Курилкин Матвей

Мастер проклятий

Глава 1

Дождь шел второй день, и, похоже, конца ему не предвиделось. Мало найдется любителей такой погоды, и я в их число не вхожу, однако именно сейчас он был очень кстати. Даже вездесущие жандармы предпочитали держаться в тепле, и не слишком — то стремились выбираться наружу, чтобы исполнять свои обязанности. Да и прочие, слишком внимательные личности оставались верны крыше над головой. Шансы, что моя вылазка в квартал благонадежных увенчается успехом, оставались достаточно велики. Мне вообще в тот день везло. Сначала доминус Лонги, мой работодатель, ухитрился подхватить простуду и остался дома. Большая удача — можно было спокойно выполнять задания, которых он надавал перед тем, как отправиться в постель, вместо того, чтобы бестолково носиться по мастерской, хватаясь то за одно дело и тут же бросая его в угоду очередному капризу хозяина. Второй удачей на сегодняшний день стало то, что в оружейную лавку неожиданно заявился богатый покупатель. Довольный возможностью избежать общения со склочным мастером, он даже расщедрился на богатые чаевые, которые оказались очень кстати — целый серебряный сестерций. Настоящее состояние для меня, а для этого господина, судя по камзолу, расшитому золотыми нитями, всего лишь мелкая монета. Да и заказ — изукрашенный серебряной гравировкой револьвер, стоил десять золотых, так что один серебряный в сравнении с таким кладом действительно терялся. Мать который месяц не могла найти работу, и тех грошей, что я получал в мастерской оружейника, едва хватало, чтобы протянуть до получки. А тут еще отец во время случайной подработки сломал руку. На то, чтобы купить гипс и бинты ушел весь остаток заработанного нами за прошлый месяц, до очередной получки оставалась еще неделя, и вот уже два дня мы питались тем, что мне удавалось сохранить во время обеда. Я с тревогой смотрел на переглядывания отца с матерью, боясь вот — вот услышать, что отец отправляется к чистым, и с отчаянием понимал — так и будет. Серебряная лира, которую на черном рынке можно было сменять на эквивалент моего трехмесячного заработка ассигнациями, могла отодвинуть это нежеланное событие на неопределенное время.

Вот только ее нужно было еще донести до дома, а до того — поменять на те самые ассигнации. Увы, расплатиться где — нибудь серебром для таких, как я невозможно. С некоторых пор монеты из благородного металла запрещены к хождению среди неблагонадежных. Тех, кто до сих пор не отрекся от старых богов. Точнее, официального запрета нет, вот только вздумай я прийти в лавку или, тем более, в банк с серебром, продавец тут же поинтересуется — а где ты, дорогой язычник, ее взял? Хорошо, если просто отберет, а то ведь и жандармов может вызвать. Все потому, что такие, как мы могут работать только в официально разрешенных местах, и только под началом благонадежных граждан империи. И платят там, как нетрудно догадаться, бумагой, которая с некоторых пор стала стремительно дешеветь.

Нет, монету следует обменять, благо я знаю, где это можно сделать. Меняла никогда не обманывает, да и курс у него чуть выше официального — даже для таких, как я. Проблема только в том, что возле лавки менялы постоянно ошиваются те, кто всегда готов избавить ближнего от излишних материальных благ. Так что дождь — это хорошо.

Порыв ветра заставил вывеску, раскачивавшуюся на цепях, противно скрипнуть. Я зябко поежился, поплотнее запахнул старый отцовский плащ, накинутый прямо поверх рабочей одежды, да поглубже натянул на уши видавший виды котелок. В двадцатый уже раз, наверное, с тех пор как я наблюдаю за входом в «Ломбард Франсиско Понсе». Очень многих эта неприметная лавка, расположившаяся на первом этаже обычной инсулы[1], спасла от голодной смерти. Сюда можно было принести почти любые ценности, и при этом знать, что их примут по относительно справедливой цене. Не в ущерб владельцу лавки, конечно. Даже если бы доминус Франсиско Понсе ограничивался только официальными заработками, его предприятие не пошло бы ко дну, но он, кроме всего прочего, оказывает помощь государству, предоставляя населению услуги обмена. Конечно, государство об этом не знает, ведь Франсиско предпочитает не афишировать свой добровольный труд. Такой уж он скромный, этот доминус, и все язычники, остающиеся в городе, очень ему за это благодарны. Ходят слухи, что некоторым из нас он помогает безвозмездно, просто из сочувствия к в одночасье ставшими неблагонадежными согражданам. В меру своих возможностей, конечно, и нечасто. Все равно такая благотворительность не может не вызывать уважения — по нынешним временам опасно даже просто проявлять теплые чувства к язычникам. Запросто можно самому оказаться среди них, лишиться всего имущества, и значительной части гражданских прав.

Решиться, чтобы сделать последний рывок было трудно. Вглядываясь в темноту, я до боли сжал рукоять самодельного пистолета, который втайне изготовил в мастерской. Впрочем, называя эту поделку пистолетом, я очень сильно ей льщу. Скорее уж самопал, неряшливый и ненадежный, скроенный из обрезка бракованного ствола и самодельной рукоятки из дерева. Всех отличий от детской игрушки, в том, что для стрельбы используются настоящие револьверные патроны, которые я переснарядил втайне от хозяина мастерской. Я снова всмотрелся в злосчастную подворотню. Не видно ничего сквозь струи дождя, да и темно уже, но арка инсулы напротив лавки мне очень не нравится. Круг света от фонаря, освещающего вход в лавку, проходит по самой границе между улицей и темным зевом прохода во двор, отчего только хуже видно. Вроде и угадывается в нем какое — то шевеление, а никак не понять — то ли это воображение разыгралось, то ли действительно шакалы остаются на посту, несмотря на отвратительную погоду надеясь поживиться. Определенно, арка не пустует, и это очень плохо. Мой самопал — это средство на самый крайний случай, и использовать его здесь, на самой границе благонадежного района — чистое самоубийство. Жандармы здесь особенно бдительны, на звук выстрела сбегутся уже через минуту. Тогда отец визитом к чистым не отделается. Все туда отправимся, и не на отречение, а на очищение.

Пока я решал, стоит ли рискнуть или все же довериться интуиции, по мостовой проехал экипаж. Шум дождя и потоки воды скрывают стук копыт, так что обитатели арки до последнего не слышали приближения кареты, и потому фонарь, укрепленный над возницей, высветил несколько неясных фигур, сидящих на корточках. Все сомнения отпали. Шакалы на посту. Я с трудом подавил желание выругаться. Так хотелось порадовать родных, а теперь — уходить? Да и неизвестно, когда случится более удачный момент. А если чистым взбредет в голову устроить обыск? Могут и найти серебро — у них как будто нюх на все запрещенное. Нет уж, придется все — таки рискнуть и воспользоваться тем, за что, моя семья и получила статус неблагонадежных. Дар ложных богов, как называют это чистые и, с некоторых пор, официальные власти. То, что раньше было признаком избранности, а теперь принято тщательно скрывать. То еще удовольствие, да и чистые могут почуять, если кому случиться быть рядом, но они для меня сейчас менее опасны чем шпана, собравшаяся в подворотне.

Вздохнуть поглубже. Сконцентрироваться. Капли дождя бьют по крышам, по мостовой, по стеклу газового фонаря, и по качающейся на железных цепочках вывеске. Да. Вывеска. Две широкие доски, сбитые между собой, выкрашенные голубой краской для защиты от влаги. Цепь, за которую они подвешены к кронштейну уже старая, давно проржавела. Нет. Не такая уж она и ржавая, да и шурупы, которыми она крепится к деревяшке, вполне надежны. А вот доски… Да, доски защищены от влаги, но там, где в дерево вкручен металл, краски нет. Дерево сохнет на солнце, потом, во время дождя, оно разбухает, а потом снова сохнет. Дерево уже начало гнить. Пока еще не сильно, но мне этого хватит, тем более ветер раскачивает вывеску. Я прикрыл глаза, чтобы сосредоточиться еще сильнее. Лицо и так мокрое от дождя, но я знаю, что капли воды теперь смешиваются с кровью из носа. Это не имеет значения, важно только, что вывеске уже много лет. Новый порыв ветра… Да! Мокрая древесина не выдержала. Доска повисла на одной цепи, особенно громко проскрипев, и с маху встретилась с фонарем, который ярко вспыхнув напоследок обиженно погас.

Я перебежал через дорогу еще до того, как последние осколки стекла простучали по булыжникам. Чтобы проскользнуть внутрь лавки потребовалось не более секунды. Прижался спиной к двери, глубоко вздохнул, прикрыв глаза, гадая, успели ли обитатели подворотни заметить полоску света, осветившую мостовую, когда я входил. Подавив секундную слабость, заставил себя отлипнуть от двери. Провел рукавом под носом — на серой ткани рукава появились темные разводы. Все — таки перенапрягся, хотя в этот раз вроде бы уже не так тяжело. Привыкаю понемногу. Только теперь решился поднять глаза — как раз вовремя, чтобы наткнуться на пристальный взгляд доминуса Понсе.

— Что там за шум, не знаешь? — равнодушно поинтересовался торговец.

— Вывеску сорвало, — пожал я плечами. — Фонарь разбился.

— Бывает, — пожал плечами старик. — Хочешь что — то купить?

— Да, доминус Понсе. Ассигнации. На сестерций.

Старик невозмутимо отсчитал нужное количество потертых бумажек, протянул мне в обмен на монету. Смахнув с лица прядь седых волос, упавшую во время подсчетов, достал из — под прилавка небольшой, но одуряющее пахнущий свежей выпечкой сверток.

— Передашь домине и доминусу Ортес мои поздравления с днем начала Ангероналий[2]. — пояснил меняла. Я вежливо поблагодарил старика — будет очень славно, если кроме денег я смогу принести немного еды. Слишком задержался в ожидании удобного момента, купить съестного уже не успею.

На этом доброта старого Франсиско не закончилась. Заметив, с какой тревогой я поглядываю на дверь и прекрасно понимая причины беспокойства, меняла позволил мне выйти через черный ход. Уже когда я уходил, в спину донеслось:

— Сейчас тебе лучше поторопиться, но, надеюсь, когда у тебя будет выходной, ты не забудешь прийти, чтобы починить вывеску. Фонарь я заменю сам.

— Конечно, доминус Понсе! Даже не сомневайтесь, — заверил я, пытаясь скрыть досаду. С одной стороны, даже хорошо, что он догадался — не придется искать стекло для фонаря, который, как и вывеску, я рассчитывал починить самостоятельно, и не уведомляя хозяина магазина. А с другой, я все — таки надеялся, что он не узнает о моём участии в судьбе деревяшки. Я привык считать, что мои способности должны оставаться секретом. Вряд ли доминус Понсе побежит докладывать чистым, но мало ли какие ситуации бывают?

Тот факт, что покинуть лавку удалось незамеченным, здорово облегчил мне жизнь. Добраться до границы благонадежных кварталов удалось без труда, и я в душе уже праздновал удачное завершение похода, когда краем глаза заметил какое — то движение в переулке, который только что миновал. Спасла меня только привычка ходить по центру улицы, да еще умение быстро бегать, без которого жизнь язычника, живущего в гетто, стала бы совсем грустна.

Я сорвался на бег сразу же, еще до того, как понял, что, собственно, произошло. Те, кто решил со мной близко пообщаться отстали буквально на десяток шагов. Впрочем, это расстояние начало постепенно сокращаться. Любовь к бегу отличает всех обитателей неблагонадежных кварталов, и как — то особенно выделиться в этой дисциплине не так — то просто. Тем более, за пазухой у меня сверток с чем — то съедобным. И потерять не хочется до дрожи, и тормозит он меня. Совсем немного, но все — таки чуть — чуть скорости тратится на то, чтобы поддерживать драгоценный груз. «Это уже свои, местные», лихорадочно соображал я на бегу. «Все ходы знают, их не удивишь, скрывшись в тупичке, который таковым не является». Нужно было что — то срочно решать. Расстаться все — таки с подарком доминуса Франсиско? О, конечно это задержит их. Ненадолго. Только чтобы понять, что раз я бросил такую драгоценность, значит у меня есть что — то еще более нужное. После такого они будут еще настойчивее. Воспользоваться своим козырем? Здесь это не так опасно, как в «чистой» части города. Жители гетто предпочитают не замечать шума на ночных улицах, никто не побежит докладывать жандармам, и тем более в полицию. Вот только поможет ли? Даже если удастся подстрелить одного, остальные могут продолжить погоню. Уже почуяли возможную добычу, теперь их не так просто напугать. Что ж, придется рискнуть.

На очередном перекрестке я повернул налево. Проспект Истинного бога — так теперь называется бывшая улица Благой богини[3]. Храм, располагавшийся на площади, в которую эта улица упирается, раньше был посвящен именно ей. Теперь, конечно, храм перестроен. В империи больше нет места для других богов, кроме истинного. Местные жители предпочитают теперь обходить стороной это место — слишком много крови здесь пролилось. Достаточно, чтобы смыть все следы прежней хозяйки этого места. Для меня, пожалуй, это единственный шанс оторваться. Храм чистоты всегда отлично освещен, и хорошо охраняется служителями Чистого. Не думаю, что кто — то из моих преследователей решится продолжить погоню — слишком велика опасность попасться в руки одной из спир[4] чистых. Жаль только, что и мне это совсем не нужно. Лекарство может оказаться хуже болезни, вот только сейчас выбирать не приходится.

Чем меньшее расстояние отделяло нас от храмовой площади, тем сильнее отставали преследователи. Сначала, сообразив, куда я бегу, грабители стали вполголоса материться и угрожать, потом, когда поняли, что это не возымеет действия, попытались сделать рывок. Слишком поздно — я тоже ускорился. Поняв, что усилия бесполезны, любители легкой наживы быстро вернулись к прежнему темпу. Теперь я без труда мог оставить их далеко позади, вот только и сам я поневоле бежал все медленнее. Ярко освещенная площадь перед храмом Чистого становилась все ближе. Даже непрекращающийся дождь не мог приглушить режущий глаза электрический свет фонарей. Казалось, вокруг храма теней не оставалось вовсе. Именно такого эффекта и добивались заказчики строительства. Каждый, приблизившийся к храму их бога, должен почувствовать свою ничтожность, несовершенство, осознать свою нечистоту перед тем, как явиться пред взором бога. Каждый должен искренне захотеть очиститься и в то же время осознать, что истинная чистота для него невозможна. И такой эффект действительно возникал. Даже те, кто оставался верен прежним богам поневоле проникались трепетом, оказываясь в таких местах.

Меня высокие материи в тот момент не беспокоили. Не до того было. Дежурная спира чистых просто не может не обратить внимания на неблагонадежного, так нагло заявившегося на храмовую площадь. Тем более, после наступления комендантского часа. Я перехожу на быстрый шаг, уже не опасаясь, что меня догонят. Сзади раздается издевательский хохот. Те, от кого я убегаю, не пойдут за мной на площадь. Но и не уберутся восвояси, пока не убедятся, что меня схватили чистые.

Я бы не решился выйти на площадь. Здесь, в едва освещенном полумраке бывшей улицы Благой богини, мне грозило потерять только деньги. Те шакалы даже не стали бы меня убивать. Избили бы, хорошенько, но и только. Попадись я чистым — и всего лишь потерей денег я бы не отделался. Наверное, я бы остановился на самой границе освещенной территории, и дожидался, пока набравшаяся смелости гопота не оттащит меня подальше, чтобы спокойно обобрать. Я уже начал смещаться к краю улицы, будто инстинктивно ища защиты под стенами зданий, хоть и прекрасно понимал, что только оттягиваю неизбежное. Дома здесь жмутся так плотно друг к другу, что не остается даже крохотной щели, в которую можно было бы забиться.

Это непроизвольное желание укрыться, да еще нерешительность преследователей меня и спасли. А еще чуткий слух. Шаги приближающегося патруля я услышал за мгновение до того, как жандармы показались на улице, и как только услышал, прыгнул к стене, сжался, скрючился, стараясь стать как можно меньше и незаметнее. Я находился как раз посередине между двумя фонарями, в самом темном месте, и те, кто патрулировал площадь, меня не заметили. Смотреть в темноту стоя на ярко освещенной площади вообще бессмысленно. Жандармы. Всего лишь жандармы: чистым не по рангу мокнуть под дождем, меряя шагами площадь. Этот вид войск и появился — то совсем недавно, уже после отречения цезаря. «Основной задачей жандармерии является обеспечение порядка и внутренней безопасности в республике», как было написано в уставе, а по факту подавление религиозных выступлений. Цепные псы чистых, так их называют. Ну и поведение у них соответственное. Честных людей в такой организации не так уж много, а вот отребья всякого достаточно. И это очень, очень славно, потому что будь здесь служители нового бога, кто — то из них мог почувствовать остаточные следы моего колдовства. Они умеют — их бог дает им достаточно сил, чтобы выявлять скверну.

Карабинеры остановились, будто что — то почувствовали. Возможно, все — таки заметили какое — то движение, или услышали шорох моих шагов… Я чуть повернул голову, и едва сдержал довольный выдох. С моего места было отчетливо видно преследователей. Все четверо замерли, боясь пошевелиться. Так же, как и я. Вот только я успел прижаться к стене, а они так и шли посередине улицы, да еще цепочкой растянулись, чтобы уж точно не дать мне прорваться, вздумай я вернуться. Оба жандарма всматривались в темноту, решая, стоит ли проверять подозрительное место, или поскорее завершить обход. Их взгляды были направлены вглубь темной улицы. Едва заметная неровность у подножия стены, которой я выглядел с их ракурса, представителей власти ничуть не интересовала. Мне казалось, что я ясно вижу их мысли, в которых чувство долга борется с желанием поскорее сбросить с себя промокшие плащи и занять руки кружкой с чем — нибудь горячим. «Ну же…» мысленно говорил я. «Вы должны проверить. Вас ведь ждет неплохая премия, если удастся поймать нарушителей» Я так этого хотел, так страстно мечтал, чтобы карабинеры свернули на улицу, что сам не заметил, как начал ощущать происходящее вокруг.

Дождь. Тысячи капель воды стучат по крышам и мостовой, текут по водосточным трубам, бьют по крышам. Мои преследователи чувствуют то же, что и я. Даже тот, вырвавшийся чуть вперед. Еще не успокоившееся от долгого бега дыхание. Тело, разгоряченное погоней, азартом и страхом, с трудом сохраняет неподвижность. А дождь все идет, картуз уже давно промок насквозь, холодные капли перетекают одна в другую, собираются вместе, сбегают струйками воды, одна из которых бежит прямо вдоль позвоночника. Как же хочется пошевелить лопатками, чуть — чуть, только чтобы злосчастная струйка впиталась в рубаху и перестала щекотать в спину. Никто не заметит…

Он не выдержал. Пошевелился. Бесшумно и незаметно, вот только от этого крохотного движения его левая ступня соскользнула — таки с камня мостовой. Звонко плеснула вода в луже. Один из жандармов, уже повернувшийся чтобы продолжить свое патрулирование резко остановился, сделал несколько шагов в сторону звука, все еще неуверенный в том, что действительно что — то услышал. И тут нервы не выдержали у одного из шакалов. Он резко сорвался на бег, окончательно убедив стражей порядка, что им не показалось. И те, как охотничьи псы, почуявшие добычу, рванули следом. Звук жандармского свистка порвал тишину, заглушил на несколько секунд и шум дождя, и дыхание всех наблюдавших сцену. Ну а мне хватило сил продержаться эти несколько секунд, после чего я, шатаясь, с трудом поднялся на ноги, и побрел вслед за погоней. Нужно было побыстрее убраться подальше от храма. Да и дома меня уже заждались.

Глава 2

Я смотрел на удивленные и восторженные лица родителей, и никак не мог справиться с ощущением всепоглощающего счастья. Одиннадцать лет прошло с тех пор, как я осознал себя в этом мире и в этом теле, а я все еще не могу привыкнуть к этому ощущению: у меня есть два родных человека, которые не станут любить меня меньше несмотря на любые мои неудачи и ошибки, и никакие успехи не заставят любить меня сильнее, потому что сильнее уже некуда. Тогда, одиннадцать лет назад, я впервые услышал имя Диего, которым меня звал нежный и немного печальный женский голос. Я совсем не понимал языка, на котором со мной говорят. Я чувствовал себя так, будто вот — вот отдам концы, не видел ничего, кроме смутных пятен, мое тело то сжигал жар, то сковывал арктический мороз, я обливался потом. В те моменты, когда я хоть немного мог соображать, меня охватывала паника, потому что последние мои воспоминания никак не состыковывались с нынешними ощущениями, и только ласковый женский голос помогал мне не расстаться с рассудком окончательно. Да еще ощущение прохладной ладони на лбу.

Потом, когда тело мое пошло на поправку, тоже было страшно. Осознать, что смотришь на мир глазами маленького ребенка, и мир этот совершенно точно не твой — то еще испытание для душевного здоровья. Но все это время меня поддерживала искренняя, жертвенная забота родителей. Я видел, как не спит ночами мать, как отец каждую свободную минуту тратит на то, чтобы посидеть со мной, как они придумывают все новые способы чтобы меня порадовать. С какой тревогой и затаенной надеждой смотрят на строгого доминуса — доктора, бывавшего у нас почти каждый день. Там, откуда я здесь появился, волей ли богов или благодаря какой — то случайности, этого у меня не было. Я не могу сказать, что был несчастен. Жизнь моя в том мире складывалась относительно благополучно — и даже, если быть откровенным, была более сытой и спокойной, но я ни разу не пожалел, что оказался здесь, в теле маленького умирающего ребенка. И ни голод, ни принадлежность к пораженным в правах «неблагонадежным» гражданам, не заставят меня изменить свое мнение, ведь там, в прежнем мире, у меня не было отца и матери. Точнее, были, конечно — откуда — то же я появился, но я их никогда не знал. От меня отказались сразу после рождения. Не знаю, наверное, у них были веские причины, чтобы это сделать. Я давно перестал винить ту свою мать и отца. Еще до того, как сам перенесся в эту реальность, а уж после… Возможно, именно благодаря тому, что не знал родительской любви в прошлой жизни, здесь я особенно остро оценил, какое это счастье, когда у тебя есть семья.

Я так никогда и не узнал, что же произошло с настоящим хозяином тела, в котором оказался. Ни следа воспоминаний, ни одной привычки, ни одного рефлекторного движения не осталось от моего предшественника. Впрочем, много ли привычек бывает у семилетнего ребенка? Что бы ни случилось с маленьким Диего, здесь его больше не было. Потому и чувство вины за то, что занял чужое место исчезло очень быстро. Раз случившееся — не мой грех, то лучшее, что я мог сделать — это отплатить добром за ту любовь, которую щедро дарили мне Мария и Винсенте Ортес, мои родители.

Сначала было непросто. Мне не только пришлось заново учить язык страны, в которой оказался. Помимо языка есть еще множество мелочей, которые должен знать любой, и даже нежный возраст не является оправданием незнанию этих деталей. Я не знал расположения комнат в доме, не умел пользоваться простейшими бытовыми предметами. Да что там, мне пришлось заново учиться есть. В семьях аристократов принято обучать детей этикету с ранних лет, так что мой ступор при виде многочисленных столовых приборов был очень заметен. Думаю, родителям нелегко дались эти несколько месяцев моей адаптации, и наверняка они ужасно боялись, что я так и останусь «дурачком», но ни разу за все это время на меня не повысили голос, и ни разу я не увидел в их глазах разочарования. Только тревогу. Впрочем, постепенно, по мере «выздоровления», эта тревога исчезла. Уже потом, спустя несколько лет я узнал, что меня все — таки проверили однажды. Отец рассказывал, что через неделю после того, как я встал на ноги, меня отвели в храм Гекаты[5] Пропилеи[6]. Это случилось после того, как я с воплем убежал при виде благодарственного ритуала Моросу[7] — за то, что пощадил. Ничего удивительного, ведь Морос — бог темный, и ни цветов, ни золота в качестве благодарности он не примет. Ему сладка чужая боль, и я вполне мог напугаться, видя, как отец взрезает себе вены покрытым изморозью кинжалом, и как кровь, струящаяся из ран, вихрем закручивается вокруг крохотной статуэтки сурового старика и опадает на нее красивыми красными снежинками. Родители же приняли мою реакцию за происки поселившегося в тело сына демона, и уже на следующий день я стоял перед алтарем Гекаты.

Несмотря на то, что мать с отцом оказались недалеки от истины в своих предположениях, визит в храм ничем плохим для меня не закончился. «Дух и тело находятся на своих местах» — сказала тогда слепая жрица со светящимися синим глазами. «Богам было угодно помочь вам и вашему сыну. Принимать помощь или нет — ваше право, но не стоит требовать от богов объяснений». Как по мне, ответ крайне двусмысленный, но родителей он устроил, и больше никакие сомнения их не посещали. Ну а когда я начал говорить и «последствия болезни» прошли, отец с матерью окончательно успокоились.

Нет ничего удивительного в том, что мне так плохо запомнились первые месяцы жизни в этом мире. Главные чувства, которые мной владели — это перманентное удивление, переходящее в шок и ошеломление. Особенно сильно это стало проявляться после того, как я немного окреп, начал понимать язык и выходить из дома. Картинка реальности никак не складывалась у меня в голове. Наличие множества богов, в которых я узнавал персонажей из греческой и римской мифологий, нечастые, но заметные проявления магии и сверхъестественного — все это можно было бы принять. Однако, выходя на улицу, я видел вовсе не древнюю Элладу или Рим. Напротив, город, который я мерил шагами во время прогулок, вызывал ассоциации сначала с эпохой возрождения, а уж когда я впервые увидел экипаж на паровом ходу, на ум и вовсе пришла мысль о промышленной революции. А когда однажды из любопытства заглянув в отцовский сейф, я увидел там мирно соседствующий револьвер, по виду точь — в—точь похожий на Кольт миротворец, и испускающий едва заметное свечение жезл Асклепия, я окончательно перестал понимать, куда попал.

Карта, что я нашел в столе у отца, на мой неискушенный взгляд ничем не отличалась от привычной по тому миру. Если не считать границ государств. Главное отличие, поразившее меня — это Римская империя, которая и не думала распадаться. Огромная территория, кольцом опоясывающая Средиземное море, здесь продолжала оставаться единым государством. Более того, она была намного больше, чем та, что я помнил из учебников истории. Например, африканский континент был заштрихован красным почти полностью, за исключением южной оконечности. Если я правильно оценил, граница проходит южнее Йоханесбурга, который в этом мире отсутствует, но севернее королевства Лесото, которое в этом мире есть. Зато север и северо — восток красного цвета лишены. На севере страна норманнов, мореплавателей и разбойников, северо — восток же занимает Великая Тартария. Эта часть карты довольно сильно отличается от привычной мне. То ли действительно география другая, то ли местные географы очень мало знают о тех местах. Расспросы были бесполезны, родители ясности в этот вопрос не внесли. Создавалось ощущение, что интересы местных граждан сосредоточенны исключительно внутри империи, и все, что находится за ее пределами их не волнует. Постепенно я привык мыслить схожим образом, и надолго забыл о своих попытках разузнать о происходящем за границами империи.

Если не учитывать потрясения, связанные с переносом в другой мир и в другое тело, местная жизнь для меня начиналась беззаботно и весело. Родители оказались людьми обеспеченными, — это было сразу заметно хотя бы по просторному домусу[8], в котором мы жили, — а уж когда я начал понимать язык, выяснилось, что и социальный статус нашей семьи довольно высок. Отец — инженер на паровозном заводе, помимо основного дохода имел регулярные отчисления с нескольких патентов, полученных за изобретенные им узлы и механизмы. Мама мирской профессии не имела, но как младшая жрица Гекаты часто получала подношения от тех, кому требовалась помощь по профилю богини. Ну, и самое главное, то, что, собственно, давало право моей семье считаться аристократами — это наличие магических способностей. Не передать моего восторга, когда я случайно стал свидетелем вечерней беседы отца с матерью. Мама тогда принесла ему сломанные карманные часы, и попросила «что — то сделать с вредным механизмом», который перестал показывать время. Я ждал, что отец станет их разбирать, или, может, отнесет в мастерские завода, но он просто уставился на изящную луковицу с серьезным видом, и разглядывал их минут пять, после чего, удовлетворенно вздохнув, вернул механизм матери.

— Пружина лопнула, дорогая, я исправил. Нужно только выставить теперь по городским часам, — пояснил он, будто невзначай. И действительно, теперь от часов доносилось вполне отчетливое тиканье.

Я не смог тогда скрыть своего восторга и удивления, и начал расспрашивать папу, что же сейчас произошло. Слава богам, вопрос мой не вызвал настороженности — должно быть, моя осведомленность об этой стороне жизни и не предполагалось. Так что мне подробно рассказали, что отец умеет находить скрытые дефекты в предметах, что очень помогает ему в работе. И даже эти дефекты исправляет, если деталь не слишком велика. Таков дар моего отца. Его роду покровительствует сам Вулкан[9], и он довольно часто осеняет своими дарами членов рода, особенно к тем, кто проявляет склонность к занятиям, которые по душе самому богу. Отец уже в девять лет с ума сходил от всевозможных устройств и механизмов, и потому, никто не удивился, когда во сне к нему явился сам Гефест. Не удивились, но были очень горды — внимание одного из верховных богов дорогого стоит.

Когда я все это услышал, а потом еще увидел, как отец для демонстрации починил швейную машинку матери (которая давно требовала ремонта, но без такого серьезного повода, как желание похвастаться, отцу напрягаться не хотелось), я и вовсе перешел в состояние щенячьего восторга. Для меня все это было настоящим чудом.

А потом еще выяснилось, что мама, как жрица Гекаты и вовсе может считаться настоящей колдуньей. Она, в отличие от отца, может видеть судьбы людей, и даже в какой — то степени их менять! Правда, демонстрацией меня не осчастливили, но я и сам не хотел бы такое увидеть. Да и не доверять маминым рассказам у меня причин не было — родители оба были скрупулезно, болезненно честны, я уже успел заметить эту их особенность. Нет, возможно, в каких — то бытовых мелочах они позволяли себе лукавство, но именно что в мелочах. Как только речь заходила о богах, оба были предельно серьезны. Тот день и их объяснения вообще очень ярко запомнились. Отец, довольный своим хвастовством, сидел в своем «курительном» кресле, возле окна, поглаживая отложенную книгу по электрическим машинам, которую он читал до того, как отвлекся на ремонт. Мама тоже была довольна — она уже давно ворчала про машинку, а тут такая удача. Теперь она тщательно проверяла работу агрегата, но при этом внимательно прислушивалась к нашему разговору.

— Пап, а что, каждый может делать что — то подобное? — спрашивал я, сосредоточенно вертя в руках часы.

— Ты про исправление недостатков? Нет, что ты. Только члены нашего рода. Я слышал о парочке других родов, у которых похожие умения — но это потому, что производство — довольно тесное сообщество, где все друг друга знают. Твой отец — подмастерье ремонта, что считается неплохим достижением. Среди моих знакомых есть только трое более сильных обладателей подобных манн[10] — два специалиста и всего один мастер, так что можешь понемногу начинать гордиться.

Я уже раскрыл рот для того, чтобы уточнить, что спрашиваю не про ремонт, а вообще, но, зацепившись за несоответствие, передумал:

— Почему подмастерье? Ты же инженер, а это гораздо выше!

— Мм, почему выше? — удивился отец, а потом рассмеялся. — Прости, путаница возникла. Инженер — это моя профессия, а подмастерье — ранг мастерства. Для гражданских манн традиционно выделяют четыре уровня градации: специалист, подмастерье, мастер, и повелитель. В моем случае, специалист — это тот, кто может почувствовать неисправность в маленьком механизме, подмастерье, как я — это тот, кто может найти изъян в средних механизмах, и уже может этот изъян исправить, мастер находит неисправность в чем — то сложном и большом, вроде того же паровоза, ну а поаелителей ремонта еще не рождалось. — Отец улыбнулся. Мы меньше ста лет имеем дело со сложными механизмами, и среди аристократов не так много тех, кто выбрал для себя такую стезю, поэтому до таких высот пока никто не дорос. — Отец прервался на то, чтобы разжечь погасшую трубку и продолжил: — Предупреждая твой второй вопрос — у военных градация другая. Гоплит, хилиарх, таксиарх и полемарх. По названиям древних военных званий. И сразу скажу, я не знаю, какие способности нужно продемонстрировать для каждого из них.

Я не расстроился, потому что у меня были еще вопросы:

— А вообще, — покрутив рукой, и не зная, как сформулировать, я неуклюже закончил — Каждый человек может что — то такое делать?

— Ну что ты, сынок, — отец улыбнулся немного снисходительно. — Дар сам по себе есть у каждого, только далеко не у всех он просыпается. Мы с тобой — прямые потомки богов, аристократы. Считается, что божественные предки чуть пристальнее смотрят за дальней родней, чем за всеми остальными, поэтому и помогают пробудить манны намного чаще, чем простым людям. Среди потомков богов способность проявляется процентов у сорока. У простолюдинов — намного реже. Конечно, бывает, и обычному человеку удается пробудить дар, в этом нет ничего удивительного. Не только от крови это зависит. А вот отчего кроме нее? — отец задумчиво пожал плечами, — Никто не знает. Дар проявляется по — разному. Кто — то однажды просыпается со знанием, как делать что — то необычное. Как это было со мной, например. У кого — то это происходит в сложных ситуациях, из — за потрясений.

— А какие еще бывают способности? — я спросил то, что интересовало больше всего.

— В каждом роду они разные, сын. Есть манны, полезные в быту и в работе, как у меня. Есть очень сильные способности, как у Марии, — он кивнул на маму. — Сильные, но опасные, потому что очень легко можно навредить.

— Винсенте не совсем прав, — вмешалась мама. — На самом деле у меня дар так и не проснулся. Силы, о которых говорит папа, дает мне Геката, и применять их я могу по ее воле. В то время как манн — это то, что присуще каждому человеку от рождения. Он может спать, а может однажды проявиться. У меня, к сожалению, он так и не проснулся — в свое время я очень расстраивалась из — за этого. Однако все к лучшему.

— Да — да, — покивал отец, снова оторвавшись от трубки. — Все так и есть, просто обыватели обычно не видят разницы. — У дара бывает разная направленность. Некоторые рода славятся тем, что их члены могут повелевать огнем, или стальными лезвиями, появляющимися из воздуха. Чаще всего это те, кто уже многими поколениями служат в армии или даже претории. Есть семьи, у которых не слишком полезные способности — например, способность менять цвет своих глаз или волос. Впрочем, любой санн можно развить до такой степени, что она начнет приносить пользу, вот только часто игра не стоит свеч. Что — то касается изменения внешности — подобное всерьез обычно развивают женщины, наверное, из — за их извечного стремления совершенствовать свою внешность.

Естественно, я сразу же проникся желанием тоже заполучить манн. Однако, как выяснилось, определенного рецепта для того, чтобы пробудить дар не существует. С разными людьми это происходит по — разному, и ни древность рода, ни личные достижения, ни попытки умаслить богов не станут гарантией. Дар можно развивать самостоятельно, но получить его можно только по воле богов.

— Не думай об этом, милый, — сказала мне тогда мама. — Вулкан прикоснется к тебе тогда, когда будет нужнее всего. А если нет — значит, все, чего тебе нужно, ты сможешь добиться и без манн.

Честно говоря, я немного расстроился тогда. Мне было уже десять, и никаких способностей я в себе не ощущал, что выбивалось из общей статистики, ведь обычно у тех счастливчиков, у кого просыпались манны, это случалось в детстве. Я даже подумал, что меня, как чужака в этом теле, боги решили обойти своим вниманием. И с каждым годом все больше уверялся в этой мысли, тем более, особых склонностей к технике я, несмотря на старания, так и не проявил. А потом мне стало не до того. В мир явился чистый бог, и наше благополучие стало таять.

Сначала о последователях чистого бога говорить было неприлично. О них ходили какие — то невнятные слухи, которые ни один здравомыслящий человек всерьез не воспринимал. Маленькая, закрытая секта, члены которой фанатично утверждали: «Нет богов, кроме чистого бога, а все, которым поклоняются прочие — то и не боги вовсе, но грязные демоны, живущие во тьме и пожирающие силы своих последователей». Те, кто слышал эти проповеди, только смеялись, и на протяжении многих лет секта оставалась никому не интересной. Однако в последнее время она стала постепенно разрастаться, заманивая в свои ряды все больше щедрыми обещаниями. На них и велись в основном всевозможные маргиналы, люмпены и прочие отбросы общества, винящие в своих бедах и неудачах кого угодно, кроме себя. И в том числе богов — куда ж без этого. Говорили, что чистый бог и сам из таких — разве может скрывать свое имя тот, кому нечего стыдиться? Говорили так же, что особого счастья предавшие своих богов ради неизвестного чужака не добились, и что жизнь у них стала хуже, чем в тюрьме. Но все равно желающие находились. А потом, как — то незаметно, оказалось, что паствы у чистого бога становится все больше. На последователей чистого по — прежнему старались не обращать внимания, но теперь для этого приходилось прилагать определенные усилия. Очень уж яростно они проповедовали свою веру, и очень уж много было тех, кто вверил свою душу и тело всеочищающему свету.

Игнорировать последователей чистых стало невозможно после того, как у них появился флогистон[11]. Неизвестное ранее вещество, своими чудесными свойствами вызывало жгучий интерес у тех, кто с ним столкнулся. Сначала только среди ученых, что совсем не удивительно. «Чистая энергия, превращенная в жидкость» — так об этом писали газеты. «Для чего нужен уголь, которого нужно сжечь более шести длинных тонн[12] для перегона паровоза на две сотни миль, если всего сто грамм флогистона достаточно для того, чтобы в паровозном котле, поддерживалось необходимое давление без всяких иных видов топлива?» Вопрос для любого читателя звучал риторически. Жаль только, никто так и не смог выяснить, как производить или где добывать столь полезную жидкость. Ее можно было получить только у последователей чистого бога. И до поры они делились волшебным элементом щедро и безвозмездно, причем давали его в достаточных количествах почти любому желающему — конечно, если эти желающие могли применить его на благое дело.

«Истинный бог стремится к очищению. Остановите топки на заводах, прекратите коптить небо, выбрасывая в него облака дыма и гари. Пусть ваши паровые машины работают на чистой энергии. Уберите топки с паровозных котлов, и ваш паровоз будет тащить втрое больше вагонов, не отравляя вонючим дымом чистый воздух» — говорили иерархи секты, которая таковой уже не являлась. Они почти ничего не требовали взамен. Разве что просили передавать преступников, для работы на добыче флогистона, которого, постепенно, стало не хватать. Ничего удивительного. Столь эффективный и безопасный источник энергии быстро завоевал сердца фабрикантов и железнодорожников, прибыли выросли в разы, а затраты на производство упали соответственно. Недовольны остались только владельцы угольных шахт, да рабочие, которых раньше не хватало, а теперь стало даже слишком много. Но кому интересно их недовольство, когда наступает подлинный золотой век. Даже фермеры, традиционно относившиеся ко всему новому с опаской и недоверием, быстро сменили гнев на милость после того, как получили возможность покупать дешевые трактора и прочую сельскохозяйственную технику, которая раньше была доступна лишь крупным землевладельцам. «Флогистон уже стал причиной второй промышленной революции», — писали в газетах. — «Благодаря флогистону открываются новые заводы, строят новые, чистые паровые машины, с коэффициентом полезного действия приближающимся к девяноста процентам!»

Так что преступников чистые получали столько, сколько просили. Благо последних, в связи с «новой промышленной революцией» стало даже слишком много. Люди теряли рабочие места, там, где раньше работало сто человек, теперь было достаточно десяти. Многие оставались без средств к существованию, а потому быстро пополняли собой колонны каторжников, отправляющиеся в автономные области, переданные во владения чистым. Да и в других вопросах чистые не знали отказа. Конечно, секрет флогистона пытались выведать, но чистые свято хранили свои тайны. В секту пытались внедрить агентов — и правительство, и другие заинтересованные лица. Безуспешно. Агенты никуда не пропадали, однако пройдя обряд посвящения чистому богу, напрочь отказывались сотрудничать с прежними хозяевами, проникались истовой верой в нового покровителя.

Глава 3

Я тогда был еще слишком сконцентрирован на себе, потому не очень — то следил за происходящим в окружающем мире. И кто бы стал обсуждать с ребенком такие вопросы? Конечно, я слышал разговоры родителей. Верные последователи богов, которых все чаще стали называть старыми, они с большой настороженностью относились к чистым. Отец часто повторял: «Эти сектанты еще покажут себя! Ничего хорошего от них ждать не стоит! Не знай я наверняка, что это не так, решил бы, что это кто — то из Танатидов[13] решил замаскироваться под светлого». И мама с ним соглашалась, как и многие, многие другие, вот только дальше разговоров их возмущение не заходило. Впрочем, разговоры скоро стали стихать. Стало опасно говорить о чистых в негативном ключе. Поначалу это не то, чтобы наказывалось, но вызывало сильное неодобрение среди власть имущих. Наказания, правда, не заставили себя долго ждать. Закон об оскорблении чистого бога[14] был принят единогласно, и кесарь не смог наложить вето.

Как же возмущались родители! В тот день, когда отец принес газету с новостью, меня заперли в своей комнате и велели заткнуть уши — столь грязные ругательства не должны были достигнуть детских ушей. И ведь это были только цветочки.

Монарха сместили тихо и незаметно. Просто однажды появилась заметка о том, что кесарь Филипп IV отрекся от престола, не назначив преемника. Крохотная заметка терялась на фоне новости о том, что в течение следующей недели каждый желающий может получить паровой автомат для дома, позволяющий быстро обогревать комнату, готовить пищу без использования дров, а если потратиться еще и на установку дополнительных труб, то и вовсе греть весь дом в холодную погоду. Тех, кто все — таки пытался требовать объяснений и подробностей отречения, отлавливали и бросали за решетку с последующей передачей чистым для добычи флогистона. Обвинения звучали разные — больше всего народу, конечно, отправилось в тюрьму за оскорбление чистых.

Вслед за кесарем исчезла значительная часть высшей аристократии страны. Немногие умерли в результате несчастного случая или нападения бандитов, кто — то вдруг сам оказался преступником и отправился добывать флогистон. Что интересно, на какой бы срок не был осужден правонарушитель, никто от чистых почему — то не возвращался. Но это никого из парламентариев не волновало, им нужно было больше флогистона, а на вопросы простых людей достаточно было ответить, что «сии преступники раскаялись, и стремятся к очищению в тиши и покое среди таких же оступившихся братьев». Если этот ответ кого — то не удовлетворял, он тут же отправлялся на встречу с раскаявшимся, потому что оскорбил чистого брата, а в его лице чистого бога своим недоверием.

А затем старых богов объявили порождением скверны. То есть чистые и раньше не стеснялись об этом говорить, но теперь эта позиция стала официальной и поддерживалась на уровне государства. Прошел всего год после отречения императора, и за это время весь парламент отрекся от старых богов, а вслед за ним и большинство обычных граждан. Однако заслужить прощение нового бога оказалось не так просто. «Вы могли прийти к Нему, когда он был слаб, и очиститься», — проповедовали в храмах чистого бога, — «И тогда он принял бы вас, и стал бы вам добрым хозяином, закрыв глаза на то, что ложные боги создали вас из грязи. Но вы не пожелали очиститься, а теперь Он не желает даровать свое прощение просто так. Однако и шанса не лишает. И первое, что вы должны сделать — это добровольно отринуть покровительство ложных богов. Это станет первым шагом, этим вы покажете Ему, что не совсем потеряны для чистоты». Тех же, кто продолжал упорствовать, никто не гнал силком в храмы. Если, конечно, они не пытались оскорблять чистого бога. А он обидчив и не терпел конкуренции. Чтобы оградить тех, кто стремится к очищению от староверов, последним мягко предлагали переселиться в места компактного проживания.

Нет, оставшимся верными старым богам никто не запрещал находиться среди отрекшихся, но только под наблюдением чистых, чтобы оперативно пресечь попытки смущать умы паствы. Многие были не согласны уходить из родных домов, от родных алтарей и мест силы. Многие пытались бунтовать — но к тому времени таких принципиальных оставалось слишком мало, и были они слишком разобщены, чтобы представлять опасность для спир чистых и для жандармов. Особенно если учесть, что ранее ничем не отличавшиеся от обычных людей, чистые теперь получили от своего бога достаточно сил, чтобы справиться с любыми попытками применения магии старых богов. Чистые очень любили такие бунты, и особенно тех, кто пытался сопротивляться, применяя свой дар. Этих отчаянных никто и не думал отправлять на добычу флогистона, их ждала другая участь. Казнь через очищение, после которого от врага чистого бога не оставалось даже пепла. В такие дни в одном из храмов чистых было не протолкнуться. Сначала людей сгоняли туда чуть ли не угрозами, но постепенно обыватели привыкли ходить на такие представления сами.

За всеми этими изменениями я наблюдал будто со стороны. Я сочувствовал родителям, которые, конечно, не предали своих богов. Я переживал о тех, кого казнят чистые и о тех, кто остался без работы и средств к существованию из — за стремительного перехода промышленности на флогистон. Однако все это меня не касалось, и моя жизнь почти не менялась. Я был слишком занят, привыкая к новому миру, новому телу и новой семье. Отца к тому времени уже уволили с завода, на котором он работал, но мы пока не испытывали нужды, ведь накоплений у родителей было достаточно. Даже после того, как счета семьи в банке заморозили, для меня ничего не изменилось — у отца с матерью было достаточно наличных денег, чтобы продержаться какое — то время. Реальность коснулась меня, когда в наш дом пришел надменный чистый, и предложил выбор — отречься или перебраться в скромную квартиру в бедной части города. Нам даже дали время подумать. Час. Так что на новое место жительства наша семья перебиралась налегке.

Было бы преувеличением сказать, что родители совсем не сомневались в своем выборе. В основном, конечно, из — за меня. Маленький ребенок, который еще не до конца избавился от странностей, полученных после той давней болезни — не лучший стимул для того, чтобы держаться за свои принципы. Очень многие отреклись от своих богов по похожим причинам. В какой — то момент и родители начали склоняться к тому, чтобы отречься — я это видел по их лицам, глядя на собравшихся за обеденным столом отца и мать. Сам я в обсуждении участия не принимал — время было позднее, и меня даже не стали будить, когда пришли чистые, так что я проснулся самостоятельно, почувствовав напряжение в доме.

Я смотрел на родителей из — за приоткрытой двери своей спальни. Было нетрудно догадаться, к какому решению они склоняются. Горечь, вина и смирение — совсем не те чувства, которые овладевают человеком, готовящимся принять тяжелое, но правильное решение. И я не выдержал, вошел в комнату.

— Сынок! Ты не спишь?! — вымученно улыбнулась мама. — Не обращай внимания, мы что — то засиделись допоздна…

— Мама, отец, — прервал я родителей. — Я знаю, кто приходил, и какой выбор нам предложили. Вы не согласились бы остаться, если бы не я, так ведь? Но ведь это Морос отвел от меня болезнь, не дал уйти за кромку. И другие боги. Они помогали нам всегда, многие поколения. И если мы сейчас отречемся, мы предадим не только их, но и себя. Как мы будем смотреть друг другу в глаза? — Смешно, должно быть, я смотрелся, произнося столь пафосную речь, стоя босиком на каменном полу и поджимая от холода пальцы ног. — Я уже взрослый, меня не нужно защищать от всего. Мы справимся. Или сбежим куда — нибудь далеко, где нет чистых. А если отречемся — как мы станем смотреть друг другу в глаза?

Я говорил еще что — то, повторялся и сбивался, а родители смотрели на меня со слезами гордости на глазах. И когда через час священник пришел, чтобы услышать наш ответ, отец твердо озвучил свое решение. Священник, бывший до того вежливым, мгновенно перестал скрывать свое презрение:

— Ну так оставайтесь в грязи, ничтожные язычники! Я надеялся, что хотя бы забота о сыне поможет вам осознать свою мерзость и возжелать очиститься, но ошибся. У вас есть час, чтобы собрать свои вещи. Жандармы проконтролируют, чтобы вы не взяли чего — то лишнего.

С этими словами он повернулся и вышел из дома, а ему на смену пришел отряд карабинеров, который до этого ждал на улице. Ничуть не стесняясь нашего присутствия, жандармы принялись рыться в вещах, выбирая себе то, что понравится. Отец, побледнев, схватился за револьвер, лежавший в ящике стола, но мы с матерью повисли у него на руке. Как я его понимал в этот момент! Мама скороговоркой зашептала ему на ухо, чтобы не обращал внимания, что все вещи мы не сможем забрать в любом случае. Упросила подняться наверх, чтобы собрать детские вещи и домашний алтарь. Отец нехотя согласился, и в сопровождении одного из жандармов вышел из комнаты. Те двое, что остались, продолжали тем временем развлекаться. Эти твари со смехом хвастались друг перед другом своими находками. Один, самый мерзкий, залез в ящик с тряпками, и принялся вышвыривать оттуда нижнее белье матери, комментируя каждую находку. Хорошо, что в этот момент отец вышел в другую комнату и не видел происходящего — думаю, никакие силы не остановили бы его от убийства. Уж одного жандарма он бы точно прикончил, и после этого у нас наверняка не осталось бы шансов выжить. Впрочем, я и сам не мог успокоиться, глядя на эту мразь. Он ведь не просто грабил нас, он издевался. Ему доставляло удовольствие краем глаза смотреть на побледневшую от ярости и унижения маму, на то, как бессильно я сжимаю кулаки.

Я смотрел на урода, разглядывал его, будто пытаясь запомнить на всю жизнь. Я смотрел так пристально, что провалился в какое — то полубессознательное состояние. Мысли ушли, исчезли все посторонние звуки, я не видел и не слышал ничего вокруг, кроме карабинера. Вот он, хмыкнув, повертел в руках бронзовую статуэтку Марса с мечом. Отец с матерью не очень почитали этого бога, все же, люди сугубо мирные. Но статуэтка была очень хороша, Марс выглядел на ней как живой, и против обыкновения, на лице его была не ярость, а сосредоточенность и внимание, какие и положены настоящему воину перед сшибкой. Жандарму статуэтка, видимо, тоже понравилась, но он с сожалением поставил ее на край столешницы. Вряд ли такие вещи стоит иметь у себя благонадежному гражданину. Впрочем, солдат не очень расстроился и вернулся к исследованию содержимого комода. Вот он достал из ящика тонкие трусики, восторженно присвистнул:

— Ба! Посмотри, настоящий батист! Да я даже на рынок его не понесу, своей крале оставлю! Вот она порадуется! Хотя… — он растянул деталь одежды руками, и огорченно цыкнул. — Вот черт! Слишком маленькие. У моей — то зад побольше будет, посмачнее, чем у этой аристократки!

Я не обращаю внимание на мерзкие слова. Виски будто обручем сжимает, мне кажется, что голова вот — вот лопнет. И еще я почему — то чувствую, что стоит мне отвести взгляд, тряхнуть головой, и наваждение уйдет — только мне не хотелось, чтобы оно уходило.

Потеряв интерес к находке, жандарм роняет ее под ноги, и снова поворачивается к разворошенному комоду. Я вижу, что его правая нога совсем близко к упавшему на мраморный пол кусочку ткани. Вот грабитель снова переступает, чтобы дотянуться до следующей заинтересовавшей вещи. Мне почему — то очень хочется, чтобы он наступил на батист. До ужаса. Всего парой дюймов левее, и его нога окажется не на голом мраморе, а на отрезке белой материи. И жандарм действительно наступает туда, куда мне хотелось. Тяжелый ботинок сминает ткань, она чуть заметно проскальзывает по гладкому полу.

Жандарм радостно выхватывает очередную тряпку. С криком «Смотри!» — резко поворачивается к напарнику, опирается на левую ногу… Батист скользит по гладкому мрамору. Опорная нога выскакивает вперед, жандарм запрокидывается назад. Я успеваю разглядеть его лицо, на котором смешались разные выражения. Радость от удачной находки, удивление, и только зарождающийся страх. Испугаться по — настоящему он так и не успел, потому что затылком приземлился прямо на Марса с мечом, что стоял на краю комода. Бог разит насмерть. Жандарм насадился на статуэтку очень надежно — не только меч, но и голова древнего бога оказались внутри черепа грабителя. Он умер мгновенно.

Удивленно закричал напарник покойного, бросился к телу, увидел лужу крови, растекающуюся из — под головы только что веселого и довольного приятеля. От ужаса и растерянности карабинер попятился, замер. На крик уже спешили сержант и отец.

Я тоже сделал несколько шагов назад и отвернулся. У меня почему — то возникло такое чувство, будто это я поспособствовал смерти того жандарма. Ведь я так хотел, чтобы он наступил на этот скользкий кусок ткани. Нет, мне не жаль было эту мразь. Туда ему и дорога. Но все равно было не по себе. Однако моральные страдания меркли перед общим паршивым состоянием организма. Я вдруг почувствовал, что с большим трудом остаюсь на ногах, голова раскалывается от боли, а по лицу течет что — то мокрое. Проведя рукой по губам, без особого удивления обнаружил кровь.

Очень повезло, что мама не растерялась. В первый момент она тоже смотрела на покойника, но очень быстро заметила мое состояние. Пока я разглядывал блестящую кровь на ладони, а жандарм тормошил покойника, она силой увела меня в их с отцом спальню и стала оттирать кровь.

— Тебя нужно срочно умыть, — шептала она. — Нельзя, чтобы они это увидели. Эти олухи ничего не поймут, но их будут расспрашивать чистые — и те обязательно сообразят, в чем дело!

— А в чем дело, мам? — вопрос прозвучал жалко, да и бессмысленно — я, похоже, уже и сам догадывался, что произошло.

— У тебя проснулся дар, мой мальчик, — тихо сказала мама. — Не думала я, что он будет таким — он ведь совсем далек от отцовского… но в нынешние времена это даже хорошо, хоть и опасно. Интересно, кто помог тебе его пробудить? Атропос[15], или же сама Ананке[16]? Хотелось бы, чтобы Ананке, — протянула мама и тут же испуганно приложила руки к губам. — Прости Атропос, если обидела, я только хочу, чтобы сын мог не только убивать. — И снова, уже нормальным голосом. Впрочем, это все не важно. Главное сейчас, чтобы чистые не узнали, что он не сам поскользнулся, поэтому молчи! Знаю, что тебе очень тяжело, но ты должен терпеть и не показывать виду. Скажем, что тебе стало плохо при виде покойника — это никого не удивит, но все равно ты должен стоять на ногах. Она вышла на минуту, чтобы предупредить отца и рассказать сержанту, что произошло. Точнее, подтвердила слова второго карабинера, который хоть и был поражен внезапной смертью напарника, даже не подумал о том, что она была не случайной. Я в это время старательно убирал все следы, оставшиеся после пробуждения дара. Кровь успел убрать до того, как она попала на одежду, синяки, образовавшиеся под глазами, припудрил, воспользовавшись маминой косметичкой. Что делать с глазами, в которых тоже полопались сосуды, я не придумал. Жаль, темных очков здесь еще не изобрели.

Сержант с оставшимся рядовым занимались телом покойника — вызывали подмогу, вытаскивали статуэтку у него из черепа. Очень повезло, что не все оказались столь покладистыми, как наша семья. Некоторые из тех, кому было нечего терять, ожесточенно сопротивлялись выселению. В этот день свой конец нашел не один жандарм, и даже, говорили, трое чистых были убиты, так что до «несчастного случая» никому не было дела. Родители потом рассказали, что последователи нового бога отлично чувствуют проявления манн. Если бы в течение часа — двух после происшествия кто — то из них оказался рядом, наша неуклюжая конспирация ничем бы не помогла.

В результате в новую квартиру мы отправились сразу, как только из дома вынесли труп. Мы почти ничего не взяли с собой. Впрочем, никто из нас об этом не жалел. Вещи казались оскверненными, прикасаться к ним стало неприятно. Только те деньги, что отцу удалось припрятать незаметно от жандармов, пока они разбирались с происшествием, больше ничего. Возможно, это нерационально и глупо, нужно было хватать как можно больше — в крайнем случае, что — то мы могли бы продать потом, но мне хотелось сохранить хоть каплю достоинства, и, думаю, родители чувствовали то же самое. Единственное, что мама действительно хотела забрать — это статуэтки богов и принадлежности для отправления обрядов и ритуалов, но их не разрешили взять уже сами жандармы, разбив и попортив то, что смогли на месте, а оставшееся упаковали, чтобы отнести чистым — для последующего уничтожения. «Вам все это не нужно, чтобы молиться своим грязным богам», — лаконично высказался сержант, растерявший свое веселье после того, как потерял одного из подчиненных.

Мой неожиданно проснувшийся дар стал той новостью, которая на время заставила забыть обо всех неприятностях, которые на нас свалились. Родители пытались учить меня им пользоваться, рассказывали, как развивать. Дело осложнялось тем, что все методики, которые знал отец относились к дару его семьи, исправлению недостатков и ремонту. Так что упражнения приходилось выдумывать на ходу. Обучение началось в первую же ночь после того, как мы обустроились в новом жилище — тесной квартирке с рассохшимися дощатыми полами в инсуле на окраине города, в одном из бедных кварталов. Мы все трое сидели на полу, потому что мебели, конечно, не было. Отец успел раздобыть где — то дрова, которые теперь уютно потрескивали в камине — и это была единственная капля уюта во всем жилище, пустом и не слишком чистом, но никому из нас не было дела до неудобств. Я был слишком возбужден открывшимися способностями, а родители — слишком встревожены.

— Способность проклинать — очень редкая, — рассказывала мама, которая, как жрица Гекаты знала гораздо больше о божественном, чем технарь — отец. — Я не слышала о семьях, которые сейчас обладают таким манном. Если такие и остались, они привыкли не афишировать свои возможности. Сам ведь понимаешь, сынок — одно дело защищаться от кого — то, кто бросает огонь, или молнию, может заморозить или наслать болезнь. От огня можно защититься или уклониться, от холода спасет огонь и теплая одежда, болезнь можно вылечить. Но что делать, когда не знаешь, откуда ждать опасности? Проклинатель… В прежние времена на них велась охота, тайная или даже явная. Поэтому они никогда не афишировали такой дар. Проклинатели всегда скрывались, и я очень мало знаю о том, как они развивают свои манны. Тебе придется учиться большей частью самостоятельно. Но главное правило ты должен запомнить накрепко: никто не должен знать, что у тебя вообще есть дар. Не доверяй никому. Даже сейчас среди тех, кто не предал богов, ты не найдешь друзей. Найдутся такие, кто захочет тебя убить, просто чтобы самому избавиться от опасности, а остальные постараются держаться от тебя подальше. Ты должен будешь скрываться, сынок. Всю жизнь.

Да, обучение началось с техники безопасности, и мне ни тогда, ни впоследствии не приходило в голову относится к словам родителей легкомысленно. Должно быть, они так старались вбить мне в голову эти правила потому, что боялись, что мне захочется похвастаться. Может быть, тринадцатилетний ребенок и не удержался бы, но мое взрослое сознание в этом отношении очень помогло. Я был полностью согласен, что такую способность стоит держать секрете, хотя бы потому, что в противном случае она просто теряет половину своей эффективности.

Что касается практики — мама, пожалуй, преуменьшила свои знания. У нее не было четких методик для перехода с одного ранга на другой, как для других видов манн. Для проклинателей ничего подобного вообще не создавалось. Официально никто даже не определил, к какой градации нас относить — военной или гражданской, хотя традиционно почему — то относили именно к гражданской. В легендах сильных проклинателей называли мастерами или даже повелителями проклятий, как обладателей гражданских манн, но никогда — гоплитами или полемархами, как тех, у кого манны военной направленности.

По крайней мере того, что она мне рассказала, оказалось достаточно. Упражнения мы придумывали вместе, а потом я занимался самостоятельно. Тогда, в нашем старом домусе, я действовал больше на инстинктах, и оттого потратил очень много сил. Фактически, там сработала чистая ненависть и желание остановить тварь в форме, все остальное сделал мой дар. И на это потребовалось очень много сил. Я еще очень долго не смог бы повторить ничего подобного — в момент пробуждения дар бывает очень силен, но чтобы вновь использовать его на таком уровне нужно долго тренироваться. Я упражнялся каждую свободную минуту, пытаясь восстановить то состояние, в которое погрузился, наблюдая за копающимся в наших вещах жандармом. Каждую ночь я изо всех сил концентрировался, по нескольку часов пытаясь войти в это подобие транса, и первые успехи появились только спустя полгода бесплодных попыток.

Однако тренировками дара дело не ограничивалось. Внимательность и фантазия тоже играли важную роль. Прежде всего, я должен был научиться видеть окружающее. Чем больше возможностей я вижу, тем легче оказывать влияние. А еще я должен четко представлять себе то, что должно случиться. Я учился видеть, что происходит вокруг. Видеть предметы и замечать в них слабые места, видеть людей и представлять, что и по какой причине может случиться. Я шел по улице на работу, и представлял, как на голову вон тому чистому падает кусок черепицы. Почему он решил упасть только сейчас? Почему именно этот кусок черепицы? Он лежит чуть криво, значит, держится чуть слабее. Я переводил взгляд на конный экипаж, и пытался понять, почему он может внезапно остановиться? Лопнет ось? Или, может, слетит подкова у лошади? Или оса внезапно укусит кучера, и тот, дернувшись, потянет за поводья?

Благодаря этим заботам освоиться на новом месте стало немного проще, хотя жизнь в «месте компактного проживания неблагонадежных жителей», как называлась наша резервация, оказалась очень непростой, но за эти годы присутствия духа я не потерял — возможно, потому что это было отчасти мое решение. И до поры я о нем не жалел. Вот только в последний год стало совсем тяжело, особенно после того, как «неблагонадежным» запретили работать за серебро — только ассигнации, которые в остальной части страны хождения не имели. Да и работу найти стало гораздо сложнее.

Глава 4

Тот вечер, когда я вернулся с добычей, получился по — настоящему праздничным. Я никогда не забуду, как радостно и весело нам было, когда мы сидели все трое на одном топчане, прижавшись друг к другу для тепла — дрова для камина кончились месяц назад, а на новые денег не было. Но мы истратили последний запас, хранимый на случай сильного холода. Знали, что завтра можно будет купить все, чего не хватает, и что денег теперь хватит до следующей зарплаты и до выздоровления отца. А пока лакомились удивительно вкусными пирогами, подаренными заботливым доминусом Понсе, болтали обо всем и ни о чем, вспоминали старые времена — без грусти, хоть и с ностальгией, строили планы на дальнейшую жизнь. В общем, проводили время так, как это бывает в любящей семье.

Таким и запомнился мне этот вечер. С тех пор, когда мне случалось воображать семейное счастье, мне вспоминалась именно эта картина — плотно занавешенные шторами окна, комната, освещенная только пламенем из камина, теплые пироги и бесконечная болтовня, вроде бы бессмысленная, но очень важная.

Утром я в прекрасном настроении отправился в мастерскую доминуса Лонги. Рабочий день мой начинался с семи утра, но я все равно успел сбегать на рынок и купить самого необходимого, чтобы родителям не пришлось ждать еще целый день моего возвращения. Вчерашний дождь уже закончился, мокрые улицы радовали глаз своим чистым, умытым видом. Предстоящая профилактическая выволочка от доминуса Лонги меня ничуть не пугала. В конце концов, не такой уж он и дурной человек. Старый брюзга и скряга, конечно, но ведь мастер при этом отличный, и то, что он позволяет работать у него в мастерской — большая удача и большой риск для самого доминуса Лонги. Если жандармы узнают, что неблагонадежный работает в оружейной мастерской, одним штрафом старик не отделается.

