Чередий Галина Валентиновна

Гризли

Глава 1

— А ну быстро слезли оттуда, у*бки психованные! — заорал нам с Длинным мент с соседней крыши.

Ссыкун еще совсем, синяя форма мешком на нем тощем, весь покраснел от усердия. И сто пудов от того, что очко сжимается от высоты.

— И что ты сделаешь, если не слезем? — крикнула я в ответ, болтая ногами в пустоте на уровне шестнадцатого этажа.

Мы с другом с комфортом расположились хряпнуть пиваса и покурить на стреле строительного крана.

— Да забей вообще. Поорет и сам собой рассосется, — не глянув даже в сторону потного от страха представителя власти, флегматично заметил Длинный и пустил струю дыма в безоблачное небо. — Погода сегодня — кайф!

— Точно, — согласилась я, прикурила новую сигу и, смачно потянувшись, откинулась на спину, располагаясь с максимальным комфортом, который только возможен на этих обшарпанных железках.

— Сюда пошли! — отдышавшись, снова завопил мент. — Быстро, суки такие!

— Никак не можно, господин начальничек, — ответила я, пуская дымные колечки. — Мы с другом высоты боимся, и спускаться нам страшно. Пусть за нами Супермен прилетит и спасет.

Длинный только поморщился, намекая, что я своим ором нарушаю его типа медитацию. Он всегда забивал на вечно истерящих и откровенно паникующих желающих нас снять с очередной крыши, крана, вышки. Моя же беспредельная язвительность требовала постоянного выхода. Друг утверждал, что если я не скажу кому-то гадость хоть раз в час, то наверняка отравлюсь собственным же ядом. Я бы спорить не стала и проверять причин не видела. Зачем, если всегда найдется под рукой кто-то в качестве жертвы.

— Твари, уроды моральные! Как я вас таких ненавижу! — окончательно вышел из себя юный жандарм.

— Ты бы к психиатру, что ли, походил, — продолжила доставать его я. — Такой молоденький, прям молоко на губах не обсохло, а уже нервы ни к черту. Ой, или это не молоко, а совсем другая телесная жидкость?

— Заткнись, мразь крашеная, и спускайся!

— Я вот в газете недавно читала, что среди вашего жирнозадого начальства полно любителей хорошеньких мальчиков, — гнула свое я. — Смазливая внешность офигеть как помогает по карьерной лестнице продвигаться, учти, а то так и будешь до старости по крышам лазить!

Длинный покосился на меня с легкой укоризной. Он, конечно, давно уже принял мой поганый характер как есть, безропотно огребал вместе со мной за него, но не понимал, что за черти вечно дергали меня за язык. Да я и сама не понимала. Не слишком и пыталась. Я никому свое общество не навязываю. Кто хочет — жрет какая есть, остальным — дорога на хер всегда без пробок.

— Убью суку к хренам! — зарычал уже совсем пунцовый полицейский. — Убью и скажу, что сами навернулись!

Он еще верещал и верещал, изрыгая на нас многоэтажный мат и всевозможные проклятья, а я, чуток продирижировав, ибо все эти волны ненависти как музыка для меня, тоже забила и взялась прикончить свое пиво.

— Блин, жаль, холодает быстро и ветер поднимается, — вздохнул Длинный. — Пошли?

Горластый исчез с крыши к этому времени, но вполне предсказуемо дожидался нас у подножия крана с целым нарядом.

— Отвлеку, а ты давай в дыру в заборе, — в своей обычной флегматичной манере предложил друг. — А то, если тебя второй раз за неделю заметут, пахан твой взбесится.

Подумаешь, новость. Мой дорогой родитель по отношению ко мне пожизненно пребывал только в двух агрегатных состояниях: полный игнор и бешенство. Большую часть моей жизни, пока была жива мама, обычным было первое. С рождением драгоценного ублюдочного наследника от его новой законной шалавы-жены преобладать стало последнее.

Длинный первым спрыгнул на землю и встал, подняв и широко расставив руки, давая ментам подойти поближе, а потом резко сорвался с места, увлекая их за собой, будто был брошенной служебным собакам палкой. Я же, сиганув с двухметровой высоты, рванула в противоположную сторону. Почти всегда у нас этот фокус срабатывал. Ну как, в процентах семидесяти. Если Антоху и ловили, с него вечно как с гуся вода. Папаня — депутат, и только заслышав его фамилию, парня быстренько выпроваживали из отделений.

Я уже схватилась за доску забора, ограждавшего эту стройплощадку, намереваясь нырнуть в пролом, как прямо между лопаток мне мощно прилетело, вмазывая лицом в деревяшку, и сверху навалилась чья-то пыхтящая туша. Штанга в губе противно звякнула по зубам, во рту стало солоно.

— Попалась, сучка крашеная! — зашипел крикун-неудачник мне в ухо, придавливая так, что затрещали ребра. — П*здец тебе теперь, тварь. Я тебе такое сегодня устрою.

И в качестве аванса он коротко врезал мне по левой почке сзади. Может, я и языкатая, но, к сожалению, не противоударная, так что колени тут же держать отказались, и я зашипела, оседая.

— Нравится? Это только для начала! — торжествующе провещал он, отстраняясь и заламывая руки нарочно гораздо сильнее, чем требовалось для упаковывания меня в наручники. — Знаешь, что с такими борзыми ночью в камерах, бывает, случается? Потом молчаливые и шелковые навсегда становятся и долго ходят в раскорячку.

— Дяденька, да за что? — заныла я противно, якобы беспомощно стараясь заглянуть в его зенки через плечо, благо слезы и так уже текли по лицу ручьем от боли.

— Чтобы знала, как нормальным людям нервы мотать и пасть свою поганую раззевать на них не по делу! Шагай! — Он с чувством пихнул меня в спину, и я, поддавшись инерции, почти пробежала несколько шагов, застыла, балансируя, и, развернувшись на одной ноге вокруг себя, что есть мочи впорола ступней ему в район паха.

Судя по его истошному вою и позе эмбриона на земле и тому, что ногу мне как отрубило, попала как надо.

— Что бы там за веселье сегодня ни намечалось, ты пролетаешь, — фыркнула, кривясь и задыхаясь, и тут же на меня накинулись еще менты.

***

— Миргородская? На выход с вещами! — скомандовал дежурный по отделению, громыхая решеткой. — Как же мне твоя рожа уже примелькалась! Прости господи, ну такой у тебя отец человек уважаемый в городе, а ты оторви и выбрось. Замуж бы, да кто такое чучело возьмет?

— А я и сама не дамся, — ухмыльнулась, похромав на выход.

Антоху отпустили еще час назад, но я знала, что он наверняка торчит у отделения, дожидаясь меня.

— Не дамся… — передразнил меня средних лет дежурный, имени которого я так и не запомнила, несмотря на далеко не первое наше свидание в подобном формате. — Попался бы такой, что бы в бараний рог скрутил, железки эти твои повынимал, краску эту страшнючую смыл, да дрессировал и драл как сидорову козу каждый день, вот и перевоспиталась бы.

— О, а вы-то, оказывается, по Теме загоняетесь? Вот бы не подумала, — в привычной манере огрызнулась я, выходя под ясные, мечущие молнии очи отца родного.

— По чему? — не понял полицейский.

— Ну как же, дрессировать и драть…

— Закрой. Рот! — рявкнул на меня отец, прерывая весьма содержательную беседу, и, дернув за локоть, потянул на выход, не обращая внимания на шипение из-за боли в недавно вывернутом плече. — Пошла!

Не дав даже притормозить возле Антохи, папахен затолкал меня в машину. Я только успела кивнуть другу.

— Что-то ты сегодня долго ехал, предок. Что, никак от своей шлюхи-женушки отойти не мог? Боишься, сопрут такое сокровище?

— Заткнись, Роксана!

— А, нет, ты ж переживаешь, что она сама кого хочешь окучивать кинется, только отвернешься. Понимаю, вполне себе закономерная вероятность, когда в сорок с хером женишься на двадцатилетней общественной давалке!

— Заткнись! — взорвался наконец господин Миргородский. — Закрой свой рот! Не смей оскорблять меня, мою жену и мать моего ребенка!

— Мою мать оскорблять своими отношениями в открытую с этой ты что-то не стеснялся! И куда мы едем?

— Туда, где тебе и место теперь. С меня достаточно.

Он явно рулил не в центр города, в нашу дорогую квартиру в высотке, а куда-то в сторону окраины.

— Интересно, и где же это самое место?

— Там, где нет меня и моей семьи, — отрезал он и дальше на мои вопросы уже не реагировал.

Забив на его молчание, я демонстративно закрыла глаза и привалилась к двери, показывая, что мне на все плевать. Авто резко затормозило, когда я уже всерьез задремала. Распахнув глаза, обнаружила, что остановились мы где-то в частном секторе перед выкрашенными в говняно-коричневый цвет железными воротами.

«Садовая, 22», — гласила вывеска, и это показалось мне знакомым.

— Выметайся! — приказал папахен, разблокировав двери.

— С какой стати?

— Ты тут теперь живешь.

Не собираясь дожидаться, пока среагирую сама, он выскочил из машины, обошел ее и грубо выволок меня из салона. Открыл багажник и выкинул на пыльный асфальт несколько спортивных сумок.

— Твое барахло, — выдернул из кармана связку ключей и швырнул мне в грудь. Еле поймала. — От халупы твоей бабки. Все, больше я о тебе ничего знать не желаю.

Он захлопнул багажник, оставляя меня в полном офигее.

— И что это, блин, значит?

— А то и значит. Никаких больше отмазываний и вытаскивания из ментовок, Роксана. Никаких денег. Зарабатывай сама, хоть на панель выходи, мне плевать.

— Ничего, что ты с дочерью родной говоришь вообще-то? — оскалилась я.

— О родстве забудь. Мамаша твоя меня как лоха развела!

— Да как ты смеешь! — В голове бомбануло, и я, не соображая ничего, кинулась на него с кулаками, сразу схлопотав сильный толчок в грудь, отбросивший меня к забору.

— Смею. Я от тебя достаточно натерпелся. Хорош. Забудь обо мне.

— Да хрен ты угадал! — зло просипела я. — Я прописана в квартире и…

— Уже нет, — ответил он холодно, усаживаясь в машину.

— Да кто бы тебе позволил…

— Деньги и связи, Роксана. Те самые, что до сих пор помогали вытаскивать из дерьма тебя. Но ты этого не заслуживаешь, ты из той породы, кому нравится в нем плавать. Удачи в этом!

Машина медленно покатила прочь, оставляя меня ошарашенной и разбитой стоять посреди улицы с корявым асфальтом. Ноги неожиданно ослабели, и я опустилась на корточки, приваливаясь спиной к шершавой, прогретой солнцем воротине. Только что моя и без того ненормальная жизнь раскололась, вываливая наружу все свое мерзкое нутро, что пока скрывалось за приличным фасадом. Ну и что мне с этим, блин делать?

Мимо прошла бабулька, волоча за собой большую клетчатую сумку на колесиках. Она пристально пялилась на меня с явным неодобрением, и я показала ей сначала проколотый язык, а потом и зубы, как злобная псина. Пробормотав что-то, она перекрестилась и ускорила шаг. Я же мысленно дала себе пинка и поднялась. Отперла калитку одним из ключей и осмотрелась.

М-да, впечатляет. Халупа, она халупа и есть. Даже на приличную дачу для людей нашего круга не потянула бы. Ну хоть сортир с душем не на улице, и то хлеб. Дом представлял собой уродливое прямоугольное строение в один этаж, причем, судя по двум дверям абсолютно разного дизайна на фасаде, был он еще, что называется, «на два хозяина». Одна дверь была стальная, черная, явно новье, да и окна в той половине даже не пластик, а современные деревянные. Вторая же половина пялилась на меня окошками с облупившейся голубой краской, как и дверь, что не выглядела слишком надежной.

Я, уже предчувствуя худшее, потыкала ключами в железную дверь, но тут облом. Зато страшненькая деревянная по соседству открылась на раз, даже без скрипа. Ну здрасти, я приперлась.

Глава 2

— Как насчет в баньку, Яр? — покосился на меня Андрюха. — По коньячку, попаримся, девок попарим?

Он встретил меня в аэропорту после двухнедельной командировки и, закончив отчет по делам насущным за время моего отсутствия на фирме, завел теперь свою любимую песню.

— Не сегодня. Хочу тупо выспаться, — отмахнулся я, и в затекшей шее что-то хрустнуло. Да, явно не молодею.

— На том свете высыпаться будем, мужик. Пока хрен стоит, надо девок жарить часто и со вкусом. Я же тебя знаю, ты все эти две недели ни-ни. Работа — это ж святое.

Так и было. Пока я несу на себе ответственность за чью-либо жизнь, о существовании члена вспоминаю, только чтобы поссать.

— Потом давай. Устал так, что весь скриплю.

— Ну так и давай я эту массажисточку Кристиночку вызову? Она о тебе, кстати, позавчера в сауне спрашивала. Произвел ты на нее, мужик, впечатление своим поленом. Мы тогда прям запереживали, не утрахаешь ли на смерть деваху — так она орала жалостливо.

Друг зашелся в глумливом смехе, а я вяло пошевелил извилинами, припоминая ощущения от того секс-марафона. Да, девочка была что надо, шлюха, конечно, но не из совсем затасканных. И трахать меня себя позволила в полную силу, не церемонясь. Не визжала, как обычно другие «ой, потише!». И кончала, похоже, не притворно. Липла потом, еще выпрашивала, а не сопли со слезами размазывала и клянчила бабосов сверху, за типа ущерб. Можно как-нибудь и еще ее оприходовать… но не сейчас. Не хочу.

— Давай завтра-послезавтра, — зевнул я, предвкушая душ и сон в собственной удобной кровати в компании Шрека.

Покосившись через плечо на переноску с котом, в которой бедолага бомжевал все это время на передержке, тяжко вздохнул. Он ненавидел мои отъезды, каждый раз объявлял голодовку, сильно теряя в весе, и вызверялся потом на меня несколько дней, размахавая когтями-крючьями и кусаясь, стоило только попробовать погладить. Говнюк неблагодарный.

— Дома пожрать нечего, — сказал Андрюхе, и тот затормозил у супермаркета.

Затарившись на пару дней на себя и на кота, я посмотрел на прилавок с пивом, но брать не стал. И так что-то кабанею в последнее время. Никогда дрыщом не был, а сейчас, видно, возраст свое берет, и никакие тренировки не делают меня стройняшкой.

Сильно накрашенная дамочка лет тридцати, начала стрелять в меня густо подведенными глазами и растянула кроваво-красные тонкие губы в кокетливой типа улыбочке. Она и раньше вроде как оказывала мне знаки внимания, как будто и не замечая, что мою вечно мрачную рожу ни разу не осенило и подобием ответного дружелюбия. Дело не в том, что лично она мне не нравилась чем-то, просто люди в принципе меня бесили. После долгого рабочего пребывания в их среде так особенно.

— Давно вас не было видно, — попробовала она завести разговор. Напрасно. — Уезжали куда?

Я хмуро пялился на движущуюся ленту, закидывая продукты в бумажный пакет, не намереваясь вступать в диалог. На кой?

— Как ваш котик? Не скучал?

— Скучал очень. Злится, — ляпнул, прежде чем успел прикусить язык. Ну что поделать, если Шрек — мое чертово уязвимое место.

Из магазина почти сбежал, чтобы больше говорить не пришлось.

— Последняя возможность передумать, — сообщил мне трындевший по мобиле Андрюха. — Пацаны уже на низком старте. Кристина тоже будет.

— Не хочу, сказал! — огрызнулся я.

— Придурок нелюдимый, — приласкал друг.

— Котяра похотливый, — отмахнулся я.

Увидев свой заборр, я почувствовал, как в теле прямо заранее расслабуха такая разлилась, но стоило открыть дверцу машины, и меня как к месту приморозило.

На моей всегда тихой улице грохотал басами рок, и нос сразу же уловил запах сигаретного дыма.

— Что за нах? — зарычал, вываливаясь из машины.

— Ага, и мне интересно, — выскочил наружу и Андрюха.

Отперев ворота, я убедился, что музон орет в моем дворе. Злобно зыркнув по сторонам, я заметил, что дверь в половину покойной Евгении Титовны открыта настежь, а над МОИМ гамаком особой прочности, изготовленным по спецзаказу, чтобы выдерживать мою стокилограммовую тушу, поднимаются клубы дыма. А на газоне, что я с таким рвением стриг и вычищал, валяются пустые пивные бутылки. Самого устроившего это непотребство смертника видно не было — утонул в складках ткани, в которой я его, пожалуй, и закопаю вместо, мать его, савана.

— Спокойно, Яр… — попытался притормозить меня друг, но я уже попер вперед.

Не церемонясь, пихнул ногой бок гамака, отправляя в полет наглого вторженца, который тот завершил на карачках.

— Какого хера! — завопил звонкий голос, и я обалдело уставился на нечто несуразное, тощее, в коротких джинсовых рваных шортах, обтянувших в таком интересном положении задницу. Такую, что я внезапно почувствовал себя обалдевшим еще больше от странного импульса внутри. Хотя чего уж тут странного, чай не мальчик вчерашний не понять. Вот только…

Нечто, оказавшееся девчонкой с чудовищным черно-красным безобразием на башке и пирсингом, похоже, везде где можно, вскочило на ноги, держась за бок, и злобно уставилось на меня кошачьими наглыми зенками. Кошачьими, потому что были точно как у Шрека — золотисто-зеленые, да еще и подведены к вискам толстыми чернющими стрелками.

— Какого ты сюда заперлась?! — зарычал я на нее.

— Да ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась? — встала в стойку она, изумив еще больше. Я даже оглянулся на Андрюху.

Тот, нисколько не стесняясь, шарил по девке сальным взглядом с головы до ног и чуть не облизывался. Ну есть на что глянуть — сиськи вон ничего так, причем, судя по всему, под майкой лифчика нет. Но она что, на всю голову больная: дерзить, когда в самой килограмм пятьдесят от силы, а перед ней два мрачных бугая стоят под сотню?

— Я здесь хозяин, а ты прямо сейчас берешь и сваливаешь отсюда. Я здесь шалав всяких малолетних не привечаю!

— Сваливаешь отсюда как раз ты! — и не подумав испугаться, выпрямилась нахалка, выпячивая грудь так, что ее соски буквально уставились на меня, будто были пистолетными стволами, готовыми отстрелить мне что-нибудь. Например, мой тупой член, что с буйволиным упорством сейчас пер вверх. — Потому как конкретно здесь, — она указала себе под ноги, — хозяйка как раз я.

В моей башке что-то мелькнуло. По факту, да, мы сейчас стояли на половине двора, раньше принадлежавшего моей пожилой соседке. Но ее уже год как нет, и я давно для себя решил, что выкуплю и часть дома, и землю у наследников, только они нарисуются. Но они уже сколько месяцев не объявлялись, и я привык по умолчанию считать тут все своим. И отступать от этого не намерен.

— Документы покажи!

— А больше ничего не показать? — фыркнула крашеная зараза, презрительно поджав полную нижнюю губу с серебряной каплей в ней. В ширинке стало откровенно тесно. Какого лешего вообще? Ты сдурел?

— Мне можешь показать все, детка. Я совершенно не против, — отморозился ни к месту Андрюха, выплывая из-за моей спины и вызывая острое желание дать ему по брюху с локтя. — Познакомимся поближе?

— С правой рукой своей ближе знакомьтесь, бугаи! — мигом отбрила патлатая засранка. — С вашими рожами только она с вами общаться и будет рада!

— Языкатая, да? — хоть Андрюха продолжал улыбаться, я прекрасно уловил опасные нотки в его голосе. — А как насчет применить язычок с большей пользой?

— Пошел… — начала девка, но я перебил. Достала.

— Да ты внимательно глянь, мужик, — вложил я в свой тон все возможное пренебрежение и максимальную угрозу, — такая для твоих целей не годится, хозяйство по лобок оттяпает, а если и отсосет, то ты будешь этот минет до конца жизни в кошмарах вспоминать. Слушай сюда, погремушка! Барахло свое собираешь, документы готовишь, и завтра же едем все на меня оформлять. Заплачу, сколько скажешь, и чтобы я тебя тут больше никогда не видел. Усекла?

Здоровенные мужики чуть не делали под себя, когда я говорил с ними так, но на лице крашеного мелкого чудовища не дрогнул ни единый мускул. Медленно, прямо-таки проезжаясь по моим нервам, а заодно и долбанувшемуся с какого-то перепугу члену, она приподняла одну проколотую в двух местах бровь и так же неторопливо показала средний палец.

— Это МОЙ дом, и хрен ты его получишь, — произнесла она и, спокойно развернувшись, пошла к крыльцу, развратно покачивая бедрами.

— Посмотрим! — рявкнул я ей вслед.

— Ага, давай. Очки купи еще для зрения, чай не юноша уже, — фыркнула гадина через плечо. — И кстати, если бы я снизошла до того, чтобы отсосать тебе, ты бы кончал без рук до конца жизни, только вспомнив. Но этому никогда не бывать, так что пойди и удавись с горя!

Поднявшись по ступенькам, она шарахнула дверью, ставя точку.

— Я ее трахну, — прохрипел рядом Андрюха, вытирая пот со лба. — Хоть как, но трахну.

— Свали, а то вломлю! — вызверился я на него и помчался к машине за котом и хавкой.

Глава 3

Неделю я прожила в бабкиной хате вполне себе спокойно и даже начала находить плюсы в самостоятельном существовании. Внутри все оказалось не так уныло, как снаружи. Мебель, само собой, не новомодная, но и не хлам. Бомжатней заброшенной не пахло, правда, слой пыли изрядный имелся. Порядки самостоятельно наводить я была по жизни не приучена, но и дышать этой дрянью как-то не в кайф. Поэтому я нашла гениальное в своей простоте решение. Позвонила Длинному и пригласила на, мать его, новоселье, намекнув прихватить кого-нибудь похозяйственнее из млеющих по нему поклонниц. У него их по новой на каждый день недели и месяца, особенно среди первокурсниц наивных. Он у нас коллекционер в прямом смысле этого слова. И скотина, конечно, та еще и не особенно шифруется. Умная девка с ним не свяжется, я не в счет, у нас свои давние отношения, в мире именующиеся «дружба с привилегиями». А тех дурочек, что, зная о его репутации, тем не менее под него ложились, питая надежды на что-то серьезное, мне никогда жаль не было. И даже если не знали, все равно глаза должны быть не на жопе, и уши с мозгами на своем месте. Он же никогда и не пытался скрывать пренебрежительно-циничного подтекста, когда уламывал очередную. Откровенно пользовался громкой фамилией, не жмотился, угощал, пыль в глаза пускал. Всем и всегда говорил одни и те же затасканные комплименты, причем таким тоном, что мне иногда ржать в голос хотелось. Таким скучающе-ленивым, будто за каждым словом стояло «ну давай уже или место освободи — желающих хватает». Короче, козлище эпичный, но они все же под него сами лезли. И так тупо потом глазами лупали, когда он их выпроваживал, переключаясь на следующую цель. Эти его «прелесть моя», «цветочек» и «котеночек»… фу-у-у, отстой галимый!

— Блин, я еле нашел это захолустье! — вывалился Длинный из своей тачки, осматриваясь во дворе. — Плутал черт-те сколько. От центра далековато, конечно.

— Еще не в курсе, — ответила я, хлопая его по подставленной ладони и кивая его эскорту. — Привез, чё просила?

Я еще не покидала двор, отложив ориентировку на местности на потом.

— А как же! И пивас, и дунуть, и пожрать. И все эти хозяйственные прибамбасы. Мне вон Наташа с этим помогла.

— Я Надя, — краснея щеками, поправила девушка, и у меня во рту стало кисло.

Бля, парень заставил тебя бегать по магазину, выбирая всякую бытовую фигню, привез черт-те куда, собирается использовать как дармовую рабсилу, потом еще и поиметь, но не сподобился даже имени запомнить. Я бы рожу ему этой сраной складной шваброй за такое разбила и, уходя, в задницу ее затолкала, а эта стоит, краснеет, глазками пусто-голубыми хлопает, вся из себя «чем тебе угодить». Вот где их таких делают, да еще и массово?

— Сука ты, — шепнула другу. — Когда уже изменишься?

— А чего мне меняться, пока таких вон стада вокруг пасутся, — тихо ответил он с циничной ухмылкой и продолжил громко: — Ну чё стоим, други мои? Выгружаемся и вперед — веселиться.

Мы живо перетаскали в дом все покупки, забили недавно включенный мною холодильник, и я повела их показывать «апартаменты». Хоромы бабки состояли из светлой кухни с большим количеством окон, гостиной квадратов на двадцать и спальни с кроватью полуторкой. Опять же санузел, совмещенный, но приличный. Правда, водогрей был тут газовый, и как к нему подступиться, я еще не поняла. Вот когда плиту зажигала, пыхнуло так, что сердце в горло скакнуло. В отцовской квартире-то все было на электричестве.

— Цветы жалко, — пискнула где-то за нашими спинами Надя, и я, оглянувшись, действительно только сейчас заметила множество горшков по подоконникам с засохшими безнадежно растениями.

— Да хрен с ними, в любом случае я понятия не имею, что с ними делать, — отмахнулась я. — Выкинем — и вся недолга.

— Ну, в принципе, не так все и катастрофично, — вздохнул друг, обводя все критичным взглядом. — Не фонтан, но пожить можно, пока твой пахан не остынет. Считай, ты типа в походе.

— Не остынет. Уже никогда, похоже. Я тут застряла.

— Вы шутите? — удивленно спросила гостья. — Тут здорово. Вон потолки какие высокие, и окна большие. Нужно все отмыть, и красота будет.

У меня аж язык зачесался ляпнуть какую-нибудь гадость этой восторженной дурочке, но я его прикусила. Обидится еще, а мне самой все тут мыть не улыбалось ни разу. Само собой, если выросла в избе в Мухосранске, то и здесь тебе хоромы.

— Ну вот и приступай, мы подключимся попозже, — подмигнул ей Антоха. Брехло. Он отродясь небось мокрой тряпки в руках не держал, как и я, собственно. — Пошли перекурим, что ли?

— А двор вроде не запущенный, — сказал он на крыльце, прикуривая. — Гамак вон даже, да и трава не по пояс. Бабка-то давно того?

— Год вроде, — пожала я плечами, глубоко затягиваясь и присаживаясь на ступеньку.

— Вроде… Совсем не общались, что ли?

— Ты же все обо мне знаешь. Слыхал хоть что-то о бабке? Они с мамой вроде как погавкались сильно, еще года три мне было. Вот и не общались больше.

— Сильно, однако. А с отцом что?

— Он мне не отец, выходит, — сглотнув горечь и скрипнув зубами, досмалила сигу до фильтра в два затяга.

— Гонишь?

— Не-а. Сам сказал, когда высадку на Луне мне тут устраивал.

— Охереть. И что теперь?

— А что теперь? Новая, бля, жизнь, самостоятельное плавание по бурным волнам взрослой жизни и прочая херня в этом духе. Общаться со мной, нищей, теперь не перестанешь?

— Дура совсем? — Он несильно хлопнул ладонью по моему затылку, но тут же огладил и привлек к себе за плечи. — Слушай, Рокси… может, это… ну ее нах эту Наташу?

— Надю.

Я стряхнула его клешню, скривившись. Знает ведь, что всех этих обнимашек терпеть не могу!

— Да поровну. Давай я ей тачку вызову, а мы нажремся от души, дунем и забудем все печали? Ты же знаешь, я всегда для тебя готов.

Когда-то мы с Длинным мутили, и я в курсе так-то, что погоняло ему дали совсем не за рост. В постели он был, в принципе, не плох, но больно уж нежничал. Короче, как-то у нас не срослось в качестве любовников, но вот друзьями мы стали. Бывало, по пьяни или под кайфом повторяли прежний опыт, черт знает и почему. Просто так. Чтобы, видно, в очередной раз убедиться, что в постели друг для друга не то. Он, вполне себе циник и бабник по жизни, в моменты близости начинал сюсюкать, долго запрягал, был любителем неторопливо поласкаться — ну чисто котик. То, что надо этим всем соблазняемым им наивняшкам, но не для бешеной меня. Терпеть я не могу вот эти шепотки, поцелуйчики, «так хорошо?» Я трахаюсь, а не любовью занимаюсь. И этим все сказано. Мне нужно, чтобы башню рвало от того, что мужик объезжает меня. Чтобы поблажек ни ему, ни мне никаких. Если не справляется, не тянет меня — пошел на хер. Задавалась я частенько вопросом, что со мной не так. Почему мне пресно, так как всем нормально. Почему никогда, даже девчонкой сопливой, не желала всей это романтичной лабуды: обнимашек, целовашек, томных вздохов и хождений за ручки. Никакой близости за сиюминутными пределами секса. А потом забила. Как сказал тот же Длинный: «Да все с тобой нормально, это мужики не на твой вкус просто. Одним сладко надо, а тебе остро, чтобы аж полыхало. Каждому свое».

— Не, мы однозначно прибухнем и дунем, но готовность ты свою сегодня на Надю направь. Все равно у нас все через жопу с тобой.

Да, напиться, обдолбаться и использовать кого-нибудь для секса ради обретения подобия собственного душевного равновесия, пусть и с мерзким душком вечного разочарования, — это как раз про меня. Но сегодня на последнее как раз не тянуло, уж не на трезвую пока голову точно. А там…. как пойдет.

— Вот, кстати, этого у меня что-то давно не было. У тебя смазка не завалялась?

— Да иди ты! — ткнула я его кулаком в плечо и пошла в дом за пивом.

Надя оказалась настоящим чудом: выдраила дом сама, я ей больше мешала, прикидываясь помогающей, не орала ночью под Длинным и с утра испарилась бесшумно. А я, оклемавшись и проводив друга, выползла на улицу и взялась бродить вокруг дома, заканчивая осмотр. В соседские окна заглядывать тоже не стеснялась. Судя по всему, именно мои отсутствующие соседи и содержали двор в пристойном виде. Знать бы еще, кто они. Благообразное семейство, что держит домик на зеленой окраине в качестве дачи на выходные и лето? Тогда почему их сейчас нет? На их половине стоял капитальный запертый гараж, имелся турник, и на ветке одного из больших деревьев была подвешена здоровенная боксерская груша. Надо же, тут у нас, мать их, спортсмены. На крыльце нашлась кошачья миска, и я скривилась. Терпеть не могу этих мохнатых тварей, даже если у них и нет волос, как у мерзкого котяры новой стервы жены господина Миргородского. Надеюсь, животина с сопредельной территории ко мне не сунется, а то получит хорошего пинка. Церемониться не буду.

На моей половине за домом сверкала чуть помутневшим поликарбонатом теплица, метров восемь длиной, сейчас пустующая. Вокруг куча розовых колючих кустов. Бабуля у меня садовница и огородница была, да? Подтверждение этому я нашла, обнаружив в полу кухни люк в подпол с кучей всякой домашней консервации. Запыленные баночки с помидорами разных цветов, крошечными огурчиками, компотами и прочей подобной хренью выглядели вполне съедобными. Надо попробовать, авось не траванусь.

В следующие дни я таки изучила окрестности, нашла пару магазинов. Один обычный ларек в паре кварталов от моего нового жилища, второй — большой супермаркет на границе этого окраинного одноэтажного захолустья. Там же была и автобусная остановка. Купив несколько газет с объявлениями, вернулась обратно, столкнувшись по дороге с местным младым аборигеном. Он чуть не сшиб меня, вылетев на своем мотоцикле из-за поворота, резко развернулся, оставляя черный след от покрышек, и пялился мне вслед, пока не схлопотал демонстрацию среднего пальца. Еще через день взялась от безделья счищать старую краску с входной двери и оконных рам, когда уставала мониторить объявления о трудоустройстве. Деньги еще были, но они-то не бесконечные. Антоха навещал меня, само собой, и каждый раз снабжал всем необходимым, то бишь полуфабрикатами и пивом с куревом, но надо же как-то и самой шевелиться. Привыкать, что старой беззаботной жизни конец, учитывая, что отец… пардон, господин Миргородский ни разу не позвонил мне. Хотя и сделай он это — послала бы без раздумий. Не после того, что он сказал о матери, что столько лет терпела его наглое бл*дство.

Ухарившись в очередной раз на жаре и исколов все пальцы острыми осколками твердой, как долбаное стекло, краски, я завалилась в гамак охладиться и перекурить и никак не ожидала подставы в виде пинка в бок от какого-то оборзевшего в край бычары, что сходу начал еще и орать на меня, требуя убираться, а потом и доки на дом.

Опомнившись от первоначального офигея, я стала огрызаться в привычной мне манере. И похрен мне, что быков этих оказалось двое. Лысые оба, здоровые, рожи страшные уголовные. Такие ночью приснятся — до сортира не донесешь. Хотя тот, что на меня бросался как гребаный питбуль, поздоровее второго будет. Широченный хрячище, мышцы буграми, белки в глазах красные, как с бодунища, зыркает ими, будто уже расчленяет, и скалится — ну чисто зверюга! А второй чё-то там еще вякал, казанова убогий, бля!

Только влетев в дом и захлопнув дверь, я поняла, что, похоже, нарвалась по полной. Это, выходит, мой соседушка, о личности которого я гадала. Вот это свезло с такой рожей уголовной рядом жить, ничего не скажешь. Как тебя так угораздило, бабуля? Половину ему сходу продай, как же! Да отсосешь ты, медведина психованная, не на ту нарвался. Не нравлюсь в качестве соседки — сам съезжай! Я теперь за эту халупу зубами держаться буду!

Поостыв, я позвонила Антохе и рассказала о своем «везении», и он тут же предложил перекантоваться у него. Но хрен там! Сбегу сейчас, и этот гризли бешеный решит, что напугал меня и победил? Напугал. Я же хоть и с отбитой башкой, но зачатки нормальных инстинктов имею. Но поддаваться страху я не собираюсь. В крови закипел адреналин, точно как при подъеме на какую-нибудь особенно опасную высотку, и я, сделав музон погромче, завалилась на диван в гостиной шарить по объявлениям в сети. Но буквы сливались, смысл ускользал, а перед глазами так и стояла небритая злобная рожа с прямо классической квадратной челюстью и сверкающими яростью зенками. У меня аж по всему телу волоски дыбом так и стояли, и плечи то и дело передергивало от зябких мурашек, никак не желавших перестать носиться вверх и вниз по спине. И мне ли не знать, что такое совсем не признак моего страха. Сраный сосед-гризли взбесил меня знатно, а такое я спускать за так не умею. Разум чё-то там вякнул, что умнее и правда было бы, наверное, принять приглашение Антохи и, может, подкатить к его папаше, пожалиться, что притесняют-обижают. Больно уж злобной скотиной выглядел соседушка. Да и тут мне, что серьезно прям дом родимый, ни шагу назад, ни сантиметра земли вражине? Хочет купить, так заломить цену, чтобы на однушку в центре хватило…

Ни-хре-на! Он меня пнул, как псину какую-то, орал, оскорбил. И теперь, пока я его поганой кровушки за это не хлебну, никакой пощады и мировой не бывать!

Глава 4

— О, смотрю, у тебя прям с самого ранья веселье? — хохотнул Андрюха, вваливаясь в девять ноль три в мою кухню. Откуда такая точность во времени? Да оттуда, что ровно в девять ноль-ноль, секунда в секунду, за стеной опять загрохотал рок.

Бедолага Шрек, спокойно наворачивавший свой завтрак, аж подпрыгнул, испуганно заозиравшись. Вчера эта акустическая атака закончилась с не меньшей точностью — в двадцать два пятьдесят девять. Патлатая засранка явно издевалась надо мной. И пусть только полный дурак и чмо станет воевать с бабой, да еще и ссыкухой какой-то, но моя душа отчаянно жаждала возмездия. А еще — чтобы она убралась с моей территории, откуда приперлась, и следов даже после себя не оставила.

— Ты, как всегда, приветлив, — продолжил зубоскалить друг. — Кофею хочу, да и пожрать бы чего.

— Что ж тебя дома-то не накормили? — буркнул я, наливая ведерную кружку кофе и начиная строгать бутеры.

— А я там был? Я, вообще-то, аки пчелка, по твоему господскому повелению инфу рыл на эту твою экзотическую живность за стеной.

Ага, чисто по моему, конечно, а не потому что самого вчера на этой погремушке языкатой аж перемкнуло слегка. Слюной давился… он. О том, что сам я после нашего столкновения битый час торчал под душем и с ненавистью пялился на свой дубовый стояк, приказывая прекратить к херам это безобразие, пока не сдался и не передернул, едва со злости член себе не оторвав, кому-либо знать не обязательно. Как и о том, что еще дважды за ночь просыпался и одеяло гребаной палаткой торчало. На что там стоять? На безобразие это нечесаное черно-красное? На шорты драные? На железки везде понатыканные?

— Ты, кстати, заметил, что у нее и в языке финтифлюшка эта… как его бишь… пирсинг?

— Оно мне надо было рассматривать? Что нарыл, говори!

— Я слышал, что минет с этим пирсингом — вообще улет, — продолжил гнуть свое Андрюха, мечтательно уставившись в стену, за которой грохотало. — Когда девка ею уздечку натирает, башка отрывается.

Ну спасибо тебе, дружище, за эту, бл*дь, бесценную информацию. Мне-то и без нее яйца со вчера узлами скручивает. Надо было поехать в эту чертову баню, отодрать Кристину, и тогда бы вот такого бардака в башке не приключилось. Две недели без секса не такой уж и срок, но, похоже, я раньше времени приблизился к возрасту, когда «седина в бороду, бес в ребро». И настиг он меня внезапно, вместе с появлением этой адовой лазутчицы на моей земле.

— Ты о чем-то кроме *бли думать в состоянии? — вышел я из себя, швыряя нож в раковину.

— Я мультизадачный, Яр. А ты реально психованный последнее время. А все почему? От недое…

— Хорош, а! По делу давай!

— Значит, по делу. — Андрюха расположился с кружкой и закуской у окна, не скрываясь выглядывая мою геморройную соседку. Отчего-то дико хотелось за это съездить ему по затылку. — Зовут нашу языкатенькую — Миргородская Роксана Леонидовна. Двадцать три года. Послужной список в виде приводов в ментовку отсюда и до центра длиной. В основном всякое мелкое хулиганство, вторжение на закрытые территории, аварийные объекты. И задержание в нетрезвом виде, беспорядки — куда же без этого. Чаще всего попадала в обезьянник с неким Антоном Кавериным.

— Трахарь ее? — Челюсть отчего-то свело судорогой.

— Вот тут сведений нет, но эти двое, как понимаю, постоянно не разлей вода. Хотя Каверин этот — депутатский сынок, и о нем слава идет как о том еще ловеласе. Был момент, какая-то деваха провинциальная его даже в изнасиловании обвинила, но все быстро затухло. Вылезло, что она таким образом или замуж удачно метила, или просто бабла хотела, но больно болтлива оказалась, и поэтому пролетела по всем пунктам.

— Миргородская… не родня этому юристу раскрученному, что засветился в том деле с черными риэлторами?

— Дочь родная. До недавнего — единственная. Пару лет назад господин Миргородский женился на юной прелестнице, младше самой Роксаны, и она произвела на свет ему сына.

— Двадцать три, значит, — пожевал я губу. — Я думал, вообще лет семнадцать.

Да, думал ты, и ни в одном глазу бесстыжем совести, когда позволил себе дрочить в душе на малолетку, представляя, как вколачиваешь ее безбожно в кафельную стену. Сжать тонкие, как спички, запястья с этими дурацкими кожаными ремешочками в узелках одной рукой, вытянуть, чтобы на носочках стояла, едва пальцами пола касаясь, и засаживать до искр из глаз у обоих, кусая затылок и острые плечи.

Да что же это, на хрен, такое!

— Мать кто у нее? — прохрипел, едва протолкнув в глотку разом полкружки обжигающего напитка.

— О, мать там была дама весьма колоритная и широко известная в определенных кругах, — ухмыльнулся Боев.

— В смысле?

— Ольшанская Вероника Андреевна, скульптор, талантливая художница, по имеющимся отзывам, но также и весьма скандальная личность. По слухам, придерживалась полной свободы нравов, и при живом муже меняла любовников, как перчатки, и ни от кого не скрывалась. Умерла от сердечной недостаточности, по официальной версии, но по секрету мне шепнули, что дело там было в передозе всякими средствами… ну, скажем для расширения сознания.

— Хм-м… Тупо наркотой.

— Выходит, так. Но отец ее был из весьма уважаемого и статусного семейства, так что сердце было слабое, ага.

Мы с покойной Евгенией Титовной прожили тихо-мирно через стенку больше пяти лет, после того, как я купил свою половину, и я, бывало, спрашивал ее о родне. Она всегда утверждала, что те живут далеко, за границей, что ли, и поэтому навещать ее часто не могут. Хотя я их вообще ни разу не видел. Хороши родственнички, жили, считай, рядом, а к старушке никто и носа не казал, зато теперь приперлась эта наследница хамовитая. Короче, мое намерение прежнее: избавится от такой соседушки — и делу конец.

— Ты телефон Миргородского мне не раздобудешь?

Внезапно рокер за стеной заткнулся на полуслове.

— Обижаешь, мы свою работу знаем! — Андрюха кинул на стол передо мной визитку и вдруг весь подобрался. — Вышла! Намылилась куда-то, похоже. Слушай, дружище, я побегу, ага? Мало ли, может, без твоей мрачной рожи на периферии я ее и подцеплю.

И он, не дожидаясь моего ответа, бросил все недопитым и недоеденным и ломанулся к двери. Ну-ну, смотри, чтобы не подцепил от этой заразы такого, чего ни один венеролог не вылечит. Хотя к такой ни одна инфекция, небось, не прилипнет. Сдохнет от яда еще на дальних подступах.

Пирсинг в языке… Да етить-колотить!

Забрав у Шрека пустую тарелку, я выполоскал ее и остальную посуду и взял картонный прямоугольник со стола. Пусть себе озабоченный Андрюха бегает за этой погремушкой, высунув язык, а я займусь вопросом ее выселения к чертям.

— Господин Миргородский? Добрый день, Ярослав Камнев вас беспокоит.

— Камнев? — после недолгой паузы переспросила трубка. — Что-то знакомое, но не припомню… По какому вопросу?

— Половина дома по Садовой двадцать два, принадлежавшая раньше Ольшанской Евгении Титовне, — не стал ходить вокруг да около я.

На этот раз молчание продлилось дольше, и я буквально уловил повисшее в эфире напряжение.

— И? Что с ним?

— Я бы хотел приобрести ее. Как можно быстрее.

— Ну так приобретайте, я-то тут при чем? — мой собеседник явно начал раздражаться.

— Разве на данный момент туда вселилась не ваша дочь? Меня она в качестве соседки категорически не устраивает. Меня вообще никакие соседи не устраивают.

— Миргородская Роксана действительно вселилась туда неделю назад, так как сие жилое помещение является доставшейся ей по наследству собственностью, — стал прямо-таки чеканить слова юрист. — И меня совершенно не касается, устраивает она вас или кого-то еще в любом качестве. Ни по каким вопросам, связанным с данной особой, ко мне прошу впредь не обращаться. Не хотите соседствовать с ней — делайте что вздумается. Я сейчас вас вспомнил, Камнев. Вы ведь раньше работали в уголовке, в отделе убийств, так? Неужели у бывшего мента с хорошими связями не найдется методов, чтобы избавиться от одной взбалмошной невыносимой девчонки?

— Вы на что это намекаете? — охренел я от поворота этой беседы. Папаша-то у гадючки крашеной, очевидно, тот еще подарок. Совсем достать его умудрилась?

Но даже если и так, как можно говорить подобные вещи, по сути, отрекаться, демонстрировать, что девчонка без защиты семьи, чуть не подстрекать меня на дурное? Откуда ему знать, может, я совсем без башни? Кто так со своей родней поступает вообще?

— Ни на что не намекаю. Прямо заявляю, что никоим образом участвовать в судьбе Роксаны и интересоваться чем-либо с ней происходящим не намерен. Всего хорошего, удачи в начинаниях и прощайте, надеюсь!

Говнюк оборвал связь, а я шокированно уставился на кота.

— Это ж надо, а? Повезло нашей погремушке с семейкой.

Глава 5

— Рокси! Дуй в темпе в центр, или давай я за тобой подскочу! — пробился сквозь орущую музыку возбужденный голос Длинного.

— А что за срочность? — Я на ходу стала натягивать джинсы. Что бы там ни затеял Антоха, я всегда только «за».

— Я нам работу нашел! — радостно проорал он, и я зависла.

— В смысле — нам? С каких пор ты работать собрался?

— Вот как тебя с этим прижало, так и собрался.

— Твой предок будет против. — Отец Антохи действительно полагал, что сын должен для начала получить достойное образование, а потом уже все остальное.

Меня он, конечно, считал отвлекающим и сбивающим отпрыска с пути истинного фактором, к тому же содействующим постоянному ущербу репутации, но за годы нашей дружбы смирился как с неизбежным злом.

— Я ему прогнал, что это только на лето… да не парься ты! Лучше спроси, что за работа!

— И что? — Я вырубила наконец притарабаненный Антохой музыкальный центр и, нацепив на одно плечо легкую куртку, выскочила на крыльцо, не забыв, однако, сначала выглянуть с опаской на предмет присутствия во дворе бешеного гризли.

— На новую радиостанцию набирают диджеев! И у нас с тобой есть шанс туда воткнуться. Через час собеседование и прослушивание начинается. Так что в темпе!

— Да я же… блин, у меня опыта никакого… — растерялась я.

— Да у кого он есть-то?! Катька мне сказала, главное — в музле разбираться, внятно прогноз погоды читать и в перерывах между треками трещать прикольно. Все про тебя, Рокси! Или хочешь пойти утюги-сковородки продавать?

Нет, ничего такое меня не воодушевляло, а другого в объявлениях пока не попадалось.

В спину практически шибануло мощным басом гудка, от которого я взвилась в воздух.

— Ты охерел совсем! — с разворота заорала я на скалящегося сквозь лобовое стекло темно-синей бэхи лысого номер два.

— Кто там? — встревожился Антоха.

— Никто, блин. Казанова свинообразный, вот кто! — рявкнула в гостеприимно открытую дверь тачки.

Лысый бугай оскалился еще шире, поигрывая светлыми бровями, и уже раззявил свою пасть, наверняка намереваясь сразить меня своим говнокрасноречием, но тут с нами поравнялся давешний абориген на байке. Показав подержанному пикаперу средний палец, я с нахальной рожей подлетела к парню и вскочила в седло мотоцикла сзади.

— В центр, плиз! — сказала с лучезарной улыбкой офигевшему местному байкеру и обняла его со спины, как родного, приникнув грудью к не слишком широкой спине.

Видно, под впечатлением от моей наглости, а может, и от того бешенства, что мигом перекосило морду бритого громилы, мой неожиданный извозчик втопил с места так, что я чуть не опрокинулась.

— Комар! — представился мне парень, когда мы притормозили перед светофором.

— Рокси. — Я присмотрелась к нему повнимательнее.

Ничего так, молодой, правда, совсем, лет восемнадцать. Сто процентов по нему осенний призыв уже плачет.

— Куда в центре? — решил уточнить он, и я на ходу отстучала Длинному эсэмэс, спрашивая адрес.

— А ты теперь у нас на районе живешь? — последовал новый раунд общения на очередном перекрестке на красный свет.

— Да. — К сожалению.

Болтать с ним я не слишком-то хотела, но внезапно посетила светлая мысль, что наличие собственных колес делает этого Комара вполне полезным.

— Одна живешь?

— Если ты про то, есть ли у меня парень, то можешь сразу начинать выдвигать свою кандидатуру, ибо его нет.

И умолчим, что не будет. Пускай себе парниша верит в лучшее и трудится на неблагодарном поприще поражения меня в самое черствое сердце.

Секунду понадобилось Комару, чтобы переварить сказанное мной. Он даже зеванул включение зеленого, а потом мигом весь вспыхнул, уши вон аж пунцовые стали. Говорю же — молодой и наивный.

Мы подкатили к месту, где у столба перед офисной высоткой нетерпеливо топтался Длинный, пуская в небо облака сигаретного дыма.

— Ну наконец-то! — обрадовался он, а вот бедолага Комар помрачнел лицом.

Он мне еще, вероятно, пригодится, так что я решила развеять пока его печаль.

— Мой лучший друг — Длинный, он же Антон, — представила я их, слезая с байка. — Мой, возможно, новый друг — Комар.

Парни пожали друг другу руки, и я, поблагодарив своего водителя-спасителя от приставаний лысого пикапера не первой свежести, хотела уже уйти, как он схватил меня за рукав куртки.

— Рокси… ты… это… — Боже, не блей уже давай! Мужик ты в перспективе или где? — Когда назад? В смысле, я могу подождать и подвезти.

— Слушай, я пока не знаю. Тут как пойдет. И меня вон Антоха подвезет. Но если что, я на Садовой живу.

— Я знаю. — Да сколько же можно краснеть-то и глазками асфальт ковырять, не девица же ты застенчивая в самом-то деле! — Вечерком подкачу?

— Ага.

— Покатаемся?

— А как же!

— Это что еще за новая блажь? — фыркнул Антоха, когда мы поднимались в лифте. — Я уже думал, у него самовоспламенение на месте случится. Он тебе зачем?

— За надом. Вон возить будет и вообще…

Сто пудов моему соседушке такой вот гость у меня не понравится. А все, что не нравится ему, по умолчанию нравится мне. А если гризли будет пофиг, то мне избавиться от этого Комара — раз в ладоши хлопнуть.

— Ясно, игрушка новая, — Длинный посмотрел в стену и выдал: — Не одобряю.

— Ч… что-о-о? — Я даже воздухом поперхнулась.

Никогда, с самых истоков нашей дружбы, мне не случалось услышать от него подобное. Антоха просто априори всегда был за все то, что бы я ни творила, как и я поддерживала все его замутки. Максимум, что мы могли себе позволить, — высказать разумные сомнения, озвучить риски там. Но чтобы давать хоть какую-то оценку любому безумству друг друга, одобрять или нет…

— Я сказал, что не одобряю этого.

— Чего, блин?

— Изначально — самой твоей идеи упереться и остаться жить в этом сарае с психованным соседом.

— Ну, допустим, мало найдется соседей, психованней меня.

— Рокси, он — здоровый мужик, да и дружки у него, ты сказала…

— Один. Один дружок, который пытается ко мне типа подкатывать.

— Ты живешь одна. Хрупкая девушка, с языком, что притягивает проблемы для твоей задницы. И так-то плохой расклад, а теперь еще и этот юноша, краснеющий щеками и глядящий на тебя с дыханьем, спертым в зобу. Знаешь, что может с тобой сделать этот околоуголовный воздыхатель, когда его задолбает подкатывать к тебе по-хорошему? А как может вымкнуть этого пацана, когда он поймет, что ты им просто игралась? Думаешь, он благородно пожелает тебе счастья и отойдет в сторонку? Парни нынче куда как мстительней и изобретательней, чем дуры-телки. А ты, повторюсь, теперь живешь одна. Никакой защиты.

— Господи, Длинный, ну нах ты меня накручиваешь? Сто тыщ миллионов женщин живут одни, и с ними ничего не случается.

— Они — не ты.

— То есть не ищут постоянно неприятности на свою жо…

— То есть мне нет ни до кого из них дела. Перебирайся ко мне. Пока хотя бы. Потом разберемся.

— Я подумаю.

