поэтому он облегченно опустил взгляд и притворился униженным прокурором. Убийство – это убийство, говорила Хорко, прокуратура существует не для того, чтобы выручать защитников. Он, вероятно, не забыл, о чем они говорили вчера, ведь всегда можно изменить квалификацию в судебном зале, не подставляя при этом своих начальников, и так далее.

– Нет, – коротко ответил он, когда Хорко закончила, подняв голову и глядя ей в глаза. Только в глаза. Вынул из кармана пиджака пачку сигарет и закурил – первую за сегодняшний день. А ведь полдень давно прошел, совсем неплохо.

– В этом здании не курят, – сказала она холодно, зажигая свою сигарету. Шацкий знал, что обязан подать ей огонь, но боялся, что она неправильно поймет его жест. Начальница вынула из ящика пепельницу, полную окурков, и поставила на стол между ними. – Что значит «нет»?

– Это значит, что я не обвиню Мариолу в убийстве, – ответил он очень медленно и спокойно. – По правде говоря, я удивлен, что вообще написал обвинительный акт по делу о столь очевидном случае применения самообороны. И стыжусь, что согнулся под воображаемым давлением. Как видно, интуиция меня не подвела. Но все равно нет худшей цензуры, чем самоцензура. Я прошу прощения у вас, как у своей начальницы и человека, отвечающего также и за мои решения.

Хорко пустила дым к потолку и наклонилась в его сторону. Тяжело вздохнула прямо в пепельницу, подняв облачко пепла. Шацкий сделал вид, что не заметил этого.

– Что вы мне тут выхуяриваете, пан Шацкий? – прошептала она.

– Я говорю, – он не был в состоянии употребить глагол, связанный с сексом, – что с меня довольно предугадывания, что кому понравится, а что – нет. Я говорю, что мы должны работать так, как считаем правильным, и огорчаться, лишь когда кто-нибудь нас зацепит. Говорю, что я огорчаюсь, слыша от вас, что должен читать мысли своих начальников, потому что всегда думал, что вы не такая. Говорю, что мне по этой причине невыразимо больно. И спрашиваю: считаете ли вы, что квалификация неправильная?

Шеф центрально-городской прокуратуры погасила окурок решительным жестом заядлого курильщика и пододвинула пепельницу Шацкому. Она опустилась на свое псевдокожаное кресло, и Шацкий внезапно увидел в ней старую измученную женщину.

– Пан прокурор Шацкий, – сказала она со смирением. – Я старая и измученная женщина, которая насмотрелась таких историй гораздо больше, чем следует. Я бы первая подписалась под решением закрыть это дело в связи с правилами о необходимой обороне. Мало того, считаю, что этого сукиного сына следовало бы эксгумировать, воскресить и посадить на долгие годы. И вы правы, что чем дольше я сижу в этом кожаном кресле вместо того, чтобы допрашивать свидетелей, тем чаще думаю о том, «что они скажут». Хорошего мало, черт побери. И я думала о том, что говорила вам вчера: временами приходится прогибаться, чтобы выжить. Это меньшее из зол. Вы согласны?

– Немного да, немного нет, – ответил он дипломатично. Это был вопрос, на который ни один прокурор в Польше не мог бы ответить категорически с чистой совестью.

– Да, им следует написать это под орлом у наших дверей, как профессиональный девиз. Немного да, немного нет. Но скорее нет?

– Скорее.

– Вы правы, – снова вздохнула она. – Я подпишу вам этот обвинительный акт, пошлем его на Краковское и посмотрим, что дальше. А когда станет невыносимо, придется задуматься. Моя коллега с Воли оформила себе бумаги советника и устроилась в юридическом отделе производителя минеральной воды в Бескидах. У нее домик в горах, она работает по восемь часов и зарабатывает двенадцать тысяч в месяц. И никто не обольет ее кислотой и не разрисует ей автомобиль, потому что это «та самая курва» из прокуратуры.

Шацкий молча кивал. Понимал, что она права, но боялся, что если начнет чересчур поддакивать, она почувствует в нем братнюю душу и пригласит к себе выпить стаканчик вина и поговорить о судьбе прокурора в Речи Посполитой. Он вежливо подождал минутку, поблагодарил ее, буркнул что-то о куче бумаг на столе и вышел, оставив Янину Хорко погруженной в невеселые мысли, сигаретный смрад и запах кожеподобного кресла.

Во дворец Мостовских Шацкий отправился пешком, поскольку весь центр стоял в гигантской пробке. Ни одна машина не могла проехать через сердце города – рондо возле Ротонды. Теперь, правда, оно не было «рондо у Ротонды», а рондо имени Дмовского[70], память которого почтили лишенным всякого очарования скрещением двух автострад. Он легко мог доехать до Банковой площади на метро, но подземку тоже закрыли. Поэтому он не без удовольствия пошел по Братской в сторону площади Пилсудского, надеясь, что город тронется с места до завершения допроса и можно будет вернуться в прокуратуру на автобусе.

Это была прекрасная прогулка, и если бы Шацкому вздумалось привезти из аэропорта какого-нибудь иностранца, завязав ему глаза, туда, где трасса начинается, а потом забрать его на прогулку по ней, и в конце снова завязать глаза и отвезти на Окенце[71], у туриста могло сложиться впечатление, что Варшава – вполне симпатичный город. Хаотичный, но красивый. И полный кафе, пивных и клубов, как раз на этом пути их было множество.

Особенно отрезок Свентокшиской, улицы Мазовецкая и Кредитовая с прекрасными зданиями, магазинами для художников (якобы Варшава – город художников), протестантский собор на площади Малаховского, здание галереи Захента (якобы город искусства) и сногсшибательная панорама площади Пилсудского с Большим театром (город театра), а также деловым комплексом «Метрополитен» Фостера [72] (город хорошей архитектуры – ха, ха, ха).

А в заключение – прогулка через Саксонский сад с обязательным разглядыванием греющихся на скамейках полек. Много лет Шацкий терпеть не мог это место, на одной из этих скамеек он получил отказ у девушки, в которую был влюблен в средней школе. Недавно он видел ее в магазине. Лысеющий муж толкал перед собой тележку, с которой падало добро, а у нее была кривая гримаса на лице, и она тащила двоих детей. Может, одного тащила, а другого держала на руках? Из этой картины Шацкому больше всего запомнился тот факт, что у нее слишком жирные волосы, явно нуждающиеся в стрижке. Он сделал вид, что не узнал ее.

На Банковой площади Шацкий ускорил шаг – был седьмой час. Он перебежал по подземному переходу скверик перед кинотеатром «Муранов» и сразу испытал чувство вины. Он считал себя интеллигентным человеком и в этом качестве должен был не пропускать ни одной премьеры в «Муранове», где вместо голливудского хлама показывали более-менее приличные европейские фильмы. Однако он бывал здесь только по большим праздникам. Обещал себе посмотреть новинки позднее на DVD, но ни разу не взял напрокат ни одного порядочного европейского фильма. Даже по телевизору ему не хотелось смотреть эту скукотищу. На этот раз демонстрировалась «Реконструкция» – кажется, датские размышления о смысле жизни. Он отвернулся от смотрящих на него с укоризной больших букв репертуара. И еще через полминуты был в холле классического дворца Мостовских, где когда-то правила царская власть, потом – Войско польское, затем – гражданская милиция, а теперь была Главная комендатура столичной полиции.

Навроцкий постарался. Он выполнил свое обещание и поместил Ольгерда Боничку в самую маленькую и унылую комнату для допросов в комендатуре. Шацкий вообще не был уверен, что это комната для допросов – возможно, Навроцкий поставил столик и три стула в забытую камеру лишь для того, чтобы произвести на Боничку впечатление. Допрос типа гестапо. Комнатка площадью в несколько квадратных метров, с грязными стенами и дверями, без окон. Единственным источником света была вкручиваемая лампочка под потолком. К счастью, Навроцкий не решился применить настольную лампу на кронштейне – главный реквизит тоталитарных допросов.

– Простите, что заставил вас ждать, – обратился Навроцкий к испуганному мужчине, сидевшему за столиком из древесно-стружечной плиты. Его оклейка, имитирующая несуществующую породу дерева, была потрепана по краям, кое-где виднелись следы сигарет.

– Это пан прокурор Теодор Шацкий из районной прокуратуры Варшава-Центр. Мы сочли дело настолько важным, что будем говорить с вами вдвоем.

Боничка моментально встал. Шацкий показал знаком, что тот может сидеть. Сам он взял стул и сел у дверей, оставив полицейского и допрашиваемого вдвоем. Он ничего не сказал, да и не нужно было. Боничка глядел на него перепуганными глазами – обычная реакция людей на присутствие прокурора. Полицейский был для них чем-то приемлемым. Слонялся по своему участку в мундире, переписывал жуликов, брал взятки, если виновный превысил скорость по пьяни. Свой парень, со своей трудной жизнью, знающий, почем фунт лиха, а также, что ничто не бывает только черным или белым. Прокурор же относился к разряду чиновников, с которыми не договориться, которые ничего не понимали, сами говорили на непонятном языке и всегда были против всего. Поэтому Шацкий молчал, зная, что один его костюм и суровый вид сделают свое дело. В сравнении с ним Навроцкий выглядел по-свойски. Толстый, неухоженный, с опухшим лицом и жирными редкими волосиками, в расстегнутой желтоватой рубашке без галстука и помятом серо-оливковом пиджаке. Он поминутно прочищал нос, явно страдая какой-то аллергией.

Боничка напоминал полицейского, но лишь тем, что они оба выглядели так, будто о высшем образовании знали понаслышке (Навроцкий, вопреки видимости, окончил два факультета – права и психологии). Довольно щуплый, Боничка обладал специфической худобой человека, работающего физически и познавшего вкус табака в начальной школе. Действительно, в нем было что-то от дворника. Шацкому показалось, что от него пахнет потом, чистящими средствами, подвалом и прелыми листьями. У него были густые черные усы и очень темные волосы с заметной лысиной на макушке. Сплетенные руки он держал на коленях. Боничка подозрительно поглядывал то на прокурора, то на полицейского, молча перелистывавшего дело.

– В чем, собственно, вопрос? – прохрипел, наконец, Боничка и отхаркнулся. – О чем вы хотите со мной поговорить?

– Вышли наружу новые обстоятельства убийства вашей дочери, – ответил Навроцкий. Он отодвинул дело, включил магнитофон, оперся локтями о стол и сложил ладони, как для молитвы.

– Да?

Навроцкий не ответил, только укоризненно посмотрел на Боничку.

– Вы их поймали?

Навроцкий вздохнул и причмокнул.

– Знаете ли вы, что ваша дочь перед убийством была изнасилована?

Шацкий ждал этого вопроса. Он внимательно смотрел на Боничку, чуть прищурившись и стараясь прочесть эмоции на его лице. Но тот лишь приподнял брови.

– Как это? Не понимаю. И вы говорите мне об этом только сейчас?

– Мы сами узнали об этом только сейчас, – ответил полицейский и громко чихнул, после чего прочистка носа заняла несколько минут. – Простите, у меня аллергия на пыль. Совершенно случайно, во время следствия по другому делу, мы напали на след насильников.

– И что? Они признались, что убили Сильвию?

– Нет.

Боничка с минуту глядел то на полицейского, то на прокурора.

– Но вы же им, вероятно, не верите?

– Верим или не верим, наше дело. Сначала мы хотели поговорить с вами. Они нам подробно рассказали, что случилось в тот вечер.

И Навроцкий начал рассказывать. Дважды Боничка безуспешно просил полицейского, чтобы тот перестал. Во второй раз Шацкий едва не присоединился к просьбе подозреваемого. Комиссар не упустил ни одной подробности. Начиная с момента, когда проходящей по Хожей девушке кто-то крикнул: «Сильвия, подожди, это я!», после возни на лестничной клетке, когда она не хотела входить «на минутку», после уговоров, что все «будет супер» и веселого хохота: «Всем известно, что у каждой жопы „нет“ означает „да“, а „да“ означает „входите, пожалуйста"», вплоть до сцены в квартире на третьем этаже.

Прокурор отдавал себе отчет, что Навроцкий не мог узнать этого от насильников – если это вообще были они, – все отрицавших. Если он блефовал, это был тупик. Сильвия Боничка могла подробно рассказать отцу о ходе событий в тот вечер, и тогда подозреваемый быстро сориентировался бы, что на самом деле они ничего не знают. Если же полицейский не блефовал, вероятно, цитировал историю, рассказанную ему ясновидцем. Шацкий мысленно выругался. Ясновидцы и странные методы терапии – его работа все больше напоминала скверный сериал о прокуроре, гоняющемся за паранормальными явлениями. Навроцкий мог бы его предупредить.

– Когда она вышла, точнее, когда ее выбросили из квартиры, грозя напоследок, что с ней станет, если она кому-нибудь расскажет об этой – как они выразились – «мокрой тусовке», она вначале не понимала, где находится. Знала только, что ей очень холодно. Пошла вперед, бессознательно идя в направлении дома. И когда ваша дочь проходила мимо школы, вспомнила о вас. Постояла минутку внизу лестницы, затем подошла к двери и позвонила. Заплаканная девочка-подросток, в зеленой блузе, джинсовой юбке с блестящими аппликациями, сломанным каблуком первых в ее жизни шпилек…

Навроцкий стих. Боничка качался на стуле взад-вперед. Шацкий мысленно умножал трехзначные числа, чтобы отогнать возникшие в его воображении сцены насилия. Преступления, которое, по его мнению, должно наказываться наравне с убийством. Насилие – это убийство, даже если труп еще много лет ходит по улицам.

– У нее не было сломанного каблука, – произнес внезапно Боничка, не переставая ритмично качаться.

– Простите?

– У нее не было сломанного каблука, она пришла босой.

– Откуда вы это знаете, ведь она не добралась до вас?

– Добралась, – пробурчал Боничка. – А вам известно, что туфли она сама выбросила по дороге? Смешно, но она их жалела. Каждую минуту повторяла, какие это были прекрасные туфли, и как они ей нравились. Как у нее сломался каблук, когда она шла по Хожей. Решила, что лучше их выбросить, но сразу после этого пожалела. Спрашивала, не могу ли я пойти и принести туфли, потому что она боится. Потом она ни о чем другом не говорила, только о туфлях. Туфли, туфли. Принеси мне, папа, туфли, они наверняка там.

Шацкий старался не слушать. Теперь он размышлял о том, что, вероятно, ему следует забрать семью, по крайней мере дочь, и уехать как можно дальше от этого города. Как он ненавидел это место!

– Вы их принесли? – спросил Навроцкий.

Ольгерд Боничка поддакнул. Обычные черные туфли с полоской вокруг лодыжки. Если бы не сломанный каблук, они выглядели бы прямо как из коробки. Она их впервые надела на улицу, до этого только училась ходить в них дома.

– И что было потом?

– Когда я вернулся, она пыталась повеситься на кабеле от электроплитки. Не протестовала, когда я его отобрал. Обрадовалась, что принес туфли. Надела их и снова стала рассказывать, как она боялась упасть и как из-за этого не успела на трамвай, потому что не могла бежать, а в ту сторону они шли с подругой под руку. И так без перерыва. Ни о чем другом. А потом попросила, чтобы я ее убил.

Боничка замолчал. Шацкий с Навроцким задержали дыхание. Шум моторчика у магнитофона внезапно стал до жути громким.

– Удивительно, до какой степени дети могут быть не похожи на своих родителей, – сказал Боничка, a Шацкий невольно вздрогнул. Ему показалось, что кто-то ему это недавно говорил. Кто? Он не помнил.

– Все всегда удивлялись, как Сильвия похожа на меня. Такие же брови, те же глаза и волосы. Вылитый отец. А она не была моей дочерью. В ее жилах не текло ни капли моей крови.

– Как это? – спросил Навроцкий.

– Иза, моя жена, была изнасилована через месяц после свадьбы. Шла вечером со станции к дому моих родителей, где мы тогда жили. Сильвия – дочь насильника. Как только Иза вернулась домой, все время говорила о сирени. Был конец мая, везде пахло сиренью, а возле станции ее было больше всего. Дух захватывало, когда проходил мимо. И она все время говорила об этой сирени. А потом перестала. Мы никогда с ней об этом не разговаривали. Ни о насилии, ни о сирени. Притворялись, что Сильвия – наша дочь. Это маленький городок, нам и в голову не приходило обратиться в полицию. Только Иза больше не была женщиной, на которой я женился. Была пустая. Ходила на работу, занималась ребенком, готовила, убирала, по субботам месила тесто. Перестала ходить в церковь, я с трудом уговорил ее крестить Сильвию. Не пошла на ее первое причастие, поскольку костел был украшен сиренью: увидела издалека и вернулась домой. Сильвия плакала. Но тогда мы тоже не разговаривали.

Боничка опять замолчал. Надолго. Ничто не указывало на то, чтобы он хотел вернуться к теме, которая их интересовала.

– И тогда в школе вы подумали… – мягко напомнил ему Навроцкий.

– Я подумал, что не хочу, чтобы с дочкой было так же, как с женой. Пустая. Подумал, что иногда смерть – лучшее решение. Что я на ее месте тоже не захотел бы здесь оставаться. – Боничка взглянул на свои ладони. – Но я бы не смог ее убить. Я прикрепил шнур и вышел. Решил, что вернусь через десять минут, и если она до той поры не решится, буду вместе с ней притворяться, что ничего не случилось. Что я не догадываюсь, почему она не хочет носить туфли на высоком каблуке, хотя она была очень маленького роста.

Кассета закончилась, и магнитофон остановился с громким щелчком. Навроцкий перевернул кассету на другую сторону и нажал красную кнопку записи.

– Когда я вернулся, она была мертва. Перед этим она сняла туфли и поставила их ровненько под стенку, рядом с моими ботинками. Одна стояла прямо, а та, что без каблука, свалилась набок. Я оставил их на память.

– А Сильвия?

– Я знал, что в детском саду заканчивается ремонт магистрального водопровода, на следующий день должны были засыпать. Я отнес ее туда, нагреб немного песка. Никто не обратил внимания. Я часто приходил и зажигал там свечу.

У Шацкого не укладывалось в голове.

– А почему вы не похоронили дочь на кладбище? – задал он первый за весь вечер вопрос.

– Из-за жены, – отвечал Боничка. – Если бы дочь нашли повешенную у меня, началось бы следствие, допросы, перетряска, рассказы об изнасиловании, статьи в газетах. Меня бы точно посадили. Жена бы этого не пережила.

– Но ее ребенок был бы жив. Разве это не лучше?

– Смерть – чистое решение. Гораздо лучшее, чем жизнь. Так, по крайней мере, мне кажется. – Боничка пожал плечами.

– Вы меня арестуете? – спросил он через минуту.

Навроцкий взглянул на Шацкого. Мужчины вышли и стали совещаться в коридоре. Оба согласились, что нужно записать рассказ ясновидца и дать его подписать Боничке как собственное показание. На этом основании начать дело об изнасиловании и арестовать подозреваемых. И сделать это, по возможности, втайне, чтобы дело не попало в газеты.

– А что с Боничкой? – спросил полицейский прокурора.

– Дам ему надзор и обвиню в осквернении трупа.

Должно быть, в коридоре скопилось много пыли, поскольку Навроцкий начал чихать как бешеный. Когда он успокоился и вытер нос, поглядел на Шацкого слезящимися глазами.

– Отпустите его, пан прокурор, – сказал он. – Он ни в чем не виноват. Сам жертва, как его жена и дочь. Вы только ухудшите дело.

Теодор Шацкий поправил узел на галстуке. Ему было стыдно за то, что он собирался сказать, но ничего другого не оставалось. Такая работа.

– Вы хорошо знаете, пан комиссар, что любое дело складывается из людских трагедий, несправедливости, бесчисленных нюансов, оттенков и сомнений. Именно поэтому государство платит деньги таким гадам, как я. Я знаю, что вы правы, но меня интересует лишь то, что нарушен один из параграфов Уголовного кодекса. Мне очень жаль.

3

Когда он вернулся домой, Хелька, к счастью, уже спала. Он поцеловал ее в лобик и отодвинул от края кровати. Вроде та и невысокая, но он боялся, вдруг упадет. Она что-то шепнула во сне и крепче прижала к себе плюшевого муравьеда. Длинная губа зверька скривилась от неожиданной нежности. Шацкий опустился на колени у кровати и глядел на дочку. Та дышала открытым ртом, лоб у нее слегка вспотел, от маленького тельца, приятно пахнущего свежим хлебом, било теплом.

Человек перестает быть ребенком, когда начинает дурно пахнуть, подумал Шацкий. Когда у него начинает пахнуть изо рта, у постели появляется кислый запах, а у носков – сладкий. Когда нужно каждый день менять рубашку, а через день – пижаму. У Вероники была привычка спать целую неделю в одной рубашке. Он не терпел этого, но стыдился ей об этом говорить. Как старался не замечать ее блузок, пожелтевших под мышками. Что ей сказать? Что пора купить новые? Так ведь она скажет, чтобы дал денег. Впрочем, он сам носит пожелтевшее белье под своими выглаженными в стрелку брюками. Разве это может ей понравиться? И понравится ли Монике? Или любой другой женщине? Бессмысленно. Он знал, что такие рассуждения – ловушка, но все чаще задумывался над тем, что какие-нибудь двести тысяч решили бы все его проблемы. Заплатил бы долги, взял годичный отпуск, отдохнул, поездил бы со своими девочками по свету. И хватило бы на то, чтобы угощать Монику кофе без чувства вины за то, что он транжирит деньги, отложенные на самые необходимые домашние нужды.

Шацкий был рад, что Хелька спала. Она могла бы заметить в его глазах тень только что услышанной истории. Неужели все, с чем он сталкивается на работе, остается в нем? И все эти убийства и изнасилования кружатся вокруг наподобие пчелиного роя, кусая каждого, к кому он приблизится? Этого он боялся. Боялся стать носителем ненависти, которая распространяет бациллы агрессии, заражая жену и дочь тем, хуже чего не бывает на свете. Сейчас это незаметно, но болезнь рано или поздно проявится.

Эта мысль была невыносима, и он поскорее отошел от кроватки дочери. Стоял под душем, когда Вероника вошла в ванную. На ней были одни трусики, но у него глаза слипались, несмотря на льющийся сверху поток холодной воды. Не было сил даже думать о сексе.

– А ты что тут тушуешься? Встречался с кем-нибудь? – спросила она, чистя зубы. Она делала это очень энергично, так, что груди смешно подскакивали. Но и это его не брало.

– У меня была встреча в городе с экспертом по сексологии. Я не думал, что человека можно так растянуть. С нынешнего дня лозунг «сменим позицию» будет для меня связан с художественной гимнастикой. Ты захотела бы прыгнуть через коня?

– Идиот. Вымойся и приходи ко мне.

Они любились под одеялом лениво, тихо и с удовольствием, уверенным спокойствием влюбленных, которые через четырнадцать лет прекрасно знают, каких мест и как нужно касаться. Как всегда, все было супер. С ударением на «как всегда», подумал Шацкий, когда они лежали рядом.

Электронные часы показывали 23:45:34. Секундные циферки ритмично менялись. Они его бесили, но он не мог оторвать от них глаз. Какого дьявола они купили часы с секундами? У них что, центр управления полетами? Вдобавок они светятся как неон, даже на стенке видно красноватое зарево. Нужно купить что-нибудь другое. Интересно, за сколько.

Вероника прижалась к нему.

– О чем ты думаешь? – Ему пахнуло в лицо запахом зубной пасты и кисловатой слюны.

– О тебе.

– А на самом деле?

– Что неплохо бы выиграть в лотерею.

– Так, может, «дадим счастью шанс»? – пробормотала она сквозь сон.

– Добро. Завтра суббота, куплю несколько билетов наудачу.

Она открыла один глаз.

– Постановление принято десятого июня две тысячи пятого года в двадцать три часа одну минуту и тринадцать секунд, – сказала она. – А ты можешь именно эти числа написать на купоне, нет? Потрудись немножко.

Теодор Шацкий внезапно вскочил и сел на постели. Сон как рукой сняло. Серые клетки стали трудиться на повышенных оборотах. Ему послышалось нечто важное, но что? Мысленно он повторил весь разговор. О чем была речь? Ради бога, о чем?

– Ты с ума сошел или у тебя инфаркт? – Вероника села на постели.

– Спи, спи, – отмахнулся он. – Мне что-то вспомнилось, я должен проглядеть свои заметки.

– Ну и тип, – сказала жена покорно и накрыла голову одеялом, когда он зажег ночник.

Через минуту Шацкий нашел то, что искал, записанное в ежедневнике на седьмое июня. Последовательность счастливых чисел Теляка: 7, 8, 9, 17, 19, 22. Почему именно эти числа и почему в его голове уже несколько минут звучит сигнал тревоги, о чем воют сирены? Он быстро сложил их: 82. Восемь плюс два это десять. Один плюс ноль – один. Нет, не то.

Сосредоточься, подумал он, массируя пальцами виски. Сосредоточься, начни думать, сконцентрируйся. Вспомни, когда у тебя что-то щелкнуло в голове? Когда Вероника назвала дату: десятого июня две тысячи пятого года.

Он резко выпрямился и ощутил внезапный холод. И сухость в горле. Пошел на кухню, вынул из холодильника банку пива и половину выпил залпом. Он вспомнил. Пани Телявдва, цитирующая письмо дочери после самоубийства: «Встретимся в Нангияли. Варшава, 17 сентября 2003 года, 22 часа». 17, 9, 22 – эти числа совпадали с выбранными Теляком. Возможно ли? Может ли кто-то быть таким ёбнутым, чтобы выбрать дату смерти дочери в качестве счастливых чисел лотереи? И если так, что делать с оставшимися 7, 8, 19? Может, это год рождения – 1987? Пожалуй, рановато. К тому же нелогично. У рождения только год, а у смерти – день, месяц и час. Логичнее иметь закодированную полную дату. Шацкий всматривался в циферки, стараясь свести их в связную последовательность. И, в конце концов, записал две даты: 17.09.1978, 22 часа и 17.09.1987, 22 часа.

И еще вопрос: в чью именно годовщину – двадцать пятую либо шестнадцатую – лишила себя жизни Кася Теляк?

Раздел седьмой

Суббота, 11 июня 2005 года

Фестиваль в Ополе слабый, как всегда. Ночь Кабаре вызывает особый стыд. Плоцк празднует ничью «Вислы» с «Легией» в последнем туре Высшей лиги: варшавяне закончили сезон на третьем месте, плоцчане – на четвертом. Краков отмечает 75-летие Славомира Мрожека[73] большой выставкой его рисунков и «серией абсурдных событий на Плантах[74]». Тем временем в Варшаве продолжается серия десяти несчастливых событий: 1) инициатива «Довольно разврата», призывающая к ужесточению мер по отношению к приговоренным по статье за педофилию; 2) выступление студентов-нелегалов против запрета «Парада равенства»; 3) нелегальная акция гражданского неповиновения, направленная против этого запрета; 4) Форум молодых членов партии «Право и справедливость», выступающих против пропаганды партнерских связей; 5) акция Общества гражданских свобод, выступающего против каких-либо работ над проектом закона о партнерских связях; 6) акция варшавского отделения Католического общества воспитателей – воспитание в опоре на христианские ценности как гарантия морального здоровья общества; 7) акция OWKSW – христиане, уважающие Закон Божий, то есть законы природы, – граждане первой категории; 8) акция SnrSO против тенденции адаптации детей гомосексуальными парами; 9) акция в поддержку действий по борьбе с дискриминацией женщин в обществе; 10) информационный центр Женских объединений «Оська» проводит семейный пикник «Варшава – город без ненависти». Все протесты проходят под довольно безоблачным небом; осадков почти нет, но день снова холодный – максимальная температура в столице – лишь 16 градусов.

1

Как я ненавижу этот город, думал Теодор Шацкий, загружая, наверное, пятидесятую сумку с продуктами во вместительный, по счастью, багажник своего «ситроена» на верхнем этаже паркинга при супермаркете Carrefour на Глембоцкой улице. Эту святыню кислых физиономий и ничем не обоснованных претензий, пластиковое святилище обиженных продавщиц и недовольных официанток, где из каждого репродуктора доносится какой-нибудь гребаный попсовый хит.

Еще ни разу визит в супермаркет не проходил так, как ему хотелось бы. Вначале пришлось ждать двадцать минут на въезде, потому что какие-то дебилы столкнулись на перекрестке и, конечно, ждали полицию у своих драндулетов, вместо того чтобы написать заявление и уехать или хотя бы съехать на обочину. Каждый водитель в Польше знает: если разбили хотя бы указатель поворота, все равно нужно вызывать полицию, иначе тебя надует либо виновник, либо страховщик. Пришлось стоять.

Он уже нашел место для парковки в каком-то запрещенном уголке забитого паркинга, как вдруг перед ним, словно из-под земли, вырос алкаш с предложением проследить за машиной. Шацкий пришел в ярость.

– Как это, курва, проследить?! Если сюда придут три качка, чтобы украсть мой автомобиль, что ты сделаешь? Ляжешь перед колесами? Бросишься на них?

Он выискал и отдал злотый, так как боялся, что алкаш выпустит воздух из шин, исцарапает дверь, снимет дворники или что там еще делают в подобных ситуациях. На всякий случай бросил, уходя, что он – прокурор, на что алкаш поклонился ему в пояс и убежал. И конец слежке.

У Шацкого не нашлось монеты в два злотых на тележку, и он попытался разменять десятку в киоске – пардон, пресс-центре, однако у девушки не оказалось мелочи. Поэтому он купил сок для Хельки за полтора злотых и получил сдачу мелкими. Он ничего не сказал.

Вложил монету и забрал тележку, с трудом вытащив ее из ряда. Поблизости стоял потный толстяк и смотрел на него с ненавистью. Шацкий понял, что тот нацелился на ту же тележку. И теперь – хоть было десять рядов, где никто не стоял, – решил, что совершено покушение на ЕГО тележку, разрушен ЕГО хитрый план.

– Не нужно зевать, – злорадно бросил Шацкий и вошел в супермаркет. У него был список покупок. Он всегда прочитывал его несколько раз, чтобы разработать оптимальный маршрут и не тратить время на хаотичную беготню между отделами. Каждую выполненную позицию он вычеркивал, следя, чтобы не купить чего-то ненужного. Был в хлебном, когда услышал, что «владельца автомобиля марки „ситроен" с регистрационным номером WH 25058 просят срочно подойти к машине».

Оставив тележку, Шацкий взял Хельку за руку и побежал на паркинг, уверенный, что его любимый лимончик охвачен пламенем, потому как взорвался баллончик вечно неисправной газовой системы.

Оказывается, он поставил машину на место для инвалидов.

На капот опирался маленький худой человечек в слишком просторной для него черной куртке с надписью Securitas[75]. Жаль, что не Securitate[76]. Доморощенные фашисты. Шацкий считал, что ношение любых мундиров частными лицами следовало запретить.

– Пан позволит мне обойтись без комментариев? – процедил морпех.

– Позволю, курва, позволю, – согласился Шацкий, несмотря на присутствие дочери.

Он переставил машину и вернулся в магазин, где его тележки уже не было. Видимо, это была месть толстяка.

Шацкий швырял в новую телегу очередные богатства, стараясь избегать назойливых хостес с их жареными кусочками пирога на электрогриле, и думал о том, что общий знаменатель для жителей Варшавы – не место проживания, работы или рождения, а более-менее хорошо скрываемая агрессия. Не ненависть, которую, даже самую абсурдную, можно обосновать существованием объекта. Простые поляки ненавидят геев, но если, к счастью, ты гетеросексуален, в компании людей Гертыха можешь чувствовать себя в относительной безопасности. Геи ненавидят Леха Качиньского, но покуда ты – не Лех Качиньский, проблема остается чисто академической. Зато агрессия обращена против всех.

Большинство дел, которыми занимался прокурор Шацкий, было как раз следствием бессмысленной агрессии. Злости, которая в определенный момент материализовалась в форме нападения, изнасилования, убийства, побоев. Отчего она возникала? От разочарования, что жизнь тяжелая, скучная и не приносящая удовлетворения? От страха, что завтра может стать хуже? От зависти, что другим живется немного лучше? Он часто задумывался, но был не в состоянии дать убедительный ответ на вопрос, откуда берется польское бешенство.

Покупки отняли два часа времени, он был еле жив от усталости. Казалось, если бы не тележка, он свалился бы на землю. Было стыдно выглядеть, как все эти зомби, с усилием толкающие свои сыры, мыло, мясо, ароматы для унитаза и книжки Дэна Брауна. Как бы ему хотелось отличаться от них, чувствовать себя исключительным, утратить, забыть, изменить, полюбить.

В заключение Шацкий решил купить себе два разных мороженых, которые еще не пробовал: манго и «Сникерс» (как один шарик может стоить два с половиной злотых, ведь это почти доллар!). Оба оказались мерзкими, и он жалел, что не взял любимые лимонное и клубничное.

Он поменялся с Хелей, которая, к счастью, выбрала клубничное, и подумал, что хорошо иметь детей.

2

Он смотрел на Теодора Шацкого, стоявшего сбоку и внимательно наблюдавшего за участниками похорон. Красивый мужчина, но он в его возрасте выглядел лучше. Потому что у него были деньги. А деньги дают ощущение свободы и уверенность в себе, обладают силой, которая не может возникнуть из красоты или прекрасного характера.

Как и прокурор, он не пошел в часовню – вернее, в предпохоронный зал кладбища на Воле, чтобы попрощаться с Хенриком Теляком. Он хотел приглядеться к участникам похорон, прежде всего к Шацкому. Продвинулся на несколько шагов вдоль безобразной бетонной стены, чтобы лучше его видеть. Был ли это противник, которого следовало опасаться, или очередной чинуша, слишком слабый, чтобы замахнуться на работу советником или в адвокатуре?

Слабым он не выглядел. Был напряжен как струна и удивительно хорошо одет для бюджетного работника. Черный классический костюм сидел на нем как влитой. Либо его владелец идеально вписался в ассортимент. Он искренне в этом сомневался, на одежде прокурора наверняка были этикетки Волчанки и Интермоды, а не Bossa или Zegny. Но еще не родился покупатель, который бы подошел к фасону польских фирм – чтобы это понять, стоило взглянуть на польских политиков второй лиги на телевидении. К тому же Шацкий был достаточно высокого роста, на глаз – метр восемьдесят пять, и очень худ. Таким трудно даже подобрать джинсы соответствующего размера, что говорить о костюме из родимого ассортимента, предназначенного, прежде всего, для маленьких толстячков. Себе он шил костюмы по мерке в Берлине, там у него был портной, знакомый с восьмидесятых годов.

К этому костюму шла белая рубашка в очень тонкую серую полоску и гладкий галстук цвета графита. Он ехидно подумал, что, видно, не жена их выбирала; не мог заподозрить и юрисконсульта городского правления в наличии чрезмерного вкуса в одежде, особенно когда видел на снимках, как она их носит. Женщина приятная, но кто-нибудь должен был ей посоветовать не носить сужающиеся книзу брюки при такой фигуре.

– Он был хорошим мужем, любящим отцом, настоящим гражданином, – бесстрастно декламировал молодой ксендз. При этих словах он едва не прыснул смехом. Пришлось откашляться, чтобы скрыть оплошность. Несколько голов повернулось в его сторону, в том числе Шацкого. Тот посмотрел ему в глаза и выдержал ответный взгляд.

Лицо у прокурора было молодое, хотя его красоту нельзя назвать юношеской – скорее тонкая мужская. Мягкость черт лица нарушали слегка сдвинутые брови и неприятно холодные серые глаза. Это не было лицо человека, который часто улыбается. В июле ему исполнялось тридцать шесть лет, но многие дали бы меньше, если бы не густые и абсолютно седые волосы. Они контрастировали с черными бровями, придавая их обладателю суровый, слегка тревожащий вид. Он был идеально монохромным. Только черное, серое и белое, никакой другой цвет не нарушал композицию. Прокурор, не моргая, медленно отвел взгляд, и он подумал, что этот чиновник не любит компромиссы.