Я уже предвкушал, как окажусь в мастерской (и, грешным делом, надеялся, что доминус Лонги и сегодня скажется больным), замечтался, представляя, что сегодня мне тоже может повезти, и не сразу обратил внимания на резкую трель свистка. Только окрик, который последовал за ней, заставил меня остановиться и вернуться к реальности.

— А ну стой! Имя и адрес! Документы!

— Диего Ортес, улица Кожевников, семнадцать, комната 6, личный номер 32566, манн отсутствует — привычно продемонстрировав пустые руки, ответил я, после чего поспешно достал из кармана замызганную бумагу с печатью — паспорт неблагонадежного гражданина. Заминка была чревата — могли и дубинкой по почкам пройтись, для ускорения. Спрашивать, почему меня остановили, тоже не стал. Жандармы не любят отвечать на вопросы.

— Почему не находишься в месте постоянного проживания? — поинтересовался жандарм, разглядывая бумагу. Фотографии в ней не было, слишком дорогое удовольствие, чтобы тратить дорогостоящие пока реагенты на неблагонадежного, но словесное описание было достаточно подробным.

— Направляюсь в аптеку, чтобы приобрести заживляющую мазь, квирит[17] сержант, — четко отрапортовал я, и, не дожидаясь наводящего вопроса, пояснил: — Отец недавно сломал руку, лечится. — Сообщать о том, что подрабатываю в оружейной мастерской, по понятным причинам, не стал. Мало того, что работа там запрещена, так мне еще и восемнадцать исполняется только через месяц. Пока я вообще не имею права работать, как не достигший совершеннолетия. Детский труд в нашем замечательном государстве запрещен. Помирать от голода — сколько угодно, а вот работать — ни — ни.

— Следуй за нами, — скомандовал сержант, отвлекшись на секунду, чтобы пометить что — то в блокноте. — Родители находятся в месте постоянного проживания? — после чего все трое повернулись и, не глядя, следую ли я за ними, направились куда — то в сторону восточной окраины.

— Да, квирит сержант, — ответил я. Удержаться от вопроса было сложно, потому что ситуация была совсем нетипична. Проверка документов — дело довольно обыденное, но как правило после нее жандармы теряют интерес к проверяемому. Куда же меня ведут? И зачем он спрашивал, где родители?

Пока гадал над этими вопросами, первый из них разрешился сам собой. Мы двигались в сторону грузового вокзала. Более того — как впереди, так и позади нас шли еще такие же как я неблагонадежные, по одному и группами, в сопровождении отрядов жандармов. Я тоже, впрочем, недолго оставался один — встреченных по дороге прохожих сержант присоединял к нашей небольшой процессии. Разговоров не было, мы только переглядывались тревожно с другими конвоируемыми. Даже между собой говорить вслух не рекомендовалось — годы жизни в резервации приучили к осторожности.

На станции нас передали с рук на руки другому отряду жандармов, конвоиры же отправились в город. Здесь уже можно было немного поговорить — следить за более чем сотней согнанных людей одновременно жандармы не могли. Хотя ясности возможность обменяться информацией не принесла. Предположения звучали самые разные, как самые фантастические, так и те, что звучали вполне правдоподобно. Одно не вызывало сомнений — нас куда — то везут. И мне это очень не нравилось. Может, нам выделили новое место ссылки? Давно ходили слухи, что неблагонадежных хотят отселить из городов в специальные лагеря, «дабы обезопасить граждан от возможного контакта с демонопоклонниками». В таком случае мне нельзя разделяться с родителями! Поезд, в который нас сгоняли после проверки, постепенно заполнялся. Если мое семейство пока остается дома, мы можем потеряться. Я готов был терпеть любые неприятности, но только рядом с семьей. Одному оставаться не хотелось.

Между тем очередь все сокращалась. Уже виден был контроллер — чистый под охраной троих солдат, методично вносивший данные каждого нового язычника. И мне крайне не понравился тот факт, что никто даже не думал досматривать очередного пассажира. Возникало ощущение, что ни чистого, ни жандармов, не волнует, что кто — то из неблагонадежных может пронести что — то запрещенное в поезд. Отчего — то стало тревожно. Мне было бы гораздо спокойнее, если бы карабинеры не изменяли своей привычке к контролю. Впрочем, видя такое пренебрежение, от своего самопала отказываться я не спешил.

Попытка чуть отстать, пропустить вперед остальных собратьев по вере успехом не увенчалась. Никто особо не стремился побыстрее оказаться в поезде. Да и не я один разошелся с близкими — многие периодически с тревогой оглядывались, пытаясь найти глазами родных. Меня мягко подпихивали вперед, не давая отстать, а прилагать больше усилий не получалось. Привлекать слишком много внимания чревато — разбираться, если что, никто не будет.

Я все — таки рискнул обратиться к одному из карабинеров, который скучающе разглядывал толпу, пока его начальство опрашивало очередного бедолагу:

— Простите, квирит жандарм, а что делать, если расстался с родными? Меня задержали на улице, а мои родители остались дома…

— Ничего, — усмехнувшись, пожал плечами синий мундир.

— И все — таки, простите за назойливость, но мне не хотелось бы с ними надолго расставаться. Может быть, есть возможность посмотреть в списке, в этом ли поезде родители? Вдруг нас увезут по разным лагерям?

— Не сомневайся, вы скоро встретитесь, — снова усмехнулся карабинер, да так гаденько, что у меня сердце заныло от дурных предчувствий.

Я почему — то был на сто процентов уверен — мне с этим поездом не по пути. Однако предпринять пока было нечего. Слишком внимательно за нами следили. Моя очередь была следующая. Я подошел к священнику чистых, назвал свои имя, адрес, и личный номер. Не удостоив меня даже взглядом, он записал мои данные, лениво мотнул головой, и его помощник пихнул меня в сторону открытого вагона.

Вагон был уже переполнен. Никто и не подумал сажать неблагонадежных в пассажирский поезд. Это был обычный товарный вагон, в котором двумя рядами стояли трехэтажные нары. Значит, везут нас куда — то далеко. Правда, людей было уже гораздо больше, чем спальных мест. Если без прикрас — там и сесть — то уже было негде. Кое — как примостившись недалеко от входа, я принялся осматриваться и наблюдать. Мой вагон был предпоследним, и уже скоро контроллеры перешли к последнему. После меня в поезд зашли только четыре человека, да еще пара жандармов с тяжелым ящиком, которые помогли задвинуть створку двери коллегам снаружи. Злые от необходимости ютиться в тесном вагоне с толпой неблагонадежных, карабинеры прикладами растолкали и без того сбившихся в кучу людей, водрузили на освободившееся место ящик, и достали оттуда цепи. Методично пройдя по всему вагону, жандармы у каждого из пассажиров защелкнули по обручу на руке, так что теперь мы все были связаны. Удовлетворившись проделанной работой, синие мундиры уселись на свободное место возле двери. На растерянный вопрос кого — то из заковываемых, как же если что нужду справлять, один из жандармов хмыкнув, предложил делать свои дела, не сходя с места, или терпеть.

Тут уже народ не выдержал. Видя, что конвоир настроен благодушно, люди оживились. Со всех сторон посыпались вопросы. Больше всего моих товарищей по несчастью беспокоило, куда же нас везут. Некоторые, как и я, волновались за близких. На все вопросы синие мундиры огрызались, пара самых любопытных пассажиров получили прикладом по лицу, после чего вопросы прекратились. Потянулось ожидание. Я с ужасом представил, сколько часов пришлось бы просидеть в неизвестности, если бы я попался конвоирам несколькими часами раньше. Думаю, те, кому не повезло попасть в первый вагон просидели взаперти без воды и еды не меньше шести часов — пугающая перспектива.

— Не к добру это, — прошептал кто — то у меня за спиной. — Какие — то они больно вежливые. Будто жалеют. Обычно и бьют жестче, и поносят не стесняясь. А тут прям сама любезность.

Я покосился на нервного собеседника — им оказался пожилой уже мужчина. На мой взгляд, ни о какой любезности в обращении жандармов и речи не было. Да и непонятно, откуда собеседник мог набраться такого опыта? Мне как — то не доводилось раньше попадать в похожие ситуации. Я еще раз взглянул на говорившего. Старик сидел, прижавшись спиной к стенке вагона, обхватив колени руками, и всем видом выражал обреченность и безразличие к своей судьбе.

— Думаете, в лагерях будет совсем паршиво? — спросил я только чтобы поддержать разговор.

— А ты сам — то как думаешь? Только сомневаюсь я, что везут нас в какой — то лагерь. Убивать будут, — последнее он сказал совсем уже тихо, глядя мне в глаза. Правильно опасается. Услышит кто — может и донести жандармам. Те живо пропишут паникеру горячих, чтобы не баламутил народ.

— Почему? — так же тихо удивился я. — Глупо же разбрасываться рабочей силой. Не выгодно нас всех стрелять. — Говорил, и сам не верил своим словам. Всегда удивлялся, когда в родном мире читал воспоминания узников концлагерей. Почему они покорно шли на убой? Только единицы пытались сопротивляться, а ведь если бы навалились толпой, могли хотя бы палачей своих с собой утащить. И теперь вот понял — все происходит слишком постепенно. Нас уже давно уничтожают — медленно, но методично. И все время остается небольшая надежда — обойдется. Может, другие умрут, но не я.

— О какой работе ты говоришь? — хмыкнул старик. — За несколько лет, что мы сидели на окраине города, работу найти становилось все сложнее и сложнее. И это притом, что район и так почти обезлюдел. Сколько в твоем доме было, когда нас сюда свезли, и сколько сейчас?

Я промолчал. Риторический вопрос ответа не требует. За то время, что мы переселились на улицу Красильщиков, более половины наших соседей исчезли. Кто — то, не выдержав голода и скотского отношения отправился к чистым, сдался. Предпочли отказаться от своих богов. Но большинство просто вымерло.

— Почему нас сразу не казнили тогда? Зачем время тянуть?

Старик тихонько рассмеялся:

— Да затем, чтобы бунта не было. Если бы они взялись вешать и рубить головы тогда — был бы бунт. А сейчас и бунтовать некому. Даже те, кто остались, уже не станут. Привыкли быть овцами. И еще ждали, когда боги ослабнут, а то ведь и вступиться могли.

Я слушал старика, и понимал, что он прав. Его слова гармонично накладывались на мои мысли, усиливались беспокойством за оставшихся неизвестно где родителях.

— Так что — то же надо делать! — не выдержал я, чуть повысив тон. Тут же заозирался — как бы не услышал кто. Сдадут.

Старик усмехнулся, глядя на мои телодвижения. Действительно, я сам ответил на свой вопрос. Что можно сделать, если каждый пятый по слухам стучит жандармам. За крохотную поблажку, за пайку хлеба. А что? Это ведь не богов предавать!

От паровоза, приглушенный расстоянием, раздался свисток, вагон дернулся, стукнули блины сцепки. Поезд тронулся. На некоторое время все притихли, придавленные страхом неизвестности. Всем, не только мне, было страшно. Впрочем, долго сидеть в напряженном молчании невозможно. Люди снова начали переговариваться, где — то даже послышались смешки. Тот старик, с которым мы говорили до отправления, прислонился затылком к стене, и теперь, кажется дремал, или делал вид, что дремлет. Других собеседников для меня не нашлось. Да я и не искал — вся эта ситуация, наш разговор со стариком помогли мне принять решение. Мне нужно вернуться к родителям. И мне совсем не нужно туда, куда нас везут. Плевать, лагерь это, или плаха. Не хочу быть скотиной, которая покорно идет на убой. И потому, в то время пока остальные пытались устроиться поудобнее и заводили знакомства, я планировал побег.

Дверей в вагоне нет, кроме тех, что за спинами жандармов. Неизвестно, как ночью, но пока они спать явно не собираются — поставив между собой ящик, жандармы принялись по очереди швырять кости. Первая проблема — цепь. Пока что даже если карабинеры исчезнут и оставят двери вагона раскрытыми, сделать ничего не получится, если только не вообразить себе фантастическую ситуацию, что все мои товарищи по несчастью согласятся бежать одновременно. Это даже в теории выглядит глупо. Во — первых, на одной цепочке нас двадцать человек, такой толпой особо не побегаешь. Во — вторых… я оглядел товарищей по несчастью. На лицах отчаяние и покорность судьбе. Если у кого и проглядывает злость и нежелание подчиняться, погоды это не делает. Я пристегнут к цепи левой рукой, наручник выглядит надежно. Воровскими навыками похвастаться не могу, и вскрыть замок не смог бы, даже если бы у меня была отмычка. Осмотрел цепочку. Крепкая, блестит. Ни пятнышка ржавчины. Совсем тонкая, чуть тоньше мизинца, но руками не разорвешь, по крайней мере, быстро и без больших усилий. Так, чтобы окружающие не успели отреагировать. Я нащупал в кармане свой самопал. Да, пожалуй, это может помочь. Калибр достаточно большой. Если выстрел и не перерубит цепочку, то, по крайней мере, повредит. Это будет громко, но тут ничего не поделаешь.

Только все это бессмысленно, пока жандармы на посту. Оба внешне расслаблены и увлечены игрой. По ящику из — под цепи скачут кости, мелкие монеты переходят из рук в руки. Однако то один, то другой нет — нет да оглядывает вагон. Бдят. Стоит кому пошевелиться — тут же настораживаются, провожают взглядами. По моим ощущениям, три часа уже мы в вагоне. Многие арестанты нервничают. Кто устал сидеть, кому уже начинает подпирать. Еще несколько часов и начнутся стоны и ругань — как только кто — то не выдержит. Конвоир явно не шутил, зеленых стоянок действительно не предусмотрено. Вот и подождем. Чем больше суеты, тем для меня лучше.

Время тянулось. Монотонный перестук колес и легкое покачивание вагона на неровностях рельсов убаюкивали — я даже начал периодически щипать себя, чтобы оставаться бодрым. Пару раз заметил острый взгляд того старика, что разговаривал со мной, когда мы только оставались в вагоне. Должно быть, что — то заподозрил. Возможно, он провокатор — я слышал, бывают и такие. Вряд ли их много, но слухи среди неблагонадежных ходят. Не важно. Он просто не успеет донести, когда придет время действовать.

Карабинерам уже наскучила игра, теперь они просто сидят. Один даже дремлет, второй лениво чистит револьвер. Я пригляделся внимательнее. Вебли МК—1. За время работы в мастерской с такой машинкой я познакомился отлично, что и не удивительно. Очень уж они массово использовались — вон, даже многие жандармы предпочитают менять штатный Уберти, в котором используются устаревшие бумажные патроны, на эту вершину военной мысли с Кельтских островов. Я, кажется, даже в прошлой жизни слышал это название, и не раз потом гадал — похож ли этот Вебли на тот, из моего мира? Впрочем, здесь вообще часто встречались названия, вызывающие эффект дежавю, и я давно перестал обращать на это внимание. Основное оружие, винтовка системы Спенсера, отложена в сторону. Не дотянуться. Ни мне, ни даже тем конвоируемым, что находятся ближе всего к жандарму.

Обстановка, между тем, накалялась. Кто — то из пассажиров не выдержал — оконфузился. Соседям, это, естественно не понравилось. Ругань, сначала тихая, переходит во все более горячую стадию. Пассажиры уже почти не сдерживают голос. Оба жандарма проснулись, тот, что чистил револьвер, рявкнул, требуя, чтобы спорщики заткнулись. Даже окрик подействовал ненадолго. Люди устали и на взводе. В вагоне духота, несмотря на большое количество щелей. К запахам пота и страха добавился еще один. Я уже несколько минут сижу, прикрыв глаза и не шевелясь. Плевать, если пойдет кровь носом — сейчас никто не удивится.

— А ну заткнулись, уроды! — снова кричит конвоир, но на этот раз его не слышат. Конфликт уже перешел в ту стадию, когда от криков переходят к физическим методам воздействия. Драться, будучи скованным цепью трудно, но энтузиазм компенсирует все неудобства. Количество вовлеченных в драку увеличивается лавинообразно — теснота способствует. Жандармы вскакивают, начинают пробираться к эпицентру, щедро раздавая удары прикладами. Жаль, что я нахожусь слишком далеко от драки. А может быть, хорошо. Один из жандармов снова замахивается, чтобы отпихнуть очередного бедолагу, оказавшегося на пути. Я вижу, как ремень винтовки взметнулся от резкого движения. Жандарм стоит спиной к своему товарищу и не видит, что тот как раз откинулся назад, чтобы тоже замахнуться. Я прикладываю совсем небольшое усилие, и вот, ремень чуть меняет свою траекторию, чтобы захлестнуть шею второго жандарма. В эту секунду я выхожу из транса. Наши движения совпадают. Жандарм резко опускает приклад на голову очередного пассажира, а моя рука как раз метнулась в карман плаща. Удар у карабинера не вышел. Помешал ремень, захлестнувший шею его товарища. Зато второй жандарм, которому что — то обвило горло и резко дернуло, заваливается назад, всплеснув руками и теряя винтовку. Выстрел!

Самопал сработал отлично. Я его недооценивал — цепь практически перерублена, дополнительных усилий, чтобы отцепить от нее браслет не потребовалось. На меня смотрят только ближайшие соседи, остальные подумали, что сработала винтовка или револьвер упавшего жандарма. Даже не встав на ноги, я бросаюсь к ящику, на котором так и лежит Вебли, оставленный первым карабинером. Хорошо, что он закончил чистку, и даже зарядить его не забыл. Взвести курок и выстрелить в спину тому жандарму, что остается на ногах. Вторым выстрелом я убиваю того, что возится на полу, пытаясь встать.

Вот теперь всех проняло. За убийство жандарма — очищение для всех, кто находился в вагоне. Однозначно. Люди поражены ужасом от содеянного мной. Вот — вот последует взрыв. Меня просто разорвут. Ждать, когда арестанты в полной мере осознают происшедшее, не стал. С тоской глянул на трофейный Вебли, потом на тела жандармов. Винтовки валяются рядом, в каждой — по семь патронов сорок четвертого калибра. Самое то, чтобы сбить замок, навешенный снаружи вагона. Гораздо лучше, чем револьвер. Решившись, шагнул к мертвым жандармам. Они почти успели добраться до середины вагона, но дорожка, пробитая прикладами, еще не затянулась.

— Всем сидеть тихо, твари! Всех порешу, — стараюсь принять самый безумный вид, чтобы компенсировать свое субтильное телосложение. Это работает, пока никто не пришел в себя. Хватаю винтовку, успеваю даже вытащить из кобуры на бедре второго жандарма револьвер. Этот удобством не озаботился — у него Уберти, но мне и такой может пригодиться. Быстро возвращаюсь назад, раздав несколько пинков. Один из узников, кажется, почти пришел в себя, дернулся, попытался перехватить. Выстрелил в пол рядом с его ногой. Нужно было в голову, но я не решился. Впрочем, и так помогло. Пассажиры притихли.

Оказавшись на расчищенном пятачке возле двери, облегченно вздохнул — здесь сразу не достанут. Сунул оба револьвера в карманы пальто, схватился за карабин. После третьего выстрела дверь вагона чуть приоткрылась, отъехала в сторону. Распахнул ее во всю ширь, обернулся к смотрящим на меня арестантам. Целый вагон будущих покойников. И это я обрек их на смерть.

— Когда обнаружат убитых жандармов, всех казнят, — громко, так, чтобы все слышали, сказал я. — У этих, — я мотнул головой на синемундирников, — есть ключи. Снимите цепи и уходите, так хоть какой — то шанс будет.

Возражений я слушать не стал, хотя вопль поднялся до небес. Меня обвиняли и проклинали так, будто присутствующие ехали не в грузовом вагоне, скованные цепями, а в шикарном люксе на курорт, и вот я, негодяй такой, сломал все планы.

Поезд натужно ехал в горку, и потому скорость была совсем невелика — вряд ли больше тридцати миль в час. И все равно было неуютно смотреть на мелькающие под ногами кусты и деревья. Так бывает — со стороны, вроде бы смотришь — и еле плетется паровоз, кажется, бегом догнать можно. Стоя возле распахнутой двери, испытываешь совсем другие ощущения.

Пару раз глубоко вздохнув, я усилием воли подавил дрожь в коленях, и швырнул себя вперед, по ходу движения. Перекувырнулся через голову, неудачно приложившись спиной об украденную винтовку — и только в этот момент сообразил, что неплохо было бы перед прыжком отомкнуть штык. Должно быть, боги меня действительно любят — обошлось. Только дух выбило, но через несколько секунд я все же смог вдохнуть. Подняв голову, увидел хвост уходящего поезда. Несколько секунд вглядывался, пытаясь заметить нездоровое оживление, но все было тихо. Похоже, выстрелов не услышали. Думаю, сейчас во всех вагонах довольно шумно, так что расслышать стрельбу, да еще на ходу не так — то просто. И уже когда отворачивался, краем глаза заметил, как из предпоследнего вагона выпрыгнул еще кто — то.

* * *

Постоянное чувство разочарования в людях преследовало Мануэля Рубио на протяжении последних лет, с тех пор как патриции почти единогласно проголосовали за низложение кесаря. С каждым годом это чувство только усиливалось. Сначала, когда его любимый преторианский легион, вместо того чтобы сражаться до конца предпочел разбежаться по норам, после чего закономерно был истреблен поодиночке. Потом, когда обывателей заставляли отрекаться от богов, и большинство послушно шли в эти новые церкви, лишь бы сохранить привычную жизнь. Да и те немногие, кто вроде бы предпочитали сохранить честь в ущерб благосостоянию, затем послушно шли как овцы на заклание. Разочарование и презрение к окружающим преследовали повсюду, с каждым днем только углубляясь. И одновременно уходила надежда, таяла, по мере того как тупая покорность заполняла глаза соотечественников.

Сам Мануэль так и не сдался. Даже после того, как он понял, что борьба бесполезна, он не мог позволить себе сдаться или сбежать. Не из упрямства даже, просто он за все это время забыл, как можно жить иначе. Слишком давно он вел эту безнадежную войну, обреченную на поражение.

Когда язычников начали куда — то сгонять, он попался случайно. Возраст уже не тот, реакции не те, последние дни выдались непростыми, и когда жандармы прихватили его на выходе из старого полуподвала, в котором он обустроил временное логово, бежать уже было поздно. Он мог бы прикончить тех двоих, но поблизости было слишком много чистых. Его бы просто загнали как крысу. Мануэль сам боялся признаться себе, что он просто устал. Еще год назад такие мысли его даже не посетили бы. Обычно бывший трибун[18] сначала ввязывался в драку, а уж потом решал возникшие из — за этого проблемы. Теперь же он просто позволил отвести себя на сборный пункт, послушно продемонстрировал документы, снятые с найденного пару дней назад покойника, и позволил себя заковать. Нет, он по — прежнему не собирался сдаваться. По инерции изображал на всю жизнь напуганного старикашку, усыплял бдительность сопровождающих, улыбался заискивающе. Машинально выискивал возможные пути побега… В глубине души он был уверен, что этот раз — последний. Он захватит с собой столько чистых, сколько получится, и на этом все. Можно будет отдохнуть.

Парень, которого втолкнули в вагон уже перед самым его закрытием сразу привлек внимание старого трибуна. Некоторое время он пытался сформулировать для себя, чем так отличается мальчишка от остальной, безликой массы пленников. А потом даже замер от удивления. В глазах у юноши не было смирения. Непонимание, растерянность, подавляемое возмущение и беспокойство были, а смирения — нет. А потом и растерянность ушла. Мальчишка давно отвернулся, но спина, прежде сгорбленная напряглась, он весь будто подобрался. Мануэль вдруг почувствовал, что ему любопытно, и с радостью принялся наблюдать.

Мальчишка не подвел. Когда в вагоне началась потасовка, он и вовсе замер, даже дышать перестал от нетерпения. Старый легионер — тоже, в предвкушении. И когда ему представился шанс, парень не медлил ни секунды. Выстрел разбил звено цепи, мальчишка швырнул себя к револьверу одного из жандармов. Старик мысленно застонал. Ну вот зачем? Этой пулей не собьешь замок с двери вагона, а убить человека, в спину… Легионер повидал на своем веку достаточно новобранцев, чтобы быть уверенным — не сможет. Каково же было удивление, когда мальчишка, почти не промедлив убил обоих. Да и дальше действовал вполне уверенно, хоть и не без ошибок. Мануэль едва удержался от одобрительного возгласа. Он вдруг с удивлением понял, что к нему в одночасье вернулся забытый кураж. День, который начинался так отвратительно, преподнес неожиданно приятный сюрприз.

Глава 5

Честно говоря, первая мысль была уйти подальше и побыстрее, пока прыгун не очухался. Как — то не ждал, что от товарища — беглеца можно ждать хорошего. Думал, захочет сдать меня чистым за прощение, либо просто решит ограбить. Два револьвера для беглого — это лишних десять шансов выжить. По числу оставшихся патронов. С минуту, наверное, я колебался, не зная, как поступить, а потом и решать стало поздно — человек поднялся и побрел по путям в мою сторону.

Это оказался тот самый старик, с которым мы говорили перед отправкой поезда.

— Что застыл, молодой? — поинтересовался он, когда подошел поближе.

А я в этот момент изо всех сил боролся с дурнотой. Должно быть, адреналин сошел — сразу перед глазами возникла картинка с убитыми жандармами — моей рукой убитыми. Ни в той, ни в этой жизни мне еще не доводилось убивать. Полезли непрошеные мысли о том, что жандармы мне ничем не угрожали. Они просто выполняли свой долг, и даже не сильно лютовали.

— Что, первые у тебя? — старик, кажется, все понял по лицу. — Терпи. Это только перетерпеть можно. Теперь привыкнешь.

Старик был прав. Время и место было неподходящее для рефлексий. Сделанного не воротишь. И далеко не факт, что это последние убитые мной люди. В конце концов, ни я, ни родители им тоже ничего не сделали, чтобы сначала выгонять из дома, а потом и вовсе заковывать в цепи и везти неизвестно куда.

Собеседник мой, сообразив, что ответа от меня пока можно не ждать, распутал завязки на штанах и с отчетливым наслаждением принялся орошать рельсы. От возмущения я даже как — то пришел в себя и собрался.

— А вы что — то слишком спокойны в этой ситуации, — все — таки высказал я свои сомнения.

— Так не в первый раз бегу, — повернулся ко мне старик. — Опыт есть.

— Судя по результатам, предыдущие попытки не удавались.

— Смотря что считать удачей. Ты, парень, раз в себя пришел, начинай шевелить ножками. Синемундирники ведь могут и заметить неладное. Особенно, если остальное стадо в вагоне последует твоему совету. Мануэль Рубио к твоим услугам. С кем имею честь?

— Диего, — буркнул я, поспешив последовать совету собеседника. Действительно, на месте стоять было глупо.

— Скажи мне, Диего, ты кретин?

Меня уже начала раздражать манера общения доминуса Рубио, но я ответил, хоть и сквозь зубы:

— Вы интересуетесь с каким — то практическим прицелом, или просто любопытствуете?

— Ха, молодец! — Восхитился старик. — Быстро в себя приходишь. И все — таки уважь старого человека, поясни. Ты сейчас идешь в направлении, противоположном тому, куда идет наш поезд. То есть возвращаешься назад, в Сарагосу. Вот мне интересно, то ли ты забыл, в какую сторону мы ехали и даже наличие железной дороги не помогло тебе определиться с направлением бегства, и тогда у тебя географический кретинизм, что, конечно, неприятно, но вполне терпимо. Или же ты прекрасно знаешь, куда идешь, и тогда ты просто тупой, что гораздо хуже. Потому что если ты надеешься, что сможешь вернуться домой и зажить как прежде, у меня для тебя плохие новости. Не выйдет.

— Дела у меня в Сарагосе, — огрызнулся я. — Важные. А вам — то какое дело, доминус Рубио?

— Можешь звать меня просто Мануэль и без доминусов, я не из тех, кто кичится возрастом и не патриций. Ты, в общем, прав — это не мое дело. По большей части мне это вовсе неинтересно. Просто именно благодаря тебе я сейчас на свободе, и хотел бы отплатить добром за добро. Мой план был смыться на конечной станции, благо отмычками я пользоваться умею. Это был не очень хороший план, потому что неизвестно, что будет ждать в конце пути, однако ничего лучшего придумать не получалось. Я ведь не додумался прихватить с собой оружие, когда меня схватили. Как — то даже в голову не пришло, что пленных не будут обыскивать. Честно говоря, надо было быть полным идиотом или сказочным везунчиком, чтобы протащить в поезд пистолет. Так что мое удивление простительно — твой план побега был просто феерически туп. Печально будет, когда везение все же закончится, и мой спаситель по глупости сложит голову.

— Я вас не спасал. Вообще о вас не думал, когда убегал, так что благодарить меня не за что. И в благодарностях я не нуждаюсь, — мне все больше не нравился собеседник. Слишком он уверенно себя чувствовал, и слишком настойчиво набивался в попутчики. Обитание в языческом гетто очень быстро учит доверять только самым близким. В противном случае легко можно оказаться в гостях у чистых. Слава богам, у меня такого опыта не было — хватило и чужого. А старик, между тем, все не отставал:

— Дай угадаю — у тебя там остались родные. И ты сейчас полон решимости их найти и спасти. Так вот, Диего, забудь об этом. Твоих родных в городе уже нет, и где они — тебе не узнать. А даже если узнаешь, спасти их не получится.

— Вот что, уважаемый доминус Рубио, — разозлился я. — Идите своей дорогой, а я пойду своей. Плевать мне на ваши догадки и на ваши советы.

— Значит, угадал, — хмыкнул Мануэль, даже не подумав обидеться на отповедь. — И конечно, как всякий дурак, ты не подумаешь прислушаться к совету умного человека, а продолжишь с упрямством быка переть на заклание. Что ж мне так не везет — то? Видать, боги на меня за что — то злы.

— Ну так проявите уже благоразумие, и уходите! Или надеетесь, что поделюсь оружием? Так напрасно! Самому нужно.

— О боги, малыш, да зачем мне эти железки! Мое оружие — голова, и я умею им пользоваться!

— Пока по вашему поведению это совсем незаметно!

Ему, кажется, нравилось выводить меня из себя. Язвить, курить вонючие папиросы, стараясь, чтобы дым относило в мою сторону, сморкаться в пальцы. От нашей перебранки желчный старик тем более получал истинное удовольствие. Я искоса поглядывал на спутника, опасаясь терять его из виду, и каждый раз видел на его лице довольную улыбку. До самой ночи Мануэль упражнялся в остроумии, находя все новые метафоры и сравнения, чтобы описать мою тупость. Даже тот факт, что я давно перестал огрызаться, не притушил жаркий костер его энтузиазма.

Непрерывная болтовня пожилого остряка выматывала и пагубно влияла на бдительность, о чем я не преминул его оповестить — бесполезно. Он благожелательно заметил, что его внимания хватит на нас двоих, а от моего — все равно никакого толку. И продолжил весело и с выдумкой выносить мне мозг.

За день по моим ощущениям, мы прошли миль сорок. Я к тому времени довольно сильно вымотался. Сил на обустройство ночлега не оставалось — да я и не собирался ничего обустраивать. Как только мы набрели на какие — то заросли, в глубине которых угадывался родник, забрался внутрь, нарвал веток и, бросив на них плащ, с облегчением повалился на землю. Ноги болели, в некоторых местах сильно стерлись. В желудке плескалась только вода из того самого родника. Впрочем, мне было не привыкать — за последние годы организм научился обходиться малым. Все, чего мне хотелось — это закрыть глаза и уснуть на несколько часов.

Рубио же никак не проявлял признаков усталости. Старик, оказался будто из железа. Пожалуй, зря я называю его стариком — не так уж он и стар. Лет сорок, не больше. Возраста ему добавляют седые, нечесаные космы и неопрятная борода, да лохмотья, в которые он одет. Да и актерский талант играет не малую роль — там, в вагоне с жандармами, в этом опустившемся бездомном никак нельзя было заподозрить столь сильного и ловкого воина.

Свою лежанку он сделал гораздо тщательнее, но на этом не остановился. Сначала ловко, демонстрируя большой опыт, нарубил веток для навеса от дождя, потом, раздевшись вымылся в том роднике, и пинками заставил меня проделать то же самое. Нарвал подорожника и, разжевав, налепил на мои мозоли, не обращая внимания на сопротивление — мне было стыдно, что пожилой человек после долгого перехода меня еще и обслуживает. А после всего, уже в полной темноте, нарыл ножом корней камыша[19], которые предложил употребить сырыми.

— Лучше, конечно, запечь, — пояснил он. — Тогда вообще на вкус — чистый картофель. Только костра разводить нельзя. Пустынными местами идем, безлюдно, но и костер поэтому заметить могут, если вдруг искать нас будут. Вообще, странно, что до сих пор не ищут. Даже если остальные из вагона разбежались, их уже давно должны были переловить, и сообразить, что не всех поймали. Ума ни приложу, почему так получилось?

Ночь прошла спокойно. Утро встретил, дрожа от холода, с отвращением глядя на бодрую и неунывающую физиономию Мануэля. Впрочем, умывание в холодном ручье помогло проснуться, а энергичная зарядка, которую я проделал, глядя на спутника — разогреться.

— Ха! — старик не преминул прокомментировать мои действия. Сам он с зарядкой уже закончил, и теперь чистил свеженакопанные корни камыша. — Так — то, малыш! Глядишь, еще и сделаем из тебя человека! А то посмотри на себя! Не молодой парень, а глист в корсете!

— Жрать нечего было, вот и худой, — привычно огрызнулся я, о чем тут же пожалел. Мне была прочитана целая нотация о том, что тот, кто хочет — ищет возможности, а остальные — оправдания.

— Слушай, старик! — я, наконец, нашел в себе силы перейти на «ты». — Почему ты такой бодрый и веселый? В поезде ты совсем иначе выглядел. Грустный был, печальный, и еле двигался.

Рубио посмотрел на меня с сочувствием:

— А ты совсем дурачок, да? С чего бы мне демонстрировать бодрость перед синемундирниками? Ты это, может быть, поймешь, потому что даже медведя, говорят, в одной северной стране на велосипеде кататься учат. А пока просто запомни: чем меньшего от тебя ждут, тем больше шансов удивить врага. Смертельно удивить. Мы с тобой — крысы. Мы должны прятаться и убегать. Мастерски прятаться. Притворяться доходягами, умирающими. А уж потом, когда враг повернется спиной и перестанет ждать угрозы — вот тогда нужно бить. Крепко бить, так, чтобы один удар — один труп. Запомнил?

— Нет у меня врагов, — сравнение с крысами было неприятно. — И в спину я никого бить не собираюсь.

— Смелое утверждение для того, кто буквально накануне пристрелил в спину двух жандармов. Я же и говорю — дурачок совсем, — снисходительно отмахнулся Мануэль. — У тебя во врагах — целая церковь вместе с государством. Причем не одно — говорят, эта зараза везде появляется. И если ты этого не поймешь, тебя быстро убьют. То, что ты не хочешь с кем — то воевать, еще не значит, что с тобой не хотят.

Спорить я не стал, благо Мануэль уже закончил чистить корешки, и можно было промолчать без потери достоинства. Пора было отправляться. Мы, пожалуй, даже припозднились — было не просто светло, небо на востоке окрасилось в нежно — розовый цвет, до восхода оставались считанные минуты.

За весь день мы так никого и не встретили — станции и мелкие городки обходили по широкой дуге. Поездов тоже не было — ни одного, ни во встречном направлении, ни в попутном, что выглядело довольно странно. При нынешнем бурном развитии железнодорожного транспорта не встретить за день ни одного паровоза — это действительно невероятное событие. Что — то точно происходит, и только я один, оторванный от цивилизации, не в курсе. От этого я нервничал, и даже чуть не совершил глупость — при приближении к очередной станции не захотел сворачивать. Думал пробраться аккуратно, посмотреть, что и как. Рубио не дал. В своей любимой манере — одними язвительными шутками и вопросами.

— Ты иди, молодой. Только ружжо свое оставь жандармское. Никто ведь не поверит, что оно твое. И револьверы тоже оставь — все равно воспользоваться не успеешь. Там ведь в таких поселках — то все друг друга знают, каждая новая рожа — событие. А твоя и подавно. Ты сходи — сходи, порадуй местных. У них жизнь — то скучная, событий обычно — раз два и обчелся. Да и нашего брата неблагонадежного из таких мелких поселений давно повывезли, потому что некому там нас контролировать. Вот удивится народ, когда увидит!

— На мне не написано, что я неблагонадежный, — возражал я.

— Как раз очень даже написано! Прям крупными буквами, на лбу. Ты посмотри на себя! Одежда ветхая, штопаная. Худой. Глаза голодные. Да тебя первый же жандарм или чистый остановит. А если жандарма не встретится, так его обязательно приведут! Найдутся добрые люди. Такое развлечение себе и землякам устроят, любо — дорого!

В общем, отговорил меня Мануэль. Не сказать, чтобы я всерьез ему поверил, но насчет оружия он был прав, а оставлять винтовку не хотелось. Не тогда, когда до дома остается больше ста миль, и неизвестно, кто еще нам встретится.

Ночевка в этот раз вышла голодная, зато под крышей — набрели на пустующую пастушью хижину. Съестного найти не удалось, зато хижина оказалась оснащена очагом и небольшим запасом сухих дров, так что получилось даже уютно.

Покинули гостеприимное жилище опять на рассвете, а уже к закату остановились, разглядывая предместья Сарагосы. Возле города мы оказались со стороны грузового вокзала, как и уезжали. Только теперь ближайшие постройки как — то непривычно пустовали. Собственно, за полчаса наблюдения, никакого движения в обозреваемой части города мы так и не увидели. Зато вновь услышали выстрелы. Стреляли где — то далеко, ближе к центру, и не слишком часто, но услышать пальбу в спокойной и сонной Сарагосе было очень странно.

— Беспорядки, смотри — ка! — удивился Рубио. — Вот уж не думал, что в этом болоте найдутся те, кто захочет защищаться!

А я вдруг подумал, что мои родители как раз могут находиться там, где стреляют. Эта мысль настолько меня взбудоражила, что я тут же поднялся на ноги, и пошел в город. Даже не скрываясь. И уж точно не слушая недоуменных воплей Рубио, который хоть и возмущался, но не отставал.

Правда, оказавшись среди домов, я поубавил энтузиазма. Если меня пристрелят в двух кварталах от дома, родителям от этого легче не станет. Двигаться стал осторожнее, и перед тем, как выйти на открытое пространство, некоторое время осматривался, надеясь заметить опасность.

— Да объясни ты, наконец, куда ты рванул так нагло, будто бессмертный? — Мануэль, поняв, что ко мне возвращается здравый смысл, утроил напор.

— Ты был прав, я действительно вернулся за родными, — я счел возможным пояснить свой порыв. — Если там стреляют — им может угрожать опасность.

— И конечно, как только ты окажешься рядом с ними, вся опасность разом исчезнет? А ты не подумал, что если они в убежище — ты можешь навести на них кого — нибудь? Или, еще как — нибудь повредить своими истеричными выходками, юный ты недоумок?

Ответить нечего, старик был во всем прав. Да и не пришлось — Рубио еще не успел договорить, когда в противоположном конце улицы показалась боевая спира чистых. Отряд составлял пять человек, как обычно — и все они были вооружены не только святым словом, но и ружьями.

Я растерялся и замер, не зная, что предпринять. Почему — то я совсем не ожидал этой встречи — в квартале было так тихо и безлюдно, что возникало ощущение, будто эта местность совсем покинута. Чистые нас пока не заметили — я все еще стоял за углом дома, высунув только голову, да и старик не вырывался вперед. Ступор мой не занял много времени, я тут же дернулся отойти, чтобы так и остаться незамеченным. Но как бы быстро я не соображал, Мануэль Рубио двигался быстрее. Одним движением он сорвал с моего плеча винтовку, поднял приклад к плечу. Я успел только рефлекторно дернуть рукой, пытаясь ухватить соскользнувший с плеча ремень от карабина. Звук от пяти выстрелов слился в одну непрерывную очередь, будто старик стрелял не из карабина, а из пулемета. Чистые упали почти одновременно. Никто из них не успел ничего сделать — они повалились, будто действительно срубленные одной очередью. Пять выстрелов — пять трупов. На расстоянии семисот футов, навскидку.

— Ты что творишь! — я даже опешил от поступка старика. — Они же нас даже не видели!

— Так это замечательно! — возмутился Мануэль, возвращая мне винтовку. — А то разбежались бы, или, того хуже, стрелять стали в ответ. Нам оно надо?

— Они нас не видели! — повторил я. — Можно было спрятаться и подождать, пока пройдут! Зачем зря убивать? — после этой моей фразы лицо старика вдруг изменилось. Веселое и ехидное выражение исчезло, будто его там и не было никогда. Взгляд стал жестким и холодным, будто через прицел.

— У меня принцип, мальчик. Если я вижу чистого, его нужно убить. Если, конечно, его смерть не повлечет мою. Это как с тараканами на кухне. Увидел — убей. Если бы так думали все, кто не предал своих богов, нас бы сейчас не использовали как чучела для тренировки жандармов.

Я хотел было сказать что — то о том, что они нам сейчас не угрожали, а потом вдруг решил, что старик прав. И давно пора оставить глупую идею о ценности человеческой жизни, тем более что она никогда не работала. Ни в этом мире, ни в том, откуда я пришел. И пользу приносила только тем, кто не боялся забрать чужую жизнь для своей выгоды. На самом деле, человеческая жизнь на протяжении всей истории мира, двух миров, имела ровно такую цену, которую устанавливал за нее убийца. Иногда это было счастье для всего человечества, а иногда — полграмма какой — нибудь дряни, от которой начинаются прикольные видения.

— Ты прав. — Я решил сказать старику о своих выводах. — Я просто никак не привыкну, что теперь воюю.

— Ничего, малыш. — Лицо старика снова смягчилось. — Ты еще привыкнешь. Очень быстро привыкнешь, если, конечно, переживешь сегодняшний день.

— Я постараюсь. Но мне нужно разузнать, что с моими родителями. И еще, мне бы хотелось узнать, где ты так научился стрелять.

Мануэль закатил глаза и проворчал что — то о том, что тупая молодежь совсем не умеет расставлять приоритеты.

— Прежде всего, нам надо убраться отсюда подальше, пока кто — нибудь не пришел проверить, что это за стрельба. А до того хорошо бы собрать трофеи.

Так мы и поступили. Смотреть на покойников было неприятно, но особых чувств они не вызывали. Единственное — я еще сильнее поразился умениям Рубио, когда увидел, что каждый из чистых поражен в голову. С каждого из трупов мы сняли по винтовке, и по одному кофру с обоймами. Арсенал получился внушительный, как по количеству, так и по массе. Долго ходить с таким грузом не получится, но немного — можно. Я хотел бросить лишние винтовки, но Мануэль уговорил их оставить.

— Нам, конечно, столько не нужно. Но вдруг какие хорошие люди встретятся? Если кто — то станет стрелять из моего трофея в чистых — мне только радость будет.

Пришлось нести. Так и дошли до моего дома, и там решили устроить базу. Родителей в нашей квартире, конечно, не было. Я и не думал их там найти, хотя какая — то глупая, нерациональная надежда все — таки была. Квартира была пуста, и большого беспорядка в ней не было. Все вещи были на своих местах, и даже тайник, в котором отец держал деньги, остался нетронутым. Я сделал вывод, что их, по крайней мере, не грабили, и счел это добрым знаком. Мануэль на мои умозаключения только покачал головой — он не был столь оптимистичен, но не стал меня разубеждать, и я был ему за то благодарен. На поиски решил отправляться уже утром. Ночью неблагонадежные, буде таковые остались в городе, явно затаятся, и расспросить о том, что произошло, будет некого. Даже если и удастся кого — нибудь найти, вместо ответов можно получить пулю. К обычным гражданам подходить с вопросами на ночь глядя тоже неразумно — тем более, нужно еще выбраться из гетто, а это, подозреваю, будет непросто. Ночевать решили здесь же. В квартире остались кое — какие припасы, что было очень кстати после двухдневной голодовки.

— Ну, что ты все мнешься? Хочешь узнать, где я научился так хорошо стрелять? — спросил Мануэль, когда мы определились с планами на ближайшее будущее, и уселись за столом. — Нет в этом никакого секрета, мог бы и сам догадаться. Перед тобой трибун преторианского легиона его величества, Мануэль Рубио. Бывший трибун, понятное дело. Даже если бы не чистые, был бы сейчас в почетной отставке по возрасту.

Я некоторое время молчал, осмысливая сказанное.

— Я думал, из гвардии никого не осталось. Когда его величество отрекся от престола, про гвардию говорили, что вас тоже распустили.

— Да, распустили. Сначала объявили приказ о расформировании полка и об увольнении в запас, а потом вылавливали по одному. Чистые. Эти их спиры. Их и придумали для того, чтобы нейтрализовать гвардию и ту часть армии, что не приняла отречения императора. Нас резали по одному. Скрадывали на улицах, врывались в дома. А сенату было наплевать. Когда мы поняли, что происходит, поздно было что — то делать. Пытались объединяться, но нас уже слишком мало было. А парламент им помогал. Эти упыри все никак свалившуюся на них после отречения императора власть не могли поделить. — Старик так сжал кружку, которую держал, что металл смялся. Недоуменно глянув на испорченную емкость, он отставил ее в сторону. — Эти мрази упивались открывшимися возможностями, и были до слез благодарны за эту власть чистым. Они до последнего грызлись между собой, а когда сообразили, что власть, которую они так жаждали, им только издалека показали, а потом тихо забрали иерархи новой церкви, радостно сложили лапки. Боялись потерять даже те крохи, что остались. До простых солдат и гвардейцев им дела не было.

Мануэль замолчал, уставившись пустым взглядом куда — то в стол, но через минуту тряхнул головой, и на его лицо вернулось обычное язвительное выражение.

— Ну а то, что стреляю хорошо, так это тренировался много. И еще дар у меня такой. Всегда попадать в цель, — старик подмигнул, будто его слова несли в себе какую — то двусмысленность, но я так и не сообразил, в чем была шутка, а уточнять не стал. — Таксиарх[20] стрельбы, говорит о чем — нибудь? Правда, таксиарх слабый, я едва успел подтвердить ранг до того, как нас разогнали. Ладно, Диего. Пора баиньки. Если ты еще не отказался от своей идеи засунуть наши задницы в самую гущу событий, то завтра надо быть в форме.

Глава 6

Куда можно пойти, чтобы узнать судьбу родителей? Не такой простой вопрос, если учесть, что друзей в городе за все время я так и не завел. У меня был только один вариант — доминус Понсе. Вряд ли он знал что — то конкретно про моих родителей, но хотя бы должен был рассказать, что происходит в городе и куда увезли большинство неблагонадежных. А раз выбора особого не было, именно к нему я и направился. Проблема в том, что стрельбу мы вчера слышали именно с той стороны — выстрелы звучали на границе между неблагонадежным районом, и остальной частью города. По крайней мере, мне так показалось, и Рубио не возражал, когда я поделился с ним этой догадкой.

При свете дня было видно, что неблагонадежные кварталы пусты. И опустели они явно не просто так — пару раз мы наткнулись на пятна подозрительно бурого цвета.

— Позавчерашнее, — определил Рубио. — Что и не удивительно. Вчера здесь было уже спокойно.

По мере приближения к границе, пятен становилось больше, живых же людей мы не встречали. Как, впрочем, и покойников, что наводило на логичную мысль — порядок в городе восстановлен. Иначе, до мертвых тел дела никому бы не было. Несколько раз мы видели патрули жандармов. Правда, больше Мануэль не стрелял, чего я внутренне опасался.

— Ну что ты на меня так смотришь? — прошептал спутник, затылком почувствовав мой взгляд, когда мы наблюдали за первым патрулем. — Да, я хочу их пристрелить. Прямо руки чешутся. Только их тут наверняка поблизости много ошивается. И чистые, и жандармы. На выстрелы набегут быстро и столько, что нас мгновенно загонят. Я — то уйду, а вот такой лопух как ты, тут и останется. Нет уж, развлекаться будем потом, когда дело сделаем.

В общем, до ломбарда доминуса Понсе добрались без происшествий. Сложности начались, как и в прошлый раз, уже в конце пути. Мы остановились в той самой подворотне, в которой я сидел всего три дня назад, пытаясь сообразить — есть у входа в ломбард засада, или нет. И сейчас, в отличие от того дождливого вечера, было достаточно светло, чтобы со всей уверенностью определить — улица пуста. Ни в той арке, ни в других удобных местах никого не было. Улица вообще была достаточно пустынна, только патрули время от времени проходили мимо, и тогда нам приходилось сильнее вжиматься в кучу мусора, за которой мы скрывались от их взглядов. Но патрули появлялись относительно редко, и времени на то, чтобы проскользнуть в магазин было более чем достаточно. Однако мы сидели в этой куче мусора уже полчаса, за которые отряд жандармов прошел мимо всего дважды, а я все никак не мог решиться. Было такое чувство, что постучаться сейчас к доминусу Понсе будет большой ошибкой.

— Малыш, ты меня все больше и больше радуешь! — наконец нарушил тишину Мануэль. — Ты ведь не просто так сидишь здесь, а не бросаешься радостно в объятия своего знакомца?

— Не знаю, — прошептал я в ответ. — Не по себе как — то. Вроде тихо все, а все равно не хочется туда идти.

— Вот это и радует, — довольно кивнул старик. — Ты всего третий день в боевых условиях, и уже чуйка проснулась. У меня, чтобы этому научиться, ушло гораздо больше времени. Видать, любят тебя боги. Да и я, значит, не ошибся.

Последнюю фразу я не понял, но уточнять не стал — меня в тот момент интересовало другое.

— Что делать — то?

— А я откуда знаю? — хмыкнул старик. — Это тебе надо в ломбард, я с тобой просто так увязался, от скуки. Можем плюнуть и пойти туда. Только дождемся, когда патруль пройдет, а то уже скоро. Можем повернуться и уйти. Можем еще подождать — выбор, как видишь, широкий.

Ни один из вариантов мне не понравился, но я выбрал последний, о чем и сказал спутнику.

— Хороший выбор. Ну, ты сиди тут, а я пока прогуляюсь. Если что — встречаемся у тебя дома, лады?

С этими словами старик шустро скрылся в переулке. Я уже успел заметить, что когда ему нужно, он двигается очень быстро и очень тихо, так что никаких шансов остановить его у меня не было. Да я и не был уверен, что хочу. Мне до сих пор было не ясно, зачем он ко мне присоединился, и что вообще доминусу Рубио от меня нужно. Конечно, в то, что он предатель и провокатор, мне не верилось. Не после того, как он расстрелял целый отряд чистых. Да и до того у него было достаточно возможностей сдать меня церкви, и ни одной он не воспользовался. А вот помощи от него было много. Не уверен, что мне удалось бы благополучно добраться до города, не будь со мной такого подготовленного спутника. И все — таки я почувствовал облегчение, когда он ушел. Его постоянные подколки и подначки успели здорово надоесть, хоть я и старался не показать виду, что меня они задевают.

Время тянулось, как жвачка, прилепленная невоспитанным юнцом под стул в школе. По патрулю жандармов можно было сверять часы — они появлялись напротив моего убежища каждые пятнадцать минут. Я успел изучить их форму и походку до мелочей, а также шестнадцать раз услышать куски разговоров, в которых в разных вариациях описывались их победы на личном фронте, тяготы службы, а также зловредность язычников и их собственного начальства. И выходило так, что начальство еще могло дать нам фору. Я уже почти плюнул на все мнимые опасности и готов был отправиться в ломбард, все царапины на двери которого я тоже изучил уже лучше, чем собственное лицо, когда кто — то вдруг схватил меня за ногу. Не могу даже подобрать слов, чтобы описать тот ужас, который охватывает лежащего в засаде человека, когда к нему прикасается кто — то неизвестный. Все попытки описать, используя фразы «я чуть не напустил в штаны» и «я чуть не поймал инфаркт» не могут даже близко описать это короткое мгновение, в течение которого кажется, что душа вот — вот оторвется от тела без всяких физиологических причин.

— Тшшш, тихо. Ты чего так напрягся? — знакомым голосом прошептали сзади, и я вдруг ощутил чистое и незамутненное желание убивать.

— Ты меня прикончить решил? — выдавил я из себя, когда смог дышать.

— Не, решил бы убить — уже бы давно справился, — махнул рукой с зажатой в ней газетой старик. — Просто хотел показать, что когда бдишь, за тем, что происходит сзади, тоже следить надо. Эффектно получилось, да?

Я думал, зубы у меня раскрошатся — так сильно я их сжал, чтобы не высказать всего, что хотелось. И сдержался только по одной причине — кое — что меня интересовало гораздо больше, чем издевательства Мануэля.

— Ну чего ты смотришь? Да, газета. Дать почитать? Просто подумал, что зря сидеть, если можно с пользой прогуляться? Информация — она ведь не только у людей. Есть еще периодическая печать. Удобная штука, да?

Газету я молча выхватил из рук спутника, и принялся жадно пожирать глазами текст. Первые полосы были посвящены происходящим в последние дни событиям, и действительно проливали свет на случившееся:

«Бунт неблагонадежных!» — гласил первый заголовок.

«Как известно читателям, третьего Брюмера[21], пятого года от явления бога, парламентом был принят закон о принудительной экстрадиции неблагонадежных граждан и освобождении нечистых гетто от потенциально опасного человеческого элемента. Сейчас, в то время, когда благодаря явлению чистого бога и даруемого им флогистона наступает золотой век, в наших рядах не остается места для замшелых язычников, поклонников ложных богов и им сочувствующих, каковые являются тяжким грузом, гирей на ногах нашего просвещенного общества. Закон был принят единогласно, и уже пятого Брюмера началась экстрадиция. Однако отбросы общества, собранные в гетто, не пожелали подчиниться законным требованиям жандармов и контролирующих их чистых братьев. В результате сразу в нескольких городах возникли спонтанные, неорганизованные бунты. На подавление волнений были направлены отряды жандармов и боевых спир чистых братьев, с указанием жестко пресекать преступные выступления. Большинство очагов бунта было оперативно подавлено, однако жандармы во главе с чистыми братьями по — прежнему остаются в состоянии повышенной боевой готовности. В некоторых городах, особенно, традиционно связанных с добычей угля и прочих ископаемых, бунт был поддержан рабочими заводов и шахт. В республике введен комендантский час, передвижение по улицам в ночное время для благонадежных возможно только по пропускам, в остальных случаях — запрещено. Правительство обращается ко всем законопослушным гражданам: Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, соблюдайте требования жандармов и чистых братьев. В противном случае вы можете пострадать! Не оказывайте помощь неблагонадежным — это карается по закону. Все неблагонадежные, подчинившиеся законным требованиям, уже экстрадированы. Если вы видите язычника, значит, он нарушил закон и подлежит очищению. Так же объявлено, что за сообщение о местонахождении поклонников ложных богов положена награда, в случае, если информация подтвердится»

Это была основная статья, в остальной части выпуска было множество подробностей, описывающих зверства повстанцев и успехи доблестных карабинеров. Так же там было сказано о финансовых потерях, в которые вовлекли страну восставшие бывшие граждане. Да так что поневоле возникало желание пойти и удавиться, чтобы не портить жизнь всем приличным людям своим существованием. И ни слова не было сказано, куда именно собирались экстрадировать неблагонадежных.

Рубио на мой вопросительный взгляд только плечами пожал.

— По крайней мере, мы хоть примерно знаем, что произошло. Полностью доверять тому, что написано, нельзя, но теперь хотя бы ясно, почему столько жандармов вокруг. А подробности нам, надеюсь, расскажет твой приятель, благо он, вроде, закрывается.

Доминус Понсе в этот момент как раз открыл дверь, чтобы перевернуть табличку «Открыто» на противоположную сторону. Магазин был, как всегда, хорошо освещен и то, что я увидел, мне очень не понравилось. Носок форменного сапога — всего лишь! Владельца сапога разглядеть было невозможно, он стоял справа, за стеной, но это было и не нужно. Такие сапоги носят солдаты и жандармы. Не только, но в данном случае сомневаться не приходится. В магазине нас ждала засада. Видимо жандармерии все — таки было известно, что доминус Понсе питает слабость к неблагонадежным, и вот таким способом они решили отловить тех, кто еще скрывается.

Я не особенно удивился — не зря же интуиция не давала мне заявиться к владельцу ломбарда все это время. Было бы скорее неприятно, окажись мои предчувствия беспочвенными. Но вот проблему нужно было как — то решать — к кому еще можно обратиться, кроме доминуса Франсиско я не представлял. Сейчас он оденется и отправится домой, через черный ход. Жандармы наверняка будут сопровождать торговца. Можно проследить за ними до квартиры, но кто сказал, что они не останутся с ним и там?

Мне было очень жаль времени, потраченного на напрасное ожидание, но я понимал — встреча с владельцем лавки слишком опасна. Притом, что он может и не знать, куда отправляли людей. Я уже почти решил возвращаться домой, чтобы подумать о своих дальнейших действиях, когда Рубио зашептал:

— В общем так, сейчас он выйдет. Скорее всего один — жандармы будут в отдалении. Я подойду, заведу с ним разговор. Как только увижу шпиков — убегу. Синемундирники рванут за мной, они по — другому не могут. Инстинкт у них охотничий. У тебя будет минут десять, пока не поднимется тревога. Встречаемся у тебя.

С этими словами старик хлопнул меня по плечу и ушел, как всегда даже не спрашивая моего мнения по поводу озвученного плана. А я остался наблюдать — что еще было делать? Вот доминус Франсиско появился из арки, и, воровато оглянувшись, заспешил по улице. Он удалился не более чем на пятьдесят шагов, когда следом за ним появилась тройка жандармов. На их месте я хотя бы сменил форму на что — нибудь более гражданское, но карабинеров, похоже, все устраивало. Я пропустил их вперед, и тихонько выглянул из своего переулка. Как раз вовремя, чтобы заметить, как Мануэль, шедший навстречу, поравнялся с доминусом Понсе и что — то спросил. Слышать их разговора я не мог, но то, что ломбардщик отрицательно качает головой — заметил. Вот Мануэль поднимает голову, и будто бы только теперь замечает жандармов. Флики как раз заспешили — очень им хотелось узнать, с кем это беседует их поднадзорный.

Скорость, с которой Мануэль побежал прочь, ни в какое сравнение не шла с тем, что мне довелось видеть буквально несколько секунд назад. Нет, он двигался довольно быстро, но было совершенно отчетливо видно, что надолго его не хватит. Любой, кто посмотрел бы на этот бег, сразу понимал, что человек очень устал и истощен, и сейчас он может двигаться столь быстро только на волне возбуждения от неожиданной встречи. И карабинеры ни на секунду не усомнились в этом спектакле. В погоню бросились с азартом, оглашая пустынные улицы свистками и требованиями остановиться. Доминус Франсиско остался стоять, растерянно оглядываясь по сторонам.

— Здравствуйте, доминус Понсе! — при моем появлении торговец вздрогнул, всмотрелся в мое лицо. Узнал.

— Диего! Тебе нельзя здесь быть! Меня пасут жандармы, они знают, что я общаюсь с неблагонадежными. Нескольких уже поймали, за одним гонятся сейчас. Они вот — вот будут тут. Ты разве не слышал свистков? — Старый торговец был взволнован, и я поспешил его успокоить.

— Не волнуйтесь, доминус, это был мой товарищ. Он их специально отвлек. Мы весь день наблюдали за вашей лавкой, и другого способа подойти не придумали.

Торговец ощутимо расслабился, но схватил меня за локоть и потащил в тот самый переулок, из которого я только что вышел. По дороге бормотал:

— Парень, я немногим смогу тебе помочь. У меня с собой только три сестерция серебром, вот. Возьми ключ от магазина, там найдешь еще столько же, в конторском столе. Не знаю, поможет это тебе или нет…

— Доминус Понсе, благодарю вас, но не нужно денег, я и так вам должен за разбитый фонарь. Я хочу найти родителей, и надеялся, то вы что — нибудь расскажете. Меня схватили на улице два дня назад, я сбежал с поезда и совершенно не знаю, где их теперь искать, и что вообще происходит в городе.

Старик сориентировался мгновенно:

— Тебя посадили на первый поезд? — увидев мой кивок, продолжил. — Те, кого хватали в домах, попали в третий. Если доминусы Ортес не выходили, скорее всего, уехали в нем. Его направили по северной ветке, в Лурд. Я знаю, потому что у меня зять работает на железной дороге, он видел приказы. Уже это говорит о том, что ни о какой экстрадиции и речи не идет. Если бы они хотели вышвырнуть неугодных из страны, поезда шли бы к границе, а не в противоположную сторону. Слухи о том, что вас везут то ли на каторгу то ли на казнь появились уже после того, как третий поезд был почти заполнен. Человек сто отказалось подчиняться и разбежались, были несколько нападений на жандармов, но уже вчера почти всех выловили. Ты зря вернулся, они все еще на взводе, так и рыскают по городу. Хватают всех подряд, достается даже благонадежным. Парень, я не знаю, есть ли у тебя шансы их найти. На твоем месте я бы лучше бежал в сторону Удине или Больяно. Если повезет, и сможешь перебраться через границу, будет шанс уйти. Говорят, чистые пока не так сильны на Балканах. Впрочем, что я говорю, старый дурак, там же Турин! Тогда в Бильбао или Овьедо. Об этом не говорят официально, но в тех местах началось настоящее восстание. Язычников поддержали рабочие и шахтеры, им под властью чистых почти так же тяжело как неотрекшимся. Все, уходи!

Он все — таки сунул мне в руку деньги, и почти бегом направился по Граничной улице. А я поспешил углубиться в бывшее гетто — времени действительно оставалось всего ничего, по моим ощущениям сюда уже должны были двигаться патрули.

Рубио я нашел у себя в квартире, и, судя по тому, что наш арсенал пополнился еще тремя карабинами и таким же количеством Уберти, те жандармы, что за ним погнались, очень пожалели о своем излишнем рвении. Если успели.

— Не знаю, выяснил ты или нет, что там тебя интересовало, но нам нужно уходить, — старик выглядел непривычно серьезно. — Мы неплохо повеселились, но второй отряд за два дня, да еще один из этих отрядов — чистые. Какой бы ни был в городе бардак, такое они проигнорировать не захотят. Уже завтра уйти будет очень сложно.

— Согласен. Я все выяснил. Моих увезли на третьем спецпоезде, он шел на Лурд.

— Мда, — покачал головой Мануэль. — Самое неудачное направление. Но, я так понимаю, в твоем разуме просто нет места для здравого смысла.

Я только головой покачал, и принялся собирать вещи в дорогу. Ну а старик занялся упаковкой добытых карабинов, коих было уже девять штук. При массе одного карабина без малого четыре килограмма, вес получался очень внушительный, даже если поделить на двоих, но Мануэль наотрез отказался оставить хоть один.

— Ничего, — приговаривал он. — Своя ноша не тянет. А то вдруг кого приличного встретим — а у нас и карабинов нет. С этаким арсеналом можно целый отряд собрать! Было б у нас человек хоть пять, можно было бы таких делов наделать — только держись. Чистые бы взвыли.