Из офиса новой радиостанции с пафосным названием «Голос поколения» мы с другом вывалились через пару часов, перепрыгивая толстые жгуты проводов и обходя рабочих, практически официально трудоустроенными личностями. Новое ощущение для меня, однако. Та самая Катерина, которая проводила с нами прослушивание, не была слишком уж довольна тем, что нас ей, по сути, навязали по знакомству, но смирилась и велела тщательно работать над дикцией.

— В интернете есть видео-уроки, или наймите, что ли, преподавателя, — проворчала она. — До официального открытия две недели, время есть поднатаскаться. Надеюсь, вы не совсем безнадежные и не совершенно безответственные.

— Ну что, давай ответственно обмоем это дело? — довольно ухмыляясь, предложил Длинный. — Заваливаемся ко мне?

Возражать я не стала, и вскоре мы уже обосновались на его сверкающей хромом и стальной посудой кухне, на предпоследнем этаже недавно достроенной высотки. Отец придарил Антохе эту двушку примерно месяц назад, и заказанная где-то в Европе мебель еще не прибыла, так что обставлена и укомплектована была только она. В гостиной имелись лишь хаотично разбросанные кресла-мешки вырви глаз красного цвета, телек на полстены и колонки с меня ростом. В спальне — надувной матрас.

— Блин, я бы все так и оставил, — заметил насчет обстановки друг. — Меня все устраивает. Но мама против.

— То есть спальное место у нас с тобой на сегодня одно?

— А когда это было проблемой, Рокси?

Черт знает… С того разговора в лифте я ощущала внутри странное напряжение. И сейчас оно возросло, учитывая, что взгляд Антохи не особенно-то и скрывал, что он опять собирается поднять вопрос о быстром переходе сегодня нашего веселья в горизонтальную плоскость. Эта его настойчивость начинала раздражать. Что, блин, с ним такое?

— А если к тебе заглянет какая-нибудь очередная Надя, мне в кресле спать? — попыталась я все перевести в шутку, закидываясь роллом.

— О! О Наде! Она меня тогда продинамила. Девочка-то оказалась с сюрпризом.

Вот что, как выяснилось, нужно, чтобы мой любвеобильный дружище запомнил имя девушки, — бортануть его с сексом.

— Да? И каким же?

— Она мне призналась, что согласилась тогда поехать со мной из-за тебя, — глаза Антохи загорелись особым ехидством. — Милая тихоня у нас не по мальчикам.

Я аж рисом подавилась, и ему пришлось хлопать меня по спине и отпаивать пивом.

— Серьезно? — просипела, отдышавшись. — А так и не скажешь!

Нет, я спокойно отношусь к любым человеческим предпочтениям в постели, если их мне никто навязывать не пробует, но Наденька и правда удивила.

— Провинциалки нынче не те уже, — заржала в голос.

— Представь, как я офигел. Стою такой перед ней красавец с членом наперевес, а она мне — я хочу Роксану.

— Же-е-есть! — У меня аж слезы брызнули, когда представила себе вытянувшуюся физию друга. — Так ты поэтому решил подкатывать ко мне снова. Типа вдруг переключусь на девочек, а такая корова нужна самому.

— Не смешно, Рокси, — нахмурился он. — Я реально за тебя переживаю. И вообще… Ты меня знаешь, как облупленного, я тебя — вдоль и поперек, подумать если, мы и так пара.

— С открытым числом доппартнеров? — хмыкнула я, и отчего-то стало погано.

— Я это принимаю. А ты разве нет?

— Тебе честно? — Моя вечная злость на все и всех всколыхнулась без предупреждения. — Я — нет. Если я и позволю кому-то на полном серьезе втянуть меня в отношения, то они не будут основаны на терпимости к обоюдному бл*дству.

— Считаешь, у кого-то хватит сил и терпения обуздать твой характер? — Что это в голосе Антохи? Обида? — Неужто правда мечтаешь найти того, кто согнет тебя под себя?

— Нет, гнуться не буду.

— А что тогда?

— Будто я сама знаю что! Антох, я мы не можем просто пить и болтать о всякой незначимой херне, как всегда, а не вот это вот все?!

— Да запросто, — смирился он и достал из холодильника по новому пиву.

Ну вот и замечательно.

Глава 6

— Сучка крашеная! — Злющий Андрюха ввалился обратно ко мне, не прошло и полчаса после того, как он поскакал за хвостом погремушки. — Она что о себе возомнила? Совсем берега попутала, стервь охреневшая! Я, значит, свинья?

Он мне, конечно, друг, но отчего-то видеть его обломанным в подкатывании яиц к ядовитой соседке было до странного приятно.

— Это она тебя так приласкала? — усмехнулся, даже нарисовав мысленно себе эту картину маслом.

— Да! — рявкнул друг и грохнул об стол бутылкой с дорогим коньяком. — Прямо перед тем, как запрыгнуть на мотоцикл к какому-то чмошнику местному и укатить.

— На мотоцикл? Знакомый ее какой-то?

Мне тут еще тусни с гыркающими под двором движками этих камикадзе не хватало!

— Мне откуда знать! Но облапала его как родного. Аж бесит! Хотел догнать и руки-ноги переломать, но потом плюнул. Куда она от меня денется. Все равно домой же прискачет, и тут я с ней уже поговорю по-взрослому.

— Ты это о чем? — напрягся я.

Может, из нас двоих Андрюха и больше заточен под нормальное общение с людьми, чего я с некоторых пор на дух не перевариваю, но о его манере мало церемониться с девками я прекрасно знаю. Понятное дело, что с приличными женщинами ни я, ни он отношений давненько уже не имели. Мне в принципе это никуда не упиралось, а он к своим годам все считал себя не нагулявшимся. Голову он никому не морочил, но твердо был уверен: заплатил шлюхе, значит, пусть отрабатывает по полной.

— А то ты не понимаешь! Под меня ляжет, никуда не денется.

— Ничего не перепутал? Она тебе не девочка по вызову.

— Ой, да брось ты! Все они одинаковы. Прижми сначала покрепче, потом цацку подари, и все — твоя и рыпаться больше не станет. Думаю, я с ней надолго замучу. Пока всю не опробую.

— Не будешь ты ее прижимать, ясно? — Я сам не заметил, как перешел на рык.

— Это почему?

— Не будешь и все! Уж не пока она живет тут у меня за стенкой! Шалав тебе, на все за бабки согласных, что ли, мало?

— Чё бесишься, Яр? Я ее прижму, под себя подомну, а там уже и на продажу дома уболтаем.

— Я без тебя ее на это уболтаю. Не лезь!

— Я же тебе помочь хочу.

— Х*ю своему ты помочь хочешь!

— Да чего взвился, псих? Тебе-то до нее какое дело?

— Я, по-твоему, мразь какая-то последняя, чтобы знать, что ты под моим носом девку прессуешь и под себя гнешь, и терпеть это?

— Да что там терпеть?! Сдурел ты прямо.

— Это ты сдурел! Забыл, кто у нее отец?

Ага, тот самый, что только что в телефонном разговоре, считай, с незнамо кем в открытую заявил, что я могу с его дочуркой делать что вздумается.

— Не забыл. Но и мозгами у меня было время пошевелить над инфой. Новая жена, сынок новорожденный, и дочка от первого брака — оторви и выбрось, что внезапно съезжает из роскошной хаты в центре на окраину в дом бабки, с которой не зналась раньше. Вывод: они с паханом разосрались в хлам. Так что мне не препятствие.

Хитрый мудак! Мозгами он шевелил!

— То есть ты думаешь, что, если она прибежит к папеньке вся в соплях с рассказом, что ты ее принудил спать с тобой, он на это забьет?

Забьет. Вот чую, что так и будет, но Боеву этого знать не обязательно.

— Да никуда она не прибежит. Я ее так оприходую, что жаловаться будет не на что.

Перед глазами полыхнуло от видения изогнутого дугой в экстазе девичьего тела под нависающей здоровенной тушей Андрюхи. Тонкие пальцы, побелевшие от усилия вогнать в его спину ногти в момент сексуального безумия. Его чертов член с пошлым, влажным хлюпаньем таранящий покорную вторжению плоть снова, и снова, и снова…

— Ты. Ее. Не. Тронешь! — грохнул я стаканом об стол, раскалывая тот и разливая коньяк.

— Ты с дуба рухнул, Яр? — шарахнулся от меня друг. — Совсем уже озверел?

— Ты меня слышал. Девку не трогаешь.

— Да поче… А-а-а, вот дурак, не усек. У тебя самого на нее стоит будь здоров, да? Ну так бы и сказал.

— Ерунды не городи!

— Да какая там ерунда. Теперь-то я вижу.

— Дебил. Что ты там видеть можешь?

— А то и вижу, что погремушка тебя зацепила на раз. Но знаешь что? Тебе от нее надо держаться еще дальше, чем мне. Ты ведь реально псих. Доведет, опомниться не успеешь, и дел похуже меня наворотишь.

— Я тебе сказал: все, чего я от нее хочу, — это чтобы свалила отсюда. Все!

— Угу. — Андрюха надулся и сидел с полминуты так, зыркая на меня из-под светлых бровей, но потом сдулся. — А поехали все же в баню, а?

— А ничего, что сегодня рабочий день? — огрызнулся я.

— Я забью, и ты забей. Колька сам справится, ничего же срочного пока. А тебе вот край надо пар спустить.

— Я тебе, что, чайник?

— Нет, ты у нас объект повышенной взрывоопасности. Не хватало еще, чтобы ты в офисе на всех бросаться начал, особенно на клиентов. Или на стакан опять присел.

— А не ты ли сейчас бутылку со сранья припер?

Последний глубочайший запой, едва не сожравший остатки моих мозгов и не угробивший печень, случился два года назад. В день, когда я узнал, что Людка вышла замуж. Беременной. Сто раз зарекшись лазить по ее странице в соцсети и державшийся почти полгода, за каким-то чертом глянул на новое фото. Она рядом с Егором, в бледно-розовом платье, сияющая счастливой улыбкой, с букетом в руке и заметно округлившимся животом, вид которого врезал мне под дых. Да так, что снова пришел я нормально в себя прикованным к собственной кровати наручниками, с иглой от капельницы в вене. Андрюха дрых неподалеку в кресле, перепуганная насмерть медсестричка лупала на меня жалобно глазами, словно ожидая чего-то ужасного. Потом уж выяснил, что куролесил неделю хрен знает по каким притонам, и Боев нашел меня благодаря звонку наших прежних приятелей из ментовки. Они приехали по вызову по факту массовой драки в одной из бомжатен, а там я во всей красе: вонючий, пьянючий, заросший и с невесть откуда взявшимся одноухим котом. Домой возвращаться наотрез отказывался, вот и пришлось ему сначала меня вырубить, а потом пристегнуть, как буйного психа, к койке, чтобы вывести из запоя.

— Я себе припер. С горя тяпнуть, для успокоения нервов.

— Ну вот забирай и вали, — кивнул я в сторону двери, собирая тряпкой осколки и вытирая коньячную лужицу.

По приезде на работу выяснилось, что и правда сегодня мне там заняться нечем. Единственное применение, какое себе нашел, — отбивание трех новичков, которых мы брали тельниками в штат. Один оказался вообще ниочемошным, хотя, судя по анкете, только в ВДВ отслужил и до армии единоборствами занимался. Всего раз пропустив от меня удар по печени, завалился на пол и стал подвывать, как баба, ей-богу!

— Ты бы потише, Яр, — прошипел мне Андрюха, пока я вытирал пот, брезгливо морщась от скулежа соискателя. — Мы так-то тестируем тут народ, а не угробить пытаемся.

— Мы лучших выбираем, а не шушеру ссыкливую, — отмахнулся я. — Давайте этих сразу обоих.

Если и они такие же неженки и нытики, то сегодня мы штат не пополним. С такими я работать ни за что не стану. Но с остальными парнями я погорячился, за что и схлопотал от одного по скуле, а второй умудрился даже меня с ног сбить, навязывая борьбу в партере. Это он зря. Уже через минуту хрипел под моей тушей и хлопал по мату, прося о прекращении поединка.

— Берем обоих, — сказал я Боеву и пошел в душ.

Подкатив вечером к дому, чуть руль не сломал, увидев какого-то одетого в кожу дрыща, что стоял, небрежно привалившись к своему двухколесному тарантасу, прямо напротив моих ворот. Я его точно видел раньше на районе, и не одного, а обычно с кучей таких же мнящих себя крутыми друзей. Носились тут периодически на этих понтовых дырчиках, оглушая бедных пенсионеров и пугая собак с котами. Идиоты. Так и хотелось переловить и головы пооткручивать, да все как-то недосуг. А тут, вы посмотрите, сам он в руки плывет, карась, мать его, недоделанный! Выходит, моя погремушка с этим утырком сегодня укатила, нежно обнимаясь?

Заметив меня, вываливающегося из тачки с наверняка кровожадным оскалом на морде, шустрила выпрямился, вытягиваясь в струну, и острый кадык его часто задергался. Чуешь, сученыш, как эпичный п*здец сгущается над твоей тупой башкой?

— Здравствуйте! — рванул он с места первым мне навстречу, протягивая тощую культяпку для рукопожатия. Ой, зря.

— Чего надо? — зарычал я, сжимая его кисть. Не так чтобы сразу сильно, но с лица он мигом сбледнул, и на лбу пот выступил.

— Я… Я к Роксане… В смысле, мы договаривались. А вы ее отец? — затараторил он, дергая руку из моего захвата, но где уж ему.

— Кто? — наклонился я к нему ближе.

— Дядя?

Тетя, бл*дь! Гребаная дуэнья, которая открутит мигом все причиндалы таким вот шустрым, как ты.

— Значит так, — произнес я прямо ему в лицо, на котором бледность быстро стала сменяться красными пятнами, пота стало гораздо больше, рот перекосило, а блымкалки начали лезть на лоб. А я всего-то чуть посильнее грабельку его поприжал. — Слушай внимательно, повторять не приучен. Ты чтобы к Роксане и на пушечный выстрел не подходил. Ясно?

Герой-ухажер что-то там невнятно булькнул, начиная уже оседать у моих ног. Слабак. Куда тебе на такую ядовитую заразу-то замахиваться? Хоть бы… ну не знаю, лбом мне в переносицу впорол, пнул там. Неэффективно, но хоть зауважал бы тебя.

— И чтобы этих ваших заездов больше не слышал, понятно? Иначе выслежу где и пошмаляю всех к херам. Пшёл отсюда!

Я отпустил уже совсем стекшего парня и направился открывать ворота. Сзади зарычал движок мотоцикла.

— Ты меня не напугал! — выкрикнул смельчак мне в спину.

— А мы внезапно уже на «ты»? — фыркнул я через плечо.

— Роксана сказала, что будет со мной встречаться! — Ах, сказала она. Ну-ну. — И кем бы ты… вы… ей не приходились…

— Муж, — рявкнул я. — Как тебе муж? Или любовник постоянный.

Эту вытянувшуюся рожу надо было видеть. Ни сказав больше ни слова, отважный рыцарь дорог укатил на хрен.

Глава 7

Проснулась я с тяжелой головой и взывающим о пощаде мочевым. Сползла с надувного матраса, раскачав недовольно забурчавшего Длинного. Он перевернулся на спину, покрывало сползло, наглядно продемонстрировав мне наличие у него здорового утреннего стояка. Вот гаденыш, все же залез вчера под одеяло без трусов. Приставать, правда, и не пытался, значит, мы все прояснили в наших взаимоотношениях по-трезвому и этого ему хватило. Ну или забил до следующего озарения его разума дурацкой идеей, что мы вместе — это вроде как круто. Не круто, не-а.

Сварив кофе, я принялась его будить, но по-хорошему он просыпаться не желал.

— Вставай, встава-а-ай! Нам надо хоть немного дикцией позаниматься! — Я принялась прыгать на матрасе со своей стороны, и, как Антоха ни натягивал на мордень подушку, все равно в итоге свалился на пол и только после этого, брюзжа, как старпер, поплелся в ванную.

Позавтракали мы вчерашней дубовой пиццей и остатками роллов и пару часов таки читали тексты и выполняли найденные в интернете упражнения. Но дальше Длинный забастовал.

— Все, с меня хорош. Я досыпать.

— Тогда я домой.

— За вещами? — тут же насторожился он. — Тогда погоди чуток, в голове совсем прояснится, и я тебя свожу.

— Антох… ну, блин, нах нам портить нашу дружбу совместным проживанием? Бытовая херня — самая рассирающая людей вещь в мире, ты в курсе? И по большой любви люди ни фига не уживаются, а уж мы…

— Ясно, — кивнул он, отворачиваясь. — Дверь захлопнешь.

Да что же такое? Нормально же все было! И с чего вдруг? На душе стало как-то муторно, и, догнав его, я обхватила сзади вокруг торса и чмокнула в щеку. При этом саму аж передернуло. Все эти нежности вообще не мое.

— Длинный, ты для меня один такой. В курсе?

— В курсе, — вздохнул он, и мне полегчало. Ему, похоже, тоже.

Добиралась я с двумя пересадками, воткнув наушники и придремывая, приоткрывая время от времени глаза, чтобы не пропустить нужную остановку. Хорошо хоть час пик прошел и нашлось сидячее место. А то как-то так, стоя в душной толпе, было бы по-жесткому в новую жизнь вливаться. А ведь сколько людей вот так всегда. Еще и от остановки пришлось топать прилично. После вчерашних возлияний оно как-то не слишком в кайф. Дошла я до дома изрядно запыхавшись. Открыв калитку, подозрительно осмотрелась. Во дворе бешеного гризли было не видать, но дверь в его половину настежь, на дорожке стоит бэха. На этот раз черная. Они что, с лысым номер два совсем хотят ничем не различаться? Двое из ларца, одинаковых с лица, блин. В общей тишине мое внимание привлекли странные звуки. Ритмичное глухое бум-бум-бум доносилось откуда-то из-за дома. Вот не пофиг бы мне, но любопытство, как известно, кошку сгубило. Медленно, крадучись, пошла обходить нашу халупу. Повернув за угол, даже примерзла к месту, с непогашенной сигой в руке.

Гризли молотил по обнаруженной мною в первый день груше руками и ногами поочередно, заставляя эту здоровенную дуру летать, как пуховую легкую подушку. Но не это было самым поразительным. В момент нашего достопамятного столкновения он был одет в строгий костюм, с болтавшимся на бычьей шее ослабленным галстуком, и показался мне по меньшей мере грузным. Сейчас же, увидев его в одних только черных спортивках, с обнаженным торсом, я осознала, что ни черта он не жирный. Громадный, ну реально как медведина, но весь слепленный из одних только мускулов. На мой вкус было их прям до хрена, но сейчас, когда я наблюдала за его движениями, то становилось понятно, что это вам не какой-то качок — неподвижное полено, что и в бок-то может повернуться исключительно всем корпусом. Видала я таких достаточно, ходят вечно как с палкой в заднице и будто под мышками по книжке носят. А вот гризли мой обладал подвижностью опасной хищной зверюги. Не зря же говорят, что медведь пострашнее любого тигра или льва будет. По виду — увалень, но если атакует, ты труп. И вот с этим монстрилой я умудрилась перелаяться. Ну что тут скажешь? Я — это я.

Уже хотела незаметно смыться, как в спину подул ветерок и, очевидно, донес до соседского обоняния запах сигаретного дыма. Он развернулся едва ли не в прыжке после фееричного удара ногой и молча пошел на меня. Очень захотелось ломануться прочь, но не позориться же в самом деле. Хотя что тут позорного, когда на тебя несется такая вот гора натренированных на чертово убийство мышц, а ты, бедолага такая, во поле тонкая березка стояла. Которую сейчас, похоже, точно найдется кому заломати.

— Явилась? — презрительно скривившись, спросил гризли, славатехосподи останавливаясь в паре шагов от меня. — Набл*довалась?

Охренел совсем?

— А тебя оно колышет? — Так, Роксана, не вякать надо, а отступать.

— Я тут живу, и шалава, что с утра снимает одного, а ночью кувыркается с другим, мне под боком не нужна. А то оглянуться не успеешь, а к тебе очереди будут стоять на обслуживание.

Вот скот!

— Ну так в чем проблема? Руки в ноги и съ*бывай от такого соседства! — заорала я, сжав кулаки.

— Я? Это ты отсюда свалишь! Прямо сейчас причем! — подступил психованный сосед ближе, прожигая меня своими злобнючими, глубоко посаженными зенками, цвета которых я все не могла рассмотреть. Да какая к чертям разница! — Вали туда, где тебя драли всю ночь!

— А тебя, смотрю, аж подклинивает на том, как у меня все хорошо обстоит с личной жизнью, да? Что, с такой-то злобной рожей и гадским характером и не дает никто? Так ты за бабки попробуй. За них даже таким, как ты и твой дружок, может какая-нибудь плечевая потасканная дать. С закрытыми, сука, глазами!

— За бабки, говоришь? — Мгновение, и он оказался впритык, так что я с перепугу ударилась лопатками в стену позади. — А за какие бабки ты у нас даешь, а? За сто баксов отсосешь? Не-е-е, ты же у нас типа из хорошей семьи, да? Пятьсот, и ты становишься прямо тут на колени и исполняешь тот самый суперминет, который так рекламировала.

— Отвали от меня! — зашипела я, упираясь ладонями в его потную грудь, но он только подался еще ближе, уже откровенно зажимая меня.

— Что, уже не такая борзая? — Он упер локти в стену с обеих сторон от меня, создавая эффект западни, и тут я почувствовала весомую такую твердость, уткнувшуюся мне в живот. У него встал!

Дело, кажись, принимает совсем херовый оборот, особенно учитывая, что у меня, не пойми с чего болезненно потянуло в низу живота, а внутренние мышцы сжались в чем-то до отвратительно похожем на предвкушение.

— Я сказала — отвали от меня! — вскинув голову, рявкнула ему в лицо.

— Несет от тебя как от долбаной пепельницы, — неожиданно тихо сказал озабоченный медведина и вдруг провел по моей нижней губе с пирсингом большим пальцем. Ноздри его при этом задергались, а мое сердце забухало где-то в горле, и черта с два это было только от страха.

— А от тебя прямо розами прет, ага. Воняешь, будто из берлоги после спячки в полгода немытый вылез, — огрызнулась, отдергивая голову от его прикосновения. — Отвалил говорю! Хорош в меня своей кувалдой тыкать!

На самом деле он пах бесяще хорошо. Потом на разгоряченном теле, силой, мужчиной, что в состоянии взять все, что захочу дать, и даже потребовать сверху. Он пах сексом. Таким, от которого долбанутую и неправильную меня торкало. Жестким, на грани насилия, причем обоюдного, где я обязательно окажусь побежденной, по-честному, но без пощады.

— Только попробуй сюда начать трахарей своих водить, — его голос упал до хриплого шепота.

Опустив голову, он провел носом от моего виска до скулы и обратно, обжигая кожу участившимся дыханием.

— Тебя забыла спросить. — Я чуть повернула голову, и наши рты очутились катастрофически близко.

— Дом мне все равно продашь. Никуда не денешься, — пробормотал гризли и откровенно вмялся в мой живот своим членом.

А меня реально повело от того, насколько остро вдруг стало ощущаться все. От еле уловимых, почти невесомых прикасаний к моему лицу, дразнящего мои проколотые соски ритма дыхания в прижимающейся ко мне широченной потной груди до грубого, до боли, давления основания его стояка, что из-за разницы в росте приходилось прямиком на мою лобковую кость, тогда как массивная головка пульсировала точненько у моего пупка. Ну тут боженька соседушку не обидел. И попрыгать во двор кто-то у нас ходит без белья.

— Обломаешься! — Зараза, какая же у него полная нижняя губа сейчас, когда не кривится и не скалится на меня. Аж внутри свело от желания сначала цапнуть его за нее, а потом обсосать, жалея. Хотя такому жалости не надо. Так и жди, что укусит в ответ. — Будешь и дальше лезть с этим ко мне — заяву напишу. Слышал про законы? Или в той пещере, из которой ты вылез, их еще не изобрели, дядя?

Мама дорогая, это надо остановить. Хоть как, но немедленно. Трахнуть соседа, даже для такой отбитоголовой, как я, — перебор.

— А ты никогда смолчать не можешь, да? — Он совсем чуть качнул бедрами, и мои ноги позорно ослабели. — Бесстрашная такая или со справкой?

Еще один плавный, но настойчивый толчок и выдох прямо в губы, и земля откровенно стала уходить у меня из-под ног, а в голове в такт разгоняющемуся до предельных значений пульсу забухало «хочу-хочу-возьму!».

— Отлипни от меня сказала, — зарычала в панике. — Лапы свои убери, гризли тупой!

— А у самой-то руки где?

Бл*дь! Я действительно вцепилась в его спину, подтягивая к себе, как желанную добычу. Отдернула ладони, как обжегшись, но тут он взял и лизнул штангу в моей нижней губе. Раз, другой, и стал медленно втягивать ее в рот, поглаживая по тонкой коже языком. Все, пипец тебе, Роксана.

Я резко выдохнула, вцепляясь обеими руками в его бритый затылок. Чему быть, как говорится, того не миновать. Потом трава не расти. Жила по такому принципу всегда, и сейчас пронесет.

— Мяф! — басовито прозвучало где-то справа и снизу.

Гризли вздрогнул всем телом и отшатнулся от меня. Вот теперь я увидела, какого цвета у него глаза. Темно-зеленые. А все потому что он вылупился на меня ошалело, а потом зыркнул под ноги.

— Да твою же мать! — прошипел он то ли своему оттопыривающему спортивки здоровенному хрену, то ли огромному уродливому серому коту.

Без одного уха, с бельмом, тот пялился сейчас исключительно на меня.

— Ну ты и страшилище, — брезгливо скривилась я. — Под стать своему хозяину.

— Ты! — ткнул в меня пальцем гризли, попятившись еще дальше. — Неделю тебе на раздумья, потом хочешь или нет, идем оформлять дом на меня. Ясно?

— Красно! — Я стремительно пошла подальше от него, сначала бочком вдоль стенки, а потом почти бегом. — Мечтать не вредно, дядя.

— И курить в доме и во дворе не смей! — донеслось мне в спину.

Глава 8

— Яри-и-ик! Больше не могу-у-у! — глухо провыла уткнувшаяся в простыню лицом Кристина. — Убьешь меня. Ходить завтра не смогу!

Я мотнул головой, стряхивая льющийся ручьем пот со лба, и завалился на бок, скрипя зубами от злости и бессилия. В башке грохотало, перед глазами черные пятна, яйца как в огне, а член стоит насмерть, как, сука, последний в жизни раз. Битый час я мочалил бедолагу Кристинку, и слова ей не сказав при встрече, но кончить не мог, хоть застрелись. Весь как под током, тело аж гудело, потряхивало всего, еще когда несся, забивая на светофоры, в эту сауну. Набросился на девку, как озверевший, толкнув ее на четвереньки. Но стоило только увидеть зажатые в своем кулаке рыжие пряди вместо черно-красного безобразия, и уже подступивший ближе некуда оргазм откатывал, оставляя меня безнадежно голодным и все более злым. И сколько бы я ни долбился в покорно изогнутое подо мной тело, ни хера не выходило, только сильнее становилось ощущение поганейшего на вкус разочарования.

— Уходи, — прохрипел Кристине и, поднявшись на трясущиеся ноги, сдернул с члена резинку и бухнулся в бассейн.

Зараза крашеная! Сучка языкатая! Как же она меня завела! Только запах сигареты ее почуял, и мне как по затылку камнем прилетело. Увидел ее, насмешливо пялящуюся на меня, и аж рвануло в мозгах. Дрянь наглая! Таскалась где-то всю ночь, вон физиономия заспанная и довольная, как у той *бливой кошки. Насношалась небось до одури. Пальцы прямо скрючивало от желания придушить. Придушить. Но вот за каким я ее зажимать-то полез! Ведь чуть не трахнул. За малым. Прямо у той стены. Спасибо Шреку, вовремя он меня в ум привел, пусть и не до конца, потому как, по всему выходит, мозгами я повредился. И не на шутку. До сих пор во рту вкус ее. Запах этот, что даже сигаретам было не забить, словно в носу застрял. Не вымыть его ни под душем, ни воняющей хлоркой водой из бассейна.

А ведь засранка крашеная была совсем не против. Я же не слепой. Дала бы мне. Дала как миленькая. Вон как цеплялась и сама не соображала, что начала об член тереться. Соски торчали сквозь майку. Меня от их твердости как насквозь прошивало. Воздух хватала, будто бежала всю дорогу. Огрызалась, но ведь дразнила меня откровенно, погремушка проклятая. Как же ты мне исхитрилась так в башку прицельно попасть? Чем там попадать-то вообще? Зенками наглыми кошачьими? Языком своим как бритва? Телом, что в мое вписалось у той стены, как кто нас друг под друга вылепил? Или этим грызущим с первого взгляда на тебя предчувствием катастрофы? Какого-то, мать его в качель, гигантского катаклизма, в который меня втянуло, и если и выживу, то прежним не буду?

— Ярик! — позвала меня Кристинка, о присутствии которой я уже и забыл, размашисто наматывая круги по бассейну, гоняя в мыслях картины, что прилипли там как густая смола — ничем не выведешь.

Как просовываю бедро между ног Роксаны, усаживая на него практически, и ловлю через тонкую ткань жар и влажность между ее ног, когда она будет ерзать. Как целую ее, остервенело, с нажимом, заставляя вжиматься затылком в стену, жестко удерживая пальцами за подбородок, чтобы ни отстраниться, ни отвернуться не могла, пока я нашариваю своим языком тот самый сто раз клятый пирсинг в ее. Как насаживаю ее на себя, натягиваю без жалости, как куклу, с размаху чтобы и по самый корень, пока она шипит свои гадости сквозь зубы и раздирает мне плечи…

— Яр! Я поговорить хочу! — снова позвала Кристина.

— Что? — добравшись до бортика, я оперся на него, выбираясь из воды. — Доплатить?

На самом деле нужно. Я над ней от души поизмогался. И вины девчонки нет в том, что не ей все это предназначалось и ни черта не вышло.

— Нет, я не о том.

Я обернул бедра простыней. Тошно и смотреть на упрямо торчащий хрен, будто конского возбудителя обожрался. Это же надо, в моем отнюдь не юном возрасте до такого докатиться? Стоит, как камень, днем и ночью подскакивает, и баба живая под боком — дери не хочу, вытрахивай эту дурь, но не-е-ет! Этому сраному полену погремушку подавай!

— Я уходить буду… ну с панели. — Кристина подошла ко мне ближе и осторожно погладила по плечу. — Я же сюда учиться приехала… ну так уж вышло, жить-то надо было как-то.

Я молчал, глядя в стену, и ждал продолжения, в принципе уже зная, о чем речь пойдет.

— Ты мне очень понравился. Хорошо мне с тобой, а тебе вроде со мной. — Что-то сегодня я этого не заметил. — Давай нормально встречаться. Я тебе изменять не буду, ты вон какой, и так секса с тобой мне выше крыши. Я готовлю хорошо и хоз…

— Нет! — отрезал и пошел к мужикам за стол.

— Почему нет, Ярик? Я молодая, здоровая, слежу за собой. Слушаться тебя буду, слова против не скажу никогда. Ребеночка тебе рожу, нормально заживем. Почему не попробовать?

В черепушке бахнуло так, что меня даже плечом в стену повело.

— Потому что одной падкой на деньги шлюхи мне в этой жизни хватило.

«Ну что можно купить на твою ментовскую зарплату, Яр?! Это же слезы! А я жить хочу, нормально жить, а не с копейки на копейку перебиваться. Хочу вещи красивые носить, пока молодая. Хочу путешествовать! А не дома сидеть с ребенком этим, отказывая из-за него себе и в последнем».

— А на что мне было жить? Задаром никто меня не кормит! — Тон Кристины моментально из просящего стал злым.

— Шла бы тогда посуду мыть или улицы мести. На пожрать бы хватало.

— Ну и пошел ты! Кто на тебя такого бешеного еще поведется-то? С тобой и девки-то другие ни за какие деньги не хотят, а я тебе по-людски себя предложила!

— Предложение отклонено. Благодарю за щедрость, — фыркнул я, уже ее больше не жалея.

— Козел.

А вот погремушка меня «гризли» обзывала.

— Ну что, попустило? — встретил меня похабной ухмылкой Андрюха, бесстыдно лапая белобрысую шлюху.

Я молча налил полный стакан коньяка и хлопнул его как воду.

— Не попустило, — мигом помрачнев, заключил друг. — Ты что это, Кристюша, сноровку, что ли, теряешь?

— Да пошли вы! — огрызнулась девка.

— А ты не попутала ли ничего со мной так разговаривать? — тут же взвился Боев.

— Забей, — махнул я рукой. — Вызови мне тачку, вдатым за руль садиться не буду.

— Эй, Яр, ну ты чего? Кристинка облажалась, так вот, Светку возьми. — Он стал выпихивать блондинку из-за стола. — Давай, шевелись, порадуй хорошего человека.

— Домой я. Радуйтесь тут без меня.

На заднем сидении в такси меня догнал проглоченный, считай, на пустой желудок алкоголь. В голове зашумело, расслабляя хоть немного и тело, и звенящие нервы. Но все пошло насмарку, как только ввалился, слегка заплетаясь в ногах, во двор. Мало того, что у чертовой заразы опять орал дурниной рок, из открытой форточки дым валил, как из паровозной трубы, так еще и перед ее крыльцом стоял драндулет давешнего карася недобитого. Сверкал в свете уличного фонаря хромированными деталями, будто издевательски скалился мне в лицо. Ах ты ж, сучка оборзевшая! Я сейчас устрою и тебе, и этому твоему суициднику!

Подбежав к двери, я готов был ее просто расхреначить, но тут в мою пьяную башку проникла мыслишка получше. Евгения Титовна на последнем году своей жизни выдала мне ключи от своей половины. Пожилой человек, мало ли что. И где-то они у меня должны до сих пор валяться.

В свой дом вломился, ловя себя на том, что аж порыкиваю от предвкушения скорого возмездия за непослушание. Я тебе сейчас… сука, не знаю еще даже, что сделаю, но ты у меня пожалеешь, погремушка, и сильно.

Открыв соседскую дверь, я, ухмыляясь, как демон, вылезший прямиком из ада, пошел на слабый свет в гостиной. А войдя, замер истуканом, у которого котелок стремительно стал превращаться в готовый рвануть вулкан. Эта конченая дрянь крашеная, полуголая, в одной футболке и без штанов лежала под ерзающим на ней тощим утырком без рубашки и в спущенных наполовину с задницы джинсах. Прямо на моих глазах эта кошка блудливая схватила будущего самоубийцу за длинную челку, потянула, отстраняя от себя.

— Хорош лизаться, достала твоя прелюдия! — донеслось до меня сквозь орущий музон.

И вот с этого мгновения все смазалось в моем сознании. Оглушительный «бабах»! Оторвал и забросил в неизвестном направлении мою крышу и с ней остатки адекватности и цивилизованности.

Пинком я заткнул стоявший на полу музыкальный центр. Карась, нелепо взмахнув грабарками, с воплем полетел в стену, где и обмяк, притихнув. Погремушка успела взвиться на ноги на диване, заорав: «Какого хера!» Спрыгнула на пол, рванув к двери, но я перехватил ее, не дав сделать и шагу. Она укусила меня за руку и пнула по голени босой ногой, сделав больно только себе. Я, сжав руку на ее горле, повалил обратно на диван, не замечая, как она отчаянно брыкается и колотит меня, куда придется, кулаками. Навалился сверху, сжав тонкую шею чуть сильнее, и, на последних остатках самоконтроля остановив себя, уставился в лицо этой дряни. Но вместо испуга увидел в наглых кошачьих глазах только ярость и вызов.

— Ну? — просипела она, вырубая этим все нормально-человеческое, оставляя во мне только удушливую зверскую похоть.

Не отпуская горла, разодрал ее трусы, рванул свою ширинку, приподнявшись. С неожиданной силой Роксана внезапно взбрыкнула подо мной и скинула с себя, воспользовавшись тем, что я как раз неуклюже балансировал, расчехляясь. Я грохнулся на бок на пол, на лету ухватив ее за одну лодыжку. Она смачно лягнула меня пяткой свободной ноги в переносицу, пуская кровь, но я пальцев не разжал и дернул ее на себя, валя на живот рядом с собой.

— Пошел на хер, урод! — злобно зашипела она, когда я перекатился на нее, но при этом выгнулась, подставляясь.

— Какая же ты дрянь невыносимая! — зарычал, уткнувшись головкой в скользкую обжигающую тесноту. — Для него потекла, да? А вот трахну тебя я!

— Хорош п*здеть! — презрительно просипела она под моим весом и вцепилась зубами в ладонь, оказавшуюся у ее лица, одновременно опять подаваясь бедрами назад и впуская меня на самую малость.

Захлебнувшись воздухом, я стал вгонять себя рваными толчками в ее тело. Туго, хоть криком ори от этой тесноты, и будто и этого мало, так ее внутренние мышцы как взбесились, сжимая мой член с такой силой, словно собирались его перемолоть. Кайф! Такой, что я заревел, не в состоянии стерпеть это оглушительное ощущение молча.

— Ну! Еще! — приказала погремушка, вгоняя ногти мне в бедро. — Еще-е-е!

Оргазмом нас снесло всего-то через какой-то десяток толчков. Одновременно. Ее на секунду раньше меня. Сжав зубы еще сильнее на моей руке, Роксана содрогалась всем телом, перекинув эту разносящую на части дрожь и на меня. И она еще не затухла, когда злобная засранка повернула голову, с ненавистью глянув на меня через плечо, и велела:

— А теперь слез с меня и свалил отсюда на х*й!

Глава 9

Ублюдочный гризли не слишком-то торопился сползать с меня, и я со злостью двинула ему в бок локтем, поторапливая, хотя у самой вряд ли сейчас хватило бы сил подняться. А вот анализировать факт нашего спонтанного жесткого секс-столкновения и пробовать не буду. Хотя бы потому, что было в этой жесткости что-то неправильное. В том, что грубые рывки его во мне сопровождали невесомые прикосновения губ к моим щеке и затылку. А прорычав мне «дрянь», он мгновенно сорвался на задыхающийся шепот, едва слышный, в котором сквозь сплошную пелену хлещущего по моему разуму запредельного возбуждения расслышала «девочка моя», «погремушка сладкая». Обломайся, не девочка давно и уж точно не сладкая. Об такую конфетку язык свой в кровь порежешь.

Комар, так и лежавший поломанной тряпичной куклой у стены, застонал, дернувшись, и только тогда горячая тяжесть свалилась с меня. Его до конца еще не опавший член с пошлым хлюпаньем выскользнул из меня, между ног стало мокро и противно. Вот скот, он меня еще и неупакованным трахнул? Хотя куда уж там было. Сама ему и шанса на это не оставила.

Даже не заморачиваясь застегнуть ширинку, псих сосед схватил с пола куртку и рубашку моего неудавшегося любовника в одну руку, другой вздернул парня за волосы с пола и потащил к выходу.

— Я тебе, бл*дь, не ясно сказал рядом с ней не появляться? — сопровождал он это действо по выдворению вопросом на удивление спокойным тоном. — Еще раз увижу — потеряешься навсегда.

Прогрохотало по ступенькам крыльца, и входная дверь захлопнулась. Я, морщась от легкого жжения внутри и болезненности в мышцах, села, привалившись к дивану и раздвинув широко липкие от спермы бедра.

Вспыхнул верхний свет, и в комнату вернулся спровоцированный мною секс-агрессор. Уж в том, что я привела Комара, чтобы целенаправленно его выбесить, я себе отчет прекрасно отдавала. Ожидала ли я такой его реакции? Скорее нет, хотя, если бы пошевелила мозгами после утренних зажимательств у стены, могла и предугадать. И если бы хотела избежать таких последствий, то не звала бы почти ни за что пострадавшего парня к себе. Хотя он сам нарвался тоже.

Обнаружив, после того, как медведина укатил на своей бэхе в неизвестном направлении, что у меня всего-то пара сигарет осталась, я злорадно ухмыльнулась, вспомнив его «Не смей курить!», и поперлась в ближайший ларек за куревом. Вот на обратной дороге и столкнулась с налетевшими стаей Комаром с дружками. Он что-то там начал мне задвигать про динамо и мужа с любовником. Такая я сякая, сука неверная, гулящая и все такое. Я аж чуть не заржала ему в лицо, послав с его детскими предъявами. Но осознав, что это мой соседушка, оказывается, назвался моим мужем и стращал Комара, велев держаться подальше, сразу решила, что просто так это спускать нельзя. Мало того что эта вражина злобная на меня кидается, так он еще и народ вокруг меня будет распугивать. Сегодня Комара, на которого мне тупо пофиг, а завтра что, на Длинного попрет буром, и я буду вынуждена в собственном доме жить, как в осажденном, бля, замке? Да не охренел ли ты в корень, гризли тупой?

В общем, театральные подмостки по мне обрыдались, с таким я надрывом и мощным посылом преподнесла «правду» о моей нелегкой судьбинушке лопуху Комару и его толпе малолетних недобайкеров. Жестокий деспотина, супостат и насильник держит меня в секс-рабстве, жизни не дает, измывается над беззащитной сироткой, и некому, ой некому прикрыть меня, бедолажечку, от его посягательств. А вот если бы было кому, то я бы с Комаром аж бегом встречаться стала.

Подленько и ни грамма истины? Да плевать мне. Зато вставший на мою защиту весь из себя герой-спаситель обиженной девы Комар наверняка доведет психа соседа до нервного тика. А мне что ни гадость ему, то все на сердце радость. А подручные средства, они же расходный материал… да кому до них дело есть? Уж не мне точно.

Вот только финал сей трагикомедии что-то вышел совсем не в моем вкусе. Нет, как раз настолько в моем вкусе, что теперь сколько рот и мозг ни полощи, от него не избавишься.

Мой незваный гость пересек комнату и присел на корточки передо мной. Нахмурившись так, что весь лоб пошел складками, он уставился мне между ног.

— Не порвал?

Ой, ну мать его ети, мы теперь забеспокоились! А когда заваливал да в пол вколачивал, что-то не переживал.

Наклонившись вперед, я уставилась ему прямо в глаза.

— У тебя что, возрастные проблемы со слухом уже? Я тебе сказала — пошел на хрен отсюда!

Хоть бы один мускул на морде, кирпича просящей, дрогнул. Руку мне протянул и поднялся.

— Пойдем в душ свожу.

— А над горшком не подержишь?

— Слушай… — Он опять присел и осторожно коснулся моего колена. — Ну раз уж такая херня вышла… ну давай попробуем обсудить это по-людски.

Все ничего, но это его прикосновение… бережное, что ли, вдруг ужалило меня, будто было укусом какой-то ядовитой гадины, и, мгновенно полыхнув от ярости, я его что есть силы пнула пяткой в колено и зашипела от пронзительной боли.

— Отвали от меня! Вон пошел!

— Роксана…

Я взвилась с места, шаря вокруг глазами. Схватила пустую пивную бутылку и развернувшись, замахнулась на него.

— Пошел! Вон!

— Не дури, ненормальная! — повысил он на меня голос и не собираясь, похоже, отступать. — Успокоилась, сказал! Никуда я не пойду до завтра!

— Я ментов сейчас вызову, и еще как пойдешь.

— Вызывай, время зря потратишь — они все там мои друзья-знакомые.

— А, то есть хочешь сказать, что заяву об изнасиловании твои кореша у меня тоже не примут?

— А я тебя насиловал? Реально? Ты от этого кончила?

— Я тебя не приглашала и переспать со мной не предлагала. Так что по факту — изнасилование.

— По факту — секс по сомнительному согласию.

— Х*й тебе, а не согласие!

— Завязывай ругаться и хамить мне!

— А ты свали из моего дома, и не будет ни того, ни другого.

— Нет. — Его внезапный выпад я даже заметить не успела, но спустя мгновение была скручена и прижата к его медвежьей груди.

Бутылка упала на пол, разбиваясь, меня же больной на голову сосед поволок в душ. Открутил воду, сунул сначала под холодную, пока я орала, крыла его по-всякому и отплевывалась. Добавил теплой, содрал с меня футболку, встал под душ со мной и продолжил держать там, пока я не выдохлась. Невозмутимо наблюдал, как иссякает мой истерический припадок. Когда я уже только и могла, что рвано дышать, охрипнув и вымотавшись, закрутил краны и, сдернув с держателя полотенце, потрепал по волосам, лишь слегка промакивая их по сути, прошелся по всему телу, обсушивая, и повел на этот раз в спальню.

— К стене ложись, — кивнул на бабкину совсем не широкую полуторку и стал стягивать промокшую одежду с себя.

— Я с тобой спать не буду, гризли тупой, — попыталась я вяло взбрыкнуть.

— А я с тобой буду, Роксана. — Он надавил мне на плечи, заставляя сесть на матрас, передвинул, как плюшевую игрушку, к стене и вытянулся рядом, заваливая меня и придавливая тяжеленными ручищей и бедром к месту. — И меня зовут Ярослав.

— Типа мне не по хрен, — огрызнулась, постаравшись спихнуть его с себя.

— Завязывай ругаться. Я серьезно. — Сдвинуть его не удалось и на сантиметр.

Из чего делают этих гадских гризли? Из кожаных мешков, набитых камнями?

— Или что?

— Ты и сама знаешь. — Он толкнулся в мое бедро твердеющим членом.

— О, ну надо же, ты меня прямо напугал! За сердечко не боишься? Я слышала, дядечкам за сорок беречься в этом смысле надо.

— Мне тридцать два.

— Вообще не интересно. Убери с меня свои… конечности. — Черт, у меня уже и обидных слов на него не находится. — Все причем.

Сосед приподнялся на локте и уставился мне в лицо. Но мало этого, он стал так же, как днем, обводить большим пальцем контур губ, задевая штангу.

— Почему это? Зачем ты постоянно нарываешься?

— Не твое медвежачье дело! — фыркнула и, не справившись с новым приливом злости, цапнула его за палец.

Вместо того чтобы отдернуть руку, Ярослав стремительно навалился на меня, проталкивая свой палец дальше между моих зубов, и погладил сталь в языке, сжав второй рукой мои волосы в кулаке.

— Хочу язык твой ядовитый, — пробормотал он. — Укусишь — трахну!

И принялся буквально пожирать мой рот, проталкивая свой язык в наглую к моему. Конечно я укусила. А как не смогла бы?

— Гадость такая! — прошипел гризли и стянул мои несчастные крашеные пряди еще сильнее, запрокидывая мне голову, открывая для себя горло.

Целовал кожу шеи, плеч легкими касаниями, беся меня этим, за что я и полоснула его ногтями по спине.

— Кончай с этим дерьмом сопливым! — рявкнула на него, отчаянно начав задыхаться, будто он этими своими проклятыми нежными поцелуями надел на меня огненный ошейник, что теперь душил нещадно. — Мужик ты или где? Сказал, трахну — ну так трахни. Хотя тоже мне трах — тридцать секунд и все дела. Старость не радость, преждевременная эякуляция и призрак импотенции на горизонте?

— Мало тебе, значит? — Сжав мои запястья над головой, он вытянул меня в струну под собой, вдавливаясь между ног стояком мучительно медленно, тогда как почти яростно терзал мою грудь.

Всасывал проколотые соски глубоко, дразнил, царапал зубами, нарочно терся о кожу щетиной, кусая, облизывая. Обездвиженная, ничем не управляющая, я только и могла извиваться под его тяжестью, срывая и без того пострадавшее горло в стонах. Ощущение его медленного, но такого переполняющего через край вторжения рвало мне крышу в мелкие клочья, и не факт, что ее когда-то можно вернуть в прежнем виде. От этой его неторопливости мне было оглушительно больно, остро до ожога, до испепеления и сладко, ненавистно сладко. Я колотила его пятками по ягодицам и пояснице, требуя движения, и, когда он наконец поддался, выходя почти полностью и врезаясь в меня тяжелыми, мощными ударами бедер, я улетела почти моментально. А вскоре и еще раз. И еще. Потому что чертов гризли оказался просто секс-машиной. Валял меня в кровати, трахая беспощадно, и снова хрипя и нашептывая свои гадкие нежности, и целуя-целуя-целуя.

Глава 10

Всю ночь, после того как утраханная мною до полной отключки Роксана вырубилась прямо подо мной, я то и дело вскидывался во сне, стоило ей только чуть шелохнуться. Сам не пойму от чего. Оно, конечно, за эти годы поотвык спать с кем-то под боком, но было и что-то еще. Черт знает. Состояние не пойми какое. Странное. Вроде и вымотался, практически иссушил себя, подстрекаемый этой языкатой погремушкой. Тишина такая и в каждой мышце, и извилине. Сто лет такого за собой не помню. И в тоже время тревога внутри. Не отчетливая, но непрерывная, тянущая, как нудящий зуб. И не болит, но покоя не дает. Гляну на нее, сейчас мирно спящую, и опять какое-то непонятное дерьмо начинает со мной происходить. Руки тянутся погладить, изласкать, хотя точно знаю, что она из-за этого опять взбесится, спровоцирует меня, ведь сможет, потому что я хочу этому поддаться. Будит она во мне нечто… и зверство, какого за собой ни с кем не помню, и нежность, что прямо навязать ей хочется, заставить принять, переломав голыми руками все ее колючки.

Воспламеняет меня, как вроде уже давно затухшее старое кострище ураганный ветер, добравшись в своей беспардонной силе до, оказывается, тлевших красных углей, скрытых толстым слоем пепла. Думал, во мне и гореть-то нечему давным-давно, а вот заразина крашеная нашла, что поджечь, да так, что оба полыхали — мама не горюй. И я догадываюсь о природе грызущей меня тревоги, не мальчишка небось безголовый. Роксана не сдалась. Нет. Она взяла от меня то, что именно ей было нужно, и не факт, что не попытается теперь выкинуть меня, как ветошь использованную. Сто процентов попробует. Но попробовать — не значит смочь. Я с тобой не закончил, погремушка. Будем тебя приручать и слегка дрессировать. Тараканов из башки твоей вытравливать.

Тихое басовитое рычание движка моей тачки возвестило о прибытии Андрюхи, ее пригнавшего. Глянув на Роксану, я убедился, что она по-прежнему дрыхнет как убитая, прикрыл ее тщательно, покидая узкую кровать. Потянулся, скривившись от ломоты в затекших мышцах спины, и тут же довольно оскалился, кайфанув от легкой болезненности в определенных частях тела, что остро напоминали о том, как же охренительно я провел эту ночь.

Мои вчерашние шмотки так и валялись на полу мокрой кучей, как и битое стекло, бутылки, окурки из перевернутой в пылу борьбы пепельницы и музыкальный центр. Бардак душевный такой мы устроили, хотя, судя по разбросанным где попало тряпками и мусору кое-где, Роксана у нас не великая любительница убираться. Что, при жизни в папашиной хате делать этого была не приучена? Ничего, это тоже будем исправлять, девочка-язык-как-бритва.

Обернув вокруг бедер давешнее полотенце, я босиком вышел на порог под офигевший взгляд друга.

— О-хе-реть! — присвистнув, заключил он, рассматривая меня. — Ты что натворил, придурок бешеный? Девка хоть живая?

— Живая, — буркнул я, направляясь к себе. Синька — зло, Шрека вчера на ночь не покормил даже. — И потише давай.

— Это что, от укусов следы? — ткнул он в темные пятна на моем бицепсе. — А спина-то! Бля, это как там у людей искусства такие вот абстрактные художества называются?