Работники похоронного бюро, напоминавшие опасных рецидивистов, несмотря на костюмы и белые перчатки, энергично подняли гроб и вынесли из предпохоронного зала. Мало кому нравилось это место: безликое, холодное, с характерными чертами некрасивости современной архитектуры. Но ему импонировало, что здесь не чувствовалось смрада религии. Только гражданская смерть, без невыполнимых обещаний. Ему это подходило. Когда-то он думал, как и другие, на старости лет обратиться к вере. Но ошибся насчет себя: он мог бы поверить во что угодно, жизнь его постоянно озадачивала, а в Бога – никогда.

Участники похорон – не более сорока человек – повернулись в сторону прохода посередине помещения, ожидая выхода семьи. За гробом двинулись Ядвига Теляк с сыном, серьезные, но не производящие впечатления сломленных несчастьем. Потом родственники, которых он не знал. Видимо, дальние. Хенрик Теляк был единственным ребенком. Еще несколько друзей и среди них – работники «Польграфэкса» и Игорь, деликатно кивнувший головой при виде его.

Шествие замыкали люди, которые были ему особенно интересны. Свидетели смерти Телята – и не только, поскольку он был уверен: среди них есть убийца. Врач Цезарий Рудский шел рядом с Барбарой Ярчик, за ними – Ханна Квятковская и Эузебиуш Каим. По другую сторону прохода за четверкой внимательно наблюдал Теодор Шацкий. Когда они прошли, прокурор присоединился к шествию. Он встал рядом с ним, и они плечом к плечу вышли из похоронного зала. Он улыбнулся: кто бы мог подумать, что мы все встретимся у гроба Хенрита Телята! Судьба, однако, любит шутки. Любопытно, сумеет ли прокурор узнать об участниках похорон то, что известно ему? Он считал, что нет. Надеялся, что нет.

3

Потерянное время. Чего он ждал от похорон? Что один из них придет в красной рубашке с надписью «ЭТО Я!»? Шацкий понимал – это не очень вежливо, но, выйдя из часовни, он быстро попрощался с вдовой, бросил холодный взгляд на четверку подозреваемых и побежал на паркинг. Идя по бетонной дорожке, он чувствовал настырный взгляд пожилого мужчины, не спускавшего с него глаз всю церемонию. Наверное, какой-нибудь родственник, подумал Шацкий, размышляя, кем тот мог оказаться.

Он сел в машину, вставил ключ зажигания, но не повернул его. Снова возникло чувство, будто что-то упущено. На долю секунды там, в часовне, ему показалось, что он заметил нечто важное. Почувствовал какое-то неопределенное, мягкое щекотание в затылке. В какой момент это произошло? Под конец, сразу после выноса тела. Он стоял, поглощенный наблюдающим за ним мужчиной… который производил такое впечатление, будто борется с желанием улыбнуться. Ему явно около семидесяти, однако Шацкий хотел бы так же выглядеть в его возрасте – похожим на брата Роберта Редфорда – и позволить себе носить такие же костюмы. Он искоса глядел на мужчину, люди поднимались со скамеек и медленно шли посредине – скажем так, нефа. И вот тогда он что-то увидел. Нечто важное.

Шацкий закрыл глаза и положил голову на руль, пытаясь представить себе этот момент. Холодный зал, безразличная ему серьезная музыка, люди, бредущие нога за ногу. Рудский рядом с Ярчик, за ними Квятковская и Каим. И это странное чувство, наподобие deja vu, внезапная разрядка в нейронах. Отчего?

Ничего. Ни малейшего понятия.

Он покинул паркинг, размерами напоминавший площадь перед супермаркетом, свернул на Вуйчицкого и сразу остановился у Млоцинского лесочка. Сменил похоронный костюм на джинсы и льняную рубашку, набрызгал минеральной воды на ладонь и немного пригладил волосы. Попытался улыбнуться шельмовской улыбкой, глядя в боковое зеркальце. Трагедия. Похож на немца, притворяющегося, что его смешит польский юмор. Минуту подумав, он убрал креслице Хельки с заднего сиденья в багажник, собрал с пола крошки, трубочку от сока в картонной упаковке и обертку от батончика «Милки Вэй». Все это с мыслью, что, возможно, придется отвезти ее домой.

На этот раз он пришел первым. Уселся в «Шпильке» на антресолях, за столиком у стены. Лучшими считались места на маленьких топчанчиках вдоль окон, через которые можно было наблюдать за жизнью на площади Трех Крестов, но он боялся, что Моника сядет на топчанчик рядом с ним, и тогда он не будет знать, как себя вести. И вдруг вспомнил, что Вероника собиралась идти с Хелей в Уяздовский парк. Не хотелось бы, чтобы они его тут увидели.

Моника пришла минуту спустя. На ней были маленькие сережки с янтарем, черный топ в обтяжку с бретельками и длинная цветастая юбка. Сандалии на каблуке с ремешками, хитроумно оплетающими лодыжки. Она остановилась в дверях кафе, сняла темные очки и оглядела помещение, щурясь. Заметив его на антресолях, улыбнулась и весело помахала. Она показалась ему приятной и свежей. Он автоматически ответил улыбкой, куда менее принужденной, чем та, которую тренировал перед зеркальцем заднего вида, и подумал, что уже несколько лет единственная женщина, которая так радуется, видя его, – это дочь. Больше никто.

Шацкий встал, когда Моника подошла к столику. Поздоровалась и чмокнула его в щеку.

– А теперь прошу объяснить высокому суду, – сказала она, нахмурив брови, – почему обвиняемый выбрал самый депрессивный столик в самом темном углу ярко освещенного солнцем, не считая угла, заведения? Гм?

Он рассмеялся.

– Это был внезапный порыв, я не понимал, что делаю. А когда пришел в себя, уже здесь сидел. Клянусь, это не моя вина. Полиция меня подставила.

Они сели на кушетку у окна с прекрасным видом на костел Святого Александра. По тротуару шли десяток парней в черных рубашках с надписью «Запрет педалей» и графикой, представляющей двух перечеркнутых человечков, занимающихся сексом сзади. Наверное, речь шла о гомосексуалистах. Внезапно они начали скандировать:

– Девушка и я – нормальная семья!

Шацкий подумал, что они сами похожи на банду педиков: группа мужчин в рубашках в обтяжку, возбуждающих друг друга дурацкими лозунгами. Но оставил мысль при себе.

Он соврал, что плотно позавтракал, боясь высокого счета. В конце концов, заказал гуральский бутерброд с овечьим сыром, а она – пельмени со шпинатом. Потом два кофе. Поговорили немного о работе и о том, почему с ней такая безнадега. Он угостил ее несколькими забавными историями о коллегах из прокуратуры. Потом заставил себя произнести комплимент. Похвалил ее обувь и сразу мысленно обругал себя, что это выглядит идиотским фетишизмом. Все из-за моего русака, который, в свою очередь, угощает меня эротическими фантазиями, придумал он объяснение.

– Тебе нравится? – спросила она, приподняв юбку и крутя стопой в разные стороны, так чтобы он мог рассмотреть сандалии. Он поддакнул и подумал, что у нее очень стройные ноги и что эта сцена безумно сексуальна.

– Жаль только, их нельзя сбросить одним движением, – вздохнула она. – Ремешки наверняка придумал какой-нибудь мужчина.

– Умный мужик. Знал, чем произвести впечатление.

– Благодарю. Я рада, что задуманный им эффект достигнут.

В кафе вошел Кшиштоф Ибиш[77]. Взбежал на антресоль и нервно огляделся. Шацкий решил, что ему стыдно было бы узнать Ибиша – то ли дело Ежи Пильх[78] или Тадеуш Мазовецкий [79], и сделал вид, что не заметил шоумена. Он расспрашивал Монику о ее работе. Его не сильно интересовали рассказы о редакторе из Гожува, который под любым предлогом старался заглянуть ей за декольте, из-за чего ей приходилось по многу раз поправлять статьи, выслушивая одновременно тирады об оси текста. Просто Шацкий заметил, что ему приятно ее слушать. Он следил за тем, как она жестикулирует, поправляет волосы, облизывает губы, играет кофейной ложечкой. Казалось, ее губы были малозначительным элементом коммуникации – девушка будто говорила каждым мускулом. Ему вспомнилось правило: если мужчина смотрит на губы женщины, это значит, он хочет ее поцеловать, поэтому быстро перевел взгляд на глаза. И сразу подумал, что, верно, есть правила, касающиеся глаз. Смотреть нужно достаточно долго, чтобы проявить внимание, но не назойливо. Что за чепуха лезет в голову?

Внезапно она остановилась.

– Я тебе кое-что скажу, – она показала на него ложечкой для кофе-латте и достала остатки пены из высокого стакана. – Только не смейся. Или нет, я ведь тебя совсем не знаю. Впрочем, каким-то образом это тебя касается. Сама не знаю.

– Ты хочешь, чтобы я тебя допросил?

Он опять едва не сгорел со стыда, а она снова рассмеялась.

– Видишь ли, я хотела бы написать книгу… Роман.

– Это случается и в лучших семьях.

– Ха-ха. Это случается с каждым выпускником или почти выпускником полонистики. Но не в этом дело. Я хотела бы написать книгу о прокуроре.

– Детектив?

– Собственно, нет, бытовое. Только героем был бы прокурор. Это давно приходило мне в голову, но после нашей последней встречи я решила, что это на самом деле неплохая идея. Что скажешь?

Он понятия не имел, что ответить.

– А этот прокурор – откуда?

– Ой, – махнула она рукой. – Это долгая история.

Он потихоньку взглянул на мобильник. Боже! Они сидят здесь уже полтора часа. Если их знакомство развернется, ему придется каждые три дня кого-то убивать, чтобы оправдаться перед Вероникой в отсутствии. Он обещал Монике познакомиться с фабулой и позволить себя использовать. Рассказать обо всем, что та пожелает узнать. Но не сегодня.

Когда официантка принесла счет, он потянулся за бумажником, однако Моника остановила его.

– Оставь. Мило с твоей стороны, но в последний раз платил ты, а я – феминистка, работаю в почти частной фирме за почти приличные деньги. И должна же я тебя хоть немного скоррумпировать, чтобы ты охотнее сотрудничал.

Шацкий хотел спросить, какой род сотрудничества она имеет в виду, но не решился. Самым очевидным образом он не был мастером смелого флирта.

– Это неудобно, – сказал он.

Она положила деньги на стол.

– Неудобно то, что ты – образованный человек, который бог знает за какую цену преследует бандитов, а у меня неоконченное высшее, я пишу плохие тексты и зарабатываю больше, чем ты. Не будь мачо, это не имеет значения.

– Имеет, и огромное.

– Какое же?

– Если бы я знал, что ты заплатишь, заказал бы еще суп и десерт.

Она призналась, что живет на Жолибоже, но не захотела, чтобы он ее отвозил. Собиралась еще покрутиться по эмпику[80], поискать что-нибудь интересное. Она много говорила, и это очень ему подходило. Когда-то он прочитал, что все, что нам особенно нравится в начале знакомства, потом больше всего раздражает. Чистая правда. Когда-то он любил смотреть, как Вероника каждый вечер слегка поворачивает горшки с цветами – чтобы равномерно освещались, а теперь его бесил ежедневный скрежет поворачиваемых горшков на терракоте в кухне.

Едва она исчезла за углом Нового Света, зазвонил мобильник. Котенок.

– Ты где?

– В машине, – соврал он. – Еду с Вольки на Кошиковую, должен кое-что проверить в библиотеке.

– Так сколько длились эти похороны? Три часа?

– Начались позже, длились дольше, я хотел все хорошенько разглядеть. Знаешь, как это бывает.

– Ну, конечно, знаю. Со мной это случается трижды в неделю. Ничего другого, одни похороны. Заберешь нас из Уяздовского парка через два часа?

– Не знаю, успею ли.

– Попытайся. Твоя дочка сказала, что хочет вспомнить, как выглядит ее отец.

– О’кей, – пообещал он, удивляясь, что идея съездить в библиотеку только сейчас пришла ему в голову.

4

Он любил это место. В студенческие годы предпочитал приходить сюда, а не искать место в вечно переполненной читалке университетской библиотеки. Фантастический главный читальный зал, напоминающий бальный зал во дворце в классическом стиле. Двухэтажный, украшенный пилястрами и искусственным мрамором. Свет со стороны Кошиковой проникал внутрь через два ряда окон. Здесь было что-то от храма. Но вместо холода каменных стен и дыхания ладана в библиотеке витал аромат дубового паркета и ореховый запах старой бумаги. Заполнившие читальный зал столики напомнили лавки в костеле, а стоявшие возле них стулья были такими же неудобными, как церковные скамьи. Неповторимую атмосферу этого места создавали бронзовые лампы с абажурами из зеленого стекла, освещавшие каждый столик. В ноябрьские вечера читальный зал главной городской библиотеки, несомненно, был самым магическим местом в столице.

Шацкий радовался этому настроению, паркуя машину внизу, но оказалось, что газетный читальный зал находится в безликом помещении на пятом этаже, в королевстве ламинированных столиков, ламп дневного света и стульев, обитых коричневой тканью.

Он нашел в компьютере шифры газет «Zycie Warszawy» и «Express Wieczorny»[81], заполнил бланки заявок на сентябрьские подшивки за 1978 и 1987 годы и стал ждать. С минуту глядел на библиотекаршу, работавшую с какими-то бумагами. Вид у нее был архетипичный: длинные черные волосы с пробором посредине, немодные большие очки, зеленый гольф с длинными рукавами и карикатурно большая грудь при худой фигуре. Она, должно быть, почувствовала его взгляд, потому что прервалась и взглянула на него. Шацкий отвернулся.

Он не мог перестать думать о свидании в «Шпильке». Вспоминал каждое слово, размышляя, что она имела в виду и как поняла то, что он говорил. Не сказал ли чего-нибудь, что может быть неправильно понято? Не слишком ли высмеивал своих коллег по работе? Она могла подумать, что он мизантроп и шут одновременно. А вообще, красива ли она? Приятная, это точно, даже очень, но красивая ли? Плечи чуть шире, чем надо, груди маленькие, бедра слишком низкие, к тому же ноги вроде слегка разъезжаются.

Думая о ее теле, даже выискивая в нем несовершенства, Шацкий вдруг почувствовал огромное желание секса. Перед глазами стояла сцена, когда она, слегка наклоняясь, с юбкой, поднятой до середины бедер, показывает новую обувь. Он представил себе, как ее юбка поднимается выше. Его прямо скрутило. Он закрыл глаза и представил себе это еще подробнее. Уже не в кафе, а у нее на диване.

Я не могу, думал он, не могу этого сделать. Мне тридцать пять, почти тридцать шесть. Я не могу пойти в туалет в главной городской читальне, чтобы заняться там онанизмом, думая о какой-то вертихвостке с кривыми ногами.

Но пошел.

Когда вернулся, газеты уже его ждали.

Он начал с «Жизни Варшавы» за 1978 год, хоть и не думал, что дело такое давнее. Хенрику Теляку тогда было девятнадцать, а его родители уже умерли… Семнадцатое сентября приходилось на воскресенье. Он листал страницы. Закончилось самое холодное лето десятилетия; завершающая стадия жатвы проходит удачно; по случаю 35-летия Народного Войска Польского открылась авиационная выставка на площади Победы. Скука. Умерли писатель Зенон Косидовский и выдающийся окулист Витольд Старкевич, в Татрах турист умер от сердечного приступа, альпинист свалился со Стены Монаха. Возможно ли, чтобы речь шла о ком-нибудь из них? Нет. Но что любопытно, «Жизнь Варшавы» публикует цикл статей к шестидесятой годовщине обретения Польшей независимости. Странно, он был уверен, что в ПНР День независимости отмечали 22 июля. Это было неглупо, ведь праздновать что угодно в середине ноября не имеет смысла: всегда холодно, льет дождь и на парад смотреть никому не хочется.

Он прочитывал все мелкие сообщения, особенно из столицы, ища информацию о несчастных случаях и убийствах. Но вместо этого нашел статью о том, что «компьютеры сделали головокружительную карьеру. Их экспансия даже вызывает порой беспокойство». При случае проверил, что показывали по телевизору вечером 17 сентября. По первому каналу – начало сериала «Кукла» с Камасом и Браунек, по второму – «Солдатскую любовь», югославский фильм. На Охоте автомобиль сбил двух человек, один из которых умер…

Шацкий тщательно записывал имена всех покойников. В том числе профессора Сильвестра Калишского, министра науки, высшего образования и техники, члена ПОРП, депутата сейма ПНР.

Спорт. В соревнованиях по прыжкам на лыжах с трамплина на Игелице шестое место занял Тадеуш Тайнер. Не родственник ли Аполлония? Подопечные Яцека Гмоха готовятся к очередному матчу в отборочных соревнованиях Чемпионата Европы по футболу. Исландию они уже победили, теперь встречаются со Швейцарией, на очереди – Голландия и ГДР. Редактор этого текста не мог знать о том, что в 2005 году знал Шацкий: Польша не попала в финалисты ни в том чемпионате, ни в последующих.

Он продолжил поиск, переписывая содержание некрологов всех особ, умерших 17 сентября. Большинство из них «уходили» в силу возраста: просто либо «после тяжелой болезни». Подумал: приятно, что немного людей гибнет от несчастных случаев. Похоже на то, что он сам имеет шансы спокойно дожить до семидесяти. В газете от 20 сентября, наконец, обнаружилось что-то интересное: «17 сентября трагически погибли Мариан Крук, 52 года, и Здислав Крук, 26 лет». Два идентичных по размеру и содержанию некролога отличались лишь подписями. В первом случае с «мужем и сыном» прощались «жена, мать и семья», в другом – с «любимейшим мужем и тестем» – «жена, невестка и семья». То есть одновременно погибли отец и сын. Один несчастный случай, две смерти, большая семейная трагедия. Землетрясение в системе. Он пометил красным их имена в записной книжке. Нужно проверить обстоятельства этого происшествия.

Шацкий взялся за «Вечерний экспресс», надеясь на смачные детективы и кровавые описания трагических событий, но его ждало разочарование. «Экспрессяк» наводил дикую скуку, и он не понимал, почему легенда этой газеты продержалась так долго. Возможно, ему просто попались неудачные номера. Единственное, на что он обратил внимание, это сообщение о том, что Вайда начал экранизацию «Барышень из Вилько»[82], и на главную роль пригласил Даниэля Ольбрыхского. Делали же когда-то фильмы, подумал он.

В «Жизни Варшавы» от 17 сентября 1987 года (это был четверг) даже не заикнулись о годовщине советского нападения на Польшу. Так же, как за девять лет до этого и каждый год. Зато имелся обширный текст о годовщине бомбардировки Королевского замка гитлеровцами. И о Войцехе Ярузельском, встретившимся с Хонеккером во время рабочего визита в ГДР. Долго это не продлится, сукины вы сыны, мстительно подумал Шацкий. Полтора года, и всех вас отправят в отставку.

Детективный сериал «Заслони ей лицо» британского телевидения, ЧМ по художественной гимнастике, программа «Водка, позволь мне жить» и Международный конгресс Университетов третьего возраста. Похоже на то, что 17 сентября 1987 года стоило несколько часов посидеть у телевизора, чтобы перерезать себе жилы от тоски. Центр Варшавы без газа. Авария теплосети. Шацкий бесстрастно пробегал глазами по заголовкам. Осенью состоится встреча Горбачев – Рейган. Несмотря на исключительно трудную жатву, собранный урожай достиг 25 миллионов тонн. Убийца не признал вины. Тут он задержался. Это было варшавское убийство. От 17 сентября.

«О трагедии, случившейся вчера в центре столицы, говорит вся Варшава. Ее свидетелями были десятки граждан. В 16.15 на Аллеях Иерусалимских, 125, на глазах прохожих и людей, стоявших на остановке, была убита 48-летняя Данута М. Убийца – 53-летний Рышард В. – ударил ее ножом в область шеи. Женщина умерла на месте, прохожие задержали убийцу. Следствие ведет районное Управление внутренних дел на Охоте».

Районное Управление внутренних дел? Что же это, к дьяволу, такое, удивился Шацкий, переписывая заметку. Милиция? Прокуратура? Какая-нибудь закамуфлированная ячейка СБ? Дело было эффектным, но от него на километр несло малиной. Позже он прочитал, что убийца был пьян, жертва – тоже, а зарезал он ее потому, что та не желала принести ему сигареты из киоска.

Он искал дальше.

«Мать королей» получила Золотых Львов на кинофестивале в Гдыне. Он чуть не свистнул, прочитав список оставшихся без награды фильмов, каждый из которых теперь мог бы стать явным претендентом на приз в Гдыне, не опасаясь конкуренции: «Магнат», «Над Неманом», «Верная река», «Поезд в Голливуд»… Сплошь классика, и все в одном году. Невероятно.

В «Экспрессе» от 21 сентября он нашел заметку из нескольких строк: «Тело 22-летнего Камиля С. обнаружила сестра, младше его на четыре года, в квартире на улице Мокотовской. “Вся семья была, видимо, на поздних каникулах, – услышали мы от капитана Стефана Мамцажа из районной комендатуры МО. – Парень остался дома, и это его погубило: бандиты рассчитывали найти квартиру пустой, а когда вломились и обнаружили его внутри, запаниковали и убили”. Милиция утверждает, что трагедия произошла вечером 17 сентября, ведется активный поиск виновных».

Он переписал заметку и постучал шариковой авторучкой по исторической газете, оставив на ней черные точки. Снова почувствовал щекотание в мозгу. То ли интуиция подсказывала ему, что заметка может иметь отношение к делу, то ли у него рак. Но ведь он разыскивал умершую девушку, а тут – парень. Может, речь о сестре, нашедшей тело? Или о бывшей девушке Теляка? А вдруг этот Камиль был связан с Теляком? Нет. Все из-за мерзкой гомофобийной паники. Ему тоже стало казаться, что повсюду геи. Однако нужно проверить это дело. Хорошо бы найти фамилию.

Он нашел ее в двух некрологах, появившихся через три дня. Первый: «17 сентября 1987 года отняли у нас Камиля Сосновского, любимого сына и брата. Камилек, мы будем любить тебя вечно. Мама, папа и сестра». И второй, нетипичный: «17 сентября убили Камиля, нашего лучшего друга и приятеля. Старик, мы никогда Тебя не забудем. Зиби и остальные».

Шацкий не верил, что из этого что-нибудь получится, но решил попросить Олега разыскать в архиве акты по этому делу.

Машинально прочел статью, которую минуту назад испачкал авторучкой: «II том Всеобщей энциклопедии ожидает подписчиков. Он будет выдаваться при выполнении следующих условий: нужно представить в пункт приема макулатуры книжечку закупки вторичного сырья, талон на подписку, паспорт и заплатить 5100 злотых».

Что за чушь? Он не очень хорошо помнил времена ПНР, но похоже, Барея [83] рассказал о них всю правду. Хотя, с другой стороны, тогда все было проще. И смешнее.

Он положил подшивки газет на тележку, вежливо поклонился грудастой библиотекарше и сбежал по лестнице, напевая себе под нос хит Майкла Джексона Liberian Girl [84]. Лишь на первом этаже Шацкий включил мобильник и обнаружил, что просидел в библиотеке три часа. Холера, я снова в жопе! Он громко выругался и позвонил Веронике.

Раздел восьмой

Понедельник, 13 июня 2005 года

В Америке присяжные оправдали Майкла Джексона, обвиняемого в педофилии. Несмотря на это, Король поп-музыки вышел из зала суда грустным и угасшим. В Белоруссии задержан насильник-геронтофил: самой младшей его жертве был 61 год, старшей – 87. На Украине депутаты львовского совета приняли решение, позволяющее открыть Кладбище Орлят. Во Франции Анджей Северин[85] получил орден Почетного легиона. В Польше – скука: Роман Гертых хочет привлечь к суду министра внутренних дел за то, что тот не предотвратил проведение нелегального Парада равенства. Ян Рокита согласился с Ярославом Качиньским по вопросу люстрации и заявил следующее: «Есть шанс на общее правление». Лешек Миллер проиграл праймериз в лодзинском отделении СЛД[86], но остается первым в партийном списке. В Варшаве полиция ликвидировала банду угонщиков дорогих автомобилей методом «по очереди». Во время обыска изъят пистолет с глушителем, 2,5 кг амфетамина и старинное самурайское оружие. Прекрасная погода в столице – 22 градуса, солнечно, без осадков.

1

С самого утра он поехал к Олегу на Волчью. Увы, на уик-энд никого не убили, и Шацкий боялся, что если полицейский не добыл новую информацию о Теляке, ему придется заняться наркотиками.

Они пили кофе из пластмассовых чашек в столовой комендатуры. Кузнецов в своей черной жилетке из искусственной кожи, наброшенной на зеленоватый ти-шорт, выглядел как меняла со стадиона[87]. Шацкий в сером костюме – как сборщик денег для мафии, который пришел серьезно потолковать о делах.

– Есть для тебя фонограмма, – сказал Кузнецов. – К сожалению, не экспертиза, только неофициальное мнение. Лешек сделал мне по знакомству, нормально материал для сравнительного анализа нужно записывать в их специальной фоноскопической студии. Они за нее заплатили сумасшедшие деньги – там удаляется даже электронный шум в проводах – и теперь слышать не хотят о других записях. В голове не умещается. Но Лешек в порядке. Ты знаешь, что он все время настраивает рояли? Слух у него фантастический, просто диву даешься, что он на нас работает.

Шацкий купил бутылку воды, чтобы прополоскать рот после кофе, имевшего вкус мокрой тряпки. То ли они заварили ячменный, то ли не мыли экспресс несколько лет. А может, и то и другое.

– И каково неофициальное мнение пана Лешека?

– Ты понятия не имеешь, какой он рехнутый. Однажды я зашел к нему домой, не помню уже зачем. У него две комнаты в блочном доме на Урсынове, но ребенок спит вместе с ними, потому что вторая комната – студия. Столик и больше ничего, все стены и потолок выложены упаковками для яиц, такими большими, квадратными.

– Олег, смилуйся, у меня куча работы, а может, еще добавится. Его мнение.

Кузнецов заказал еще один кофе.

– Погоди немного, ты не пожалеешь.

– Пожалею, – сказал Шацкий, смиряясь.

– Как думаешь, что он там слушает?

– Не музыку же, раз ты спрашиваешь.

– Жену.

– Воспитанный техник. Это уже все?

– Нет. Он слушает, как его жена переживает оргазм.

Кузнецов замолчал и посмотрел на него с триумфом.

Шацкий знал, что нужно срезать его каким-нибудь острым замечанием и закрыть тему, но не мог сдержать любопытства.

– Ну, ладно, ты выиграл. Хочешь сказать, они трахаются на этих упаковках?

– Почти. Он велит ей мастурбировать в этой комнате и записывает стоны. Не должно быть никаких помех.

Шацкий пожалел, что не закрыл тему.

– Последний вопрос: зачем ему это нужно?

– Ради бабок. У него есть теория, что женщина, дойдя до вершины, издает специфический звук, частично за порогом слышимости. Он хочет этот звук синтезировать, запатентовать и продавать тем, кто занимается рекламой. Понимаешь? Идет, скажем, реклама «Живца»[88] на телевидении, обычный треп, дескать то, дескать это, а ты вдруг сходишь с ума от возбуждения, потому что в ролик вмонтирован этот звук. Потом идешь в магазин, видишь это пиво, и у тебя сразу встает. И что? Купишь «Варку»? Можешь смеяться, но что-то в этом есть.

– Я даже знаю, что. Драма ребенка, который вынужден спать с родителями.

Кузнецов покачал головой, вероятно, соображая, не смог бы и он заработать на возбуждающих рекламах, и вытащил блокнот из кармана жилетки.

– Лешек на 90 % уверен, что голос, произносящий «папочка», принадлежит Квятковской. Варшавский акцент, характерная интонация, чуть напоминающая французскую, – может, девушка когда-то жила во Франции – и слегка обеззвученное «р». На девяносто процентов – потому что материал для сравнения был рабочим. Телявдву он однозначно исключил. Ярчик, собственно, тоже, хотя здесь он нашел больше общих черт. Утверждает, что обе – и Квятковская, и Ярчик – варшавянки, по крайней мере, во втором поколении, причем из Центрального района. У них даже один и тот же тон, довольно высокий.

Шацкий поднял брови.

– Не шути так. Неужели можно по акценту узнать, кто из города, а кто из Праги?

– Я тоже удивился. Конечно, не через несколько лет, но если твои дедушка с бабушкой здесь жили, то да. Неплохо, а?

Шацкий автоматически поддакнул, задумавшись, не приобрела ли его дочка, с рождения живущая в Праге, пролетарское произношение правого берега Вислы.

Они поговорили о следствии, но Кузнецову было нечего сказать. Только сегодня он встречается с финансовым советником Телята, еще послал своего человека найти знакомых Телята по техникуму и Политехнике и поспрашивать их о его старых увлечениях. В заключение они поругались, когда Шацкий попросил полицейского найти как можно быстрее акт следствия за 1987 год.

– И речи быть не может, – взорвался Кузнецов, доедая булочку с киселем. – Просто, курва, говорить не о чем.

– Олег, я тебя прошу.

– Напиши письмо коменданту. Всегда был упрямый, но в этом следствии ты превзошел себя. Запиши на карточку все, что от меня потребовал за это время, и сам увидишь. Не о чем говорить. Или напиши заявку в архив комендатуры. Через три недели все будет готово. А я этим заниматься не буду.

Шацкий поправил манжеты рубашки. Он отдавал себе отчет в том, что Кузнецов прав. Но интуиция подсказывала ему: это нужно проверить как можно быстрее.

– Это в последний раз, обещаю, – сказал он.

Кузнецов только пожал плечами.

– Тебе повезло: один мой кореш работает в архиве, – проворчал он наконец.

Почему меня это не удивляет, подумал Шацкий.

2

Янина Хорко, к счастью, выглядела как всегда безобразно. На этот раз она умело подчеркнула полное отсутствие красоты с помощью черных брюк, заглаженных в стрелку, и вязаной серой кофты, украшенной кожаной брошкой чудовищных размеров. Он мог расслабиться и смотреть ей в глаза во время разговора.

– Иногда у меня создается впечатление, пан прокурор, – цедила она бесстрастно, глядя на него, как на отстающий кусок обоев, – что у вас, в свою очередь, создалось впечатление, будто вы пользуетесь у меня особыми привилегиями. Так вот, это впечатление ошибочное.

Шацкий был счастлив. Если бы она снова решила пококетничать с ним и смотрела бы значительным взглядом, ему пришлось бы сменить место работы. Какое облегчение.

– Среда, – сказал он.

– Это почему же? – был вопрос.

– По нескольким причинам, – начал он, но замолчал, так как в кабинете раздалось пикание телефона, говорящее о приходе СМС. Он забыл выключить звук.

– Проверьте, что там. Может, кто-нибудь признал свою вину, – злорадно ухмыльнулась она.

Он проверил. «Я знаю, это глупо, но со вчерашнего дня я полюбила свои новые сандалии. Догадайся, почему. Кофе? Мо».

– Личное, – бросил он, делая вид, что не замечает ее мину. – Во-первых, мне нужно еще два дня, чтобы покопаться в деле Телята. Во-вторых, я должен приготовиться к процессу Глиньского. В-третьих, у меня тонна бумажной работы.

– У всех тонна, не смешите меня, пожалуйста.

– В-четвертых, я не думаю, чтобы в этом деле требовалось участие стольких людей, – он старался, чтобы все звучало как можно деликатнее.

Хорко бросила взгляд за окно, надула верхнюю губу и тихо фыркнула.

– Я сделаю вид, что этого не слышала, – заявила она, не глядя на него, – иначе мне пришлось бы признать, что вы подвергаете сомнению то, как я руковожу прокуратурой. Или что вы ставите под сомнение компетентность коллег. А ведь вы не это имели в виду?

Он не ответил.

Она усмехнулась.

– Пусть будет среда. И ни часом больше.

Барбара Ярчик появилась в его комнате ровно в одиннадцать. Он поморгал, снова что-то защекотало в голове. Deja vu. Барбара Ярчик выглядела точно так же, как неделю назад, включая сережки. Он подумал, что она, вероятно, переодевается каждый день, но соблюдает недельный цикл.

Шацкий задал несколько рутинных вопросов. Случилось ли что-нибудь, не вспомнила ли она факты, о которых не сказала раньше, были ли у нее контакты с Каимом, Квятковской или врачом Рудским. На все вопросы она ответила коротким «нет». Упомянула лишь, что в четверг к ней приходил кто-то из полиции по пустяковому делу. Она не поняла цели визита.

– Полиция принимает во внимание все варианты, вероятно, это была обычная проверка, – соврал он, решив, что ей не следует знать о фоноскопическом исследовании. – К сожалению, вам придется смириться с тем, что до окончания следствия такие визиты могут быть довольно частыми.

Она кивнула. Без энтузиазма, но с пониманием.

– Вы пользуетесь средствами от бессонницы? – спросил он.

Она наморщила лоб, видимо, пытаясь понять, к чему он это спросил.

– Время от времени, – ответила, подумав. – Сейчас довольно редко, но когда-то была от них практически в зависимости, принимала каждый вечер.

– В зависимости?

– Не в том смысле, как наркотики. У меня были проблемы – не могла заснуть, и врачи мне их прописали. В конце концов, прием стал таким же обычным делом, как чистка зубов перед сном. Я испугалась, осознав это. Между прочим, поэтому я пошла к терапевту.

– И вы продолжаете их принимать?

– Не чаще, чем раз в пять-семь дней. Иногда реже.

– Каким лекарством вы сейчас пользуетесь?

– Транкилоксил. Это французское средство.

– Сильное?

– Довольно-таки. Выдается по рецепту. Все же я долго его прннимала, и что попало теперь на меня не действует.

– Когда вы в последний раз принимали транкилоксил?

Она покраснела.

– Вчера, – призналась она. – Последнее время я плохо сплю.

– Догадываетесь, почему я спрашиваю?

– По правде говоря, нет.

Он не спешил со следующим вопросом. Возможно ли, чтобы Теляк украл у нее таблетки? В таком случае она заметила бы их отсутствие.

– В комнате пана Теляка в монастыре на Лазенковской нашли пустой пузырек из-под транкилок-сила. Патолог утверждает, что пан Теляк принял большое его количество, a потом его вырвало – до момента убийства. На пузырьке есть отпечатки пальцев, его и ваших. Как вы можете это объяснить?

Ярчик побледнела. Не сводила с него перепуганного взгляда. И молчала.

– Слушаю вас, – напомнил он.

– Я… я… Мой Боже, только теперь я вспомнила, – вырвалось у нее. – Вы же не думаете, что я. О, мой Боже.

Она расплакалась.

– Простите меня, пожалуйста, – всхлипывала она, ища в сумке платочек. Шацкий хотел помочь ей, но как назло у него платка не оказалось. Найдя, наконец, свой, она вытерла глаза и высморкалась.

– Простите меня, пожалуйста, – повторила она тихо, не глядя на него. – Но как тут все упомнить с этой терапией, и убийством, и трупом, и вообще. Полиция, прокуратура… Я все время чувствую себя подозреваемой и не могу спать. Даже своему терапевту боюсь позвонить: кто знает, не замешан ли он во все это. Ну и забыла.

– Пожалуйста, расскажите, о чем вы забыли, – деликатно сказал Шацкий.