Ни собирать отряд, ни тем более устраивать террор чистым я не собирался, но переубедить Рубио было невозможно. На «арсенал» он смотрел, как отсидевший двадцать лет заключенный на стриптизершу. Максимум, чего удалось добиться — это устроить схрон после того, как выберемся из города, и оставить лишнее там.

Сборы проходили в спешке. Удивительно, как много вещей копится в жилище, даже если не считаешь его полностью своим. Эту квартиру ни я, ни родители, никогда не воспринимали как дом, и старались не обзаводиться лишними вещами. И все равно, когда я начал бродить по комнате, тут и там взгляд натыкался на всевозможные мелочи, которые вроде бы и не нужны, и в то же время оставлять их на разграбление было жаль. Ощущение, что сюда я больше никогда не вернусь, было очень острым, даже острее, чем несколько лет назад, когда нас выставили из дома. От этого только сильнее хотелось забрать любимую отцову кружку и мамину прялку. Это устройство сделал для мамы отец несколько лет назад — после того, как нам досталось по случаю несколько мешков овечьей шерсти. Мама пряла шерсть, а потом вязала из нее шали, которые относила доминусу Понсе. Эти шали нас тогда здорово выручили… Пришлось с силой потереть лицо, чтобы отогнать непрошенный приступ ностальгии. Сейчас не до воспоминаний. С собой, кроме оружия, забрали только остатки еды, да теплую одежду. Осень в местных широтах теплая, как и зима — даже снег не каждый год увидишь. Однако пара ночевок под открытым небом ясно показали — лишней теплая одежда не будет.

Глава 7

То, что проделки Рубио имели успех, стало понятно почти сразу, как только мы вышли из дома. Так шумно по ночам в районе неблагонадежных не было даже раньше, когда все язычники еще оставались на своих местах. Старик оказался прав — чистые вместе с жандармами вели планомерную облаву, и задержись мы еще хотя бы на час, имели все шансы поучаствовать в ней в качестве дичи. На всех перекрестках были размещены отряды жандармов. Периодически они подавали сигнал свистками, в ответ получая такой же от соседних. Другие тройки и спиры чистых прочесывали дома — благо теперь, когда район был пуст, сделать это было не так уж сложно. Откровенно говоря, поняв, в какую передрягу мы попали, я готов был запаниковать, однако не успел. Пришлось очень быстро убегать, времени на панику совсем не оставалось.

— Что, пробежал холодок по спине? — поинтересовался старик после того, как нам едва удалось нырнуть в подъезд соседнего дома, чтобы скрыться от очередного патруля. Мы как раз забрались в чью — то квартиру с выбитыми дверьми, и теперь я пытался отдышаться — бежать с тяжелой связкой карабинов за плечом было крайне непросто. — Привыкай, парень, то ли еще будет! Думаешь, все, конец нам?

— Ага. Именно так я и думаю, — сквозь зубы прошипел я. — Не понимаю твоего веселья.

— А я веселюсь, потому что предвкушаю кровушку чистых. Ох, поиграем сегодня! Сейчас сложим карабины понадежнее, и пойдем на охоту!

— Чтоб тебе пусто было, проклятый старик! — Не выдержав, выругался я. — Да мы сами тут как дичь! Как ты собрался охотиться! И это ты говорил мне о благоразумии и здравом смысле!

— Очень просто. Возможно, придется запачкаться, но если захочешь жить — перетерпишь. Сейчас складываем оружие вон в ту каморку, и возвращаемся на улицу.

— Даже не подумаю, — во мне кипела злость пополам с отчаянием. — До тех пор, пока не скажешь, что задумал. Твои идеи уже сделали меня объектом охоты всех чистых города, и я не желаю дальше слепо подчиняться твоим указаниям!

Старик отвлекся от окна для того, чтобы взглянуть на меня с жалостью, как на безнадежного идиота:

— Ох, ну какой же ты скучный и занудный! Я порой жалею, что вообще начал с тобой возиться. Ладно, слушай. Нам всего — то нужно обзавестись правильной одеждой. А для этого нужны чистые — жандармские тряпки не подойдут.

— Класс. Осталось решить, как мы эту одежду добудем! Лавки уже закрыты, да и не продается там такое!

— Тихо! Нам, кажется, везет! — Я мельком глянул в окно — как раз вовремя, чтобы заметить пятерку чистых, выходящих из дома напротив. Святоши шли уверенно, ярко освещая путь флогистоновым фонарем. На свету их было прекрасно видно, а вот мы пока оставались в тени, так что можно было не опасаться обнаружения. Впрочем, ненадолго — эта спира направила свои стопы как раз в наш дом.

— Быстро, винтовки сюда! — шепотом велел старик. Сейчас я и не подумал спорить — угроза скорого очищения заставила забыть о проснувшихся не вовремя принципах.

Винтовки мы разложили неподалеку от входа. Старик бросился их зачем — то поправлять, чуть передвинул — смысл этих действий оставался для меня неясным.

— Ты еще здесь? — спросил он меня. — Быстро вали дальше по коридору. Твоя задача тихо прикончить хотя бы одного, лучше двоих из них. Один с пятеркой я не справлюсь. Плевать, как ты это сделаешь, но если у тебя не получится — придется стрелять. Тогда нам конец.

В общем, моему спутнику очень повезло, что мы находились в таком положении. Думаю, если бы не угроза очищения, я бы костьми лег, но начистил ему физиономию, и плевать на старческие седины. Впрочем, в утешение я пообещал себе, что обязательно исполню это желание, если нам удастся выбраться живыми из передряги.

Сразу от входа в дом, вошедший попадал в длинный коридор с дверьми в квартиры по обе стороны. Оба конца коридора упирались в лестницы на второй этаж — к одной из них, я и направился, выбрав ту, что с противоположной стороны от комнаты, в которой обосновался Рубио. Внимательно разглядывая окружающую обстановку, я постарался войти в транс. Как всегда, в момент душевного напряжения, получилось даже проще, чем во время тренировок. Темнота не помешала почувствовать дом, да и совсем темно не было. Об освещении позаботились чистые — уличные фонари, которые прежде горели хорошо если один из трех, теперь ярко освещали мостовую, а вместе с ней и дом, смотрящий на улицу пустыми, не занавешенными окнами. Бледные полосы света достигали даже коридора — через выбитые двери. Когда — то очень давно это был богатый дом. Его изначально строили в качестве доходного, под аренду квартир, но рассчитан он был на состоятельных граждан — об этом говорила обветшалая лепнина на стенах, богатые люстры в комнатах и коридоре. Сомневаюсь, что в последние годы хотя бы часть из них зажигалась, но мне это было и не важно.

Я нырнул в одну из комнат, и уселся на полу, скрестив ноги. Если поднять взгляд, можно было рассмотреть одну из двух люстр, висящих в коридоре. Массивная бронзовая конструкция с двенадцатью подсвечниками выглядела как настоящее произведение искусства — особенно, когда в ней горели свечи. Впрочем, такого не бывало, судя по состоянию дома уже очень давно. Крюк, на которой был подвешен этот образец кузнечного мастерства, сделан из стали — увидеть этого я не мог, но почувствовал. Сталь… отличный материал. Гораздо прочнее бронзы, именно поэтому его и выбрали для крепления тяжелой люстры. Только строители не учли, что когда — нибудь вся эта конструкция станет старой. Дом уже очень давно не знал надлежащего ухода. В стенах появились трещины, по коридору гуляли влажные сквозняки. Жители дома не всегда могли найти средства на то, чтобы отапливать хотя бы свои комнаты, не говоря уже о коридоре. Сталь — хороший материал. Вот только в отличие от бронзы, она не покрывается благородной патиной. Этот сплав, если он не легирован достаточным количеством хрома, не может сопротивляться ржавчине, которая понемногу разъедает и портит даже самые надежные изделия. Я глубоко вздохнул, почувствовав крохотные трещины в крюке крепления. Крохотные трещины, в которые проникает воздух и влага. Совсем незаметные.

Чистые уже вошли в дом. Один из спиры остался снаружи, контролируя улицу, а остальные четверо разделились, направившись к лестницам на второй этаж. Они идут уверенно и ничего не боятся. Они уже много домов проверили за сегодняшнюю ночь, и наверняка их бдительность притупилась. Возможно, сначала последователи нового бога проявляли разумную осторожность, но теперь это кажется излишним. Они твердо печатают шаг, заглядывая в одну комнату за другой, толкают двери со сломанными замками так, что они бьются о стены. Каждый такой удар, каждый шаг в тяжелых армейских сапогах, чуть — чуть сотрясает дом. Те, что отправились в противоположную сторону, мне не интересны, но я все равно слежу за ними. Вот один распахнул дверь комнаты, в которой остался Рубио. Дверь ударила о стену. Короткое сотрясение, и крохотная трещина в крюке стала чуть шире. Тот чистый уже почти вернулся к напарнику, однако что — то заставило его задержаться. Удивленный, но не встревоженный возглас заставил напарника поспешить тоже рассмотреть находку. Те двое, что пошли в мою сторону, этого даже не услышали. Удар — и дверь в соседнюю комнату бьется о косяк. Та трещина становится еще чуть шире.

Я плавно встаю. Мои ноги напряжены, так же сильно, как мои нервы. Впервые в жизни я двигаюсь, находясь в трансе — это сложно. Я делаю это не просто так. Я чувствую, что не успеваю подготовить все необходимое только с помощью дара.

Соседняя комната пуста, и монахи чистых продолжают движение. Всего пять шагов, и каждый шаг впечатывается в деревянный пол. Вибрация распространяется по стенам, и какая — то часть колебаний, крохотная часть, доходит до крюка, удерживающего люстру. Трещина растет. Чистые останавливаются напротив моей двери. Она уже распахнута. Вот один поворачивается, чтобы окинуть взглядом комнату. В этот момент я распрямляюсь и подпрыгиваю так высоко, как только могу. Я приземляюсь жестко, на прямые ноги, так что боль отдается в коленях. Удар громкий, и сразу за ним короткий звон, будто струна лопнула. Только это совсем не струна — это крюк, который удерживает тяжелую люстру. Двадцать килограммов бронзы падает на головы чистых.

По лицу у меня течет кровь, в ушах все еще стоит звон от лопнувшего крюка, а может, это просто звон от напряжения. Но расслабляться нельзя, и я, шатаясь, выскакиваю в коридор. Фонарь чистых валяется на полу, так и не погасший. Свет яркий, бьет в глаза, от него я окончательно теряю ориентацию. В руках у меня карабин. Я с размаха опускаю приклад на голову сначала одному чистому, потом второму. Второй раз промахиваюсь, попадаю в плечо, но это неважно — чистый и так был едва жив, мой удар оказался последней каплей. Слышу шаги сбоку, и, повернув голову, вижу, как ко мне бежит последний оставшийся монах. Он уже достает револьвер, а я совершенно не успеваю ничего сделать. Выстрелить чистый не успевает — он вдруг опрокидывается назад, падает. Это Мануэль подоспел вовремя. Он бьет чистого в шею. На обратном движении с ножа срываются капли крови. Как сквозь вату слышу:

— Вот это везение! Честно говоря, даже не думал, что у нас получится. Рассчитывал продать жизни подороже, а тут такое. Да, тебе очень везет. — Последнюю фразу Рубио произносит очень задумчиво.

Начинаю приходить в себя. В мир возвращаются звуки и ощущения, зрение тоже приходит в норму. Я отчетливо чувствую, как по лицу течет кровь из носа.

— Давай, парень, теперь последнее усилие. Мы только что купили себе билет из этого города, осталось только пробить у кондуктора, — весело обещает бывший гвардеец.

У меня больше нет сил задавать вопросы, так что я послушно выполняю указания старика. Мы оттаскиваем все тела на второй этаж, складывая их в одной из комнат, потом туда же переносим упавшую люстру. Мануэль деловито вытряхивает из балахонов двух самых чистых покойников. Это те, которых убил он. У одного на груди всего несколько капель крови, балахон второго и вовсе пришлось только отряхнуть от пыли. Мои покойники выглядят гораздо хуже, особенно тот, кому я разбил голову. Впрочем, отвращения зрелище больше не вызывает, похоже, привыкаю. Рубио обшаривает карманы у покойников, сумма набирается внушительная. Дюжина золотых. На эти деньги сейчас можно купить приличный дом на окраине города, если, конечно, ты благонадежный. Таким как мы недвижимостью владеть запрещено.

Я уже понял, для чего нам понадобилось убивать чистых. Мануэль решил замаскироваться. Так у нас действительно были шансы пройти незамеченными, особенно если не случится столкнуться с настоящими орденцами. Немного удивил тот факт, что мой спутник не пожелал забирать столь лелеемый им до этого арсенал — только рассовал по карманам дополнительные револьверы, снятые с монахов. Еще сильнее я насторожился, когда мы уверенно и спокойно направились в сторону ближайшего перекрестка. Тут уж моя апатия дала трещину:

— Мануэль, ты перепутал направление? Окраина города совсем в другой стороне.

— Ммм… малыш, я понимаю, волнение, недавний бой… — старик чуть помолчал, потом решительно рубанул воздух рукой. — Нет, все — таки не понимаю. Как ты до сих пор выжил, будучи таким тупым? С чего ты решил, что нам нужно на окраину?

— Например, потому что мы хотели выбраться из города. А окраина города — это такое место, где город заканчивается. Никакой связи не прослеживается?

— Ой, смотри — ка, цыпленок пытается язвить… Это мило.

— Боги, я ведь дал зарок, если выберемся — разбить тебе лицо. И я прям чувствую, что не дождусь этого момента. Придется сделать это сейчас.

— Ну — ну, я бы посмотрел, как ты пытаешься! — ухмыльнулся старик. — Но если ты все — таки хочешь исполнить свой зарок, для начала прекрати так размахивать руками. Жандармы могут не понять, почему это степенные и вечно как мешком пришибленные монахи так ожесточенно жестикулируют. Прояви терпение парень, ты же мужчина! Сейчас ты все поймешь, а если до тебя все равно не дойдет, я объясню позже. А пока лучше заткнись и изобрази, что молишься чистому, или просто задумался.

И опять мне невольно пришлось следовать указаниям мерзкого старикашки — мы уже подходили к перекрестку, который уныло мерили шагами две тройки жандармов.

Мануэль и не думал проходить мимо — направился к ближайшему отряду:

— Квирит сержант, поступаете в наше распоряжение, — не знай я точно, что под капюшоном скрывается Рубио, решил бы, что спутника подменили, столь сильно отличался его голос. Теперь рядом стоял властный и скучающий тип, уверенный в беспрекословном послушании окружающих. — Следуйте за нами.

С этими словами Рубио развернулся и зашагал обратно, к месту упокоения бывших владельцев наших балахонов. А я, кажется, начал догадываться, почему он так легко оставил добытые карабины. В догадку отчаянно не верилось, точнее в наглость Рубио. Тем не менее, уже через десять минут мои умозаключения полностью подтвердились. Остановившись возле подъезда, старик распорядился:

— Вторая дверь слева по коридору. Соберите оружие и выносите.

Сержант молча взял под козырек и, кивнув подчиненным, направился в дом. Вид у него был недоумевающий. Когда карабинеры вернулись, нагруженные стволами, недоумение превратилось в ошеломление:

— Простите, ваша безупречность, откуда здесь это?

Рубио снизошел до ответа:

— Грязные язычники оставили. Они прятались здесь, но, похоже, сбежали, почувствовав угрозу. Ничего, не уйдут. Братья отправились по следу, а мы с братом Рико остались проследить за брошенным оружием.

Других расспросов не потребовалось, хотя вопросы у жандармов явно остались. Рубио, пересчитав взглядом стволы, зашагал в сторону благонадежных районов, ничуть не сомневаясь, что карабинеры последуют за ним.

— Нужно найти транспорт, — бросил старик будто в пустоту. В гетто сейчас пусто, так что идете с нами до чистой части города. Как только найдете экипаж — свободны на сегодня.

Повеселевшие жандармы зашагали еще бодрее. До утра часов пять, и провести их дома в постели, да еще зная, что остальные товарищи в поте лица патрулируют грязные кварталы, в то время как сам лежишь с полным правом в теплой кровати — что может быть слаще? Мне на секунду стало жаль служивых. Когда все выяснится, их ждут большие неприятности. Как бы в пособники язычников не записали… Впрочем, эта мысль вызвала вместо сочувствия злорадство. Пускай прочувствуют мою жизнь на своей шкуре!

Грязные кварталы пересекли быстро. Навстречу попались несколько патрулей жандармов, а пару раз мы даже встретили спиры чистых. Обе встречи заставили сердце сжаться от страха и дурных предчувствий, но обошлось — на нас никто не обратил внимания. Как только мы покинули гетто, сержант переложил свою часть груза на плечи подчиненным, а сам принялся колотить в двери самого зажиточного дома на улице:

— Просыпайтесь! Открыть дверь! Государственная необходимость.

Через минуту дверь распахнулась, явив нашим взорам заспанного перепуганного толстяка, кутающегося в одеяло:

— Нет ли у вас экипажа или повозки, хозяин?

— У меня локомобиль! — гордо похвастался толстяк, а потом испуганно переспросил: — а зачем вам, гражданин сержант?

— Государственная необходимость! — отрезал карабинер, и успокоил хозяина: — Ваша сознательность не будет забыта.

Толстяк ненадолго исчез, через пару минут из внутреннего двора выехал пыхтящий локомобиль на больших колесах со спицами. Вид у мужчины был кислый. Он уже пожалел о своей откровенности, и теперь корил себя за длинный язык и неуместное хвастовство. В последнее время, особенно с появлением флогистона, мода на такие повозки стала стремительно захватывать страну. Иметь паровую повозку должен был каждый состоятельный житель империи, если хотел показать, что идет в ногу со временем и не чужд последних достижений науки и техники.

— Грузите винтовки и свободны. — Кивнул жандармам Рубио. Повернувшись к хозяину локомобиля, старик молча уставился на него, чуть приподняв фонарь.

— Чего вы ждете, квирит? — холодно осведомился «монах».

— Ну как же… отвезти.

— Я умею управлять такими повозками.

— Но… — владелец сглотнул и побледнел, — а как же…

Мануэль величественно проигнорировал мычание владельца машины.

Толстяк обреченно кивнул и принялся выбираться с водительского сиденья. По его виду было совершенно очевидно, что с автомобилем он уже попрощался. Сомнительно, что он наберется смелости, чтобы заявиться в храм и потребовать экспроприированную собственность. И, откровенно говоря, для него так будет даже лучше. Этого господина мне действительно было жаль, в отличие от жандармов. Потерял дорогое имущество ни за что ни про что, а если решится его вернуть, получит долгие и муторные допросы у чистых. Последователи нового бога и так — то не стремятся возвращать то, что попало в их руки, а уж если учесть, как дела обстоят на самом деле… Ярость нового бога неудержима, и слуги в этом от него не отстают.

Местное автомобилестроение пока находится в самом начале пути. По крайней мере, до крыши над головой водителя, как и до рулевого колеса, инженерная мысль еще не дошла. Впрочем, управление все равно гораздо проще, чем в подобных агрегатах на моей далекой родине. Рубио подергал рычаги, убедился, что авто чутко реагирует на действия водителя, не глядя швырнул толстяку кошелек с золотыми:

— Покупаю.

Бывший владелец со смесью удивления и облегчения наклонился за деньгами, бормоча благодарности. Дослушивать не стали, старик потянул рычаг подачи пара, авто плавно тронулось, запыхтело. Скорость агрегат набирал медленно, однако через минуту мы уже вполне могли обогнать лошадь, бегущую рысью.

— Гадаешь, почему я заплатил тому горожанину? — спросил вдруг Рубио.

— Потому что он пострадал бы ни за что, а это несправедливо. — Пожал я плечами.

— Вздор! — фыркнул старик. — Мне плевать на этого недоумка. Он готов жену свою отдать чистым, чтоб его не трогали, не то что машину. Я искренне презираю всю эту человеческую накипь. Они готовы предать всех — богов своих, страну, родных и себя, лишь бы их оставили в покое. Просто я не вор. Я не собираюсь унижаться, даже ради того, чтобы победить. А воровство — это унизительно прежде всего для того, кто ворует.

— Слушай, старик. Объясни мне, зачем ты меня учишь? — напряжение, которое копилось последние дни, нашло выход, и я сорвался на того, кто был ближе всего. — Ты возишься со мной, как с щенком. Я не верю в благодарность. Ты сам мог бы выбраться с того поезда, и уж точно тебе было бы проще без меня. Ты так любишь убивать чистых — без меня ты бы уже настрелял их в десять раз больше, и с меньшим риском. Ты устроил этот эффектный побег из города, поиздевался над жандармами, заставляя их тащить винтовки, что мы сняли с их коллег. Учишь меня своей идиотской философии, про прошлое свое поучительные истории рассказываешь. Объясни, наконец, что ты от меня хочешь? Без этих твоих шуточек и издевательств только, хорошо? Ты сейчас можешь опять пошутить в этой своей манере — «ути — пути, какие мы сердитые». Но если хочешь, чтобы мы и дальше шли вместе — просто объясни, зачем я тебе нужен. Ты очень полезный попутчик, и без тебя я бы, наверное, уже десять раз попался чистым, но чтоб меня гекатонхейры[22] сожрали, если я буду дальше послушно выполнять твои указания не понимая, чего ты добиваешься. Если ты не хочешь говорить — хорошо, мы расходимся. Только давай без этого твоего «ты иди куда хочешь, а я просто иду в ту же сторону». Тебе придется меня убить, потому что я буду стрелять, если увижу тебя поблизости.

Мануэль покосился на меня, неторопливо прикурил папиросу. Губы его дернулись, он, похоже, с трудом сдерживался, чтобы не выдать что — нибудь иронично — язвительное. Однако сдержался — понял, должно быть, что я на взводе.

— Рановато ты взялся выяснять отношения — мы еще не выбрались. Впрочем, почему бы и нет? Вроде бы ушли довольно чисто, в ближайшее время не хватятся. Скажи, малыш, тебе нравится то, что сейчас происходит? Я не про наш побег из города, а вообще. Эти вот чистые, гетто, то, что цезаря свергли?

— Ты прекрасно знаешь, что это не нравится никому из тех, кто остался верен старым богам.

— Да, ты прав. Но не только. На самом деле, даже среди отрекшихся многие ненавидят чистых и то, что они захватили власть. Проблема в том, что они ее не в одночасье захватили. Не было вооруженного захвата, все проходило тихо и медленно. И все терпят. Даже сейчас взбунтовалось не так много народа. А знаешь, почему? — Старик не ждал ответа и я промолчал. — Потому что людям не за кем идти. Всегда нужен кто — то, кто поведет за собой. Кто возьмет на себя ответственность и укажет цель.

— Ты что, меня на эту роль прочишь? Хочешь из меня лидера повстанцев сделать? — я был возмущен и удивлен своей догадке.

— Ты молод, удачлив. Хотя какие там удачи, ты ведь одаренный, я прав? Не совсем обычный одаренный… Не надо так вскидываться, и можешь не отвечать, — махнул рукой Рубио. — Да и неважно это. Да, ты угадал малыш. Ты очень подходишь на эту роль, хотя бы потому, что тебе хватило решимости, там, в поезде, что — то сделать. Ты еще ничего не умеешь, но у тебя есть перспективы. Решительность, какое — никакое обаяние, задор. За тобой люди пойдут легко. И поверь, я выбрал тебя не просто так. Ты ведь помнишь — я всегда попадаю в цель. Такая уж у меня способность.

— Ты только одного не учел, — хмыкнул я. — Я совершенно не собираюсь становиться никаким лидером. И в восстании участвовать не собираюсь вовсе. Такие лидеры уж очень часто помирают во цвете лет, а я жить хочу. И потом, с чего ты вообще взял, что я подхожу? Сам говоришь, я ничего не умею толком. Да ты сам в тысячу раз лучше подходишь!

Старик искренне расхохотался, едва не устроив дорожную аварию.

— Ох, прости, малыш, что я над тобой смеюсь, но, если ты хочешь, чтобы я был серьезнее, хотя бы иногда думай, прежде чем говорить глупости! Ты посмотри на меня отстраненно и непредвзято, подумай минуту, и скажи — ты бы за таким командиром пошел?

Я был вынужден признать, что ни внешность, ни поведение Мануэля не вызывали того инстинктивного доверия, которое ждешь от настоящего вождя, лидера.

— Да мне наплевать! В любом случае мне нет дела до твоих маниакальных идей. И в карбонарии я не стремлюсь. Поверь, ты просто зря теряешь время.

— Ну тебя, по крайней мере, мои объяснения устраивают? — переспросил Рубио. — Не станешь теперь от старика отстреливаться? Тем более, ты сам признал — я могу быть полезным.

— Если ты не станешь ничего специально подстраивать. — Буркнул я.

Глава 8

Рассвет застал нас в пути. За ночь мы проехали миль сорок. В предрассветных сумерках миновали крохотный городок Бубаль — в темноте он казался скорее призраком, чем настоящим городом, так тихи и безлюдны были его улицы. Только непропорционально большая и как всегда, ослепительно ярко освещенная церковь чистого бога выбивалась из общей картины. Храм, ослепительно сиявший в темноте было видно издалека, он почему — то ассоциировался с гвоздем, которым кто — то безжалостно приколотил прозрачную медузу к каменистому дну. Бессмысленное и отвратительное в своей жестокости действие. Странное впечатление, на самом деле — я не раз прежде пытался оценить красоту чистых храмов отстраненно, не обращая внимания на мою нелюбовь к этой религии, богу и его служителям. Вроде бы, действительно, все сделано так, что не может быть некрасиво. Храмы чистых всегда освещены ярко — белым светом, так что со стороны должны напоминать бриллиант, или даже звезду. И тем не менее, ничего подобного. Кого бы я ни спрашивал, даже тех, кто достаточно сытно устроился новой жизни, никто не сравнивал храмы чистых с чем — то хорошим. Прихожан они будто бы подавляют. Да и внутреннее убранство, говорят, вызывает только ужас — самому мне, по понятным причинам, не доводилось бывать внутри, нечистых туда не пускают.

Дальше дорога раздваивалась. Хорошая, мощеная камнем, еще древне — имперской постройки уходила на северо — запад, к Сальенту де Гальего и дальше, к приморскому Биаррецу, ну а мы свернули на разбитую грунтовку, которая карабкалась прямо через горы в сторону Лурда. Не зная местности, пожалуй, ее можно было и не заметить, и уж тем более нельзя было предположить, что по ней можно проехать дальше, чем до ближайшего пастбища, однако Рубио эти места знал, и уверял, что до Лурда этой дорогой добраться можно, притом гораздо безопаснее, чем по наезженным трактам.

— Самое опасное, что мы можем здесь встретить — это стадо овец, отбившееся от пастуха. До самого Лурда по этой тропе мы не доберемся, этот агрегат там просто не проедет. Однако пройти останется всего миль пятнадцать, и тропа там вполне проходимая. — Пояснил всезнающий спутник.

Так и вышло. Рубио, ко всем его прочим достоинствам, оказался хорошим водителем. Мы продолжали передвигаться на колесах даже тогда, когда это казалось невозможным, и уперлись в совсем уж непроезжую осыпь ближе к вечеру, так никого и не встретив за день. Пришлось еще потрудиться, чтобы замаскировать машину и оставшийся в ней арсенал, после чего можно было, наконец, отдохнуть. Места здесь были совершенно нехоженые, так что я с удовольствием улегся на сооруженную собственноручно лежанку. Впервые за последние дни я чувствовал себя в безопасности. Должно быть, поэтому заснул быстро и крепко, вот только особой радости сон мне не принес. Снились отец с матерью, я все пытался к ним приблизился, но каждый раз, когда казалось, вот — вот смогу с ними заговорить, они вдруг оказывались в сотне шагов впереди. Приходилось снова идти, но каждое движение давалось с таким трудом, будто я продирался сквозь тягучую патоку. Меня это не останавливало, но все усилия каждый раз пропадали втуне. А потом родители исчезли совсем, зато рядом появилась Кера[23] — не такая, какой её можно увидеть на редких изображениях из старых книг, описывающих взаимоотношения богов. В моем видении богиня беды выглядела даже жалко. Поникшие крылья, иссохшие руки и ввалившиеся глаза — один в один наркоманка во время ломки. Пожалуй, я бы и не узнал ее, если бы мама в свое время не описала в подробностях это неприятное божество.

«Увидишь Керу наяву — спасайся. Там, где она является — только кровь и гибель. Нет для нее слаще, чем муки и страдания жертв. Если явится во сне — гони бранными словами, или бей! Сон — вотчина Гипноса, и в него она попасть может только тайно, как вор. И ничего сделать со спящим она не сможет, но если испугаешься, впустишь ее в душу — отогнать потом будет непросто. Станет следовать за тобой, и везде будет нести беду!»

Бранить это несчастное существо было как — то стыдно. Да и страха она не вызывала, так что я решил послушать, что она расскажет, раз уж родителей догнать не удалось.

— Спаси меня. Я умираю от голода и страха. Дай мне хоть каплю силы, дай! Тебе это ничего не стоит!

— Дать тебе силы? Зачем? Ты ведь любишь кровь? Тебе мало той, что льется сейчас? — Сам не знаю, зачем я вообще с ней заговорил. Богиня не вызывала ничего, кроме отвращения и жалости. С другой стороны — до сих пор ни одно божество еще ни разу не являлось мне во сне, так что, наверное, мне просто стало любопытно. Да и не ожидал я, что она ответит — не верил до конца, что сгорбленная фигура реальна, а не является частью моего воображения. А Кера, поняв, что я с ней заговорил, очень оживилась. Она взглянула на меня с дикой смесью надежды и ненависти, протянула когтистые руки, заговорила часто, захлебываясь:

— Столько крови вокруг — утонуть можно. Столько боли — можно задохнуться. И все мимо, мимо! Нельзя ни к чему прикоснуться! Я как Тантал в царстве Аида — вижу, а взять не могу.

— Так кто тебе мешает? — удивился я.

Крылатая окрысилась, и без того не блещущее привлекательностью лицо исказилось в мерзкой гримасе.

— Этот пришлый… Это он! Он пожрал их силы. Всех их, которые раньше брезгливо бросали на меня взгляд и отворачивались. Их бледные тени он сбросил в Тартар, и теперь они томятся там, а я на свободе. Я последняя, но скоро и я окажусь там же, с ними. Не хочу! Я почти потеряла разум! Меня почти не осталось! Я уже не могу скрываться от Него! Дай! Дай мне свою кровь! Хоть каплю!

Вестница беды шагнула ближе, вцепилась длинными когтями мне в руку. Попыталась вцепиться — пожатие оказалось совсем слабым, а на лице вместо угрозы проступало отчаяние. А потом сон просто закончился, и я проснулся, все еще чувствуя на руке слабое касание ледяных пальцев.

Огляделся очумело — конечно, никого рядом не было, кроме мирно посапывавшего Рубио. Ночь еще и не думала заканчиваться, чистое небо сияло мириадами звезд — такие яркие они бывают только в горах. Я перевернулся на другой бок и попытался заснуть. Безуспешно. Сон больше не шел, а картинка с несчастной вестницей никак не шла из головы. Некоторое время я ворочался, а потом чертыхнулся, выскользнул из — под плаща, которым укрывался. Нож нашелся в сумке. Стараясь не думать о том, что делаю, я надавил лезвием на подушечку большого пальца, дождался, пока крохотная лужица крови наберется в ладони. Прошептал: «Пей, Кера. Отдаю добровольно». Швырнул брызги в ночное небо. Подивился собственной сентиментальности — это надо же, богиню беды пожалел! И после этого, наконец, уснул, уже на самой границе сна услышав тихое «Не забуду».

Утром Рубио был хмур и неразговорчив. Любопытство по поводу плохого настроения старика меня не мучило, но он разродился сам, за завтраком:

— Дурные дела творятся в округе. Мне сегодня во сне являлась Кера. Мерзкая тварь. Каждый раз, как я ее видел, случалась какая — нибудь несусветная пакость. Так теперь еще и во сне…

— Мне тоже она снилась, — признался я. — Странные вещи говорила.

— Ты еще и слушал ее? — удивился старик. — Зачем? Держись подальше от этой твари! Не жди от нее хорошего! Уж ты, как сын жрицы Гекаты должен её знать!

— Может, ты и прав. Но мне в любом случае не верилось, что это действительно она. Как — то не привык встречаться с богами — даже во сне.

— Ну и зря. Непонятно, как она проникла в Демос Онейро[24]. Брат[25] ее не жалует.

— Она сказала, что нет больше брата. Да и вообще все боги погибли, низвержены в Тартар. Говорила, что осталась одна.

— Да ты верь больше этой демонице! — фыркнул Мануэль. При этом он помрачнел еще сильнее, хотя, казалось, дальше уже некуда.

Рубио оказался прав, когда говорил, что до Лурда мы доберемся быстро. Впрочем, не зная пути, я мог бы блуждать по горам хоть год, и не добраться до города. Потерять тропку, по которой мы до сих пор двигались, было проще простого, однако старик по каким — то приметам ухитрялся находить дорогу. Всего через час стало возможно двигаться, не слишком опасаясь сломать ногу или шею, а к обеду она стала достаточно хороша для автомобиля — вот только жаль, он остался на той стороне осыпи. Не скажу, что дорога давалась легко, особенно учитывая скудное пропитание. Приходилось экономить — то, что мы захватили из дома, стремительно заканчивалось, а найти хоть что — то съедобное в этой гористой местности могли только дикие козы, которые водились здесь в изобилии. Наглые копытные совершенно не боялись людей, подпускали нас очень близко, заставляя мечты о тушеной козлятине приобретать почти осязаемую реальность, однако охотиться мы и не думали. Даже без объяснений спутника я прекрасно представлял, как далеко может разноситься звук выстрела в горах.

Условно населенные места появились уже ближе к вечеру. Стали часто встречаться старые кострища, и другие, гораздо менее романтичные следы человеческой жизнедеятельности, а к закату мы вышли к небольшому поселку. Деревня, или, скорее, хутор, состоял всего из нескольких хижин, окруженных небольшими огородами. Загон для овец был гораздо больше, чем любое из жилых строений, вот только как сам загон, так и хижины, оказались пусты. Люди отсюда ушли совсем недавно, и в спешке. Забрали только самое ценное и скотину, даже поспевшие овощи остались на месте не собранными — этот факт интересовал нас гораздо больше, чем загадочное исчезновение жителей. Впервые за несколько дней удалось наесться вдоволь — в одном из домиков Рубио нашел несколько полосок вяленого мяса, так что варево, приготовленное в очаге выбранного для ночевки дома, получилось сытным и очень вкусным. Рубио, так и остававшийся весь день непривычно молчаливым, не преминул прокомментировать мой энтузиазм при виде горячей пищи:

— Смотри, не обожрись. Завтра день тяжелый, а если его украсят еще и твои ежеминутные отлучки в кусты, может стать и вовсе невыносимым.

Я и без старика знал о вреде обжорства, но в спор вступать не стал — покончив со своей порцией, отправился на боковую. Чтобы, значит, как говорил отец, жирок завязался. Засыпал, впрочем, с некоторой опаской, и она не замедлила подтвердиться. Во сне снова явилась Кера. Выглядела она чуть лучше, чем накануне, а, главное, в глазах появились какие — то проблески разума:

— Не знаю, почему ты идешь к самому средоточию силы врага. — Без обиняков начала демоница, не затрудняя себя приветствиями. — Очень многие хотели бы оказаться как можно дальше оттуда. Возможно, ты безумен. Это не мое дело. Я не стану тебя отговаривать. Но если ты все же настолько не дружишь с рассудком, что продолжишь путь, выполни мою просьбу: когда будешь умирать, посвяти свою смерть мне. Твоя кровь помогла мне вчера, но этого мало. Тартар все равно ждет меня, а так я хоть немного еще продержусь.

Теперь мне действительно захотелось последовать советам матери и хорошенько выругаться, но я сдержался. Спросил вместо этого:

— Там, куда мы идем, многих убили? Это были последователи чистого?

— Да, многих. Очень многих. И да, это были рабы чистого, и они убивали во славу своего жадного бога. Ненавижу! Даже я никогда не забирала все! Я оставляла вам, смертным, часть силы, чтобы могли найти путь к Стиксу через царство Эреба[26].

Рассуждения вестницы я пропустил мимо ушей, так же как отмахнулся от мысли о многочисленных смертях. С моими родителями не может случиться ничего плохого. Только не с ними. И потому я спросил самое важное:

— Укажи, как туда добраться быстрее? Место, куда свозили смертных. Я не останусь в долгу. Обещаю, что посвящу свою смерть тебе, если поможешь. И если мне удастся прихватить кого — то из чистых с собой, их жизни я тоже отдам тебе.

Кера взглянула мне в глаза, покачала головой с сомнением:

— Хорошо, смертный. Я готова заключить договор. Моя помощь в обмен на жизни смертных.

Демоница вдруг резко приблизилась, провыла:

— Просыпайся! — Ее пасть распахнулась так широко, что, казалось, она вот — вот отхватит мне голову. От испуга я дернулся и проснулся. Но то, что происходило во сне, не забыл. Вестница беды была рядом. Я чувствовал её присутствие, и даже мог видеть неясный силуэт, если скашивал взгляд. Небо на востоке даже не начало светлеть, Рубио продолжал крепко спать на соседней лежанке — моя возня заставила старика только перевернуться на другой бок. Я подскочил к спутнику, стал трясти за плечо.

— Только не говори, что тебе приснился кошмар, и тебя теперь нужно обнять и спеть колыбельную! — даже сонный, старик не изменял своей привычке язвить. Но мне сейчас было не до перепалки.

— Да! Мне приснился кошмар! Мне явилась Кера, и сказала, что совсем недалеко отсюда чистые приносят в жертву людей. Много! Мы должны спешить!

— Ты ведь не станешь дожидаться утра, как бы я не уговаривал? — уточнил старик, отбросив шутливый тон. — Хорошо, идем. Она сказала, куда идти?

— Она обещала показать. Да быстрее же! — сам я в это время судорожно заматывал портянки.

Старик тоже скосил глаза, недобро хмыкнул, различив вестницу, потом обманчиво неторопливо принялся снаряжаться.

Из дома вышли через десять минут, и только после того, как по настоянию Мануэля хорошенько измазали одежду и лица в саже из очага. Неплохой способ маскировки — в темноте, даже на расстоянии вытянутой руки можно заметить только белки глаз. Я сразу взял хороший темп. Несмотря на ночное время, дорога была видна — луна давала достаточно света. Не настолько, чтобы нестись сломя голосу по горным дорогам, но мне сейчас было не до осторожности. То, что цель приближается, стало ясно довольно скоро. Мы обогнули большую скалу и сразу увидели далеко впереди широкие лучи света. Давно, еще в другом мире, я смотрел хроники второй мировой войны. Во время налетов города обороняли с помощью прожекторов, которые пытались нащупать вражеские самолеты в небе. Сейчас было очень похоже, только лучи не метались по небу, а упирались в зенит. Я насчитал десять штук, и они были гораздо ярче и будто бы жирнее тех, что мне запомнились по документальным съемкам. Определить расстояние в темноте не представлялось возможным, к тому же источники лучей явно находились в низине, которую закрывали несколько стоявших почти в ряд холмов.

Помощь Керы была больше не нужна, но я все равно чувствовал ее незримое присутствие. Демоница отставать не хотела — торопилась поскорее получить плату за услугу. Я спешил все сильнее, почти не смотрел под ноги. Каким чудом мне удалось не переломать ноги во время бега — неизвестно. Остановился я, только оказавшись на вершине холма. Дыхание сбилось, разглядеть за яркими лучами, что именно находилось внизу не получалось. В следующий момент я полетел на землю, получив чувствительный удар под колени.

— Идиот! Если ты хотел предложить им еще одну жертву, можно было так сильно не торопиться! — Сердито прошептал с трудом нагнавший меня Рубио. — Они вполне могли подождать и до утра. Твой романтичный силуэт на фоне лунного света мог увидеть любой, кому пришла бы в голову блажь поднять глаза!

Справедливость упрека смогла пробиться даже через пелену ярости и беспокойства, застилавшую глаза. Дальше я действовал более осторожно. В следующий раз в полный рост я поднялся только после того, как мы спустились с холма. Теперь можно было лучше разглядеть лагерь — а это был именно он. Широкое, обнесенное деревянной оградой пространство, было заполнено людьми. Несмотря на ночное время никто не спал. Некоторые пленники вяло перемещались по территории, будто не зная, чем себя занять, другие сидели на земле, уставившись в землю, но все старательно отворачивались от центра лагеря, где в небо упирались десять ярких столбов света.

Мы обошли лагерь по периметру, держась на внушительном расстоянии. Вышки с наблюдателями внушали некоторое опасение поначалу, но я быстро заметил — пулеметы стоят стволами внутрь, часовые следят за внутренней территорией, а то, что происходит снаружи, их не интересует. Должно быть, чистые уверены, что ни один здравомыслящий человек не станет приближаться к месту, в котором происходит нечто явно недоброе. Свет из центра лагеря не способствовал видимости, но то, что охрана представлена исключительно послушниками чистых, было заметно — их серовато — белые одежды будто светились в темноте. Никто не знает, как чистые пополняют свои ряды. В чем заключается испытание, или, может, обучение, где оно проходит. Послушников вообще видели редко. Те, кто хотел стать чистым, шли в храм. Иногда после этого можно было видеть их тела, прошедшие через ритуал очищения. Монахи объясняли, что этот кандидат оказался слишком нечист, чтобы приблизиться к богу. Если же кандидатура устраивала высшие силы, он становился послушником. И исчезал, для того, чтобы появиться где — нибудь спустя несколько месяцев в сияющей белизной хламиде чистого монаха.

Наконец, показались ворота. Естественно, закрытые, да еще с двойной охраной. Идей, как незаметно пробраться на территорию лагеря, так и не появилось, а штурмовать вдвоем было совсем глупо и бессмысленно.

— Ну что, устроишь какую — нибудь случайность, парень? Без маленького проклятья нам здесь ловить нечего, — шепнул Мануэль.

Отнекиваться и говорить, что ничего такого не умею я не собирался — поздно. Странно было бы, если бы спутник не догадался. Только кивнул и плюхнулся на землю, даже не став уточнять, какая именно случайность требуется. Большого выбора у меня не было, к тому же очень мешал свет, разливающийся по округе. Он будто придавливал к земле, лишал сил и путал мысли. Сосредоточиться было непросто, но постепенно у меня начало что — то получаться.

Тишина, нарушаемая только шагами пленников и часовых, да поскрипыванием дерева, из которого сложены вышки. Что — то происходит впереди, в центре лагеря, но слишком далеко. Звуки не доходят до того места, где я лежу, а смотреть туда не нужно. Моя цель ближе. Это часовой на ближайшей вышке. Да. Вышки сделаны вполне добротно, вот только качественного материала на постройку, которую не планируют использовать много лет, явно пожалели. Дерево использовали то, что нашли в окрестностях. Например пара жердей когда — то была частью овечьего загона. Напрасно они взяли такой материал для вышки. Как его не скрепляй, это уже слишком старое дерево, даже если выглядит еще крепким. Климат в горах переменчив, зимой температура может по нескольку раз в день перескакивать нулевое значение. Разве в этих условиях такой пористый материал, как дерево, может надолго сохранить свою прочность?

Однако часовой осторожен. Чувствует, что конструкция не безопасна, и потому старается лишний раз не делать резких движений. Да и погода, как назло, довольно безветренная. Это было бы не так уж важно, если бы не впивающиеся в мозг лучи света из центра лагеря. Чувствовал, что даже если выложусь до донышка, моих сил может не хватить, чтобы повлиять на часового. Вот он медленно переступает, чтобы размять мышцы. Слишком медленно и слишком осторожно, его центр тяжести почти не меняет положения, и конструкция вышки, соответственно, не испытывает нагрузок. Взгляд мой поневоле соскальзывает с чистого на вышке — это тоже влияние близости к их богу. Впрочем, оно и к лучшему.

Вороны. Этих птиц здесь довольно много, хотя остальной живности что — то не видно. Должно быть, происходящее в центре лагеря распугивает животных, и только пернатые падальщики не могут совладать с соблазном. Я чувствую, что откуда — то доносится слабый запах мертвечины. Однако птицам все равно неуютно, и они бодрствуют, несмотря на ночное время. То и дело перелетают с места на место, подолгу кружат в вышине, вспархивают с насестов от любого резкого звука. Одна уже в третий раз пролетает над головой чистого на вышке. Сейчас она пошла на четвертый круг — очень вовремя. Вот птица делает ленивый взмах крыльями, чтобы чуть набрать высоту — иначе окажешься слишком близко к опасному человеку на деревянной конструкции. Вот только что — то не выходит — должно быть, мышцы крыльев устали от долгого полета, затекли. Вместо того чтобы взлететь выше, ворона только набирает скорость.

Часовой снова переступает с ноги на ногу — все так же осторожно. И в этот момент видит, как прямо в лицо ему несется комок темноты. Появление птицы в непосредственной близости от глаз так неожиданно, что чистый отпрыгивает назад, всем весом отталкиваясь от помоста. Угрожающий скрип дерева, вышка чуть покачнулась от резкого движения. Вместо того, чтобы замереть, часовой делает пару шагов вперед, еще сильнее раскачивая шаткую конструкцию. Этого движения оказывается достаточно. Скрип повторяется, теперь уже более громкий, за ним следует треск, и вышка, все ускоряясь кренится внутрь лагеря только для того, чтобы в результате с грохотом обрушиться на землю.

Вряд ли чистый сильно пострадал. Высота слишком мала, помост находился не выше десяти футов от земли. Однако его испуганный вопль привлекает внимание чистых, патрулирующих лагерь. Увидев аварию, сразу пятеро спешат на помощь к пострадавшему. Двое склоняются над вопящим от боли часовым, трое оглядываются по сторонам, выискивая опасность. И начинают падать, один за другим. У меня звенит в голове от напряжения, поэтому я не слышу выстрелов. В первую секунду даже не понимаю причину, по которой чистые падают. Впрочем, ошеломление быстро проходит, я хватаю винтовку и тоже стреляю. Мои усилия не так результативны. Из трех выстрелов в цель попадает только один. «Тебе, Кера. Как обещал», — шепчу я. Надеюсь, этого достаточно, чтобы жертва досталась богине — не хочется нарушать слово.

— Все! Хватит! — я не сразу понимаю, что Рубио обращается ко мне. — Пора менять позицию! Уходим, они сейчас очухаются!

Я понимаю, что спутник прав, но все еще недостаточно пришел в себя, чтобы незамедлительно последовать совету. В следующие несколько секунд ситуация меняется настолько, что это становится ненужным. Очухиваются не только чистые. Заключенные тоже в первый момент растерялись от обилия событий, однако главное они поняли. Первым к телу одного из чистых подскочил какой — то парень. Он схватил винтовку и начал стрелять. Всего пара выстрелов, и он падает от ответного огня охранников, но главное он сделал — подал пример. Тот парень еще не успел даже упасть, а винтовку у него из рук уже выхватил следующий заключенный. Другие бросились к телам чистых, чтобы забрать их оружие.

Я, вместо того, чтобы уходить подальше, стреляю в тех чистых, которые попадаются мне на глаза. Безобразно мажу — кажется, прежде чем патроны кончаются, я успеваю убить только одного. Даже это неплохо — он упал как раз рядом с одним из заключенных, который тут же выхватил освободившийся карабин. Те, кто обзавелся винтовками, бегут куда — то к центру лагеря, увлекая за собой остальных, взбудораженных неожиданным успехом.

Я вдруг вижу спину Рубио — он бежит к образовавшемуся после падения вышки проходу в ограде, останавливается, чтобы сделать пару выстрелов. Сообразив, что сам все еще остаюсь на месте, спешу присоединиться.

Глава 9

Паника и неразбериха разрастаются, быстро захватывают всю территорию лагеря. Заключенные, которым удалось раздобыть оружие, разбегаются в разные стороны — кто — то к воротам, кто — то, наоборот, в центр площадки. Навстречу им бегут послушники. То и дело раздаются хлопки выстрелов, крики. Вспышки пороха расцветают в разных концах лагеря, на разном расстоянии. Мертвые и раненые чистые лежат вперемежку с заключенными. В одном месте пробежал мимо сразу десятка послушников, окруженных большим количеством язычников. Все заключенные убиты огнестрельным оружием. Послушникам повезло меньше — то, что тела принадлежали людям можно понять только по серым балахонам. После того, как у них закончились патроны, охранников разорвали голыми руками. До мерзкой картины никому нет дела.

Прямо на меня выбегает послушник чистых. Лицо перекошено, взгляд блуждает. В руках стандартная винтовка, которую он держит возле плеча, и водит стволом из стороны в сторону. Лагерь освещен, но меня он все равно замечает слишком поздно — он выискивает заключенных, одетых в светлую одежду, на моих зачерненных тряпках взгляд останавливается слишком поздно. Я как раз успеваю отпустить свой карабин, позволяя ему повиснуть на ремне, и достаю револьвер. В упор промахнуться трудно. «Прими жертву, Кера!» — кричу я в полный голос — сейчас, когда лагерь гудит как заводской цех в разгар рабочего дня, до моих криков никому нет дела.

Мануэля я потерял. Отвлекся на очередного заключенного, который почему — то решил наброситься на меня с кулаками. Уж и не знаю, за кого он меня принял. За чистого в своей черной одежде я точно сойти бы не смог. Убивать безумца не хотелось. Пришлось потратить лишние пару мгновений, чтобы вырубить его ударом приклада в зубы. За это время спина Рубио, которую я едва различал в десяти шагах передо мной, окончательно потерялась в толпе. Некоторое время я еще пытался его найти, а потом плюнул и побежал дальше — к столбам света в центре лагеря. Обстановка меняется так быстро, что я не успеваю реагировать. Только что вокруг было полно народа, а сейчас я оказался на некотором отдалении от основных событий. Зато в центре суета нарастает. Крики оттуда уже не прекращаются, звучат все отчаяннее. Я бегу к свету. Наталкиваюсь на толпу обезумевших заключенных. То и дело попадаются тела, об них спотыкаются, но продолжают идти.

Впереди я вижу язычников, вооруженных трофейными карабинами. Стреляют очень редко, приходится экономить патроны. Парни палят лежа, прячась за телами товарищей. Напротив них, всего в сотне шагов, собрались чистые. Десять человек — втрое меньше, чем бунтовщиков. Эти стоят в полный рост, даже не пытаясь скрываться от случайных выстрелов, однако на них никто не обращает внимания. Все смотрят на пятерку монахов, что стоят за спинами послушников. Полноправных монахов, в чисто белых балахонах. Я едва не матерюсь в голос, глядя как яркий луч срывается с ладони, упирается в баррикаду напротив одного из заключенных. Тела, из которых состоит укрытие, начинают истаивать, будто лед под горячим летним солнцем. Нет. Быстрее. Гораздо быстрее. Трупы осыпаются невесомым пеплом, через минуту преграды не остается. Тот, кто за ней скрывался, пытается отползти, откатиться в сторону, но монах чуть поворачивается, и луч света движется следом, стирая из реальности баррикаду. Вот он упирается в заключенного. Страшно! Не раз слышал, что чистый одаривает последователей, но не думал, что они настолько сильны!

Лицо обреченного покрывается ожогами. Сперва они похожи на солнечные. Кожа краснеет, потом покрывается волдырями. Первые несколько секунд бунтовщик сохраняет мужество. Он даже находит в себе силы стрелять. Выстрел за выстрелом, и каждый — без промаха. Никакого толка. Пули вспыхивают и рассыпаются пеплом, не достигнув монаха — как мотыльки в пламени свечей. Остальные четверо чистых как — то защищают напарника. Стреляет не только очищаемый заживо, другие бунтовщики присоединяются к перестрелке, сосредоточив огонь на бьющем лучами монахе. По лицу его четверых защитников катится пот, однако они держатся. Послушники стреляют в ответ, легко выбивая потерявших осторожность бунтовщиков — одного за другим. Жертва монаха, наконец, не выдерживает. Бросив винтовку, он пытается убежать. Поздно. Сил не хватает даже чтобы встать — он катается по земле еще несколько секунд, а потом замирает и осыпается невесомым пеплом, который тут же рассеивается.

Наступает короткое затишье. Тот чистый, который только что убил бунтовщика, отходит назад, на его место выходит один из оставшейся четверки. Он прикрыл глаза и, кажется, копит силы для удара.

Я наблюдаю за происходящим с некоторого отдаления. Черная одежда защищает меня от чужих взглядов, и я могу пока не опасаться выстрелов послушников. Обе стороны пытаются воспользоваться небольшой передышкой. Бунтовщиков осталось совсем немного. Большая часть уже разбежалась, остались только те, чья ненависть пересиливает страх перед пожирающим светом и пулей послушника. Не поднимаясь, они пытаются понадежнее сложить свое укрытие. Стаскивают тела поближе. Послушники в это время наоборот, расходятся шире, готовясь окружить бунтовщиков и устроить им перекрестный огонь. Несмотря на растерянность, я пытаюсь этому помешать. Мне удается убить одного послушника и ранить троих, но меня вычисляют по вспышкам выстрелов, и теперь уже мне приходится спешно менять позицию. Ухожу вправо, слышу свист пуль, падаю, и откатываюсь влево. У самого лица вырастает фонтанчик поднятой ударом пули земли. Кто же там такой глазастый? Еще одна пуля бьет рядом с левой рукой, хотя я снова откатился. И вдруг обстрел прекращается. Краем глаза замечаю вспышки выстрелов где — то в отдалении — кажется, Мануэль нашелся. Про меня все временно забывают, и теперь уже я стреляю по монахам.

Впрочем, стрельба со стороны послушников прекращается быстро. Там все либо мертвы, либо попрятались, хотя, учитывая особенности дара моего спутника, скорее первое. Однако монахов чистых смерть послушников не останавливает. Тот, что теперь в центре, уже готов. Его руки начинают светиться, и вот из них вырывается луч яркого света. И сейчас он направлен в мою сторону. Луч бьет в тридцати футах справа от меня, начинает шарить по земле в попытках нащупать. Я не двигаюсь. Стоит только встать — и меня увидят. Не так уж далеко я нахожусь, чтобы внимательный взгляд не смог заметить темный силуэт. Стрелять тоже не имеет смысла, я уже видел одну попытку.

Замираю, успокаиваю дыхание, насильно погружая себя в состояние транса. В минуты опасности мне проще достичь нужного состояния, но сейчас это правило не работает. Десять лучей света бьющие из центра лагеря. Сейчас я ближе к ним, чем когда был на границе. Сосредоточиться трудно, мерзкий белый свет будто проникает под закрытые веки, лишая воли, заставляя сдаться и признать свое поражение. Секунда тянется за секундой. Я кожей чувствую, что монашеская магия приближается. Порой им не хватает нескольких дюймов, чтобы найти меня. В эти моменты волосы по всему телу встают дыбом, а кожу начинает неприятно пощипывать. Луч уходит, чтобы сделать новый зигзаг, но через пару секунд возвращается. Я вновь и вновь заставляю себя погрузиться в транс, но каждый раз концентрация слетает, стоит мне только почувствовать враждебную магию.

Слева слышны выстрелы. Один за другим, восемь хлопков, и через небольшую паузу — снова. Ослепительная нить чужой магии проносится мимо. Еще несколько секунд, и свет иссякает, а монах обессилено опускает руки, уступая место новому. У нас есть небольшая передышка. Я снова прикрываю глаза, уже не обращая внимания на то, что оставшиеся в живых бунтовщики, воспользовавшись затишьем, откатываются назад. Правильно делают. Они и так уже около минуты не стреляют — кончились патроны. Нападать на заряженных божественной силой чистых с голыми руками бессмысленно. Даже если все полягут, вряд ли утащат с собой хоть одного, а так есть еще шанс сбежать.

Мне, наконец, удается сосредоточиться. Чистые видят, что восставшие заключенные бегут, но защиту не снимают. Похоже, не хотят отпускать нас с Рубио. Они делают несколько шагов вперед. С каждым шагом, защитный барьер из света продвигается. Я вижу, как камешек, задетый одним из монахов, выкатывается за пределы круга. Уже двое чистых начинают шарить своими лучами по земле, оставляя защиту на трех остальных. Снова ослепительно белый, с примесью ультрамарина свет, скользит по земле, оставляя за собой чистый песок там, где секунду назад была потоптанная трава. Дорожка песка, извиваясь, приближается, но теперь мне удается игнорировать угрозу. Секунда за секундой я обшариваю мыслью все, что окружает монахов.

Выбор не слишком богатый. Земля почти вытоптана. В семистах футах какое — то здание, кажется, барак. Слишком далеко. Есть тела послушников чистых. Монахи уже обошли их, теперь они стоят впереди своей бывшей линии обороны. Я цепляюсь за чуть не ускользнувшую мысль. Послушники. Все мертвы. Хотя нет, один, кажется еще жив, только без сознания. У него пробито левое плечо, он отключился от боли мгновенно, прямо в бою. Кровь и не думает останавливаться, скоро он тихо умрет. Но мне нужно, чтобы он жил. В шести футах перед ним стоит один из монахов, с рук которого срывается ненавистное сияние.

Чувствую, как пятно упирается мне в спину. Главное, не вздрогнуть, не пошевелиться. Сначала даже не больно, потом на спине рассыпается одежда, и луч касается кожи. Он чуть подрагивает, скользит, пытается нащупать голову. Ощущение такое, будто по спине неожиданно проводят раскаленным утюгом, и не сказать, что очень быстро. Луч уходит. Спина горит, будто кожу содрали. Диким усилием отстраняюсь от пытки, заставляю себя забыть о ней. Я даже не двигаюсь, не реагирую на боль. Еще труднее сохранить ясность рассудка. Вместе с болью появляется неуверенность. Мысли о собственной ничтожности, незначительности. Что — то внутри меня кричит: «Ты — грязь. Мерзкая отрыжка, гнойник на теле мира. Покорись. Исчезни». Я не позволяю себе осознать эти мысли. Некогда — один раз меня нащупали, и скоро луч вернется. Меня волнует только послушник с простреленным плечом.

Камень. Я вспоминаю, что только что видел камень, выкатившийся за пределы защитного барьера. Это важно. Карабин в моих руках направлен на монаха, который сейчас выжигает мое тело. Это неправильно. Я поворачиваю ствол. Выстрел. Палец дергается будто сам собой. Никому из монахов пуля не угрожает. Кусок свинца даже не попадает в барьер, окружающий чистых — чиркает по земле, выбивая парочку мелких камней. Острый кусок породы пролетает через круг света, не изменив траекторию. Получилось! Камень попадает в полуживого послушника, истекающего кровью из плеча. Прямо в рану.

Резкая боль заставляет охранника очнуться. Не до конца и ненадолго. Веки дрожат и приподнимаются ровно настолько, чтобы увидеть всего в двух шагах от себя чьи — то ботинки. А дальше работают только рефлексы. Чистый потерял сознание во время боя, и даже не заметил этого. Боль пронзила руку, на секунду потемнело в глазах, а в следующее мгновение, впереди, совсем недалеко, появляются чьи — то ноги. Усилие, которое требуется на то, чтобы довернуть винтовку, совсем небольшое. Для того, чтобы сжать палец на спусковом крючке — еще меньше. Тяжелая пуля.44 калибра с расстояния пяти шагов разносит пятку монаха в кровавые клочья. Защитное сияние не может этому помешать, ведь стрелявший находится внутри.

Нога у монаха подламывается мгновенно. Еще не понимая, что произошло, он разворачивается в падении, так и не опустив руку. Божественный свет цепляет ногу его «боевого» напарника, а потом касается лиц двух из трех защитников, после чего гаснет. Вряд ли он успел нанести серьезный ущерб хоть кому — то из единоверцев, но защитники отшатываются, вскидывая ладони к лицам. Сияние гаснет. А еще через три секунды все пятеро падают с простреленными головами. Рубио не подвел. Я снова шепчу как мантру: «Тебе, Кера». Пусть это не мои пули разнесли черепа монахам, но ведь моих усилий для того, чтобы они умерли, приложено не меньше.

А потом я возвращаюсь в нормальное состояние, и больше не могу игнорировать лютую боль. Мышцы спины и шеи будто через мясорубку пропустили. Хочется кричать, но для этого нужно сделать вдох, а воздух, будто разум обрел, и не желает проталкиваться в глотку, так что получается только скулить — жалко и жалобно настолько, что даже в таком состоянии становится противно. Я замолкаю и дальше терплю молча, не в силах пошевелиться.

Боль понемногу отступает. Встать у меня еще не получается, и даже голову повернуть, чтобы оглядеться. Зато теперь я хотя бы слышу, что происходит, и, главное, голос Рубио:

— Диего! Диего, чтоб тебя гекатонхейры разорвали! Нечего дохлятиной притворяться. Подай уже голос!

Я попытался прокричать что — нибудь матерное, но вышел только непонятный полурык — полустон. Впрочем, этого хватило. Главное, в голове немного прояснилось, и я, наконец, вспомнил, зачем вообще ввязался в этот безумный штурм лагеря. Начинаю шевелиться через силу, не обращая внимания на боль. Получается паршиво, да и непонятно, зачем я вообще пытаюсь встать, если совершенно очевидно, что у меня это не получится.

— Вот это да! — удивляется Мануэль. — Давно не видел такой ровной прожарки! Хоть сейчас на стол подавай! Был бы обычный ожог — пахло бы умопомрачительно, а так даже скучно.

Старик, как всегда, шутит, не слишком заботясь о чувствах объекта шутки. Однако в голосе слышится искренняя тревога, и мне становится страшно. Говорят, раны, нанесенные магией чистых, заживают легче и быстрее, чем обычные ожоги. Хочется верить, что так и есть, но боль во всем теле упрямо убеждает меня, что быстро забыть о тех монахах не получится.

— Помоги встать, — кое — как выдавливаю я из пересохшей глотки.

Рубио осторожно поворачивает меня на бок, закидывает мою руку себе на шею. Силы в старике — немеряно, так что на ногах я оказываюсь за секунду — только в глазах от боли побелело.

— Сильно меня попалило? — интересуюсь, как только отдышался.

— Я не врач, — пожимает плечами Рубио. — Выглядит препаршиво, зато крови на спине почти нет. Сосуды все будто действительно запеклись, да их сверху еще и песочком этим присыпало. Смыть бы его, да посмотреть, только нечем пока.

— Потом. Сначала пойдем вон в тот барак. Бьюсь об заклад, у них там картотека.

— Кто пойдет, а некоторые везунчики, считай, поедут на пожилом человеке. Ни стыда, ни совести. Еще тяжелый, как Атлант, непонятно только, с чего! Жрать — то нечего! — Рубио привычно ворчал, а я был сосредоточен на том, чтобы переставлять ноги, и хоть немного облегчить старику ношу. Получалось так себе.

Мои предположения о назначении барака оказались не совсем верными. Картотеку мы действительно нашли. Барак оказался разделен на несколько помещений, и документы оказались в дальнем от входа кабинете, который занимал едва ли пятую часть площади.