— Завидуй молча это называется.

— Ну, знаешь, тут еще вопрос, стоит ли завидовать. Погремушка-то и впрямь оказалась злобная зверушка, да? Горячая?

— Я не собираюсь с тобой ее обсуждать! — бросил через плечо, вваливаясь в дом и тут же попадая под прицельный осуждающий взгляд кота. — Дружище, прости дурака бухого. Забыл вот про тебя.

— Да брось, он тебя поймет по-пацански. Наслушался из-за стенки, а, Шрек? — заржал конем Андрюха. — Звонкая соседушка хоть? Голосистая?

У меня аж челюсти свело от откровенно похабного тона Боева. В принципе, он всегда такой в отношении баб циничный, без фильтра иногда болтающий. Мне обычно пофиг, но сегодня раздражало.

— Кончай это! Кофе вон поставь лучше, чем п*здеть не по делу!

Андрюха притих, и пока я умывался и скреб рожу бритвой, рассматривая получше все отметины, которыми меня щедро наградила Роксана, успел сварить ароматный напиток.

— Ты чего, Яр? — спросил он меня в лоб, только я сделал первый глоток.

— В смысле?

— В смысле — какого хера? Это что за «я не буду обсуждать» и прочие рявканья?

— А я что, с тобой раньше баб обсуждал когда-то?

— Нет, я их обсуждал, а тебе всегда было до одного места. Ты никогда и не реагировал на мою трепотню. А тут здрасти-приехали. Что происходит?

— Ничего не происходит.

— Ну да, ну да. — Друг нахмурился и уставился на меня прямо: — Ты отдаешь себе отчет, что за девка эта твоя погремушка? Нельзя тебе позволять себе за нее всерьез зацепиться.

— А давай я как-то сам разберусь!

— Сам, конечно! — повысил голос Боев. — А потом, когда она пережует тебя и выплюнет, я опять тебя ищи по бомжатням и со стакана снимай? Ты не видишь, какая она? На роже же смазливой написано — мне на всех в этой жизни срать! Эгоистичная кайфожорка, праздник каждый день, и люди вокруг — подтирка для ее задницы!

— Ты не прав. Не совсем. И опять же, не лезь не в свое дело!

— Слушай меня, мужик, ты это вот прекращай, понял? Натрахайся с ней так, чтобы уже воротило, и выкидывай пинком под зад. Или это твою задницу так отпинают, предварительно поджарив мозги, что от тебя хрен что останется!

— Хорош! Спасибо, что пригнал тачку. Увидимся в офисе!

— Ну прекрасно! — Боев с силой швырнул ключи на стол, почти сшибая на пол чашку. — Забиваешь на меня, да? Тогда не жди, что я снова приду вытаскивать тебя из дерьма!

— Не приходи. Я и в тот раз тебя об этом не просил.

— Ну да, ты же у нас гордый одиночка Ярослав Камнев, камень гребаный! Тебе же помощь не нужна, и ты никого и никогда ни о чем не просишь! Ну и пошел ты!

Вылетев из дома, Андрюха шарахнул дверью, что Шрек прокомментировал презрительным «Мяф».

— И то верно. ПМС у него, что ли? — кивнул я коту и, натянув спортивки, пошел будить Роксану. У кого-то сегодня новая жизнь начинается.

Но, зайдя в соседскую спальню, обнаружил только пустую, разворошенную, пропахшую нашим сексом постель.

— Ах ты ж зараза такая! — в сердцах шарахнул по дверному косяку, убедившись, что и в туалете с душем ее не наблюдается.

Аж зубами скрипнул от злости, но через секунду все внутри похолодело. Ломанулся домой за оставленным еще вчера перед поездкой в баню телефоном. Вчера о нем и не вспоминал. Естественно, он сдох, и, матерясь на чем свет стоит, я схватил ключи от бэхи и, воткнув гаджет на автомобильную зарядку, выкатил со двора. Как только мобильник запустился, набрал Боева, одновременно зыркая по сторонам в поисках знакомой фигурки. Нигде нет. Ни на улицах, ни у ларька, ни на автобусной остановке.

— Ты ее забрал? — рявкнул другу, едва он ответил.

— Что? Кого? Яр, ты совсем долбанулся? Зачем бы я…

— Ну ты же мне тут только что лекцию читал о вреде всяких погремушек для моего душевного здоровья.

— И что?

— И то, что у тебя, заботушка, вполне мозгов бы хватило…

— Да иди ты, придурок конченый! Я, по-твоему, кто?

— Ты, по-моему, мой друг Андрюха Боев, что иногда охереть как достает меня своей чрезмерной опекой, которую я все же ценю. Точно Роксану не забирал?

— Да сдалась мне твоя Роксана. Раз уж, по всему выходит, тебя на ней сходу так перемкнуло не по-детски, то я лезть к вам не буду больше. Твой лоб, тебе и расшибать. Клиника по вам обоим плачет, бля, — он посопел мне в ухо, и я уже хотел отключиться, размышляя, как бы так посподручнее отыскать вчерашнего залетного карася недобитого. Мало ли… убью, конечно… кого-то. — Давай пробью этого ее дружка-мажорчика. Вдруг к нему подалась на тебя, зверюгу жестокого, жаловаться? И заодно парням по отделениям свистну, нарисуется мало ли, с ее послужным списком приводов и дня твоя погремушка спокойно прожить не может, похоже. Вот нашел же ты себе…

— Давай, а я тут по месту пошарю. Есть у меня идея.

— А, то есть и на районе она уже отметиться чем-то успела? Ну говорю же, ни дня покоя…

— Спасибо, Андрюха, я на связи.

Надо было видеть глаза наших местных пенсионерок, у которых я останавливался спросить, где живет тощий «рыцарь дорог». Хоть я и натянул футболку, но Роксана ночью расстаралась, как могла, и на моей шее хватало видимых следов. Одно меня утешало — я-то ее тоже всю пометил будь здоров. От фантомного вкуса ее кожи моментом пересохло во рту, а в паху свело.

Юный смертничек, коего, оказывается, среди своих кличут Комаром, спустя полтора часа нашелся сам. Прямо на крыльце местного травмпункта. Рука в повязке, и, судя по деревянной позе, ребра тоже под фиксацией. Ну что поделать, так и бывает, когда не внимаешь мудрым советам взрослых людей и суешь свои грабарки, куда не велено. Завидев меня, вылезающего из тачки, карась-комар взбледнул мигом, и, как мне показалось, только присутствие группы поддержки в количестве трех штук таких же дрыщеватых дружков в кожанках удержало его от бегства.

— Роксана где? — рявкнул я.

— Пошел ты, козлина!

Так, у нас тут рецидив борзости.

— Ребра болят? — с недобрым интересом спросил, подступая ближе. — Сильно? Или недостаточно для того, чтобы соображать нормально начал?

Тощий байкер нащупал выпученными зенками след от зубов Роксаны на моем бицепсе и задышал, как паровоз, пятясь к своим друзьям.

— Я тебе, если бы и знал, где она, не сказал бы, ясно? — загавкал он. — Ты, урод моральный, прессуешь девчонку и думаешь, всегда это тебе с рук сходить будет?

— А что, не будет? — ухмыльнулся я, забавляясь его бессильным гневом.

— Нет! Найдется и на тебя управа! Бугай хренов! Знаешь, что с насильниками в тюрьме делают, а?

— Ага. А ты знаешь, что с такими вот мальчонками симпатичными, что ссутся и от нормального рукопожатия, там же происходит? С такой смазливой мордахой у тебя есть хорошие шансы чьей-нибудь Марусей пристроиться.

— Пошел ты! Оставь Рокси в покое!

Врезать ему, что ли? Может, хоть так дойдет?

— Дружок, усвой: Роксана для тебя, считай, вообще на этом свете не существует. Встретишь на улице — переходи в темпе на другую сторону. Увидишь — отвернись и вали. Поймаю тебя еще раз рядом с ней даже, и это будет последнее, о чем ты будешь долго и мучительно сожалеть в своей жизни.

— Не пугай! Клал я на тебя! — вякнул смельчак, практически влипнув спиной в своих дружков.

Тьфу, стая малолетних шавок. Сплюнув им под ноги, я пошел в машину. Мой сотовый как раз разрывался от входящего вызова.

— Что?

— Проставляться будешь? — хохотнул в трубку Андрюха. — Нашел я твою погремушку. В весьма примечательном месте. Езжай ее с крыши собора N-ского снимай. Они там уже полчаса с приятелем выцветаются. Наряд на месте.

Глава 11

— Это, вообще пипец какой-то, Рокси! — ткнул в меня пальцем Длинный, когда я в очередной раз поморщилась, автоматически опершись на пострадавший в нашем придолбнутом столкновении с Гризли локоть. — Знаешь, я всегда признавал твое право выбирать, что и насколько жестко ты предпочитаешь в постели, но это — перебор.

Я добралась до него неожиданно быстро. Как только от всей души исполосованная моими ногтями, широченная спина психа соседа скрылась за дверью, я вскочила с постели и, мигом смыв с себя пот и прочие телесные жидкости, натянула одежду и смылась. Срочно захотелось проветриться. Покурить, скажем, без всяких рыканий. Мне повезло моментально поймать частника, которому было по пути. Дедок-пенсионер ехал на рынок. В его «копейке» не было даже заднего сидения — все заставлено ведрами с разнообразными цветами. Смесь ароматов в салоне стояла такая, что у меня аж в голове поплыло. Он с любопытством косился на меня всю дорогу, но никак мой и всегда-то экзотичный, а сегодня и крайне живописный вид не прокомментировал. А глянуть было на что. Тупой гризли на меня как ошейник надел из кучи засосов, не считая потертостей от его щетины, распухших губ, вкупе с негасимым шальным блеском глаз, которые и сама видела в зеркало.

— Не было никакого перебора. — Я поерзала на высоком табурете, наслаждаясь легкой болезненностью внутри. Да, я вот такая, бля, ненормальная — мне по кайфу ощущать, что у меня вчера был секс. Очень-очень хороший секс. В моем понимании. Пожалуй, лучший в моем опыте. И плевала я на мнение окружающих и их восприятие этого. Даже если это мой лучший друг.

— Рокси, ты выглядишь как жертва насилия, — возразил Антоха, посмотрев снова на мою шею и поморщившись. — Пиши на него заяву, и поехали протоколировать все это. Я папашу подключу, и мы этого твоего соседа посадим запросто.

Видел бы ты спину медведины, переносицу, распухшую от встречи с моей пяткой, и губу прокушенную. И да, заманчиво, конечно, избавиться от не в меру навязчивого соседства с помощью такой подставы. Вполне в моем духе. Но пока нет. С этой зверюгой я поиграю еще чуток.

— Не-а. У нас был… — я ухмыльнулась, вспомнив его формулировку, — секс по сомнительному согласию. Причем с его стороны.

— Это, собственно, как? — подсунул мне тарелку с бутерами и кофе друг.

— Это я его целенаправленно спровоцировала, а он поддался.

— Ты не упоминала, что он тебе нравился. Скорее уж наоборот.

— Не нравился. — Что это вообще за определение такое детсадовское? — И все еще не нравится. Слушай, Антох, не глуми голову! Я с ним переспала, а не чуйствами внезапно прониклась. Что тут такого?

— Твой внешний вид.

— Со мной все нормально. Я тебе разве врала когда? Нор-маль-но! Ты делаешь то же самое со всеми своими куклами наивными и считаешь это нормой. Чего ко мне-то прикопался?

— Мои наивные куклы не ходят потом с засосами и синяками неделями.

— Это мелкие частности. Ты со мной на собор-то полезешь? Панцирь написал в группе, что там ремонтные работы начали и замки поснимали, можно без кусачек даже идти. Если промухаем, он с дружками туда точно первый залезет.

— Ага, счаз, первый! — тут же завелся Длинный.

У них с Панцирем давняя конкуренция по лишению девственности всех высотных объектов в нашем городе и окрестностях.

— Ну так одевайся! К вечеру ливень обещают, я же не совсем психованная туда под дождем лезть.

— Совсем, Рокси, поверь мне, совсем, — рассмеялся Антоха, натягивая футболку. — Ну ладно, если ты уверена, что с тобой все норм, кто я такой, чтобы доставать тебя. Но дальше-то что делать будешь?

— Подумаю.

***

— У-у-у, ка-а-айф! — промурлыкала я, с удовольствием вытягиваясь на прогревшихся под солнцем наклонных листах железа с давно уже померкшей от времени позолотой.

— Ага, увидел? — плюхнулся рядом Длинный, что только что закинул в руферскую группу все отщелканные нами фотки. — Сосешь ты опять, дружище! Длинный и Рокси круче всех, а вам остается за нами только пыль глотать! Вечный намба ту, ты, Панцирь!

Я улыбалась его этой почти детской радости. Мальчики — такие мальчики. То ли дело взрослые мужики с замашками деспотичных зверюг. Мысли о том, чем же обернется мне вчерашняя безголовость, начиная от приглашения на палку чая Комара и заканчивая секс-провокацией, подкусывала меня с каждым часом все ощутимее. По зрелом размышлении, самый типичный вариант дальнейшего хода событий: гризли осознает, что он, мерзавец пьяный, натворил, проникается угрызениями совести, делает попытку извиниться ну или сторговаться. Ведь не дурак и понимает, что реально могу же жизнь ему заявой испортить. Дальше он начинает стараться поменьше попадаться мне на глаза, страдать херней-виной, и мы живем как настоящие современные соседи, типа знать друг друга не знаем. Второй вариант — никакой совести у него отродясь не водилось, и, наоборот, станет лезть ко мне, пытаясь использовать для секса и дальше, как приспичит.

Мне не подходят оба. Первый значит, что спровоцировать его еще перепихнуться будет проблематично, а я бы хотела. Именно вот так: сошлись, покувыркались, разошлись. Пусть и дальше потом сидит в своей берлоге и ко мне не суется. А второй меня не устраивает тем, что быть используемой — мерзко в принципе и мне не подходит ни в коем разе. И мне плевать, что многие люди не узрели бы разницы между ты используешь — тебя используют, типа один хрен это бл*дство и нездоровые отношения. Главное для меня то, как это вижу я. А я вижу, что между тем, когда ты решаешь, когда, чему и сколько раз произойти, пусть твоему партнеру это не всегда и очевидно, и когда решают за тебя — расстояние отсюда и до Луны.

Где-то до боли знакомо взвыл движок подъемника. Ну вот, кто-то сейчас будет пытаться обломать нам всю малину.

— Чего там, Длинный? — спросила, не открывая глаз, как вдруг рядом об железо грохнуло и раздался вскрик друга.

Я мгновенно взвилась с теплого местечка и нос к носу столкнулась с явно снова пребывающим не в благостном расположении духа гризли. Перед ним, едва ли не на коленях, согнутый пополам застыл Антоха. Рука до предела заломлена за спину, губа закушена, видно, чтобы просто не заорать.

— Какого хрена ты творишь? — заорала я.

— Сюда подошла! Медленно и осторожно! — скомандовал медведина.

— Хрен тебе! Отпусти Антоху!

— Отпущу. Вниз, если не подойдешь сама по-хорошему.

— Больной? Только посмей что-то сделать…

Не говоря ни слова, чокнутый сосед поднял не такого уж и тщедушного Длинного и пихнул к шаткому ржавому ограждению на краю крыши.

— Ну?

— Сядешь, урод! — прошипела я, в ужасе глядя на побелевшее лицо Антохи, что, похоже, и дар речи потерял. — Отпусти моего друга.

— Это… — Скотина безбашенная тряхнул Длинного, как какую-то ветошь. — Не друг! И даже если я сяду за то, что угроблю этого червяка-мажора, что потакает всей херне, творящейся в твоей башке, Рокси, пока ты не убьешься, то и тебе это даром не пройдет. Будешь себя всю оставшуюся жизнь винить за смерть этого твоего недодруга. Ну?

Я, прожигая его злобным взглядом, потопала к нему.

— Аккуратнее, сказал! — рявкнул гризли, и только я поравнялась с ним, отпихнул Длинного от края на кровельное железо и схватил меня за запястье, тут же защелкивая на нем один из браслетов наручников, в то время как второй красовался на его руке.

— Ты *банулся совсем? — опешила я. — Как теперь спускаться?

— Так же, как я поднимался, — кивнул он на металлическую корзину застывшего у края крыши подъемника. — Медленно и безопасно.

— А это на хрена? — дернула я нашими сцепленными руками.

— Для стопроцентной безопасности.

— Придурок!

— Пошла! — Он не толкал меня к корзине, только направлял, намертво ухватив свободной конечностью за пояс джинсов.

Очутившись в подъемнике, я обернулась на Антоху, что рванулся за нами, явно еще пребывая в шоке от такого поворота событий.

— Пойдешь, как сюда пришел, — отрезал Ярослав.

— Ты кто такой?! — крикнул парень, возмущаясь. — Отвали от Рокси! Я тебе такие проблемы устрою — под землей не спрячешься.

Железная платформа после отмашки гризли пошла вниз, и тут я реально вспотела от страха. Лезть на любую высоту самой, когда только от тебя зависит твоя безопасность и положение в пространстве — это одно. А доверять какой-то ржавой рухляди под чужим управлением — да в ж*пу!

— Успокойся, Роксана, — сказал мне на ухо псих. — Здесь все надежно.

— Пошел ты.

— Уже пришел.

Внизу нас встречал, как обычно, наряд злых матерящихся ментов, но ко мне они не сунулись, а вот медведине одобрительно закивали, когда он бесцеремонно, как псину на поводке, поволок меня к своей бэхе.

— Так ее! — вякал кто-то. — Вправь мозги этой заразе шумоголовой.

Я им показала средний палец.

— Ну все, отпускай! Кончай цирк этот! — приказала, задергав впившийся в кожу браслет.

Реакции — ноль. Открыв пассажирскую дверь, Ярослав бесцеремонно стал запихивать меня в салон, забивая на сопротивление.

— Да ты охренел вообще! Отпусти! — пыхтела я, но куда уж там справиться с такой махиной.

Пригнув мне голову, он впихнул-таки меня на сиденье и молниеносно перестегнул свой браслет на мое второе запястье, пропустив цепь сквозь поручень над дверью. Я продолжала борьбу, пинаясь и извиваясь, целясь укусить, он же удерживал меня, не слишком-то стремясь уйти от моих попаданий. Я вспотела, как загнанная лошадь, и притихла, чтобы перевести дух. Воспользовавшись этим, он резко впихнул мои ноги в тачку и захлопнул дверь, тут же ее заблокировав.

Стал обходить машину, но от ментовской толпы в нашу сторону бегом устремился Длинный, размахивая руками и что-то выкрикивая с перекошенным от ярости лицом. Проклятый гризли повернулся к нему, дожидаясь, пока парень добежит, и нокаутировал его одним коротким ударом в челюсть. Я взбесилась и заколотила ногами по пластику панели и даже по лобовому, в то время как этот долбаный громила спокойно уселся рядом на водительское место.

— Сядь нормально.

— Иди на х*й!

— Кончай ругаться.

— Ты ударил моего друга! Конец тебе! Ты знаешь, кто у него отец? Готовься к смерти, сука!

Нет ответа. Завел бэху и покатил со стоянки перед собором.

Я вся кипела изнутри, за малым не взрываясь, но уже видела, что мои вопли ему до лампочки, так что притихла, успокаивая дыхание.

— Мне больно! Отцепи.

Ярослав притормозил на перекрестке, наклонился ко мне, проверяя наручники.

— Просто не дергай руками, — невозмутимо посоветовал этот скот.

Моим ответом был укус его за ухо.

— Зараза, — прошипел он, выпрямившись и утерев кровь.

— Отпусти, сказала!

Мы поехали дальше, и на все мои остальные выпады и новые заходы пинков по панели и стеклу он реагировал… никак. Из соседних машин на нас пялились в недоумении — я то скалилась, то делала жалостливое лицо, тряся наручниками и преувеличенно четко произнося: «Спасите! На помощь!» Этому же хоть бы что.

Вез он меня домой, судя по замелькавшим знакомым улочкам.

Во двор заезжать не стал, просто вышел из машины, оставив меня и дальше болтаться, как червяк на крючке, и брыкаться в свое удовольствие.

Вернулся спустя минут пять с МОИМИ сумками, закинул их в багажник и опять свалил. Еще раз появился через десять минут, втиснув на заднее сиденье зеленую переноску для животных и пару спортивных сумок.

— Лопату и мешок для трупа не забудь, — процедила я в ярости, когда он уселся за руль.

Не обращая на меня внимания, он набрал кого-то по сотовому.

— Андрюха? Я отпуск беру. Да. Две недели пока. Там посмотрю.

И все, вот и весь разговор.

Выехав с района, он повернул не в город, а в противоположную сторону. Ну все, кажись, ты допрыгалась, Роксана.

— Меня будут искать!

— Угу. Пусть ищут.

Глава 12

— Яр, ну реально, ты отдаешь себе отчет, насколько *бнуто сейчас себя ведешь? — уже без всякого психа, а с чем-то напоминающим грусть спросил меня по телефону Андрюха, когда я попросил его в темпе найти мне в городе в строительных шарагах подъемник, что достал бы до крыши собора.

— Да. Так что, найдешь, или мне самому знакомых обзванивать?

— Найду, — раздраженно рыкнул Боев. — Бля, ну почему из всех баб в мире тебя должно было глюкануть именно на этой, с блуждающей пулей в башке? Почему не на какой-нибудь покорной слепоглухонемой сироте? С этой же, чует моя ж*па, мы еще такого огребем…

Я действительно понимал и отчет себе отдавал во всем с полной ясностью. Меня на крашеной погремушке перемкнуло намертво. Почему? Хрен тут угадаешь или поставишь диагноз. Это то самое состояние, когда ты прекрасно осознаешь, что, будучи взрослым мужиком, совсем не нормально влипнуть по самые не балуйся в девчонку — ядовитую заразу, причем, что называется в сопливых киношках, «с первого взгляда». Потому что так и было. Мою крышу покосило и начало сносить в неизвестном направлении именно тогда, когда я увидел ее еще на четвереньках после моего пинка, зыркнувшую бешено из-под красно-черной челки этими своими кошачьими наглыми зенками. Она меня будто захапала какой-то гравитацией, что ли, притягивая с такой силой, что нас каждый раз аж размазывало друг по другу. Секс стал этому лишь подтверждением, тем, что расставило точки в моей башке. И четкое понимание, насколько она психованная эгоистичная кусачая во всех смыслах гадость, нисколько факта безусловного, эпичных масштабов притяжения не меняло. Это как бл*дский закон физики — сколько бы ты там ни был с ним не согласен и хотел бы, чтобы все было по-иному, по-твоему, да только хрен тебе на рыло. Силой воли стихию не победить, это вам не гребаный фантастический голливудский боевик.

В Людку я влюбился ведь точно так же. Раз глянул на нее, просто идущую навстречу по улице в тот момент, когда разгулявшийся осенний ветер подхватил и поднял ее светлые волосы, бросая ей на лицо, — и все. К месту приморозило. Ни дышать, ни моргать, ни слова молвить. Стоял, пялился, а голове одно и то же по кругу: «хочу-хочу-мое».

Научил ли меня чему смачный пинок по заднице от судьбы за такой импульсивный выбор? Очевидно, что нет. Да ну и хрен с ним. Лучше жить вот так, подрываясь и полыхая все время, чем так, как я последние годы. Будто просто уже дожидаешься смерти, что ли. Да и, руку на сердце положа, разве есть на самом деле тот выбор? Никто не может управлять тем, к кому его поволочет на той самой чертовой гравитации. Сопротивляться, себя в узде держать, игнорировать, конечно, можно. Но не решить самому, к кому тебя должно влечь. К кому будет правильнее, удобнее, безгеморнее, комфортнее. Нет у людей над этим власти. И я уже не тот Ярик Камнев, что благородно отпустил любимую женщину в объятия «более достойного». Погремушке, чтобы из-под меня вырваться, придется отчаянно трудиться, и то не факт, что отпущу.

— Ну и куда же ты меня везешь? — на удивление долго Роксана продержалась молча. Видно, силы собирала после своего буйства.

Снять ее с крыши оказалось тем еще испытанием. Перед дорогой мне пришлось тупо сменить футболку подальше от глаз этой сумасшедшей, чтобы не выдать, что после того подъема-спуска трикотаж можно было запросто выжимать. Какой, сука, извилины не хватало в мозгах Роксаны и этого утырка-мажора, если они лезли в такие места? Насколько нужно свою жизнь не ценить, чтобы поступать так? Или тут совсем другая психохерня? Себя не жаль, тех, кому может быть больно, случись что с тобой, тоже? Это про меня. Пройдено, на своей шкуре и печени испытано, башкой переварено. А у нее? С такой семейкой, что у Роксаны, запросто. Меня Людка сменяла на бабки, когда я был уже взрослым так-то человеком. А если погремушка росла в такой дерьмовой обстановке? Твоя родня замечает тебя, только когда ты накосячишь. Насколько может опротиветь такая жизнь? Мне в этом теперь уж, как ни крути, разбираться.

— Эй, гризли, я тебе вопрос задала. Или так высоты боишься, что онемел теперь?

Заметила. Засранка. У нее явно прямо суперспособность цеплять за живое и бесить, беспардонно оскорбляя. А ведь не может быть, чтобы за такое не получала. Получала. Но, судя по всему, вопрос все в той же вывихнутой ее извилине, что отвечает за элементарный инстинкт самосохранения и опознанной Андрюхой блуждающей пуле, что колет в зад, не давая покоя.

— Ты все слышала. Я взял отпуск.

— И? Я тут при чем? — Она дернула явно затекшими руками. — Блин, отцепи ты меня уже. Я вообще-то хочу пить, есть и в туалет.

— Ты ведь так хотела жить на моей территории. Я пошел тебе навстречу. Куда я, туда и ты, — усмехнулся я ее раздраженной гримасе, — и мы едем всего-то полчаса. Еще потерпишь.

— Да с какой стати?

— Чтобы познакомиться с таким понятием, как терпение. Как мне кажется, ты с ним в принципе не знакома.

— Кажется — креститься надо, психованный! — тут же снова ощетинилась она.

— Хм… это вроде не я тут орал дурниной и пытался расхреначить машину.

— Коне-е-ечно, ты всего лишь схватил меня и уволок, будто мы в херовом каменном веке и я твоя личная рабыня. Ах, да! Ты еще без всякой причины мучил и избил моего друга.

— Я не слишком силен в истории, но вроде как в каменном веке еще не существовало рабства.

— Ха! Ха! Типа зачатки чувства юмора? Пытаешься эволюционировать, гризли?

— Меня зовут Ярослав. Напоминаю на тот случай, если мне удалось так качественно оттрахать тебя, что начались провалы в памяти. И ненавижу повторяться, но тот тощий хлыщ тебе не друг. Будь по-другому, он костьми бы лег, но не дал бы тебе подняться на ту крышу. Друзья существуют для того, чтобы останавливать от придурочных и самоубийственных поступков, а не поддерживать в них. Тем более если этот друг претендует называться мужиком.

— О, фу-у-у, да тут шовинизмом понесло. Не удивлена. Слушай, пещерный медведь, возможно, ты долго был в спячке и не в курсе, что уже какое-то время у мужчин и женщин равные права и мы сами решаем, что нам делать. Стоять у *баной плиты и носки вам штопать или прыгать с парашютом, по крышам лазить.

— Завязывай ругаться!

— Не указывай, что мне, бля, делать! Не тогда, когда сам игнорируешь мои требования отпустить! Ты хоть соображаешь, что это, — она снова звякнула цепью над головой, — уже не какой-то там секс по сомнительному согласию! Это похищение, а значит, стопудовая статья! Не считая того, что отец Антохи — депутат и тебя закопает за то, что сына его избил.

— Переживаешь за меня?

— Не хочу находиться в зоне поражения, когда тебя в асфальт закатывать будут.

— Не придется, успокойся. Думаю, отец твоего Антохи по достоинству оценит не только мое небольшое физическое внушение своему сыну-барану, но и твое исчезновение с его горизонта. Вы же были не разлей вода и все эти долбанутые выходки вечно на двоих затевали. Не будет тебя, и мажорчик опамятуется.

— Не были. Есть.

— Спорное утверждение.

— Это почему же? Потому что ты тешишь себя дебильными фантазиями взять и перевоспитать меня такую-сякую, подержав чуток взаперти? Или потому что если не перевоспитаюсь, то там по месту и прикопаешь?

— Ерунды не городи. Перевоспитывать тебя поздно.

— Ага, а закопать зато никогда не рано, да?

— А ты этого боишься?

— Бояться надо начинать тебе, потому что если не выведешь меня сейчас в туалет, я обмочу тебе сиденье.

— Давай, тебе же на нем дальше ехать.

— Спорное утверждение, — ехидно вернула она мне, пока я притормаживал у обочины.

Открыв ее дверь, отстегнул руки и сделал приглашающее движение.

— Вперед.

— И ты не боишься, что я сбегу?

— Нет. Ты ведь хоть и шумоголовая, но не дура. Побежишь — я погонюсь. Догоню — поимею прямо на месте.

— А, то есть этого я и должна испугаться? — цинично расхохоталась погремушка, покручивая затекшими кистями.

— Нет, испугаться тебе следует удачного побега. На трассу тебе ведь будет еще долго вернутся не вариант, тут я начеку. Придется шастать по лесу. А он здесь жуть какой коварный. В прошлом году один водила отошел чуть подальше поссать, и его потом неделю с собаками искали по местным болотам. Чудом живым нашли.

— Это ты прям на ходу выдумал? Респект и уважуха! Вот уж не знала, что у примитивной зверюги такое воображение, гризли, — фыркнула Роксана и неторопливо пошла в лес, с явной брезгливостью поглядывая себе под ноги. Дитя каменных джунглей тут у меня.

— Медведи, к сведению, одни из самых коварных и умных зверей в лесу, погремушка.

— О, а ты у нас еще и зоолог-любитель? Или кому же так хорошо знать медведин, как не одному из них. Отвернуться не хочешь? Или хоть в сторону посмотреть?

Я задрал голову к небу.

— Поведай мне, знаток звериных пристрастий, ты с какого ко мне-то прицепился? Перечитал каких-нибудь бабских порнушек про истинную пару, где зверюги шпилят млеющих от этого озабоченных престарелых девственниц? Решил, что я твоя?

— Поддерживая твою аналогию с медведями: у них никаких там пар. Ни истинных, ни ложных. Самки и самцы встречаются только на период спаривания. Волки — да, парные.

— Дроздов в тебе сдох. Так я могу надеяться, что по истечении этого самого периода твоего спаривания ты от меня все же отвалишь?

— Нет, не можешь. — Я вообще этого для нас с тобой не планирую. — Закончила?

— Ага. И, кстати, ты хоть припоминаешь в своем крепчающем от возраста маразме, что у нас был секс без защиты? По уму, тебе бы меня в клинику тащить. Чтобы не залетела, или там мало ли чего намотал от такой типа шлюхи, как я. Я же утром с одним, ночью с другим, а посередине даже с двумя успеваю.

Вот тут я и правда подвис. Почему-то во всей этой суете вопрос с возможным залетом Роксаны не всплыл в моей голове. Вот совсем. Болячки — фигня. Что бы я там поначалу языком не молол, погремушка не паинька, но и не оторва конченая, нутром чую. И да, я помнил о том, что трахал ее всю ночь, даже не заморачиваясь о резине. Отчего нигде не ёкает и очковые клетки стремительно не сгорают? Ответ прост — я не боюсь этого. Не боюсь. Анализировать причины будет еще время.

— Бля, ты бы сейчас свою морду офигевшую видел! — взорвалась глумливым смехом погремушка. — Да выдохни! Болячек нет, чиста, как стекло. А залететь не могу в принципе. Не имею такой физиологической возможности.

Что?

— Как это?

— Как — не твое гризлячье дело. Поехали, жрать и пить я тоже хочу.

Я шел, глядя ей в спину, и отчего-то так противно потянуло в животе. Ведь за этой ее насмешливостью и огрызаниями я уловил что-то безнадежно тоскливое. Кто из нас двоих еще зверь, погремушка, что яростно бросается на каждого, но не от злобы бесконечной, а желая скрыть ото всех то, что болит так сильно.

Глава 13

Я не оборачивалась, но буквально кожей ощущала взгляд Яра. Наполненный жалостью. И это, как обычно, пробуждало во мне свирепое желание схватить любую палку из-под ног и молотить его куда попало, пока она в мелкие щепки не разлетится. Ненавижу это! Вот прям до трясучки ненавижу. Любую жалость. Что она, на хрен, может исправить в этом мире? Какая в ней польза? И почему кто-то считает, что имеет право жалеть других? С какой стати? Лично мое мнение — это потому, что жалость позволяет всяким неудачникам ощутить себя не такими уж кончеными, ведь смотрите, у кого-то есть и чего похуже! Бедненький, но как же все же классно, что у меня такого не случилось. В ж*пу!

Со злостью пнула покрытую мхом кочку и перешагнула канаву, выходя на обочину. Посмотрела в одну сторону — лес густой, в другую — такая же унылая байда. Ни одной машины в зоне видимости или слышимости. Куда это он меня завез? Асфальт есть, ехали максимум час. Значит, от города еще недалеко и хоть какой-то населенный пункт должен попасться. Ладно, покатаемся, а там посмотрим. Забралась в машину, скинула сникерсы, поставив ступни на сиденье и устраиваясь поудобнее. Есть, конечно, и правда хотелось, но больше клонило в сон. Ночка-то та еще у нас выдалась. Кстати!

— Не боишься нас угробить? Как-то не я одна вчера бухала, а потом кувыркалась.

— Я бы не повез тебя, если бы был в себе не уверен.

— Гордыня — смертный грех вроде как.

— Это не гордыня, а точное знание пределов собственных сил, основанное на многолетнем опыте.

— А говоришь, не старый.

— На тебя здоровья хватит.

— Ага, недельку протянешь. Ты же у нас вон спортсмен.

Деревья стали редеть, и вскоре мы въехали в какой-то поселок. Даже супермаркет известной сети тут наблюдался, куда мы и подкатили.

— Конец твоей голодовке, — сообщил мне гризли. — Как раз продуктами основными затаримся на наш отпуск.

— А здесь тоже пригрозишь поиметь, где поймаешь?

— Нет, здесь мы будем опять изображать неразлучников. — Не разблокировав мою дверь, он потянулся за наручниками.

— Ты серьезно? Будешь таскать меня следом по магазину?

— Если ты мне не дашь честное слово, что не станешь устраивать беготню. Все равно поймаю и отмажусь, если и хипеж поднимешь. Я мент бывший, не забывай.

— Почему тогда просто меня тут не оставишь?

— Одну? — сосед понимающе ухмыльнулся. — К тому же я ведь намерен учесть твои вкусовые предпочтения при закупке, да и какие-нибудь женские штучки тебе могут понадобиться.

— Заботушка ты, аж до слез, — огрызнулась я. — Ладно, даю слово, что пока никуда не побегу и на спину падать и ногами дрыгать не собираюсь.

— Идем, — гризли даже руку мне протянул, предлагая помочь выйти, но я ее, само собой, проигнорировала.

— Что, вот прям взял и поверил? — ехидно спросила, зыркнув на своего захватчика и конвоира через плечо, на что он не ответил.

— Я качу, ты нагружаешь, — распределил он наши обязанности, и я с фырканьем закатила глаза.

— Ну, бля, прям семейство добропорядочных бюргеров на еженедельной закупке, — проворчала с презрением себе под нос.

— Соль и спички бери, — скомандовал мне Яр, а я показала ему зубы и тут же наткнулась взглядом на какую-то девку, что пялилась на нас чуть не раскрыв рот.

В кулинарии я выбрала себе какие-то вроде симпатичные роллы в лаваше с красной рыбой и зеленью, гризли взял упаковку с порцией котлет и гречки. Фу, терпеть не могу гречку. В отделе консервов гризли набрал их целую кучу. Лук, морковь, картошку закидывал целыми сетками, не забыл и пакеты с крупами.

— Ты в отпуск собрался или апокалипсис переживать? — Я не следила за его нагребательством, только выглядывала ряд с нормальной едой и, добравшись до заморозки, вытащила из холодильника пару упаковок с пиццей.

— Обратно клади, — велел гризли. — Там, куда мы едем, нет холодильника.

— Ты это серьезно? У кого сейчас нет холодильника? Куда ты меня везешь? В гребаную пещеру?

— Ну ты же сама окрестила меня пещерным медведем. Чему удивляешься?

— Почему нет холодильника? Денег на него не хватило? Нуждаешься?

— Зачем холодильник там, где нет электричества, — невозмутимо ответил неандерталец, подталкивая в сторону касс. — Тебе что-то еще нужно? Если нет, то давай на выход.

— Ярослав… — Та самая девица в красной жилетке работницы магазина, что пялилась на нас при входе, встретила у касс. — А я смотрю-смотрю, ты или не ты! Давно тебя в наши края не заносило.

Я бесцеремонно окинула незнакомку с ног до головы. Довольно стройная, молодая, прямые русые волосы, веснушки, личико такое тошнотворненько-наивненькое, зато голубыми глазками моего гризли чуть не жрет. Я человеческую похоть прочитать могу на раз, какими бы слоями невинности ее ни прикрывали. Аборигенка явно при виде медведины дала течь.

— Год, — без особой приветливости буркнул гризли. — Привет, Катя.

— Здравствуйте, — коротко стрельнула она и в мою сторону глазами. — Я Катя. Мы с Ярославом знакомы с детства.

— Мне зачем-то нужна эта информация, считаете? — спросила я, и щеки дамочки вспыхнули.

— Ну я… — замямлила она.

— Хотели бы узнать, кто я ему и для чего мы прибыли? — ухмыляясь, уточнила я.

— Замолчи, — велел мне Яр, но я забила. Что-то прям раздражала она меня неимоверно.

— Да ладно, давай утолим любопытство твоей подружки детства и местной походной грелки, я так понимаю, — фыркнула откровенно цинично. — Девушка, мы приехали предаваться разврату на лоне девственной природы, да, дорогой?

— Прекрати!

— Так что вы в этот раз пролетаете, но не расстраивайтесь, в следующий раз обязательно обломится — я визитов сюда больше не планирую.

Красота неземная местная выкатила на меня глаза, вся вообще заполыхала, хватая нелепо воздух.

— Блин, только реветь не надо.

— Катя, иди, — на удивление спокойно приказал гризли, и ее как ветром сдуло. — Ты перед ней извинишься.

— С хера ли гости понаехали?

— Ты ни за что оскорбила хорошего человека.

— Так уж и ни за что? — посмотрела я упрямо ему в лицо.

— Она, между прочим, замужем, у нее двое детей, — он понизил голос, наклоняясь ко мне нос к носу. — Муж — инвалид, одна, считай, на себе семью тянет.

— О, так ты ее из сочувствия к нелегкой судьбе потрахиваешь? Небось еще и деньжат подкидываешь. То-то я и смотрю, она такая радостная подскочила. А тут облом. Но ты не переживай, можешь отыграть вашу обычную программу, я в машине, если что, посижу.

— Закрой рот, Роксана! Здесь чертова деревня, ты своим языком ядовитым ляпаешь, а Катю потом будут тут склонять.

— Ой, да она сама перед тобой тут готова была наклониться. Глазками чуть кусок не отхватила.

— А тебе жалко? Жадная?

— Ага, типа ты меня поймал на ревности, ой-ой-ой! Не пытайся даже! Речь тут о другом. С хера ли ты считаешь, что я должна извиняться за то, что сказала правду? Потому что я гадина такая по умолчанию, а Катюшка твоя — хорошая замужняя девушка с двумя детьми? Я хоть сто раз зараза, но если вижу, что парень даже предположительно занят, то не побегу на него слюной капать и его бабе намекать на давнюю «дружбу».

— Ни на что она не намекала! Все, закрыли тему.

Он дотолкал меня до касс, сам все перегрузил на ленту, сам сложил обратно. Но как только он стал закидывать припасы в багажник, я, не мешкая, прихватила свой рюкзак из салона и втопила в сторону дороги. Бежать, правда, получилось недолго. Гризли догнал меня минуты через три, хотя я неслась как могла. Откуда столько проворства в этой здоровенной туше?

Схватив меня за плечи, он впечатал меня грудью в чей-то зеленый профильный забор, до которого успела домчаться. «Бум» по металлу вышел громким, но не болезненным. Просто навалился, обездвиживая, поймал за запястья, пресекая попытку врезать ему локтями. Втиснул бедро между моих ног, почти усаживая на него, и впился в шею жестким поцелуем. Облизал место нового засоса, втянул в рот мочку уха, то прикусывая, то оглаживая языком. Мое не успевшее толком сбиться от короткого забега дыхание теперь зачастило, расплющенная о железную поверхность грудь заныла, требуя не менее интенсивного внимания, как и шея. У Яра вставал, я ощущала это своей задницей. От каждого рывка его наливающегося твердостью члена, мои внутренние мышцы отзывались импульсивным сжатием. Вот скотина, действует на меня, как валерьянка на кошака. Заводит и расслабляет в равной степени. Прямо-таки в мельчайших подробностях чувствую, как между ног все становится мокрым и раскрывается, вспоминая, какую внушительную хрень в себя придется принять. Подстраивается под его вторжение.

— Ты дала честное слово не бегать, — проворчал он у моего уха.

— Я обещала не убегать, когда мы пойдем в магазин. Но не тогда, когда будем возвращаться, — огрызнулась я и, решив себя не сдерживать, поерзала, потираясь об него.

— Хитрозадая погремушка у меня, да? — хрипловато спросил он и совсем другим тоном и громче, отстраняясь: — Привет, Степаныч. Прости за шум. Жена моя споткнулась, еле поймал.

От своего веса он меня освободил, но за руку держал крепко. Отлепившись от забора, я увидела стоящего в открытой калитке дедка в клетчатой рубахе и синих спортивных штанах с пузырящимися коленями, что были заправлены в высокие резиновые сапоги.

— Ярослав? Ты, что ли? — подслеповато щурясь, спросил он. — Женился опять?

Опять? Да пофиг.

— Мужчина, вы ему не верьте. Он меня похитил, принуждает спать с ним, волочет в какую-то глушь, — торопливо сдала я гризли. — Милицию вызывайте, тут уголовщина твори…

Широкая ладонь легла мне на рот, затыкая.

— А? — то ли не понял, то ли не расслышал дед.

— Юмористка она у меня. Озабоченный я, говорит. А как тут не будешь, она ж у меня — огонь! — не обращая внимания на мои усилия тяпнуть его посильнее, психованный сосед поволок меня к машине, притиснув к своему боку.

— А, ну так это дело понятное, — заключил нам в спины мужик, не уточняя, что же он счел понятным.

Мы с гризли устроили еще один раунд проигрышной для меня борьбы в момент водворения в салон. Я из-за этого стукнулась макушкой и бедром, он обзавелся новым укусом, на этот раз в щеку. На том и поехали дальше. Сопящие, возбужденные и неудовлетворенные. И еще голодные. Что, впрочем, не помешало мне вырубиться минут через пятнадцать.

Глава 14

Хотел я растолкать Роксану и заставить все же сначала поесть. Что-то мне подсказывало, что голодовка не скажется положительно на ее и без того не ангельском поведении. Очевидно, этим чем-то был подпекающий след укуса на моей физиономии. Но она так быстро вырубилась, прилипнув щекой к стеклу в двери, что трогать не стал. Просто притормозил и аккуратненько, чтобы не активировать опять эту осколочную живую мину, подсунул ей под голову одну из своих свернутых футболок из сумки. Скоро начнется трясучая гравийка, головой биться на такой об стекло приятного мало. А так поспит, до места хоть спокойно доедем, как раз меньше дорогу запомнит. Я, конечно, сильно сомневаюсь, что городская девочка ломанет от меня через лес несколько десятков километров, но с ее характером бешеным ожидать можно чего угодно.

Вон как в магазине на Катьку ее аж бомбануло. Ясное дело, что с моей стороны глупо испытывать намек на удовлетворение от той некрасивой сцены. Обольщаться, что в погремушке внезапно проснулась ревность собственницы, не стоит. Это было как раз проявление ее обычной стервозности вкупе с той самой, вроде невозможной для такого еще, по сути, юного и, безусловно, эгоцентричного, как она, существа, безошибочной интуицией на всякие неприглядные вещи. Ведь мы с Катькой действительно переспали. Всего раз, нетрезвыми, как раз год назад. Меня на свадьбу к Малеевым зазвали, заметив, что приехал в родные места. Вот там мы и пересеклись. Черт знает, как получилось. Вроде только вышли по домам на темную ночную улицу, и вот уже лежу я, пялюсь в брусья на потолке сарая, и она хватает воздух рядом с задранной юбкой. Даже что и как было, толком не вспомнить, херня какая-то вышла. Короче, я после извинился, реально стыдно стало перед Колькой, ее мужем, и перед самой женщиной. Как воспользовался, что навеселе. Разошлись, решив, что типа ничего и не было. Но я не слепой. И как бы перед злючкой крашеной ни делал морду кирпичом, а засек тот самый похотливый блеск в глазах Катьки, которым и ткнула ее Роксана. Вот и реши теперь, что будет правильнее: признать, что погремушка все верно просекла, или и дальше идти в несознанку.

Шреку надоела долгая дорога, как только началась тряска, и он стал громко басовито мяукать. Что, однако, довольно долго не прерывало сон Роксаны. Устала так или просто всегда спит столь крепко и безмятежно? Губы приоткрыты, щеки порозовели, длиннющие ресницы подрагивают, лоб вон забавно морщит и сопит почти умильно. Во сне — ну чисто куколка нежная, если еще весь этот пирсинг и цвет волос не замечать. А как проснется — кукла сразу уже бесноватая. А мне, зараза, хоть так, хоть эдак — без разницы почти. И так встает, подмывает остановиться, повыкидывать вещи с заднего сиденья, уложить ее туда и разбудить, вылизывая между ног. Я ее там еще не попробовал, и от предвкушения во рту сохло, возил, как дурак, языком по зубам. А когда она бодрствующая фурия, так и вовсе свет туши. Ширинку рвет, чуть не до крика. Мозги отключаются на раз. Не было бы светло еще, ей-богу, отодрал бы у того забора. До сих пор от одного воспоминания о ней, распластанной подо мной, в паху узлами все вязало.

— Этот бл*дский кот как-нибудь выключается? Или хоть громкость убавляется у него?

Ага, вот и погремушка вернулась из мира грез. Сразу злая, щека помята, смотрит хмуро. Говорю же — демонова кукла.

— Он устал.

— От нелегкой жизни с таким долбанутым хозяином?

— А ты никогда приветливостью не страдаешь, да?

— С какой стати? Приветливым стоит быть только с тем, кого правда рад видеть. Иначе это лицемерие! — Она сладко потянулась, выгибаясь кошкой на сиденье. Грудь натянула майку, соски обозначились сквозь ткань, как и мой неугомонный рядом с ней хрен.

— А как насчет элементарной вежливости, принятой в обществе?

— Спросил представитель семейства медвежьих, который вместо приветствия при первой встрече пнул меня в бок, при второй — обзывал шалавой и зажимал у стенки, даже имени не спросив, при третьей — трахнул без всякого «здрасти», а при четвертой…

— Мы приехали! — прервал я ее с улыбкой.

Вот по уму мне нужно бы стыд испытывать за то, что все у нас так вот, не по-человечески, но его не было. Гадкая погремушка с момента своего появления не просто оживила меня, а термоядерную реакцию запустила из эмоций. Гнев, похоть лютая, любопытство, ревность, необходимость присвоить, пожалеть, забив на укусы и колючки.

— И ты всерьез думаешь, что я останусь в этой корявой землянке? — насмешливо скривилась Роксана, глядя на дедовскую охотничью избушку и не думая открывать дверь в машине.

На самом деле дом был хоть и небольшим, но крепким, из толстенных бревен и с непротекающей крышей. Зачем я притащил ее сюда? Да затем, что хотел вырвать ее из всего обыденного, где она та, кем привыкла притворяться для всех. Я хочу увидеть ее другой. Я ее хочу. Хочу так, что аж внезапно бесит делиться ею со всем, что было у нее раньше. Ведь, впершись беспардонно в мою жизнь, она только и делает, что мозг мне взрывает. Как тут не ответить полной взаимностью.

— Есть еще и баня, — кивнул я на строение чуть поодаль. — Но наши предки, например, были уверены, что после полуночи туда лучше не соваться. Нечисть там тогда хозяйничает.

— Зоолог-любитель, еще и знаток фольклора тут у нас, — закатила она глаза. — Разносторонняя личность прям ты.

— Впечатляю потихоньку?

— А, то есть ты этим, оказывается, занимался? Креативненький такой подход — запихнуть в тачку и в чащу завезти. Романтика, чё.

— Типа тебя можно конфетами-букетами-ресторанами-киношками впечатлить.

— Хочешь реально сразить меня наповал — разворачивай тачку, вези домой, верни сигареты и свали в неизвестном направлении.

Как же меня за нервы дергает этими ее фырканьями, закатываниями глаз, уколами языком ядовитым. Каждое слово, сам тон и звук голоса как жесткое рукопожатие этой заразы моему члену. Я хотел вернуться еще утром и продолжать распинать ее в постели, пока не сдох бы к чертям. Я полез за ней на гребаную крышу, да я уже, похоже, за этой погремушкой крашеной и в пекло бы полез. Я терпел всю дорогу, чувствуя себя каким-то малолетним озабоченным дрочером, у которого встает от любого чиха. Я чуть не сдох от вожделения у того забора. Я заслужил чертову награду за то, что еще частично вменяем. Вылез из салона и обошел машину, открыв ее дверь.

— Ты на самом деле этого не хочешь.

— Да неужели? — зыркнула она на меня снизу вверх. Почти так, как в первый раз. Это финиш, реально.

— Домой и покурить, может, и хочешь действительно, а вот чтобы я свалил — нет. — Я опустился на корточки, схватил ее за лодыжки, разворачивая к себе. Естественно, сразу почти схлопотал пяткой в лицо, если бы не реакция. — Потому что ты хочешь опять подо мной для начала побывать, погремушка. Скажешь нет? Или ты практикуешь тотальную честность только в отношении других?

— Я практикую посылать на х*й всех, кто мнит себя крутым знатоком моих желаний, — снова взбрыкнула она, но я, не церемонясь, сдвинул ее еще на себя, а потом резко перевернул задницей кверху, пристраивая коленями на край пассажирского сиденья. Идеально, сука, почти, только тряпки лишние.

В голове гулко грохотало, как в опустевшем ведре, нужно было в нее уже край. Залез в салон, заключая ее собой, как в клетку, сунул одну ладонь под футболку, отпихивая со своего пути лифчик и не давая рвануться вперед. Второй дернул пуговицу с молнией на джинсах, нагло впихивая загребущую лапу внутрь, обхватывая лобок, не в состоянии сдержать протяжного шипения. Горячая. Какая же охерительно горячая и намокающая прямо на моих бесцеремонных пальцах, хотя сама матерится, выгибается, как лошадь брыкливая, локтями в бока мне тычет. Проскользнул двумя пальцами между складками, совсем уж зверея от дикой смеси мягкости податливой и конвульсивных сжатий ее внутренних мышц. Словно затягивает, облизывает, умоляет дать больше. Руку вытащить — как пытка, но так мне в нее никогда не попасть. Потрусь еще немного, и так приплыву.