– В пятницу вечером, уже после ужина, мы встретились с паном Хенриком в коридоре. Случайно – он возвращался из туалета, а у меня как раз была нужда. Кажется, он сказал, что в этом месте ему не по себе, дрожь берет. Я не помню точно, мои мысли тогда были о терапии и о том, что дальше, я чувствовала себя немного расстроенной. Он мне говорил, что сильно нервничает, и спросил, нет ли у меня чего-нибудь для сна. Я сказала, что могу дать таблетку.

Шацкий прервал ее жестом руки.

– И вместо того чтобы дать таблетку или две, отдали ему весь запас лекарства, от которого зависите? Не понимаю. Почему?

– У меня было две.

– Таблетки?

– Бутылочки. Одну я бросила в чемодан, когда выходила из дома, а вторая была в косметичке. Я ее не вытаскивала с той поры, когда в последний раз ездила в командировку в Ганновер, на выставку игрушек. Я подумала, глупо давать одну таблетку, когда есть начатая бутылочка. Мы условились, что пан Хенрик отдаст мне ее перед отъездом.

– Много в ней было таблеток?

– Половина бутылочки или чуть меньше. Штук двадцать.

Шацкий почувствовал в кармане вибрацию телефона. Снова СМС. До этого он ответил Монике, что с удовольствием выпьет быстрый кофе в четыре, при условии, что она разрешит ему хвалить ее одежду. Интересно, что она ответила.

– А в субботу у вас не было опасения, что пан Теляк может воспользоваться вашими таблетками, чтобы покуситься на свою жизнь?

Она закусила губу.

– Я не подумала об этом.

Шацкий протянул руку к открытому делу и прочитал вслух: «И мне подумалось, что, может, кто-то оказал ему добрую услугу, потому что на самом деле нет, пожалуй, такого мира, в котором пану Хенрику было бы хуже, чем здесь».

– Это ваши слова, – сказал он.

– Но я не помню, чтобы они были в протоколе! – выпалила она, глядя ему в глаза.

Он усмехнулся.

– Вы правы, я прочитал свои заметки. Но это не меняет тот факт, что это ваши слова. Встает вопрос, не возникла ли в субботу описанная вами ситуация. И не дали ли вы случайно пану Теляку больше таблеток, чем нужно, чтобы – скажем деликатно – предложить ему выбор.

– Конечно, нет! – повысила она голос. – Это подлая инсинуация.

Он не отреагировал.

– Возникает вопрос, почему во время предыдущего допроса вы не вспомнили о ночном разговоре с паном Теляком. Мне бы, например, это запало в память.

Она опустила голову и уткнулась лбом в кончики пальцев.

– Не знаю. Не могу этого объяснить, – произнесла она тихо. – Правда, не могу.

Он воспользовался тем, что она смотрела в пол, и взглянул на дисплей мобильника. «В таком случае я выскочу переодеться. До св в 4 в Шп. Мо».

– Поверьте, я говорю правду, – шепнула она. – Зачем мне врать?

Я бы сам хотел это узнать, подумал Шацкий.

– Мой вопрос может показаться вам странным, но где вы воспитывались?

Она подняла голову и взглянула на него с удивлением.

– Здесь, в Варшаве, но мои родители из Лодзи.

– А в каком районе?

– В Центральном, недалеко от комендатуры на Волчьей. Но потом переехала в Гродзиско, когда мне было двадцать с чем-то лет. Век тому назад.

Он слегка наклонился в ее сторону. Не хотел, чтобы женщина отвела взгляд, когда он задаст следующий вопрос.

– Вам что-нибудь говорит имя Камиль Сосновский?

Она не отвела взгляда. Не моргнула. Не сморщила лоб.

– Нет, – коротко ответила она. – Кто это?

– Один неудачник. Неважно.

Ханна Квятковская показала себя значительно лучше, чем неделю назад: уже не была такой дерганной. Возможно, ее тогдашнее состояние было вызвано не неврозом, а субботней терапией, закончившейся обнаружением тела Хенрита Телята. Она выглядела особой энергичной и довольной жизнью. Это отразилось и на ее привлекательности. Шацкий подумал, что объективно она значительно красивее Моники, хотя и старше ее на восемь лет. На несущественные вопросы, которые он задавал для раскрутки разговора, она отвечала коротко и по делу. Раз даже позволила себе пошутить, но Шацкий не отреагировал. Больше она не пыталась. Оказалось, Лешек был прав, и Квятковская воспитывалась у площади Конституции, хотя в настоящее время жила на Грохове[89], недалеко от площади Шембека. Шацкому хотелось спросить, не чувствует ли она себя там в ссылке, как он, но не решился. Зато спросил о Камиле Сосновском. С минуту подумав, она ответила отрицательно. Не пыталась узнать, почему это его интересует.

– Вы знаете, что такое фоноскопия? – спросил он.

Она почесала щеку.

– Нет, не знаю. Судя по названию, что-то типа дактилоскопии, но касается звуков. Наверное, криминалистическая техника для распознавания голоса. Я права?

– На сто процентов. Почему я спрашиваю? Дело в том, что во время следствия мы зафиксировали, – мысленно он упрекнул себя за использование новояза, – диктофон пана Хенрита Телята. Могу вам сообщить, что это было что-то вроде дневника и записной книжки одновременно. Он записывал свои деловые встречи и личные размышления. Самым интересным для нас оказался фрагмент, записанный им после субботней терапии.

Квятковская отрицательно покрутила головой.

– Я не хотела бы слушать эти записи. Даже для нас это было ужасно, что говорить о нем.

– Я расскажу вам вкратце. Пан Хенрик был в очень плохом состоянии, ему казалось, что он слышит голоса и у него галлюцинации. Он решил их записать, желая проверить, действительно ли они существуют.

Он остановился, внимательно следя за реакцией Квятковской. Она ничего не сказала, но раскованность исчезла. Несколько раз моргнула правым глазом. Он спросил, не хотела бы она это прокомментировать. Квятковская отрицательно крутанула головой и поправила очки. Шацкий снова почувствовал щекотание в мозговой коре. То ли я уже не могу сопоставлять факты, то ли мне пора идти к неврологу, подумал он.

– Слушая запись, мы в первый момент были потрясены, поскольку Теляк записал свой разговор с умершей два года назад дочерью. Материал подвергли фоноскопическому анализу, и его выводы однозначны. Особой, которая стояла под дверями комнаты Телята, изображая его умершую дочь, были вы. Можете это прокомментировать?

Квятковская посерела.

– Это какая-то шутка, – произнесла она с трудом. – Не верю.

Прокурор Теодор Шацкий почувствовал усталость. Хватит с него туфты.

– Простите, – сказал он тверже, чем намеревался. – Я представляю вам не свою гипотезу, а факты. И они таковы, что после исключительно тяжелой для Хенрита Телята терапии вы изображаете под дверями его умершую дочь, предлагая ему явиться к вам – то есть к дочери, а минуту спустя пан Теляк записывает на диктофон письмо к жене о желании покончить с собой и проглатывает упаковку лекарства от бессонницы! Пожалуйста, не объясняйте мне, во что вы верите, а во что – нет. Лучше прокомментируйте эти факты, ради Господа! А то мне придется думать, что вы решили прибегнуть к вертелу, когда не удалось склонить Телята к самоубийству, и тогда я вас посажу.

Он не блефовал. После обнаружения записи и подтверждения, что это голос Квятковской, учительница гимназии становилась главной подозреваемой. На всякий случай в его столе лежало подписанное Хорко постановление о предъявлении Квятковской обвинения в убийстве. Он был готов назвать ее официально подозреваемой в убийстве, провести тщательный обыск в ее доме, установить полицейский надзор и направить ее на психологическую экспертизу. Но его останавливали две вещи – интуиция и боязнь с треском проиграть дело на первом судебном заседании. Вместо доказательного материала он располагал туманными уликами и дурацкими терапевтическими теориями на границе с эзотерикой.

Женщина внезапно встала и быстрыми шагами закружила по комнате.

– Нет, это какой-то дурной сон, – говорила она. – Это не может быть правдой, просто не может.

Она остановилась и взглянула на Шацкого.

– Мне трудно поверить, что вы не врете. И все же я верю, ведь, в конце концов, какой у вас интерес? Прошу занести в протокол, что, сознавая всю ответственность за показания, или как там у вас говорится, я клянусь и подчеркиваю со всей силой, что я не помню, чтобы стояла под дверями Хенрита Телята и притворялась его дочерью. Клянусь! Вы можете меня проверить на детекторе лжи или направить на психиатрическое исследование, я на все согласна.

Если ты теперь не спросишь, что наговорила Теляку через двери, я предъявлю тебе обвинение, подумал Шацкий и открыл ящик стола.

– И прежде всего, – Квятковская нацелилась пальцем в прокурора, – я требую, чтобы вы показали мне эту запись. Я хочу знать, в чем вы меня обвиняете!

Он вынул из ящика диск и вложил его в стоящий на подоконнике старенький проигрыватель. Вкючил Квятковской «разговор с духом». Уже после первых слов ему пришлось остановиться, поскольку с женщиной случился истерический припадок. Он подал ей воды, положил на пол, засунул под голову свернутый пиджак, отправил восвояси пришедших коллег, обеспокоенных громким плачем женщины, и задумался, можно ли так хорошо притворяться. Через четверть часа Квятковская заявила, что ей лучше и она хотела бы дослушать запись до конца. Она была бледной, кисти рук судорожно сжаты, но уже не плакала.

– А теперь я вас слушаю, – сказал он, выключив проигрыватель.

– Я узнаю свой голос, но у меня такое впечатление, что сейчас кто-то выскочит из шкафа и крикнет «попалась!», а вы вручите мне букет цветов, который держите под столом. Я не могу это объяснить, не знаю, как такое возможно. Мое единственное воспоминание о том вечере, что я чистила зубы пальцем, потому что забыла щетку, а потом легла спать. Я понимаю, что вы можете мне не верить, но это самая странная вещь в жизни, с которой я столкнулась. Я слышу собственные слова, которых никогда не произносила.

Он записал показания и подал ей протокол. Перед тем как подписать, она дважды и очень внимательно его прочла.

– Я не предъявляю вам обвинения, хотя мог бы, и никто бы не имел ко мне претензий, – сказал Шацкий. – Но я хочу, чтобы вы поняли: на данном этапе следствия вы, скажем так, будете под особым контролем. Поэтому я прошу вас никому об этом не говорить и никуда не выезжать из Варшавы. Если возникнет хотя бы тень подозрения, что вы затрудняете работу следствия, в тот же день окажетесь за решеткой. Понятно?

За Ханной Квятковской еще не закрылись двери прокуратуры, а Теодор Шацкий уже жалел о своем решении. Вера в интуицию тебя погубит, констатировал он. Нужно было посадить ее и посмотреть, что произойдет.

3

Он поручил секретарше ни с кем его не соединять, выключил компьютер и уселся поудобнее в кресле, чтобы послушать через включенный интерком разговор, происходивший в соседней комнате. Жалко, в конторе не было видеокамер, ему бы очень хотелось поглядеть, как похожий на медведя инспектор допрашивает Игоря. Если бы «мусор» подозревал хотя бы сотую часть того, о чем знал Игорь и во что был замешан, наверное, не появился бы здесь иначе как окруженный армией спецназовцев. Ему стало смешно при мысли, что если бы тому и пришло это в голову, он все равно бы этого не допустил. Одним звонком.

– Красивый меч. Самурайский?

– Подарок одного из клиентов. Подлинный экспонат восемнадцатого века из Японии. На вашем месте я бы его не трогал, инспектор. Можно покалечиться.

– Я привык. Вчера покалечился за чисткой рыбы. Купил, наконец, нечто, отличное от спрессованных кубиков. Вы знаете, однажды детей в американском садике попросили нарисовать рыбу, так некоторые нарисовали квадрат! Неплохо, а?

– Действительно, впечатляет. Только в данном случае «покалечиться» может означать потерю пальцев, в лучшем случае – половины сухожилий в кисти. Прошу садиться. Вам будет удобнее.

– Я и так сижу целый день, даже мозоли на жопе. Вам не помешает, если я немного прогуляюсь? У вас кабинет больше, чем «прогулочники» не в одной польской тюрьме.

– Мне трудно оценить, не имел удовольствия.

– Не хвали дня до заката солнца, говорили древние китайцы. А может римляне, я не уверен. Ладно, перейдем к делу.

– С удовольствием. Не скрою, у меня довольно плотный график.

– Прошу вас рассказать о финансах пана Хенрита Телята. Как я понимаю, вы были его бухгалтером.

– Инвестиционным советником. Мы – консалтинговая фирма и не занимаемся заполнением налоговых деклараций.

– Жаль, это вроде доходное дело. Вы могли бы докупить себе ножик для открывания писем, был бы комплект с мечом.

– Мы вели инвестиционный счет пана Телята, также он депонировал у нас свой страховой полис.

– Инвестиционный счет. То есть?

– У нас были полномочия распоряжаться собранными на нем деньгами в рамках суммы, ограниченной определенным процентом. В данном случае – пятьдесят процентов от суммы счета по состоянию на конец предыдущего полугодия, но не более средней суммы за последние два года. Это значит, что чем больше мы заработали бы для пана Телята, тем больше могли бы инвестировать, но если бы не угадали и пан Теляк проиграл, мы не могли бы уменьшить его счет больше, чем на размер страховой суммы.

– И часто вы проигрывали?

– Пан Теляк никогда не получал у нас меньше двадцати процентов годовых от накопленных средств. Конечно, после его смерти мы прекратили инвестиции. Что будет с деньгами дальше, зависит от вдовы пана Теляка. Она может ликвидировать счет, забрать часть денег, поручить нам дальнейшее управление финансами на тех же или иных условиях.

– А сколько сейчас на счете?

– Неполные пятьсот тысяч злотых наличными и шестьсот тысяч в активах.

– То есть?

– Всего около миллиона ста тысяч. Конечно, эта сумма ежедневно меняется, в зависимости от курса акций, валют и так далее. Некоторые инвестиции оформлены на длительный срок, поэтому если бы пани Теляк пожелала как можно быстрее обратить все в деньги и забрать наличные, было бы, пожалуй, больше миллиона.

– А полис?

– Еще полмиллиона.

– Похоже, вдовушке не придется искать в аптеке польские заменители.

– Пан Хенрик Теляк был не только нашим клиентом, но и моим старым другом. Его жена тоже. И я бы убедительно просил вас тщательнее выбирать выражения.

– А она знала о полисе и инвестиционном счете?

– Нет.

– Вы уверены?

– Разве что узнала от Хенрита.

– Она уже вас посетила?

– Мы виделись на похоронах, но о деньгах не разговаривали. Она обещала прийти на следующей неделе.

– Вам не кажется это немного странным?

– Нет. Насколько мне известно, Ядвиге хватает денег на текущие расходы.

– Понимаю. А вы давно знаете Хенрита Телята?

– Мы познакомились во время учебы в Политехническом, в конце семидесятых, наверняка еще до военного положения. Потом наши пути на некоторое время разошлись. Я нашел, отчасти по знакомству, работу в одном из центров международной торговли, заинтересовался экономикой, а он сохранил верность полиграфии. Мы встретились случайно после восемьдесят девятого года.

– Так это ваша фирма?

– Я один из совладельцев и вице-президент.

– И долго вы занимались финансами пана Теляка?

– Более десяти лет, с девяносто четвертого года.

– А к вам можно прийти просто так, с улицы?

– Можно, хотя обслуживание не гарантировано. Мы – фирма маленькая, но элитарная. У нас немного клиентов, и ни один из них – как бы это выразиться – не живет на сбережения. Все пришли к нам по рекомендации. Мы умеем зарабатывать для них много денег, но и наши гонорары нельзя отнести к маленьким. Несмотря на это, еще не случалось, чтобы кто-то из клинтов был недоволен нашими услугами.

– А вы не таинственная секта?

– В смысле?

– Истекающие сексом ритуалы посвящения, хостес, одетые лишь в две стодолларовые бумажки, ритмичные удары в бубен и вообще удары…

– Мне об этом ничего не известно.

– А может, вы знаете, были ли у пана Теляка враги или люди, завидующие его положению и деньгам?

– ???

– Вам говорят о чем-нибудь имена: Цезарий Рудский, Эузебиуш Каим, Барбара Ярчик, Ханна Квятковская?

– Рудского я видел пару раз по телевизору, по-моему, он выступал в качестве эксперта в ток-шоу. А у моей жены есть его книга о решении семейных проблем. Остальные фамилии ничего мне не говорят.

– А Камиль Сосновский?

– Тоже нет.

– Жаль. Прошу не удивляться следующему вопросу. Я не шучу, а проверяю важную версию следствия.

– Жаль. Мне понравились ваши шутки.

– Один прокурор сказал бы, что в этом случае первенство за вами. Не помните ли вы со студенческих времен, может, Хенрик Теляк рассказывал вам о женщинах, с которыми встречался, вероятно, в еще более давние времена? Была ли у него большая любовь? Не стала ли уделом его и ее какая-нибудь трагедия, ошеломляющий травматический опыт?

– Мне ничего не известно на эту тему. Политехнический никогда не был местом для подобных наблюдений, девушек там мало, но я помню, что Хенрик почти никогда не участвовал в наших походах – простите за выражение – на жопы. Два раза он с кем-то ходил по несколько месяцев, но не скажу, чтобы это было серьезно. Вообще он был довольно несмелый. На последнем курсе, кажется в восемьдесят четвертом году, Хенрик влюбился вусмерть в Ядзю. Она его не хотела, и он ходил как потерянный. Чудо, что защитился. Но сразу после этого мы расстались, а когда встретились в следующий раз, они уже были мужем и женой. Свадьба состоялась в восемьдесят восьмом или девятом.

– Это было удачное супружество?

– Мы не так часто виделись, чтобы я мог оценить.

Как только Кузнецов покинул резиденцию фирмы, Игорь вошел в кабинет шефа. Он был без пиджака.

– Что за упрямый дурачок, я аж вспотел. Меня злость брала всякий раз, как он открывал рот. Ненавижу таких людей. Ты все слышал?

Он кивнул.

– Похоже, мы не можем больше притворяться. Они не бродят на ощупь. Меня прямо заморозило, когда он о нем спросил. Я не думал, что они на него выйдут.

Президент встал и подошел к окну. Фактически, в этом было определенное неудобство, но по сравнению с другими опасностями, от которых им приходилось уходить в последние годы, – ничего такого, из-за чего следовало бы волноваться. Он глядел на простирающийся внизу бетонный луна-парк и думал, что, обладай он божественной силой, открыл бы в течение одной минуты все тайны, скрывающиеся в стенах грустного городка Варшава. Все! Не только самые большие – их хранителем также был он, от сохранения которых зависела безопасность государства. Но и мошенничество в торговле, нелояльность, супружеские измены, ложь во время флирта, родительские полуправды, детские утаивания. Вот так, одним щелчком, все открылось бы. Неужели нашлась бы тогда хотя бы одна особа, которая осмелилась бы повторить вслед за их божком, окруженным слепым культом: «Правда освободит вас»[90]? Сомнительно.

– Ты прав, – сказал он, отворачиваясь от окна. – Пора действовать. Кузнецов, по моему мнению, безвреден, а о прокуроре Шацком мы должны узнать как можно больше. Где работает его жена, куда дочка ходит в школу, кого он трахает на стороне, с кем встречается за пивом и кого не любит на работе. Я думаю, в конце недели нужно нанести ему визит.

– Когда я должен это сделать?

– До утра в среду. Потом уже может быть поздно.

4

Цезарий Рудский выздоровел и вернулся к своему стильному хемингуэевскому имиджу. Тоненький гольф, седоватые волосы с перевесом белого цвета, производящие впечатление пушистости, такая же борода, проницательные бледно-голубые глаза и терапевтическая улыбочка, одновременно дружеская и насмешливая. Весь его облик, казалось, говорил: этот мужчина наверняка выслушает вас с интересом и пониманием, но сохранит разумную дистанцию и воздержится от вторжения на интимные территории. Да, Цезарий Рудский мог быть представлен на билбордах, рекламирующих психоанализ.

Шацкий начал с разговора о гипнозе, терапевт отвечал долго и расплывчато, так что в конце прокурор был вынужден попросить его не объяснять подробно теорию, а только отвечать на вопросы.

– Можете ли вы загипнотизировать пациента?

– Конечно. Я редко этим пользуюсь, поскольку считаю, что терапевтический процесс должен быть вполне сознательным. Однако часто источник заболевания лежит в глубоко запрятанном воспоминании, и невозможно добраться до него иначе, как путем регрессирования пациента. Я прибегаю к этому в самом крайнем случае.

– Регрессирование? – Шацкий желал убедиться, что они с Рудским имеют в виду одно и то же.

– Возвращение пациента к прошлому. Это деликатная операция, требующая осторожности и такта. И отваги, поскольку пациент часто движется по таким воспоминаниям, которые лучше всего сохранились в памяти либо сильнее всего вытеснены из нее. Это может шокировать. У меня была пациентка, к которой в детстве приставали опекуны в детском доме, страшно исковерканная женщина. Но я не знал об этом. Она – в определенном смысле – тоже нет. Когда во время регрессирования она вдруг начала рассказывать голосом и словами маленькой девочки о подробностях оргии, в которой ей пришлось участвовать, можете себе представить, меня вырвало.

– Может, лучше, что о некоторых вещах мы не помним.

– Я тоже так считаю, хотя у многих терапевтов иное мнение. Я думаю, наш мозг знает, что делает, приказывая нам что-то забыть. Хотя существуют поступки, которые нельзя выкинуть из памяти. Вы об этом лучше меня знаете.

Шацкий наморщил лоб.

– Что вы имеете в виду?

– Поступки, за совершение которых полагается кара. Преступления. Убийства.

– А вы сообщили полиции или прокуратуре о воспитателях из детского дома?

– Моей пациентке было почти шестьдесят.

– Но если бы во время гипноза вы встретились с информацией о совершенном недавно преступлении и знали бы, что скрыть ее лучше для вашего пациента, что бы вы сделали?

– Скрыл бы. Я руководствуюсь пользой для пациента, а не для общества.

– В этом разница между нами.

– Похоже на то.

Шацкий потихоньку взглянул на часы – была половина четвертого. Нужно ускорить темп разговора, если он не хочет опоздать на встречу с Моникой.

– А вы могли бы кого-нибудь так загипнотизировать, чтобы потом, независимо от собственной воли, он сделал нечто такое, на что в нормальном состоянии не способен?

Это была одна из его теорий, которая, несмотря на все, казалась более правдоподобной, чем совершение убийства Ханной Квятковской. Харизматичный терапевт пользуется своим влиянием на людей и гипнозом, чтобы руками пациентов сводить свои счеты. Факт, что это фантастика – вроде той, что бывает в детективных сериалах, но кто сказал, что такое не может случиться? В его рассуждении было много слабых мест. Прежде всего, не хватало мотива. А кроме того, трудно было ответить на вопрос, зачем Теляк пошел лечиться к врачу, который хотел с ним свести счеты. Однако Шацкий интуитивно чувствовал, что у этого дела не будет очевидного решения, поэтому нужно рассмотреть любую теорию, даже кажущуюся идиотской.

– Не знаю, никогда не пробовал, я ведь врач, а не иллюзионист, уважаемый пан прокурор. – Рудский явно почувствовал себя задетым. – Пожалуйста, не верьте тому, что описывает в своих повестишках Дин Кунц[91]. Для запрограммирования кого-либо таким образом, чтобы он поступал вопреки своей воле и совести, потребовался бы не гипноз, а регулярное промывание мозгов. Множество сеансов гипноза, наверняка вкупе с фармакологической поддержкой, имеющих целью полную перестройку личности пациента, так чтобы тот мог себя вести в соответствии с навязываемой ему программой. Да и то успех не очевиден. В любой книге о гипнозе вы найдете информацию, что почти невозможно заставить кого-либо поступать вопреки его морали. Хотя бы такой известный пример: во время академических занятий преподаватель должен был на минуту оставить в зале загипнотизированную пациентку, поручив ее опеке студента. Конечно, студент немедленно приказал той раздеться, в ответ на что она, очнувшись, тут же влепила ему пощечину. Вы сами видите, если бы это было так просто, гипноз использовался бы в любой фирме, чтобы ее сотрудники не бегали курить, сплетничать и не раскладывали пасьянсы.

Шацкий автоматически поддакивал, постоянно думая о том, рассказать ли Рудскому о Квятковской, изображавшей умершую дочь Телята. Он уже говорил об этом с Врубелем, так что мнение психолога ему не требовалось. Но он хотел проверить кое-что другое. Предупредив Рудского о полной секретности, поставил ему запись Телята.

– Абсолютно необыкновенно, – терапевт не выглядел ни шокированным, ни перепуганным. Совсем наоборот – он покраснел от возбуждения. – Знаете, что это значит? Что поле оказалось более сильным, чем можно предположить. Если запись сделана в двадцать три часа, через четыре часа после сеанса, это просто необычайно.

Он встал и начал ходить по комнате. Вернее, крутиться на месте и подрыгивать: размеры помещения не позволяли прогуливаться или хотя бы сделать пару энергичных шагов.

– Четыре часа после сеанса – и такая сильная идентификация, в это трудно поверить. Можно предположить, что личность пани Хани некоторым образом была подобна личности дочери пана Хенрита, и наступило их сопряжение. Ну да! Вы знаете, о какой мощной силе это свидетельствует? Меня бы не удивило, если бы теория поля вышла за пределы психологии и стала бы зачатком новой религии!

Рудский волновался все сильнее. Тем временем уже было без четверти четыре.

– При условии, что она не выдумывает, – холодно вставил Шацкий.

– Что? Не понял. Как это «выдумывает»? – Врач перестал подрыгивать и с удивлением взглянул на прокурора.

– Пожалуйста, не забывайте, что пуэнта вашего терапевтического эксперимента – лежащий на полу труп с вытекшим глазом на щеке. Кто-то его убил, и не скрою – хоть и надеюсь, что это останется между нами, – что пани Ханна Квятковская является для меня главной подозреваемой. Посмотрите, все сходится. Она играет роль дочери, которая из-за отца совершила самоубийство, идентификация не прекращается, и она просит его прийти к ней, но тот убегает. Она не может этого перенести, хватается за вертел… Все сошлось.

Рудский сел на стул.

– Вы с ума сошли, – выдавил он. – Пани Ханя ничего общего с этим не имеет. Голову даю. Это абсурд.

Шацкий пожал плечами и небрежно откинулся на стуле.

– Почему вы так решили? Вы знаете что-нибудь такое, о чем я не знаю? Так скажите.

– Нет, что вы. Вы просто не понимаете. Убийство чудовищным образом отягощает систему. Оно всегда – против, за – никогда. Расстановка может стать причиной самоубийства, но не убийства.

– Возможно, у нее был мотив, отличающийся от системы.

Терапевт молчал.

– Я не верю в это, – произнес он через минуту.

– Вот как? Она приходила к вам на терапию, рассказывала о себе, своей жизни, детстве, влюбленностях, ненависти. Вы не находите ничего, что могло бы стать мотивом?

Терапевт молчал.

– Да-да-да, – сказал Шацкий и вздохнул. – Итак, вы мне не скажете, так как руководствуетесь пользой для пациента, а не общества. Это мы установили. Но ничего, даже если полиции и прокурорам люди признаются не так охотно, как психоаналитикам. Все же и нам иногда удается кое-что узнать. Я надеюсь, вы в курсе, что в данный момент контакт с пани Квятковской может привести к вашему аресту? Суд вряд ли признает, что помощь особе, подозреваемой в убийстве, – элемент сохранения врачебной тайны.

Рудский тихо засмеялся и покачал головой.

– Боже правый, вы даже не знаете, как сильно ошибаетесь.

– Охотно бы узнал.

– Я уже все сказал.

– Ясно. Вы знали Камиля Сосновского?

– Простите, какая фамилия? – Рудский очень старался выглядеть не расслышавшим вопроса, но Шацкий допрашивал уже слишком многих, чтобы не заметить, как кто-то пытается выиграть время. Старый и простой трюк, дающий несколько секунд на размышление, сказать правду или прибегнуть ко лжи.

– Камиль Сосновский, – мгновенно повторил он.

– Нет, к сожалению. В первый момент мне показалось, что вы сказали «Косовский». У меня был такой пациент.

Врет, подумал Шацкий. Хочешь загладить впечатление, врунишка.

– Косовский? Это любопытно. Лечил депрессию после проведения сезона на скамейке в Кайзерслаутерн[92]?

– Простите, не понял.

– Это вы простите, мне вздумалось пошутить, – Шацкий взглянул на часы. Уже опоздал. – У меня к вам еще одна просьба: я бы хотел прослушать кассеты с записями индивидуальной терапии Хенрита Телята. Не могу ли я получить их завтра утром?

– Я ведь, кажется, говорил вам, что терапия не записывается.

– Тогда я не знал, что вы лжете. Вы сами дадите мне кассеты или мне позвонить в полицию, и мы вместе поедем на обыск в вашей квартире?

– Прошу вас, пожалуйста. Можете даже снять паркет. Если найдете хоть одну кассету с записью терапии пана Телята, готов отдать свой годовой доход.

– Увы, я не имею права взять у вас даже монетку в десять грошей. Закон о прокуратуре.

Даже если Рудского огорчила эта информация, по нему не было видно.

– В таком случае прошу ответить на один вопрос. Учтите, это войдет в протокол, и вы обязаны говорить правду. Иначе вас могут обвинить в даче ложных показаний.

– Вы мне об этом уже говорили.

– Знаю, но я заметил, что иногда вы плохо слышите мои слова. Рассказывал ли вам Хенрик Теляк о своей любви давних лет, когда еще учился, или, может, о любовнице, когда уже был женат? О ком-нибудь очень важном, кто, вероятно – хотя и не обязательно, – погиб трагической смертью? Или с кем Теляк расстался при драматических обстоятельствах?

Мужчина по другую сторону стола снял очки, протер их замшей, вытащенной из кармана пиджака, и старательно водрузил себе на нос. Шацкий подумал, что сегодня он допрашивает одних очкариков. У Ярчик и Квятковской со зрением тоже были проблемы.

– Нет, о такой женщине он никогда не говорил, – ответил психотерапевт, глядя Шацкому в глаза, и прокурор удивился, потому что взгляд свидетеля был полон печали. – И я не верю, что такая женщина существовала. Хенрик Теляк любил только свою Ядзю, и никого больше. Даже свою дочь он так не любил, как ее. Любил так страстно, что, вероятно, ни вам, ни, тем более, мне никогда не удастся испытать подобной любви. И, возможно, нам следует возблагодарить за это Бога.

5

Было десять минут пятого. Прокурор Теодор Шацкий быстро шагал по Журавьей, по затененному деревьями тротуару со стороны геодезического управления. В слабой тени здания на противоположной стороне за столиками сидели посетители пивнушек, возникших здесь в последние годы. Одна из них, итальянская Compagnia del Sole, могла бы стать его любимой, если бы он мог себе позволить бывать в ней чаще, чем раз в году. Он так редко обедал в городе, что было трудно говорить о любимом заведении, не считая кебабной на Волчьей улице. Он знал все окрестные турецкие фастфуды и в этом деле был экспертом. Бар «Эмиль», по его мнению, был лучшей кебабной Центрального района. Однако сомнительно, чтобы эта информация произвела впечатление на кого-либо из посетителей, привыкших платить за ланч сорок злотых.

Шацкий притормозил, не желая появиться в «Шпильках» запыхавшимся. Перебежал на другую сторону улицы на широте факультета этнографии UW[93], и тут позвонил Кузнецов.

– Только быстрее, я спешу на встречу.

– А твоя жена знает об этой конференции?

Он подумал, что до тех пор, пока Кузнецов работает в столичной полиции, он никогда не отважится совершить преступление.

– Я действительно тороплюсь.

– Сыну Теляка и его маме нечего беспокоиться о стоимости операции за границей. Наша вдова унаследует около миллиона наличными и получит еще полмиллиона по страховому полису. Ты еще стоишь?

– Нет, свернулся в клубочек на тротуаре. Мужик был шефом процветающей фирмы, копил деньги годами, кто-то за него хорошо инвестировал. Все сходится. Что касается страховки, то если такой бедняк, как я, застрахован на сто тысяч, что говорить о нем. Ну, скажем, платил за страховку по пятьсот злотых в месяц. Думаешь, из-за этого ему нечего было залить в бак своего «мерса»? Успокойся. Что еще?

– В архиве комендатуры нет никаких следов о Камиле Сосновском и его убийстве, за исключением входящего номера в книге регистрации. Само дело испарилось.

– Может, твой кореш не умеет искать?

– Мой кореш работает там семь лет, и еще не было такого дела, которое бы он не разыскал в течение получаса.

– Что это может значить?

– Ничего. Наверное, кто-то одолжил «на минутку», причем на такую короткую минутку, что это даже не было отмечено, потом забыл вернуть, и дело лежит в каком-нибудь позабытом шкафу во дворце Мостовских. Бывает. Но если у тебя сегодня свободный вечер, можешь посетить милиционера, который занимался этим делом, вы с ним соседи.

– А где он живет?

– На Млота.

– Добро, пошли мне адрес СМС, может, я к нему зайду. А если нет, сходи завтра ты или пошли кого-нибудь из своих. Я действительно не обязан заниматься такими делами. Прости, Олег, мне нужно закончить разговор. Позвоню.

– Привет ей от меня!

– Поприветствуй меня в жопу.

Двадцать минут пятого. Он уже входил в кафе, представляя себе кислую физиономию собирающейся на выход Моники, как вдруг телефон зазвонил снова. На этот раз Котенок. Он вздохнул, нажал «Прием» и отступил в сторону улицы Братской.

– Ты где?

– На улице, – буркнул он. – Вышел что-нибудь поесть, сейчас возвращаюсь на работу.

Прекрасная фраза. Треть правды, треть полуправды – до этого он действительно выходил что-нибудь поесть – и треть наглой лжи. Что за подарок для аксиолога.

– Умоляю, забери Хельку из садика. Мне нужно остаться, у нас собрание, завтра очень важный процесс, речь идет о многих миллионах. Если уйду, могу не возвращаться.

Он отнял мобильник от уха, прикрыл его ладонью и громко выругался. Проходившая рядом приятная полная блондинка, толкающая перед собой коляску с близнецами, взглянула на него с сочувствием.

– А твоя мама?

– Я им звонила, они утром уехали в Вышков к знакомым, еще там сидят. Шансов никаких. Умоляю, Тео, скажи, что ты не занят сейчас допросом серийного убийцы…

– О’кей, до которого нужно забрать?

– Садик работает до половины шестого, но, пожалуйста, попробуй лучше.

– Попробую, – прервал он ее. – Не расстраивайся. Мне нужно закончить. Пока.

– Пока, благодарю.

Двадцать пять пятого. В панике он вбежал в «Шпильку», забыв, что надо держать фасон. Внизу ее не было. Посмотрел на антресоли – тоже нет. Ушла. Прекрасно. Хватит с него флирта с молодыми привлекательными женщинами. Ему бы следовало найти сорокалетнюю даму, которой надоел ее старик, не ждущую от жизни слишком многого, и приходить к ней, когда супруг поедет в контору с климатизацией, а дети уйдут в школу. Услуга за услугу, ситуация чистая. По крайней мере, Хелька не будет последним ребенком, забираемым из садика.

Он слишком хорошо знал, что это такое. Сидишь на полу, играешь без энтузиазма, вскакиваешь всякий раз, когда открывается входная дверь. Воспитательница в бешенстве читает газету, то и дело поглядывая на часы. Ну когда же придет, наконец, этот папа? Когда же он придет, ну когда? Ой, нехорошо себя ведет наш папа!

Он повернулся и столкнулся с Моникой.