Войдя внутрь, мы увидели длинный коридор, ярко освещенный электрическими лампочками. Двери по обе стороны были закрыты, исключение составляла только та, что находилась в противоположном конце здания. Кто — то из чистых, выходя, слишком торопился, и оставил свет гореть, так что легко было заметить картотечный шкаф, край стола и бумаги, лежащие на нем. Когда тело терзает боль, на любопытство ресурсов не остается. Все, чего мне хотелось — это поскорее добраться дотуда, сесть, а лучше прилечь на живот, и заняться поиском упоминаний о моих родителях. Было до одури страшно найти там их карточки. Я не обращал внимания раньше, но теперь вдруг сообразил: лагерь, когда мы его нашли, оказался немноголюдным. До того, как начался бунт, здесь едва ли набиралась тысяча заключенных, а ведь привезли сюда намного, намного больше. И родителей я не встретил. Оставалась вероятность, что просто не довелось столкнуться в темноте, и сейчас они пробираются по горам, стремясь убраться подальше, раз уж появилась такая возможность, но я откуда — то был уверен, что будь мама с отцом здесь, мы бы уже обязательно встретились. И потому мне было страшно, очень страшно. В то же время я продолжал надеяться, и эта надежда отнимала больше сил, чем весь безумный ночной бой. Рубио же будто никуда не спешил. Оказавшись в помещении, он аккуратно прислонил меня к стене и отправился посмотреть, что же находится в одной из боковых комнат. Чтобы туда попасть, ему пришлось отодвинуть щеколду засова, после чего старик выдал долгую матерную тираду с упоминанием гекатонхейров, циклопов и других Уранидов, а также их семейных отношений. Игнорировать такой поток брани было невозможно, и я, кряхтя и держась за стенку перебрался поближе.

Вонь стояла страшная. Я почувствовал запах еще до того, как заглянул внутрь — из комнаты шел просто сногсшибательный аромат дерьма, немытого тела и болезни. От зловония даже слезы на глаза наворачивались. Двадцать человек. В каморке три на девять футов разместились двадцать человек — и большая их часть уже была мертва. В сознании оставались и вовсе всего трое из них — они подняли головы, щурясь на свет из открытой двери.

— За что вас тут держат? — Мануэль уже оправился от потрясения, его голос звучал почти спокойно.

— Карантин, доминус чистый, — слегка удивленно прокаркал один из сидельцев. Из — за яркого света он не мог разглядеть задающего вопрос. — Чтобы не вызвать мора среди прочих жителей лагеря.

— Я не чистый, — счел нужным пояснить Рубио. — Сейчас их нет в лагере. Если можете идти — уходите отсюда, они скоро вернутся.

Таким же манером старик проверил остальные помещения. Везде оказалось примерно то же. Заминка случилась только в последнем. В этой «палате» оказался всего один пациент. Пациентка, если точнее. Совсем молоденькая девушка сидела, в центре комнаты. Когда открылась дверь, она сжалась еще сильнее, тоненько заскулила, — как побитый щенок, — и попыталась отползти в угол. Это ей не удалось, потому что цепь, висящая на ее ошейнике, была прикована к кольцу в центре комнатушки. Другой одежды на девушке не было. Причина, почему она оказалась здесь в таком положении, была очевидна. Даже синяки и ссадины не могли скрыть яркую, необычную для республики красоту юного создания. Через синяки проглядывает белая, будто фарфоровая кожа, волосы, сейчас свалявшиеся от пота и крови, имеют дивный медный оттенок, а глаза так зелены, как листики берез. Очевидно, кто — то из чистых не устоял перед столь экзотической красотой и решил скрасить свой досуг самым банальным и простым способом. Может, и не один.

Когда старик шагнул к девушке, она сжалась еще сильнее, хотя это и казалось невозможным, и стала бормотать что — то жалостливо — умоляющее. Попытки бывшего гвардейца как — то успокоить девчонку успеха не имели. Попытки прикоснуться, чтобы снять ошейник и вовсе вызвали настоящую истерику.

— Похоже, сломалась. — С глубокой печалью констатировал старик. — Такое бывает, я знаю. Может, она бы пришла в себя, будь у нее время.

Он все же освободил ее, несмотря на протесты и попытки сопротивления, но принципиально ничего не изменилось. Девушка просто откатилась в угол, где продолжала поскуливать, сжавшись и вздрагивая от каждого звука. Мануэль еще несколько секунд помолчал, а потом встряхнулся, будто пес из воды вылезший.

— Ладно. Давай уже посадим тебя искать родителей. Я поищу, чем тебе спину обработать. Хотя бы промыть от этой проклятой пыли. Да и перевязать чем — нибудь не помешает. Потом присоединюсь к тебе. Нам, вообще — то, торопиться нужно. До утра часа три, еще пара часов прежде, чем они поймут, что здесь что — то случилось, ну и столько же на дорогу к лагерю. К тому времени мы должны быть как можно дальше отсюда.

Не дожидаясь комментариев, старик приступил к выполнению собственного плана. Меня, наконец, усадили на табурет, и даже придвинули поближе три картотечных шкафа, чтобы не нужно было вставать и тянуться. Рубио ушел. Как оказалось, информация в картотеке отлично систематизирована. Мне не нужно было перебирать содержимое всех шкафов — бумаги были отсортированы в алфавитном порядке. С трудом преодолевая дрожь в руках, я достал ящик, промаркированный буквой «О». Сердце колотится так, будто сейчас разорвется. Это действительно картотека. Карточки содержат скудную информацию — фамилия, возраст, город, откуда прибыл. Демонический покровитель. И вердикты. Очищен. Выбыл до прибытия. Выбыл после прибытия. На карантине. Дата.

Пальцы не слушались. То ли от боли, то ли от напряжения или усталости, то ли от страха. Карточки, одна за другой переворачивались. Олидики Андре. Выбыл до прибытия. Оминазо Сильвия. Очищена. Ориен Вито. Очищен. Ортес Винсенте. В голове будто бомба взрывается. Очищен. Ортес Мария. Очищена. Дата одна — шестое Брюмера. На следующий день после того, как все началось.

Глава 10

Возвращения Рубио я не заметил. В голове царил первозданный хаос. Клочки воспоминаний, чувство вины, а главное тысячи «если бы». Если бы я не пошел в тот день на работу. Если бы мы не сидели послушно в гетто, а попытались сбежать. Если бы мы плюнули на гордость, и отреклись от старых богов. И ведь это я уговорил родителей!

В себя меня привела боль. Мануэль, похоже, пытался до меня дозваться, но успеха не достиг, и тогда просто взялся лечить мне спину. Ощущение, как у отпускника, который весь день валялся на пляже, а потом шутники — друзья с маху хлопают ладонью по пунцовой коже. Только в десять раз сильнее. Я вздрогнул от неожиданности, и обнаружил себя сидящим за столом, и сжимающим две карточки с датами смерти матери и отца. Скромное получилось надгробие. Кусочки картона я аккуратно вынул из ящика и сложил в карман штанов. Сам не знаю, для чего. На память? Я отчетливо понимал, что даже если захочу, никогда не забуду, где убили моих родителей. И кто это сделал.

— Ты знаешь, куда они складывали тела? — голос мой был так спокоен, что я сам удивился его звучанию. Старик вздрогнул, услышав вопрос.

— Откуда? Хотя найти, думаю, не сложно. Достаточно двигаться на запах.

Я кивнул, и начал подниматься, вызвав приглушенную ругань у бывшего гвардейца. Он как раз бинтовал мне спину. Решив не мешать спутнику, дождался, когда он закончит свое занятие, и только тогда поплелся к выходу. Коридор выглядел так же, как и десять минут назад. Двери распахнуты. Несчастная девчонка так и сидит, сжавшись в клубочек в углу своей тюрьмы, вздрагивая от каждого звука. Только одно отличие — рядом с девчонкой стоит Кера. Теперь, чтобы увидеть ее, не нужно скашивать глаза. И она выглядит не так, как во сне. Тени под глазами почти исчезли, а сами глаза светятся гораздо ярче. Полные губы тоже налились кровью, а руки по локоть черны, будто она окунула их в горячий гудрон. Оперение на крыльях так же выглядит более здоровым. Черные перья блестят в свете ламп, как покрытые металлом.

Почуяв меня, Кера повернула голову.

— Наша сделка закрыта, смертный. Я хочу заключить новую.

— Какую? — без особого интереса спросил я, не обращая внимания на недовольное шипение Мануэля.

— Мне нужна её жизнь.

— Пошла на хрен, — коротко ответил я, и приготовился преодолевать коридор.

— Ты не понимаешь, смертный. Она умрет без меня. Её душу ломали долго и тщательно. Сначала, на ее глазах убили всех, кто ей дорог, а потом долго издевались над её телом. Как только разум вернется к ней, она тут же убьет себя.

— И что? Тебе мало чистых? В таком случае ты действительно ненасытна. Повторяю, иди на хрен.

— Мы нужны друг другу, смертный. Она — мне. Я — ей.

— Твоя специализация — гибель и горе. Чем ты можешь ей помочь? Убить? — мне было тяжело стоять, даже опираясь на косяк, и, к тому же, я все еще помнил, что времени у нас не так много. Но почему — то я продолжал слушать речи Керы.

— Я не буду её убивать, — покачала головой богиня. — Мне нужно ее тело. Старшие никогда не позволяли мне вселяться, хотя сами то и дело развлекались таким образом. Племянничек[27] всегда говорил, что это может нарушить равновесие, хотя сам наплодил сотни детей со смертными дурочками. Теперь запрещать некому. Ты хорошо напитал меня. Тартар мне пока не грозит, но это ненадолго. Рано или поздно я все равно буду там. Эта девочка поможет мне скрыться, и я сама смогу питать себя, не выпрашивая подачки у смертных.

— А что ты дашь ей? — повторил я.

— Ненависть, что же еще. Этот ребенок чист и невинен. Она просто не умеет ненавидеть, и потому слаба. Посмотри на себя — твое тело было бы уже мертво, если бы тебя не питали ненависть и желание отомстить. Я дам ей эти чувства. И еще я дам ей укрытие. Она сможет спрятаться за мной, когда ей будет страшно. Она сможет попросить утешения, когда ей будет больно. Я всегда буду рядом.

Я помолчал немного, обдумывая предложение. Еще несколько часов, я бы отказался от него с негодованием. Позволить поселиться в голове у и так натерпевшейся девчонки воплощению ужаса и горя — так себе идея. Но сейчас… Кера ведь права. Ненависть, лютая ненависть к чистым и их богу — вот, что дает мне силы двигаться, не обращая внимания на боль в теле и душе.

— Ладно, — кивнул я, принимая ее аргументы. — А какая мне выгода от этого договора? И что вообще ты хочешь от меня?

Рубио, поняв, что я начал сдаваться, вполголоса выругался. Однако воспрепятствовать разговору не попытался — похоже, он так же осознавал справедливость слов демона.

— Выгода… — протянула Кера. — Что ж, ты тоже не останешься внакладе. Я ведь останусь богиней, хоть и в смертном теле. И в чем — то я стану даже могущественнее, чем была. Например, я смогу убивать, — произнося это слово, она сладострастно сглотнула, и даже зажмурилась от предвкушения. Ты ведь хочешь отомстить? Что ж, я помогу тебе. Мы станем вместе убивать тех, на кого ты укажешь.

«Да она чокнутая», — внезапно сообразил я. — «Она не просто питается болью и смертью, она еще удовольствие от этого получает! Хотя, будь иначе, было бы странно. И понятно, почему Зевс не позволял ей воплощаться раньше». А богиня между тем продолжала объяснения:

— Я не смогу самостоятельно войти в нее. И она не сможет меня принять, ты ведь видишь, разум покинул ее. Ты проведешь ритуал. Он простой, не бойся. Несколько капель крови, твоей и ее. Соглашайся.

Во взгляде богини причудливым образом переплетались алчность, предвкушение и надежда. Кажется, я собираюсь явить миру садистку — убийцу.

— Ты станешь моей слугой, до самой смерти. Моей или этой девочки. Полное подчинение. Но если я умру раньше, ты должна будешь уйти. И убивать ты будешь только тех, кого я разрешу.

С каждой фразой довольство в глазах богини все больше сменялось ненавистью и возмущением. В какой — то момент мне показалось, что она откажется — напрасно. Похоже, она действительно не надеялась выжить самостоятельно.

— Хорошо, — прошипела богиня. — Но после того, как ты сдохнешь… О, я всласть поиграюсь с твоей душой! Ты будешь молить о пощаде, а я только посмеюсь над твоими стенаниями!

— Это уж на твое усмотрение, — пожал я плечами. — Так что, договор заключен?

— Условия приняты, — выплюнула Кера. — А теперь отдай мне свою кровь, мне нужно больше сил.

Я не глядя протянул руку назад, и Рубио молча вложил в нее нож. Боль обожгла ладонь, кровь хлынула на пол. «Тебе, Кера», — пробормотал я, и хотел привычно выплеснуть кровь, но богиня метнулась ближе и припала к ладони. Прикосновения я не почувствовал, но кровь исчезла, а по телу богини пробежала дрожь удовольствия.

— Теперь сделай ей надрезы на лбу, на груди, и на лобке. Неглубокие, — усмехнулась собеседница. — Мы же не хотим повредить моей будущей подруге!

Я хотел попросить Рубио, но Кера будто почувствовала мое желание.

— Нет! Ты сам должен это сделать! Он может держать, — чуть спокойнее уточнила она, и добавила. — Её жизнь принадлежит тебе. Ты убил того, кто владел ей раньше. Чужими руками, но без тебя они были бы живы.

Процедура выглядела мерзко. И ощущения были мерзкие. Как только мы приблизились, девушка заскулила еще сильнее, а стоило прикоснуться, она вновь впала в истерику. Увидь кто — нибудь посторонний, нас бы приняли за мерзких насильников, и именно таковым я себя ощущал. Но в конце концов, дело было сделано. Кера, которая всю дорогу подгоняла и другими способами демонстрировала нетерпение, склонилась над девушкой, неожиданно нежно улыбнувшись.

— Теперь заставь ее глотнуть своей крови пригласи меня.

Не уверен, что девушка именно глотнула кровь из разрезанной ладони. Больше получилось размазать ей по лицу. Чувствуя себя донельзя глупо, я произнес:

— Кера, я приглашаю тебя разделить это тело с ее хозяйкой. Будь ей доброй подругой.

Богиня страстно прильнула к девушке, и исчезла. А бывшая пленница вдруг выдохнула, расслабилась, и, кажется, даже заснула.

Мы, наконец, смогли продолжить путь. После перевязки мне стало чуть полегче — по крайней мере, каждое движение уже не приносило такой мучительной боли. Однако самостоятельно передвигаться я все еще не мог — только с помощью Рубио, который был непривычно молчалив.

Тела нашли в овраге, совсем недалеко, на территории лагеря. Мануэль думал обойти площадку с мощными прожекторами — они до сих пор были включены, однако я отказался. Хотелось узнать, как именно умерли мои родители. Очищаемых укладывали прямо на толстое стекло прожектора, и приковывали цепями. Процедура очищения проходила без перерывов — даже сейчас на каждом из десяти светильников лежало по одному телу. Лицом вниз. Мы подошли ближе, хотя стоять рядом с бьющим в небо потоком света было тяжело и неприятно. Вдруг Рубио вскрикнул, и метнулся к одному из фонарей. Я едва удержался на ногах, лишившись поддержки, и заковылял следом. Один из очищаемых еще был жив. К тому моменту, как я приблизился, старик уже справился с застежками цепей с аккуратно стащил несчастного на землю. Картина вызывала ужас. От лица человека почти ничего не осталось, оно представляло собой открытую рану. Волосы тоже давно рассыпались в пыль. Невозможно было даже определить, какого пола жертва. Несчастный беззвучно открывал и закрывал рот, не в силах выдавить ни звука.

Мануэль протянул ко мне руку, и я понял, что он требует нож, который я так и не вернул ему после ритуала. Да, старик прав. Помочь мы не сможем — не сейчас. Только продлить мучения. Все так же молча он принял нож и ударил несчастного в сердце. Затем, на всякий случай, прошел по остальным пяти прожекторам и сделал то же самое для остальных мучеников, не разбираясь, живы ли они. Хотелось разбить мерзкие пыточные инструменты, но нельзя. Сейчас они демонстрируют для чистых, оставшихся в городе, что в лагере все хорошо. Уверен, стоит лучам погаснуть, и здесь вскоре будет не протолкнуться от монахов.

Мы двинулись дальше. Я старательно гнал от себя мысли о том, каково пришлось маме и отцу. Всего несколько дней назад.

Надежда на то, что мне удастся их хотя бы похоронить, рухнула, стоило только найти овраг, полностью заваленный иссушенными телами. Чтобы предать их огню, нужна целая цистерна с нефтью. Найти среди этой груды человеческих тел родителей и вовсе невозможно. Я постоял минуту, глядя на содержимое оврага. Чувства тоже отключились — должно быть, перегорели.

— Никто не виноват, парень, — рискнул подать голос Мануэль.

— Нет. Виноваты все. Ты, и такие как ты, допустили, чтобы это произошло. Позволил чистым стать хозяевами. Отрекшиеся виноваты, что не проявили твердости. Продали своих богов за дешевый флогистон. Я и другие неблагонадежные виноваты, что терпели происходящее, и успокаивали себя. Мои родители тоже виноваты.

— И что ты будешь с этим делать? — настороженно спросил старик.

— Ты же сам прекрасно понимаешь, — пожал я плечами. — Убивать чистых. Ты был прав, старик, нам нужно собрать отряд. Меня даже пугает иногда, как часто ты оказываешься прав.

— Оу, ну надо же, понадобилось всего лишь убедиться в смерти мамы с папой, чтобы в твоей голове появилась капля здравого смысла, — обрадовался старик. — Будем надеяться, что она не испарится, когда ты немного придешь в себя.

Упоминание о родителях в язвительном ключе вызвало всплеск дикой ненависти, но я сдержался. Вряд ли его можно переделать, поэтому я сжал зубы и промолчал, а когда немного успокоился, отвернулся от циклопической братской могилы, в которой остались мои родители.

— Дай папиросу, старый, — попросил я. — Курить хочется.

— Ой, ну надо же, — хмыкнул старик, протягивая цилиндрик. — А ты в курсе, что это вредно? Куренье, говорят, убивает.

— Прикольно, — кивнул я. — Хорошая шутка. Хватит меня подначивать. Я не нуждаюсь в бодрящих пинках.

— Какие мы взрослые, даже скучно. Смотри, не закашляйся, а то в самом деле помрешь раньше времени.

Я и сам догадывался, что глубоко затягиваться не нужно. Тем не менее, горький дым хоть немного облегчал боль. Смешно — в том мире так и не смог бросить, думал, что здесь эта зависимость обойдет стороной, но, похоже, напрасно.

— Ладно, пора двигаться, — сказал я сам себе, выбросив бычок. Пойдем, заберем Керу.

Старик недовольно скривился при упоминании богини. Похоже, он теперь просто не знал, как относиться к новой спутнице. С одной стороны, Керу он ненавидел истово и безапелляционно. Однако за этот день перевернулось не только мое сознание. Рубио — умный человек. Отрицать, что есть существа, гораздо более отвратительные, чем богиня беды, он не сможет. Более того, то, что она может оказаться полезной — очевидно. И теперь он боролся с собой, пытаясь принять новую картину мира, в которой Кера — союзник, а не тень надвигающейся беды. Впрочем, до его душевных метаний мне дела не было. У меня своих хватало. Я забивал свою голову всевозможными планами на наши дальнейшие действия только с одной целью — избавиться от мыслей о родителях. Не забыть — я никогда их не забуду. Возможно, когда — нибудь даже смогу вспоминать с теплой грустью. Но не сейчас. «Если я буду думать об этом сейчас — я сойду с ума», — вспомнил я слова одной выдуманной дамы из прошлого мира. И это было дьявольски верно.

Кера встречала нас возле входа в барак. Когда мы подошли, девушка с интересом вглядывалась в силуэты гор на фоне ночного неба. Впрочем, как только мы появились в поле ее зрения, фокус внимания мгновенно сместился на нас с Мануэлем.

— Все это выглядит довольно забавно, когда смотришь вашими глазами. В тварном мире вы, люди, еще более нелепые.

— Привыкай, отродье Эреба. В любом случае, наблюдениями займешься позже — до прихода чистых нужно убраться как можно дальше — они будут прочесывать округу. — Буркнул Мануэль.

— Ну так пойдемте, — зашагала вперед воплощенная. — Это ведь вы зачем — то тратили время на то, чтобы пялиться на отходы от гекатомбы чужака и на добивание без того полумертвых жертв. Я, конечно, рада, что они не достались ему целиком, но усилия того не стоили, поверьте. Он и не заметит разницы.

— Кера, — окликнул я девушку. — Ты не хочешь сначала одеться? — демоница по — прежнему расхаживала нагишом, и ее это нисколько не смущало.

— Зачем? — удивилась моя новая слуга. — Сейчас достаточно тепло… Ах да, этот ваш стыд! Что — то слышала.

— Просто возьми одежду кого — нибудь из них, — я махнул рукой в сторону тел, лежавших в отдалении. — Выбери ту, что не слишком сильно запачкана кровью. А потом помоги мне идти — Рубио не железный.

— Как скажешь, смертный, — процедила девушка, сверкнув на меня глазами. А я подумал, что спутница мне досталась крайне беспокойная.

Через пару минут Кера была готова. Мануэль за это время обобрал несколько трупов послушников — пополнил боезапас. Он еще примеривался подобрать лишние пару винтовок, но, взглянув на мою покачивающуюся от слабости тушку, оставил эту идею. Мы, наконец, двинулись прочь из лагеря. Несмотря на мои старания идти как можно быстрее, мы вряд ли удалились от ограды более чем на пару миль прежде, чем из — за верхушек гор брызнули солнечные лучи. И в этот момент случилась непредвиденная остановка. Кера застыла как вкопанная, уставившись на диск солнца, и простояла так не меньше минуты, не реагируя ни на какие вопросы.

— Как он красив, — прошептала она. — Вам, смертным, невероятно повезло… Даже жаль, что эта скотина сгинула в Тартаре вместе с остальными[28].

— Чтоб тебя, потом полюбуешься, — прорычал потерявший терпение Рубио. — Если не начнешь шевелить ногами, этот восход будет последним.

— У тебя язык, как у Ехидны[29], смертный — огрызнулась богиня. — Тебе бы его укоротить. Ты обращайся, я с удовольствием.

— Никто ничего укорачивать не будет, — пришлось мне вмешаться. — И Рубио прав. Вообще, не ожидал, что богиня беды будет вести себя, как восторженная девочка.

— Это все Ева, — слегка смущенно призналась демонесса. — Так зовут эту девчонку. Это её чувства. Она спит, и будет спать еще долго, но я все равно смотрю ее глазами. И вообще, полутруп, удивительно не мое поведение, а то, что ты до сих пор жив. Тот монах должен был превратить тебя в пыль. Сила, что дает им их бог, разрушает души существ этого мира. Я видела, что он пёк тебя почти минуту — а тебе все нипочем! Мало того, что не сдох, так еще двигаться можешь и удивляться!

Отвечать я не стал, хотя мысли о причине такой живучести были. Этот мир ведь мне не родной, так может, моя сопротивляемость выше, чем у аборигенов? В любом случае, даже если это правда, практической пользы такое знание не несет. Я скомандовал Кере двигаться. Мы и так идем очень медленно. Начало нового дня означает только то, что уже через пару часов нас начнут искать.

Однако досадные задержки в пути и не думали прекращаться. Первой на находку отреагировала Кера:

— О, смотрите, дохлятина. Позволь добить, смертный?

Рубио, кажется, ухитрился задремать на ходу, и потому не обратил внимания на слова богини, а до меня не сразу дошло, о чем она говорит. Наконец, я разглядел впереди группу из трех оборванцев. Они как раз подходили к пролому в ограждении лагеря, который я организовал. Двигались доходяги еще медленнее, чем я, и, кажется, совсем выбились из сил. Бывшие пленники до последнего не замечали нашего приближения. Ну а я их узнал. По запаху. Эта группа состоит из тех, кого держали в карантине. И идут столь медленно они оттого, что сил нет.

Старик, на плечи которого я опирался левой рукой, тяжело вздохнул. Он как и я чувствовал, что у нас земля под ногами горит. Ощущение утекающего сквозь пальцы времени было столь острым, что перспектива очередной остановки вызывала дикую злобу и раздражение на несчастных калек. Я позволил себе секунду помечтать о том, чтобы разрешить Кере их убить.

— Ты будешь убивать только тех, на кого укажу я. Не забывай о нашем договоре.

Богиня злобно зашипела, и демонстративно отвернулась. Мы продолжили переставлять ноги. Поравнявшись с бывшими узниками, которые, завидев нас остановились, и ждали нашего приближения, я попросил Мануэля остановиться. Кере же приказал срезать мне палку из кустов неподалеку.

— Это вы нас освободили? — спросил один из путников. Он единственный оставался на ногах, остальные повалились на землю. А еще он тащил на плечах два карабина Спенсера. Должно быть, подобрал в лагере.

— Да. Только напрасно. Вы идете слишком медленно. Чистые будут прочесывать местность — вас наверняка найдут. И нас тоже.

— Предлагаешь покончить с собой, чтобы им не достаться? — мрачно ухмыльнулся собеседник. Когда — то это был крупный парень. Даже сейчас ширина его плеч вызывала зависть. На секунду у меня проснулось любопытство. Стало интересно, почему он в таком состоянии — за несколько дней так исхудать невозможно, тут явно результат долгого голодания.

— В паре миль впереди брошенная деревня. Всего несколько домов. Есть, где укрыться от солнца, вода в колодце и даже немного еды. Если доберемся туда, можно будет хотя бы дождаться гостей в комфорте. Да и патруль встретить проще. Если он окажется небольшим.

— Зачем нам это мясо? — громко возмутилась Кера, протягивая мне выломанную с корнем ветку платана. — Оно нас только тормозить будет!

Я оставил реплику без ответа, только покосился на Мануэля. Он, в отличие от Керы, наблюдал происходящее вполне одобрительно. Старик, несмотря на кажущуюся двужильность, едва стоял на ногах, зато на лице у него появилось знакомое уже выражение. Хищное и веселое — как в тот раз, когда мы охотились на чистых в городе.

— Ваша спутница, смотрю, не ищет компании, — глянул на Керу бывший житель барака.

— Мнение моей спутницы очень важно для меня, — кивнул я. — Особенно, когда оно совпадает с моим. Если вы согласны, давайте попробуем выжить вместе. Нужно только забрать вон ту железку — я кивнул на обломки наблюдательной вышки, среди которых торчал ствол пулемета. Присмотревшись, я узнал эту машинку, и очень удивился. Такие я только видел в журнале, который выписывал хозяин моей мастерской, среди оружейных новинок. Станковый пулемет Гатлинга, на гражданском рынке отсутствует. Его и в войсках не слишком много — не любят военные эти машинки. Не распробовали пока, а все из — за сложной системы наводки. Честно говоря, я сам не совсем понимал, зачем нам эта тяжеленная стопятидесятифунтовая бандура, в голове была только одна мысль — надо. Это чудо инженерной мысли вообще — то разработали еще в старой жизни, для войны на северных границах империи. Однако в полноценных боевых действиях им поучаствовать почти не довелось, а те столкновения, в которых они все — таки использовались, привели к разочарованию. По отчетам военачальников, применение «картечниц» являлось разновидностью дорогостоящей и совершенно неоправданной утилизации боеприпасов.

Достать его из — под обломков было тяжело, даже с помощью Керы. Ничего удивительного, учитывая, что вес нашего нового приобретения вместе с патронами и лафетом превышал центнер. Слава богам, падение с вышки не повредило тележку, так что катить ее смогла богиня в одиночку. Правда, только после того, как ей объяснили, что это за штука и для чего она нужна. Особых трудностей с перетаскиванием тяжелой машины богиня не испытывала, что не мешало ей ворчать по поводу бессильных спутников.

С новыми попутчиками наша скорость уменьшилась еще сильнее. Я теперь шел, опираясь одной рукой на палку, выломанную Керой. Рубио же помогал идти нашим новым друзьям. Они шли чуть позади, и старик что — то активно объяснял новым знакомым. Я не прислушивался — вымотался, наконец, настолько, что голову заполнила блаженная пустота. Мысли и чувства погасли под гнетом усталости, и это было прекрасно.

Я немного пришел в себя, когда показалась деревня. Даже чуть ускорил шаг, чтобы поскорее добраться до ближайшего дома, после чего с облегчением повалился на лежанку и забылся сном.

Не знаю, сколько времени продолжался «отдых», но состояние мое ничуть не улучшилось. Меня колотила лихорадка, а вся одежда была насквозь мокрой. С трудом разлепив глаза, увидел над собой лицо старика:

— Ну что, малыш. Если ты не задался целью сдохнуть во сне, лучше бы тебе подняться. Чистые идут.

* * *

Последние несколько лет для Керы стали непрерывной проверкой на прочность. Прочность, изворотливость, терпение… Ей, в общем — то было не привыкать ходить по краю. Родственнички никогда ее не жаловали: она с самого начала слишком отличалась и от старших, и от братьев и сестер. Каждый из них, даже Аид, да что там, даже Танатос, которому это и даром не нужно имели своих поклонников. Смертные щедро одаривали своих покровителей силой. И только Керу не любил никто. Ей приходилось брать свое самостоятельно, мечась из одного уголка мира смертных в другой, от одной кровавой битвы к другой, не забывая заглянуть в места вспышек эпидемиё или иных катастроф. Урывать крохи страданий и боли, которые и составляли силу богини беды. Смертные ее боялись и ненавидели, что ее в целом устраивало, а вот старшие еще и мешали. Они почему — то были уверены, что Кера ворует то, что принадлежит им! Сколько раз верховный раскрывал ее маленькие манипуляции над смертными еще до того, как она начинала их приводить в жизнь. Вот что ему, жалко, если тысчонка другая смертных соберется вместе, да вырежет какой — нибудь город, не пощадив ни женщин, ни детей? И ведь прекрасно знает, что люди и без ее наущений отдаются этому занятию со всей страстью!

Когда в мир явился чистый, она даже радовалась первое время. Наконец — то эти высокомерные снобы получили себе проблем! Правда, постепенно радость сменила озабоченность. Этот чужак не стеснялся в средствах, и методично лишал сил, а потом и отправлял в небытие богов одного за другим. Кере до поры удавалось избежать общей участи именно благодаря тому, что все считали ее слабостью. Она и так умела выживать без поклонения смертных, умела довольствоваться крохами сил, умела жить на голодном пайке, особенно в последние несколько сотен лет, когда мир перестали потрясать массовые эпидемии и войны. Вот только разобравшись с остальными проблемами чужак принялся подчищать мелочевку. Все чаще явившись к очередному побоищу, Кера не находила ни крошки сил. Не сразу она разобралась — дело в том, что каждая из этих массовых бед была своего рода гекатомбой новому богу. Дошло до того, что она пыталась кормиться с самоубийц от несчастной любви и с разорившихся торговцев!

Все это не могло даже существенно отсрочить неизбежный конец. Она чувствовала, как вместе с силами теряет разум, как все сложнее становится сохранить целостность своей личности. Она чувствовала, что вот — вот рассеется. Керу по — прежнему тянуло к местам чужих бед, массовых бед. Силы было много, очень много, она была рядом и манила, но ухватить даже каплю не получалось.

Ей очень повезло с этим смертным. Она уже почти отчаялась, почти решила сдаться и прекратить собственные мучения, присоединившись в небытии к своим нелюбимым родственникам, как увидела яркое свечение отчаяния и чувства вины этого смертного. Это был запах беды, и эта беда не принадлежала чистому. Явиться к смертному во сне решила даже не сама Кера, ее уже толком и не было. Это решение было принято какими — то остатками ее личности, это был последний всплеск звериного желания выжить любой ценой. И он дал ей силу. Совсем немного, но как же сладка была эта капля, отданная добровольно. Он легко мог ей отказать, и Кера никак не могла настоять на своем. Последние силы были потрачены на то, чтобы войти в царство сгинувшего Морфея.

Войдя в сон смертного, она была одновременно удивлена и напугана. Всякое она ожидала увидеть, но смертный встретил ее в образе странном и пугающем. Дух его был намного старше тела. Дух его был одет в удивительные одежды — парусиновые штаны, в которых ходят беднейшие матросы, высокие ботинки на шнуровке, а сверху странный короткий, всего лишь до пояса, балахон с капюшоном. Все бы ничего, если бы не картина, которая, казалась, была нарисована прямо поверх ткани красками невероятно сочными и яркими. То был мрачный подлунный пейзаж, необычный некрополь, в котором вместо надгробных камней над могилами стояли кресты — орудия казни. Над одним из камней стоит фигура скелета с косой в руках. Странный и неприятный пейзаж, зловещий. Подписан он был словом «Проклятие»[30], только почему — то с ошибкой. Люди во сне, Кера знала, чаще всего одеты в свою повседневную одежду. Иногда они обнажены, порой в их одеждах есть что — то неправильное, но этот наряд был слишком необычен. Он будто не принадлежал этому миру… В другой ситуации богиня не обратила бы внимания на такую несуразность, но это смертный был необычен не только благодаря своему виду.

Напугана Кера была тем, что смертный очень силен. Она пыталась проникнуть в его разум, пыталась на него повлиять — просто потому, что должна была попытаться. Смертный и не заметил ее попыток. Более того, она чувствовала — пожелай он, и с ней случится что — то, что убьет ее, бессмертную богиню! Не в силах обычного человека убить бога, даже если послежний и так уже на грани небытия.

Смертный ее пожалел. Впервые за тысячелетия ее существования, Керу пожалел смертный! И у нее не получалось даже всерьез ненавидеть его за эту жалость. Для себя она решила — если перед смертью ему удастся передать немного силы от чистых, если ему удастся убить хотя бы парочку, прежде, чем он умрет, она поделится с ним каплей этой силы, чтобы его дух мог самостоятельно пройти через царство Эреба, а не блуждать во тьме, как все прочие с тех пор, как боги ушли в небытие.

Однако чужой ведун снова смог ее удивить. Он не только досыта накормил богиню, он еще ухитрился выжить и победить! И тогда Кера решилась рискнуть. Да, она пойдет за этим смертным. В конце концов, смертные не раз на ее памяти бросали вызов богам, и иногда даже умели добиться своего. Может, и этот из таких. Тогда, даже если ей суждено уйти в небытие, остаток ее жизни не станет прозябанием.

Глава 11

— Пока ты дрых, старый Мануэль все глаза проглядел в ожидании врага, так что у нас есть немного времени. Сейчас выкатим эту штуку на дорогу, и встретим их со всей гостеприимностью. Надолго запомнят. Правда, никто кроме тебя понятия не имеет, как пользоваться этой машинкой. Даже я о них только слышал, так что придется тебе еще немного повоевать. — Старик, как всегда, был ироничен и весел, только в глазах у него застыла тревога. Судя по всему, он не слишком рассчитывал, что мы сможем отбиться.

— Почему на дорогу? — я еще не совсем пришел в себя, и потому соображал до постыдного медленно. Но тут до меня, наконец, дошло, что мне говорят, и как предлагают распорядиться нашим приобретением. — Не нужно на дорогу! Нужно закатить его наверх, за дома… Пойдем! Помоги мне встать!

В прежней жизни, до того, как оказался в этом мире, мне не довелось служить в армии. Я и оружие — то в руках держал всего несколько раз. И уж тем более, я не изучал тактику применения скорострельной артиллерии во время боевых столкновений, однако некоторые вещи мой современник знает просто так, ниоткуда. Не требуется специального образования, чтобы знать — первое время пулеметы не были оценены по достоинству именно по причине устаревшей тактики их использования. Пушечный лафет, хоть и довольно легкий, не позволял водить стволом с достаточной амплитудой в горизонтальной плоскости во время стрельбы, сектор обстрела был слишком узким. Однако стоит поставить пулемет во фланг наступающим, и картина сильно меняется. Уверен, там было гораздо больше тонкостей, но мне сейчас это было и не важно.

Оказавшись на улице, я как раз успел остановить богиню, которая с недовольным лицом готовилась перетаскивать пулемет туда, куда указал старик. Это было, в общем, неплохое место. Тропа, по которой мы недавно прошли как на ладони, вот только и сам пулемет будет отлично виден наступающим. Недолго ему стрелять в таком случае.

— Кера! Давай его вон туда, видишь? — я указал чуть правее и наверх, на карниз, который как раз очень удобно нависает над подходами к деревне, и более того, порос густыми кустами.

— Да ты издеваешься, смертный! — прошипела девушка. — Ты что, думаешь мне весело таскать эту железку? Я раздраженно отмахнулся и попытался сам упереться в колесо. Безуспешно, естественно. Несмотря на лихорадочное возбуждение, захватившее мысли, тело по — прежнему едва — едва выполняло команды разума, отвечая болью на каждое движение. Тем не менее, девушка убедилась, что я более чем серьезен и все — таки потащила пулемет туда, куда я указал.

— Вы встретите их здесь, в конце подъема, — объяснял я старику и бывшим пленникам. — Укройтесь за камнями, лежите. Подпустите футов на сто пятьдесят, и тогда стреляйте. Хорошо? — я неожиданно подумал, что никто из них, в общем, не обязан следовать моим указаниям. Более того, Мануэль имеет многократно больший боевой опыт, и пленники, именами которых я даже не поинтересовался, это знали. Гораздо разумнее было бы слушать бывшего трибуна. А старик смотрел на меня с задумчивым видом и не спешил подтверждать мои распоряжения. Наконец, он что — то для себя решил:

— Мальчишка, вроде бы дело говорит. Давайте, парни.

Наша крошечная армия доходяг и стариков разбредается в стороны, устраиваясь между валунами, обильно покрывающими плато. Люди не суетятся — времени более, чем достаточно, чтобы выбрать место, где доведется умереть. Они не верят, что их ждет иная участь — старик уже успел рассказать, сколько чистых пришло по наши души. Чистых гораздо больше, чем мы опасались. Одних только полноценных монахов около пятидесяти — мне даже любопытно, почему вся эта толпа отсутствовала в лагере ночью?

Мы с Керой катим тяжелый пулемет вверх по склону. Точнее, это она катит, а я только мешаюсь, однако ничего не могу с собой поделать. Мне трудно заставить себя отойти от колеса, и не мельтешить напрасно. Усилием воли все же оставляю девушку в покое и иду выбирать позицию. Если здесь проломиться через кусты, так, чтобы только ствол торчал, вполне можно расположиться. Я не надеюсь, что нам удастся долго оставаться незамеченными. Патроны на дымном порохе — стоит начать стрелять, и вся маскировка исчезнет, как дым. Но нам долго и не нужно — лишь бы до начала боя не заметили. Наконец, Кера устанавливает тяжелую картечницу в указанном месте. Я в спешном порядке объясняю девушке, что от нее потребуется во время стрельбы — нужно будет засыпать патроны в короб над стволами. Очень жаль, что у нас не было возможности попробовать заранее — я ведь тоже буду стрелять из такой машинки впервые. Тот факт, что я в свое время тщательно изучил довольно объемную статью в «Имперском инвалиде» опыта использования не заменит. Время за объяснениями пролетает незаметно. Мне показалось, что с момента, как мы расположились на горном карнизе, прошло не более десяти минут, прежде, чем внизу появился противник.

Чистых оказалось человек триста. Видно, как вышли из Лурда, так и двигались сначала в сторону лагеря, а теперь вот и до нас добрались — благо, дороги тут всего две. С моего карниза их было видно заранее. Сначала они шли довольно плотной толпой, однако при приближении к деревне начали растягиваться. У меня создалось впечатление, что чистые почувствовали присутствие беглецов, и теперь готовятся. Да, может, так оно и было — кто знает? Они идут быстрым шагом, перестраиваясь на ходу. Вот на передний план выходят полноценные посвященные в белых одеждах. Они вот — вот поднимутся на плато, на котором расположилась деревня. Невольно замедляют шаг. Если защитники здесь, они уже должны начать стрелять, но почему — то медлят. Мне кажется, я могу пересказать мысли карателей, настолько они очевидны. «Грязные твари струсили. Попрятались по норам и молятся своим ложным божкам, в надежде, что те их защитят, позволят избежать нашего взгляда!» Поверив, что сопротивления не будет, чистые вновь ускоряют шаг. И тут старик с парнями начинают стрелять. Пули не наносят вреда. Сияющий свет защищает своих последователей — ни один не пошатнулся и не упал. Однако продвижение остановилось. Отставшие подтягиваются поближе, те, кто впереди, готовятся нанести удар.

Пора! Я хватаюсь за ручку и начинаю крутить ее так быстро, как только могу. В моей прошлой жизни пулеметы Гатлинга получили прозвище «мясорубка». Не за свою боевую мощь, а именно за эту ручку, которая так напоминает аналогичную часть мясорубки. Вот и я кручу эту самую ручку, как когда — то в далеком детстве, когда помогал матери готовить ужин. Прицельное приспособление практически бесполезно — в первые же секунды нас накрывает едкое облако сгоревшего дыма, так что я совсем не вижу, что происходит внизу. Я и дышать — то толком не могу. А остановиться страшно. Мы привезли с собой две тысячи патронов — именно столько было на той вышке. Это примерно три минуты непрерывного огня. Можно было остановиться, подождать несколько секунд, когда облако порохового дыма хоть немного рассеется, и будет отнесено в сторону легким ветерком, но мне это даже в голову не пришло. Очень, очень глупо, но я как заведенный крутил ручку все эти три минуты, до тех пор, пока последний патрон не ссыпался в короб, и пулемет не перестал оглушительно грохотать. Только после этого я, наконец, с некоторым усилием отцепился от ручки. Тишина навалилась оглушающая — мне показалось, что я оглох. В самом деле, ну должны же быть выстрелы, крики?

Дым, наконец, немного рассеялся и стало ясно, что я не оглох. Просто никто не стреляет, потому что не в кого. Из трехсот чистых не осталось никого. Там и тел — то относительно целых было не слишком много.

— Тебе, Кера. — пожелал я на автомате.

— Они и так мои, — мотнула головой девушка. — Ведь я участвовала. Как же это сладко! Жаль только, что быстро закончилось.

Мельком глянув на собеседницу, я обнаружил, что она аж дрожит от удовольствия. Даже странно, но я совсем не почувствовал отвращения. Ни к себе, который только что уничтожил триста человек, ни к богине, которая так откровенно блаженствует от ощущения близких смертей. Было удовлетворение от хорошо сделанной работы, вот и все.

Пулемет оставлять было жалко до слез, но что с него толку без патронов? Да и тащить его дальше, туда, где мы пробирались со стариком, тоже не было смысла — даже с помощью двужильной Керы его не протащить теми тропами. Там бы самим пройти.

Кое — как, с помощью богини, мне удалось спуститься к поселку. Адреналин давно выветрился из крови, лихорадочное возбуждение сменилось апатией, боль снова сопровождала каждое движение. Старик встретил нас на середине пути и пристроился с другой стороны, помогая идти.

— Знаешь, Диего, — неожиданно сказал Мануэль. — Я слышал, тот, кто заключит договор с Керой, будет проклят. И это проклятие перекинется на всех, кто будет рядом. Но нам — то бояться нечего. Мы и так все прокляты. Вся наша несчастная империя.

— Ничего не имею против, — мрачно ухмыльнувшись, согласился я. — Проклятия — это моя тема.

— Да уж, я как раз к этому и веду. От этих машинок хотели отказаться после того, как попробовали. Говорили, что они неэффективны. Я сам общался с очень опытными легионерами, не доверять которым не было резона, и все однозначно описывали эти картечницы как баловство. Шума много, страшно, а толку никакого. Оказывается, они просто не умели ими правильно пользоваться. Конечно, куда им до мальчишки, который даже в армии не служил!

Я промолчал. Придумывать объяснения не хотелось, да и зачем? Уверен, Мануэль сам придумает что — нибудь удобоваримое — людям свойственно искать простые объяснения непонятному, так что волноваться за тайну своего нездешнего происхождения я не собирался. Честно говоря, мне было просто наплевать. Впрочем, я действительно оказался прав, что не стал суетиться. Поняв, что я не расположен делиться сведениями, старик отстал, а в дальнейшем принял мои «тактические находки» за еще одну грань моей манны.

Мы остались в той безымянной деревне до утра. Хотелось и дольше, тем более, что погони всерьез можно было не опасаться — общее мнение всех спасшихся было такое, что на поиски беглецов собрали чистых со всей ближайшей округи, так что новых ищеек можно не ждать еще несколько дней — некому нас пока искать. Однако уходить все — таки пришлось — покойные чистые продолжали отравлять существование окружающим и после смерти. Запах к утру в округе стоял такой, что глаза резало, несмотря на не слишком жаркую погоду. Хоронить это месиво ни желания, ни сил ни у кого не было, так что решили уходить сами, благо все, кроме меня, начали понемногу приходить в себя. Мне, впрочем, тоже стало немного легче, если не душевно, то физически, правда изменения к лучшему были пока настолько скромными, что сильно легче не стало. Старик и Кера по очереди помогали мне идти, а в сложных местах им это приходилось делать вместе, что не добавляло радости ни тому, ни другому. Откровенно говоря, они друг друга на дух не переносили, и собачились практически непрерывно. Поначалу я пытался гасить конфликты, потом одергивал, а потом просто перестал обращать внимание. Не пытаются друг друга убить, и ладно, а если им нравится слушать друг от друга оскорбления, так и кто я такой, чтобы мешать людям развлекаться.

Кера иногда становилась будто сонная. Первый раз, заметив ее отрешенное выражение лица я немного испугался, начал тормошить, отчего на лице девушки проступил столь всепоглощающий ужас, что я сам отшатнулся и, естественно, рухнул на спину. Вспышка боли напрочь вымела любые мысли, потом меня поднимали и приводили в порядок, потом мы решили остановиться на привал, раз уж так получилось… Спросить, в чем дело удалось только вечером.

— Девочка пыталась проснуться, — спокойно объяснила мне богиня. — А ты ее напугал. Если заметишь такое еще — лучше не обращай внимания. Со временем пройдет, и она сможет общаться с другими людьми, но пока ей легче так, просто подглядывать.

Через три дня мы, наконец, добрались до оставленной машины. Три дня! От машины до поселка мы добрались за день. Трехкратная разница — это именно моя заслуга — я сам себе напоминал больного старика, и с каждым днем положение только ухудшалось. Спина не хотела заживать, последние сутки я вообще очень слабо воспринимал действительность. Началось воспаление, поднялась температура, я не всегда мог определить, реальность вокруг или очередные галлюцинации, навеянные лихорадкой. Под конец вторых суток после боя у поселка даже Кера обеспокоилась:

— Не вздумай подохнуть, смертный. — Шипела она мне на ухо. — Или давай поменяем договор. Я буду просто счастлива, когда ты сдохнешь, но заключала его в надежде, что ты продержишься хоть несколько лет! Просто скажи: «Кера, после моей смерти ты можешь оставаться воплощенной еще три года». Давай, всего три года, что тебе они? А за это я не стану тебя мучить, когда твоя душа перейдет в мою власть.

Я, конечно же, даже не подумал соглашаться. Не из вредности, просто страшно было, что она сможет натворить без контроля. Впрочем, я, как выяснилось, и не умирал. У Рубио, оказалось, есть отличное лечение для таких как я. Не дав толком отдохнуть, мрачный старик оповестил всех о том, что машина застряла, и ее нужно толкать. Причем толкать должен был именно я. Никаких странностей в такой необходимости я не обнаружил, так что послушно уперся в задний борт авто, и принялся толкать, враскачку. Вопрос, почему этим не должна заниматься Кера, или остальные наши спутники у меня не возник. Когда у тебя красная пелена перед глазами, а голоса спутников доносятся будто издалека, даже простые умозаключения становятся откровенно непосильными. Сказали толкай, я и толкал. Понятия не имею, сколько это продолжалось, однако в какой — то момент спина вдруг взорвалась болью, а потом по ней потекло что — то горячее. Только после этого Старик, наконец, разрешил мне прекратить, позволил улечься на живот и принялся смывать гной.

Сутки для меня пролетели незаметно, а вечером следующего дня я проснулся в более — менее нормальном состоянии. Дикая слабость никуда не исчезла, но в целом умирать уже не хотелось.

— Читал я один исторический труд, про норманнов, — старик, вороша палочкой угли, объяснял собравшимся вокруг костра беглецам свои методы врачевания. — Они всегда так лечили, если рана воспалилась. Сажали больного на весла, и заставляли грести. Рана прорывалась, вся грязь из нее выходила. Так и выживали.

— Твои познания в медицине просто поражают своей глубиной, — голос у меня был слабый до отвращения, но я не расстраивался. После такого — то лечения.

— О, доминус Диего, вы очнулись! — обрадовался один из моих спутников — высокий и широкоплечий. Даже сейчас было очевидно, что парень чудовищно силен, и это при том, что за время плена от массивной прежде фигуры остались одни кости и жилы. Я, к стыду своему, так и не узнал имен новых попутчиков. Моя растерянность, похоже, не осталась незамеченной: — Я — квирит Мариус Лонгин, это квириты Дариус Афр и Витус Стаций. Мы из Толедо, работали там в мастерской доминуса Дионисио Карьенте. Вот всех вместе нас оттуда и забрали. Сам доминус, как и остальные, были очищен за два дня до того, как вы нас освободили. Мы последние оставались.

Историю о мастерской доминуса Дионисио слышал даже я. Одна из самых известных мастерских во всем римском мире, она до некоторых пор получала льготы от нового сената. Еще бы, ведь они оставались поставщиками белого оружия для армии! Ходили слухи, что доминусу Карьенте даже прощали его отказ присягнуть чистому богу. Однако месяца три назад мастерскую все — таки закрыли. Точнее, все работники были обвинены в оскорблении чистого бога и исчезли одномоментно.

— Расскажете, что произошло с вашей мастерской? — не удержался я от вопроса. Было странно слышать о каких — то событиях, произошедших до смерти родителей. Но полезно. Уходило ощущение нереальности происходящего, которое преследовало меня с тех пор.

— Да ничего необычного, — пожал плечами Мариус. — Кто — то написал донос. Мы думаем, это Руисы постарались — они давно мечтали перехватить армейские заказы. И первыми отреклись. Однако качество стали у них все — таки было ниже, да и знакомств у доминуса Карьенте было не меньше, вот и приходилось терпеть до поры. Впрочем, точно ничего неизвестно, доминус Диего, нам же не объясняли, в чем обвиняют.

— Я знаю, в чем обвиняют, — вмешался один из спутников Мариуса, Дарий. — Руисы ни при чем. Слышал разговор чистых, уже когда мы в карантине сидели. Они говорили, что на фабрике Карьенте зрел заговор против чистого бога. Что там массово поклонялись ложным богам. И еще, что доминус Карьенте отказался оснастить спиры чистых кинжалами своей стали бесплатно. Думаю, третья причина и стала последней каплей.

Истории об упрямстве семьи Карьенте известны далеко за пределами Толедо, так что мне легко поверить в рассказ Дариуса, и я решил уточнить еще одну деталь:

— Почему вы называете доминусом меня? — действительно непонятно было, с чего такое почтение.

— Потому что в тебе за лигу видно патриция, — хмыкнул Рубио.

Слышать такое было удивительно — в квартале неблагонадежных все были равны, и, собственно, даже гражданами не являлись — тех, кто не отказался от старых богов лишили даже гражданства. Почему — то казалось, что во мне давно нельзя заподозрить представителя аристократии. Об этом я и поспешил сообщить товарищам:

— Даже если так, давайте обойдемся без титулований. Земельных владений у меня больше нет, как и гражданства, так что мы тут все равны.

— Нет уж, доминус, — упрямо мотнул кудрявой головой мой собеседник. — Я не так много знаю патрициев, которые сохранили честь и верность своим богам. Так что уж позвольте мне оказать вам положенное уважение.

Да уж, понятно теперь, почему этот парень сидел запертый в бараке. Удивительно, почему он еще жив был с такой — то принципиальностью.

— Что ж, рад знакомству, квириты, — кивнул я. — Хоть оно и случилось в таких печальных обстоятельствах.

— Обстоятельства были печальны, но та гекатомба, которую вы устроили три дня назад, доминус, пролила бальзам на наши души. — Мариус немного помолчал, видимо смакуя в воображении кровавые картины, осторожно поинтересовался: — Скажите, доминус Диего, что вы планируете теперь делать? По рассказам квирита Рубио я знаю, что вы спешили спасти родных. Примите мои соболезнования их судьбе, и простите за этот вопрос, но что теперь?

— Чистых еще много, — не ожидал от себя такой реакции, у меня даже горло перехватило от ненависти. — Я собираюсь уменьшать их количество при любой возможности. Для начала думаю направиться в провинцию Кельтиберия. Последняя пресса, которую мне довелось читать, сообщала, что граждане в тех городах, что жили добычей угля, бунтуют против чистых. Насколько мне известно, именно в Кельтиберии у нас в основном добывают уголь. Надеюсь, они еще держатся — и в таком случае думаю присоединиться к ним.

— Тогда, доминус Диего, я прошу принять нашу компанию в этом пути, — церемонно поклонился Мариус. — Никто из присутствующих не сохранил семьи, но жажда мести так же горит в наших сердцах. Я вижу у вас с квиритом Рубио достаточно трофеев — дайте нам оружие, и мы пойдем за вами, доминус. И умрем, если понадобится.

Судя по довольной физиономии старика, он примерно на такое решение новых спутников и рассчитывал. Добился своего, старый легионер.

— Квирит Мариус, я младше любого из вас, но вы предлагаете идти за мной, а не рядом. Почему не Рубио, например? Он гораздо более опытный командир, в отличие от меня. Только из — за того, что я потомок аристократов?

Мариус покачал головой.

— Там, на перевале, именно вы предложили расположить пулемет над дорогой, доминус. Я не собираюсь принижать опыт квирита Рубио, однако он предложил только достойно умереть, а вы принесли победу. Не знаю, удача это или вы видите то, что другим недоступно, мне это не важно. Важно, что вы будете лучшим командиром. И квирит Рубио со мной согласен.

Пять дней назад я бы с негодованием отверг предложение малознакомого спутника. Я не собирался становиться командиром партизанского отряда, я вообще не собирался воевать. Но теперь планы изменились. Пускай уверенности в собственных способностях командира у меня нет, но и отказываться я больше не собирался:

— В таком случае давайте все же обойдемся квиритом, а еще лучше просто именем. Если окажемся где — нибудь среди людей, такое титулование может привлечь лишнее внимание. Согласитесь, квирит Мариус, будет обидно попасться жандармам, только потому что какая — то бдительная старушка настучала о подозрительных «патрициях» в лохмотьях.

Мариус согласился с неохотой, и только после того, как остальные признали разумность моей просьбы.

* * *

Кере все было странно и непривычно. Тварный мир глазами смертной выглядел совсем не так, как она привыкла. Множество новых ощущений вызывали удивление. Удивительно, как смертным удается игнорировать всё это множество сигналов. Дуновение ветра на лице, тепло Гелиоса на коже, шорох травы, острые грани камней под подошвой ботинка… Все это с одной стороны сбивало с толку, а с другой было ужасно приятно. Неудивительно, что смертные так часто совершают идиотские поступки — их просто постоянно отвлекают тысячи прикосновений, звуков, запахов, вкусов… Кера теперь понимала старших. Раз узнав феерию ощущений, трудно возвращаться обратно на Олимп, прекрасный, комфортный и великолепный, но такой невообразимо статичный и неизменный. Скучный. Немного лучше был Демос Онейро, особенно пока был жив брат, но там наоборот, все было слишком изменчиво и зыбко. Определенно, Кере сильно повезло, что она получила возможность познакомиться с миром смертных на собственном опыте.

Был момент, когда богиня решила, что знакомство станет коротким. Ее новые спутники будто задались целью двигаться как можно медленнее. Мало того, что сами доходяги — один старый, другой поджаренный, так еще каких — то убогих подобрали, которые едва ноги могли передвигать. Богиня была уверена — гораздо больше пользы будет, если ее смертный позволит их добить. И даже предложила ему так сделать, из лучших побуждений. Лишняя капля сил может многое изменить, если доведется сражаться, а эти истощенные полутрупы все равно скоро сдохнут. Вот только смертный запретил, а в наказание, — так ей тогда показалось, — заставил ее тащить какую — то тяжелую железку. Ей, богине, которая видела смерть и рождение сотен поколений, той, которую до сих пор боится и ненавидит полмира смеет приказывать какой — то червяк! И не просто приказывать, а еще и пренебрежение демонстрировать! Она промолчала — чего — чего, а терпения Кере не занимать. Тем более, ждать совсем недолго, богиня чуяла внимание той мерзкой сущности. Очень скоро вслед за этим ищущим взглядом появятся чистые, и уж тогда — то Кера вдоволь посмеется, глядя как тела этих мерзких смертных будут осыпаться пеплом под лучами силы врага. Пусть и ей после этого долго не прожить — договор есть договор, но хоть порадуется перед падением в Тартар.

Настроение спутников, в общем, соответствовало обстановке. Кера чувствовала их страх, ожидание неизбежной гибели, мрачную решимость подороже продать жизни. Единственный, кто не ждал скорой смерти — это ее смертный. Сначала он лежал без сознания в какой — то убогой хижине, а потом, когда старый его все — таки растолкал и объяснил, что скоро они все умрут, зачем — то опять заставил катить железку в гору, причем опять — таки даже не думал отчаиваться. Это неимоверно бесило.

То, что случилось потом, заставило Керу простить наглому смертному все его прегрешения. Он принялся крутить какую — то изогнутую ручку, отчего большая железка начала дико грохотать и изрыгать пламя и металл. Это само по себе было очень красиво, но гораздо приятнее было то, что она увидела внизу. Куски металла с дикой скоростью летели в чистых. Сначала они только вспыхивали и рассыпались пеплом, не долетая до слуг чужака, но каждый последующий успевал пролететь чуть дальше. Вот один пролетел прямо сквозь голову чистого в белых одеждах — она так красиво разлетелась в стороны, забрызгав окружающих красным и белым. Потом еще один достиг цели, а потом защита не выдержала, и слуги чужака начали умирать быстро, как будто тысячеглазый Аргус устроил среди них пляску со своим серпом. Красиво. Это было завораживающе красиво. Кровь, разорванные тела, осколки костей, а, главное, ужас и безысходность, сменившие сытую уверенность, которая еще недавно владела слугами чистого. Это было так сладко, что хотелось смеяться и плясать. Хотелось оставить смертное тело и носиться на своих черных крыльях там, среди криков ужаса, брызг крови и внутренностей. Если бы не нужно было засыпать в железку блестящие цилиндрики, которыми она питалась, да поворачивать ее за колесо, водя из стороны в сторону изрыгающим пламя стволом, богиня непременно так и сделала бы.

«Тебе, Кера», — хрипло пробурчал Диего, когда чудесная машина, наконец, замолчала. «Глупый смертный, они и так мои», счастливо думала Кера, чувствуя, как возвращается уже подзабытое ощущение силы. На смертного она больше не злилась. Наоборот, зауважала этого нелепого человечка за то, что придумал такую славную шутку. Пожалуй, с ним действительно можно иметь дело.

Глава 12

Прежде, чем отправляться в путь, нужно было определиться, куда именно мы хотим попасть. За несколько дней, проведенных в отрыве от цивилизации, многое могло измениться. Неизвестно, остались ли еще очаги сопротивления, и если остались, то где именно. Кельтиберия — провинция довольно обширная, в ней много поселков и городов. Нам неизвестно, какие из них находятся под властью чистых, а где люди взбунтовались. Даже в той газете, что попала мне в руки несколько дней назад, конкретные города не указывались.

— Я считаю, нужно ехать в Бургас! — Горячился Мариус. Мужчина в порыве чувств начал размахивать руками, пытаясь активной жестикуляцией лучше донести мысль до собеседников. При условии, что длине его рук могла позавидовать даже горилла, опасение демонстрировали все собравшиеся вокруг костра, даже те, кто расположился напротив. — Весь город на уголь работал. Если где народ поднялся, то только там. И, считаю, нужно быстрее. Сейчас каждый боец на счету будет! Квириты Диего и Рубио вон сколько оружия с бою взяли! Эх, жалко мы там не собрали, в лагере…

— Скажи, доблестный Мариус, а ты знаешь, сколько дороги до Бургаса? — будто невзначай поинтересовался Мануэль.

— Если я правильно представляю, где мы находимся, то около трехсот миль. — С готовностью ответил парень.

— Да, примерно так, — кивнул старик. — Около трехсот двадцати, по моим прикидкам. Как ты думаешь, Мариус, у нас есть шансы на всем этом расстоянии не встретиться с людьми?

— Нет, квирит Мануэль, если только не идти пешком, держась подальше от дорог и поселений. — Энтузиазм у разошедшегося было кузнеца поблек.

— И сколько мы будем таким манером добираться? — криво ухмыльнулся старик. — Без еды — то?

В итоге решили двигать на Сабиньяниго. Достаточно крупный город, при этом Мануэль откуда — то знал, что там не было резерваций неблагонадежных — всех, отказавшихся присягнуть чистому, оттуда распределили по другим местам уже давно. Значит, чистые, как и жандармы там должны быть не слишком насторожены. Нам будет проще раздобыть все необходимое. А нужно нам довольно мное. Прежде всего — провизия, одежда и документы. Именно в таком порядке. Найти пропитание для шести человек не так — то просто, все, что удалось раздобыть в той безымянной деревеньке, которая дала нам приют, уже подходит к концу. Ну и самое важное — даже не будь у нас этих проблем, нужно где — то раздобыть топлива для автомобиля. Флогистона хватает надолго, но на триста миль оставшегося в котле не хватит. Отказываться же от этого средства передвижения, будет безумием — глупо не использовать такое преимущество, как скорость и относительная мобильность. Конечно, разместиться вшестером в просторном, но все же не резиновом авто, не так просто, однако все признавали — лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Жаль, что локомобиль переоборудован под флогистон, ехать на любом топливе, как обычная паровая машина он не может.

Утром, едва рассвело, мы отправились в дорогу. Локомобиль смог вместить всех шестерых, благодаря гостеприимству чистых, толстяков среди пассажиров не было. Однако все равно пришлось потесниться, чему особенно недовольна была Кера.

— Как же я вас всех ненавижу! Кто бы мог подумать, что люди могут так сильно вонять! Интересно, зачем вам такие носы? Чтобы почувствовать такое хватило бы и вдесятеро меньшей чувствительности! Эй, ты, старая сволочь, ты можешь не трясти так сильно?

— Вы так говорите, Ева, будто сами человеком не являетесь, — не выдерживает Мариус. Спутникам, конечно, никто не сообщал об особенностях девушки, но не заметить странностей было невозможно. До поры они старались не обращать внимания, однако любопытство все — таки взяло верх.

— Квирит Мариус, и вы, друзья, я бы попросил вас игнорировать странности, связанные с Евой, и не задавать лишних вопросов. — Вмешиваюсь я, предостерегающе косясь на девушку. Сохранить тайну не то чтобы сильно важно, но и рассказывать об этом направо и налево не хотелось бы. Мало ли, до кого дойдет информация? Как ни крути, ее не совсем человеческая природа остается козырем только пока об этом не известно широким массам. — Ева действительно отличается от обычных людей, но конкретные отличия мне хотелось бы сохранить в тайне, на случай, если кто — то из вас попадет в плен.

Просьбу спутники восприняли с пониманием, но любопытство из взглядов никуда не делось. Интересно, сильно ли изменится их отношение, если они узнают, кто именно прячется под личиной хрупкой и прекрасной девушки? Лично мне Кера, несмотря на всю ее враждебность по отношению к людям, ближе, чем чистые. Не потому что я оправдываю ее злодеяния, прошлые и, наверняка, будущие. Просто сейчас мы на одной стороне.

Дальнейший путь прошел в молчании, тем более, что Рубио еще немного ускорился, отчего разговаривать стало совершенно невозможно: каждый, открывший рот рисковал остаться без языка. На нормальную дорогу мы так и не выехали — соваться такой компанией в цивилизованные места было бы безумием, так что до самого Сабиньяниго старик вел машину козьими тропами, тщательно избегая любых признаков цивилизации.

Самочувствие мое продолжало оставаться крайне паршивым. Видя такое дело, старик собрался отправляться в город в одиночку.

— Мы пойдем втроем, — я и сам не рвался на подвиги, просто казалось неправильным отпускать его без поддержки. Драться сейчас я не могу, зато Кера явно может оказать силовую поддержку, да и мои способности могут оказаться небесполезными. Именно эти аргументы я привел, когда Рубио начал в своей манере интересоваться моими умственными способностями. Как ни странно, они его устроили. Всех троих кузнецов, напротив, было решено оставить с машиной и оружием. Их никак пока не получится выдать за благонадежных граждан — слишком сильно истощены, и слишком оборваны. Нас со стариком и Керой, конечно, тоже нельзя назвать образцом элегантности, но мы все же обзавелись более — менее целыми тряпками, уходя из лагеря, а вот наши новые товарищи об этом забыли. Из оружия я оставил себе только Вебли, старику достался менее удобный Уберти. Карабины брать не стали — их в карман не спрячешь. Впрочем, вступить для нас в перестрелку сейчас однозначный проигрыш, так что револьверы брали только для самоуспокоения.

Через крохотную речку Аурин перебрались по камням, даже не замочив ног. И первое здание, встреченное на окраине, оказалось автомастерской — неплохое начало! Вопрос с флогистоном, считай, решен. Заявиться к чистым и попросить у них немного топлива было бы слишком нагло, а в таких маленьких мастерских обычно есть запас теплородной жидкости. Как правило владельцы авто предпочитают заправлять железные повозки у мирян — чистых слишком боятся. Да и удобно это: помимо флогистона можно сразу долить в бак воды, а то и провести профилактику и мелкий ремонт. Однако прежде всего было необходимо раздобыть одежду — мелькать в наших обносках в городе хотелось бы как можно меньше.

— Мануэль, случайно не знаешь, где здесь магазин одежды? — поинтересовался я, понизив голос. Время было послеполуденное, улицы в это время пусты — все жители по привычке прячутся от жары, хотя такого зноя, как бывает летом, уже нет.

— Если будешь так демонстративно оглядываться, он нам не понадобится, — улыбнувшись, ответил Рубио. — Потому что кто — нибудь обязательно донесет, о троих подозрительных оборванцах жандармам. Веди себя спокойно. Ты всего лишь фермер, третий раз за жизнь выбравшийся в город. Несешь в своих потных ручонках заработанные тяжелым крестьянским трудом сестерции, и жаждешь спустить их… — Старик вдруг замолчал на секунду, и продолжил: — Да, спустить их в похоронном бюро.

Я проследил за взглядом собеседника, и понял, что он как раз любуется вывеской упомянутого заведения.

— Очень рад твоему оптимизму, но тебе не кажется, что нам пока рано заботиться о достойном погребении? — удивился я такому нездоровому интересу.

— Что б ты понимал в крестьянской бережливости, юный патриций, — под нос пробормотал старик. — Так, ну — ка сделай лицо попроще. И лучше молчи. А ты, девчонка, вообще с нами не ходи. Вон, за углом постой.

— Ты мне не господин, старик! — тут же зашипела Кера. — Где хочу, там и хожу!

— Кера, постой за углом, — поспешил я прервать разгорающийся спор. Задумка старика оставалась непонятной, но я достаточно доверял его опыту.

Рубио, не дожидаясь, когда мы договоримся, уже направлялся к конторе. Походка его менялась на ходу, превращаясь из уверенной легионерской поступи в слегка косолапый шаг работника сохи. В дверь стучал уже совершенно другой человек:

— Кого там Кера принесла, — раздалось из — за двери. — После четырех пополудни приходи, если кто помер! Ничего с твоим покойником до этого не сделается!

— Мы не хоронить пришли, мастер! — слегка заискивающе заканючил старик. — Нам бы одежды прикупить, поизносились мы…

Дверь резко распахнулась, старика схватили за грудки и резко втянули внутрь. Я зашел следом, стараясь подражать манерам Рубио.

— Ты чего на всю улицу голосишь, идиот! — шепотом рявкнул чуть лысоватый и румяный мастер похоронных дел. Губы у него блестели от жира, а на домашней тоге прослеживались пятна, явно оставленные чем — то съестным. Похоже, мы оторвали мастера от обеда.

— Простите, мастер, я не подумал, — зашептал старик, втянув голову в плечи. — Вы уж не обижайтесь, к городским порядкам мы непривычные…

— Ладно, хорош причитать. Чего вам надо?

— Так я и говорю, нам бы приодеться. Жена у меня померла давеча, а сноху за станок ткацкий сажать — это, считай, его выкинуть. Взял сынуля дуру набитую, — старик не без удовольствия отвесил мне подзатыльник. — Ни приданного, ни рук умелых. Сказал бы, что не головой думал, а другим местом, так ведь и тут беда! Ни зада, ни сисек, только и радость, что рожа смазливая… А нам на свадьбу скоро!

— Мне плевать на твои семейные неурядицы, — не выдержал мастер. — Повторяю, говори, чего приперся!

— Так я и говорю, мастер, — снова затянул свою волынку Рубио. — Нам бы рубахи поприличнее, и штаны тоже, обоим. Вы не сомневайтесь, мастер, мы заплатим… Только подешевле бы, но, чтобы прилично, конечно. Раз уж городскую одежду берем! Чтоб, значит, соседи видели — не бедствуем. Токмо нам еще для племянников моих бы чего тоже.

Владелец похоронного бюро молча развернулся и повел нас куда — то вглубь помещения, где виднелась крохотная дверца. Он, кажется, сдерживался от того, чтобы как — то прокомментировать бормотание Мануэля, опасаясь вызвать еще больший поток болтовни. Открыв ключом замок, он отступил в сторону:

— Выбирай. Только быстро! И смотри, не прикармань чего, я за тобой наблюдаю! С этими словами он вернулся к конторской стойке, где чем — то аппетитно захрустел — мне пришлось даже сглотнуть слюну, чтобы не подавиться. Все — таки наш рацион в последние дни был на диво скудным.

Старик, шагнув в кладовку, принялся рыться в груде одежды, наваленной там прямо на пол. Он споро отложил в сторону несколько комплектов, а дальше просто перекладывал вещи туда — сюда до тех пор, пока похоронный агент не потерял терпение:

— Ну что ты там роешься?! — рявкнул хозяин конторы.

— Уже все, доминус! Вот, взгляните, что я выбрал. Мастер мазнул взглядом по протянутым ему вещам, и вынес вердикт: — Двадцать сестерциев!

— Да побойтесь богов, доминус! — ахнул старик, и тут же поправился: — То есть бога… Разве ж так можно! Мы люди бедные, а вы нас последнего лишить хотите! Да тут максимум на пять!

— Это ты побойся богов! — глаза агента метнулись в сторону, и он тоже поправился: Бога! Чистого! Ты посмотри, какие шикарные куртки! Из кожи! Да в одежной лавке ты бы за каждую по десять отдал! Пятнадцать, и ни половиной асса меньше!

— Так и вы не одежная лавка… — торг длился еще минут пятнадцать, и в конце концов спорщики сошлись на двенадцати сестерциях и двух ассах. После чего старик, явно борясь с собственной жадностью, вытащил из кучи на полу еще и изящное темно — зеленое платье, за которое не торгуясь отдал три сестерция:

— Порадую девку, — с тяжелым вздохом констатировал он. — Хоть и дура дурой, а жалко. Сирота ведь, родители померли давно. Никогда ей подарков никто не делал!

Похоронных дел мастер тут же потребовал заткнуться и вытолкал нас наружу через черный ход, предварительно упаковав одежду в мешок и сопроводив свои действия напутствием: — В городе сильно в этом не светитесь, мало ли. Если ко мне придут с претензиями родственники усопших, я тебя найду, понял?

— Не извольте беспокоиться мастер, уж мы в Сабиньяниго редко бываем, — начал было объяснять Мануэль, но дверь уже захлопнулась. Выглянув из — за угла и подозвав Керу, мы переоделись прямо во внутреннем дворике дома.

— И что, многие так торгуют? — спросил я. Схема была и так понятна — покойников в империи сжигают за закрытыми дверьми, родственники в помещении крематория не присутствуют. Ясно, что этим пользуются работники — зачем зря сжигать одежду покойного, если ее потом можно выгодно продать? До сих пор я и не подозревал о таком способе заработка.

— Да почти все, — пожал плечами старик. Может, только самые дорогие и пафосные крематории жгут покойников вместе с одеждой, но у них и похороны стоят столько, что лишние несколько сестерциев не стоят риска. Репутация дороже.

Нельзя сказать, что мне было противно надевать одежду с покойника, но некоторая неправильность все — таки чувствовалась. Не по себе было, хотя, когда я снимал тряпки с трупа всего несколько дней назад, никаких моральных терзаний не испытывал вовсе. Впрочем, мне тогда было не до того. А вот Керу вопросы морали не беспокоили совершенно — она, ничуть не стесняясь нашего со стариком присутствия переоделась в зеленое платье, натянула на ноги добытые стариком сандалии, и теперь задумчиво оглаживала ткань. Коленкор[31] был довольно свеж, и еще не успел потерять глянцевый блеск — видимо платье было почти новым.

— Та, что носила это платье до меня, умерла от болезни, — богиня, наконец, вынесла вердикт. — Наверное, чахотка. На нем еще остались отголоски ее боли и страха близкой смерти. Мне нравится.

— Ну хватит, у нас еще есть дела, — Мануэль с неприязнью покосился на довольную, светло улыбающуюся девушку. Мои эмоции в последнее время притуплены, но даже меня поразил контраст между словами и выражением лица.

— У тебя есть идеи насчет документов? — отвлек я бывшего легионера от мрачных раздумий. — Без паспортов нас остановит первый же патруль.

— Документы — это потом. — Отмахнулся старик. — Сейчас купим еды и топливо.

— И где ты собираешься искать паспорта?

— Диего, ты чего? Где по — твоему можно получить такого рода бумажки? В претории, конечно! — с этими словами старик развернулся и шустро направился по улице, пристально вглядываясь в каждую вывеску. Пришлось поспешить за ним — делать скидки на мое ранение он явно не собирался.

— Стоп. Подожди. Ты что, хочешь настоящие паспорта?

— Нет, Тартар тебя побери, мы нарисуем их от руки и станем играть в жандармов и воров. Конечно, я хочу настоящие паспорта!

— Да кто нам их выдаст? — попытался я воззвать к разуму Мануэля. Бесполезно, он продолжал упорствовать в своем безумии и не собирался больше ничего объяснять.

Нарываться на очередную грубость не хотелось, и я не стал выпытывать подробности. Все равно узнаю, и, похоже, не позднее, чем сегодня ночью. Можно было бы возмутиться отношением старика, потребовать немедленных объяснений, но какой в этом смысл? У него действительно гораздо больше опыта в подобных вопросах.

Идти пришлось довольно долго. Мы вышли на площадь какого — то императора — табличка с именем была уже сбита, но другого названия пока не было. Похоже, просто не успели поменять. Повернули направо, на улицу Серраблю, прошли еще немного, — у меня уже круги перед глазами начали появляться. Я вздрогнул от прикосновения — оказалось, Кера заметила, что я начал пошатываться и взяла меня под руку.

— Не ожидал от тебя желания помочь ближнему, — признался я.

— А это и не я, — хмыкнула Кера. — Это Ева заметила, что ты еле ковыляешь и пожалела.

— Она… здесь?

— Нет. Как только поняла, что сейчас прикоснется к мужчине, тут же спряталась.

Ничего удивительного после того, что с ней сотворили послушники чистых. Странно, скорее, что она вообще не потеряла способность испытывать сочувствие к кому — то моего пола.

— Так, прекращайте ворковать, голубки, — прошипел Рубио, заметив, что мы отстали. — Мы и так опаздываем!

С этими словами старик заколотил в двери лавки. Глянув на название, я обнаружил, что это парфюмерный магазин. Вот уж не ожидал такого интереса в нашей ситуации!

Хозяин этого заведения так же, как и похоронных дел мастер был недоволен, что его побеспокоили в неурочное время, однако Рубио, приодевшись, включил совсем другие манеры, так что обошлись без долгой ругани. Старик был уверен в себе, полон спеси, говорил сквозь зубы — любой признал бы в нем патриция, или как минимум важного чиновника, возможно, слегка поиздержавшегося в дороге. Властность сквозила в каждом жесте, и торговец мгновенно сник, стал угодливым и предупредительным. Здесь мы закупили мыло и принадлежности для бритья.

— Что б тебя, старик, я понимаю, что ты знаешь, что делаешь. Но удовлетвори уже мое любопытство, зачем нам это сейчас? Помыться можно и без мыла, а уж для чего нам сейчас бриться я и вовсе не понимаю!

— Боги, что за идиот мне достался в воспитанники, — закатил глаза Рубио. — Ты — то ладно, но как по — твоему наши кузнецы будут выглядеть, когда нас остановит патруль с их обросшими рожами? Да и я слегка не соответствую образу благородного доминуса. Тут уж никакие паспорта от лишнего интереса не избавят. И хватит разговоров. Ты и так передвигаешься как беременная корова, не сбивай дыхание. Провизию мы купить не успеваем, придется отложить это на вечер. Возвращаемся к машине.

— Ну извините, что я был ранен, — не выдержал я. — Не хотел напрягать тебя своими болячками.

— Если бы не хотел, остался бы с кузнецами, как я и предлагал с самого начала, — не преминул напомнить Мануэль. — Но тебе нужно было обязательно полюбопытствовать, что это за городок такой, милый и пасторальный.

Никакого любопытства я не испытывал, и действительно напросился со стариком, желая его подстраховать, но теперь мне начало казаться, что это ошибка, и лучше бы мне в самом деле было остаться с ребятами. Чем сильнее пот покрывал мое лицо, тем больше я утверждался в этой мысли, и так продолжалось до тех пор, пока мы не вернулись на площадь. В дальнем ее конце, нам навстречу как раз показался усатый толстяк в форме лейтенанта жандармерии. Первые несколько секунд я еще надеялся, что все обойдется, но площадь была совершенно пуста, так что наши персоны поневоле привлекали внимание. Вальяжно вышагивающий жандарм чуть изменил курс, чтобы точно не пройти мимо нас, и стало ясно, что проблем не избежать. Лейтенант никак не может пропустить новые лица в этом крохотном городишке, который он наверняка считает своей вотчиной. Отчасти из — за скуки, отчасти из — за подозрений. Времена сейчас неспокойные. Незнакомцы — это потенциальные проблемы, а жандарму проблемы в его городе не нужны. Все эти размышления читались по его лицу даже с расстояния в триста футов, которое нас разделяло.

Я еще успел услышать, как выругался старик — он тоже мгновенно сообразил, чем нам грозит внимание местной власти, но отреагировать уже не получилось.

Площадь. День выдался солнечным и теплым, но безветренным. Здесь тихо и ничего не происходит. Не за что зацепиться. Взгляд мечется по округе, цепляется за кустарник в центре. Не то. Жандарм, идущий навстречу, ленив и расслаблен. Ему немного любопытно, а где — то в глубине он слегка насторожен появлением неизвестных личностей в его городе, но мы выглядим прилично — вряд ли от нас можно ждать неприятностей. Лейтенант, должно быть, только что плотно перекусил, и теперь с трудом переставляет ноги. Впереди, в двух шагах перед ним, на брусчатке осталась россыпь свежих конских яблок. Жандарм их не видит… Не то! Если он свернет шею, в городе поднимется переполох. В таких местах даже случайная смерть представителя власти — это чрезвычайное происшествие. Нам этого не нужно. Секунды ползут, как горячая капля воска по горящей свече — медленно, но неотвратимо. Время уходит. Я оглядываюсь вокруг. На другой стороне площади небольшой ресторан с большими прозрачными стеклами. Он тоже закрыт — время сиесты, но внутри видно движение. Это официантка или поломойка, она наводит порядок перед вечерним наплывом публики. Девушка протирает стойку. В одной руке у нее тряпка, в другой, зажатая подмышкой швабра.

Да, это оно. Только что помытый пол, должно быть, еще влажный и скользкий, а поза у девушки неудобная. Очень легко поскользнуться. Официантка за стеклом нелепо дергается, взмахивает руками. Конец швабры, зажатой подмышкой описывает полукруг и со всего маха врезается в стеклянную полку за стеной, на которой выставлены бутылки.

Время ускоряет бег, возвращается к обычной своей скорости. Жандарм подпрыгивает, услышав ужасающий грохот, доносящийся с противоположного края площади. Ему больше неинтересны непонятные незнакомцы — он спешит разобраться, что произошло в ресторане. Кере приходится меня почти нести — старик, сообразив, что у нас появилась возможность скрыться незамеченными еще ускорил шаг. Теперь самостоятельно я никак не смогу за ним поспеть.

Глава 13

По возвращении на стоянку я был тут же брошен, и даже не смог удержаться на ногах. Рубио, уже успевший раздать добытое спутникам, вызверился:

— Поосторожнее, девка! Если он порвет одежду, новую ему будешь сама добывать! Запасной у нас нет!

— Какая трогательная забота. Спасибо, что поинтересовался моим самочувствием и поблагодарил за спасение! — пробормотал я больше для себя, однако Мануэль услышал:

— Некогда разводить политесы. Будет тебе и благодарность, и участие с заботой. В свободное время, а пока поднимайся. И вы все давайте физиономии в порядок быстрее приводите, потом может быть некогда. И можете поискать что — нибудь пожрать, пока я готовлюсь к вечеру. Я где — то видел здесь по берегам реки рогоз.

— Так вы чего, поесть не купили? — дошла, наконец, до парней удручающая истина.

— Едят только те, у кого документы есть. А такие как мы либо жрут, что нашли, либо молча голодают. А вам троим и вовсе нормальной еды нельзя пока.

— Это почему еще, квирит Рубио? — обиделся Стацио.

— Тебе, Стацио, раньше голодать видно не приходилось, а то бы знал почему, — хмыкнул старик. — Мясца небось хочешь, да еще, непременно жареного? Ты брейся, брейся, отвлекаться не надо, — при упоминании о мясе, все присутствующие, даже Кера, сглотнули слюну. — Так вот, что б ты знал, ты сейчас после хорошего куска мяса и помереть можешь. Сколько вы в лагере просидели, месяца полтора? Ну вот, вам троим теперь только бульончики, как болезным.

Крайне удивил меня тот факт, что объяснения старика стали для парней откровением. Они и в самом деле не знали, что после долгой голодовки нельзя наедаться!

— Да, благополучно жили центральные провинции империи, — хмыкнул Рубио, разделяя мое недоумение. — Ничего, скоро такие прописные истины и здесь узнают.

— Квирит Рубио, так может, раз мы здесь уже на глаза попались, поедем дальше? — Спросил Мариус. — В ту же Хаку, например. Я знаю, она тут совсем недалеко, у меня отец из этих мест был.

— А он тебе не рассказывал, что в Хаке был храм Геры? Самый большой на севере провинции? Так вот, теперь это храм чистого, точнее, собор. И как следствие чистых там больше, чем опарышей в мертвой козе. Понимаешь, к чему я веду?

— К тому что жандармерия там не такая сонная как здесь, и рисковать соваться в город, не имея паспортов глупо, — печально резюмировал Мариус.

За время разговора все, включая старика, привели себя в порядок. Теперь вид нашей компании по крайней мере не наводил на ассоциации с беглыми заключенными — Рубио как — то ухитрился подобрать одежду так, что она, во — первых, была по размеру, во — вторых, однозначно указывала статус носящих. Случайный прохожий скорее всего примет старика за какого — нибудь чиновника, возможно, магистрата[32] средней руки, следующего к месту службы с сыном. Особенно теперь, когда он сбрил неаккуратную седую бородку и вымыл голову в ручье, завязав отросшие волосы в хвост. Кера, пока не откроет рот выглядит точь в точь, как либрарий[33] и, возможно, любовница магистрата. Кузнецы же в новых нарядах никем иным как охранниками и прислугой из плебса быть не могли.

Рубио, как всегда, предпочитал обходиться без долгих разъяснений. Молча достал из машины кусок стальной проволоки, который он неведомо когда и где добыл, и начал над ним колдовать. Не в прямом смысле, конечно, просто делил на небольшие куски и как — то прихотливо их изгибал. Впрочем, тут догадаться несложно — отмычки делает. Видимо рассчитывает найти готовые бланки документов.

Я оказался не у дел, но не расстроился — завалился спать, посчитав, что ждать результатов поиска съестного ниже моего достоинства. Да и не особенно хотелось есть — организм, еще не оправившийся от болезни, не слишком — то стремился восполнить недостающую энергию.

Как выяснилось, Кера решила последовать моему примеру, вот только ей почему — то не захотелось взирать свои сны в одиночестве: в результате я осознал себя в том лагере, который мы покинули совсем недавно. Все выглядело так же, как было, когда мы уходили. Трупы чистых, занимающийся пожар на месте здания администрации лагеря, яркие столбы света от прожекторов упираются в ночное небо. Только овраг, в который сбрасывали иссохшие тела очищенных теряется в дымке, будто его и нет совсем. Хотя нет, есть еще отличие. Лампы, которые испускают свет не пусты. На прожекторах, привязанные цепями, корчатся от муки какие — то чистые в светлых одеждах. Кера в своем истинном виде с удовлетворением наблюдает за этим представлением. Я понимаю, что это проделки богини. Даже во сне не дает побыть в одиночестве. Полный возмущения я подхожу ближе, и вдруг осознаю, что богиня здесь не одна. Под ее крыльями прячется… Ева, наверное.

— Она знает, что это просто фантазия, но ей тек легче, — сообщает богиня беды, почуяв мое присутствие.

— Да, приятная картина, — соглашаюсь я, глядя на лица последователей чистого. — Я не видел их в лагере.

— Их там и не было. Они убрались оттуда за пару дней до того, как мы пришли, — отвечает Кера, девушка молчит, и кажется, дрожит при звуках моего голоса. — Собрали большую часть силы, и уехали в Рим. Ева слышала их разговоры. Там сейчас проходит великий собор. Эти трое станут апостолами чистого бога. Они, и еще семеро, из других лагерей. Они те, кто оказался готов принимать силу бога без ограничений.

— Они стали бессмертными? — я внимательно вглядываюсь в лица призраков, стараясь запомнить их как можно лучше.

— Нет, что ты. Я бы сравнила их с героями — полубогами. Мои родственники, особенно племянник, в свое время любили плодить детишек со смертными. Вот здесь то же самое, только чистый не стал делиться своей силой. Обошелся жертвами. Они очень сильны, и будут становиться еще сильнее, но по — прежнему остаются смертными.

— Значит, их нужно убить. — Мне приятно, что я, наконец вижу зримого врага. Не бесчисленные легионы чистых, а конкретных смертных, которых можно прикончить.

— Я бы не стала искать с ними встречи, — покачала головой богиня. На лице у нее было написано искреннее сожаление. — Любой из них раздавит нас как клопов, даже не приложив особых усилий.

— Ничего. Ты еще не знаешь, на что способен смертный, если задастся целью. Мне было плевать на чистых, пока были живы родители. Но не теперь. — Против поли я начал повышать голос. — И убери их отсюда. Не нужно себя обманывать. Эти твари чувствуют себя прекрасно и наслаждаются жизнью. Пока.

— Да не дрожи так. Ты же понимаешь, он не на тебя кричит, — Богиня чуть приподняла крыло, которым укрывала Еву. — Тебе он ничего не сделает.

— Знаю, но… он может приказать тебе все, что угодно. — Голос у девушки был едва слышен.

— Да, но больно он делать не станет. Иначе я не согласилась бы стать его слугой. Ну же, сестренка, подними глаза и посмотри на того, кто тебя спас.

Так вот зачем Кера устроила эту встречу во сне! Пытается помочь девчонке. Напрасно, наверное. Я сам не очень — то хорош в психотерапии, да и из богини Беды лекарь людских душ тот еще. Не знаю я, что говорить. Ева все — таки послушалась и повернулась ко мне. Удивительно, как сильно отличается ее выражение от того, что я привык видеть в реальности. Как будто два разных человека. Впрочем, так оно и есть.

— Меня зовут Диего. — Решил для начала представиться. — Тебе тяжело пришлось, понимаю. Но ты осталась жива. А пока ты жива, ты можешь отомстить. Мне эта мысль помогает.

— Да, — кивнула Ева. — Я хочу отомстить. Хочу, чтобы они почувствовали то же, что и я.

— Ну что ж, этого не обещаю, но обещаю, что мы попытаемся. Постарайся справиться со страхом. Кера сильна, но она плохо знает жизнь смертных изнутри. Ей будет полезно, если ты будешь ей подсказывать. И имей ввиду, если ты захочешь вернуться в реальность полностью — ты в любой момент можешь это сделать. Для Керы мы найдем другое вместилище.

— Нет! — Ева вцепилась в крыло богини так, что пальцы побелели. — Я хочу, быть с ней! Не хочу быть одна.

Кажется, последнее предложение я высказал напрасно. Еву, при мысли о расставании с подругой затрясло еще сильнее, из глаз потекли слезы. Я хотел сказать, что вовсе не настаиваю, но не успел — лагерный пейзаж рассеялся, и я проснулся.

После такого сна не сразу даже сообразил, где я и что происходит. А между тем оказалось, что солнце уже зашло, а Рубио готов к выходу и нетерпеливо притопывает ногой:

— Давайте, поднимайтесь уже, — заметив мой прояснившийся взгляд проворчал старик. — Раньше начнем — раньше закончим.

После утреннего происшествия он больше не возражал против нашего сопровождения в городе. Даже высказал что — то вроде извинений. Мол, он как — то действительно не отвык еще действовать в одиночку, а ведь от случайностей никто не застрахован… Так что добывать документы мы вновь собрались втроем.

Ночной Сабиньяниго ничем не отличался от дневного — было так же пусто и тихо. Храм чистого мы благоразумно обошли стороной, что было не трудно — благодаря яркому освещению ночью он заметен издалека. Прогулка получилась долгая — найти магистратум удалось далеко не сразу. За три часа скитаний по небольшому совсем городишке нам четырежды пришлось прятаться от патрулей, благо жандармы здесь не слишком усердствовали. Да и было их, похоже, немного: все три раза нам попадалась одна и та же парочка сержантов, бредущих с видом усталым и понурым. Я даже солидарность какую — то с жандармами почувствовал. Ну а что — они бессмысленно бродят по сонному ночному городу уже несколько часов, и мы — тоже. Правда, нам в конце концов все — таки удалось достичь цели. Что уж подвигло магистра обосноваться в переулках на задворках порохового завода неизвестно, но даже с учетом богатого опыта Рубио, искомая вывеска появилась уже после того, как мы практически отчаялись его найти. Вздох облегчения вырвался из наших легких с дивной синхронностью.

Парадный вход миновали не глядя. Слишком хорошо освещен, а еще велика вероятность встретить сразу за дверями дежурного охранника, тем более с противоположной стороны здания нашелся вход для работников. Очень удачно расположен — в совсем глухом дворике, в нем даже фонаря не нашлось. С замком Мануэль возился всего минуты три, после чего механизм тихо щелкнул, и дверь без скрипа отворилась. В здании было темно и тихо. Мы поднялись на второй этаж, нашли канцелярию, которая оказалась даже не заперта. Пока мы с Керой караулили возле окон, старик принялся обыскивать кабинет, кляня темноту — фонаря у нас не было, а зажигать свет было бы чрезмерно самонадеянно. Благо окна кабинета выходили на освещенную улицу, так что что — то разглядеть было все же возможно. В открытом доступе бланков не нашлось, так что пришлось вскрывать металлический шкаф, который я сначала принял за сейф и уже начал переживать. Однако и тут с замком проблем не возникло. Послышался щелчок, затем удовлетворенный вздох Мануэля, а потом его же отчаянная ругань. Несмотря на то, что произносилось все в полголоса, лексика впечатляла.

— Что? Там ловушка какая — то?

— Да какая ловушка, гекатонхейры побери! Тут бланки новые! — Рубио сунул мене под нос стопку бумажек, уже разлинованных — только и остается, что вписать имя и фамилию.

— Мы, вроде такие и хотели, — я все — таки подошел поближе, пытаясь разглядеть, что так впечатлило бывшего легионера.

— Нового образца! С фотокарточкой. Точнее, с местом под фотокарточку! Ну вот откуда в такой дыре такие современные новинки?! Тут небось даже фотографа нет!

Теперь к ругани присоединился и я. Без фотографий от этих бумажек действительно никакого прока, и получается сегодняшний день был потерян почти напрасно. Топливо для локомобиля мы не нашли, даже провизии не добыли, в надежде разжиться гораздо более необходимыми документами, и вот теперь придется возвращаться не солоно хлебавши. Хотя… я резко прекратил ругаться и посмотрел на Рубио. Меня начал охватывать азарт.

— Слушай, старик, — вкрадчиво спросил я продолжавшего разоряться легионера. — А ведь мы проезжали по дороге сюда крохотную деревеньку? Помнишь, еще объезжать пришлось, когда дорожный знак увидели? Мили две с половиной отсюда.

— Сенегуэ. И что же тебя там так привлекло?

— Просто… всего три мили отсюда, а ведь совсем страшная глушь. Сидит десяток стариков, потягивает вино целыми днями, да? Пока немногочисленная молодежь в полях… — Я встряхнулся, отмахиваясь от представившейся картинки. — Бери бланки. И печать тоже бери.

Видя мое вдохновение, старик не стал задавать вопросы. Опустошив несгораемый шкаф, он еще несколько минут возился с замком, восстанавливая исходное состояние. Ту же процедуру пришлось проделать с входной дверью. Мы с Керой терпеливо ждали, оглядывая подходы к дворику — было бы очень не вовремя встретить запоздалый патруль сейчас, тем более уже начало светать. Здесь, в горной местности это означает, что солнце уже вот — вот покажется над верхушками гор — мы здорово задержались.

Дойти к своим по темноте не получилось. Впрочем, город еще только просыпался, прохожих пока не было, так что наш ночной визит в Сабиньяниго по — прежнему оставался незамеченным жителями.

— Ну что? — Встревоженно спросил Мариус, дождавшийся, наконец, нашего возвращения.

— Все хорошо, — ответил я прежде, чем Рубио успел открыть рот. — А будет еще лучше — нужно только съездить кое — куда, тут недалеко. Готовьте локомобиль, поедем вместе. Для представительности.

Сам я схватил Керу и бросился к реке — мы с ней вчера ограничились умыванием, а теперь, думаю, нужно больше внимания уделить внешности. По дороге я схватил оставленный кем — то бритвенный прибор с заднего сидения машины. Не очень гигиенично, но сейчас не до того.

Встречающие были явно озадачены моим энтузиазмом, но вопросов задавать не стали. Старик у меня за спиной, хмыкнув, пояснил парням:

— Не дергайте его сейчас. У него вдохновение. Собьете.

И я был ему благодарен, меня действительно несла какая — то слегка истеричная волна куража, уверенности что все получится так, как нужно, главное — не останавливаться. Не обращая внимания на странный взгляд Керы, я разложил костюм на ровном скальном выходе, и быстро выгладил его влажными руками. Слабая замена глажке и стирке, но для сельской местности сойдет. Сейчас он быстро высохнет на солнце, и будет выглядеть почти как после прачечной.

— Кера, платье долой, и делай тоже самое. Ты должна выглядеть идеально. — На секунду мне показалось невероятное — что девушка смутилась. Однако наваждение прошло, и она стала повторять мои действия.

— Как закончишь, займись своей головой.

Мыла у нас было достаточно, так что я тщательно вымылся весь, и особенно голову. Мама обычно стригла меня очень коротко, чтобы сэкономить на мыле, но сейчас волосы немного отросли. Вглядевшись в отражение я с сожалением покачал головой: волосы слишком неровные, красивой прически не сделаешь. Пришлось просто зачесать их назад, и слегка пригладить мыльными руками, чтобы блестели и не рассыпались. Жаль, нет бриолина. Ненавижу ощущение стянутых жирным лаком волос, но сегодня такое было бы кстати. Пока Кера заканчивала мытье своей головы, я принялся бриться. Борода у меня пока не растет, но юношеский пушок уже есть. В прошлой жизни я обходился безопасными бритвами, а здесь как — то еще не доводилось. Ничего удивительного, что первым же движением я порезался, хорошо хоть не сильно.

— Тuam matrem feci! — ругательство вылетело помимо воли.

— Дай сюда, — Кера, оказывается, уже закончила водные процедуры, и теперь привалилась к моей спине, левой рукой обхватив голову, и требовательно протянула правую. Все бы ничего, но одежда продолжала сушиться.

— Меня будет брить богиня беды, — хмыкнул я.

— Ева часто помогала старшим братьям, — пояснила девушка. — Руки помнят.

С бритьем богиня справилась быстро и качественно, и кровь из пореза помогла остановить. В целом процедура была бы даже приятной, если забыть о том, кто сейчас управляет этим телом.

От поляны, где мы остановились, послышался тихий свист. Значит, пора спешить.

* * *

Сосуществовать со смертной девушкой в одном теле оказалось не так — то просто. Поначалу, пока она спала, все было хорошо. Однако долго такое состояние продолжаться не могло. Ева проснулась, и начала реагировать на происходящее. Богиня не лгала проклинателю — ее присутствие действительно стало тем якорем, который не позволил душе мученицы скатиться в безумие и рассыпаться на осколки. У тех, кто делит одно тело не может быть секретов друг от друга, Ева постоянно чувствовала… не любовь, богиня беды была не уверена, что ей вообще доступно это чувство. Но она давала поддержку и уверенность. Такое, наверное, бывает у сестер, которые не слишком любят друг друга, но при этом остаются сестрами. Жаль только, этого было мало. Боль, страх, и унижение, пережитые девушкой никуда не делись, и ясный разум только контрастнее воспринимал ужасные воспоминания. Девчонка мучалась так сильно, что Кера не могла полностью забрать себе эти чувства. Нужно было что — то придумать.

Пользуясь тем, что братец Гипнос бродит бесплотной и беспамятной тенью по Тартару, Кера давно осваивала его владения. Ей не составило труда организовать для Евы ни чудесную и уютную долину в Демос Онейро, со звонкими ручьями в окружении величественных сверкающих шапок гор, ни теплый розовый пляж на берегу спокойного моря. Бесполезно. Девочка только сильнее боялась. Ей нравились эти крохотные мирки, созданные старшей подругой, но она чувствовала фальшь. Боялась, что тонкая ткань иллюзии развеется, и она вновь окажется в лагере за колючей проволокой, с безжалостными, похотливо улыбающимися мучителями в белых одеждах вокруг.

Тогда богиня решила пойти от обратного. Она вернула девчонку назад, в тот лагерь, которого она так боялась. Вот только мучители больше не могли ничего сделать — они были сами прикованы к своим пыточным инструментам, и корчились от боли, сжигаемые этим их очищающим светом. Должно быть, богиня Беды смогла быть достаточно убедительной. Уловка возымела эффект. Еве стало немного легче. Девушка знала — это тоже иллюзия, старшая подруга сама сказала ей об этом. И все же муки, испытываемые призраками, давали хоть какую — то иллюзию спокойствия.

Время в Демос Онейро течет гораздо быстрее, за час в реальном мире, там проходит несколько дней. Время от времени Ева все — таки выглядывала в реальный мир, смотрела на него глазами Керы, но это было очень страшно, и она быстро возвращалась обратно, созерцать страдания своих мучителей. Керу это беспокоило. Богиня беды, она привыкла наслаждаться мучениями смертных так, как наслаждается ценитель хорошим вином. Она так же смакует страдания, тянет их глоток за глотком, и никогда не выхлебывает разом, жадно, как какой — нибудь пьяница. Чужая боль не застит ей разум. И ей не хотелось бы, чтобы подопечная ступила на эту дорогу, однако и как исправить ситуацию богиня не знала. Попыталась было убрать картины чужих мучений, объясняла, что не стоит так концентрироваться на чужих страданиях. И Ева даже соглашалась, да только перестав концентрироваться на чужих, она вспоминала о своих, и это было во сто крат хуже.

Пришлось возвращать все как было. Выход из тупика был найден после того, как во время одного из редких просветлений девчонке на глаза попался Диего. Мальчишка едва шел, боль грызла незажившую до конца спину, по лицу катились крупные капли пота, но выражение лица оставалось упрямым. Именно в этот момент Кера почувствовала слабое стремление помочь, пожалеть. За тысячи лет жизни учишься быть внимательной. Богиня не упустила момент, сама подставила мальчишке плечо, чем, похоже, здорово его удивила. Ева сразу спряталась обратно в мир снов — она теперь боялась прикосновений, омерзение как к своему телу, так и к мужчинам вспыхивало в эти моменты особенно сильно. И все — таки это был успех. Тени каких — то чувств, гораздо лучше, чем их полное отсутствие.

С тех пор Кера стала намеренно подталкивать девчонку возвращаться в реальность. Пусть ненадолго, но смотреть. Лучше всего получалось с проклинателем. Впрочем, ничего удивительного — смазливая физиономия, героический образ… Идеальный вариант для того, чтобы пробудить чувства в душе юной девицы. Кера была очень довольна, и даже не пожалела сил, чтобы устроить им встречу во сне. Разговор вышел скомканным, но результат богиню все равно порадовал. Смущение, злость, интерес, страх, любопытство… Целая буря эмоций ненадолго заменили тяжелую, свинцовую ненависть, которая стала уже привычной для девчонки. Да, похоже ее все — таки удастся привести в себя.

Глава 14

Указатель на Сенегуэ мы проехали примерно в девять утра. Я мимоходом пожалел об отсутствии часов — надоело ориентироваться примерно и по солнцу. Ничего, если сегодня все получится, часы мы раздобудем. Локомобиль проехал центральную улочку и остановился на главной деревенской площади.

— Выходим, — велел я. — Старик, ты самый главный. Сделай лицо. Но молчи, тебе невместно разоряться.

Убедившись, что мои указания были выполнены в точности, я надавил на клаксон, и продолжал гудеть до тех пор, пока на площади не начали появляться местные жители:

— Кто отвечает за это селение? — громко спросил я.

— Магистратов нет у нас, доминус, только староста, — ответил какой — то шустрый старик.

— Сойдет и староста, — махнул рукой я. — Давайте его сюда.

Староста появился с приличествующей его высокому статусу неторопливостью. Рубио, видя такое пренебрежение указаниями уже начал демонстрировать недовольство, однако завидев приближение облеченного властью избранника местного народа, поджал губы и отвернулся. Похоже, в Сенегуэ эту должность занимал самый бесполезный член общины, потому что прибыл глава селения не самостоятельно — его несли двое внуков, наверное. Сам перемещаться в пространстве руководитель поселения уже не мог по причине старости, и глубокого маразма. Судя по виду старика, он оставил свой разум еще во времена правления батюшки последнего императора. И, похоже, с тех пор изменений в мире больше не отслеживал.

— Кхм, да. Староста, объявите общий сбор жителям селения от пятнадцати лет возрастом. И пусть захватят паспорта. Да побыстрее! Нам еще три дыры, вроде вашей объехать за сегодня.

Староста, собственно даже не отреагировал. Новых людей в селении он рассматривал с детским удивлением и неуверенной улыбкой. Судя по всему, он уже забыл о существовании каких — то еще людей в мире, кроме жителей Сенегуэ. Возникло у меня опасение, что моих слов он не понял, и придется повторить несколько раз, однако выяснилось, что у старосты есть заместитель. Один из внуков осторожно поинтересовался:

— А что случилось, доминус магистрат? — польстил мне один из внуков. — Мы тут живем тихо, новостей не слышим. Неужто война какая? Или мы святую церковь чем оскорбили? Так то по незнанию, мы люди законопослушные. Старым богам не молимся, изображений их в домах не держим… — При этом он так вильнул глазами, что я понял: врет. Еще как молятся, а может, и статуэтки той же Цереры где — нибудь в подвалах сохранили. Смешно. Богиня давно томится в Тартаре, а в таких вот забытых поселках все еще остались те, кто ее помнит, надеется на ее помощь.

— Не стоит переживать, и людей успокойте. Наука не стоит на месте, появилась, например, фотография — слышал о такой? Ну вот, потому жителям нашей провинции в целях снижения уровня преступности, повышения контроля над перемещениями неблагонадежных и преступных элементов будет проводиться плановая поэтапная замена удостоверяющих документов на оные же, но нового образца. — После этой фразы помутнело уже не только в глазах старосты, но и всех окружающих, включая моих спутников. Не думал, что они так восприимчивы… Видимо нет привычки к демагогии и канцеляризмам. Что ж, значит, пора подводить к главному: — Поэтому давайте — ка собирайте людей. И вот еще, есть у вас помещение какое — нибудь, где расположиться можно? Хоть трактир какой…

Трактира здесь, разумеется, не было, откуда? Слишком мало жителей, да и проезжих нет. Место нашлось в доме самого зажиточного местного жителя — старосты. Внуков у патриарха оказалось не двое, а аж десять, и жили все вместе, на одном подворье, вместе с женами и многочисленными правнуками. Ничего удивительного, что и для нас место нашлось. Внуки сгрузили дедушку в глубокое кресло, в котором он тут же придремал, и отправились созывать народ. Через некоторое время люди потянулись. Вид у всех был настороженный, я бы даже сказал недоверчивый. Странно, на самом деле, вроде бы образ у нас сложился очень характерный, выглядим вполне на уровне. Однако народ дичился. Сколько там взрослых жителей было в Сенегуэ? Пятьдесят восемь человек. И тем не менее, выдача новых паспортов заняла часа четыре. Нам, конечно, столько было не нужно, но убраться, получив необходимое количество было бы совсем уж подозрительно. В результате, пришлось доигрывать до конца. Я аккуратно переписывал данные на краденые бланки, Рубио с важным видом шлепал печатью, Кера изображала помощь, а кузнецы — охрану и сопровождение. Наконец, последняя бумага была выдана.

— Так и что ж, доминусы магистраты, стало быть, все? Больше ничего от нас и не требуется? — осторожно поинтересовался один из внуков старосты.

— Ну как же не требуется? — удивился я. — Теперь вы обязаны в трехдневный срок явиться в фотомастерскую, и сделать фото на паспорт.

— Это что ж, всей деревней?

— Все, кто получил новые паспорта, — кивнул я.

— Да как же это! — расстроился заместитель. — Осень же! Работы в самом разгаре! Это ж, считай, целый день потратить, до Сабиньяниго и назад, да там еще.

— Кто сказал про Сабиньяниго? — удивился я. — Фотомастерская находится в… — Я чуть запнулся, с ужасом сообразив, что не помню названия ближайшего крупного населенного пункта.

— В Хаке, — выручил меня Рубио. — Да не забудьте сестерциями запастись, фотокарточки не бесплатные.

Удивительно, но последняя фраза вызвала облегченный вздох у родственников старосты, прислушивавшихся к нашим разговорам. Селяне даже как — то расслабились. А я сообразил, что они всю дорогу ждали подвоха и вот, наконец, поняли, в чем дело. Заместитель старосты тоже, вместо того, чтобы расстроиться как — то собрался.

— Доминус магистрат, — обратился он напрямую к Рубио, — вы ведь, наверное, утомились тут? Может, соблаговолите откушать, чем боги… чем бог послал?

Взгляд, которым наградили «доминса магистрата» его подчиненные был так красноречив, что никаких сомнений быть не могло. Если он откажется, жить ему останется только до того момента, как локомобиль отъедет от деревни. Я не говорю про себя, но даже Кера, вообще — то довольно наплевательски относящаяся к потребностям тела, кинула на Рубио заинтересованный взгляд. И старик не подвел:

— Да, что — то мы заработались, — важно кивнул он. — Перекусить не помешает.

— Не извольте беспокоиться, все уже почти готово. Как раз позавчера только свинью зарезали…

Крестьяне расстарались на славу для «дорогих гостей». Печеная с чесноком свинина, томатный суп, всевозможные копчености… Удивительно зажиточное село. Даже если предположить, что нам вынесли самое лучшее, все равно богато. Удержаться, и не забрасывать в желудок все подряд, да побольше было крайне тяжело. Старик прав, после длительной голодовки от такого изобилия и помереть можно. Пришлось терпеть.

— А скажите, доминус магистрат, — вкрадчиво спросил внук старосты, дождавшись, когда Мануэль насытится. — Это вот про трехдневный срок — это обязательно? Самая ведь страда, понимаете… Да и сестерции не лишние… Может, как — то можно отсрочку какую дать.

— Вы как, часто деревню свою покидаете? — нахмурился Мануэль.

— Большинство почти никогда, — покачал головой собеседник. — А вот мне нужно обязательно через месяц на ярмарку в Сабиньяниго. Излишки продать, недостающее закупить на всех.

— А проверяющие, жандармы там, часто у вас появляются?

— Да что вы, доминус, редко. О нас, считай, и не знает никто.

— Ну и брось тогда, квирит. — Улыбнулся подобревший после сытного обеда «магистрат». — Диего, верни ему старый документ. Если спросят, почему старый, скажешь, впервые слышишь об этом. — Мануэль заговорщицки наклонился поближе, и вполголоса пояснил: — Мне самому эта замена документов уже во где, — он чиркнул ребром ладони по горлу. — Стрельнула моча эдилу[34] в Хаке. Хотя его тоже можно понять, у него зять фотомастерской владеет. Только мне — то какая с этого выгода? Я уже вон три недели дома не был, все по провинции мотаюсь. Если вы этими бумажками особо не пользуетесь, то и спешить некуда. Кто о вас вспомнит — то, если я не доложу? Ладно, отправляемся мы. Упакуешь с собой? — он кивнул на оставшееся на столе изобилие.

— Конечно, доминус! А насчет… — внук старосты характерным жестом потер пальцы, на что старик только рукой махнул:

— Спасибо передавай поварихе. Печенку готовит просто божественно! Да и сало отличное!

Тут, конечно, старик чуть не прокололся. Сало в римской империи уже давно не является пищей рабов за отсутствием таковых, но оно все равно осталось едой для плебса. Аристократия, и даже простые граждане этим продуктом обычно брезгуют. Впрочем, откуда крестьянам знать предпочтения высокородных? Оговорка прошла без последствий.

Провожали нас все равно с некоторым недоумением. Действительно, где это видано, чтобы магистрат отказался от денег, когда ему их чуть ли не в руки суют? Но я понимаю старика. Мы и так, возможно, доставили этим людям проблемы. Маловероятно, но все же. Еще и наживаться на них было бы совсем подло. Это не жандармы, и тем более не чистые, незачем напрасно приносить людям беду. Впрочем, судя по состоянию документов, которые нам достались, они действительно здесь не особенно используются — все бланки, что мы забрали, хоть и пожелтели слегка от времени, были в идеальном состоянии. В этой глуши про них явно вспомнили только из — за нас и впервые за долгое время. Паспорта, кстати, были почти все на одну фамилию. Ничего удивительного. Сенегуэ — крохотная деревня, которую когда — то давно, может, несколько столетий назад основал один или несколько вышедших в отставку легионеров на самом краю империи.

Настроение компании после сытного обеда подскочило на отметку «эйфория». Флогистон был куплен с рук в одной из деревень по дороге, так что теперь локомобиль не торопясь двигался по грунтовке — Хаку решили все же объехать. Пускай документы у нас есть, привлекать лишнее внимание раньше времени все равно незачем. Да и просто — каждому из нашей компании хотелось отдохнуть от событий. Человек существо крайне приземленное. Всего несколько дней назад я не мог быть уверен, что когда — нибудь снова смогу чувствовать что — то кроме отчаяния, а стоило набить желудок, и вот я улыбаюсь, и ловлю лицом встречный поток прохладного ветра. Боль никуда не делась, и даже не утихла, но я начинаю к ней привыкать. Отчаяние возвращается иногда, хватая сердце костлявыми пальцами, но его уже можно прогнать усилием воли, ведь у меня есть цель.

До того, как я узнал о смерти родителей, она была другой. Империя, хотя теперь уже теократическая республика, велика, но она не охватывает весь мир — мы могли бы найти себе безопасное место. Где — то на севере живут свирепые свеи, с которыми Рим непрерывно воюет и так же непрерывно торгует. Здесь именно они открыли оба американских континента, и если северный захватили по той же схеме, что и в моем мире, то в южном викинги получили жесткий отпор. Там и теперь процветает великая империя Инка. Вот туда соваться нежелательно, очень уж кровожадные у них боги. Зато вряд ли чистому будет так же легко, когда он придет в вотчину великого змея.

На юге дикий африканский континент. Северная его часть принадлежит Риму, а вот все, что южнее Сахары не интересует пока ровным счетом никого. Свеи покупают там слоновую кость и рабов, которыми с удовольствием торгуют собственные соплеменники, но это так, игрушки. Пока никто не нашел ни золота, ни алмазов, жители южной Африки могут спокойно резать друг друга, как это у них принято веками.

Где — то далеко на востоке есть Великая Тартария. Именно ее я рассматривал как место для иммиграции. Все — таки родные места, да и язык освоить будет не сложно. Наверняка он очень отличается от того, что я помню, но это не страшно, уж как — нибудь адаптировался бы. Контактов с Римской империей они почти не поддерживают, а значит и чистым проникнуть туда будет не так просто, как, скажем, к Свеям. Когда — то давно, сотни три лет назад, Рим пошел на нее войной. За первую летнюю кампанию железные римские легионы дошли до берегов Волги. Закончилась война еще через два года. Граница остановилась на реке Дунай, а это значит, что Римская республика потеряла более четверти своих территорий. Приятно знать, что мои соотечественники в обоих мирах умеют правильно обходиться с захватчиками своих земель. Я плохо знаю местную историю, но за то, чтобы восстановить довоенные границы, тогдашний император заплатил очень дорогую цену, как золотом и рабами, так и мастерами всех мастей. С тех пор на восток ни один император не смотрел. Наверное, фобия какая — то образовалась.

Вариантов, куда уходить было много, а теперь уже поздно. Теперь мое место на этой земле до тех пор, пока чистые не закончатся. В одиночку победить невозможно — их слишком много, и они сильны. Значит, нужно присоединиться к тем, кто тоже не хочет мириться с существующим положением вещей, так что тут наши со стариком планы не отличаются. И да, если понадобится, я буду изображать военного вождя, императора в бегах, да хоть вернувшегося с того света полубога, лишь бы это шло на пользу дела. Главное не забывать, что моя цель не возродить империю, и не вернуть богов. Я не стану взваливать себе на плечи чужие мечтания. Моя цель проста — месть.

Окончательно принятое решение позволило расслабиться и привести эмоции в порядок. Меня больше не бросало от горя к ярости, это заметили даже спутники, которые больше не пытались держаться на расстоянии. Ну, кроме Рубио и Керы, конечно же — этим и без того было наплевать на мое душевное состояние. Дорога предстояла длинная, а безделье, как оказалось, успевает надоедать. Во время стоянок я перечистил и починил, насколько это возможно все оружие, которое у нас было, научился водить локомобиль. Нехитрая наука оказалась, ненамного сложнее привычных по прошлой жизни машин. За время пути нас дважды останавливали жандармские патрули, и в обоих случаях никаких претензий не возникло. Документы, естественно, проверяли, и даже задавали уточняющие вопросы, но мы, под руководством старика уже давно затвердили ответы, которые не должны вызывать подозрений. Таким образом наша компания была, по большому счету абсолютно неинтересна — по крайней мере в мелких поселках и городках, которые попадались по дороге. Все, которые могли похвастаться населением более десяти тысяч человек мы объезжали стороной. Путешествие из — за этого растянулось на полторы декады, но мы особо никуда не торопились — пользовались возможностью отъесться и хоть немного залечить раны.

Единственное серьезное неудобство в таком времяпрепровождении, это информационный голод. Эту проблему решали просто — во время остановок в мелких поселках, старик скупал в лавках всю прессу, до которой мог дотянуться. Труженики пера предпочитали делиться в основном новостями мирной жизни. Удивительно было читать описание великолепного пира, который закатил один из римских сенаторов в честь рождения наследника. Последнее время вокруг меня только кровь и смерти, а, оказывается, для кого — то ничего не изменилось, жизнь все так же весела и безоблачна.

Редко когда проскакивали новости о волнениях в промышленных регионах, или провокациях на границах. О таких вещах упоминалось вскользь, как о чем — то незначительном. Об «изгнании» язычников перестали писать уже через несколько дней после того, как неблагонадежных свезли в лагерь. Если смотреть отстраненно, операция по геноциду целой социальной группы людей провели просто мастерски. Свезти в одно место такую огромную массу народа, не позволив слухам о готовящейся акции разойтись раньше времени, уничтожить всю эту толпу, и опять — таки не только пресечь слухи, но и вообще прекратить обсуждения судьбы бывших сограждан. Зато есть статьи о масштабной перестройке неблагонадежных районов. В общем, совершенно обычная мирная жизнь, и если бы не несколько резких статей на последних страницах, в которых осуждались бунтовщики из промышленных районов, не понимающие своего счастья, то была бы совсем пастораль. Для меня это выглядело чудовищно. Столько людей погибло, а республика обсуждает рекордные надои.

Из интересного попалась только большая статья, в которой рассказывалось о явлении миру (так и было сказано) десяти иерархов святой церкви чистого бога. Помимо имен, видимо вымышленных, потому что образованы были от названий цифр с единицы до десяти, описывались функции каждого из иерархов. Кто — то должен был заниматься общим руководством церкви, кто — то заведовал строительством храмов, иерарх Коинт, пятый, отвечает с этого момента за насаждение веры среди соседних народов, еще кто — то должен будет организовывать боевое крыло организации… Кроме того, была, наконец, приоткрыта внутренняя структура чистой церкви. Вселенская церковь чистоты едина в составе десяти конгрегаций. Названия девяти из них в статье не упоминались. Подавлять бунт и умиротворять взбунтовавшихся против истинного бога нечистых будет Верховная Священная Конгрегация Доктрины Веры под руководством главы — иерарха Ноны.

Остальная часть статьи была посвящена демонстрации чудес, проведенной иерархами. Если верить описанному, они вдесятером превратили в пыль целый городок, до этого освобожденный от неблагонадежных. Причем справились, пусть и объединив силы, всего за несколько минут. Перспектива встречи с подобной мощью пугала. А ведь встретиться наверняка придется, если я собираюсь продолжать свое дело.

Глава 15

Кто знает, возможно, мои спутники тоже утомились от бездействия, потому мое предложение не объезжать Памплону стороной было встречено с энтузиазмом почти всеми. Мы заскучали. Когда дорога достигла предместий города, Мануэль, который был за рулем, не стал против обыкновения сворачивать на проселки, спеша убраться подальше от людных мест, а, напротив, повернул в сторону города. Он, кстати, в отличие от остальных сомневался в решении посетить древний город. Я видел, как старик в сомнении жевал губами, раздумывая, не зарубить ли эту затею, но, видимо, не нашел аргументов против.

Памплона. Об этом городе мне довелось слышать еще в прошлой жизни — я даже мечтал когда — нибудь в нем побывать. Еще бы, древняя крепость на холме, который огибает река. Старая величественная архитектура, прекрасная природа… Ну вот, теперь довелось, наконец, пусть и в другом мире. Правда, встретила нас Памплона неласково. Патруль остановил локомобиль еще до въезда в город. Пятеро жандармов с полным вооружением внимательно осмотрели внутренности машины, а настойчиво потребовали, чтобы все пассажиры вышли. Причем никто не расслаблялся. Говорил сержант, его подчиненные контролировали нас с двух сторон. Оружие не направляли, но держали наготове.

— Всем покинуть транспорт, — приказал командир. — И предъявите документы. Только не нужно торопиться.

— А что случилось, квирит сержант? — поинтересовался Рубио, медленно вытаскивая из — за пазухи бумагу.

Сержант вопрос проигнорировал, дождался, когда все отдадут документы и внимательно их прочитал.

— По какой необходимости прибыли в город?

— Дочка у меня в Памплону замуж вышла. За городского. — Легенда на случай таких вопросов была отработана заранее, так что выдумывать на ходу не пришлось. — А я как услышал, что неспокойно в округе, язычники, говорят, шалят. Ну, думаю, надо бы забрать девчонку. Пущай и с зятем даже. Места у нас много, поживут пока все не успокоится, да и прокормить можем. Работа опять — таки всегда найдется. А то, может, и остаться решат — ну их эти города…

Рубио говорит очень убедительно, но взгляд сержанта все равно остается настороженным.

— Дочка, значит. Хорошо. Багаж к осмотру готовьте.

Лицо Мануэля все такое же наивно — доброжелательное, но я знаю его достаточно хорошо, чтобы заметить, как он напрягся. Десятки стволов в багажнике вряд ли прокатит за средство для самозащиты в дороге. Старик, не меняя выражения лица поворачивается к машине, и не торопясь ищет по карманам ключ:

— А что такие предосторожности, квирит сержант? Уж мы вряд ли на преступников каких похожи.

— Не нужно беспокоиться, — немного смягчается синемундирник, видя, что пассажиры ведут себя послушно и не скандалят. — Беспорядки только на окраинах, работники металлургического заводов взбунтовались. Боевые действия идут только там. Жандармов слишком мало, чтобы подавить выступления, мы ждем армию чтобы задавить нарушителей, но в городе относительно спокойно. Благонадежные жители в основном сидят по домам и опасности не подвергаются. Поэтому все въезжающие и выезжающие должны быть проверены. Не беспокойтесь, с вашей дочерью все в порядке, скорее всего. Жилые районы пока не затронуты. В городе объявлено чрезвычайное положение и комендантский час. Сейчас пройдете проверку, и можете ехать назад.

Старик всплескивает руками, роняя только что найденный ключ на землю, хватается за сердце и начинает падать. Мы с парнями бросаемся к нему, начинаем хлопотать вокруг. Жаль, Кера не сориентировалась — она так и продолжает стоять, наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Агата! Если с ней что случилось… — придушенно жалуется Рубио.

Жандармов нервирует суета, которую мы развели вокруг Рубио, но в то же время они больше не чувствуют от нас угрозы. Карабины висят на ремнях, двое из них подходят ближе.

— Итэлус, Юст подберите ключ и открывайте багажник. — Видя, что от нас никакого толка, распоряжается сержант. На проблемы Рубио ему наплевать, а жаль. Я надеялся, что он подойдет поближе.

Мир привычно замедляется. Тройка жандармов собралась возле багажника и возится с замком, еще двое вместо того, чтобы контролировать нас, смотрят на своих коллег. Им не интересен больной перенервничавший старик, гораздо сильнее им любопытно содержимое багажника. Это хорошо, что на нас никто не смотрит. Правая рука у Рубио за пазухой сжимает не сердце, а револьвер. С его манной можно не беспокоиться, что хоть одна пуля пройдет мимо, но тогда поднимется шум. До города меньше тысячи футов, выстрелы непременно услышат. Наверняка такой патруль здесь не один. Нужно что — то, что их отвлечет надежнее. Рядовой, наконец, справляется с замком и поднимает крышку багажника. Все трое заглядывают внутрь. Не страшно, оружие завалено сверху узлами с провизией, сразу и не разглядеть. Сержант опирается обеими ладонями на край багажника. Остальным тоже любопытно. Кажется, их привлек запах копченый свинины — он действительно крайне соблазнителен. Да, вот сейчас.

— Отец! — Я кричу, неожиданно, голос резкий, высокий, паникующий. Неудивительно, что солдат, который держал крышку багажника дергается и отпускает ее.

В следующий момент к моему воплю присоединяется сержант и еще один из жандармов, которым прижало пальцы. Крышка захлопнулась намертво. У сержанта прижаты обе руки, у солдата только одна, но он сейчас тоже вряд ли способен думать о чем — то, кроме боли. На помощь к несчастным, бросаются даже те двое жандармов, которые должны были контролировать пассажиров.

— Ева, тебе, — кричу я богине, надеясь, что она поймет, что я имею ввиду. Называть настоящее имя вслух не стоит, вряд ли за прошедшие годы успели забыть, кто такая Кера. Сам тем временем выхватываю примотанный к левой ноге штык — нож от одной из трофейных винтовок.

Мы с Керой оказываемся возле жандармов одновременно. На нас по — прежнему не обращают внимания. Бледный от ужаса рядовой, по вине которого сержант попал в столь ужасную ситуацию, дрожащими руками пытается снова попасть ключом в замок багажника. Остальные двое дергают крышку, чем только ухудшают ситуацию. Тот жандарм, который ближе ко мне, кажется, успевает что — то почувствовать. Он успел обернуться, но и только. Ни схватиться за оружие, ни даже закричать. Лезвие входит в бок, короткий вскрик, и человек на секунду выгибается, прежде, чем повалиться. Я выдергиваю клинок, готовлюсь шагнуть к следующей жертве, но обнаруживаю, что уже поздно. Кера времени не теряла — они мертвы все, включая зажатых крышкой багажника. Богиня обошлась без оружия — у двоих свернуты шеи, у сержанта лицо вмято внутрь черепа, а последний падает с дырой в груди. Девушка, улыбаясь, рассматривает красный комок, который, кажется, продолжает пульсировать прямо у нее в руке. Взглянув на меня, богиня улыбается счастливой улыбкой:

— А ты тоже любишь, когда они мучаются, да? — при этом кивает на «мою» жертву. Рядовой действительно еще жив. Он корчится от боли в пыли, пытается что — то сказать, но только выплевывает сгустки крови. Я механически наклоняюсь, и вбиваю штык ему в сердце, после чего делаю пару шагов в сторону. Меня начинает рвать.

— Вот так — то, малыш. Издалека стрелять — это не война. А ты привыкни врагам в глаза смотреть, видеть, как у них жизнь уходит, чувствовать содрогание их тел, их кровь, стекающую по твоим рукам…

От этих наставлений меня вывернуло еще сильнее, даже в глазах потемнело. Но я все — таки удержался и остался в сознании. А старик, слава богам, нашел себе новые объекты для издевательств:

— Что, впечатлились? — обратился он к толедцам, которые большими глазами смотрели на Керу. — Ты, Мариус, вроде подумывал за ней приударить?

Ответа он так и не дождался. Для бывших кузнецов происшедшее стало слишком большим шоком, чтобы обращать внимание на подколки Рубио, так что они не обратили внимания на его ехидство. Кера, кстати, удивительным образом почти не запачкалась. За исключением рук следов крови на девушке не наблюдалось, и эта деталь только добавляла страха.

— Эй, барышни! — старик, похоже, начал раздражаться. — Если вы думаете, что я сам стану прятать трупы, то вы глубоко заблуждаетесь. У меня уже возраст не тот, чтобы с покойниками возиться. Взяли и понесли вон, в канаву. И, это, кровожадная ты наша, могла бы и поаккуратнее! Тут только два комплекта формы можно использовать.

— Хорошо, — улыбнулась девушка. — В следующий раз буду только сворачивать шеи. — И отбросила, наконец, сердце, которое до сих пор держала. Меня снова вывернуло.

Тела спрятали на обочине, закидав травой и кустарником. Так себе маскировка, надолго не хватит. Впрочем, надолго и ненужно. Пока перетаскивали первых трех покойников, Рубио деловито раздевал оставшихся двух, чья форма не была забрызгана кровью. Трофеи достались мне и Мариусу — остальным просто не подошли по фигуре — слишком заметно было, что они с чужого плеча. Процедура мародерства и переодевания проходила в молчании, поэтому, когда старик двинулся дальше в город, удивлены были все.

— А ты не перепутал направления? — поинтересовался я.

— Ну, насколько мне известно, Памплона там, впереди. Мы же туда ехали?

— Что, после всего этого? — Махнул рукой Мариус куда — то назад. Его наш маршрут тоже удивил.

— А что изменилось? Насколько я помню, мы собирались воевать с жандармами и чистыми. В Памплоне восстание, значит, мы попали туда, куда нужно. Или вы уже передумали? Увидели кровушку, и готовы бежать к мамочке? Так я напомню, мамочек тут ни у кого в живых не осталось.

Мариус от такого аргумента опешил. Да и все, кроме Керы. Действительно, после происшедшего мне казалось, что мы должны бежать как можно дальше и быстрее — должно быть, инерция мышления. А ведь старик прав, мы собирались воевать с чистыми, и нам сейчас представилась отличная возможность. Ну да, до Бургаса мы так и не добрались, но чем Памплона хуже?

— Страшно, — я сам удивился своим чувствам. — Вроде знали, куда едем и зачем, но пока казалось, что это все далеко, было нормально. А теперь страшно. Да и там, на дороге… Не думал, что это будет так мерзко. И все же ты прав, незачем тянуть.

Судя по тому, с какой признательностью посмотрели на меня толедцы, они думали примерно так же. И даже Мануэль вопреки обыкновению не стал насмехаться:

— Нормально. И страх нормально, и отвращение. Я бы неприятно удивился, если бы кому — нибудь понравилось происшедшее на дороге. Другое дело, что если мы собираемся делать то, что собираемся, к этому придется привыкнуть.

Больше мы не обсуждали эту тему. Разговор перешел на наши дальнейшие планы, которых, конечно, не было и быть не могло. Нужно ведь сначала оценить обстановку. Бессмысленно колесить на машине по городу в поисках новых неприятностей — дурная затея. Рано или поздно нас снова остановят — пока от этого защищает трофейная жандармская форма: встреченные патрули провожали нас глазами, но увидев синие мундиры не останавливали. Однако очень скоро трупы убитых найдут, и тогда наша спокойная жизнь закончится. Идиотов на службе, вопреки распространенному мнению не так уж много, раздетые рядовые не могут не натолкнуть на мысль о маскараде. Нас определенно будут искать, и искать очень тщательно. Так что в первую очередь необходимо найти убежище. Ну или сразу идти на прорыв к восставшим, однако, во — первых, мы даже не знаем, где находится очаг сопротивления, во — вторых — кто сказал, что нас там примут с распростертыми объятиями? Лично я обязательно подумал бы, что мы засланные.

Первым делом избавились от машины — загнали в глухой тупичок между домов, совсем неподалеку от древней цитадели в центре города, и заставили мусорными баками. Слишком она заметна — не только патрули, но и немногие встречные прохожие провожают взглядом. Терять транспорт, и особенно его содержимое не хотелось, так что постарались на совесть. Дальше двигались пешком. Мы с Мариусом по бокам, как бы конвоируя нарушителей. Картина, судя по всему, была привычной — теперь мы точно перестали привлекать внимание. С первым встречным патрулем разошлись мирно, только кивнув друг другу. Правда, минут через двадцать наткнулись на следующих:

— Ого, какой у вас улов! — удивился сержант. — Целых трое! Вот лезут и лезут, не сидится им! Камеры переполненные.

— Да как же не лезть, квирит сержант! Дома шаром покати, уже второй день. Кушать — то хочется!

— Ну и чего ты добился? — хмыкнул словоохотливый жандарм. — Думаешь, в участке тебя кто — то кормить будет? Да как бы не так! Вас там и так по четыре рыла на одну кушетку уже. Сидел бы дома, в комфорте, а теперь будешь отхожее место нюхать. Оголодал он! Небось не помер бы! Через несколько дней церковь пришлет свои боевые спиры, и к нам придет подкрепление. Бунтовщиков раздавят, тогда бы и наелся.

— А раньше чего не прислали? — заворчал Рубио. — Почему мирные, законопослушные граждане должны страдать из — за каких — то плебеев?! И почему не армию? И сами вы что делаете тогда? Почему святые подвижники должны своими жизнями рисковать, чтобы каких — то бандитов прибить? Мало нам язычников было…

— Рядовой, угомоните задержанного, — велел сержант, помрачнев и с неприязнью глянул на старика. — Не тебе решения сената обсуждать, старый. Была бы нужна армия — прислали бы армию. А за оскорбление жандармов можно и по почкам получить. Ты как будто не знаешь, что нас пятьсот человек на весь город, а в заводском районе три тысячи бандитов, которым уже все равно терять нечего, потому что они уже знают, что их скоро предадут очищению! Скажи спасибо, что у них толком оружия нет, иначе мы бы их даже сдержать не могли!

Этот фраза повисла в пустоте. Хорошее настроение и желание потрепать языком у сержанта улетучились, и он поспешил продолжить путь, чему я был только рад. Очень уж старик вошел в роль — того и гляди, начал бы всерьез скандалить. Однако информацию ему удалось выяснить интересную. Прежде всего о скором появлении чистых, да и количество восставших тоже внушает.

— А вот интересно, чистые сюда как прибудут? — я задумался так глубоко, что даже не заметил, что задал вопрос вслух.

— Забудь об этом пока, — живо откликнулся Рубио. — Очевидно, что поездом, но нам от этого ни жарко ни холодно. Я догадываюсь, что ты думаешь устроить засаду, но впятером, да не зная точного времени прибытия — это бессмысленно и глупо. Нужно знать точнее.

Неизвестно, сколько бы мы еще обсуждали услышанное, но нас прервали самым радикальным образом. Откуда — то с севера раздалась стрельба. Такой, довольно характерный рисунок. Несколько выстрелов, затем один в ответ, и снова канонада. Понятно, что одна сторона конфликта не сильно заботится о расходе патронов, а вот вторая либо в сильном меньшинстве, либо испытывает дефицит боеприпасов, либо и то и другое.

— Посмотрим, что там? — шепотом спросил Мариус.

Ответ не требуется, всем тоже крайне интересно. И все — таки соваться в район боевых действий с гражданскими было бы слишком неосторожно, о чем я и сообщил товарищам. Два жандарма, конвоирующие нарушителей комендантского часа — это одно дело, и совсем другое, когда те же два жандарма осторожно пробираются куда — то в сторону стычки в сопровождении гражданских.

— И что предлагаешь? — хмыкнул старик.

— Предлагаю вам переждать, а мы с Мариусом сходим, посмотрим. — Пожал я плечами.

— Я тоже хочу посмотреть! — возмутилась Кера, но я не обратил внимания на ее возглас. Остальные возражать не стали.

— Нет, ты остаешься здесь, и выполняешь указания Мануэля, — глядя в лицо недовольно скривившейся девушки, приказал я.

— Уверен, как бы я вас не предостерегал, вы двое не обойдетесь без какой — нибудь феерической тупости, — напутствовал нас старик, когда мы с Мариусом собрались уходить. — Но постарайтесь хотя бы головы не сложить. Без них вы будете смотреться еще более нелепо.

Мариуса от такого наставления передернуло, а я уже давно привык, так что просто отмахнулся.

«Гражданских» оставили в подъезде одной из инсул на улице Босяков. Название у улочки оказалось говорящим. Сказывается, видимо, близость к реке и промышленной зоне — дома стоят вплотную друг к другу, да и сама улочка такая узкая, что даже на машине не проехать. Памплона, вообще — то, богатый город и в других местах это бросалось в глаза, но не здесь: слишком давно не ремонтировалась брусчатка на дороге, слишком давно не подкрашивались дома. Да и мусора как — то многовато для благополучных районов. Кое — где видны спешно закрашенные надписи. Прочитать все равно можно без труда. Ставшее уже классическим «Смерть язычникам!» соседствует с более свежим «Долой чистых!».

Далеко идти не пришлось — боевые действия, как оказалось, шли возле моста через Аргу. Едва выбравшись из теснины улицы мы с Мариусом поспешили отскочить обратно за угол, чтобы не отсвечивать. С нашего берега обзор замечательный. Жандармы расположились не прямо возле моста, а на некотором отдалении. Даже мне, дилетанту в военном деле, понятно, почему — из — за разницы в высоте преимущество у них значительное. По вспышкам заметно, что мост со стороны верхнего города охраняют два десятка синемундирников, расположившихся, по обе стороны от дороги среди каких — то развалин. Кажется, еще несколько месяцев назад здесь были трущобы, потом их снесли, но расчистить местность до конца и построить на их месте что — то более приличное не вышло — до мелочей ли, когда в стране такие масштабные события. Зато теперь у жандармов есть отличные укрытия. О защите с тыла, правда, карабинеры не позаботились. Нельзя сказать, что для нас с Мариусом они как на ладони, но угадать позицию возможно.

Противник представителей власти оказался в гораздо худшем положении. Если я правильно восстановил события, группа восставших двигалась куда — то по нижнему городу вдоль реки, или, возможно, пытались перебраться на эту сторону, но жандармы их в какой — то момент засекли и начали обстрел. В первую очередь им отрезали дорогу к укрытиям, каковыми могли бы послужить заводские постройки, бунтовщикам пришлось отступать куда получится, и в результате они оказались укрытыми за каким — то сараем, который и от пуль — то толком не защищает, и при этом торчит на открытой, простреливаемой местности как прыщ на заднице. Ситуация в результате получилась патовая — достать бунтовщиков у жандармов не получится, потому что их толком не видно, но и бунтовщики не могут убраться. Собственно, они даже отстреливаться не могут — стоит кому — нибудь появиться возле окошка, и его просто изрешетят прямо через стену.

Однако долго такое равновесие не продержится. Нам с толедцем отлично видно, как трое жандармов с азартом перебирают локтями и коленями, подбираясь к мосту. Как только они его перейдут, за жизни прячущихся в сарае я не дам и семиса[35] — в два огня их расстреляют без шансов на спасение. И как помочь тоже не очень понятно. Первый ход, благодаря эффекту внезапности за нами. Расстояние не больше ста пятидесяти футов до тех, кто засел в укрытии и еще около сотни до «ползунов», винтовки у нас с собой — стандартные жандармские спенсеры. Думаю, трех — четырех мы успеем снять, однако, как только прозвучат первые выстрелы, жандармы сориентируются, укроются, и тогда нам останется только убегать. Жаль, Рубио далеко. Для него бы не составило сложности перестрелять всех жандармов. Возможно, не пришлось бы даже пользоваться своими способностями — старый легионер из без того отлично стреляет.

— Если мы сейчас не вмешаемся, тем парням крышка, — шепотом напомнил мне о необходимости принимать решение Мариус.

— Давай подберемся поближе, — я указал на кусты выше по склону. Если я правильно понимаю, оттуда укрытие жандармов будет просматриваться гораздо лучше. — Только осторожно.

До кустов мы добрались ползком, и даже не обратили на себя лишнего внимания. Уверен, только благодаря темноте и тому факту, что нас здесь, собственно, никто и не ждал. Правда, к тому времени как оказались под защитой, ситуация у бунтовщиков стала совсем кислой: тройка жандармов уже почти достигла противоположного берега, а обитатели сарая и не подозревали об опасности. Они, вероятно, даже не рисковали выглядывать в окно, потому что те карабинеры, что остались на нашем берегу, периодически постреливали по сараю. В целом для нас ситуация, пожалуй, только ухудшилась. Быстро вывести из строя ту тройку теперь не получится, слишком они далеко. Не с нашими навыкам стрельбы.

Глава 16

— Может, хоть попытаемся их отвлечь? — Мариус сложность ситуации видит не хуже меня.

— Нет, — я качаю головой и прежде, чем на лице у спутника появится разочарование, уточняю. Ждем еще немного. Ты начинаешь стрелять сразу после меня. Бей по тем, что засели на нашем берегу.

Неуверенность и нетерпение спутника чувствуются на физическом уровне. Мариусу отчаянно хочется помочь попавшим в ловушку бунтовщикам, и он не верит, что лишнее ожидание может улучшить ситуацию. Кажется, во мне, как в командире начали сомневаться. Это не удивительно и не страшно, главное, чтобы у парня хватило выдержки, и он не сорвался раньше времени. Ну и чтобы у меня все получилось. Сосредоточиться довольно тяжело. Тройка жандармов слишком далеко, я едва вижу в сгущающихся сумерках их силуэты. Не уверен даже, что действительно вижу, что они делают. Карабинеры уже совсем близко к сараю. Вот они добрались до выбитого проема двери и встали по обе стороны. В этой ситуации длинноствольное оружие неудобно, так что все трое достают револьверы. Я физически не могу видеть их действия, но чувствую. Или, может, это мои фантазии? Это вредная мысль, я отбрасываю ее в сторону.

Тот, что стоит справа от двери, поднимает револьвер. Какой — то он неухоженный. И опять капсюльный Уберти — не любят, я смотрю, господа жандармы тратиться на собственную безопасность, предпочитают пользоваться штатным вооружением, пусть оно и устарело морально. На самом деле в этом нет ничего предосудительного, к тому же Уберти довольно надежен, но только если за ним ухаживать как положено. Однако этот рядовой о своем револьвере не заботится. Да он не чищен неизвестно сколько времени! Нагар такой, что механизм… Да, ощущения у меня, как будто сверху положили бетонную плиту, но механизм не проворачивается. Совсем чуть — чуть не доходит камора барабана до ствола. Смещение совсем крохотное. Гремучая ртуть в капсюле взрывается от удара, воспламеняется порох, но выстрел не получается.

Рывком приходя в себя я вижу вспышку возле сарая, слышу грохот, и тут же начинаю стрелять в укрывшихся на нашем берегу жандармов. В тех, что на дальней стороне дороги. Я высаживаю все семь зарядов с безумной скоростью. Уверен, Рубио справился бы еще быстрее, но мне до него далеко, к тому же перезаряжаться лежа неудобно — мешает рычаг. Смотреть на результат некогда, я горстью хватаю патроны из кармана, и заталкиваю их один за другим в магазин. Очень хочется взглянуть на поле боя, но пока приходится ограничиваться только слухом. Справа в двух шагах стреляет Мариус. У него опыта обращения с винтовкой Спенсера еще меньше, чем у меня, так что он заканчивает серию к тому моменту, как я заталкиваю в магазин шестой патрон. Удачно получилось! В следующий раз нужно подгадать так же — вышло, что огонь велся почти непрерывно.

Наконец, последний патрон в магазине, можно оценить обстановку. Очень мешает пороховой дым — всего — то четырнадцать выстрелов, а уже приличное такое марево появилось. Эх, нам бы что — нибудь на бездымном порохе… и со скользящим затвором, да. А еще лучше автоматику — с какими — нибудь ППШ мы бы всех положили! Удивительно своевременная мысль, посреди боя — то. Нервы, не иначе. Первым делом осматриваю лежки карабинеров по сторонам от дороги. Как ни крути, они для нас опаснее всего. Живых не видно — только два трупа с одной стороны дороги, и три — с другой. Значит, либо попрятались, либо мы с Мариусом настоящие снайперы и смогли четырнадцатью выстрелами перещелкать восемь жандармов. Значит, кто — то остался жив и укрылся. И это даже неплохо, лишь бы не стреляли пока. Глянул на противоположный берег Арги — там все вообще прекрасно. Двое в синих мундирах возле дверного проема, один из них корчится и стонет, держится за лицо. Третий двадцатью шагами ближе к мосту, и он даже не двигается. В него мы с Мариусом не стреляли, значит обитатели сарая постарались. Уже хорошо.

На то, чтобы осмотреться ушло пару секунд — пауза затягивается. Пара выстрелов, чтобы не расслаблялись. Попасть не надеюсь — я, собственно, и не вижу никого. Стрелял в расчете на реакцию, но тщетно. «Молчание было ему ответом». Нда, ситуация — хуже не придумаешь. Мы, вроде бы, победили. По большому счету. Жандармов было десять, трое лежат на том берегу, еще троих мы с Мариусом достали. Осталось всего четверо. Правда, мы все равно в меньшинстве, если не считать бунтовщиков. Кстати, о них.

— Эй, в промзоне! Вы там как, живы?

— А ты с какой целью интересуешься, жандарм?

— Был бы я жандарм, ты бы уже мертвый был.

То ли мне не поверили, то ли вовсе не ожидали такого ответа, но пауза несколько затянулась. Наконец, бунтовщик разродился:

— И чего тебе надо, благодетель?

— Хочу, чтобы ты глянул, не осталось ли живых синемундирников. Мне отсюда не видно, но если их не вижу я, значит, должен видеть ты.

— Ты что, совсем меня за дурака держишь? Стоит мне высунуться, как ты меня точно снимешь.

— Вот ведь недоверчивый какой, — пробормотал я. — И трусливый, к тому же.

— Мастер Диего, — прошептал Мариус, который как раз закончил перезаряжаться. — Может, я попробую отползти? Видите, вон тот валун? Так мы, получается, будем эти развалины, где они засели, с разных точек видеть. Если кто живой остался, я оттуда увижу.

Парень дело говорит. Непонятно только, с чего я опять оказался мастером, но с этим можно и потом разобраться.

— Давай, только не подставься, — согласился я, и несколько раз выстрелил по развалинам. Такой, своего рода, беспокоящий огонь, чтобы спрятались и дали возможность толедцу добраться до укрытия.

Честно говоря, после наших криков я почти уверился, что способных сражаться жандармов действительно не осталось. Оказалось, напрасно, недооценил я их живучесть и профессионализм. Более того, стрелял я тоже не совсем туда, куда нужно. Слава богам, кусок кирпичной стены, который облюбовал Мариус, находился совсем недалеко, однако уже подбегая к нему, толедец споткнулся, и застонал. Вспышку я заметил, и тут же перевел огонь на нее, но промахнулся — карабинер пригнулся, и, кажется, остался невредим.

— Я в порядке, — крикнул Мариус, не дожидаясь вопроса. — Не сильно задело, вроде бы.

Это было прекрасно, а вот то, что я опять пуст — не очень. Особенно потому что как раз в этот момент я услышал хруст гравия совсем недалеко. Раньше за мной нельзя было заметить хорошей реакции. Сам удивляясь скорости своих действий, я одновременно роняю винтовку, поворачиваюсь на бок, и рву револьвер из кобуры на бедре. Противник уже наводит карабин, я не успеваю… Короткое, но мучительное усилие, от которого, кажется, голова сейчас взорвется. Осечка! Тело действует без участия разума. Вебли подскакивает в руке пять раз, трижды дергается карабинер. Я замираю на секунду — этого времени как раз хватает, чтобы увидеть, как противник роняет винтовку и падает сам. Слышу еще выстрел, пуля бьет рядом с головой. Я ведь выкатился из — за кустов, когда доставал револьвер. Рывком укатываюсь обратно, еще два выстрела, на голову сыплются мелкие щепки. Меткий, гад, а густая листва как защита гораздо хуже, чем кирпичная кладка. Еще выстрелы, и довольное восклицание. Я не сразу соображаю, что это Мариус поддержал меня несмотря на ранение.

— Вроде все, мастер! — кричит товарищ. Я вижу его хорошо — он уже отложил винтовку, и теперь зажимает плечо.

— Только двое оставалось, — поясняет парень. — Остальных я вижу — либо убиты, либо ранены.

Отлично. Значит, можно выдохнуть. Я переламываю револьвер, заряжаю его, потом повторяю ту же процедуру с винтовкой. Нужно еще провести контроль и собрать трофеи. Ну и помочь Мариусу, но это после.

— Полежи пока, — говорю я, поднимаясь на ноги. И тут же падаю обратно, потому что пуля хоть и пролетела где — то далеко в стороне, однако стрелок может и пристреляться.

— Вы что творите, Гекатонхейры вас сожри!? — рявкаю я, потому что стреляли из — за реки.

— Так ты все же жандарм?

— А ты сам подумай, — отвечаю я, пытаясь унять дрожь в коленках. Только — только ведь расслабился, и тут опять чуть ни пристрелили. — Если тебя в форму одеть, ты станешь жандармом?

— Хочешь сказать, вы замаскировались так? Чем докажешь? И кто вы вообще такие?

— Слушай, любознательный. Я бы может и поболтал с тобой, но мне не нравится устраивать бесплатное представление для всех желающих. Да и времени маловато — думаю, скоро сюда заявится слишком много ценителей. Нам бы свалить отсюда, и вам тоже не помешает. Как насчет встретиться в более уютном месте?

— Ну, подходите. Стрелять не будем, обещаю. Только оружие в руках держать не нужно, я от этого переживать начинаю.

— Смотри, я встаю.

С этими словами я в самом деле поднимаюсь, в любой момент готовый спрятаться и отскочить в сторону. Однако собеседник все же сдерживает желание наделать во мне новых дырок, так что я получаю возможность убедиться, что живых противников не осталось, собрать оружие и боеприпасы с покойников, и кое — как перевязать руку Мариусу. Это, кстати, моя первая попытка поделиться с этим миром знаниями из предыдущего — раньше, насколько мне известно, здесь было не принято носить с собой перевязочные материалы. Было бы неплохо добавить еще обезболивающего и обеззараживающего, хотя бы, но пока мы богаты только бинтами, на которые пустили остатки старой одежды.

Рана у Мариуса выглядит неприятно, но, кажется, кость не задета. Если в ближайшее время сможем обработать как положено, для жизни опасности не будет. После того, как мы побрели, поддерживая друг друга в противоположную от моста сторону, сзади раздалось удивленное:

— Эй, вы куда?

— Ждите, сейчас вернемся, — крикнул я. Это публичное общение начало уже раздражать — уверен, в самом скором времени содержание беседы станет известно властям Памплоны и любым другим заинтересованным лицам. Мы, вроде бы, никаких стратегических сведений не выдаем, но все равно неприятно. А еще при мысли о том, где мы оставили машину, стало тоскливо. Во время боя я как — то не думал о своей многострадальной спине, не до того было. Теперь, когда адреналин схлынул, это пренебрежение мне аукнулось. Такое чувство, что едва поджившие рубцы снова потрескались и сочатся кровью. Ощущения, которые сопровождают этот процесс крайне специфические, это если мягко сказать.

Бежать не получится, я иду — то едва — едва. Мариус, который потерял много крови едва остается в сознании, так что из него тоже бегун никакой — со стороны мы, вероятно, напоминаем двух пьяниц, возвращающихся из кабака поддерживая друг друга. Такими темпами только до подъезда, где мы оставили «гражданских» членов команды, мы будем идти полчаса. И еще примерно столько же, чтобы добраться до машины, если не рискнем отправить кого — то здорового и минут пятнадцать, если наплюем на возможность их встречи с жандармским патрулем. То есть в лучшем случае три четверти часа — за это время, уверен, эта часть города будет кишеть жандармами — и все будут искать нашу компанию. С каждым шагом настроение портилось все сильнее. Я пытался заставить измученное тело шагать быстрее, подбадривал фальшивым, — сам чувствуя наигранность, — голосом Мариуса, который тоже крепился и уверял, что чувствует себя прекрасно. При всем при этом, запал наш заканчивался с удручающей скоростью.

Стало очевидно, что трофеи мы собирали напрасно — я сбросил винтовки, как только мы поднялись на улицу Босяков, запихнул их в крохотный тупичок между домами, в который даже человеку не протиснуться. Жалко было до слез, но я убеждал себя, что мы за ними еще вернемся. После избавления от груза, за спиной на некоторое время будто крылья выросли — удалось ускориться, так что наше ковыляние превратилось в скорый шаг. Оставшиеся четверть мили до той инсулы, где оставили товарищей прошли относительно быстро. Смех, да и только! Перед боем я этого расстояния и не заметил, а тут чувствую, что чуть ли не подвиг совершил. С облегчением усадив толедца возле входа в подъезд, поспешил внутрь, только для того, чтобы обнаружить его совершенно пустым. Рубио с компанией не оказалось ни на первом этаже, ни выше. В отчаянной надежде я даже взобрался по лесенке, ведущей на чердак, однако массивный навесной замок ясно показал, что мои ожидания были напрасны.

Спускаться обратно было еще тяжелее, чем взбираться наверх — воображение рисовало всевозможные ужасы, которые могли произойти с оставленными на произвол судьбы спутниками. Я почему — то был уверен, что пока нас с Мариусом не было, их захватили жандармы или даже чистые. И ведь я прекрасно понимал, что старик без боя не сдался бы. Да и Керу так просто не возьмешь, она это уже успела отлично продемонстрировать во время стычки на въезде в город. Да и толедцы сидеть сложа руки бы не стали. Все могло произойти, но без стрельбы не обошлось бы точно. И все равно верилось исключительно в плохое развитие событий.

Голоса я услышал, еще не спустившись на первый этаж. Понятия не имею, что удержало меня от того, чтобы выскочить сразу — в первый момент показалось, что это объявились наши потеряшки. Впрочем, что тут особо думать — просто не успел, быстро я мог только скатиться с лестницы, а уж никак не сбежать. А пока спускался, цепляясь за перила, успел разобрать, что говорят чужие. Слышно было отлично, благо дверь оставалась открытой:

— Еще раз повторяю, рядовой, назови своего сержанта. Если, вдруг, забыл, меня устроит имя майора жандармерии города Памплоны. Уж его — то ты не можешь не знать? — вопрос прозвучал глумливо — похоже, задающий уже не сомневается, что ответа не получит. Кажется, у нас проблемы. Вебли будто сам прыгает в руку, я осторожно крадусь к выходу. Как славно, что уже вечер, и что мы в бедном районе! На улице глубокие сумерки, а подъезд не знал света, наверное, с самой постройки. Увидеть меня невозможно даже случайно — главное, не шаркать ногами или не уронить что — нибудь. Я стараюсь даже не дышать.

Мариуса не разглядеть — он сидит возле входа в подъезд, опершись спиной на стену дома. А вот нескольких любознательных господ, окруживших его полукругом, видно отлично — их белые одежды в темноте выделяются особенно ярко. Чистые. Боль в спине, усталость и дурнота забыты начисто — когда тебя трясет от ненависти, на такие мелочи внимания не обращаешь. Я нащупываю в кармане кителя еще один револьвер — трофейный Глизенти, в офицерском исполнении, и перекладываю его на освободившееся места в кобуру. Машинка показалась удобной, в отличие от штатных капсюльных. Пара коротких вдохов, чтобы набраться решимости и насытить кровь кислородом. Целиться долго не нужно, шесть белых фигур видны отлично. Как раз по числу патронов. Выстрел, взвести курок, еще один. Чувств нет, я слишком сосредоточен. Промахнуться нельзя. Нападение внезапно и неожиданно — чистые начинают реагировать только после того, как четвертый монах падает на землю. Я успеваю свалить еще двоих, роняю револьвер, и достаю следующий. Теперь нужно сместиться, остальных я не вижу, а спира чистых насчитывает десять боевых монахов.

Пауза в стрельбе совсем короткая, но ее хватает, чтобы служители пришли в себя — когда я выскакиваю на улицу, противников уже не вижу. Пуля чиркает по косяку рядом, кирпичная крошка больно впивается в щеку. Я отшатываюсь от неожиданности, и даже не успеваю увидеть, откуда стреляют. Рядом раздается грохот выстрелов. Мариус! Живой! Наклоняюсь, хватаю товарища за шиворот и втаскиваю в подъезд, под защиту стен.

— Ох, мастер, вы вовремя, — кричит толедец. — Я уж думал, все!

— Ничего, еще попрыгаем, — нервно хихикаю я и замечаю, что парень, оказывается, успел схватить еще одну пулю, на этот раз в ногу. — Ногу себе перемотай, а то кровью истечешь. — Рикошет, что ли?

Уже не очень важно, я сам не верю, что удастся выкрутиться, хоть и пытаюсь ободрить товарища. Это сейчас их всего четверо, но скоро будет гораздо больше. Они знают, где мы, а вот я так и не понял, куда разбежались оставшиеся монахи. Непонятно, куда стрелять, да и высунуться страшно.

Ложусь на пол и подползаю к двери, выглядываю осторожно… только для того, чтобы в следующий момент с шипением отшатнуться назад. Кто — то из чистых додумался призвать силу своего покровителя и воткнул световое щупальце прямо в дверной проем. На противоположной от двери стене начали медленно выцветать похабные рисунки и надпись о том, что какому — то Гаю здесь было очень уютно ссать. Отлично. Теперь даже не выглянешь — выжжет глаза. Все, мы отрезаны от улицы. Я даже не слышу, что происходит снаружи — чужая сила глушит звуки. А вот врагам нас будет видно отлично. Остается только отступать.

Оглядываюсь по сторонам. Инсула как будто вымерла, что логично. На месте жителей я бы тоже постарался сделать вид, что меня нет. Решать надо быстро. Подниматься наверх, или попробовать высадить какую — нибудь дверь? Очевидно, второе. Наверх с неходячим толедцем я никак не выберусь, сил не хватит. Хватаю Мариуса за воротник, и волоку по коридору, пятясь спиной вперед.

— Дружище, ты же голодал, — хриплю в промежутках между вдохами. — Почему ты такой тяжелый?

— Ну простите, мастер, такая конституция у меня, — парень отталкивается здоровой ногой, пытаясь мне помочь. Прямо скажем, результат не стоит затрачиваемых усилий.

Режущий глаза свет неожиданно гаснет, в коридор врываются внешние звуки — стрельба и тарахтение парового двигателя.

— Неужели? — Мариус тоже не может поверить в неожиданное спасение.

— Эй, вы там живые? — Впервые за время знакомства, я действительно рад слышать голос вредного старика.

* * *

Мальчишка почувствовал силу, и ему, естественно, захотелось развлечься. Рубио даже не подумал препятствовать, хоть он и видел, что затея откровенно идиотская. Бывший преторианец не пытался что — то подсказать, предостеречь от ошибок. Пусть парень набьет шишки — в его возрасте это полезно. Свою задачу Мануэль видел в том, чтобы эти ошибки не стали фатальными. Поэтому, как только Диего с Мариусом скрылись из виду, он направился к выходу из инсулы.

— Квирит Рубио, куда вы? — громким шепотом, как будто для кого — то из обитателей дома могло оставаться сюрпризом их появление, спросил Витус.

— В таверну, выпить бокальчик вина, — снизошел до объяснений старик. — Куда еще, я, по — твоему, могу пойти в этом городе? За паровиком, конечно!

— Но Диего велел ждать его здесь! — неуверенно поддержал товарища Дариус.

— Диего почему — то думает, что они с Мариусом тихонько посмотрят, что там за перестрелка, и вернутся обратно. По — моему, даже последнему идиоту ясно, что ничего подобного у них не получится, потому что они оба — юные романтики с пламенем справедливости в горячих сердцах. Надеюсь, то, что они обязательно ввяжутся в драку очевидно не только для меня?

Кивнули в ответ все трое — и толедцы, и даже Кера.

— Ну вот, — пожал плечами старик. А раз уж они ввяжутся в драку, значит нам обязательно нужно будет уносить ноги, и желательно как можно быстрее. Так что я бы, на вашем месте, не тратил время на разговоры, а помог мне побыстрее доставить средство передвижения к месту событий.

Аргумент возымел действие, возражать никто не стал. Где — то на полдороги к паровику далеко за спинами послышалась яростная перестрелка — пришлось значительно ускориться, рискуя столкнуться с каким — нибудь жандармом. Однако обошлось — до места, где оставили локомобиль добрались без происшествий, всего дважды переждав в подворотнях патрули. Уже когда ехали обратно, встретили еще один. Глазастый сержант разглядел исключительно гражданский состав пассажиров, однако воспрепятствовать не успел — старик невозмутимо прибавил скорости, так что патрульным пришлось разбегаться в стороны. Даже в спину никто не стрелял — паровик свернул в переулок и выскочил на параллельную улицу, мгновенно оставив преследователей позади.

Знакомую инсулу увидели издалека — в подъезд упирался режущий глаза луч света, бьющий из рук чистого, возле входа лежало несколько тел в белых балахонах.

— Я смотрю, парни без нас не скучают. — Криво усмехнулся старик. Крикнув сидевшей рядом Кере, чтобы подержала руль, Рубио высунулся из окна, и четырьмя выстрелами уложил на мостовую монахов, благо, нападения с тыла они не ожидали и совсем не скрывались.

— Эй, вы там живые? — крикнул Рубио, не торопясь заглядывать в здание. Не хотелось нарваться на дружественную пулю.

Рубио было интересно. Собственно, с тех пор, как он взял шефство над этим парнишкой, ему вообще ни дня не было скучно, а уж после того, как малыш определился, наконец, с жизненными целями, интересно стало вдвойне. Старый легионер боялся, что парень начнет стремиться к смерти — после того, что они увидели в том проклятом лагере, даже много повидавшему Мануэлю было паршиво. Но нет, мальчишка только повзрослел в одночасье. Причем, как — то странно повзрослел. Выглядело так, будто до этого он просто игрался в детство, а теперь вот, приходится возвращаться к взрослой жизни. Это было странно и непривычно, но Мануэль привык доверять собственным ощущениям.

Следующее, что его беспокоило — это Кера. Богиня, между прочим. Пусть слабая, но по умолчанию подавляющая своей силой всех окружающих смертных. Рубио очень боялся, что она подомнет парня под себя, сделает его своей куклой. И никакие формальные обещания ей этого сделать не помешают — богиня же, они такое проворачивают инстинктивно. Были истории. Начиная от совсем уж древних, как, например, когда одной взбалмошной любительнице яблок срочно потребовалось получить звание первой красавицы, и ради этого она устроила Троянскую войну, и заканчивая совсем недавними. Пусть Кера не из дюжины великих[36], но и они — не древние герои. Она никак не могла смириться с подчинением смертному — это просто противно самой природе богини. Рубио чувствовал отголоски ее давления… Да и не он один, он часто замечал, как толедцы начинали теряться, стоило ей обратить на них внимание. Но не Диего. Парень вовсе не замечал попыток контроля, будто рядом с ним обычная, пусть и слегка безумная смертная женщина. Сначала Рубио вынашивал планы, продумывал, как бы изгнать беду из тела этой несчастной. Может быть, даже уничтожив это тело. Искал возможности, и не видел. А спустя несколько дней окончательно убедился, что этого и не требуется. Мальчишка не станет проводником ее воли, а значит, не стоит лишать команду столь мощной поддержки. Божественной поддержки. Тем более, что других богов, похоже, действительно не осталось — не из кого выбирать.

Вообще странностей за парнем водилось даже слишком много. Во — первых, этот его манн. Старик довольно быстро понял, что Диего — проклинатель. Крайне редкая способность. Да что там говорить, еще двести лет назад, во время гражданской войны все против всех, которая разразилась тогда в империи была уничтожена последняя семья, среди членов которой могли появиться такие редкие специалисты. Парень очень быстро прогрессирует, причем во всем. Рубио почти сразу понял, чем именно одарили боги мальчишку. Это непростой дар, развивать его трудно и мучительно. Преторианцы обязаны знать особенности всех известных манн, даже исчезнувших. Из методичек, прочитанных тогда еще деканом Рубио, сложность объяснялась необходимостью иметь крайне развитое воображение, и, в гораздо большей степени, иметь подробнейшие знания об устройстве мира. Ну и личная сила, конечно же, но без первых двух составляющих большого прока от третьего не будет. При этом даже просто хорошему образованию у парня взяться неоткуда. Чему — то родители его, конечно обучали, но ни о каких школах речи не шло — для детей неблагонадежных образование не то, чтобы не рекомендовалось, а было прямо запрещено. Сил у парня не так много, тут не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять — достаточно взглянуть на его бледное лицо и полопавшиеся сосуды в глазах после почти любого применения способностей, чтобы сообразить. При этом по уровню воздействия Диего претендует на ранг подмастерья, а пару раз уверенно показывал мастерский уровень.

Впрочем, ладно бы только мастерство… больше удивляет то, с какой легкостью Диего воспринимает любые новшества. Он слишком быстро разобрался с управлением паровиком. Для парня, который впервые оказался на пассажирском сидении всего несколько дней назад, он удивительно быстро разобрался не только с управлением, но и подготовкой к движению, каковая в паровиках не сильно проще, чем в паровозах. Хотя, ладно, Диего ведь как — то упоминал, что его отец был инженером. Но это никак не объясняет случай с пулеметом. Вот кто ему подсказал такой способ его использовать? Рубио было даже обидно, что это не он, опытный военный, догадался поставить его на фланге. На поверхности ведь идея лежала! А все привычка относить пулеметы к артиллерии. Рубио тогда уже прощался с жизнью — и считал, что финал будет неплох. Думал, по крайней мере заставить Чистых запомнить их маленькую компанию. Думал, будет здорово, если они станут проклинать их имена в своих проповедях. Однако вышло гораздо, гораздо лучше — они ведь выжили. Именно в то утро Мануэль вдруг поймал себя на том, что снова надеется.

Глава 17

— Живые! — голос сорвался от волнения — очень уж я рад был, что напарники нашлись, и что помирать прямо сейчас, похоже, не придется. — Но нужна помощь.

В проеме появилась физиономия старика, тут же исчезла, и на смену появились толедцы. Мариуса подхватили на руки и потащили, я побрел следом.

— Ну, я вижу, что миссия увенчалась успехом, — усмехнулся Рубио. — Дай угадаю — вы ввязались в драку, превозмогли нечеловеческими усилиями, и уже готовы были помереть, как появились мы?

— Угу, примерно так все и было, — буркнул я. — Ты прямо угадал все в точности.

— Что ты, что ты, — засмеялся старик. — Угадывают только всякие юные недоумки вроде тебя. А я заранее знал, что так будет.

— Мы там трофеи оставили, — я махнул рукой, не собираясь вступать в перепалку. — И давайте убираться за реку. Здесь как — то неуютно.

Я немного опасался, что за рекой нас тоже встретят стрельбой. Во — первых, уже совсем стемнело, во — вторых, на нас с Мариусом по — прежнему синие мундиры. Правда, на Мариусе только верхняя часть — штаны с него стянули, чтобы перевязать ногу, и пока так и оставили. Перевязывали на ходу и не очень качественно — старик резонно заметил, что если задержаться и лечить парня как положено, нас тут всех и положат.

Опасения оказались напрасными — нас не только не обстреляли, но, наоборот, вполне вежливо поприветствовали. Как только мы переехали через мост, навстречу вышел незнакомец, помахивая привязанной к стволу древней винтовки белой тряпкой, которая, видимо, означала приглашение к переговорам. Дождавшись, когда паровой агрегат остановится, переговорщик подошел поближе, заглянул в салон.

— Это вы на том берегу жандармов положили?

— Мы, — кивнул я. — И еще десяток чистых.

Не то, чтобы я хвастался, просто скрывать такую информацию было чревато. Если местные повстанцы не имеют особых претензий к церкви, нам с ними не по пути. Да и может статься, что до этого церковь держала нейтралитет, и тогда мы восставшим знатную свинью подложили. О таких вещах лучше сообщать сразу, потому что потом все равно узнают, и могут ударить в спину.

Парламентер, кажется, понял мои мотивы:

— Vim vi repellĕre licet[37]. Среди наших товарищей много сбежавших из лагерей. В тех лагерях язычников убивали. Всех. И женщин, и стариков, и детей. Так что новость радостная. Эти твари нас пока не задавили, потому что волнения по всей стране начались. Пусть их будет немного поменьше, когда до нас руки дойдут.

— Знаю, мы тоже из таких, — кивнул я.

— О, интересно. Издалека?

— Лагерь был неподалеку от Лурда. Это…

— Я знаю, где это, — перебил меня парламентер. — Далеко вы забрались. Много там было народу?

— Тысяч пятьдесят, судя по спискам. Язычников.

— Понятно. Поровну распределяют. Мы знаем уже о восьми таких лагерях. Ладно, новостями можно и потом поделиться. Вы ж не мимо проезжали? К нам присоединитесь?

— Нет, не мимо, — мотнул я головой. Но для начала хотелось бы что — нибудь и про вас узнать. А то вдруг характерами не сойдемся.

— Это само собой, — кивнул собеседник. У нас тут тоже свои правила есть, которые нарушать не желательно. Тогда давайте, запускайте свою повозку, — он вскочил на подножку. — Буду дорогу показывать. Только это, вы бы хоть кители поснимали жандармские. Народ сейчас нервный, могут сначала врезать, а потом разбираться. А то и ножом пырнуть.

Старик, я заметил, невесело хмыкнул. Должно быть тоже обратил внимание, что парень не сказал «пристрелить». Вероятно, с боеприпасами и оружием у них правда беда. Ну да это было ясно даже по тому агрегату, который он повесил за спину. Уж не знаю, откуда он откопал такую древность — дульнозарядные винтовки Толедо, названные в честь малой родины наших кузнецов, были сняты с производства уже лет тридцать назад. В свое время их было много, однако сейчас они уже устарели дальше некуда. Одно преимущество — патронов ей не нужно. Сыпанул пороха, затолкал пулю с пыжом, и стреляй себе… два раза в минуту, да.

Пока мы с Мариусом на ходу избавлялись от формы, проводник закончил раздавать указания. Паровик остановился у проходной какого — то, как мне показалось вначале, завода. Территория между корпусами густо уставлена палатками и шалашами, легкий ветерок, доносит неприятный запашок — не удивительно. Отхожих мест на такое количество народа здесь явно недостаточно. А людей многовато. Целые семьи, с детьми и стариками ютятся вокруг палаток, что — то готовят на кострах, сушат одежду. Ближе к центру виднеются одинаковые прямоугольные бараки, по виду напоминающие заводские корпуса, причем совершенно не важно, какого именно завода — они почему — то всегда примерно одинаково выглядят, не зависимо от специфики. Собственно, так показалось не мне одному — веселый хохот Рубио оставался загадкой для всех присутствующих, кроме проводника, пока старик не соизволил пояснить причины веселья:

— Это ж тюряга! Во даете, борцы за свободу! Умора!

— Ну да, забавный каламбур получился, — криво ухмыльнулся проводник. — Только нам не до смеха. Как — то так вышло, что здесь — самое безопасное место. Огорожено хорошо, оборонять легко. Спиры чистых не просочатся. Первые пару дней они кучу народа повыбивыли. Эти твари не сильно разбирались, повстанцы тут или нет. Всех, кто под руку попадался очищали. Да и сейчас еще шалят. Через реку перебраться не сильно сложно, народу грамотного на контроль у нас мало. Под пули монахи идти не хотят, а вот пошастать там, где относительно мирное население обретается, да пожечь их вволю — это они с удовольствием, сволочи. Пока какой — нибудь отряд их выловит, успевают до сотни народу очистить. Успевали — сейчас — то мы уже ученые. Status quo соблюдать получается. Только надолго ли?

У входа на территорию тюрьмы обнаружился вполне приличный пропускной пункт, где нас проинструктировали мрачные, разношерстно вооруженные гражданские. На наши с Мариусом наряды косились неодобрительно, на револьверы с винтовками наоборот — завистливо.

— Значит так, квириты. Ведите себя прилично. Драки у нас не приветствуются. Кто будет размахивать оружием — тому пуля. Без вариантов, и не важно, кто первый начал. Сами видите, у нас тут народу слишком много, все злые, и никто не знает, как жить дальше. Если будете с кем выяснять отношения, постарайтесь обходиться словами. Ну, это на будущее, если решите остаться. И если вам разрешат. В любом случае, для начала нужно представиться руководству и пройти собеседование. Для этого следуете сейчас вон к тому корпусу, у нас там вроде как штаб. Рем проводит, — часовой мотнул головой, указывая на нашего проводника, как оказалось, обладателя легендарного имени. — Машину оставляете пока здесь. Беспокоиться за содержимое не нужно. Тут, конечно, люди собрались, всякое бывает, но воровство по правилам нашего общежития запрещено, и уж тут, ввиду поста, никто на ваше добро не покусится. И еще раз — оружие не доставать.

Прецеденты, видимо, уже были. Что и не удивительно, при такой — то толчее.

— Интересно, почему тогда не заставить сдавать оружие, если уж тут все так сурово? — полюбопытствовал я, пока мы шли к корпусу.

— Потому что проконтролировать все равно не получится. — Пожал плечами Рем. — У нас тут не так много свободных мужчин, чтобы устраивать жандармерию или, там, народную милицию. Да и не так его много, если откровенно, оружия. Это он в основном для вас сказал, а так у большинства из местных — только ножи…

Парень резко оборвал себя, выругался шепотом. Угу, понятно — досадует, что проговорился. Мало ли, вдруг мы все — таки жандармы. Хотя зря он так — не думаю, что для синемундирников является секретом отсутствие вооружения у бунтовщиков.

Руководство повстанцев расположилось, ожидаемо, в административном здании бывшей тюрьмы. Здесь тоже на входе стояли двое скучающих часовых, однако сильно мурыжить не стали. Уточнили только, кто такие, и почто хотим побеспокоить начальство, но вполне удовлетворились коротким «Новички, представляться начальству» от Рема, и махнули рукой. А вот внутри ждал сюрприз. Не столько молодежь, сколько старшую часть нашей компании. Собственно, едва мы, постучавшись, вошли в кабинет начальника тюрьмы, как раздался дикий рев, и Рубио чуть не вылетел обратно в коридор под напором совершенно поражающего воображение своими размерами лысого здоровяка — босого, в кавалерийских галифе и нательной рубахе. Револьвер оказался в руке помимо воли и несмотря ни на какие предупреждения. Хорошо, ума хватило его не применять — вовремя распознал в том оглушительном реве радость.

— Трибун! Боги великие, я ж со счета сбился, сколько раз за помин души твоей чарку поднимал! — Эту фразу человек — гора произносил, держа Мануэля за плечи на вытянутых руках. Ноги старика до пола не доставали.

— Помнится, центурион Северин, в последний раз, когда мы виделись, ты обещал прибить меня насмерть, представься такая возможность, — хмыкнул Рубио. — Так откуда теперь такая радость?

— Ну вот чего ты сразу вспоминаешь, — засмущался центурион. — Думаешь, кто — то из нас не мечтал в свое время тебя прибить? Ты тогда приказал, чтобы я присел триста раз с конем на плечах! Да я думал, сдохну! Да тебя каждый легионер мечтал прибить!

— Очень рад, что ты так вольно относишься к своим обещаниям. Но тогда поставь уже меня на пол, и дай тоже тебя обнять!

— Хех, вот за это тебя все и ненавидели, — улыбнулся здоровяк, аккуратно ставя Рубио на место. — Язык, как жало!

Рубио постоял немного, разглядывая бывшего подчиненного, и действительно обнял старого товарища. Вот не ожидал от Мануэля такой сентиментальности. Более того, я с изумлением заметил слезы на глазах у несгибаемого преторианца.

— Больше ни про кого не знаешь?

— Нет, — печально покачал головой центурион. — Трудно было отслеживать. Те, кто вовремя сообразил, попрятались по норам, и до последнего времени боялись даже во сне настоящее имя сболтнуть. И я тоже. Так что ничего. Ты — первый из наших, кого я встретил за последние восемь лет. Ладо, что мы о грустном. Ты к нам? Со своими гастатами[38]?

— Еще не решил, — пожал плечами старик. — Во — первых, я больше не трибун, и у нас тут не армия, так что и решать буду не единолично. Во — вторых, я пока вообще не понимаю, на кой хрен вы тут собрались посреди ничего такой толпой. Хотите облегчить работу чистым?

— Ай, сам все понимаю, — поморщился центурион. — Оно как — то само получилось, поверишь, я не собирался тут тюрьму в тренировочный лагерь превращать. Кера меня побери, я тут вообще не при делах и сам не понял, как оказался главным в этом лупанарии[39]! Я здесь оказался — то случайно… Так, — Северин прервал сам себя и, оглядев присутствующих в кабинете, спросил:

— Вы как насчет пожрать? Ага, по глазам вижу, что категорически за. Тогда пойдемте в столовую, а то разговор длинный. Все, что знаю расскажу, а это долго, и от вас жду потом такую же услугу.

Возражать никто не стал, так что мы с готовностью двинулись вслед за центурионом. Даже вспомнили про раненого Мариуса, которого усадили на стул еще когда вошли, да так и забыли — слишком бурная выдалась встреча старых товарищей. Северин, заметив его состояние, предложил отправить парня в медпункт, однако толедец посмотрел такими печальными глазами, что здоровяк только расхохотался.

— Ладно, сначала жрать, а уже потом к лекарям. Узнаю школу Рубио — «легионер должен хотеть жрать сильнее, чем спать, а спать, сильнее, чем жить».

Столовая порадовала дивным запахом горячего, наваристого свекольника[40]. От запаха даже голова закружилась — должно быть, вся кровь к желудку хлынула. Миски тоже оказались достаточно глубокими, и заполняли их до краев. Северин заметил мое удивление:

— Гадаешь, откуда такое богатство, парень? Ох, знал бы ты, чего мне стоило организовать тут питание, да еще в условиях, когда это надо сделать быстро. Народу собралось много, магазины не работают, а жрать хотят все, и желательно чаще, чем раз в декаду. Думал так и рехнусь.

— Не прибедняйся, центурион. — хмыкнул Мануэль. — В вопросах снабжения тебе никогда не было равных. Я иногда думал, что это — твой манн, а не какая — то там сила.

— Это да, это я могу, — польщенно улыбнулся Северин. — Но сегодня — день сюрпризов! Я дождался похвалы от злоязыкого Рубио. И ведь похвастаться не перед кем — тут тебя никто не знает достаточно хорошо, чтобы понять, какое это великое достижение! Ладно, это все в сторону. — Мужчина заметил, с каким вожделением все косятся на исходящие ароматным паром миски, и гостеприимно махнул рукой:

— Приступайте к приему пищи, я пока введу вашего старшого в курс дела. В Памплоне я где — то год. Где обретался раньше — история долгая, да и к делу не относится, просто почуял, что вышли на меня, ну и рванул сюда в надежде затеряться. Устроился на металлургический завод и жил, в общем, неплохо, пока все не началось. Не знаю, как у вас с последними новостями, но если вы сбежали из лагеря чистых, то наверно не знаете, что одновременно с «выселением» неблагонадежных наше славное народное правительство в очередной раз уменьшило квоты на добычу угля. Радикально уменьшило. Там и раньше одни слезы были, а теперь и вовсе, считай, издевательство. В тех местах, которые с добычи жили, мгновенно полыхнуло, там народ давно на голодном пайке сидел, а через неделю и до нас дошло. Сталь ведь никаким чудесным флогистоном не расплавишь. Поставок нет, соответственно, нет работы. Завод, считай, встал. Заказы пошли гекатонхейрам в задницу… В общем, в стране больше нет, считай металлургии. Эквит[41] Кветис пытался хоть что — то сохранить, но у него и так в последнее время дела плохо шли. В общем, объявил о закрытии. Ну, народ и вышел на улицы. Понимаешь, здесь, в нижней части, в основном рабочие жили. Не сильно богато, но и зубы на полку не складывали. Когда чистые пришли, особо возмутившихся не было, большая часть присягнули новому богу и остались жить как раньше. Как новые власти поступают с теми, кто с ними не согласен, никто и не видел толком. В газетах ведь пишут совсем не то, что на самом деле есть. Те немногие, кто остался верен старым богам как — то незаметно исчезли, неблагонадежных районов здесь не было. Ну вот они и вышли на улицы. Думали, побузят немного, поорут лозунги, мол дайте работу рабочему, и заживут как раньше. Дальше сами догадаетесь, как было?

— Даже думать нечего, — Рубио уже справился со своей порцией и отложил ложку. — Жандармы вместе с чистыми вышли против толпы, и устроили стрельбу и очищение.

— Во — во, вижу, что опыта вам не занимать. — Покивал Северин. — Под пятьсот человек положили, остальные разбежались. Если б они на этом остановились, все бы заперлись по домам и сидели бы там, боясь к дверям подойти. Чистые останавливаться не захотели. И пошли спиры прочесывать нижнюю часть. Очищали всех, и правых, и виноватых. Пепел по улицам летал. Там такой бардак был, что теперь уж никто не скажет, сколько было убитых на этом этапе, но много. Гораздо больше, чем пятьсот человек. Только просчитались чистые и жандармы. Заводские привыкли вместе жить, вместе с проблемами справляться. Как стало понятно, что нас поодиночке передавят, народ собрался. В общем, десятка четыре чистых мы повыбили, и жандармов с полсотни, когда они на помощь святошам пришли. Ну и результат — пять тысяч бунтовщиков в нижней части Памплоны. У властей нет сил, чтобы нас разбить, мы, соответственно, тоже только и можем, что сидеть тут и ждать неизвестно чего.

— Что, прям совсем никаких идей нет? — поинтересовался Рубио. Как — то даже не верится.

— Ну… — Северин замялся. — Ты как, ребятам своим доверяешь?

— В том, что они не побегут пересказывать твой разговор официальным властям и церковникам уверен полностью.

— В общем, есть кое — какие наметки. — Центурион замолчал, посмотрел в окно, тоскливо вздохнул и продолжил: — Так — то сидеть бессмысленно. Рано или поздно нас прижмут. Ну, посоветовались мы между собой. Между активными гражданами, в общем. Решили, надо какие — то мосты наводить. Не с властями, конечно, хотя и такие предложения были. Так, в порядке бреда. Все равно большая часть понимает — нас уже списали. Повезло, что мы отпор смогли дать, но это только отсрочка. В общем, заслали мы гонцов по соседям. Тем, про кого слышали, что у них тоже бунтуют. Решили, что надо как — то договариваться, объединяться. Отправили гонцов. Бильбао, Логроньо, Бургос, Сорию. Разузнать, как там, ну и как — то предложить объединиться. О взаимопомощи в общем, и сотрудничестве поговорить. В Леон еще, но там пока не вернулись люди. Может, и не вернутся уже. — Центурион помрачнел, но продолжил. — Договорились. Не со всеми. Кое — где и не с кем договариваться, не организовались люди. Из Сории парни еле ноги унесли. Там волнения подавили. Напрочь. В городе вообще никого не осталось, ни правых, ни виноватых. Только скелеты и пепел на улицах, слоем, и жандармы с чистыми шастают. Пока лучше всего в Бильбао. С ними и договоренности получилось наладить, может, поэтому. В общем, решили пока без государства обходиться, и без квот. Они нам уголь и руду, мы — металл. У нас, в принципе, и производство оружия наладить можно, спецов они обещали прислать. А взамен, понятно, защититься помогут. Ну и в целом, они и с другими бунтующими городами договорились, так что с продовольствием тоже помогут, только продержаться пока все наладится. Но думаю, продержимся — народ готов затянуть пояса, потому что назад дороги нет, большинство это понимает. Были уже те, кто сомневался — целыми семьями каяться уходили. Их даже очищать не стали — так расстреляли.

— То есть в городе вы все — таки бываете, — хмыкнул Мануэль, — раз уж знаете, кого расстреляли, кого нет.

— Ну да, — пожал плечами здоровяк. — Что тут удивительного? Мосты все перекрыты. Но речка — то у нас — не Стикс, перебраться несложно. Пробираются ребята иногда. Вон, даже прессу читаем, — центурион вытащил из кармана штанов свернутую в несколько раз статью, бросил на стол. — Прочитаете, если захотите. Судя по тому, что пишут эти акулы пера в стране все хорошо, но окраины немножко волнуются. Поскольку здесь нет оскорбления религии, умиротворяют нас гражданские власти, чистые только помогают. Каково, а?

— Угу, — кивнул старик, и повернулся к нам. — В таком случае, надо нам отсюда валить ребята, как считаете? И побыстрее.

Не знаю, как остальные, а я сразу сообразил, к чему ведет старый вояка. А вот Северин удивился:

— Это почему это?

— Потому что сначала я думал, что вы просто забыли о разведке. Это очень тупо, но ладно, что уж взять с идиотов вроде тебя, дорогой центурион. Однако про разведку вы не забыли, а значит, идиоты тут не только руководство, но и рядовые члены организации. Потому что за все это время ваши разведчики ухитрились не выяснить то, что стало известно нам стоило только оказаться в городе. Первый встреченный жандарм рассказал!

— Что рассказал? — Северин действительно хорошо знает трибуна — вместо того, чтобы разозлиться, он мгновенно собрался.

— Даже и не знаю, стоит ли рассказывать, — издевательски протянул старик. — Или уж пускай вы побудете в благостном неведении напоследок? — И заметив, что собеседник все — таки начал закипать, сжалился: — Ладно, не кипи. Говорят, через пару дней сюда прибывают боевые спиры чистых и жандармы. Количество и точное время, уж извини, мы для вас не узнали, но, полагаю, их будет достаточно, чтобы превратить в пепел всю заречную часть Памплоны.

Северин не стал задавать глупых вопросов, правда ли это и не шутит ли Рубио. Он поверил сразу — из здоровяка будто одномоментно выпустили воздух, так сильно он ссутулился и поник.

— Тогда мы обречены. У нас на пять тысяч «бунтовщиков», — центурион особо выделил это слово, — всего тысяча тех, кто условно может воевать. Я имею ввиду взрослых мужчин подходящего возраста. Из них где — то четыреста тех, кто знает, с какой стороны браться за оружие. Но это еще не самое смешное. Самое смешное, что вооружены из них меньше сотни. Такая вот у нас армия.

— Что, вы даже не можете организовать производство? — удивился старик. — У вас же тут, вроде, не только металлургический завод, но и механический?

— Можем, а что толку? Пороха у нас от этого не прибавится. Мы начали понемногу выделывать кое — какие образцы, но пока это только на стадии экспериментов. Чтобы когда будет достаточно материала времени не тратить на налаживание производства. Но пока это все так, ерунда, тем более боеприпасов от этого не прибавится. Вроде, парни из Бургаса собирались поспособствовать…

— Кажется, догадываюсь, — хмыкнул Рубио. — Авилесский пороховой завод, да? Не толедский, конечно, но тоже достойно. Вполне разумные люди в Бургасе собрались, как я посмотрю.

— Разумные, — согласился Северин. — Только нам это уже не поможет.

— Ну, если ты собираешься сложить лапки и сдохнуть, тогда нам действительно не по пути, — подытожил старик.

— Хватит играть, трибун, мне не до смеха. Ты наверняка уже подумал, что можно сделать в нашей дерьмовой ситуации. Поделись своей мудростью с недалеким сотником!

— Нет уж, дорогой недалекий сотник. Мы больше не в армии, и я тебе не командир, который и задачу поставит и разжует, как ее выполнить. Я для начала предлагаю подумать, что можем сделать мы, и что будут делать чистые. Смекаешь?

— Да что мы можем сделать с сотней винтовок и боезапасом двадцать выстрелов на ствол?! — закричал центурион. Мне захотелось сплюнуть. И это бравый преторианец? Вместо того, чтобы думать, что делать, только и причитает! Не удивительно, что их так легко разогнали. Старик тоже разочаровывался все сильнее — это было видно по его лицу. Однако сдаваться, в отличие от сотника, он не собирался.

— Да забудь ты о том, сколько у тебя винтовок! Что ты на них зациклился? У нас в машине лежит шесть десятков спенсеров и патронов по полсотни штук на каждую. Ты что, думаешь, мы их в подарок от поклонников получили? Думать надо не о том, что у тебя есть, а о том, что тебе нужно, и где это взять!

— Да, — Северин с силой потер руками лицо. — Что — то я и в самом деле истерику устроил, как невеста перед свадьбой. Прости, старик, я сейчас соберусь. Просто последнюю неделю все висело на волоске, только появилась какая — то надежда, и тут появляешься ты, и все хорошее настроение обгаживаешь дурными новостями. Тут любой сорвется.

Глава 18

Нельзя сказать, что Рубио мгновенно возглавил повстанцев, но как — то так получилось, что его распоряжения стали выполняться будто бы сами собой. Северин любую просьбу бывшего трибуна выполнял так, будто это приказ — если бы старик прямо не отказался, он бы с большим удовольствием публично объявил, что слагает с себя полномочия командира в пользу квирита Рубио. Собственно, пару раз и порывался так поступить, но старик решительно воспротивился. Ну и остальные присутствующие, видя поведение лидера, подтянулись. А компания собралась разношерстная. На территории тюрьмы разместилась большая часть бунтовщиков, так же появились поселения на территории металлургического завода, и около пятисот бывших рабочих с семьями разместились на механическом заводе. У каждого из трех анклавов были свои лидеры, так что пришлось подождать, пока все соберутся — обсуждать последние новости и вырабатывать свои действия. Главой «тюремного» поселения оказался Северин, «металлурги» с единым лидером не определились, и потому избрали из числа мастеров и инженеров совет, состоящий из четырех членов — по числу цехов. Мужчины крайне основательные, но несколько медлительные. Даже дилетанту видно, насколько они далеки от любых военных действий, в отношении которых они целиком полагаются на Северина.

Механическим заводом управлял Доменико Ортес, франтоватый парень примерно моих лет. Причем, управлял, как я понял, не только после того, как началась заварушка, но и раньше — Доменико принадлежит семье эквитов, в числе прочего владевших и механическим заводом. В отличие от владельцев металлургического, он сразу поддержал возмущение своих людей, и даже не подумал бежать, когда все началось. Хотя, подозреваю, мог просто отправиться в семейное поместье, умыв руки — потеря завода не может не ударить по семье, но в том — то и дело, что завод для них в любом случае потерян, так что заподозрить его в корыстных целях не получится. Любопытно, что парень мой однофамилец. Однако с тем же успехом он мог оказаться моим дальним родственником.

Эта мысль меня неожиданно взбудоражила. Сколько себя помню, мы всегда жили нашей маленькой семьей. Только мать с отцом и я. Ни бабушек с дедушками, ни всевозможных дядь и теть я ни разу не видел, и даже не слышал о них рассказов. А между тем, они ведь точно существуют. Про родственников мамы я вообще ничего не знаю, но вот отец — точно не был единственным ребенком в семье. Связи с родными он по какой — то причине не поддерживал, но иногда в разговорах родителей проскальзывали упоминания… Я тряхнул головой, заставляя себя вернуться к реальности. Сейчас вопросы родственных связей точно не актуальны. Денек выдался длинный, вот и начинают мысли плавать. Я мельком взглянул на настенные часы — до полуночи остается всего час. Неудивительно, что начинает клонить в сон. Жаль, что отдыха пока не предвидится.

После того, как Северин разослал вестовых, лидеры бунтовщиков собрались в течение получаса. Лица у всех настороженные: все понимают, что просто так отправлять гонцов бывший центурион не стал бы, и вряд ли он так спешит поделиться хорошими новостями. На нашу компанию все поглядывают со сдержанным интересом — подозревают, что мы с причиной сбора связаны самым непосредственным образом. Пока перебирались из столовой обратно в кабинет, Северин пару раз глянул на Рубио вопросительно — видимо, хотел спросить, не собирается ли старый отправить детишек погулять, пока взрослые дяди будут разговоры вести, но так и не решился, а сам Мануэль и не подумал что — то менять.

— Парни, как вы уже поняли, у нас очередные проблемы. — начал центурион, дождавшись, пока все рассядутся. — Вот эти ребята прибыли к нам издалека, и перед тем как явиться на нашу территорию, побывали за речкой. И даже с жандармами поболтали. Оказывается, там уже каждая собака знает, что через несколько дней сюда прибудут чистые, нас убивать. Доверять информации нужно. Трибун Рубио — мой бывший командир, мы вместе служили в претории, а до этого воевали на южных границах империи. Он и расскажет подробности.

Подробностей у нас не было, но Рубио это ничуть не смутило. Он представился, еще раз пересказал нашу беседу с жандармом, а потом начал откровенно давить на присутствующих:

— Мы с вот этими ребятами, — он махнул в нашу сторону рукой. — Бежали из лагеря, в котором уничтожали язычников. Тысячи язычников чистые сжигали на своих прожекторах, методично, одного за другим, на глазах у тех, кому эта участь только предстояла. Мы видели целый овраг, полностью засыпанный иссохшими костяками. Вот эту девочку, — он указал на Керу, — иерархи чистых насиловали и избивали неизвестно сколько дней. Она лишилась рассудка.

Кера, когда на нее посмотрели руководители бунтовщиков, изобразила такой оскал, что мужчин аж передернуло. Мастера с металлургического, которые оказались к ней ближе всего, даже дернулись, чтобы отодвинуться. Старик, кажется, не на такой эффект рассчитывал, но продолжил как ни в чем ни бывало:

— Во время побега мы уничтожили около двухсот чистых. И знаете, что, квириты? Мы еще не напились крови этих тварей. Их, и всех тех, кто пляшет под их дудку. Я надеюсь, каждый из здесь присутствующих, понимает, что пощады от чистых не дождется. Ни вы, ни кто — либо из ваших людей. Если вы готовы воевать за свои жизни и жизни подчиненных, мы с ребятами к вам присоединимся. Когда говорю «воевать» я не имею ввиду «выйти в поле и тупо броситься под пули». Ну, или под эту их ворожбу светлую. У вас мало оружия и мало обученных людей. Мы должны победить хитростью, изворотливостью. Умом. Можете назвать это подлостью, если хотите — я не считаю подлостью любые действия против таких врагов. Все должны хорошо подумать…

— Да хорош распинаться, трибун, — не выдержал Доменико. — Тут все всё и так понимают, уговаривать не надо. Думать готовы, к предложениям открыты, и даже в поле выйти, если другого выхода не будет, не побоимся. Так что давайте к делу, времени у нас, я так понимаю, немного совсем. Хотелось бы, кстати, знать, сколько точно.

— Очень правильный вопрос, — согласился Рубио. — Северин, ты уже отправил кого — нибудь, чтобы нам выловили пару жандармов или чистых? Надо бы уточнить у них.

Мануэль, похоже, хотел подколоть центуриона, однако не вышло:

— Отправил, две команды. — Кивнул Северин. — Вооружил их из вашего локомобиля, уж прости что не спросясь. У вас вооружение лучше, чем все, что у нас есть. Револьверы те же…

— Все правильно сделал, — отмахнулся старик, — мы их не на продажу везли. Значит, будем ждать результатов. А пока давайте подумаем, как встречать чистых. И где. Центурион, у тебя карта есть?

Наблюдать за Рубио было интересно. Он, конечно, отнекивается от руководства, говорит, что он больше не трибун и вообще не в армии… но привычку так легко не изжить. Старик, стоя над картой, чувствовал себя как рыба в воде, это было заметно невооруженным взглядом.

— Так. — трибун, постоял с полминуты над картой, после чего принялся задавать вопросы: — Как вы полагаете, какой дорогой будет подходить подкрепление чистых?

— И думать нечего, по железной дороге, — Доменико ответил без раздумий, остальные присутствующие поддержали согласным мычанием. — Предлагаете встретить их заранее, трибун?

— Это самое очевидное решение, — согласился старик. — Устроить нападение на поезд, расстрелять сколько сможем, пока не опомнились и не повыскакивали из вагонов и быстро убраться. Скольких — то в любом случае побьем.

Я вообще — то старался помалкивать, но тут не выдержал, спросил:

— А почему вы не хотите заложить под пути мину и подорвать, когда поезд будет проезжать?

Вокруг стола воцарилось недолгое молчание. Показалось даже, что я сказал что — то не так — особенно после того, как Рубио, прищурившись, принялся меня разглядывать, будто я представитель какого — нибудь редкого, доселе неизвестного вида животных.

— Я понятия не имею, что означает слово «мина», но в целом мысль понял, — наконец заговорил старик. — Мысль хорошая и настолько простая в своей очевидности, что даже стыдно. Оправданием служит только то, что Римская империя не воевала с крупными государствами, в которых есть железная дорога. Мне, например, доводилось только на африканском континенте воевать, когда негритянские племена собрались, чтобы провинцию Та — Кемет пограбить. Но мы их вглубь страны не пустили. Так что такое мина? — резко переспросил старик. Он меня точно в чем — то подозревает. Любопытно было бы узнать, в чем именно. Наверняка что — то крайне интересное придумал, однако сейчас не до того:

— Ну, мина — это заряд взрывчатого вещества который закладывают в штольне, например, чтобы разбить породу. Мне отец рассказывал, — отмазка, конечно, так себе, но ничего получше я под взглядами командиров бунтовщиков придумать не смог.

— Я всегда думал, что это называется просто «заряд», — удивился Доменико, приподняв бровь. Вот он, в отличие от Рубио, никаких подозрений насчет меня не выказывал. Просто так сболтнул, но очень неудачно, потому что взгляд старика после слов эквита стал только еще более подозрительным. — Вот только с взрывчаткой ожидаются некоторые трудности. У нас нет столько пороха, чтобы повредить пути.

— Тем не менее, идея очень перспективная, — протянул старик.

— И необязательно пороха, — я опять не удержался от того, чтобы добавить: — Можно любое другое взрывчатое вещество…

— Это например? — полюбопытствовал триарий.

— Откуда мне знать? Я слышал, в горных работах нитроглицерин используется. Или, например, селитра хорошо взрывается, если инициировать взрыв чем — нибудь другим. Не уверен насчет пороха, но тот же нитроглицерин — точно подойдет. Ее же не только для производства пороха используют, но и для удобрений.

— Я смотрю папа твой основательно тебя учил, — криво ухмыльнулся Мануэль. — Про селитру я не знал, а раз ее селяне используют, то и добыть будет проще.

Родители действительно старались не забывать о моем образовании. Школа была мне недоступна как неблагонадежному, не говоря уже об университете, но какое — то базовое образование я получил. Пожалуй, даже на уровне выпускника грамматической[42] школы. С чтением и письмом после того, как выучил язык справиться было несложно — латынь удобный язык в этом плане. Со счетом тоже никаких проблем не возникло. Хоть я и старался сдерживаться, родители все равно в какой — то момент заподозрили меня в гениальности. Правда, это заблуждение у них быстро прошло, как только мы начали касаться тем и предметов, с которыми я не был знаком в прошлой жизни. Тем не менее, учился я старательно, и потому в самом деле освоил несколько больше, чем обычный мой сверстник — больше, конечно, за счет знаний из прошлой жизни, чем благодаря своим талантам.

Обсуждение, пока я предавался воспоминаниям, свернуло к вопросам обороны. Как назло, у меня и здесь было, что сказать. Здесь до сих пор в ходу тактика рассыпного строя, удобная против дикарей или для подавления крестьянских восстаний, но уж точно никуда не годная в бою с вооруженным скорострельными винтовками противником. Тут, пожалуй, и стрелковые цепи стали бы откровением, что уж говорить о привычных окопах… Нет, если выбьем себе передышку, я обязательно попробую поделиться своими «глубокими» знаниями военной тактики, но как — нибудь аккуратненько. А то уже и так страшно представить, что обо мне думает Рубио.

Между тем, там и без меня довольно дельные вещи предлагали. Например, металлурги придумали натянуть вдоль берега проволоку с консервными банками в несколько слоев. Получится такая сигнализация на случай, если чистые или жандармы решат перейти на наш берег тайно. Чего — чего, а проволоки у бунтовщиков было вдосталь — не удивительно, на металлургическом — то заводе. Это, понятно, после того, как Мануэль ультимативно потребовал расположить по берегам через каждые пару сотен футов посты с наблюдателями.

— Мне плевать, что у них не будет оружия, — убеждал старик. — Им не стрелять нужно, а только вовремя заметить, что чистые перешли на наш берег. У вас четыре тысячи бездельников, из которых по меньшей мере половина сидит вообще без дела, и только копит дурные мысли в башке, да проедает продовольствие! В общем, количество праздношатающихся грозило значительно уменьшиться уже утром. Да, собственно, уже сейчас период безделья для многих закончился. Людей нагрузили работой.

Особенно заметно это стало после того, как вернулись разведчики с пленными. Взяли аж целого лейтенанта жандармерии и двух послушников чистых. Полноправных священников захватить даже не пытались — оказывается, их бог помимо прочего дает им нечувствительность к боли, так что допрашивать их бесполезно, а порой даже опасно. Силы — то их никто лишить не может, так что все время приходится беречься, чтобы не попасть под очищающий луч. Местные этого на собственном опыте пока не узнали — как сказал Северин, ценной информацией поделились ребята из Бургаса. Так что — только послушники, которые так же фанатично преданы своему богу, как и полноправные чистые, однако силами пока не оделены.

Пленных допрашивали поодиночке, и уже через час все трое заливались соловьями. Сведения не расходились, так что, вероятно, были достаточно достоверны. Подкрепление действительно готовилось прибыть поездом — пять сотен боевых монахов чистых в составе пятидесяти спир. Приехать должны через пять дней, двадцатого фримера — поезд формируется в столице провинции, Мадриде, и им нужно некоторое время, чтобы собрать достаточно людей, при этом не оголив прочие направления — неспокойно сейчас на всей территории империи, где — то больше, где — то меньше.

Как только стало известно, сколько у нас времени, старик тут же развил бурную деятельность. Обсуждение общей стратегии мгновенно закруглилось, Северин и металлурги несмотря на поздний час отправились организовывать оборону. В кабинете остались только сам Рубио, мы с Керой, и доминус Ортес с одним из своих подчиненных, которого вывал через посыльного. Я так понял, как и в любом из миров, здесь инициатива наказуема, так что исполнять план с подрывом поезда придется нашей компании. А для этого нужно сначала найти взрывчатку. Северину пришлось делать объявление на весь лагерь, чтобы узнать, где находится ближайший химический завод. Других идей, где найти нужные компоненты в голову так и не пришло. К слову, старик ошибся — селитру найти не удалось вовсе. Может, где — нибудь на юге, в сельскохозяйственных регионах, она и используется, но нам от это никак не поможет. Мариус вспомнил, что к ним в Толедо шли составы с ней откуда — то из Арагона, но толку — то? А химический завод, между тем нашелся относительно недалеко — в Эстелье. И рабочий, который о нем рассказал, утверждает, что нитроглицерин там точно есть — собственно, до того, как перебраться на Памплонский механический, он работал там.

— Слушай, Ролло, а не хочешь прокатиться с нами? — спросил я, готовясь к долгим уговорам. — Нам бы не помешал кто — то, кто знает те места.

Против ожидания Ролло был совсем не против — видимо настолько утомился от безделья, что даже опасности путешествия по недружелюбным местам его не пугали.

— Хочу, — с готовностью кивнул он. — Особенно если револьвер дадите. — Ну да, слухи о паровике с оружием уже разлетелись по лагерю.

— Ну и я с вами прокачусь, — вдруг вызвался Доменико, который до сих пор, казалось бы, не проявлял особого интереса к разговору. — Что? Может, я тоже револьвер хочу!

Это он отреагировал на наши со стариком вытянувшиеся лица. Не знаю, чему был удивлен Рубио, а мне по первому впечатлению Доменико Ортес показался слегка высокомерным типом. Этакий классический джентльмен из рассказов Диккенса, даже немного сноб. Трудно было ожидать, что он захочет ехать с какими — то неизвестными оборванцами в одежде с чужого плеча, добывать взрывчатку.

— Мне ужасно надоела Памплона и эти постные лица моих работников, которым все время что — то нужно, — наконец снизошел он до пояснений. — Я уже ночью просыпаюсь, потому что мне мерещится это вкрадчивое «Доминус Ортес, нам негде разместить новых беженцев». При том, думаю, не будь меня, они бы прекрасно справились сами. Хочу развеяться. А у вас, я так понимаю, в любом случае образовались свободные места в отряде. И напрасно вы опасаетесь, что я буду всем распоряжаться. Я ведь прекрасно понимаю, что опыта в перестрелках у меня нет совершенно, потому и набиваться в командиры не собираюсь.

Действительно, команда у нас поредела. Старик собирался остаться в Памплоне — по тому, как он поджимал губы, было видно, что это решение далось ему тяжело, однако очевидно, что здесь он нужнее. Достаточно посмотреть, с какой готовностью руководители бунтовщиков начали выполнять его распоряжения. Мариус, естественно, тоже остается — сразу после ужина его отправили — таки в медпункт. Не с его ногой заниматься грабежом заводов. Афр и Стаций приятели — толедцы, уже успели зацепиться языками с кем — то из мастеров, и теперь активно обсуждали что — то связанное с производством — обменивались опытом с коллегами. Подозреваю, дело себе они найдут в самое ближайшее время. Стало очевидно, что воевать они не хотят категорически, а тогда и заставлять бессмысленно. Вот и получается, что из всей команды остались только Кера и я. Ну и теперь еще Ролло. Так что четвертый в отряд нам определенно лишним не будет. Рубио, тем не менее, все еще сомневался:

— Все бы ничего, но больно у вас компания подбирается ненадежная, — протянул трибун. — Одна вообще ненормальная, другие два — мальчишки с отсутствующим страхом смерти… не надо возражать, в вашем возрасте вообще невозможно поверить в собственную смерть. — Он пожевал губами, глянул на меня: — Ты сам — то что думаешь?

— Втроем отправляться опасно, так что доминус Ортес в любом случае лишним не будет. Конечно, хорошо бы это был опытный солдат, но ведь тут таких и без того дефицит. И с каких пор ты так трогательно обо мне заботишься?

— Слишком много нянчился с тобой, вот и подхватил синдром наседки, — отмахнулся Мануэль. — Что ж, езжайте. Обстановку на месте вы знаете. Объяснять, что и как делать не стану — если провалитесь, то туда вам и дорога. Когда думаешь отправляться? И каким составом? Не хочешь набрать еще людей?

— Прямо сейчас. Вчетвером. С учетом груза как раз поместимся в один локомобиль. Если брать больше народу, нужно ехать двумя машинами, а это уже опаснее. На один паровик случайный патруль может и не обратить внимания, а два — это уже группа. К утру как раз успеем добраться до Эстельи. Поедем вдоль фермерских полей, там наверняка грунтовки, не обозначенные на карте есть. Ролло, там ведь можно проехать на паровике?

— Без проблем, — кивнул мужчина. — Можно даже к отцу заехать — у него ферма неподалеку от Эстельи. Я, правда, только на повозке ездил, но думаю и для вашей машины там сложностей не предвидится. Только лучше ехать на вашей машине, доминус Ортес. Она больше, и колеса у нее шире.

Молодой эквит только рукой махнул, дескать, не против.

— А безопасно к отцу заезжать? — насторожился я. — И для него и для нас.

— Дом у него на отшибе, соседи о нашем появлении не узнают. Если только случайно. Да и даже если узнают, молчать станут.

— Что, такие дружные соседи? — заинтересовался Мануэль. — Друг за друга горой, и даже ради спасения своей шкуры никто не предаст? Мне начинает казаться, что я в сказку попал.

— Да тут все тривиально, — засмеялся Доменико. — Им просто выгодно, чтобы нас не раздавили. Дня четыре назад Северин именно с ними договорился по поводу поставок продовольствия. Заплатил инструментами с наших предприятий. Кроме того, я обещал им трактора, если продержимся до весны.

— Смотрю, вы прямо — таки надолго здесь расположиться решили, — удивился старик. — Хотите бороться со всей империей сразу?

— Понимаете, трибун… Мы тут отрезаны от новостей, но кое — что все — таки доходит. Например, мой отец, который остался в Мадриде, раз в пару дней передает последние новости. Это его манн, — пояснил эквит, — он может говорить с родственниками на расстоянии. Так вот, чистые сейчас в трудном положении. Республика полыхает, и какие бы победные восхваления не тиражировали газеты, всем очевидно, что у них пока нет сил, чтобы привести к покорности всех взбунтовавшихся. Отец предполагает, и я с ним согласен, что центральные области останутся верны чистым. Но окраинные провинции разбегутся. Кого — то они потом вернут. Может быть, даже всех — но на это уйдет не один год. Да и судя по их действиям сейчас — быстро у них не получится. Сил много, но работают очень топорно. Так что уходить сейчас — это терять людей, терять производства, а в результате терять силы и влияние. Нет, я думаю, если нам удастся выдержать первый натиск, дальше будет полегче.

— Что ж, приятно верить, что надежда есть, — скупо улыбнулся старик. — Но мы отвлеклись, и теряем время. Вы, кажется, собирались куда — то прокатиться? Ну и давайте. — И добавил, когда я уже выходил из кабинета: — Диего, если ты позволишь себе сдохнуть, скорее всего куча народа сдохнет вслед за тобой, а семья Ортесов лишится завода и сына. И виноват будешь ты. Ты ведь не хочешь оставить по себе такую память?

— Оригинальные у твоего наставника методы мотивации, — протянул Доминико, когда мы, наконец, вышли. — И давайте без доминусов, хорошо? Надоело.

— Как скажешь, — если он сам не хочет разводить политесы, то зачем я буду настаивать? — А про методы мотивации… Рубио довольно оригинальная личность. Да и в «наставники», как ты выразился, записался самостоятельно, не спросив моего мнения.

— Полагаю, история более чем занимательная?

— Обязательно расскажу, но не сейчас, — я с трудом подавил зевок, забираясь на заднее сидение машины. Полагаю, эквит рассчитывал скрасить ночную поездку интересной беседой, но придется его разочаровать. — Надеюсь немного вздремнуть, пока едем.

Доменико, впрочем, немного потерял. В то время, когда я разлегся как король на заднем диване, Кера и Ролло устроились впереди, так что собеседников у водителя достаточно. В голове промелькнуло опасение, что богиня может ляпнуть по неопытности что — нибудь дикое, но я мысленно отмахнулся — слишком устал, чтобы думать о таких мелочах. Спалось в локомобиле просто отлично — я вырубился еще до того, как мы выехали за пределы тюремной ограды, и продолжал упорно дрыхнуть, нежно укачиваемый на неровностях проселочных дорог. Тихая беседа, звуки которой порой доносились с передних сидений мне ничуть не мешала.

Фермы батюшки Ролло мы достигли к пяти утра. Эти четыре часа для меня стали спасением — не сказать, что я прямо — таки отлично выспался, но противная слабость, преследовавшая меня после применения манна в бою с жандармами, отступила, соображать стало легче. Машину остановили, не подъезжая в ферме — на случай, если у владельца гости, да и лишних следов оставлять не хотелось. На фоне светлеющего на востоке неба добротный ухоженный дом смотрелся как на открытке — видно, что хозяин любит и заботится о своем жилище.

— Какой прекрасный вид, правда, домина Ева? — Доменико галантно приобнял за талию девушку, которая замерла, любуясь пасторальным пейзажем. Я слишком поздно сообразил, что что — то не так и не успел остановить эквита. А вот Ева среагировала мгновенно — от удара Ортес отлетел на несколько шагов, да еще перекувырнулся через голову. Все замерли, кроме Евы. Она сначала отскочила мне за спину. Оглянувшись, я успел заметить, как меняется её взгляд, а потом Кера поспешно подошла к распростертому на земле страдальцу:

— Простите, Доменико, я вас не сильно травмировала? — Богиня состроила виноватое выражение — я отстраненно отметил, как быстро она учится имитировать эмоции. — Я должна извиниться. Сама не понимаю, что на меня нашло. Вы же слышали, с некоторых пор мне крайне неприятны прикосновения мужчин.

— Не стоит, это моя вина, — принял извинения Доменико. — Я должен был внимательнее следить за своими действиями. Давайте забудем об этом досадном недоразумении.

Слава богам, у парня все действительно обошлось только ушибами — было бы обидно потерять бойца в преддверии предстоящего грабежа. Пока шли к дому, Кера прошептала в ответ на мой вопросительный взгляд:

— Девочка действительно жила в похожем доме. Захотела полюбоваться, и я не стала ей отказывать, а тут этот идиот со своими заигрываниями.

* * *

За все века своей жизни Кере еще ни разу не доводилось столько общаться со смертными. Занятие оказалось довольно интересным, но ужасно утомительным. Особенно раздражал новый друг ее патрона, который, кажется, соблазнился красивым телом и теперь изо всех сил пытался произвести впечатление на симпатичную самочку. Сама Кера бы и не догадалась, отчего он столь словоохотлив — глаза богине открыла девчонка, с которой они уживаются в одном теле. Ева в последнее время часто выглядывает из своего укрытия, а с тех пор, как боль от издевательств в лагере прошла, стала иногда просить вернуть контроль над телом, ненадолго. Кера только после этого догадалась, почему девчонка так тщательно избегала этого раньше. Ее саму эти телесные ощущения не сильно беспокоят, вот и забыла о такой мелочи поначалу.

Мотивы мальчишки богиню ужасно рассмешили. Она попыталась было подыграть, но судя по округлившимся от удивления глазам смертного, сказала что — то не то. Впрочем, он быстро забыл о странностях собеседницы, и продолжил делиться воспоминаниями из детства. Еве это было интересно, Кере — тоже, и к тому же полезно. Богиня старательно училась, запоминала жесты, мимику, манеру говорить — все те мелочи, которые помогут в дальнейшем не выделяться слишком сильно. Она так увлеклась рассказом, что совершенно утратила бдительность и, когда локомобиль остановился, вернула Еве контроль над телом. Однако стоило Доменико прикоснуться к девушке, лирический настрой был мгновенно уничтожен волной гнева и отвращения. В результате Кера едва успела удержать подругу от того, чтобы просто прибить парня. Сама — то Кера не против, но вряд ли это могло понравиться покровителю.

Глава 19

Встреча отца с сыном была полна бурной радости и объятий, и увенчалась обильнейшим завтраком — квирит Капитон, отец Ролло, был очень рад увидеть сына и не пожалел для него и его товарищей запасов.

— А что бать, как там моя альма матер? — невзначай поинтересовался Ролло. — Давно не слышал, как там дела.

— Завод сейчас не работает, — остро глянув на сына, ответил Капитон. — Они же производили взрывчатку для горняков в Бургасе и еще где — то. Жандармы быстро отреагировали — как только оттуда пошли сведения, что горняки бунтуют, завод оцепили, всех работников разогнали, производство остановили. Шесть дней назад было. Сейчас там десяток жандармов сидит, охраняют. Готовый продукт вроде бы не вывозили — они, в общем, не знают, что с ним делать. Пока, значит, никого не пускают, чтобы случайно не рвануло. Там его, говорят, фунтов двести пятьдесят — если рванет по случайности, пожалуй, всю Эстелью сдует. А то, может, и до нас докатится. Так что вы, детки, уж поосторожнее там.

— Ничего, бать, мы аккуратненько. — Улыбнулся мужчина. Ты ж знаешь, я там три года проработал. Так что ко всей этой алхимии со всем уважением.

То, что взрывчатку не вывезли — это очень хорошо. Были у нас сомнения на этот счет. И то, что жандармов всего десяток — тоже неплохо. Сомневаюсь, что они там все время сохраняют бдительность — наверняка со скуки маются, и службу несут спустя рукава. Плохо, что лихого налета устроить не получится. Не то действительно можно устроить фейерверк, который и на луне увидят. Я слабо представляю мощность нитроглицерина, но, полагаю, сотни килограммов нам в любом случае хватит, чтобы посмотреть на мир с высоты птичьего полета.

Ферму от химзавода отделяет лесополоса, шириной в три мили. Несколько минут поразмышляв о возможности в наглую подъехать к заводу на паровике, обрядившись в жандармскую форму, я от этой идеи отказался. Незнакомый жандарм, да еще в сопровождении гражданских, только насторожит охрану. Держать противника за идиота опасно. Поэтому мы погрузились в локомобиль, и отъехали на километр от фермы — больше для того, чтобы следы потом не привели к Капитону — вряд ли это ограбление останется без расследования, не хотелось подставлять дружелюбно настроенного старика.

Спутники с моими доводами согласились. Вооружившись рюкзаками, отряд направился к заводу. Доменико, как выяснилось, не утратил после того удара своего любопытства. Он теперь явно старался держаться подальше от Керы, но при этом по — прежнему озарял сумрачный лес своей лучезарной улыбкой. Поравнявшись со мной, парень принялся удовлетворять свое любопытство.

— Дорога нам предстоит дальняя, так что предлагаю скрасить ее беседой. Удовлетворите мое любопытство, Диего, расскажите, как вы встретились с трибуном?

Вообще — то я обычно не расположен попусту болтать, но Доменико подкупал своей непосредственностью, так что понемногу вытянул из меня не только подробности нашего знакомства с Рубио, но и встречу с Евой, — официальную, конечно же, версию, — я еще не сошел с ума, чтобы рассказывать о том, что мы идем воровать нитроглицерин в компании с богиней беды. Однако на этом он не успокоился. Причины, по которым я так стремился к месту очищения тысяч язычников его конечно же заинтересовали, и он был так деликатен, что я рассказал даже про смерть родителей.

— Их звали Мария и Винсенте Ортес, — закончил я. — И я сделаю все, чтобы каждый иерарх чистых услышал эти имена перед смертью.

— Ортес? — удивился Доменико.

— Да, выходит мы с вами однофамильцы, — согласился я. — Странное совпадение, неправда ли?

— Действительно странно, — согласился эквит. Парень принял крайне задумчивый и серьезный вид. — Тем более, я никогда не слышал, чтобы у нашей семьи были какие — нибудь побочные ветви. Нужно будет обязательно покопаться в семейном архиве, если когда — нибудь доведется побывать дома.

— Лучше расскажите, Доменико, как вы оказались среди бунтовщиков, — я решил отвлечь собеседника, тем более мне действительно было любопытно.

— О, это тоже очень интересная цепь совпадений, — с готовностью согласился Доменико. Похоже поговорить о себе он любил ничуть не меньше, чем расспрашивать других. — В Памплону меня своей волей отправил отец два года назад. Можно сказать, сослал в качестве наказания. Разумеется, я как почтительный сын не должен осуждать своего предка, однако должен сообщить, в тот момент я посылал на его голову такие проклятия, что если бы сбылась хотя бы половина, папеньке больше никогда не довелось бы покинуть отхожего места! Столичная жизнь крайне увлекательна, но в то же время губительна для молодых, неокрепших умов. Тем более, компания у нас подобралась лихая до невозможности, и наши развлечения порой были на грани приличий. Да что там, если уж быть совсем откровенным — они далеко заходили за эту грань. Терпение у папеньки лопнуло после того, как мы устроили фейерверк в храме чистых прямо во время службы. Даже и не знаю, каким богам следует приносить благодарственные жертвы, что виновники переполоха так и остались неизвестными. Уверен, нас всех ждало бы медленное очищение во славу чистого бога несмотря на положение семей. И очень хорошо, что кто — то из слуг набрался — таки смелости и доложил отцу. Сейчас, понимая, чем могло закончиться продолжение такого образа жизни, я готов в ноги поклониться тому доносчику. Ведь он мог пойти не к отцу, а прямо в храм, и, между прочим, получить награду в две сотни золотых скурпулов!

Доменико споткнулся о вылезший из земли корень, выругался, потер все еще ноющую грудь, и продолжил:

— Отец был в ярости. Первым делом приказал высечь меня розгами! Представляете, Диего, какое унижение для взрослого парня! Но и этого было мало. В результате я был отправлен в одну из самых отдаленных провинций империи. Причем завод был выбран не просто так — это предприятие было убыточным, и отец даже подумывал о его закрытии. Мои проделки заставили его изменить решение. По условиям наказания вернуться домой, в столицу я смогу только после того, как в течение года завод будет приносить ежемесячную десятипроцентную прибыль. Даже не знаю, доводилось ли вам испытывать такое же отчаяние, какое почувствовал я! — Парень замолчал, глянул мне в глаза, и извинился:

— Простите, дружище, я порой совершенно не слежу за языком. Это была только фигура речи, я вовсе не сравниваю ту историю с вашей.

— Не стоит, Доменико, я и не думал воспринимать ваши слова в таком ключе. — Мне действительно хотелось услышать продолжение, очень уж интересно он рассказывал.

— Тем не менее, это была дивная бестактность. Однако продолжу. Условие показалось мне тогда совершенно невыполнимым, но я тоже не лишен гордости. Я поклялся себе, что не стану просить о снисхождении, и в самом деле не вернусь в столицу до тех пор, пока это условие не будет выполнено. И знаете, Диего, злость и задор порой творят настоящие чудеса. Всего через полтора года завод вышел на самоокупаемость. Думаю, если бы не последние события, где — нибудь через полгода я смог бы с триумфом вернуться в отчий дом. Другое дело, что я весьма увлекся работой, и уже начал задаваться вопросом — а хочу ли я возвращаться? После того, как патриции ввели эти проклинаемые квоты, отец, конечно, потребовал моего возвращения. Он, естественно, сразу понял, к чему все идет. Уж как только он меня не уговаривал! Но я был тверд, — гордо воздел палец эквит. — Я сказал — папа, не следует нарушать собственное слово. Ты сам запретил мне возвращаться, не выполнив условия, и я твердо намерен его исполнить. И будь уверен, твой сын либо умрет, либо принесет богатство в наш дом. Хотя тут я, конечно, преувеличил. Маловато предприятие. Для того, чтобы семья ощутила значительную прибавку финансов, нужно по меньшей мере пять таких заводов. Мы с ним опять немного поругались, но потом успокоились и договорились, что дело не так безнадежно, как кажется. Если хотя бы часть провинции отстоит свою независимость, можно будет действительно неплохо заработать. Да и людей жалко. Вы ведь, Диего, лучше меня знаете — если чистые добьются своего, жалеть никого не станут. Очищать будут десятками тысяч. Я знаю, плебс порой представляет нас, эквитов, как каких — то Мидасов, ослепленных блеском золота, которые готовы на любое преступление ради лишней монетки. В отношении некоторых это правдивое мнение, но нельзя ведь всех мерить одной мерой! В моем роду принято относиться с уважением не только к деньгам, но и к людям, не зависимо от их положения. Вот, собственно, и вся моя история. За последние дни я не раз думал, что все пойдет прахом, и порой сомневался, что мне удастся сохранить даже собственную жизнь, но каждый раз рядом появлялись люди, которые совершали, казалось бы, невозможные вещи, после чего отчаянная ситуация становилась вполне приемлемой. Это, должен заметить, очень вдохновляет!

Я поймал себя на том, что завидую оптимизму и энергии, которыми фонтанирует этот парень. Да и расположить к себе собеседника он умеет просто мастерски — наверняка результат обучения в риторской школе. Впрочем, никакие ораторские приемы не сделают из мерзавца честного человека, а судя по его поступкам он относится ко второй категории, так что сопротивляться его обаянию я не стал. Доменико, похоже, был не прочь продолжить беседу, однако нам пришлось ее прервать, потому что лес впереди начал редеть, между деревьями показались строения, своим унылым видом ясно указывающие на свою принадлежность к заводу. Ролло, наш проводник, не ошибся, и вывел нас прямо к месту назначения.

Химзавод выглядит, как любое промышленное предприятие, когда люди уходят — брошенным и неряшливым. Эта участь ждет всякое покинутое здание, однако с теми в которых не живут, подобное происходит почему — то гораздо быстрее. Всего пять дней сюда не приходят рабочие, а уже кажется, что здания начали ветшать, ветер скрипит какой — то ржавой железкой, мощеные дорожки засыпаны опавшей листвой и пылью. Запустение — вот подходящее слово. Однако не полное. Территория завода обнесена добротной двухметровой каменной стеной. Правда, как выяснилось, не сплошной. Со стороны, примыкающей к лесу корни деревьев повредили кладку, отчего один пролет обрушился в середине. Не обошлось и без тропинки, идущей от пролома — видимо, раньше использовалась работниками для того, чтобы вынести что — нибудь полезное в обход контроллеров. Через эту дырку мы и наблюдаем за происходящим.

Возле входа в одно из зданий, вокруг уютного костерка с комфортом расположились трое жандармов. Сразу видно, что надолго — место для дежурства обустроено, бревнышки для сидений притащены. Наладили, в общем, нехитрый быт.

— Это как раз склад с готовой продукцией, — прошептал Ролло. — Внутри не хотят сидеть, потому что если там долго находиться, голова болеть начинает. Да и страшно… У нас никогда столько продукта не хранилось, обычно как наберется фунтов сто, отправляли спецвагоном в Бургас или еще куда. Раз в два дня, получается. А тут — двести пятьдесят фунтов! Я на механический перешел, как представилась возможность, потому что страшно. Хотя платили здесь больше.

Службу жандармы несли не так уж расхлябанно. Видно опасное содержимое склада за спиной способствовало поддержанию дисциплины. Смена, оказывается, состоит аж из пяти часовых — четверо караулят у входа, при этом один из них постоянно обходит вокруг здания. Один вернулся — следующий с кряхтением поднимается, чтобы тоже пройтись. Последнего, пятого, мы заметили вообще случайно, когда из будки напротив, торцом упиравшейся в длинное серое здание, выскочил рядовой.

— Ты куда пост покидаешь, гастат? Кто разрешил?

— Хорош ругаться, дядька Руф! — бегом заворачивая за угол здания крикнул синемундирник. — Мочи нет терпеть, полночи страдаю!

— Так и ссал бы прямо на посту, раз такой слабенький, — заворчал Руф. — Где ты видел, чтобы часовой пост покидал, потому что ему, дескать приперло?

— А как я увижу, если вы меня все время в эту собачью будку садите? — обиженно проворчал парень, уже возвращаясь на место.

— Вот молодежь пошла наглая, — хмыкнул один из сидящих возле костра. — Хоть бы повинился, а то еще огрызается!

— Ладно, что — то мы в самом деле на него насели. В следующий раз я там посижу, а то рехнется парень от безделья, или заснет, что тоже не дело.

Еще через час, как раз на рассвете, часовые сменились, причем отсыпаться убрались в то самое серое здание, к которому прилепилась будка наблюдения. Так что пятый наблюдатель даже не выходил наружу. Очень хорошо, что неизвестный гастат оказался столь нетерпелив — иначе, непременно пропустили бы. Дальше наблюдать было бессмысленно, мы отползли обратно в лес, оставив на всякий случай Ролло на стреме.

— У кого какие предложения? — спросил я, как только мы оказались на достаточном расстоянии, чтобы не опасаться, что звуки голосов будут услышаны на заводе.

— Они мешают. Убить всех, — пожала плечами Кера. — Какие еще могут быть предложения?

Доменико слегка расширившимися глазами посмотрел на девушку. Ну да, довольно неожиданно такое услышать от столь юного и прекрасного цветка. Не складывается картинка и звук.

— Ценная идея, — согласился я. — В целом я согласен, но мне пока непонятно, как мы это сделаем. При условии, что стрелять я не решусь. Один неудачный рикошет, и мы все отправимся полетать. Ладно сами, так ведь еще кучу народу с собой прихватим.

Я знаю, о чем говорю. Пока мы наблюдали за жандармами, я ради интереса вошел в транс, просто чтобы оценить возможности с точки зрения своего манна. И моя способность меня подвела. Впервые в жизни. Точнее, наоборот — применить ее здесь было даже слишком просто. Тысячи возможностей проклясть, и все они ведут к взрыву. Едва держащийся кусок штукатурки на потолке склада прямо над рядами с бутылками, мышь, грызущая изоляцию провода, на котором висит металлическая люстра, забытая кем — то на столе металлическая кружка — прямо над бутылкой с нитроглицерином, которую нерадивый рабочий недостаточно прочно закупорил… Сотни возможных сценариев взрыва, и за ними не разглядеть того, что может помочь в драке со сторожами. Эти возможности будто просят — давай, используй, это так легко. Даже небольшого усилия не требуется — наоборот, приходится сдерживаться, чтобы не пустить по ветру целый город. Я тогда с ужасом выпихнул сам себя из транса, и решил больше не пользоваться им до тех пор, пока нахожусь рядом со взрывчаткой.

— Я умею двигаться быстро, — Кера все не успокаивалась. — Могу быстро убивать.

— Так, подождите, — я потер виски. — Что — то мы слишком зациклились на убийствах. У меня картинка никак не складывается. Как только начнем действовать, обязательно кто — нибудь выстрелит. Просто с испуга. Может их выманить? Хотя бы часть, сколько получится. А остальных уже убьем.

— Ну вы и кровожадные ребята, — поразился Доменико. — Нет, я понимаю, но вы так легко об этом рассуждаете. Эти парни же вам ничего не сделали…

Забавно. Еще месяц назад я думал так же. Да мне бы и в голову не пришло просто так убить жандармов. Мне захотелось огрызнуться. Никто тебя, дорогой эквит с нами не звал, сам напросился, а если такой чистоплюй — ну, постой в сторонке, что уж. Но я сдержался именно потому, что еще помнил, как сам страдал этой самой чистоплотностью. Да и Доменико достаточно разумный товарищ, так что не лишним будет объяснить ему свои мотивы.

— Наверное, вы правы, Доменико. Мы действительно очень кровожадны. Не буду оправдываться. Я делаю то, что считаю нужным. Не вижу, как по — другому бороться с чистыми. Может быть эти жандармы — прекрасные ребята, но, если я их сейчас пожалею, в Памплону придут спиры и превратят в пепел целый город. Так что я выбираю быть преступником и чудовищем, если это поможет победить. И совсем не против, если после победы меня осудят и казнят — лишь бы это случилось после победы. Сразу скажу, что с Евой немного другая ситуация. Она в самом деле повредилась рассудком, и, боюсь, действительно получает удовольствие от чужих смертей. Но пусть вас это не пугает, поверьте, я могу ее контролировать. Если вы не хотите участвовать в предстоящем, я не в праве вас заставлять.

— Знаете, Диего, мне сейчас даже стыдно стало, — признался парень, помолчав пару минут. — Наверное, дело в том, что мне не доводилось попадать в переделки, подобные тем, что выпали на вашу долю. Нет, когда выступления в Памплоне начали подавлять, я как все вышел на защиту с оружием, но там была защита своей жизни. К тому же я даже не знаю, попал в кого — нибудь, или нет. Тем не менее, участвовать я все — таки буду, — он упрямо мотнул головой, — потому что тоже не вижу возможности обойтись без смертей, а перекладывать это на кого — то другого будет низко. Предпочитаю сам нести ответственность за свои решения.

— Принято. В таком случае, давайте все — таки вернемся к моей идее. И на будущее, Доменико — все моральные дилеммы должны возникать в безопасной обстановке. Не дело это, задумываться о таких вещах сидя под кустом поблизости от врагов. — Доменико уже открыл рот, чтобы рассыпаться в извинениях, и я поспешил продолжить: — Я предлагаю следующее. Вы с Ролло сейчас обойдете завод и выйдете к нему со стороны главного подъезда. Кричите погромче, будто вас убивают, пару раз стреляете в воздух — ни в коем случае не в сторону завода. Только спрячьтесь предварительно — не нужно, чтобы вас увидели сразу, как только выбегут за ворота. Что делать потом — на ваше усмотрение, главное, чтобы жандармы не возвращались на завод хотя бы четверть часа. Можете их увести, главное, сами не попадите под пули. Думаю, мы с Евой и вдвоем сможем притащить достаточно взрывчатки. Встречаемся возле локомобиля — мы будем ждать вас три часа.

И опять, эквит хотел как — то прокомментировать план. Я даже примерно догадываюсь, что там было бы что — то о том, что я его жалею, и пытаюсь оградить от неприятных решений… Не дошло еще, что «увести» жандармов точно не получится — стрелять придется наверняка.

Парень сдержался, промолчал, возмущение выразил только обиженным взглядом. Надо же, какой ребенок — и ведь совсем недавно я сам был таким же! Мы сходили за Ролло, объяснили задачу ему. «Группа отвлечения» ушла, а мы с Керой остались ждать возле пролома.

— Если часовой в пристрое останется на месте несмотря на переполох, оставляй его мне. В этом случае ты убиваешь тех, что возле входа на склад, на часового внимания не обращай, поняла?

— Твое сердце бьется слишком часто, — прошептала в ответ богиня. — Не нужно так волноваться. Я бы почувствовала, если бы мне грозила неизбежная беда.

— Очень рад, что у тебя есть шансы выжить, — огрызнулся я. — Жаль, я даром предвидения не обладаю.

— Вот видишь, смертный, твое волнение заставляет тебя поглупеть, — покачала головой Кера. — Ты уже забыл, что наши судьбы связаны.

Стыдно признаться, в тот момент я действительно не вспомнил о нашем договоре. Упрек был справедлив, и я заставил себя дышать глубже — перед предстоящим делом лучше сохранять ясное сознание.

Завод не такой уж большой. Вопли наших напарников раздались где — то через полчаса, и их было отлично слышно. Доменико с Ролло проявили максимум актерского мастерства — не знай я, кто и зачем кричит, предположил бы что кого — то убивают самым мучительным способом. Выстрелы так же были очень органичны. Естественно, их услышали не только мы — жандармы сначала насторожились, потом из здания напротив склада высыпали еще шестеро.

— Оставайтесь на посту, — рявкнул сержант. — Мы проверим, что там за переполох. Глядите в оба!

Первую часть приказа охранники выполнили неукоснительно, а вот в оба они предпочли глядеть вслед убегающим товарищам. И, главное, все пятеро — часовой с поста в пристрое даже не подумал вернуться на свое место. Дождавшись, когда пятерка синемундирников скроется из виду, я шепчу «начали», одновременно поднимаясь во весь рост. Должен сказать, я безнадежно опоздал. Мы с Керой вскочили одновременно, я даже раньше на какую — то долю секунды, но я не преодолел и половины расстояния до ротозеев — жандармов, когда богиня уже начала свою кровавую карусель. Кровь веером рубиновых капель разлеталась в стороны. Я не уверен, успели ли жандармы вообще понять, что их убивает — подбежал я уже к трупам. Восторгаться способностям богини, как и ужасаться результатам ее танца некогда. Вопли не прекращаются, выстрелы тоже, кажется, помимо сухих щелчков револьверов добавился треск винтовочных выстрелов.

— Давай рюкзак, и следи, чтобы мне не помешали! — распоряжаюсь я, и подхватив сумку бросаюсь к складу.

У входа заставляю себя остановиться и несколько раз глубоко вздохнуть. Сейчас главное делать все аккуратно. Дрожащие от возбуждения руки — роскошь, которую я не могу себе позволить. На складе витает сладковатый запах нитроглицерина. Хоть бы окна для проветривания открывали, идиоты! Понятия не имею, какая концентрация паров опасна, но проверять не хочу. Бутылки стоят в ящиках, каждая по горлышко засыпана мелким белым песком. Тут — то мне и поплохело. О рюкзаках для переноски я позаботился, а вот о какой — нибудь ветоши — завернуть, чтобы не брякало, как — то не сообразил. Очень хорошо, что за меня об этом подумали работники завода. Придется перекладывать не только бутылки, но и песок — тащить будет тяжеловато. Бутылки выбираю тщательно, проверяю, насколько качественно они закупорены, старательно пересыпаю песком. Беру с запасом — фунтов по двадцать нитроглицерина в каждый рюкзак. С учетом песочка оба рюкзака тянут фунтов на сто двадцать, хорошо, что крепкие — иначе, была бы опасность, что лямки оторвутся. Надеюсь, этого хватит. Нет у меня опыта работы с взрывчаткой. С любой из них, тем более с нитроглицерином. В детстве с друзьями растолкли несколько блистеров с сердечными таблетками, и естественно, никакого результата не добились. Все. Рюкзаки полны — в них по двадцать бутылок, ничем на вид не отличающихся от винных. Только этикетки другие. Очень медленно и осторожно я надеваю один рюкзак на плечи, второй тащу так. На улице ничего не изменилось — Кера стоит с полуприкрытыми глазами, вслушиваясь в звуки далекой перестрелки. Я иду к пролому, отчаянно боясь поскользнуться или споткнуться. Второй рюкзак пока так и тащу в руках — мне нужно, чтобы богиня была свободна на случай неожиданностей.

— Кера, оттащи трупы внутрь склада, а кровь чем — нибудь присыпь, — вспоминаю я. Пусть те, кто придут сюда, обнаружат их на десять минут позже.

Богиня догоняет меня через те же десять минут — за это время я удалился от стены, окружающей завод едва ли на пятьдесят шагов. Вопросительно взглянув на меня, кивает на рюкзак в моих руках.

— Знаешь, — говорю, — я вот понимаю, что ты гораздо ловчее и сильнее, а все равно страшно поделиться такой ношей. Хочется все контролировать самому, ничего не могу с этим поделать. Да и лучше, если ты будешь без такого груза, если на нас кто — нибудь выскочит.

Кера пожимает плечами. Кажется, инстинкт самосохранения у нее полностью под контролем разума — она совсем не боится. Выстрелы у нас за спиной уже давно затихли — то ли мы ушли слишком далеко, то ли перестрелка в самом деле закончилась. Я почти не отслеживаю пройденное расстояние, слишком сильно сосредоточен на том, чтобы не споткнуться о какой — нибудь корень или не поскользнуться на мокрой траве. Несколько раз останавливаюсь, чтобы передохнуть — как только чувствую, что руки, которыми вцепился в лямки рюкзака начинают затекать. К тому моменту, как мы выходим к локомобилю нас уже ждут. Слава богам — напарники, а не отряд жандармов. Я подхожу к паровику и аккуратно сгружаю свою ношу в багажник. Только теперь понимаю, что по лицу струйками стекает пот, заливая глаза. И без того не до конца зажившая спина, натертая лямками, горит огнем. Даже странно — почему это не мешало мне, пока шел? Облегченно выдохнув, смотрю на Доменико и Ролло. Оба целы, и оба бледны. Можно не спрашивать о результатах отвлекающего маневра. Как минимум часть жандармов мертвы. Вероятно — все. Опыта у коллег еще меньше, чем у меня, но у них было слишком большое преимущество. Расстрелять из — за кустов ничего не подозревающего противника может даже глубоко гражданский человек. Если решится, конечно.

Обсуждение боя и обмен впечатлениями по молчаливому согласию решили отложить на потом. До тех времен, когда за спиной не будет болтаться сорок фунтов взрывчатки, готовой рвануть от малейшего сотрясения. Локомобиль ехал со скоростью пешехода, перед особенно неровными участками мы и вовсе останавливались, и переносили опасный груз на руках. Обратный путь из — за таких предосторожностей растянулся на одиннадцать часов — возле стен тюрьмы города Памплона мы оказались уже в сумерках.

— Слушай, Диего. — Спросил Доменико, как только сообразил, что наше очень длительное путешествие подходит к концу. Обращение на «вы» он похоже потерял за время пути. Мы как раз доложили Рубио результаты вылазки, и теперь планировали выспаться. — Я сейчас понимаю, что то, что мы все — таки добрались — это невероятная удача. Ты уверен, что нам снова повезет, когда мы потащим это к поезду?

— С ума сошел? Больше — никогда в жизни. Пока мы не пропитаем этой дрянью бумагу и опилки, я с ней и десятка шагов больше не сделаю!

Доменико посмотрел на меня изумленным взглядом, но промолчал — похоже, не понял, всерьез я говорю или просто несу какой — то бред от усталости, нервов и недосыпа. На этом мы и разошлись: время, конечно, поджимает, но браться за эксперименты в таком состоянии я даже не собирался.

* * *

Доменико сидел на водительском сидении своего локомобиля, вцепившись в рычаги изо всех сил. Локомобиль никуда не двигался, просто если разжать руки, они начинали нещадно трястись. Рядом Ролло, подчиненный, а показывать слабость перед подчиненным — последнее дело. Отец не раз повторял: «Твои люди всегда должны видеть тебя спокойным, уверенным в себе и хладнокровным. В любой ситуации. Когда подчиненные видят твое волнение, ты перестаешь быть лидером. Все еще, может быть, наладится, а веру своих людей ты уже не вернешь»

Звучало логично, поэтому Доменико старался неукоснительно следовать совету. Правда, побелевшие от напряжения костяшки пальцев на руле не очень — то свидетельствуют о спокойствии и владении собой, но Ролло этого не заметит, потому что занят ровно тем же, что и начальник — пытается вернуть себе самообладание.

Началось все из — за этого странного парня. Когда вестовой заколотил в дверь кабинета, Доменико уже готовился отходить ко сну. Новости в столь позднее время никогда не бывает хорошими, это аксиома, поэтому эквит безропотно оделся и отправился в штаб Северина. Пешком, потому что идти было быстрее, чем разводить пары на локомобиле — машине надежной и удобной, но устаревшей, с угольным котлом. На собрание Доменико слегка опоздал и не сразу сообразил, о чем речь. А когда все — таки вник, настроение, на удивление, резко поползло вверх. Последние несколько дней в лагере повстанцев царили разброд и шатание. Северин все еще пытался как — то организовать проживание нескольких тысяч, считай, беженцев, старался успеть везде, и, соответственно, толком ничего не успевал. Все потому, что совет металлургов вдруг вспомнил, что у них, в общем — то завод, а они заводские рабочие, и ничего сверх этого делать не хотят и не будут. Дошло до того, что они стали требовать, чтобы бывший центурион организовал рабочим и их семьям питание и проживание, а они, так и быть, попросят своих людей работать сверхурочно. Если заказы будут. Когда Доменико попытался урезонить потерявших связь с реальностью металлургов, от него просто отмахнулись — мал еще, чтобы зрелым мужам советы раздавать. Ну вот, теперь забегали. И Северин вдруг стал «доминус центурион», а не «уважаемый».

Еще немного понаблюдав за обсуждением Доменико заметил, что заслуги центуриона тут, в общем — то нет. Верховодит теперь какой — то старик, целый трибун преторианского легиона, пусть и бывший. Это тоже внушало оптимизм — Северин, при всех своих достоинствах, управлять такой массой людей не умел. Доменико, возможно, справился бы, но, во — первых, мешал возраст, а во — вторых — отсутствие желания. Ему бы со своими разобраться, а тут придется нарабатывать авторитет, окорачивать обнаглевших…

Примерно на этом месте его размышления были прерваны появлением еще одного персонажа. Точнее, он был с самого начала, просто до этого сидел тихо и внимания не привлекал. Парень, примерно его возраста общался с присутствующими без какого — то пиетета и подобострастия. Даже с железным трибуном разговаривал как с равным. И предложения высказывал крайне любопытные. Доменико с радостью ухватился за возможность отправиться на прогулку. Приключение в компании со странной симпатичной девицей и таинственным незнакомцем — что может лучше? Доменико никак не мог определиться, кто из них ему интересен больше. Девица была чудо как хороша. Экзотичная для республики внешность, точеная фигурка, неподвижное лицо, напоминающее лица античных статуй. С другой стороны, вокруг нового знакомого, Диего, витала какая — то тайна, а Доменико всегда привлекали секреты. Вроде обычный парень, но горькая складка вокруг губ, жесткий, даже пугающий взгляд… Когда кто — то из металлургов попытался осадить «выскочку», посмевшего высказывать свое мнение поперед старших, парень одним взглядом заткнул ревнителя традиций, и даже сам, похоже, этого не заметил.

Доменико даже напугал собственный интерес — не отдает ли это теми традициями предков, о которых не принято вспоминать. Прислушался к себе — нет, все нормально, просто тоска по общению со сверстниками. К тому же девчонка все — таки интереснее.

Приключение перестало оправдывать ожидания где — то на рассвете. Сначала провалилась попытка поухаживать за прекрасной Евой. Да как провалилась! Эквиту в первый момент показалось, что его лягнула лошадь! Был в детстве такой эпизод, когда учился верховой езде. Ощущения один в один. Но это ладно, неудачи бывают. На самом деле Доменико от отказа, высказанного подобным образом не только не разочаровался, а, наоборот, почувствовал нешуточный азарт. Нет, так просто сдаваться он не собирается. Нужно только проявить немного терпения — он, пожалуй, действительно поторопился. Однако когда — нибудь ужасы плена у чистых забудутся, главное, чтобы он, Доменико, был в этот момент рядом.

Намного хуже оказалось само «приключение». Почему — то до самого последнего момента парню не приходило в голову, что придется стрелять в живых людей. Никаких добрых чувств к жандармам он не испытывал, но убивать… Да еще подло, из засады! Сначала милая Ева вдруг предложила перебить сторожей, и у Диего эта идея не вызвала никаких возражений, кроме опасения, что девушка не справится сразу со всеми. Парень очень изменился в тот момент, когда они достигли цели путешествия. Только что с любопытствующим и немного рассеянным видом слушал его рассказы, и вдруг рядом как будто другой человек оказался. Будто холодом повеяло. А потом Диего предложил устроить на ничего не подозревающих карабинеров засаду. И сделать это должен был он, Доменико. Может быть, эквиту было бы немного легче, если бы он только что не наблюдал за синемундирниками. Не слушал их разговоров. Это были обычные мужики, такие же, как те, которые бегают к нему каждый день с тысячью дурацких вопросов. Наверняка у них тоже есть семьи, дети… Он почти отказался. Почти. Диего всего парой слов напомнил ему, для чего они пришли на этот завод. И ради кого. Новый знакомый был абсолютно прав, только легче от этого не становилось.

Они с Ролло действительно надеялись обойтись без смертей. Нашли удобные позиции по сторонам от дороги, прикинули, как будут стрелять, если что. Все это было не серьезно, понарошку. Доменико был уверен — самого страшного не случится. Они облапошат незадачливых карабинеров и уйдут, скроются в лесу, только их и видели.

Так все и было, поначалу. Доменико устроил возле заводских ворот настоящее представление с паническими воплями и стрельбой в воздух — Ролло в это время следил, чтобы начальник не увлекся слишком сильно. Как только подчиненный рванул прочь, эквит без проволочек последовал его примеру, и ухитрился развить такую скорость, что оставил напарника позади. А когда заскочил в облюбованные заросли и оглянулся, чтобы оценить расстояние до жандармов, увидел Ролло, лежащего прямо посреди дороги, и фонтанчики песка, вырастающие рядом с напарником. Жандармы стреляли на бегу, наверное, поэтому мазали, но точно не испытывали никаких сомнений по поводу убийства несопротивляющегося. Винтовка лежала здесь же, снаряженная и готовая к стрельбе. Доменико сам не заметил, как подхватил ее за ремень, упер приклад в плечо. Жандармы бежали почти строем, как мишени в тире, оборудованном в столичном имении. Доменико не успел осознать свои действия. Пять выстрелов, четко, как на тренировке. Пять мишеней падают. Подбежать к напарнику, убедиться, что с ним все в порядке — бедолага просто споткнулся не вовремя. Сначала накатило облегчение, а вот потом…

До локомобиля добрались быстро. Он даже не запомнил, как пробирались через лес, так, пролетела перед глазами мешанина зелени и веток. Необходимость бежать позволяла игнорировать дурные картинки перед глазами, а когда стало возможно остановиться и выдохнуть… Да, тогда — то и накатило. Только одна мысль позволяла держаться на плаву: «А ведь Диего через это уже прошел. Справился. И вряд ли ему было легче»

Глава 20

Утром пришлось еще хорошенько побегать, прежде чем удалось найти подходящее помещение для экспериментов. Я, вообще — то собирался обойтись только помощью Керы, чтобы не подвергать опасности лишних людей, но Доменико напросился поучаствовать:

— Так ты что, серьезно про опилки? — удивился он, когда я подошел с вопросом по поводу уединенно стоящего здания. — Зачем?

— Надеюсь, что так нитроглицерин не будет рваться от любого пука.

— Странная идея. Но я хочу на это посмотреть.

Отговаривать не стал, все же он взрослый мальчик. Хочет рискнуть из любопытства — что ж, могу его понять.

В качестве лаборатории мне был предложен какой — то сарай полумилей южнее тюрьмы, на самом берегу Арги. Судя по девственной пустоте помещения, покинуто оно уже давно, здесь даже мебели не нашлось, так что все необходимое пришлось везти, благо свободных рук было более, чем достаточно. Рабочее место, таким образом, было готово только после полудня.

— Ну, с чего начнем? — Доменико так и фонтанировал любопытством. Да что уж там говорить, не только он. Даже Кера с большим интересом поглядывала на разложенные на столе и полу приспособления, которые я выпросил у заводчан. Между тем, мне было как — то страшновато начинать. Мало того, что опыт в подобных экспериментах у меня отсутствует полностью, так еще и знания ну очень теоретические. Никогда не интересовался историей изобретения динамита, все представления до крайности приблизительные. На уровне семиклассника — знаю, что нитроглицерином пропитывали вроде бы опилки, чтобы сделать более — менее стабильную взрывчатку, и все. А какое соотношение, какого размера должны быть опилки, как им придавать форму — все придется выяснять экспериментальным путем. Более того, я помню, что там не только опилки вроде бы должны быть. Или даже лучше совсем не опилки, а какой — то другой материал, но какой? Всплывает в голове словосочетание «кремнистая земля» — должно быть, когда — то читал. А что это, и как добывать — совершенно непонятно. Впрочем, опилки вроде бы тоже должны подходить, и даже простая бумага, только хуже. Ничего, нам и так сойдет, лишь бы не подорваться самим, и подорвать кого нужно.

— Ну, не знаю, — протянул я. — Может, сначала проверим, как он взрывается в натуральном, так сказать, виде? Чтобы знать, с чем сравнивать.

Возражений не было. Пока искал камень, попросил Керу нацедить немного жидкости.

— Только очень аккуратно! Следи, чтобы даже капли на падали, пусть течет по стеночке. Я слышал, он может от любого чиха взорваться.

Кера только пожала плечами. К тому моменту, как я установил в десяти метрах от сарая плоский камень, и выдолбил в нем небольшое углубление, Кера уже была рядом. В руках она держала стеклянную рюмку, на две трети заполненную маслянистой жидкостью. Ну да, сам виноват. Действительно ведь, немного.

— Очень хорошо, — сглотнул я. — А теперь поставь ее вот сюда аккуратненько, на камешек, и тащи пипетку.

— Какую пипетку? — удивилась девушка.

— Ту, которой ты набирала нитроглицерин. В моем рюкзаке которая. Или как ты его наливала? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Наклонила бутыль, и налила. — удивилась девушка. Как ты и говорил, по стеночке. Мне Доменико помог.

Я зажмурился. Бутыль, в которой где — то литр вещества. Наклонила. Хорошо, что я только одну с собой взял, если что, погибли бы только мы трое. Даже, возможно, я бы выжил.

— Ева, не нужно, наверное, так больше делать, — сказал я. — Там, как я уже упоминал, у меня в рюкзаке, пипетка. Это такая стеклянная трубка, длинная, с каучуковым шариком на конце. Я ее специально у лекаря выпросил. Принеси, пожалуйста… Хотя нет, я сам схожу. И знаете, давайте вы в этот сарай без меня больше не заходите, хорошо?

Кера и Доменико пообещали. Парень поглядывал на меня с тревогой, видимо его смутил мой бледный вид. Впрочем, богиня тоже не понимала, почему я так нервничаю. Вот что меня заставило отправлять ее работать со взрывчаткой? Доменико, дурак, постеснялся. Как же, отправлю девушку таскать тяжелый камень, а сам буду отдыхать.

Я сходил за пипеткой, осторожно набрал каплю вещества из рюмки, попросил Керу отойти подальше, и поставить рюмку на ровную поверхность. Занес руку над камнем и надавил на грушу. Блестящая в солнечном свете капелька сорвалась со стеклянной трубочки, и упала точно в углубление на камне. Хлопок получился совсем не громкий, гораздо тише, чем выстрел. Но Доменико отшатнулся и побледнел так, будто в камень молния ударила. И Кере, к слову, тоже было очень не по себе.

— Я начинаю жалеть, что не сдержал своего любопытства, дружище, — сообщил Доменико после того, как поделился с нами своим запасом ругательств. Довольно обширным, кстати, для парня из высшего общества. — Хотел бы я никогда не видеть этой демонстрации. И, главное, если ты знал, как легко эта штука взрывается — как ты — то решился ее тащить?

— Сам себе удивляюсь, — признался я. — В оправдание могу сказать, что делал все очень аккуратно!

Следующие несколько часов прошли в упорных экспериментах. Взять несколько гранов нитроглицерина, взвесить нужное количество опилок, сбросить с определенной высоты на получившуюся кашицу гирьку, если не взорвалось, повторить, чуть увеличив высоту. Поменять концентрацию, повторить эксперимент. Поменять высоту, повторить эксперимент. И снова повторить. Занятие, требующее крайней сосредоточенности и при этом уже после десятого повторения неимоверно скучное. Самое отвратительное, что результаты были все еще неудовлетворительные. Часа в четыре пополудни приходил Рубио — как он объяснил, убедиться, что мы еще не сдохли. К тому времени я уже отказался от опилок и пробовал другие абсорбенты, например, кирпичную пыль, бумагу или даже песок, который набрал под ногами. Так что старик был встречен неласково, и понаблюдав за несколькими итерациями экспериментов, убрался восвояси.

— Что б его Гекатонхейры сожрали! — Я вышел из себя, заметив, что уже начало темнеть. Все возможные сочетания, которые приходили в голову уже были перебраны. Смесь либо взрывалась слишком легко, либо не взрывалась вовсе.

Сразу вслед за моим воплем, коротко вскрикнул Доменико, и каким — то невообразимым кульбитом отпрыгнул от своего табурета, сидя на котором он записывал результаты экспериментов.

— Что? — удивился я, глядя на дико озирающегося эквита.

— Ффух, зараза, — выдохнул, приятель. Да, понимаешь, задремал немного. Очень уж увлекательное занятие. А тут ты закричал, я дернулся, колба с взрывчаткой опрокинулась, — рядом с Доменико как раз стоял ящик с колбой, из которой брали образцы. — Испугался я, все — таки его там прилично. Ладно, обошлось. Все в кремнезем впиталось.

— Да уж, это мы хорошо придумали, — начал я, и тут же прервал себя. — Подожди… Как ты этот песок назвал?

— Кремнезем, — пожал плечами управляющий заводом. — У металлургов кирпичи в некоторых печах из такого сделаны. Думаю, Диего, на сегодня надо заканчивать. Нет, идея хорошая. Посмотри, — он полистал бумаги, — С опилками неплохо получилось, в два раза стабильнее. Нужно будет попросить кого — нибудь, чтобы нам совсем древесной трухи набрали, чтобы прямо мелкая была, как мука. Только завтра. Смотри, темнеть начинает, да и устали мы. Вон, погляди на домину Еву, она уже едва на ходу не засыпает! — Кера недоуменно уставилась на парня. Действительно, уж по ней признаков усталости определить было невозможно. Она вообще не очень — то обращает внимания на нужды своего смертного тела.

— Подожди, — отмахнулся я. — Давайте еще с кремнеземом попробуем. Последний рез! А то смотри, почти все перепробовали, что в голову пришло. Я уже думал сбегать муки попросить на кухне, а с кремнеземом не экспериментировали.

Я, наконец, вспомнил, где слышал про кремнистую землю. Давно еще, в прошлой жизни читал в какой — то статье, что ее использовали как раз при перевозке нитроглицерина, и Альфред Нобель, дескать, случайно заметил протекшую в наполнитель бутылку. Только я и предположить не мог, что кремистая земля выглядит как обычный, только белый и мелкий песок! Мне скорее представлялось что — то розовато — серое…

Несмотря на вновь проснувшийся азарт, я заставил себя действовать еще медленнее, чем обычно. Не хотелось запороть эксперименты из — за банальной спешки. Привычная уже процедура: отмерить три грана абсорбента, отмерить семь гранов нитроглицерина. Медленно, но тщательно перемешать. Поднять грузик, установить на штатив, с расстояния пары метров дернуть за веревку, на которой держится стопор. Удар. Взрыва нет. Поднять повыше, удар — нет взрыва. Рвануло на высоте десяти дюймов. В шесть раз выше, чем если уронить тот же груз на чистый нитроглицерин.

Обратно хотелось бежать вприпрыжку, несмотря на то, что за спиной болтался рюкзак с полуфунтом неизрасходованного нитроглицерина. Кера в конце концов не выдержала, и на удивление мягко попросила отдать ей рюкзак, заслужив тем благодарный взгляд от Доменико. Только тогда я, наконец, успокоился.

Утро началось не с продолжения экспериментов, как я ожидал, а с серьезного разговора с Доменико. Парень разбудил меня едва рассвело, и не дожидаясь, пока я продеру глаза, потащил в свои апартаменты. На все вопросы касательно срочной необходимости в такой беседе отвечал, что разговор будет конфиденциальным, и только там он может быть уверен, что нас не станут подслушивать. Апартаментами оказался обычный рабочий кабинет, не слишком даже большой, в углу которого примостилась раскладушка с даже не застеленной постелью.

— Ну а как ты думал? — пояснил парень, заметив мой удивленный взгляд. — До того, как все закрутилось, я снимал домус в центре города, но как ты можешь догадаться, сейчас он для меня недоступен. Давай лучше сразу к делу, хорошо? Разговор непростой будет.

— Мне уже даже страшно представить, что ты такое хочешь мне вывалить! — буркнул я.

— Вывалить, да… — протянул парень. — Понимаешь, мне сразу показалось странным, что мы с тобой однофамильцы. Я же все — таки эквит, должен знать свою родословную, и про побочные ветви нашей фамилии мне слышать никогда не доводилось. И ладно бы ты был плебеем, за последнюю сотню лет среди плебеев стало модно брать фамилии известных семей. На это сейчас не принято обращать внимания: забавляется плебс, и ладно, лишь бы не бунтовал. Но ты не плебей, это видно по манерам, и вообще… К тому же старик как — то упомянул, что у тебя есть манн. Правда, не сказал, какой, но это и не важно. Важно, что он есть. А вчера вечером, когда со мной связался отец, я рассказал ему, что с одним парнем весь день изобретали стабильную взрывчатку, — Доменико слегка покраснел, видимо, стало неловко за свое хвастовство. — И изобрели. Отец, естественно, заинтересовался, что за парень, а я вспомнил о своем интересе. В общем, я спросил его, нет ли у нас родственников — однофамильцев.

Доменико, который до этого сидел за столом, вскочил и начал расхаживать из угла в угол.

— В общем, мы с тобой действительно родственники. Двоюродные братья, если точнее. Твой отец… он старший, и должен был стать наследником. Но там случилась неприятная история. Они с дедом поссорились. Из — за твоей матери. Дед прочил твоему отцу другую невесту, а Мария, твоя мама, она хоть и не из плебеев, но простая жрица. В общем, они очень сильно поссорились, и дед изгнал твоего отца из рода. Он так до самой смерти его и не простил. Когда умер, папа пытался искать брата. Он и раньше искал, но пока был жив дед, это приходилось делать тайно, а потом стало уже поздно. Видимо, потому что Винсенте так и не отказался от старой веры, и стал неблагонадежным. Ну, что скажешь? — Доменико остановился передо мной, но в глаза так и не посмотрел.

— Кхм, — я как — то не знал, что сказать. — Болливуд какой — то!

— Что? — не понял… кузен, получается.

— Не важно. Говорю, для меня честь иметь такого брата. Не, правда, я рад. Что тут еще сказать — то?

— И ты не злишься?

Вопрос поставил меня в тупик.

— Эмм… Почему я должен злиться? — я действительно не совсем понимал, к чему ведет парень.

— Ну, как же. Получается, во главе рода должен был стоять твой отец, а потом и ты. Если бы дед не взбрыкнул тогда, вы бы не жили в нищете, и твоих родителей бы не убили чистые.

Кажется, до меня начало доходить.

— Слушай, дружище, — я покачал головой. — Ты это все как — то странно представляешь. Когда — то давно мой отец женился на моей матери. Если бы этого не произошло, я бы вряд ли родился, так что с этой стороны, я, как ты понимаешь, не могу быть недоволен. К тому же маму я люблю. Как и папу. Дальше. Мы не жили в нищете. Только в последнее время. Мы не страдали, нам было хорошо, и, наверное, свое детство я до самой смерти буду вспоминать как самое счастливое время. Не уверен, что мне было бы лучше в столицах среди всяческой роскоши и так далее. Точнее, мне все равно — это ведь не главное. То есть и тут у меня нет претензий. И последнее. Становиться наследником семейного дела я не захотел бы и раньше, можешь мне поверить. Это слишком сложная работа, я на такое не учился. И самое главное — ты — то здесь при чем? Ты о моем существовании даже не знал до вчерашнего дня! Ну, о том, что мы родственники и вот это вот все. Так с чего мне на тебя злиться, даже если бы я был недоволен своим прошлым?

Доменико облегченно выдохнул и поднял, наконец, глаза.

— Тогда добро пожаловать в семью? — он протянул мне руку.

— Спасибо за приглашение, — улыбнулся я. — Одна просьба — не стоит пока афишировать мое появление, ладно? Подозреваю, у вас могут возникнуть неприятности с чистыми. Если им удалось выяснить, кто устроил массовое убийство в лагере для неблагонадежных — точно. Надеюсь, твой отец еще не объявил о новом родственнике во всеуслышание?

— Пока нет. Мы не знали, как ты отреагируешь на новости. Ты же мог вообще порвать все общение с нами, или даже вызвать отца на дуэль.

— Зачем? — я вытаращил глаза. Как — то не мог представить причину, по которой мне это потребовалось бы.

— Ну, как же… — Доменико тоже удивился. — Оспорить его право занимать главенство в роду. Так бывает. Не факт, что тебя после победы приняли бы, но попытаться все равно никто не запретит.

— Слушай, я жил среди обычных людей, — устало покачал я головой. — Мне говорили, что мы вроде как классом повыше, чем плебс, но это было чисто умозрительное знание. Никаких ваших правил я не знаю. На приемах не был ни разу в жизни. Про регламент общения между представителями семей только слышал, причем не от родителей. Ты это учитывай, когда будешь пытаться прогнозировать мое поведение.

— Хорошо, — радостно улыбнулся Доменико. — Знаешь, я даже предвкушаю то время, когда тебе придется всему этому учиться! Это будет по — настоящему весело, уверен! Для меня, понятное дело.

— Стоп, минуточку. В каком смысле учиться? — как — то мне не понравилась его улыбка. Слишком предвкушающая.

— Ну, как же! Если ты войдешь в семью, ты обязан будешь все «эти наши правила», как ты выразился, соблюдать. А как их соблюдать, если не знаешь?

— Доменико, подожди. — Вот теперь вопрос единения с родственниками начал меня напрягать. — Я как — то не так все это представлял. Зачем нам обязательно официальное воссоединение? Ну, хорошо, мы узнали, что приходимся родственниками друг другу. Я очень рад, что у меня есть такой замечательный брат, и заранее рад дяде. При случае с удовольствием познакомлюсь с твоей семьей, и все такое. Если когда — нибудь у нас будет спокойная жизнь, будем иногда встречаться на семейных обедах в узком кругу и делиться воспоминаниями. Зачем объявлять об этом прилюдно?

С каждым моим словом лицо кузена вытягивалось все сильнее.

— То есть ты все — таки злишься, да? — печально уточнил он, когда я закончил свой спич.

— Нет — нет — нет, дружище, ничего такого. Я не злюсь, все отлично, и никаких проблем с этой стороны. И давай этот вопрос больше не поднимать, а то по кругу пойдем. Просто объясни мне, зачем это нужно тебе? Вообще семье зачем нужно, чтобы эквит Диего Ортес, племянник главы семьи Ортес вдруг возник из ниоткуда?

— Вообще не понимаю вопроса! — похоже, Доменико начал злиться. — Ты очень циничный человек, Диего! Нет, если ты хочешь услышать материальные выгоды от твоего вхождения в семью, то пожалуйста. Ты одаренный и ты мужчина! У меня четыре сестры и ни одного брата! Ты будешь моим наследником! В нашей семье четыре рода. Но семьей Ортес она остается только до тех пор, пока во главе стоит Ортес. Если я помру, не оставив наследников мужского пола, семья Ортес станет другой семьей, понимаешь? И потом, отец говорит, наше положение среди высокородных очень пошатнулось после того, как дед изгнал твоего отца. Ортесы изгнали свою кровь! Если ты вернешься, многие скажут, что Ортесы умеют признавать ошибки, и умеют их исправлять. Это если подходить к вопросу совсем уже утилитарно. Как видишь, выгод достаточно. Но мне, вообще — то, просто по — человечески хотелось бы иметь брата. А отец, оказывается, думал, что ты умер. Он, между прочим, плакал, когда я ему твою историю вчера рассказывал.

— Ладно, я понял. Возникло недоразумение из — за нехватки информации. Плюсы ты мне перечислил, теперь давай я перескажу минусы. Их всего два. Первое — я преступник. И собираюсь продолжать свою преступную деятельность. Я ведь не успокоюсь, Доменико. Я буду уничтожать чистых. Не успокоюсь, пока они не закончатся. Ну, либо они, либо я. Вам нужен преступник в семье? И второе. Про мой манн. — Сказать или не сказать? Я до последнего сомневался. В подкорке сидела необходимость всеми силами скрывать природу своих способностей. Да и безоглядно доверять свежеобретенным родственникам… хотелось. Очень хотелось. Сам от себя не ожидал.

— И чего замолчал? — поторопил меня Доменико. — Какая — нибудь такая же детская отмазка? Давай сразу, все глупости, чтобы времени не терять.

— Ну ладно, — я решился. — Только поклянись ни с кем не делиться этой информацией. Даже с отцом, если не знаешь точно, что он никому не расскажет.

— Да что ж там такое секретное у тебя?! — удивился кузен. — Хорошо, клянусь. Давай уже, не тяни резину.

— В общем, я проклинатель. Так что похвастаться моим манном не выйдет.

Наверное, целую минуту Доменико смотрел на меня не отрываясь.

— Не думал, что ты сможешь меня так удивить, — признался, наконец, парень. — Такие вещи действительно лучше держать в секрете. Тем не менее, ни твой манн, ни твои преступления для нас препятствием не являются. Ты же, насколько я понимаю, не представляешься всем и каждому по фамилии? — На это я только кивнул. Действительно, Мою фамилию знает только старик и вот теперь Доменико. — По поводу отношения к чистым — как ты можешь заметить, в нашей семье их тоже не слишком жалуют. Да и мое здесь присутствие. К отцу уже приходили жандармы, задавали неудобные вопросы. Почему мол работники его завода, да еще во главе с его собственным сыном отказываются подчиняться законным требованиям властей?

— И что он ответил? — живо заинтересовался я.

— Да что он ответит? Что понятия не имеет, что здесь происходит, что связи со мной у него нет, но он уверен, что его сын никогда бы не стал нарушать законы республики. Если придется возвращаться в столицу, оправдаться будет тяжеловато, но пока им нечем надавить. Они сами себя загнали в ловушку — при таком отношении к бунтовщикам, у них нет ни одного свидетеля. Ни одного осведомителя. Пленных — то не берут. А тебе тем более не о чем беспокоиться. Тебя вообще пока не существует. Так что? Других аргументов против воссоединения с семьей нет?

— Других нет, — сдался я.

— Ну и отлично. Тогда будем считать этот вопрос закрытым. Вернемся к нему, когда окажемся в Милане. Тогда остается еще один небольшой вопрос.

— Ну что еще? — честно говоря, я уже немного устал от новостей.

— Финансовый, конечно! Нужно решить, будем ли мы оформлять патент на твое изобретение, а также условия, на которых ты уступишь нам исключительное право на производство твоей взрывчатки. Как, кстати, ты собираешься ее назвать?

— Динамит, — машинально ответил я. Как — то за заботами совсем не подумал о финансовом аспекте «изобретения», а ведь деньги лишними никогда не будут. Да и просто не сталкивался до сих пор с республиканским патентным правом, хотя и знал, что оно существует — у отца, до того как нас записали в неблагонадежные, было несколько патентов, по которым он регулярно получал отчисления. Потом — то эти патенты признали ничтожными…

— Ясно, хорошее название, — прервал затянувшееся молчание Доменико. — А по остальным вопросам?

— Знаешь, с патентом я бы пока повременил, — собрался я с мыслями. — Я не очень разбираюсь в патентном праве, но если есть возможность, что рецепт может уйти на сторону, лучше пока им не светить. А по поводу отчислений — готов рассмотреть предложения.

Тут уже настала очередь призадуматься кузену.

— Понимаешь, раньше какая — то утечка была исключена. За такое работников патентного бюро на кресты бы отправили. Сейчас, в принципе, тоже так. Однако появилось небольшое уточнение — по требованию святой церкви чистого бога, изобретение может быть запрещено, если оно нарушает религиозные принципы или несет вред чистоте. При этом решать, что несет вред, а что нет — могут только чистые. Уже был случай, когда какие — то вещи запрещали. Подробностей я не знаю, зато знаю, что сама церковь их использовать не стесняется. Так что вполне может статься, что через годик окажется, что производство этого твоего динамита запрещено, но его можно купить в церковных лавках. Это в том случае, если твоя взрывчатка вызовет у них интерес.

— Думаю, вызовет. — Хмыкнул я. — Очень удобная штука, и по идее недорогая в производстве.

— Вот — вот. А отец сможет организовать достаточную секретность.

— А что помешает чистым просто прийти на завод и потребовать поделиться технологией? Ну, в смысле устроить проверку, достаточно ли она чиста?

— Ну, например, можно будет организовать производство где — нибудь у нас, — пожал плечами Доменико. — Если удастся оторваться от республики. А если не получится, можно просто организовать отдельный цех где — нибудь за границей, на спорных территориях. В той же африке, скажем. Так даже лучше будет.

На том мы в конце концов и сошлись. Моя доля за использование изобретения — пять процентов прибыли. Доменико предложил, а я даже торговаться не стал — и без того, по — моему, очень приличная доля, особенно если учесть, с какими сложностями будет связано производство, и то, что сам рецепт Доменико уже известен. Мог бы просто передать его отцу, не ставя меня в известность, и я даже возмущаться бы не стал. Впрочем, до получения этих несметных богатств еще дожить нужно.

На этом обсуждение закончилось, и я смог вернуться, наконец, к доведению динамита до ума. В качестве инициатора взрыва остановился на гремучей ртути из капсюлей — дешево и сердито. Из того материала, что украли с завода, удалось наделать достаточно внушительное количество цилиндрических шашечек, обернутых вощеной бумагой — наше тайное оружие в борьбе с церковью было готово.

Глава 21

Как известно, если что — то может пойти не по плану, так оно и случится. Это правило чертовски справедливо, даже если перед серьезным делом вы учли все, что только можно, исключили любые случайности. Наш с Рубио план по уничтожению поезда с чистыми таким похвастаться не мог. Ничего удивительного, что досадные случайности начали преследовать нас сразу, как мы отправились в путь. Точнее, даже еще до того. Началось все с мелочи. Пышущий энтузиазмом Доменико подошел ко мне вечером, девятнадцатого фримера, с вопросом, как мы будем добираться до места операции, и когда отправляемся. Я был слишком занят: работы по динамиту уже закончились, но вот соорудить запальные шнуры, как оказалось, дело тоже не самое простое. Вроде бы чего уж сложного? Размочить порох в воде, обмакнуть в получившуюся кашицу льняную веревку, да высушить — долго ли умеючи. Половина мальчишек в той моей прошлой жизни таким баловались. По крайней мере те, у кого была возможность стащить где — нибудь порох. Но, как оказалось, то, что хорошо для развлечения, не слишком подходит для настоящей работы. Шнуры, изготовленные таким образом неплохо горят, если их не мочить, только рассчитать время горения оказалось не так — то просто. Понятия не имею, почему, но мне так и не удалось, как ни бился, достичь равномерного горения, отчего точное время взрыва теперь рассчитать не представляется возможным. Так, плюс — минус пять секунд при условии установки на полминуты — и то, только после того, как я додумался нарезать шнур и сложить его в несколько слоев, отчего он, правда, изрядно потерял в гибкости и удобстве применения.

Так вот, к концу дня я уже был изрядно вымотан своими бесплодными попытками, к тому же здорово переживал за старика, который еще утром отправился на станцию Мендевиль. После долгого изучения карты этот пункт был признан самым лучшим для наблюдения — именно отсюда старик на нашем локомобиле сможет добраться до места засады раньше, чем поезд. Мануэль отправился сам, никому другому не доверив разведку. Возразить было нечего: с таким — то богатым опытом это действительно было безопаснее и надежнее сделать в одиночку. И все равно некоторое волнение присутствовало — а ну как что — то пойдет не так.

В общем, я был взвинчен и измотан, и совершенно не обратил внимания на вопрос Доменико, поэтому для меня стало сюрпризом, когда в два часа ночи, еще не окончательно пришедший в себя после трех часов сна, я увидел бодрого Доменико, спешащего к воротам. Кузен был вооружен винтовкой, на бедре болтался подаренный револьвер, а в глазах горела решимость бороться за свои идеалы до конца.

— Ты чего приперся? — прошипел я, стараясь, чтобы остальные члены отряда не услышали.

— Как это? — удивился эквит. — мы же собираемся остановить нападение на город, я ничего не путаю?

— Собираемся, — кивнул я. — Но мне казалось, подобного рода приключений тебе хватило в прошлый раз. Крови в этот раз будет не меньше, поверь. При любом исходе нашего предприятия.

— Знаешь, мне не хочется идти, — неожиданно серьезно согласился Доменико. — Страшно. Самому умереть, и убивать тоже страшно. Не хочу быть богатым мальчиком, который вроде и бравирует своей смелостью, отказываясь уехать в домой под отцовское крылышко, и в то же время сидит в безопасности, пока другие делают грязную работу. Такая, знаешь, легкая версия протеста. Я много думал над твоими словами. Про то, что ты согласен быть чудовищем, лишь бы добиться цели. Так вот — ты не один такой. Те, кто едут убивать собственных граждан ничуть не лучше. Остаться чистым можно только если ничего не делать. А мы, все — таки эквиты. Аристократы. Мы никогда не боялись грязи и крови для защиты своих идеалов. Так что давай раз и на всегда закроем эту тему, хорошо? А то я чувствую себя непутевым младшим братом, которого ты пытаешься научить жизни, а я упорно лезу на рожон.

Пришлось согласиться. Наверное, можно было попытаться разубедить парня. Меня всегда немного коробили такие вот благородные решения, когда кто — то идет воевать просто потому, что это правильно и соответствует понятиям чести. Сам я, увы, не настолько благороден. Если уж совсем откровенно, мной руководит только месть — причина, вообще — то, даже похуже, чем резоны Доменико, так кто я такой, чтобы пытаться воззвать к его здравомыслию? Я никогда не одобрял чистых, то, как они поступают с людьми мне претит, но, если бы не мои родители, я бы не стал ввязываться в эту безнадежную бойню. Не потому даже, что «моя хата с краю», просто очень уж грязными делами придется заниматься. Гражданская война. Нет в ней ни справедливости, ни чести, ни надежды на лучшее в конце — результатом ее может быть только разруха. Я просто не вижу другого способа, как укоротить эту болезнь, которая поразила еще совсем недавно огромную и в целом достаточно благополучную страну.

Так или иначе, отряд наш был уже в сборе — дюжина человек вместе с Евой и Доменико. Естественно, это не все, кто будет участвовать в деле. Большая часть «повстанцев» еще вчера отправилась на место засады пешком мелкими группами. Всего набралось пятьсот человек. Армия, надо сказать, совсем не внушающая оптимизма, а уж если знать, что подавляющее ее большинство — не воевавшие работники заводов, из которых огнестрельным оружием вооружены меньше половины, так и вовсе кисло становится. Одна надежда, что наша придумка удачно сработает.

Неприятности на этом не закончились. Первые пару миль мы прошли без проблем. Двигались вдоль чугунки, стараясь не слишком от нее удаляться — не хотелось заплутать в темноте. Сложности настигли нас на подходе к Эскиросу. Станция совсем небольшая, и обычно безлюдная, этой ночью ярко освещена газовыми фонарями, а самое неприятное, чрезвычайно многолюдна. Ладно бы только сама станция, так повсюду снуют жандармы. Хуже всего, что первые отряды синемундирников мы заметили уже после того, как продвинулись вглубь патрулируемой территории. И застряли.

— Кажется, я знаю, куда будут прибывать поезд, — шепчет Доменико. Мы сидим в кустах в сотне метров от дороги, наблюдая за очередным отделением карабинеров, неспешно прогуливающихся по проселку, ярко освещая округу электрическими фонарями. Около километра впереди виднеется подобное пятнышко света. Похоже, здесь сегодня собрался весь состав жандармерии Памплоны. Вероятно, не просто так — с чего бы им здесь кучковаться, так что я мысленно согласился с кузеном. Место засады мы выбирали с учетом того, что в городе станция находится на «бунтующей» территории, так что добираться до места предстояло еще миль семь. С самого начала было сомнительно, что поезд поедет в неизвестность и прибывшее подкрепление начнет зачистку вот так сразу, без подготовки. Значит, поезд остановится немного раньше, на одной из предыдущих станций, и теперь мы знаем, на какой именно. Тем не менее, пользы от этого знания нам сейчас никакой.

— Если я убью этих десять человек, мы сможем переодеться в их форму, — предложила Кера.

— Патрули слишком частые, заметят неладное, даже если удастся все сделать тихо, — поморщился я, не обращая внимания на дикие взгляды парней. Они — то не знают, на что способна богиня в теле человека. — Что — то я не видел среди жандармов женщин. Замаскировать тебя под мужчину быстро не получится. И самое главное, нас дюжина, а они тут ходят пятерками. Как будем объяснять семерых гражданских? Нет, сейчас эта уловка не пройдет.

— Возвращаемся назад, и будем их обходить, — ничего другого в голову так и не пришло. В принципе, можно было бы попытаться пробраться в нужном нам направлении, лишь обойдя саму станцию, вот только двигаться придется ползком, и времени такое путешествие займет как бы не дольше, чем если просто обходить.

Решение принято, решение воплотили в жизнь. На то, чтобы убраться из патрулируемой зоны туда, где можно было не опасаться обнаружения, ушел примерно час. Дорога удлинилась, по самым скромным прикидкам вдвое, и теперь, чтобы успеть на место к утру, нужно бежать изо всех сил. Делать нечего, побежали. Темнота не полная, ночь выдалась лунная, милях в трех виден отсвет станции, что помогает не сбиться с направления, однако сильно все равно не разгонишься, если нет желания переломать ноги. Места довольно населенные, земля исчерчена квадратами полей, то и дело попадаются дорожки, некоторые из которых ведут в нужном направлении. Соблазн воспользоваться оказией велик, и иногда мы все — таки жертвуем осторожностью в пользу скорости — все — таки остается риск встретить карабинеров, особенно далеко забредших от района патрулирования.

Все бы хорошо, но в нашем отряде нашлось одно слабое звено. Я, как нетрудно догадаться. Со времени нападения на лагерь язычников прошло двадцать дней, и если в обычной жизни моя спина меня почти не беспокоит, то даже минимальные нагрузки быстро напоминают о том, что я еще не совсем здоров. Отставать я начал очень быстро. Это, конечно, заметили. Нельзя сказать, что я был сильно нагружен — взрывчатка и без того распределена между всеми членами отряда, тем не менее, Кера забрала у меня рюкзак и винтовку. Это помогло, но ненадолго — очень скоро я снова начал задыхаться и отставать. Ребята помогали мне бежать, по очереди подпирая с боков, так что стало полегче. Зато уменьшилась скорость, и уставать начали и все остальные, кроме, может быть, Керы.

В таком режиме неизбежно рассеивается внимание, так что происшедшее, можно сказать, было закономерно. Возможно, мы слишком рано повернули обратно к чугунке, или еще по какой — то причине, но нам все — таки встретился очередной патруль. Самое обидное, что мы заметили их слишком поздно, несмотря на то, что эта группа жандармов, как и прочие, виденные раньше тоже не экономила на освещении. Синемундирники светились как реклама борделя, однако мы все равно ухитрились их заметить, футов за пятьсот — свою роль сыграли заросли средней густоты кустов, скрывших отблески фонарей. Звуки, наших шагов и дыхания, похоже, глушились ими недостаточно. Не успели мы остановиться, как последовал окрик:

— Стой, кто идет! — судя по отблескам фонарей, карабинеры принялись расходиться в стороны.

— Не стреляйте, — шепотом прошу я товарищей. В голову приходит удачная мысль, я поворачиваюсь к Кере: — Ева, попроси их, чтобы не стреляли. Жалобно.

Кера послушалась. На мой взгляд вышло не слишком убедительно, но жандармом хватило. Они ощутимо замедлились, сбавили шаг:

— Эй, девка, выходи. Ты там одна?

— Одна, добрый доминус, — Мне приходится буквально работать суфлером, шепотом наговаривая ответы. — Я заблудилась, и подвернула ногу.

— Вот дура, — злится жандарм. — Что тебя ночью в поле — то понесло?

Придумывать ответы на ходу не так — то просто.

— Родители выгнали, — ненатурально всхлипывает девушка. — У меня любимый в соседней деревне… Узнали, что непраздна и сказали идти туда, где нагуляла…

— Тьфу, дура и есть. Сказано же по всем деревням, чтобы по домам сидели. Куда ее теперь тащить?

— Нечего ругаться, рядовой! — шикнул другой голос. — Нарушительницу поймали? Поймали!

— Да какая нарушительница… — начал было солдат, но его прервали:

— А такая! Сколько отсюда до чугунки знаешь? Наверняка под поезд намеревалась броситься. А то и вовсе, злоумышляла что. А тут мы ее поймали. Чуешь, чем пахнет?

— Слушай, сержант, а ведь ты голова, — послышался третий голос. — Этак мы и премию можем получить за поимку бунтовщика, злоумышлявшего против республики, жандармерии, а то и чистой церкви?

— Я вам о том и говорю, идиоты, а до вас все никак не дойдет!

Обсуждая предстоящую премию жандармы на месте не стояли — брели на голос Керы, которая не забывала повизгивать и похныкивать, да при этом еще и смещаться то и дело на несколько шагов то в одну, то в другую сторону. В результате этих сложных маневров, жандармы, растянувшиеся было в цепь, собрались в неопрятную кучку, и теперь приглушенно матерясь рыскали толпой в поисках неуловимой девчонки. Мы с повстанцами тоже не сидели на месте — расползались в стороны, стараясь пропустить синемундирников к Кере.

Хорошо, что жандармы оказались такие алчные, да еще не постеснялись сообщить о своих намерениях. Иначе, боюсь, ребятам труднее будет решиться напасть на ничего неподозревающих карабинеров. Впрочем, в жандармерию по большей части такие и идут. Небрезгливые. Что с того, что девчонку, которую они собираются выдать за бунтовщицу, скорее всего бросят в тюрьму? Зато отделение получит по паре сестерциев премии, а командир и того больше. Ну а ребятам теперь будет легче их убивать. Впрочем, незачем лукавить — мне тоже.

Керу, наконец, нашли. Весь десяток скучился вокруг девчонки, которая сидела с несчастным видом прямо на земле, и продолжала жалобно хныкать. Если учесть, что выражение лица у нее было при этом идеально спокойное, а одежда мало походила на обычные для селян тряпки, зрелище выбивало из колеи и даже навевало жуть. Коротким усилием я проваливаюсь в транс. Думаю, так от меня будет больше пользы.

— Эй, ты чего? — неуверенно говорит кто — то из солдат.

Мне кажется, что это неплохой момент для того, чтобы напасть. Кере, видимо тоже, потому что она вдруг взвилась в воздух прямо из положения сидя и метнулась к сержанту. Широкий мах кинжалом, и сержант отшатывается назад. Движение рефлекторное — он даже понять ничего не успел. Ниже подбородка раскрывается широченная щель, из которой потоком выплескивается красное. Минус один. Легкое усилие с моей стороны, и тело сержанта шагает чуть в сторону, попадая каблуком в норку полевки, отчего он поворачивается. Капли крови брызжут в лицо сразу двум его соседям. Отчего оба отшатываются, тянут руки к лицу.

Обычно я очень тщательно представляю себе, что и как должно произойти, но сейчас нужно торопиться. События развиваются слишком быстро, и я просто напрягаюсь изо всех сил. Пусть им не повезет.

Кера бросается к трем солдатам, левой рукой вбивая кадык в горло одному из них, а правой, в которой зажат нож, бьет другому рядовому под подбородок. Третий успевает среагировать. Он уже тянется к револьверу, но тот цепляется чем — то за кобуру и выпадает из рук карабинера. Больше ничего сделать он не успевает. Минус четыре.

Четверо жандармов, что оказались дальше всего от места расправы, имеют возможность оценить ситуацию со стороны. Двое так испуганы, что предпочитают бежать, еще двое решают стрелять, один из них хватается за карабин, другой уже вскинул револьвер. Вот он взводит курок, стреляет… осечка. Он начинает судорожно проворачивать барабан, но времени на это уходит слишком много — Кера уже рядом, а острие ножа пробивает глазницу и тонкую стенку черепа за ней. Богиня не останавливается даже на секунду. Стороннему наблюдателю может показаться, что она просто пронеслась мимо стрелка, вот только ножа у нее в руке уже нет, а жандарм падает. Кера в это время бежит прямо на наставленный в ее сторону карабин. Рядовой жмет на спусковой крючок… Ничего. Он забыл дослать патрон. Это его последняя мысль — девушка одной рукой хватает карабин за цевье, другой опять бьет в горло. Карабин у Керы надолго не задерживается. Мощный взмах, и ружье разносит череп одного из беглецов. Второй падает, споткнувшись, прямо под ноги кому — то из наших.

В мою сторону тоже бегут двое. Один из них рискует чуть ли не наступить на меня. Что — то заставляет меня плавным движением подняться на ноги. Получается эффектно. Рожа у меня и так не блистает чистотой, а теперь по лицу текут сверкающие в свете налобного фонаря дорожки крови из глаз и носа. Жандарм останавливается, будто на стену налетел, пытается закричать. Лицо его мгновенно пунцовеет, и он падает. Инфаркт.

Последний не столь труслив. Или, скорее, он и вовсе не заметил этой короткой сценки. Однако его это не спасает. Он тоже спотыкается, и, насаживается глазницей на какой — то сучок.

Из состояния транса меня выбрасывает рывком, резко. Как будто стержень выдернули — я едва удержался на ногах от резкой смены ощущений.

— Все, ребята, собираемся. — Негромко командую я. — Трофеи только, не забывайте, у нас оружия мало. Пригодится.

— А с этим что делать? — голос такой неуверенный, что я даже не могу определить, кто говорит.

Я внимательнее всматриваюсь в темноту, и вижу, что тот единственный жандарм, что попал в руки моим товарищам, еще жив. Парень сидит на нем сверху и держит за руки. Честно, я чуть не зарычал от злости.

— Ну что тебе стоило, сволочь, прибить его в бою и быстро? — выругался я, подходя.

Я достало нож, и ударил жандарма под затылок. Надеюсь, он не успел ничего понять.

— Ну молодец, что, — так и тянет сплюнуть на ноги решительному бойцу, но я сдерживаюсь. — Теперь ты чистеньким остался.

Сбор трофеев уже привычен. Да и долго ли собрать все огнестрельное и патроны? Дальше мы идем в молчании. Спутники, поражены нашей с Керой жестокостью, а я просто борюсь с тошнотой и головной болью. Таким образом я свой манн еще ни разу не применял. Много воздействий одновременно, а самое главное, я не продумывал каждое в деталях, по отдельности. Я просто постарался, чтобы жандармам фатально не повезло, и у меня все получилось. Не уверен, что в ближайшее время решусь проклинать кого — то подобным образом. Это оказалось многократно тяжелее… Впрочем, буду честным сам перед собой. Тошнит меня не от этого. Убивать беспомощного оказалось невыносимо мерзко, и теперь я чувствую горечь от того, в какую тварь превращаюсь, а также дикую ненависть к этому парню, который решил остаться чистеньким за мой счет. Какая все же сволочь!

Приходить в себя времени не было — пропажа патруля будет непременно замечена, и одним богам известно, как скоро за нами пошлют погоню, так что желательно удалиться от места бойни как можно быстрее. Идти самостоятельно, я опять не мог, Доменико и Кера вели меня под руки, поддерживая с двух сторон.

— Не вини себя, брат, — шептал мне на ухо эквит. — У нас действительно не было выхода, мы не могли оставить его в живых. И на нас не обижайся, что не смогли.

Кера с другой стороны тоже не оставалась безмолвной:

— Ты мог приказать убить его мне. Мне ведь совсем нетрудно. Ты ведь не получил радости от этой смерти, я чувствую. Твое отчаяние и боль так сладки, так будоражат кровь… Их даже больше, чем дал тот смертный, которого ты прикончил. Это приятно, жаль только, вы, смертные, слишком слабы. Если ты будешь чувствовать такое слишком много, твое тело быстро износится.

В общем, утешала в своем стиле, как уж умела. А я в утешениях не нуждался. Знал, что делал, когда убивал, а уж принимать последствия своих поступков я умел и до попадания в этот мир. Любые последствия. Обманывать себя тем, что «у меня не было выхода» было бы нечестно. Выход есть всегда, например, отойти в сторону. Предложение Керы тоже даже на секунду не рассматривал. Какая разница, кто именно всадил бы нож, если приказ все равно отдал я? Так только хуже было бы, как — то нечестно.

Глава 22

Очень неприятно, когда берешься за ответственное дело, в котором совсем не разбираешься. Мне предстояло минирование путей и спокойствия в мою душу этот факт не приносил. Вот уже десять часов наша скромная компания сидит в лесу, через который проходит железная дорога в двадцати примерно милях от Памплоны. Причина, по которой выбрано это место в том, что здесь железная дорога проходит рядом с обычной. И, значит, Рубио на локомобиле, который должен сообщить о приближающемся поезде, имеет возможность вовремя передать сведения. Все — таки паровик движется не настолько быстрее паровоза, чтобы у нас была достаточная фора. Ну и во — вторых — деревья хоть немного скроют засаду, которую мы готовим. Я далек от мысли, что наш маленький фейерверк разом уничтожит весь поезд вместе со всеми пассажирами, так что придется еще пострелять.

Пока я возился со взрывчаткой, все остальные в срочном порядке копали и маскировали окопы — тоже мое изобретение. Вообще — то прибывшие раньше должны были уже подготовить укрытия, но то, что изобразили бойцы по моим описаниям не годится категорически. Повстанцы не стали слишком напрягаться, вырыли небольшие ямки, в которые можно кое — как уместиться только лежа, да и то задница будет торчать над уровнем земли. Увидев результаты творчества, я только за голову схватился — это ж надо было так извратить хорошую идею! Пришлось требовать, чтобы все переделали. И здесь неожиданно помог недавний бой. Поначалу бойцы брались за дело неохотно, кирками и лопатами работали демонстративно вяло, даже не пытаясь изображать трудовой энтузиазм. Формально Северин всем объяснил, что в его отсутствие командует трибун Мануэль Рубио, а когда нет его, подчиняться нужно мне. Однако мой юный по сравнению с некоторыми партизанами возраст, и субтильная внешность не добавляли мне авторитета. Так бы, наверное, ничего и не вышло, и в конце концов бойцы окончательно наплевали бы на мои требования, но тут подключились мои спутники. Я не слышал, что именно рассказывали парни про наше путешествие, но слухи разлетелись быстро. На меня стали поглядывать с опаской, зато окопы начали углубляться с гораздо большей скоростью. Это меня хоть немного успокоило — имея очень слабое представление о том, какова будет сила взрыва, хотелось обезопасить засадный отряд по максимуму.

Заряд я закладывал лично — больше доверить некому. Выкопал несколько небольших ямок под рельсами, куда и заложил более половины нашего запаса динамита. Жаль, не удалось поэкспериментировать заранее. Количество, как и правильный способ закладки оставались для меня terra incognita. Так что старался брать количеством — сорок фунтов динамита, как по мне, должно хватить.

Все эти действия заняли часа четыре, а дальше потянулось ожидание, за время которого я успел представить, казалось бы, все варианты негативного развития событий. Начиная от того, что динамит не взорвется, и заканчивая тем, что в поезде не окажется чистых, или того хуже, окажутся совсем непричастные пассажиры. Впрочем, не только я. Нервничали все присутствующие. Два часа назад пришлось даже останавливать окончательно потерявшего терпение Доменико, который рвался пройтись до края перелеска, чтобы своими глазами последить за поездом. Вдруг у Рубио что — то случилось с паровиком, и он просто не успеет нас предупредить? При условии, что где — то раз в полчаса по дороге проезжает патрульный паровик жандармов, идея так себе — не хватало нам очередной стычки.

Пыхтение приближающегося паровика все восприняли как сигнал. Старику даже объяснять ничего не пришлось, все и так уже подобрались и приготовились.

— Едут, — одним словом сказал Рубио, иронично глядя на мою еще больше осунувшуюся с последней встречи физиономию. — Двенадцать вагонов, чистые вначале, карабинеры — в конце. С интересом полюбопытствую, как сработает эта твоя чудо — смесь!

Что ж, значит, пора. Я не стал готовить слишком длинных шнуров — с ними труднее рассчитать время. Нужно ведь, чтобы взрыв произошел как можно более точно. Если простым солдатам может хватить и схода поезда с рельсов, то с чистыми лучше перестраховаться. Да и удобнее так. Сидя прямо на шпалах, я сначала почувствовал задницей вибрацию, а потом и услышал перестук колес. Секунды тянутся медленно — медленно, будто издеваясь. Прежние, угольные паровозы можно было увидеть издалека, по густым клубам дыма. С теми, что на флогистоне — не так. Впрочем, неважно. Все равно нужно дождаться, когда паровоз поравняется с колышком, которым я отмерил собственноручно отсчитанные восемьсот футов. По моим прикидкам шнуры прогорят как раз примерно за то время, что потребуется проехать поезду это расстояние.

Восемьсот футов — это всего — то двести пятьдесят метров, примерно. Двадцать секунд при скорости тридцать миль в час. Большее время я не могу себе позволить, потому что чем длиннее шнур, тем больше вероятность, что взрывы произойдут не вовремя. В одиночку работать все равно не получается. Как только поезд равняется с отметкой я машу Кере, чтобы поджигала. Запальный шнур той партии взрывчатки, над которой будут проезжать последние вагоны длиннее — я рассчитываю, что эта закладка сработает чуть позже. Кера справляется — я вижу, короткую вспышку от зажигалки, и девушка стремительно уносится в окоп. Отсчитываю семь секунд, прикладываю шнур к тлеющей во рту папиросе. Так надежнее и быстрее, чем зажигалкой. Затянуться, чтобы пламя на кончике разгорелось сильнее, еще раз… Ну наконец! Кончик шнура брызжет искрами. Толкаюсь от земли и изо всех сил бегу прочь. Мой окоп ближе, всего в сотне метров. Я сразу понял, что не успею добежать за оставшееся время. Зато он укреплен несколькими бревнами и накатом земли сверху. Очень надеюсь, что меня не засыплет.

Паровоз начинает истошно свистеть — машинисты все — таки почуяли неладное и пытаются тормозить. Слишком поздно, остановиться уже не успеют. Еще несколько шагов, и я ссыпаюсь в окоп. Очень хочется выглянуть, но боюсь. И без того момент взрыва не пропущу. Начинаю отсчитывать секунды, но то ли чащу, то ли что — то пошло не так и взрыв не состоится. На счете двадцать пять, кажется, что уже весь покрыт холодным потом. Я почти решаюсь выглянуть, и в этот момент земля бьет в ноги с такой силой, будто потеряла терпение и решила сбросить меня со своей поверхности. И сразу следом еще один толчок, как будто мне мало первого.

Я ничего не слышу, в голове такой звон, как будто я сижу возле парового молота. И не вижу. Но это ладно — я и дышать не могу. Засыпало! Судорожно дергаюсь извиваюсь. Руки проваливаются в пустоту, еще одно усилие и в легкие врывается воздух. Кислый, пахнущий гарью, огнем и металлом, но боги, какое счастье. Вспоминаю, что глаза теперь тоже можно открыть. Надо мной чистое небо — накат из бревен, похоже, снесло взрывной волной. Все — таки перестарался.

Поезда больше нет. С первого взгляда понимаю, что мы зря нагнали сюда столько народа. От первого вагона остался только кусок крыши, остальные повалены и измяты, деревянная обшивка кое — где горит. С последними примерно такая же ситуация. Относительно неплохо сохранились только те три, что в середине. Но сомнительно, что там кто — то способен оказывать сопротивление. Опять грязная работа.

Ну хорошо, пора выбираться. Нужно убедиться, что из наших никого не прибило. Выбраться из окопа с первого раза не выходит, руки подламываются. Оказывается, меня здорово тряхнуло. Контузия, как ее описывали в книгах — я до сих пор не слышу ничего, кроме звона, а зрение слегка плывет. С третьего раза удается выползти из порушенного окопа и взгромоздиться на ноги — как раз вовремя, чтобы увидеть несколько партизан во главе с Рубио, бредущих ко мне. Им не так сильно досталось, все же их окопы вдвое дальше, но впечатление взрыв явно произвел.

— Паршиво выглядишь, — сообщает старик. Голос доносится как сквозь вату. — Не бережешь ты себя.

— Раненые есть? — спрашиваю.

— Да кто ж их знает, — пожимает плечами трибун. — Вроде все живы. Ладно, хватит здесь топтаться. Пойдемте, посмотрим, что у нас получилось.

Мы и пошли. Первыми осмотрели наименее пострадавшие вагоны. В двух из них ехали чистые — их добивали без жалости. Кололи штыками. Не из боязни выдать себя — после такого — то фейерверка, патроны экономили. Мерзкое занятие. Кто — то из повстанцев отказывался заниматься мясницкой работой. Заставлять не стали — нашлось достаточно тех, кто не страдал излишним гуманизмом. Отказавшиеся не остались без работы — нужно было собрать трофеи, которых оказалось неожиданно много. Позже выяснилось, что в поезде было даже пять картечниц Гатлинга с изрядным запасом патронов. Очень ценное приобретение, жаль, две оказались безвозвратно испорчены.

Выживших жандармов было достаточно — больше сотни. Посоветовавшись, решили не добивать. Спорное решение, но я был рад, что оно было принято. В ближайшее время никто из них уже не будет участвовать в боях с бунтовщиками, так и незачем зря кровь лить.

Наиболее пострадавшие вагоны оставили напоследок. Рубио вообще не хотел туда лезть — время поджимало, очень скоро о катастрофе станет известно властям. Больших сил в ближайших окрестностях нет, а проблема с оружием у нас временно не актуальна, но зачем лишние потери? День и так выдался непростой.

Стон, донесшийся из первого вагона я не услышал. Зато услышал, как кто — то из повстанцев крикнул: «Там кто — то живой!» и принялся отдирать тлеющую деревяшку от боковины первого вагона. Я не успел крикнуть, чтобы он прекратил и дождался подмоги. Доска, наконец, поддалась, а в следующий момент верхняя половина тела «спасателя» осыпалась невесомым пеплом. Столб света больше походил на тот, что испускали прожекторы в лагере чистых, только был гораздо насыщеннее. Ничего общего с теми лучами, которыми обычно орудуют рядовые чистые. Кажется, нам попался кто — то рангом повыше.

— Всем укрыться! — Рубио сориентировался мгновенно. Жаль только, командует он не преторианцами, которые сначала выполняют приказ, а потом думают. Замешкавшихся было достаточно, и некоторые попали под раздачу, как только священник выбрался — таки из покореженного вагона.

Стрелять я начал, как только увидел чистого. И не я один. Пули летели со всех сторон. Бестолку. Вокруг неторопливо шагающего сияющего силуэта вихрятся струйки пепла — пули не успевают долететь до тела врага.

— Это иерарх! — кричит кто — то панически. Как будто теперь, зная кто именно нас будет нас распылять, станет легче.

Однако эта тварь действительно неуязвима. Он не обращает внимания на наши жалкие потуги его прикончить, время от времени превращая одного из повстанцев в пепел.

— Да он нас так, пожалуй, он нас в одиночку перещелкает! — кричит Доменико, который прячется за тем же покореженным вагоном, что и я.

— Не может же он быть бессмертным, — отвечаю. Сквозь потоки света, овевающие иерарха заметно, что по лицу у чистого течет кровь. Пострадал после взрыва. Значит, убить его можно.

Тем не менее, пока у него отлично получается. Я не успеваю считать количество потерь. Партизаны то и дело рассыпаются пеплом.

— Командую отход, — не выдерживает Рубио. — Отходите!

Действительно, так у нас скоро кончатся патроны. Шквал свинца немного тормозит ходячий прожектор, вот только это ненадолго. В ящиках, что мы затрофеили еще много боеприпасов, только поди их еще снаряди. Да что ж такое! Неужели мы так и сбежим? Неужели всего один иерарх может превратить победу в поражение?

Хрена с два. Я так просто не сдамся. Бросаю разряженную винтовку и бегу прочь от остатков поезда. Краем глаза замечаю, как столб света мечется в мою сторону, но не успевает — я уже скрылся в зарослях. Кто — то из повстанцев кричит от ярости, кто — то, кажется, решает последовать моему примеру. Только я не убегаю. Мне нужен динамит — та часть, что я оставил на всякий случай. Вот и пригодится. Я пока не знаю, как именно я подберусь к чистому, но не попытаться просто глупо. Рюкзак с динамитом нашелся на своем месте. Рву клапан — некогда возиться с завязками, вдавливаю в торцы шашек взрыватели. Десять фунтов. Чуть меньше пяти килограммов. Примерно столько осталось взрывчатки — я побоялся укладывать под рельсы ее всю. То ли думал, что может еще понадобиться, то ли опасался слишком сильного взрыва. Теперь не важно.

Стрельба стихает. Большая часть повстанцев либо бежит, либо уже мертва. Перед вырубкой падаю на живот, дальше ползу по — пластунски. Чистый за минуту, конечно, никуда не делся, и даже не потускнел. Не все повстанцы сбежали — кто — то продолжает отстреливаться, периодически меняя позицию. Война быстро учит. Нахожу глазами рыжее пятно. Кера, оказывается, тоже никуда не делась, более того, они с Доменико и стариком готовят один из трофейных пулеметов к стрельбе. С моей позиции их видно, а вот священник пока не замечает — они удачно спрятались с другой стороны железнодорожной насыпи. Сейчас дадут очередь. Вряд ли поможет, но, может, хоть отвлечет — а это именно то, что нужно. А, главное, решился вопрос со способом подрыва. Значит, подождем. Чистый стоит спиной и сосредоточен на том, что шарит своим монструозным столбом света по обломкам, откуда то и дело доносятся выстрелы — не сдались еще парни, продолжают сопротивляться. Это при том, что большинство уже «отступило», а попросту бежали сломя голову. Никаких претензий, кстати. Тут поневоле растеряешься. Кроме меня оружия никто не бросил, вроде бы, значит, рассчитывают еще повоевать.

Буханье картечницы раздается неожиданно. Я отвлекся на наблюдение за иерархом, и пропустил момент, когда орудие выкатили из — за укрытия. Как и ожидалось, пули не причиняют вреда, но какой — то эффект все — таки оказывают. Чистый, будто получив легкого пинка, делает пару шагов вперед, чуть не теряя равновесие.

Решиться выскочить на открытое место чертовски трудно. Очень уж ярко вспоминаются ощущения, когда мне утюжили спину своими очищающими лучами те чистые, в лагере. Шрамы будто стянуло, зуд появился. Я не медлю, но первые шаги неуверенные. Кажется, вот сейчас он обернется, и я всей шкурой почувствую, как сгорает моя плоть… И чистый действительно начинает поворачиваться. Все, хватит. Я сбрасываю лямку рюкзака с плеча, и крутнувшись, как метатель дисков, швыряю груз под ноги иерарха. Расстояние между нами шагов десять — и теперь я понимаю, что это мало, очень мало. Инерцию я погасил за счет броска, и теперь бегу обратно, почти прямо на изрыгающую пламя картечницу. Вижу удивленное и возмущенное лицо старика, вижу, как он начинает крутить ручку, смещая прицел.

Я чувствую, как проваливаюсь в транс. В голове возникает картинка с траекториями каждой выпущенной из картечницы пули. Все они бьют в сверкающую фигуру. Старик понял мой замысел, но для того, чтобы сместить прицел нужно время — на Гатлингах это не такой уж быстрый процесс. Еще пара шагов. Желтые линии в моем воображении все ближе к неопрятному мешку в, который упал в двух шагах от иерарха — очень удачно. Чуть дальше, и динамит мог рассыпаться так же, как и все, что попадает в сияющий кокон вокруг священника. Чистый уже сообразил, какую опасность несет рюкзак, и шагает к нему, только не быстро. Идет будто против сильного ветра. Еще шаг и я падаю. Очередная пуля попадет прямо в камень насыпи. Нужно приложить совсем небольшое усилие, чтобы она срикошетила в нужную сторону. Взрыв! Земля, в который раз за сегодня подбрасывает меня вверх, а затем ощущение тела пропадает, и сознание начинает медленно уплывать.

Провалиться в блаженное небытие мне не позволили. Чернота почти заполнила область зрения, когда кто — то начал немилосердно трясти мое избитое тело.

— Поднимайся, брат! Не время умирать! Там Еве плохо!

Какой Еве? Не знаю никакую Еву. Голова соображает туго, мысли ворочаются вяло и неохотно. Ровно до тех пор, пока я не понимаю, что под этим именем знают Керу. После такой новости ясность сознания почти вернулась. Чтобы полностью прийти в себя, я выдернул нож с пояса Доменико и с силой провел лезвием по ладони. Идиотское решение, однако, на удивление, помогло. Резкая боль немного прочистила мозги, я, наконец, вспомнил, как говорить:

— Помоги встать. Что случилось?

— Сам посмотри, — предложил кузен, помогая сесть. Зрелище было действительно экзотическое. Ева — а это, похоже, была именно она, с плачем и хохотом колола штыком тело чистого. От человека там, собственно, ничего уже не осталось — так, кровавое месиво. Сама девушка тоже с ног до головы была покрыта красным. Рядом стоял Мануэль, растерянно глядя на вакханалию.

— Мы пытались ее оттащить, сначала, — пояснил Доменико. — Только не получилось. Отшвырнула.

— Давно она так?

— Да пару минут уже.

Странно, мне казалось, между взрывом и моментом, когда меня усадили прошло всего несколько секунд. Что ж, пора прекращать. Кажется, я догадываюсь, откуда такая реакция. На ноги поднялся с помощью эквита, дальше доковылял самостоятельно. Ничего не болело, кроме порезанной собственноручно ладони, но голова кружилась довольно сильно.

— Ева, хватит. Он ведь не один был, вспомни. Там еще минимум пятеро было.

Девушка замерла с занесенным над трупом штыком, повернула свое безумное, покрытое брызгами крови лицо, и воткнула в меня пронзительный взгляд своих зеленых глаз.

— Десять. Их было десять.

— Да хоть сколько, — пожал я плечами. — Давай уже заканчивай, дел еще полно.

— Я, патриция[43] Ева Августа, даю настоящую клятву в том, что буду решительна и беспощадным к врагам Диего Ортеса, не выпущу из рук оружия, пока каждый присягнувший чистому богу не будет уничтожен. Я клянусь мстить врагам жестоко, беспощадно, неустанно. Кровь за кровь, смерть за смерть!!! Я клянусь, что скорее умру, чем предам себя и Диего Ортеса перед лицом чистых и их пособников.

— Клятва легиона! — пораженно прошептали рядом.

— Что?

— Это сакральная клятва легиона, — пояснил свои слова Рубио. — Только она клянется не стране и императору, а Диего. Вы теперь связаны, парень, навсегда. Даже если… — старик резко замолчал, но я понял, о чем он чуть не проговорился. Даже если Кера исчезнет. Что ж, я, в общем, не против.

Эпилог

В самом центре вечного города, на площади, которая в самом скором времени будет названа в честь святого подвижника Ноны стоит храм. Он построен всего несколько лет назад, и очень отличается архитектурой от окружающих зданий. В народе его уже прозвали «Торжество чистоты». Это название неплохо отражает суть здания. Ослепительно сияющий куб из стекла и металла полностью прозрачен — любой может наблюдать происходящее в храме. Священнослужителям нечего скрывать от окружающих — их поступки так же чисты, как их помыслы. Этой ночью в храме не проводится служб. Прохожие, если бы таковые осмелились слоняться в столь позднее время в непосредственной близости от храма, могли бы полюбоваться редким зрелищем: все девять иерархов собрались в средоточии и ведут неспешную беседу. А вот содержание ее услышать не мог никто — иерархи позаботились о том, чтобы некоторые тайны оставались недоступны для любого, кто не входит в их круг.

— Таким образом нашим эмиссарам в стране норманнов пока по — прежнему не удается закрепиться, — докладывает один их иерархов. Впервые увидевший этого невысокого мужчину наверняка скривился бы от отвращения, увидев провалившийся нос. Правда, уже несколько лет не находилось храбрецов, позволявших себе демонстрировать это отвращение. Когда — то подвижник Коинт явился в один из первых тогда храмов чистоты, надеясь, что новый бог сможет излечить его от болезни, которая обезобразила ему лицо и медленно убивала. Чистый ответил на его молитвы и дал даже больше, чем можно было рассчитывать. Правда, исправить внешность последователя бог не смог, но подвижника это очень быстро перестало беспокоить. Впрочем, здесь, среди иерархов чистоты подвижник не сильно выделялся внешностью. Благородством черт не мог похвастаться никто из них, ведь каждого чистый бог вознес когда — то с самого дна жизни.

— Правительство отказывается получать флогистон, — продолжал тем временем докладчик. — Мы смогли наладить контрабандный канал поставки, но продукт не пользуется значительным спросом, даже при попытках отдавать его бесплатно. Фабриканты пока опасаются отказываться от угля, уповая на то, что наши поставки могут быть в любой момент прерваны. Ценой значительных усилий нам удалось договориться с мастерской Бенца о том, чтобы они ставили на свои локомобили котлы, работающие на флогистоне, под обещание непрерывных поставок, однако они все равно оставляют возможность перехода на топливо. Из — за этого цена на их локомобили упала не настолько сильно, как могла бы. Что касается проповедников, пока и вовсе нечем похвастаться. Их гонят отовсюду, несмотря на чудеса, которые они являют. Среди норманнов пока достаточно тех, кто может показать не меньшую силу благодаря своим мерзким божкам.

— Это печальные вести, Коинт. — Прервал говорившего иерарх Прим. — Однако неудачи у внешних народов волнуют нас меньше, чем волнения в республике. Я предлагаю вернуться к обсуждению внешних дел позже, а пока хотелось бы услышать Тетрия.

— Мы потеряли контроль над Дакией, севером Галлии и севером Ишпаны. — Коротко рапортовал Тетрий. — Послать сколько — нибудь крупные силы на усмирение провинций пока не представляется возможным. Причин несколько. Слухи об очищенных полностью поселках и городках разошлись слишком широко. Вина лежит на жандармерии — они не смогли организовать фильтрацию беженцев, отчего информация разошлась по всей республике. Остановить распространение вредного знания пока не представляется возможным. Более того, кое — где люди начинают задаваться вопросом, а такое ли уж благо — церковь чистоты. Если язычников нам простили, хоть и со скрипом, то расправа над вроде бы верными последователями чистого вызывает слишком много вопросов. Вторая причина в том, что невозможно использовать регулярную армию. Сенат воспротивился вводу войск. Они аргументируют это тем, что легионы сейчас крайне необходимы на границах.

— Это правдивая информация? — заинтересовался Прим. — Опасность внешней войны действительно реальна?

— Трудно утверждать уверенно, — вставил иерарх Кварт. — Опасность войны существует всегда, а сейчас республика действительно ослабла. Однако эмиссары так же докладывают, что войска настроены резко против того, чтобы воевать со своими гражданами. Есть подозрение, что сенат просто опасается, что солдаты, если их отправят усмирять бунтовщиков, начнут переходить на сторону последних, что только ухудшит положение.

— Что ж, ситуация ясна, — подытожил Прим. — В таком случае завтра я дам сенату ответ церкви. Нам было предложено пока отойти в сторону, и предоставить подавление бунта гражданским властям. Причем темпы усмирения следует временно уменьшить, сосредоточившись более на мелких очагах неповиновения, оставляя крупные на тот момент, когда республика успокоится и у нас высвободится достаточно сил для резкого и решительного очищения. Церковь устраняется от усмирения бунтующих, под тем предлогом, что они остаются последователями чистого бога и все их преступления не против церкви, но против гражданских властей. Это нужно будет донести до граждан через прессу. В связи с этим нам будет необходимо не допустить распространения знаний о недавнем уничтожение пятидесяти спир. Нам не нужно падение авторитета церкви и чистого бога. Это не значит, что бунтовщиков оставят в покое. Давление ослаблять нельзя ни в коем случае, кроме того, необходимо полностью исключить просачивание бунтовщиков на территорию метрополии. И если в боевых действиях мы действительно пока не должны участвовать, то уж обеспечить последнее мы не только способны, но и обязаны перед богом.

— Но как тогда быть с Ноной? — подал голос иерарх Септим.

— Да уж, этот идиот ухитрился сдохнуть в неподходящее время и в неподходящем месте. — Поморщился Прим. — Его смерть замолчать уже не получится. Что ж, я поставлю сенату ультиматум. Они должны будут казнить убийцу или убийц Ноны в трехмесячный срок. Их поиски и поимка остаются на их совести. Главное — смерть убийц. Иначе иерархам чистоты придется пройтись по взбунтовавшейся провинции полным составом, после чего города и поселки Каталонии опустеют полностью.

Конец

Примечания

1

Инсула — многоэтажный жилой дом в др. Риме, квартиры в котором сдаются в наем. Жилье преимущественно бедняков и представителей среднего класса.

2

Праздник, посвященный богине Ангероне, покровительствующей тайным силам, молчанию, утешению и исцелению от болезней. В описываемом мире основная ее специализация именно тайные силы, маны.

3

В римской мифологии богиня плодородия, здоровья и невинности, богиня женщин.

4

Спира — боевой отряд храмовников

5

Геката — богиня рубежей, властительница всех границ и переходных периодов в человеческой жизни. Кроме того, она почиталась как защитница, отвращающая зло и выводящая на верный путь.

6

Пропилея — привратница

7

Морос в греческой мифологии — бог надвигающейся гибели, насильственной смерти, который подводит смертных к их смертельной судьбе.

8

Домус, в отличие от инсулы — особняк, в котором живет одна семья.

9

Римское имя Гефеста

10

Манны — тайные силы в др. Греции

11

В реальной истории химии — «огненная субстанция», якобы наполняющая все горючие вещества и высвобождающаяся из них при горении.

12

2240 фунтов = 1016,05 кг

13

В реальной мифологии)) у Танатоса известен только один сын — царь Линк. В описываемом мире детей у него больше, и некоторые из них тоже боги. Нехорошие.

14

В реальности при достаточно развитой законодательной базе в древнем Риме не было закона об оскорблении богов. Считалось, что боги, если оскорбятся, сами покарают обидчика.

15

Старшая из трёх Мойр — богинь судьбы. Атропос перерезает нить жизни, которую прядут её сёстры. Неумолимая, неотвратимая смерть.

16

божество необходимости, неизбежности, персонификация рока, судьбы и предопределённости свыше. Мать Мойр, в том числе и Атропос.

17

Обращение к равному в древнем Риме. Дословно — гражданин

18

Трибун — старший военный офицер римских легионов. В описываемом мире звание сохранилось только у преторианцев (до недавнего времени, пока они не были расформированы)

19

Диего имеет в виду рогоз — растение с верхушками, похожими на эскимо. Его корни съедобны. И все называют его камышом.

20

В реальности таксиарх — это второй после стратегов военный чин. В описываемом мире одна из ступеней градации мастерства в использовании своего манна. Относится к маннам военной направленности, у гражданских другая градация

21

22/23 октября — 20/21 ноября. В описываемом мире республиканский календарь в Р.И. был принят после отречения императора, и по тем же причинам, что и во французской республике.

22

Сторукие и пятидесятиголовые гиганты, заключенные в Тартаре

23

Богиня беды в греческой мифологии. Дочь Нюкты (ночь) и Эреба (мрак). Женщина с крыльями, кровавыми губами и черными руками.

24

Страна снов в греческой мифологии.

25

Гипнос, бог сновидений и сна, так же как и Кера был сыном Нюкты и Эреба.

26

Подземное царство мрака. Чтобы попасть в страну мертвых, царство Аида, души покойников должны были его пересечь.

27

Зевс — сын Крона, Крон — сын Урана. Ну а Уран, по одной из версий, сын Эфира и Гемеры, которые являются родными братом и сестрой Керы. Таким образом, Зевс — правнучатый племянник Керы. Но для простоты она называет его просто племянником. Ну и родственные связи там несколько богаче.

28

Она про Гелиоса

29

Ехидна — богиня представлявшаяся в виде исполинской полуженщины — полузмеи

30

Malediction. Просто балахон с принтом металл — группы. На латыни это слово пишется «Maledictio»

31

Недорогая ткань, покрытая глянцевой пленкой на основе крахмала. В процессе ношения по понятным причинам довольно быстро теряла товарный вид

32

Служащий, чиновник в Римской империи. В описываемом мире должность магистрата не выборная.

33

Секретарь

34

Одна из должностей магистратов.

35

Семис — мелкая бронзовая монета в др. Риме. К моменту описываемых событий давно вышла из обращения, осталась только в поговорках, как наш грош.

36

Верховные божества, обитавшие на Олимпе

37

«Отвечать на насилие насилием» — принцип римского права

38

Изначально — воины первой линии легиона, имеющие наименьший боевой опыт. Однако ко времени описываемых событий тактика и построения имперской армии изменились, так что гастатами стали называть новичков. Что — то вроде наших салаг.

39

Лупанарий — бордель. В данном случае используется в значении «бардак»

40

Понятия не имею, как это блюдо называлось в древнем Риме, но мясную похлебку со свеклой, морковью и прочими овощами там готовили за семь веков до появления Киевской Руси.

41

Второе после сенаторов сословие. Владельцы заводов, крупных мастерских, банков.

42

В Др. Риме образование делилось на три ступени — начальная школа, грамматическая и риторская. В описываемом мире к ним добавилась еще и высшая школа, в которую могли поступать после риторской, а могли — вместо, если, например, не планировали занимать публичные должности или идти в юриспруденцию. Все это, понятно, относится к высшему обществу, большинство же, как и раньше заканчивает обучение после второй ступени.

43

Лицо, принадлежавшее к исконным римским родам, высшая аристократия, заседающая в сенате в Д. Риме. В описываемом мире так же.

Content

Курилкин Матвей
Мастер проклятий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Конец

Примечания