— Что я говорил по поводу ругательств? — прохрипел, сдергивая ее штаны до колен и тут же освобождая и себя.

— Пошел ты!

Член, как под током, дергался между ее бедрами, смачно шлепаясь о кожу. Нависать так над ней, в тесноте салона, еще и сдерживая от возможного сопротивления неудобно неимоверно, да только нам уже не постичь самого понятия удобство. Когда в огне горишь, оно просто перестает существовать.

— Скажешь «нет» — остановлюсь, — чуть не подавился словами.

— Нет! — рявкнула погремушка и, сунув руку вниз, направила меня в себя, одновременно насаживаясь с силой.

Уперся ладонями куда придется, загонял ей по самый корень, встречаемый на каждом толчке на полпути. В башке бомбило — ад какой-то сладости запредельной. Тело горит, его нет, не мое, оно ее, в ней все, до последнего нервного окончания в этой жаре и тесноте, во влажном скольжении, в стонах, шлепках. Влился в ее оргазм, как в свой собственный, она стискивает, как в кулаке, я проливаюсь для нее. Она содрогнется, и по мне волна, аж чуть не швыряет всего. Она выдыхает облегченно, отпуская последнее напряжение, и у меня в легких пусто. Она обмякла, и мои колени будто кто подрубил. Упал на них, уставившись бесстыжим полузрячим взглядом на ее бедра еще подрагивающие, на ягодицы, все в красных следах от моих лап, на еще приоткрытые губы естества в блеске ее смазки и моей спермы. Картины пошлее и не придумаешь, а я пялюсь и понимаю четко, как никогда в жизни, что ради того, чтобы видеть ее, вот эту погремушку гадскую, мною затраханную, изо дня в день, я костьми лягу. Ты под меня попала с концами, кусачка ядовитая. Хоть насмерть теперь сражайся — не отпущу.

— Хреновасто что-то у тебя с воспитательными мерами, гризли, — сипло пробормотала Роксана, уткнувшись лицом в изгиб своего же локтя, и крутнула задницей, отчего струйка семени потекла вниз по ее ноге. — Так ты меня ругаться не отучишь. И, блин, убери за собой, скотина!

— Может, и не научу. — Я, кривясь, поднялся, с сожалением расставаясь со своим новым любимым видом. — Но сам процесс…

Глава 15

Яр, громко вздохнув, открыл бардачок у моего бока и достал пачку салфеток, но сразу вытирать не стал. Принялся возить пальцами по своей сперме, будто вместо чистоты намеревался еще больше уделать, сопя при этом, как паровоз.

— Прекрати! — брыкнула я ногой не глядя. — Противно же!

— Кому противно, а кому и видок — умереть не встать, — пробубнил он, и тут мне почти в ухо прилетело требовательное «Мяф!».

Я аж дернулась, вспоминая о существовании кота.

— Фу, заткнись извращуга вуайеристическая! — вызверилась на кота.

— Он не специально, у него выхода не было.

Закончив вытирать меня наконец, гризли взялся аккуратно, будто на хрустальную, натягивать обратно белье, но я пихнула его задом и выбралась из салона, приводя себя в порядок сама. Ноги еще дрожали. Оглядевшись, нашла какое-то полено, или как его бишь — пенек, и умостилась на него, морщась от чрезмерной чувствительности между ног. Сосед-киднеппер вытащил первым делом переноску с котярой и, поставив ее на траву, открыл. Страхолюдина лохматая выперся наружу, мотая бешено хвостом, уставился единственным зрячим глазом и целенаправленно пошел на меня. Остановился прямо напротив, продолжая играть в свои гляделки.

— Чего тебе надо, чучело? — спросила я. — Отваливай, я всех, у кого больше двух ног, на дух не переношу!

— Шрек, не принимай на свой счет, она и двуногих в основной массе не жалует, — сумничал гризли, доставая барахло из тачки. — Суровая девочка у нас погремушка, а вот почему — нам с тобой еще только предстоит узнать.

Котожуть продолжил на меня пялиться, и я ткнула в него пальцем.

— Пошел на… ай! — Он взял и полоснул меня по руке когтями-крючьями. — Ах ты ублюдок!

Я, зажав пострадавшее место, вскочила, собираясь пнуть поганца, но он отвесил мне лапой еще и по ноге — благо в джинсах— а мигом очутившийся сзади Яр схватил поперек талии, удерживая от преследования.

— Не стоит, Роксана. Вряд ли ты выйдешь из этого боя победительницей, — сказал мне на ухо, трясясь за моей спиной от сдерживаемого смеха.

— Это всего лишь кот, мать его!

— Это всего лишь мой Шрек.

— То есть мы… я должна ему просто спустить это хамство? Охренел совсем?

— Он не хамил. Ты первая начала.

— Ты это сейчас серьезно?

— Вполне. Как насчет с ним подружиться? Ты ему вообще-то изначально понравилась.

— Способ демонстрировать симпатию у него у*бищный!

— Вот тут, как говорится, чья бы мычала. Не хочешь мне помочь с вещами?

— Пф-ф, еще чего! Где это видано, чтобы жертва похищения своему захватчику вещи таскать помогала. Сам вон бугай здоровый, справишься.

Я села обратно, но было твердо, и тогда просто вытянулась на траве, щурясь от лучей заходящего, но еще теплого солнышка. Отпуск, говоришь? Ну-ну, пусть будет отпуск. До завтра.

— Не стоит так лежать, Роксана. Тут клещей и муравьев полно. — Гризли возник прямо надо мной с аптечкой в руках.

Я мгновенно взвилась и закрутилась, ругаясь и отряхивая одежду. Сразу появилось мерзкое ощущение, что какая-то насекомая гнусь уже забралась, куда не просили. Не долго думая, сдернула через голову футболку, потрясла ею, потерла себе спину, как полотенцем.

— Затащат всякие медведины черт-те куда, кругом одни гадости ползучие. Так и норовят покалечить, — бубнила себе под нос.

— Да нет на тебе ничего, — фыркнул Яр и выхватил у меня трикотаж. — Но я за то, чтобы ты так пока и ходила.

— Охренел? Мне, может, еще и лифчик снять и развлекать тебя, болтая сиськами?

— Черт, думал уже не предложишь.

— Обломайся.

— Жадная погремушка. Сисек хорошему человеку зажала. Сядь уже, царапины обработаю. Мало ли что.

— Сама справлюсь, аптечку давай.

— Мне удобнее.

— Дай аптечку. Или отвали, не помру от пары царапин.

— У тебя какие-то проблемы позволить кому-то о тебе позаботиться?

— Позаботиться? — Как же я ненавижу даже само это слово. — Когда я буду нуждаться в очередном раунде твоей «заботы» — дам знать. Пошлю на хер, например, или дам по роже. Иди вон о своем чучеле одноглазом заботься! А мне чужой заботы в жизни хватило!

Выдернула из его руки бокс с лекарствами, откопала перекись, полила повреждения. Гризли нависал надо мной, и я прямо-таки кожей чувствовала его пристальный взгляд. Психанув окончательно, выхватила свои сумки из багажника и потащила их к дому. Лезет он тут. Засунь себе свои добрые порывы, куда солнце не заглядывает!

Дверь в хибару была уже открыта, и я ввалилась внутрь. Да уж, и это я еще бабкиной хатой перебирала? Это вообще какой-то приют лешего. Комната всего одна, как и кровать. Даже скорее какая-то лежанка, не особенно-то широкая. Спальня класса люкс, чё. В углу черная железная хрень, буржуйка по ходу с плитой, на стене — полки с посудой. Кухонный уголок, стало быть. Посредине стол без скатерти, обычные строганные доски. Столовая тут у нас. Шикардос!

— Удобства, так понимаю, под ближайшим кустом? — скривившись, спросила нагруженного пакетами гризли, что появился в дверях.

— Не под кустом, но на улице.

— А кровать всего одна?

— Есть еще и пол.

— Ну это хорошо, что ты со своим спальным местом определился. А в качестве люстры тут керосинка? И ты думаешь, что есть что-то, кроме цепи, что заставит меня прожить тут две недели. Завтра же я отсюда сваливаю.

— Попытаться можешь. До ближайшего жилья тут тридцать пять километров и все по лесу со всяким зверьем.

— Ну после тебя-то мне некого бояться.

— Ты столько за день не пройдешь.

— Добрые люди подберут, — легкомысленно отмахнулась я.

— Нет тут таких.

— Одни засранцы? Ах, да я же так и поняла, что тут твои родные места.

— Нет, просто охотники сейчас в лес не суются — незачем. Грибы-ягоды собирать местные так далеко не ездят, есть у них урожайные местечки поближе. Просто случайные туристы тоже не заглядывают.

— Херня, найду способ.

— Ты только прежде чем все же отправиться на его поиски, хорошенько и в красках представь себе ночевку в пути посреди леса. Да и днем, кстати, зверье тут не слишком стесняется на глаза показываться.

— Ага, а кое-кто из этого зверья вообще вон в город перебрался и человеком прикидывается, — раздраженно пробурчала я, бросила сумки и подошла к кровати.

На ней вместо покрывала была огромная шкура какой-то твари. Сто процентов медвежья.

— Твоя? — приподняла я мех пренебрежительно кончиками пальцев. — Блохастая небось. Интересно, если ее спалить, тебя какой-нибудь добренький Кощей в свое царство не утащит? Такой очень особенный Кощей, который западает на здоровенных гризли.

— Блох там нет, а вот пыли может хватать. — Блин, это он после траха такой невозмутимо-непрошибаемый? — Хочешь полежать — вытряхни на улице.

— Ага, начнем с малого: вытряхни шкуру, потом вымой полы, отдрай посуду, еще и жрать свари и подай.

— То есть у тебя эта фигня с заботой работает в обе стороны?

— Ты о чем?

— Тебя бесит, когда о тебе заботятся, потому что ты считаешь, что тогда в ответ тоже придется заботиться о ком-то. А делать этого ты категорически не хочешь. Ну или не умеешь и не желаешь в этом признаваться.

У меня опять подкатила к горлу осевшая было чуток злоба. Какого хера он так и лезет, куда не просят? Захотелось швырнуть ему в наглую морду первое, что попадется под руку. Но вместо этого я оскалилась в преувеличенно широкой улыбке и три раза медленно хлопнула в ладоши.

— Браво, доктор Психогризли! Еще одна абсолютно неудачная попытка строить на мой счет заумные выводы. Еще предпринимать их будешь или ограничишься тем, для чего я тебе, собственно, и нужна — частым, грубым, разнузданным сексом? Тебе какой-то дебил сказал, что если прикидываться интересующимся богатым внутренним миром бабы, то она тебе с твоим размером в задницу даст? Как вернешься — в морду ему плюнь. С твоим поленом на такое отчаяться — надо быть совсем умалишенной.

— Не сработает, — нагло ухмыльнулся мне в лицо Яр.

— Что не сработает?

— Ты не собьешь меня с темы, наговорив очередных гадостей, погремушка. У меня к ним уже почти полный иммунитет, они меня больше не бесят, от них у меня встает. Так что, кто в твоей жизни так накосячил под предлогом заботы, что тебя бомбит даже от самого этого слова?

«Не бойся, малыш, ничего не бойся, я обо всем позабочусь. Нам будет хорошо, просто хорошо и никаких последствий. Верь мне».

«Роксана, дочь, ты должна понимать, что все было сделано только ради твоего будущего. Я забочусь о тебе. Забочусь, потому что старше и знаю, как лучше».

— Сколько раз мне, бля, нужно послать тебя, чтобы дошло?

— Да пока самой не надоест. Я хочу знать и узнаю.

— Руки будешь выкручивать? Керосинкой своей долбаной прижигать?

— Дурная ты, погремушка.

— А ты чертов клещ! Чего тебе вообще нужно от меня?

— Вот это в нашей с тобой ситуации очень правильный вопрос, Роксана. Тебя мне надо. Всю.

Я хохотнула, мотнула головой. Ни буя себе заявочки. Тут даже у меня сходу ответа едкого не найдется.

— Гризли, а у тебя какой диагноз? — с нарочитым подозрением спросила этого психа. — Ладно буйный, но ты, выходит, еще и людей жрешь?

— Повторюсь, не сработает, Роксана. Ты можешь сколько угодно соскакивать с важных тем на всякую херню, но это моих намерений никак не поменяет. Ты теперь со мной со всеми вытекающими.

Чего? Он реально пещерный? Типа вздрючилось ему, взял и причислил к списку собственности? По принципу: кто сильнее, тому и все, на что глаза с лапами своими положил?

— Да подавишься ты мною, гризли тупой! Я тебе поперек горла встану!

— А уже и так встала, погремушка. И поперек горла, что, бля, не вздохнуть, и в бОшку втемяшилась, и за яйца прихватила. Так что для тебя без вариантов.

— Посмотрим!

— Смотри. А пока давай-ка освежим тут все, не спать же в пылюке. Я за водой к речке. — Медведина невозмутимо подхватил ведра в углу и пошел к выходу.

— Ты в курсе, какой хоть век сейчас? Или что там владение одних людей другими отменили? Я становиться твоим движимым имуществом не собираюсь! — крикнула ему в спину.

— А кто сказал, что это я буду тобой владеть, — буркнул он, выходя наружу.

Глава 16

До реки я почти бежал. Зачерпнув воды, встал на колени и даже макнулся ненадолго физиономией в прохладный поток. Странная фигня — слова. Сотрясение воздуха, по моему мнению, в девяноста процентах случаев малополезная, уместная только при крайней необходимости. По жизни меня так-то болтуном не назовешь, но вот с появлением погремушки мне отчего-то прям край необходимо говорить с ней. Даже когда мы только цеплялись вначале и сыпали друг в друга гадости. Вот как прорывало меня. Она мне слово — я в ответ. А только что вообще поразительная херня произошла. Ляпнул погремушке о том, чего хочу от нее, для нас вдвоем, и как дубиной по затылку прилетело понимание — все так и есть. В смысле, не «я так хотел бы, а там как получится». Нет, это уже неожиданно уровень «я ЗНАЮ, что так нужно». И не мне одному, между прочим, как бы одна патлатая гавкучка ни скалилась и ни отрицала. А еще осознал, что костьми лягу, но докопаюсь, какая падла так ранила мою погремушку, что она стала вот такой. Докопаюсь и всю душу вытрясу из мрази этой. Такой гнев, как у нее, на отношение, к которому вроде бы естественно тянуться любому живому существу, не мог появиться на пустом месте. Это что-то, что причинило боль, что не заживает и не заживет просто так, то, что я намерен вылечить. Даже если в процессе сам весь окажусь в ранах. То, что у меня ни с хера, на пустом месте считай родилось внутри к этой бесючке крашеной — это нечто из разряда, когда почти мгновенно перестаешь задаваться вопросом: на кой черт мне это нужно? Потому что это не прихоть, это не просто похоть, не упрямство, не на сейчас. Это когда в ее зенках, злых и бесстыжих, боль мелькает на секунду, а у меня в груди ноет и рвет, и покоя больше нет. Так что зря она меня все медведем зовет. Я себя реально псом чувствую, эдаким беспардонным толстокожим питбулем, готовым лезть к ней со своими навязчивыми приставаниями — не отмашешься, лупи не лупи, он только довольно скалится. Но не приведи бог кому дохнуть не так в сторону хозяйки. Порву. Моя погремушка!

Возвращаясь назад, услышал звук глухих ударов, а подойдя ближе, и богатое на матерную лексику бормотание. Повернув за угол дома, увидел Роксану, что таки вытащила наружу медвежью шкуру и, повесив ее на перила крыльца, мутузила ту со всей дури палкой. Сто процентов представляла на ее месте меня. Я остановился, кайфуя с ее экспрессии. Все еще без футболки, между прочим. Неожиданно появившийся из кустов Шрек присел у моей ноги, уставившись одним глазом на эту воображаемую расправу над поганцем мной.

— Злющая она у нас, — сказал я ему шепотом. — Тащусь с нее, как дурак, чесс слово.

— Мяф! — прокомментировал бывший помойный бомжара и махнул хвостом.

— Ну, знаешь ли, ты бы тоже мог быть поделикатнее. Признай, нас и правда красавцами неземными не назовешь. — Очередное раздраженное мяуканье стало мне ответом. — Прекрати! Мужики не обижаются. К тому же давай по чесноку: первый начал по-плохому я. Нам с тобой и уступать.

— Мя-я-яф! — зевнул, демонстрируя клыкастую пасть кот, а заодно и свое отношение к этому заявлению.

— Сам ты тряпка. Посмотрим, как тебя плющить будет, когда она тебя приласкать решит. А то я слепой и ничего не вижу, думаешь? Да она тебе сразу понравилась, ты просто дуешься.

— Ты на полном серьезе разговариваешь с этим… котом, — заметила нас Роксана.

— Ну он со мной тоже, — пожал я плечами.

— Больной.

— Не скажи. Иногда со Шреком поболтать куда как приятнее, чем с некоторыми людьми.

— Поэтому тебя жена и бросила? Потому что нормально ты общаешься только с каким-то не способным тебе возразить плешивым идолищем?

Ладно, приходится признать, что не на все в ядовитой засранке у меня начал вырабатываться иммунитет. Эта ее способность каким-то чудом нащупать больное место и ткнуть…

— Если ты опять готова потрахаться, то можешь просто сказать мне об этом, — натянув на физиономию циничную ухмылку, ответил ей. — Прелюдия в виде взаимных оскорблений совсем не обязательна.

— Вот еще… — фыркнула Роксана и саданула по шкуре. — В чем тогда прикол? Без такой прелюдии у тебя ни шанса завести меня.

— Доказать тебе обратное? — Я поставил ведра и стал надвигаться на нее, ощущая, что у меня не просто встал мигом — всего аж тряхнуло от поглотившего с головой предвкушения.

Роксана медленно подняла проколотую бровь, бросая мне откровенный вызов насмешливым взглядом, и, сложив руки нагруди, привалилась спиной к перилам, покрытым медвежьим мехом. Ее тут же проступившие сквозь тонкое кружево соски ясно сказали мне, что с ней происходит то же самое, что и со мной, пусть она наверняка сейчас намерена упираться до последнего, упорствуя в своем желании показать мне, что в гробу видала любое обращение, кроме грубого траха, с моей стороны. Но мне ведь от нее и не признания нужны, тело само все скажет за нее.

Приблизился неторопливо, не прерывая зрительного контакта, стянул и свою футболку и бросил ее на крыльцо. Сократил расстояния до того, что ее грудь едва коснулась моей, а выперший в штанах член — живота. Согнул немного колени, начиная тереться об нее, чуть-чуть, не столько касаясь, сколько заставляя сконцентрировать все внимание на обещании скорой большей интенсивности. Стал оглаживать губами ее лицо. От виска к скуле, по щеке до самого уголка рта с одной стороны, одновременно проводя очень-очень неторопливо самыми кончиками загрубевших пальцев по ее обнаженным бокам. Ноздри Роксаны дрогнули и затрепетали, но взгляд оставался все таким же твердым и вызывающим. Обласкал лицо с другой стороны, совсем немного усиливая трение между нами. На ее скулах проступила краска, соски стали острыми пиками, дыхание участилось.

— Долго ты что-то запрягаешь, — съязвила она и обхватила по-хозяйски через ткань мой стояк.

Мышцы поясницы и бедер прошибло как током, в глазах потемнело от мощного импульса толкнуться навстречу ее дерзкому захвату, но я стремительно поймал обе ее руки, завел ей за спину, зафиксировал одной своей запястья, вынуждая выпятить грудь. Картинка — сдуреть можно! Поддев носом подбородок, боднул, заставил откинуть голову, открывая для себя уже щедро мною отмеченную тонкую шею. Принялся всерьез, но не жестко целовать и посасывать нежную, чуть солоноватую кожу. Сдернул обе чашечки лифчика, подставляя уже раздразненные соски под скольжение жестковатых волос на моей груди, одновременно обхватывая свободной ладонью ее лобок. Моя лапища как в рай попала, будто под это и заточена всегда была. Роксана фыркнула, дернулась, открыла рот сказать какую-то сто процентов очередную призванную подстегнуть меня к грубости гадость. Но я резко сдвинул руку, нажимая швом ее джинсов точно на клитор, и она захлебнулась вдохом. Времени после прошлого-то раза прошло всего ничего — она там чувствительна до невозможности, и да, я успел изучить ее слабые места. От всхлипа моей патлатой бури самого прикрутило, словно и не было у нас секса до темноты в глазах буквально только что. Гадкая погремушка, у меня всякий раз с тобой, будто черт-те сколько ничего не было.

Не давая ей прийти в себя, стал постукивать пальцем прямо по самому чувствительному местечку, легко-легко, сменяя это таким же почти невесомым поглаживанием. Она задышала часто, уже не скрываясь, заерзала бедрами в поисках большего нажима, отчего трение между нами становилось сильнее, терзая ее покрасневшие и припухшие соски с блестящими каплями металла, от вида которых у меня в башке грохотало и мутилось.

— Сильнее! — прошипела она сквозь зубы, но черта с два я послушался.

Она совсем откинула голову, закрывая глаза и подставляясь под мои поцелуи. Крутила бедрами, преследуя мои пальцы, но я не позволял ей добиться настоящего давления, ускользая.

— Сильнее же! Ну! — Она впилась ногтями в мою кисть, удерживающую ее запястья, и бессильно лягнула воздух, окончательно теряя контроль. — Мне не хватает!

— Еще как хватает! — проскрипел, соображая уже еле-еле, почему это я до сих пор не в ней по самые яйца.

— Нет! Нет! — задергалась она уже отчаянно, отрицая свою способность кончить так, но дрожь, охватившая тело выдавала ее с потрохами. — Сука ты!

Под моими пальцами между ее ног стало нестерпимо горячо и влажно. Роксана застонала сквозь сжатые зубы, но ее оргазм переломил упрямство, и она зашлась в крике, натягиваясь как струна.

Бля, как же эта катастрофа токсичная всегда кончает! Как будто вся разрушается, взрывается и меня заодно прихватывает. Каждой ее судорогой, всхлипом, гортанным стоном мне по голым нервам лупит.

Развернуть. Заставить упереться руками. Сдернуть штаны с бельем до колен. Загнать в это еще сладко сжимающееся тугое тепло себя под самый корень. Схватить за бедра, вжимая пальцы до белых пятен, что потом проступят следами моего обладания. И трахать, долбить, вколачиваться в нее, насаживать на себя уже и стоять не способную, кайфуя с того, как прогибается податливо, принимает всего, цепляясь тонкими пальцами за перила. Сама уже без сил, но все такая же жадная, ненасытная, как и я из-за нее.

Но нет. Тогда все насмарку, псу под хвост. Здесь другую точку ставить надо.

Поймал подрагивающую нижнюю губу Роксаны своими, приласкал, посасывая пирсинг, втянул ее в новый поцелуй. И она ответила сразу, пока еще толком ничего не соображала. И это было совсем не то обычное наше сражение ртов, так, словно нам нужно было ранить и сломить друг друга. Нет, всего несколько секунд, но в ее ответном поцелуе была нежность. Настолько шокирующая в ее исполнении, что я ощутил себя ею оглушенным сильнее, чем свирепствующей в моем теле похотью.

— Херня какая-то твое доказательство, — хрипло пробормотала вернувшаяся в ум погремушка. — Ничего оно не доказывает.

— Ай-яй, говорю же, что с правдой о себе у тебя как-то неправильно обстоит. Хочешь, пример подам, как более старший и мудрый в нашей паре? — Просто отпустить ее и поправить кружево на груди, когда пальцы аж крючит от потребности смять эту мягкую плоть, — тот еще пинок по яйцам. А уж убрать руку из теплого местечка между ее ног — пытка изуверская над собой.

— Нет у нас никакой па… — начала Роксана.

— Ты была права, и с Катей у меня был секс. Один раз, случайно, по пьяни.

— Будто не наср…

— А жена от меня действительно ушла, но не из-за кота или потому что я в общении плох. Я был тогда ментом-нищебродом, а она хотела «пожить». Хотя и в том, что в общении я не силен, тоже может быть часть причины.

— Ну и на кой черт мне эта твоя правда? — Расслабленность мигом слетела с Роксаны. Вот же девка — смена настроения от минуса к плюсу в полсекунды! — Думаешь, сейчас взрыдну и тебе все про себя выложу? До дна вывернусь? А хрен тебе!

Раздраженно сопя, она вывернулась из-под меня и, схватив шкуру, уволокла ее в дом. Сопи-сопи, погремушка, но я тебя доконаю. Прорвет.

Глава 17

Ежась от так и норовящих попасть обязательно за шиворот дождевых капель, я быстро топала по лесной дороге, которой не видно было конца и края. Почти весь первый час я пробежала, сколько потянула, пока в боку не начало адски колоть, а легкие огнем не загорелись. И только тогда перешла на быстрый шаг, как раз в тот момент, когда с неба стало нудно накрапывать. Уже сейчас подошвы ступней жутко болели, их намяло сквозь, оказывается, не такую и толстую подошву крупным, размером больше моего кулака, щебнем, которым здесь была отсыпана дорога. И как эта скотина гризли не пожалел свою бэху. Ненавижу его! Вот с самого начала ненавидела, но после вчерашнего мозготраха… Кто ему право на это давал? Мало ему было влезть в мою жизнь, утащить в дикую глушь, так еще вот эта вот вся херня… Я позволила ему иметь свое тело, нечего трогать все остальное! Мы причудой судьбы соседи, мы цапаемся, мы трахаемся, как сражаемся, на этом все! Мне не нужны его сраные разговоры по душам, в ж*пу эту проклятую заботу, к херам совместный сон, и уж точно на х*й то паскудное состояние, что охватило меня утром, когда проснулась лежащей голой на нем, таком же голом. Мои мышцы затекли, особенно шея, хотелось в туалет и пить… но в то же самое время не было ни малейшего желания сползти с чертового медведины, избавиться от этого неправильного чрезмерного контакта. Приподняв голову, я наткнулась первым делом на его заросший темной щетиной угловатый подбородок, только сейчас рассмотрев справа под челюстью шрам в виде полумесяца. Прошлась взглядом по лицу, от лба, что он мрачно хмурил даже во сне, к закрытым сейчас глазам, с недлинными, но необычайно густыми ресницами. У каждой из них был отчетливый выгоревший кончик, и непонятно с чего я залипла именно на этом зрелище. Нос крупный, с небольшой кривизной, похоже, ломаный. Вспомнилось, как ходят ходуном его ноздри, когда возбуждается, и тут же уставилась на его губы. В натуре, если бы они не принадлежали ему и он не кривил и не поджимал их постоянно, то так и напрашивалось — «бл*дские». Особенно после вчерашнего. Кожу на щеках, скулах, шее тут же стало настойчиво покалывать от фантомных ощущений его неторопливых, но абсолютно не поверхностных поцелуев. Не тех, что причиняют почти боль, давая всегда желанную мною остроту в том, чем и является секс — примитивным инстинктивным действом ради получения сиюминутного удовольствия. Этот гад меня ласкал, вкладывая в каждое касание губ что-то… не хочу даже знать что! Мощное, глубокое, слишком интенсивное для того, что я была готова от него принять… стерпеть. И меня этой лаской пробрало так, как не должно было. Не со мной. Невозможно. Все эти нежные касания — не мое! Но будто всего было мало, так он еще и не стал продолжать. Заставив меня кончить, полез со своими сраными откровениями про ту телку из супермаркета, будто я и так не просекла, что она потекла, увидев его. Понравилось, сучка, как натянул разок, и захотелось повторения? Не была бы я собой, сказала бы, что могу понять, как самка самку, а так пошла ты! И жена его пошла! Овца меркантильная! Небось какая-нибудь вся из себя принцесска распрекрасная была. Глазки наивные в пол-личика, губки подрагивающие, красота неземная, и любил гризли ее до соплей, раз от моей подлой шпильки так торкнуло, что решил мне устроить сеанс альтернативного секса. В память о потерянной любви, да, медведина? Приспичило сделать это сладко и нежно, а потом вспомнил, где ты и с кем? Пошел и ты! Да все вокруг пошли! И то самое херово затмение пошло, от которого я, лежа на нем, чуть не полезла поцеловать. Втянуть прижало эту его прокушенную мной губу, облизать, скользнуть языком в жар рта, ловя жадно тот момент, когда он начнет пробуждаться и отвечать. Толкать свой язык мне навстречу, сразу же отнимая инициативу, стремительно твердея под моим бедром, облапывая своими ладонями-лапищами задницу и грудь, искушая взобраться на себя. Тереться, добиваясь полной эрекции, а потом насадиться враскачку — его ведь не принять с налету. Смотреть, как его торкнет от одного только проникновения в меня, зашипит или застонет, глаза закроет, сдаваясь и хапая воздух, или же станет пялиться бесстыже и неотрывно, как всаживает мне. Мне реально захотелось узнать, как это будет… между нами. Длилось это пару секунд, а потом пришла паника, а за ней и злость. Ничего из этого чувствовать мне и на хрен не надо! Даже предвестников чего-то такого.

— Да чтоб тебя! — выругалась, досадуя на усилившийся дождь. — Это что, какой-то гребаный знак, что делаю что-то не так? Тоже мне новость! Я все время так делаю, и хрен вам, а не перемены!

В бессильной злости показала оба средних пальца поливающим меня небесам. Легкая куртка промокла насквозь, еще и ветер стал сильнее. Зато пить вот не хотелось, достаточно губы облизывать, ведь сбежав от Яра, я прихватила только рюкзак, запастись водой не удосужилась. В конце концов, я надеялась, что хоть одна чертова машина проедет здесь и подкинет меня, но, судя по всему, гадский гризли не соврал. И про жену вон не соврал. И про эту. Честный, вы посмотрите! И про свои планы на меня. Нас. Что-то было такое в его зенках, глубоко посаженных, что точно знаю — не врал. Придурок! Как это вообще? Типа можно посмотреть на человека и опа! Решить, что он твой? Увидеть себя с ним на годы вперед. У меня такое в принципе в голове не срастается. Ведь для того, чтобы тебя посетило нечто подобное, надо хотя бы желать кого-то увидеть в таком качестве. Так? Или не так? Ни черта я не понимаю, понимать не хочу! И Яра видеть больше не хочу! Не настолько, бля, он хорош в сексе, чтобы терпеть весь тот сумбур, что он поднимает во мне. Да, моя жизнь и так бардак, но это мой бардак, мой персональный, и никого пускать в него я не планирую. Даже на пороге постоять!

Промокли и сникерсы. В них противно захлюпало, и они стали нещадно натирать мне. Сколько я иду? Пять часов? Шесть? Несколько раз мне даже чудился звук двигателя, но потом все затихало. Ноги уже просто отваливаются, а теперь еще и мозоли. Но разуться тоже не вариант. По этим каменюкам я босиком и десяти шагов не пройду.

— Сука, гризли! — заорала я во всю глотку. — Куда ты меня затащил? Что за задница мира? За каким хреном ты это сделал вообще?

Сжав зубы, я затопала вперед с остервенением, но надолго меня не хватило. Неловко поставила ногу, и она подвернулась. Плюхнулась на задницу, не больно, но тут над головой громыхнуло, и полило как из ведра. В груди заклокотало, горло сжалось в спазме. Затрясло сразу и от холода, и от жалости к себе, стыда какого-то, тоски по чему-то… чего и не было, чего знать не знаю. Завывала, сидя на грязных камнях, размазывая по лицу слезы и дождевую воду, и совсем не сразу заметила Яра, молча стоящего рядом.

— По… пошел ты! — огрызнулась, всхлипывая.

— Пришел уже, — ответил он, и я злобно зыркнула на него снизу вверх.

Такой же мокрый, как и я, футболка и спортивки прилипли к телу, обозначив все эти чересчур развитые мышцы.

— Терпеть не могу качков! — зачем-то ляпнула, а он кивнул. С его ресниц и щетины подбородка сорвались капли, попадая на мою щеку, скользнув к губам. Не думая, что делаю, слизнула их.

— Вставай, простудишься, — велел он и, не дожидаясь, поднял сам. — Промокла вся.

— На себя посмотри! — огрызнулась и поморщилась. — Зараза!

— Что? — нахмурился он.

— Я ноги натерла.

— Бестолочь. — Он подхватил меня на руки и быстро пошел в обратном направлении.

— Прекрати! — вяло взбрыкнула я. — Сама дойду. И мне вообще в другую сторону.

— Нам теперь всегда в одну сторону, Роксана.

— Не донесешь.

— Своя ноша не тянет и спины не ломает.

— Ну да, крутой типа? Выпендриться решил?

— Куда же без этого, — пожал он невозмутимо плечами.

Я чувствовала, что он пристально пялится мне в лицо, но встречаться взглядами отказывалась.

— Ты все это время перся следом? — Он снова молча кивнул. — Почему не остановил? Я же километров десять отмахала. Не надоело?

— По моим расчетам, чуть больше пяти. И тебе это было нужно. А мне нужно было знать, что с тобой все в порядке, и забрать, когда станет необходимо.

— У меня от тебя зубы сводит, в курсе? — стукнула я его по плечу. — И ты меня бесишь. Отвези меня в город.

— Нет.

— Права не имеешь удерживать меня силой здесь!

— Не имею.

— И планов на меня своих не строй, ясно? Только выберусь из этой дыры и знать тебя не хочу больше.

— Ты меня пока вообще не знаешь.

— Вот и не хочу!

— Ладно, останусь для тебя загадкой и вечным сюрпризом. Но ты мне все расскажешь.

— Например, что? Когда я в первый раз напилась? В каком возрасте закурила? Или когда и с кем наркоту попробовала?

Вот теперь я уставилась ему прямо в глаза, предвкушая выражение брезгливости, что там обязательно должно появиться.

— Нет, — невозмутимо ответил Яр.

Смотри, даже не моргнул, гад. Ну ничего, я еще не закончила.

— А что тогда? Сколько у меня было мужиков? На ком из них я училась делать минет? С кем первым анал попробовала? Не то, чтобы я помнила прямо всех четко, но кое-что могу порассказать с красочными подробностями.

Ну, давай же, скриви свои губы презрительно, отведи взгляд и осознай, какая же я все-таки дрянь, и оставь уже меня в покое со всей этой «мы вместе» ересью.

— Нет, — отрезал гризли и стиснул челюсти, аж желваки выперли. Тряхнул головой, обдавая меня дождевыми брызгами, и шумно выдохнул.

Достала тебя, да?

— Отчего же? Боишься ощутить себя ущербным на моем фоне со своим скудным сексуальным опытом?

— Нет. Я хочу знать, не что ты делала и с кем. Пофиг на это. Ты мне расскажешь почему. Почему это началось.

Я его реально ненавижу!

Глава 18

Конечно же она сбежала. Попыталась. На ее месте я бы тоже сбежал. Тот я, каким был еще недавно. Возможно, считанные дни назад, до появления токсичной неформалки. Противно, когда кто-то пытается лезть тебе в душу. Чужой, посторонний, кому до тебя и дела не должно быть. Бесит, что в том, что болит, кто-то хочет поковыряться чисто праздного любопытства для. И ты не хочешь ничего. Ни подпускать никого, позволяя перейти из категории «чужой» в хотя бы «кто-то, кому не совсем насрать». Ни разбираться, зачем бы кому-то хотеть этого. Ни верить, что нуждаешься в чьей-то близости. Да, опять начать нуждаться — вот это самая жесть, самый главный страх. Как произошло, что я перескочил через него с появлением погремушки — не знаю и анализировать не буду. Я отпихивал всех от себя после ухода жены, а тут меня самого отпихивают, да еще с такой дурной яростью отчаянной суицидницы.

— Тебе самому не тошно? — не думала униматься погремушка. — Нигде не жмет таким правильным быть?

Она хоть замечает, что продолжает плакать? Уже без воя и всхлипов, как вначале, просто слезы текут и текут, смешиваясь с дождем. И они для меня как ледяные бритвы по открытому сердцу. Дурочка ты, погремушка. Дурочка, что прикидывается непрошибаемой гадкой стервой, когда на самом деле просто несчастная девчонка, потерявшаяся где-то в своем одиночестве и причиненной кем-то боли, заблудившаяся в этом пространстве, и нет никого, кто бы взял за руку, тонкую, хрупкую, но умеющую ударить жестоко и прицельно, защищаясь, и вывести из всего этого дерьма. Не было до сих пор, Роксана, но вот он я теперь, и тебе бы только понять, что защищаться от меня не нужно. Я знаю и это поганое место, где ты сейчас, и дорогу оттуда. Не сам нашел, помогли. И я тебе помогу. Не потому что должен этому миру за себя, хотя должен, еще как, а потому что хочу. Именно тебя хочу. Хочу себе и вот такую злую-больную, и такую, какой однажды станешь. Верю в тебя.

— Что ты только прицепился ко мне, а? Хочешь так мою половину дома? Ну так забери, подавись ею на хрен! Слышишь, гризли ты тупой? — Она вяло стукнула меня по груди кулаком. — Сейчас же домой поехали документы оформлять! Я ведь знаю, чего тебе надо!

Нет, не знаешь пока. Потому что не хочешь знать.

— Забирай ты себе целиком эту халупу! А то я не найду, где жить! Подцеплю кого-нибудь на раз. И жить будет где, и кормить, одевать и трахать будет кому.

— Уже подцепила, расслабься. И жить есть где, и накормлю, одену и трахну.

— Не хочу я больше с тобой! Ты вообще отстой в сексе. У меня хуже тебя любовников еще не бывало!

— А я на лавры лучшего любовника и не претендую, — ответил, толкая ногой дверь в натопленную вчера, когда она уже спала, баню. — Я твой мужчина.

Жара уже не было, но по сравнению с уличной промозглостью и ветром здесь была благодать даже в предбаннике. Роксану сразу заколотило, окончательно, видно, выбивая из колеи.

— Не нужен мне мужчина! — Я посадил ее на скамейку и принялся стягивать мокрые тряпки, а она сорвалась, начав откровенно орать на меня: — Отвали ты от меня, ради бога! Отвали! Пошел на х*й! Ненавижу тебя!

Материла меня на чем свет стоит, но руки покорно поднимала, позволяя раздевать. Присел, развязал ее дурацкие, насквозь промокшие башмаки, снял их и аккуратно стянул носки. Увидев растертые до волдырей пальцы и пятки, обругал себя. Вот уж правда гризли я тупой. Дал ей топать до упора, пока сама не сдалась. Оно-то, может, так и правильно, вот только смотреть теперь на ее болячки мне было так муторно, аж кишки узлом. Надо все это гадство обработать потом.

Роксана с громкой ругани перешла на монотонный бубнеж, продолжая говорить мне всякие призванные задеть глупости, но я не вслушивался. Разделся сам, скинув нашу мокрую одежду в угол кучей, и понес ее в парилку. Только поднял, поясница заныла. Ну а как ты хотел? Небось не юноша уже, и протопать под дождем и на ветру с хоть и бараньим, но все же весом перед собой несколько километров теперь даром не проходит. Еще и завтра жизни даст спина, но это уже, как говорится, малозначительные мелочи.

Усадив ее на полок, развел в тазике воды, полил немного тепленькой, и погремушка вообще притихла. Глубоко вздохнула, закрыла глаза, опустила, сгорбившись, острые плечи. Натер мылом мочалку и принялся медленно намыливать ее. Мягко толкнул, укладывая. Она вытянулась, уставившись неподвижным взглядом в потолок. Тощая ты у меня, погремушка, хоть костями в зубах ковыряй, только вон сиськи с сосками-манками проколотыми торчат, а вставляет меня от тебя до звона в ушах и яйцах. Даже сейчас, когда оно бы и не надо, а смотрю и хочу. Хочу так, что внутри печет и ноет, за все нервы тянет, и член стоит, ну чисто полено, бери и орехи им, скотиной, коли.

Осторожно, едва касаясь, вымыл пораненные ступни, провел мочалкой по тонким лодыжкам, по гладким бедрам в темных следах от моих пальцев. Плеснул водой, смывая пену, наклонился и поцеловал каждый синяк, поднимаясь к ее обнаженному лобку, и не смог, не вытерпел, уткнулся в него, зарываясь носом между нежными складками. Роксана ожила, дернулась и уперлась ладонью мне в лоб.

— Отстань! Прекрати!

Да только я не мог, не соображал уже, нечем тормозить. Преодолевая сопротивление, раздвинул ей ноги, открывая для себя, и впился ртом жадно. Не ласкал там — не умею я такого ни хрена — просто целовал, так же, как ее губы, всасывая, облизывая, толкаясь внутрь языком, добывая все больше этого нового, шарахающего прям куда-то глубоко в мозги вкуса, шалея, шалея, улетая. Роксана вскрикивала, скребла мою бритую черепушку ногтями до жжения. Упершись в плечи пятками, пыталась вывернуться, но я намертво вцепился в ее бедра, удерживая на месте, продолжая целовать исступленно, по сути насаживая на свой язык. В башке плыло, как вусмерть пьян, в паху полный п*здец творился, сжал член до боли. Дернуть раз, и кончу. Но хочу сначала, чтобы она. Вскинул глаза и наткнулся на такой же ошалевше-пьяный взгляд моей погремушки. Поднялась на локтях, дышала, захлебываясь, и смотрела, смотрела, как пожирая, прямиком на мою руку, сжимающую стояк.

— Ну давай же! — прохрипела рвано. — Давай!

Я заработал рукой, накачивая себя нещадно, глядя на нее и вдавливаясь ртом с новой силой. И кончил, будто разорвало меня, как только живот и бедра Роксаны мелко задрожали под моим языком, все стало сжиматься, и она рухнула, крича и выгибаясь.

Так и лежал еще, тряпка тряпкой, уткнувшись лбом между ее раздвинутых ног, пока не смог хоть пошевелиться. Чувствуя себя выжатым досуха, смыл сперму с ног погремушки, еще раз прошелся мочалкой по ней и по себе, облил обоих. Завернул Роксану в плотную махровую простыню, укутав с головой, и понес, как был голышом, в дом. Пристроил за столом, по-быстрому растерся и натянул штаны, накидал щепок в буржуйку и разжег огонь. Разогрел гречку с мясом и прямо в банке поставил перед ней, сунув в руку ложку.

— Ешь давай, со вчера не жрамши ничего, — велел ей.

— Ненавижу гречку, — пробурчала Роксана, но послушно принялась есть, почти не жуя.

Впихнула в себя всего ложек десять, оттолкнула жестянку и поковыляла к лежанке. Я сходил в машину за аптечкой и застал ее лежащей лицом к стене. Уселся на краю кровати, перевернул ее на спину и потянул за лодыжки, укладывая ступни себе на колени. Роксана сделала слабую попытку брыкнуться, но сразу сдалась, когда я не отпустил. С минуту смотрела на меня как на врага, загнавшего ее в угол. Зашипела, когда я начал обрабатывать прорвавшие водянки мозолей, и я поднял ее ногу к губам, подул, снимая жжение, как мне мама в детстве делала. Заговорила она, уже когда я стал тщательно заклеивать больные места бактерицидным пластырем.

— У меня детей не будет, гризли. Никогда. Вообще, — гулко сглотнула и уставилась в потолок. — Я дура. Залетела в шестнадцать… У мамы был натурщик один постоянный… Толик. Толичка. Падла. Такой красивый… У меня, идиотки малолетней, голова кружилась и язык отнимался, только он в квартиру входил. Я все стены под мастерской маминой собой вытерла. Сперла столько ее рисунков с ним… Знала, что у них был секс. Слышала. Больно было мне, как резали меня заживо, но все равно не уходила, слушала. Как гадина последняя желала маме… плохого. А потом мы с ним столкнулись как-то на улице, и он меня на кофе пригласил… Сказал, что я ему на самом деле все это время нравилась… Я! Роксана, которую парни ровесники в упор не видели. Доска-два соска. И дома… Стекло… Прозрачная… для всех… А потом мы раз — и в постели…

Паскуда, ребенок же она была! Но сам-то чем лучше. Когда даже еще думал, что малолетка, а член стоял на нее, как, сука, оловянная труба.

— Мы встречались тайком пару месяцев. Секс… Ну сейчас-то я понимаю, что он был с ним дерьмо, да только мне без разницы тогда было, я же ничего, кроме него, не видела. Стелилась перед ним, как велел, так и ублажала. — Я медленно отпустил ступню погремушки, вдруг поняв, что кисть сама собой сжимается в кулак. Покалечу, не дай бог. Не от злости на нее, а от взявшей за горло жажды вмазать, аж с хрустом, с проворотом в нос этому незнакомому суперкрасивому Толику, бл*дь. — А потом залет… Ну тошнота, все дела, само собой. Толик… Ну он типа обрадовался, но попросил меня некоторое время никому не рассказывать, а через несколько недель пошел сразу к отцу… пардон, к господину Миргородскому. Сказал — готов жениться. Прям жаждет, ага. Я думала, взлечу тогда. А потом… папаня взбесился, стал орать, что ему нищеброд из Мухосранска, который только и умеет задницей голой светить, в семье на хрен не нужен. Что посадит его вообще за совращение. А Толик… Ну он тоже стал орать на него, мол, куда мы уже денемся, аборт делать поздно, и пусть или жениться разрешает, или останусь я для всех малолетней шалавой с нагулянным ублюдком и типа он знает, чем это грозит. Они подрались, и Толика Миргородский вытолкал взашей. Я побежала за ним, как же, кричала, что готова жить хоть в нищете, лишь бы с ним. А он послал меня. На хрен я ему не нужна была, оказывается, дебилка малолетняя, подстилка без мозгов. Он с мамой спал за подарки и решил, что если меня охмурит и обрюхатит, то хорошо пристроится…

Толик, боюсь нам встречи с тобой никак не избежать. Она мне прямо-таки уже необходима, а как отказать себе в самом необходимом? Себе и моей погремушке.

— Я дальше не очень хорошо помню какое-то время… Миргородский со своим охранником меня домой затащили, он мне оплеух отвесил от души, назвал… ну, как заслужила — тупой мелкой шлюхой. Верещал как резаный, что дед, материн отец, его за этот мой залет в землю зароет, не найдут. А я все выла, у меня же, бля, все, жизнь кончилась, Толик мой распрекрасный бросил меня. Оте… Миргородский звонил кому-то, о чем-то договаривался. Появился дядька незнакомый в белом халате, начал бормотать, сюсюкаться со мной. Типа сейчас укольчик сделаем, потерпи, успокоишься, и все пройдет. Ширнул меня чем-то. Проснулась я уже в больнице. В отдельной палате дурки, кстати. На всякий случай они меня туда заперли, ага. Ведь если бы я с собой чего сделала, узнав, что у меня не только ребенка уже нет, но и больше не будет, потому что во время чистки что-то, сука, пошло не так, то дедуля бы их точно прикопал. Полечили меня пару месяцев, ну и отпустили с богом. Миргородский велел и не думать деду заикаться об этой истории, даже если попробую — он будет все отрицать, никаких концов не найдет. Ничего не было. Ничего не было, гризли, ясно? Не было и не будет. Мне это через пару лет доктора подтвердили. Так что отвали ты от меня уже.

Отвернувшись к стене, она поджала колени к животу, сворачиваясь почти в комок, и закрыла глаза. Я погасил свет, поднял ее, и улегся, укладывая ее, такую сейчас мелкую, на себя. Укрыл нас, оборачивая Роксану под одеялом своими руками, и так мы и заснули. Надо отдохнуть, у меня ведь внезапно тут дел на ближайшее будущее образовалось невпроворот.

Глава 19

С какой стати я вчера все ему вывалила? Эта мысль была первой при пробуждении, еще аж до того, как я открыла глаза. Никогда и никому, даже Антохе я не рассказывала об этом позорном эпизоде своего прошлого, а тут разнылась, как конченая слабачка, и всю подноготную вывернула. Нажаловалась на судьбу-злодейку, как прямо классическая барышня в беде и обидках. Зачем? Мне что, жалость его нужна? Ни черта. Ни его и ничья другая. Понимания от него захотелось? В чем? Типа я не просто сама по себе какая-то шумоголовая стерва, а у меня есть причина и оправдание? С хера ли мне оно вообще нужно? Он мне кто? Человек, чье мнение обо мне имеет хоть каплю значения? Ага, сейчас. Мне вообще плевать на то, кто, что и насколько плохо обо мне думает. Наоборот, мне чем хуже, тем лучше — держаться будут подальше. А чем все дальше, тем спокойнее. Безопаснее. Если никто к тебе не близок, то у него и не появится никогда шанса задеть тебя, на*бать, внушив доверие, заняв в твоей системе координат некое якобы постоянное место.

— Кончай сопеть и надумывать, Роксана, — раздался голос гризли неподалеку, хотя его шагов я не слышала. Бесшумный, смотри, какой гад. — Вставай, у нас есть чем заняться.

— Думаю, чтобы заняться тем, чего ты от меня действительно хочешь, мне как раз можно не вставать. Или в постели тебе не по приколу трахаться?

— Мне с тобой любиться везде и по приколу, и в кайф. Но для начала нужно тебя накормить, прогулять и развлечь.

— Ты меня точно со своим страшнючим кошаком путаешь. Обидно даже. Хотелось бы верить, что я посимпатичнее его буду.

— Напрашиваешься на комплименты?

— Ну я же все же особь женского пола, куда уж без этого, — ответила, открывая наконец глаза и потягиваясь.

— Ты не симпатичная и быть такой совсем не хочешь. Но я только смотрю на тебя — и становлюсь как совсем без руля и тормозов. И ты это прекрасно видишь. — Он поднял глаза и глянул на меня кратко, но… блин, даже не знаю, как назвать это. Весомо. Физически ощутимо.

От его слов у меня мигом заметно потеплело и жадно потянуло в низу живота и в районе груди и почему-то не родилось едкого ответа, чтобы огрызнуться и притушить это ощущение в себе. Я вообще хочу это делать? Меня ведь реально так вставляет от того, как его завожу, от того, что он и не делал попыток скрыть это. Меня до дрожи возбуждало его необузданное желание ко мне. Настолько сильное, что мои попытки оттолкнуть, оскорбить, уязвить не срабатывали. Он плевал на них, делая мои усилия бесполезными. Хотел и брал, не оставляя мне выбора сопротивляться собственному влечению к нему. Это все было настолько по-настоящему, слишком открыто, явно, что в кои-то веки я пугалась. Как бы я ни старалась, дуболом гризли как и не замечал моих усилий держать его подальше. Пер напролом. А меня это возбуждало. Дико. Необъяснимо.

Прищурившись, я посмотрела на Яра, возившегося с какими-то палками, похоже, удочками.

— Не переживай, такое быстро проходит, — фыркнула я из чистого упрямства. — Типа как острый кризис у болячки, знаешь? Или помрешь, или быстро выздоровеешь.

— Без или, погремушка.

— Это как?

— Помирать мы не будем — хорош уже. Выздоравливать станем. Вдвоем.

Я снова покосилась на него, не спеша вылезать из-под одеяла. Широченные плечи, натянувшие даже такую безразмерную серую футболку, куда три меня войдет, мощная шея, угловатый, изрядно заросший подбородок, оставивший вчера на коже моих бедер и живота потертости, что до противного приятно слегка зудели сейчас, будто намекая, что неплохо бы повторить. Нахмуренные густые брови, бритая черепушка, глаза глубоко посаженные, умеющие зыркать то злобно, то жарко, так что всегда пробирает до печенок. Крупный нос, с заметной ломаной горбинкой и такими «живыми», запросто выдающими его состояние ноздрями. И такие мягкие, казалось бы, совсем на этом жестком лице не родные очертания полноватых губ. Чертовы губы!