– Ты потерял голову, Теодор, – рассмеялась она. – Бегаешь взад-вперед, меня не замечаешь. Уж не думаешь ли ты, что в такой день я буду сидеть внутри? Меня бы там видели слишком мало людей, – говоря это, она повернулась на каблуках тех самых сандалий, которые он вчера похвалил.

Он подумал, что ему нужно забыть все, что он говорил о ее фигуре. Ноги не были кривыми, плечи – слишком широкими, а грудь – маленькой. Все в ней показалось ему идеальным, и это не могло быть заслугой единственно льняного платьица. Разрезанного во всех местах, где полагались разрезы. Ему вспомнилась советская сказка, где хотели проверить ум героини, приглашая ее прийти в замок одетой и раздетой одновременно. Хитрая девушка прибыла одетая в рыбацкую сеть. Моника, стоящая под солнцем, казалось, была одета ненамного щедрее. Они сели за столик, и он все еще мог различить ее фигуру на фоне белого белья.

– Ты и вправду переоделась, – начал он с дурацкой фразы.

– Тебе не нравится?

– Я просто жалею, что не взял фотоаппарат.

– Не страшно, я могу еще когда-нибудь надеть его для тебя.

– Только без белья, – ляпнул он автоматически и чуть не убежал. Это ведь не Вероника, идиот, а девушка, которую ты знаешь без году неделю. Опомнись.

– Гм, я не знала, что мы так хорошо знакомы, – сказала она, смеясь и явно довольная, что потрясло его почти так же, как собственный текст. Он начал извиняться, но она еще громче засмеялась и приложила палец к его губам, чтобы он перестал.

– О’кей, уговор дороже денег, – сказала она и откинулась на свой стул.

– Какой уговор? – спросил он бессознательно, еще чувствуя ее палец на губах.

– Без белья.

Tu l’as voulu, George Dandin[94], подумал он.

6

Без четверти шесть он вошел в садик. Хеля бросилась ему на шею с такой радостью, как если бы они не виделись десять месяцев, а не десять часов. Она была последней. Пани Марта, к счастью, ничего не сказала, только выразительно посмотрела на него.

Дома он позволил малышке включить телевизор: чувствовал себя слишком виноватым, чтобы что-нибудь ей запрещать, и слишком рассеянным после встречи в «Шпильке», чтобы с ней поиграть. С Моникой они беседовали, главным образом, о работе. Она расспрашивала его о мельчайших подробностях, говоря, что это нужно для книги. Ее интересовали не столько технические детали работы прокурора, сколько сопутствующие ей эмоции, и благодаря этому их встреча стала более интимной, чем ему хотелось бы. К тому же она все время переплеталась с флиртом.

– Одного не понимаю, – сказала она на прощанье. – Ты – государственный чиновник, тебе тридцать пять лет, у тебя жена, ребенок и седые волосы. Но ты можешь мне объяснить, почему я думаю только и исключительно о тебе?

Он ответил, что его это тоже удивляет, как и тот факт, что, очевидно, это справедливо в равной степени для обеих сторон. И убежал.

Дома он попытался дозвониться до капитана милиции в отставке Стефана Мамцажа, но телефон был неисправен или отключен, потому что он слышал лишь повторяющееся сообщение, что соединение невозможно. Вероника вернулась за несколько минут до семи, и он решил, что повод в лице Мамцажа прекрасно подходит, чтобы вырваться из дома. Он боялся, что жена прочтет в его глазах все произошедшее в тот день после полудня, каждое услышанное и сказанное им слово.

Олег был прав: они оказались соседями. Отвратительный десятиэтажный блок на улице Млота он видел – увы – ежедневно из своих окон. Добраться до него можно за пару минут. Он набрал «46» на домофоне, но никто не ответил. Хотел вернуться, когда к подъезду подошел кудлатый подросток с умным и красивым, но несколько прыщеватым лицом и восьми-девятилетняя блондинка с чертиком в глазах. Хеля наверняка полюбила бы ее с первого взгляда.

– У него не работает домофон. Я вас впущу, – сказал мальчик и набрал код.

Шацкому следовало поблагодарить, но он оцепенел. Всегда так реагировал, когда имел дело с калеками. Милый подросток сказал это невероятно медленно, растягивая гласные до бесконечности. Фраза в его исполнении была такой длинной, что он разделил ее на три этапа, набирая воздух в перерывах. «У него не работает» – вдох, «домофон» – вдох, «я вас впущу». Бедный ребенок. Наверное, у него какой-то дефект центра речи, но, пожалуй, это все. Родители не доверили бы ему маленькую сестру, если бы он был умственно отсталым.

Он пришел в себя и поблагодарил, стараясь говорить медленно и выразительно, но мальчик поглядел на него как на сумасшедшего, а девочка влетела через открытые двери на лестничный пролет.

– Догонишь? – спросила она брата, все время подпрыгивая. Возможно, у нее была суперактивность. Шацкий подумал, что судьба наградила семью красивыми, но больными детьми. Вместо ответа брат посмотрел на нее с сочувствием.

– Ты не хочешь догонять, потому что толстяк, – выпалила она, когда они втроем ожидали лифт.

Мальчик улыбнулся, обратившись теперь к нему:

– Пожалуйста – фух, не обращайте внимания – фух. Она еще – фух, маленькая.

– Я не маленькая! – закричала та.

Втроем они зашли в лифт. Мальчик посмотрел на него вопросительно.

– Сорок шесть, это на каком? – спросил Шацкий.

– На пятом, – хлопчик нажал кнопку. Лифт был старый и изношенный, в нем пахло мочой. К несчастью, через минуту ему пришлось убедиться, что, скорее всего, это была моча капитана Мамцажа или его знакомых.

– Я не маленькая, – еще раз прошептала маленькая блондинка и со злостью пнула брата ногой.

– Ты – фух, маленький – фух, Карличек, – сказал он, не переставая улыбаться, что доводило девочку до исступления, и попытался ее погладить.

– Оставь меня! – хлопнула она его по руке, что, конечно, не произвело на подростка никакого впечатления. – Я тебя накажу, вот увидишь! Не позволю тебе есть сало, карапуз…

Теодора Шацкого необычайно забавляла эта дискуссия, но, увы, лифт остановился. Симпатичные попутчики вышли вместе с ним и исчезли за дверями одной из трех квартир на этаже. На прощанье мальчик взглянул на Шацкого с удивлением, а потом на дверь, перед которой он стоял. Прокурор понял этот взгляд. На двери отсутствовали замки, она была приоткрыта, и оттуда несло мочой. На пороге спокойно сидели два рыжих таракана. Капитан Мамцаж явно не был любимцем соседей.

Звонок не работал. Он сильно постучал. Предполагал, что никто не отзовется, но в дверях очень быстро появился исхудалый… появилась исхудалая… Шацкий только по сережкам догадался, что перед ним женщина. Она могла бы без грима сыграть пани Морлокову в экранизации «Машины времени». Выглядела шестидесятилетней, хотя с таким же успехом могла иметь и сорок лет. Квадратная фигура, квадратное крестьянское лицо, густые черные волосы, вероятно, обстриженные самостоятельно. Злой вгляд.

– Слушаю? – спросила она. У нее был чистый, сладкий, фальшиво вежливый голос, привыкший к выпрашиванию.

– Я ищу Стефана Мамцажа, – был ответ.

Женщина отодвинулась и открыла дверь, впуская Шацкого. В лицо ударил застоявшийся смрад, от которого Шацкий почувствовал тошноту, но вошел. Он знал, что через несколько минут привыкнет к нему, как и к трупному запаху морга. Но это знание слабо утешало. Комната представляла собой маленькую темную студию с кухонным придатком, в котором рядом с недействующей плитой стоял баллон с газом. Очевидно, хозяевам давно отключили газ. И электричество. Было еще светло, но воткнутые в стеариновую лужу свечи явно служили не только для создания настроения за вечерним бокалом. Бутылки из-под вина рядком стояли под окном, а на подоконнике ровной шеренгой выстроились красные пластиковые пробки к оным.

– К тебе гость, капитан, – крикнула она в глубь квартиры. Ее тон не оставлял сомнения в том, кто главный в этой малине.

С топчана поднялся маленький мужчина с крохотным личиком. На нем была надета полосатая рубашка и старый пиджак. Его взгляд казался удивительно добрым и грустным. Он подошел к Шацкому.

– Я вас не знаю, – сказал он беспокойно.

Шацкий представился, из-за чего беспокойство собеседника сильно возросло, и коротко объяснил, что его сюда привело. Капитан в отставке покивал, сел на кушетку и указал ему на место в кресле. Шацкий тоже сел, скрывая отвращение и стараясь не глядеть на места, где видел проползающего таракана. Он терпеть их не мог. Пауки, змеи, скользкие улитки, дары моря – ничто в нем не вызывало такого отвращения, как маленькое, коричневое, необычайно шустрое насекомое, при раздавливании которого раздавался мерзкий хруст и который агонизировал после этого в белой липкой мази. Он замедлил дыхание, чтобы не обонять смрада квартиры. В то же время ему хотелось глубоко вздохнуть, чтобы справиться со своим страхом перед насекомыми. С минуту Шацкий боролся с собой. Наконец набрал воздуха в легкие и медленно его выпустил. Стало лучше. Ненамного, но лучше.

Мамцаж впал в задумчивость. Женщина – он сомневался, что это была жена, – предложила Шацкому кофе, но он отказался. И без того был уверен, что она станет клянчить у него деньги на выходе. Предпочел бы просто подать милостыню, чем платить деньги за то, чего наверняка не сумел бы проглотить.

– Вы вообще помните это дело? – поторопил Шацкий.

– Помню, пан прокурор. Убийства не забываются. Вы ведь знаете.

Шацкий кивнул. Сущая правда.

– Я только стараюсь припомнить как можно больше подробностей. А ведь это было почти двадцать лет назад. Не скажу, который тогда был год, но наверняка 17 сентября. К нам приехал тогда какой-то важный чин из СССР, и мы смеялись по углам, что если приходят русские, обязательно 17 сентября.

– Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой.

– Возможно. Наверняка перед тысяча девятьсот восемьдесят девятым. Еще моментик. Мне нужно подумать…

– Поторопись, Стефан, – проворчала женщина, после чего добавила сладким голосом: – Не будет же пан прокурор сидеть тут вечно.

Лицо Шацкого приняло самое холодное выражение.

– Прошу вас не мешать капитану, – сказал он. – Советую по-хорошему.

Угроза была туманной, поэтому женщина могла понять ее как угодно. Она униженно извинилась и ушла вглубь помещения. Несмотря на это, Мамцаж напрягся и заговорил, неуверенно поглядывая в сторону прячущейся в темноте метрессы. А может, и жены. Шацкий прервал его.

– Сердечно прошу прощения, – обратился он к женщине. – Не могла бы пани оставить нас на четверть часа вдвоем? Умоляю вас простить меня, но этот разговор имеет огромное значение для следствия, которое прокуратура ведет совместно с полицией.

Собранные в одной фразе слова «следствие», «прокуратура» и «полиция» возымели действие. Не прошло и пятнадцати секунд, как за женщиной закрылась входная дверь. Мамцаж не отреагировал. Он продолжал думать.

Теодор Шацкий поглядел в окно, чтобы не замечать веселящихся на ковре тараканов. В душе он усмехнулся, поскольку лоджия выглядела как перенесенная сюда из другой квартиры. Все чистенькое, барьер и балюстрада недавно выкрашены в голубой цвет, в зеленых горшках густо и ровно росли петунии. По бокам на деревянных постаментах стояли горшки с розами. Как это возможно? Чья это заслуга, его или ее? Ему было любопытно, но он знал, что об этом не спросит.

– Мне очень жаль, но набралось немного, – отозвался, наконец, Мамцаж. – Я оказался первым из офицеров, прибывших на место происшествия, появился в квартире на Мокотовской, когда там был только несвежий труп, его сестра в ступоре и двое патрульных, повторявших без конца, чтобы она не расстраивалась. Труп выглядел ужасно. Парень лежал в ванне с перерезанным горлом. Он был голым и связан – руки связаны за спиной и приторочены к связанным же ногам. В квартире все перевернуто вверх дном и, как потом выяснилось, когда приехали родители покойного, тщательно ограблено, удивительно тщательно. Исчезли все ценные вещи.

– Почему удивительно?

– Обычно взломщики действуют в спешке. Берут то, что лежит на поверхности, и то, что можно спрятать в сумку. Никто не хочет рисковать больше, чем следует. Здесь грабители располагали большим временем, благодаря тому, что застали кого-то дома.

Шацкий попросил пояснить.

– Я думаю, что когда они вломились в квартиру и застали в ней паренька, Камиля, вначале были удивлены, а потом быстро схватили его и связали. Может, пытали для забавы. Хотя я думаю, что вначале не собирались убивать. Узнали, что остальные члены семьи не вернутся раньше, чем на следующий день. Время у них было. Возможно, они долго просидели, решая, что делать с пленником, который их рассмотрел. За это время они заглянули в каждый ящик, вытащили каждое колечко.

– И, наконец, убили?

– И, наконец, убили.

– Рассматривалась ли какая-нибудь другая причина, кроме грабежа?

– Нет. Может, только вначале, но очень быстро по городу разнеслась весть, что какая-то морда с Гоцлава хвасталась, как они связали и прирезали одного фраера, делая квадрат[95]. Но след оборвался, видимо, морда была не из местных, только жила на Гоцлаве. Дело шло в никуда, не было даже ниточки, за которую могло бы зацепиться следствие. Никаких наводок, следов, отпечатков пальцев. Не прошло и месяца, как дело угодило в шкаф. Я помню, что злился до потери сознания. Не мог спать целую неделю.

Шацкий подумал, что история расследования, проводившегося Мамцажем, удивительно похожа на его собственное следствие. Хватит с него этих совпадений.

– А что это была за квартира?

– Небольшая, но полная книг. Что до меня, приводящая в робость. Я простой человек, торопился, когда их посетил, а они мне подали кофе в элегантной чашке тонкого фарфора. Я боялся, что могу ее разбить, когда буду мешать сахар, поэтому не добавил молока и не посластил. Я помню комнату, полную книг, родителей Сосновского (дочку отправили в деревню) и вкус горького кофе. Не мог им ничего сказать, кроме того, что мы «временно приостанавливаем» следствие и не в состоянии найти виновников. Они смотрели на меня так, будто я был одним из убийц. Я вышел, как только допил кофе. Больше я их не видел.

– Вы знаете, кем они были?

– По профессии? Нет. Наверняка тогда знал, мне ведь приходилось заполнять рубрики в протоколах. Но это не было существенно для дела, иначе я бы запомнил.

– Вы еще когда-нибудь их видели?

– Никогда. – Мамцаж встал, прошел, сгорбившись, в угол и принес оттуда бутылку фруктово-ягодного сладкого вина «Золотая чаша». Налил в два стакана и один из них подал Шацкому. Прокурор сделал глоток, удивляясь, что, несмотря на свои почти тридцать шесть лет, он впервые в жизни пьет бормотуху.

Он боялся, что она будет со вкусом «Доместоса», но напиток оказался сносным. Похож на «игристое», но без пузырьков. И более сладкий. Однако напиться им он бы не желал.

– То есть один раз мне показалось, что я видел Сосновского по телевизору. У знакомых, – добавил он, заметив, что прокурор ищет взглядом телевизор в его комнате.

Шацкий представил себе, как Мамцаж, взяв подругу под руку и держа бутылку «Золотой чаши», марширует по пражским улочкам, чтобы нанести визит «знакомым»… Версаль. Он задумался о том, как легко иногда пропустить момент, когда сворачиваешь на дорожку, ведущую к распиванию бормотухи при свечах в обществе злой бабы и полчищ тараканов. Видимо, вот так. Все начинается с обмана жены.

– А что он делал на телевидении? – задал он вопрос с удивительной уверенностью, что и на этот раз не узнает ничего конкретного.

– Понятия не имею. Я только минуту его видел. Если это был он, то сильно постарел. Но я не уверен.

Шацкий еще поспрашивал Мамцажа о подробностях и людях, которые могли знать Сосновских, поинтересовался, что могло случиться с его делом. Безуспешно. Капитан милиции в отставке помнил, в сущности, немного. После очередного вопроса без ответа Шацкий с ненавистью поглядел на бутылку «Ябола»[96], которая вместе со своими подружками за годы употребления превратила его личный источник информации в особу, чей мозг по структуре напоминал пемзу. Вроде и твердая, а по существу – одни дырки. Только перед уходом, когда Шацкий размышлял о том, что его одежду, пожалуй, придется выбросить на помойку, прежде чем пойти домой, Мамцаж сказал ему нечто, о чем он сам должен был догадаться раньше.

– Пусть пан спросит о Сосновском своих коллег, которые копаются в делах СБ.

– Почему?

– Это был студентик из интеллигентного дома. Есть шанс, что и на него завели досье. Даже если много не собрали, вы хотя бы найдете фамилии или адреса. Я-то знаю, как бывает, когда нет даже щепочки, к которой можно прицепить следствие.

Это, видимо, была его любимая поговорка.

Как Шацкий и предполагал, за дверями его ждала фальшиво улыбающаяся сожительница Мамцажа. Его огорчила мысль, что эта женщина вернется к капитану, который показался ему симпатичным малым, хоть и неудачником. Но ведь «если говорить о том, кто в расстановке хороший, а кто плохой, почти всегда оказывается наоборот». Не она ли посадила цветы и покрасила балюстраду?

Конечно, она попросила его о небольшой услуге. Готова была долго объяснять свои потребности, но он махнул рукой, чтобы та перестала, и полез в карман за мелочью. Дал ей десятку. Она рассыпалась в благодарностях, но в это время открылась дверь квартиры напротив, за которой исчезли встреченные им ранее брат и сестра. Из комнаты вышли двое молодых людей. Соседка быстро спряталась в свою нору. Шацкому пришла в голову неприятная мысль, что у Мамцажа по лицам спящих людей ползают тараканы. Он вздрогнул.

– У Карличка свет должен быть погашен в десять, а ты не играй так долго. Мы придем поздно, если что, у меня есть мобильник, – инструктировал кудлатого подростка молодой мужчина, держась за ручку открытой двери.

Они сели втроем в лифт. Пара глядела на Шацкого с сожалением, каким и он бы поделился с каждым гостем капитана Мамцажа. Он ответил кислой улыбкой. Оба выглядели на двадцать с чем-то лет, и Шацкому показалось невозможным, чтобы у них были такие большие дети. А может, они так молодо выглядели потому, что были счастливы? И любили друг друга? Часто занимались сексом и помногу целовались в губы? Может, и он выглядел бы моложе, если бы не разношенные гуральские чувяки Вероники и ее пожелтевшая под мышками пижама. Другое дело, что он носил такие же чувяки. И подумать только, что когда-то он говорил, что гуральские чувяки – смерть для мужчины. Ему очень нравилась эта шутка. Однажды он привез две пары с Крупувок [97] – просто так, для прикола. И они носят их каждый день. Даже удобные.

Шацкий оторвал взгляд от попутчиков. Неохотно. Женщина была очень секси, идеально в его вкусе. Не слишком худая, но и не толстая, с приятными женскими формами, полными губами, одета в красное платье в мелкие белые цветочки, с возбуждающим воображение, но не вульгарным декольте. Она выглядела особой, которая часто смеется.

Лифт остановился, и Шацкому захотелось сказать супругам, что у них фантастические дети, но он сдержался. Со времен «С» и его помойки такие замечания не были невинными.

Идя домой, он вспоминал мило спорящих брата и сестру. Он часто думал, не причинили ли они Хельке вреда, не обзаведясь следующим ребенком. Но, может, еще не поздно? Между мальчиком с дефектом речи и его сестричкой с ADHD было шесть-семь лет разницы. Если бы они с Вероникой решились сейчас, между Хелей и ее братом или сестрой было бы восемь. И, возможно, тогда все стало бы проще. Может, не понадобилась бы замена. Может, может, может…

Достаточно решиться. Но для Шацкого, человека, желавшего, чтобы все случалось само собой, а не в результате принятых им решений, такая мысль была сродни решению взобраться на вершину Аконкагуа в ближайший выходной.

Он подошел к своему дому, взглянул на освещенное окно кухни на третьем этаже. Ему не хотелось возвращаться, и он уселся на скамейке, чтобы насладиться июньским вечером. Был десятый час, но еще тепло и светло, пахло остывающим городом. В такие минуты он чувствовал себя соловьем из стихотворения Тувима[98].

– Прости, золотце, но вечер был такой прекрасный, что я шел пешком, – произнес Шацкий вслух и рассмеялся.

Он обдумывал то, что услышал от капитана Мамцажа. Полученная информация ни на шаг не продвинула его вперед. Однако щекотание в голове становилось все более настойчивым. Он был уверен, что пора сообразить, о чем идет речь в деле. Ему казалось, что он услышал все, что нужно, но вместо того чтобы сложить данные в логическое целое, бессмысленно крутил ими, подобно шимпанзе, пытающемуся сложить кубик Рубика.

Странный визит, несколько сюрреалистичный, если взглянуть через замочную скважину семьи, с которой он ехал в лифте. Он подумал о паре молодых – по крайней мере, молодо выглядевших людей – и вскочил на ноги. Чувство щекотания прекратилось, вместо него появилась мысль настолько простая и острая, что причиняла боль.

Теодор Шацкий стал энергично расхаживать перед своим пражским блоком, кружа вокруг зеленой лавки и бетонной помойки и в тысячный раз задавая себе – иногда вслух и с добавлением слова «курва» – вопрос: возможно ли это? Действительно ли возможно?

Раздел девятый

Вторник, 14 июня 2005 года

Новый мировой рекорд в беге на 100 метров. Спортсмен с Ямайки Асафа Пауэлл пробежал в Афинах дистанцию, равную диаметру площади Конституции, за 9,77 секунды. В Польше, как и в двенадцати других европейских странах, финишировала крупная полицейская акция «Ледокол», направленная против педофилов и начавшаяся с исследования форумов в Интернете. Произведены обыски в 150 домах и квартирах, задержаны 20 человек. Газеты не сообщают, оказались ли осужденные за преступления педофилы в стенах тюрьмы в Ловиче, где заключенные сыграли футбольный матч с духовными из местной семинарии. Выигрывавшие in spe [99] ксендзы в конце игры уступили заключенным со счетом 1: 2. Кроме того, Общество стрельцов в Ловиче, во главе с бургомистром – депутатом от LSD[100], устроило соревнования в стрельбе по мишени с изображением Иоанна Павла II. Они объяснили, что сделали это в честь Папы Римского, но оппозиция требует голову бургомистра. Для политического равновесия в Белостоке лишили работы преподавателя Высшей экономической школы за принуждение студентов подписать письмо в поддержку Ропака Гертыха, чтобы тот мог стартовать в качестве кандидата на президентских выборах. В Варшаве появились охранники, патрулирующие парк в Повисле на роликовых коньках. Максимальная температура в столице – 27 градусов, дождя нет, безоблачно. Идеальный июньский день.

1

Прокурор Теодор Шацкий был в бешенстве, когда, наконец, выбежал из здания суда на Лешне. Он давно не переживал такого дня, когда все складывалось против него. С утра поссорился с Вероникой, доведя ее до слез, а заодно и Хелю, бывшую свидетельницей скандала. Хуже всего, что он не помнил, о чем шла речь. Более того, был уверен, что когда они стали кричать друг на друга, уже не помнили, с чего все началось. Он встал довольно рано, плохо выспавшийся, с намерением пойти в бассейн. Чувствовал, что ему нужно хорошенько утомить себя, чтобы хоть на минуту выбросить из головы мысли о деле Телята. Он разбудил жену поцелуем, приготовил кофе, потом долго не мог найти свои очки для плавания, хотя был твердо уверен, что в последний раз положил их в шкафчик с бельем. Рылся во всех ящиках и ворчал, а Вероника пила кофе в постели и посмеивалась над ним, что, может, он так давно был в бассейне, что очки высохли из-за отсутствия воды и рассыпались в порошок. Он выпалил: в том, что касается заботы о себе, ему как раз не в чем себя упрекнуть. Потом покатилось… Кто из них что делает, кто чего не делает, кто от чего вынужден отказаться, кто приносит себя в жертву, у кого более важная работа, кто больше занимается ребенком. Последнее замечание его особенно задело, и он прокричал, что не помнит, чтобы главной обязанностью отца было воспитание маленьких девочек, и что он, к сожалению, не может делать всего за нее, что ее, по-видимому, огорчает. И вышел. В бассейн он опоздал, к тому же ему расхотелось плавать, да и очков не было, а без них в глазах у него щипало от хлорированной воды. Только и радости, что во время ссоры он не думал о Теляке.

С работы он позвонил приятелю со студенческих лет. Марек одно время работал в пригородной прокуратуре, кажется, в Новом Дворе Мазовецком, а потом был откомандирован по личной просьбе в следственный отдел ИНП[101]. Увы, Марек не только оказался в отпуске на озере у Нидицы, но и вел себя достаточно холодно, посоветовал Шацкому придерживаться официальных служебных путей.

– Прости, старик, – сказал он без тени сожаления, – но со времен Вильдштейна [102] все изменилось. Мы боимся проверять что-либо на стороне, после могут возникнуть проблемы. Нам смотрят на руки, страшно даже попросить проверить что-нибудь в архиве. Напиши заявку, а потом позвони, и я постараюсь, чтобы ответа пришлось ждать не очень долго.

Выяснилось, однако, что «не очень долго» – минимум неделя. Шацкий холодно поблагодарил приятеля и предложил в конце разговора, чтобы Марек не стеснялся ему звонить, если появится необходимость. Тут-то я тебе, курва, и отомщу, подумал он, выслушивая традиционные заверения, что когда-нибудь они вместе посидят за пивом и вспомнят былые времена.

Он пробовал дозвониться и до Олега, но мобильник не отвечал, а в комендатуре ему сказали, что у комиссара важные семейные дела и он будет только после двенадцати.

Он закурил первую сигарету, хотя не было еще и девяти.

Что-то толкнуло его позвонить Монике. Она была в восторге и уверяла его, что давно на ногах, хотя он чувствовал, что разбудил ее. Шацкий был настолько озабочен убийством Телята, что даже не пытался флиртовать. Довольно официальным – как ему показалось – тоном он спросил, нет ли у нее знакомых или журналистских контактов в архиве ИНП. Невероятно, но они нашлись. Ее бывший парень со времен лицея закончил истфак, а потом приземлился среди километровых полок дел эсбековского архива. Шацкий не мог поверить своему счастью, пока она не сказала, что когда в последний раз виделась с приятелем, у того родился ребенок с синдромом Дауна и, возможно, он сменил работу на более прибыльную. Но обещала позвонить. Ему было пора идти в суд на начало процесса Глиньского к девяти тридцати, и он с сожалением закончил разговор.

Шацкий появился в зале в четверть десятого. В десять пришла протоколистка и объявила, что тюремная машина с арестантом сломалась на Модлиньской, перерыв до полудня. Он съел яйцо под татарским соусом, выпил кофе, выкурил вторую сигарету, прочитал газету вместе с новостями экономики. Тоска, тоска, тоска. Его заинтересовала лишь дискуссия о шедеврах архитектуры ПНР. Архитекторы считали, что их следует считать памятниками и взять под защиту. Хозяева зданий Центрального комитета и Дворца культуры и науки запаниковали: если придется бороться за разрешение пробить любую дырку в стене, у них никто никогда не арендует даже студию и здания превратятся в вымершую пустыню. Шацкий кисло подумал, что если бы сразу после восемьдесят девятого года Дворец культуры взорвали, не было бы проблемы, а в Варшаве уже построили бы настоящий культурный центр. Или еще больший Купеческий торговый центр. Черт его знает, в этом городе, порожденном «третьим миром», ни в чем нельзя быть уверенным.

В полдень перерыв продлили до тринадцати часов. Олег появился на работе, но Шацкий не хотел говорить по телефону, к каким выводам он пришел. Просил только не наезжать больше на Рудского и его компанию и продолжить исследование прошлого Телята, поскольку в нем, скорее всего, кроется ключ ко всему делу. Кузнецов не был готов говорить о следствии, признался только, что опоздал на работу, потому что у них с Наталией есть традиция: во второй вторник каждого месяца устраивать себе «беззаботное утро».

В тринадцать часов судебное разбирательство началось, и в зал ввели подсудимого, но отсутствовал адвокат, который «выскочил на минутку в канцелярию» и застрял в пробке, за что приносил сердечные извинения. Судья со стоическим спокойствием объявила перерыв до четырнадцати часов. Еле живой от бешенства Шацкий вложил деньги в покупку журнала «Newsweek», чтобы хоть чем-нибудь заняться. Перелистав еженедельник, он ощутил желание позвонить издателю и потребовать назад четыре с половиной злотых, потраченные на «Портрет современной польской проститутки» – эффектной, образованной, деятельной.

В четырнадцать он огласил, наконец, обвинительное заключение. Глиньский вины не признал. Больше ничего в процессе не случилось, поскольку время для варшавских судов было позднее, а защитник подсудимого изверг полтонны формальных причин, о которых Шацкий забыл сразу после их произнесения, но которых, однако, оказалось достаточно, чтобы отложить рассмотрение дела на полтора месяца. Он встал и вышел, не дожидаясь, пока Высокий суд покинет зал заседаний. С трудом сдержался, чтобы не хлопнуть дверями.

Обнаружив за дворником своего «Ситроена» квитанцию о штрафе за неоплаченную парковку, Шацкий лишь пожал плечами. Зажег третью сигарету и подумал, что ему стало искренне наплевать на свои принципы, что он – свободный человек и может курить, сколько пожелает.

Он не мог сосредоточиться на работе. Размышлял об убийстве Телята, но чаще – о Монике. С трудом удерживал себя от повторного звонка, просто чтобы услышать ее голос. Вошел в «Гугл», чтобы найти информацию о ней, но там были только ее тексты в «Репе» и старая страничка, где имя упоминалось в составе студенческого самоуправления на полонистике. Никаких снимков, к сожалению. Будет ли невежливо попросить ее прислать ему мейлом какой-нибудь свой снимок? Он почувствовал стыд от самой постановки вопроса, но удержаться не мог. Минутный стыд казался ему небольшой платой за фотографию Моники, особенно в платье, которое было на ней вчера. Он мог бы поместить этот снимок на рабочий стол компьютера: в конце концов, никто, кроме него, им не пользуется, а Вероника не заглядывает в прокуратуру.

Его видения были очень пластичными, и Шацкий начал задумываться о том, что если он сейчас отправится мастурбировать в туалет районной прокуратуры, не будет ли это означать, что пора обратиться к специалисту. Он колебался несколько секунд. Встал и надел пиджак, чтобы скрыть эрекцию.

И тогда она позвонила.

– Привет, ты чем занят?

– Думаю о тебе, – ответил он в соответствии с истиной.

– Врешь, но это мило. У вас там есть мейл, или бюджета на Интернет не хватает?

Он сообщил адрес своей почты и спросил, что она желает ему прислать.

– Страшный вирус, который обвинит вас всех в подрывной деятельности и сошлет на пятидневный семинар в Лодзи. Ежедневные обязательные занятия по восемь часов с Миллером, Яскерней и Калишем[103], а в конце Пенчак [104] исполнит танец на шесте. Посмотри. Не хочешь получить сюрприз?

У него вырвалось, что он не любит сюрпризы.

– Каждый любит, – легко сказала она – но я не поэтому звоню. Утром я разговаривала с Гжесем, и, представь себе, я по-прежнему ему нравлюсь. Он обещал тебе помочь. Минуту назад позвонил и сказал, что что-то нашел и готов с тобой встретиться. Я не хотела давать ему номер твоего мобильника, поэтому сообщаю его номер тебе. Можешь позвонить за счет передающего. То есть за мой.

Он начал благодарить, но она прервала его, сказав, что началось редакционное собрание, на котором ей нужно быть, и отключилась прежде, чем он успел пригласить ее на очередной кофе.

Шацкий быстро договорился с «Гжесем» и отправился в туалет.

2

«Гжеся» на самом деле звали Гжегож Подольский, и он был симпатичным, хотя и производил впечатление особы, которая биологически не в состоянии выйти из возраста созревания. Высокий, непропорционально худой, сгорбленный, с длинными руками и ногами, к тому же слегка прыщавый и гладко выбритый. Одежда редко встречаемой старомодности, как у героев гэдээровских молодежных фильмов семидесятых годов. Кроссовки, брюки из коричневого неизвестно-чего, зеленоватая рубашка с коротким рукавом, подтяжки. Шацкий не знал, что стилизация под «старую школу» обходилась Подольскому в большую часть его зарплаты архивиста.

– Вы знаете, чем был отдел «С»? – спросил его Подольский после обмена любезностями.

Он не знал.

– Это была нервная система эсбеции, можно сказать, нейроны, соединяющие каждого функционера, департамент и отдел. Информационная мегасеть. На официальных документах имелась надпись «Центральный архив МВД», но в фирме ее называли не иначе, как «С». Я издавна интересуюсь этим и должен сказать вам, что если бы у красных были тогда такие компьютеры, какие у нас сейчас, они могли бы разнести нас в пыль одним нажатием кнопки. Мало того, я думаю, что тогдашняя фишечная система регистрации и пополнения данных была гораздо лучше, чем знаменитая ультрасовременная система в ZUSе[105].

Шацкий безразлично поджал плечами.

– Впечатляет, но давно известно, что бюрократия – характерная черта любого тоталитарного режима.

– Вот именно, – это явно была излюбленная тема Подольского. – Без бюрократии, системы учета информации и порядка в бумагах ни одна подобная система не устояла бы. Поэтому у немцев так хорошо все шло – у них был порядок, на все имелись квитанции. Но у каждой палки два конца. С одной стороны, благодаря бюрократии тоталитарная система может функционировать, с другой – она оставляет после себя множество бумаг для тех, кто будет с ней рассчитываться. В данном случае, для нас. Приведу пример…

Шацкий попытался прервать его деликатным движением руки, но Подольский не заметил жеста.

– Вы знаете историю Малешки? Наверное, каждый знает. Малешка был известным деятелем оппозиции, конечно, имел свой номер в списке интернированных[106], как всякий, за кем следили, на кого был заведен акт оперативной разработки и т. д. Конечно, какой попало эсбек или милиционер не мог просто так заглянуть в бумаги TW [107] «Збышка», то есть именно Малешки, все было «секретно» и «совершенно» секретно. Но вы только представьте, что в полностью открытых отчетах оперативного отдела есть отметка, сколько заплатили за доносы TW «Збышку», и там же есть тот самый номер Малешки. Бессмысленно? Ну что вы! Просто необходим порядок в бумагах. Один человек – один номер. Поэтому меня так бесит, когда любой сексот начинает плакать, что, мол, красные сфальсифицировали дело, чтобы его потопить. У всех функционеров была уйма работы по заполнению формуляров. Правду говоря, лишь тот, кто не имеет об этом понятия, может утверждать, что вечерами они фабриковали левые бумаги. Эсбеки были плохими, временами глупыми, но не недоразвитыми. Вы только представьте: любая особа, которой они заинтересовались – даже по пустяковому поводу, – сразу регистрировалась под очередным порядковым номером в КОИ, общеинформационной картотеке. Конечно, если не была зарегистрирована раньше, что, разумеется, следовало проверить с помощью специальных карт. А после регистрации всякий раз, когда с ней что-либо происходило, требовалось заполнить дополнительные карты, которые попадали уже в конкретные картотеки и папки.

– Зачем? – автоматически спросил Шацкий, когда архивист на минуту остановился, чтобы перевести дыхание. Хотя ему не хотелось знать ответ на этот вопрос.

– Как зачем? Затем, что если вы поедете, например, в отпуск за Эльбу и тамошние эсбеки, следящие за местным «врагом», узнают, что вы с ним вместе ели камбалу с бумажного подноса, то сразу захотят выяснить, кто вы такой. Пошлют запрос в «C». Там кто-нибудь проверит, есть ли вы в КОИ, какой у вас номер и открыто ли на вас дело, которое может находиться, например, в одной из воеводских комендатур либо лежит в архиве. И пошлет нужную информацию, насколько возможно – потому что вы можете быть или были когда-то очень ценным TW, дело которого, конечно, существует, но доступ к нему ограничен многими…

Шацкого это совершенно не интересовало. Он отключился и погрузился в эротические фантазии.

Они беседовали уже час. За это время он узнал, чем отличались регистрационные формуляры EO-4 от EO-13-S, и последний номер запомнился ему лишь по ассоциации с цифровыми фотоаппаратами EOS фирмы Canon. Он хотел такой купить. Может, в рассрочку? Нужно поговорить об этом с Вероникой. В конце концов, им нужен цифровой аппарат. У всех есть. Ему наскучил рассказ об эсбековских карточках и формулярах. Захотелось встряхнуть собеседника и крикнуть: «Слушай, мне нужно посадить убийцу, а ты херню несешь о каких-то фишках».

– Прошу меня простить, пан Гжегож, – вежливо прервал он рассуждение парня о том, что практика не всегда поспевает за теорией. Дескать, многие дела путешествовали, их задерживали, присоединяли «на минутку» к другим делам, так что иногда ему, архивисту Гжегожу Подольскому, начинало казаться, что легче разыскать ковчег Завета вместе со святым Граалем, чем одно гребаное эсбековское дело.

– Но мы всегда их находим, – сказал он, подняв палец, – пусть не питают иллюзий.

Шацкий даже не попытался задумываться, кем для Подольского были «они».

– Прошу прощения, – вмешался он еще более решительно, – и большое спасибо за все, что вы рассказали, но что с досье Камиля Сосновского? Есть оно? Или нет? Что такого случилось, что вы не могли сказать мне этого по телефону?

Гжегож Подольский повел себя, как человек, внезапно получивший удар в лицо. Он спрятал голову в плечи, сложил руки на груди и скривил губы в подковку. Но, по крайней мере, замолчал.

– Его нет, – сказал он через минуту.

Шацкий вздохнул и стал массировать щеки большим и указательным пальцами левой руки. Он чувствовал приближающуюся головную боль.

– Спасибо пану за труды. Ваши знания впечатляют, и я бы охотно поговорил с вами еще, но прошу понять, что у меня много работы, – он еще охотнее выставил бы этого зануду Подольского за двери, но сдерживал себя, поскольку дружественный мастер архивных дел в ИНП мог еще пригодиться.

– Дело отсутствует, – Подольский явно хотел помучить его этим сообщением. – Но это не значит, что нет информации. Я понимаю, что утомил вас, но добавлю, что, прежде всего, надо знать, в какой описи искать. Моня мне говорила, что ваш фигурант был молодым человеком, чуть за двадцать, поэтому трудно предположить, чтобы он был TW или кандидатом в TW – тогда бы его зарегистрировали с индексом «I», означавший OZI, а также кандидатов в OZI и владельцев LK и MK…

– Простите? – Шацкому ничего не говорили эти сокращения.

– OZI – персональные источники информации, LK и MK – владельцы явок и конспиративных квартир. Я думал, что это понятно. – Подольский поглядел на Шацкого сверху вниз. – Во всяком случае, я сразу начал искать в описи «II», где фиксируются акты оперативных мероприятий.

Шацкий принял мужественное решение: пора с этим кончать. Он встал.

– И нашел. Ваш фигурант, Камиль Сосновский, был подвергнут информационной разработке варшавской СБ и зарегистрирован КОИ под номером 17875/II. Дело было открыто в 1985 году, за два года до смерти. Ему тогда исполнилось двадцать лет. Вероятно, он был довольно активным деятелем студенческих организаций либо его родители – оппозиционерами: на таких молодых людей редко заводили дела.

Шацкий снова сел.

– Удалось ли вам узнать еще что-нибудь?

– Из описи можно узнать лишь то, как перемещались досье: кто и когда их взял, когда вернул. Ничего больше.

– А это дело перемещалось?

Гжегож Подольский положил свою худую ногу в немодных брюках на другую и откинулся на стуле.

– Ну? – поторопил его Шацкий.

– Из акта проверки следует, что в июле восемьдесят восьмого года его забрал департамент «D».

– То есть? Это еще один архив?

– Нет, пожалуй. Я ничего о них не знаю. То есть немного знаю и кое о чем догадываюсь. Но не хочу об этом говорить.

– Почему?

– Потому что не хочу. Не знаю, не разбираюсь в этом, я просто архивист. Могу вас направить к человеку, который этим занимается. Настоящий охотничий пес на эсбеков, и он ничего не боится. Холост, детей нет, родители умерли, некоторые утверждают, что у него рак. Такой может рисковать.

Последнюю фразу Подольский произнес с явной завистью, что показалось Шацкому странным.

– А вы предпочли бы быть умирающим и одиноким, чтобы выслеживать эсбеков? – вырвалось у него.

– Нет, конечно. Но если бы видели, что в этих папках… Если бы вы знали столько, сколько я, видели снимки, читали доносы, листали квитанции. Причем с полным сознанием того, что наверняка никто этого не увидит и правда никогда не выйдет наружу, все будет заметено под ковер во имя спокойного сна истеблишмента всякого рода и происхождения. Вильдштейну вроде удалось вынести список, но что это дало? Вы видели фильм «Бойцовский клуб»? Или читали книгу Паланика?

Шацкий не видел и не читал. Ему стало стыдно: название было довольно известным.

– Там обычные люди собрались вместе, чтобы уничтожить мир обмана, лжи и власти денег. Я иногда мечтаю, как было бы здорово смонтировать такую организацию, завладеть архивами ИНП, отсканировать их все за неделю и поставить на какой-нибудь сервер в по-настоящему демократической стране. Ох, это сработало бы.

– Не все тайное должно становиться явным. Иногда цена кривды слишком высока, – осторожно сказал Шацкий.

Подольский прыснул смехом и встал, собираясь уйти. Он подал прокурору листок с именем и фамилией «охотничьего пса» на эсбеков. Кароль Венцель.

– Курва мать, – сказал прокурор, стоя у дверей.

– И такие слова произносит прокурор Речи Посполитой? В таком случае я эмигрирую к своему брату в Лондон. И надо же: «курва мать». Как вы могли? Ведь даже чтение комментариев Петра Стасиньского не должно убить в прокуроре желание установить правду любой ценой. Вы для этого существуете – не для того, чтобы вести баланс утрат и кривд, а только для установления истины. Курва мать, даже не верится.

Он покрутил головой и вышел, прежде чем Шацкий успел что-либо ответить. Ему нужно было сразу позвонить Каролю Венцелю, но вместо этого он проверил почту, желая узнать, прислала ли Моника свой сюрприз.

Прислала. Снимок на море, сделанный в том же платье, что было на ней вчера. Вероятно, снимок прошлогодний – она была более загорелая и с короткой стрижкой. Бродила босиком по мелководью, подол намок. Кокетливо улыбалась в объектив. Кому адресовалась эта улыбка – мужчине? Шацкий ощутил укол ревности. Вполне иррациональной, если учесть тот факт, то он имел ребенка и жену, с которой в последние дни регулярно спал.

Еще с минуту Шацкий глядел на снимок, придя к выводу, что она на нем все же без купального костюма под платьем, и отправился в ванную. Неплохо, неплохо. Он уже не помнил, когда занимался сексом дважды в день.

3

Разговор с Каролем Венцелем пошел совсем не так, как он себе представлял. Он предполагал пригласить старичка к себе как можно скорее, в то время как голос в трубке был совсем молодым, а его хозяин не желал появляться в здании прокуратуры.

– Прошу меня не смешить, – выразительно говорил Венцель, произнося «р» раскатисто, суперправильно. – В списке мест, где я не хотел бы с вами встречаться, есть и ваша контора, причем она в первой пятерке. Ну, или в десятке.

Шацкий спросил, отчего.

– А как вы думаете?

– Если вы скажете, что боитесь клопов, я должен буду признать, что годы общения с эсбековскими досье привели вас к чему-то вроде паранойи. – Шацкий жалел, что не может нужным словом назвать психическое состояние собеседника.

– Я не имею желания объяснять вам очевидных вещей, – взорвался тот. – Однако с чистым сердцем советую вам, раз уж вы дошли в своем следствии – чего бы оно ни касалось – до такого места, где вам надо поговорить со мной, соблюдать осторожность. Никаких допросов в прокуратуре, разговоры только через частный телефон, максимальная сдержанность по отношению к вашим коллегам, начальникам и полиции.

Теодор Шацкий внезапно почувствовал, что телефонная трубка становится очень тяжелой. Ну почему? Почему именно меня это встретило? Почему в этом следствии нет хотя бы одного обычного элемента? Порядочного трупа, подозреваемых уголовников, нормальных свидетелей, которые со страхом в сердце приходят на допрос к прокурору. К чему этот зверинец? Почему каждый новый свидетель еще более странный, чем предыдущий? Шацкому казалось, что после «кошачьего» доктора Иеремиаша Врубеля его уже ничто не удивит, а тут, пожалуйста: сперва чокнутый люстратор, теперь – псих с манией преследования.

– Алло? Вы еще там?

– Да, простите, у меня был тяжелый день. Я очень устал, – произнес он, чтобы хоть что-нибудь сказать.

– О вас уже расспрашивали?

– Не понял?

– Кто-нибудь приходил в вашу семью или к знакомым, расспрашивая о вас под разными предлогами? Могли быть из полиции, ABW [108] какой-нибудь фирмы, что-то в этом роде.

Шацкий ответил отрицательно.

– Ну, тогда еще не так плохо. Завтра посмотрим. Обязательно приходите ко мне к десяти часам. Буду ждать.

Прокурор Теодор Шацкий автоматически поддакнул. Он не хотел ссориться. Ему хотелось прочитать новое письмо от Моники.

«Это в прошлом году на нашем море. Было фантастическое солнце, как в Греции. Вчера я видела, что платье Тебе нравится, так что можешь иметь его постоянно. А если бы Ты захотел увидеть в натуре другие мои тряпочки (у меня их нынче немного, признаться), встретимся после полудня в городе».

4

Они встретились на минутку в Уяздовском парке. Это было первое, что ему пришло в голову, неизвестно почему. Он вырос в этом районе и, если верить детским снимкам, бывал в этом парке сначала в глубокой коляске, затем – в прогулочной, потом – за руку с мамой. И, наконец, сам приходил сюда с девушками. Чем старше он становился, тем более миниатюрным казался прекрасный городской парк, когда-то полный дорожек, ведущих в никуда, таинственных поворотов и неоткрытых мест. Сегодня, входя через ворота, Шацкий видел все его закоулки как на ладони.

Он пришел раньше, чтобы немного пройтись. Старую игровую площадку с погнутыми стальными ступеньками, на которых облезала краска, заменили современными забавами: веревочная пирамида, сложный обезьянник с мостиками и горками, качели. Все – на полу из странных мягких плит, чтобы падения были менее чувствительными. Только песочница осталась на прежнем месте.

Шацкий помнил, что всякий раз, приходя сюда с матерью, нерешительно останавливался со своими игрушками в руках и глядел на детей, которые там уже играли. Он дрожал, зная, что будет дальше. Мать деликатно подталкивала его к детям, говоря: «Иди, поиграй. Спроси, не хотят ли они с тобой дружить». И он шел как на казнь, уверенный, что через минуту его высмеют и прогонят. И хоть такого ни разу не случилось, всякий раз, проходя с мамой через калитку парка, он испытывал страх. С того момента, когда на приеме подходил к группе незнакомых людей, первой фразой, возникавшей в его голове, было: «Привет, я Теодор. Можно с вами подружиться?»

Кто-то закрыл ему сзади глаза.

– Грошик за твои мысли, прокурор.

– Ничего интересного, мечтал о сексе с детьми в песочнице.

Она засмеялась и отвела руки. Взглянув на нее, Шацкий почувствовал себя совершенно беззащитным. Отступил на шаг. Это не осталось незамеченным.

– Ты меня боишься?

– Как и любую femme fatale[109]. Хотел посмотреть на твой сегодняшний наряд, – соврал он.

– И как? – спросила она, становясь напротив. На ней была оранжевая рубашка с подвернутыми рукавами, белая юбка и японки. Она выглядела аллегорией лета. Ее свежесть и энергия были непереносимы, и Шацкий подумал, что пора удирать, в противном случае он не сможет оказать им сопротивление, и его жизнь, с таким трудом строившаяся много лет, превратится в дымящиеся развалины.

– Необычно, – сказал он искренне. – Пожалуй, для меня даже чересчур необычно.

Они гуляли, разговаривая о несущественных вещах. Шацкому доставляло удовольствие слушать ее голос, поэтому он подначивал ее говорить без конца. Немного подразнил своим столичным превосходством, когда узнал, что она родилась в Пабьяницах. Моника рассказывала о своей семье, недавно умершем отце, младшем брате, старшей бездетной сестре, застрявшей в каком-то отравляющем семейном союзе, и матери, которая на старости лет хочет вернуться в Пабьяницы. Ее рассказы не имели завершения, им не хватало пуэнты. Шацкий не всегда поспевал за ними. Но это не мешало.

Они прошлись вдоль пруда, где дети бросали кусочки булки равнодушным от переедания уткам, по камешкам перешли искусственный ручей, берущий начало в ржавой металлической трубе – слишком отчетливо видной, – и добрались до небольшого возвышения, увенчанного памятником неопределенного вида. Это была современная скульптура, чуть напоминавшая венский пончик, но без складок и испещренная надписями с любовными признаниями. Шацкий вспомнил, что когда-то и он вырезал тут, рядышком, инициалы: свои и своей «симпатии» из восьмого класса средней школы.

Он оперся о памятник, она села в его углублении. Внизу шумела Лазенковская трасса, с другой стороны от них виднелся Уяздовский замок, а слева возносился – не иначе – костело/замок, где несколько дней назад он стоял на коленях у тела Хенрита Телята.

Разговор стих, но он знал, что если сейчас не поцелует ее, то – несмотря на все последующие объяснения и попытки рационализации – никогда не перестанет об этом жалеть. Он превозмог свой стыд и страх быть высмеянным. Наклонился и неловко поцеловал ее. Губы у нее были более узкие и твердые, чем у Вероники, она меньше открывала рот и вообще не была мастерицей в искусстве целования. Либо стояла неподвижно, либо крутила головой и внезапно впихивала язык ему в рот. Он чуть не рассмеялся. Но вкус у нее был приятный – немного отдающий сигаретами, немного плодом манго, немного арбузом.

Она быстро отодвинулась.

– Прошу меня простить, – сказала она.

– Да?

– Я знаю, что у тебя семья. Знаю, что разобьешь мне сердце. Знаю, что не должна была этого делать, но не удержалась. Прошу прощения.

Он подумал, что она права. Хотел возразить, что это неправда, но не смог. Хотя бы это.

– Пойдем, – сказала она чуть веселее и взяла его за руку. Проводишь меня на остановку.

Они спустились с горки – когда-то она казалась ему очень большой – и пошли по аллее вдоль финских домиков за оградой – доказательства того, что временное есть самое прочное. Вначале они молчали, но внезапно она сильно ущипнула его за бок. Он испугался, что останется след.

– Эй, пан прокурор, мы только что с тобой целовались в романтической обстановке. Наверное, нам не о чем грустить? Мне понравилось, а тебе?

– Было фантастично, – соврал он.

– Скажу больше: мне на самом деле понравилось. Может, я даже могла бы это полюбить, хотя до сих пор мне казалось, что целование – скучный момент перед сексом, – громко рассмеялась она. Это прозвучало искусственно. – Я не должна была так говорить, но раз мы стали почти любовниками, наверное, можно. – Снова смех. – Тебя, кажется, скоро повысят.

– Почему ты так думаешь? – спросил он, имея в виду любовные перспективы.

– ABW сегодня спрашивало меня о тебе. Значит, тебя скоро начнут проверять, раз знают, что мы встречаемся. Ну и дебилы! Несли такой вздор, что я чуть не умерла со смеху. Не знаю, какое это имеет значение для безопасности страны, но…

Он перестал слушать. Возможно ли, что Венцель прав? Не коснулся ли он тайн, которых касаться нельзя? Да нет, ерунда, совпадение. Он пришел в себя и начал усиленно выспрашивать у Моники подробности. Она была удивлена, но рассказала. Через минуту он уже знал, что их двое, довольно молодые – меньше тридцати лет, одеты как агенты ФБР в сериалах. Показали удостоверения. Говорили дельно, вопросы краткие и точные. Некоторые, например, швыряется ли он деньгами и рассказывает ли ей об уголовном мире, показались девушке обоснованными. Другие – о политических взглядах, дурных наклонностях, привычках, уже меньше. Вопреки себе, он нервничал все сильнее. Не мог успокоиться. Раз нашли ее, с еще большей легкостью доберутся до его семьи.

Роман вдруг испарился у него из головы. Они уже выходили из парка – Моника все больше удивлялась его настойчивым вопросам, – когда он вспомнил, что это свидание. Предложил ей взвеситься на старинных весах, стоявших у входа.

Это был аттракцион – один из важнейших в его детстве. Сначала старичок, обслуживающий весы, измерял рост, потом сажал на кресло, с минуту манипулировал разными гирьками, а в конце внезапно дергал за изношенный рычаг и подавал картонный билетик, на котором были выдавлены – только выдавлены, без краски – дата и вес. Смешно, у него хранилось столько этих билетиков, но все куда-то пропали. А может, они сохранились у родителей?

– Что за шутки, – обиделась она. – Чтобы ты убедился, какая я низкая и к тому же тяжелая? И речи быть не может.

Он засмеялся, но ему стало неприятно.

5

Дома у него снова был фантастический секс. Чем чаще он встречался с Моникой и больше мечтал о ней, тем лучше у него получалось с Вероникой. Он не мог понять, почему так происходит.

Он лежал рядом со спящей женой и думал.

Во-первых, следует признать, что Монику расспрашивало не ABW, и выяснить у Венцеля, кто его преследует и почему. Можно проверить и в самом ABW, при случае сделать донос о совершенном преступлении. Но в этом он не был заинтересован, учитывая Веронику. Как всегда, будут утечки информации, а о его романе – пока квазиромане – жена может узнать из прессы.

Во-вторых, не является ли Камиль Сосновский, таинственный труп конца восьмидесятых, о котором пропал всякий след, тем, кого ему не хватает для следствия? Человеком, которого ему велел найти Иеремиаш Врубель? Духом, в которого с таким страхом вглядывался во время терапии Хенрик Теляк? Он не мог понять, что бы это могло значить. Из теории терапии расстановок следовало, что недостающей особой должна была быть женщина, первая и великая любовь Телята, который не смирился с данной утратой и чувствовал себя виновным в ее смерти. Чувство вины и утраты стало причиной, по которой его дочь, идентифицировавшая себя с умершей и одновременно желавшая помочь отцу в его страдании, совершила самоубийство. А сейчас? Трудно даже догадываться о чем-либо, поскольку о Сосновском он знал лишь то, что его убили взломщики. Ничего больше. Мог ли сам Теляк быть убийцей и одним из воров? Крайне сомнительно. Неправдоподобно. Вопросы, вопросы – одни вопросы.

В-третьих, действительно ли он влюбился в эту девушку с маленькой грудью? Пожалуй, нет. А если нет, почему она все время стоит перед его глазами? Почему является в последней мысли при засыпании и в первой во время пробуждения? Он рассмеялся. Текст как из Мнишковны[110], о Господи! Либо дело обстоит так, что всякий роман – подлая эмоциональная графомания, либо он в состоянии переживать его только как щенок. Тут нечему удивляться, раз он недавно по-щенячьи же влюбился в свою нынешнюю жену. Может, пора влюбиться в нее как мужчине? Мелькнула мысль, что он должен протестировать свою новую влюбленность на жене, – но быстро была отвергнута. Мир так велик, а жизнь одна.

Шацкий пошел в туалет перед сном, осторожно забрав мобильник со столика у кровати. С недавних пор он постоянно убирал дома звук, боясь вопроса: «Кто на этот раз?» и своей последующей лжи.

Сообщение было коротким: «Что ты со мной сделал? Через минуту сойду с ума. М.». Он осторожно ответил «Я? Это ты перестань мне подсыпать наркотик в кофе» и вернулся, счастливый, в постель.

Прижался к Веронике и моментально заснул.

Раздел десятый

Среда, 15 июня 2005 года

Японцы построили машину, которая просверлит насквозь земную кору. В Испании арестованы 16 человек, подозреваемых в исламском терроризме. В Голландии сожгли мечеть. «На меня производит впечатление развитие событий в Польше и вокруг нее, а также те аргументы, которые ко мне попадают, – заявил Цимошевич Польскому агентству печати. – Не исключено, что я приму участие в президентских выборах». Его коллегу по правительству Магдалену Щроду, в свою очередь, впечатлили польские учебники, где мама носится по кухне с теркой и готовкой, а папа – милостиво приходящий на обед бизнесмен. Она объявляет феминистский крестовый поход. А Лех Качиньский, еще недавно утверждавший, что сексуальная ориентация не может быть предметом публичных манифестаций, дает согласие на гомофобный крестовый поход Всепольской молодежи – Парад нормальности. «Легия» заканчивает 120-минутный матч в Гродзиско с «Гоцлином» со счетом 1:1 и в позорной концовке проигрывает по пенальти финал Кубка Польши. В Варшаве то ясное небо и жара под 30 градусов, то небо настолько темное, что зажигают фонари, и начинаются внезапные бури. От удара молнии погибла тридцатипятилетняя женщина.

1

Он поморщился, паркуя свой «ситроен» возле аптеки на углу Жеромского и Макушинского на Белянах. Поребрики в этом городе был слишком высоки даже для гидравлической подвески его французского крейсера. Быстро нашел невысокий дом, в котором жил Венцель, и взбежал на третий этаж. Прежде чем нажать звонок на бронированных дверях, вызвавших удивление, зажал большие пальцы в кулаки и устремил взгляд вверх. Если и теперь он не добудет ничего, позволяющего завершить дело Телята, это конец.

Кароль Венцель открыл ему дверь, сразу вдвойне удивив: за дверью была установлена солидная решетка, дополнительно отделявшая квартиру от коридора, а сам Венцель выглядел так, что никто не мог бы заподозрить в нем сотрудника Института национальной памяти. Он скорее напоминал работающего по контракту менеджера в процветающей рекламной фирме. Низенького роста, чуть выше Тома Круза – если вообще выше, но больше ничего нельзя было поставить ему в вину. Босой, одет в шорты и белую рубашку поло, он производил впечатление особы, состоящей исключительно из мускулов.

Не накачанных мускулов культуриста, а сильных мускулов человека, отдающего каждую свободную минуту спорту. Загорелый, гладко выбритый, с черными густыми волосами ежиком. Похоже, в возрасте Шацкого, но прокурор рядом с историком выглядел будто его дядя.

– Вы не спрашиваете, не следил ли кто за мной? – спросил Шацкий ехиднее, чем собирался, думая, что если бы он поднялся на цыпочки, Венцель мог бы пройти у него под мышкой.

– Они знают, где я живу, – коротко ответил Венцель.

Каждая деталь в квартире, казалось, кричала о том, что тут живет холостяк. Она имела площадь не более тридцати метров и когда-то наверняка состояла из комнаты и кухни. Теперь помещения объединили. Два окна выходили на одну и ту же, западную сторону. Между ними на стене нарисовано еще одно окно, за ним – горы. Шацкий не был уверен, но похоже, что это гребень Высоких Татр с перевалами Козьим и Замарлой, видимый со стороны Гонсеницового става. Давно он не встречал такого вида. Жизнь идет, а у него все одно и то же: работа – жена, жена – работа, ребенок – жена – работа. Но это изменится. Уже меняется.

Одну из стен помещения целиком занимал книжный шкаф с книгами и папками. Только он и свидетельствовал о профессии хозяина.

Остальное – письменный стол, соединенный с раскладной кушеткой, телевизор, компьютер с wi-fi, динамики в каждом углу, плакаты всех серий «Звездных войн» на стенах и шикарный экспресс высокого давления на почетном месте в кухне – игрушки взрослого мальчика, живущего самостоятельной жизнью.

– Хочешь кофе? – спросил Венцель, указав на экспресс.

Шацкий поддакнул. Он подумал, что хозяин мог бы для приличия предложить ему перейти на ты, ведь они были плюс-минус ровесниками и работали в той же сфере. Пока тот крутился у экспресса, прокурор решал, рассказать историку вначале о деле или предупредить, что его уже нашли. Выбрал первое.

Он подробно рассказал Венцелю о ходе терапии и описал потенциальных убийц: Рудского, Ярчик, Каима и Квятковскую, передал содержание разговора с Врубелем, который посоветовал ему искать отсутствующую особу. Рассказал о счастливых номерах Телята, газетах и об удивительном убийстве Камиля Сосновского, след которого затерялся в полицейских архивах. Наконец, о разговоре с капитаном Мамцажем и о картотеке, вычищенной департаментом «D», о котором Подольский не желал говорить.

Венцель некоторое время молчал, а потом громко рассмеялся.

– С моей точки зрения, ты все уже знаешь, – сказал он. – Нужно только соединить факты.

– Умоляю, давай без загадок.

– Прежде всего, Камиль Сосновский, лежащий в ванне с перерезанным горлом, связанными вместе руками и ногами. Ты наверняка знаешь, кого связывали подобным образом в восьмидесятые годы, но чуть раньше. Все знают.

– О боже.

– Близко…

– Ксендз Ежи[111].

– Вот именно.

– Ты хочешь сказать, что Сосновского убила эсбеция? Для чего?

Венцель пожал плечами.

– Либо для того, чтобы обуздать его стариков, либо по ошибке. Такие вещи случались. Я расскажу коротко, кому ты наступил на мозоль, чтобы понимал, о чем речь. Ты, наверное, более-менее знаешь сферу их действий: Департамент III занимается оппозицией, Департамент IV – костелом и слежкой за фигурантами, организацией персональных источников информации, а также ведет центральную картотеку, систему досье и так далее.

Шацкий подтвердил.

– Люди думают, что это была милицейская бюрократия, и что все эсбеки, вроде поручика в фильме «Контролируемые разговоры», которого играет Ковалевский, – бестолковые служаки, собиравшие ненужную информацию. К слову сказать: терпеть не могу фильмы Бареи. Хенциньского за эти «разговоры» тоже не люблю.

– Почему?

– Потому что это ложь, играющая на руку этим сукиным сынам, да еще как! Постоянно играющая им на руку. Ложь, благодаря которой людям вбили в голову, что ПНР – удивительная страна, где, может, и нелегко жилось, но всем было весело.

– А разве это отчасти не так? – Шацкому нравились фильмы Бареи.

Историк вздохнул и посмотрел на него так, будто собирался выставить вон.

– Спроси у Камиля Сосновского. Ты действительно думаешь, что это была единственная жертва? Почему никто, мать их так, не желает понять, чем была ПНР? Тоталитарной системой, основанной на репрессиях и угнетении граждан любыми средствами, где слово имела, в первую очередь – как бы патетически это не звучало, служба террора, то есть вездесущая, следящая почти за всеми и в любую минуту готовая отреагировать служба… Курва! – Венцель явно разозлился. – Неужели ты не понимаешь, что они все время хотят, чтобы ты поверил в «Мишку» и «Брюнета вечерней порой»? Ничего удивительного. В них нет ничего о тюрьмах, несчастных случаях и исчезновении людей. Нет III Отдела, шантажа и своры предателей. Нет департамента «D».

– Прошу прощения, – укорил его Шацкий. – В восемьдесят девятом году мне было девятнадцать лет.

– А мне восемнадцать, и что с того? Это освобождает от знания истории? Позволяет свести детство и жизнь стариков к «последней сосисочке»? Поздравляю! Может, купишь полкило берлинок и положишь на могилу Куроню? Пусть посмеется.

– Простите великодушно, – процедил Шацкий, – но я не работаю в ИНП. Не узнаю ежедневно о преступлениях эсбеков. А если прихожу кое-что узнать, вместо того чтобы поделиться информацией, мне устраивают выволочку. Если хочешь, чтобы я ушел, скажи прямо. Не хочешь – расскажи, что знаешь. Остальное побоку.

Венцель наморщил лоб и взъерошил волосы.

– «D» значит дезинформация и дезинтеграция. Это была самая закамуфлированная структура в МВД. Они так говорили о себе: «конспирация в конспирации». Она существовала как в центре, так и в воеводствах в виде секций «D». Ее люди занимались грязной работой. Их деятельность основывалась на распространении сплетен, натравливании на оппозицию, очернении. Шантаж, похищения, побои, а также убийства. Я знаю, ты об этом не слышал, но их существование вполне логично. Неужели ты веришь в аппарат террора, чья деятельность ограничивается доносами и признаниями собственных сотрудников? Вот именно.

Теодор Шацкий никогда об этом не задумывался. Даже не слышал, чтобы кто-нибудь так рассуждал. Но он должен был признать, что все звучало правдоподобно. Он спросил, чего могли требовать от молодого студента эсбековские киллеры, которых наверняка привлекали в случае необходимости.

– Я уже говорил: либо старики, либо ошибка. Чем занимались его родители?

– Тоже странно, – пробормотал Шацкий. – Но я не имею понятия. Интеллигентный дом, они могли быть юристами или врачами. Мне еще не удалось их найти, пропали. Есть разные фантастические предположения, но, вероятнее всего, они забрали младшую дочь и уехали за границу. Это лучшее, что можно было сделать в подобной ситуации.

– Наверное. Во всяком случае, тебе следует знать, что дебилы на красных не работали. Открытое покушение, как в случае ксендза Попелушки, означало громкий скандал, судебный процесс и бурю на Западе. А если у кого-нибудь внезапно погибала мать во время грабежа – так случилось с Анелей Песевичовой, – что ж, несчастья ходят парами. У кого-то ребенок потерялся или попал под машину, у кого-то жена сгорела во время пожара квартиры. Несчастный случай. Но те, кому было адресовано послание, наверняка его понимали. Знаешь, в какой день убили мать Песевича?

– Ну?

– Двадцать второго июля[112]. Думаешь, случайно? Некоторые характерные черты этих убийств – способ связывания, важная дата – были как бы автографом красных убийц. Когда убили твоего Сосновского?

– Семнадцатого сентября[113].

– Вот видишь. Какие еще вопросы?

У Шацкого пересохло во рту. Он попросил стакан воды.

– Ты два раза повторил, что это случайность. Так действительно бывает?

– Да. К сожалению. Запомни, офицеры не ходили «на работу». Иногда через посредников нанимали обычных уголовников, чтобы не пачкать рук. А бандит есть бандит. То ли неправильно прочитал адрес, то ли квартиру перепутал, а то и офицеры не разобрались в деле и отправили не туда, куда нужно. У нас документированы такие случаи. Тем более потрясающе, что те, кто с ними сражался, а также их семьи, знали, чем рискуют. А эти не имели с ними ничего общего и жили себе спокойно. Но это также означает, что в тоталитарные времена никто не может жить спокойно. И что отказ от борьбы, попытка спрятать голову в песок никого не оправдает и не способна защитить.

Теодор Шацкий собирал в мыслях полученную информацию. Можно принять, что Сосновского убили эсбеки. Возможно, в связи с деятельностью родителей, о которой он не имел понятия. Дата его убийства была счастливой для Телята. Почему? Он замешан в этом убийстве? А может, эта смерть была ему выгодна? Прокурор спросил Венцеля.

– А где этот Теляк работал?

– Был директором полиграфической фирмы со звучным названием «Польграфэкс». Дела у него шли неплохо. Мы узнали, что он отложил кругленькую сумму и застрахован еще почти на столько же.

Венцель начал смеяться.

– А ты знаешь, кто собственник «Польграфэкса»? Шацкий не знал.

– Польские предприятия азартных игр. Они известны тем, что имеют почти монопольное право на организацию казино в Польше. А также тем, что ни один прокурор или налоговый инспектор не в состоянии влезть им в жопу. А еще тем, что там полным-полно функционеров. Если ты задумывался, был ли Теляк замешан в спецслужбы ПНР, перестань сомневаться. Наверняка был. Вопрос, замешан ли он в убийстве мальчика. И не из-за этого ли его впоследствии убили. Но тут я тебе не помогу. Могу попытаться проверить, был ли Теляк офицером СБ в восьмидесятые, но если он работал в «D», все наверняка вычищено.

– Уничтожено?

– Шутишь? Такие вещи не уничтожают. Документы лежат в сейфе какой-нибудь виллы в Константине[114].

Шацкий попросил разрешения закурить. Можно было только снаружи. Он вышел на узкий балкончик. Духота и полное безветрие, все казалось липким. Небо затягивали фиолетовые тучи, и он надеялся, что в конце концов разразится серьезная буря. Все с тоской ожидали этого. Шацкий почувствовал спокойствие. С каждой мыслью очередной элемент становился на свое место, в кубике Рубика два цвета уже сложены. Правда, много соединительных частей – лишь его предположения, а не улики, не говоря о доказательствах, но он чувствовал, что это дело не превратится в очередной NN на полке. Вспомнил, что ему нужно поговорить с Венцелем о чем-то еще.

– Обо мне расспрашивали, – сказал он, вернувшись на кушетку.

Венцель причмокнул.

– Это легко предвидеть. Я думаю, ты находился под наблюдением с того момента, когда они узнали, что ты будешь вести следствие. Теперь они хотят приблизиться, чтобы в случае чего мгновенно отреагировать.

– Много ли им известно?

– Лучше предположить, что все. Даже если ошибешься, то не слишком.

Шацкий покивал. Боже правый, он все еще не мог поверить, что это происходит на самом деле.

– А кто «они»? – спросил он.

– Хороший вопрос. Я много о них знаю, но все равно недостаточно. Ты читал «Досье Одессы» Форсайта[115]?

Он кивнул.

– Стало быть, знаешь, что «Одесса» – общество бывших членов СС, создавших после войны тайную организацию, чтобы поддерживать прежних товарищей по оружию. Деньги. Должности, бизнес, помощь скрывающимся, ложные следы, левые бумаги, новая внешность, иногда ликвидация тех, кто о многом догадывался. Или тех, кто чересчур стремился к раскрытию правды. И хотя я знаю, что аналогия здесь весьма далекая, у нас тоже есть своя – назовем ее «Одесба», функционирующая, вероятно, даже лучше, чем «Одесса». Нашим офицерам не пришлось удирать в Аргентину, на них никогда по-настоящему не охотились, а робкие попытки следствия пресекались в зародыше. Даже заказчиков убийства Попелушко не удалось посадить, не говоря о сотнях – кто знает, может, и тысячах, – менее громких дел. Подумать только: прекрасно организованная сеть, масса информации с крючками почти на каждого, доставаемые в нужный момент дела, большие деньги – как из прошлого, так и наезды на госимущество, и успешно проводимый уже шестнадцать лет бизнес. Знаешь, как называется такая организация?

– Мафия.

– Совершенно верно. Пожалуй, единственная мафия, которую можно сравнить с лучшими итальянскими образцами. Именно это – «они». Так что если ты хочешь до них добраться, сразу откажись от этой мысли. Утром ты об этом подумаешь, а вечером будешь плакать возле трупа своей дочери. Но поскольку без этого ты не сможешь раскрыть свое дело, отложи его на полку. Жизнь дороже.

– А ты?

– Я один из тех, кто занимается эсбековскими преступлениями. По правде говоря, окружение считает меня безумцем и трахнутым эсбекодавом. Никто не поддерживает, мои исследования игнорируются. Меня это не удивляет. ИНП – организация номер один в списке подвергнутых инфильтрации «Одесбы». Даже в большей степени, чем – при всем моем уважении – прокурорский надзор. Конечно, они знают обо всем, что я делаю, но считают меня неопасным. Кроме того, я смертельно болен, хотя по мне и незаметно: еще два года жизни, не больше. Я много знаю, но отдаю себе отчет в том, что при моей жизни это не будет опубликовано. Может, когда-нибудь потом, когда все они вымрут, какой-нибудь историк использует то, что я собрал.

– Ты преувеличиваешь, – сказал Шацкий. – Тут не Сицилия. Наверное, речь идет о нескольких типах, которые арендуют под чьим-то прикрытием бюро в Варшаве и там забавляются игрой в великих и страшных эсбеков, потому что утащили из картотеки несколько досье. Я буду делать свое дело.

Венцель криво улыбнулся.

– Преувеличиваю? Поправь меня, если я ошибаюсь: не взорвалась ли в восемьдесят девятом году некая бомба «K», в результате чего внезапно испарились все гребаные красные аппаратчики, солдафоны на советских поводках, эсбеки, персональные источники информации, секретные сотрудники и вообще вся тоталитарная голота? Вот что я тебе скажу: тебя подкупят либо запугают. Может, уже сегодня, как только узнают, что ты со мной разговаривал. Так, на всякий случай.

– Ты меня не знаешь.

– Я знаю тех, кто был до тебя. Таких же непоколебимых. Все говорили, что я их не знаю. С той поры я ничего не слышал ни о них, ни о делах, которые они вели. Я не имею к ним претензий. Просто жизнь такова, что когда лично у тебя есть возможность много получить либо много потерять, ты можешь изменить свое мнение.

2

На работе он начал с того, что договорился о встрече на следующий день с доктором Иеремиашем Врубелем. В голове появилась безумная мысль организовать следственный эксперимент, но чтобы его провести, нужно уточнить подробности с доктором. Забавно, но Врубель, так раздражавший его высокомерием и солеными шутками во время разговора, остался в его памяти симпатичным и достойным доверия человеком. Он охотно встретился бы с ним снова.

Потом он позвонил Кузнецову. Полицейский в виде исключения снял трубку, как всегда без восторга.

– Теоретически чуть-чуть, практически такой большой ноль, что в него можно было бы вложить все бабки, прокрученные командой Пискорского, в десятизлотовых купюрах, – ответил он на вопрос о прогрессе в расследовании прошлого Телята. – Мы нашли его коллег по лицею, которые помнят лишь, что такой был. Нашли коллег по университету, сообщивших ровно то же самое. Нашли коллег из Варшавского графического предприятия, куда Теляк попал после учебы. Большинство вообще его не помнит, только один мастер сказал, что он быстро учился и интересовался новыми технологиями. В то время это означало струйные принтеры, если я не ошибаюсь, впрочем, понятия не имею.

– Оставь в покое Телята, – сказал Шацкий после минутного колебания. – Мы ничего там не найдем. Похоже, мы роемся в прошлом не тех людей.

– Прекрасно, – Олег не скрывал огорчения. – Но если ты хочешь, чтобы мы искали теперь коллег по лицею еще кого-нибудь, найди себе другую районную комендатуру или обратись за помощью в KSP.

– Не сердись. Это мелочи. И, возможно, последние следственные действия в этом деле. Послушай, – понизил голос Шацкий и огляделся, нет ли кого в кабинете; ему вспомнились рассказы Подольского и Венцеля. – А впрочем, это не телефонный разговор. Нам нужно поговорить с глазу на глаз.

– О’кей, я и так собирался выйти на минутку, могу зайти на Кручую.

– Нет, это нехорошо. Давай встретимся на лестнице перед Министерством сельского хозяйства. Через четверть часа.

Кузнецов театрально вздохнул, уныло прошептал «хорошо» и положил трубку.

Шацкий потратил четверть часа, чтобы записать то, что услышал от Венцеля, и предаться собственным гипотезам.

Он задумался, чего конкретно хочет от Кузнецова и что, собственно, собирается ему предложить. Может, он рассуждает как параноик? Похоже на то. Конечно, он расскажет ему все, и вместе они обсудят, как действовать дальше. Они всегда так делали. Шацкий вырвал страничку из записной книжки и разделил ее на две части: на одной написал фамилии лиц, фигурирующих в деле, на другой – условно – людей, имеющих связь с убийством 1987 года. Можно ли их как-нибудь соединить? Или, исключая, возможно, Теляка, существуют какие-то связывающие их звенья? Теперь он был убежден, что звенья есть, по крайней мере одно. Но не исключал варианта, что это ложный след. Или что особа, связывающая обе истории, не будет той, о которой он думает. К счастью, у него была идея, как это проверить.

Традиционно, когда он уже стоял в дверях, зазвонил телефон.

– Это пан прокурор Теодор Шацкий? – проговорил мягкий старческий голос. Прокурор не узнал его.

– Я слушаю. Кто говорит?

– Я старый знакомый Хенрита Телята, мы когда-то работали вместе в одной фирме. Думаю, нам следует побеседовать. Через полчаса я буду ждать вас в итальянском ресторанчике на Журавьей – в том, что между Кручей и Братской. Надеюсь, вы еще не ели, и с удовольствием приглашаю вас на обед.

Венцель был прав. Уже сегодня.

3

Он заказал воду и стал ждать. Ему хотелось кофе, но он выпил уже две чашки, а в этот день давление – и атмосферное, и собственное – безумствовало. Он и так не отказался бы от маленького эспрессо после еды, дополнительный кофе теперь был бы глупостью.

Он знал об этом, но все равно страдал. Забавно, как мелкие привычки становятся навязчивыми идеями.

Прокурор Теодор Шацкий пришел пунктуально. В костюме цвета разбавленного серебра, спину держал прямо, был уверен в себе. Не раздумывая и не осматривая зал, подошел к его столику и сел напротив. Руки не подал. Из него получился бы хороший офицер. Прокурор хранил молчание, он тоже молчал. Наконец, решился начать, у него не было столько времени, чтобы до вечера играть в «волки и овцы».

– Не знаю, знакомы ли вы с этим местом, но вместо того чтобы ждать здесь официанта, лучше сразу пойти к повару. Можно посмотреть, как он готовит, поговорить, выбрать. И, прежде всего, самому составить салат.

Шацкий кивнул. Оба встали. Он – очередная привычка, ставшая навязчивой идеей, – взял рукколу с моццареллой, прокурор выбрал артишоки на гриле и баклажаны, римский салат, немного сушеных помидоров. В качестве главного блюда – все так же молча – они выбрали: один тортеллини с рикоттой и грибами, другой – канеллони со шпинатом, в соусе с горгонцолой. Пожалуй, только в Краковской аллее были пасты лучше, чем здесь.

– Вы попытаетесь меня подкупить или запугать? – спросил Шацкий, когда они вернулись за столик.

Очко в его пользу. Если он молчал так долго, раздумывая, с чего начать разговор, игра стоила свеч. Он не ожидал такого начала. Теперь ему придется отступить, а это сразу ставило его в худшее положение. Руккола показалась более горькой, чем обычно.

– Я вижу, вы любите одеваться изящно, – сказал он, показав на костюм.

– Я бы предпочел слово «элегантно».

Он усмехнулся.

– Элегантность начинается с десяти тысяч. У вас – изящно.

– Значит, взятка. По правде говоря, с некоторого времени меня интересует, сколько вы предложите. Поэтому прошу избавить меня от вступлений и просто назвать сумму. Будем знать, на чем мы стоим, прежде чем принесут макароны.

Еще очко. Или он со мной играет, или действительно речь идет о деньгах. Неужели все так просто? Он уже столько знал о прокуроре Шацком, что забыл: тот – плохо оплачиваемый государственный служащий, охочий до денег, как все остальные. Он почувствовал себя разочарованным, но дело и вправду можно решить до макарон.

Он взглянул на сидевшего в нескольких столиках от него мужчину. Тот кивнул, давая понять, что у прокурора нет подслушивающего устройства и никакой техники для записи.

– Двести тысяч. За пятьдесят вы поедете с семьей в кругосветное путешествие. Разве что предпочтете поехать с любовницей, хотя не знаю, как развивается ваш роман после вчерашнего нежного поцелуя. На остальные купите дочке маленькую квартирку, чтобы та ее ждала и увеличивала стоимость.

Шацкий вытер губы салфеткой.

– А вы из этой суммы вычтете свой гонорар за управление инвестициями? – пошутил он. – Или ваш подарок будет сопровождаться условиями, как я могу потратить эти деньги?

Третье очко. Он слишком много сказал и получил за это по лапам. Самое время взять разговор под контроль.

– Двести тысяч, и, конечно, мы поможем вам документировать этот доход. Предложение серьезное, поэтому попрошу оставить шуточки.

– Я дам вам ответ через неделю в четверг. Ошибка.

– Нет, вы мне дадите ответ сейчас. Это не разговор о делах, а предложение гигантской взятки. Вам нужно принять решение без консультации с друзьями, женой, любовницей, родителями или кем там еще. У вас есть время – скажем так, до окончания нашего прощального эспрессо.

Шацкий кивнул. Официант принес пасты, и они занялись едой. Заказали еще по стакану воды: несмотря на климат-контроль, рубашки прилипали к спинам. Небо было черным, где-то вдали гремело и сверкало, но еще не упало ни капли дождя.

– А если нет? – спросил Шацкий.

– Мне будет жаль. Прежде всего, потому что вы великолепный прокурор и, вероятно, очень симпатичный человек, но случайно прикоснулись к миру, которого касаться не следует. Думаю, деньги вам пригодились бы и облегчили жизнь. Впрочем, посмотрим правде в глаза – это дело и так попадет на полку.

– В таком случае, почему бы вам просто не дождаться его конца?

– Осторожно говоря, моим приоритетом является спокойствие – собственное и моих друзей. Мы не чувствуем, что нам угрожают, прошу себе не льстить. Но мы боимся, что если вы нечаянно чего-то намешаете, это обойдется нам гораздо дороже: потребуется больше усилий, больше денег и действий, на которые – вопреки распространенному мнению – мы смотрим только как на неизбежное зло.

– То есть все же угроза. Что за фигня?

– Я отдаю себе в этом отчет лучше, чем вы себе представляете, прошу поверить. И слишком вас уважаю, чтобы рассказывать, что мы можем, что знаем о вашей семье, друзьях, знакомых, коллегах по работе, свидетелях, подозреваемых и так далее. Я бы только хотел, чтобы у вас не возникло ошибочного представления о нашей слабости. Поскольку, руководствуясь этим представлением, вы могли бы сделать что-нибудь такое, чего нельзя вернуть назад и о чем не договориться за столиком в симпатичном кафе.

Теодор Шацкий не отвечал, давая ему закончить фразу, затем спросил:

– А вы не боитесь, что я записываю разговор?

Он чуть не выплюнул на тарелку кусочек пышного пирожка. Всего ожидал, но не такого щенячьего жеста, как в шпионском фильме, снимаемом любителями в школьном кружке. Он почувствовал себя стесненным необходимостью дать ответ.

– Я знаю, что вы не записываете. Это очевидно. Вопрос в том, не записываю ли я наш разговор. Не смонтирует ли его потом ваш коллега из Криминалистической лаборатории KSP так идеально, что другой коллега, который займется его анализом по поручению окружной прокуратуры, не признает, что это монтаж. А ваши коллеги с Краковского предместья будут ломать голову, как вы могли оказаться таким наглецом, что пытались получить от нас полумиллионную взятку.

– Это блеф.

– В таком случае давайте проверим.

– Еще один блеф.

Он вздохнул и отодвинул пустую тарелку. Соус был так хорош, что ему захотелось вытереть пальцами тарелку. Поэзия. Он задумался, не пора ли перейти к демонстрации силы. Подошел официант, у которого он заказал две маленьких черных и порцию тирамису. Шацкий отказался от десерта. Очередная ошибка; так он показал, что боится. Нужно еще немножко придавить его – и делу конец.

Шацкий огляделся. Несмотря на обеденную пору, в ресторане было довольно пусто, большинство посетителей занимали места снаружи, отсюда почти невидимые. В их части зала было еще двое деловых людей в дорогих, но безвкусных костюмах, разговаривающих о чем-то, что мелькало на экране ноутбука. Парочка тридцатилетних туристов за пиццей, вероятно, иностранцев; когда те повышали голос, он различал английские фразы. Одинокий клиент в льняной рубашке, поглощенный чтением газеты.

Официант принес кофе. Он досыпал в чашечку две чайные ложки тростникового сахара и тщательно размешал. Получилась жидкость с консистенцией «коровки», забытой в автомобиле в жаркий день. Он сделал маленький глоток.

– Блеф, вы говорите… Послушайте меня. Я бы мог сейчас вынуть оружие, которое у меня при себе, и застрелить вас. Так просто. Было бы немного шума, замешательство, пресса, громкое следствие. Говорили бы, дескать, мафия, сведение счетов, что вы наступили кому-то на мозоль. Выяснилось бы, что вы не такой кристально чистый, как все думали. Появилась бы странная запись. В конце концов, наверху пришли бы к выводу, что лучше в этом деле не ковыряться. Конечно, я никогда бы ничего подобного не сделал – это глупость. Но теоретически мог бы.

Шацкий одним глотком выпил кофе, снял салфетку с коленей, сложил ее и положил на край стола.

– Это самый идиотский блеф, который я слышал в своей жизни, – сказал он. – Мне искренне жаль, что вы настолько спятили. Если что, охотно помогу найти вам специалиста: последнее время я часто общаюсь с психологами. Во всяком случае, мне пора. Спасибо за обед, надеюсь, мы больше не встретимся.

Теодор Шацкий отодвинул стул.

Он вынул из кобуры под мышкой небольшой пистолет, снабженный фабричным глушителем, и приставил его к сердцу прокурора.

– Сидеть, – шепнул.

Шацкий побледнел, но продолжал держать фасон. Медленно придвинул стул к столику.

– Не знаю, насколько вы безумны, – сказал он спокойно. – Но все же не настолько, чтобы убрать меня при свидетелях.

– А что, – спросил тот, мягко улыбаясь, – если тут нет свидетелей? Что, если вокруг только мои люди?

Как по команде, парочка иностранцев, клиент в льняной рубашке и два бизнесмена подняли головы и весело помахали Шацкому. Прокурор посмотрел в сторону бара. Официант помахал, как и все.

Он снял предохранитель и крепко прижал пистолет к груди прокурора. Знал, что на белой рубашке останется след и запах дыма. И хорошо, пусть запомнит.

– У вас еще есть вопросы? Вы не хотите снова сказать, что я блефую? Или определить, насколько я спятил?

– Нет, – ответил Шацкий.

– Великолепно, – сказал он, спрятал пистолет в кобуру и встал из-за столика. – Я не жду от вас деклараций. Знаю, что это было бы для вас унизительно. Но верю, что это наша последняя беседа.

Он вышел, дав знак мужчине в льняной рубашке заплатить по счету. Когда он шел к автомобилю, поднялся сильный ветер, и на задымленный город упали первые крупные капли, предвещающие ливень. Где-то близко ударила молния.

4

Он был мокрым от пота и дождя, когда стоял на коленях в туалете районной прокуратуры Варшава-Центр. Его тошнило. Он не мог сдержаться. Уже вернул кофе, канеллони и артишоки на гриле, и завтрак; из горла текла щиплющая желчь, а он все не мог избавиться от судорог. У него кружилась голова, мелькали темные пятнышки перед глазами. Наконец удалось набрать воздуха, спустить воду и сесть на полу туалета. Он оперся лбом о холодную глазурь и попытался дышать медленнее. Была отвратительная отрыжка, но на этот раз удалось остановить опустошение желудка. Он снял заблеванный галстук и бросил его в корзину у раковины. Еще несколько вдохов. Встал, потом на ватных ногах вернулся в кабинет и запер двери на ключ. Ему нужно подумать.

Поднял трубку, чтобы позвонить Олегу, но снова положил ее, не набрав номер. Во-первых, об этом нельзя никому рассказывать. Никому. Не было никакого разговора в итальянском ресторанчике, не было «Одесбы», никто никогда не вытирал конец дула о его рубашку, на которой все еще виден слабый коричневый след. Он придумает, как добраться до жопы этих сукиных сынов, когда-нибудь разнесет их в пыль, но сейчас никому ни слова. Каждый, кто вступал с ним в контакт, находится в опасности. С тем, кто хоть что-нибудь узнает, может произойти несчастный случай. Одно лишнее слово может означать, что его близкие будут находиться в опасности всякий раз, когда выйдут на переход по зеленому сигналу светофора. Вероника, Хелька, а также Моника. Вот именно, Моника! Нужно побыстрее завершить этот постыдный роман, чтобы лишить их орудия шантажа.

Он позвонил ей. Сказал, что хотел бы встретиться на минутку. При этом – самым официальным тоном. Она засмеялась, ответив, что чувствует себя, как обвиняемая в человекоубийстве. Он не поддержал шутку. Оказалось, что ее нет в городе, она сидит дома, пишет текст и никуда не двинется, пока не закончит.

– Могу заехать к тебе на кофе, – предложил он, сам себе не веря. Из всех возможных способов разрыва их знакомства этот – визит на кофе – был наихудшим.

Конечно, она была в восторге. А как иначе? Он спросил адрес и не мог удержаться от смеха, услышав название улицы.

– Над чем ты смеешься?

– Андерсена? Сразу видно, что ты не из Варшавы.

– А что?

– Ты ведь сказала, что живешь на Жолибоже.

– Ну, хорошо, если хочешь, пусть будет на Белянах.

– Белянах? Девушка, Андерсена – это провинция, блоковая Хомичувка.

– Административно она входит в гмину Беляны. И я должна тебе сказать, что ты не очень мил со мной.

– А если я привезу пончики к кофе?

– Может, и прощу. Я подумаю.

Уже было почти шесть. Он стоял в пробке на Банковой площади и слушал радио. Дворники работали вовсю, молнии попадали в самый центр города; казалось, что каждая вторая бьет в антенну «ситроена». На пассажирском сиденье лежал сверток с пирожными. Недавно его стошнило, а теперь казалось, что он мог бы съесть их все и закусить рулькой. Рядом со свертком лежал купленный по дороге мятный эликсир для полоскания рта, и он им воспользовался, становясь на паркинг, чтобы отбить вкус тошноты. Прополоскал рот еще раз, открыл дверцу и выплюнул жидкость на мокрый асфальт. Люди на остановке посмотрели на него с изумлением.

Шесть. Он усилил звук и переключился с «Антирадио» на «Зетку», чтобы послушать новости.

– Начнем с трагедии в Варшаве, – радостно сообщил диктор, а Шацкий подумал, что «Зетка» платит более низкие налоги, приглашая на работу умственно отсталых. – В центре города, в окружении высоких домов и деревьев, молния убила женщину, шедшую забирать из садика семилетнюю дочку. Наш репортер с Праги-Север сообщает…

Теодор Шацкий почувствовал, что перестает существовать. Он превратился в слух, отчаяние и надежду, что это не она. Съехал в «карман» для автобусов и выключил мотор.

– Грохот был ужасный. В жизни не слышал ничего подобного, – рассказывал взволнованный старик. – Мы стояли с женой у окна и глядели на молнии, оба это любим. Видели эту женщину, как она бежала, перепрыгивая от дерева к дереву, чтобы меньше промокнуть, хоть и так вся была мокрая.

Он представил себе эту сцену. Увидел Веронику в джинсах, японках, мокрой рубашке, прилипшей к телу, с потемневшими от воды волосами, каплями на очках.

– Внезапно блеснуло и загремело одновременно. Я подумал, что мне конец, весь двор затрясся, я был ослеплен, а она, кажется, и не вскрикнула. Когда ко мне вернулось зрение, я увидел, что она лежит.

Репортер: – Это был пан Владислав, житель улицы Шимановского. «Скорая» приехала мгновенно, но, увы, реанимация не спасла женщину. Ее дочь находится под опекой полицейских психологов. С варшавской Праги для радио «Зет» – Марек Карташевский.

Диктор: – К этому мы еще вернемся в нашем выпуске новостей в девятнадцать часов, гостем радио «Зет» будет профессор варшавской Политехники, специалист по атмосферным разрядам. Спикер сейма Влодзимеж Цимошевич заявил сегодня на пресс-конференции…

Шацкий не слушал. В пятый раз он набирал номер Вероники, и в пятый раз подключалась почта. В полубессознательном состоянии он соединился со справочным, узнал номер садика Хельки на Шимановского и позвонил. Занято. Он набирал по очереди оба номера. Первый не отвечал, другой был занят. Он уже собирался звонить Олегу, когда услышал сигнал ожидания. Не понял, какой номер.

– Детский сад, слушаю.

– Добрый день, Теодор Шацкий, моя дочь ходит к вам в IV группу. Я хотел бы узнать, забрала ли ее моя жена.

Он был уверен, что женщина скажет: «Как, вы ничего не знаете?» Уже почти слышал эти слова, и ему хотелось положить трубку, чтобы отсрочить момент, когда станет ясно, что жена лежит мертвой на асфальте пражского двора, он стал вдовцом, а его любимейшая в мире дочь – сироткой.

Представил себе, как он живет один с Хелей и возвращается в пустую квартиру. Неужели чем-то подобным продолжал угрожать таинственный эсбек? Захотела бы Моника с ним теперь встречаться? Полюбила бы ее Хеля? Он был в бешенстве на самого себя за идиотские мысли.

– Минуточку, сейчас проверю, – сказала сотрудница садика и отложила трубку.

Он подумал, что, вероятно, она пошла за полицейским. Сама побоялась ему сказать.

Кто-то поднял трубку.

– Привет, Тео, – услышал он мужской голос, и ему захотелось завыть. Слезы заструились по лицу. – Конрад Хойнацкий, теперь Прага-Север, а когда-то KSP. Год назад мы работали вместе по делу о сборщике металлолома, помнишь?

– Курва, ты скажи мне прямо, – прохрипел он.

– Что я должен тебе сказать?

– Правду, курва, а что… – он зарыдал в трубку. Не смог выдавить из себя ни слова больше. Хотел, наконец, это услышать.

– Боже, Teo, что с тобой? Погоди, я дам тебе жену.

Жену? Чью жену? О чем он говорит? Он услышал какой-то шопот за трубкой.

– Пан Шацкий? – тот же самый женский голос, что и раньше. – Хели уже нет, мама забрала ее полчаса назад.

Он ничего из этого не понял.

– А молния? – спросил он, продолжая плакать.

– Ах да, страшная история. Конрад мне рассказал. Боже милостивый! Как подумаешь, что это могло случиться в нашем садике и что могло убить маму нашего ребенка, плакать мне хочется. Такая трагедия. Но я еще дам вам Конрада.

Шацкий отключился. Не хотелось разговаривать со старым знакомым, который появился в наихудшее время в наихудшем месте. Он положил голову на руль и заплакал что было сил, теперь от облегчения. Зазвонил телефон.

– Ну, привет, и что ты так ко мне ломишься? Что-нибудь случилось? Мы были в магазине, я не слышала звонка.

Он глубоко вздохнул. Было желание во всем ей признаться, но вместо этого он солгал.

– Знаешь, мне иногда приходится заниматься делами, о которых я даже тебе не могу рассказать.

– Такая работа. Меня тоже выгнали бы за рассказы о некоторых процессах.

– К сожалению, я должен сегодня задержаться допоздна и не очень могу тебе это объяснить.

– До какого поздна?

– Не знаю. Я буду в KSP. Пришлю СМС, как только смогу.

– Ну, что делать, Хелька расстроится. Не забудь только съесть что-нибудь нормальное, не питайся одной колой с батончиками. Барабан у тебя вырастет, а я не люблю мужчин с брюшком. О’кей?

Он торжественно пообещал съесть салат, сказал, что любит ее и в выходные постарается вознаградить Хелю. Затем включил мотор и влился в струю автомобилей, едущих на Жолибож.

Блочный дом на Хомичувке был большой и некрасивый – как все дома в окрестностях, но квартира вполне приличная, хоть и низкая. И удивительно крупная для одного жильца. Пожалуй, метров на шестьдесят. Он держал в руке стакан белого вина со льдом и позволил себя сопровождать. Загруженный книгами большой салон с допотопным телевизором и внушительной мягкой кушеткой в главной роли; в двух меньших комнатах Моника устроила спальню и гардеробо-кладовку. Было видно, что это съемная квартира, вся мебель на кухне. Шкафы и полки, казалось, кричали: «Привет, мы изготовлены в 1970-е годы, когда еще не было ИКЕА». Прихожая обшита – как иначе? – сосновыми панелями.

И повсюду снимки. Приклеенные, приколотые кнопками, висящие в рамках. Открытки, путевые фотографии, снимки мероприятий, из газет. Большинство, однако, частные. Моника – ребенок с надувным слоном, Моника на верблюде, Моника, спящая на полу с чьими-то (своими?) трусиками на голове, Моника на лыжах, Моника на море, Моника, голышом читающая книгу на траве. Был также снимок, который она ему прислала – в белом платье на берегу моря. Он видел, какая она молодая и свежая, и ощутил себя ужасно старым. Вроде дяди, пришедшего в гости к племяннице. Чем он тут занимается?

Раньше, еще в машине, он снял пиджак, расстегнул рубашку и подвернул рукава. Однако рядом с Моникой – босой, в джинсовых шортах и рубашке с репродукцией «Полуночников» Хоппера[116] – выглядел как государственный служащий. Он улыбнулся этой мысли. Он ведь и был государственным служащим, на кого же еще ему быть похожим?

– Я подумала, не убрать ли мне половину снимков, когда узнала, что ты придешь. Даже начала, но успокоилась и отправилась за покупками. Хочешь макарон со шпинатом?

– Зачем?

– В конце концов, сейчас обеденная пора, и стоит что-нибудь поесть перед кофе.

Она была ужасно скованной. Не смотрела ему в глаза, голос ломался, кусочки льда стучали в стакане. Беспрерывно ходила, чуть ли не прыгала вокруг. Теперь побежала на кухню.

– Почему ты хотела снять снимки? – крикнул он вслед.

– На некоторых я плохо выгляжу. Слишком худая или толстая, или чересчур много ребячества, еще что-нибудь не так. Впрочем, сам увидишь.

– Я вижу славную девушку в тысяче вариантов. Ну, ладно! Вот на этой у тебя ужасная прическа. Не слишком ли ты молода для афро?

Она прибежала.

– Вот именно. По крайней мере, эту нужно снять.

Побежала снова на кухню. Он хотел ее поцеловать, но предпочел бы, чтобы это получилось естественно, как вчера. Чтобы само произошло. Кроме того, он ведь пришел сказать ей, что это конец. Вздохнул. Лучше сразу обрубить. Он пошел на кухню. Она вынула из кастрюльки нитку макарон, чтобы ее попробовать.

– Еще минутка. Можешь вынуть тарелки из шкафчика над холодильником.

Он поставил стакан на стол и потянулся за двумя глубокими тарелками с голубым ободком. Ему вспомнились столовки в центрах FWP[117]. Кухня – хоть и длинная – была безнадежно узкой. Он повернулся, держа тарелки, и впервые за этот вечер они посмотрели друг другу в глаза. Она сразу отвела взгляд, но в этот момент показалась ему прекрасной. Он подумал, что хотел бы хотя бы разок проснуться рядом с ней.

Пристыженный, он забрал стакан и вернулся в салон, чтобы покопаться на книжной полке. Ситуация показалась ему смешной. Что он делает? Несколько дней назад пригласил красивую девушку на кофе и вместо того чтобы попросту трахнуть ее, забыть и заняться женой – как делают все остальные, смотрит ей в глаза и мечтает об общем завтраке. Неправдоподобно.

При мысли о Веронике и Хеле Шацкий почувствовал укол какого-то чувства. Вина? Не совсем. Скорее грусть. В его жизни все уже случилось. Он уже никогда не будет молодым и не полюбит любовью двадцатилетнего юноши, не считаясь ни с чем. Эмоции навсегда станут вторичными. Что бы ни случилось, он останется – хоть пока и в среднем возрасте, будет лишь стареть – человеком с прошлым, бывшей женой и дочерью, с изъяном, который виден каждой женщине. Одну из них он, вероятно, привлечет по расчету – неплохо выглядит, не толстый, имеет постоянную работу, с ним можно поговорить. Может, и он кого-нибудь одобрит. Все же легче жить вдвоем, чем в одиночку. Но разве кто-нибудь сойдет с ума от любви к нему? Сомнительно. Или он обезумеет? Шацкий горько улыбнулся, ему захотелось плакать. Возраст, жена, дочь – все, вместе взятое, казалось приговором, неизлечимой болезнью. Диабетику нельзя есть пирожных, человеку с высоким давлением нельзя лазить по горам, а Теодору Шацкому нельзя влюбляться.

Она прикрыла ему глаза руками.

– Грошик за твои мысли, – шепнула она.

Он только покрутил головой.

Она прижалась к его спине.

– Это так несправедливо, – сказал он, наконец.

– Эй, не преувеличивай, – бросила она с деланой веселостью.

– Но это чуть больше, чем ничего.

– Меня не интересует «чуть».

– Не всегда удается больше. Может, никогда.

– Ты пришел, чтобы мне это сказать?

Он минуту колебался. Хотелось соврать, как обычно. С некоторых пор это так легко получается.

– Да. И дело не только в… – он понизил голос.

– В твоей семье?

– Произошло кое-что еще, не могу рассказать тебе подробности, но я оказался вовлечен в мрачную аферу и не хочу тебя в нее вмешивать.

Она оцепенела, но не отпустила его.

– Ты что, принимаешь меня за идиотку? Почему не скажешь правду? Что влюбил меня в себя ради забавы, это была ошибка, и теперь тебе следует заняться женой? К чему фигня? Сейчас ты начнешь говорить, что работаешь для правительства.

– В определенном смысле это правда, – он улыбнулся. – И клянусь: я не вру. Боюсь, тебя могут использовать, чтобы попасть в меня. Что касается влюбленности, поверь, все совсем по-другому.

Она сильнее прижалась к нему.

– Но ты останешься на сегодня? Хотя бы это ты мне должен.

Он воображал себе эту сцену во всех возможных вариантах, но такого сценария не предвидел. Шел за ней через прихожую в спальню, и внезапно ему ужасно захотелось смеяться. Ты топчешься, подумал он. Топчешься, как сатир с кривыми волосатыми ногами. Топчешься, как вечно возбужденная обезьяна конобо с красным задом. Топчешься, как старый пес, почуявший суку. Топчешься, как идиот среднего возраста. В тебе теперь нет ничего человеческого.

Когда она открыла дверь в спальню и кокетливо улыбнулась, ему пришлось сильно укусить себя за внутреннюю сторону щеки, чтобы не разразиться смехом.

Они были очень деликатны и искали друг друга, словно школьники, а не как взрослые люди, собирающиеся в постель. Расстегивая пуговички ее шортов, глядя, как она поднимает ягодицы над кроватью, чтобы их с себя снять, как потом стягивает через голову ти-шорт с репродукцией «Полуночников» Хоппера, он чувствовал лишь холодное любопытство. А через минуту, лежа нагишом рядом с ней и глядя на ее тело, вообще перестал что-либо чувствовать.

Он был поражен. Знал, что она привлекательна. Молода. Аппетитна. Что она иная. Прежде всего, иная. Он замечал, как мужчины оглядываются ей вслед. Стократно воображал себе все фрагменты ее тела. А теперь, когда это тело лежало перед ним в надежде на секс, оно стало ему совершенно безразлично. Он был поражен, внезапно осознав, что может не оправдать себя как мужчина. Его тело не хотело ее тела, с явным равнодушием относясь к усилиям, предпринимаемым для этого мозгом. Его тело не желало изменять. И если бы не мысль, что из этого ничего не получится, все, возможно, пошло бы по-другому. Но эта мысль, самая страшная из всех, которые могут возникнуть у мужчины, привела к тому, что он оцепенел. К сожалению, не в своих ключевых областях. Его заполнили наполовину паника, наполовину стыд. Места для желания не осталось.

Ему хотелось исчезнуть.

Наконец, она заставила его на нее поглядеть. Поразительно, но она улыбалась.

– Эй, дурачок, – сказала она. – А ты знаешь, что я могла бы лежать рядом с тобой неделями и чувствовала бы себя счастливейшей женщиной на земле?

– Я болен, – простонал он уныло. – Принеси мне лезвие. Я не хочу жить.

Она рассмеялась.

– Ты глупый и скованный, будто гимназист. Прижмись ко мне, и проспим так несколько часов. Я столько дней мечтаю проснуться рядом с тобой, а ты никак не хочешь этого понять.

Он не понимал. Хотел умереть. Она заставила его лечь на бок, вжалась в него спиной и заснула почти сразу. Удивительно, но и он, размышляя, спит ли она достаточно крепко, чтобы удрать от нее, понемногу погрузился в сон.

Очнулся через несколько часов, вспотевший от душной ночи. В первую минуту не мог понять, где он. Перепугался. Но только в первую минуту.

Было – может, и не фантастически, но вполне. В ключевой момент ему вспомнился рассказ одного знакомого по лицею, который, добравшись, наконец, до девушки, о которой мечтал много лет, пришел на следующий день в школу и признался в курилке:

– Знаете, что? От нее было больше удовольствия, когда я дрочил в сортире.

Ему снова пришлось закусить губу.

На часах «ситроена» было несколько минут шестого, а солнце поднялось уже высоко, когда он припарковался перед своим домом на другом берегу города. Тихо вошел в квартиру, разделся в прихожей, засунул белье в низ корзины, чтобы Вероника не почуяла запаха другой женщины. В их салоно-спальне на столе лежала перевязанная тонкой ленточкой компьютерная игра – новейшая серия Splinter Cell [118]. И карточка: «Моему шерифу. В.» Он горько усмехнулся.

Раздел одиннадцатый

Суббота, 18 июня 2005 года

Санитарные службы всех стран Евросоюза изымают продукты питания, содержащие чили, куркуму и пальмовое масло, зараженные канцерогенными красителями. Исследования показывают, что русские не замечают строгой цензуры в своих и государственных средствах массовой информации. Врачи на конференции в Торуни признали, что польки менее активны сексуально, чем немки или француженки. Уже тридцать процентов польских женщин жалуются на фригидность. Команда ИНП победила в стрелковых соревнованиях работников охранных фирм. Леппер предполагает, что Белка, Бальцерович и Цимошевич сотрудничали с СБ. Тем временем последний из упомянутых пребывает вместе с супругами Квасьневскими на именинах у Леха Валенсы. Нынешний президент вручил предшественнику бутылку красного вина. В Варшаве лидеры нормальности – Роман Гертых, «все-поляки» и скины из ONR[119] – промаршировали своим парадом. Они скандировали: «Педофилы, педерасты – вот ЕС-энтузиасты». Граждане смогли посетить ночью столичные музеи и галереи, а в метро послушать, как названия станций на ломаном польском языке объявляют дети беженцев. Максимальная температура – 18 градусов, облачно, небольшой дождь.

1

Каким образом удалось пережить пятницу, осталось для Шацкого загадкой. Он проснулся – вернее, был разбужен – с головной болью и температурой почти тридцать девять градусов. Когда он сполз с постели, началась тошнота, и он едва не лишился сознания по пути в туалет. Пришлось сесть на пол в прихожей, чтобы исчезли черные точки перед глазами. Позвонил на работу и сказал, что будет позднее, принял двойной аспирин и вернулся в постель, где – он был уверен – не уснул, а потерял сознание.

Проснулся в четырнадцать, принял душ и поехал в прокуратуру. Поднимаясь на свой второй этаж, каждые несколько ступеней останавливался, чтобы вдохнуть воздуха. Он убеждал себя, что ничего не случилось, это реакция организма на мощную порцию эмоций, которая обычно накапливается в течение нескольких лет, а не одних суток. Но лучше от этого не стало.

Уже за столом он включил мобильник. Проигнорировал СМС от Моники и выслушал сообщение от Олега, звонившего ему на автоответчик несколько раз, с каждым разом приходя во все большее бешенство, кричавшего, что если Шацкий не позвонит ему немедленно, он пошлет на него розыскной лист.

Он позвонил и узнал то, что подозревал со времени визита к капитану Мамцажу. Теоретически это не должно было его удивить, но дрожь все равно пробежала по спине. Всякий раз, когда правда о преступлении выходила наружу, он чувствовал не удовлетворение, а тошнотворную грусть. В очередной раз оказывалось, что человеческое существо погибло не случайно. Что чьи-то воспоминания и надежды погасли в тот короткий миг, который понадобился острию вертела, чтобы пройти сквозь глаз и пробить тонкую в этом месте кость черепа. Разве в такой миг что-то чувствуют? Как долго сохраняется сознание? Врачи говорят: умер мгновенно. Но кто на самом деле может об этом знать? Что бы почувствовал он сам, если бы эсбековский сукин сын нажал вчера на спуск?

Шацкий отогнал мысль, которая заставила его дыхание снова сделаться ровным, быстро записал на карточку список дел, которые нужно сделать, и позвонил Кузнецову, чтобы тот приготовил помещение, необходимое для проведения следственного эксперимента. Затем поочередно связался с Цезарием Рудским, Эузебиушем Каимом, Ханной Квятковской, Барбарой Ярчик и Ядвигой Теляк. На этот раз все прошло гладко.

Все получили звонки. Интересно, когда не везет, то не везет, и тогда ничего не идет, а если начинает складываться – все вдруг образуется.

– Лишь бы это была правда! – сказал он вслух, нервно перебирая пальцами. – Лишь бы…

Шацкий коротко рассказал своей начальнице, что собирается сделать, ни слова не сказав о событиях предыдущего дня и не ожидая момента, когда ее удивление переродится в бешенство, и вышел на условленную заранее встречу с Иеремиашем Врубелем. У него было еще несколько вопросов к котообразному доктору.

Он играл ва-банк. Если выйдет, следствие закончится уже во вторник. Если нет – придется положить дело на полку. Конечно, иным путем было бы преследование «Одесбы», но этого он, увы, сделать не мог.

Его опять стошнило.

2

Но это было вчера. Сейчас близился одиннадцатый час субботнего утра. Он сидел в «ситроене», припаркованном у Дома культуры на Лазенковской, и старался понять, почему так часто барахлит помпа, регулирующая давление жидкости в гидравлической системе – кровообращение его французского чудовища. Когда радио было выключено, регулярное посвистывание, повторяющееся каждые несколько секунд, сильно раздражало. Он выключил мотор, чтобы не слышать действовавшего на нервы звука.

Был один из тех мокрых летних дней, когда влага, вместо того чтобы падать с неба, носится в воздухе, заполоняя собою все. Мир за стеклами «ситроена» был туманным и нерезким; капли, периодически стекавшие по стеклу, еще больше искажали его структуру. Теодор Шацкий вздохнул, потянулся за зонтиком и осторожно вышел из автомобиля, стараясь не запачкать светло-серые брюки о низ дверцы. Лавируя между лужами, он перешел улицу, остановился перед костельной кирпичной химерой и – неожиданно для себя – перекрестился. Когда-то, еще ребенком, он имел привычку, вынесенную из родительского дома, – делать знак креста, проходя мимо костела. В период созревания начал стыдиться этой, как ему казалось, откровенно религиозной демонстрации, и лишь изредка вспоминал этот детский навык, когда рядом оказывалась католическая святыня. Почему теперь не смог удержаться? Он не имел понятия.

Шацкий наблюдал из-под зонтика за безобразным унылым строением. Да будет проклят этот костел, Хенрик Теляк и убийство, из-за которого его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде. Ему хотелось поскорее выкинуть это дело из головы, независимо от результата.

Я становлюсь похожим на других, подумал он с горечью. Еще немного, и стану сидеть за столом, с тоской глядя на часы и размышляя, заметит ли кто-нибудь, если я смоюсь без четверти четыре.

– Ваши документы! – загремел возле уха голос Кузнецова.

– Отвали, – буркнул он в ответ. Ему не хотелось шутить.

Они вместе вошли в прикостельное строение через тот же вход, что почти ровно две недели назад, когда в маленьком катехетическом зале на полу лежал труп Хенрика Теляка, а вишнево-серое пятно на его щеке наводило Шацкого на мысль о болиде «Формуды-1». На этот раз зал был пуст, не считая нескольких стульев и ксендза Мечислава Пачка, лицо которого в синем свете лампочек казалось еще более мягким, чем в прошлый раз.

Шацкий немного поговорил с ксендзом. В это время Кузнецов и техник с Волчьей устанавливали камеру на штативе и размещали в темном помещении дополнительные рефлекторы, чтобы зафиксировать следственный эксперимент.

Без четверти двенадцать все было готово, отсутствовали только главные герои драмы, которые должны были появиться ровно в полдень. Ксендз Пачек неохотно вернулся к себе, техник неохотно оставил свои игрушки, не слишком успокоенный уверениями Кузнецова, что с электронным оборудованием он обходится лучше, чем с женщинами.

На маленьких некрасивых стульчиках с металлическими ножками и коричневой обивкой полицейский и прокурор сели рядом в молчании. Погруженный в свои мысли Теодор Шацкий тихо рассмеялся.

– Ты что? – спросил Кузнецов.

– Можешь смеяться, но я думал о том, как Хелька будет выглядеть через пятнадцать лет. Как считаешь, она все еще будет похожа на меня?

– Судьба не может быть так жестока…

– Очень смешно. Я вот думаю, как получается, что дети бывают не похожи на своих родителей.

– Может, потому, что они прежде всего бывают собой, а уже потом чьими-то детьми?

– Может и так.

3

Они появились в точно назначенный час, чуть ли не одновременно, словно приехали на одном автобусе. Ядвига Теляк, печальная как всегда, в льняных бежевых брюках, гольфе такого же цвета и элегантных туфлях на каблуке. Ее волосы были заплетены в косу. Впервые за время следствия она выглядела привлекательной, ухоженной женщиной сорока с чем-то лет, обладающей элегантной и высокомерной красотой, а не как собственная старшая сестра в возрасте под шестьдесят. Цезарий Рудский вполне оправился и снова был королем польских терапевтов: густые седые волосы, серые усы, пронзительный взгляд светлых глаз и улыбка, приглашающая к признанию: «Что, собственно, я чувствую, когда об этом рассказываю». Хорошие джинсы, спортивная рубашка с пуговичками до шеи. Синий твидовый пиджак плотно облегал широкие плечи. Без слов они уселись рядом на некрасивых стульчиках. Ждали. Прокурор почувствовал, что атмосфера становится торжественной. Ханна Квятковская ее не нарушила. В ней не было обычной издерганности; может, потому, что она казалась сильно изнуренной и макияж не скрывал синие тени под глазами. Волосы по-прежнему были мышиного цвета, костюм ничем не выделялся на фоне десятков тысяч других женских костюмов, выгуливаемых на улицах столицы, но декольте блузки и высота каблуков советовали Шацкому задуматься, не поспешил ли он приклеить ей ярлык асексуальной монашки-отшельницы. Вместе с Квятковской в зал вошла Барбара Ярчик, которая в очередной раз выглядела, как когда прокурор увидел ее впервые, и одежда та же самая. Она улыбнулась Шацкому, который подумал, что когда-то она была очень красивой, да и теперь – если бы не туша – заслужила бы эпитет пригожей. Эузебиуш Каим пришел последним, опоздав на минуту. Как обычно, он отличался уверенностью в себе и классом. Его выходной костюм даже эсбековский сукин сын признал бы элегантным, а не просто изящным. Ботинки и брюки по отдельности стоили столько же, сколько весь костюм Шацкого. Плотная белая рубашка с подвернутыми рукавами выглядела так, словно ее достали из гардероба Брэда Питта.

Когда все расселись, Шацкий спросил, не хочет ли кто-нибудь в туалет.

Не хотели.

Прокурор набрал в легкие побольше воздуха и начал говорить.

– Я собрал вас, чтобы провести следственный эксперимент, который поможет мне и присутствующему здесь комиссару Кузнецову понять, что произошло в этом зале две недели назад. Конечно, я помню все ваши показания, знаком и с теорией расстановок, за объяснение которой сердечно благодарю вас, пан Рудский, но, несмотря на это, проведение эксперимента, по моему мнению, необходимо. Прошу прощения за то, что вам пришлось еще раз появиться в этом месте, которое, без сомнения, вызывает отрицательные эмоции. Я понимаю, что пребывание здесь может быть для вас тягостным, и постараюсь сделать его возможно более коротким.

Шацкий произносил подготовленную заранее речь, отдавая себе отчет в том, какая она получилась деревянная, но ему насрать было на стиль. Важно обмануть их бдительность и заставить поверить, что речь идет о простом повторении терапии, проводившейся две недели назад. Он старался не смотреть на Олега, который стоял в углу и увлеченно грыз свои ногти.

Рудский встал.

– Мне нужно расставить пациентов так же, как тогда? – спросил он.

– В этом нет необходимости, – спокойно ответил Шацкий. – Это сделаю я, благодаря чему смогу лучше понять функционирование механизма.

– Я не убежден… – высокомерно начал Рудский.

– А я убежден, – жестко прервал его прокурор. – Это следственный эксперимент, проводимый прокуратурой в связи с расследованием важнейшего преступления, а не лекция для студентов первого курса. И это не покорная просьба, а информация о том, что я собираюсь делать, поэтому прошу не мешать мне работать.

Шацкий перестарался с грубостью, но ему требовалось осадить доктора в самом начале, иначе тот начал бы ставить под сомнение каждый его шаг. А этого он не мог себе позволить.

Терапевт пожал плечами и сделал недовольную мину, но промолчал. Шацкий подошел к нему, взял за руку и поставил посередине помещения. Криво улыбающийся Рудский, вероятно, не подозревал, что место, на котором он стоит – как и места остальных, – не случайность, а результат долгого разговора, состоявшегося накануне между Шацким и доктором Иеремиашем Врубелем.

Он взял за руку Барбару Ярчик и поставил ее справа от Рудского. Теперь они стояли плечом к плечу и смотрели в сторону двери. Кислая улыбка исчезла с лица терапевта, он беспокойно взглянул на прокурора. Шацкий позволил себе подмигнуть ему.

Затем он поставил Ханну Квятковскую напротив Рудского и Ярчик – так, чтобы Ханна смотрела на них. Каима он поместил сбоку, чуть в стороне, и велел ему смотреть в точку, находящуюся примерно посредине между Квятковской и парой Ярчик – Рудский. Вблизи этой точки он поставил «новенькую» – Ядвигу Теляк, посмотревшую на прокурора с удивлением, когда тот брал ее за руку. Вероятно, она не предполагала, что будет принимать в этом участие. Однако послушно встала у точки «Х», обращенная к ней, на таком расстоянии, что Квятковская, Ярчик и Рудский могли ее видеть.

Рудский был бледен как стена. Вероятно, он догадывался, к чему клонит Шацкий. Но все же надеялся, что это случайность и прокурор действует вслепую, пытаясь найти для следствия хоть что-нибудь.

– Пан доктор, – обратился к нему Шацкий. – Пожалуйста, объясните всем, каков главный вопрос во время расстановки. Или, по крайней мере, один из важнейших. Тот вопрос, который вы задали бы, если бы кто-нибудь показал вам комбинацию, подобную этой.

В пустом зале каждый ответ звучал неестественно громко, вдобавок сопровождаясь низким эхом. Тем более разительной была тишина, установившаяся после слов Шацкого.

– Мне трудно сказать, – отозвался, наконец, Рудский, пожав плечами. – Комбинация мне кажется случайной, я не вижу в ней порядка. Вы должны понять, что…

– В таком случае я сам скажу, раз вы не хотите, – снова прервал его Шацкий. – Вопрос этот звучит так: кого тут нет? Кого не хватает? Действительно, похоже, вы все всматриваетесь в кого-то, кого здесь нет. Вместо этой особы – пустота. Но мы поможем делу, поставив на это место комиссара Кузнецова.

Шацкий подошел к полицейскому и взял его за руку, на что тот ответил деликатным воздушным поцелуем в его направлении. Шацкий мысленно поклялся прикончить «мусора» позднее и отвел его в пункт «Х», как раз между Квятковской и парой Ярчик – Рудский, очень близко к Ядвиге Теляк. Поставил его так, чтобы они с Ядвигой смотрели друг на друга. Женщина проглотила слюну и сделала такое движение, будто хотела попятиться.

– Прошу стоять на месте, – проворчал Шацкий.

– Прошу немедленно ее открыть, – крикнула Ярчик, пытаясь наклониться так, чтобы была видна Квятковская. – Прошу мне немедленно ее открыть, понимаете? – ее голос дрожал, она была на грани плача.

– Вы играете в опасную игру, пан прокурор, – прошипел Рудский, одновременно обнимая Ярчик. Женщина прижалась к нему. – Вы не знаете, с какими силами имеете дело. Я рад, что «эксперимент» записывается, и надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду, говоря эти слова. И прошу поторопиться.

– Действительно, ты мог бы поспешить, – пробормотал Кузнецов, глотая слюну. – Я не верю в сказки, но если сейчас не сдвинусь с места, потеряю сознание. Я и вправду чувствую себя ужасно, будто жизнь из меня вытекает.

Шацкий кивнул. Победа близка. Кузнецов тяжело дышал, у Ядвиги Теляк, стоявшей напротив полицейского, слезы текли из глаз. Он выполнила указание Шацкого и осталась на месте, но неестественно отклонила туловище, стараясь быть как можно дальше от Кузнецова. Однако взгляд не отвела. Ярчик пыталась справиться со спазмами в объятиях Рудского, который со страхом вглядывался в прокурора. Теперь он не сомневался в намерениях Шацкого. Квятковская ни на минуту не переставала всматриваться в широкую спину Кузнецова, слегка улыбаясь. Каим стоял спокойно, скрестив руки на груди.

– Но ведь мы теперь изображаем семью пана Телята, а пан комиссар – Хенрик Теляк? – спросил Каим. – Честно сказать, я до конца не понимаю, кто есть кто.

Шацкий снял пиджак и повесил его на стул. К дьяволу элегантность, он был мокрый, как мышь. Глубоко вздохнул. Это ключевой момент. Если после того, как он объяснит, кто кого изображает, они сохранят спокойствие, если все предвидели и знают, как себя вести, – конец, ему останется лишь вежливо попрощаться с ними и написать решение о прекращении дела. Если же он застанет их врасплох и они расколются, один выйдет из недружелюбного зала в наручниках.

– Комиссар Кузнецов действительно является ключевой фигурой этой расстановки, – сказал прокурор. – Хотя это не Хенрик Теляк. В определенном смысле все наоборот – это мужчина, погибший из-за Хенрика Теляка.

Ядвига Теляк вскрикнула, но Шацкий ее проигнорировал и продолжил.

– Вы, – показал он на Каима, – лучший друг этого мужчины, его доверенное лицо, исповедник и опора. Вы, – обратился он к Ярчик и Рудскому, – его родители. Пани, – он быстро повернулся в сторону Квятковской, – его сестра, которая в драматических обстоятельствах открыла смерть своего брата. A вы, пани, – он с грустью посмотрел на Телякову, – самая большая, настоящая и искренняя любовь этого мужчины, имя которого… – он сделал жест рукой, призывая ее закончить фразу.

– Камиль, – прошептала Ядвига Теляк и рухнула на колени, с восторгом глядя в лицо Кузнецова, у которого тоже показались слезы на глазах. – Камиль, Камиль, Камиль, любимый, как мне тебя не хватает, как! Ведь все должно было быть по-другому.

– Откройте мне мою дочь, – произнесла Ярчик. – Я не вижу своей дочери, он не может заслонять мне дочери, ведь его нет в живых, нет уже столько лет. Умоляю, откройте мою дочь, я хочу ее видеть.

Шацкий отодвинул Кузнецова назад на несколько шагов, чтобы тот не стоял между Ярчик и Квятковской. Квятковская без слов, все с той же меланхолической улыбкой следила глазами за полицейским; Телякова протянула к нему руки, как бы желая удержать. Ярчик успокоилась, глядя на дочь. И только Рудский с ненавистью вглядывался в стоящего сбоку прокурора.

– Я требую, чтобы вы немедленно это прекратили, – холодно сказал он.

– Не думаю, что в данной ситуации вы можете что-либо от меня требовать, – спокойно ответил Шацкий.

– Вы не отдаете себе отчета, что это значит для женщин. Ваш эксперимент может оставить прочный след в их психике.

– Мой эксперимент? – Шацкий почувствовал, как внезапно у него поднимается давление, и еле сдерживался. – Мой эксперимент? Как раз выяснилось, что вы все в течение двух недель следствия водили за нос полицию и прокуратуру. Не моя забота – психика, в особенности ваша. Мое дело – поставить перед лицом суда тех, кто нарушил кодекс. Кроме того, мы еще не получили ответ на важнейший вопрос: кто из вас убил Хенрита Телята в этом помещении, в ночь с четвертого на пятое июня текущего года? Уверяю вас, я не прерву «мой» эксперимент, пока не буду уверен, что одна особа из присутствующих уйдет отсюда с полицией.

– Мы не хотели его убивать, – Ханна Квятковская заговорила впервые после того, как вошла в зал.

Прокурор Теодор Шацкий медленно выпустил воздух из легких.

– А что вы собирались сделать?

– Мы хотели, чтобы он понял, что натворил, и совершил самоубийство.

– Замолчи, девушка, ты не представляешь, о чем говоришь! – закричал Рудский.

– Ох, перестань, папа. Нужно знать, когда проигрываешь. Разве ты не видишь, что они все знают? Хватит с меня этих постоянных планов и лжи. Много лет я жила будто в летаргии, прежде чем смирилась со смертью Камиля, ты даже не представляешь, чего мне это стоило. И когда я, наконец, стала жить нормальной жизнью, появился ты со своей «правдой», «справедливостью» и «отмщением». Мне с самого начала не нравился план твоей долбаной мести, но вы все были такие убежденные, уверенные и убедительные, – она махнула рукой… Шацкому никогда не доводилось слышать столько горечи в чьем-либо голосе. – И ты, и Эузебек, и даже мама. О мой Боже, когда я подумаю о том, что мы совершили. Прошу тебя, папа. Хотя бы сейчас веди себя прилично. Если глубже входить в наше вранье, в психике действительно останутся «прочные следы». И поверь мне, они будут вызваны не действиями пана прокурора.

В отчаянии она села на пол и закрыла лицо ладонями. Рудский глядел на нее с тоской и любовью, казался уничтоженным. Несмотря на это, он молчал. Все молчали. Неподвижность и тишина были идеальными, и у Шацкого на минуту возникло странное ощущение, будто он не участвует в реальном событии, а разглядывает трехмерную фотографию. Он наблюдал за Рудским, который, в свою очередь, всматривался в него, сжав губы, и ждал. Терапевту нужно было заговорить, как бы он ни был против. Нужно, потому что нет другого выхода. Оба мужчины, не спускавшие глаз друг с друга, прекрасно это знали.

Наконец Рудский глубоко вздохнул и начал говорить.

– Ханя права, мы не хотели его убивать. То есть мы хотели бы, чтобы он умер, но не хотели убивать. Это трудно объяснить. Впрочем, я, вероятно, должен говорить только за себя – я не хотел, чтобы он жил, и заставил остальных принять в этом участие.

Шацкий молча поднял бровь. Они все насмотрелись американских фильмов. Убийство – не кидание шипами в классе. Нельзя просто так взять вину на себя, чтобы коллеги были довольны, а учительница и так ничего не скажет.

– Как конкретно это должно было выглядеть? – спросил он.

– Что – как? Не понимаю. Как должно было выглядеть самоубийство?

Шацкий покачал головой.

– Как это выглядело с самого начала, с того момента, как вам пришла в голову мысль довести Хенрита Телята до самоубийства. Я понимаю, что такие вещи за пару дней не готовят.

– Самым трудным было начало, сближение с Теляком. Я заказал в его фирме буклеты для доклада о жизни и смерти ребенка – чтобы его заинтересовать. Потом устроил в «Польграфэксе» скандал, якобы они сделали все не так, как я хотел, – что правдой не являлось. Я потребовал встречи с директором. Мне удалось направить разговор так, что он стал рассказывать о себе. Предложил ему встречу в моем кабинете. Он сопротивлялся, но я его убедил. Он пришел. И ходил полгода. Знаете ли вы, чего мне стоило неделю за неделей выдерживать по часу с этим сукиным сыном, убийцей нашего сына? Проводить его гребаную «терпапию»? Я сидел в кресле и постоянно думал, не ударить ли его чем-нибудь тяжелым, и делу конец. Я представлял себе это непрерывно. Без конца.

– Я понимаю, что слово «терапия» мы можем поставить в кавычки, – вмешался Шацкий. – Ведь целью ваших сеансов было отнюдь не лечение.

– Хенрик после этих встреч был в ужасном состоянии, – тихо добавила Ядвига Теляк, всматриваясь в Кузнецова. – Мне казалось, что после каждого сеанса ему становилось хуже. Я говорила, чтобы он прекратил, но он объяснил, что так и должно быть, что перед выздоровлением кризис углубляется.

– А пани знала, кем был Цезарий Рудский?

– Нет. Тогда нет.

– A когда пани об этом узнала?

– Незадолго до расстановки. Чарек пришел ко мне, представился… Вызвал всех духов из прошлого. Действительно всех. Рассказал, что сделал Хенрик, и что они собираются с ним сделать. Говорил, оставят его в покое, если я этого захочу.

Она замолчала, прикусив губу.

– И вы захотели?

Она отрицательно покачала головой.

– Вы правы, целью этой «терапии» не была терапия, – быстро подхватил Рудский, также и для того, чтобы отвлечь внимание прокурора от Теляковой. – Вначале я хотел узнать, действительно ли он виновен в гибели моего сына. Кое-какая информация имелась, но я хотел убедиться. Сволочуга признался мне на первом же сеансе. Конечно, он все обстроил, может, боялся, что пойду в полицию, но его признание было однозначным. Потом… Не буду говорить о подробностях, но моей целью стало вызвать у Теляка как можно большее чувство вины за смерть дочери и внушить ему, что если он добровольно уйдет из жизни, это поможет спасти его сына. Что, впрочем, было правдой.

– А о Камиле, вашем сыне, вы позже разговаривали?

– Нет. Наверное, мы могли бы, если бы я нажал, но я опасался, что буду не в состоянии, и сосредоточился на его родителях и нынешней семье, несколько раз вбрасывал то, что могло усилить его чувство вины. Про себя я думал, что так смогу им манипулировать, чтобы он покончил с собой без расстановки, но сволочуга крепко держался за жизнь. Спрашивал, когда ему станет лучше. Бог свидетель, это были тяжелые для меня минуты.

В конце концов, я приготовил расстановку. Долго писал сценарий, разные варианты, в зависимости от возможного поведения Теляка. Я десятки раз анализировал сеанс, который привел к самоубийству пациентку Хеллингера из Лейпцига, искал наиболее сильные эмоции и слова, которые их вызывают. Я должен был заниматься всем этим всухую, ведь практическая проверка на людях была бы невозможным делом и жестокостью. Мы с Басей пришли к выводу, что этому трусу легче проглотить порошки – вряд ли он решит повеситься или перерезать себе вены. Поэтому в случае прекращения терапии мы в наихудший для него момент подсунули бы таблетки, чертовски сильные.

– Мы шли по коридору, – внезапно вмешалась Ярчик, не считаясь с укоризненным взглядом мужа. – Я еле живая, он с серым лицом, сгорбленный и удрученный, голова упала на грудь. Мне стало жаль его на минуту, захотелось отказаться, сказать ему, чтобы он держался. Но я вспомнила Камиля, своего первородного сына, собралась и сказала, что мне жаль его из-за детей, и что на его месте я предпочла бы умереть, чем с этим жить. Он признался, что тоже об этом думает. О том, как все осуществить. Я ответила, что предпочла бы таблетки. В моем случае это было бы просто, я и так пользуюсь сильным успокаивающим, достаточно принять их побольше. Сказала, что это прекрасная смерть: заснуть спокойно и уже не проснуться. Он взял у меня пузырек.

Ярчик замолчала и испуганно взглянула на мужа, который прошелся ладонью по своим седым волосам – Шацкий подумал, что сам использует аналогичный жест, когда устает, – и продолжил рассказывать о своем плане изощренного убийства.

– Я бы не стал об этом говорить, если б не чертов диктофон и его мания все записывать, но раз так вышло, обязан. Идея с Ханей, изображающей умершую дочь Телям, была несколько театральной, – Квятковская посмотрела на отца взглядом, не оставлявшим сомнения, что «несколько» не то слово, – однако я решил, что это станет последней каплей. Теляк побежит в ванную, примет лекарство, и конец. Месть свершится.

Теодор Шацкий слушал с притворным спокойствием. Он достаточно владел собой, чтобы не показать отвращения. Но снова почувствовал, что его тошнит. Неприязнь к Рудскому он ощущал почти физически. Трусливый старик, думал он. Хотел отомстить Теляку, мог бы его пристукнуть, закопать тело в расчете, что удастся все скрыть. Обычно удается. А он нет, втянул в это жену и дочь, уподобляясь Теляку, втянул и Каима. Зачем? Чтобы размыть ответственность? Переложить ее на других? Черт его знает.

– Можете себя поздравить, – с сарказмом произнес он. – Хенрик Теляк записал на диктофон прощальное письмо для жены, где говорит, что собирается покончить с собой из-за Бартека, затем вернулся к себе и принял лекарство. Весь пузырек. Ему почти удалось.

Цезарий Рудский, казалось, был изумлен.

– Как это? Не понимаю… Но тогда почему…

– Потому что сразу передумал, и его стошнило. Он собрал вещи и вышел из комнаты. Может, струсил или просто отложил дело на несколько часов, чтобы попрощаться с семьей. Мы никогда этого не узнаем. Впрочем, неважно. Важно, что Хенрик Теляк около часа ночи заканчивает собирать чемодан, надевает плащ и тихо выходит. Пересекает коридор, входит в этот зал, где несколько часов назад проходила его терапия, и. – Тут прокурор сделал приглашающий жест Рудскому. У него разыгралась желчь. Перед глазами снова возникло пятно в форме гоночного автомобиля.

Терапевт угас. Пиджак, гордо облегавший торс, стал вдруг слишком большим, волосы потеряли блеск, а взгляд утратил гордость и убежал в сторону.

– Я расскажу, что было дальше, – сказал он тихо, – если вы вначале ответите на пару моих вопросов. Я хочу знать, как вы догадались.

– Пожалуйста, не смешите меня, – взорвался Теодор Шацкий. – Это следственный эксперимент, а не детективный роман. Я не могу всем подробно рассказывать о ходе следствия. Хотя бы потому, что это кропотливое добывание сотни подробностей, a не один быстрый эксперимент.

– Вы говорите неправду, пан прокурор, – терапевт осторожно улыбнулся. – А я не прошу, только ставлю условие. Вы хотите узнать, что было дальше? Ну так, пожалуйста, ответьте на мой вопрос. Или я буду повторять, что все забыл.

Шацкий колебался, но только минуту. Он знал, что если врач уйдет в несознанку, его вину в суде будет не доказать. Возникнут проблемы даже с юридической квалификацией изощренной мести.

– Четыре элемента, – сказал он наконец. – Четыре элемента, которые мне следовало объединить гораздо раньше. Любопытно, что два из них случайны и могли появиться в любое время. Первый – терапия расстановок, которая для вас стала обоюдоострым оружием. Вы могли управлять всеми, но не Теляком.

– С кем вы консультировались? – вмешался Рудский.

– С Иеремиашем Врубелем.

– Это хороший специалист, хотя я не пригласил бы его на лекцию в духовную семинарию.

Шацкий сдержал улыбку.

– Во время терапии Теляк упорно в кого-то всматривался. В кого? Я не имел понятия. Руководствовался принципом, что более ранние партнеры, если им не позволено уйти, представляются их детьми. А также тем, что ребенок из очередного супружеского союза символизирует утраченного партнера. Я был уверен, что у Хенрика Теляка прежде была любовница, которую он потерял при драматических обстоятельствах.

Я подозревал, что он мог чувствовать вину за ее смерть. Вместе с доктором Врубелем мы установили, что это наиболее правдоподобно. И что Кася, пусть и бессознательно, так сильно идентифицировала себя с его утраченной любовью, что пошла за нее на смерть. А Бартек стремился к тому же, чтобы снять с отца вину и исполнить его мечту соединиться с любимой. Однако кропотливые розыски полиции, исследовавшие прошлое Хенрита Телята, не дали результата. Не было следов ни любовницы, ни великой любви. Похоже на то, что единственной женщиной в жизни Хенрита Телята являлась пани, – он показал рукой на вдову. – Мы зашли бы в тупик, если бы не бумажник Хенрита Телята. Оставить его с вашей стороны было большой ошибкой. И это – второй элемент. Самым интересным в нем оказались купоны лотереи, на которых повторялась одна и та же комбинация чисел. Она ни о чем мне не говорила, пока не выяснились дата и час смерти Каси Теляк. Тогда я понял, что цифры на купоне означают 17 сентября 1978 либо 17 сентября 1987 года, а время – 22 часа. В тот самый день, в ту самую пору, в двадцать пятую либо шестнадцатую годовщину, девушка совершила самоубийство. Я начал просматривать газеты и среди прочего нашел информацию об убийстве Камиля Сосновского. Теоретически эти дела ничем не связаны, но в определенный момент я задумался, а не мог ли недостающим звеном быть мужчина? Значит ли это, что Хенрик Теляк был геем? Может, я все время сосредоточивал внимание не на той половине супружеской пары Теляков? А если недостающим звеном в расстановке являлся умерший любовник пани Ядвиги – соперник Телята? Его смерть стала для Теляка одним из счастливейших моментов в жизни. До такой степени, что можно ставить на эту дату в лотерее.

На данном этапе мне казалось, что в этом есть некий странный смысл, а терапия действительно обладает укрепляющей силой. Хеллингер утверждает, что особа, желающая сохранить верность умершему партнеру, идет вслед за ним – в смерть и болезнь. Оно бы и сходилось, только в этом случае пани Ядвигу выручила дочь. Кроме того, азбукой расстановок является принцип, что если женщина прежде очень любила какого-то мужчину, часто видит его в своем сыне. Это, в свою очередь, объясняло болезнь Бартека. Ведь у вашего сына тоже было больное сердце, я прав?

Рудский кивнул.

– Сам не знаю, – продолжал Шацкий, – как такое возможно, но я поверил в фантастическую гипотезу: Хенрик Теляк каким-то образом – может, непосредственным – был замешан в убийстве любовника жены, совершенном в конце восьмидесятых годов. Во время терапии он узнает, что это его преступление довело до самоубийства дочь и связано со смертельной болезнью сына. Каким-то необъяснимым образом, благодаря «ведущему полю», это чувствует и его жена. Эмоции пани Ядвиги, среди них – ненависть и желание отомстить, настолько сильны, что их воспринимает даже ее исполнительница в терапии, пани Барбара Ярчик, и совершает убийство. Удивительно, что у меня не было ни одной улики, связывающей Телята с Сосновским, а пани Теляк – с жертвой из прошлого. Полиция оказалась не в состоянии локализовать его семью, следственное дело Сосновского исчезло – дно! Кроме того, что-то еще постоянно не давало мне покоя, все эти мелкие подробности. Ошибки, сделанные вами в расстановке, таблетки, диктофонная запись. Слишком много совпадений. И тут появился третий элемент – моя дочь.

Кузнецов посмотрел на него с беспокойством. Притворившиь, что не замечает этого, Шацкий продолжил.

– Конечно, это не связано с расследованием, просто она очень похожа на меня и совершенно не похожа на мать – выглядит рядом с ней, как приемная. Удивительно, как часто дети не похожи на своих родителей. Я об этом думал как-то, размышлял и о том, насколько ваш сын, – он снова показал на Ядвигу, – отличается от вас и вашего мужа. Иногда только мелкие жесты, использование одинаковых оборотов речи, интонация, то, чего сознательно не заметишь, свидетельствуют о кровном родстве. И вот что меня поразило, когда я увидел вас обеих на допросе, – он наклонился в сторону Квятковской и Ярчик. – Две разные особы, разные типы красоты, разный – теперь я думаю, что умышленно переиначенный – язык. Зато идентичный дефект зрения, легкий астигматизм и на сто процентов идентичный жест, которым поправляют очки. Наклон головы влево, нахмуренные брови и прищуренные глаза, установка двумя руками оправы, а в конце – прижатие ее большим пальцем к носу.

– И раз уж мы говорим о моей дочери, – прокурор улыбнулся, вспомнив свою принцессу, – отцов и дочерей связывает особая, исключительная связь. Еще пищу для размышлений дало то, как во время одного нашего разговора вы бросились на меня, чтобы защитить пани Квятковскую. В первую минуту мне даже показалось, что вы с ней любовники, и лишь позднее я понял… Часто бывает, что если не везет, то во всем. А когда начинает получаться, тоже складывается все. Одновременно выяснилось, что Хенрик Теляк был замешан в убийстве Камиля Сосновского, хоть и не совершал его собственными руками – возможно, это дело станет самостоятельным расследованием, и вас еще вызовут на допросы. – Шацкий врал как по нотам, зная, что ничего не будет, а если случится, он свернет шею этому делу в течение недели. Он внимательно следил за тем, чтобы не сказать самому и не дать сказать другим нечто, что могло бы привести к возобновлению следствия по делу из далекого прошлого.

– Полиция проверила акты записи гражданского состояния. Барбара Ярчик (родилась в 1945 году) и Влодзимеж Сосновский (родился в 1944 году) вступили в брак молодыми, в 1964 году, когда ей было всего девятнадцать лет. Год спустя у них родился сын Камиль. В том же году родился Эузебиуш Каим – его позднейший школьный коллега, товарищ по лицею и университету. Мальчикам исполнилось по пять лет, когда на свет появилась Ханя Сосновская. В сентябре 1987 года Камиль трагически погиб, и его семья уехала за границу – сходится?

Рудский пожал плечами.

– А что еще мы могли сделать в той ситуации?

– Вернулись вы, по всей вероятности, в середине девяностых годов – тогда появляются новые записи USC [120]. Барбара Сосновская и Влодзимеж Сосновский развелись. Она вернулась к своей девичьей фамилии. Он превратился в Цезария Рудского – чиновники без проблем откликнулись на его просьбу, поскольку пан Сосновский печатался под таким псевдонимом до 1989 года, этим же именем он пользовался и во Франции. Ханна Сосновская вышла замуж за Марцина Квятковского, но их союз был непродолжительным, они развелись уже в 1998 году, однако она сохранила фамилию мужа. Я не знаю, были ли рокировки с фамилиями следствием того факта, что они уже тогда планировали месть, или это случайность, пригодившаяся впоследствии, неожиданный дар судьбы.

– Второе, – сказал Рудский.

– Я тоже так подумал. Что касается пана Каима, в первую минуту, когда я читал некролог 1987 года, подписанный «Зиби», не догадывался, что речь может идти об имени «Эузебиуш» – так сокращенно зовут Збигнева, иногда Зигмунта. Лишь потом, когда я понял, что вы все связаны, мне вспомнился «Зиби». Полиция легко проверила, где вы учились. И с кем. А ваши коллеги подтвердили, что вы были с Камилем как один организм. Я прав?

Каим усмехнулся и сделал жест, будто снял с головы шляпу.

– Chapeau pas, – сказал он.

– Chapeau bas[121], баран ты этакий, – пробормотала Квятковская.

Прокурору Теодору Шацкому не хотелось больше говорить. Он знал, что одному из присутствующих придется покинуть этот унылый зал в наручниках. Остальным он тоже должен предъявить обвинение, но, пожалуй, лишь в психологическом истязании Теляка и затруднении работы следствия, а не в участии в убийстве. В конце концов, всего одна особа встретилась ночью с Теляком и убила его. Остальные, даже если желали ему смерти и пытались к ней привести, участия в этом действе не принимали. Но Шацкому не хотелось дальше говорить и потому, что его человеческая совесть в очередной раз болезненно столкнулась с совестью государственного чиновника. Он подумал о трупе Камиля Сосновского – окровавленное тело в ванне, со связанными руками и ногами. Подумал о трупе Каси Теляк, нафаршированном таблетками. Подумал о приближающейся к концу жизни Бартека Теляка. Он верил, что не было бы ни трупа девушки, ни болезни мальчика, если бы не страшный поступок, который цинично и расчетливо когда-то осуществил их отец, чтобы завоевать мать. Как это произошло, тогда, в восьмидесятые годы? Он не мог ее об этом спросить. Не сейчас. Об этом нельзя даже вспоминать.

– Нам уже можно сесть? – спросил Каим.

– Нет, – ответил прокурор Шацкий. – Поскольку мы все еще не имеем ответа на самый важный вопрос. A пан Рудский не закончил свое признание, – в последнюю секунду он чуть не прикусил себе язык, чтобы не сказать «свой рассказ».

– Я хотел бы сделать это сидя, – сказал терапевт и так посмотрел на Шацкого, что прокурор наморщил лоб. Что-то здесь не так. Что-то решительно не так. Он почувствовал, что может потерять контроль над происходящим и что Рудский готовит кульбит, неподвластный ему, который зафиксирует пленка, и его уже нельзя будет исправить. Сосредоточься, Теодор, мысленно повторял себе прокурор. Он согласился, чтобы все сели, желая выиграть время. Через минуту люди расселись полукругом. Так, чтобы камера видела все. А прокурор Теодор Шацкий начал потихоньку дрожать, не понимая, что тут не так.

– Идея была моя, – начал Рудский. – Это я благодаря невероятному стечению обстоятельств узнал, почему погиб мой сын и из-за кого. Вначале я пытался смириться и пойти по рациональному пути. В конце концов, я психолог и время, проведенное мной на работе, исчисляется годами. Но не смог. Потом я захотел просто убить его – пойти, выстрелить и забыть. Но это было бы слишком просто. Моего сына пытали два дня, а эта сволота умрет за долю секунды? Невозможно.

Я думал об этом долго, очень долго. Как сделать так, чтобы он страдал. Так страдал, что, в конце концов, сам решился бы себя убить, не в состоянии выдержать боль. Так я придумал терапию. Я знал, что может не получиться, что Теляк может не совершить самоубийства и вернется домой как ни в чем не бывало. И мирился с этим. Мирился, потому что знал – после моей терапии он всегда будет страдать.

В ту ночь я не мог уснуть. Ходил по своей комнате и ждал: уже все? Принял он уже таблетки или нет? Заснул ли? Умер ли? Наконец, я вышел в коридор и подкрался к его двери. Было тихо. Я наслаждался тишиной, но вдруг услышал звук спускаемой воды, и из ванной в глубине коридора вышел Теляк. Он был бледен, но, несомненно, жив. В костюме и ботинках, готовый уйти. Он нахмурился, увидев меня, и спросил, что я делаю под его дверью. Я солгал, что беспокоился о нем. Он оставил это без комментариев, сказав, что прекращает терапию и «съебывается на хуй из этого борделя как можно дальше» – простите, цитата.

Потом он пошел в комнату за чемоданом. Я не знал, что делать. Мало того что он жив, так еще и не производил впечатления умирающего от боли и вины. С этого сукина сына все стекало как с гуся вода. Я пошел в кухню, чтобы выпить воды, успокоиться и заметил вертел… Дальше я почти ничего не помню, мой мозг отказывается от этих картин. Я подошел к залу, он был там. Кажется, хотел ему объяснить, зачем это делаю и кто я на самом деле, но когда увидел ненавистное лицо, циничный блеск в глазах и ехидную усмешку… Просто взял и ударил. Прости меня, Господи, что я это сделал. Прости мне, что я не чувствую себя виноватым. Прости меня, Ядзя, что я убил отца твоих детей, кем бы он ни был.

Цезарий Рудский – точнее, Влодзимеж Сосновский – театральным жестом спрятал лицо в ладонях. В помещении теперь должна была повиснуть такая плотная тишина, что ее можно резать на кусочки и нанизывать на вертел, но это был центр города. По Лазенковской проехал старенький «малюх», разболтанный «икарус» с гулом остановился на остановке у костела, однообразно шумела Вислострада, стучали чьи-то каблуки, плакал ребенок, наказываемый матерью. Но Теодор Шацкий услышал, как в его голове все встало на правильные места. Человеческая совесть и совесть прокурора, подумал он, заколебавшись, но лишь на долю секунды, – и кивнул Кузнецову, который встал и выключил камеру. Затем полицейский вышел и через минуту вернулся в обществе двух граждан в форме, которые вывели Рудского.

Но, несмотря на все – без наручников.

Раздел двенадцатый

Понедельник, 18 июля 2005 года

Международный день суда и прокуратуры. За границей суд в Белграде приговорил к 40 годам знаменитого преступника по кличке Легия за убийство президента Сербии в 2003 году. Саддаму наконец предъявлено формальное обвинение, пока – в уничтожении гражданского поселения в 1982 году. Роман Полански дал показания Лондонскому суду из Парижа по делу против «Vanity Fair», написавшей, что после трагической смерти своей жены Шерон Тейт режиссер пытался соблазнить шведскую королеву красоты. В Польше суд во Вроцлаве запретил издательству печатать «Mein Kampf», а белостоцкая прокуратура обвинила Александру Якубовскую в фальсификации проекта закона о средствах массовой информации. В Варшаве прокурор потребовал пожизненного заключения для бывшей продавщицы, обвиняемой в загадочном убийстве в магазине «Ультимо», а адвокат – ее оправдания. Кроме этого, на улице Ставки открыли памятную таблицу в честь бойцов Армии Крайовой, в первые часы Восстания освободивших около 50 евреев, а Картинная галерея Захента начала рекламировать себя с помощью конфет, которые продаются в продовольственных магазинах. Дворец культуры и науки готовится к большому празднику – 22 июля ему исполнится 50 лет. 25 градусов, без дождя, почти безоблачно.

1

Было несколько минут после трех. Прокурор Теодор Шацкий сидел в своем кабинете и наслаждался тишиной, установившейся в тот момент, когда его коллега исчезла с работы, чтобы пойти с ребенком к аллергологу. Он оставил сей факт без комментариев. Ее уход означал, что ему не придется больше слушать музыку Кэти Мелуа[122], сочащуюся из компьютера («Я надеюсь, вам не помешает, если тихонько будет играть?»), и телефонных разговоров с матерью («Ты им скажи, что за восемьсот злотых можешь сама вырезать эти буквы на папином памятнике. Так и скажи. Разбойники, трупоеды, гиены кладбищенские»).

Ровно месяц назад полиция вывела Цезария Рудского из монастыря на Лазенковской. Через несколько дней Шацкий допрашивал его в «следствии по делу Цезария Рудского». Терапевт слово в слово повторил все сказанное перед камерой в зале, а прокурор тщательно запротоколировал, делая вид, что принял все за чистую монету. Но все же спросил, почему Рудский уверен в вине Телята и что он знает о закулисье дела об убийстве своего сына.

– Как я уже сказал, это была случайность, одно из тысяч непонятных стечений обстоятельств, с которыми мы сталкиваемся ежедневно, – говорил Рудский, одетый в бежевый тюремный костюм, в зале для допросов на Раковецкой. Он выглядел столетним дедом, от горделивой осанки и проницательного взгляда не осталось даже воспоминания. – Я проводил терапию мужчины, больного раком костей в последней стадии; через три месяца он умер. Человек он был бедный, из общественных низов, и я принял его бесплатно, чтобы оказать услугу приятелю из Института онкологии. Ему хотелось кому-то исповедаться. Преступник, скорее мелкий, настолько мелкий и осторожный, что ни разу не попал за решетку. На самом деле на совести у него был один грех – он принимал участие в убийстве моего сына. Возможно, он не приложил к нему руку буквально, но вместе с убийцей вломился в нашу квартиру, был свидетелем пыток и убийства. Он дрожал от волнения, говорил, что вначале им заплатили лишь за то, чтобы напугать и поколотить, но в конце «шеф» решил, что Камиля надо убрать «на всякий случай». Это был шок. Я расклеился перед этим бандитом и рассказал, кто я такой; мы вместе проплакали несколько часов. Он обещал, что поможет найти «заказчика». Подробно описал его и все обстоятельства их встреч, разговоры. Сказал, что причиной могла стать женщина: у заказчика однажды вырвалось, что «теперь у него открыта к ней дорога». Я сразу подумал о Ядзе – Камиль был в нее сильно влюблен, хотя она на несколько лет старше. Я нашел ее, сделал и снимок Теляка. Бандит узнал его на сто двадцать процентов.

Теодор Шацкий тщательно запротоколировал вранье подозреваемого, не моргнув глазом. Тот подписал протокол, тоже без всякого гримасничанья. Оба знали, что грозит их семьям, если выяснится правда – прежде всего, если начнется следствие. Однако после этого Шацкий рассказал старому терапевту, что знает о работе Хенрита Телята в коммунистических службах безопасности, «департаменте смерти» и по-прежнему действующих структурах эсбеции. И попросил рассказать настоящую правду.

Подлинным был пациент с раком костей, а также его вина и исповедь. Подлинной оказалась и случайно оброненная фраза о Ядвиге: «теперь к ней открыта дорога». Но поручение было иным. Мальчика следовало напугать и поколотить, «как можно сильнее» – по сути, однозначный приказ убить. Так, чтобы его отец прекратил деятельность, которая могла стать угрозой безопасности государства. Убийц убедили, что речь идет о деле наивысшей важности, что они станут героями и могут анонимно получить ордена. На это им было насрать. Но за выполнение задания они получили кучу денег и гарантию безопасности. Кроме того, им позволили унести из квартиры все, что захочется. Вначале, когда не говорилось ничего конкретного, они встречались с тремя офицерами, в том числе Теляком. Потом с ними дважды виделся уже один Теляк. Он сообщил подробности, назвал точную дату и время нападения, проинструктировал, как связывать и причинять боль.

После выполнения задания, когда наемники пришли за деньгами, Теляк был очень взволнован. Говорил, произошла ошибка в распознании. Дал им больше, чем обещал, и предупредил, что если они не исчезнут бесследно на два года, кто-нибудь другой найдет их так, как они нашли мальчика. И бандиты исчезли.

Шацкий рассказал ему то, что узнал от Кароля Венцеля: действия департамента «D» были настолько тайными, что действительно случались ошибки в распознавании объекта и отправке людей на дело. Нанимаемые преступники тоже порой ошибались. Вероятно, так Теляк хотел замять в своей фирме убийство невинного человека. Просто несчастный случай на работе.

Прокурор и терапевт сердечно пожали руки на прощанье: оба были обязаны друг другу. Прежде всего, молчанием.

Через две недели после ареста Цезарий Рудский скончался. Он почувствовал слабость, его забрали в изолятор, а там слабость усилилась. До приезда скорой он скончался. Обширный инфаркт. Теодор Шацкий, наверное, поверил бы, что это несчастный случай, если бы на следующий день курьер не привез ему бутылку виски двадцатилетней выдержки. Он вылил ее содержимое в унитаз, а пустую бутылку выбросил в урну возле пешеходного перехода рядом с прокуратурой. Он ждал подобного. Поверил эсбековскому сукину сыну, когда тот говорил, что его коллеги вмешиваются в крайних случаях. И поверил, что они любят покой. А человек, сидящий в тюрьме, покоя не гарантирует. Ему скучно, тянет поговорить, и велика вероятность, что однажды он сообразит: свобода стоит того, чтобы рискнуть. А разве он, Шацкий, мог чувствовать себя в безопасности? Пока не наделает глупостей – пожалуй, да. На похороны прокурор не пошел.

В тот же день он позвонил Монике. Хоть и проклинал себя мысленно за глупость, но кто-то водил его рукой, набиравшей номер, и кто-то произнес за него слова, предложившие встречу. С той поры он часто встречался с журналисткой, и хотя каждый раз ехал к ней, предчувствуя, что это последнее свидание и надо положить конец бессмысленному роману, все больше терял над этим контроль. Он боялся того, что произойдет дальше, и в то же время было любопытно.

Шацкий выключил компьютер и подумал, что ему вправду нечем заняться. Хорко была в отпуске, люди уезжали из города на каникулы, и Варшава временно перестала быть столицей преступного мира. Обвинительный акт против Каима, Ярчик, Квятковской и Телявдвой был почти готов. Он переложил всю тяжесть вины на Рудского, что позволило обвинить остальных лишь в сокрытии информации от следственных органов. Скрыл и тот факт, что в ночь убийства терапевт и его пациенты стояли над трупом и совещались, что делать дальше. Согласно официальной версии, Квятковская, Ярчик и Каим узнали об убийстве, когда Барбара Ярчик нашла тело Теляка утром в воскресенье. Ему редко приходилось удивляться поведению преступников, но когда он узнал, что Рудский запретил им говорить об убийстве и велел вести себя за завтраком так, будто они ничего не знали – чтобы потом лучше выглядеть во время допросов, – он едва ли не склонил перед ним голову. Знание человеческой психики – мощнейшее оружие в руках убийцы.

Шацкий всегда считал, что кодекс существует для того, чтобы каждый, кто его нарушит, наказывался государством со всей суровостью. Всем должно быть ясно, чем заканчиваются преступления. Теперь он сфальсифицировал дело об убийстве Хенрита Телята в пользу людей, находившихся под следствием. И презирал себя, так как понимал, что это не искупит его главную вину – отступничество. Ведь он не намеревался делать ничего против «Одесбы».

Прокурор поднял трубку. Хотел поговорить с Вероникой и Хелькой, которые, начиная с субботы, загорали в Олецке на Мазурских озерах, и предпочел бы сделать это сейчас, чтобы жена не позвонила ему, когда он будет у Моники.

Шацкий начал набирать номер, когда в кабинет кто-то вошел. Это была Ядвига Теляк.

2

Как всегда, печальная и элегантная, в первый момент бесцветная, но через минуту производящая ошеломительное впечатление.

Когда она вынула из сумки сигареты, он чуть не расхохотался. Дойти до такого? Из всех несчастных контор всех недокормленных прокуроров этого прогнившего города ей понадобилось прийти именно сюда. Вынул из шкафа пепельницу и закурил сам.

Это уже вторая, подумал он по привычке, хотя после обеда в итальянском ресторанчике перестал считать свои окурки. Он ждал, ничего не говоря.

– Вы знаете, правда? – спросила она.

Он кивнул. Знал не все время, но когда месяц назад они встретились в маленьком зале архитектурного чудовища на Лазенковской, знал. Поскольку доверял Врубелю, когда тот говорил, что ни один участник расстановки не был склонен к совершению убийства, потому что такое действие уничтожает порядок. А расстановка действует потому, что ее участники стремятся к порядку. Поскольку именно она больше всех выигрывала от смерти мужа – в бытовом, эмоциональном и финансовом плане. Поскольку во время убийства, по ее словам, смотрела по телевизору фильм, который – как он выяснил – показывали в другой день, накануне. Поскольку она якобы слышала, как ее сын играл в это время у себя в автомобильные гонки, а Бартек рубился в «Call of Duty». Звуки автоматных очередей, взрывающихся гранат и стонов умирающих не перепутать с рычанием гоночных двигателей. Сплошные улики. Немного интуиции. Запомнившаяся фраза: «Если говорить о том, кто хорош, а кто плох, почти всегда бывает наоборот». Ну и зуд в голове, когда Цезарий Рудский брал вину на себя.

– Я подумала, что теперь, когда дело закрыто, мне следует вам кое-что объяснить.

Шацкий по-прежнему ничего не говорил. Не хотелось.

– Не знаю, любили ли вы когда-нибудь. По-настоящему. Если да – вы счастливчик. Если нет – я вам завидую черт знает как, потому что перед вами – возможно, величайшее приключение вашей жизни. Понимаете, о чем я говорю? Это как с книгами. Приятно прочесть «Мастера и Маргариту» в начальной школе, но меня корчит от зависти при мысли о том, что есть взрослые, у которых это удовольствие впереди. Иногда я задумываюсь: каково было бы прочитать теперь Булгакова впервые? Но это неважно. Во всяком случае, если вы решите сказать мне «не знаю», это значит, что вы еще не любили.

Любопытно, подумал он, именно так бы я и ответил, если бы мне этого хотелось. Он пожал плечами.

– А я любила. Мне было двадцать пять лет, когда я встретила и полюбила счастливой любовью Камиля Сосновского. Он был на три года младше. Смешно вспоминать, что мне не давала спать разница в возрасте. Я боялась, что эти три года могут все испортить. Все время боялась, что что-нибудь еще ее испортит, что такое невозможно и что подобные вещи не случаются. Нет смысла все вам описывать: это состояние не поддается описанию. Но вам следует знать, что прошло почти двадцать лет, а я могу подробно описать каждую минуту нашего знакомства, повторить каждую сказанную фразу. Помню книги, которые я тогда читала, и фильмы, которые смотрела. Вплоть до мельчайших подробностей.

Она закурила следующую сигарету. Шацкому уже не хотелось.

– А вы знаете, что он меня ждал? В тот день, когда к нему пришли? Мы собирались вместе поужинать. Он планировал что-нибудь состряпать, а я – приготовить питье и «варшавское лакомство». Вы его помните? Густая масса какао с измельченными вафлями внутри, слегка напоминавшая большое «сказочное» пирожное из фирменной смеси Веделя. Конечно, все завернуто в пергамент с надписью «вторичная упаковка». Наш магический десерт. У других были песенки, у нас – «лакомство».

Когда я пришла к нему, вне себя от счастья, они уже были там. Я стучала и стучала, однако никто не открыл. Я простояла час, может два, а он не пришел. Я вернулась домой, звонила ему каждые полчаса. Я знала, что-то случилось, ведь он должен был уехать с родителями и сестрой, но продолжала звонить и ходить. После не помню которого по счету звонка мне ответила Ханя. Остальное вы можете себе представить. Хотя бы попытаться. Самым тяжелым было сознание, что он все время находился там, они тоже – и издевались над ним. Если бы мне, идиотке, пришло в голову сообщить в милицию… все могло закончиться иначе.

Шацкий все же закурил. В конце концов, других дел у него не было. Но эта мелодрама его не трогала.

– В определенном смысле я умерла вместе с ним. Хенрик был все время рядом. Нежный, сочувствующий, понимающий, готовый все простить. Меня он не интересовал, но он был. Я привыкла к нему. Вышла замуж. Быстро забеременела. Родилась Кася, и я стала жить для нее. Потом – Бартек. Раз было лучше, раз хуже. Так, семейная жизнь. Она закончилась со смертью Каси. Мне стыдно, но если бы я могла воскресить одного человека, воскресила бы Камиля. А потом появился его отец – будь он проклят – со своей правдой и справедливостью. Хотела бы я, чтобы этот день никогда не наступил.

Она еще раз закурила, маленькое помещение было окутано дымом. В сочетании с жарой это стало невыносимо.

– Не знаю, зачем я поехала в тот вечер на Лазенковскую. Не могу объяснить. Но поехала. Я вошла, когда он паковал вещи. Рассказал мне о том, что узнал во время расстановки. Был растерян, плакал, говорил, что едва не совершил самоубийство. Я подумала, это лучшее, что он мог бы сделать, и спросила, не следует ли ему завершить терапию, учитывая здоровье Бартека. Он не хотел. Я выбежала из его комнаты и отправилась на кухню попить воды: подступала тошнота. Дальнейшее вы знаете…

Еще недавно, несмотря ни на что, у него возникло бы желание поставить ее перед судом. Теперь его это не заботило. Настолько, что даже отвечать не хотелось. Она еще поглядела на него, не прервав молчания, и встала.

– Я хотел бы знать, руководствовались ли вы только эмоциональными мотивами? – спросил он наконец.

Она усмехнулась и вышла.

Прокурор Теодор Шацкий поднялся со стула, снял пиджак, широко открыл окно и высыпал окурки в корзину. Открыл ящик, чтобы спрятать пепельницу, и его взгляд остановился на листке, где был записан фрагмент интервью с Бертом Хеллингером, опубликованным, кажется, в газете «Выборчей»:

«От меня всегда требуют, чтобы я проклинал виновников всех преступлений, а я знаю, что единственный путь справиться с присутствием зла – признание того факта, что и они, несмотря ни на что, являются людьми. Мы должны найти место в своем сердце и для них. Ради нашего собственного добра. Это не снимает с них ответственность за совершенные поступки. Но если мы исключаем кого-либо, отказывая ему в праве на принадлежность, ставим себя на место Бога, решая, кто должен жить, а кто нет. А это нечто неслыханное».

3

Направляясь к Монике на Хомичувку, он остановился на площади Вильсона, чтобы купить у Бикля два эклера – это были их любимые пирожные. Стоя в очереди, подумал о Ядвиге Теляк и «варшавском лакомстве» и почувствовал себя очень уставшим. Измученным этим следствием, работой, любовницей, которая совершенно его не интересовала. Чего-то ему снова недоставало, но чего?

Справедливости, подумал Шацкий и испугался своей мысли. Она прозвучала так, будто кто-то рядом произнес ее вслух. Он огляделся, но пенсионеры с Жолибожа покорно стояли в очереди, с немым вниманием взирая на пирожные в холодильных шкафах и полки с тортами. Справедливости, то есть чего? Он надеялся, голос ему ответит. Но на этот раз он не услышал слов, зато перед ним предстала картина: блестящий цилиндр, из которого он вытащил двадцатичетырехлетний виски. Он подумал о Кароле Венцеле, жилье которого находилось по пути к Монике. Может, его навестить? Вдруг найдется способ против тех, кто прислал ему эксклюзивный шотландский напиток? Что мешает ему проверить? Разговор с чуть свихнувшимся историком – вероятно, слишком мало, чтобы его чикнули?

Он купил эклеры, позвонил Венцелю, который оказался дома, и подъехал к дому на Жеромского. Выходя из машины, он взял с собой пирожные – глупо появляться с пустыми руками. Пошел ко входу между гаражами и помойкой. Вдруг из боковой аллеи на самокате вылетела девочка в возрасте Хельки, едва его не протаранив. Он отскочил, но руль самоката задел пакетик с пирожными. Бумага порвалась, и одно из пирожных упало на асфальт. Девочка, очень похожая на его дочку, задержалась и, увидев на волнистом асфальте разбитую сладость, надула губы, выгнув их в подковку.

– Я страшно извиняюсь, малышка, – быстро сказал Шацкий. – Не заметил, как ты едешь, задумался и стукнул тебя пирожными. Ничего не случилось?

Она покрутила головой, но в глазах у нее стояли слезы.

– Уфф, камень с сердца. Я боялся, что какое-нибудь из пирожных тебя обидит. Ты знаешь, что эклеры бывают ужасно злыми? Они нападают неожиданно, совершенно как ласки. Поэтому я держу их в пакете. Но этот уже не страшный, как ты думаешь? – он боязливо наклонился к эклеру и потрогал его пальцем.

Девочка засмеялась. Он вынул из пакета уцелевшее пирожное и подал ей.

– Держи и прости меня. – сказал он. – Только ешь осторожно, чтобы он не рассердился.

Девочка неуверенно оглянулась, поблагодарила, взяла у него пирожное и отъехала, с трудом удерживая равновесие. Действительно, она похожа на Хельку. А ему что, в самом деле нужно идти к Каролю Венцелю, копаться в этом деле, рисковать жизнью близких? Вспомнились слова, сказанные историком: «Если ты хочешь каким-то образом до них добраться, лучше сразу откажись. Ты подумаешь об этом утром, а вечером будешь плакать возле трупа своей дочери».

Шацкий замер.

Он ведь не говорил, что у него есть дочь.

И подумал о маленькой Хелене Шацкой, запахе свежего хлеба, и о черепе, открывающемся с отвратительным чмоканьем на столе прозектора в морге.

Еще секунду назад прокурор был уверен, что эта история получит продолжение.

Он ошибался.

От автора

Сердечно благодарю женщин-прокуроров, которые рассказали мне о своей нелегкой и, увы, недооцененной работе. Я надеюсь, они простят мне все, что я придумал и переиначил, чтобы лучше согласовать действительность с потребностями фабулы. Благодарю также Дороту Ковальскую из журнала «Newsweek» за текст «На службе у преступления» – без него эта книга была бы совершенно иной. Всех интересующихся терапией семейных расстановок отсылаю к книге «Порядки любви» Берта Хеллингера, а желающих больше узнать о тайных службах в ПНР – к великолепной книге «Тайная полиция за работой» Хенрика Глембоцкого (Arcana, Krakow, 2005).

Примечания

1

Берт Хеллингер (род. 1925) – немецкий философ, психотерапевт и богослов, автор так называемого метода семейных расстановок. (Здесь и далее – прим. переводчика.)

2

Фестиваль в Яроцине — старейший в Польше фестиваль рок-групп; проходит ежегодно, начиная с 1980 года, в маленьком городке Яроцин Великопольского воеводства.

3

Збигнев Релига (1938–2009) – польский кардиохирург и политик, первым в Польше сделавший пересадку сердца (1985).

4

Мокотув — один из центральных районов левобережной Варшавы, лежащий на двух уровнях – Гурный (Верхний) и Дольный (Нижний) Мокотув.

5

Лазенковская трасса соединяет центр Варшавы с ее правобережной частью (Прагой) по построенному в 1970-е годы Лазенковскому мосту через Вислу.

6

Крипта Святого Леонарда располагается под собором Святых Станислава и Вацлава в Кракове. Ее построили в XI веке. В ней похоронены многие короли и общественные деятели, в том числе Костюшко.

7

Две команды: краковская «Висла» и варшавская «Легия» доминировали в польской футбольной Высшей лиге, наподобие московских «Спартака» и ЦСКА.

8

Две команды: краковская «Висла» и варшавская «Легия» доминировали в польской футбольной Высшей лиге, наподобие московских «Спартака» и ЦСКА.

9

От англ. T-shirt — рубашка с короткими рукавами.

10

Свентокшиский мост – первый в Варшаве вантовый мост через Вислу, построенный в 2000 году.

11

От англ. product placement — скрытая реклама, использующая товары реальных брендов вместо театрального реквизита.

12

Матеуш Пискорский (род. 1977) – польский политик и политолог, депутат польского сейма V созыва.

13

Прозвище Качиньского (от польск. kaczor — «утенок»).

14

Повисле — прибрежный район центральной Варшавы.

15

«Антигона в Нью-Йорке» — пьеса Януша Гловацкого, поставленная в театре «Атенеум» в 1993 году с Марией Циунелис в главной роли.

16

Axis mundi — ось мира (лат.).

17

Имеется в виду Варшавское восстание 1944 года.

18

Гаргамель — персонаж мультсериала, фильмов и комиксов о Смурфах.

19

На улице Розбрат находилось кафе «Ротонда», где часто устраивали приемы.

20

Реколлекции — духовные занятия, проводимые обычно перед Великим постом.

21

Имя – это все (лат.).

22

Кощелиско — поселок рядом с Закопане.

23

Калатувки — горнолыжный комплекс вблизи Закопане.

24

«Малюха» — польский «Фиат 126».

25

СБ — Служба (государственной) безопасности.

26

ДВГА — дефицит внимания и гиперактивность.

27

Пуэнта (от фр. point) – концовка, разгадка.

28

Третьей государственной властью принято называть судебную, наряду с законодательной и исполнительной.

29

Магдаленка — элитарная дачная местность в Мазовецком воеводстве.

30

Свидер — речка к югу от Варшавы, место летнего отдыха варшавян.

31

Non notus — неизвестный (лат.).

32

«Речь Посполитая» (в обиходе «Репа» или «Репка») – крупнейшая польская газета проправительственного направления.

33

Ян Исидор Штаудингер (1904–1970) – польский поэт, автор нескольких тысяч стихотворных афоризмов (так называемых «фрашек»).

34

Чарек — уменьшительное от Цезарий.

35

Охота — район в центральной части левобережной Варшавы.

36

«Китаец» — польское название старинной немецкой планшетной игры «Mensch, argere Dich nicht» («Парень, не сердись»).

37

УАМ — Университет им. Адама Мицкевича в Познани.

38

U2 — популярная ирландская рок-группа, основанная в 1976 году. Название произносится как «ю ту» («ты тоже»).

39

Наленчувка — минеральная вода из целебного источника в Наленчуве (вблизи Люблина).

40

Ибупром — популярные таблетки от головной боли.

41

Адам Малыш — польский прыгун на лыжах с трамплина, четырехкратный чемпион мира.

42

КСП — контрольная служба полиции.

43

Жолибож — район в северной части Варшавы.

44

ПХВ — полихлорвинил.

45

Хожая — одна из улиц в центре Варшавы.

46

Неприличный жест.

47

ПАП — Польское агентство печати.

48

Инспектор Ребус — главный герой цикла об инспекторе эдинбургской полиции Джоне Ребусе шотландского писателя Иэна Рэнкина.

49

Павяк — старинная тюрьма в центре Варшавы, разрушенная в 1965 году.

50

Сказочная повесть «Братья Львиное Сердце» шведской писательницы Астрид Линдгрен.

51

Квасьневский обратился к Цимошевичу (прост.).

52

ABW — агентство внутренней безопасности.

53

Намек на близнецов, братьев Качиньских.

54

Игра слов: mierni wierni — преданные посредственности (пол.).

55

На улице Вейской находится польский Сенат.

56

Биполярное расстройство — психическое заболевание с характерным чередованием состояний мании (повышенная возбудимость, активность, маниакальные идеи) и депрессии.

57

PWN — Польское научное издательство.

58

Норман Дэвис (род. 1939) – британский историк.

59

Старувка — старый город в Варшаве.

60

Мелекс — маленький открытый автомобиль, питаемый энергией от аккумуляторов.

61

Декрет Берута — принятый в 1945 году декрет о национализации недвижимости.

62

«Бюрва» — сочетание польских слов «бюро» и «курва».

63

ПОРП — Польская объединенная рабочая партия.

64

Газета «Выборча» — влиятельная польская газета либерального направления.

65

Практико-технические занятия (ZPT) для молодежи.

66

PSL — Польская народная партия.

67

Яге therapeutica — искусство лечения (лот.).

68

Ars amandi — искусство любви (лат.).

69

Королевский тракт — трасса, соединяющая Королевский замок в Варшаве с дворцово-парковым ансамблем в Вилянове.

70

Роман Дмовский (1864–1939) – выдающийся польский государственный деятель и публицист, создатель Национально-демократической партии.

71

Окенце — варшавский аэропорт.

72

Норман Фостер (род. 1935) – британский архитектор, придумавший стиль хай-тек.

73

Славомир Мрожек (1930–2013) – польский писатель-сатирик, драматург и художник.

74

Планты — бульвар, окружающий Старый город в Кракове.

75

Securitas — безопасность (лат.).

76

Securitate — безопасность (итал.).

77

Кшиштоф Ибиш (род. 1965) – известный телеведущий игровых шоу.

78

Ежи Пильх (род. 1952) – один из самых популярных современных польских писателей.

79

Тадеуш Мазовецкий (1927–2013) – польский политик, один из лидеров движения «Солидарность».

80

Эмпик — популярный книжный магазин.

81

«Zycie Warszawy» и «Express Wieczorny» — ежедневные газеты «Жизнь Варшавы» и «Вечерний экспресс», где обычно печатались некрологи.

82

«Барышни из Вилько» — фильм Анджея Вайды по повести Ярослава Ивашкевича.

83

Станислав Барея (1929–1987) – польский сценарист и режиссер, автор сатирических фильмов о ПНР.

84

Liberian Girl — «Либерийская девушка» (англ.).

85

Анджей Северин (род. 1946) – польский актер и кинорежиссер.

86

СЛД — партия Союз Левых Демократов.

87

Стадион — крупнейший вещевой рынок в Варшаве.

88

«Живец» и «Варка» — популярные марки пива.

89

Грохов — район правобережой Варшавы.

90

Имеется в виду книга Дэвида Айка «И правда освободит вас».

91

Дин Кунц — американский писатель-фантаст.

92

Кайзерслаутерн — городок в Баварии, центр туризма и отдыха.

93

UW — Варшавский университет.

94

«Ты этого хотел, Жорж Данден» (фр.). Фраза из пьесы Мольера, означающая: «Так тебе и надо!»

95

Сделать квадрат — ограбить квартиру (жарг.).

96

«Ябола» — народное название напитка, составленное из слов «Яблоко» и «дьявол».

97

Крупувки — главная торговая улица в Закопане.

98

Стихотворение, в котором загулявший соловей опаздывает домой.

99

Вначале, в надежде (лат.).

100

LSD — партия Левых социал-демократов.

101

ИНП — институт национальной памяти.

102

Бронислав Вильдштейн — председатель Совета польского телевидения (до 2007 года). Опубликовал около 240 тыс. фамилий людей, которые могли сотрудничать со спецслужбами Польши в годы коммунистического режима.

103

Лешек Миллер, Ежи Яскерня, Рышард Калиш — польские политики социал-демократического направления.

104

Мирослав Пенчак — польский журналист.

105

ZUS (Zaklad Ubezpieczen Spolecznych) – система социального страхования.

106

Имеется в виду военное положение 1981–1983 гг. в Польше.

107

TW (tajny wspolpracownik) – секретный сотрудник, сексот.

108

ABW (Agencja Bezpieczeństwa Wewnętrznego) – Агентство внутренней безопасности.

109

Роковая женщина (фр.).

110

Хелена Мнишек (1878–1943) – польская писательница, автор сентиментального романа «Прокаженная».

111

Ксендз Ежи Попелушко (1937–1984) – капеллан и активный сторонник профсоюза «Солидарность». Был убит сотрудниками Службы безопасности ПНР.

112

Двадцать второе июля — День независимости, отмечавшийся в ПНР.

113

Семнадцатое сентября — день вторжения советских войск на территорию Польши в 1939 году.

114

Константин — элитарный дачный поселок под Варшавой.

115

«Досье Одессы» — роман Фредерика Форсайта (1974), рассказывающий о противостоянии журналиста и нелегальной организации ODESSA, созданной после окончания Второй мировой войны бывшими членами СС.

116

Эдвард Хоппер (1888–1967) – американский художник. «Полуночники» (1942) – самая знаменитая его картина, посвященная одиночеству человека в большом городе.

117

FWP (Fundusz Wczasow Pracowniczych) – Фонд отдыха трудящихся.

118

Splinter Cell — серия компьютерных игр в жанре стелс-экшн, которую курировал американский писатель Том Клэнси.

119

ONR (Oboz Narodowo-Radykalny) – Национально-радикальный лагерь.

120

USC (Urzqd Stanu Cywilnego) – Бюро записей актов гражданского состояния.

121

Шляпу долой! (Фр.)

122

Кэти Мелуа (род. 1984) – популярная британская певица с грузинскими корнями.

Content

Зигмунт Милошевский
Переплетения

Раздел первый

Раздел второй

Раздел третий

Раздел четвертый

Раздел пятый

Раздел шестой

Раздел седьмой

Раздел восьмой

Раздел девятый

Раздел десятый

Раздел одиннадцатый

Раздел двенадцатый

От автора

Примечания