— Что? — спросил гризли, вскидывая голову и ловя меня на… рассматривании? Я вроде его уже успела вдоль и поперек рассмотреть. Ну и чего тогда пялюсь?

— Да вот размышляю, психанешь ли ты, если я тебе сама как-нибудь на лицо сяду.

Его руки замерли, спина выпрямилась, ноздри заплясали, выдавая зачастившее дыхание, а мои внутренние мышцы отозвались внезапным спазмом.

— Вот сделаешь, и узнаем.

Я села на лежанке, нарочно показывая ему себя. Утренняя прохлада защекотала кожу, порождая мурашки и заставляя затвердеть соски.

— Встает от мыслей об этом? — усмехнулась коварно.

— У меня встает от любых мыслей о тебе. А теперь одевайся, умывайся, ешь, и пошли. А то утренний клев пропустим.

— Что пропустим?

— Утренний клев. У нас с тобой сегодня рыбалка. Пикник на природе. Любишь запеченную на углях рыбу?

— То есть я тебе тут открыто предлагаю начать утро с перепиха, а ты меня за какой-то вонючей рыбой тащить собираешься?

— Ожидание делает все только слаще, Роксана, — с заумным видом провещал медведина, но клянусь, я заметила озорные огоньки в его глазах. Что за фигня? Это я тут та, кому положено дразнить. — А рыба будет просто потрясающей, поверь.

— Настолько, что стоит отказаться от секса?

— Настолько, что его можно отложить и попредвкушать.

— Херня! — фыркнула я и прошлась голышом по комнате к своей, лежащей в углу на деревянной лавке сумке. — Я в принципе не собираюсь тащить в рот какую-то фигню, приготовленную в антисанитарных условиях. Вся эта дебильная походная романтика не для меня. И кстати! У меня нет обуви. Очень сомневаюсь, что моя высохла со вчера и в принципе пригодна теперь для носки.

— Обувь надо купить тебе, да, — кивнул Яр. — Смотаемся в поселок попозже. А до речки я тебя и на спине, как рюкзак, донесу. Тут пройти пятьдесят метров.

— Вчера не натаскался?

— А свое таскать — только в радость. Давай как в том старом мультике про Гену и Чебурашку: ты возьмешь все нужное, а я возьму тебя.

— «Возьму тебя» звучит хоть и старомодненько, но совсем не про рыбалку. — Я неторопливо надевала кружевные трусики, нахально ухмыляясь при виде его сосредоточенно-напряженного выражения лица, неотрывного взгляда и частых рывков кадыка.

— Понимаю твои старания, но у тебя не выйдет убедить себя, что между нами исключительно только секс, Роксана.

— Пф-ф! — закатила я глаза. — А что у нас еще может быть? Мы едва знаем друг друга, взаимно бесим, не имеем ни грамма общего, и если ты вдруг решил, что эта моя вчерашняя сопливая исповедь что-то значит…

— Прекрати! — рявкнул Яр на меня, затыкая. — Я ЗНАЮ, что ты делаешь, погремушка! Я ЗНАЮ, что ты чувствуешь! Брыкайся, как хочешь, меня ты от себя уже не отцепишь. Но не пытайся обгадить из страха первый момент собственной откровенности со мной. Тебе не нужно бояться меня.

— То есть я тебя боюсь? — насмешливо фыркнула я, злясь, что так отдает болью в груди.

— Еще как. Но у тебя нет причин. Я уже никуда не денусь. Так уж у нас вышло. Со временем усвоишь, — и он указал мне на стол, состроив «этот вопрос исчерпан» рожу. Ну говорю же — бесит.

При выходе из дома, прямо на крыльце, он повернул меня к себе спиной и нацепил рюкзак. Потом обошел и встал на одно колено, предлагая взгромоздиться на себя. Я нарочно помедлила, изучая пристально еще и вид сзади.

— Качков не люблю, но задница у тебя что надо, — усмехаясь, сказала ему и даже нахально стиснула одну его ягодицу. Ну как, попыталась, потому как они у него, похоже, вырезаны из дерева. Из дуба стопудово.

— Ну хоть что-то во мне что надо, — оглянулся через плечо Яр выжидающе.

Я взобралась на него, обвив ногами вокруг торса сзади и за шею. Не придушу хоть? Вряд ли. Там мышцы, как железо, что ему мои цепляния. Яр подхватил связку уже приготовленных удочек, какой-то плотно свернутый тюк и бодро зашагал вокруг дома. За баней открылась тропинка, что действительно метров через пятьдесят привела к речке.

— Слезай, — скомандовал гризли, остановившись около приличных размеров валуна с плоским верхом. — Тут уже хорошо все прогрелось.

Поверхность камня и правда была уже теплой. Яр, сняв с меня рюкзак, развернул тюк, расстилая на берегу еще одну шкуру, и достал из середины свертка что-то непонятное.

— Я пока снасти установлю, а ты сиди тут. Скоро совсем потеплеет и сможешь везде ходить. Но если нетерпячка, то хоть носки надень, — и он кинул мне то самое мохнатое нечто. — Шерсть натуральная. Чистые, не носил никто. Я покупал в поселке у бабульки одной для зимней охоты, но не пригодилось. Только к самой воде не лезь и по траве не ходи, там еще роса.

Я приподняла один из толстенных уродливых носков, с подозрением рассматривая.

— Что-то они какие-то кривоватые, что ли, — высказалась критически.

— Есть немного, — согласился он. — Бабуля старенькая совсем, с глазами и памятью плоховато.

— А зачем купил? Тоже из жалости, из которой со мной возишься? — Раздражение опять хлестнуло мне по нервам из своей вечной засады.

— Желание помочь и бесполезная жалость — разные вещи, Роксана, — невозмутимо ответил Яр, состыковывая несколько кусков в одно длинное удилище.

— Ага, то есть ты у нас Бэтмен? Или Супермен? Короче, герой, причиняющий всем добро?

— Нет, я просто знаю, что это такое — отчаянно нуждаться в помощи, но отрицать потребность в ней.

Я еще не сгенерировала очередную колкость, когда на камень рядом со мной вспрыгнул котяра и тут же по-хозяйски развалился на утреннем солнышке.

— Фу, ну и урод же он все-таки, — скривилась я, ощущая, однако, не столько брезгливость от вида проплешин и шрамов этой мохнатой скотинки, но и что-то вроде сочувствия. При ближайшем рассмотрении казалось, что этого бедолагу как минимум изощренно пытали. — И где ты его только такого нашел?

— На помойке, на которой и сам некоторое время обретался, пока Андрюха меня не нашел и в ум не привел.

— Ты? На помойке? — Я уставилась на гризли изумленно.

— Ага, практически так, — кивнул он, продолжая возню со снастями.

— И как же ты такой весь из себя правильный и знающий, как надо, там оказался?

— Я не правильный. А туда я сам себя определил. Бухал, жалел себя сильно, решил на жизнь забить. Короче, сломался и сдался.

Он говорил это легко как-то, без всякого надрыва, но вот у меня отчего-то неожиданно потянуло-заныло все. От зубов до мозолей на пальцах ног. Но сильнее всего в районе сердца и желудка.

— Что так? — Я присела на камень рядом с кошаком.

Потрогала его ухо пальцем. Он открыл свой единственный глаз, глянув угрожающе. Я же показала ему зубы в ответ и потрогала снова. Он хлестнул хвостом и закрыл глаз, вдруг затарахтев так громко, будто неподалеку завелся трактор.

— Моя жена тогда ушла к моему более состоятельному другу… Ну я тогда считал, что другу. Но сначала избавилась от нашего ребенка.

— Тупая п*зда! — выпалила я, со свистом втянув воздух. — Смотрю, ты умел выбирать друзей.

Глава 20

— Тут не поспоришь, — согласился я, пряча улыбку и сдержав желание оставить удочки и подойти зацеловать свою погремушку.

Представил, как она психанет, если полезу к ней с этими нежностями и дам понять, как она спалилась, выйдя из образа «мне на всех срать и особенно на тебя». И захотелось пристать к ней с поцелуями еще сильнее. Даже глаза пришлось на пару секунд прикрыть, выравнивая дыхание. Ох и волочет меня к тебе, Роксана, просто жесть какая-то.

— И что, ты взял и спустил все этому недодругу? Даже по харе подлой не врезал?

Хотел. И не всего лишь врезать. Но сразу как-то не вышло, прятался он хорошо, а потом…

— Думаешь, был смысл?

— А то! Таких надо бить. Или хоть в рожу поганую высказать, что они собой по жизни представляют. — Роксана хмурилась и горячилась, при этом настойчиво поглаживая Шрэка и, похоже, совсем этого не замечая.

— Ну для меня тогда было куда как важнее то, что любимая женщина отказалась от меня и выбрала другого.

Сказал и замер, прислушиваясь к себе. Я не говорил о бывшей ни с кем. Тем более о своих чувствах по поводу ее выбора и ухода. Вообще ни с кем. Откровения — это не мое. Уж не тогда, когда я в трезвом уме и твердой памяти. Допускаю, что вывалил что-то из этого слезливо-эмоционального дерьма на Боева, когда он нашел меня, плотно севшего на стакан, и откачивал. Может, плакался своим собутыльникам-алкашам, пребывая в неадеквате. Но то не в счет. Не помню местами ничего. Но вот с погремушкой зачем-то делюсь. И даже не потому, что после вчерашнего я ей вроде как должен. Она показала мне то, что зуб даю, не показывала никому. Если я сейчас зажмусь, тупо зассу вывалить всю неприглядную правду, то она учует. Натура у нее такая. И тогда даже то мое крошечное продвижение ближе к ней пойдет псу под хвост.

— Еще скажи, что умудрился убедить себя, что это потому, что он более достоин, потому и бухать начал.

— В точку. Ведь с ним она получила все, чего хотела. Стала счастливой. И ребенка ему родила. Значит, дело во мне.

— Ну и дурак! Херня все это!

— Это почему?

— Не хрен верить в то, что если кто-то поступил с тобой как тварь конченая, предал, сменял на бабки, то ты сам в этом и виноват. И тебе же за это платить. Это пипец какая дебильная жизненная позиция.

— Да неужели? Тогда почему ты наказываешь себя одиночеством за то же самое?

Судя по прищуру, стоило поостеречься это говорить, если хотел продлить затишье между нами. Но соблюдать осторожность — это не для таких, как мы с патлатой злюкой.

— Что, блин? — мгновенно напряглась она, и на это тут же откликнулся мой член.

— Что слышала. Разве с тобой не поступили тоже подло? Почему же ты, имея такой взгляд на жизнь, не смотришь с этой же позиции и на себя?

— Потому что это совсем другое! — взвилась Роксана, вскакивая на валуне.

— В чем же отличие?

— Во всем! Ясно? И вообще, достал ты меня опять. Ты что, не можешь молча дрочить тут с этими своими удочками, или как их там, и не достебываться до меня со своими суперумными выводами на мой счет?

Ну вот, языкатая кусачка вернулась во всей красе, и почти все колючки на своих местах. Почти. Вот сейчас однозначно должен последовать прицельный пинок по яйцам.

— Может, не такая и дрянь была твоя жена. Если ты и ей постоянно мозг засирал этими своими психологическими потугами убогими, то она сто процентов счастлива была свалить от такого.

— Хм, теряешь хватку потихоньку, погремушка? — ухмыльнулся я. — Как-то это было слабовато. А как же потоптаться по моему мужскому достоинству? Типа я ее не удовлетворял?

— Скорее уж затрахал до тошноты, скотина похотливая. — А может, черт с ним, с этим утренним клевом?

— Еще что-нибудь?

— Иди на х*й!

— Ты же знаешь, чем тебе это грозит, да? — отложил я в сторону удочки и двинулся к ней.

— Отвали! — ткнула она в меня пальцем и оглянулась, будто ища путь к бегству.

Но от меня не ускользнуло, как расширились ее зрачки и затрепетали ноздри.

— Я велел тебе прекратить ругаться.

— А я забила. Тоже мне, властелин всея хибары в лесу. Что, опять разложишь и поимеешь в воспитательных целях?

Поимею, однозначно поимею, уже пофиг на цели. Будет у нас бесцельный и бессмысленный трах, просто потому что обоим надо. Внезапно, на пустом месте и сразу так, что уже и невмоготу откладывать. Кайф и безумие какое-то.

— Если не пообещаешь прекратить материться. — Уже игра, и мы оба это знаем.

— Хрен тебе! Типа я не понимаю, что это просто повод вставить мне.

— То есть ты понимаешь, но все равно ругаешься? И к чему это нас приводит?

— Иди. В. П*зду! — глядя на меня с открытым вызовом, четко произнесла Роксана.

Моей погремушке край приспичило, но легкие пути, то есть банальные приставания и соблазнение, — это для слабаков.

Я шагнул к ней ближе, стаскивая с камня, и она сразу же обхватила мою шею, прикусывая нижнюю губу. Разряд чистого возбуждения шарахнул в меня с такой силой, что на мгновение почудилось, что легкие порвутся от резкого вдоха. Член окончательно налился и задергался, готовый для нее моментально.

— Я буду сверху, медведина! — отпустив мою губу, севшим голосом сказала Роксана, явно нарочно вгоняя короткие ногти в мои плечи сквозь футболку. И зыркнула угрожающе на Шрэка: — А ты не пялься, животное!

— Так уж и сверху, — усмехнулся я, дразня и провоцируя, хотя у самого яйца как в кулаке сжало от одного только предвкушения увидеть ее скачущей на мне.

Опустился на шкуру, усаживая ее на себя, и сразу же задрал ее футболку. Сдернул вниз чашечку голубого лифчика и стиснул одну грудь так, чтобы наружу выглядывал только сосок с блестящим металлом, остальное тонуло в моей лапе. Поиграл языком, заработав недовольное ворчание Роксаны. Сунул вторую ладонь между нами, под нее, надавливая, прямо-таки приподнимая ее силой нажима там, и резко втянул в рот проколотую затвердевшую вершинку. Глубоко и сильно, наверняка с каплей боли для нее и здесь, и внизу. Но мне хотелось, нет, мне нужно было так. Как и ей. Она ответила, толкнув меня ладонью в лоб, заставляя отпустить, и новым укусом моей и так пульсирующей губы, оцарапала живот, убирая со своего пути мою футболку. Запустила руку мне в штаны, даже не распустив шнурок, и стиснула стояк с удивительной жесткостью для такой тонкой конечности. Я зашипел, непроизвольно взбрыкнув под ней, толкаясь настойчивее в ее кулак.

— Протек, — ухмыльнулась коварно погремушка, вынимая кисть и медленно, демонстративно слизнув мою смазку со своей ладони, пристально глядя мне в глаза.

Мне в голову и пах как шокером шарахнуло, как если бы она языком прямо по головке провела. Буквально ощутил холодок и твердость капельки железа, скользнувшей там, а следом жар рта. Сграбастал в кулаке ее волосы на затылке, заставляя откинуть голову и открыть мне горло. Ухмылка Роксаны стала еще порочнее. Зараза, какая же она зараза! Видит, что творит, какие мысли порождает в моей голове, и наслаждается этим, испытывает на прочность. Смотрю ведь на эти губы кривящиеся — и только и вижу, как вгоняю себя между ними, что держу пальцы на ее отмеченном моими поцелуями горле, ловя ими собственное движение внутри. Аж зверею и соображать перестаю окончательно.

— Обойдешься, — фыркнула Роксана и уперлась мне в плечи, принуждая лечь на спину. Сняла лифчик через голову и наклонилась так, чтобы едва коснуться кончиками сосков моей груди с порослью волос, не позволяя, однако, нам соприкасаться внизу. Стала медленно раскачиваться надо мной, дразня обоих и покусывая мой подбородок, ключицы, продвигаясь вниз. Бесцеремонно дернула шнурок на штанах, а потом и саму ткань, выпуская моего нижнего дурня на свободу. Прогнулась еще сильнее, позволяя ему очутиться между двумя горячими полушариями. Подула на мокрую головку и сдвинула ладонями груди. Я стукнулся затылком об землю и вскинул руку, хватая ее за волосы. Да как стерпеть все эти издевательства и не… Наткнулся своим пьяным взглядом на ее выжидательный, острый. Ах ты, маленькая стервозина, опять испытываешь меня? Отпустил ее пряди, нарочно раскидывая руки в стороны. Я не заставлю тебя. Ты сама это сделаешь. Сама.

Хмыкнув, Роксана неторопливо поднялась на ноги, чуть не спровоцировав меня дернуть ее назад и подмять, прекратить эти пытки. Так же без всякой поспешности расстегнула и сняла свои штаны вместе с трусиками, покачивая бедрами. Повернулась ко мне спиной, переступила так, что мои бедра оказались между ее длинных ног. Прогнулась, измываясь надо мной видом своих приоткрывшихся в таком положении блестящих аккуратных складочек. Уперлась в мои колени ладонями и только тогда опустилась на меня.

— Ох, сука, как же горячо! — прошипел я сквозь зубы от первого же касания.

Чуть шевельнув своей роскошной задницей, погремушка устроилась так, что мой подпрыгивающий член расположился точно между губ ее естества. Скользнула по стояку вниз, наклоняясь таким образом, чтобы я видел абсолютно все. Из горла вырвался рык, когда она вернулась назад, позволив головке только упереться в тесный вход в ее тело, и, чуть задержавшись, плавно проехалась опять от вершины до основания, вскрикнув. Ощущения были едва ли не запредельные. Словно меня облизывают сверху донизу, орошая обильной шелковистой влагой. Засранка! Отказав мне в настоящем минете, она вытворяла почти полный его аналог, заменив верхние губы на нижние и заставляя каждым таким обсасыванием-скольжением переживать меня не только реальные ощущения, но еще и фантомные, те, что дорисовало мое голодное воображение. И это был ядерный взрыв мозга. Я, загребая траву и камни, стискивал кулаки и зубы до скрипа, и все силы уходили только на то, чтобы не закрыть глаза. Или я бы кончил в ту же секунду. Даже звука ее дыхания мне было бы достаточно для этого. Скольжение вверх на выдохе, пауза, когда она замирает в крайней точке, сохраняя наш контакт исключительно между дико чувствительным навершием и источником щедро льющейся на него влаги, искушая лишь толкнуться, войти. После — стремительное движение обратно, она покрывает меня своими соками все обильнее с убийственно тихим выдохом. И снова. Снова. До черноты перед глазами, до боли в груди от сдерживаемых криков-приказов, до судорог в мышцах, требующих рывков и толчков.

И вдруг, как шок, обволакивающее быстрое проникновение, от которого я заорал. И не смог уже заткнуться, добиваемый резкими ударами ее бедер, порочными шлепками плоти о плоть. Роксана будто использовала меня, как если бы я был просто орудием для ее сосредоточенного самоудовлетворения, и мне крышу рвало от этого. Она брала меня по своему усмотрению. Меня, никогда не знавшего прежде такого, этой пассивной роли. Часть моей натуры бесилась, восставала, требуя вернуть себе контроль, отобрать у этой девчонки власть. Власть ошеломлять меня таким вот… освобождением. Потому что именно на это и было похоже. Позволяя ей это использование, я был свободен от шанса управлять, давать наслаждение ей, оставаясь открытым для своего в самом чистом виде, чем знал за всю мою жизнь. Я мог просто чувствовать, ловить каждый мельчайший нюанс, звук, сжатие. Пережить все. Все эти жар, тесноту, головокружительные спазмы, как волны, идущие сначала из глубины ее тела наружу, а потом, как только ее выдохи стали стонами и вскриками, обратно. Словно ее тело доило меня, требуя все, что могу дать, до капли.

И я отдал, рыча, как одержимый «Да-да, выдои меня! Выжми досуха!», повалив ее себе на грудь и вколачиваясь уже сам в нее, содрогающуюся, до предела, зажмурившись от полыхавших перед глазами цветных пятен. Натуральный псих. Повернутый. На ней повернутый. Какой же, мать его, кайф. И трандец.

Глава 21

Легкий ветерок, овевающий мою еще разгоряченную и выставленную в таком положении напоказ всему миру промежность, и зудение, пусть и не жалящих, комаров, быстро начали приводить в чувство. Все это охереть как неправильно! Все! В особенности это послевкусие. Сладкое. Его не должно быть в моем сексе. Он для меня нечто другое. Средство помнить, почему людей можно принимать внутри своего тела, но нельзя впускать внутрь души. Эдакий костыль, выравнивающий твое положение, как только тебя начинает у*бищно кренить в сторону даже мысли «а почему бы и нет, вдруг и мне положен кто-то близкий». Рецепт прост до безобразия. Берешь практически первого попавшегося, слушаешь весь этот бред про то, какая я необыкновенная и все к моим ногам, пока он думает, что меня клеит. Трахаешься с ним, наутро видишь мир яснее ясного во всем его лицемерии и бесконечном наплевательстве на тебя всех окружающих и уходишь уже спокойно, унося эту реальную помойку в душе. Повторяешь, как только запашок развеется. Ну и где этот *баный запах сейчас? Самое время так-то!

— Довожу до твоего сведения, пещерное ты чудовище, что резинки не только имеют свойство предохранять от залета и болячек, но почти избавляют от этого вот бардака протекающего, — ворчливо заметила я, слегка поерзав на тяжело дышащем гризли.

— Мне по кайфу такой бардак, — хмыкнул он подо мной.

Вот, значит, как.

— Ну раз по кайфу… — Я резко села, напрягая внутренние мышцы и выталкивая при этом из себя и его обмякающий член, и поток спермы, что потекла по его яйцам. Кто-то меры не знает, кончая тут литрами. Вот пусть теперь тоже наслаждается, обмываясь.

— Зараза ты, — пробормотал Яр, все равно довольно ухмыляясь при этом. — Но это прощальное пожатие — все равно кайф. Лежи, сейчас тебя вытру.

— Обойдусь без посторонней помощи, — сразу огрызнулась я, вскочив и потопав к воде.

— Куда?! Стоять! Сейчас все пластыри замочишь и грязь в раны попадет. — Он быстро поднялся следом.

— Да что ты как наседка! — проворчала я, но остановилась.

— Потерпишь.

Я открыто наблюдала за тем, как он, шипя от явно холодной воды, замывал свое хозяйство. Вот же одарил его Боженька, прям от души. Даже почти ледяная речка не в состоянии сильно приуменьшить это «добро». А то видела я как-то одного позера, прыгнувшего на спор в трусах с моста ранней весной. Вынырнул он уже без трусов, и его бедолажное, и так, видно, не слишком богатое хозяйство съежилось настолько, что парень после нашего дружного ржача над ним долго не знал, куда себя деть. Вот сейчас почему-то немного стыдно за те издевки, в которых я была, само собой, впереди планеты всей — это ж я. Ну правда было смешно. А тут и захочешь — не посмеешься.

Намочив какую-то тряпку, он зажал ее в кулаке и подошел ко мне. Присел, провел прохладными пальцами по внутренней стороне бедер.

— Пошире, погремушка, — глянул снизу вверх с озорством, странно смотревшимся на его мрачной физиономии. — Поши-и-ире ножки для меня.

— Тряпку отдай, придурок, — легко пихнула я его в лоб.

— Не-а. Давай-ка с мелочей привыкай.

— К чему это?

— Ты знаешь к чему. Ко мне. И к тому, что я хочу для тебя делать.

— То есть тут все дело в твоих хотелках?

— Все дело тут в том, что моя забота тебя не укусит.

— Тоже мне забота — прибрать за собой сопливый бардак. — Я подчинилась и поставила ноги шире. — Не надейся, что в ответ я сделаю тоже что-нибудь эдакое.

— Эдакое? Это в смысле если кончишь мне на лицо, то на помощь в умывании рассчитывать не стоит?

— О, а тут у кого-то в голове, смотрю, засела фантазия быть оттраханным подобным образом? — закатила я глаза.

— У меня масса фантазий о тебе, но ни в одной из них я тот, кто будет оттрахан.

— Комплексы, гризли?

— Только один. Я мужик и останусь им при любом раскладе.

— Это как? Стукнул кулаком по столу и не только, и все будет по-твоему? Или типа есть только два на все мнения: твое и неправильное?

— Мы уже не о сексе? Хочешь обстоятельно обсудить будущие реалии нашей совместной жизни? Я не против.

— О, да кончай ты!

— Уже.

— Я уже говорила, что такая вещь, как «наша совместная жизнь», возможна только в случае, если ты меня тут на цепь посадишь.

— Посмотрим.

— Да сколько угодно. У меня хватает всякой шизы в башке, и добавлять к ней Стокгольмский синдром в мои планы точно не входит. Все, хватит! — Я отступила от него, похоже, увлекшегося опять вытиранием меня между ног. Еще и пялится туда, будто он до смерти оголодавший медведь после зимней спячки, а у меня там ведро малины.

— Так, вот эта — твоя, — приведя себя в порядок, он подобрал брошенную удочку, чуток повозился и протянул мне. — Становись вот на этот камень и забрасывай.

— Да с какого перепугу?! Это ты на рыбалку пришел, а я тут так, багажом доставлена.

— Ага, выходит, ты не возражаешь, что я ПОЗАБОЧУСЬ о нашем сегодняшнем пропитании? Сам. Для себя и тебя.

Вот ты как. Умный?

— Я сказала, что твою дурацкую рыбу есть не стану. У нее, может, вообще глисты!

— Сожалею, но у нас сегодня как раз рыбный день. Хотя ты всегда можешь попробовать сама что-то приготовить. Наколоть дров, затопить печку, принести воды, кстати, из той самой речки, в которой плавает рыба с глистами. Начистить овощей или сварить кашу.

Овощи не люблю, каши ненавижу. Сготовить смогу, только если эту фигню можно просто залить кипятком или разогреть в микроволновке. Я, между прочим, просто ас разогревания.

— Картошку опять же пожарить.

Ага, снова мимо.

— Могу и тушенку себе открыть, — огрызнулась я.

— Конечно, — легко согласился гризли. — Холодной ее съешь? Прям со всем этим толстым твердым жиром сверху?

Фу-у-у, ну ты и гад, гризли.

— А с твоей рыбы мне что толку? Она так-то себя тоже сама не сготовит.

— И не почистит, и не выпотрошит, — закивал он, раздражающе лыбясь. — Но если ты ее вместе со мной ловишь, то обещаю — остальное сделаю я.

— Ага, тогда опять та же херня выходит!

— Не та. Не совсем. Ты же сама ее поймаешь. Охота. Азарт. Ты великая добытчица еды. Твоя половина работы. Сделка, а не чистая с моей стороны нельзя произносить это слово.

— Это опять у тебя какой-то хитрожопый прием дрессуры типа, а?

— Ну а что поделать, — подвигал он бровями. — И тебе скучать не придется, и мне на тебя в процессе посмотреть в удовольствие.

— Да-да, естес-с-сно, именно в этом все и дело, а не в том, что я все равно сделаю все, как изначально задумал ты.

— Не делай. Подожди, пока все сделаю сам.

— Дурость какая-то, — сказала раздраженно, забирая у него дебильную палку с леской. — Поверь, чего бы ты там этим ни пытался добиться — ни черта у тебя не выйдет. Я в состоянии абсолютно все делать в этой жизни сама, ни в ком не нуждаюсь. Просто не в этих конкретных условиях. Но я в них, на минуточку, и не живу. Я здесь, потому что ты меня припер насильно. Так что вся эта идея — полное говно.

Ну и как, бля, это делается? Тоже мне охота и азарт. Это же просто рыба, которая настолько тупа, чтобы проглотить кусок железки с червяком.

Махнув удочкой, я моментально была с уловом. Поймала куст в паре метров от себя.

— Сука! — прошипела со злостью и заметила, что Яр пошел туда. — Отвали, гризли! Я сама!

Он пожал плечами, а я, матерясь на чем свет стоит, выдрала свой крючок из зарослей и посмотрела на измочаленного в процессе червяка. Ну и гадость. Но рыбе и так сойдет, не хрен привередничать. Еще один замах — и снова ох*ительный прям успех. Улов — край моей же штанины.

— Роксана, не поранилась? — нахмурился гризли.

— Отстань! — рыкнула на него, но это же упертая, мать его, медведина, хрен он меня послушался.

Подошел, отцепил, встал за спиной и, невзирая на мои шипение и дерганье, захватил обе ладони своими.

— Пла-а-авненько! — прошептал он мне в самое ухо, заставляя вздыбиться все волосы на затылке.

Придержал саму леску нашими левыми руками, в то время как мягко размахнулся правыми с удилищем, отпуская пластиковую веревочку в последний момент.

Вжик-хлюп! И мой поплавок закачался на водной глади.

— Все, поняла я, — рванулась из его захвата.

— Уверена? Может, повторим? — Он стремительно присосался к моей шее и тут же отскочил, уклоняясь от тычка локтем по ребрам. Но ущерб в виде потока тепла в низу живота уже был нанесен.

Я злобно зыркнула на него, ухмыляющегося откровенно довольно. Ничего, я тебе еще все припомню, медведина. Будешь у меня хрипеть и извиваться. И еще посмотрим, действительно ли ты никому и никогда не позволишь себя трахнуть.

— Подсекай, Рокс! — рявкнул он, отвлекая меня от мстительного пристального взгляда на него.

— Что? — повернувшись, я тут же ощутила рывок, чуть не выдравший удилище из рук, и что было сил махнула им вверх.

Прямо перед моим лицом закачалась, извиваясь и брызгаясь, какая-то длинная узкая дрянь.

— А-а-а-а! Мамочки-и-и! Я поймала змею! — завопила я во всю глотку, бросая удочку в воду.

Глава 22

— Ого! — не сдержав удивления, хохотнул я, срываясь с места и выхватывая из бурного течения едва не уплывшее удилище. — Говорят же — новичкам везет!

В принципе, совсем бы все равно не утащило бы, ведь в отличие от удочки, здоровенный вьюн шлепнулся среди камней. Но он — улов с сюрпризом, уйти обратно в воду ему — раз плюнуть.

— Это везение?! — возмутилась Роксана. — Я змей уж точно есть не намерена. Мне с твоим появлением животной экзотики и так выше крыши!

— Значит ли это, что в определенном плане я тебя полностью удовлетворяю? — подмигнул нахмуренной погремушке, добираясь до ее добычи.

Но за мгновение до того, как я завладел ею, Шрек молнией метнулся к рыбине и, ухватив ее сразу за головой, потянул прочь, угрожающе урча. Выглядело это более чем забавно, учитывая, что приходилось ему бежать враскоряку, а длинное скользкое тело извивалось между всех его четырех лап, хлеща из стороны в сторону так, что его аж заносило.

— Эй! — окликнул я кота, притормаживая, удерживая за леску. — Это добыча нашей погремушки, нахалюга!

В ответ заработал только шипение с заунывным подвыванием и замах лапы с растопыренными когтями. Отдавать честно сворованное мой постоянный сожитель был явно не намерен. Он на рыбе, сколько его знаю, просто помешан.

— Да пусть его жрет! — махнула рукой Роксана. — Спасибо, кошак, ты меня спас от змеи.

— Не змея это! А вьюн. Рыба такая. И между прочим, я на этой речке с малых лет рыбачу, а такой здоровый мне ни разу не попадался!

Я сделал еще одну безуспешную попытку отнять рыбу и еле увернулся от царапин.

— Не будь жадиной, гризли, — откровенно потешалась уже надо мной Роксана. — Это же я типа осталась без обеда. А у котяры ты, похоже, не в авторитете.

— У него никто не в авторитете, особенно где дело касается еды, — ответил, поворачиваясь к ней и опять зависая от одного только взгляда на ее лицо сейчас.

Блестящие от недавнего легкого потрясения уловом глаза, румянец, что так и хочется назвать милым, даже рискуя получить за это первым попавшимся камнем по башке, расслабленная, так похожая даже на счастливую улыбка. Что тут же сменилась хмуростью, только она засекла мое ею любование. Переменчивая ты у меня, злючка крашеная, как ветер по весне, и такая же будоражащая, всю душу приводящая в смятение от предчувствия чего-то нового.

— Ну чего ты на меня так уставился? — насупилась она, и… Мне не чудится? Покраснела? Едва заметно, тут же отвернувшись, но да, так и было. — Прекрати!

— Будто я могу, — ухмыльнулся, осознавая, что рискую нарваться, но с этой волной оттепели внутри ничего уж не поделать. Ты заставляешь меня чувствовать, погремушка, и я намерен отвечать тебе взаимностью. Закрывайся, сколько хочешь, однажды устанешь это делать, а я всегда рядом и на низком старте. Рвану во всю мощь прямо тебе в душу, и черта с два ты меня оттуда потом вытравишь. Корни мигом пущу, что тот сорняк ползучий. Драть пока в одном месте будешь, в другом только глубже и шире размахнусь.

— Чего там мочь, — фыркнула она и дернула острым плечом, как от холода передернулась. — Ну что, выдашь мне еще орудие труда, или я со спокойной совестью стану бездельничать. Попытка же была и засчитана. Я накормила твое чучело-мяучело, ты мне должен.

— А сама-то хочешь еще попытаться?

— Ну не следовать же твоему примеру и пялиться, как по голове ушибленная. Ладно бы ты еще тут голышом тусил.

— Тебе не нравятся качки, — напомнил я.

— Мне нравятся голые мужики. — Она неприкрыто провокационно прищурилась, глядя на меня через плечо. Думаешь, взбесишь, и я начну допытываться, скольких ты в таком виде лицезрела, настроение псу под хвост, и все снова скатится к грубому траху? Не угадала ты, нервомотка моя.

— Ну тогда сам бог велел сделать тебе приятное, — пожал я плечами и принялся неторопливо раздеваться.

Роксана повернулась, изумленно задрав левую, проколотую в двух местах бровь. Попыталась скорчить невозмутимую мордаху, но только я избавился от трусов и мой полувставший член подмигнул ей единственным глазом, завлекая, выдала себя трепетом заигравших ноздрей. Фыркнула якобы насмешливо, однако уж очень это напоминало резкий выдох, когда я совершал самый первый толчок, прокладывая себе путь в ее тело. И, естественно, полный стояк мне был мигом обеспечен. Вот ведь катастрофа дорогу мне перебежала. Только глянет искоса или с вызовом — кровь закипает. Подбородок острый вздернет — губы аж нудеть начинают от желания сожрать ее рот гавкучий. Она выдыхает по-особенному — и у меня стояк. Хотя будто от чего-то в этой крашеной инфекции повышенной заразности не так. Ходит, смотрит, ест, огрызается, гадости говорит — мне все едино, и результат один и тот же.

— Ты химию какую-то тоннами, что ли, жрешь? — чуть осипнув, ехидно спросила Роксана, уставившись на мой пах абсолютно бесстыже.

Что же за способность у нее смотреть вот так… Хрен же и объяснишь кому, даже себе. Цинично, без грамма смущения, но при этом и голодно, поглощающе. Меня от этой ее манеры будто одновременно и от земли отрывало, наполняя невесомостью, и каждый уголок тела наливался тяжестью неподъемной похоти.

— Я жру глазами тебя, Рокс, и химия мне ни к чему.

— Злоебучий гризли, — пробормотала она, чуть опуская ресницы. Крошечное движение, выдающее так много. Щекотка мягкого касания прямо по нервам.

— То есть рыбачить ты категорически не намерена? — подмигнул я ей, напоминая, к чему приводят вываливающиеся из ее рта ругательства.

— Ну нет, даже мне бывают нужны передышки, знаешь ли, — мотнула она головой, так рьяно, словно вытрясая оттуда кое-что, но при этом и облизнулась, как взвешивающая свои шансы поймать голубя сытая кошка. Вроде прямо сейчас и не голодна, но почему бы и нет. — К тому же я уже в предвкушении шоу «Рыбалка голышом».

Кто бы мне сказал пару дней назад, что я стану светить на весь белый свет голым задом и звенеть колоколами, только ради внимания женщины… да вообще в принципе хоть по какой-то причине. Но с Роксаной подобное не ощущалось дуростью или каким-то жалким выпендрежем. Как бы она ни силилась хранить непробиваемое выражение лица, взгляд начисто палил в ней такую же чрезмерную сексуальную жажду ко мне, какую чувствовал к ней сам. Чрезмерную, может, для адекватного кого-то со стороны или по чужим меркам. Но шли бы все с этими мерками. Я в этом сейчас, как в чистом кайфе, купался и никак и ничем тормозить не собирался.

— Смотришь только или участвуешь? — спросил, снарядив новую удочку и насадив наживку.

— Нет, спасибо, я уже тут частично обнажалась. Твоя очередь.

— Я про ловлю рыбы.

Да и раздевания тебе хоть как не избежать, погремушка, но пока потянем, попредвкушаем неизбежное.

— Ты забрось, а я потом за конец так и быть подержусь с безопасной стороны. — Роксана подошла ко мне со спины, встав явно нарочно так близко, что чуть не касалась. Такое издевательски малое расстояние, когда у меня волосы дыбом поднимались повсюду от ее дыхания между лопаток. И стоит ли упоминать, о том, что и так уже стоит.

— Пошлячка, — фыркнул, забросив поплавок осторожно, чтобы не задеть ее, и тут же подавился вдохом, когда она едва заметно, самыми кончиками пальцев коснулась моей поясницы.

Повела невыносимо медленно вверх к лопаткам, не усиливая нажим нисколечки, а во мне абсолютно все, что способно что-то ощущать, устремилось за этим мучительно-неторопливым скольжением ее пальцев. Дойдя до плеч, руки Роксаны отправились в обратный путь. До ягодиц, что сами собой напряглись чуть не до судорог. Меня аж качнуло, пришлось переставить ноги пошире для устойчивости, чтобы не полететь мордой в воду, когда совсем колени подведут. А ведь подведут, чую, если она так и дальше продолжит.

— Мстишь мне? — еле продавил сквозь сведенное спазмом горло.

— Всегда, — выдохнула Роксана мне между лопаток и лизнула самым кончиком языка.

— Бля-я-я! — ругнулся, когда она подула, охлаждая отметенное влагой рта место, но по факту, наоборот, выжигая там клеймо.

— Ай-яй, какой плохой гризли, — довольно захихикала инквизиторша, тут же лизнув мою кожу чуть ниже и обдув. — Что у нас бывает за ругательства, а? Или это только меня касается?

В ответ я уже мог только промычать нечленараздельно, утопая безвозвратно в этих ее легчайших, но порочнейших ласках.

Я не видел ни реки, ни леса, не слышал ничего, кроме собственного дыхания. Не чувствовал ни тепла солнца, ни ветра, только почти несуществующее, но шарашащее безумной интенсивностью невесомое касание.

Тихое шуршание, и я понял, что Роксана присела позади меня. В башке забахало, вскипело, поплыло от понимания, что за видок у нее. Ее пальцы все так же никуда не спеша прокрались по моей заднице. Дыхание и дразнящее, практически неуловимое скольжение языка на одной ягодице, потом на второй. Пальцы на внешней стороне бедер, до колен, мышцы дергает, как от микроразрядов. Разрядов невозможного и неизведанного прежде удовольствия. Легчайшая щекотка под коленями, и пытка медленной сладостью переместилась на кожу между моих ног, поднимаясь наверх.

— Да, задница у тебя что надо, — повторила Рокс свое недавнее заявление, от которого у меня вскочил мигом тогда. А сейчас и вовсе член задергался, шлепаясь мне об живот, бесстыдно протекший.

— М-м-м… я рад… — смог выдавить и сразу заткнулся, когда она добралась до яиц. Те послушно и с готовностью подтянулись, и я сжал зубы. Показалось, еще разок так их обласкает — и быть фонтану. Без всякой там другой стимуляции.

— Рокс… — Что, бля, останавливать собрался? Да конечно!

— Вот здесь… Нравится здесь? — прикосновение покралось от мошонки по дико чувствительной сейчас промежности к… Ты что удумала, зараза?

— Рокс! — Горячие губы прижались к моей правой ягодице, и их почти сразу сменили зубы. Не больно, но я чуть в воздух не взвился от шокирующих ощущений, в то время как крашеная злючка продолжила поглаживать там, где делать ей совершенно нечего.

— Рокс!!! — Она и не подумала прекратить, а я какого-то хера не находил сил зажать свои чертовы булки, пресекая безобразие. Еще бы, сука раскорячился, чтобы удобнее было.

— Тебе римминг делали, гризли? — пробилось сквозь ритмичный грохот «прекратить-прекратить-а-а-а-пиздец-кайф» в моих ушах.

— Что?

— Блин, клюет у тебя! — выкрикнула Роксана, вскакивая и хватая удочку из моих ослабших от ее эротических измывательств рук.

— Что? — вспомнить, с какого такого хера я стою тут, как полный дебил, капая на землю слюной и смазкой, пока токсичная погремушка вытворяет всякое непотребство в непосредственных окрестностях от моей задницы, удалось не сразу.

— Ну же, Яр, там какая-то реальная хрень поймалась, я успела заметить! — Роксана как ни в чем не бывало запрыгала рядом на камне. — Вытаскивай ее.

Единственная реальная хрень тут, что попалась на такую мизерную фигню, как поглаживание твоими пальчиками, — это я. И что это за похабень — римминг? Надеюсь, она не имела в виду… Не-е-ет! Моя задница на веки вечные неприкосновенная зона! Ни в жизнь!

— Блин, да очнись ты уже, гризли! Доставай наш обед! Я тут аппетит нагуляла! — и зыркнула так ехидно.

— Даже не думай, — буркнул, махнув удилищем и чуть не выронил его. А улов и правда у нас, похоже, знатный.

— Думать теперь станешь ты, — хитро ухмыльнувшись, ответила засранка. — Например, о том, как бы ты кайфанул, если бы вместо пальцев ТАМ были мои губы и язык.

— Ах, ты ж… — Удилище таки вырвалось из моего захвата, в черепушке бахнуло, и я кинулся в воду от греха подальше.

Рыбину килограмма на два усмирил, подтянув к себе и шарахнув кулаком по голове прямо в воде. Вылез мокрый, замерзший и злой. Сам позволил себя втянуть в эти игры чертовой погремушки. А она ведь на самом деле тупо игралась, вон мордаха довольная какая.

— И что теперь? — спросила она, глядя то на улов, то мне прямо в глаза.

— А теперь чистить, потрошить и жарить на костре, — проворчал, бросая рыбу на камни.

И еще я хоть тресни и правда стану думать о твоих губах и языке там, где гладили пальцы. Вот же поганка ядовитая! Сделала из меня не только озабоченного двадцать четыре на семь, так еще и извращенца какого-то.

— Я за картошкой схожу, — буркнул этой кошке довольной. Своего голубя она все же получила. Не сожрать, так позабавиться. Дожил. Я — голубь!

Глава 23

Наблюдая за тем, как абсолютно голый, мокрый и явно озадаченный и раздосадованный своей реакцией на мое бессовестное баловство Яр утопал к дому по тропинке, я не могла сдержать довольной ухмылки. На самом деле сама от себя не ожидала, что захочу подразнить его. Нет, в смысле насчет просто подразнить, достать — это я всегда готова. И начинала вроде именно для этого…

— Ладно! — сказала в никуда, никто же, кроме кошака, не слышит. — Не совсем для этого… ну или совсем не для этого. Просто на кой он взял и заголился? Сам напросился.

Типа я виновата в том, что спинища у него такая, что грех ее не испытать на чувствительность. И задница — прямо идеальное железное литье, обтянутое кожей. А вид на реку, девственную природу в обрамлении из его широко расставленных мощных ног, украшенном сверху декоративным элементом из парочки тяжелых яиц. Ну ладно, не декоративным нисколько, но эстетического удовольствия это не умаляет. При этом реагирует на каждое касание и выдох — мама дорогая! Тут уже вроде и не хочешь, потому как и так только что, считай, выше крыши было, а все равно от искушения хапнуть этой его «вкусной» реакции не удержишься. Сдерживаться и так не мое, а когда его всего встряхивать стало и штормить от легчайшей стимуляции, то и меня пробрало до печенок. И это при том, что подобные игры я только в порно и видела. Много чести было для кого-то таким образом упражняться. Мне реально казалось, что гризли вот-вот взбесится. Он же явно не из тех, кто пробует всякие изыски в постели просто от пресыщенности или от нехер делать, как парниши из моего обычного окружения. Такие, что уже в двадцать пять скулят, что им что-то эдакое подавай, ибо так на*блись, что ничего простое и не вставляет. Нет, гризли — мужик, даже мужичара, такие все по-простому делают. Без выкрутасов, но качественно и основательно. И пока вон без осечек. Взялся трахнуть — так будь готова потом ходить враскорячку и то и дело давить дурацкую улыбку. Вот есть у моего медведины неоспоримые положительные качества, особенно как раз в горизонтальном положении. Хотя при его силище и легкости на подъем поза значения особого не имеет. И да, думать о том, что было бы, продолжи я ту игру, будет теперь не только он.

Хрустнула ветка позади меня, и я вздрогнула, осознавая, что так и стою, пялясь на тропинку, по которой ускакал озадаченный мною Яр. Медленно повернулась, проводя языком между губами и припоминая, как ощущалась кожа его ягодиц в щедрой россыпи порожденных мною мурашек. Да так и примерзла к месту, пораженная страхом, как молнией. К продолжавшему с аппетитом жрать мой улов кошаку медленно, но неуклонно приближался медведь. На этот раз самый что ни на есть настоящий. В бурой шкуре, что выглядела до противного неряшливо: местами плотные грязные колтуны, а кое-где чуть не долыса облез. Короче, статус главного тут четвероногого уродца он отбирал у рыбного ворюги уверенно.

Вот и что мне делать? Бежать и орать? А вдруг это только спровоцирует лесного пришельца? Вроде как слыхала где-то, что паника и бегство для хищников равносильны знаменитому «кушать подано».

Побегу, а эта хрень плешивая нападет на меня. Или на кота. Хрен с ним с котом. В конце концов, ему что, нюх и страх отшибло? Страшилка же эта от него метрах в пяти стоит, а от меня гораздо дальше, но при этом жуткое амбре я прекрасно чую.

— Пс-с-! — прошипела я. — Как тебя там… Шрек! Вали оттуда!

О, ну супер, теперь долбаный зверюга сосредоточился на мне. Встал на задние лапы, свесив перед собой передние с когтями сантиметров пятнадцать. Ох*еть! Да он повыше моего медведины будет в таком положении. И уж точно опаснее. Прости, кошак, но что-то я реально ссыкую такой дуры. Каждый сам за себя.

Я начала потихоньку пятиться, старательно нащупывая вслепую, куда ставить ногу. Фиг я спиной повернусь. Уже успела отступить таким образом на пару метров, когда тупой кошак наконец заметил медведя. Славатехосподи, вали уже со всех ног. Но хрен там! Одноглазый суицидник заорал дурным голосом над своей недожратой рыбиной, выгнулся дугой, раздулся весь прямо.

— Ты дебил! Полный! — процедила сквозь зубы и все же отважилась позвать, не так чтобы сильно громко. — Яр! Где тебя хер носит, милы-ы-ый!

И зачем-то при этом улыбалась медведю, демонстрируя дружелюбие, бл*дь!

Мишка опять встал на четыре лапы, как-то бочком подошел к коту еще на пару шагов и снова встал в свечку, расположившись так, что следить одинаково удобно и за мной, и за сраным помоечным самоубийцей. Стратег бл*дский! А котожуть все равно ни капли не впечатлился и только завыл еще истошнее, как неупокоенный мертвяк какой-то из ужастика, да еще и замахал на противника лапой.

— Да еб*ное «В мире животных»! — просипела сквозь зубы. — Брось ты, на х*й, эту рыбу, имбицил! Клянусь, я тебе новую поймаю.

Сука, я таким темпом сейчас на целую ночь безостановочного траха тут наговорю. Роксана, бля! Ты совсем долбанулась?! О чем думаешь в такой момент? О чем, о чем… О жизненных перспективах, гад. Которых может не быть, потому что один мудак с яйцами (хорошими такими, прямо заглядение, чисто жеребец) притащил меня в хренов лес и умчался за, мать ее, картошкой, гори она синим пламенем. А другой такой же, решил помериться этими же колоколами с тварью, что раз в сто его больше. Да чего уж там! Во все двести! И из-за чего? Из-за куска глистатой рыбы, похожей на змею! П*здец какой-то! Но вот вопрос: я-то что застряла?

— Пусть он сожрет тебя, сучара жаднючая, и рыбой этой проклятущей закусит! — пробурчала себе под нос и ме-е-е-дленно присела, нащупывая каменюку побольше. — Смешно, бля! Сдохну из-за кота!

Так же осторожненько встала, надеясь, что уродилась не совсем косорукой и попаду-таки с первой попытки медведю в башку. А такое приветствие кого хочешь наведет на мысль, что ему не рады. А следующим прибью к херам этого Шрека! Чтобы знал, как сношать мозг своим упрямством. Переживет его потерю как-нибудь гризли, у него я теперь есть, и во мне одной дерьма на десятерых хватит. И с мозго*блей тоже профессионально почти справляюсь.

Только собралась замахнуться, как запястье сжали.

— Тормози, погремушка. Сам разберусь.

От неожиданности я чуть не завизжала и не обделалась на месте.

— Разберись уж, раз родня твоя без приглашения подвалила. — От его появления я испытала просто огромное облегчение, хотя, по сути, ситуация не намного лучше стала.

— Я сейчас подойду к нашим вещам и кое-что сделаю, чтобы отвлечь мишку. В идеале, конечно, прогнать. Но если что не так, то беги сразу что есть сил в дом. Ключи от машины спрятаны в подполе. Только откроешь, и сразу на гвозде справа висят. Доедешь до места, где связь ловит, и вызовешь помощь. Ленька-егерь у меня так и записан. Объяснишь ему, и он знает, что делать.

Пока давал мне свои чокнутые инструкции, неторопливо смещал меня себе за спину, а наш незваный гость мялся все более нервно, то резко падая, будто хотел землю потрясти, на передние лапы, то опять вставая во весь свой огромный рост.

— Ты еб*нулся? — придушенно возмутилась я. — То есть я уеду, а тебя ему оставлю? Жри пожалуйста?

— Роксана, не спорь!

— Да в жопу иди!

— Ты сказала, у меня размер неподходящий, — ответил гризли, действительно начав продвигаться к нашему брошенному барахлу, но я, не долго думая, вцепилась в его руку, останавливая.

— Прям время сейчас хохмить и выпендриваться. Хорош, гризли, я верю, что ты крут до опупения, и давай уже свалим отсюда вдвоем.

— Роксана, делай, как я сказал, и все будет нормально.

— Ага-ага, нормально так разделает тебя когтищами этими. Подарок практически, вон сколько мяса, да еще и разворачивать даже не надо. — И я уже внаглую потянула гризли обратно. — Пойдем отсюда, а?

— А ну живо пошла отсюда! — тихо рыкнул на меня Яр, резко освобождая руку. — Шевелись!

— Х*й тебе! — огрызнулась и теперь обхватила его вокруг торса, прилипая.

— Я же тебя за это реально затрахаю — ноги сходиться не будут.

— Напугал ежа голой жопой.

— Вали к дому, зараза.

— Уходим вместе немедленно, и я тебе отсосу так, что ты язык проглотишь. Обещаю!

— Уходи. Сейчас! — упрямо повторил Яр, только изрядно просевшим голосом.

— Вместе. Ты мне это пообещал.

Ярослав вроде как окаменел на мгновение, молниеносно зыркнув на меня через плечо, но тут же снова сосредоточился на медведе.

— Рокс, я серьезно, — он легонько погладил меня по тыльной стороне кисти, а голос его прозвучал… нежнее, что ли. — Верь мне, я знаю, что делаю. Ты меня только тормозишь. Смотри, мишка сейчас уже психанет. Я тебе говорил, что они самые непредсказуемые звери. Но не идиоты. Атаковать он первой постарается тебя, дура, потому что ты меньше и слабее, а значит, более легкая добыча. Поэтому отцепись и медленно отступай.

Я хотела разжать руки, но они отчего-то как заклинили. Это что, паника? Я не помню за собой такой ерунды последние годы. Как будто мой мозг забыл, как это — бояться за себя или за кого-то. Зачем? Или инстинкты стерлись. А сейчас… Отпустить чертова гризли, что готов сдохнуть из-за своего безмозглого кота, у которого тоже, похоже, с башкой, как и у меня обычно, беда, стало не передать как сложно. Верь мне. Верь мне. Поверь. Научи как.

— Рокс, я никуда не денусь. Ясно? Иди.

— Будто мне не похер, — выплюнула сквозь зубы, бесясь на это противное жжение в глазах и дрожь во всех мышцах. — Хочешь стать жратвой для зверюги — дерзай!

Маленькими шажочками отошла за крайнее дерево и сразу нашла дрын побольше и потяжелее. Пока примерялась к новому орудию, что-то ка-а-ак бахнуло на берегу, что я, уже не сдержавшись, завизжала, выскакивая из укрытия. Как раз, чтобы заметить улепетывавшего по мелководью медведя, поднимавшего кучу брызг, вслед которому Яр бросил еще парочку петард.

— Ну все, — как ни в чем не бывало повернулся ко мне гризли, — теперь он вряд ли скоро вернется. Поесть-то ему тут так и не обломилось, а напугали знатно.

Он явно был доволен собой, в то время как меня начало колотить со страшной силой. Что значит «все»? В смысле? Я тут реально чуть не умерла от страха за него, а он раз — и все? Типа что тут страшного? А я, как дура… У-у-у!

— Ты! — заорала я, тыкая пальцем. — И кошак твой сучий! Ненавижу вас! Какого хрена ты меня завез в эту медвежью глухомань? Ты серьезно думаешь, что я останусь здесь после такого?

— Здесь — не обязательно, — порочно ухмыльнулся Яр. — Пойдем в дом, и ты исполнишь свое обещание сделать мне убийственный минет.

— Х*й тебе! — рявкнула я, постыдно срываясь почти на визг. — Предложение отозвано! Навсегда, бля!

И, развернувшись, я понеслась в сторону проклятущей избушки лешего.

Глава 24

Оглянулся еще раз, убеждаясь, что медведь убежал с концами, и действительно выдохнул с облегчением. Я изо всех сил постарался продемонстрировать Роксане, что ничего серьезного тут не происходило, но сам-то видел обстановку реально. Мишка пожаловал на запах рыбы, нюх у них, что у тех акул на кровь. Выглядел он истощенным, явно не слишком здоровым: или перенес болячку какую-то, или в берлоге сильно заспался, а потому мог отчаяться на все что угодно. Медведи славятся внезапными атаками, никаких вам там угрожающих поз или предупреждающего рычания. Стремительный бросок, что почти на сто процентов оставит жертву мертвой за считанные секунды. Особенно вот такую тупоголово павлинью жертву, как я, разгуливающую голышом и с начисто отбитой похотью башкой. Дурак великовозрастный, решил развлечь свою погремушку, позвенев яйцами. Снял штаны, в кармане которых всегда лежало несколько петард на подобные случаи. Напугать зверя несложно, особенно в первый момент, а он был упущен из-за моей пустоголовости и выпендрежа. Мишка уже слишком хорошо узрел и унюхал и воровскую добычу Шрека, и наш с Роксаной улов. Готов был добраться до него практически во что бы то ни стало. Допустить такого было нельзя. Ведь нашел тут пожрать разок — и станет приходить опять и опять. А там приедешь как-нибудь, а он и сруб по бревнам расковырял. Запросто.

А гавкучка моя уперлась еще, как на грех, зараза такая. Нет, конечно, этот ее отказ уйти, бросить меня и страх душу согрел. Но в жопу такое согревание, если бы это стоило ей жизни или хоть травмы. Я не наивный — в рукопашной с голодным медведем у меня ни шанса. Не богатырь былинный небось. А за ускользающей добычей эти ребята на короткой дистанции могут бежать со скоростью оленя. Но обошлось и ладно.

— Шрек, еще раз ты подставишь Рокси, и я верну тебя, откуда вытащил! — пригрозил я коту, взявшись собирать вещи.

Пропал пикник на природе, вся романтика… ну коту под хвост, выходит. Тому самому, что презрительно фыркнул и принялся снова жрать. Вот же утроба ненасытная.

— Я не шучу. Ты мне друг, мужик, но она моя женщина. Мой косяк тоже есть, признаю. Но и ты мог свалить, не провоцируя ее пытаться защитить тебя. Не бабское это дело — нас защищать.

— Мяфф! — бросив рыбу, Шрек развернулся и уставился на меня гневно единственным глазом, прижав рваные уши и, похоже, что-то донося этим пристальным взглядом.

— То есть ты пытаешься сказать, что это ты как раз и защищал ее, отвлекая медведя, а она не поняла?

— Муаяф!

— Она не тупая. Просто ситуация для нее была незнакомая. Городской ребенок наша погремушка. Ладно, замяли.

Быстренько почистив и выпотрошив рыбу, я вымыл ее в реке и, прихватив вещи, пошел к дому. Надеюсь, погремушка уже выдохнула. И если мне совсем уж повезет, я смогу ее снова завлечь сверканием одобренной задницы и прочих прирученных ею частей тела. Ну или хоть накормлю, и она подобреет и простит меня за испуг.

— Охренеть, Яр, ты у нас стал внезапно нудистом? — Андрюха уставился на всего такого голозадого красавца меня, как только вывернул из-за угла сруба. Хорошо хоть хобот приунывший от последних слов Рокси тряпьем прикрыт. — Равномерного загара добиваешься, да? Скажи мне, что вы делаете это вдвоем, а?

Это он сейчас раскатал губу мою погремушку зенками бесстыжими облапать?

— Зачем приперся? — угрюмо спросил я, и в этот момент внутри дома что-то грохнуло. Видать, не остыла еще моя зараза. Громит. Спать хоть будет где?

— Ты, как всегда, приветлив.

— А ты не вовремя.

Мне бы сейчас Роксану скрутить чуток, зацеловать да отодрать душевно, пока избушка еще цела стоит и не горит. С ее характером недолго этого ждать. Так что Боев со своим визитом очень сильно не вовремя.

— А чё так? Кобылка все брыкается? До конца не объездил? — ухмыльнулся он похабно, и меня слегка бомбануло.

— Кончай вот эту х*йню нести в адрес Рокс, понял? — подступил я к нему. — За языком следи, когда о ней говоришь!

— Эй, да я же… — попятился друг, выставляя руки. — Бля, Яр, ну я же всегда так шучу.

— А о ней больше не будешь. Я тебя об этом уже раз просил. И сейчас прошу. Повторять больше не буду. Сразу в торец дам. Мы поняли друг друга?

— Тебе, друг, смотрю, трах не помогает быть добрее к людям, — пробурчал Боев, отступая, а в доме опять что-то грохнуло.

Я бросил рыбу и вещи на крыльцо и натянул-таки штаны. Все равно облом пока. Заглянул в открытую дверь, оценивая ущерб.

— Я к тебе вообще-то по делу. Дружок там ее лютует, — шепнул Андрюха, вытягивая шею с любопытством у меня из-за спины.

Бум! Банка с тушенкой врезалась в стену и грохнулась к куче себе подобных. Все же молодец я, что не беру консервы в стекле. А то какой был бы бардак и перевод продуктов.

Стол был перевернут, вещи раскиданы, но вроде не разодраны, посуда сметена с полок, но там со времен деда ничего бьющегося. И то хлеб. Роксана расположилась на лежанке с остатками своих мясных «снарядов» и целилась очередным в криво-косо нарисованный на бревнах сажей человеческий силуэт. Надо же, уже и рисует меня, моя ж ты девочка. Старалась ведь.

— А весело тут у вас! — громко вякнул Андрюха. — Там еще в подполе много чего есть, чем пошвыряться можно.

— Заткнись, — шикнул я на него, а вот Роксана полностью проигнорировала нас обоих. — Идем.

Повел его за дом. Внутри ситуация пока не особенно катастрофичная.

— А ты чего сделал-то? — полюбопытствовал Боев.

— Напугал.

— Прикольная у нее реакция на страх. А я ее еще хотел у себя поселить. Хорошо, что ты меня с этим обломал. Я люблю свою посуду.

— По делу давай!

— Дружок ее, депутатский сынуля который, ищет ее. В ментуру уже как на работу ходит, чуть не прописался там. Папане на горло, видно, тоже наступил, и на нас проверки всевозможные, как горох, посыпались.

— У нас не к чему придраться.

— Так-то да, то ты наивный, что ли. Вечный принцип: был бы человек, статья найдется — никто пока не отменял. И на фирму тоже распространяется. Короче, нас уже издергали. Пацану этому твою погремушку вынь да положь. И ребята из ментовки мне намекнули, что уже не могут спускать все на тормозах. Гаденыш свидетелей и того, как ты запихивал девку в машину, и как вез пристегнутой нашел. В общем, до момента, как к тебе омоновцы сюда припрутся и поставят мордой к стенке за похищение, всего ничего осталось. Так что ходи-ка ты, друг, в штанах все время, а то конфуз выйдет.

Негромкий урчащий звук донесся до нас, и у Боева полезли брови на лоб.

— Это твоя или моя? — озадаченно спросил он.

— А ты, мудила, ключи, что ли, в замке оставил?

— Так лес же… Сука-а-а!

Мы рванули обратно и только и успели пронаблюдать, как его темно-синяя бэха закончила разворот, выбрасывая из-под колес щебень, и стартанула по гравийке.

— Придурок ты! — рыкнул я и ломанулся в дом, вспомнив, что сам рассказал Рокси, где ключи от моей машины спрятал.

Естественно, их на месте не нашлось. Увезла, гадость крашеная.

— Почему она мою-то ласточку взяла? — проныл Андрюха, готовый рвать на себе волосы, если бы они у него были.

— Она с краю стояла и мою подперла, идиот. Здесь лавировать негде, да и некогда ей было.

Подбежав к своей тачке, я полез заниматься явным вредительством, собираясь замкнуть провода и завести напрямую, пока Боев скакал рядом и сокрушался.

— Поехали! — приказал ему, как только машина завелась. — Но только попробуй ей хоть слово сказать!

— А молча прибить тоже нельзя? Я небольно, разок херну — и всем станет лучше.

В ответ я только зыркнул зло. Нечего гундеть, если сам, считай, Роксане ключи на блюдечке преподнес. Сам же по ней досье собирал и выводы там заумные на ее счет делал. И так лажанутся! Вот, кстати, о досье!

— У тебя по ее отцу, Миргородскому, какая инфа?

— А какую надо? — сразу выключил нытика Андрюха, хотя, возможно, дело в том, что Рокси, ехавшая впереди нас, стала вести ровнее, не виляя больше от обочины к обочине. Приноровилась к тачке.

— Кто он сам, откуда? Как бизнес поднял?

— Да никто, если я правильно понимаю. Дед твоей шумоголовой был еще при совке большой шишкой у власти. Нахапался будь здоров, связи опять же все нужные имел, когда страна вразнос пошла. Насколько помню, и строительный бизнес у него был. Контору эту их юридическую он раскрутил, конкурентов задавил. У него же везде свои люди были, еще бы. А Миргородский этот — типичный пример провинциала, женившегося на бабках. Получил все готовое.

Очевидно так. Потому и взбесился, когда ему попытался дорогу перебежать такой же до хренище умный и ушлый Толик, да? Поэтому же и терпел поведение жены. И страх перед дедом моей погремушки из-за ее залета тоже сюда вписывается. С него бы спросили за такое. Дед бы точно от всех кормушек отлучил, как не оправдавшего доверие. Такие вот удачно пристроившиеся Миргородские прекрасно осознают, что легко заменимы. Но как тогда вышло, что Роксана в итоге осталась с одной только половиной старенького дома за душой? Повидаться придется нам, господин Миргородский. Шибко много у меня к вам вопросов.

— А потом еще и с криминалом спутался, с этими «черными» риелторами.

— Но за жопу его так и не взяли, — нахмурился я.

— Ну так свидетелей не нашли. Напрямую на него никто показаний не дал. Соскочил, сука.

У меня не соскочит. Я же больше не честный мент Ярослав Камнев.

— Ага! Попалась! — злорадно заорал друг, увидев, что не знающая дороги Роксана свернула на развилке не в сторону города. Теперь всего пару километров, и дороге конец. Лес сплошной.

Я сильно не прижимался к боевской тачке, чтобы мою психичку еще больше не нервировать. Она встала, уткнувшись в преграду из густых кустов и деревьев, и я тормознул метрах в десяти и изготовился. Интересно, еще и по лесу заставит побегать, или уже весь пар вышел.

— Чего сидим? Кого ждем? — уточнил Андрюха, а я нахмурился, заметив, что погремушка подозрительно суетится.

— Ты хоть травмат случайно не оставил в бардачке?

— Дурак я, что ли? Он под сиденьем ле… Бля!

Дверь в Андрюхиной ласточке распахнулась, и Роксана вылезла, демонстративно помахивая «осой».

— Вот же сучка ушлая! — процедил сквозь зубы друг, а я зыркнул на него с упреком. — Что? Не правда?

— Правда, — ответил я и улыбнулся Роксане, глядя на нее сквозь лобовое. Не оскалился, не сделал вид дружелюбный, не-а. Просто она так охрененно забавно смотрелась, играючи целясь в нас. Тощая, воинственная, босая, так и нагнул бы, заразу, над капотом и отодрал от души.

— У тебя что, от нервов рожу перекосило? — с подозрением спросил Андрюха, с удивлением поглядев на меня. — Или это ты лыбишься своей чокнутой?

Я не ответил, только кивнул ему, чтобы валил уже.

— Я твоей долбаной улыбки не видел черт-те сколько. С той помойки бомжацкой, а то и дольше. А этой… — Я остановил его предупреждающим взглядом. — Лыбиться он, как дебил какой-то.

— Вылезай. И домой поезжай, — ответил я, наблюдая за тем, как Рокс вздохнула, теряя воинственный вид, и небрежно кинула травмат на сиденье угнанной тачки. — Нарой мне еще все что только можно на Миргородского. Вообще все, понял? И что там с обстоятельствами смерти деда и матери тоже нюхни.

— А как же…

— С предъявами недоноска депутатского сам разберусь, расслабься, — отмахнулся, вылезая из салона навстречу неспешно идущей к нам Роксане.

Андрюха встретил ее на полпути и получил в грудь ключами с брелоком.

— Лошара, — фыркнула угонщица.

— Засранка. Скажи спасибо, что у тебя Камень за спиной, — пробурчал тот. — Сошлись два *баната.

Подойдя ко мне поближе, Роксана с вызовом вздернула подбородок. Я потянулся обхватить ее затылок, и она не шарахнулась, но глаза распахнулись в молниеносной панике. Балбесина! Вся из себя непрошибаемая, но ресницы слипшиеся и нос покрасневший выдает тебя с потрохами. И обвиняет меня, дурака.

— Хочешь обратно мою повести? — спросил, притягивая ее моськой в свое голое плечо, пока Боев разворачивался и унесся, подняв кучу пыли.

— На хрена мне?

— Сравнишь, — хмыкнул, обнимая ее уже всю покрепче. — Прости, я накосячил.

— И как же, интересно? — вскинув голову, она настороженно уставилась мне в глаза. — Это ты позвал братца-медведя?

— Я должен был подумать, что такое возможно, и не оставлять тебя. Совсем ты мне мозги задурила, погремушка.

— Ага, ясно, я виновата. Как обычно, чего уж там. — Она попыталась отстраниться, но я не пустил.

— Нет, виноват я. Заставил подумать, что все мои слова про «вместе навсегда» — треп.

— Ой, да чего несешь-то? — фыркнула Роксана, но неожиданно обняла меня, вцепилась, как тогда, когда не пускала к медведю. — Сдался ты мне со своими навсегдамами.

— Я никуда не денусь от тебя, Рокс. И тебя не отпущу. — Она вдохнула, наверняка собираясь огрызнуться или сморозить гадость, но я запрокинул ей голову и поцеловал. Сразу сильно, проталкивая свой язык к ее, но ворвавшись, тут же стал оглаживать со всей нежностью, на которую был способен.

Погремушка сначала уперлась ладонями мне в грудь, но уже через секунду обхватила шею и ответила на поцелуй. Откликнулась, но без обычной нашей жесткости, как будто вслушивалась в свои ощущения, позволяя мне вести. Тело тут же зазвенело, тяжелея от вспыхивающей, как порох, похоти, но я остановился, не позволяя себе совсем одуреть и сорваться.

— Поехали обратно. У нас там кот, и рыба еще протухнет.

— Плевала я, — вздохнула Роксана, но поковыляла босиком до пассажирского места. — И поворот не туда запомнила.

— Ну и хорошо. Мы же тут не в последний раз.

— Попробуешь себя скормить еще кому-нибудь, и я тебя сама прибью, — едва слышно пробубнила она себе под нос, устраиваясь с ногами на сиденье и отворачиваясь к окну.

— Ключи-то где?

— На крыльце, прямо на шмотках оставила. Очки купи. Старпер.

— Трахну, — пригрозил, едва не рассмеявшись.

— Само собой. Куда теперь ты от этого денешься. Впрягся — работай.

Глава 25

Обратная дорога заняла минут пятнадцать. Меня уже окончательно попустило, но от самого понимания, почему так подорвало, хотелось нахлебаться пиваса до зеленых чертей и покурить. Прям штук десять подряд, чтобы до тошноты, что сотрет из башки невесть как туда пробравшуюся дурь, гласящую: гадский гризли заставил меня за себя испугаться. Или даже не так. Все куда как хуже. Я до усрачки тогда испугалась, что его вдруг не станет. Он исчезнет со всеми этими до хера наглым притязаниями на мою свободу, со своими вопросами проклятущими, что ковыряются во мне, со своим взглядом, жрущим меня заживо, до последней косточки. С членом его здоровенным, неугомонным. С этой реакцией на меня, на каждое провокационное прикосновение, будто я его прям за голые нервы трогаю. С тем, как тепло было спать и просыпаться с ним, на нем считай. Я… хочу его и все это оставить. Себе. Пока. Ни-ни, никаких «навсегдамов», само собой. Но пока… да.

Что и пугает. Разве жизнь меня не научила уже, что нельзя желать этого. Ступишь на подобную дорожку — и все. Первый шаг — ты начинаешь верить, что не одна, становится так хорошо, земля из-под ног уходит. Шаг второй — ты паришь, не замечаешь, ты нужна не сама по себе, не просто так, а по какой-то сугубо прикладной причине. Что тобой просто пользуются и тяготятся вне этого использования, но ты уже не можешь и не хочешь этого видеть и понимать. Шаг последний — тобой швыряются, тебя выбрасывают за ненадобностью. И ты умираешь-умираешь, долго, мучительно, но так и не можешь совсем сдохнуть, прекратить это. Потому что я по жизни слабачка, за собой и о себе-то знаю. Я размазня, потому что продолжала нуждаться в родителях, даже давно поняв: для них я пустое место. Я слабачка, что оказалась способна провалиться в человека, утратив себя. И выздороветь от этого так и не смогла, так и осталась жить на гребаной диете из жесткого бесчувствия. А гадский Яр снова, похоже, заставил меня развязаться. И это такая жопа. Ведь всем известно, что бывает, когда вылетаешь из завязки. Резьбу начисто срывает.

Яр вошел в разгромленный мною сруб, подхватив по пути брошенную рыбину, и огляделся. Уставился на нарисованную на стене мишень.

— Я смою, — пообещала, скривившись при виде двух десятков помятых консервных банок. Руки тебе поотшибать, Роксана. В голодной Африке камнями бы за такое побили небось. — И возмещу.

— Собери просто в сумку, — подал мне холщовую фигню с ручками гризли. — Поедем в поселок, я Леньке отдам — собакам скормит.

— Угу.

Я принялась собирать все, что разбросала, он же вернул стол и стулья на ножки и взялся за рыбу. Разжег буржуйку, поставил сковородку, и вскоре в доме вкусно запахло. Мой желудок заурчал зверюгой оголодавшей, и я смирно села, ожидая кормежки. А то с этими психами и беготней собственной по кругу можно и загнуться. Вот наемся и подумаю, что дальше.

— Ты же взрослый дядька и не можешь не понимать, что на то, что у нас срастется, ни одного шанса, — начала, вытерев пальцы и сыто вздохнув. Может, рыба и поймана и приготовлена в антисанитарных условиях, но вкусная, зараза. Умеет медведина мой готовить. И трахает зашибись как круто. — Почти ни одного.

— Обоснуешь? — подняв меня, что ту куклу со стула, он растянулся на спине на лежанке, укладывая поверх себя. Удобный, мерзавец. И сильный.

— Мы разные. Вот вообще, — полежав спокойно, я стала обводить пальцем его плоский коричневый сосок, наблюдая, как сначала вокруг него появились крошечные бугорки мурашек, поднявших жесткие волоски. Еще пару кругов, и он сморщился и затвердел. Да и подо мной наблюдалось весьма очевидное шевеление и набухание.

— Полежи спокойно. Жирок завяжи, худорба, как мой дед говорил, — прижал мою ладонь своей Яр, останавливая баловство. Ха-ха, себя там внизу-то хрен уже остановишь. — И одинаковых людей не бывает, это нормально.

— Типа ты такую, как я, к тому же деду знакомить привел бы, — не собираясь униматься, я приподняла голову, лизнула второй сосок и подразнила его, легонько щелкая кончиком со штангой.

— Угомонись, — хрипловато велел гризли, прижимая обратно щекой к своей груди. — Мы о серьезных вещах говорим.

Я отчетливо ощущала тяжелый ритм пульсации в его совсем уже налившемся члене, который моментально породил серию сжатий и подтягиваний во мне, и нарочно поерзала на нем, продолжая дразнить обоих.

— Когда трахаешься с кем-то с таким размером, секс становится чрезвычайно серьезной вещью.

— Рокс… — Яр умостил ладонь-лопату на мою ягодицу, придавливая и обездвиживая, но на деле заводя только больше этим усилившимся давлением. — Знакомить привез бы запросто, вот только мой дед и тебя бы своими шуточками похабными засмущал.

— Да ладно!

— Серьезно. Язык у него был — хоть с мылом мой трижды в день. В этом вы бы сошлись.

— А что насчет другой родни? Скажешь, не застремаешься меня показать?

Так и к чему я сейчас это спрашиваю? Нет, ну а почему бы и не поболтать ни о чем на сытый желудок? Сама-то ситуация, что он повел бы меня на смотрины, смехотворна. Типа я пошла бы. И типа мне было бы не насрать на чужое мнение.

— А некому показывать, Рокс. Разве что нашей с Андрюхой бабе Нюре. Но если и было бы, то я бы всем и каждому тебя с гордостью показывал.

— Так вы с лысым казановой еще и родня?

— Нет. По соседству жили. Дед-то весь год здесь, в лесу, все почти лето мы у него торчали. А с осени, когда школа, баба Нюра нас пасла, больше-то ни у Боева, ни у меня некому было.

— Почему?

— Андрюхины родители пили беспробудно, на него пофиг. А у меня… — Гризли промолчал полминуты, словно решая, заслуживаю ли знать. — Моя мама ушла, когда еще совсем сопливый был. Только пошел. А отец… он ждал ее.

Я молчала, не в состоянии подобрать слов от тоски, разлившейся по кровотоку. Только и смогла выдавить:

— Ждал?

— Ну да. Она учительницей была, по распределению приехала. Поселок был тогда еще совсем глухомань. А она городская, вся утонченная такая. Мечта. Сказка. Баба Нюра рассказывала, что отец ее как увидел, так и одурел. Вылез из грузовика, на котором мимо ехал, и в лоб замуж позвал.

— Конкретный мужик.

— Ага. И конкретным остался. Она сразу сказала, что жить в избе с удобствами на улице не хочет. И он костьми ложился, пахал как проклятый, дом отгрохал ей, по тем временам прямо хоромы. Но она и до конца стройки не потерпела. Уехала.

— А он?

— А он достраивал. Ванную ей такую забабахал — всей деревней ходили как в музей смотреть. Тогда же было просто так ничего не раздобыть, все по блату или втридорога. Но мать все равно не вернулась.

Гадкие злые слова так и жалили меня в язык, прорываясь, но я смолчала.

— Как достроил все, так и помер. Сказали — сердце. Хотя здоровый он был — вот кого бы тебе медведем звать.

Что тут сказать… спросить… как даже в глаза посмотреть.

— И… Искал? — С чего вдруг заикаюсь?

— А как думаешь?

— Не сразу, — честно выдала я свое предположение.

— Ага. Пока рос, прям решил по-жесткому: не нужен оказался — так и гори оно огнем. Уже когда в ментовке работал, все же не сдержался.

— И?

— Да нормально у нее все. Новая семья, детей… сестры у меня две. Завуч в престижной гимназии. Жизнь состоялась.

— Простил?

— Выражаясь по-твоему — забил. Я ее-то и помнил едва, но то, что помнил, было хорошим. Как по волосам гладила. На ранки дула и что-то нежное приговаривала. Как обнимала. Ну и все на этом. Я ведь давно не ребенок был, взрослый мужчина, чего же детские обидки в себе вынашивать?

У меня аж горло драло от вечной необходимости высказаться, не считаясь ни с чем. Забил он, как же. Это потому что забил, уход чертовой сучки жены его так нокаутировал? Херня! Мамаша гризли ножом в сердце саданула, а стерва продажная второй раз провернула подобное, типа контрольный в голову. Вот только… Как так выходило, что меня всю аж бомбит, а он говорит об этом спокойно. Просто показывает мне всю правду о себе, а не давит на жалость, не устраивает трагедии, не корчит из себя побитого жизнью страдальца или конченого засранца, стремящегося доказать на каждом шагу, что мир — говно, а все люди — мрази. Ага, я ведь эгоистичное до мозга костей существо, зацикленное исключительно на собственной персоне, так что да, как обычно, в первую очередь о себе любимой. А я любимая почему-то вдруг себе показалась мелочной, истеричной и безосновательно стервозной вечной обиженкой на весь свет на фоне этого его… блин, я даже определения подобрать сразу не могу… умиротворения? Да нет, наверное, это как-то по-другому называется. В любом случае я не знаю, как быть такой. Яр ведь как камень. Валун такой огромный, основательный. Не в смысле каменюка бесчувственная. А в том, что вот встал и стоит на двух ногах, и ничем его не сдвинешь. А я… Меня мотыляет постоянно. Все время что-то бесит. По большей части все. И вот даже сейчас меня подбешивает это его «я всем простил». Это несправедливо, ясно?

— Взрослый мужчина — это то, что мне надо в данный момент, — фыркнула я, сворачивая все дурацкие размышления на тему аналогий между нами. Сосредоточимся лучше на различиях. Особенно на одном конкретном, что упирается мне в живот и так и напрашивается на незамедлительное использование по прямому назначению.

Вывернулась из-под удерживающей мою голову на месте лапищи и, нарочно сильно извиваясь, поднялась выше, уперлась локтями, расположив наши лица напротив. Прихватила зубами его нижнюю губу, чуть потянула, глядя Яру в глаза. Глубоко посаженные, зеленые, загорающиеся ответной похотью мгновенно, без промедлений. И это хорошо. Похоть — это то, что я прекрасно знаю. Это для меня просто и понятно, она честнее всего. А все остальное…

— Рокс, — хрипло выдохнул гризли, как только я отпустила его губу, и заграбастал волосы на моем затылке, принуждая к полноценному поцелую. Именно так. К полноценному. С ним все почему-то такое. Вот только я та, кто обязательно все испортит, разрушит, изгадит.

Я проскользнула руками между нами, стремясь добраться до его члена, но Яр поймал мою руку, остановил на полпути, заработав мое недовольное ворчание и новый укус.

— Гадость ты моя кусачая, — пробормотал он, резко сел, поднимая и меня, и сдернул мою футболку разом с лифчиком. Что-то подозрительно треснуло. Таким темпом я скоро не только без обуви, но и без белья останусь.

— Должен будешь! — буркнула между короткими требовательными поцелуями, постаравшись залезть опять в его штаны.

Но была снова остановлена, и зарычала уже всерьез.

— Какого хрена?

Черт, мне нравится хватать его за член. Нравится гонять туда-сюда тонкую кожу по горячей пульсирующей живой стали ствола. Я тащусь от того, насколько он отзывчив на каждое мое провокационное движение. Кайфую от того, насколько там массивный, от того что могу нащупать все эти толстые вены, подразнить пальцами, накрыть ладонью блестящую протекшей смазкой, вздувшуюся в нетерпении головку. Сжать ее, предвкушая, как она станет протискиваться в меня, и от этого мышцы внутри зайдутся в тягучих жадных спазмах, добавляя удовольствия всему.

— Не торопись, — велел Яр мне в губы и как-то моментально и необычайно ловко перевернулся на нашем нешироком лежбище, подминая под себя.

— А чего ждать? — Я заерзала под ним, потянула спортивки с его задницы, намекая, что и ниже пояса на нас до фига лишнего.

— Тихо, я сказал! — строго прикрикнул гризли, изловил мои неугомонные конечности и вытянул в струну под собой, как делал уже однажды.

От этого положения и воспоминания о том его неспешном, но охрененно прочувствованном мною проникновении возбуждение прямо за горло меня взяло, лишая воздуха, а с ним и способности четко соображать.

— Гризли, ну давай же! — обхватила я его бедра ногами, потираясь о его стояк, насколько это было возможно под его обездвиживающей тяжестью.

Но хрен он меня послушал. Поймал свободной рукой за подбородок и взялся снова целовать. Неторопливо, откровенно смакуя, но при этом глубоко, давая вздохнуть обоим, только когда совсем уж звенеть начинало в башке. Спускался на шею и грудь, вылизывал, прикусывал, играл языком с сосками. Сосал их с силой, оглаживал языком, бормоча, что они у меня как конфетки. Утыкался лицом между сисек, терся об кожу, как кот, царапая щетиной, возвращался к губам, снова зацеловывал до звона и полной пустоты в голове. Я сначала требовала, потом ругалась матом, провоцируя, проклиная все эти слюнявые лобызания бесполезные, силясь взбрыкивать под ним и выдрать запястья из захвата. Я хотела, чтобы он меня трахнул. Отодрал. Вы*бал, что ту течную кошку. Дошла в какой-то момент до состояния горящего гудящим белым пламенем бешенства и такого же по силе возбуждения. В голове будто что-то взорвалось, и вдруг все стало по-другому. Гризли утянул-таки меня в свое коварное пространство наслаждения нежностью. Ну и пусть. Здесь в этой чертовой избушке в лесу нет никого, кроме нас. Нет реального мира с его дерьмом. Здесь я могу побыть иной.

Глава 26

Слов не знаю описать, что за кайф я словил, поняв, что моя погремушка сдалась. Это был какой-то оргазм, но только не для тела. Не только для него. Внутри все распирало, фонтанами забило, искрами перед глазами рассыпалось, когда ее вдруг перестало скручивать и колбасить от моей нежности. В один миг все, как выстрел, прямо в мою гудящую от вожделения башку. Только билась, рвалась, сопротивляясь, отвергая, закрываясь. Требовала трахнуть. И тут раз — и поплыла вся, раскрылась навстречу. Волшебное превращение из куска льда в мягкое теплое обволакивающее масло. Даже голос поменялся, сломался, как та преграда между нами, за которую она упорно сражалась. Запричитала, завсхлипывала. Тающая, податливая, теплой патокой по мне потекла. И от такого я совсем умом тронулся. Целовал с ног до головы, сдирая тряпки. Вылизывал, как чокнутая мама-кошка котенка, каждый изгиб. Всю на вкус испробовал: губы, шею, ключицы торчащие, соски отвердевшие, живот вздрагивающий. Уткнулся в жар между ног, исцеловал там, терся мордой наглой небритой, весь ее запахом пропитался, улетая от криков и дрожи. Перевернул на живот и снова обласкал всю-всю: позвонки выступающие губами перебрал, ягодицы, плечи, затылок — ничего не пропустил. Подминал ее под себя и трахал-трахал-трахал. То на колени ставил, заставляя покорно спину прогибать, то снова под собой вытягивал. Переворачивал, ноги на плечи закидывал, упивался взглядом ее потерянным, дорожками слез по щекам, криками, уже сиплыми от изнеможения. И даже когда кончил, еще не мог остановиться. Всего дергало, перед глазами была муть, сердце где-то в глотке колошматило, а бедра все равно работали как заведенные, пока не накрыло окончательным экстазом, как тяжеленным одеялом, роняя на Рокс. А она обняла руками и ногами, уткнулась мне в шею, ловя воздух между всхлипами.

Мокрые оба, пьяные, одуревшие. Так и не отлипли друг от друга. Руки покоя не знали у обоих. Все гладили, трогали, ласкали. Губы от поцелуев потрескались. Ели наскоро разогретое голышом из одной банки, одной ложкой, погремушка у меня на коленях. Кормила меня, а я ее сиськи без остановки щупал, лапал, куда только доставал. Уняться не мог. Она в туалет — я следом. Смеялась, ругалась, а сама-то ничем не лучше. Я дров порубить для бани — смыть хоть с себя пот, пару раз топором махнул — Роксана к спине притерлась, обняла, ладонями от груди до члена прошлась — и все… Опомнились только у стены, опять оба потные и трясущиеся в оргазме. А уж что в бане творили… В дом к утру приползли, вырубило, только головой коснулся подушки, умостив погремушку сверху и укрыв нас.

— Яр! — хриплый голос Роксаны просочился в мой сон, и первым делом я стиснул ее ягодицы, располагая на себе так, чтобы воткнуть поудобнее. — Бля, проснись же ты, медведина озабоченная!

— М? — Я потерся лицом о ее подбородок, прицеливаясь поцеловать, не открывая глаз.

— Не слышишь меня, что ли?

— Хочешь сзади?

— Придурок, да очнись же ты! Сюда едет кто-то. Я машину слышу.

Теперь и я услышал. И судя по звуку, двигалась в нашу сторону совсем не одна машина. Быстрее, чем я рассчитывал. Все же надо было вчера собраться с погремушкой в поселок за обувью и заодно позвонить этому ее недодругу неугомонному. Но после «да в п*зду эту обувь пока» от Роксаны я последние мозги порастерял. Но чего уж теперь, не жалеть же об этом. Ни об одной минуте с ней.

— Одевайся, — скомандовал я Роксане, быстро поднявшись и натянув штаны.

Уже подошел к двери, когда в нее замолотили. Похоже, прикладами. Так и есть. Стоило открыть, и омоновец в бронежилете и камуфляже направил на меня ствол.

— Камнев, на выход с поднятыми руками! Быстро!

— Эй, какого хера тут происходит! — рванулась вперед погремушка, успевшая только натянуть мою футболку.

Я поймал ее за талию, тормозя.

— Тш-ш-ш, Рокс. Не надо резких движений. Серьезные дядьки на работе их не одобряют.

— Роксана Миргородская?

— Я.

— Девушка здесь! — гаркнул кому-то сзади вояка. — Камнев, лечь на землю! Руки за голову!

— Вы совсем *бнулись тут, что ли?

— Рокс, все нормально, не нагнетай, — максимально спокойно ответил я, опускаясь на колени. Спецназ — ребята местами нервные, бодаться с ними, имея мою злюку за спиной, — чревато. — Сейчас во всем разберемся.

— Рокси! Слава богу! — сквозь строй из десятка одетых в форму парней просочился долбаный утырок и кинулся обниматься к моей погремушке. — Ты цела? Нормально все?

Он отстранился, держа ее за плечи и осматривая так, словно следы пыток искал. Дебил.

— Господин Каверин, вы создаете помехи в работе! — едва сдерживая раздражение, заметил кто-то из спецназовцев.

— Сынок, бери Роксану, и идите в машину. — О, да у нас тут семейный визит. Что, упорный сосунок долбил папашу, пока тот не поддался?

— Постойте, — уперлась погремушка. — Прекратите этот цирк! Какого черта вы тыкаете своими пукалками в Яра? Уберите их нах!

— Рокси… — потянул ее за руку депутатский сынок, но она вырвалась и двинулась ко мне. Ближайший омоновец в попытке ее остановить ткнул локтем в грудь.

— Какого! — одновременно я вскочил на ноги, а Каверин-младший кинулся на придурка.

— Всем стоять на месте! — рявкнул командир. — Опустить оружие! Камнев Ярослав Григорьевич, вы задерживаетесь по обвинению в похищении и насильственном удержании гражданки Миргородской Роксаны Леонид…

— Да что за херь! — взорвалась погремушка.

— Рокси… — опять попытался оттащить ее в сторону дружок. — Что он с тобой тут сделал? Ты не бойся, он тебя не тронет больше.

— Да ни черта я не боюсь! Не похищал он меня!

— Что несешь? Он тебя наручниками пристегнул! И завез в глушь какую-то! Ты себя в зеркало-то видела?

Вот тут мой косяк. Следов я на ней пооставлял, ну не сдержался. А как с ней сдержаться? Это же динамитная шашка с зажженным фитилем, а не женщина, как только заводится. Только тронь, и все — взорвался на хрен!

— Ну и что? Я была на все согласна.

— Долбанулась?! Он тебе реально мозги промыл как-то? — Ну ты еще ногами тут засучи от расстройства.

— Так, ситуация мне, похоже, ясна. — В поле моего зрения появился Каверин-старший. — Сынок, Роксана, едем сейчас в ближайший опорный пункт и там разберемся окончательно. А господина Камнева туда же вежливо препроводят.

— Рокс никуда с вами не едет, — поднявшись на ноги, я пошел к ней, но было опустившие стволы спецназовцы вскинули их снова. — Где я — там и она.

— Стоп-стоп! — запрыгала перед ними девушка, махая руками, отчего футболка на ней катастрофически задралась. — Всем сохранять спокойствие! Едем разбираться!

— Ты едешь только со мной.

— Я еду там же, где и Яр, — послушно повторила моя девочка.

— Твою мать, Рокси! — закатил глаза зачинщик этого бардака. — Ты совсем, что ли?

— Длинный… — Она глянула на него с чем-то очень похожим на вину и этим разозлила меня. — Все правда нормально.

— Не поверю, пока мы не поговорим с тобой наедине! — уперся гаденыш.

— Поговорим. Обещаю. — Да хрен тебе, огрызок! — Яр?

— У меня все хорошо, — кивнул ей, удерживая невозмутимое выражение лица, хотя внутри все переворачивалось. Слишком рано это все. Еще бы чуть времени нам. Этот ее ищущий взгляд от меня к засранцу, тянущему ее обратно в привычное, напрягает меня дико. — Иди одевайся.

— Что ты помыкаешь ею?! — взвился щенок и попытался увязаться следом.

— Я тебя в свой дом не приглашал.

— Типа это домом назвать можно, — презрительно фыркнул мажор в ответ, но остановился.

— Ну это… — замялся где-то на заднем плане егерь Ленька. — Поеду, раз больше не нужен. Яр, ты прости. Я не со зла. Заставили.

Поприжали его, видно, ребятки с автоматами. Любой бы обосрался от такого, понимаю. А без егеря они бы меня по лесам этим год искали, не нашли. Я кивнул, ему и вскоре загудел движок его УАЗика.

— Где твоя обувь? — снова закозлил недодруг, как только Роксана босиком вышла наружу.

— Антох, забей! — отмахнулась она. — Яр, а что с котом?

— Вернемся. — И снова этот паскудный взгляд у нее, как у человека, что проснулся, но еще не понимает, где в самом деле реальность. Плохо. Очень плохо.

В микроавтобусе ОМОНа нас пытались рассадить по разным сторонам, но я подтянул погремушку к себе, усаживая рядом, и недовольно бормочущим ребятам пришлось потесниться. Всю дорогу руки ее не отпускал. Сидел, уткнувшись носом в лохматую макушку.

— Без меня никуда ни шагу, — велел, занося на руках в кабинет местного участкового под озадаченными взглядами спецназа. — По правилам нас должны опрашивать отдельно.

Глянул строго на Лешку Артамонова, местного участкового. Мы с ним на соседних улицах росли.

— Привет, Яр! — хмурясь, кивнул мне он. — Ну и шороху тут из-за тебя.

— Это неправильно! — возмутился гаденыш, прискакавший козликом следом за мной. — Он же продолжает оказывать на нее давление! И участковый этот… они же вон знакомы! Мы должны везти Рокси в город!

— Антоха, да угомонись, — закатила глаза погремушка.

— Леха, ты давай тут по-быстрому, — тихо сказал я полицейскому. — А то босая она и не завтракала еще.

И пошел из кабинета, вынося собой и наглого сосунка, который пытался тормознуть и вякал что-то про то, что я тут распоряжаюсь с какого-то хера. Папаша его даже из машины не вышел. Задрали небось закидоны сынка до невозможности. Вон даже за тот удар в челюсть, зеленовато-желтый след от которого был еще прекрасно виден, ничего мне не предъявил.

— Отвали от нее, амбал! — набычился на меня парень в коридоре. — Не про твою честь она, ясно?

— А про твою? — усмехнулся я, складывая руки на груди. А то прям костяшки чешутся вдарить и вынести папаше тело бесчувственное. Пусть забирает обратно в город.

— Не твое дело про чью! Отвали от Рокси и все!

— Ну да, я отвалю, а ты опять начнешь по клубешникам таскать, дурь с бухлом подсовывать и по крышам водить?

— Мы с ней живем, как хотим! — вздернул он подбородок с с вызовом. Ох, просишь ты хорошую п*здюлину!

— А с чего ты взял, что она именно так хочет? Ты ей выбор предлагал? Другое что-то показывал?

— Что ты поним…

— Я понимаю, что ты вот захотел и доклевал папашку своего, и приперлись вы в нашу глушь с ОМОНом. А вот когда ее отец из дома выкинул, ты что сделал? Долбил родителя? Требовал разобраться, помочь, справедливости для нее добивался?

— Я…

— Чмо ты поганое, а не друг ей! С таким отцом, как твой, ты бы с этим Миргородским мигом мог разобраться. Но тебе оно надо? Ни хера! Тебе, бл*дь, выгодно даже, что она в таком положении оказалась, да? В тебе нуждаться больше будет, надеешься?

— Она во мне и так нуждается и всегда будет! — Смотри, аж кулаки сжал. — Думаешь, ты ее удержишь? На всю жизнь не запрешь. Ты — проходняк, каких у нее до тебя хрен знает сколько было. А я был и остаюсь.

— Ты — был. А теперь я есть. И вот я остаюсь. А ты валишь мимо. Совсем.

— Хрен тебе, мудила!

— Я пожал плечами. Чего мне с ним препираться. Так и остались стены подпирать в коридоре, пока Роксана не вышла от участкового.

— На крыльцо иди, — велел я, кривясь от того, что она хотя бы носки не догадалась надеть, а я дурак не проследил. — Там солнце согрело уже все.

— Да что ты указываешь ей на каждом шагу! — завел свою песню утырок. — Пошли в машину, Рокси.

— Без меня никуда не уезжай!

— Отвали! — огрызнулся дружок, а погремушка только молча кивнула.

Хмурая, задумчивая, потерянная какая-то. Плохо все. Очень плохо. Забить бы на этот опрос, но ребята с автоматами снаружи не поймут этого и в мое положение не войдут. Загреметь в кутузку за сопротивление, даже на сутки, пока Боев не вытащит, еще хуже.

— В темпе давай опрашивай, Леха, — поторопил я участкового, сдерживая желание постоянно оглядываться на дверь. Уходит погремушка. Прям чувствую, как сквозь пальцы утекает.

Вылетел на улицу, когда закончили, как оглашенный, нашарил глазами Роксану, сидящую на лавке. Рядом этот, на ухо присел, рот не закрывается. Только глазами с ней встретился и понял, что все совсем херово. Подошел, поднял, обнял. Поцеловал у всех на глазах, хоть и пыталась дернуться, зажалась вся. Чуть размякла, на поцелуй ответила, но сразу и остановилась. Вывернулась из рук моих, а я отпустил. Как ни больно и ни ломает всего, аж жжет внутри, но это тот поганый момент, когда нужно отпустить. Не насовсем, недалеко, но необходимо.

— Слушай, Яр… — посмотрела в сторону, но не на засранца, торчащего пнем рядом и то хорошо. — Ты же понимаешь, что не при каких, блин, обстоятельствах между нами ничего хорошего не выйдет.

— Выйдет, погремушка. Сама увидишь.

— Глупости все это. Зря все. Я же все равно так или иначе все испорчу, налажаю…

— Исправим. Не смертельно.

Роксана вскинула глаза, уставившись почти умоляюще. Не жди от меня сейчас помощи. Я не стану помогать тебе убедить себя, что мы вместе — это невозможно.

— Да не нужно мне это все! — повысила она голос. — По*блись и разбежались — вот мой формат! И тебе это не нужно!

— Нужно. Обоим.

— Херня! Ты вон правильный. И баба тебе нужна правильная. И у которой все работает исправно.

— Не решай за меня.

— Сколько ты еще провозишься со мной такой, а? Сколько пройдет времени, пока ты не захочешь все по-людски? Чтобы ребенок, семья и все такое?

— Рокс…

— Все! Хорош! Вещи мои потом у двери кинешь!

Она развернулась и не пошла — побежала, спасаясь бегством от себя самой. Дурочка, не выйдет же ничего.

— Ужин дома в восемь! — громко сказал ей вслед.

— После шести не ем! — бросила, не оборачиваясь, и нырнула в депутатскую машину.

Глава 27

Я не слышала практически ничего из того, что говорил Длинный, пока мы на лавочке ждали гризли. Точнее, я ждала, а он всячески убеждал меня забить и уехать. Дергал, тормошил, заглядывал в лицо, тревожно хмурясь, спрашивал о чем-то. И я что-то отвечала. Черт знает что. Моя способность к осмысленному общению отключилась, как только поставила подпись под своими показаниями. Надо было видеть охреневшую рожу того мента, когда он записывал за мной. Типа окружающие неверно истолковали наши с медвединой брачные игры. Прикол у нас такой, мол, чтобы с экшеном, наручниками, эффектным увозом. Заводит, ага. И обязательно, чтобы правдоподобность была. Что сказать, думаю, мой Камнев (наконец-то фамилию узнала, хорошая она у него) на ближайшее время станет звездой местных новостей и сплетен.

Ярослав Камнев. Камнев Ярослав. Хорошая фамилия. И мужик ты хороший. Да только не для меня ты такой. Чем дальше сижу, погружаясь в состояние, напоминающее сильнейшее похмелье, тем отчетливее это понимаю. Хотя и раньше в этом ни секунды не сомневалась. Просто эти последние сутки… Сдурела я, что ли? Как под наркотой какой-то была. Под кайфом непроходящим по имени Яр. И как любой кайф, этот вызывал зависимость. Такова его особенность. Никогда не бывает достаточно, все время нужна доза побольше. Так что не хрен и подсаживаться. Ну не выйдет у нас ни-че-го! Не может выйти. Нереально. Невозможно. Даже не из области фантастики.

Ну вот что у нас в перспективе? Одни острые углы же вне постели. Только в сексе все и супер. А без него? В смысле — помимо. Он меня бесит, я его тоже. Я никогда не стану такой, с какой ему будет уютно. Буду все портить. Болтаться на шее ярмом. Ничего, по сути, не умею, ни к чему не приспособлена. И даже не хочу ничего такого. Я бесполезна. И я никогда не рожу ему. Никогда. А еще я хоть и без башни местами, но подписываться на будущее самоубийство не собираюсь. А когда однажды я его достану, дело времени ведь только, он избавится от меня. И я сдохну. Я уже сейчас местами подыхаю. Теми самыми, что таки успели этим проклятым гризли пропитаться.

Отвернуться и уйти было жестью. Все равно как себя ножом в грудь ткнуть. Больно, сука! Сейчас больно. Сейчас! Когда я его толком и знать не знаю, когда времени вместе прошло всего ничего. А что потом бы было? Нет, правильно все. Правильно, трусливо, по-гадски, все как обычно. Мне для выживания нужна я. Уж какая есть. Именно такая, как есть. И никаких медведин под кожей. Той самой, которую он исцеловал, искусал, излизал всю так, что горит сейчас без него, как в лихорадке.

— Рокси? — Антоха потрогал мой лоб. — Горячая. Заболела? Этот долбо*б тебя простудил на хрен!

— Сын, за языком следи, — поморщился Каверин-старший, глянув на нас в зеркало заднего вида.

Я с ним даже еще не поздоровалась. Наверное, я их поблагодарить должна обоих. Приехали. Типа спасли из лап похитителя и насильника. Ага. Но благодарить что-то не хотелось. Не за это уж точно. Хотя хорошо, что приехали. Вовремя главное. Пока поздно не стало.

— Пап, не цепляйся. Ты на нее посмотри! Он ее замордовал совсем!

— Да нормально со мной все. Честно, — привалилась я к плечу друга, а он обнял меня за плечи.

Уютней не стало. Скорее уж наоборот, но я не дернулась.

Посмотрела на свои босые ноги и ухмыльнулась. Апофеоз идиотизма в моей жизни. Я как бомжиха какая-то. Одежда мятая, лифчика нет, обуви тоже, вещей никаких с собой, документов опять же, телефона. Даже ключей от бабкиной хибары. Бездомная, считай, пока. Не апофеоз это, а п*здец. И ведь насрать. Все, чего хочу, — спать.

— Куда едем? — уточнил Антохин отец, разглядывая меня в зеркале очень уж внимательно.

— Ко мне, естественно, — ответил за меня Длинный. — Я Рокси теперь одну не оставлю.

— Может, к нам на дачу, за город? Отдохнете, — предложил старший Каверин.

— Да с нее хватит природы и за городов, — мотнул головой друг. А я промолчала. Пофиг.

— Пап, у меня к тебе разговор завтра будет, — сказал Антоха, прежде чем вылезти из салона.

— Опять.

— Это про другое.

— Про другое, но чую я что-то, что о той же персоне, — проворчал мужчина, прощаясь с нами кивком.

— Бля, смотреть не могу на тебя, босую и замученную такую, — хмурился Длинный, пока поднимались в лифте.

Затраханная я качественно, дружище, а не замученная.

— Пива? — первым делом предложил он в квартире.

— Душ и переодеться. У тебя же хоть что-то из моего шмотья со старой хаты сохранилось? Или выкинул все при переезде?

Раньше, учитывая наше близкое общение во всех плоскостях и то, что частенько неделями вместе зависали без моих возвращений домой, я натаскала к Длинному кучу своего тряпья.

— С хера ли бы я что-то твое выкидывал, — фыркнул друг и полез в кладовку. — Только в коробках все еще, как и большая часть моего. Во, держи!

Он выставил в комнату приличных размеров коробку, заклеенную скотчем. Порывшись в ней, я нашла себе и белье, и черные джинсы, и футболку. Не последние коллекции, но не страшно. Мне теперь вряд ли светит как раньше в бутиках отовариваться новинками. Вот жаль, шузов никаких нет. Беда.

— Завалимся куда-нибудь сегодня или дома отсидимся? — спросил Антоха, прикуривая сразу две сиги. Для себя и для меня.

— Я без обуви, помнишь?

Я затянулась пару раз и затушила. Что-то не в кайф.

— Решим это.

Продавцов в недешевом магазине не сильно удивило мое явление в кроссах на четыре размера больше, или они вида не показали. Помогли мне выбрать обувку быстро и профессионально, одарив в процессе сладкими улыбочками Длинного. Явно узнали — он личность у нас широко известная в узких кругах. Он, правда, ни на кого не повелся. Ясное дело: девы тут не на его вкус. У обеих светится немалый опыт в резво ощупывающих и оценивающих крашеных глазках. Таким в лоб он предложение сделай переспать — пойдут без выкрутасов. А он у нас соблазнитель и охотник хренов.

Зависнув ненадолго в суши-баре, где я толком и не ела, а чисто ковырялась в сырой рыбе, запрещая себе вспоминать ту, которой кормил меня гризли, мы двинули дальше в клуб.

Я не стала морочиться и пачкать рот коктейлями или пивом. Сразу вдарила по текиле. А она по мне. Да так качественно, что я понятия не имела, как оказалась у Яра на пороге спустя… да хер его знает сколько. Ночь и ночь кругом — откуда мне знать, сколько там времени.

— Сова, открывай, медведь пришел! — заорала, затарабанив в дверь.

Даже сквозь алкогольную дымку, придающую вечно необычайную простоту бытию и незначительность любым дебильным поступкам, пробилась-таки мыслишка: какого хера я приперлась? После того, как сама постаралась поставить смачную точку в этом ядовитом для меня безумии. Все же для себя решила. Ага, а нажралась — и перерешила. И принесли меня ноги на порог моего гризли. Да ладно, Рокс, давай по чесноку — не ноги тебя сюда принесли, а то, что между ними. П*зда, которой я что-то, весьма похоже, не хозяйка. И не потому что по пьяни, а потому что она, зараза эта, признала своим хозяином чертова гризли. Вот не зря киской ее кличут. Кошка блудливая точно, пошлялась и опять ее тянет, где послаще и пожестче. Потому что и то, и другое с ним в кайф.

Дверь открылась резко, обрывая мои дебильные размышления о своевольности собственных частей организма, ослепило ярким светом после уличной темноты, и, потеряв равновесие, я повалилась вперед. И остановилась, только упершись ладонями в твердую опору в виде широченной груди моего медведины.

— М-м-м, — заурчала я той самой, еще не драной, озабоченной кошкой, моментально прилипая к нему щекой, глубоко вдыхая такой свежий и знакомый запах, выбивший сигаретную вонь клуба и приторную гадость автомобильного освежителя подвезшего меня незнакомца.

Не мешкая, полезла ладонями под ткань его футболки, жадно и бесстыдно лапая все, до чего добралась.

— Нажралась? — зачем-то спросил Яр, ловя и отодвигая мои наглые конечности. И так не видно, что ли, что я почти в говно. — На голодный желудок небось? Идем, разогрею поесть.

Развернул нас обоих и, крепко прижав к боку, повел внутрь.

— Пф-ф! Очень надо мне! — фыркнула и облапала теперь его задницу. — Я к тебе не столоваться пришла, а трахаться.

— Ну это я сразу понял. — Усадил меня на стул, придержал, убеждаясь, что сидеть все же могу, и отступил, осматривая с ног до головы.

— Что, не нравлюсь уже? — ухмыльнулась, насмешливо глядя в ответ. В глаза его зеленые, внимательные, что лезут и лезут куда не надо. На губы его бл*дские, что поджаты сейчас строго, а недавно места на мне не исцелованного не оставили.

Зачем я пришла? Зачем?

Дернула через голову свою футболку, прихватывая заодно и лифчик.

— А так больше нравлюсь? — и рассмеялась пьяно, увидев, как его взгляд потемнел, веки потяжелели разом, а под трикотажем домашних штанов стремительно стало расти и выпирать.

— Ты мне любая по нраву. В душ пойдешь? — и отвернулся. Гад. Принялся возиться с посудой. Хозяюшка бл*дская!

— Гризли, ты меня не слышал, что ли? Я трахаться хочу. *баться. На х*й твоя жрачка и душ.

Я сидела, как дура ожидая своего заслуженного «не смей ругаться», и готовая продолжить в том же духе, чтобы заполучить его в себя немедленно. Но Камнев невозмутимо навалил какой-то хрени в тарелку и поставил в микроволновку.

— Я не глухой, — только после этого ответил он, — но пока не протрезвеешь, трахать тебя не буду. Мне твои похмельные сожаления ни к чему.

— А, то есть пьяная я тебе уже не захожу? А в первый раз ничего так, все по кайфу было. Драл так, что искры из глаз летели. Не то что эти сопли-облизывания в последний раз.

Зачем я пришла? Знаю я зачем! Потому что я долбаная Роксана Миргородская, что вечно все рушит, все обгаживает ядом, что во мне через край. И потому что та точка, что поставлена была после ночи, когда он из меня всю душу вынул своей лаской, нежностью, никак точкой становиться не хотела. Нужна жирная такая клякса из дерьма, чтобы она ею стала, и я это получу чего бы мне это ни стоило.

— Сопли? — Яр наклонил голову, сжал кулаки, вена вздулась на виске, выдавая яростное биение пульса, заводя меня окончательно и отправляя в штопор.

— А как ты думал? Меня внезапно стало вставлять от этих всех обнимашек-целовашек? Бля, да все, что в тебе есть для меня интересное, — это способность дух вышибать из меня своим хером здоровенным! Так что или доставай его и вы*би меня, как мужик настоящий, или я вернусь откуда пришла и найду того, кто сделает это сегодня.

Вскочив со стула, я, пошатываясь, как была по пояс голой, поперла на выход.

И двух шагов не сделала, как Яр сграбастал меня за волосы и обхватил талию, прижав к себе как стальным обручем. И я прогнулась, толкаясь задницей к нему навстречу. Рывком развернул, грубо нагнул над столом, буквально уткнув наглой моськой в гладкую поверхность, и придавил одной ладонью между лопаток, удерживая на месте. Будто я куда-то и правда собиралась тогда, когда желаемое вот оно уже. Он, освобождая себе дорогу, дергал на мне одежду и белье, так что ткань обжигала кожу, а я уже едва не скулила, крутя задницей и ощущая, как внутренние мышцы сходят с ума, сжимаясь и расслабляясь одновременно, приветствуя скорое вторжение его огромного полена.

— Как в первый раз тебе надо, гадость ты такая? — зарычал он, пристраиваясь сзади. — Сопли не заходят? А так заходит?

Он ворвался в меня, толкнувшись с такой силой, что ножки стола с визгом проехались по полу. Не весь вошел, но хватило, чтобы я заорала, как подорванная, от боли и наслаждения. Боли, боли должно быть больше. К херам эту проклятущую сладость!

— Слабовато, — прохрипела, насаживаясь сама сильнее.

— А так? Так? — Он замолотил бедрами сходу в бешеном темпе.

От силы его толчков у меня чуть ноги от пола не отрывались, стол проехался еще вперед, уперся в кухонный шкаф. Ритмично загрохотало. Зазвенела трусливо посуда.

— Еще! Еще! — приказала, чувствуя, как душат предательские слезы. Ведь не этого я хотела. Не такого его. Но нельзя. Нельзя. Пусть так. — Еще же, ну!

— Зараза… зараза… что творишь… — зверем рычал Яр, долбя меня тоже по-звериному. — Я же тебя…

В живот упирался край стола, бедренные кости также бились об него при каждом выпаде гризли, пошлые влажные шлепки заполнили пространство кухни. Запах секса, примитивного, того в котором не должно быть ничего, кроме голой похоти, бил мне прямо в мозг. Я кусала свою руку, чтобы не выть в голос. Я хотела не чувствовать ничего, убить это, но, будто издеваясь надо мной, там за ребрами все распирало, ломалось в мельчайшие осколки, истиралось в пыль, обращаясь из режущего стекла в огромный шар чего-то невыносимо мягкого. Телу было действительно больно. Слишком даже для меня. Но самое поганое? Ничего-ничего-ничего не помогало. Даже в этом откровенном, спровоцированном мною зверстве было нечто, от чего внутри все заходилось в противоестественном ликовании. Потому что это был мой чертов гризли. Потому что он опять умудрялся дать мне то, чего я хотела. Даже если это вот такое жестокое дерьмо. И этим самым он обесценивал все мои усилия обгадить, менял всю полярность.

— Еще, Рокс? — прохрипел он, натягивая мои волосы, выгибая под почти невозможным углом. — Еще?

И в его голосе я уже отчетливо слышала боль, а не злость, презрение, которых добивалась. Все зря. Мне тут не победить. Пора сдаваться совсем. И от этого понимания по мне как ревущий бешеный поток из облегчения и эйфории понесся.

Я заорала, кончая, сотрясаясь так, что чудилось, все мышцы полопаются от напряжения.

— Скажи, что ты пришла насовсем, — приказал Яр, задыхаясь и тут же останавливаясь.

Но я уже ни черта не могла говорить. Меня реально стало вырубать прямо на столе.

Утро добрым не было, башка трещала, во рту было погано, живот сводило. Еще и воняло чем-то. Разлепив со стоном глаза, я узрела широкую обнаженную спину сидящего на краю кровати гризли в антураже бабкиной спальни.

— Минералка и аспирин на тумбочке, — хрипло сказал он, не оборачиваясь. — Завтрак на кухне. Чтобы съела все.

Он поднялся, все так же не глядя на меня.

— И усвой: я твоей чесалкой для п*зды по пьяни не буду, Рокс. Пока еще подумай, но в следующий раз, когда порог моего дома переступишь, должна четко понимать — это навсегда.

Глава 28

Я даже не ждал ее возвращения сегодня. Надеялся, да, но отдавал себе отчет, что это почти нереально. Дурная погремушка обязательно должна же была какое-то время демонстрировать (не мне — себе) правильность своего бесполезного решения свалить от меня. Типа не судьба нам, ага. Тоже мне провидица. Трусиха просто, но не мне ее винить. Лучше время с пользой потратить на поиск других виноватых.

Явление пьянючей Роксаны после полуночи стало сюрпризом. Приятным, несмотря даже на то, насколько дерьмово пошло дальше. Не понимаешь ты еще, бестолковка, что неспроста тебя ко мне принесло, стоило только глаза залить. Ко мне. Не куда-то, все равно к кому, лишь бы назло, лишь бы «я свободна» заявить самой себе. И даже не к этому недодругу, что сто пудов и попер тебя напаивать. Урод. Зашибу. Ты ко мне пришла. По той же причине, по какой и меня бы вдатого к тебе бы неминуемо притянуло. Как только шибко много надумывающие шестеренки вырубаются, на первый план выходят истинные желания.

Плохо, что я, дурака кусок великовозрастный, позволил тебе себя все же спровоцировать в какой-то момент. Знаю же уже прекрасно эту твою способность ковырнуть в самую точку больнее некуда, вытащить так из любого самую глубинную муть, и даже если и нет ее, то ослепить бешенством хоть ненадолго. Знаю, но поддался. Уж больно для меня ценной была эта наша последняя ночь. Такие, как она, — чистой воды откровения, я это всем нутром, до печенок, до чертовой ДНК прочувствовал. Она была… слов никаких не подберешь. То самое. Из такого не возвращаются. Нельзя. Невозможно в принципе.

Я только успел отключившуюся Роксану на диван переложить, как в дверь опять замолотили. Ясное дело: засранец примчался пропажу искать.

— Она у тебя, я знаю! — Депутатский сынок был не намного трезвее моей погремушки.

— А раз знаешь, чего приперся? — Я шагнул наружу, тесня его с крыльца.

— Пусти!

— С хера ли?

— Я должен знать, что с Рокси все в порядке!

— Она у меня. Значит, в порядке.

— С чего я тебе должен верить?

— Да срать мне, чему ты там веришь или нет. Вали отсюда. Папе вон опять нажалуйся. Заодно и поведай ему, как ты, друг сучий, допустил, что она не пойми с кем никакущая сюда ночью добиралась.

— Я на минуту отошел.

— На минуту отошел, а она в чужую тачку села. Слава богу, доехала. Сама. Ко мне. Выводы делай и вперед, дорога на хер всегда без пробок.

— Она домой приехала, а ты небось силой ее к себе заволок, урод! Я знаю все! Она мне все рассказывала с самого начала. По тебе тюряга плачет. Прячешь ее ото всех, чтобы не одумалась и заяву на тебя не накатала.

— Если ты себя этим утешаешь, то ты жалкое чмо. Рокс там, где сама быть захотела.

— Она ушла от тебя. Ко мне. Со мной.

Он от усилия донести до меня, какой я неудачник, аж на цыпочки привставал, кулаки сжимая. Чисто детсадовец, следующая стадия — упасть на спину и ногами задрыгать, вереща «да-а-ай!».

— Моя девочка пошла проветриться. Погуляла и вернулась.

— И это я-то после этого жалкое чмо? Ты, значит, нормально относишься, что она гуляет от тебя, а ты все сглатываешь и принимае…

Я сгреб говнюка за грудки, поднял над землей и шарахнул лопатками об стену. Кости не сломал, но дух вышиб.

— Друг, да? Друг, что мелет о ней такое?

— Не о ней! Я ее любую принимаю. О тебе, — хапая воздух, просипел гад.

— Не принимаешь ты ее, а с рукой протянутой стоишь, в надежде, что еще хоть чуть обломится. Не обломится. Не теперь, когда она со мной.

Наглый визитер посопел, сверля меня нисколько не впечатляющим злобным взглядом. Оттолкнул от себя мои руки, а я и отпустил. Мараться еще.

— Ты налажаешь. Все лажают, — процедил он сквозь зубы, отдышавшись. — А я подожду, ясно? Я молодой, мне не к спеху. Рокси все равно знает, что я у нее есть, как ни пойди.

Как же мне хотелось сейчас ему врезать. Прям отмудохать, выпустить на долб*ба всю досаду от своего же уже случившегося косяка. Я ведь уже налажал. Надо было спать ее уложить, спеленать, выслушать все, что вывалит, пока пена не осядет. Но не выдержал. А вот с этим выдержу. Ведь кое в чем он прав. Он есть в жизни моей погремушки. Прописался в ней раньше меня, пролез, таракан хренов. За таким гоняться и пытаться тапком прихлопнуть — себе же хуже делать и Рокс давать лишний повод взбрыкнуть. Противно, а придется если уж не дружить, то терпеть.

— Хорошо, что у нее есть теперь нас двое, — сказал, как за кишки себя потянул. Тоже мне повод для радости.

— Что? — вскинулся парень, неверяще уставившись на меня.

— Я ее мужчина, ты ее друг, перестанешь барагозить на меня и втравливать Рокс во всякое говно и позволять ей гробить свое здоровье, и я готов… тебя терпеть.

— Типа осчастливил, — скривился он в ответ. — Никто ей не указ, не обольщайся.

— Просто ссышь, что без всех этих ваших загулов и шараханий по крыше ты ей и не интересен будешь? Больше-то вас ничего и не связывает.

— Да ты не мни о себе до хера, мужик. Я тот, к кому она всегда возвращается, потому что я ей все равно что дом родной. Я тот, кто ее любую знает. Не судит. Морали не читает. Жизни правильной не учит. Я ей дышать даю.

Дом родной. Ну как тут не врезать? Но нельзя. И язык зачесался спросить, понятие хоть этот знаток имеет о том пидоре Толике. Но это тоже нельзя. Это то, что Рокс, зуб даю, мне одному доверила. Это наше с ней, и даже этому «дому» туда хода нет и не будет.

— Слышь ты, дом родной, а как насчет не лаяться, а объединиться и порешать ее проблемы с этим неотцом? Или ты считаешь, что это нормально, что он ее выкинул без копейки?

— А-а-а, вот оно что! — злорадно оскалился он. — Чё, разнюхал, что за Рокси деньжата семейные немалые имеются? Уже губу на них раскатал?

Нет, не выйдет у нас с тобой, мудила, ничего. Взяв его за шкирку, я поволок брыкающегося пьяного идиота к калитке.

— Еще раз явишься — я тебя папаше уже телом бездыханным верну. Усек?

— Да отпусти ты, амбалище психованный!

— На х*й пошел. Без тебя во всем разберусь.

— Да погоди ты! — вывернулся он все же, оставив в моей лапе ворот модной футболки. — Я с отцом завтра об этом поговорить хотел. Попутал этот Миргородский реально вот так с Рокси обойтись. Бабки-то в семье все были деда ее по матери. А теперь он все под себя подгреб, ее бортанул и на них сам живет и эту овцу свою содержит.

Я перестал теснить его на выход со двора и посмотрел выжидательно.

— Я же тоже не наивный и понимаю, что этот гад что-то провернул по-хитрому, сто процентов, что хрен подкопаешься. Он же прожженый и скользкий, пипец. Ну не стал бы вот так внаглую Рокси вышвыривать, если бы жопу себе не прикрыл надежно. И я, само собой, буду просить отца помочь, но вряд ли сработает. Он у меня занятой больно и Рокси, сам понимаешь, терпит, но не больше того. Так что если не добыть на этого Миргородского хоть что-то, хоть маленький хвост, за который уцепиться можно, то пахан от меня отмахнется. А я ни хрена не знаю, как эти самые хвосты раздобывают или выкапывают.

— Я знаю.

— Знаешь, но кто вы такие? Менты, понятно, бывшие, связи у вас, но они на уровне все хорошо разнюхать. Если по закону не найдется что предъявить этому «папаше года», то вы что сделать сможете? Криминал подключите? — Я качнул головой. Ясное дело, что совсем чистеньким в наше время не проживешь. Но такое — это самый крайний вариант. — В лес его повезете и заставите на Рокси все обратно переписать?

Не факт, что я не пойду и на такое. Тут уж по обстоятельствам гляну. Но в идеале избежать бы этого. Погано, если я семейное достояние моей погремушке верну, а на нем будет такой форшмак висеть. Не пойдет замаранное впрок.

— Предложение.

— За тобой информация, конкретная, пусть даже такая, какой хода официально не дать. Свидетели такие, что в суд хрен пойдут, а серьезным людям все как на духу выложат. Даже если это не напрямую будет с Рокси связано, главное — повод иметь жопу этому ослу так прищемить, чтобы в глазах потемнело и он на все был готов.

А у депутатского наследничка еще мозги не все насквозь пропиты и прокурены.

— У Миргородского свои подвязки с криминалом, — на всякий случай припугнул я его, проверяя на слабо.

— Ну да, ну да, но не подвязкам моего папахена они чета. Короче, мужик, за тобой вся информация, а за мной — долбежка в мозг отцу, чтобы он конкретно в это вмешался.

— Что взамен?

— В смысле?

— Не придуривайся. Я же понимаю, что мы тут весьма условные временные союзники ради Рокс. Говори сразу и прямо, что взамен.

Он зыркнул на меня искоса. А не такой уж он и бухой, похоже. И вполне возможно, что хитрожопый дрыщ изначально договариваться-то и пришел. Раз думалка наркотой и бухлом не отшиблена, то не мог не понять, что значит на самом деле сегодняшний приезд Рокс ко мне. Но как же для начала не понтануться, перья не распустить, авось прокатило бы.

— Ты не будешь мешать нам общаться. — Я только открыл рот, как он зачастил, затыкая меня: — Я мамой клянусь, что сам не стану ей предлагать ни выпить, ни дунуть и никуда влезть. Во всех смыслах. Но и корчить из себя правильного и тормозить ее, если сама захочет, я тебе хрен пообещаю. Это, бля, теперь твоя обязанность, следить, чтобы не поперло ее на такое.

— Согласен.

— И если она… ну когда вернется все, что имела до сих пор, не захочет с тобой…

— Ты опять? — зарычал я. — Что ты, сука, за друг такой, если о ней все время всякую херь думаешь и несешь? Хочешь сказать, что она со мной, только как с папиком каким-то остаться может? Типа ради сытости и удобства? Логичнее тогда ей было за тебя, утырка богатенького, цепляться, тем более сам ты только «за».

— В зеркало почаще смотрись, — отскочив подальше, огрызнулся сученок. — Ты так-то не ее обычный тип парней.

— Потому что я ее мужчина. Муж, если так доходчивей.

— Муж… — фыркнул он, но нарвавшись на мой взгляд, язык прикусил. — В общем так, муж самоназванный, если она захочет уйти — ты не держишь.

— Ни хрена.

— Да бесполезняк тебе ее…

— Ни хрена она не захочет, — закончил я.

— А ты у нас баба Ванга? И имей в виду, насчет «накосячишь — я на подхвате, только повод дай» я не шутил. Я рядом и никуда валить не собираюсь. В спину тебе дышу, громила.

— Ярослав Камнев.

— Я в курсе. Антон Каверин.

— Аналогично. Все, пора и честь знать, Каверин. Ты, надеюсь, не за рулем вдатый?

— А то что? По жопе по-отечески надаешь? — ухмыльнулся он. — Не парься. Меня бомбила ждет. Я же не обольщался насчет ночлега тут сегодня.

— Ты на это в принципе больше не раскатывай губу.

— И тебе неспокойной ночи… Камнев.

Глава 29

После ухода Яра я смоталась в удобства, выпила минералки, заглотила таблетку и упала еще досыпать. Но, зараза, сон как рукой сняло. И мало мне как будто было и похмельной головной боли, так еще и начало в башке ворочаться всякое. Эдакий микс из «ну и на хрена вчера исполнила», «все ты прекрасно знаешь, но признавать не хочешь» и «что это был еще за ультиматум». И по всем пунктам, по сути, у меня была ясность, но ни черта она мне не нравилась.

Начиная с того, что, только чуть приняв на грудь в клубе, я как будто впала какую-то дерьмовую пародию на выход астрального тела из физического. Второе сидит, бухает или дергается на танцполе, а первое мрачновато взирает на него и все окружающее со стороны. И отстраняется от всей этой ни капли и нигде не цепляющей тусни все дальше. Туда, куда его притягивает своей триста три раза клятой гравитацией здоровенное и совсем не небесное, а вполне себе земное тело, зовущееся под стать своей монументальной сущности — Ярослав Камнев. Гадский гризли. Нежный гризли. Мой гризли. И где-то в момент этого осознания в игру вступило, очевидно, мое неуправляемое либидо и как на грех отошел ненадолго Длинный. Ну и как одной чисто материальной мне было справиться с двумя пихающими меня в задницу э-э-э… как их там? Ментальными силами. Разум что-то там брыкнул, напомнив, как по у*бищному буду выглядеть, явившись после того, как устроила придурочную «не быть нам вместе» драму буквально утром, да и по-нормальному надо же Антоху предупредить, но его моментально запинали и заткнули. Длинный меня, конечно же, начнет тормозить и уговаривать одуматься, а у меня есть хоть один весомый довод кроме «вот хочу и все»? Нет. А и не надо. Первый раз, что ли?

Подвозившего меня я и не помню. Зато эту свою «цыганочку с выходом» запомнила достаточно четко, чтобы щеки то и дело начинали греться. Да и между ног и в глубине тела последствия ощущались. А утренний уход Яра, получается, означает, что я его своими вы*бонами все же заколебала. Логично и ожидаемо, чё уж. Вот только… Почему я, бля, такая по жизни везучая-то? Шла, желая испортить все окончательно, потому что эта самая окончательность должна была уверить меня, что все в жизни именно так, как я это привыкла видеть, а вот когда добилась своего — на тебе по морде, Роксана, пониманием, что от этого-то плохо. Плохо так, что лучше десять лет похмелье, чем час этого грызущего нутро дерьма.

— Ну что теперь? — со злостью отшвырнув одеяло, села голышом на постели и поморщилась. Знатный трахарь мо… в смысле, просто гризли. — Бегать за ним не собираюсь! Тоже мне… Да другой бы радовался, что и перепихнутся обламывается, и на шею никто не вешается. А этот…

Прошлепав в бабкин зал, обозрела бардакизму, которая осталась еще с нашей достопамятной первой ночи с моим целенаправленно спровоцированным типа изнасилованием и выносом тела Комара. Было весело, однако, но вот последствия… Ну почему они всегда неизбежно случаются?

— Разберусь как-нибудь, — пробурчала себе под нос и открыла все окна. Все же мы тут курили будь здоров, бычки по всему полу остались рассыпанные, бутылки — запах тот еще стоял.

А вот расхреначенный пинком Яра музыкальный центр исчез, как и все до единого осколки разбитой тогда в приступе посткоитальной ярости бутылки.

— Засранка ты, Роксана, — сообщила сама себе и пошла на кухню.

На столе — тарелка с бутерами, накрытая пакетиком, чашка, сахарница, еще горячий заварочный чайник. Блюдо со всякими фруктами. А вот возьму… и съем все. Я гордая, но голодная так-то.

Позавтракав, ловя себя на том, что то и дело зависаю, пялясь во двор, я обошла всю свою жилую площадь. Вздохнула и направилась в кладовку рядом с санузлом, где Надя оставила привезенное с Длинным хозяйственное барахло. Кстати о Длинном. Он тоже, выходит, на меня подзабил, если до сих пор не озадачился тем, куда это я вчера внезапно рассосалась из клуба? Включить телефон и позвонить, извиниться за этот финт ушами? Оно, конечно, надо, но что-то мне и так пока хватает непереваренных муторных последствий собственных необдуманных действий. Оставим его упреки на потом. А может, он и вообще на мне уже решил крест поставить? Почему нет-то? Он меня из леса вытащил, типа спас от похитителя, предка напряг, а я, овца тупая, взяла и свалила молча. Да еще обратно к тому, от кого выручали. Я бы на его месте так поглумилась, не стесняясь в выражениях, а он у нас поклонник «да и хер с ним» философии.

Голова опять начала болеть, и я забила думать и об этом. Завтра, начну разбираться с этим завтра.

Схватив пакеты для мусора, принялась собирать все раскиданное дерьмо. Выставила их на крыльцо, намереваясь чуть позже прогуляться до местной мусорки. Содрала с кровати белье, собрала все свои расшвырянные тряпки, напихала в бабкину допотопную стиралку. Та натужно взвыла, но всю кучу разом не потянула. Пришлось вытаскивать половину в тазик, и только тогда дело пошло. Чтобы отжать нужно было все эту мокрую тяжелую гадость перевалить в соседнюю емкость с центрифугой. Что-то с первого раза у меня опять пошло не так, машинка запрыгала, как умалишенная, брызгаясь и выкинув верхние тряпки. Да что же за погань это такая, *баное домашнее хозяйство?

Победила технику я кое-как. Пока стиралась вторая партия, вымыла полы. Как смогла. В жопу вообще! Не воняет, как воняло, и чудненько. Я вам не прибабахнутая Золушка, раком ползать и во все углы заглядывать в поисках пыли. Я ее не вижу, она меня не колышет, вот и ладушки!

Умоталась сильнее, чем при самом тяжелом подъеме на высотку. Приняла душ, оделась и решила после помойки сразу промотнуться в местный магазин за чем-нибудь пожрать. Но на крыльце своих пакетов с мусором не обнаружила. Пару раз моргнула, обозревая пустое место, а потом с раздражением уставилась на соседскую открытую настежь дверь. Шагнула в ту сторону, но тут же себя остановила. Что я ему скажу? Ты зачем спер мой мусор? Дебилизм, ей-богу.

Потоптавшись еще немного на крыльце, махнула рукой на этого мусорного фетишиста и пошла к калитке.

Взяв корзинку в магазине, первым делом закинула в нее хлеб и яйца. Уж яичницу и я смогу сварганить. Бич-пакеты? Не люблю их, зато они недорогие. Беру. Тем более с ними тоже просто: кипятка налила — и вот тебе жратва. Так, что там еще мне по силам? Пельмени. Тоже штука хорошая и безгеморная. Закинула пару первых попавшившихся пачек, но тут здоровенная знакомая ручища вернула их обратно, и у меня отобрали вообще всю корзинку.

— Ну и какого? — возмущенно обернулась на мрачного гризли.

Он молча переместил яйца и хлеб в свою тележку, где уже лежали масло, сметана и фрукты, добавил несколько пачек пельменей другого производителя, а всю мою лапшу быстрого приготовления оставил в корзинке на полу. Так и не говоря мне ни слова, двинулся дальше, закидывая что-то по ходу. Это что еще за самоуправство, бля?

— Ты типа в молчанку со мной играешь, медведина? — спросила в спину, цепляя дурацкие бич-пакеты из чистого упрямства. — Детский сад!

— Я эту дрянь все равно выброшу, — ответил он невозмутимо, зыркнув на мою ношу.

— Права не имеешь. И мусор мой больше не воруй, ясно, извращуга?

Ответа я не получила, он знай себе шел и заполнял тележку. Мне только и оставалось тащиться следом, сверля злобным взглядом его затылок. Да еще спрашивать себя, почему это делаю, вместо того чтобы плюнуть и уйти отсюда к хренам, пусть и с пустыми руками. Не помру сразу с голоду небось.

Кассирша с обесцвеченными кудрями и ярко-алой помадой на тонких губах внезапно повысила градус моего раздражения. А все потому, что при виде гризли вся аж заерзала, разулыбалась, как щеки не треснули, и давай кудахтать: «Давно вы не показывались», «А как ваш котик?», «А это ваша сестра, наверное». Ага. У нас же реально фамильное сходство. Оба стоим с мрачным рожами. Даже не знаю, как и сдержалась и не ляпнула что-нибудь в своем привычном стиле. Но, во-первых, я тут не в последний раз и не хочу, чтобы тетка потом мне на продукты ядом капала — изжога будет. А во во-вторых, Яр это опять решит приступом ревности выставить, а хер ему. Оплатить покупки я и не пыталась — охота была бы устраивать представление для очередной фанатки медведины.

— Смотрю, ты любимец всевозможных тружениц торговли, — не сдержала-таки желчи я уже на улице.

Ляпнула и утопала в сторону дома, не оборачиваясь. Яр шел следом, без приглашения ввалился в мою половину и загрузил покупки в холодильник под мое гневное сопение. Встать в позу и начать тут цирк «ничего мне от тебя не надо»? Часть моей гадской натуры на это так и подмывала, но разумная половина ее побеждала. Это было бы глупо, ни черта не практично и вообще брехня. Потому что… кое-что мне от него все же надо. Аж руки зачесались подойти, пока он стоит, согнувшись, перед холодильником, искушая облапать его суперскую задницу. Но не пойду. Не-а. Я вчера сама приходила. Его очередь. Ну да, Роксана, и ты еще умничала про детсадовское поведение.

— Слушай, гризли, а ты это прям серьезно с утра про «если зашла, то навсегда»?

— Да.

— Несправедливо получается. Типа мне к тебе можно только с условием, а тебе ко мне просто так?

— Если хочешь, чтобы остался насовсем — скажи, — ответил так, будто речь шла об остаться чайку попить, а не о чем-то окончательном.

— А без «насовсем» и всяких там условий никак, что ли?

— Рокс, это не условие. Это осознанный выбор.

— Какой он, к херам, осознанный? Ты на меня давишь!

— Это не так.

— Да неужели? То есть, если я сейчас предложу тебе трахнуться без всяких этих твоих заморочек, ты согласишься?

— А ты действительно этого хочешь? — спросил Яр мигом просевшим голосом, поворачиваюсь ко мне.

— Хочу ли я трахаться? Да, хочу. И не пытайся мне прогнать, что ты — нет. Я твой стояк и отсюда вижу.

— То, что у меня на тебя стоит всегда, мы вроде еще на речке выяснили. Но мне нужна ты вся, Рокс, а не частями и уж тем более не частями исключительно тела.

Вся — это много. Вот до хренище. Я уже через это проходила. И до сих пор прохожу. Вся — это когда у тебя тебя-то как раз уже больше не остается. Ничего не остается. Нет.

— Вот! — обвиняюще ткнула я в него пальцем. — Говорю же: ты на меня давишь!

— Это не так.

— Тогда подойди и вставь мне.

— Нет. Вчерашнего было достаточно, погремушка.

— Мне — нет.

— И тебе выше крыши.

Он направился к дверям, явно давая понять, что разговор окончен.

— Идиотизм все это! — крикнула ему вслед. — Не сработает, Яр! Не будет по-твоему.

Вот как-то так мы и жили следующие дни. Хрен поймешь, в каких отношениях, но однозначно в них. Пошла я вывешивать героически постиранное белье на веревки за домом и обнаружила, что почти всему моему дорогому кружевному белью пришла п*зда в бабушкиной стиралке, да и вообще многие вещи чудным образом преобразилась не в лучшую сторону. На мои вдохновенные матерные вопли из-за угла появился гризли, босой и голый по пояс. Тут же досталось и ему. А какого хера шляется он в таком виде? Сука, почему-то именно вид его босых здоровенных ступней пробрал меня больше остальной обнаженки. Короче, все закончилось расшвыриванием испорченного тряпья и моим позорным бегством в дом, или бы тупо сама на него взобралась, как на дерево. Похотью так по мозгам шарахнуло, что они за малым не отключились полностью.

А утром кроме завтрака на столе красовались пакеты из магазина дорогого нижнего белья. Все мой размер. Я хотела сходить поблагодарить. Но передумала. Условия же у него, и он мне тоже кое-что попортил, так что должен был.

Вечером, борясь с желанием двинуть куда-нибудь оттянуться (а ломало знатно, такое чувство, что в тюрьме какой-то, в добровольном, мать его, заточении), я снова занялась дикцией. Неделя уже почти прошла, до начала работы всего ничего, не хотелось бы сразу закосячить. Как раз положила, как рекомендовалось в видео, карандаш за клыки и начала, скалясь своему отражению, зачитывать текст из первой попавшейся бабулиной книги, когда без стука явился гризли с какой-то коробкой в руках. Посмотрел на меня, я на него, ни слова не было сказано. Я продолжила читать и гримасничать, будто его и нет, он же принялся распаковывать и устанавливать новый музыкальный центр.

Через полчаса тишина в доме была разбавлена музыкой, и часть давящего на мои нервы груза растворилась. Закончив, Яр умостил задницу на диване и так и остался до самой ночи, изображая пялящуюся на меня мебель. Делать вид, что его тут вроде нет, ощущая на себе каждую секунду его взгляд, — та еще дурость. Но это не я придумала правила.

На следующий день все та же песня: готовый завтрак, он приходит-уходит без стука, как у себя дома, я злюсь на это, но молчу. Когда долго не приходит, злюсь тоже. Еще сильнее. Я ничего не могу поделать с тем, что слежу за всеми его передвижениями, он сидит на моем диване весь вечер, пока занимаюсь артикуляцией. Стоит над душой, когда что-то себе сама готовлю. Действует на нервы, наполняет каждую минуту своим чрезмерным присутствием, но я почему-то не слетаю совсем с катушек и не пытаюсь его выгнать.

На третий день я сбежала, позвонив-таки Длинному.

— Прости, что я свалила молча, — извинилась в лоб при встрече, и у друга брови поползли вверх.

— Да нормально все, Рокси. Я же приезжал позже и узнал, что ты в порядке.

Ах вот оно что. Потому и не дергался. И, выходит, общался с гризли, я-то была в отключке.

— Нормально?

— Ага, — кивнул Антоха, хлебнув кофе и рассеянно разглядывая улицу за окном кафе.

И что, ни словечка про гризли? Вот про Комара даже и то высказался со своим «не одобряю», а тут молчит.

— Что-то происходит? — с подозрением спросила его.

— Не-а.

— Брехня ведь.

— Рокси, не происходит ничего, о чем я мог бы тебе сказать. — Длинный глянул на меня непривычно серьезно.

— Ну и фиг с ним! — вспылила я и умотала. Домой.

В следующий раз я увиделась с Антохой уже на проходной радиостанции утром нашего первого рабочего дня. Потряхивало меня от волнения душевно, так что привалиться к его боку в лифте было очень кстати.

Двенадцать часов промчались как пять минут. Меня то и дело начинало трясти, в голове каша какая-то, все казалось: ни черта не понимаю, не запоминаю и вообще я полный ноль и дерганая тупица и ничему ни за что не научусь. Поэтому когда в конце смены все встречные, чьи лица у меня от нервяка сливались и не откладывались, стали хвалить нас, я поймала себя на том, что еще чуть — и разревусь. Да что за ерунда такая?

Устала неимоверно, зверски хотелось есть и спать. И черная бэха у входа, с распахнутой пассажирской дверью, показалась настолько удачно уместной, что и ерепениться желания не возникло.

Оглянулась на Длинного.

— До завтра, Рокси, — кивнул он в сторону тачки Яра и махнул рукой, уходя как ни в чем не бывало. Словно и не смотрел он на гризли всего какую-то неделю назад как на злейшего врага.

Что-то точно происходит, но выясню я это потом.

Глава 30

— Сынок, пойди хлебни кофейку в приемной, — велел Каверин-старший, уже минут двадцать молча и внимательно изучавший материалы, которые мы с Андрюхой нарыли на Миргородского. В том числе и из-под земли, в обход некоторых законных процессуальных норм. Нет практически ничего, чего нельзя получить в нашей стране, отстегнув определенную сумму или нажав на нужные кнопки, читай, людей и их припрятанные грязные делишки.

— Папа, я тебе пацан, что ли, чтобы выставлять меня, пока взрослые дядьки дела серьезные порешают? — сразу набычился Антон. — Я хочу все знать, Рокси для меня не чужой человек.

— Сын, если ты хочешь моего участия в этом, то твое заканчивается прямо вот на этом моменте, — добавив изрядно металла в голос, сообщил депутат. — И это мое основное условие.

— Но пап…

— Решай. Ты выходишь в приемную пить кофе и отныне не суешь в это нос, да и вообще держишься пока от девушки подальше, или же вы покидаете мой кабинет вдвоем с господином Камневым и я найду способ, как держать тебя от Роксаны на расстоянии, вместо того чтобы изыскивать средства помочь ей.

— У тебя нет права указывать мне, с кем общаться! — вспылил депутатский потомок.

— Неужели? Будем при постороннем озвучивать причины, почему оно у меня все же есть и что я им, не сомневаясь, воспользуюсь?

Парень скрипнул зубами и гневно покосился на меня. Я не стал транслировать ему мое желание, чтобы он уже валил поскорее, ведь тут ясно как день: его участие окончено. Что же и на том спасибо.

Выдохнув что-то матерное, Антон сдался и свалил.

— Насколько четко ты, Камнев, осознаешь, что все это, — Каверин сходу перешел к конкретике и постучал по папке с доками, — херня, которой ни за что не заинтересуются серьезные люди.

— Прекрасно осознаю.

Да, по сути, мы раздобыли массу инфы на Миргородского, включая обстоятельства скоропостижной смерти деда Рокс прямо после поминок его дочери на девятый день. Оно, конечно, все выглядело достоверно: у мужика сердечный приступ прямо за столом в ресторане при всем честном народе начался, вот только мы нашли и поприжали врача той «Скорой», что увозила его, и патологоанатома еще, что должен был делать полноценное вскрытие, но не стал по настоятельной и щедро подкрепленной зелеными просьбе безутешной вдовы и зятя. Но все это дела внутрисемейные, которые уже сейчас никак даже в уголовные чудным образом не обратишь, потому как в суде все в глухой отказ пойдут и никакие эксгумации и экспертизы не помогут.

— Все, что мы можем тут предпринять, — это организовать в прямом смысле наезд по беспределу. Я попрошу очень-очень авторитетных, сам понимаешь, в каких кругах, людей вписаться за интересы несправедливо обделенной наследницы, но не мне тебе растолковывать: такое задаром не бывает. Тем более учитывая, что за Миргородским тоже типа серьезные человечки стоят. По факту, шушера местечковая одна, но пены зато много могут поднять, вереща про понятия и все такое. Готова будет Роксана отстегнуть часть возвращенного наследства?

— Нет, исключено, — мотнул я головой. — Рокс вообще в ситуацию мы не станем вовлекать и посвящать. Я заплачу сколько нужно, только предпочел бы сам не тереть напрямую с этими…

— Сколько лет не мент, Камнев, а все замараться брезгуешь? — Я счел за лучшее промолчать. Если бы дело касалось меня, то я бы в принципе с подобным связываться не стал. Ну взападло мне с бандюками, корчащими из себя бизнесменов, якшаться. Но то я, а то Рокс. Она все, что ей причитается по закону, получит, а я не облезу уж как-нибудь.

— И еще. Думаю, тебе объяснять не надо, Камнев, что за девчонкой сейчас какое-то время контроль неусыпный нужен? Если этот Миргородский пошел на устранение тестя, а кто знает, вероятно, и жены, то логично, что он может попытаться и от Роксаны физически избавиться. Нет наследницы — нет претензий, не за кого и базар вести.

Нет, чую, мать моей погремушки с задачей угробить себя сама справилась. А вот потом уж псевдопапаша действовал по обстановке. Предполагаю, что дед что-то в сердцах сказал ему про конец хорошей жизни для него, раз за его дочерью недобдел, вот и спровадили его по-быстрому на тот свет. Тем более оказалось, что молодую новую женушку деда Миргородский потрахивал.

— Уже все сделано, — кивнул я. Когда за Рокс не ходил я сам, то ее пасли наши ребята. Они же и дежурили возле дома и перед радиостанцией. Хорошо, что она у меня не любительница сильно по сторонам смотреть и не страдает паранойей, а то засекла бы уже что-нибудь.

— От профи никто ее не прикроет, — покачал головой депутат, и я не стал отрицать. Здесь мужик прав, даже запри я свою погремушку под землей, настоящий киллер найдет способ добраться. Да только разнюхано уже было, что среди урок, к чьей помощи прибегал Миргородский, никого настолько серьезного не было, так, гопники и быки тупые одни, только и способные пенсионеров и алкашей из квартир выживать да в лесу если что прикапывать. А сунется искать в другом месте — слух тут же до меня дойдет. И тогда я уж церемониться не стану, сработаю на опережение, плевать, что грех на душу повешу. На мою же, мне и в аду потом гореть, была бы моя зараза языкатая цела и невредима.

— Предупреждаю, если все это хоть каким боком сына моего зацепит… — Каверин вперил в меня такой взгляд, что кто посыкливей штаны обмочил бы.

— Я только за то, чтобы он держался от моей женщины как можно дальше.

— Ну вот и все на этом. Свяжусь, когда надо. Не смею задерживать, — кивнул мне чиновник с видом «свали уже на хер, гемор ходячий».

— Я не отвалю, что бы он там ни говорил, — заступил мне дорогу Антон на улице. — И ты даже не рыпайся меня отгонять.

— Я и не буду. — Как ни крути, пацан был мне нужен. — На тебе присмотр за Рокс все время, пока вы на работе. Куда захочет выйти, свяжется с ней кто — сразу маякуй мне напрямую или ребятам, что за ней ходят.

— Считаешь, правда рискнет?

— Чужая душа — потемки, а такая, как у этого Миргородского, для кого вся жизнь — это борьба за то, чтобы не лишиться того, к чему однажды дорвался, — вообще мрак. Так что ждем чего угодно.

За последние девять дней я его даже чуток зауважал. Рокс он ни о чем не проболтался, на меня больше не пырхался не по делу, ни слова и косого взгляда, когда я забирал свою погремушку после работы, о которой, кстати, тоже он мне рассказал. Даже не заикнулся начет обмыть удачный почин, хотя только совсем бы дебил или слепой завел бы об этом речь, хоть раз глянув на Рокс. Явно непривычная к такой деятельности и, похоже, сильно по этому поводу переживавшая, она выходила из здания едва живая.

Жили мы все так же, как надувшиеся друг на друга давние супруги. Ходили рядом молча, даже ели вместе уже пару дней, вечерами я просиживал на ее диване, пока она занималась с удивительным упорством. Уходил, только когда уже засыпала, да и то частенько засиживался, облизывая ее голодным взглядом.

А она, засранка такая, несмотря на усталость, дразнила меня постоянно. Шастала передо мной то в полотенце после душа, то в одной футболке на голое тело. У меня аж челюсти до хруста сводило от желания дернуть ее, сидящую на другом конце дивана, за тонкие лодыжки. Вытянуть под собой, вжимаясь почти непроходящим стояком во впалый живот, удерживая за запястья одной рукой. Залезть под тонкий трикотаж, сквозь который изводя меня так нахально торчали ее проколотые соски. Облапать сиськи, целуя, нет просто сжирая ее рот ядовитый. Нашарить своим языком твердость металла в ее и улететь к хренам окончательно.

Но труднее всего было сдержать себя, когда она останавливала на мне свой пристальный взгляд, в котором читалось до убийственности четко: «Ну, давай же, трахни меня!»

У меня аж позвоночник гореть начинал, и мышцы бедер дергало от старания просто оставаться на месте и смотреть в ответ. В такие секунды я материл себя распоследними словами и почти забывал, зачем все это. Зачем я должен быть здесь, в целом хреновом метре от нее? Почему она до сих пор не подо мной. Почему моя морда, которую сводило от усилий хранить невозмутимость, еще не между ее ног. Я же реально помешался на ее аромате там. Раньше на такое и не тянуло особо, хоть и не относился к числу долбо*бов, что кривятся брезгливо при одном упоминании о куни. Сами-то с удовольствием член женщине в рот готовы засунуть. Попробовав там Рокс, я как подсел, ей-богу. Словно звериный нюх какой-то пробудился, и теперь я буквально чуял, в какой момент она возбуждалась. А чуять это, но терпеть, потому что сам поставил эти бл*дские условия — вот где пытка и извращение. Но кем бы я был в ее глазах, если бы сломался и сказал: «Да пошло оно все, трахать я хочу тебя сейчас, хрен с ним, с тем что дальше!»

Боев, сука, со смеху бы помер, если бы узнал, что тут происходит за закрытыми дверями. Точнее, чего не происходит. Что я только и делаю, что хожу за своей погремушкой по пятам, оберегая, как сторожевой пес, снаружи, и просто давясь слюной день за днем наедине, а потом дрочу в душе, закусив до крови кулак, чтобы не орать как подорванный, когда кончаю, представляя, как это делает моя отрава.

— Может, ты мне хоть «Здрасти» сегодня скажешь? — проворчала Роксана, плюхаясь с облегченным вздохом на сиденье рядом со мной.

— Привет, Рокс. — Трогаться я не торопился. Сначала глазами жадными ее всю съесть. Бледная какая-то. Слишком. Не нравится мне это. — Денек тяжелый?

— Тебя это все не задрало еще?

— Что конкретно?

— Вот такая жизнь! — Она опять, судя по всему, умудрилась начать заводиться. После почти десяти дней нарочитого спокойствия мне это и все нутро согревало, потому что явно близился момент очередного прорыва, но и пугало. Это же бешеная погремушка, и хрен знает, в какую сторону ее рванет. — Работа-дом, дом-работа. Одно и то же каждый день. Это, бл*дь и есть реальная взрослая типа жизнь? Вот этого все хотят? Унылого, сука, дерьма по кругу? На кой это все нужно? В чем смысл? Чем это все наполняется? Как? Ну не может же быть, чтобы все люди добровольно желали в такую нудную срань впрягаться?

Так, похоже, я со своими этими условиями и гребаным воспитательным целибатом перегнул.

— Хочешь, массаж сделаю, как домой приедем?

Роксана повернулась, и ее глаза блеснули яростью и вызовом.

— Отсосать тебе хочу. Сейчас. Здесь.

Провокация, открытая, наглая, прямо брошенное в лицо «ну давай, откажи мне и дай повод сорваться».

Я оценил окружающую обстановку только краем глаза. Пустынная улица, поздний вечер, у меня окна тонированы, да и не насрать ли мне глубоко на все, кроме неотложной нужды моей погремушки. Стараясь скрыть, как дрожат от взявшей враз за горло лютой похоти руки, расстегнул ширинку и освободил из трусов потекший уже ручьем член.

Роксана задышала рвано, сглатывая, как от сильной жажды, мечась взглядом от моего лица к стояку и обратно. От обнаженного голода в ее глазах мне прострелило пах и поясницу, заставив толкнуться вверх и зашипеть от спазма в яйцах. Я ведь и просто от того, как она смотрит, кончить могу.

— А как же там твои «или навсегда или ни-ни»? — хрипло пробормотала она, протягивая руку обхватить меня.

— Так мы же не дома. Здесь правила эти не работают, — каркнул я, перехватывая ее запястье и потянув на себя. — Кроме одного. Первой кончишь ты.

Какое же я слабовольное п*здливое чмо! В гробу я уже эти правила видал! Беру все, что есть, каждую крошку. Вот только не остановлюсь, пока все до единой не заграбастаю.

Глава 31

Мне стоило только вдохнуть мгновенно заполнивший салон авто запах возбуждения Яра, чтобы разум, как по щелчку, переключился с бесившего все сильнее последнее время дерьма, которым вдруг стала казаться моя жизнь, на ту мучительную жажду секса, что изводила ежечасно после возвращения из проклятущего леса. Ладно, жизнь моя была дерьмом задолго до этого, почти всегда, просто теперь это было дерьмо иного качества. Работа увлекала, пусть и утомляла, но я справлялась все лучше, а значит, психовала по этому поводу гораздо меньше. Но вот эти, бл*дь, унылые молчаливые вечера… Такое чувство, что кроме работы, стоило ей начаться, у меня вдруг больше ничего и не осталось. Длинный практически сторонился меня, не предлагая потусить, и какого-то хрена я и сама ни на что не могла завестись. Будто у меня блок зажигания в башке оказался временно недоступен. Хотя не полностью. Вот на гризли он, зараза, срабатывал с полпинка, даже на мысли о нем, даже вот на его запах. Особенно на запах. Когда сидел на моем гадском диване изваянием, у которого только глаза ко мне как суперклеем присобачены и стояк то и дело начинает выпирать, реагируя на мои провокации. Член реагирует, сука, а сам медведина знай сидит себе. Хренов камень! Мне его так моментами хотелось, что аж слезы унизительные наворачивались и горло сводило. Сбегала в ванную, чтобы не взбеситься и не начать одежду зубами с него рвать, требуя отыметь. И это больше всего обозначивало некий пробел, дыру, недостаточность, образовавшуюся внезапно в моем существовании. Держалась, все больше погружаясь в мрачную трясину внутри, убеждая себя, что хорош, один раз навязалась, пришла, а он мне что? Вот условия свои бл*дские выкатил, ага. С чего это я должна опять уступать? Ему трахаться разве охота меньше, чем мне? Ха-ха! И с какой, собственно, стати ставить меня перед выбором: или секс, или безопасность для моего сознания? Кто право такое давал, и где тут справедливость?

Но сегодня просто бомбануло уже. Захотелось добить, расхерачить в клочья эту его брехливую невозмутимость. Да именно этого. Ровно до той секунды, пока чертов гризли не явил миру свой огромный хрен. Мне он его явил, мне-е-е, пусть сосет весь этот мир остальной! Стоящий уже колом и сверкающий в свете уличных фонарей протекшей смазкой. А у меня от вида этого вокруг позвоночника как спираль под током обвилась, изгибая, бедра с ягодицами конвульсивно напряглись, грудь и живот заныли. А между ног потянуло, разом намокло, набухло, готовое именно для него мгновенно. Оголодала мигом, вспомнив во всех мельчайших нюансах, какой он на ощупь, как у меня волосы шевелиться начинают, когда проталкивается в меня, распирая, переполняя.

Схватив меня за загребущую руку, Яр потянул к себе, одновременно сдвигая сиденье до предела назад с такой силой, что в нем что-то хрустнуло подозрительно. Едва очутившись на его коленях, я обхватила свободной рукой его затылок, невольно замычав от колкости коротких волос, что уже так хорошо знала, помнила, без чего мне было… пусто? Такая мелкая, незначительная херня, но неожиданно она получилась до безумия значимой. Сама напала на его рот, встреченная таким порывистым ответным движением, что тут же появился вкус соли и меди. И без этого меня ломало. Ощутила только сейчас, прямо в момент этого жесткого столкновения, но так отчетливо, что, жадничая отчаянно, вывернула из захвата гризли вторую руку, для надежности вцепляясь и ею в кожу головы Яра. Чтобы не сбежал, не отстранился, не лишил меня и капли этого вкуса, без которого я как больная вся была. Не целовала — поедом ела, вылизывала до судорог под ложечкой его рот, цепляясь пирсингом за зубы, отчего мой медведина взбрыкивал подо мной и стонал. Нет, эти звуки и стоном не назовешь. Гортанное, животное, просто нечленораздельное признание степени жрущей его похоти. Которая для меня, ко мне. Яр шарил по телу, куда доставал, тискал ягодицы, нырял ладонями под футболку, отпихивая лифчик со своего пути. Лапал сиськи, которые я буквально вталкивала в его руки, ерзая на нем, выгибаясь. Дышать было нечем, жара вдруг накрыла адская, но я всхлипывала и едва не скулила, прося совсем не о возможности получить больше воздуха.

Яр рванул мою ширинку, пропихивая кисть в мои джинсы, и сразу же, без промедления и осторожности накрыл лобок. Заорав, я вскинулась на нем, спину прошило импульсом острой сладости. Но ему этого оказалось мало, и он, не останавливаясь, проскользнул в меня сразу двумя пальцами, большими, шершавыми, заставив снова зайтись в хриплом крике. Мышцы внутри задергало, сжимая его во мне, желая его проникновения больше, глубже. Мой гризли заворчал сквозь зубы, вглядываясь мне в лицо. Веки отяжелевшие, взгляд как у одержимого, лоб в блеске пота, желваки побелевшие выперли.

— Мокрая вся… Горишь… — пробормотал он невнятно, захватывая волосы на затылке в кулак, и толкнул одновременно меня к нему, возвращая к поцелую, и пальцы в мое тело глубже, с проворотом кисти, до самых костяшек.

Ослепнув от захлестнувшей волны кайфа, я завопила, но медведина поглотил вырвавшееся из меня наслаждение, тут же покарав-наградив новым толчком.

— Так? Так, Рокс? — рычал, кусая губы, всасывая штангу, вгоняя ритмично пальцы и дергаясь от этого подо мной, будто это его шарашило током от каждого вторжения и надавливания на лобок и клитор, а не меня. — Кончи мне на руку… Кончи… Сожми… Да… Залей… Да… Ох, бля… Да, так… Уже близко… Я чувствую… Туго… Дрожит… Дава-а-ай!!

Оргазм хлынул разрушительным потоком, словно был его личной идеально прирученной стихией внутри моего тела и мозга. Мышцы живота, бедер, спины конвульсивно сжимались, мотыляя меня, как тряпку в ураган, горло горело, глаза жгло от слез. И грудь распирало изнутри, творя с моими ощущениями нечто невообразимое. Как если бы я провалилась в омут чистого наслаждения, но для полного им насыщения чего-то катастрофически не хватало.

— Хочешь меня в себе? Рокс?

— Хочу!

Схватившись для опоры за плечи Яра, я приподнялась и позволила коленями соскользнуть с сидения, становясь между его ног на пол. Тесно, руль не позволит даже выпрямиться, но на хрена нам сейчас больше пространства?

— Не на… Р… Рокс… — захлебнулся вдохом гризли, когда я стремительно, не давая ему меня остановить, подалась вперед и потерлась лицом о его член.

Подняла на него еще мокрые от слез пережитой эйфории глаза, ловя его тяжелый пожирающий взгляд. Провела носом до мощного основания, нарочно демонстрируя ему частыми вдохами, насколько тащусь от густого, мускусного аромата его похоти. Следя за тем, чтобы он не пропустил ни единой подробности, бесстыдно, с порочнейшим хлюпаньем облизала кожу мигом сморщившейся мошонки, взвесив и облапав неторопливо увесистые яйца. Насладилась тем, как рваное дыхание стало свистящими выдохами сквозь зубы.

— Возьми его, — велел Яр, давясь словами, — возьми. Или хоть рукой сожми… Не пытай… Не могу я… Мне кончить край надо!

Нет, медведина мой, это еще не край. Но скоро, скоро…

Неотрывно следя за его реакцией, неторопливо облизала каждую выпирающую и пульсирующую вену на его стволе, надавливая штангой. Снизу вверх. И еще. И еще, останавливаясь каждый раз, не достигая пары миллиметров до раздувшейся темной и совершенно мокрой головки. Только глубокий вдох, насыщающий меня острым запахом текущей из него смазки, от которого предмет моих измывательств начинал дергаться, шлепая меня по охотно подставляемым губам.

— Рокс, зараза! — захрипел Яр с громким «бум!» уперевшись ладонями в потолок салона и взбрыкнув. — Родненькая… Соси… Умоляю… Возьми… Давай же… В рот твой хочу… Бери, засранка! Отсоси мне!

Судя по голосу, его уже бомбило и скручивало всего от потребности вогнать себя мне в рот, но даже сейчас он и пальцем не шевельнул заставить меня. Правильно, гризли, ты и так все получишь, я хочу этого едва ли меньше тебя.

— Совсем… — промурлыкала, потеревшись одной щекой о пульсирующую твердость. — Совсем… — проделала то же самое со второй, будто трущаяся о хозяина кошка. — Нетерпеливый гризли.

— Я без тебя и так одурел… Не доводи до греха… Или садись на меня, или соси… У меня уже в глазах темн… Ар-р-р-р, да-а-а!

Затыкая болтливого гризли, я прицельно защелкала кончиком языка с пирсингом прямо по его уздечке, и он уперся затылком в подголовник, а ногами в пол, подкидывая задницу. Хороший, отзывчивый какой у меня камень. Обвела массивную головку, поддразнивая штангой, не сводя глаз с Яра, который то поднимал голову, встречаясь со мной взглядом, то бессильно ронял ее снова, кривя рот, скалясь и подкармливая мое наслаждение его реакцией уже непрерывными глухими стонами. Дождавшись очередного установления прямого визуального контакта, лизнула смачно, собирая щедро уже пролитую им скользкую солоноватую влагу, и немного отстранилась, давая ему четко увидеть, как тонкая прозрачная ниточка сверкающего предэякулята потянулась между вершиной его головки и кончиком моего языка.

— Бля-а-а! — взревел гризли и замолотил кулаком в крышу, стискивая меня своими напрягшимися до состояния камня бедрами.

Ну вот теперь уже пора. Под его новый рык, от которого, казалось, завибрировал весь автомобиль, я насадилась ртом на его здоровенный хрен и заработала головой в бешеном темпе. Уносить стало с первых же движений от всего: от терпкого вкуса, от легкой боли в челюсти, от создаваемого добровольно удушья в попытках принять его максимально глубоко, от слез, ручьем хлынувших по щекам. Но больше всего от отклика моего гризли. Его всего колбасило, колотило, он задыхался, лупил по бедной бэхе кулаками и пятками, весь шел штормовыми волнами подо мной. Во рту стало еще теснее, солоно, гризли сорвался в матерный рык и кончил, едва не утопив меня в сперме. Один всплеск за другим, бьющие прямо в горло, в такт которым сжимались тягуче мои внутренние мышцы, умоляя о новом освобождении. Упиваясь порочностью его вкуса, я провела по лицу пальцами, растирая его семя, пока второй рукой довела сама себя до второго оргазма и уткнулась мокрым лбом в его колено, на этот раз удовлетворенная до одурения.

— Это п*здец какой-то, — спустя некоторое время потянул меня обратно на свои колени Камнев. — Если так и дальше пойдет, то долгая жизнь мне не светит. Но зато какая же охрененная.

— Да неужели? Минет вышел впечатляющим? — пробубнила я сонно. Только схлынуло возбуждение, и накатила слабость неимоверная.

— У меня отродясь не случалось ничего более пошлого, — ответил гризли куда-то в мою макушку, и я слабо шевельнулась, готовая сказать, что вот такая уж я есть, — и более ох*ительного. Ты была права в тот первый день. Это я буду вспоминать и при смерти. Помру с дебильной улыбкой и железным стояком.

— Ну раз я так хороша, то покорми меня чем-нибудь кроме своего натурпродукта. Я голодная с обеда.

— И так ведь тощая, — насупился Яр, пересаживая меня на пассажирское и тщательно пристегивая. Достал из бардачка салфетки и тщательно обтер меня, будто была изгваздавшимся в шоколаде ребенком. — Завтра обед тебе сюда припру и буду стоять над душой, пока все не съешь.

— У меня два дня выходных. Откармливай дома.

Перед глазами все стало сливаться, только машина тронулась с места, и проснулась я от того, что Яр меня настойчиво тряс.

— Рокс, проснись. Ну давай, хоть на пять минут.

— Блин, отстань, — отмахнулась я слепо. — Спать сейчас хочу больше, чем трахаться. Или пользуйся бревном, или жди до утра.

— Проснись, дурында, и поешь. Я не дам тебе до утра остаться голодной.

Я упрямо отказывалась открывать глаза и только поерзала, удобнее устраиваясь на его коленях с примощенной на широкой груди щекой. Похоже, мы уже дома, я и не почувствовала, как он меня из машины забрал.

— Удобный ты такой, гризли, теплый, — пробормотала себе под нос.

— Ясно, — сказал Яр в мою макушку и поднялся со мной.

Устроил на диване, укрыл, заработав недовольное ворчание.

— Не спи сейчас!

Ходил, что-то хлопало и стукало негромко минут пять, я почти совсем опять отрубилась, но Яр вернулся, диван под его весом заскрипел и прогнулся.

Поднял меня, обхватив затылок, привалил к своему боку.

— Рот открой, — велел над ухом.

— Второй раз за один вечер? — фыркнула я сонно. — Ну и аппетиты у тебя.

— Рокс! — чуть добавил в голос нисколько не впечатлившей меня строгости. — Ешь давай.

Я послушалась. На вкус, похоже, оладьи со сметаной.

— Вкушно, — прошамкала с полным ртом. — Слушай, а когда вместе жить начнем, ты меня кормить не бросишь?

— Когда начнем?

— Уже передумал? — Я и сама не осознавала, с чего это подобное вывалилось из моего рта, но внезапно испугалась. Ответа его испугалась и той легкой насмешливости, что могла и почудиться, конечно.

— Я спросил, когда начнем. И кормить не брошу в любом случае. И готовить научу. А то помрешь еще, как в командировку уеду.

Телефон затрезвонил в его кармане, и Яр достал его и посмотрел на экран. Нахмурился и поставил мне на колени тарелку с оладьями.

— Доедай и ложись, — велел абсолютно другим, отстраненным тоном, не отвечая на звонок при мне.

Разлив кислоты в районе желудка тут же убил аппетит. Видать, баба звонит медведине, вон как нахмурился, и глаза забегали беспокойно, и на выход попер в темпе. Сколько раз я такое видела дома у Миргородского. Звонок от очередной его подстилки — и мигом выраженьице на харе крайне серьезное, весь из себя при срочном деле, не терпящем отлагательств, причем исключительно на ночь глядя и аж до утра. В единое мгновение ощущение уюта и внутреннего покоя испарилось, обращаясь привычным дерьмом.

— Не переживай, не помру, всегда найду, кто прокормит, — процедила едко, поднимаясь и избавляясь от тарелки, пристально глядя в широченную удаляющуюся спину.

Гризли даже не притормозил, будто и не заметил яда, щедро налитого в мои слова. Вылетел за дверь, через полминуты донесся звук его движка, что вскоре удалился и затих. А хер ли ты хотела, Роксана? Мужик жил до того, как ты ему на голову свалилась, у него кто-то был. У такого не может не быть. Тогда что это за фигня на постном масле у него со мной? Да ясно что — типа операция по спасению заблудшей души. Акт милосердия, бл*дь, ага. И так-то кое о чем мы с ним, может, и говорили, но вот тему закрытости отношений, которых по факту еще официально как бы и нет, ни разу не обсуждали. На самом деле, к кому бы он сейчас ни подался, медведина в своем праве. Впрочем, как и я. Выудив из сумки свой телефон, я набрала Длинного.

— Антох, не спишь?

— Нет. — У меня уже паранойя, или в его голосе какая-то настороженность?

— Один? Я тебя ни с кого не стащила?

— Бля, Рокси, будто это когда-то меня колыхало.

— Давай нажремся, а? Сил моих нет.

Глава 32

— Камнев, есть вариант порешать все твои вопросы прямо сейчас, — без всякого приветствия перешел к делу Каверин старший. — Ко мне тут люди серьезные неожиданно подскочили по другим вопросам. Отпадает даже необходимость вызывать их отдельно. Так что или подъезжай и выдернем Миргородского прямо сюда сейчас, или жди следующей возможности.

— Еду. Адрес.

Так… Настолько стремительного развития событий я слегка не ожидал. «Серьезным людям» не скажешь: «Приходите за оплатой чуть попозже». А оказываться у них в должниках — сильно дорого и ой как опасно. Значит, нужно срочно бабки достать. Только отъехал от двора и набрал Боева.

— Яр! К нам хочешь подвалить? — У этого, как всегда, на заднем плане гуй-гай, бабские визги и пьяный смех.

— Андрюха, как насчет купить у меня мою долю в фирме?

Подозрительно долго царило молчание, у Боева, похоже, хлопнула там дверь, пока он куда-то шел.

— Слышь, Камень, ты окончательно там *бнулся? Чё это еще за моросево? Тебя твоя погремушка накуриться уболтала, что…

— Я трезвый и в своем уме. Мне срочно нужна большая сумма.

— Во что эта зараза тебя втянула?

— Прекрати! Она ничего не сделала.

— Кроме того, что дорогу тебе перебежала, как, бл*дь, черная кошка, и на тебе опять целыми днями лица нет. Ты выдергиваешь наших лучших ребят следить за ней, ни хера никому, даже мне не объясняешь, а теперь надумал долю в бизнесе продать. Ни х*я, сука, не сделала! Не п*зди мне, Яр!

— Ты ответ на мой вопрос дашь, или мне лучше Кольке позвонить?

— Мозгам своим, в п*зде этой долбанутой оставленным, позвони!

— Боев, ответ. Сейчас.

— А просто попросить у друга бабок не судьба? — сорвался он уже на бешеный ор. — Или ты меня за друга не держишь уже? Сколько тебе нужно?

— Пока точно не знаю. Но немало.

— Ну вот определяйся и звони, говори куда подтянуться. Говорю же — весь как есть *банашка стал с этой девкой. Но лучше так, чем опять тебя с помоек вытягивать.

— Спасибо, друг.

***

— Камнев. Мент бывший, — кратко и по делу представил меня Каверин своим гостям, вальяжно развалившимся на мягких диванах в отдельном кабинете одного из лучших ресторанов города.

Мне называть имена двух сейчас вполне респектабельно выглядящих господ с тюремными тату на пальцах не надо было. С Бессоновым, авторитетом с погонялом Атеист, я даже лично был знаком, допрашивал, было дело.

— Чё, Камнев, земля круглая и не такая и большая? — ухмыльнулся он недобро, и мне пришло на ум, что ни черта тут путного не выйдет. — Когда-то ты меня щемил и мордой в пол укладывал, а теперь пришел на поклон.

— Я кланяться никому не буду. И в друзья не набиваюсь. За помощь готов заплатить сколько надо. На этом все.

Каверин зло зыркнул на меня с «так дела не ведут» видом. Но мне пох. Не помогут эти, сам буду разбираться уж как получится.

— Борзый и принципиальный он, — фыркнул Атеист. — И раньше такой был и остался. Не зря тебя Камнем кличут. Так что там у тебя с этой сироткой обиженной? Баба она твоя, или шкурный интерес к тому что за ней идет? Слышал я, девка она смазливая, но с придурью.

— Роксана — моя жена. На этом все вопросы о ней исчерпаны, — припечатал я с нажимом, глядя прямо в глаза собеседнику.

— Конкретный, да? — заржал второй авторитет. Если мне не изменяет память, его кличут Вано. — Да за яйца его девка прихватила, я это по рожам всегда сразу срисовываю.

— Цена вопроса! — не повышая голоса, я дал понять, что интересуюсь развитием беседы только в одном направлении.

— Ну давай глянем на этого беспредельщика, сиротинок беззащитных обирающего. — Атеисту собственная шутка показалась, видно, дико смешной, и он долго ржал, продолжая, однако, сверлить меня пристальным и совсем не веселым взглядом, пока Каверин вызванивал Миргородского.

У недопапаши Рокс оказалось хорошее чутье на неприятности для его задницы. На встречу он прибыл не один. Целое стадо быков в шесть голов прихватил. Я расположился в уголке, не отсвечивая раньше времени, и, надо сказать, не без удовольствия наблюдал за цирковым действом, во время которого двое невозмутимых и ни разу не повысивших голос дрессировщиков превратили поначалу оравших дурниной и растопыривавших пальцы веером парнокопытных дебилов в чуть ли не пришепетывающих покладистых и согласных со всем блеющих козликов. На Миргородского аж смотреть было больно. Как же он вопил, корчился от жадности, торговался за каждую копейку, а потом и вовсе начал давить на жалость, чуть не плача рассказывая о том, что у него жена молодая да дите малое на руках. И Рокс он, оказывается, не выкинул и не обделил, а просто ответственно управляет ее деньгами и имуществом, а то сама она дура дурой, с плохими мальчиками дружит, все просадит-прогуляет. Ну да нашел кому о таком задвигать.

— У девахи муж вон есть об этом морочиться, — последовал ответ с кивком в мою сторону.

Миргородский пялился на меня с полминуты, очевидно только и заметив в общей суете.

— Ты ведь Камнев, да? — процедил он злобно. — Что, засранку эту оприходовал и решил, что через нее бабки мои подгребешь?

— А у тебя есть свои? — презрительно скривился я.

— Все они мои! — заорал жадный гад. — Мои! Я всю их паскудную семейку столько терпел, что все это заработал. Слушай, Камнев, давай договоримся, — резко сменил он тон на заискивающий, зыркнув подобострастно на спокойно наблюдающих за всем авторитетов. — Зачем нам беспокоить таких занятых и серьезных людей по мелочам. Готов оплатить их неудобства, а с тобой мы по-свойски поделимся. Мы же типа семья теперь.

— Ну ты и гнусь, — сплюнул я от отвращения и решил выйти. — Я снаружи подожду.

Сидел в тачке еще не меньше часа, пока наружу практически вынесла висящего тряпкой Миргородского его же подписка и следом вышел депутат.

— Поезжайте все оформляйте, пока тепленький, — велел он. — Парни знают куда, им не впервой туда в любое время суток народ отпрессованный возить.

— Что я должен?

— Потом озвучу. Мне все отдашь, я до адресатов доставлю. А то смотрю, туго у тебя с культурным общением в такой компании. Да и их ты нервируешь, им тоже почти взападло с ментом, пусть и бывшим, дела вести.

— Благодарю, — протянул я мужику руку, и он пожал ее, покачав, однако, головой.

— Хорошо, что такие, как ты, Камнев, еще не повымирали. Антоху моего только смотри больше не товарь. Учить — учи, раз мне некогда и слушать не хочет, но чтобы синяками больше не светил он у меня.

— От синяков у пацанов быстрее масла в голове добавляется, — хмыкнул я, заводя движок.

Еще через пару часов моя погремушка стала опять состоятельной девушкой. Пока дерганый, поднятый прямо из теплой постели нотариус заполнял документы, что, судя по его морде, ему действительно было делать не в новинку, Миргородский натурально рыдал, как истеричная баба, размазывая по морде слезы, слюни и кровь, я вытащил телефон и обнаружил там пару неотвеченных от младшего Каверина, один от ребят, что нашу с Рокс хату пасли, и от Боева три. Видно, звонили, когда шум да вопли основные были в ресторане, вот и не расслышал, да еще и музон там не тихий. Набрал Антона, но теперь он не ответил. Боев в такое время сто пудов если и не спит, то трахается. Сам перенаберет.

— Что там, парни? — спросил у охраны.

— Яр… тут такое дело, — промямлил Вадим Феофанов. — К твоему… хм-м… объекту парень подвалил, с которым она работает. Мы вышли, обозначились, но девушка сама к нему выскочила и в машину села. На нас еще и наехала.

— Где они? — зубы внезапно свело.

Голос Рокс, когда уходил… Мне уже было сильно не до того, но сейчас-то осознаю, что звучала… Погано, короче, звучала.

Вадим назвал адрес, и я понял, что поехали они к Каверину-младшему. Я же его… Не дай бог… И хорош с меня уже всякой бл*дской демократии для погремушки! Доходчиво объяснять пора, что все, беготня кончилась.

Поднявшись в лифте в новой высотке, я ткнул в звонок и так и держал с минуту. Чувствуя себя все более гадко, стал молотить в дверь, чуть не вынося. Внутри тишина. На звонки ни Рокс, ни мелкий засранец не отвечали. Спустился, отправил парней из сопровождения по домам, ощущая себя как оплеванным.

Ездил по городу, заводясь все больше, пока не свернул-таки в наш район. Притормозил перед круглосуточным ларьком и купил бутылку коньяка. Внутри огнем полыхало и одновременно будто замерзало. Смотрел пристально на бутылку, горько ухмыляясь. А ведь я собирался уже нам с тобой, отрава ты моя, шампанского домой в зубах притащить, отпраздновать, что ты у меня богатенький Буратино опять. Придурок, годы идут, а мозгов не прибавляется. Только кот из дома — мыши в пляс. Но как так-то? Ведь еще несколько часов назад, в машине все так охрененно было — слов не подобрать. Что опять в ее черепушке бомбануло? Сама же заговорила про «вместе жить». Струсила снова? У нас вообще есть шанс состояться, если ее после каждого раза так подхватывать старым дерьмом будет? Сколько я протяну эти вверх-вниз, макушкой об небо-мордой об землю? Сколько-сколько… Сколько надо, бля!

Удар, от которого подогнулись колени, обрушился на затылок. И прежде чем обернулся, еще один, вскользь по макушке, припечатав конец биты на ключице с влажным хрустом. В башке взорвалось от боли, рука как отсохла разом.

— Ну чё, дядя, п*здец тебе пришел! — Из темноты, улицы и поселившейся в моей голове, выступил ублюдочный карась Комар, торжествующе ухмыляясь и снова замахиваясь. — Я тебя, мудачина, сейчас за Рокси по асфальту размажу!

Позади него маячили толпой дружки тоже не с пустыми руками. Даже в таком состоянии засек блеск лезвия в чьей-то руке. Вот веселуха, с бандюганами только полюбовно разошелся, а под шпану малолетнюю попал.

Взревев и преодолевая муть, накрывающую сознание, я ломанулся на них.

Глава 33

— Никуда не дергайся, я за тобой сейчас подскочу, — без наводящих вопросов велел мне Длинный.

Да и о чем тут расспрашивать, ему ли меня не понять в таком. Вот только себя как понять? Что за буря в башке, а нутро будто режет кто и кислотой по свежим ранам прижигает? Это меня ревностью так шибает? Из-за гризли? Тогда, когда по здравому размышлению соображаю, что все на пустом месте? В моей голове ведь все. Но даже если и не так, люди, становясь парой, наверное, сначала как-то обсуждают степень личных свобод. Яр не обязан быть по умолчанию в курсе, что для меня абсолютное табу — наличие еще партнеров. Ни за что.

— А ничего, что он так-то еще и не знает, вместе мы по-настоящему или ты все еще вы*бываешься, Роксана? — пробормотала, уткнувшись почему-то пылающим лбом в оконное прохладное стекло, выглядывая Антоху. — К тому же он взрослый человек, у него работа есть. Дела всякие… Не как у этого… Ведь так? Я… — В горле пересохло, а глаза позорно заслезились. — я хочу, чтобы это были дела… Пожалуйста… Пусть это будут они.

Да что же это такое-то? Что меня-то и дело на эти сопли со слезами пробивает? ПМС? Я серьезно уговариваю себя верить в то, что гризли сейчас не ломанулся к бабе, а пошел по делам? Я? Вместо того, чтобы тупо забить? И на кой ему куда-то идти? Вот она я, на все готовая. Ах, ну да, у нас же на этой территории *баные условия действуют. Хватит, а! Достала сама себя уже. Напиться — суперидея, и как хорошо, что у меня есть Длинный.

Фары его тачки полоснули по стеклу, и я мигом накинула куртку и помчалась навстречу. Из темноты, напугав изрядно, как черти, выскочили два каких-то амбала. Попытались сунуться к Антохе, но я с перепугу так на них отвязалась, что они так и остались стоять, разинув рты, пока мы отъезжали.

— Говори, — практически приказал Длинный, как только мы вырулили с района. Он то и дело посматривал в зеркало заднего вида, нервируя меня.

— Что говорить?

— Какой у нас повод для нажираловки?

— А он нам с каких-то пор внезапно нужен?

— До сих пор не был, но ведь все поменялось, Рокси, разве нет? — он хмуро зыркнул на меня. — Что он сделал?

— Да с чего ты… — я вскипела, но мигом и остыла. — Не он. Я. Влипла я в него, похоже, реально, Антох.

— Влипла, ага. Я заметил. Страшно это?

Я поняла, что это не праздное любопытство с его стороны. Длинный не такой. Он спрашивал, чтобы знать. Не столько обо мне, сколько для себя, скорее всего.

— До усрачки, — кивнула я.

— Почему тогда, Рокс, я не понимаю, — косился на меня друг. — Секс? В чем фишка?

— Нет. То есть да. Яр просто как лично под меня слепленный. Но не только поэтому. Он… утихомиривает все это вечное мое дерьмо. Как-то так, понимаешь? Я рядом с ним успокаиваюсь.

— А со мной? Разве не так было, Рокси?

— Антох, — закатила я глаза, — ну ты-то меня не грузи.

— Погоди, я раз спросил и больше не стану. Просто скажи.

— С тобой по-другому все. С тобой я могла пропускать через себя свободно всю эту внутреннюю гадость, но она никуда не девалась.

— А с ним девается?

— Похоже, да.

— Почему тогда ты сейчас здесь, со мной?

— Мне трудно. Моментами кажется, что по-старому все оно безопаснее. Блин, на кой мы с тобой говорим об этом, Антох? У меня чувство, что я на приеме у мозгоправа.

— Все, прости и забей. — Мы вышли из тачки и двинули наверх в лифте. Мой желудок как-то особенно остро среагировал на начало и конец подъема, и я скривилась. — Хотя должен признать, что этот Камнев — нормальный мужик. Сука, поперек горла мне, но нормальный, Рокси. И кстати, где он?

Кстати, я тоже не отказалась бы знать. Поэтому просто прикинулась частично глухой, и ясное дело, Антоха это не мог не заметить. Он достал нам пиво, и я тут же обхватила мигом запотевшую в тепле бутылку.

— Закажем чего?

— Как хочешь, я не голодная.

— Угу, — кивнул друг… и ушел звонить на балкон.

Торчал там какого-то черта минут пятнадцать, пока я крутила перед собой бутылку, и вернулся хмурым.

— Что заказал?

— А? — рассеянно откликнулся он, будто не сразу сообразил, о чем я. — Может, чего покрепче тебе?

— Не. Сойдет. — Я наконец приложилась к горлышку и опустошила почти половину.

Прохладная жидкость привычно полилась в желудок, и я зажмурилась в ожидании того классного ощущения легкости, что всегда приходит за опьянением. Все сразу проще вокруг. Антоха пошарил по шкафам и достал пакетики с закусками. Я разодрала целлофан на своей любимой рыбке с перцем, но стоило только вдохнуть ее запах, и к горлу подступила дурнота. Да так конкретно, что никакие глубокие вдохи-выдохи ее не осадили.

— Рокси? — встревожился Длинный.

— Нормально все… — сдавленно прохрипела я и ломанулась в туалет.

— Рокси, что с тобой? Что сделать? — орал он из-за двери, пока меня обстоятельно так выполаскивало над унитазом.

Фигасе. Случалось мне отравиться или перепить, но вот так, чтобы аж до сухих спазмов выворачивало, не припомню.

Как только желудок вроде угомонился, умылась, выполоскала рот и выползла под очи перепуганного друга.

— Что? — спросил он в который раз, вглядываясь в лицо. — Пипец ты какая бледная. Аж зеленая.

— Да ничего стр… — только и успела сказать, но нюх уловил запах сигаретного дыма, и меня снова сложило пополам.

— На х*й, я в «Скорую» звоню! — рявкнул Антоха, а я только и могла мотнуть головой. — Да ты отравилась чем-то, не спорь даже.

Будто я сейчас могла. После очередных спазмов нутра навалилась дикая слабость. Приехала бригада, Антоха потребовал, чтобы они меня везли в больницу, наплевав и на мои вялые возражения, и на врачей. Кто же станет всерьез спорить с депутатским сыном.

В приемном покое у меня взяли кровь из вены и из пальца, заставили пописать в баночку, и дежурная врач начала допрашивать про болячки и, само собой, возможность залета. Длинный стоял над душой, и выставить его не удалось ни мне, ни средних лет дамочке доктору.

— Беременность исключена, — поморщившись от того, что он все слышит, ответила я.

— У вас не было половых контактов? — Врач глянула на Антоху, а потом и на меня с «не гони мне» видом.

— У меня диагностировано бесплодие. Глубокое повреждение базального слоя эндометрия. Давно.

— То есть секс у вас был, — словно и не расслышав диагноз-приговор, уточнила собеседница, и я кивнула. Еще как был и что это за секс! — Незащищенный?

— Слушайте, я же говорю, что не могу залететь. Ранний аборт с осложнениями. Без вариантов. Это что-то с желудком.

Длинный как-то странно вздохнул за спиной.

— Девушка, человеческий организм имеет свойство восстанавливаться самым неожиданным образом и преподносить нам сюрпризы. Кровь вы сдали, но давайте-ка сделаем УЗИ, пока ждем ваши анализы, и убедимся, что не имеем дело с внематочной беременностью, и остальные органы посмотрим.

— Ой, да делайте что хотите!

— Когда у вас в последний раз приходили месячные? Они у вас регулярные?

— Нет. И я не слежу. — Я постаралась посчитать, и выходило, что «красные дни» примерно сразу по возвращении из гребаной лесной глуши должны были нагрянуть. Но и раньше бывало, что они у меня неделями запаздывали. Кому до их стабильности дело, уж не мне точно. — Давно.

Мой желудок снова принялся скакать и сжиматься, и Антоха все же не выдержал. Сбледнул, торопливо подсунул мне урну и выскочил из кабинета.

— Ну что же… — Доктор перевела на меня взгляд после долгого рассматривания экрана. — Тревожных симптомов я не вижу.

— А я вам говорила.

В кабинет вошла медсестра и вручила врачу бумажки.

— А тут что у нас? — заглянула та в документы. — Ну как я и предполагала. Роксана, уровень ХГЧ указывает на наличие у вас беременности.

— Нет, — шокированно покачала я головой, ощущая себя оглушенной.

— Не будете оставлять?

— Что?

— Нежеланная?

— Этого не может быть, — прошептала я. — Не может, вы понимаете?

— Однако, факт налицо, Роксана.

— Ошибка. Наверняка это какая-то погрешность, или не знаю что такое…

Почти не соображая, на полном автомате я поднялась с кушетки и принялась суетливо натягивать вещи. Как же так… в смысле… это правда? Может быть ею? И что тогда? Что я буду делать? Как скажу гризли? Надо же говорить… Или нет? Вдруг ему это никуда…

— Роксана, осторожнее, вам, может, легкое успокоительное уколоть? Голова не кружится? Давайте я позову вашего молодого человека.

— Не мой… — пробубнила и вывалилась из кабинета.

— Рокси, что? — метнулся ко мне Антоха, прерывая телефонный разговор с кем-то. — Ты чего ревешь?

Я схватилась за свою щеку — и да, мокрая. Стояла и смотрела на него, рассеянно наблюдая за суетой.

— Обувь где твоя? Да что же ты молчишь-то? Все так херово? Бля, ну скажи ты хоть что-то! Сядь, обую. Доктор, что с ней?

— Я беременна, — выдавила из себя. — Наверное.

— Э-э-эм-м… это хорошо? — заглянул мне в глаза снизу вверх сидевший на корточках Антоха и мотнул головой. — Бля, это не я тут должен быть. Я ни черта не знаю, как реагировать.

И, вскочив, он опять принялся набирать кого-то. Раз, еще один. Пока я пялилась в противоположную стену с бледно-голубым кафелем и просто дышала, позволяя осесть буре в голове. Я беременна. Если это не ошибка. От Яра. Хотя пока и не важно. Сам факт. Я беременна. Не поломанная больше. Нормальная. Если это правда.

— Пап, не ори на меня! — отвлек меня от круговорота мыслей громкий голос Длинного. — Да, я обещал не лезть в это и не лезу. Нет, не вранье. Да, с Рокси. В больнице. Не ори! Я в порядке! Мне Камнев нужен. Не могу дозвониться. Да, срочно. Очень. Нет, не надо нам сюда охрану. Только Камнева, — он помолчал, слушая отца, и кивнул. — Ладно, понял, буду еще набирать его.

— У тебя есть номер Яра? — спросила друга, отчего-то даже не чувствуя настоящего удивления.

— Есть.

— У меня нет. Ничего мне сказать не хочешь? Вы общались за моей спиной? Это как вообще, Длинный?

— Все исключительно по делу, Рокси.

— Вот даже как.

— Не заводись, тебе же теперь нельзя. Все хорошо уже.

Я и не заводилась. Не могла пока. Не по этому уж поводу точно. Все место в душе занимала огроменная новость. Просто мегагигантская. И ее еще переварить не удавалось. Особенно в той странной тишине, что наступила внутри.

— Уже?

— Твой отец согласился отдать тебе все, что полагалось. Ну, после матери и деда. Наследство. Так что насчет денег тебе больше не нужно заморачиваться.

— Миргородский согласился отдать? — вопросы я задавала чисто на автомате, не испытывая на самом деле ни удивления, ни радости.

— Его убедили.

— Он хоть…

— Не-не-не, ничего настолько серьезного. Просто привлекли авторитетных людей, и они провели беседу.

— Зачем это им?

— Ну чего ты меня пытаешь? — задергался парень. — Вот найдем твоего Камнева, его и допрашивай!

— Антох, кончай это. Почему они за меня впряглись? Я не вчера родилась. Что взамен?

— Расслабься, ладно? Яр уже все решил.

— Яр, значит, решил. И так понимаю, те громилы перед домом тоже не прикурить хотели попросить? Меня пасли?

— Охраняли.

— Все время?

— Угу.

— А сегодня он поэтому уезжал?

— Да, пахан его выдернул срочно.

Вот так, Роксана. Мужик ездил решать твои проблемы. Он заботился. Все время. Каждый день. А ты только и делала, что выкобенивалась, носилась со своими старыми страхами и обидками и под конец всякой херни о нем напридумывала. Дура! Круглая.

— Антох, а поехали домой, а? Мне к Яру очень надо.

— Поехали, конечно. Сдам ему тебя, а то что-то я прям потею от всего этого. Как-то не готов я к подобному.

Только зайдя во двор, я поняла, что гризли не вернулся, но все равно пошла и долго стучала в его двери. И в окна. Но все, что услышала, — басовитое «мяф!» из темноты.

— Нет нашего медведины? — спросила у усевшегося рядом Шрека. — Пошли подождем.

— Ты с кошаком, что ли, говоришь? — фыркнул насмешливо Длинный. — Я побуду у тебя, пока Камнев не вернется, окей?

Спорить я не стала. Уселись на диване и молча пялились на дверь, как три дебила. Периодически Антоха начинал опять набирать Яра. В какой момент меня вырубило, и сама не поняла. Разбудил Длинный, тряхнув за плечо. За это умостившийся рядом Шрек зашипел на него.

— Рокси, проснись! — Я проморгалась, тревожно оглядываясь. Гризли нет, за окном светло. — Камнев нашелся.

— Где? — Я вскочила, чтобы выглянуть в окно, но друг притормозил меня.

— Тихо, сядь, сядь. Только ты это… спокойно. В больнице он.

Глава 34

Дорога до больницы тянулась, казалось, вечно. У меня, похоже, что-то приключилось со зрением. Смотрела в окно на дико медленно проплывающие мимо дома и людей, но видела их почему-то нечетко. Сердце, забившись в первый момент, теперь будто, наоборот, притормаживало, билось нехотя. В ушах стоял равномерный белый шум, мозг опустел, застряв на одной мысли — хоть бы живой.

— Рокси? Он в послеоперационной. — Антоха повел меня, безмозгло озирающуюся, в нужном направлении.

Но только я разглядела сидевшего в коридоре на банкетке лысого казанову, вырвала у друга руку и рванула вперед. Андрей сидел согнувшись, упершись локтями в колени и уронив бритую башку на сжатые кулаки. Его поза испугала меня настолько, что ноги стали подгибаться, как резина.

— Где? — еле выдавила из себя, останавливаясь между двумя белыми дверями.

Боев медленно поднял голову и вперился в меня своими налитыми кровью глазами. Его лицо перекосило, и он натурально оскалился на меня.

— Ах ты мразь! — зарычал он очень страшно. — Да как ты сюда явиться еще посмела, сука тупая!

— Эй, а ну полегче, мужик, — встал передо мной Длинный. — Ты базар-то фильтруй.

Будто и не замечая парня, злобный верзила продолжил наступать, глядя исключительно на меня.

— Ты, шалава конченая, на него малолеток науськала, а теперь полюбоваться приперлась? Он с тобой как с торбой писаной носился, чуть всю долю в бизнесе по п*зде не пустил, чтобы твое бл*дское наследство выгрызть, а ты ему за это нож в бочину и бОшку проломить? Я же тебя убью сейчас, тварь!

— Да ты… — только и успел вскрикнуть Антоха и был отброшен в стену.

Разъяренный амбал налетел на меня, толкнул в стену спиной и сжал горло. Он сверлил меня бешеным взглядом, лишая воздуха, а я вместо сопротивления почему-то прижала руки к животу. Не дралась, не пинала, смотрела ему в глаза и видела там тревогу и горе за злостью.

— Прости, я не думала, что так все выйдет, — прохрипела, задыхаясь.

— Потому что ты эгоистичная безмозглая сука, что думает только о себе и своих вы*бонах! Я ему говорил, что ты, гадюка такая, ему только гемор принесешь и душу выешь, не слушал меня.

— Пусти к нему.

— Пошла на х*й! Я тебя лучше своими руками прикопаю, но Яра добивать не дам. — Он еще сильнее сжал мою шею, и в глазах замельтешило.

— Да что вы себе позволяете! Прекратите это немедленно! — кричал где-то неподалеку женский голос. — Кто-нибудь! Вызывайте милицию!

Боев ослабил захват, оторвал меня от стены и с силой пихнул. Еле устояла на ногах.

— Пальцем никогда ни одну бабу не трогал и об тебя мараться не стану. Пошла отсюда на хер и из дома съезжай. К Яру еще хоть близко подойдешь — возьму грех на душу.

— Пусти! — уперлась я.

— Пошла. На. Х*й!

На полу застонал Длинный, народу, орущего о безобразии, стало больше, но мне было плевать. Я должна попасть к моему гризли.

Нашарив полоумным взглядом штатив с капельницей, я схватила одну бутылку с лекарством и шарахнула дном об стену. Выставила перед собой трясущейся рукой стеклянную «розочку», оскалившись на Андрея.

— Свали с дороги по-хорошему! — зашипела сквозь зубы. — Я к нему хоть как пройду.

Сзади уже визжали, звали на помощь.

— Да кому ты грозишь, идиотка! Я же тебя с твоей стекляшкой по стене размажу! — двинулся Боев опять на меня.

— Пусти, мне к Яру надо! — выкрикнула я и махнула на уровне его лица своим оружием.

— Ты глухая или тупая? По твоей вине его чуть не убили! У тебя в принципе хоть зачатки совести есть? Пошла отсюда!

— Нет. Я его не брошу.

— Не бросишь, да? До конца добивать станешь? А подумала, на кой ты ему после такого сдалась? Да ему и смотреть на тебя противно будет!

— Пусть сам и ска…

Боев сделал выпад, обманный, как оказалось, и я попалась, дернувшись в другую сторону, и он тут же стиснул мое запястье, выворачивая руку и заставляя отпустить стекло. Но внезапно под мое почти уже истеричное «Пусти-и-и!!» в его бок врезался очухавшийся Длинный, и одновременно из-за правой двери донеслось мощное «Ро-о-окс!!!»

Вырвавшись, я ломанулась, буквально вынося грудью преграду и вваливаясь в палату.

Яр, весь в бинтах, с черным от кровоподтеков, практически не узнаваемым лицом, сидел на краю высокой кровати и смотрел на меня мутным взглядом. Иголки капельницы выдернулись из катетера на ключице, верещал какой-то прибор.

— Гризли… — Мои ноги совсем предали, и я подошла к нему на полусогнутых. — Прости меня…

Захлебнувшись в рыдании, я осела на пол, обнимая его за лодыжки и утыкаясь лбом в сбитые колени.

Следом за мной ворвался и Боев, заковылял Антоха, забежали врач и пара медсестер. Все, кроме Длинного, принялись орать на меня, пытаться оттащить, укладывая Яра обратно. Но он намертво вцепился в мою руку.

— Отвалите, — рявкнул Камнев, ложась назад, но так и не отпуская меня.

— Да как вы меня достали, *банаты психованные! — в сердцах хрястнул в стену кулаком Боев. — Да не тащите вы эту, он же реально за ней и дохлый поползет!

Персонал оставил меня в покое, все так же ревущую навзрыд. Проверили повязки Яра, поставили опять капельницу, прочитали лекцию о необходимости покоя и что посторонним вообще тут делать нечего, но все же свалили, подчиняясь тяжелому визуальному приказу Андрея. А тот схватил помятого Антоху за шкирку и увел, хорошенько хлопнув дверью.

Яр тяжело вздохнул, прикрывая глаза, сейчас больше похожие на узкие щелки. Я кое-как смогла взять под контроль свое состояние, прекратив лязгать зубами и рыдать.

— Прости меня. Я виновата. Это я наговорила Комару про тебя всяких гадо…

— Хватит, — оборвал меня Яр. — Я и сам отличился.

— Все будет хорошо, — затараторила, поглаживая его ладонь. — Я буду тут, пока ты не поправишься. Буду все дел…

— Нет, — с неожиданной жесткостью отрезал он. — Ты мне тут в качестве сиделки не нужна.

Внутри все как заледенело.

— Яр, пожалуйста. — Мне было сейчас плевать, что я реально жалко заскулила, вцепляясь в его ладонь. — Я не безнадежная, честно. Поверь в меня еще разочек, умоляю.

— Рокс…

— Нет-нет, пожалуйста-пожалуйста! Я готовить научусь. И убирать. И белье это сраное стирать и вешать! Другие же могут, и я смогу. И ругаться завяжу. Я к психологу ходить буду. Нормальная стану. Потерпи меня еще, а?

— Замолчи! — рявкнул он и застонал. — Не нужно мне всей этой херни, ясно?

Не нужно. Ясно. Горло сжалось сильнее, чем под пальцами Боева, тянущая боль от заледеневшего враз сердца полилась вниз, в живот. Противно затошнило. От себя. Опять все испортила. Опять не нужна. И что теперь? Продолжать цепляться? Сказать о ребенке? Но это же вообще дно. Если я его достала сама по себе и он прозрел, не желая меня больше видеть, то ребенок — это типа как подлость с моей стороны. Он ведь правильный и, конечно, сделает все, как положено. Вот только мне он нужен, он, а не его гребаная порядочность. Нужен тот мужчина, что еще недавно меня зверски хотел, трахал до изнеможения, а когда уже сил не оставалось, глазами жрал. Что ковырялся во мне, потому что знать хотел, потому что не насрать на меня, даже если я пустышка и не стою и времени потраченного. Медленно разжала пальцы, вытерла щеки, попятилась от кровати.

— Ага, поняла, — закивала, стараясь смотреть хоть куда, только бы не на него.

— Куда пошла? — Яр каждое слово произносил как через силу. Отрывисто и на выдохе. Ему ведь правда покой необходим, а тут я, ворвалась со скандалом.

— Я…

Что сказать? Пойду и сдохну где-нибудь, где никто не увидит? Не насмерть, нет, опять какой-то частью. Ведь у меня внезапно есть ради кого выжить.

— Ты мне не нужна как сиделка, Рокс. И как кухарка. Уборщица и прачка тоже никуда не упиралась. Жил до сих пор без обслуги и дальше проживу. И как тупо дырка для секса не нужна. Мне моя женщина нужна, поняла? Жена, любимая. Без беготни, без хождений кругами. Без сомнений в том, что ты со мной. Раз и навсегда. Сюда иди.

Он хлопнул ладонью по своей койке и, скривившись и охая, сдвинулся, освобождая больше места.

— Сдурел! — метнулась я к нему, замерла, не зная, где его и тронуть-то можно. — Лежи спокойно! У тебя швы разойдутся и раны откроются!

— Сюда иди, сказал, — с нажимом повторил Яр. — Ты мне рядом нужна.

— Гризли…

— Ложись!

Я, чуть не икая от страха причинить ему боль, аккуратненько стала умащиваться на самом краешке койки, но мой медведина подтянул меня ближе, заставляя прилепиться к его боку.

— Завтракала?

— Да о чем ты вообще? — всхлипнула, ощущая, что снова начинаю неумолимо раскисать.

— Вот оставь тебя, и совсем с голоду загнешься.

— Не оставляй. Я сама от тебя больше никуда.

— И никогда, — с нажимом подсказал он.

— Угу, никогда.

— Как смогу ходить, сразу пойдем заявление в ЗАГС подавать.

Прозвучало совсем не вопросом.

— Пойдем, — согласилась я, окончательно расслабляясь от его тепла. Слезы лились, но они были уже совсем не о том.

Невзирая на весь нервяк, стало невыносимо клонить в сон.

— Детей возьмем из детдома. Троих.

— Четверо нам не многовато будет? — сонно уточнила у него.

— Рокс? — удобное плечо напряглось под моей щекой. — Серьезно?

— Врач сказал — да. Так что ты не думай помирать. Мне, такой непутевой, четверых никак не воспитать. Меня саму еще воспитывать.

— Моя ж ты гадость патлатая… — сквозь стон рассмеялся Яр, прижимая крепче непострадавшей рукой. — Люблю тебя.

Эпилог

Месяц спустя

— Рожей вниз! Руки на капот! Ноги шире, быстро, бл*дь! — здоровенный спецназовец пнул ботинком по лодыжкам одетого в дорогой костюм парня, и тот взвизгнул.

— Мне больно! Да что происходит? Что я сделал? — заскулил он, сразу подчиняясь, а стоящий рядом Боев сплюнул на асфальт.

— Как девка, ей-богу! — презрительно скривился он.

— Противно это, — передернулся я. — Лучше бы рожу ему всю измочалил. И все на этом.

Я не посвящал Боева во все подробности, когда попросил помочь найти и наказать козлину Толичку. Но он и сам почти до всего дотумкал, пока по нему инфу собирал. За эти годы смазливый сучонок много чего успел. Даже женат уже дважды был. Оба раза недолго, но с большой выгодой для себя при разводах. Первый раз опомнившаяся бизнес-леди сама откупилась от этого прилипалы. Второй раз он провернул тот же трюк, что и с моей Рокс. Обрюхатил семнадцатилетнюю дочь какого-то бизнесмена, и тот счел за благо устроить свадьбу. Но так же быстро и добился их расставания, отвалив гаду отступные.

— Противно — вали к своей погремушке и не мешай мне развлекаться. Ты ему п*здюлей дашь, а он на тебя еще заяву накатает, не постесняется. А нам оно надо?

— Внимание, понятые, в автомобиле гражданина Смирнова Анатолия Валерьевича обнаружены два пакета вещества белого цвета! — громко провещал командир группы спецназа, зыркнув в нашу сторону.

— Что толку от твоего мордобоя, Камень? Ну полежит в больнице, еще и страдальцем будет выглядеть. Очухается и дальше пойдет баб окучивать и обирать. Вон за пять лет как приподнялся на этом деле. А так присядет лет на пять, а мы по этапу пустим слушок, что он имеет привычку малолеток совращать. И кирдык ему. Морда смазливая, ссыкун, видно, по жизни, выйдет уже знатным петушком. Если выйдет. Вон глянь, как жопу отклянчивает, прям готов уже стать секс-звездой на какой-нибудь зоне.

— Все равно мерзко это. Подстава.

— Задолбал ты меня своей честностью, — огрызнулся друг. — Прошли те времена, когда уродам было достаточно морды красиво бить. Таких, как этот, надо наказывать хорошенько. Исправить-то не вариант. К тому же я все сам организовал, ты весь в белом. Так что езжай ты под бок к своему беременному гвоздю. А я останусь, досмотрю.

Махнув рукой, я пошел в машину. Захлопнул дверцу, отсекая себя от истерических воплей урода, причинившего когда-то боль моей погремушке. Может, Андрюха и прав. Таких, как он, бить — только руки марать.

Три месяца спустя

Андрей Боев

— Ешь давай, — сдавленно прошипел мне Камнев, воровато косясь в сторону дверного проема.

— А почему я-то? — так же шепотом возмутился я. — У меня от ее борща в прошлый раз чуть рот не сгорел и срал я огнем! А в это раз еще и суп с грибами. Я жить хочу! Сам ешь.

— Мне нельзя, у меня вон ребенок скоро родится, сиротой останется, — фыркнул в ложку Яр и таки попробовал первым.

У него чуток задергался левый глаз, но в целом рожа осталась невозмутимой. Ну да, с такой, как его супружница, сойдешься и еще какой покер-фейс держать научишься. Хотя ничего по жизни эта Роксана оказалась. Адекватная. Я бы, конечно, с такой не сошелся ни в жизнь. Мне удобную надо, чтобы порядок и уют, и молчала в тряпочку, когда не спрашивают. И сама с этим «где был» и «почему духами воняет» не лезла. Короче, Камню эта языкатая в самый раз, вон ходит вечно лыбится теперь, как дурак, и на телефоне висит постоянно, а мне и вовсе похер. Но вот жрать ее стряпню — это п*здец как жестоко.

— Вот, у тебя хоть ребенок уже заделан, а у меня вообще никакого продолжения, — огрызнулся я.

— Ешь, сказал, ты нам с Рокс должен.

— Да ты с меня уже давно спросил за этот должок, и я сто раз перед ней извинился.

Спросил — не то слово. Мои бедные ребра и печень помнят это в мельчайших подробностях. Еще и не дашь сдачи — еле на ногах стоял тогда, засранец, а все туда же. Хрен теперь я еще полезу в какие-нибудь окололюбовные разборки. Они потом милуются, а мне по печени.

— Ой, я забыла! — кухарка-отравительница вернулась на кухню. Волосы отросли уже без краски, лицо такое стало… другое, короче. Живота толком и нет, но зато сиськи ух как налились. Пудовый кулак Камня появился у меня перед носом, отбивая мигом крамольные мысли.

— В этот суп же сметану нужно, — полезла Роксана в холодильник. — Будете добавлять?

Мы с Камневым переглянулись и закивали синхронно. Много-много сметаны нам ой как кстати.

— Я к тебе больше не приду, — сообщил Яру, увидев наконец дно тарелки. — Пытки и опыты на людях законом запрещены.

Конец

Content

Чередий Галина Валентиновна Гризли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог