Ляна Зелинская

Южная роза

Часть 1. Северный ветер в южном саду

Глава 1. О том, нужно ли верить в гадание

Габриэль в гадания не верила.

Конечно, совсем отрицать, что в этом ничего нет, она бы не стала, но из тех случаев, когда гадали ей — так ни разу ничего и не сбылось. И она сама бы никогда не зашла в красный шатер гадалки, если бы не настойчивость её кузины Франчески, которая безоговорочно доверяла приметам и предсказаниям. Так что сюда, на осеннюю ярмарку близ Кастиеры, именно она притащила Габриэль, ради этого выцветшего от времени шатра с замызганным пологом и гирляндой колокольчиков, которыми обычно украшают шеи мармиерских коз.

— Элла, я боюсь! — прошептала Франческа, сжимая в руках маленький атласный ридикюль, когда они уже почти готовы были войти внутрь.

Её серые глаза блестели от возбуждения и страха, и она то терзала сумочку, то поправляла рыжие локоны, выбившиеся из-под шляпки, и умоляюще смотрела на кузину.

— И чего же ты боишься? — улыбнулась Габриэль.

— Ну, знаешь, мало ли… Вдруг то, что она расскажет, на самом деле сбудется?

— Фрэнни! — рассмеялась Габриэль, закрывая лицо руками. — Ты идёшь, чтобы узнать правду? Или чтобы она тебе солгала? Но, если ты не хочешь знать правды, зачем вообще тогда идти?

— Нет, я, конечно, хочу узнать правду! Но… а вдруг, это будет какая-то плохая правда?

— Правда не бывает ни плохой, ни хорошей, Фрэн, — Габриэль коснулась руки кузины, — но если ты боишься узнать будущее — тогда не ходи.

— Но я хочу узнать! Неужели тебе не интересно услышать, что она скажет? Вот только, я боюсь, что это будет какое-нибудь… страшное будущее…

Габриэль покачала головой и спросила с улыбкой:

— «Страшное будущее»? Фрэнни! Ты сама себя запугиваешь! Что нового ты надеешься там услышать? Какую правду? Это же очередная шарлатанка! Хочешь, за два сольдо я угадаю, что она тебе скажет?

— Сингара берет дороже двух сольдо! — робко улыбнулась Франческа в ответ.

— Ну, так у меня нет ни шатра, ни сушеных куриных лап, поэтому я и беру дёшево!

— Элла! — укоризненно воскликнула Франческа, глядя в голубые глаза кузины.

Габриэль склонила голову на бок, и манерно отбросив веер, произнесла, подражая говору странствующих артистов из Базильи:

— «О! Тебя ждет удивительная судьба, дитя! Полная тайн и приключений! Очень скоро в твоём окружении появится загадочный и прекрасный незнакомец…»

«Но… а как же некий капитан?»

«Капитан, дитя? Ах, да! Вижу я человека в мундире… Но он в отдалении… Ты ещё не решила…»

«А страдания? Будут ли они?»

«О да! Ты будешь терзаться сомнениями… Будешь выбирать, дитя! Они оба красивы и богаты, и каждый будет просить твоей руки…»

«Ах! Но, как скоро?»

«Скоро, дитя! Едва снег укроет бока Червино, ты уже будешь танцевать невестой…»

Габриэль так мастерски изобразила этот диалог в лицах, что Франческа прыснула со смеху, прячась за большим шелковым веером.

— Элла! Ну, как ты можешь! — она приложила к губам палец, указывая глазами на полог шатра. — Нас могут услышать! И откуда тебе знать, что она именно так и скажет?

— Франческа, дорогая, — произнесла Габриэль, понизив голос, — все гадалки говорят девушкам то, что те хотят слышать, а именно: ты выйдешь замуж за прекрасного богатого незнакомца и очень скоро. А ещё, что тебя ждут тайны и приключения, ну и всё то, что обычно пишут в романах. Ты знаешь хоть одну девушку, которой гадалка сказала бы что-то другое?

— А как же Беатрис? Ей нагадали, что она выйдет замуж за рыжего иноземца с веснушками. И ведь её Патрика никто тогда не видел и не знал, а она и правда вышла за него, — прошептала Франческа, поправляя рюши на платье и собираясь с духом.

— Это всё потому, что, когда она впервые увидела его рыжие волосы и веснушки, то упала в обморок ему прямо на руки из-за этого гадания — ответила Габриэль со смешком, — и что ему оставалось делать? Только жениться!

— Иногда мне кажется, что в тебе нет ни капли романтики, — вздохнула Франческа, — неужели тебе ну вот совсем не интересно, а вдруг ты встретишь будущего мужа на свадебном балу у Таливерда? Я даже почти уверена, что так и будет!

— Почему ты уверена, что так и будет? — спросила Габриэль.

— Потому что три девушки из пяти находят мужей именно на свадьбах, — ответила Фрэн серьёзно.

— И кто это сказал?

— Это… неважно, но это так.

— Ну, значит я четвертая. Или пятая, — усмехнулась Габриэль.

— Никакая ты не пятая. А у Таливерда соберутся на свадьбу все-все-все! Все самые завидные женихи, — Франческа наклонилась к уху Габриэль и прошептала, — я уверена, «едва снег укроет бока Червино, ты уже будешь танцевать невестой».

Свадебную церемонию дочери синьора Таливерда назначили на следующую неделю, в канун Дня Пречистой Девы. И это событие должно было стать самым грандиозным, наверное, за всю историю Кастиеры.

И, разумеется, никого не удивило то, что Антонио Таливерда решил перенести празднество в предместье Алерты, в маленький прибрежный городок. Не в меру жаркое лето превратило столицу в раскалённую сковороду. И хотя уже целый месяц на улице стояла осень, зной всё равно уходил слишком медленно. Измученная жарой, иссушенная южным ветром, и пропыленная до последней простыни в альковах, столица была почти пуста. Зато светское общество Кастиеры ликовало. Никогда ещё здесь не видели такой насыщенной праздниками и балами летней жизни, как в этом году. А свадьба синьорины Таливерда должна была стать апофеозом сезона, да и, пожалуй, вообще всей летописи этого маленького городка. Невеста предпочла провести торжество под открытым небом в садах загородного поместья отца. И к такому знаменательному событию даже небольшой кастиерский храм был отремонтирован от фундамента до купола, на что синьор Таливерда, как говорят, пожертвовал немалую сумму. Но, если газетные менестрели не лгали, а они, конечно же, лгать не могли, Бланка Таливерда стоила того, чтобы выложить даже чистым мрамором дорогу из её дома в храм.

Празднество ожидалось небывалого масштаба с огромным количеством гостей изо всех уголков страны.

Но самое главное было в другом: месяц назад Франческе исполнилось восемнадцать лет, а значит, и в этом она была абсолютно уверена, этой осенью она непременно должна получить предложение руки и сердца. И очень надеялась, что и кузину постигнет такая же счастливая участь. Вот почему они оказались у шатра гадалки.

Габриэль была старше и красивее Франчески, и принадлежала к бари из древнего рода Миранди, но семья её была бедна, а после смерти синьоры Миранди, отец Габриэль, человек непрактичный и увлеченный своей наукой, вел дела из рук вон плохо. Настолько плохо, что эта осень для их семьи в Кастиере должна была стать последней. Синьор Миранди заложил дом и землю, чтобы вложить средства в строительство южной рокады и хоть как-то покрыть долги. А на зиму его друг любезно обещал предоставить им комнаты в Алерте, где синьор Миранди надеялся возобновить исследовательскую работу в университете и начать преподавать. Стоило ли говорить, что предложения руки и сердца молодые люди из семей бари делать Габриэль не торопились, а иных предложений не рассматривал её отец.

И поэтому Франческа, которая хотела видеть свою кузину замужней дамой, очень надеялась, что на свадебном балу у Таливерда той все-таки улыбнется удача. Ещё в детстве они поклялись друг другу в том, что Габриэль выйдет замуж первой. И хотя детская клятва теперь казалась смешной, но всякий раз Франческа испытывала неловкость от осознания того, что её кузина, возможно, так и останется старой девой. Или, что гораздо хуже, совершит мезальянс и выйдет замуж за какого-нибудь кастиерского лавочника. Как тогда они смогут видеться? Разве пригласишь её в свой дом с таким-то мужем?

— Пойдем со мной? — спросила Франческа тихо. — Не хочешь — она не будет тебе гадать, ты просто посидишь рядом. Ну, пожалуйста?

— Ладно. Но не обещаю, что не буду смеяться, когда она скажет, про то, что «очень скоро в твоем окружении появится загадочный и прекрасный незнакомец», — произнесла Габриэль, зажав нос пальцами и растягивая гласные.

— Элла!

— Я подбадриваю тебя, дорогая, чтобы тебе не было страшно. Ладно, пойдем. Покончим быстрее со всем этим фарсом.

Колокольчики от прикосновения к пологу издали тоскливый хрипловатый звук и девушки нырнули в душное нутро шатра.

Было сумрачно, и после назойливой круговерти ярмарки, как-то даже слишком тихо, словно они ступили в густой туман или в кокон из ваты. Внутри шатра в трех жаровнях курился сладковатый дым. Горели свечи в глиняных плошках, и ароматы нарда, кардамона и сандарского кедра смешивались, поднимаясь к отверстию в куполе. У Габриэль даже закружилась голова от этих запахов и духоты.

Гадалка сидела на старом ковре в окружении дюжины шелковых подушек, таких же замызганных и потертых, как и полог на входе. И судя по вышитому на них геральдическому узору с лилиями, принадлежали они когда-то одной довольно известной семье. В какой-то мере это давало понять, что хозяйка шатра, если уж и шарлатанка, то очень умелая, раз её услугами пользовался кто-то из дома синьора Грайдоне. А раз её пустили в такой достойный дом, то, наверное, у неё всё же есть какая-то репутация, и врать она будет очень искусно. Хотя, может эти подушки она украла, такое тоже нельзя было исключить, и подумав об этом, Габриэль прижала к себе сумочку плотнее.

Впечатление на девушек гадалка произвела жутковатое.

Её коричневая от загара кожа, покрытая сеткой мелких морщин, говорила о том, что она разменяла не меньше, чем шестой десяток лет. Оттого глаза её, не по возрасту молодые, тёмные, как спелые черешни, и густо подведенные угольным карандашом, пугали своим контрастом. Они впились в девушек цепко, окинув с ног до головы, словно оценивая с какой суммой готовы будут расстаться эти юные прелестницы. Из-под украшенного золотой нитью платка свисали пряди чёрных волос, подернутых редкой сединой, а серьги-кольца были настолько огромными, что растянув мочки ушей, оставили в местах проколв огромные дыры. Габриэль даже показалось, что в такую дыру, наверное, поместился бы её мизинец.

И едва она подумала об этом, как тут же почувствовала ледяные пальцы Франчески, впившиеся в её ладонь.

Похоже, кузина уже готова была удариться в бегство.

Гадалка вынула изо рта трубку с табаком, и указав рукой, унизанной кольцами из черненого серебра, на коврик напротив, произнесла чуть хрипловато:

— Синьорины… прошу, присаживайтесь.

За плечом гадалки на шесте восседала сова. Она безразлично смотрела на вошедших круглыми пустыми глазами, и лишь изредка поворачивала голову то влево, то вправо, слыша, видимо, в глухом ярмарочном ворчании за пределами шатра что-то своё, неподвластное человеческому уху.

Девушки опустились на две тонких подушки, лежавших поверх коврика, и между ними и гадалкой осталось лишь небольшое расстояние, разделенное низким круглым столом. Некогда блестящая лаковая поверхность его давно потрескалась то ли от воды, то ли от жара, и вся была исцарапана стоявшим здесь же бронзовым треножником в виде черепахи, на спине которой курилась чаша с благовониями. Судя по гербу, проглядывавшему сквозь изувеченный лак, столик этот был весьма дорогим и некогда тоже принадлежал одной из почетных семей Алерты.

В морщинистых пальцах гадалки из ниоткуда вдруг возникли карты, и она перетасовала их с ловкостью заправского фокусника, не сводя при этом глаз с притихших девушек.

— Возьми карту, — обратилась она к Франческе, тряхнула колодой и та рассыпалась веером на столе, — вижу, у тебя есть вопросы.

Руки у Франчески тряслись, она долго думала, прежде чем выбрать, но карта оказалась ни роковой и ни зловещей. Всего лишь Огненная десятка. И, прищурив один глаз, Сингара произнесла:

— Твоё гадание будет стоить тридцать сольдо.

Франческа поспешно кивнула, соглашаясь, и гадалка перевела взгляд на Габриэль.

— Теперь ты.

— Мне не нужно гадать, — ответила Габриэль спокойно.

— Ты не хочешь, чтобы я рассказала, сбудется ли то, чего ты ждёшь? — спросила гадалка, чуть качнув серьгами.

— Я ничего не жду. И я не верю в гадания. Простите. Надеюсь, вы не обидитесь.

Сингара снова взяла трубку, затянулась, выпуская дым ноздрями, отчего стала похожей на мифического дракона. Она некоторое время молча рассматривала Габриэль, и этот взгляд был неприятным, словно под ребрами кто-то потянул за невидимую нить, затягивая сердце удавкой. Но длилось это недолго, гадалка щёлкнула пальцами и кивнула, указывая на столик:

— Ничего не ждешь? Хм-хм. Возьми карту. Тебе я погадаю бесплатно. А через год я буду в этом же месте, в этом же шатре, и если то, что я тебе скажу, не сбудется, ты сможешь прийти и забрать у меня тридцать сольдо твоей подруги.

— Это весьма щедро и неожиданно, но зачем? Если я не верю в гадания? — пожала плечами Габриэль.

— Так может, пришло время испытать твою веру на прочность? Возьми карту, — тёмные глаза Сингары поблескивали и словно насмехались, а может это просто так казалось из-за дыма.

Франческа сжала руку кузины, словно говоря — возьми уже эту треклятую карту! И, повинуясь совершенно непонятному порыву, наверное, потому, что насмешка гадалки была вызовом, а вызовов Габриэль не любила и не боялась, она взяла ту, что лежала с краю и перевернула — Орел.

— Возьми ещё, — гадалка смотрела внимательно.

На второй карте оказался Лев.

Сингара снова отложила трубку, взяла первую карту из середины веера и бросила между ними — Стрела.

— Ну, что же синьорита, которая не верит картам — тебя ждет удивительная судьба, — произнесла, чуть подняв правую бровь, — полная тайн и приключений. Очень скоро в твоём окружении появится загадочный незнакомец…

Сова внезапно раскинула крылья, взмахнула ими несколько раз, заставив заплясать пламя свечей, и дым в жаровнях. Франческа вздрогнула и с силой стиснула пальцы кузины, словно умоляя — только молчи! Но Габриэль молчать не стала.

— А как же капитан? — спросила она с деланым удивлением, переведя взгляд с совы на гадалку, и её левая бровь чуть взметнулась вверх.

Сингара прищурилась, её губы то ли скривились, удерживая мундштук, то ли это была усмешка, но она достала ещё одну карту и, бросив поверх остальных, произнесла, не сводя глаз с Габриэль:

— Хм… Ах, капитан… Да, да. Вижу я человека в мундире! Но он в отдалении… Пока что… Ты будешь решать… Будешь терзаться сомнениями… Будешь выбирать… Они оба красивы и богаты, и каждый будет просить твоей руки…

И её слова и интонации точь-в-точь повторили то, что девушки обсуждали только что у входа в шатер.

— Думаю, достаточно этого фарса, — ответила Габриэль резко и встала.

Франческа вскочила следом, но выбежала из шатра первой, а Габриэль замерла у входа, обернулась и добавила, глядя на непроницаемое лицо гадалки:

— Извините, за мою бестактность. Я понимаю, что вы слышали наш разговор. Мне жаль.

Гадалка чуть качнулась, подалась вперед и произнесла, вынув изо рта трубку:

— А твоей подруге скажи, что тот, кого она встретит в ближайшее время не пара ей вовсе. Хотя она будет влюблена и тебя не послушает, конечно. Но он плохой человек, и бросит её прямо перед свадьбой. А муж её будет старше и совсем некрасив, но она найдёт с ним своё счастье…

Габриэль вышла из шатра, не дослушав. Что бы ни сказала гадалка дальше, Фрэнни не стоит этого знать. Она ведь верит во всю эту чушь, и будет терзаться сомнениями, а мысль, что её могут бросить у алтаря, и вовсе отравит ей весь праздник.

— Ах, Элла, ну как же неудобно вышло! — Франческа едва не плакала.

— Ну, что поделаешь, я же не думала, что у неё слух, как у её совы. А может это всё и есть сова? — усмехнулась Габриэль. — Подслушала наш разговор и нашептала ей… Или, я была права, Фрэн, и у всех гадалок это заученная история и всем они говорят одно и то же. Но ты, если хочешь, можешь зайти в другой шатер. Как видишь, тут их целых три.

— Нет! У меня до сих пор мурашки от того, что она тебе говорила, — Франческа достала флакон с апельсиновым маслом и понюхала, — мне даже дурно стало. Что она сказала тебе напоследок?

— «Едва снег укроет бока Червино, ты уже будешь танцевать невестой…», — усмехнулась Габриэль, — Фрэн? Ну, что ещё она могла сказать! Забудь.

— Ладно. Идем, купим цукатов. Что-то мне расхотелось гадать сегодня и хочется сладкого. Какая-то слишком жуткая была эта сова и вообще… Давай сходим завтра к другой гадалке?

— Чтобы снова послушать про таинственного незнакомца и капитана? Ну, уж нет! — махнула рукой Габриэль. — И к тому же завтра я занята: отец просил помочь упаковать амфоры для музея и его книги, ты же помнишь, что мы скоро уедем отсюда.

— Пусть Кармэла упакует, эта работа для слуг! Ну, Габриэль? Я боюсь идти одна!

— У Кармэлы вечно всё из рук валится, а этим амфорам тысяча лет, между прочим, а ну как она их разобьет? А она их разобьет, и гадать не надо! Отца хватит удар, и никаких сердечных капель не напасешься.

Франческа пыталась уговорить кузину, пока они шли меж рядами фруктового рынка, разглядывая пирамидки из апельсинов, лимонов и персиков, трогая их и спрашивая цену, но Габриэль была непреклонна.

Где-то в глубине души слова гадалки оставили неприятный осадок, даже не слова, а тон её голоса, взгляд, её насмешка, будто Сингара, и правда, увидела что-то скрытое от посторонних глаз, причем, без всяких карт. И это ощущение было навязчивое, как осенняя паутина, что летала повсюду, гонимая ветром, и липла на шляпки, зонтики и веера, и которую счистить было не так уж и просто. Но Габриэль знала средство, как отделаться от неприятных мыслей. С тех пор, как она стала заботиться об их небольшом доме после смерти синьоры Миранди, в голове постоянно вертелись сотни повседневных дел, о которых нельзя было забыть. Вот и сейчас она стала перебирать в уме, что нужно успеть: послать Кармэлу за соломой для амфор, купить корня солодки — отец третий день кашлял и надо сварить сироп, а ещё вернуть корзину кухаркам синьоры Беаты, отдать денег молочнику, и забрать у портнихи платье…

…платье к свадебному балу.

Праздник продлится три дня, и все девушки готовятся к нему уже больше месяца, и за эти дни они сменят не меньше шести нарядов, но у Габриэль новое платье будет только одно. Больше обнов, к сожалению, их скудный семейный бюджет позволить себе не может. И хотя, конечно, как и любой девушке, ей хотелось блеснуть на балу в обворожительных платьях из шёлковой тафты и кружев, таких, например, как привезла кузина Франческа из Алерты, но, увы…

Эта мысль окончательно отодвинула в дальний угол неприятный осадок от встречи с гадалкой, и купив цукаты, девушки двинулись вверх по ступеням гранитной лестницы туда, где стояли коляски, на которых за пару сольдо можно было доехать до Верхней Кастиеры.

Габриэль напоследок оглянулась на красный шатер Сингары и подумала, что не стоит больше Фрэнни ходить к гадалкам.

Глава 2. В которой гости собираются на свадьбу

Дорога на виллу «Роза Боско», обрамленная тёмными пиками кипарисов, шла по самому краю обрыва среди живописных красот Верхней Кастиеры. Внизу раскинулось море, отделенное от неба, по-осеннему ярко-синего, лишь белёсой дымкой облаков над горизонтом. От причала, вверх по склону, взбирались ступенями террас жилые кварталы Нижнего города, свысока казавшиеся мозаичной спиной огромной ящерицы. Черепичные крыши домов всех оттенков терракоты, перемежаясь драгоценными чешуйками храмовых колоколен и слюдяными блюдцами фонтанов, мирно дремали внизу под теплым утренним солнцем.

Коляску слегка потряхивало на мощёной булыжником дороге, но беседе двух друзей, приглашенных на свадьбу синьорины Таливерда, это никак не мешало. Точнее сказать, приглашенным из них был только один — синьор Винсент Грассо, мужчина средних лет, с мягкими чертами лица и светлыми волосами, стянутыми позади широкой атласной лентой.

Он был одет в чёрный фрак и крахмальную рубашку с шелковым галстуком, как и полагается гостям на свадебном балу. Тут же рядом лежали его трость, шляпа, а напротив, большая коробка, упакованная в бежевую бумагу и перевязанная лентами — подарок учтивости, предназначенный матери невесты.

Спутника синьора Грассо звали мессир Александр Форстер, и в число приглашенных гостей он не входил. Впрочем, при его репутации вряд ли он вообще смог бы переступить порог такого дома. Но сегодня это оказалось возможным, поскольку синьор Грассо был близок брачующейся семье. И это позволило ему привести на торжество мессира Форстера под вполне благовидным предлогом — обсудить деловые интересы семьи Таливерда.

По облику мессира Форстера можно было сразу сказать, что человек он приезжий, более того, горец и северянин. Тёмные волосы не были собраны сзади, как принято у южан, а были острижены коротко. Высокий лоб, нос с горбинкой и глубоко посаженные синие глаза — черты его лица отличались некоторой резкостью. И хотя одет он был столь же безупречно, как и его друг, но именно рядом с синьором Грассо, и на контрасте с его мягкой улыбкой и карими глазами, лицо Александра Форстера казалось немного хищным, словно в нем отпечатались черты геральдического беркута, символа его родины — горной Трамантии.

Кучер лошадь не торопил. И разговор двух друзей шёл неспешно, ведь не виделись они несколько лет, и сегодня им было о чём поговорить.

— Послушай, Алекс, не буду тебя обманывать, но не могу поручиться за то, что твоё предложение выслушает сам Антонио Таливерда, — произнес синьор Грассо негромко, — возможно, у нас ничего не получится с Торговой палатой. Ты должен быть к этому готов. И на этот случай я хотел спросить — у тебя есть ещё какой-нибудь способ отстоять свои земли? — коляска повернула вправо, солнце ударило в глаза, и Винсент прищурился. — Ты же бывший королевский офицер, если написать в министерство, была ведь амнистия, неужели они не учтут твои боевые заслуги?

— Эх, Винс, если бы был другой способ…

Александр вздохнул, мрачно разглядывая голубую дымку моря, и продолжил:

— … но поверь, с моей репутацией… министерство не станет вмешиваться. А когда этот проклятый закон об экспроприации примут, а его примут непременно, так вот, в тот же день я лишусь всех своих земель, как наследник бунтовщика. Всем плевать, что я бывший королевский офицер, плевать, что я воевал в Бурдасе, и был ранен во славу Его Величества…

Он горько усмехнулся, сделал паузу, и продолжил:

— Фамильные рудники — слишком лакомый кусок. А предлог хоть куда — на момент восстания земли принадлежали моему отцу, а он был на стороне повстанцев. Сам понимаешь, чем не повод всё отнять у его законопослушного сына? Именно для того и пишутся такие законы, Винс. Так что, увы, — он развёл руками, — для меня спасением осталась только эта лазейка, что закон не касается поставщиков для нужд армии. Войти в Торговую палату и стать таким поставщиком — единственный для меня выход. Армия нуждается в шерсти, а чем плоха шерсть моих овец?

— Да пусть твои овцы хоть трижды покрыты золотым руном! Ты же понимаешь, что войти в Торговую палату можно лишь по родству? Ну, или по какой-то невероятной протекции. Пусть это и негласное правило, но уж оно-то соблюдается в Баркирре чётко, — ответил Винсент и добавил, чуть смягчившись, — я очень надеюсь, что смогу тебе с этим помочь. Но положа руку на сердце — слабо в это верю.

— Знаешь, если я что-то и понял, став волею судьбы овцезаводчиком, так это то, что деньги делают размытыми границы любых правил, — усмехнулся Александр, посмотрев на друга искоса, — и я готов заплатить. Сколько скажут. Я буду молчать и платить каждому из этих чванливых южан, если понадобится, но я не позволю забрать у нас Волхард.

Винсент покачал головой и ответил с улыбкой:

— Ты забываешь, что я тоже «чванливый южанин»…

— Винс, ты прекрасно понимаешь, кого я имею ввиду.

— А ты мало изменился с тех пор, как мы служили в Бурдасе. Всё также считаешь, что упорство города берёт? — покачал головой синьор Грассо. — Хотя конечно, ты ведь наполовину горец, а все горцы упрямы, как быки. Это может и хорошо, но… ты совсем не знаешь южан.

— Ты бы тоже стал упрям, если бы кто-то захотел забрать твой дом, — перебил его Форстер, — и я достаточно знаком с этим обществом снобов и бездельников. Послушай, может, мы обойдемся без церемоний? Вся эта свадьба… Торчать здесь три дня и смотреть на то, как все шаркают друг перед другом ножкой и кичатся родовой кровью? Увольте! Может, ты просто познакомишь меня с Таливерда, мы быстро переговорим, и я уеду, чтобы не смущать это южное розовое суфле моим неаристократичным видом?

— Вид у тебя вполне даже аристократичный, — улыбнулся Винсент, — и я тебя понимаю, но… так нельзя. Ещё раз говорю тебе — это юг. Здесь так не принято. Никто даже говорить с тобой не станет, если ты начнешь пренебрегать приличиями и церемониями. А Таливерда даже не взглянет на тебя. Он герцог, его древний род стоит по правую руку от трона, а когда короля нет в поле зрения, то считай, что Антонио — сам король. Даже чтобы подойти к нему и представиться нам надо будет заручиться поддержкой синьора Дамазо с одной стороны и синьоры Арджилли с другой. И когда каждый из них подтвердит твою благонадежность, только тогда Таливерда уделит тебе внимание.

Форстер пожал плечами и спросил с сомнением:

— Столько усилий ради того, чтобы просто выслушать меня?

— Именно! И даже хорошо, что свадьба будет продолжаться три дня, этого времени хватит на всё. Уж поверь, здесь о делах дозволяется говорить лишь после обсуждения погоды, здоровья всех родственников, всех свадеб и похорон, и только после первых десяти танцев, иначе дамам будет уделено слишком мало внимания. А дамы — это авангард южных традиций. Понравишься южным женщинам — считай половину лестницы в Торговую палату ты уже прошел.

— Нравиться женщинам не так уж и трудно, Винс. Если это всё, что от меня требуется, то я взнуздаю себя и буду шаркать ножкой столько сколько нужно, — мрачно ответил Форстер.

— А вот тут я бы тебя поправил. Нравиться женщинам-южанкам невероятно трудно. Особенно с таким вот трагичным лицом, как у тебя. И мой тебе первый совет — никаких трагедий, — сказал Винсент серьёзным тоном, — при дамах не говори ничего мрачного, серьёзного или того, над чем надо думать. Никакой политики. Никаких проблем. Только милые любезности. Ты ведь можешь?

Форстер бросил на друга короткий взгляд, и постучав костяшками пальцев по ручке трости, ответил с усмешкой:

— Никаких трагедий не будет. Обещаю.

Коляска прокатила по подъездной аллее и остановилась у входного портика, украшенного гирляндами белых роз. Две шеренги ливрейных слуг, скрипачи, красные ковры на гранитных ступенях и хрустальные бокалы с игристым вином встречали прибывающих гостей. Винсент выбрался из коляски первым, одернул фрак, поправил галстук, и протянул распорядителю карточку со словами:

— Господин Форстер со мной.

Они прихватили по бокалу вина, и пройдя сквозь ряды мраморных колонн и крытую галерею, вышли в чудесный террасный парк. Среди белых шатров и пергол увитых виноградом уже сновали слуги, и надушенные гости дефилировали по тенистым аллеям вдоль пруда.

— Неплохо живет его светлость герцог Таливерда, — произнёс Форстер окидывая взглядом прекрасный дворец в центре парка.

— О, да! И, вот тебе второй совет. Помни, то, что здесь — это большая честь. В том смысле, что у тебя это должно быть на лице написано. Кстати, вон и синьора Грация Арджилли. С неё мы, пожалуй, и начнём, — произнес Винсент, указывая на одну из пожилых дам в лиловом шелке, — она первая, кому ты должен понравиться безоговорочно.

— Мог бы и предупредить заранее, что «грации» больше трехсот лет. И какая польза от знакомства с этой старушкой? — усмехнулся Форстер.

— Она бари. Из рода самого короля, — тихо ответил Винсент. — Её слова для Таливерда достаточно, чтобы он стал смотреть на тебя, как на человека своего круга. А слова Дамазо достаточно, чтобы видеть в тебе делового партнера. А моего слова — чтобы подтвердить, что мундир королевского офицера ты носил с достоинством и честью, а разжаловали тебя за сущую ерунду. На этом треугольнике и будет держаться фундамент твоей репутации.

— Не понимаю почему для южан так важно бари ты или нет? Где логика, мой друг? — спросил Форстер, отдавая бокал слуге. — Если титул и деньги наследуются только по мужской линии, то какая разница? Почему так важно принадлежать к бари?

— Чистота крови мой друг, превыше всего. Древняя кровь иной раз ценнее титула и денег. А она наследуется только по женской линии от самых первых семей населивших Баркирру. Иногда этого достаточно, чтобы открыть любую дверь.

— Хм. Ну и как мне завоевать сердце этой суровой старушки? — спросил Форстер, внимательно разглядывая Грацию Арджилли.

— Удиви её чем-нибудь. Она это любит. И, кстати, не вздумай назвать её старушкой, — Винсент принялся мягко наставлять друга, — если она сама говорит о себе, что слишком стара, то это не значит, что такое позволительно другим. Синьора Арджилли очень образована и умна. У неё столько негласной власти здесь, что если захочет, она может утопить и возвысить любого, всего-то, парой фраз. Но она очень любит играть в милую забывчивую старую синьору. И, самое главное — считай, что это третий совет, ни при ней, ни при ком другом не вздумай обсуждать Восстание Зеленых плащей! И если кто-то будет говорить об этом или спрашивать твоё мнение — нет у тебя мнения на этот счет, ты понял?

— Винс, я же не дурак. И хотя бродить с бокалом вина среди тех, кто вздернул на виселицу моего отца, сжег мой дом и оставил без средств к существованию мать и сестру, это не то, о чём я мечтал, проливая кровь за Его Величество, — сдержанно ответил Форстер, — но поверь, я давно понял, что лучшая месть этим людям — заставить их платить золотом. Так что я буду улыбаться и шаркать ножкой, как и обещал. Не надо меня поучать — я знаю, как надо себя вести.

— Я сказал, что ты не изменился — признаю, я ошибся, — усмехнулся Винсент, — никогда не забуду, как в Бурдасе ты пошел с голыми руками на льва, чтобы меня спасти… Что стало с тем Александром, которого я знал? Ты больше не творишь безумств? Держишь язык за зубами, носишь тройку и стал фермером?

Форстер посмотрел на друга, и на краткое мгновенье синие глаза его блеснули недобро, но он лишь неопределенно пожал плечами и ответил спокойно, разглядывая группу женщин, окружавших синьору Арджилли:

— Это в прошлом, Винс.

Безумства простительны свободным людям. Тем, кому нечего терять. А я теперь связан обязательствами, как цепями, — сквозь безразличие в его голосе проскользнула горечь, — и хоть я всеми фибрами моей души ненавижу собравшихся здесь сторонников метрополии, но я смогу добиться того, что мне нужно — я заставлю их меня полюбить. И в итоге — платить золотом.

Синьор Грассо посмотрел на друга, на складку, что залегла у того меж бровей и подумал — ничего у них не получится. Ненависть, что тлеет в душе этого человека, всё ещё очень сильна, а гордость и упрямство, которыми всегда обладал Форстер, не дадут ему быть гибким. Не сможет он врасти в местное общество так, чтобы это общество не заметило в нём глубоко скрытого презрения.

Ведь северяне должны знать своё место и гордость для них — непозволительная роскошь. А Форстер не из тех, кому можно спокойно указывать на это место, и ждать, что он станет приносить в зубах домашние туфли и газету.

— Послушай, Алекс, они никогда тебя не полюбят, — ответил Винсент тихо, покачав головой, — они не будут считать тебя ровней. Для них ты только дерзкий выскочка с севера. Пусть и состоятельный, но второй сорт. Поэтому запомни, и этой мой четвертый совет, главное, они должны видеть твою покорность. Ты же хочешь войти в Торговую палату? Хочешь стать поставщиком для нужд армии? Думай лишь об этом. И о том, что это возможно только через синьора Таливерда. А для этого ты должен впечатлить его дочь, зятя, жену, его любовницу, болонку его любовницы и даже кучера его любовницы. А ещё синьору Арджилли и синьора Домазо, и их болонок и кучеров. Так что достань из сундука свои манеры. Я помню, что они у тебя были… когда-то. С тебя десять танцев, пунш для дам, игра в шарады, безупречная вежливость и традиционные комплименты. А ещё — глухота и слепота к насмешкам, которые будут за твоей спиной, а они обязательно будут! Тебе и не нужна их любовь, мой друг. Тебе нужна лишь бумага. Ты сказал — всё решают деньги, и это так. Просто терпи их презрение молча и всё получится.

— А тебе бы пошла лиловая ряса и кадило, — усмехнулся Форстер, — ты просто рожден наставлять заблудшие души на путь истинный. Ладно. «Обещаю, святой отец, я буду смиренно следовать всем заповедям. Аминь!»

Винсент пропустил его сарказм мимо ушей.

— И, кстати, ещё совет — побольше танцуй с дурнушками. Поверь, это зачтется в копилку твоей репутации золотыми ливрами.

— Может, мне ещё надеть рубище, и пройти босиком за невестой до самого храма, приволакивая ногу? Так я буду достаточно убог? — не унимался Форстер. — Ты отказываешь мне даже в такой малости — потанцевать с красивыми южанками? А я-то надеялся… Кстати, я вижу возле нашей старушки-покровительницы весьма недурную особу. Та, в голубом платье, кто она?

— Это синьорина Габриэль Миранди. Но я имел ввиду как раз обратный случай. В сторону этой девушки ты можешь даже не смотреть.

— И почему же? Она ведь не замужем?

— Нет.

— Помолвлена?

— Нет.

— Такая красивая девушка не замужем и не помолвлена? — спросил Форстер, не сводя глаз с группы женщин. — С ней что-то не так?

— С ней всё не так, — развел руками синьор Грассо.

— А именно?

— Она умна, у неё нет ни ливра за душой, самый острый язык на всем Побережье, и если ты ей не по нраву, вряд ли тебе удастся выдержать рядом с ней хоть половину ужина, — ответил Винсент с улыбкой.

— Вопиющие недостатки, согласен, — усмехнулся Форстер, — а достоинства у неё есть?

— У неё самый красивый розовый сад на всём Побережье. Но это сомнительное достоинство, лучше обрати внимание на её кузину — Франческу Корсини. Та, что слева, в зелёном платье. Она тоже весьма недурна.

Девушки стояли не так уж и далеко, а зрение у Форстера, как у истинного горца, было отличное. Он пристально разглядывал Габриэль, даже не зная почему. Она была не самой красивой среди тех южанок, что он видел здесь. И на фоне парчи и бриллиантов своих подруг, её голубое шёлковое платье казалось совсем уж простым и скромным, никаких кружев и украшений. Но что-то было в этой девушке такое, отчего взгляд Александра, блуждая от одного женского лица к другому, всякий раз возвращался к ней.

Гордая осанка, светло-каштановые локоны, чуть отливающие рыжиной, голубые глаза и улыбка… Может, это она так привлекла его? Лукавая и тёплая, какая-то лучистая, от которой на щеках у Габриэль играли ямочки и взгляд становился озорным? Будто вот-вот она сорвется с места и побежит, играя в догонялки. И захочется броситься за ней вслед… Светлая кожа, красивые губы…

Наверное, он смотрел на неё слишком пристально, потому что Габриэль будто почувствовала это — повернула голову и их взгляды встретились. И по южному этикету ему следовало бы, конечно, учтиво кивнуть и перестать так навязчиво и неприлично разглядывать незнакомку, смущая своим вниманием, но Форстер не мог удержаться. Слишком в её взгляде было много какого-то странного превосходства. Она посмотрела свысока, так, будто отказала ему даже в возможности находиться рядом и дышать с ней одним воздухом, словно осознавая, что у неё есть на это негласное право и власть над ним. Ему показалось, она смотрела с вызовом, ожидая, видимо, что как любой воспитанный южанин, он вежливо поклонится и перестанет сверлить её взглядом.

Но он не поклонился. И не перестал.

Он почему-то вспомнил первые годы жизни после возвращения из Бурдаса. Родовое поместье лежало в руинах после расправы, которую учинили солдаты королевских войск над повстанцами. Поля вытоптаны, рудники затоплены, деревни осиротели — мужчин почти не осталось: кто был убит, кого забрали в тюрьму или отправили в ссылку…

И он, хозяин богатейших земель Волхарда, закатав рукава, работал наравне со своими людьми, восстанавливая изгороди, ремонтируя сожженный дом или занимаясь с Ханной пересчетом овец из тогда ещё немногочисленного стада. Вспомнил, как дважды в месяц к нему наведывался с инспекцией отряд от генерал-губернатора, проверить — не укрывают ли Форстеры остатки бунтовщиков?

Они въезжали, как хозяева, не боясь, и топтали всё, что попадалось под копыта. Брали, что хотели или ломали, забавы ради. Он помнил лейтенанта Корнелли, сопливого юнца, которому едва исполнилось шестнадцать, но уже облаченного властью — его отец обеспечил ему место в штабе генерал-губернатора. Синий мундир с золотым шитьем, светлые волосы, и южная надменность, он не удосуживался даже слезть с лошади, и смотрел сверху вниз на Форстера и его людей вот таким же взглядом — осознавая, что главный здесь он, а его, Форстера, угораздило оказаться на проигравшей стороне. И что одного его слова достаточно, чтобы бросить за решётку любого, кто ему не понравится.

Каждый раз во время таких рейдов лейтенант Корнелли насмехался над тем, что хозяин Волхарда стоит перед ним в перемазанной драной рубахе, с топором или пилой, спрятав свою гордость и позволяя его людям безнаказанно переворачивать мебель, рыться в вещах, бросая их на пол и тискать служанок по углам. А лейтенант лишь взирал на это с лёгкой улыбкой, хлопая ручкой кнута по голенищу — ему нравилось упиваться своей властью.

Почему всё это вдруг вспомнилось?

Может потому, что именно так на него сейчас посмотрела эта «южная роза»?

Габриэль тоже не отвернулась, как полагается воспитанной девушке. Прищурилась, принимая вызов, разглядывая наглого незнакомца без смущения, надеясь видимо на то, что он смутится первым, и поведет себя, как полагается приличному господину. Но Форстер лишь усмехнулся и отсалютовал ей бокалом. Она, тряхнув локонами, окатила его волной ледяного презрения и перевела взгляд на одну из мраморных статуй, окружавших фонтан, и некоторое время рассматривала их, словно говоря: «Вы для меня такая же статуя, господин Форстер — пустое место».

— Надменность у неё в крови… Неужели не нашлось того, кого не испугал бы «самый острый язык на всем Побережье»? — спросил Форстер, чуть наклонившись к Винсенту. — Я о синьорине Миранди.

— Было бы ради чего. Я же говорю, у неё за душой ни ливра. Её отец учёный, спустил всё состояние жены на научные экспедиции. Кстати, он бывал и в Бурдасе. Вообще, он очень интересный человек, прогрессивный, и дочь, похоже, пошла вся в него. Она красива, умна и, как говорят, ждет большую любовь, — ответил Винсент с усмешкой, — тебе тут нечего ловить. И перестань так пристально разглядывать её, это неприлично.

— Она ждёт большую любовь? — удивился Форстер. — Для девушки в её положении это, как минимум, глупо. Похоже, что слухи об её уме сильно преувеличены. Ты нас познакомишь?

— Алекс, я вот зачем тут раздаю советы? А? Говорю же — от этой девушки тебе стоит держаться подальше. Не трать на неё время — она знает себе цену, и ты, поверь мне, не в её вкусе.

— Знает себе цену? Судя по всему, никто не готов её заплатить.

— Ну, не в прямом смысле… У неё есть принципы…

— Даже самая разборчивая женщина, Винс, забывает свои принципы, когда речь идет о больших деньгах. А я богат. Сомневаюсь, что принципы бедной девушки, пусть даже такой красавицы, как эта Габриэль, устоят против новой шляпки и туфель… Ладно, учитывая её предполагаемый ум, скажем, двух дюжин новых шляпок и туфель, — Форстер снова усмехнулся.

— Пфф! Алекс? — синьор Грассо недоумённо посмотрел на друга. — Ты видишь её пять минут, а говоришь так, будто решил на ней жениться? Говорю же, обрати лучше внимание на её кузину, если уж на то пошло. Она не так красива, но очень мила, и она тоже бари, как и Габриэль.

— Так она ещё и бари? Надо же…

— А для тебя, кстати, это был бы в некотором смысле выход, — Винсент повернулся к другу, — серьёзно. Женись на одной из бари. Можно найти подходящую партию, из бедной семьи, но с хорошими связями. Подумай, как ещё один вариант. Конечно, тогда землю придётся переписать на жену, но… так ты сможешь спасти Волхард.

— Это, может быть, и интересно, — прервал его Форстер, — но жениться второй раз я пока не готов. И вряд ли вообще буду к такому готов. Не будем об этом.

— Тогда не подходи к Габриэль ближе, чем на двадцать шагов. Здесь полно несчастных дев с хорошей родословной и без денег. Думаю, проблем с танцами у тебя не будет.

— Зная кто я такой, думаешь, эти чванливые южанки станут со мной танцевать?

— Если ты ненароком обронишь, что у тебя сто пятьдесят тысяч ливров дохода в год, и ты находишься в поисках жены — гарантирую, ты сотрешь к утру подошвы своих туфель.

— Но у меня пятьсот тысяч ливров дохода и я не собираюсь жениться, — усмехнулся Форстер, снова поймав скользнувший по нему взгляд Габриэль Миранди.

Он готов был поклясться, что она специально обернулась, делая вид, что ищет глазами кого-то в толпе. Никого она там не искала, она просто хотела узнать, по-прежнему ли он на неё смотрит.

Винсент поприветствовал одного из гостей, а затем продолжил, чуть понизив голос:

— Первое может напугать их — слишком уж невероятная цифра, а о втором им знать вовсе не обязательно. Зато весь вечер ты сможешь наслаждаться приятным женским обществом, их матери начнут зазывать тебя в гости, и если ты последуешь моим советам, то их отцы вскоре узнают какой ты умный, воспитанный и перспективный мужчина. И это тоже плюс в копилку твоей репутации. А дальше всё зависит от тебя…

— Они все смотрят на меня, как на пустое место. Вот хоть бы синьорина Миранди, сколько презрения в её взгляде — а она ведь даже незнакома со мной.

— Это же юг, — развел руками Винсент и добавил с улыбкой, — здесь даже их болонки будут смотреть на тебя с презрением, если у тебя не двадцатиколенное родовое древо, состоящее из одних бари. Репутацию придётся заработать. А, что касается синьорины Миранди, повторюсь, забудь. Ты не впечатлишь её ни своим состоянием, ни танцами, ни даже дюжиной шляпок.

— Вот как? Спорим на ящик лиарнского? — подмигнул Форстер другу.

— Алекс! Ты просто потеряешь время, но я, разумеется, не против ящика вина.

И словно в насмешку над Форстером синьорина Миранди посмотрела ровно сквозь него, изящно развернула веер и помахала кому-то за его спиной, так, словно он, и в самом деле, был из стекла.

— Ты так уверен, что я проиграю? — произнес Форстер, не сводя с Габриэль глаз. — Если твои советы насчет танцев и комплиментов верны, то спорим, мой друг, что к концу этой свадьбы твоя «южная роза» будет мечтать о том, чтобы я сделал ей предложение!

— Если ты покоришь эту крепость, я пришлю тебе два ящика лиарнского и с удовольствием выпью их на твоей свадьбе, — подмигнул ему синьор Грассо. — Но это вряд ли, так что хватит предаваться пустым мечтам. Идём. Пришло время познакомить тебя с синьорой Арджилли. И помни мои советы — только светские беседы. Никаких повстанцев, никакой войны, никаких ужасов, ничего кроме любезности.

— «Благодарю, святой отец! Я внял вашим советам».

Глава 3. О том, чем заканчивается подслушивание и подглядывание…

— Элла? — заговорщицки шепнула на ухо кузина Франческа. — Знаешь, что сказала мне только что Селеста? Хоть и нехорошо говорить такое, ты не подумай я вовсе не сплетница, но раз это касается тебя, то я просто не могу молчать — ты должна знать…

Они стояли в саду виллы Таливерда в ожидании, когда соберутся все приглашенные, чтобы затем пышный свадебный кортеж направился в кастиерский храм. Пока же гости наслаждались вином и закусками, обсуждали светские новости, слушая плавную мелодию, что наигрывал оркестр в ротонде. В тени деревьев синьора Арджилли, буквально позавчера вернувшаяся с горячих источников, рассказывала о благотворном влиянии мармиерской грязи на тонус кожи. Её окружало не меньше дюжины девушек, каждая из которых думала лишь о том, что коже синьоры Арджилли похожей на печеную грушу не поможет уже никакая грязь, и что старой карге давно пора думать о душе, а не о том, как улучшить цвет своего лица. Но вслух сказать то, что думают, юным созданиям было непозволительно. Они должны были стоять, восхищаться чудодейственным эффектом и слушать этот рассказ со всем вниманием, на какое были способны.

— Касается меня? Ты о чём? — спросила тихо Габриэль, так, чтобы её не услышала старая синьора.

— Ты заметила вон того господина, что стоит рядом с синьором Грассо? — прошептала Франческа и скосила глаза влево, всем остальным своим видом выражая крайнюю заинтересованность в рассказе о том каким слоем грязь следует накладывать на лицо.

И Габриэль сразу же поняла о ком идет речь. Конечно, она заметила наглого надменного господина, который, не будучи представленным, позволял себе недвусмысленные взгляды и усмешки. Она видела его впервые, и судя по чертам его лица, он был приезжим, хотя странно, что синьор Грассо не объяснил ему как полагается вести себя в приличном обществе.

— Конечно, заметила. Трудно не заметить такого невоспитанного синьора, — прошептала в ответ Габриэль.

— Он вовсе и не синьор! Его зовут Александр Форстер. И он гроу! А знаешь, чем он занимается? — заговорщицки спросила Фрэн, и тут же, не дождавшись ответа выпалила: — Он разводит овец!

— Овец? — Габриэль сжала губы, чтобы не рассмеяться.

— Это ещё не всё! — и Фрэн быстро выложила то, что ей удалось узнать о загадочном северянине. — Но, самое главное… ты знаешь, что они только что говорили о тебе?

— Обо мне? — удивилась Габриэль. — С какой стати?

— Селеста всё подслушала. Этот наглый господин ищет себе невесту среди бари, — взволнованно зашептала Фрэн, — и он сказал, что сможет купить любую девушку, потому что у него сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода. И что тебя может заполучить всего-то за дюжину шляпок и туфель.

— Что? — Габриэль едва не поперхнулась пуншем. — Меня? Заполучить за дюжину шляпок? И он такое сказал при Селесте?

Она повернулась к кузине, и на лице её уже не было улыбки.

— Они её не видели, она сидела на скамейке, вон там за статуями, — горячо шептала Фрэн, — в общем, она не всё слышала, но этот Форстер считает, что раз он богат, то любая девушка сотрет туфли от счастья, танцуя с ним балу. Как-то так он выразился. Удивился, что ты не замужем и сказал, что выходить замуж по любви это редкая глупость.

— Какая наглость! — Габриэль произнесла это шёпотом, но внутри у неё всё просто вскипело. — Да что он о себе возомнил? А куда смотрел синьор Грассо? Как позволил ему такое говорить?

— Тише! — Фрэн приложила палец к губам и снова принялась шептать. — Чего же ты хочешь от гроу! Да ещё живущего среди овец!

Габриэль принялась расправлять складки на платье, пытаясь совладать с возмущением.

— Ты права, — произнесла она, наконец, выдохнув и придав своему лицу выражение безразличия, — чего ещё ждать от неотёсанного горца? Эти люди слишком дикие и заслуживают скорее снисхождения, чем осуждения. Возможно, у себя в горах они всё ещё покупают женщин или меняют на мешок овса. И зачем только синьор Грассо привел его сюда? Я слышала, что они и едят с овцами, и в гостиную их заводят. Мы можем только игнорировать его невоспитанность.

— А знаешь, как его называют? — снова заговорщицки прошептала Фрэн и тут же сама ответила: — «Овечий король».

Девушки прыснули со смеху, стараясь смеяться беззвучно и прячась за спиной синьоры Арджилли. Но Габриэль не удержалась, бросила ещё один мимолетный взгляд в сторону мраморных статуй, возле которых стояли синьор Грассо и его друг, и увидела, что они направляются прямиком к ним.

…Купить её за дюжину шляпок? Какая мерзость!

И, несмотря на внешнюю невозмутимость, внутри она просто кипела от раздражения. Никогда Габриэль не слышала от мужчины подобной бестактности. Да, конечно, она понимала, как заключаются браки, и понимала, что родители обсуждают друг с другом и с будущими родственниками размер состояния, приданое или родословную, но выражаться подобным образом никто и никогда себе не позволял. Всё происходило на специальных церемониальных чаепитиях, где собирались родственники жениха и невесты, и разговор всегда велся очень деликатно в двусмысленных выражениях, чтобы никоим образом не оскорбить чувства друг друга. Говорили о том, как обеспечить будущей семье счастливую и безбедную жизнь. На таких встречах никто не покупал невест, и никто не позволял себе так открыто кичиться своим богатством…

…Невесту не покупают! Тем более за дюжину шляпок! Какое вообще он имел право обсуждать её с синьором Грассо?

…Но чего ожидать от того, кто продает овец? Наверное, он и женщин воспринимает, также. Для него, что жениться, что купить очередную овцу! Отвратительно!

— Интересно, а как будет зваться жена «овечьего короля»? — шепнула Габриэль. — И как к нему обращаться? Ваше овечество?

Франческа, которая увидела приближающихся к ним синьора Грассо и его друга, чуть не лопнула от натуги, пытаясь не рассмеяться.

— Элла, умоляю тебя — молчи!

— Синьора Арджилли? — Винсент склонился и поцеловал морщинистую руку, унизанную рубиновыми перстнями. — Вижу, вы вернулись из Мармиеры? У вас цветущий вид, моя синьора, и я рад видеть вас здесь в добром здравии. Позвольте представить вам моего друга мессира Александра Форстера из Трамантии. Я рассказывал как-то о нём. Мы служили вместе в Бурдасе и, поверьте, я не знаю более бесстрашного человека, когда-либо носившего мундир королевских войск.

Грация Арджилли приложила к глазам пенсне, прищурилась, рассматривая Форстера, и закончив осмотр, царственно протянула руку для поцелуя со словами:

— Почему у вашего друга, Винсент, такое суровое выражение лица?

В её голосе прозвучала лёгкая насмешка.

— Он же горец, миледи, — улыбнулся Винсент, — скажите спасибо, что я заставил его надеть фрак и оставить дома кинжал.

— Надеюсь, наше южное солнце растопит лёд в вашем сердце, мессир Форстер, — произнесла синьора Арджилли, и указала на плетеное кресло, стоящее рядом, — присядьте и расскажите мне что-нибудь любопытное. Развлеките старушку, а то наши юные синьорины только и делают, что поддакивают мне, а когда все вокруг с тобой согласны — это утомляет. А потом я познакомлю вас с этим прекрасным цветником.

Она указала веером в сторону девушек.

Мессир Форстер отодвинул немного кресло и поставил его так, чтобы сидеть напротив собеседницы, закинул ногу на ногу, и девушки, окружающие старую синьору, расступились, образовав широкий круг, но никто из них не ушел, потому что разговор обещал быть любопытным.

Франческа нащупала руку Габриэль и сжала ледяными пальцами. Как-то внезапно мессир Форстер оказался прямо напротив них, прячущихся за спиной синьоры Грации. И, наверное, им лучше было уйти, чтобы не находиться на линии его взгляда, но делать это нужно было раньше, а сейчас это выглядело бы слишком уж бестактно.

— Синьора Арджилли, — произнес Винсент, кладя руку на спинку кресла, — мой друг знает много историй, а одну я даже рассказывал вам, о…

— … о стычке со львом? Как же, я помню, — перебила его синьора Арджилли, и добавила с усмешкой, — но ведь в той стычке язык вашего друга не пострадал, верно? Думаю, он и сам может всё рассказать. А мы проверим, много ли наш любезный Винсент приукрасил в том рассказе.

Она перевела взгляд на горца и спросила пытливо:

— Так вы, и правда, дрались со львом голыми руками, мессир Форстер? Или это обычные мужские рассказы, которые с годами превращают котенка во льва, а прогулку к реке — в пятидневный переход через снежные Трамантийские пики?

— Синьора, я бы снял рубашку, чтобы показать вам шрамы от его когтей, но боюсь, в этом изысканном обществе такой искренний порыв будет слишком дурно истолкован. А у меня и так здесь … не слишком хорошая репутация, — улыбнулся ей в ответ Форстер.

Синьора Арджилли расхохоталась, прикрывшись веером и ответила, приложив надушенный платочек к уголкам глаз:

— А я бы не отказалась на это посмотреть. Но вы правы, боюсь, юные синьорины ещё слишком неопытны, чтобы понять всю прелесть такого зрелища, так что не будем смущать этим их нежные взоры.

— И поверьте, синьора, — добавил Форстер со всей возможной учтивостью, — если с годами в рассказах мужчин котенок превращается во льва, то этот лев, за прошедшие с того дня пятнадцать лет, смог бы перерасти даже колокольню кастиерского храма.

— А вы очень милы, Александр. Вы же не против, если я буду называть вас по имени? — спросила синьора Арджилли, убирая веер. — Слава Богам, возраст дает женщине так много привилегий. Расскажите что-нибудь о ваших приключениях в Бурдасе — обожаю такие истории. Но из Винсента, знаете ли, рассказчик такой же пресный, как утренняя каша. Он пропускает всё самое пикантное и острое. А вы, надеюсь, можете порадовать меня какой-нибудь душераздирающей историей без прикрас?

Форстер откинулся на спинку кресла и посмотрел куда-то вдаль, за голову старой синьоры, словно вспоминая далекие события, и взгляд его столкнулся со взглядом стоящей поодаль Габриэль. Она стояла похлопывая веером по руке и смотрела так, как в цирке смотря на танцующего медведя…

Кажется, даже лейтенанту Корнелли не удавалось вложить в усмешку столько презрительной снисходительности, какую Форстер увидел на лице этой девушки. Словно его появление, это приветствие и предстоящий рассказ были чем-то очень банальным и пошлым, недостойным приличного общества. И ему сразу же вспомнились слова Винсента:

…«Они никогда тебя не полюбят. Они не будут считать тебя ровней. Для них ты только дерзкий выскочка с севера. Второй сорт. Поэтому запомни, главное — они должны видеть то, что ты знаешь своё место. Здесь даже их болонки будут смотреть на тебя с презрением, если у тебя не двадцатиколенное родовое древо, состоящее из одних бари».

И если поведение лейтенанта Корнелли было ему понятно — он был победителем, а Форстер — побежденным, то эти юные синьорины, которые смотрели на него сейчас, как на неведомое насекомое, смогли затронуть ту самую струну в его душе, которой так боялся Винсент.

Наверное, именно поэтому Форстер рассказал самую жуткую и кровавую историю, какую смог вспомнить из тех времен, когда они с Винсом служили в Бурдасе. Историю о том, как туземцы принесли в жертву одного из их сослуживцев, и как их отряд не успел его спасти. Винсент пытался его остановить, но Форстера словно прорвало, и рассказ вышел настолько красочным и живым, что когда он закончился, позади, в гробовой тишине одна из синьорин внезапно упала в обморок.

Пока все хлопотали над бедняжкой, обмахивая её веером и предлагая нюхательные соли, синьора Арджилли похлопала Форстера по руке, и сказала тихо:

— Спасибо, Александр. Это было сильно. Пожалуй, мне потребуется что-то покрепче этого пунша.

— Я принесу, — Форстер встал и посмотрел на Габриэль с вызовом.

Та стояла бледная и глаза её сделались совсем тёмными.

— Вам понравился мой рассказ, синьорины? — спросил он с усмешкой.

На что Габриэль искривила губы в ответной усмешке, прищурилась и произнесла достаточно громко, чтобы он точно расслышал:

— О, разумеется, это был достойный рассказ для подобного события. Что же, мессир Форстер, вы не приберегли его для свадебного тоста? Думаю, невеста бы его оценила! Хотя, если это был только аперитив, кто знает, какие ужасы вы ещё припасли на десерт!

Она с шумом сложила веер, развернулась и направилась прочь, а Франческа бросилась следом.

— Алекс! Какая муха тебя укусила? — спросил Винсент, догоняя Форстера. — Так-то ты собрался понравиться южным дамам? Рассказывая о том, как бедняге Люку вырезали сердце?

— Ты же сказал, что понравиться я должен милой старушке Арджилли? Ну, так я и понравился ей, медведь меня задери! — резко ответил Форстер. — Или нет?

— Понравился-то да, но ты хоть понимаешь, что эти весёлые пташки всю свадьбу будут щебетать только о том, какой ты невоспитанный и грубый, потому что рассказываешь дамам кровавые ужасы! Я ведь тебя просил!

— Знаешь, Винс, зато ни одна из них меня теперь точно не забудет, — усмехнулся Форстер, и прихватив бокалы с вишневым ликером, направился обратно к синьоре Арджилли.

Единственное о чём он не догадывался, что в деле светских сплетен у кузины Габриэль, Франчески, не было равных. И если Габриэль предпочла молчать о возмутительном поведении мессира Форстера, то Фрэн молчать, конечно же, не стала. Вскоре история о том, как «этот ужасный гроу» довел до обморока бедняжку Беатриче, пытался соблазнить жуткими рассказами «старую каргу Арджилли» и оценил Габриэль Миранди в дюжину шляпок и туфель, передавалась шёпотом из уст в уста, обрастая по пути всё более пикантными подробностями.

Всё это было, конечно, возмутительно. Но от гроу никто и не ожидал ничего другого, и порции презрения было бы достаточно, чтобы поставить на место этого выскочку, если бы не одно «но» — невероятная цифра его состояния, которая казалась бы выдумкой, если бы её не подтвердил синьор Грассо. И именно она останавливала всех от слишком уж открытого осуждения. Все-таки сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода…

Если Форстер и хотел, чтобы его не смогли забыть, то в этом деле, кажется, он даже переусердствовал. К тому моменту, когда свадебный кортеж вернулся из храма, каждая синьора и синьорина, из числа приглашенных, знали кто такой Александр Форстер. И, как минимум, половина из них говорила о нём вслух, как об «этом ужасном гроу», но мысленно находила его довольно милым, весьма недурным и с любопытством рассматривала исподтишка.

После торжественного обеда, который прошел в парке под белоснежными шатрами, гости разошлись по комнатам, чтобы провести часок-другой в прохладе — отдохнуть перед предстоящим балом. Женщины хотели освежиться, переодеться и обсудить мужчин, мужчины — пропустить рюмочку шерри, поговорить неспешно о политике и обсудить женщин. А затем, когда жаркое солнце коснётся желтых склонов Травертино и длинные тени потянутся в сад, праздник продолжится с новой силой — во внутреннем дворе виллы «Роза Боско» начнется свадебный бал.

Слуги уже развешивали фонари и гирлянды, расставляли столы для вина и фруктов, ожидался огромный торт — совместное творение пяти лучших кондитеров Алерты и грандиозный фейерверк.

— Я хочу посмотреть на торт! Ну, пожалуйста, Элла! Я слышала, что они спрячут внутрь живых голубей! Неужели тебе не интересно посмотреть, как они это сделают? — Фрэн остановилась перед дверью, отведенной для них комнаты.

Спорить с кузиной было себе дороже, и Габриэль согласилась. Всё равно Фрэн будет изводить её просьбами, как обычно, до тех пор, пока не добьется своего. И, по большому счёту, Габриэль и самой было интересно посмотреть на этот процесс. Голубей они с Фрэн видели только что — белоснежных красавцев с пышными хвостами пронесли мимо них в большой клетке.

— Ладно, идем. Только быстро. Хотя это нехорошо — бродить по хозяйственному двору без разрешения, — вздохнула Габриэль.

— Мы же мигом, просто глянем одним глазком и назад! Ну, пошли же быстрее, а то опоздаем.

Они спустились в сад, прошли по тенистой аллее туда, где за двухъярусной стеной гортензий и жасмина в здании из красного кирпича пряталась кухня.

— Давай просто заглянем в окно? — предложила Фрэн.

— Зачем? Раз уж пришли, давай зайдём и спросим.

— Это будет как-то неудобно, — замялась Франческа, — а вдруг нас выставят?

— А подглядывать — это удобно? — усмехнулась Габриэль.

— Ну, мы же только узнаем, где он стоит, а уж потом можно будет и зайти, — понизив голос, ответила Франческа, — не хочу ходить среди кастрюль и сковородок с рыбой — или ты мечтаешь пропахнуть жареным луком и посадить на платье масляное пятно?

— Окна высоко, мы ничего не увидим.

— А ты встань на цыпочки. Я вот вижу.

Франческа была выше Габриэль, да ещё и надела на бал новомодные туфли на высоких каблуках, и для неё это, и правда, не представляло труда. Габриэль вздохнула: у Фрэн не существует препятствий для того, что могли бы сделать другие.

Они пробрались к открытому окну, подняв повыше юбки, чтобы они не цеплялись за густую траву, и Габриэль, встав на цыпочки, принялась заглядывать внутрь. Комната оказалась овощной кладовой — на полу лежала капуста, связки сельдерея и спаржи, стояли корзины с яблоками и морковью, но никаких тортов и голубей там не было. Фрэн подошла к другому окну, и заглянув, произнесла тихо:

— Тут нет ничего, кроме кастрюль. Я посмотрю с другой стороны, — она махнула рукой и скрылась за углом.

Габриэль прошла дальше вдоль стены, заглянула в одно окно, потом — в другое, пытаясь держаться за выступы в кирпичной кладке. Кругом висели гирлянды осенней паутины и чтобы не испортить перчатки или ненароком не сделать затяжку, она их сняла и продела за пояс.

Не хватало ещё испачкаться, ведь запасных у неё с собой не было, а подавать мужчинам руку для поцелуя в грязной перчатке было бы очень стыдно.

Она снова привстала на цыпочки, держась за подоконник, и руки тут же вымазались в пыли. А от дымившей на кухне печи, все подоконники с этой стороны здания покрылись тонким слоем сажи.

— Ну вот! Фрэнни, Фрэнни! И зачем я тебя послушала! — прошептала Габриэль, разглядывая пальцы.

В одной из комнат она увидела висящих на крюках фазанов и тушки кроликов, а на столе у окна лежала огромная бычья голова с рогами. Сизые мёртвые глаза уставились на неё и показались ей настолько ужасными, что Габриэль даже вскрикнула от неожиданности, отпрянула и едва не упала. Она сорвала пучок травы и принялась оттирать руки. К своей досаде сумочку с платком, солями и веером она оставила в комнате. Сажа оттиралась плохо, без мыла ей точно не справится. Нужно побыстрее уходить отсюда, вся эта затея с голубями — глупость. Зачем она только послушала Фрэн!

Другое окно было закрашено мелом, Габриэль взяла прутик и осторожно толкнула чуть приоткрытую створку. Мало ли, может, там тоже жуткая бычья голова или ещё что — похуже. Оттуда пахнуло тухлой рыбой, да так сильно, что Габриэль фыркнула от отвращения и зажала нос пальцами. Запах был настолько мерзким, что к горлу подкатила тошнота.

— Ну, всё! Провалились бы эти голуби! — воскликнула она, приподняла платье одной рукой, и бросилась прочь, перескакивая через высокую траву.

Выбежав на дорожку, она едва не налетела на двух мужчин, идущих ей навстречу. В одном из них она узнала мессира Форстера, а другим мужчиной оказался её отец — Витторио Миранди.

— Габриэль? Почему ты заглядываешь в окна кухни? — удивленно воскликнул отец и добавил с улыбкой. — Признайся, ты хотела стащить несколько шоколадных пирожных? Моя дочь обожает пирожные.

Будь отец один, Габриэль, конечно же, пошутила бы в ответ, что она хотела стащить весь свадебный торт. Но от мысли, что мессир Форстер видел, как она задирает юбку, встает на цыпочки и заглядывает в окна кухни, совсем как служанка, желающая втайне съесть кусок пирога, и от насмешливого взгляда, которым он её окинул, она густо залилась краской, и обычная находчивость ей внезапно изменила.

— Отец? Я… Нет! Не подумайте… Мы… с Фрэн… мы, — запинаясь, произнесла она, пряча за спину испачканные руки, — мы просто хотели посмотреть, как голубей…

Тут она смутилась, не зная какое слово подобрать, и закончила фразу совсем уж глупо:

— … запихивают в торт.

И кажется, ей впервые в жизни стало стыдно за то, что именно она произнесла вслух. Никогда раньше остроумие так её не подводило. Ей было ужасно обидно, что этот Форстер застал её за таким неподобающим синьорине занятием, что она стоит перед ним с грязными руками и лопочет такие глупости. А он при этом так доволен собой, что улыбается снисходительно и смотрит на неё, как на глупую маленькую девочку.

Вблизи он показался ей очень высоким и каким-то… страшным. Нет, физически он был, конечно, довольно привлекателен. Но его лицо, несмотря на лёгкую улыбку, казалось очень серьёзным, а взгляд — цепким, таким, от которого хотелось укрыться.

— Кстати, Габриэль, ты знакома с мессиром Форстером? — произнес отец, указывая рукой на своего спутника. — Это моя дочь, Габриэль Миранди. Габриэль — это мессир Александр Форстер.

Она присела в реверансе, и не задумываясь подала руку, и только потом с ужасом осознала, что руки у неё без перчаток, а подавать для поцелуя руку без перчатки — это вопиющее неприличие. И если бы только это! Занятая мысли о том, что же сказать, она и забыла, что пальцы всё ещё испачканы сажей, травой и пылью. Но когда она заметила это, было уже поздно…

И, конечно, любой воспитанный южанин сделал бы вид, что не заметил этой неловкой ситуации, он бы склонился, но не стал касаться руки губами, соблюдя лишь формальность, и тактично переведя разговор на красоты местных видов или обсуждение церемонии, отвернулся бы, позволив даме исправить досадную оплошность.

Но глупо было рассчитывать на деликатность «этого гроу». Форстер, конечно, всё заметил. Более того, он сделал то, от чего Габриэль едва не провалилась сквозь нагретый солнцем гравий дорожки — взял её руку и поцеловал, так неторопливо и церемонно, словно она была королевской особой. И, конечно, сделал он это специально, чтобы её унизить.

— Ваши руки пахнут мятой, синьорина, — произнес Форстер с улыбкой, — и вы их испачкали, когда так мило шпионили за… голубями.

Габриэль поспешно выдернула руку и спрятала за спиной.

— Возьмите…

Он достал из кармана платок и протянул. И лучше ей было бы, и правда, провалиться на месте, потому что подобное фиаско стало ударом по самолюбию. Но хуже всего были не её грязные руки, и не то, что «этот гроу» почувствовал, чем они пахнут, хотя произнесенное вслух, это было ужасно и само по себе, и даже не то, что её застукали за тем, что она подглядывала в окна кухни.

Хуже всего было то, что он явно наслаждался этой неловкой ситуацией, вгоняя её в краску ещё больше, вместо того, чтобы деликатно отвернуться и дать ей возможность привести себя в порядок. И Габриэль растерялась, не зная, как ей вести себя с ним в присутствии отца, который, разумеется, не заметил всего этого возмутительного неприличия.

— Мессир Форстер, благодарю вас, — к Габриэль, наконец, вернулось самообладание, и чтобы и дальше не выглядеть глупой капризной девочкой, она взяла протянутый платок, — не стоило себя утруждать подобной заботой.

— Это всего лишь попытка соблюсти южные правила этикета, — ответил он, чуть склонив голову.

— Такая же деликатная, как и ваш рассказ о жертвоприношении? — она яростно потёрла пальцы платком, стараясь не смотреть на собеседника, и кляня про себя Фрэн на все лады. — И такая же уместная, надо заметить.

Габриэль принялась в первую очередь тщательно оттирать место поцелуя, и это не ускользнуло от внимания Форстера. Получилось как-то слишком уж неудобно, ей следовало бы сделать это незаметно, но с другой стороны, она была слишком зла, чтобы придать значение такой мелочи.

— Как видите, я пытаюсь обучаться тонкостям южных правил поведения, — ответил он, вложив в слова какую-то долю иронии.

— Должна сказать, что у вас плохо получается.

— Возможно, у меня не было хорошего учителя? А может сам предмет оказался бессмысленным и глупым?

— А может учителю попался нерадивый ученик? Или предмет не по зубам? Ведь предмет-то невероятно сложный! — парировала она не глядя.

— Габриэль! — воскликнул синьор Миранди. — Тебе не кажется, что ты излишне строга к нашему гостю? Учитывая, что он приехал издалека, ты могла бы быть снисходительна ко всяким принятым здесь церемониальным мелочам. Ты даже не представляешь, как много интересного я узнал от мессира Форстера! Какое совпадение, что он служил в Бурдасе, а я как раз пишу монографию о туземных обычаях. И он поведал мне массу любопытных нюансов!

— О! Я уже наслышана об этих нюансах, отец! Вырезание сердец и распитие свежей человеческой крови! — воскликнула она с притворным восторгом и добавила с тонким сарказмом, чуть усмехнувшись и глядя Форстеру прямо в глаза. — А вы уже предлагали моему отцу посмотреть шрамы от когтей льва? Как я понимаю, вы любите их демонстрировать.

— А вы, я вижу, это запомнили? Значит, вам тоже любопытно на них взглянуть? — он чуть прищурил правый глаз и его вопрос прозвучал, как издевательство.

— Мне? — вспыхнула Габриэль. — Отнюдь. Но, если вы пытались впечатлить меня своей… мужественностью, то могу заверить — у вас не получилось. Оставьте дешёвые трюки синьоре Арджилли. Я вряд смогу оценить всю эту… ммм… «пикантность и остроту».

Она передразнила интонацию синьоры Арджилли так искусно, что Форстер засмеялся, а Габриэль спохватилась, что кажется, в пылу своего раздражения сказала много лишнего. Она смутилась и продолжила тереть пальцы платком.

Синие глаза Форстера блеснули, и ноздри затрепетали, но синьор Миранди, как обычно, сарказма в словах дочери не заметил, и лишь воскликнул в ответ:

— Так вы дрались со львом? Как чудесно! Послушайте, вы непременно должны у нас побывать! Я привез из Бурдаса коллекцию холодного оружия, и хочу, чтобы вы оценили её, как… профессиональный военный и знаток местных обычаев. Скажем, послезавтра? Приезжайте к вечернему чаю, мы будем рады вас видеть, — он достал карточку и протянул, — там адрес.

— С удовольствием, синьор Миранди, — улыбнулся Форстер, забирая карточку и глядя на Габриэль, — к тому же я много слышал про розовый сад вашей дочери и хотел бы его увидеть.

— Много слышали? — удивилась она. — Большей частью всё это неправда. Да и уже осень, розы почти отцвели. Там не на что смотреть. Боюсь, вас ждет разочарование.

— Думаю, в этом саду найдётся одна роза, которую я хотел бы увидеть в любом случае, — произнес мессир Форстер и взгляд его совершенно недвусмысленно говорил о том, какую именно розу он имеет в виду.

Габриэль почувствовала, как от этого взгляда краснеет почти до пят, потому что все комплименты, которые ей говорили воспитанные мужчины, а говорили они их немало, все они звучали не так. Что-то было в его словах… жутко неприличное. Даже не в самих словах, а в том, как он их произнёс, в его голосе, в его взгляде, в этом поцелуе, в его платке, который она держала в руках. И она опустила глаза, делая вид, что разглядывает свои руки.

Да хоть бы он провалился!

Она вся кипела внутри, обдумывая какую же деликатную гадость сказать этому наглому северянину, считающему, что может не только купить её за дюжину шляпок, но и говорить ей эти двусмысленные вещи, напроситься на приглашение в их дом, да ещё и навязаться в друзья к отцу. Но на ум ничего достойного так и не пришло. Ей не хотелось опускаться при отце до бестактностей, но видеть мессира Форстера у себя в гостях ей хотелось ещё меньше.

— Да и к тому же, — она обратилась к синьору Миранди, пробуя деликатно отделаться от неприятного гостя, — у нас такой беспорядок, мы пакуем вещи для переезда — не думаю, что сейчас удачный момент для приема гостей.

В такой ситуации любой воспитанный южанин поспешил бы отказаться от приглашения под благовидным предлогом, понимая, что подготовка к переезду дело серьёзное. Но Форстер пропустил её намёк мимо ушей.

— Я непритязателен, поверьте. Беседка в саду и чашка чаю меня вполне устроит, — ответил Форстер с усмешкой, — главное ведь не церемонии, а достойное общество.

— Как приятно встретить человека, не порабощенного условностями! — воскликнул синьор Миранди. — Да и к тому же, то, что предназначалось музею, мы уже отправили, а так, твой сад, Элла, вполне подойдёт для вечернего чаепития. И, не слушайте её, моя дочь — скромница, она сильно преуменьшает, когда говорит, что розы совсем отцвели, поверьте, вам стоит их увидеть, — он доверительно похлопал Форстера по плечу.

А Габриэль с тоской подумала, как же быстро отец пал жертвой чар «этого мерзкого гроу». Форстеру нельзя было отказать в находчивости, он сразу же понял слабости синьора Миранди и умело ими воспользовался.

— Синьор Миранди, я с удовольствием. Вы даже не представляете, как сильно я хочу посмотреть этот сад теперь, когда знаком с его хозяйкой. И, разумеется, посмотреть вашу коллекцию. У меня в Волхарде тоже хранится несколько весьма любопытных предметов — я обязательно вам о них расскажу.

— Увы, ваш платок, мессир, пришел в негодность, — ответила Габриэль, чтобы скорее уйти от этого разговора, — я выброшу его, с вашего позволения.

— Как вам будет угодно. У меня есть ещё дюжина таких платков, так что если захотите снова испачкать руки — я буду рад вам их предложить, — ответил Форстер с улыбкой.

— Надеюсь, я больше не доставлю вам удовольствия наблюдать меня в подобной ситуации, — ответила Габриэль с вызовом.

— Жаль. Ведь в одном вы правы, синьорина, я действительно получил ни с чем несравнимое удовольствие, наблюдая эту картину. И, пользуясь случаем, в качестве благодарности за спасение ваших рук, я хочу пригласить вас на пару кадрилей на предстоящем балу. Надеюсь, у вас ещё остались свободные танцы? Вы расскажете мне о вашем саде и южном этикете, а я — о зверских обычаях туземцев Бурдаса…

— Разумеется, она вам не откажет, мессир Форстер, моя дочь прекрасно танцует! И любит это дело! — вмешался синьор Миранди.

— Боюсь, шпионя за … голубями, я подвернула ногу. Не знаю смогу ли я танцевать кадриль, да и вообще я предпочитаю вальс. Хотя вряд ли вы знакомы с этим танцем, слышала, горцы любят что-то более… ритмичное и с барабанами, — ответила Габриэль не глядя, и порывисто натягивая перчатки.

Но её намёк на то, что все горцы — дикари, а вальс, танец доступный лишь высшим слоям культурного общества, собеседник снова пропустил мимо ушей.

— Подвернули ногу? — спросил он с притворной заботой, и тут же предложил Габриэль руку, согнутую в локте. — Позвольте, я провожу вас или, быть может, позовём доктора? И, разумеется, я согласен на вальс. Обожаю вальсы.

— Вы очень любезны, мессир, но мне поможет кузина Фрэн. Фрэнни! — Габриэль помахала рукой Франческе, которая весь этот разговор пряталась за кустами жасмина.

— Тогда увидимся на балу, синьорина, — Форстер чуть склонил голову, — и кстати, теперь, когда вы победили свои руки, прошу…

Он достал ещё один платок и протянул Габриэль с улыбкой:

— …нос вы тоже испачкали, видимо… сажей.

Это стало последней каплей. В этот момент Габриэль поняла, что кажется, ненавидит Форстера всеми фибрами своей души.

Глава 4. О словах, вырванных из контекста

— Элла? Ты что, так и будешь прятаться теперь здесь? — спросила Фрэн, обмахиваясь веером. — Ты пропустила уже половину танцев!

— Не половину, а только вальсы, — ответила Габриэль, — и вовсе я не прячусь — просто не хочу танцевать с «этим гроу».

На самом деле она, и правда, пряталась. И причин этому было несколько. Во-первых, она действительно не хотела танцевать с Форстером настолько, что пошла и потихоньку узнала у маэстро расписание танцев. А затем стала следить, с кем танцует Форстер, и заранее, как только ожидался очередной вальс, быстро уходила из освещённой части внутреннего двора, чтобы не попасться ему на глаза. И хотя она очень любила вальсы, но сейчас готова была пожертвовать ими ради того, чтобы не оказаться в опасной близости от «этого гроу». Почему её так злило и пугало его присутствие, она объяснить не могла. Но мысль о том, чтобы находиться с ним рядом, приводила Габриэль в замешательство.

А второй причиной стал подслушанный ненароком разговор двух синьор, которые, как оказалось, непринуждённо обсуждали её — Габриэль Миранди. За это нужно было сказать отдельное «спасибо» Фрэн. Она, с присущей ей непосредственностью, рассказала всем не только о неподобающем поведении мессира Форстера, но также и о том, как он отозвался о незавидном финансовом положении семьи Миранди, и произнес те самые слова о дюжине шляпок и туфель, в которые ему обойдется Габриэль, как невеста.

И получилось так, что сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода мессира Форстера уравновесили то гадкое впечатление, которое произвели на всех его слова и невоспитанность. Теперь в глазах общества он предстал пусть эксцентричным и наглым человеком, но в то же время любопытным и перспективным мужчиной. А Габриэль достались только снисхождение и жалость, как «бедняжке, у которой и выбора-то особого нет».

Все вдруг вспомнили о том, что их семья съезжает из Кастиеры из-за финансовых трудностей. И что весной ей исполнится двадцать один год, а это уже почти катастрофа! Ещё совсем чуть-чуть и она окажется в старых девах, и что хоть она и из хорошей семьи, но в её положении следовало бы быть менее разборчивой, и уже принять чьё-нибудь предложение. А затем синьоры-сплетницы вздохнули, и снова обозвав её «бедняжкой», резюмировали, что предложений-то никаких и нет, не смотря на то, что Габриэль недурна собой и к тому же бари. Никто и не удивится, если через год она выйдет замуж за какого-нибудь лавочника и тем самым будет потеряна для общества. Так что "этот гроу хоть и спустился с гор, но для девушки в её положении стоило бы поставить свечку Пречистой Деве, если бы он сделал ей предложение".

Слышать это было унизительно, обидно и больно. Не то, чтобы она не знала этого где-то в глубине души, но сказанное вот так вслух, да ещё в такой манере, это было омерзительно. И теперь ей казалось, что на балу все синьоры, перешёптывающиеся между собой, говорят только о ней, о её незавидном положении и слишком скромном платье, и это снисходительное сочувствие, которое виделось ей в каждом взгляде, приводило Габриэль в бешенство.

А виной всему оказались слишком самонадеянные высказывания мессира Форстера. Вот поэтому она стояла в густых сумерках галереи, наблюдая за тем, как «этот гроу» кружит в вальсе долговязую Джованну, младшую дочь синьора Домазо, и тихо его ненавидела. И ещё она злилась на отца, который успел так близко с ним сойтись, что с удовольствием представлял его всем их друзьям и знакомым, чем этот наглый гроу беззастенчиво пользовался.

Габриэль вспоминала слова Фрэн о том, что синьор Грассо советовал Форстеру танцевать с «дурнушками» и видела, как он старательно выполняет наставления своего друга. Форстер не пропустил ни одного танца, и в самом деле, танцевал с самыми некрасивыми девушками, толстыми матронами и престарелыми синьорами. Подносил им бокалы, подвигал стулья, сыпал комплиментами, был учтив и предупредителен, до тошноты, потому что Габриэль знала, зачем он это делает, и его галантность от этого выглядела изощренным издевательством над южными традициями и этикетом.

…Нельзя же так буквально понимать то, что сказал синьор Грассо?

Но, надо отдать ему должное, танцевал «этот гроу» красиво. Легко. Будто всю жизнь только этим и занимался. Но за этой лёгкостью и непринужденностью таилось нечто другое. Как за плавным тихим шагом тигра скрывается смертельная опасность, так и в этом человеке, в его действиях, Габриэль виделось вовсе не желание получить удовольствие от праздника. Все его движения были точны и выверены, словно танцы были для него работой, а не наслаждением.

…Неужели они все не замечают, что это всё фарс?

Габриэль рассматривала его внимательно и жадно, не зная чем объяснить своё любопытство. То, как он держал за талию своих партнерш, уверенно и сильно, заложив за спину вторую руку, как склонялся для поцелуя, как быстро кружил юных и был внимателен с пожилыми синьорами, всё это притягивало взгляд. И всё это ужасно раздражало.

Разглядывая его из своего тёмного укрытия, Габриэль хотела только одного, чтобы этому Форстеру упал на голову камень или бы он, танцуя, растянул лодыжку, а лучше две и ещё руку, и по этой причине не пришел к ним на то чаепитие, которое решил устроить отец.

— Твой Форстер занят Джованной, как видишь, — шепнула Фрэн, обмахиваясь веером, — ну, идём же! Неужели ты пропустишь всё веселье из-за какого-то «гроу»? Ты же никогда не была трусихой, Элла?

— Он вовсе не "мой Форстер"! Фрэн! Это даже звучит мерзко! И с чего ты взяла, что я его боюсь? Он просто мне… неприятен. Как… как… как лягушка, например.

Она уверила кузину, что всё в порядке, не хватало, чтобы Франческа рассказала всем о том, как она расстроена. Вальс сменила мазурка, а за ней ожидалась кадриль, которую Габриэль обещала потанцевать с племянником синьора Таливерда. Она прошла к столикам с вином и пуншем, но едва взяла в руки бокал, как позади раздался голос, который она хотела слышать меньше всего:

— Вижу с вашей ногой всё в порядке, синьорина Миранди, и я рад. Вы обещали мне вальс, надеюсь, следующий подойдёт?

Габриэль вздрогнула, обернулась, и ответила, глядя на него с вызовом:

— Разумеется, мессир Форстер. Но, боюсь, следующей будет кадриль и я уже обещала её другому синьору.

— Ну, тогда ему придется подождать, — он подал ей правую руку и добавил с улыбкой, забирая бокал другой рукой, — потому что следующим танцем точно будет вальс.

— С чего бы такая уверенность? — спросила она, вздернув подбородок и провожая бокал взглядом.

Мазурка стихла, а зазвучавшие вслед за ней аккорды подтвердили — это будет действительно вальс. Левая бровь Форстера чуть приподнялась вверх, и Габриэль с раздражением подумала, что вот сейчас он скажет: «Я же говорил». Но он склонился и шепнул ей на ухо, чуть коснувшись дыханием щеки:

— С того, что я заплатил за него этому седому усатому маэстро.

И его рука легла ей на талию, привлекая к себе так, что сердце у неё ушло в пятки.

— Заплатили? О Боги! Зачем? — воскликнула она с возмущением, кладя ему руку на плечо, на самый край, стараясь сделать прикосновение почти невесомым.

— Затем, что я хочу потанцевать с вами. Но вы не хотите танцевать со мной — пришлось пойти на маленький обман, — произнес он, снова наклонившись к ней, и на этот раз сердце у Габриэль чуть не выскочило из груди.

…Заплатить за танец? Пречистая Дева! До чего же всё это было неподобающе! Похоже, что этот человек вообще не понимает, что такое просто неприлично!

— Трудно придумать большую бестактность, мессир! Но вы даже как будто гордитесь этим? — сердито ответила она, отодвинувшись максимально далеко, отвела в сторону левую руку, и чуть отклонила голову. — Если девушка не хочет с вами танцевать, может быть, не стоит быть таким упорным?

— Я же гроу, упорство у нас в крови, — произнес он с усмешкой.

— Как стоять на своём ослу объяснять не надо! — выдохнула Габриэль и тут же прикусила язык.

…Как она могла такое сказать? Пречистая Дева! Так она скоро сама скатится до уровня «этих гроу»! А если он обидится?

Но он не обиделся, лишь улыбнулся и шутку явно оценил, а через мгновенье они сорвались в танец.

Она не могла припомнить ни одного настолько безумного танца — чтобы ей было так жарко и страшно одновременно. Танца, в котором она бы пыталась всеми силами отстраниться от партнера, быть как можно дальше, и не видеть его лица, и в котором бы партнер держал её так сильно и крепко, и так близко, словно она вся умещалась в его ладони.

И это невероятно пугало и злило.

…Неужели он не понимает, что такое личное пространство, в которое нельзя вторгаться?

Но вся беда была в том, что он понимал. И делал это специально.

— Вы хорошо танцуете, Элья, — произнес Форстер, наклонившись к её уху, когда они проходили первый круг, — вы, как лепесток, такая же невесомая и лёгкая. Как лепесток… розы…

— Вы можете не утруждать себя комплиментами! И для вас я не Элла, а синьорина Миранди. Попрошу вас воздержаться от излишней фамильярности, — Габриэль понадобились все её силы, чтобы сказать это с достоинством и не смотреть ему в лицо, потому что его слова обдали её горячим ветром странного возбуждения.

Он её отпустил, закружив, а когда она вернулась в фигуру танца — притянул к себе сильнее, и спросил, глядя прямо в глаза:

— Почему вы так строги со мной, Габриэль?

Она вспыхнула вся, от корней волос до пят от этой неприличной близости, и произнесла резко, оттолкнув его и поспешно отстранившись:

— А почему вы так фамильярны, мессир Форстер?

Он поймал её руку, закружил снова, и они пошли вторым кругом вальса, более медленным, чем первый.

— Неужели вы всерьез считаете, что я из тех женщин, кого можно купить за дюжину шляпок и туфель? — воскликнула Габриэль больше не в силах сдерживать раздражение. — Зачем вы вообще меня пригласили? Вы что же, считаете, что раз неотразимы и богаты, то имеете право говорить подобные вещи? Гордитесь своей дремучей невоспитанностью? Считаете, что танцуя с некрасивыми девушками, и делая вид, что они вам нравятся, вы добьетесь признания их родителей? Вы же лицемер! Презирать всех вокруг, изображать учтивость ради каких-то ваших целей, вот зачем вы здесь! И я, по-вашему, должна быть с вами любезна? А вы будете говорить обо мне всё, что вздумается? С чего вы взяли, что вам это позволено? — это она уже почти крикнула.

И снова оказавшись в опасной близости, добавила, тяжело дыша, и глядя ему прямо в глаза:

— С чего вы взяли, что я вам это позволю?

— Купить вас за дюжину шляпок? Вы из-за этого так взъершились? В этом значит, всё дело? В каких-то словах, вырванных из контекста? — ответил Форстер с некоторым удивлением.

— Вырванных из контекста? Так вы даже не станете отрицать, что говорили нечто подобное? — Габриэль едва не задохнулась от возмущения, но потом ответила с сарказмом. — Хотя… ничего удивительного, учитывая ваш… способ заработка.

— Мой… способ заработка-то тут причём? Он что, идет вразрез с какими-то глупыми южными традициями и церемониями, милая Элья? — насмешливый голос Форстера прозвучал где-то над ухом. — Или в нём есть что-то недостойное?

— Возможно это он накладывает отпечаток на ваш образ мышления, мессир, раз позволяет вам говорить подобные вещи! Вы же торгуете овцами, да? Думаете, что и все вокруг продаются и покупаются, как овцы? — ответила Габриэль ему в тон.

Казалось, музыка отступила, и шум не мешал, так чётко слышались слова. И лучше было бы ей и вовсе молчать, потому что всякий раз, отвечая, Форстер наклонялся к уху, почти касаясь щекой её волос, и сердце замирало в испуге. Она отклонялась назад ещё дальше, запрокидывая голову, стараясь отстраниться насколько возможно, но в крепких объятьях Форстера сделать это было не так-то просто.

— Я не стану отрицать, что действительно говорил кое-что о принципах и шляпках, — ответил он, ничуть не смутившись того, в чём его уличили, — но делать вид, что вы знаете, о чём шла речь, не слишком-то вежливо, поскольку вы не присутствовали при этом разговоре. А если вы не слышали этого сами, то обижаться на чьи-то слова, с чьих-то слов, больше похоже на обиду ради обиды… Но я заметил, что южные традиции ценят больше форму, чем содержание. Неважно — что. Важно лишь — как. Я же ценю честность.

— Вы путаете честность и оскорбления, мессир!

— И чем же я оскорбил вас, синьорина Миранди?

Музыка стала стихать, и они остановились на краю двора, в полумраке, отделенные от столика с вином большой фигурой целующихся лебедей, сделанных из цветов. Габриэль отступила, поспешно спрятав руки за спину, и прижавшись к цветочной птице ладонями. Её щеки пылали и раздувались ноздри, и она воскликнула, совершенно не задумываясь над тем, услышит ли кто их перепалку:

— Пусть и вырванные из контекста, ваши слова не делают вам чести, какой бы богатый смысл они не содержали внутри! Но, я понимаю… Возможно, торговля овцами виной тому, что у вас нет представлений о допустимом, мессир Форстер, раз вы считаете, что можно насмехаться над тем, что моя семья не богата, и считать на этом основании, что женщину можно купить, как какую-нибудь овцу или обменять на дюжину шляпок и туфель! Может, у вас в горах это считается нормальным. Может, южные традиции вежливости вы считаете глупыми. Но каким бы ни был контекст вашего разговора, подобная мысль для меня сама по себе возмутительна и унизительна. Особенно учитывая, что с ваших слов теперь думают обо мне в обществе! И мне бы не хотелось, мессир Форстер, чтобы вы когда-либо говорили обо мне… где угодно и… вообще в любом контексте!

Форстер, словно повторяя за ней, тоже заложил руки за спину и произнёс с лёгкой улыбкой:

— Похоже, что репутацию самого острого языка на всем Побережье вы заслужили не зря. Что же, с ваших слов, выходит — я бесчестный лицемер, дремучий, невоспитанный, фамильярный торговец овцами, спустившийся с гор, привыкший менять товар на женщин и рассказывающий истории, полные кровавого ужаса. Так? И хоть вы сумели выразить это всё весьма деликатно и тактично, только это ведь не меняет смысл слов. Но, поверьте, меня это совсем не оскорбляет. Потому что, всё, что вы сказали — правда. Я и правда, живу в горах и торгую овцами, и совсем не стыжусь этого. Именно овцы, как бы ни смешно это звучало, впустили меня в это "изысканное общество". Не буквально, разумеется. А вам бы я советовал не стыдиться того, что ваша семья не богата. И меньше значения придавать тому, что болтают о вас в этом, так называемом «обществе». Хотя… честность, синьорина Миранди, это то, что я могу позволить себе в отличие от вас.

Это было как пощечина. И Габриэль захотелось ударить в ответ. Причем не только словесно. Впервые в жизни ей захотелось ударить человека по лицу, стереть с него эту циничную самодовольную ухмылку и всесильную уверенность в его овечьем могуществе. Сказать ему что-то такое, чтобы ему было больно, но как назло, на ум не приходило ничего остроумного и колкого.

— Учитывая вашу отповедь, мессир, и то, что вы недвусмысленно намекнули на мою лицемерную сущность, скажите, а в какую сумму вам обошелся этот вальс? Потому что, хоть моя семья и не богата, но я смогу найти деньги, чтобы компенсировать вам доставленные этим танцем неудобства. И, надеюсь, больше никогда не побеспокоить вас своим присутствием и напоминанием о южных традициях, этикете и способах заработка! — произнесла она, вздернув подбородок и стараясь сохранить остатки самообладания. — А ваши советы можете…давать вашим овцам!

Мессир Форстер поклонился, приложив руку к сердцу и произнес, с непроницаемым лицом, но глаза его при этом смеялись:

— Наоборот, синьорина Миранди, вы настолько хорошо танцуете, что от этого танца я получил ни с чем несравнимое удовольствие! И я заплатил бы маэстро в два раза больше, если бы вы согласились на ещё один вальс.

— Не могу сказать, что это удовольствие было взаимным, мессир Форстер. И я бы заплатила маэстро в пять раз больше, если бы он вообще забыл, что такое вальс и как его играть! Но если вы осмелитесь снова меня пригласить, то клянусь Богами, я оттопчу вам все ноги! — выпалила Габриэль яростно.

— Это было так невежливо, синьорина Миранди! Где же ваше южное воспитание? — рассмеялся Форстер.

— Вы же настаивали на честности, мессир Форстер! Как я вижу, вы привыкли покупать не только женщин, но и танцы, и одним Богам известно, за что ещё вы готовы заплатить! А теперь, прошу меня извинить, — она присела в реверансе, — я обещала кадриль синьору Таливерда.

Кадриль прошла как в тумане. Она танцевала и улыбалась, но внутри у неё бушевала гроза. Никогда в жизни Габриэль не чувствовала такой досады, злости и стыда, а ещё — желания пойти и содрать с рук перчатки и умыться, потому что она всё ещё ощущала прикосновения рук «этого гроу» и его дыхание на щеке, и от этих ощущений её пробирала странная дрожь. На неё, наконец-то, нахлынуло красноречие, и она мысленно сочинила целую проповедь о ценности южных традиций, и том, что именно они отличают цивилизованных людей от дикарей.

В голову пришло множество ярких эпитетов и метафор, и даже отрывки из трактатов, которые можно было бы привести в качестве примеров. Но, увы, всё это явилось с запозданием.

А вместе с красноречием пришёл ещё и стыд.

…Как она могла такого наговорить? Вместо того, чтобы демонстрировать сдержанность и холодность, которые следует проявлять к людям не своего круга, вместо того, чтобы не замечать его фамильярности и наглости, вместо этого — она накричала на него, как последняя торговка рыбой! А если кто-то их услышал? Пречистая Дева, как же неудобно!

Почему-то в присутствии Форстера она чувствовала себя скованной и косноязычной, и могла только злиться и думать о том, чтобы он провалился сквозь землю. А ей хотелось быть более холодной и остроумной, ей хотелось пригвоздить его словом к полу, чтобы он понял, насколько был неправ. Ей хотелось, чтобы он извинился, и сказал, что ему жаль.

Так поступил бы любой воспитанный южанин, и в этой ситуации она знала, что делать и как себя вести. Она была бы снисходительна и мила, великодушно простила бы его невоспитанность, и парой вежливых фраз поставила «этого гроу» на место.

Но Форстер не раскаивался, и извиняться не собирался, и поставить его на место можно было лишь бестактностью в ответ на бестактность. Только это не было выходом, это лишь давало ему новый повод посмеяться над её манерами и воспитанием.

Будь она мужчиной — вызвала бы его на дуэль. Но она не мужчина. И из всех мужчин, кто бы, в теории, мог вызвать Форстера на дуэль, был только её отец. А уж допустить дуэль между ними ей не приснилось бы и в страшном сне. Но мысль о дуэли и о том, с каким наслаждением она выпустила бы пулю в грудь этому наглецу — эта мысль показалась ей неожиданно приятной.

* * *

— Послушай, Алекс, — синьор Грассо подошёл к Форстеру, едва тот закончил танцевать с Габриэль, — Домазо готов встретиться завтра утром. Твоё предложение показалось ему довольно интересным, и он обещал подумать, как лучше преподнести его герцогу. Так что у меня всё пока идёт по плану. Надеюсь, ты за время моего отсутствия успел влюбить в себя женскую половину общества? Или опять пугал их ужасами о вырванных сердцах?

— По правде сказать, эта кадриль сидит у меня уже в печёнках. Но, как видишь, я не пропустил ни одного танца, и недостатка в желающих у меня нет, — Форстер отпил вина, и шагнул в тень, укрывшись за колонной, — только не знаю, надолго ли меня хватит. Так долго изображать идиота сильно утомляет.

— Вижу, Паола Бруно не сводит с тебя глаз, — усмехнулся Винсент, — между прочим, она родственница синьора Таливерда. Дальняя, но тем не менее. И бари к тому же… Такой брак мог бы всё изменить в твою пользу.

— Винс, ты же не всерьёз? Она молодая, глупая и страшная до икоты, уж прости за прямоту.

— А тебе нужна старая, умная и красивая? — усмехнулся Винсент. — Ты бредишь? С каких это пор молодость и глупость стали женскими недостатками? Она, конечно, не красавица, но учитывая её родство с Таливерда…

— Даже не предлагай!

— Ладно, а Лучиана Фарини? — не унимался Винсент, испытывающе глядя на друга. — Она тоже бари. Её семья, правда, совсем уж бедна, но тебе это ведь на руку.

— Лучиана? Я с трудом выдержал с ней кадриль и мазурку, как, по-твоему, я смогу прожить с ней целую жизнь? Она ещё глупее Паолы, и очень любить поговорить.

— Джованну Домазо не предлагаю, синьор Домазо любит младшенькую дочь, хотя… Всё возможно… Посмотрим, как завтра пойдёт с ним разговор.

— Джованна вообще ребёнок, там даже платью не за что держаться! Уж, прости, но жениться на четырнадцатилетней я не буду даже ради места в палате. Винс, перестань изображать сваху! Тебе это не идёт.

— Вообще-то, ей шестнадцать… скоро будет, — усмехнулся синьор Грассо, — вполне уже подходящий возраст, подождёшь полгода… Только ты ведь по другой причине воротишь нос, мой друг, да? Боишься проспорить? Брось! Я ведь пошутил. Тебе стоит думать о палате, а не о голубых глазах синьорины Миранди.

Форстер повернулся к другу и спросил, чуть прищурившись:

— И с чего ты взял, что я думаю о них?

— С того, как ты смотришь на неё, — Винсент перестал улыбаться, и глядя в серьёзное лицо Форстера, добавил, — не увлекайся ею, Алекс. Ты всё равно ничего не добьёшься. Она очаровательна и мила, но ты просто теряешь время.

— Она меня не особо интересует, — пожал плечами Форстер и отвернулся.

— И ты именно поэтому заплатил за вальс с ней? — продолжил подтрунивать Винсент. — Я всё видел. Брось, Алекс, последний раз такой взгляд у тебя был, когда ты выследил болотного тигра, что вырезал деревню в Ашире. И дело тут уже не в ящике вина, как я понимаю. Ты, конечно, сам решай, но я бы тебе советовал, как друг, займись лучше Паолой.

— Если уж на то пошло, то я женюсь, только если это будет вообще единственный выход из всех возможных. И ты знаешь почему. Так что хватит уже об этом, — отмахнулся Форстер.

— Да, да, я помню, про твоё отношение к женским принципам.

Форстер понимал, конечно, что Винсент желает ему добра, но мысль о том, чтобы жениться на одной из этих южных никчёмных синьорин была ему противна. Он безупречно играл свою роль — целый день развлекал женщин, танцевал с ними, держал их зонтики и веера, приносил напитки, подвигал стулья, но, единственное, что, хоть чего-то стоило в этом цирке глупых церемоний — тот вальс, за который он заплатил упрямому маэстро триста сольдо.

Эта синьорина Миранди… она так не хотела с ним танцевать…

Но её возмущение и сопротивление, попытка отстраниться от него, и её гнев, который должен был поставить его на место, всё это вместе лишь подстегнуло азарт.

А, ещё её лицо, когда она дерзила ему, пряча за спиной испачканные руки… пахнущие мятой, и такие нежные… И это пятно сажи на носу…

И то, как старательно она оттирала платком его поцелуй. Будто это именно он испачкал её руки своим прикосновением.

«Она очаровательна и мила…»

Винс прав. Она очаровательна, и язык у неё, правда, острый. Она одна не лепетала милые глупости, которые принято обсуждать на балах. Да что там, таких строгих наставлений он не слышал даже от своей матушки в глубоком детстве…

Нет, она не просто очаровательна…

…Задери его медведь! Винс знал, чем его зацепить.

Спор с другом на ящик вина вдруг обрёл реальное значение, и Форстеру захотелось выиграть этот спор. Захотелось, чтобы синьорина Миранди, эта колючая южная роза, ждала от него приглашения на танец. Чтобы хотела его слушать, как эта курица Паола, и чтобы слушала, склонив голову, как Лучиана, а её ресницы при этом трепетали от тех слов, которые он говорил. Чтобы перестала видеть в нём дикаря…

Хотя… она уже назвала его неотразимым. Ну-ну.

Он отхлебнул из бокала и усмехнулся.

У неё красивая линия скул, и такая гордая осанка… А её губы…

…Лесной дух! Не стоит ему думать о её губах. И об этом глупом споре. Им же с Винсом не по шестнадцать лет. Что вообще на него нашло?

Форстер снова усмехнулся.

…А он уже и забыл о том, что можно увлечься женщиной так быстро, и так сильно. Но Винс прав…

…Задери его медведь! Винс всегда прав.

Ни к чему это…

Синьорина Миранди с её дерзостью и южным очарованием нужна ему так же, как прошлогодний снег. Надо быстрее закончить дела и ехать в Трамантию.

Глава 5. Об игре в шарады и сделках с совестью

На следующий день после завтрака гости отправились на священную гору в монастырь Невинных дев. Там по обычаю родители жениха должны были сделать щедрые пожертвования и прочесть молитвы, благодаря Богов за скромность и целомудрие невесты.

Торжественная кавалькада колясок, украшенных цветами и лентами, проехала верхней дорогой, разбрасывая по обочинам зерна пшеницы и лепестки роз, одаривая нищих медными монетами и сладостями. Когда жизнь новой семьи начинается с благих дел, то и Боги будут к ней добры.

Габриэль разглядывала толпу — хотела быть уверенной в том, что мессир Форстер не окажется внезапно где-нибудь поблизости. Но, к счастью, его нигде не было видно, и она вздохнула с облегчением.

…Вот было бы здорово, если бы он вообще не появился!

Но надежды Габриэль на то, что дальше она сможет наслаждаться вальсами, а не прятаться в темноте, как вчера, рухнули, едва их процессия вернулась с прогулки. Мессир Форстер не только оказался среди гостей, более того, он как ни в чем не бывало беседовал с её отцом в тени густых деревьев, у стола с закусками.

Синьор Миранди на прогулку не поехал, сославшись на разболевшееся колено, но, по всей видимости, общество столь «приятного» собеседника, как мессир Форстер, сняло его недуг как рукой. Что такого нашел в «этом гроу» её отец, для Габриэль оставалось загадкой. Но увидев их вместе, она ужасно разозлилась. Сердце рвануло вскачь, потому что она полночи провела без сна, перебирая в уме, что можно было бы сказать в ответ на вчерашние колкости «этого гроу». И, с одной стороны, теперь у неё просто язык чесался от нетерпения взять реванш, а с другой, она понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет, и лучше бы ей вообще ускользнуть от внимания наглого северянина. Поэтому подойти к ним сама Габриэль не решилась. Не хватало ещё, чтобы кто-нибудь подумал ненароком, что она ищет общества «этого гроу».

Но укрыться в беседке от зорких глаз мессира Форстера ей не удалось — он увидел её издали, учтиво поклонился, шепнул что-то синьору Миранди, и отец тут же обернулся, помахал рукой, предлагая присоединиться к ним.

…Я буду вежливой и спокойной…

…Я сделаю вид, что ничего не было…

Она поцеловала в щёку отца, распахнула веер и принялась обмахиваться, чтобы хоть как-то скрыть своё волнение.

— Синьорина Миранди, — Форстер учтиво её поприветствовал, церемонно поцеловал руку, затянутую в изящную кружевную перчатку, и добавил тихо, так чтобы синьор Миранди точно не услышал, — как жаль… что нет повода предложить вам снова свой платок.

Габриэль вспыхнула.

…Этот наглец никак не уймётся? Да как же можно быть таким невоспитанным! Зачем всё время намекать девушке на её нечаянный конфуз?

— «Как жаль», что дела так надолго задерживают вас на юге, мессир Форстер. Вы северянин, и, наверное, жутко страдаете от нашей жары. На вашем месте я бы просто мечтала о том, чтобы поскорее отсюда… уехать, — произнесла Габриэль с притворным сочувствием, проигнорировав напоминание о её вчерашнем фиаско.

Она едва удержалась, чтобы не сказать «поскорее отсюда убраться», но вовремя остановилась и спросила с ледяной вежливостью:

— Так, как скоро вы уезжаете?

— Не раньше, чем осмотрю ваш прекрасный сад, синьорина Миранди, — улыбнулся Форстер, сделав вид, что не заметил сарказма, — у нас в горах розы не растут, знаете ли. Только шиповник. А мне хотелось бы увезти с собой какое-нибудь тёплое воспоминание о нашей встрече… помимо вчерашнего чудесного вальса, — он повернулся к синьору Миранди и добавил, — ваша дочь прекрасно танцует, Витторио. Мне понадобилось немало усилий, чтобы выкроить местечко в её расписании танцев.

— Вашей изобретательности можно только удивляться, мессир, — тихо ответила Габриэль.

…Он уже называет отца по имени! Немыслимо!

— Да, Александр! — воскликнул синьор Миранди. — Это у неё от матери. Моя Джулия прекрасно танцевала. Я впервые увидел её именно на балу, и сразу же влюбился! Представьте, что мне понадобилось целых два года, чтобы добиться её согласия.

— Но вы оказались упорным, Витторио? — с усмешкой спросил Форстер, глядя при этом на Габриэль.

— Скорее — упрямым, это правда. Но и она была, ужас, какая упрямая. Сказала, что я вечный студиозус и книжный червь, что я корплю над черепками и костями, и не замечаю ничего вокруг. А знаете, чем я её подкупил?

— Чем же? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

— Розами. Очень уж она их любила. Поверите ли, что я посылал ей каждый день корзину роз целых три месяца?

— И под натиском этих роз её принципы пали? — усмехнулся Форстер.

— Ещё, как пали! — рассмеялся синьор Миранди.

— У всех принципов есть своя цена, Витторио, — ответил Форстер многозначительно и посмотрел при этом на Габриэль.

…И зачем только отец рассказывает ему это? Зачем он вообще говорит о матери с «этим гроу»?

Ей было неприятно, что Форстер поставил в один ряд свои рассуждения о треклятых шляпках и то, что она помнила о матери и её принципах.

Синьорина Миранди была женщиной безупречного воспитания, она бы лучше умерла, чем поступилась уважением к себе. И она любила отца, а Форстер опять свёл всё к цене и стоимости. Да кто дал право этому дремучему горцу вообще говорить о ней!

— Отец забыл сказать, что они любили друг друга, мессир Форстер, — произнесла она холодно, — а посылать любимой женщине цветы не то же самое…

Она хотела повторить его фразу о шляпках и туфлях, и едва сдержалась — отец бы не понял её внезапных нападок. Поэтому Габриэль, с шумом сложив веер, присела в реверансе и добавила:

— Впрочем, неважно. Прошу простить, я совсем забыла, что обещала Фрэн помочь… с одним делом. Извините.

Она бросила на Форстера взгляд полный ледяного презрения и удалилась, едва сдерживая гнев. Шла и думала о том, что никогда ещё не испытывала к человеку такой жгучей ненависти. И такого желания отомстить.

Габриэль пыталась успокоить себя тем, что синьорина Миранди точно бы не одобрила это её желание, и сказала бы, что воспитанная девушка не должна думать о мести. Воспитанная девушка должна пойти в храм и просить Богов избавить её от таких неподобающих желаний.

Но мысли о молитве и храмовой тишине, наполненной ароматами ладана и мирры, почему-то вызывали только раздражение. Думалось совсем не об «избавлении от желаний», а о том, что сейчас она, как никогда понимает, почему мужчины вызывают друг друга на дуэль.

— Элла! — Франческа появилась внезапно, как обычно вся пылающая от нетерпения. — Мы идем играть в шарады! А вечером будет спектакль! Ты знаешь, что в саду уже соорудили сцену? Идем с нами! А ещё я хочу кое с кем тебя познакомить! И, поверь мне — добавила она уже шёпотом, — ты будешь приятно удивлена.

Глаза Фрэн сияли, она схватила кузину за руку и потащила за собой, а Габриэль и не сопротивлялась. Мысли её настолько были заняты предыдущим разговором, что она даже не замечала ничего вокруг, и как-то внезапно они оказались перед группой офицеров в синих мундирах королевских войск.

— Господа, позвольте вам представить мою кузину Габриэль Миранди. Элла, моего кузена Фредерика ты помнишь, а эти господа служат с ним вместе — капитаны Энцо Корнелли и Никола Моррит. Они только что приехали с севера, из экспедиционного корпуса. Ах, как жаль, что вы не видели вчерашнюю церемонию!

Пока они обменивались любезными приветствиями, Франческа успела наклониться к уху Габриэль и заговорщицки прошептать:

— Ты помнишь, что тебе сказала гадалка? Между прочим, Никола Моритт уже пригласил меня на все сегодняшние вальсы, так что тебе придется танцевать с Энцо. Он, кстати, очень недурен, не женат и он — ка-пи-тан! Осталось только встретить загадочного незнакомца и выбрать…

Габриэль усмехнулась и подала для приветствия руку капитану Корнелли.

Он, и правда, был хорош собой.

На голову выше Габриэль и прекрасно сложен — светлые волосы чуть вились, падая на лоб, и серые глаза смотрели слегка с прищуром, может, несколько оценивающе, но взгляд, которым он её окинул, был полон восхищения, и такую бестактность она тут же ему простила. Капитан склонился к её руке в галантном поцелуе, и на его плече блеснула нашивка экспедиционного корпуса — золотой лев на зеленом поле.

Ей вдруг вспомнились карты гадалки, и на мгновение в сердце Габриэль закралось нехорошее предчувствие. Но, как девушка разумная, она тут же отмела его в сторону, решив, что именно предсказание гадалки заставляет её теперь замечать то, на что раньше он бы не обратила внимания, например, на львов и капитанов.

— Вы же будете играть с нами в шарады? — спросила лукаво Фрэн, и мужчины тут же согласились.

Капитан Корнелли подал руку Габриэль, и они направились туда, где гостеприимные хозяева обещали устроить вечерний спектакль. Сцена, украшенная лентами, драпировками и цветами, пряталась в тени больших старых лип. Вокруг уже стояли плетеные стулья, с разложенными на них подушками, и желающих поучаствовать в предстоящей игре собралось немало. В основном — юные синьорины и молодые синьоры, мечтающие остаться без общества старших под вполне благовидным предлогом.

— Что мы будем изображать? — спросила Фрэн, когда первые две шарады были разгаданы. — Что-то связанное с женихом и невестой? Или со свадьбой?

Всё, что касалось всевозможных выдумок, обычно отдавалось на откуп Габриэль.

— Не обязательно. И вообще, нужно придумать что-то, о чём никто не догадается, ты же видишь, как быстро стало понятно, что такое Монастырь невинных дев. И потом, должно быть смешно.

— Смешно?

— Ну да, иначе зачем вообще играть, — улыбнулась Габриэль, её глаза блеснули, и она прошептала на ухо Фрэн, — у меня есть одна идея. Но если ты струсишь, так сразу и скажи.

— Почему ты думаешь, я струшу? — возмутилась кузина.

— Потому что это будет… довольно дерзко. И на грани приличий.

— И что это? — глаза Фрэн округлились.

— Увидишь, но нам нужен будет мужчина. Ты можешь попросить Фредерика нам помочь?

Габриэль вспомнила своё желание пустить пулю в грудь мессиру Форстеру и торжествующе улыбнулась — пожалуй, она придумала, как отомстить этому наглецу.

Фрэн, конечно, была против, но Габриэль назвала её трусихой, а Федерик идею с восторгом поддержал, что тут же сломило сопротивление кузины, и втроем они, собрав нужный реквизит, вышли на сцену.

В ход пошли несколько тонкорунных овечьих шкур, украшавших пол у камина синьора Таливерда, бараньи рога из его же охотничьей коллекции, и наспех сооруженная из свадебных украшений корона. Во всё это был облачен Федерик — шкуры, скрепленные между собой, превратились в длинный плащ, на голову были надеты рога, а поверх них закреплена корона. Габриэль и Фрэн несли импровизированную мантию, когда с величественным видом, опираясь на трость, Федерик вышел на сцену.

— Королевская мантия… Коронация? — воскликнул кто-то.

— Да, но почему рога?

— Нет! Корона — это золото, рога — это баран. Золотое руно? — возразил ему кто-то.

— Нет? Странно…

— Баран — это глупость? Король глупости?

— Король-баран?

Догадки полетели с мест одна за другой. Федерик очень натурально изобразил овечье блеянье, и вся публика принялась смеяться, а дамы схватились за веера. Фрэн стояла вся красная от натуги, так сильно ей тоже хотелось рассмеяться, а Габриэль шепнула Федерику:

— Давайте пройдемся по сцене.

Они дали круг, Никола Моритт принес один из стульев в белом чехле с большим бантом позади спинки. Федерик присел на него с торжественным видом, забросив ногу на ногу, и небрежным жестом поправил огромные рога, привязанные под подбородком атласной свадебной лентой. А девушки встали по бокам, присев в реверансе. Выглядело это настолько комично, что публика принялась аплодировать им со смехом. Габриэль заметила широкую улыбку Энцо Корнелли, который оглушительно хлопал в ладоши, и было видно, что смысл шарады он понял правильно. Он стоял к сцене ближе всех, и наклонившись так, чтобы услышала только Габриэль, произнес:

— Это ведь «Овечий король». Я угадал?

Габриэль улыбнулась ему в ответ и хотела уже объявить победителя, но неожиданно в её руку впились холодные пальцы Фрэн, а над ухом раздался испуганный шёпот:

— О, мой Бог, Элла! Слева, посмотри!

Чуть в стороне, в тени ветвей, прислонившись плечом к одной из старых лип, стоял мессир Форстер, скрестив на груди руки. Сколько он там стоял — неизвестно, может быть, даже с самого начала представления. Толстый ствол дерева закрывал его от взглядов публики, но сцена ему была видна прекрасно.

Тонкая усмешка замерла у него на губах, их взгляды схлестнулись, и он чуть кивнул Габриэль, словно давая понять, что тоже оценил представление. Но синие глаза не смеялись. Её стрела попала в цель — Форстера явно разозлила эта шутка. Он сделал несколько беззвучных хлопков ладонями, и Габриэль внезапно затопила волна стыда.

…Пречистая Дева! Что она наделала!

С одной стороны, ведь именно этого она и хотела — отомстить.

И вот, теперь он на её месте, И вот, теперь, ему тоже неприятно. Но ей показалось, что своей шуткой она причинила ему боль, таким отчуждённым и холодным казалось его лицо. А она ведь хотела совсем другого. Если задеть, то не так сильно, не так глубоко. Чтобы он просто понял, что был неправ…

Неправ перед ней.

А в итоге она сделала его посмешищем в глазах других. Почему она не подумала об этом?

И от этого Габриэль стало не по себе. Она внезапно осознала, что её шутка просто верх бестактности. Ослеплённая своей ненавистью и желанием отомстить она перешла всякие границы.

…Пречистая Дева! Как же стыдно! Она не должна была так поступать…

…Это отвратительно…

…Пусть он гроу, пусть у него нет манер, и он дурно воспитан, пусть он говорил о ней гнусные вещи, но она не должна была опускаться до его уровня!

…Как она могла?

Кровь бросилась в лицо, и она поспешно отвела взгляд.

— Может, горный король? — произнесла прекрасная Бланка. — Эти рога мой отец привез с охоты в горах Трамантии.

Габриэль сжала руку Фрэн, и шагнув вперед, произнесла громко:

— Победила синьора Бланка. Это действительно горный король.

Когда они спустились со сцены, у неё даже коленки дрожали, и она, наверное, упала бы с лесенки, но Энцо Корнелли оказался рядом и тут же подал ей руку.

— Но угадал ведь я? — спросил он, чуть склонившись к её уху.

— Синьор Корнелли, возникли некоторые обстоятельства, — она скосила глаза в сторону.

Проследив за её взглядом, капитан воскликнул:

— Надо же, а «его величество» оказывается в первых рядах! Кто бы мог подумать, что персонаж вашей шарады будет подсматривать за нами. Что же, тем хуже для него.

— Пойдёмте отсюда скорее, — Габриэль хотела уйти в другую сторону, но Форстер оттолкнулся от дерева и сделал им навстречу несколько шагов.

Его лицо было ледяным, не лицо — каменная маска, он прищурился, и в это мгновение, как никогда, стал напоминать хищную птицу.

— Вижу, вы стали посещать приличное общество, Форстер, — произнес капитан, когда они поравнялись, — больше не ставите заборы и не пасёте овец? Дела пошли в гору?

— Вижу, что и вы больше не воруете гусей по деревням несчастных горцев. Это капитанская форма так вас облагородила или генерал Корнелли, наконец, увеличил жалованье? — парировал Форстер.

— Позже поговорим, — отрезал капитан, — не при дамах.

— Буду ждать с нетерпением, — усмехнулся Форстер, и переведя взгляд на Габриэль, добавил, — чудесная сценка, синьорина Миранди! Полная южной деликатности и тактичности, которую вы так цените. Я испытал истинное наслаждение, наблюдая за вами.

Габриэль не ответила. Отвернулась, стараясь не смотреть ему в лицо, и поспешила прочь.

Ей было ужасно стыдно. И злость на себя за то, что она опустилась до такого, была неотделима от злости на «этого гроу». Если бы не он, она бы ни за что так не поступила!

…Да чтоб он провалился!

А ещё её напугал странный огонь в его глазах и выражение лица — серьёзное, жесткое и какое-то безжалостное, когда он смотрел на её спутника. И как только они отошли с капитаном Корнелли на достаточное расстояние, чтобы их нельзя было услышать, она спросила, выдохнув с облегчением:

— Вы знакомы?

— С Форстером? О да! Я целых два года провел в окрестностях Волхарда, гоняя отряды бунтовщиков по окрестным горам и лесам. А Форстер прятал их у себя, — ответил Корнелли. — Эти горцы — сущие бестии. Безжалостные и дикие. Там полегло немало наших солдат…

— Форстер прятал их у себя? Но… он же королевский офицер? Я слышала, он служил в Бурдасе, зачем ему помогать повстанцам? — спросила Габриэль с сомнением.

— Дурное дело не хитрое, синьорина. Вы знаете, что его отец участвовал в Восстании Зеленых плащей? И его дядя до сих пор прячется где-то там, в горах, с остатками бунтовщиков — устраивает засады и налёты на наши гарнизоны. И, кстати, Форстер давно уже не королевский офицер — его разжаловали.

— Его отец был повстанцем? — удивилась Габриэль. — А сын воевал за короля? Но как такое возможно в одной семье?

— Да, это так. Его отца — старого Форстера, как раз и вздернули на виселице за это, простите синьорина, что приходится говорить вам такое, — произнес задумчиво капитан Корнелли, — потому мне было странно увидеть его здесь. Видимо он крепко наступил на горло своей гордости. Но знаете, как говорят про таких: «Утренняя молитва — овцам, вечерняя — волкам». Вот и Форстер, похоже, из таких приспособленцев. Все эти Форстеры — волки в овечьей шкуре, как бы они ни притворялись, что присягнули королю — всё равно, смотрят в лес и проповедуют свою богомерзкую магию. Ну и готовят восстания, конечно.

— Магию? Расскажите, капитан, это жутко интересно! Вы, наверное, видели столько всего необычного, пока служили там! — спросила Габриэль с восторгом.

Восторга она на самом деле не испытывала, но мужчины любят, когда женщины восторгаются чем-нибудь, в чем те преуспели, а Габриэль любопытно было узнать кое-что о Форстере.

— Все эти гроу — дикари, синьорина, — ответил капитан, которому было приятно такое внезапное внимание со стороны красивой девушки, — они живут кланами в своих замках и поклоняются духам гор. У каждого клана есть свой родовой дух — какой-нибудь зверь или птица. Волк, медведь, олень… Да кто угодно, вон у Форстеров это беркут — большой горный орёл. У них есть заповедные места, какие-то священные рощи или скалы, всякие суеверия, приметы, капища с идолами, и они могут вселять свой дух в любого зверя, или зверь может вселяться в них.

— Вселяться в зверя? — удивилась Габриэль. — Разве такое возможно?

— Я не хочу пугать вас, синьорина, всякими страшилками о местных поверьях, но там, и правда, происходят иногда странные вещи. А горцы верят в это всё свято, я же говорю вам — дикари. Знали бы вы, сколько мы сожгли их жутких идолов и священных мест! Вон у того же Форстера на заднем дворе растёт огромный дуб. Поверите ли вы, синьорина, что его люди молятся этому дубу? Но, надеюсь, скоро всё это закончится. Как только примут закон об экспроприации, мой отец поставит наместников в каждый клан, земли отойдут короне и мы, наконец, избавимся от этой дремучей ереси и бунтовщиков.

Габриэль и раньше слышала, в основном из разговоров отца с его университетскими коллегами, об интересных обычаях горцев, о том, что они очень близки к природе и понимают в жизни животных, растений и птиц больше, чем южане. Но отец не считал это магией, он считал это лишь результатом уединенного образа жизни и наблюдений за природой. А вот сейчас, после этого рассказа, Габриэль готова была поклясться, что в Форстере есть что-то от хищной птицы. Или ей стало так казаться, потому что капитан говорил очень уж проникновенно?

— Вы сказали, что Форстера… разжаловали? — спросила Габриэль. — За что?

— Он застрелил одного из офицеров гарнизона. Но это было уже довольно давно, я только начал служить там, — ответил Корнелли неохотно.

— Застрелил? Но… за что?

— Горцы очень трепетно относятся ко всему, что касается чести…. Но не думаю, что вам стоит знать подробности этой истории. Она произошла из-за женщины, и мне бы не хотелось говорить об этом. Лучше давайте поговорим о вас, — Корнелли посмотрел на Габриэль с улыбкой.

…Пречистая Дева! Вот уж точно сущее неприличие — быть разжалованным из-за женщины! Наверное, это и правда, мерзкая история. Хотя, чего она вообще ожидала от этого гроу?

Но во всем этом была и положительная сторона. Мессир Форстер и капитан Корнелли явно недолюбливали друг друга. И Габриэль поняла, что пока она находится рядом с капитаном, "этот гроу" едва ли осмелится подойти к ней с разговорами или приглашениями на вальс. И этим стоило воспользоваться.

Мессир Форстер и в самом деле держался в стороне — проводил время в обществе других девушек, а особенно Джованны Домазо и Паолы Бруно. Но его присутствие всё равно отравило ощущение праздника. Куда бы она ни пошла, с кем бы ни танцевала, Габриэль чувствовала, как наблюдает за ней наблюдают его пронзительные синие глаза, и как бы ни хотела его не замечать, но их взгляды то и дело пересекались, словно притянутые невидимым магнитом.

Этим вечером лёжа в кровати в одной из комнат виллы «Роза Боско» и глядя в темноту, Габриэль вспоминала прошедший день, и как обычно перед сном, перебирала воспоминания о том, что случилось с ней, хорошее или плохое.

Она вспоминала серые глаза капитана Корнелли, и те слова, что он ей говорил, и улыбалась. Капитан оказался очень милым и приятным собеседником, он хорошо танцевал и был исключительно внимателен. Провожая её к комнате, он остановился на лестнице, и поцеловав на прощание руку, произнёс:

— Мне очень понравился сегодняшний день, синьорина Миранди. Могу ли я рассчитывать на то, что завтра он повторится?

И она, разумеется, ответила «Да».

Фрэн что-то щебетала о завтрашнем карнавале, но Габриэль её не слушала, думая об Энцо Корнелли, и уже собиралась заснуть, когда из сладкой дрёмы мечтаний и полусна, её вырвал голос кузины:

— Элла? Ты не спишь? А ты знаешь, что Паола Бруно без ума от «этого гроу»? Вот уж кто бы мог подумать, она буквально висла на нём весь вечер. Как и Джованна Домазо.

— Джованна ещё слишком мала, чтобы что-то понимать в мужчинах. Он годится ей наверное в … деды, — усмехнулась Габриэль, — да и к тому же, все понимают, что подобный мезальянс не приснится её отцу даже в страшном сне. А что касается Паолы… сомневаюсь, чтобы этот заносчивый Форстер имел на неё серьёзные виды. Все же знают, что у неё за характер.

— А ещё он понравился Лучиане, — произнесла Фрэн и добавила шепотом, — и они с Паолой заигрывали с ним, как дурочки и чуть не подрались.

— И вот зачем ты мне это говоришь? Так, как будто ты рада за него.

— Затем, что я только сейчас перестала с ужасом думать о том, как бестактно мы поступили, едва не высмеяв его сегодня перед всеми. А представь, что ты бы со сцены сказала: «Овечий король» и все бы поняли! А он увидел! Я даже подумать боюсь, что он мог бы с нами сделать! — Фрэн снова перешла на шёпот.

— Да ничего бы он с нами не сделал! И вообще, ты столько о нём думаешь — слишком много чести для какого-то гроу! Или может он и тебе понравился, как Паоле? — спросила Габриэль лукаво.

— Мне? О нет! Если честно, — голос Фрэн понизился до шёпота, — я его просто боюсь. Правда, боюсь. Иногда он так смотрит, словно… ну не знаю, даже сердце в пятки уходит. А понравился мне кое-кто другой, и если бы ты не утащила меня тогда из шатра Сингары, я уверена, она сказала бы и мне про капитана!

И дальше Фрэн пустилась на все лады расхваливать, какой же умница этот капитан Моритт, как метко он стреляет, хорошо держится в седле, сколько у него наград и как ему идёт синий мундир. Откуда она узнала, как капитан стреляет и держится в седле осталось для Габриэль загадкой, но она кузину почти не слушала — лежала, думая о том, что где-то в глубине души она тоже немного боится Форстера. Особенно, после рассказа капитана Корнелли о магии горцев. И ей всё ещё очень и очень стыдно. Сейчас она ужасно хотела забыть эту игру в шарады или повернуть время вспять, чтобы всё исправить.

Да, он ей не нравится. Да, он невоспитан и самонадеян. Но ей, наоборот, в этой ситуации стоило бы показать безупречное воспитание южанки. Стоило бы вспомнить наставления матери и вечером сходить в храм — попросить у Богов смирения. И, пожалуй, было бы правильно извиниться перед этим Форстером. Хотя это будет очень неприятно с одной стороны, но с другой — это выбьет из его рук любое оружие против неё. Именно холодность, вежливость и хорошие манеры ей стоило демонстрировать с самого начала. Тогда у него не было бы повода насмехаться над ней. А она повела себя глупо, высказывая ему свои обиды. И эта игра в шарады, это же так по-детски…

…Пречистая Дева, как ей только в голову взбрело его разыграть?

…Нет, она больше не будет говорить этому Форстеру, что вздумается. Она будет вежливой и холодной. А завтра она попросит у него прощения. Это будет правильно и благородно. И ему ничего не останется, как оставить её в покое.

И, заключив эту сделку со своей совестью, Габриэль уснула с мыслью, что завтра с утра именно так и поступит.

Глава 6. О том, что гордость плохой советчик

— А вы что думаете, мессир Форстер? Вы же деловой человек, по-вашему, стоит ли держать эти облигации? Или лучше продать и вложить деньги в сандарское пароходство? — спросил синьор Миранди, разглядывая карты на столе.

Они играли в квинту на большой летней веранде синьора Таливерда. Ночь уже спустилась в сад, танцы закончились, и гости в основном разошлись. Мягкие сумерки разбавлял свет жёлтых фонарей, воздух стал прохладным и в саду, наконец, наступила тишина. Синьор Грассо сидел возле Форстера, сейчас они играли пара на пару против племянников синьора Домазо, и негромко разговаривали между собой.

— Сандарское пароходство, без сомнения, выгодное вложение — ведь за пароходами будущее. Но это долгие деньги, Витторио. Проценты растут медленно. А если хотите быстрых денег, то, несомненно, стоит вложиться в южную рокаду. Это строительство — большой мыльный пузырь, — ответил Форстер, беря очередную карту, — но если бы я хотел получить больший процент, то, разумеется, купил бы эти облигации сейчас и продал их зимой. Разница в цене, я думаю, будет неплохой. Во всяком случае, точно выше, чем процент, который даст вам банк за это же время. Я бы рискнул. А уж потом вложил их в пароходство.

— А что вы думаете, синьор Грассо? — спросил синьор Миранди.

— Я не слишком разбираюсь в облигациях, у меня для этого есть маклер. Но если Алекс говорит, что дело стоящее — я бы ему поверил. Уж в вопросах зарабатывания денег он точно даст мне фору, — усмехнулся Винсент.

Синьор Миранди уже давно вышел из игры, едва только ставки поднялись выше ста сольдо, но он ещё некоторое время сидел за столом, расспрашивая Форстера о выгоде некоторых вложений. А когда он наконец ушёл, Винсент вернулся к прерванному с его появлением разговору.

— Так значит, она тебя разыграла? И поделом тебе! Говорил же — не лезь! И готовь ящик вина, мой друг — ты почти проиграл, — он с усмешкой бросил карту метким движением, а затем добавил негромко, глядя на задумчивое лицо Форстера. — Между прочим, у меня три тройки, если ты вообще замечаешь, что происходит за столом.

— А ты, как я вижу, доволен? Не рано ли сбросил меня со счетов? — ответил Форстер с сарказмом беря из колоды две карты. — Ещё один день, Винс. У меня есть ещё один день. Хотя… в последний момент она все-таки струсила, эта синьорина Миранди. Так и не сказала, что это был «Овечий король». А я думал — она смелее.

— Ну, видишь, зато твоя честь не пострадала. Никто же не понял.

— Пострадало самолюбие, Винс. Видел бы ты лицо Корнелли… Щенок просто лоснился от превосходства.

— Забудь. Ты же помнишь, о чём я предупреждал тебя в первый день?

— «Просто терпи их презрение молча и всё получится»? Ты об этом? — спросил Форстер тихо, чтобы не услышали остальные, и положил четвёртую карту. — Как же, помню! Я и терпел, всё, как ты просил. И я не в претензии к синьорине Миранди, хотя она меня невзлюбила — это факт. Но с ней мы ещё подружимся — даю слово. А вот щенку Корнелли ногу я всё-таки прострелю.

— Подружитесь? Бог с тобой, Алекс! Не испорти всё. Я ведь тебя предупреждал — держись подальше от этой синьорины.

— Да, я же не спорю. Что поделать раз я не в её вкусе. Хотя, ты рано списал меня со счетов, а ну как завтра мне удастся растопить её сердце?

— Боюсь, как бы она совсем не растопила твоё, Алекс! — усмехнулся Винсент.

— Ты шутишь? — Форстер коротко рассмеялся. — Если бы не ящик вина, Винс, я бы уже и думать о ней забыл.

— Уж я надеюсь, — произнёс Винсент без всякого оптимизма в голосе, — и мой тебе совет — Корнелли трогать и вовсе не думай! Его отец нынче в большом фаворе при дворе.

— Как скажешь.

Спорить с синьором Грассо Форстер не собирался. И говорить ему о том, что думает — тоже. Он понимал, что синьорина Миранди обижена на него, и может быть, даже за дело, но этой шарадой она зацепила его за больное. Хотя, не будь на том представлении Корнелли, он не придал бы этому всему такого значения, но…

Но он понимал, что обманывает себя, думая так. На самом деле его задело презрение Габриэль. Задело так сильно, что он готов был задушить проклятого капитана собственными руками. Хотя вины Корнелли в этом было как раз не так уж и много.

…«Просто терпи их презрение молча и всё получится».

Презрение Таливерда или Домазо он бы мог терпеть без проблем. Ведь он вынес когда-то немало издевательств ради спасения своего дома. Он научился быть глухим к подобного рода насмешкам победителей, и ради Торговой палаты вытерпел бы их хоть триста раз, но…

Только не от неё.

Синьорина Миранди — совсем другое дело…

Впервые своё презрение к нему так открыто и недвусмысленно выразила женщина, которая ему понравилась. И что греха таить, этот вечер он всё равно предпочёл бы протанцевать с ней, чем с липкой Паолой или глупой Лучианой, пусть даже Габриэль снова назвала бы его дремучим гроу. Это было бы даже интереснее: снова расколоть её броню вежливого безразличия и увидеть, как пылко она защищается. Но она будто специально не отходила от капитана Корнелли, и к концу вечера Форстеру хотелось его пристрелить.

Она унизила его, ударила в самое сердце, и эта обида не давала ему покоя. Весь день, беседуя с дамами или танцуя, он не выпускал из виду светлое платье Габриэль с розовой лентой на поясе. И мысли у него в голове крутились противоречивые.

Не то что бы ему хотелось отомстить синьорине Миранди, вернее, хотелось, конечно…

…хотелось до одурения заставить её забыть свои треклятые принципы. Хотелось снова увидеть, как пылает её лицо, когда она смущена, и как вздымается грудь, когда она на него злится…

…просто… ему хотелось, чтобы она поняла, что была неправа…

…чтобы извинилась перед ним.

…Медведь бы его задрал! На кой ляд ему её извинения?

Но зачем-то они были нужны.

Может быть потому, что сегодня он долго общался с её отцом, и готов был поклясться, что не встречал ещё такого умного и интересного собеседника, лишённого всяких южных предрассудков. Синьор Миранди представил его нескольким своим друзьям, и они оказались тоже довольно приятными людьми.

А вот Габриэль…

Строптивая «южная роза», выросшая в тёплом саду! Считающая его дремучим горцем и дикарём. Девушка, принципы которой не измеряются в шляпках и туфлях…

…Так в чём же они измеряются, синьорина Миранди? В корзинах роз?

…Интересно, с таким строптивым характером эта южная роза позволяла кому-нибудь себя целовать? Вряд ли…

А ему бы хотелось этого…

…поймать её в объятья и поцеловать…

…и чтобы она ответила…

…не убегала…

…чтобы сдалась под его поцелуями…

…и пылала не от возмущения…

— Алекс, твоей милостью мы только что проиграли пятьсот сольдо, о чём ты вообще думаешь? — вырвал его из мыслей голос Винсента.

…Медведь бы его задрал!

Он только что прохлопал Огненного короля. Он смотрел в карты, а перед глазами стояло лицо Габриэль Миранди…

— Кажется, я уже сплю. Мы горцы ложимся спать с закатом, уж извини, — усмехнулся Форстер, — я пойду.

— Ты помнишь, что завтра нас ждёт синьор Таливерда? Так что вознеси молитвы Пречистой Деве, дубу или вороньему гнезду, или чему ты там обычно молишься насчет везения, — махнул ему рукой синьор Грассо.

— Само собой, — буркнул Форстер, вставая. — Синьоры, имею честь откланяться.

Он спустился по лестнице и остановился, вдыхая тёплый ночной воздух.

Дела в общем-то шли неплохо.

Домазо дал рекомендации герцогу, синьора Арджилли замолвила словечко, дамы были обласканы его вниманием, их мужья — нейтральны.

Кучера, болонки, любовницы — все по списку Винсента были довольны. Остался последний выстрел — завтрашняя встреча с герцогом Таливерда, но в том, что с ним всё пройдёт как по маслу, Форстер почти не сомневался.

Почти…

В голове всё ещё вертелись недвусмысленные намёки, которые делал сегодня синьор Домазо во время утренней встречи.

…«Хотите совет, Мессир Форстер? Родство с влиятельной семьёй, безусловно, защитило бы вас. Вы ведь не женаты, насколько я слышал?

… — Нет, не женат.

… — Что же, женитьба на одной из бари, на девушке из уважаемой семьи, принадлежащей к древнему роду — для вас это самый простой выход. Принадлежность к бари защитит ваши земли от грядущего закона, с условием, конечно, что вы перепишете их на жену или детей от этого брака. Ну, а уж если ваша жена будет близка к семье герцога… перед вами откроются поистине прекрасные перспективы! Надеюсь, вы понимаете…»

Он понимал.

Намёк был слишком явным — речь шла о Паоле Бруно. Подобный брак, безусловно, защитит Форстера от любых невзгод, включая закон об экспроприации. Правда, с мелкими оговорками: деньги Форстеру придётся держать в банках, принадлежащих семье Таливерда, шерсть продавать не напрямую, а через закупщиков оптовых компаний, принадлежащих семье Таливерда, перевозки будет осуществлять транспортная компания, принадлежащая, разумеется, семье Таливерда. Даже если Форстеру захочется чихнуть, то и нос вытирать ему придется платком, принадлежащим этой всемогущей семье.

Это почти то же самое, что просто отдать им Волхард. А ведь он столько лет потратил на то, чтобы избежать подобного. Он, конечно, не обязан следовать советам Домазо…

Но Винсент просил к нему прислушаться, ведь то, что говорит Домазо, считай, думает герцог.

Прислушаться да…

Допустим… даже жениться.

…Но не Паоле Бруно! Задери его медведь, если он на это пойдёт!

Хотя ради «прекрасных перспектив» другой бы на его месте душу заложил этому герцогу, потому что это, и правда, отличное предложение. И синьору Таливерда нужен такой предприимчивый человек, как Форстер.

Так что же ему ещё надо?

Отчего он весь день думает только об этой глупой шараде и о губах синьорины Габриэль? И почему ему всё сильнее хочется пристрелить проклятого Корнелли? Вернее, он всегда хотел пристрелить этого щенка, но сегодня это желание сделалось особенно острым.

* * *

На следующий день завершающим аккордом праздника должен был состояться традиционный Carnevale di Alierte. Каждый год синьор Таливерда устраивал его в честь уходящего лета в столице, в своём особняке.

Но в этом году по случаю знаменательного события, да и потому, что в Алерте жара всё ещё была невыносимой, карнавал переехал в Кастиеру на виллу «Роза Боско». И гостей ожидалось даже больше, чем в первый день церемонии.

Carnevale di Сostiera обещал стать самым грандиозным мероприятием когда-либо проводившимся в доме синьора Таливерда. И все ждали его с нетерпением,

А на следующее утро после карнавала молодожены должны были торжественно покинуть дом Таливерда — прекрасная Бланка теперь стала синьорой Росси и навсегда отправлялась жить в дом своего мужа.

В заключительный день торжества, по обычаю утром был организован чайный салон — прощальный девичник, где синьора Росси принимала своих подруг уже в статусе замужней дамы. Мужчины туда не допускались и занимали себя сами: играли в сквош, курили сигары и пили бренди.

Синьор Таливерда покинул виллу ещё вечером — уехал в Алерту. И роль хозяина дома исполнял его старший сын — демонстрировал гостям ружья и новую свору сегуджио, великолепных гончих палевого окраса, подаренных отцу на недавний юбилей. Синьоры расположились в большой летней беседке, где вели неспешную беседу о перспективах осенней охоты на уток и зайцев, и применении новомодного бездымного пороха.

А пока синьоры отдыхали, слуги в парке неутомимо готовились к вечернему балу-маскараду: ставили шатры, украшали деревья фонариками и гирляндами, а перила — серпантином.

Форстер и его друг уехали с рассветом. Синьор Таливерда назначил встречу в столице, и им следовало торопиться, чтобы успеть к вечернему карнавалу. Всю дорогу Винсент давал наставления и советы, и к концу пути Форстер почти перестал его слушать.

Всё, что говорил его друг, было правильно. Что нужно последовать рекомендациям синьора Домазо и рассмотреть вариант брака с Паолой Бруно. Но сама мысль следовать советам друга вызывала у Форстера внутреннее сопротивление.

Потому что заплатить за возможность спасти Волхард предстояло ценой вечной разлуки с ним. Женитьба на Паоле Бруно в итоге приведёт к тому, что ему придется перебраться в Алерту, оставив семейное гнездо в руках управляющего. Жить в этом душном пыльном городе, схваченном тесным корсетом узких каменных улиц, с надоедливым шумом экипажей и криками торговцев за окнами. С дымкой влаги над морем, от которой не видно звёзд. Таскаться по балам, вести пустые вежливые разговоры и со скукой наблюдать, как его глупая жена занята с утра до вечера нарядами и болтовней…

И как бы он ни пытался примирить себя с этой мыслью за те полтора часа, что они ехали в столицу, нужно сказать, что битву с собственной гордостью он в итоге проиграл. Если будет хоть малейший шанс избежать этого брака — он им воспользуется.

Они провели в приемном покое палаццо Таливерда не меньше часа, пока герцог принимал каких-то важных негоциантов из Базильи. И когда они, наконец, торжественно удалились, раскрасневшиеся и довольные, слуга махнул Форстеру — входите.

Чезаре Таливерда встретил его неприятным цепким взглядом. Молча указал на кресло, обтянутое парчой с геральдическим узором его дома, а сам сел напротив. Между ними остался лишь изящный столик, инкрустированный слоновой костью, на котором слуга разливал кофе по маленьким фарфоровым чашкам.

Обстановка кабинета давила своей мрачностью — огромные семейные портреты в массивных позолоченных рамах — сплошь мужчины в орденских лентах и париках — гордость семьи герцога, казалось, они взирали с осуждением.

Барельефы в простенках, тяжелый бархат портьер цвета тёмного вина и стол вишнёвого дерева — всё массивное, основательное и дорогое, как и сам хозяин…

Герцог вблизи полностью оправдывал своё прозвище — Чиньяле.

Вепрь.

Сходство с диким кабаном ему придавали глубоко посаженные карие глаза под тяжёлыми надбровными дугами, кустистые брови и выражение какой-то затаённой свирепости на лице. Ну и ещё то, что герцог, и правда, имел тяжёлый характер.

— У тебя есть ровно столько времени, сколько я трачу на то, чтобы выпить этот кофе, — ответил он, беря в руки хрупкую чашку.

Форстер тянуть с ответом не стал. Он лишь повторил слова Домазо том, что он готов «держать деньги в банках принадлежащих семье Таливерда, шерсть продавать не напрямую, а через закупщиков оптовых компаний принадлежащих семье Таливерда, перевозки осуществлять транспортной компаний принадлежащей, семье Таливерда». И даже чихать только в платки с их монограммой.

Единственно, что опустил Форстер, это женитьбу на Паоле Бруно.

Герцог усмехнулся через нос так, словно хрюкнул, и поставил чашку на стол. Кофе он выпил только наполовину.

— Что же, ты довольно смел… и мне это нравится. И то, о чём ты говоришь — звучит неплохо. Но, всё же, оно не равно затраченным усилиям на спасение твоей горной деревни. Приноси твои овцы золотое руно — другое дело. А просто так, завернуть закон, который уже рассматривает Палата представителей — дело непростое, и к тому же затратное. И я не думаю, что мне это нужно. У тебя есть ещё предложения?

Он переплёл унизанные перстнями толстые пальцы и уставился на Форстера немигающим взглядом.

— А если не завернуть закон? Лишь внести в него исключения…

— Исключения касающиеся тебя? Возможно… Но мне бы не помешало услышать и о личных гарантиях. Не хотелось бы, чтобы через год ты со своей горской смекалкой соскочил с этой дороги, перестав чихать в мои платки, — герцог посмотрел исподлобья и прищурился, и от этого стал ещё больше похож на кабана. — Если уж ввязываться в подобное предприятие, то надолго. А для этого я должен держать тебя крепко за жабры, чтобы ты не вздумал меня дурить.

— Каких личных гарантий вы хотите, ваша светлость? — спросил Форстер, не отводя глаз.

— Говорят, ты нравишься моей двоюродной племяннице? Она, конечно, глупа, как пробка, но остальные достоинства такого брака, думаю, перекрывают этот маленький недостаток. А оговорка о том, что земли принадлежащие семьям бари не подпадают под действие закона, и так уже внесена.

…Значит, герцог хочет получить всё за просто так? Проклятье! Да задери его медведь!

— Ваша светлость, благодарю, это очень заманчивое предложение, — Форстер развел руками, придав своему лицу выражение растерянности, и соврал, не моргнув глазом, — но боюсь, я не могу им воспользоваться прямо сейчас. Не далее, как вчера, я просил руки другой синьорины, и теперь ожидаю ответ от её отца. Сами понимаете, я не могу нарушить слова.

— И что это за семья? — снова прищурился герцог.

— Семья Миранди, ваша светлость.

— Ну, что же, я рад, что ты человек слова, — синьор Таливерда залпом допил свой кофе и встал, — если синьор Миранди тебе откажет — скажи об этом Домазо.

Он звякнул колокольчиком, давая понять, что приём окончен, и слуга тут же распахнул двери, приглашая Форстера на выход.

— Так значит, он тебе отказал? — спросил Винсент, когда они уже сели в коляску.

До этого момента они шли по коридорам и галереям палаццо Таливерда молча, сопровождаемые лишь стуком собственных шагов по мраморному полу.

— Не совсем, — ответил Форстер, бросая шляпу на сиденье. — Но то, что он предлагает, почти равносильно тому, что сделает со мной этот проклятый закон!

— И что же такого он тебе предложил?

— Жениться на Паоле Бруно!

— И всё? Ну, так это и я тебе предлагал. Чего ты упёрся? — пожал плечами синьор Грассо. — Надеюсь, ты согласился?

— Я сказал, что уже сделал предложение другой, — усмехнулся криво Форстер.

— И зачем? — удивился Винсент.

— Затем, чтобы не отказывать герцогу в грубой форме.

— Как он это воспринял?

— Он намекнул, чтобы я ещё подумал над этим. Как я понял, ему нужно либо всё, либо ничего.

— И как же ты решил выкрутиться из этой ситуации, мой друг?

— Ну, знаешь, если уж нужно непременно жениться на бари, то у меня есть кандидатура на этот счёт, и это точно не Паола Бруно.

Винсент усмехнулся и покачал головой.

— Какое внезапное решение! Но ты играешь с герцогом, мой друг. Не вздумай его дурачить, если он узнает, что ты соврал — можешь забыть дорогу в столицу!

— А я и не соврал. Вернее, соврал, но совсем немного — я сказал, что сделал предложение вчера. А сделаю его сегодня. Эй, возница! Сверни на виа Орефиче, — крикнул он кучеру и добавил, повернувшись к Винсенту. — Нужно купить кольцо.

— Я перестаю тебя понимать, Алекс! Если уж ты решил жениться, то брак с родственницей герцога это если не флэш-роял*, то уж, как минимум, каре.* Так в чём дело? — голос Винсента вдруг стал серьёзным.

…*(Термины, используемые в покере. Флэш-роял — самая выигрышная комбинация. Карэ — одна из удачных комбинаций).

— А дело в том, мой друг, что я лучше сам сожгу Волхард, чем отдам его в руки этому жирному борову, провалиться мне на этом месте! — зло ответил Форстер, и было видно, что он расстроен и даже не пытается этого скрыть. — И я не собираюсь провести всю жизнь здесь, в этом каменном мешке, рядом с глупой Паолой! Так что, раз уж мне выпали такие паршивые карты, то придется мне блефовать до последнего.

— Этого я и боялся, — ответил Винс, — что ты не совладаешь со своей гордостью. Ты собрался надуть герцога? Скажи, а что ты будешь делать, когда синьорина Миранди тебе откажет?

— А с чего ты взял, что это будет синьорина Миранди?

— С того, что плохо ты блефуешь, Алекс!

Глава 7. О том, к чему приводят неискренние извинения

Утро в день карнавала выдалось чудесное. Прохладный ветерок с побережья разогнал вчерашнюю духоту и рассеял над морем дымку, а небо окрасилось в яркую лазурь, свойственную середине осени. Габриэль стояла у распахнутого окна, ожидая когда Фрэн закончит битву с прической, и задумчиво смотрела горизонт…

Наступающий прекрасный день портило только одно обстоятельство — у неё не было никакого особенного маскарадного костюма.

Все девушки заранее готовились к празднику, заказывая у портних традиционные платья или изобретая что-то новое, особенное. Но стоили такие наряды очень дорого и синьорина Миранди позволить себе их, к сожалению, не могла. Поэтому ей оставался лишь один простой путь, которым шли все девушки, стесненные в средствах — примерить образ одного из ангелов. В её случае — ангела весны. Он вполне годился для соблюдения традиций — белое платье, розы в волосах и атласная маска, закрывающая только глаза.

Конечно, на фоне грандиозных платьев алертских модниц, с их огромными кринолинами, крыльями, парчой, шлейфами и золотой пудрой на лицах, она будет выглядеть, наверное, очень бледно — не ангел весны, а скорее, скорбящий ангел, как она мысленно себя назвала, разглядывая наряд в зеркале, но выбора у неё не было. Впрочем, произвести впечатление ей хотелось лишь на капитана Корнелли, а ему она нравилась в любом платье, и это немного успокаивало.

Кузина, наконец, победила непослушные локоны, и можно было идти на чаепитие, но на пороге их ожидал сюрприз. Выходя из комнаты, Габриэль едва не наступила в большую корзину роз, оставленную прямо за дверью. Разумеется, это привело Франческу в неописуемый восторг, потому что корзина была неприлично большой, а розы, неприлично дорогими.

— Ну же, Элла, смотри быстрей карточку! От кого они? — воскликнула Франческа, затаскивая корзину в комнату. — Бооже! Какая прелесть! А запах! Просто волшебный! Ну, кто же там? Кто их прислал?

Габриэль взяла в руки карточку, но на ней была лишь короткая надпись: «Синьорине Габриэль Миранди».

Глаза Франчески округлились, потому что она была уверена — розы предназначались ей. По её мнению она знала о своей кузине всё, и такой внезапный, безымянный и дорогой подарок стал для неё полной неожиданностью.

Слишком шикарный подарок…

Подарок от того, кто явно хотел произвести впечатление — розы буквально кричали об этом всем своим видом.

Корзина утопала в кружевах, её бока скрывала драпировка из белого атласа, розовые ленты обвивали ручку, и свежесть цветов не вызывала сомнения — их срезали на рассвете. А размер корзины был вообще неприличным — её с трудом можно было обхватить обеими руками. И по всему было видно, что это божественное творение прибыло сюда из самой дорогой цветочной лавки Алерты рано утром, и что стоило оно столько…

…что лучше просто не знать.

— Пречистая Дева, Элла! Ты знаешь от кого они? Неужели от капитана Корнелли? — Фрэн сложила ладони в молитвенном жесте. — О бооже! Значит… Он в тебя влюблён!

Габриэль стояла с карточкой посреди комнаты, смотрела на розово-персиково-белое чудо и её снова захлёстывала волна злости.

Нет. Эти розы не от капитана Корнелли.

Но она совершенно точно знает от кого они.

…«И под натиском этих роз её принципы пали?»

…Да чтоб вы провалились, мессир Форстер, вместе с вашим бараньим упорством! Да как же можно всё понимать настолько буквально!

— Не думаю, что они от капитана, — сухо ответила Габриэль, и бросила карточку на туалетный столик.

— А от кого же тогда? Элла? — Фрэн перестала изучать украшения на корзине, и внимательно посмотрела на кузину. — Ты что-то скрываешь от меня?

— Я просто подумала, что мы так мало знакомы с капитаном… для таких дорогих подарков. Да он бы и подписал карточку. Не знаю от кого это, — пожала Габриэль плечами, — очень странно.

— А с кем ты знакома достаточно для таких дорогих подарков? — спросила настойчиво Фрэн, не сводя с кузины глаз, а уж в деле выведывания чужих тайн она умела быть очень упорной.

И поскольку Габриэль не ответила, то Франческа тут же домыслила сама:

— А я, кажется, догадалась… Элла, ты же не хочешь сказать, что это, — она указала пальцем на корзину, — прислал мессир Форстер?

— Я ничего не хочу сказать, Фрэн! Я понятия не имею, кто это! — воскликнула Габриэль и внезапно покраснела.

— Неужели… ты мне… лжёшь? Ты никогда мне лгала, Элла! — глаза Фрэн округлились. — Скажи… значит… ты и этот гроу… Да не может быть!

— Фрэнни! Что за ерунду ты несёшь! Что значит «я и этот гроу»? — вспылила Габриэль. — Я ненавижу этого Форстера! Я терпеть его не могу! Как ты можешь думать, что я и он… Пречистая Дева! Просто это всё отец… он сказал, что посылал матери розы, когда ухаживал за ней, а Форстер ответил с издёвкой «что её принципы пали под натиском этих роз»! И вот… Похоже, что «этот гроу» просто решил надо мной посмеяться. Чем ещё ты можешь объяснить такой вопиюще дорогой подарок? Он пытается опять кичиться своим богатством! Ведь это просто неприлично, ты же понимаешь? И вообще, я выкину их в окно!

Она схватилась за ручку, но Фрэн бросилась на защиту корзины словно коршун.

— Ты что! Как можно выкинуть в окно такое чудо! Элла! — она загородила корзину спиной. — Давай просто сделаем вид, что мы… что ты не поняла от кого они. И пусть они тут стоят. Ладно? На них же не написано: «Нас подарил мессир Форстер».

— Фрэн! Но я-то знаю, что это он! И он знает, что я знаю! Как я буду смотреть ему глаза? Я верну их ему обратно!

— Ну… может потом? После чаепития? Они так приятно пахнут…

— Хорошо, — сдалась Габриэль, понимая, что Фрэн вряд ли добровольно расстанется с корзиной, — но только сразу же.

Габриэль решила не спорить с кузиной. Она попросит у Форстера прощения, скажет, чтобы он забрал эту корзину, и объяснит ему, как неуместны такие подарки.

— Только, пожалуйста, никому не говори об этом! — попросила она кузину. — Обо мне и этом гроу и так болтают слишком много, а это… это ещё один повод для сплетен!

— Ладно! Ладно, я никому не скажу, — тут же согласилась Франческа.

Потихоньку уйдя с чаепития, так, чтобы не заметила Фрэн, Габриэль принялась бродить по парку, в поисках мессира Форстера, а заодно набираясь решимости для разговора. Почему-то мысль об извинениях, казавшаяся замечательной вчера вечером, сегодня такой уже не казалась. И хотя, Габриэль понимала, что нужно как можно скорее со всем этим покончить, но стоило ей представить, как при свете дня она будет смотреть в глаза «этому гроу» и извиняться, как силы её покидали. С одной стороны её просто необъяснимо пугал такой разговор, а с другой, ей трудно было переступить через себя и свою злость, и она не знала, как победить это внутреннее сопротивление.

Наверное это потому, что она не чувствует за собой вины. Хотя это дурно и стоило бы все-таки сходить в Храм. Ей не следовало его высмеивать, но…ведь, сказать по правде… Форстер это заслужил.

Его невоспитанность и самодовольство, его желание показать как он богат, и что он плевать хотел на правила приличия, всё это не может оставаться без ответа. И почему никто до сих пор не поставит его на место?

Но сильнее всего ей хотелось, чтобы сегодня на празднике он больше не появился. Чтобы просто уехал в свою Трамантию — таким образом её маленькая этическая проблема решилась бы сама собой. И, кажется, Боги её услышали, потому что мессир Форстер, и правда исчез, зато сразу после девичника появился Федерик со своими друзьями, и день пролетел незаметно, весело и непринуждённо. И к вечеру Габриэль и думать забыла об извинениях.

А когда солнце коснулось зубчатых краев Травертино, к воротам виллы «Роза Боско» стали подъезжать гости — множество колясок с людьми в карнавальных костюмах. В парке зажглись фонари, заиграл оркестр, и оперная прима, прекрасная Консолетта, запела арию «Вечерние грёзы».

Франческа колдовала со своим нарядом Красной Королевы, и вся комната была завалена коробками, лентами, шпильками, нижними юбками из тафты и другими частями сложного многослойного платья. Служанка металась, подавая то одно, то другое, а Габриэль, чтобы не мешать в тесной комнате, оставила кузину наедине с зеркалом, и отправилась немного прогуляться.

Она прошлась по парку и спустилась туда, где поблескивал в лучах заходящего солнца небольшой пруд окруженный зелеными лужайками. Домик для лебедей и рядом деревянный мостик, спрятанный в нежной вуали плакучих ив, чугунные скамьи у самого края воды и лиловые кувшинки располагали к размышлениям. Облокотившись на массивные перила, Габриэль сняла маску и задумалась, глядя на неподвижное зеркало пруда.

Сегодня, когда третий день праздника подходил к концу, ей стало грустно. Скоро она покинет Кастиеру, и возможно, навсегда. Что ждет её дальше?

Нет, конечно, отец сказал, что весной его деньги, вложенные в строительство дороги, вернутся с лихвой, и они смогут выкупить из залога свой дом, но ей всё равно было тоскливо. Алерта её не привлекала — город хоть и весёлый, но в то же время, шумный и суетливый, зимой слишком ветреный, а летом — жаркий и пыльный.

И хотя всю зиму в столице будут идти балы, новые спектакли и множество приемов, Габриэль милее была Кастиера, с её неспешной жизнью, красивыми морскими видами и свежим воздухом. А вечера у камина с книгой — приятнее столичных развлечений. Но больше всего она грустила от того, что ей придется оставить здесь свой розовый сад — частицу своего детства, и тех времен, когда они все были счастливы.

Сегодня она отчетливо поняла, что этот праздник в каком-то смысле — прощание с прошлой жизнью, с детством и юностью, что всё не будет так, как прежде, и возможно, она уже никогда не вернется сюда, не будет так весела и беспечна. И будущее, которое ждало её впереди, немного пугало.

Она думала о капитане Корнелли. О том, как он подробно расспрашивал её, где они будут жить в Алерте — его отпуск продлится ещё месяц и он хотел засвидетельствовать им с отцом своё почтение, будучи в столице. И эта его настойчивость, и то, как он ухаживал, как внимательно слушал её, как бережно держал, танцуя, его голос, становившийся тихим рядом с ней, говорили о том, что Габриэль ему нравится.

А ей были приятны его ухаживания. Но как девушка умная и здравомыслящая, она боялась того, что непринужденная атмосфера праздника рассеется, и капитан исчезнет точно так же, как исчезали и другие кавалеры из её жизни. Его отец — второй человек после генерал-губернатора в Трамантии, его семья близка к королевскому двору, и едва ли такую девушку, как Габриэль, Энцо Корнелли позволят рассматривать всерьёз в качестве невесты.

А ей бы хотелось этого… Очень. Потому что капитан, и правда, ей нравился.

Но, с тех пор, как Габриэль исполнилось шестнадцать, её не рассматривали всерьёз те, кто нравился ей. А тех, кому нравилась она, и кто готов был предложить руку и сердце — не рассматривал всерьёз её отец, как недостаточно достойных кандидатов. И к двадцати годам, зажатая между более чем скромным приданым и своим происхождением, она уже почти перестала надеяться на то, что в её жизни встретится человек, которого ей суждено полюбить и, жить с ним долго и счастливо, как её родители. Или, если не полюбить, то хотя бы уважать и жить с ним в согласии. Или…

— Девушка в белом среди плакучих ив и лебедей — как романтично…

Голос Форстера, раздавшийся позади, вырвал её из размышлений, заставил вздрогнуть от неожиданности, и шёлковая маска, выскользнув из рук, упала на водную гладь пруда.

Форстер застал её врасплох, и она действительно испугалась.

— Знаете, это невежливо — так вот неслышно подкрадываться! — Габриэль сделала шаг назад.

— Моя «невежливость» всё ещё вас удивляет? — спросил он с улыбкой, облокотившись на перила мостика.

Форстер был не в карнавальном костюме, а, как и вчера, во фраке и белой рубашке, и судя по всему, только что приехал, потому что на ходу пытался закрепить в петлице бутоньерку.

— По-моему, воспитанному человеку к «невежливости» нельзя привыкнуть, если вы об этом! — ответила Габриэль с досадой, провожая глазами тонущую маску. — Вашими усилиями мой костюм теперь остался без лица!

— Если это вас утешит, то настоящее лицо вам больше к лицу, уж простите за каламбур. Не думаю, что стоит его прятать, — Форстер посмотрел на скрывшийся в воде шёлк, и в его голосе появились какие-то тёплые нотки, — гораздо приятнее видеть вас вот так: в этом прелестном белом платье, и с цветами в волосах, а не в уродливом футляре из парчи и перьев. Так что даже если бы ваша маска не утонула добровольно — её стоило бы утопить.

— Это такая неуклюжая попытка меня утешить или ваш очередной неуместный комплимент? — произнесла Габриэль с сарказмом, сделала ещё один шаг назад, и принялась расправлять складки на платье, пытаясь совладать с волнением.

Свадьба подходила к концу, и она была уверена, что Форстер, наконец, уехал, поэтому её так напугало его внезапное появление.

…Как он её нашёл? И зачем искал? Они ведь, и правда, здесь одни посреди плакучих ив…

И Габриэль изо всех сил попыталась спрятать свой испуг за дерзостью.

…Не хватало ещё выглядеть перед ним трусливой курицей!

— Это и то, и другое, синьорина Миранди. Только не соглашусь, что комплимент «неуместный». Очень даже уместный — вы прекрасно выглядите, и слава Богам, что вы не измазали себя этой дурацкой золотой пудрой. А насчет вашего «второго лица», которое утонуло так кстати — не переживайте: как видите, я тоже без маски.

— А вам стоило бы её надеть! Может, тогда ваше самодовольство не бросалось бы в глаза так явно.

…И почему он так смотрит на неё? Пречистая Дева! Ну, ведь она же не собиралась ему грубить!

Сердце Габриэль забилось тревожно. После вчерашней шарады от Форстера можно было ожидать чего угодно. Из рассказов Корнелли она поняла, что горцы очень щепетильны в вопросах чести. И она снова отступила на полшага назад и стиснула пальцы. Оглянулась — несколько пар прогуливалось вдоль пруда, но довольно далеко. С одной стороны это всё было нехорошо — они здесь одни, в уединённом месте… Это было так неприлично и… это её пугало.

Но с другой стороны — это было подходящее место, чтобы вспомнить своё обещание и извиниться. Прозрачные лёгкие сумерки смягчили черты лиц, и Габриэль подумала, что, может, это даже удачное стечение обстоятельств, что они здесь одни. Самое время всё прояснить, «съесть лягушку» — сделать самое неприятное, откланяться, и навсегда покончить с этой неловкостью.

К тому же, как ни странно, Форстер вёл себя так, будто и думать забыл о вчерашнем. И это был хороший знак.

— И какую маску вы бы мне предложили? — он прищурился, чуть наклонившись вперёд, и улыбка исчезла с его лица. — Хотя, после вчерашнего представления — могу догадаться…

…Ну вот, зря она обрадовалась…

— Ваши намёки… довольно бестактны…

Она не договорила, вдохнула поглубже, и собрав все свои силы, чтобы быть спокойной и вежливой, произнесла, не глядя на Форстера:

— …а впрочем… это даже хорошо, что вы пришли.

— Правда?

— Да. Я хотела с вами поговорить, мессир Форстер, — ответила Габриэль, и снова принялась разглаживать платье, стараясь выглядеть уверенной в себе и холодной, а на самом деле изо всех сил набираясь храбрости.

…Почему это так сложно — извиниться?

— Какое совпадение! Потому что я тоже хотел поговорить с вами, синьорина Миранди. Но, прошу, вы первая, — он сделал учтивый жест рукой, но почему-то это выглядело как насмешка.

Габриэль набрала в грудь побольше воздуха, и глядя на воду, туда, где между цветущих кувшинок только что исчезла личина ангела весны, произнесла на одном дыхании:

— Я хотела извиниться перед вами. То представление, свидетелем которого вы стали вчера — с моей стороны поступить так — было бестактно и некрасиво. Мне очень стыдно, и я сожалею об этом, — она произнесла это быстро.

Даже слишком быстро.

Она полдня прокручивала в голове эти слова, и кажется, разбуди её посреди ночи — повторила бы их без запинки.

Ну вот, «лягушка» съедена, и дальше Габриэль ожидала, что Форстер сгладит неловкую ситуацию — скажет, что уже и забыл об этом, и что тут нечего прощать или ещё какую-нибудь ни к чему не обязывающую вежливость. И на этом тема будет закрыта. Но он молчал. Повисла тягучая пауза. Габриэль оторвала взгляд от созерцания кувшинок и посмотрела на Форстера.

Он разглядывал её внимательно, чуть склонив голову набок, никакой насмешки — лишь глаза прищурены, словно он искал в её лице какой-то ответ, но так и не нашел. Постучал костяшками пальцев по перилам и произнёс негромко:

— Какое торопливое извинение, будто за вами гнались… Позвольте спросить — а почему вы сожалеете об этом?

— В каком смысле «почему»? — с недоумением произнесла Габриэль.

— А какие в этом могут быть смыслы, милая Элья? — он снова улыбнулся. — Почему вы вдруг решили извиниться?

— По-моему, это глупый вопрос. Понятно ведь зачем люди извиняются! — ответила она и тут же прикусила язык.

…Ну вот! Она опять сказала бестактность!

— Люди, да… А почему извинились именно вы?

— И что не так с моим извинением?

— А то, что оно прозвучало как-то… неискренне. Будто вы заучивали его на ночь вместо молитвы.

— Да как вы…

Она осеклась, не зная, как ответить ему вежливо, потому что отчасти он был прав. Но с другой стороны, ведь именно он спровоцировал её на этот глупый поступок с шарадой.

…А теперь он хочет искренних извинений!

И она не знала что сказать — всё, что приходило ей на ум, было либо грубо, либо бестактно, либо неприлично. Её переполняло раздражение, а красноречие, как назло, снова ей отказало.

Форстер лишь усмехнулся, глядя на её безуспешные попытки совладать с собой, и вдруг произнес жёстко, с нотой горечи в голосе:

— Вам действительно жаль, что вы сделали больно другому человеку? Или вы решили извиниться потому, что вашими глупыми правилами предписано, что «воспитанная синьорина не должна так себя вести»? Вы сожалеете о том, что ваш поступок дурно истолкуют в обществе, и это подпортит вашу репутацию? Или потому, что вы понимаете, что издеваться над другими людьми, отличающимися от вас, низко? Так за что именно вам стыдно? — он чуть подался вперёд, его глаза впились в неё цепко, и он всем своим видом снова стал напоминать хищную птицу. — И стыдно ли на самом деле? А может это всё — такое же представление, как вы устроили на сцене вчера? Или соблюдение дурацкого этикета? Ну же, ответьте — вы сказали это потому, что это правильно с точки зрения ваших приличий, а не потому, что вы это чувствуете? Ведь так? Если так, то не стоило утруждать себя извинениями.

Габриэль ощутила, как кровь приливает к щекам, как раздуваются ноздри и всё то, что она эти три дня прокручивала в голове, рвется наружу. Она сделала над собой неимоверное усилие, чтобы принести извинение, и от него требовалось лишь принять его. Но ему, разумеется, захотелось её проучить.

…Да кто он такой, чтобы читать ей тут проповеди с видом оскорбленного праведника!

Она-то думала, что к его неподобающему поведению нужно отнестись снисходительно: ведь он горец, и недостаток воспитания — его беда, а не вина. Но, как оказалось, мессир Форстер прекрасно понимал, как нужно себя вести, вот только не хотел этого делать, потому что испытывал к южанам только презрение.

И она знала, что будет сожалеть об этом, но сдерживать себя больше не могла. Габриэль выпрямилась, и глядя ему прямо в глаза, спросила, копируя его манеру речи и вложив в слова весь сарказм, на который была способна:

— А вы, мессир Форстер, спросили меня об этом потому, что вам так важна искренность? Или вам просто в очередной раз захотелось унизить меня? Вся эта проповедь нужна была лишь для того, чтобы назвать меня лицемеркой? Или вам, и правда, было больно? Моя вчерашняя шутка так вас задела? Если «да», то значит, вы не так уж и гордитесь тем, как зарабатываете на жизнь. Вы втайне стыдитесь этого, хотя совсем недавно говорили мне обратное! И кто теперь неискренен? Кто из нас лицемер?

Форстер скрестил на груди руки и его синие глаза стали почти чёрными. Наверное, он не ожидал от неё такого отпора и резкости, потому что на какой-то миг замешкался, словно раздумывая над этими словами, а потом сказал негромко:

— Мы ещё поговорим обо мне, синьорина Миранди. Но я спросил первый, и хотел бы услышать ваш ответ. Если вы, конечно, снова не струсите сказать правду. Как струсили на сцене с вашей шарадой. Так я был прав? Ваши извинения — ложь? Вы не можете быть честной, и поэтому всё время прикрываетесь глупым этикетом? Почему вы так цепляетесь за все эти смешные правила?

— «Смешные правила и глупый этикет», мессир Форстер, создают общество, в котором все поддерживают друг друга. И, именно эти «глупые правила» отличают нас, цивилизованных людей, от дикарей, вроде…

Она замешкалась, понимая, что сказала грубость, и закусила губу, чтобы не сказать ещё большую грубость, и даже разозлилась на себя за это: ведь она хотела быть вежливой и сдержанной.

— … дикарей вроде меня? — продолжил Форстер её фразу. — Или вроде гроу? Вы ведь это хотели сказать, синьорина Миранди? — казалось, он явно наслаждается её промахом — таким довольным было его лицо и таким цепким взгляд синих глаз. — Так ответьте на мой вопрос: к чему тогда были ваши извинения, если вы считаете меня дикарем? Это была просто попытка сохранить лицо? Побыть милой воспитанной южанкой? Ну же? Честность на честность, синьорина Миранди. А потом я отвечу на ваш вопрос о том, чего я стыжусь, а чего нет.

Было видно, как забавляет его этот разговор, как внимательно он всматривается в лицо Габриэль, а на его собственном лице при этом отражались противоречивые эмоции. Казалось, что ему одновременно и смешно, и немного обидно, а ещё — очень любопытно.

— Честность на честность? Извольте! — выпалила Габриэль, понимая, что уже никакие приличия на свете не удержат её от того, чтобы сказать этому наглецу всё, что она думает. — Я решила извиниться не ради вас, а ради себя. Потому что настоящая южанка не должна идти на поводу у грубости и невежества! Не должна опускаться до такого уровня, за которым теряются всякие границы воспитания. Увы, я не смогла остановиться и сожалею об этом, — она всплеснула руками, — ведь грязь, как известно, липнет к тем, кто прикасается к ней. Но я бы извинилась, будь на вашем месте кто угодно! Как и вам следовало сразу же извиниться за ваши рассуждения о том, что принципы любой девушки можно купить за пару шляпок и туфель! Особенно учитывая то, что о них узнали посторонние. Вы говорили обо мне гадкие вещи! Вы унизили меня перед обществом. Вы были неправы, и любой воспитанный мужчина, обладающий внутренним благородством, извинился бы за подобное мнение. И ему было бы стыдно, что оно стало достоянием общественности. Но вам, наверное, нужно ещё объяснить, что такое «внутреннее благородство»?

В последние слова она вложила весь сарказм, на который была способна.

— Какая пылкая речь, синьорина Миранди…

Форстер сделал паузу, посмотрел на темнеющую гладь пруда и зажженные фонари, которые слуги спускали на воду с мостков, и продолжил уже без всякой насмешки:

— Хорошо, честность за честность. Но сначала давайте-ка кое в чём разберемся. Я не извинился не потому, что не обладаю, как вы выразились, «внутренним благородством». А потому, что не чувствую вины за свои слова. А извиняться в силу традиций — увольте! Я действительно сказал, что принципы любой девушки не устоят против новой шляпки и туфель. И это было сказано в личной беседе в тех выражениях, в которых я привык общаться с друзьями. В этой ситуации стыдно должно быть тому, кто подслушал его и сделал достоянием общественности. Так вот, туфли и шляпки, в данном случае лишь метафора, фигура речи. Смысл в том, синьорина Миранди, что я вошёл сюда «презренным гроу», как изволила выразиться одна достопочтенная синьора, а по прошествии двух дней добрая треть этих милых дам готова отдать за меня замуж своих дочерей. И всё потому, что синьор Грассо шепнул им на ухо пару слов о размерах моего состояния. Их принципы тут же были принесены в жертву возможности регулярно иметь в гардеробе новые туфли и шляпки, не смотря даже на «мой способ заработка», как вы изволили выразиться. И это уже не фигура речи. Поэтому я не вижу необходимости извиняться за то, что является правдой.

Форстер скрестил руки на груди и добавил уже мягче:

— Но это всё неважно, потому что поговорить с вами я хотел совсем о другом. И пусть ваши извинения неискренни, я всё равно их принимаю, и совсем не сержусь на вас за эту детскую шараду, потому что…

…О Боже! Какая снисходительность!

Кажется, Габриэль в жизни не испытывала такой злости, она даже топнула ногой и, махнув сложенным веером, в нарушение уже всяких приличий прервала мессира Форстера, воскликнув:

— Вы не желаете извиняться, тогда и я беру свои извинения обратно, раз, по-вашему, они неискренни! Вы… вы отвратительны в самолюбовании своим богатством, мессир! Вы говорите, у вас есть внутреннее благородство? Как бы не так! Оно не присуще нуворишам вроде вас! Внутреннее благородство не позволяет воспитанным людям кичиться тем, что они богаты! И уж тем более не позволяет им кричать на каждом углу о том, что они могут купить любую женщину, как какую-нибудь овцу! Вы могли просто извиниться за свои слова, даже если в душе с ними не согласны! — воскликнула Габриэль, взмахнув руками.

Она попыталась разложить веер, чтобы как-то унять волнение, но веер выскочил из рук и упал на мостик, и Форстер тут же наклонился, поднял его, но не отдал Габриэль, а произнес, не сводя с неё глаз:

— И кто из нас лицемер? — он усмехнулся. — Вы же просили честности, синьорина Миранди. А быть честным — это как быть голым. Не всегда красиво, и не всем нравится. Я называю вещи своими именами, а вы предпочитаете смотреть на удобную ширму. Вы прекрасно понимаете, что прячется за ширмой, но делаете вид, что так и надо. Но глубоко внутри вы знаете, что я прав насчет «принципов, туфель и шляпок». И поэтому злитесь на меня.

Он чуть наклонился вперёд и тон его голоса снова изменился, стал совсем другим, ещё более серьёзным:

— Поверьте, я сожалею о том, что произнес тогда эти слова, но не за их смысл, а потому что они были вам неприятны, и лишь поэтому. Считаю ли я, что вас можно купить за дюжину шляпок? Хм. Надеюсь, вы не утопите меня в пруду, как эту маску, но я изучил финансовое положение вашей семьи, Элья…

— Что? — Габриэль чуть не задохнулась от этой наглости. — Да как вы… Да кто дал вам такое право!

— Погодите возмущаться. Дослушайте сперва. Ваш отец, безусловно, прекрасный, умный и очень интересный человек. Но во всём, что касается денег, он — полный профан. Он ввязался в одно очень сомнительное финансовое предприятие, и совсем не понимает, как управлять ситуацией. И не осознает, чем это может закончиться. И судя по тому, что я от него слышал, он собирается рискнуть всем, что у вас осталось. Я, конечно, дал ему несколько советов, но, для человека ничего не знающего о рынке ценных бумаг, они — как утопающему соломинка. Если так пойдёт дальше, то к концу зимы ваша семья останется без единого сольдо. Вам следует подумать о себе, Элья. Что вы будете делать, когда это случится? — спросил он негромко.

Габриэль показалось, что у неё даже горло перехватило от такой наглости.

…Он изучил их финансы? Милость Божья!

— Как вы смеете говорить такое? Какое вам вообще до этого дело? И кто позволил вам копаться в делах нашей семьи? С чего вы вообще взяли, что я нуждаюсь в ваших советах? — выпалила она, шагнув навстречу Форстеру.

Если бы можно было влепить ему пощечину, она бы так и сделала, но её удержали от этого последние остатки благоразумия. Хотя… они были одни на этом мостике, и плевать, что подобное непозволительно, Габриэль было уже всё равно. И если бы он снова усмехнулся, она бы ударила его, не задумываясь, но Форстер лишь похлопал веером по перилам и произнес без всякого сарказма:

— Может, это и не моё дело… Может, вы и не нуждаетесь в моих советах. Но кое-что о вашем «зефирном обществе», «в котором все поддерживают друг друга» вы должны знать. Оно будет молча наблюдать, как тонет ваша семья, вздыхать и называть вас «бедняжкой». А когда вы окончательно пойдёте ко дну, совсем как ваша маска — все просто отвернутся, и никто не станет вам помогать. Потому что вы больше не сможете позволить себе вести такой образ жизни, какой соответствует их представлениям о приличиях. Вы станете обществу не нужны. Знаете, что вас ждет, Габриэль?

Он снова похлопал веером по перилам и добавил резко, не считая нужным щадить её чувства:

— О вас говорят, что вы умная девушка. Перестаньте быть ребёнком, перестаньте злиться на меня из-за всяких глупостей и посмотрите правде в глаза. Вас ждет участь чьей-нибудь приживалки — экономки богатой родственницы, живущей на мизерное жалованье. Либо жены торговца тканями, посудой или бакалейщика. И как скоро общество, за которое вы так цепляетесь, вышвырнет вас наружу? В их понимании, выйдя замуж за лавочника, вы опошлитесь и станете недостойны этих прекрасных садов, — он указал её веером на темнеющие в сумерках деревья, — а став экономкой или гувернанткой всё, что вы получите — вечное снисхождение к так называемой вашей «незавидной участи». И воспринимайте это как совет, — он снова понизил голос и произнёс негромко, и даже с каким-то участием, — но сейчас у вас только один выход, Элья — смирить свою гордость и продать подороже то, что у вас ещё осталось: вашу молодость, красоту и родовую кровь, чтобы удержаться на поверхности. И если вам удастся сделать это не за «дюжину шляпок» — я искренне извинюсь перед вами за все свои слова. Увы, в этом мире всё продается и покупается, Элья. Не за пару туфель, так за дюжину, не за дюжину, так за сотню. И вы в том числе. И я.

Это стало последней каплей. Самым болезненным ударом по её самолюбию, потому что…

…Потому что кое в чём он всё-таки был прав, дьявол бы его побрал!

«Бедняжка».

Именно так они уже называли её. Именно это она слышала вчера, прячась от Форстера в тёмных арках галереи внутреннего двора, где две синьоры обсуждали её незавидную участь. И горькое осознание этого окончательно сорвало все покрывала воспитания, приличий и этикета. Ей стало всё равно. Она сделала ещё один шаг навстречу, и уже не беспокоясь о том, что их кто-то услышит, воскликнула:

— Вы очень верно подметили, что вы продаетесь! Синьор Корнелли рассказал мне кое-что о вас. И я знаю о цели вашего визита сюда…

— Этот мерзавец Корнелли — последний человек, которого стоило бы слушать, синьорина Миранди! — резко перебил её Форстер.

— … попасть в Торговую палату, вот о чём вы мечтаете? Жениться на бари? Вы за этим обхаживали местных «дурнушек», не так ли? И старую каргу Арджилли? — произнесла она саркастично.

Её слова хлестали, как пощёчины, лицо пылало и горели глаза, и подойдя к нему ещё ближе, так, что между ними осталось расстояние меньше вытянутой руки, она выпалила, глядя ему прямо в глаза, без всякого стеснения:

— Хотите честности? Так получите её! Это вы, мессир Форстер, приехали продать себя подороже, и теперь меряете всех этой меркой, думая, что все вокруг продажны. Это вас за глаза называют «овечий король», но вы молча глотаете это! Вы позволяете насмехаться над собой, и это ваша плата за возможность стать одним из нас! И при этом вы всё это презираете. Всё верно — вы продажны. Вы присягнули королю в то время, как ваша семья поддерживала бунтовщиков. «Утром молитесь овцам, а вечером — волкам», так говорят о таких, как вы? И ваша попытка изображать честность — отвратительна и лицемерна, потому что в глубине души вам самому стыдно за то, чем вы занимаетесь! Вы нашли меня — чтобы выместить на мне вашу досаду на южан, думая, что я не могу вам возразить? Вы жестоко ошиблись на мой счёт, мессир Форстер — я вам не какая-нибудь овца из вашего стада! И не ваше дело, что будет дальше с моей жизнью! Если наша семья останется без единого сольдо — ничего! Я пойду работать, но останусь независимой, и уж точно не стану продаваться кому-нибудь вроде вас за дюжину шляпок и туфель!

— Пфф! Работать? — усмехнулся Форстер, но в его глазах не было веселья. — Вы хоть понимаете, что значит это слово? Вы так молоды и самонадеянны и не знаете, как жестока может быть жизнь с такими прелестными самонадеянными женщинами. Но, милая Элья, хоть вы и вываляли меня в грязи, назвали дикарём и… к дьяволу всё это! Забудьте всё, что я вам сейчас наговорил! — голос его внезапно стал тихим и мягким, наполненным какой-то странной заботой: — Это неважно. Давайте забудем уже про эти глупые принципы и шляпки! Я не ругаться с вами пришел. Наоборот, я хотел предложить вам помощь и…

— Помощь? От вас? После всего, что вы сказали? — перебила его Габриэль. — Видимо, у гроу нет не только воспитания, но ещё и — чувства юмора!

Она хотела рассмеяться, но внезапно поняла, что стоит к нему слишком близко, и что он молча смотрит на её губы, и смотрит так странно, а глаза у него почти чёрные…

И она испугалась. Испугалась всего, что только что произошло: того что она сказала, этой опасной близости и его взгляда, от которого сердце ушло в пятки, и того, что они одни посреди этих плакучих ив. И страх, смешавшийся со злостью и обидой, заставил её сделать то, что воспитанная девушка вряд ли бы сделала, будучи в своём уме.

Габриэль грубо выдернула веер из его рук, и шагнув почти вплотную, глядя ему в глаза, произнесла негромко, но резко, и фразы её были совсем как пощёчины:

— Катитесь к дьяволу со своими советами, танцами, платочками и корзинами роз, мессир Форстер! Чтоб вы провалились! Я от всей души желаю, чтобы вам всё удалось: соблазнить старую каргу Арджилли, жениться на самой страшной девушке с этой свадьбы, торговать вашими овцами по всей Баркирре и заработать пятьсот тысяч ливров или сколько вы там хотите! И я надеюсь, у вас хватит ума не явиться завтра к нам на чаепитие, или, клянусь всеми Богами, я надену вам на голову свой десерт!

Она развернулась и бросилась бежать, понимая, что в жизни не говорила ничего столь ужасно грубого.

Глава 8. О том, к чему приводят искренние извинения

— Вот дурное это дело, синьорина, принимать у себя какого-то гроу! Мало того, что без роду-племени, так ещё и знает его синьор без году неделя, — бормотала Кармэла, натирая фланелью ложки, — не к добру это. И вообще, принимать гостей в день Великих Мучеников — плохой знак.

— Вот ты и скажи это синьору Миранди, — фыркнула Габриэль, доставая сервиз и серебро из буфета.

— А я и сказала, — ложки недовольно звякали, падая на поднос, — да только он слушать ничего не хочет! Как дитё ей-богу, всё со своими игрушками носится — разложил эти варварские ножи и стрелы, и амулеты с костями, да простит меня Пречистая, мерзость-то какая, тьфу! Я бы уж давно в печь их выбросила, кабы он так над ними не трясся.

— Меня он тоже не слушает, — ответила Габриэль рассеянно. — Я не больше твоего хочу видеть здесь этого невоспитанного северянина.

Габриэль пыталась поговорить с отцом сегодня утром, но он лишь отмахнулся со словами:

— Дорогая, не понимаю, почему ты так предвзята к мессиру Форстеру? Он прекрасный человек, начитанный, умный, и при его капиталах — совсем не заносчив. К тому же весьма отзывчив — он дал мне несколько дельных советов по вложению денег, так что скоро мы разбогатеем, — синьор Миранди обнял дочь и добавил с улыбкой, — сможем выкупить наш дом, и всё будет как раньше. Прошу тебя — будь с нашим гостем поласковее…

Габриэль возражать не стала. Какой смысл рассказывать отцу о том, что говорил о ней этот гроу? Он всё равно найдёт ему оправдание, в лучшем случае посоветует ей «не обращать внимания на предрассудки и светские сплетни».

— А правда, что гроу ходят в овечьих плащах, и все увешанные кинжалами? — спросила Кармэла, с прищуром разглядывая зубцы серебряной вилки. — Он, вообще, хоть как выглядит-то? Шибко страшный?

— Нет, Кармэла, он…

Габриэль задумалась, не зная, как описать Форстера, но потом добавила, пожав плечами:

— …обычный. Ты и не поймёшь, что он гроу, пока…

Она снова задумалась.

— Пока что, синьорина?

— Пока не… заговоришь с ним. А вот в разговоре он…

— Ну, чего он-то? Скабрезничает? — нетерпеливо спросила служанка.

— Хуже. Он… позволяет себе говорить всякие гнусности…

— Гнусности? Силы небесные! В присутствии дам? — Кармэла так и замерла с вилкой в руках.

— К сожалению, да. Не только в присутствии, но и дамам. Вот поэтому я и не хочу его видеть.

— Пречистая Дева! — служанка прижала ладонь ко рту, а потом произнесла воинственно: — Ну, ежели, он при мне что такое скажет, я, синьорина, могу и чайник ненароком уронить… ему на ноги. Вы же знаете, я такая неловкая. А лучше — варенье! Пускай потом его слуги отстирывают ему штаны, грубияну! А вы не расстраивайтесь, синьорина Элла, я вас в обиду не дам, я много чего могу уронить ему на штаны, вон хоть бы эклеры с кремом. И вытереть потом так, что он в этих эклерах по самые уши будет, прости меня Дева Пречистая! Всяко он будет штанами занят, а не гнусностями.

Габриэль грустно улыбнулась и вздохнула.

— Спасибо, Кармэла, но не надо. Не хватало ещё, чтобы он подумал, что мы не умеем быть гостеприимными, — Габриэль уронила ложку, положив её мимо стола.

За этот день она умудрилась разбить чайную пару, перевернуть вазочку с вареньем и опрокинуть стопку белья прямо в таз с золой. А всё потому, что не замечала происходящего вокруг, прокручивая без конца в голове вчерашний разговор.

Встреча с Форстером у пруда испортила всё ощущение от праздника, и если бы только это! Много позже, в саду, её, наконец, нашла Франческа, которой сложный наряд Красной Королевы мешал быстро ходить, и усадив на скамью, взволнованно прошептала:

— Ах, Элла! Что я узнала!

…Ах, Фрэнни! Лучше бы ты не говорила этого!

Лучше бы ей было не знать, что синьор Грассо и этот «мерзкий гроу» ещё в первый день поспорили, что к концу свадьбы Габриэль будет мечтать о том, чтобы Форстер сделал ей предложение.

— Это всё Селеста! Нет бы сказала мне всё сразу, ещё в первый день! — Фрэн сочувственно сжала руку Габриэль. — Она, видите ли, забыла! А я знаю — не забыла она. Это она всё назло Паоле сделала, ты же знаешь какая она завистливая и жёлчная. Паола ещё по их приезду глаз положила на этого гроу, а Селеста, да простит меня Пречистая, слышала, как та им восхищалась, вот и не сказала — назло. Решила, пусть этот гроу тебя добивается, а не Паолу, вот и промолчала об этом споре. Я бы тоже не узнала, да она случайно проболталась: слишком много пунша выпила, и…

Фрэн тараторила без умолку, а Габриэль сидела, глядя прямо перед собой.

…Так вот почему он так вёл себя! Вот к чему все эти платочки, приглашения на вальс, корзины роз и обхаживание её отца! Всё это его упорство. Эти разговоры у пруда и советы… Всё из-за ящика вина? Боже, как низко!

…Но теперь все будут говорить об этом так, будто она, и правда, ждала этого предложения. Трудно было придумать что-то более отвратительное!

Общество ведь ради развлечения всегда предпочтет скучной правде пикантную ложь.

— Мы с девочками решили, что не будем теперь танцевать с этим гроу ни за что! Говорить такое никому не позволительно! Но, ты знаешь, Джованна, Лучиана и Паола — отказались! Ну, от Паолы-то я другого и не ожидала, но Лучиана, вот ведь подлая…

Фрэн взахлеб принялась рассказывать подробности бойкота, который разделил девушек на карнавале на два лагеря, но Габриэль её почти не слушала. Она думала о том, что по вине Форстера снова стала мишенью для светских сплетниц, что теперь только ленивый не будет обсуждать её положение, и называть её «бедняжкой». Девушкой, из-за которой спорили на ящик вина, девушкой, чья цена — дюжина шляпок!

…Милость Божья! Да за что ей такое наказание?

— Ненавижу его! — произнесла она вслух, глядя прямо перед собой. — Ненавижу его! Ненавижу! Фрэнни?

Она накрыла руку кузины своей ладонью, и глядя почти умоляюще, произнесла:

— Приходи завтра к нам на чаепитие? Отец пригласил этого Форстера, и я не знаю что делать! После всего этого я не смогу сидеть с ним за одним столом! И уйти нельзя.

— Ох, милая! Знаешь, я как-то его побаиваюсь… А кстати! Если взять Федерика и…

Габриэль схватила её за руку и воскликнула, не дав договорить:

— Точно! Давай пригласим их всех! Уж я-то знаю, как Форстер ненавидит капитана Корнелли! Их трое, а он будет один!

И Франческа идею с восторгом поддержала.

А вот сегодня утром вся затея с чаепитием, на котором сойдутся этот гроу и капитан Корнелли с друзьями, стала казаться Габриэль очень глупой. Собрать врагов за одним столом — мало ли чем такое может закончиться. Не хватало ещё, чтобы получился скандал или какая-нибудь перепалка. Поэтому в душе она очень надеялась, что после вчерашнего Форстеру всё-таки хватит благоразумия не приходить.

Но… она ошиблась.

Форстер явился точно в срок, даже чуть раньше, с коробкой из кондитерской мэтра Эспозито, в которой оказались самые дорогие пирожные, какие только можно было купить в столице.

Встречей и приёмом гостя занялся синьор Миранди. Он, прихватив бутылку лимонного ликёра, тут же повёл его в свой кабинет показывать монографию по туземным обычаям Бурдаса и свою коллекцию оружия, а пирожные перепоручил Кармэле.

Габриэль встречать гостя не вышла.

Она пряталась в своём саду, срезая засохшие цветы, и очень надеялась, что спасительная помощь в виде Фрэн, её кузена, и капитанов Моритта и Корнелли явится до того, как ей придется выйти к столу. Но помощь медлила, а через некоторое время на дорожке появились Форстер и синьор Миранди, направляясь в беседку, и отец принялся махать ей рукой. Габриэль вздохнула и пошла к ним.

Она ничего не скажет этому гроу. Не смотря даже на то, что после вчерашнего рассказа Фрэн, её ненависть к Форстеру достигла своего апогея.

Как и просил отец, она будет вежливой.

Она будет молчать и вести себя безразлично…

Она будет односложно отвечать на его вопросы…

Она не будет на него смотреть…

…Пречистая Дева дай мне сил!

Может быть, тогда он, наконец, поймёт, что ему здесь не рады. И она очень надеялась, что это чаепитие станет её последней встречей с Форстером.

— Синьорина Габриэль, — он церемонно поцеловал её руку, — рад вас видеть. Надеюсь, вам понравился вчерашний маскарад?

— Да. Очень. Было чудесно, — ответила Габриэль, сделав вид, что не заметила издёвки, прозвучавшей в его словах.

Она присела, стараясь смотреть на сад, всем своим видом показывая спокойствие и благоразумие, и пряча под столом руки, которые терзали батистовый платок. Впрочем, синьор Миранди занял всё внимание гостя, задавая ему один вопрос за другим, и тот вынужден был отвечать.

Габриэль сделала два глотка, а к пирожным даже не притронулась. Все её силы ушли на то, чтобы ничем не выдать тех страстей, что бушевали у неё внутри.

Она невольно слушала рассказы Форстера, разглядывая узор на чашках, и в другое время отметила бы, что рассказчик он прекрасный. В этот раз в его историях не было никаких кровавых подробностей, наоборот, в паре мест ей даже хотелось рассмеяться, но она подавила улыбку усилием воли. Не стоит давать ему повода думать, что он хоть немного ей интересен.

— Синьор Миранди, с моей стороны как-то невежливо, я ведь обещал Габриэль посмотреть её сад, а мы всё говорим о кинжалах и ружьях, — внезапно произнёс Форстер, — вы будете не против, если ваша дочь покажет мне предмет своей гордости, а затем мы продолжим нашу беседу?

Габриэль чуть чашку не выронила из рук.

…Вот же подлец!

— Разумеется! — воскликнул синьор Миранди. — Вы правы, она очень им гордится. Его заложила ещё покойная синьора Миранди. Жаль будет с ним расставаться. Элла, покажешь сад нашему гостю? А я отдохну немного тут, что-то снова колено побаливает…

И Габриэль на это даже разозлилась — колено у него вовсе не болело, он просто не хотел мешать дочери общаться с гостем.

Форстер подал ей руку, но она сделала вид, что не заметила этого жеста. Быстро выскользнула из кресла и раскрыла зонтик, стараясь укрыться в его тени не столько от заходящего солнца, сколько от внимательного взгляда гостя.

— Вы сегодня очень неразговорчивы, синьорина Миранди, — произнес Форстер, когда они отошли от беседки на несколько шагов.

— Всё, что я хотела вам сказать — я сказала вчера, включая просьбу не приходить, — отрезала она. — Но вы, разумеется, проигнорировали её. И почему я не удивлена?

— Да, вы много всего сказали вчера… не соответствующего этикету. И я не забыл, что вы ещё обещали надеть мне на голову ваш десерт, если я приду сегодня. Но всё равно я пришел. И даже принес запасной десерт… на всякий случай, — улыбнулся Форстер.

— Но вы всё равно пришли! Вы бы не были столь беспечны, мессир Форстер. Кто сказал, что я не сдержу своё обещание? — ответила Габриэль с вызовом.

…Зачем он её дразнит? Как можно быть таким навязчивым?

— Если это поможет вам простить меня — то я не против, — произнёс он с какой-то странной улыбкой.

Вообще сегодня он был странный. За всё время чаепития Форстер не сказал ни одной колкости, он был деликатен в выражениях и подчеркнуто вежлив, как истинный южанин. И не зная, что он за человек на самом деле, легко было бы обмануться.

— Прощу? Вас? — удивилась Габриэль. — За коробку пирожных? Или, может, у вас припасена ещё дюжина шляпок?

— Я не хотел обидеть вас, синьорина Миранди. Уж поверьте, действительно не хотел. И мне жаль, что всё так получилось, — произнёс он тихо.

Габриэль посмотрела на него искоса.

…С чего вдруг он стал таким покладистым?

— Вы просите прощения? Как странно… А как же ваша вчерашняя лекция о честности и лицемерии? И, о том, что вам не стыдно за ваши слова? И что «извиняться в силу традиций…», ну и так далее.

Она повернулась к нему и произнесла, подражая его манере речи:

— «Почему вы решили извиниться? Вам действительно жаль, что вы, возможно, сделали больно другому человеку, или вы решили извиниться потому, что…». Вы вчера говорили что-то подобное, насмехаясь надо мной. А сегодня мой черёд посмеяться над вашими извинениями. Оставьте их при себе. Я не собираюсь вас прощать.

Он снова улыбнулся и ответил, пропустив её колкость мимо ушей:

— У вас, и правда, очень красивый сад, синьорина Миранди. И вы, конечно, слукавили, сказав, что тут не на что смотреть. Расскажите о нём. Как называются эти розы?

Они свернули на боковую аллею, и огромный куст, усыпанный жёлто-персиковыми цветами, скрыл их от взглядов синьора Миранди и Кармэлы. Габриэль тут же остановилась, и резко повернувшись к Форстеру, спросила:

— Давайте начистоту, мессир Форстер — зачем вы здесь? Уж, понятно, что не затем чтобы полюбоваться на мои розы или кривые кинжалы отца! Уверена, в Бурдасе вы насмотрелись на них предостаточно. Вам так хочется досадить мне? К чему все эти извинения? Эта обманчивая вежливость? Что вам от меня нужно?

Форстер осторожно сорвал полураспустившийся цветок, понюхал, чуть склонив голову, и глядя внимательно на Габриэль, сказал:

— Эта роза похожа на вас, Элья, такая же прекрасная и колючая, — он воткнул цветок в петлицу и добавил, — зачем я здесь? Вообще-то, по двум причинам: первая — это попросить у вас прощения.

— В самом деле? — усмехнулась Габриэль, опустив зонтик.

— В самом деле. Я хотел сделать это ещё вчера, но наш разговор неожиданно… пошел не в том направлении.

— «Пошел не в том направлении?» Это так вы называете устроенную мне вчерашнюю… впрочем… неважно! Зачем вам моё прощение? — она внимательно вглядывалась в его лицо, пытаясь понять, с чего вдруг в этом гроу произошла такая перемена.

— Зачем? Ну, это уже вторая причина, по которой я здесь, милая Элья. И если уж совсем начистоту, то я пришел просить вашей руки у синьора Миранди, — ответил Форстер, глядя ей прямо в глаза.

— Что?

Габриэль потеряла дар речи. Она смотрела на Форстера и думала — он совсем спятил или продолжает издеваться над ней?

А Форстер, видя её замешательство, достал из внутреннего кармана сюртука чёрную бархатную коробочку, и открыл её.

На розовой атласной подкладке лежало кольцо. Изящное и красивое. Очень красивое. И… безумно дорогое.

— Габриэль Миранди, — произнёс он серьёзно, — я говорю совершенно искренне — выходите за меня замуж.

— Замуж? За вас? Да с какой стати! — выпалила Габриэль внезапно, и с ужасом глядя на кольцо, отступила на шаг назад.

Она растерялась, потому что никак не ожидала подобного предложения, и сказала первое, что пришло в голову. Нет, конечно, она отказала бы ему в любом случае, но зная заранее, что дело примет такой оборот, уж наверняка помучила бы его и отомстила за всё. А теперь её растерянность сыграла ему только на руку, и всё снова получилось как-то невежливо и даже неприлично.

— С какой стати? Хм. Интересный вопрос, — казалось, он не удивлён её растерянностью, — ну, например, потому, что я буду вам хорошим мужем.

— Хорошим мужем? Вы? Да ни за что! — воскликнула она, отсекая воздух рукой.

— Почему же вы думаете, что я буду плохим мужем? — он улыбнулся.

— Вы… вы самовлюбленный, невоспитанный, наглый… Неважно, — она не могла найти подходящих слов, чтобы охарактеризовать его в полной мере.

— Эти качества, даже если бы они у меня были, — он усмехнулся, глядя на её растерянность, — вовсе не мешают супружеству. Вы, кажется мне, милая Элья, совсем не разбираетесь в мужчинах.

— Я разбираюсь в них достаточно, чтобы понять, кто вы такой!

— И кто же я такой? Дикарь и лицемер? — он снова улыбнулся, и голос его был тихим, с какими-то странными бархатными нотками, от которых у Габриэль сердце пропустило удар. — Может, не такой уж и дикарь? И может, не так уж я и невоспитан, милая Элья? Я знаю о вас всё: что вы любите вальсы, пирожные и розы, вы сентиментальны, принципиальны и очаровательны. Вы мне нравитесь. И забудьте всё, что я говорил вам до этого, я был не прав, к дьяволу принципы, я смогу быть вам хорошим мужем, Элья!

— Вы… и я… о… нет, мессир Форстер! — отрезала Габриэль, чувствуя, как у неё краснеют уши и дрожат пальцы сжимающие ручку зонта.

— Значит, вы мне отказываете? — спросил он, ничуть не изменившись в лице.

— Да, — ответила она резко.

— Может быть, вам дать время подумать? Не принимайте решение так поспешно.

— Не о чем тут думать! Я не выйду за вас замуж, даже если вы будете последним мужчиной во всей Баркирре! — с этими словами она чуть отступила назад.

— Позвольте спросить, почему?

— Я ещё не вполне готова для брака, — ответила Габриэль с достоинством и расправила складки на платье, пытаясь вернуть себе самообладание.

Форстер окинул её странным взглядом, и произнес, прищурившись:

— Это что ещё за вежливая чушь? По мне, так вы вполне готовы. Уж простите мою бестактность — я же гроу и дикарь, а мы привыкли называть вещи своими именами. Это, кстати, называется честность, — он смотрел на неё внимательно и сосредоточенно, — так что со мной не так, Габриэль? Я не слишком богат? Некрасив? Незнатен? Может быть, стар для вас?

В его голосе ей почудилась досада и обида, а ещё — насмешка. И она готова была поклясться, что он расстроен.

…Из-за ящика вина? Немыслимо!

— Ну, раз вам недостаточно деликатного — «я ещё не вполне готова для брака», то извольте, — произнесла она, выпрямившись и чуть вздёрнув подбородок, — я не люблю горы, не люблю вас и совершенно ничего не понимаю в овцах! Как вам такая причина?

Форстер сделал полшага ей навстречу, а она снова отступила, выставив между ними раскрытый зонтик, как щит.

— Не любите меня? — спросил он, усмехнувшись криво, и усмешка эта была недоброй. — Вы что же, собираетесь замуж по любви? Простите, но вы производите впечатление рассудительной и умной девушки, Габриэль. А я в жизни не слышал большей глупости, чем брак по любви… в вашем положении.

От его слов и тона, каким он это сказал, всё её самообладание снова как ветром сдуло.

…Он что же — решил выиграть свой спор любой ценой? Так сильно ему нужно её согласие, чтобы хвастать этим, распивая треклятое лиарнское с синьором Грассо? Потом, очевидно, заявит, как он спас «бедняжку» Габриэль от участи старой девы или приживалки! И как она была счастлива этому предложению!

— А я в жизни не слышала большей бестактности, чем эта ваша отповедь моей глупости и упрек моей избирательности, учитывая «моё положение», — воскликнула Габрриэль, взмахнув зонтом, — и если уж на то пошло, то и я позволю себе ответную бестактность, и попрошу не совать ваш длинный нос в причины моего отказа!

— У меня, по-вашему, длинный нос? — улыбнулся Форстер и потёр переносицу. — Он вам не нравится и может быть, всё дело в этом?

— По-моему, у вас ещё и очень длинный язык, — парировала Габриэль, — возможно, это хорошо в деле торговли овцами, но не в приличном обществе, где уважение к чувствам других, которое, кстати, называется деликатность, не позволяет говорить вслух всё, что заблагорассудится! Но вам, как я понимаю, неоткуда было об этом узнать. И да, у вас длинный нос. И да, он мне не нравится. Как, впрочем, и всё остальное!

Она никогда ещё не чувствовала такого смущения, смешанного со злостью и желанием убежать и спрятаться. Ей почему-то казалось, что Форстер абсолютно серьёзен в своём предложении, а с другой стороны, он явно насмехался над ней, и всё это выглядело, как дурацкая шутка, учитывая тот факт, что она знала о его споре с синьором Грассо. Но его внимательный цепкий взгляд и это безумно дорогое кольцо — на атласной подкладке она успела заметить монограмму самого известного ювелирного дома во всей Баркирре — всё это было как-то слишком для глупой шутки.

— Габриэль, бросьте это ребячество, — Форстер посмотрел на её зонт, выставленный вперед, и произнёс чуть понизив голос, и в нём снова появились бархатные нотки, — вы разумная девушка, давайте забудем наши разногласия. Подумайте над тем, что этот брак будет выгоден нам обоим. Я богат, и решу финансовые проблемы вашей семьи, вы ни в чём не будете нуждаться. Я не стар, не уродлив. Я приятный собеседник и хороший любовник. Конечно, я не бари, я гроу и не знатного происхождения, вас это смущает? А любовь… Много ли вы знаете счастливых браков, заключенных по любви? Да и кто сказал, что вы не сможете меня полюбить?

Последние слова он произнёс совсем тихо и сделал полшага навстречу.

…Хороший любовник? Пречистая Дева! Да как же ему не стыдно говорить о таком вслух! Как у него только язык повернулся сказать подобное!

Габриэль поспешно отступила на шаг, и лицо её пылало от возмущения и смущения, от его слов и этого голоса, и от того, как странно он смотрел на неё. А ещё от того, что она на мгновенье представила, как они вдвоём идут под руку в Храм, как их осыпают лепестками роз и зерном, он обнимает её и наклоняется, чтобы поцеловать.

…Сможет его полюбить? Силы небесные! Да ни за что!

И сложив зонт поспешно, так, что затрещала одна из спиц, она произнесла:

— Я знаю, зачем я вам нужна, мессир Форстер! Вы хотите попасть в королевскую торговую палату, чтобы торговать вашими овцами, а я — ваш входной билет. И знаю, что вы расспрашивали о моей родословной так, словно я какая-нибудь гончая или лошадь. Бари ли я? О да! И я отказываю вам не потому, что вы не бари, и не потому, что вы — гроу! Нет, это не имеет никакого значения! Я отказываю вам, потому что вы мне не нравитесь. Более того, я презираю ваше отношение к женщинам, к браку, к традициям, ваш образ мыслей, ваше отношение к людям, и вашу продажность! И не желаю видеть вас подле себя «отныне и вовеки веков»! И пусть я буду глупой в ваших глазах и дальше, но всё же надеюсь выйти замуж по любви, а вовсе не за дюжину шляпок и туфель! И за человека, которого буду уважать, а не презирать втайне за его принципы и мораль! Надеюсь, вам понятно?

— Выйти замуж по любви? Лесной дух! — воскликнул он недоумённо и добавил уже чуть мягче: — Вы такой ещё ребёнок, Элья… Но, может быть… вам нужно время? Или совет отца? Ведь что-то может заставить вас передумать?

— Передумать? — она коротко рассмеялась, и внезапно шагнув ему навстречу, произнесла негромко, вздёрнув подбородок и глядя ему прямо в глаза: — Вы спорили с синьором Грассо на ящик вина о том, что я буду мечтать о подобном предложении. Что же, мессир Форстер, имейте мужество признать, что вы проиграли.

Их лица были совсем близко, но ей больше не было страшно. Она поняла, что в этот краткий миг имеет какую-то странную власть над ним. Взгляды обжигали друг друга и некоторое время они стояли так, и если на лице Габриэль можно было прочитать все эмоции, то лицо Форстера было совершенно непроницаемо, только зрачки сделались совсем маленькими, и казалось, что его глаза наполнены осколками льда.

А потом Габриэль отступила, сделав несколько шагов назад, вышла из-за куста роз, и увидела, что у беседки стоят так ожидаемые ею гости.

Она радостно помахала им, с облегчением подумав, что, наконец-то, этот разговор будет закончен, и только потом заметила, что капитана Корнелли с ними нет, а Франческу сопровождает только её кузен.

— Надеюсь, мессир Форстер, между нами не осталось недопонимания? — спросила Габриэль приторно-вежливым голосом.

— Нет-нет, вы всё объяснили вполне доходчиво, синьорина Миранди, — сказал Форстер, и выйдя из укрытия, тоже увидел гостей, стоящих у беседки, — что же, не буду больше вам надоедать, учитывая, что у вас есть более… интересное общество.

Он захлопнул коробочку с кольцом и убрал во внутренний карман.

— И не забудьте отправить ящик лиарнского синьору Грассо, мессир Форстер, — ответила Габриэль с издёвкой, — здесь на юге принято держать своё слово.

Форстер чуть поклонился и ответил:

— Ну что же, вы правы — мой промах очевиден, — произнёс он холодно, и на лице его не дрогнул ни один мускул, — и… наверное, я сделаю вам больно этими словами, синьорина Миранди, но лучше бы вам знать, что капитан Корнелли не собирается на вас жениться, если вы на это рассчитываете, а вы рассчитываете — я вижу. И сегодня он здесь тоже вряд ли появится — у него небольшая проблема… с плечом, — Форстер застегнул сюртук и чуть поклонившись, добавил с ледяной вежливостью, — всего хорошего, синьорина Миранди. Несмотря на наши… разногласия, мне было приятно провести с вами время. Надеюсь, ещё увидимся.

— Не могу сказать, что это было взаимно, мессир Форстер. И надеюсь, не встречаться с вами больше ни при каких обстоятельствах! — отрезала Габриэль.

Он чуть улыбнулся, кивнул ей сдержанно и ушел, а Габриэль немного помедлила, успокаивая дыхание, и бешено бьющееся сердце, и лишь дождавшись, когда синьор Миранди проводит Форстера до ворот, направилась в беседку.

Её едва держали ноги, лицо пылало, а руки стали совсем холодными, она вымученно улыбнулась Фредерику и поцеловала Фрэн, но почти не слышала слов приветствия.

— У меня сломался зонтик, и… нужно… принести лимонад, ты мне поможешь? — спросила Габриэль, обращаясь к кузине.

И Фрэн, с которой явно было что-то не так, тут же вцепилась в её руку и сама потащила Габриэль в дом.

Она упала в кресло, разложила веер, и набрав в грудь побольше воздуха, начала торжественно:

— Тебе лучше присесть, Элла! То, что я сейчас скажу… Пречистая дева! — Фрэн внезапно вскочила и выпалила с горящими глазами. — Они стрелялись из-за тебя на дуэли! Ты представляешь? Уму непостижимо! Элла!

— Кто стрелялся? Ты о чём? Фрэн? Да успокойся ты! — удивленно воскликнула Габриэль.

Но Франческу уже нельзя было остановить. Она принялась ходить по комнате из угла в угол, и тараторить, сбиваясь с одной мысли на другую, а щёки её горели лихорадочным румянцем.

— Как кто! Корнелли и этот Форстер! Сегодня утром! И Форстер прострелил ему плечо! И теперь капитан Корнелли дома и с ним капитан Моритт, поэтому они не пришли. А я не хотела идти, ведь неудобно, этот гроу здесь… Пречистая Дева! Никола сказал, что он стреляет, как бог! А ну как бы у него был сейчас с собой пистолет? Я как его увидела — обомлела вся. Но я же подруга, я должна была прийти, предупредить, — она упала в кресло, и принялась обмахиваться веером, — я просто умираю от зависти! Вот бы кто стрелялся на дуэли из-за меня…

Габриэль медленно опустилась на кушетку, чувствуя, как её совсем не держат ноги.

…Они стрелялись из-за неё?

Отец наш небесный! Какой позор! Теперь вся Кастиера, да что-там, всё Побережье будет обсуждать её и это событие до конца осени, а, может, и всю зиму. Ну, или до следующей скандальной дуэли из-за женщины.

А в итоге из «бедняжки» она превратится в «дуру» или «гордячку», или и в то и другое одновременно, потому что предложение одного из дуэлянтов она только что отвергла, а второй дуэлянт ей в итоге его не сделает. Каким бы подлецом ни казался Форстер, тут он был прав. Капитан Корнелли вряд ли женится на ней…

Сказать, что на её репутации появилось пятно — это ничего не сказать. Вряд ли после такого какой-нибудь мужчина в своём уме придет к ней с предложениями. Кому нужна так много мнящая о себе «гордячка и дура», которая отвергла сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода? Будь она богата — другое дело, подобная дуэль только прибавила бы ей ценности как невесте. А в её положении вся эта история с дуэлью проделала дыру не только в плече капитана Корнелли, но и в её репутации.

И самое обидное было то, что они стрелялись не из-за неё, на самом деле они ведь стрелялись потому, что ненавидели друг друга, а она стала просто предлогом.

…Милость божья!

— Фрэн…

Габриэль беспомощно посмотрела на кузину, которая продолжала сокрушаться о том, что в её жизни никогда такого не случится.

— Фрэн? А с чего ты решила, что они стрелялись из-за меня? — спросила тихо Габриэль, надеясь, что, может, это какая-то ошибка. — Они, вроде как, давние враги, мало ли поводов? При чем тут я?

— Ну, так капитан Корнелли сам сказал, Никола был его секундантом, а он сказал Федерику. А синьор Грассо был секундантом Форстера. Да все уже знают! Ах, Элла! Ты такая счастливая! Надеюсь, Паола пойдёт прыщами от зависти!

— А причина в чём? Из-за чего? Я ведь не давала никакого повода!

— Причина? Элла… только скажи, что ты не будешь на меня сердиться?

— Сердиться? Фрэн? Скажи, что ты наделала?

— Да ничего я не наделала! Просто вчера, когда к нам заходил Фредерик, а ты уже ушла… то он… он увидел корзину с розами… и спросил, он думал это мне… ну, а я сказала, что они от «этого гроу», и что ты хочешь выбросить их в окно. А он рассказал Корнелли… наверное. И они повздорили вчера вечером. Капитан заступился за тебя и попросил Форстера не надоедать девушке подарками, которые ей неприятны. А Форстер сказал, чтобы Корнелли катился к дьяволу, и что девушка сама решит, что ей нужно, а что — нет, и что если она хочет выбросить цветы, то пусть выбрасывает, а капитану нечего лезть в ваши отношения.

— Отношения? Он что — так и сказал? — спросила Габриэль с ужасом.

— Да, кажется, так и сказал. А ещё — сказал капитану Корнелли держаться от тебя подальше и что он прострелит ему ногу, если увидит рядом с тобой! А капитан ответил, что, не хочет ли он сам словить пулю за то, что волочится за южанками, и что его место среди овец, ну и дальше уже неприличное.

Фрэн сложила руки в молитвенном жесте и тут же продолжила с восторгом:

— Но, если хочешь — спроси сама у капитана Корнелли, мы теперь обязаны поехать к нему. И надо взять корзину цветов…

— Я не могу поехать, Фрэн! Ты хоть понимаешь, как это всё теперь выглядит? — воскликнула Габриэль.

— А как это выглядит? — спросила Фрэн, подняв брови, а потом добавила восторженно: — Это выглядит просто чудесно! — она выдохнула со счастливой улыбкой. — Хотя, это странно, что после такого Форстер посмел явиться сюда. Вот уж у этих гроу — никакого намека на воспитание! Зачем он приезжал?

— Он просил меня выйти за него замуж, — рассеянно ответила Габриэль и только потом подумала, что совершила самую большую ошибку в своей жизни, рассказав это кузине. — Только, Фрэн, никому об этом не говори! Умоляю!

Но по лицу Франчески было понятно, что умоляла она зря. Две таких новости, как дуэль и предложение Форстера, стали для кузины настоящим потрясением, и уж, конечно, никакие мольбы не удержат теперь её язык взаперти.

— И всё это за одну только свадьбу? — воскликнула кузина обиженно. — Ну, почему тебе так везёт?

Конец первой части.

Часть 2. Там где растет шиповник…

Глава 9. В которой тяжелая корзина становится поводом…

Габриэль медленно поднималась по виа Дориатти, неся в руках корзинку с продуктами. Ранняя весна в Алерте выдалась холодной и сырой. Со стороны гор, вниз по улице дул холодный ветер, норовя сорвать с прохожих шляпы, забираясь в рукава и нагло задирая полы плащей. Хотя зимой в столице ветер был частым гостем, но после недавнего шторма, сегодня он был особенно холоден и лют. Габриэль совсем замёрзла, да ещё тяжелая корзина не давала спрятать руки в карманы, а тонкие перчатки совсем не давали тепла.

Сегодня в лавке у мэтра Марчелло была праздничная скидка в честь дня Пречистой Девы и Габриэль постаралась купить продуктов впрок. Знала бы про скидку заранее — взяла бы с собой Кармэлу. До улицы Гран Орсо, на которой они теперь жили, оставалось пройти ещё целый квартал в гору, а сил уже совсем не было. Конечно, можно заглянуть в булочную, купить свежих панини и погреться, побеседовав с женой булочника, или взять коляску, но это обошлось бы в один сольдо, а последнее время Габриэль приходилось экономить на всём. Даже на свежем хлебе, не говоря уже о колясках.

Университетский друг отца с квартирой помочь им не смог, хоть и обещал — родственники с севера привезли на лечение его тётю, и пришлось синьору Миранди искать жильё самостоятельно и за полную цену. К сожалению, из того, что их семья могла себе позволить, приличной оказалась лишь улица Гран Орсо — прибежище художников, поэтов и студентов, где в старых двухэтажных особняках сдавались квартиры и комнаты внаём.

Несмотря на сырую и ветреную погоду, стоявшую в столице зимой, на Гран Орсо всё время кипела жизнь: художники рисовали портреты, музыканты играли на лютнях и скрипках, а студенты, что подрабатывали в аптекарской лавке мэтра Терсини, любили устраивать крысиные бега. Крыс они ловили сами в старых катакомбах у порта и сдавали их для опытов старому аптекарю по три сольдо за пяток, ну а самых резвых оставляли себе. Бега устраивали тут же, возле самого популярного места на Гран Орсо — маленькой кофейни на углу, где зачастую у дверей, прямо на булыжнике мостовой, сидели музыканты и нищие, а рядом лежали их шляпы с сиротливыми медяками — подавали тут плохо.

После тишины и уединения Кастиеры Габриэль первое время не могла даже спать, просыпаясь, всякий раз, когда под окнами с грохотом проносилась коляска или перебравшие вина студенты начинали распевать гимны, сидя на парапете напротив их дома. И поначалу даже боялась выходить из дома без сопровождения Кармэлы, потому что уличная жизнь её пугала. Молодые люди не стеснялись отвешивать пышные комплименты и могли запросто окликнуть на улице, незнакомые мужчины цокали языком, провожая её взглядами и криками «О, белла! Белла!», махали шляпами и кланялись.

Потом она привыкла.

Проходила мимо них быстро, не отвечая, чуть втянув голову в плечи и глядя прямо перед собой. Да и некогда было ей. После того, как они переехали в Алерту, из всех служанок у них осталась одна Кармэла, и на плечи Габриэль легла половина забот по дому. Теперь она сама ходила в лавки и в аптеку, в булочную, к портнихе, к отцу в университет, где зачастую помогала в библиотеке — за это платили несколько сольдо в неделю.

Она всегда спешила, и одевалась скромно. И со временем постояльцы с улицы Гран Орсо к Габриэль тоже привыкли. «Молчаливая дочка профессора», так они звали её между собой, но большинство знаков внимания сошло на нет. Разве что приподнятая шляпа, да кивок головы скромной синьорине в тёмно-синем плаще и с вечной корзинкой на сгибе локтя, выдавали то, что её всё ещё замечают. К тому же, вскоре в конце улицы поселилась хорошенькая начинающая певица, и всё мужское внимание плавно перетекло туда.

Ещё по осени, как только они переехали в столицу, каждое утро за завтраком начиналось с того, что они обсуждали своё возвращение в Кастиеру будущей весной. Больше всех, конечно, сокрушалась Кармэла, даже плакала иногда в уголке их маленькой кухни, обычно после того, как роняла кастрюлю или сковородку. Нынешняя её кухня, и правда, была крошечной, и пышнотелой Кармэле было в ней не развернуться, может быть, поэтому она и расстраивалась. А может потому, что солнце в их квартиру совсем не заглядывало, а из небольшого оконца вверху серой стены видно было лишь угол противоположного дома, до которого можно было дотронуться, если как следует вытянуть руку. И когда приходило время зажигать свечи, Кармэла и Габриэль часто вспоминали широкие окна кастиерской кухни и столовой, выходившие в розовый сад.

Первое время отец уверял, что вот-вот, ещё немного… что цены растут, как на дрожжах, и одна облигация стоит уже пятьдесят сольдо. А как только дойдёт до восьмидесяти, их можно будет продать. И тогда они станут богаты. Он вернет деньги банку, они, наконец, смогут собрать вещи и вернуться домой.

— Всё как и говорил мессир Форстер! — воскликнул как-то раз отец, просматривая очередные котировки облигаций в «Биржевом вестнике».

Услышав это имя, Габриэль поинтересовалась, при чем здесь Форстер и синьор Миранди рассказал, как ещё осенью, на свадьбе Таливерда, мессир Форстер дал ему несколько советов по поводу вложения денег. И что, как оказалось, он был прав и скоро они разбогатеют.

А потом случилось то, что в алертских газетах называли «штормовым понедельником». Вскрылись махинации застройщика с деньгами, и оказалось, что за год в деле строительства южной рокады не было сделано ровным счётом ничего, и более того, все деньги, вложенные в облигации, неведомым образом испарились. Цены рухнули. И облигации теперь годились только на то, чтобы заклеивать ими щели в окнах. Так от них могла быть хоть какая-то польза.

В тот день Габриэль впервые слышала, как отец плакал, закрывшись в комнате, которую они отвели под кабинет. Кармэла сидела на кухне и только повторяла: «Пречистая Дева! Да как же это? Да что же теперь будет?», перемежая восклицания молитвами. Да смотрела беспомощно на Габриэль.

…А что она могла сделать?

Нет, плакать она не могла. Она просто вспомнила о том, что ко всей этой ситуации их семью привели советы Форстера, и её затопила холодная злость, вытеснив и отчаянье, и слёзы.

Она пошла на кухню, оборвав на полуслове причитания Кармэлы, достала бутылку красного вина, вскипятила с корицей, гвоздикой, перцем и мёдом, и налив большую кружку, отнесла отцу.

…«Если так пойдёт дальше, то к концу зимы ваша семья останется без единого сольдо. Вам следует подумать о себе, Элья. Что вы будете делать, когда это случится?»

Эти слова не выходили у неё из головы, и сейчас звучали как предсказание.

…А, может, он специально давал отцу такие советы? Может, он сделал это из мести? Милость божья! Как можно быть настолько подлым человеком? За что им такое наказание?

В тот день она, как никогда, ненавидела этого проклятого гроу, которого судьба послала испортить их жизнь. Но достаточно было того, что страдал отец, не стоило ему видеть ещё и её слёз.

— Мы справимся, — произнесла она твёрдо, протягивая отцу кружку.

И в тот момент по его глазам поняла, что справляться ей придётся, наверное, в одиночку. Синьор Миранди был раздавлен. В его потухшем взгляде не было даже намека на то, что у него есть хоть какие-то силы, чтобы бороться.

Со «штормового понедельника» началась совсем другая жизнь — Габриэль стала экономить на всём. С того дня отец стал отдавать ей своё жалованье, которое платили ему за преподавательскую работу. С того дня в их дом стали приходить студенты, с которыми отец занимался за дополнительную плату, а Габриэль трижды в неделю начала ходить в университетскую библиотеку, чтобы помогать там с каталогами.

Но всех этих денег хватало лишь на то, чтобы сводить концы с концами.

О светской жизни ей пришлось забыть. Пришлось забыть о нарядах, о балах и приёмах. И даже кузину Франческу она старалась приглашать как можно реже. Наверное, потому, что нарядная, благоухающая кузина странно смотрелась в их скромном жилище. Да и сама Фрэн, приехав впервые, разглядывала их диван и обои в гостиной таким затравленным взглядом, что Габриэль стало не по себе. Самой ездить к Фрэн через весь город стоило дорого, а попросить кузину прислать коляску не позволяла гордость. Поэтому Габрэль каждый раз получая приглашение, ссылалась на занятость, на то, что отец пишет важный научный труд, а она помогает ему с материалами.

Всю зиму она крутилась как белка в колесе, занимаясь домом и библиотекой, и мысли о том, что будет дальше, старалась отодвигать в самый дальний угол.

…Вот придёт весна, тогда и решим…

И вот весна пришла. Хоть и холодная, сырая и ветреная, но вишневые и персиковые деревья проснулись, готовясь к цветению, а солнце на балконе в ясные дни уже припекало вовсю. Только не было в этой весне радости, потому что ответа на вопрос, а что же им всем делать дальше, эта весна не принесла.

Габриэль переложила корзину из одной руки в другую, и остановилась передохнуть.

…Когда же прекратится этот ненавистный ветер?

— Тпрррууу! Стоять! Стоять окаянные! — прокричал возница где-то рядом.

Мимо пронеслась коляска и остановилась шагах в двадцати. Габриэль услышала своё имя и обернулась, удерживая шляпку.

— Габриэль? Синьорина Миранди? Не может быть! Какой приятный сюрприз! — навстречу ей из коляски вышел мессир Форстер собственной персоной.

Почему-то бросилось в глаза, что он безупречно одет. Светло-коричневый твидовый сюртук, зелёный жилет, трость и шляпа, сапоги из отличной кожи — Форстер выглядел, как щеголь, собравшийся на светский приём, и на этом контрасте Габриэль вдруг стало стыдно за свой неизменно-синий плащ, в котором она регулярно отправлялась за покупками. Может, ничего плохого в плаще и не было, но от сырости, грязи и бесконечной чистки ткань внизу выцвела, став почти серой. И это было полбеды, но сегодня она и перчатки надела для походов за покупками, а от частого соприкосновения с овощами в лавках и шершавой ручки корзины, вид у них тоже давно стал убогим. И о том, чтобы подавать в такой перчатке руку синьору даже речи идти не могло.

Хотя, конечно, Форстер не синьор, но от этого было лишь хуже. Габриэль вспомнила её прошлый конфуз с перчатками на свадьбе Таливерда, и почувствовала унижение и злость.

Именно этот разодетый франт с довольной улыбкой — он источник всех несчастий, что обрушились на неё в последнее время.

…И послали же Боги его в такой неподходящий момент!

Габриэль вцепилась обеими руками в корзину, чтобы избежать приветствий с поцелуями вежливости, и ветер, улучив такой момент, тут же сорвал шляпку. Она забилась за спиной, как пойманная в силки птица, схваченная синими лентами.

— Синьорина Миранди! Добрый день! — Форстер удержал одной рукой свою шляпу, а другой, не мешкая, забрал у Габриэль корзину. — Позвольте, я вам помогу.

Она хотела корзину не отдавать, но та предательски выскользнула из закоченевшей руки.

— Пойдёмте в коляску, я вас подвезу.

— Не думаю, что нам по пути, мессир Форстер, — ответила Габриэль зло, водружая шляпку на место и потуже затягивая ленты.

— Вы же не знаете, куда я ехал? — улыбнулся Форстер.

— Вы ехали вниз по улице, а я шла вверх, чего же тут знать? Это, конечно, мило, что вы решили меня подвезти, но я уже почти пришла и к тому же, мне нравятся прогулки, — ответила она резко.

— Да у вас губы синие, уж простите, синьора Миранди, а нос красный. И в этой корзине обед на целую армию, вы, что же, тащили её по всей Дориатти? — усмехнулся Форстер.

— Вам-то какое дело?

— Это всего лишь вежливый жест, синьорина Миранди. Я вас просто подвезу, — он снова усмехнулся, — клянусь, руку и сердце предлагать не буду.

Если до этого у Габриэль был красным только нос, то теперь краской залились ещё и щёки, она вспомнила их последний разговор в розовом саду и задалась вопросом: да что же не так с этим Форстером?

Любой южанин после такого разгромного отказа со стороны девушки, проехал бы в коляске не то что не глядя — свернул бы на другую улицу, а с этого гроу как с гуся вода, будто и не было ничего. Стоит, улыбается, словно они лучшие друзья, внезапно встретившиеся на улице. Да ещё и шутит.

…И чего он такой довольный? Провалился бы он на месте!

Гордость и злость подсказывали забрать корзинку, и молча развернувшись, уйти с высоко поднятой головой. Но закоченевшие ноги и руки мечтали лишь о том, чтобы сесть в эту новенькую коляску и оставшиеся пару кварталов до дома проехать, укрывшись от ветра. Это было благоразумно. И благоразумие победило гордость.

Они ехали медленно, даже слишком медленно, и Габриэль подумала, что Форстер специально попросил об этом возницу, но возражать не стала. Толстый плед укрыл её ноги, и это обстоятельство пересилило все возражения.

На втором сиденье, рядом с Форстером, лежали многочисленные коробки из магазинов, расположенных на виа Россо — улице алертских модниц, и судя по всему, в них были платья. Поверх лежала картонка для шляпы, и рядом — что-то упакованное в розовую бумагу, аккуратно перевязанное лентами. Было понятно, что весь этот ворох подарков предназначался женщине.

Габриэль почему-то стало неприятно, как будто эти коробки смотрели на неё с немым укором, и она, отвернувшись, принялась разглядывать дома.

— Как поживаете, синьорина Миранди? — спросил Форстер церемонно, и как будто с некоторой издёвкой.

Он пристроил трость справа от себя, и скрестив руки на груди, принялся рассматривать Габриэль.

— До того, как встретила вас — весьма неплохо, — ответила она, засунув руки под плед и спрятав там свои позорные перчатки.

Его взгляд она проигнорировала, дома по правую сторону улицы были гораздо интереснее.

— Как проходит зима в столице? — продолжил он вежливую беседу.

— Утомительно, по правде сказать. Слишком много развлечений, — произнесла Габриэль саркастично, и посмотрев искоса, спросила: — А как ваши дела, мессир Форстер? Как ваши овцы? Все ли в добром здравии?

— Спасибо, синьорина Миранди, они вполне здоровы, — улыбнулся Форстер, продолжая её рассматривать.

От этого взгляда ей стало не по себе. Мужчина не должен так внимательно разглядывать малознакомую женщину. Ладно бы студенты с Гран Орсо с их манерами — что с них взять! Но этот гроу прекрасно знал, что подобный взгляд неуместен в таком тесном пространстве коляски. Он знал, что её это смутит, но как будто наслаждался этим моментом. Что же, он нисколько не изменился. Понятно, что её жалкий вид доставляет ему удовольствие.

Его улыбка будто кричала — посмотрите, синьорина Миранди, что вы потеряли!

— А как ваши дела с Торговой палатой? Удалось ли вам жениться на какой-нибудь дурнушке из бари? — Габриэль кивнула на коробки и добавила: — Похоже, что удалось. Вижу не понадобилось даже дюжины шляпок — обошлись одной?

— Спасибо, за беспокойство, синьорина Миранди. Как оказалось, не все южные девушки разделяют ваши жёсткие принципы, — парировал он с улыбкой.

— Тем лучше для вас, мессир Форстер. Не так ли?

— Как видите — я не жалуюсь, — он развёл руками, — ну, а вы синьорина Миранди, удалось ли вам найти настоящую любовь? Ту, что «отныне и вовеки веков»? Могу ли я поздравить вас с долгожданной помолвкой? И кстати… как здоровье капитана Корнелли? Давно о нём не слышал.

Это было больно. И обидно. Габриэль окинула Форстера холодным взглядом, отвернулась и решила больше не отвечать, надеясь, что и он тоже не станет упорствовать в расспросах.

С того злосчастного дня, когда она отказала Форстеру в розовом саду, капитана Корнелли она больше не видела. Франческа сказала, что его отец — генерал Корнелли, который тоже присутствовал на свадьбе, был очень зол на своего сына за эту выходку, ведь король сильно не одобрял дуэли чести. Генерал кричал, обещал сорвать с сына погоны и услать в самую страшную дыру на севере, какую только сможет найти. И на следующий день, не дав ему даже окрепнуть после ранения, отправил обратно в экспедиционный корпус. Если и был шанс на то, что эта дуэль может подтолкнуть капитана к тому, чтобы предложить ей руку и сердце, то с его отъездом она совсем растаяла. А самые худшие кошмары Габриэль обрели реальные очертания

После истории с дуэлью, волна сплетен вместе со свадебным кортежем покатилась из Кастиеры в Алерту, и Габриэль отчасти даже рада была тому, что теперь их семья почти не общается ни с кем из их прежнего круга. Потому что, узнав о её отказе такому перспективному жениху, как Форстер, общество окончательно отправило её в разряд глупых гордячек и неудачниц.

…«О чём она только думала! В её-то положении!»

…«Спровоцировать двух мужчин на дуэль…»

…«Потерять единственный шанс…»

…«Какая заносчивость и глупость…»

…«Вас ждет участь чьей-нибудь приживалки, живущей на мизерное жалованье. Экономки богатой родственницы, либо — жены торговца тканями, посудой или бакалейщика. И как скоро общество, за которое вы так цепляетесь, вышвырнет вас наружу?»

Слова Форстера сами собой всплыли в голове. Он был прав.

…Да чтоб он провалился со своей правдой!

Габриэль сжала губы, и отвернувшись, снова принялась разглядывать витрины лавок и магазинов.

Форстер помолчал немного и снова спросил, как ей показалось, с каким-то притворным участием в голосе:

— А как поживает синьор Миранди? Надеюсь, планирует новую экспедицию? Помню, он что-то говорил о весне и поездке в Бурдас.

До этого момента спокойствие давалось Габриэль без труда. Его питало презрение к этому франту, к его дорогой коляске и этим розовым коробкам, и ко всему тому, что обычно присуще нуворишам. Но как только он упомянул отца, в её душе словно чиркнули спичкой. Она вспомнила, как дрожали руки синьора Миранди с газетой «Биржевой вестник», как он плакал в кабинете… Его красные глаза, от долгого чтения и сверхурочных занятий со студентами… землистый оттенок лица…

…Какая тут экспедиция, если она вынуждена тащить тяжелую корзину за шесть кварталов от дома ради скидки в четверть сольдо?

И ненависть, внезапная и жгучая, затопила её в одно мгновенье. Габриэль повернулась к Форстеру и произнесла жёстко:

— Синьор Миранди мог бы жить лучше, если бы вы своими непрошеными советами не толкнули нас всех в финансовую яму!

— Помилуйте, с чего вы вообще это взяли? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

— С того, что он следовал именно вашим советам, когда вкладывал деньги в облигации! Он поверил вам, и что? — воскликнула Габриэль, отбросив плед и уже не заботясь о том, как выглядят её перчатки. — Южная рокада не будет построена! Застройщик обанкротился и мы теперь должны всем! И это по вашей милости! А вы теперь сидите тут, весь такой напомаженный, как крем-брюле, и ехидно интересуетесь тем, как дела у синьора Миранди? А вы сами-то как думаете?

Она всплеснула руками, отвернулась и принялась яростно развязывать и завязывать ленты шляпки.

— Так значит, ваш отец не продал облигации в начале зимы? — спросил Форстер задумчиво и тоже посмотрел в окно. — Почему?

— Откуда мне знать! Это вы давали ему советы, не я!

— Послушайте, Габриэль…

Форстер вдруг наклонился вперед, сложив ладони вместе, и заговорил совершенно серьёзно, без всякой издёвки:

— Ваш отец обратился ко мне за советом. Ему не хватало денег платить по закладной за дом. И я предложил ему попросить отсрочку в банке и вложить деньги на два месяца в это предприятие. А потом продать облигации. Этого должно было хватить на покрытие процентов по закладной. Но это была чистой воды финансовая спекуляция! Об этом знали даже младенцы. И я предупреждал его о том, что предприятие ненадёжно, и что всё рухнет ближе к середине зимы.

— Мой отец не биржевой спекулянт! И вам стоило бы думать, прежде чем давать ему подобные советы! — Габриэль отодвинулась в угол, потому что Форстер оказался как-то уж слишком близко и его синие глаза смотрели чересчур пристально.

— Вы просто хотите, чтобы я был виноват во всех ваших несчастьях? — он прищурился и снова откинулся на спинку сиденья. — Я, кстати, и вас предупреждал об этом осенью. И говорил, что в деловых вопросах ваш отец — полный профан. А вы сказали, что мне нечего копаться в делах вашей семьи и в моих советах вы не нуждаетесь. И теперь вы злитесь на меня за то, что я оказался прав?

— Я злюсь на вас не за это! То есть, и за это тоже! Вернее, нет! Я вообще на вас не злюсь! Вы мне безразличны! — выпалила она, понимая, что говорит ерунду, но сдержаться была не в силах.

Форстер расхохотался.

— Вы знаете, синьорина Миранди, я только сейчас понял, что скучал по нашим разговорам. Но вы, конечно же, сейчас скажете, что даже не вспоминали обо мне.

Габриэль метнула на него злой взгляд и подумала, что никогда не встречала человека, который бы раздражал её сильнее, чем этот гроу… и да, она ведь так и хотела сказать, что ни разу его не вспомнила… добрым словом.

Раздалось зычное: «Тпппрруу!» и коляска остановилась. Габриэль увидела коричневую дверь их дома с бронзовым кольцом в носу львиной морды, и с облегчением вздохнула.

…Наконец-то она избавится от его пристального внимания!

Форстер вышел из коляски, и подхватив корзинку, как ни в чём не бывало протянул Габриэль руку.

— Позвольте вам помочь.

Но она проигнорировала его галантность.

— Я вас провожу, — произнес он, направляясь к двери.

— Не стоит беспокоиться, дальше я сама.

— Не хочу, чтобы вас придавило этой корзиной. Чего такого тяжелого вы понакупили? — он бесцеремонно вытащил салфетку и окинул содержимое корзины оценивающим взглядом.

Кусок не очень хорошей говядины, слишком старой, чтобы годиться на что-то кроме бульона, пять кривых морковок, три луковицы, капуста…

— Идёмте, — Форстер решительно отворил дверь, пропуская Габриэль вперед.

Спорить было глупо, да и из аптекарской лавки на них уже уставились три пары любопытных глаз — студенты жадно разглядывали модный экипаж и элегантного мужчину рядом с профессорской дочкой. И их довольные ухмылки словно восклицали — а она не такая уж и скромница! Вот, теперь она опять станет объектом досужих сплетен как минимум на пару дней.

Габриэль скользнула в коридор и стала спешно подниматься по лестнице. Ей не хотелось приглашать навязчивого гостя внутрь, но отделаться от него у двери не получилось, а отказывать в грубой форме было бы слишком невежливо. К тому же Кармэла, с её донельзя чутким слухом, уже караулила на входе. Увидев Форстера, она тут же сделала каменное лицо, и отступила в сторону, а он, словно истинный южанин, приподнял шляпу, и чуть склонив голову, церемонно поприветствовал служанку.

— Синьорина Миранди, вашему отцу что-то нездоровится сегодня, — произнесла Кармэла шёпотом, забирая у Форстера корзинку, — он вернулся с занятий только что, синьор Тересси его привёз, сказал, плохо ему стало…

— Что случилось? — Габриэль швырнула на комод шляпку и бросилась в комнату отца.

Сердце рухнуло куда-то вниз, и похолодели пальцы. Синьор Миранди лежал на кровати, бледнее, чем обычно. Она присела рядом, взяла его за руку и произнесла тихо:

— Папа, что с тобой?

— Не переживай, милая, — произнёс он, но Габриэль заметила, что отец держится другой рукой за грудь, — что-то побаливает немного… Может, простуда, сквозняки…

— Папа…

— Синьор Миранди? — раздалось рядом.

— Мессир Форстер? — отец увидел гостя и улыбнулся. — Какими судьбами? Простите, что принимаю вас вот так…

А Габриэль подумала, что это было довольно неучтиво — войти в спальню без приглашения. Но учтивость, как известно, не входила в число добродетелей этого гроу.

Он взял стул, пододвинул к кровати и, присев рядом как заправский лекарь, ответил, ничуть не смутившись:

— Мы случайно встретились на улице, и синьорина Габриэль пригласила меня на чашку чаю. Так мило с её стороны.

— Мессир Форстер… помог мне с… корзинкой, — Габриэль хотела возмутиться такой откровенной лжи, но потом передумала: у неё будет ещё время высказать всё непрошеному гостю, — папа, я сейчас схожу за лекарем.

— Не стоит беспокоиться, — ответил синьор Миранди с усталой улыбкой, накрывая её ладонь, — мне уже лучше. Да и дороги нынче лекари.

— Болит за грудиной? — спросил Форстер, внимательно глядя на синьора Миранди. — Одышка?

— Да… ерунда это. Просто надо отлежаться, — отмахнулся больной.

— И как давно?

— Ты слишком много работаешь! — горько выдохнула Габриэль, и заметила, что тёмные круги под глазами отца сегодня как будто стали больше.

— Это может быть сердечный приступ, Витторио, не стоит с этим шутить. У меня здесь есть знакомый доктор, и даже не возражайте, — произнес Форстер, вставая, — я пошлю возницу с запиской. Это недалеко, а я подожду здесь.

Пока доктор осматривал синьора Миранди, Габриэль вынуждена была угощать мессира Форстера чаем в их крошечной гостиной.

Ей казалось — руки у неё из дерева, потому что всё норовило выскользнуть. Столик, на котором она расставляла вазочки и чашки, был маленьким и неудобным, а ноги Форстера, которые он вытянул к камину, занимали полкомнаты. Камин пришлось затопить, хоть они с Кармэлой и экономили дрова, рассчитывая на тёплую весну. Но весна не задалась, а сейчас на фоне их элегантно одетого гостя, комната вдруг показалась Габриэль не просто ободранной, а до ужаса убогой, промозглой и сырой. Обои с рыжими потёками вверху, и давно не знавший рук циклевщика паркет, дополняли два старых кресла, и продавленный диван, вытертые подлокотники которого прятали под собой две пушистых шали. И только разгоревшийся в камине огонь оживлял эту мрачную картину бедности.

А Габриэль было стыдно, непонятно почему — ведь в этом всём не было её вины. Но от того, как этот наглый гроу внимательно разглядывал обстановку, руки у неё делались сами не свои, и она едва не перевернула чашку с чаем ему на колени. Почему-то от его присутствия комната стала совсем тесной, и кажется, впервые красноречие совсем покинуло хозяйку гостиной, потому что она смотрела на огонь и не знала о чём говорить.

С одной стороны, он пригласил лекаря, и за это не нужно будет платить, но с другой стороны, не вмешайся он в их жизнь с глупыми советами, разве нужен был бы лекарь?

…Как можно сидеть и так наслаждаться тем, что его мужская гордость, наконец, отмщена?

Форстер, и правда, выглядел каким-то довольным. Он молча наблюдал, как Габриэль возится с посудой, и церемонно поблагодарил, взяв чашку из её дрожащих рук.

И больше всего на свете ей хотелось, чтобы он убрался из этой комнаты, чтобы не читать на его лице это безусловное: «Я ведь предупреждал», и то, что она поступила опрометчиво, ответив отказом на его предложение. Его самодовольный вид, те розовые коробки с платьями, что она видела в коляске, и их последний разговор о принципах и шляпках, и то, что она теперь обязана ему за эту заботу о здоровье отца — всё это заставляло Габриэль думать о том, как здорово было бы выплеснуть чай ему прямо на крахмальную рубашку и выставить его за дверь.

Но удерживало её только одно: судя по чемоданчику доктора из толстой телячьей кожи с тиснением и монограммой, его седым бакенбардам, пенсне в золотой оправе и сюртуку из тёмно-серого габардина — доктор этот был не только одним из самых дорогих в Алерте, но и самым известным. И это обстоятельство заставляло Габриэль просто смотреть в чашку, сжимая её обеими руками, и молчать. Им нужен этот доктор. Очень нужен. И если цена его визита — эта мучительная чайная церемония, то она найдёт в себе силы, чтобы её вытерпеть.

— Что вы будете делать дальше, Габриэль? — спросил, наконец, Форстер, оторвавшись от созерцания огня в камине.

Она смотрела в чашку, пытаясь согреть пальцы и думала…

…Что она будет делать? Посидит с отцом, поможет Кармэле с нехитрым ужином, а потом беззвучно поплачет в чулане, потому что она не знает, что делать дальше…

— Дальше? Хм. Ну, наверное, мы поужинаем, а потом Кармэла будет вязать, а я почитаю. Ну, а после мы все пойдем спать, конечно же, — ответила она нарочито серьёзным тоном.

— Вы же прекрасно поняли, что я имел ввиду, — Форстер закинул ногу на ногу.

— А вам какое до этого дело? Хотите дать ещё пару финансовых советов?

— Возможно. А вы станете их слушать?

— Разумеется, нет.

— Разумеется, я ожидал такой ответ, — он чуть улыбнулся, — но у меня к вам есть… хм… деловое предложение…

Габриэль посмотрела на Форстера, лицо его было непроницаемым и по нему нельзя было прочесть, скажет ли он очередную бестактность или что-то уместное.

— Вроде того, которое вы делали мне в нашем саду в Кастиере? — не удержалась она от сарказма.

— А вы хотели бы услышать такое предложение ещё раз? — левая бровь Форстера взметнулась вверх, а глаза потемнели.

— А вы хотели бы ещё раз услышать тот же ответ? — она почувствовала, как краснеют уши, но взгляда не отвела.

— Ну, нет так, нет. Я просто спросил… из любопытства, — Форстер встал, подошел к камину и бросил туда ещё одно полено. — Моё предложение несколько в другом… Учитывая ваше нынешнее положение… Я могу ссудить вам денег на покрытие долга перед банком…

Он повернулся, и прислонившись плечом к каминной полке, добавил:

— …беспроцентно.

Это было настолько неожиданно, что Габриэль даже опешила и сказала первое, что первое пришло в голову:

— Бесплатный сыр, мессир Форстер? И чем мышке придётся за него заплатить?

Видно было, как он пытался скрыть улыбку, но это у него не получилось.

— Почему вы думаете, что за него придётся платить?

— Потому, что вы сказали, что предложение «деловое».

— Хм, признаю, вы правы, я должен был сказать «дружеское».

— Для дружеского предложения, мессир Форстер, вы должны быть другом, а это, как мы с вами знаем, не так.

— «Самый острый язык на всём Побережье»? Так сказал о вас мой друг в тот день, когда я впервые увидел вас в саду у Таливерда, — Форстер прищурился, глядя на Габриэль с улыбкой.

— Лучше острый язык, чем длинный, мессир Форстер, — он отвела взгляд. — Надеюсь, вы не забыли контекст…

— Вашу проповедь насчет того, как вам всё во мне не нравится? — он рассмеялся. — Такое вряд ли забудешь.

— Вообще-то, проповедь была на другой счёт, но теперь это неважно. Так к чему ваши щедроты? Чего вы хотите добиться?

Форстер пошевелил поленья кочергой и сказал задумчиво:

— А может, синьорина Миранди, я просто пытаюсь… ммм… загладить свою вину за… дурацкие финансовые советы, которые я давал вашему отцу? Пусть я и не друг…

— То есть, вы согласны, что советы были… дурацкие? И вы чувствуете вину? — Габриэль скептически фыркнула и отставила чашку. — Вы думаете, я в это поверю? И почему вы вообще предлагаете всё это мне, а не синьору Миранди? Если вы и виновны, то в первую очередь перед ним! Взять у вас деньги? Вы хоть понимаете, как неприлично выглядит ваше предложение мне? Или вам настолько сильно стало… жалко «бедняжку Габриэль»? Так «бедняжкой» я стала по вашей милости и по милости вашего длинного языка! И уж чего мне от вас не нужно, так это ваших денег и сочувствия! Я в жизни не возьму у вас просто так ни одного сольдо!

Габриэль вскочила, чтобы не смотреть на него снизу вверх. Их разделял лишь чайный столик, но Форстер не шелохнувшись и молча выслушав её тираду, спросил вдруг совершенно серьёзно:

— А не просто так возьмёте?

— И как это понимать?

— Ваш отец болен, синьорина Миранди… А эта дыра, — Форстер красноречиво посмотрел на потолок, где в углу красовались жёлтые разводы, — такие места убивают быстрее, чем каторжные работы — сырость, отсутствие солнца… чахотка… клопы…

— Клопы? — Габриэль едва не задохнулась от возмущения. — Да как вы смеете…

— Да-да! Я понял свой промах, — перебил её Форстер с усмешкой, — вы, конечно же, скажете, что мне следовало деликатно об этом промолчать и похвалить вашу скромную гостиную.

— Конечно же, я так и скажу! — выпалила Габриэль. — Потому что вы со своей честностью и отсутствием такта…

— … могу катиться к дьяволу, — Форстер прервал её на полуслове, — и это я тоже помню! Как раз на этом мы с вами расстались у плакучих ив, — он улыбнулся и добавил, — но клопы от этого не перестанут ими быть, равно, как и протекающая крыша. Хотя, я понял, что сегодня мои советы пришлись не ко двору…

Форстер не успел договорить, а Габриэль не успела пожелать Форстеру, чтобы он провалился, потому что дверь в спальню синьора Миранди открылась — доктор закончил осмотр.

Он уверил Габриэль, что ничего фатального нет, но её отцу стоит поберечь слабое сердце. И список его рекомендаций, не считая лекарств, оказался довольно внушительным. Но, кроме капель и пилюль, он рекомендовал полное спокойствие, чистый воздух, спаржу, неспешные прогулки, и хорошее настроение. А ещё — полностью прекратить внеурочные занятия. И его советы насчет спокойствия, прогулок и спаржи выполнить было в разы труднее, чем пить прописанные доктором пилюли.

— Ешьте меньше сахара и соли, синьор Миранди, — доктор надел шляпу и добавил, — соль — белый яд, а сахар — сладкий. И поправляйтесь. Всего хорошего. Не провожайте — сегодня вам лучше полежать.

В коридоре Габриэль поблагодарила доктора за визит, и подумала, что это будет крайне грубо, если она не поблагодарит и мессира Форстера. Пусть он трижды невоспитанный гроу, но у неё отлегло от сердца после заверений доктора.

И собравшись с духом, она произнесла очень вежливо и тихо, стараясь не смотреть Форстеру в лицо:

— Я вам очень признательна, мессир Форстер, за этот визит доктора. Спасибо.

Она не видела выражения его лица, но он внезапно склонился, поймал её руку, и целуя на прощанье, произнёс также тихо, чтобы услышала только она:

— Ну, почему вы не попались мне вчера со своей корзинкой!

И в его голосе ей почудились досада и раздражение.

А затем он порывисто нахлобучил шляпу, и пообещав завтра же прислать спаржу для синьора Миранди и навестить его в ближайшее время, скрылся за дверью вслед за доктором.

Глава 10. О спарже и неожиданных планах на лето

Спаржу Форстер действительно прислал.

А ещё в корзине обнаружился свежеощипанный фазан, завернутый в тонкое льняное полотно, окорок и сырная голова, бутылка отличного вина, сушеный инжир, изюм, баночка мёда и коробка пирожных, разумеется, самых дорогих, какие нашлись в лавке мэтра Эспозито.

И записка.

…«Скорейшего выздоровления, синьор Миранди. Мр. Форстер».

Габриэль едва не задохнулась от возмущения. В этой корзине было всё, чего они уже давно не могли себе позволить, и такая нарочитая демонстрация того, что Форстер прекрасно это понимает, была для Габриэль невыносима. Но особенно умилила записка.

И будь её воля, Габриэль отправила бы всё это, ну разве что, кроме спаржи, обратно с ответом: «Доктор запретил синьору Миранди сладкое и солёное». Но Кармэла, точно кошка, поймавшая мышь, впилась в ручку корзины, и по её лицу было понятно, что отдаст она её только под пытками. Если раньше служанка разделяла мнение хозяйки насчет «этого гроу» и его поведения, то сегодня она как-то враз переменилась, и на возмущение Габриэль лишь угрюмо молчала, делая вид, что занята изучением фазаньей кожи.

И глядя на эту «глухоту», внезапно нахлынувшую на служанку, Габриэль впервые поняла, как это унизительно — быть бедным. И зависимым. Радоваться возможности нормально поесть или вызвать доктора…

В тот же вечер, сидя за столом, на котором красовался запечённый фазан, она подумала, а если с её отцом что-нибудь случится? Что станет с ней и Кармэлой?

Она впервые задумалась о будущем по-настоящему. Ведь весна уже пришла. Но ничего не изменилось. И вряд ли изменится…

И эта безвыходность лишь породила в ней ещё одну волну злости на Форстера. Может быть потому, что их бедность особенно ярко почувствовалась на фоне его богатства?

Это раньше она не замечала их убогой гостиной, своих заношенных перчаток, застиранного плаща и скудной пищи, потому что на Гран Орсо их окружали такие же люди, в таких же платьях и с теми же проблемами. И сравнить себя ей было не с кем. Но эта встреча с Форстером как-то перевернула разом всё с ног на голову.

С того момента, когда доктор приходил к отцу, мысль о том что с ними будет, если синьор Миранди совсем сляжет, стала преследовать Габриэль неотступно. Ведь в таком случае у них не останется никакого, даже мало-мальски скудного содержания. Всех их денег — только то, что зарабатывает отец, да мелочь, что платят ей за помощь в библиотеке с каталогами. Для погашения долга перед банком они продали мебель, украшения, серебро, одежду и даже большую часть фарфоровой посуды. И если завтра отец не получит жалованье…

Чем платить за квартиру, еду, за лекарства, за визиты доктора?

От этих мыслей Габриэль стала плохо спать по ночам, ворочаясь и перебирая в уме разные варианты. Страх поселился где-то в глубине души, не давая думать ни о чём другом, она стала рассеянной и грустной, и промучившись так несколько дней, наконец, поняла, что победить его можно только так, как она побеждала все свои страхи. Встретиться с ним лицом к лицу. И набравшись смелости, она стала изучать объявления в газетах о работе.

Экономки, гувернантки, горничные, помощница в лавку бакалейщика…

Глаза пробегали по строчкам, а мысли тут же возвращались к пруду в саду синьора Таливерда.

…«Вас ждет участь чьей-нибудь приживалки — экономки богатой родственницы, живущей на мизерное жалованье. Либо жены торговца тканями, посудой или бакалейщика».

И снова слова Форстера снова и снова звучали в её ушах, как сбывшееся предсказание.

Как же она ненавидела его в такие мгновенья! Хотя, по сути, он был прав, и всё это было ожидаемо, только…

С тех пор, как они переехали в Алерту, никто, кроме Фрэн, её не навестил. За всё время они получили лишь два неименных приглашения на балы. Один устраивал университет в честь юбилея, а второй был благотворительным в пользу приюта для сирот, и на него звали всех без разбору, потому что нужно было платить за вход. Она бы и так никуда не пошла, потому что к балам прилагаются траты на наряды, а ещё расспросы о том, как же она теперь поживает, ну и сплетни, само собой.

Но понимать, что семью Миранди словно вычеркнули из списков всех приличных людей, было обидно. За эту зиму их круг общения сократился до нескольких университетских друзей отца, лавочников и старого аптекаря.

…«И как скоро общество, за которое вы так цепляетесь, с его этикетом и приличиями, вышвырнет вас наружу?»

Слова мессира Форстера преследовали её теперь неотступно. И то, что он оказался прав — ужасно её бесило. И не из-за самой правды, с ней она в душе была согласна, а из-за его вечной усмешки и выражения лица, на котором легко читалось: «А я вас предупреждал!», из-за его подачек в виде корзины продуктов, предложения одолжить денег или визита доктора, и его замечаний о «дыре, в которой они живут». Всё это было ужасно унизительно.

…«…но сейчас у вас только один выход, Элья — смирить свою гордость и продать подороже то, что у вас ещё осталось: вашу молодость, красоту и родовую кровь, чтобы удержаться на поверхности. И если вам удастся сделать это не за «дюжину шляпок» — я искренне извинюсь перед вами за все свои слова».

К счастью, в квартире на Гран Орсо мессир Форстер больше не появлялся. Синьор Миранди говорил, что встречал его ещё пару раз в городе, и они даже выпили по чашке чаю, но от приглашения их навестить, он деликатно отказался. А Габриэль подумала, что всё просто — такой франт, как этот гроу, брезгует посещать их промозглую маленькую квартирку. Не зря же он в прошлый раз так внимательно осматривался и упомянул про сырость и клопов. Наверняка подумал, что у них тут клопы бегают прямо по потолку.

…Ну и слава Богам! По крайней мере, ей больше не будет так стыдно.

В один из дней, когда у отца было особенно хорошее настроение, Габриэль решилась поговорить с ним о том, что начала искать работу. Пока, конечно, попытки её не увенчались успехом. Гувернантки требовались с постоянным проживанием, но Габриэль не хотелось надолго оставлять дом, да и смотрели на неё почтенные матроны с неодобрением и почти все отвечали, что подумают.

Что с ней не так? Она не знала. Вроде бы она умна и образована, умеет играть на пианино, и знает языки, скромно одета, приветлива и много не просит…

В экономки её тоже не взяли. Синьора, которая с ней беседовала, выразилась недвусмысленно, что такая молодая и красивая экономка — это как персик, свисающий через забор на улицу: его потрогает всякая мужская рука, и рано или поздно кто-то да сорвёт. А ей не нужно, чтобы у её забора отирались толпы мужчин.

Габриэль смутилась и ушла. И назавтра решила сходить к аптекарю, да ещё пройтись по лавкам — поспрашивать, кому нужна помощница.

Но отец её идею не поддержал, более того, сильно разгневался, сказав, что он пока ещё жив, и пока ещё глава семьи, и не позволит, чтобы его дочь торговала в лавке луком или капустой. Чтобы не волновать его больное сердце, Габриэль быстро согласилась, что искать работу больше не будет. А на самом деле просто решила отложить этот разговор до лучших времён.

Единственное, что хоть немного радовало — синьор Миранди как-то снова воспрял духом. Может, причиной тому стала весна, что наконец-то, пришла в полную силу, а может, микстуры доктора помогли. Ну, или спаржа, которую Форстер присылал исправно…

Но перемены были налицо, и вскоре синьор Миранди стал возвращаться из университета весёлый, совсем забросил своих вечерних студентов и стал воодушевлённо говорить о каком-то новом проекте.

Габриэль рассеянно слушала его рассказы об останках саблезубого тигра, которые нашли в горах Трамантии, о бивнях неведомого зверя и наскальных рисунках в пещере под Эрнино, но мысли её были заняты поисками работы. Аптекарь предложил взять её в ученицы, разумеется, бесплатно — резать и сушить травы, толочь, мыть, развешивать…

Ну, а уж потом, когда она сможет самостоятельно готовить микстуры, он обещал, что освободится место и он назначит ей жалованье. Благо аптека была напротив их дома, и Габриэль решила согласиться на это втайне от отца. Отец весь день в университете, он даже не узнает. По крайней мере лекарства для него теперь обойдутся им в разы дешевле.

Только в первый же день Кармэла вытащила её из аптеки — синьор Миранди явился домой раньше обычного, радостный и почти счастливый, со стопкой бумаг в руке и бутылкой вина.

— Итак, моя милая Элла, больше тебе не нужно думать о том, чтобы стать чьей-то гувернанткой! — он потряс бумагами. — Мы уезжаем!

— Уезжаем? Куда же, синьор Витторио? — спросила Кармэла, спешно завязывая фартук.

— В Трамантию!

— В Трамантию? Пречистая Дева! Да это же край земли! — воскликнула служанка, осеняя себя охранным знаком.

— Не такой уж и край. Не видела ты краёв! — ответил синьор Миранди с улыбкой.

— Но… почему в Трамантию? Зачем? — спросила Габриэль, присаживаясь на краешек стула.

— Ты разве не слышала, что я рассказывал в последнее время о находках в Эрнино? Про пещеру и саблезубого тигра? Про рисунки? Элла, ты точно витаешь в облаках!

— Да, да, я слышала, и что?

— Университет получил большой грант на исследование этих находок. Так что… мы едем туда на всё лето! — воскликнул синьор Миранди. — Меня назначили руководителем экспедиции.

— Но… как же всё здесь? — спросила Кармэла недоумённо, обведя руками гостиную.

— Вы хотите провести жаркое лето в этой тесной квартире? — ответил синьор Миранди, нахмурившись.

— Синьор Витторио! Трамантия? Это же так далеко! Там, наверняка, ужасно холодно… И там одни гроу! А они же дикари! — не унималась Кармэла.

— Кто тебе всё это сказал? И многих ли гроу ты знаешь? Сомневаюсь, что ты видела хоть одного. Хотя нет, мессир Форстер вот тоже гроу. По-твоему, он похож на дикаря? — спросил синьор Миранди.

— По-моему, он гораздо хуже, — пробормотала Габриэль.

Но синьор Миранди не расслышал её слов, и лишь произнёс воодушевлённо:

— Трамантия- это страна высоких гор, прозрачных озёр и зелёных лугов. А какой там сыр, Кармэла! К тому же глава местной общины обещал предоставить университету внаём большой прекрасный дом.

— Папа! Но, ведь это такой длинный переезд! А доктор не велел…

— Вот там как раз и будет всё, как сказал доктор, — перебил её синьор Миранди, — чистый воздух, долгие прогулки и никаких студентов по вечерам. А главное — за эту экспедицию мне очень щедро заплатят. Так что принимайтесь собирать вещи — мы выезжаем на следующей неделе.

— Как? Уже? Пречистая Дева! Чего же так скоро-то? — Кармэла всплеснула руками.

— Необходимо закончить все работы к осени, так что тянуть время нельзя.

Спорить с ним было бессмысленно, и Габриэль на самом деле ничего не имела против Трамантии, да против чего угодно, что будет лучше этой квартиры с окнами на серую стену другого дома. Хотя, конечно, она предпочла бы вернуться в Кастиеру, а не ехать в дикий незнакомый край. Ведь по большому счёту, всё, что она знала о Трамантии, это то, что она далеко и населена малообразованными гроу. Ну и ещё — что это родина мессира Форстера.

И именно это обстоятельство, признаться, сильно её беспокоило — ей казалось, что к их предстоящей поездке «этот гроу» приложил свою руку. Но через несколько дней мессир Форстер неожиданно явился сам, сразу же после полудня. Он был, как и в прошлый раз, безупречно одет и весьма учтив — извинился трижды, сказав, что пришёл к синьору Миранди.

— Хозяин в университете, мессир, и лучше вам было бы искать его там, — ответила Кармэла, перегородив вход своим массивным телом.

— Я как раз оттуда, и разминулся с ним. Мне сказали, синьор Миранди отправился домой. Могу я подождать его здесь? — с этими словами он протянул Кармэле коробку, перевязанную атасными лентами. — А это… не спаржа, конечно, но было бы невежливо с моей стороны прийти в гости и оставить вас без внимания.

И, разумеется, против пирожных из кондитерской мэтра Эспозито сердце Кармэлы устоять не могло. Да и как было устоять перед нежнейшим розовым кремом, в недрах которого прятались кусочки бисквита, пропитанные сладким вишнёвым ликёром?

Кармэла оглянулась, ожидая увидеть укор в глазах хозяйки, но Габриэль в коридоре не было, и истолковав это обстоятельство в свою пользу, она произнесла как можно громче:

— Ну, раз синьор Миранди сказал, что вот-вот будет, то вы, конечно, можете подождать его в гостиной. Чаю? — служанка медленно отступила назад.

— Я бы не отказался, да и вы умеете готовить его отменно, хочу заметить, — Форстер снял шляпу и вошёл внутрь.

Под напором этой неприкрытой лести Кармэла тут же сдалась, улыбнулась смущённо и, как кошка с добычей, поспешно скрылась с коробкой на кухне. А когда появилась Габриэль, мессир Форстер уже расположился на том самом продавленном диване, за который ей в прошлый раз было очень стыдно.

Приветствие получилось сдержанным и холодным. Кроме Габриэль в доме находилась только Кармэла, да и та — пряталась от хозяйских глаз, нарочито гремя посудой, а мессир Форстер пришел без приглашения, и это, по сути, являлось довольно неприличным. К тому же, служанка всего лишь незамужняя женщина, хотя и старше хозяйки. Но не выгонять же на улицу «этого гроу»?

Отца нет дома и она как-то должна занять гостя до его прихода. Габриэль вспомнила последний разговор об их гостиной и клопах, фазана, спаржу, и их странное прощание…

И вот сейчас он снова сидит, вытянув ноги на полкомнаты, и молча её разглядывает. Ей было так неловко, что она не знала чем занять руки. Присела на краешек кресла и взялась за вязание, но спускала одну петлю за другой и путалась в нитках. Форстер, наоборот, нисколько не смущался, сидел расслабленно, как у себя дома, и внимательно наблюдал за попытками Габриэль победить несчастный шарф.

— Благодарю вас за спаржу, мессир Форстер, — произнесла Габриэль, наконец отложив спицы, и принялась изучать складки на портьерах поверх головы гостя.

— Не стоит благодарностей, синьорина Миранди, надеюсь, она понравилась вашему отцу, — мессир Форстер проводил взглядом истерзанный шарф, и снова принялся внимательно разглядывать хозяйку.

…Почему он так смотрит на неё? Сущее неприличие! Поскорее бы пришёл отец!

— О да, он был в восторге. Остальное, к сожалению, пришлось раздать бедным: ведь синьору Миранди доктор запретил сладкое и солёное. Но, спасибо за заботу. Надеюсь, вы не имеете ничего против благотворительности? — Габриэль перевела взгляд на другое окно.

— Не имею, синьорина Миранди, лишь бы вам это доставило удовольствие.

— О! Ни с чем не сравнимое, мессир Форстер! А позвольте полюбопытствовать, с какой целью вам понадобился мой отец? Надеюсь, это не слишком бестактный вопрос?

— Довольно бестактный для благовоспитанной южанки, — усмехнулся Форстер, — но я переживу. Вас как будто смущает тот факт, что у нас с вашим отцом есть общие интересы?

— Учитывая ваши… интересы, и те советы, что вы ему даёте — да, немного смущает.

Их взгляды, наконец, встретились, и Габриэль показалось, что сегодня его глаза были ярче, чем в прошлый раз. И смотрел он так внимательно, сосредоточенно, будто ожидал чего-то, и ей даже стало не по себе.

— Однако невысокого же вы мнения обо мне, — произнёс он с улыбкой, — впрочем, это и неудивительно, вы ведь меня совсем не знаете. Я понимаю, что обстоятельства нашего знакомства были… не совсем удачными. Но не бойтесь, синьорина, — он приложил руку к сердцу и чуть склонил голову, — обещаю, сегодня советов не будет. Я всего лишь пришёл попрощаться. Мои дела в столице закончены, я возвращаюсь домой, и в Алерте появлюсь теперь не раньше, чем месяца через три.

Он указал на лежавшую подле него толстую книгу в переплёте из коричневой кожи и добавил:

— А ещё я принес одну книгу, которую спрашивал у меня ваш отец.

— Уезжаете? Ну что же, удачной поездки, мессир Форстер, — ответила Габриль. — Не могу сказать, что огорчена вашим отъездом, но вы ведь и не ждёте этого?

— Благодарю вас, синьорина Миранди, — он улыбнулся ещё шире, — мне импонирует ваша откровенность. Но увы, я всё же буду скучать по нашим беседам и вашим пылким проповедям в защиту этикета и приличий. Кстати, вы, я вижу, тоже собираетесь в поездку?

Он кивнул на чемоданы, стоявшие в коридоре.

Кармэла, наконец, принесла чай, и Габриэль спешно взяла чашку, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Да, мы скоро уезжаем.

— Далеко?

— Да, довольно далеко, — ответила она, разглядывая блюдце, — в Трамантию, в научную экспедицию вместе с отцом.

— Вот как? Надо же… А куда именно? — спросил он негромко.

— В Эрнино.

Ей показалось, что Форстер немного удивлён, и это обстоятельство радовало. Значит, он не имел отношения к их внезапной поездке.

— Вы что-нибудь знаете об Эрнино? — спросил он, беря в руки чашку.

— Нет, — пожала она плечами.

— Это красивое место, — произнёс Форстер задумчиво, — уверен, вам там понравится.

— Сильно в этом сомневаюсь.

— Разве вы были там? — казалось, ответ Габриэль его задел.

— Нет.

— Тогда с чего такой вывод? Может, стоит сначала всё увидеть своими глазами, прежде чем отвечать столь категорично? Трамантия — очень красивая страна…

— А что мне может там понравиться? — прервала его Габриэль. — Ах да, вы же из Трамантии, а значит, там всё мёдом помазано… Как известно — всякий кулик хвалит своё болото.

— Так это из-за меня? Вы заочно не любите Трамантию лишь потому, что я оттуда родом? — усмехнулся Форстер. — Думаете, что она населена дикарями гроу, которые ходят в овечьих шкурах? Пфф! Синьорина Миранди! Какая ограниченность…

— Из-за вас? Пфф! Какая самонадеянность! — парировала она едко. — Вы считаете, что так много значите для меня, что я, только на основании моей неприязни к вам, стану плохо думать о целой стране?

— По мне, так это очевидно. У вас вон даже руки дрожат, — он красноречиво посмотрел на её пальцы сжимающие чашку, — и вы возражаете мне лишь потому, что хотите быть против. Против чего угодно, лишь бы против меня.

Она поставила чашку, которая, и правда, норовила выскочить из рук, и ответила жёстко:

— Против вас? Вы слишком высокого мнения о себе, мессир Форстер. Я сказала, что мне там не понравится лишь потому, что вынуждена ехать туда в силу обстоятельств, а вовсе не по собственному желанию. И такое принуждение, как и любое принуждение, само по себе мне противно. Какими бы вкусными ни были конфеты, когда вас заставляют есть их насильно, вы перестаёте их любить. И я бы предпочла вернуться в Кастиеру, чтобы провести лето в тех местах, которые я люблю, чем тащиться через полмира, искать новых впечатлений в совершенно чужой для меня стране! Даже если там: «горы, озёра, луга и самый вкусный в мире сыр…»! — процитировала она слова отца.

Мессир Форстер встал, и Габриэль тоже вскочила. В какое-то мгновенье она даже испугалась своей дерзости. Эти горцы, они такие обидчивые, когда речь заходит об их родине…

И вообще, что на неё нашло? Почему она всякий раз взрывается, стоит только этому Форстеру начать подтрунивать над ней. А ведь его всё это просто забавляет. Это же видно по его лицу! Ей бы просто промолчать, отделаться незначительной вежливой фразой, похвалить эту треклятую Трамантию, попросить рассказать о ней, задать вопросы о погоде и природе, ведь именно так нужно вести вежливую светскую беседу…

Но нет! Когда дело касается этого гроу, она почему-то перестаёт себя контролировать, её так и тянет ему возражать. И да, он прав, что ей хочется быть против… Против чего угодно, что он говорит.

— Что же, похоже, синьор Миранди задерживается, а у меня в городе ещё остались дела. Может, я встречу его по дороге, — Форстер одёрнул рукава сюртука, — а сейчас я вынужден откланяться. Передайте синьору Миранди книгу, и скажите, что это подарок, возвращать её не нужно. Вы проводите меня?

Он направился к выходу, взял с комода шляпу, помедлил немного, а затем повернулся к Габриэль и произнёс тихо, очевидно, чтобы их не услышала Кармэла:

— Послушайте, Габриэль… Учитывая тот факт, что мы с вами, может быть, никогда больше не увидимся… могу ли я задать вам один вопрос? И получить честный ответ, разумеется?

Они стояли в самом в конце коридора, в сумраке, разделённые прямоугольником света из открытой двери в спальню синьора Миранди. И эта уединённость, полумрак, тихий голос Форстера и какое-то странное выражение лица, внезапно заставили Габриэль смутиться. Не просто смутиться, такие моменты её откровенно пугали, и она не знала в чём причина этого страха. И сердце забилось где-то в горле, и похолодели руки, и судя по интонации его голоса вопрос, который он собирается задать, будет точно за гранью допустимого в светской беседе. А они здесь одни…

…А если он снова сделает ей предложение?

…А если опять заведёт разговор о деньгах?

…А если…

— Я не думаю, что вам стоит спрашивать, — произнесла она и голос сорвался.

— Но вы даже не знаете вопроса…

— Что бы вы ни спросили, ответ вам, скорее всего, не понравится.

— Почему вы так решили?

— Потому что вам всегда не нравится то, что я говорю, — ответила она, немного отступив, отошла бы и дальше, да позади уже была стена узкого коридора.

Уж лучше нагрубить ему, чем позволить всей этой, ничего не значащей пока неловкости, перейти во что-то совсем уж неприличное.

Она увидела, как он разочарованно усмехнулся, отряхнул с раздражением лацканы сюртука, и чуть склонив голову, произнёс:

— Что же, удачной поездки, синьорина Миранди. Надеюсь, что вы всё-таки полюбите Трамантию.

Затем надел шляпу, и уже выходя, добавил:

— Но кое в чём вы были неправы, Элья. Вы думаете, мне не нравится то, что вы говорите? Это не так. Мне нравится. А ещё больше мне нравится, как вы это говорите. Прощайте! Надеюсь, вы не слишком сильно будете злиться на меня.

Он приподнял шляпу, откланялся и быстрым шагом спустился по лестнице, оставив Габриэль стоять в недоумении у двери.

— Что значит «как я это говорю»? — пробормотала она, чувствуя, как пылают щёки и колотится сердце.

…И что за вопрос он собирался задать? Пречистая Дева, да почему у неё руки так дрожат? Почему рядом с ним она сама не своя?

…Нет, мессир Форстер, не собираюсь я любить вашу страну овец, и ваши горы, и сыр! И надеюсь, мы больше никогда не увидимся!

Она вернулась в гостиную, присела в кресло и, наконец, с облегчением выдохнула.

Взгляд упал на оставленную Фортером книгу, она осторожно её взяла, открыла первую страницу и прочла название:

«Трамантия. Легенды, предания, обряды».

Габриэль накануне отъезда решила попрощаться с кузиной. День был дождливый, но к её счастью, университетский коллега отца, синьор Тересси, любезно согласился отвезти её в своём экипаже и забрать вечером, поскольку у него как раз были дела в той части города.

Франческа оказалась настолько не готова к внезапному отъезду кузины, что долго не могла прийти в себя: ходила по комнате, переставляя предметы на каминной полке, хваталась за колокольчик, чтобы позвать служанку, и не переставала говорить.

— Это самый юг Трамантии, Фрэн! Там уже безопасно и кругом стоят наши гарнизоны, — принялась успокаивать Габриэль кузину. — Не переживай, это всего на полгода, до осени. А потом мы вернемся, и всё станет как раньше.

— Но… а ты не можешь остаться? Поживёшь у меня? Уедем на всё лето в Кастиеру? Или на нашу виллу в Боско? Ну же, Элла? Как я тут без тебя? — Фрэн присела на край кушетки и принялась смотреть умоляюще. — К тому же… как мне быть, я жду со дня на день предложения от капитана Моритта! Мне нужна твоя поддержка, Элла! И потом, а помолвка? Ты её пропустишь! А подготовка к свадьбе — я не справлюсь одна! Ну, прошу тебя — останься! Пожалуйста-а…

— Я не могу, Фрэн, — вздохнула Габриэль, — я бы с удовольствием осталась. Думаешь, я хочу ехать через полмира в эту дикую страну? Но у отца сердце совсем слабое. Он должен регулярно принимать лекарства и правильно питаться, а ты же знаешь, какой он забывчивый! Я боюсь, что эта поездка пойдёт ему во вред. Но, он такой упрямый — я не могу его переубедить не ехать, и оставить одного не могу. Там же кости саблезубого тигра — куда мне против костей! — улыбнулась она, разводя руками.

— А Кармэла? Она могла бы присматривать за ним, — сделала Фрэн ещё одну попытку.

— А что Кармэла? Ты же знаешь, какая она бестолковая. Всё путает и забывает. И к тому же, я не доверяю ей в таком важном деле — она душу дьяволу продаст за какую-нибудь ерунду! Вон хоть за фазана или коробку пирожных от этого Форстера! — раздраженно ответила Габриэль.

Но потом добавила, опомнившись:

— Извини, вырвалось.

— Помнится, в прошлый раз она обещала вымазать его эклерами, — улыбнулась Фрэн.

— Да если бы! Он имел наглость явиться к нам в гости уже здесь. Причём дважды. И теперь Кармэла рада его пирожным!

— Даа? Как интересно! И зачем он приходил? Ну же, расскажи! — Фрэн села поближе и сразу же забыла о своём расстройстве. — Я ведь сто лет тебя не видела!

А Габриэль словно прорвало. Она давно не говорила ни с кем по душам, а ей так хотелось высказаться. И она выложила Фрэн всё начистоту: о том, как она ненавидит этого гроу, его странные посещения, его подарки, его самовлюблённость и навязчивость, от которой она не знает куда деться. Она говорила о нём долго и подробно, и даже сама удивилась тому, как много всего она помнит об этом Форстере.

…Вот уж воистину — ненависть освежает память!

— Но больше всего, Фрэн, я ненавижу его самодовольство! Он так снисходительно смотрит на всё, будто назначает цену! На нашу гостиную, на диван, даже на продукты в моей корзинке, и это… это невыносимо! Как можно быть таким нетактичным? Так бы и ударила его по этой мерзкой усмешке! Он думает, что можно всё купить за деньги! И на меня смотрит, как на порченый товар в лавке, будто приценивается, чтобы не переплатить! И он говорит ужасные вещи! И является к нам, наплевав на все правила, да ещё и поучает меня, и вообще… После всего что было — ненавижу его! Ненавижу, — выдохнула она уже спокойнее.

— Так зачем он приходил? — снова повторила Фрэн.

— Не знаю. У него какое-то дело к отцу, хотя какие у них могут быть дела? Ещё он приносил книгу, но мне кажется, это всё неправда. Мне кажется, дело во мне. Вернее, в моём отказе ему осенью. Он просто мстит мне таким образом, потому что я задела его гордость, и теперь он хочет унизить меня, подчеркнуть, как много я потеряла, отказав ему, и это так мерзко! — ответила Габриэль снова всплеснув руками. — Ну вот! Извини, что я это всё вот так говорю, просто… накопилось. Все вокруг будто слепы! Будто не видят, что он за человек! Будто не видят ничего кроме его денег!

— О! Тут ты права! Он теперь частый гость и у Домазо, и у Арджилли, никто уже и не вспоминает, что он — гроу, — произнесла Фрэн, наливая чай в чашки, — и, как я думаю, всё это закончится скорой помолвкой. Если, конечно, Джованна, Паола и Селеста не убьют друг друга из-за него!

Фрэн улыбнулась, протянула кузине чашку и добавила:

— Ну, а как только он женится, уж ему придётся оставить тебя в покое.

— Послушай, Фрэн, я хотела поговорить с тобой, — Габриэль вздохнула, беря чашку, — когда я вернусь из Трамантии… осенью… я буду искать работу. Гувернантки или экономки…

Она видела, как вытянулось лицо Франчески, и округлились глаза, и ей было стыдно, хотя и непонятно за что, но этот разговор всё-таки должен был состояться. Ведь даже если бы она не поехала в Трамантию, всё равно ей пришлось бы отказаться от предложения Фрэн провести лето вместе в празднествах и развлечениях. У неё теперь совсем другая жизнь, и пора Франческе это понять.

— О, Элла! Неужели… всё так плохо? — поражённо спросила Фрэн, и замерла с чашкой в руке.

— Плохо? — усмехнулась Габриэль. — Иногда мне кажется, что хуже не бывает.

И она рассказала обо всём. Какой смысл делать вид, что всё по-прежнему? Рано или поздно ей придётся сказать, что она больше не может жить той жизнью, какую они вели в Кастиере, что она не может вместе с кузиной посещать балы и приёмы, покупать цукаты и цветы и мечтать о том, кого же они встретят на очередном осеннем карнавале. Теперь такая жизнь для неё недоступна.

Франческа слушала молча, и видно было, что она и в самом деле не понимала раньше, в какой ситуации находится её кузина.

— Ты могла бы пожить эту зиму у нас, почему ты не сказала мне? — наконец спросила Фрэн, пересев поближе и накрыв её руку своей ладонью.

— У вас? А отец, а Кармэла? А что дальше? Нет, Фрэнни, мне нужно думать о будущем, и что-то решать.

— Но… работать? Это же… Я даже, не знаю…

Фрэн настолько удивила эта новость, что она смотрела на кузину и всё никак не могла осознать всей полноты последствий.

— Вот я и хотела попросить тебя узнать среди знакомых, может, у кого-нибудь осенью будет место? — негромко спросила Габриэль.

Франческа некоторое время сидела, будто кол проглотив, но продолжалось это недолго и вскоре её осенило.

— Послушай, а кстати! У меня есть одна идея! — воскликнула она, вскочила и принялась ходить по комнате. — Моя тётя Орнеллла! Конечно, она не совсем тётя, вернее не совсем моя — она старшая сестра матери Федерика, а мы же родня по отцу… В общем — не важно! Её сыновья оба служат, а она живёт одна. И знаешь, она очень любит читать! В прошлый раз всё сокрушалась, что стала совсем плохо видеть и не может подолгу сидеть за книгой. Всё просила меня почитать ей вслух. А ещё, ей кажется, что слуги у неё воруют, и она недосчиталась серебряных ложечек и ещё кружев… Ну, ты поняла, — Фрэн перескакивала с одного на другое пытаясь обрисовать картину, — так вот, летом она отдыхает в Мармиере, но осенью вернётся. Ей нужна будет компаньонка, она говорила об этом на дне рожденья отца — ты же сможешь читать ей вслух, гулять с ней в саду и присматривать за слугами? У неё здесь большой дом в Верхнем городе. И она точно не скупа! Ну что скажешь? Ты же сможешь?

Фрэн снова присела глядя на кузину.

— Ну, конечно смогу! — воскликнула Габриэль воодушевлённо. — Это было бы чудесно! Я, кстати, помню её — мы виделись в прошлом году у вас на приёме. Приятная синьора, которая любит романы. Да-да!

— Я вот сейчас же пошлю ей записку! А завтра к ней съезжу! — и Фрэн принялась трясти колокольчиком, призывая служанку.

Записку она написала и тотчас же отправила её с кучером.

Синьор Тересси приехал поздно, весь мокрый до нитки, потому что дождь усилился, а коляска застряла в какой-то канаве, и они с возницей её выталкивали. Франческа, которой не хотелось расставаться кузиной, тут же предложила ему обсохнуть и выпить с ними чаю, и видя с каким энтузиазмом он согласился, бросилась трясти колокольчиком, призывая слуг.

Уезжали они, когда город уже тонул в сумерках. И будь Габриэль не так сильно погружена в свои думы по поводу предстоящего отъезда, она бы заметила, как синьор Тересси долго и церемонно прощается с Франческой, целует ей руку и обещает прислать приглашение на университетский бал, а также — сводить в оранжерею, где зацвели какие-то редкие орхидеи.

Франческа, разумеется, согласилась. А когда Габриэль села в коляску, она вздохнула со слезами на глазах:

— Ах, Элла!

— Я буду тебе писать, обещаю! — ответила Габриэль.

— Пиши мне каждый день! — воскликнула Фрэн. — Ну, или хотя бы, через день. Или… Раз в три дня, хорошо?

— Обещаю. Буду писать тебе так часто, как только смогу.

Когда они отъехали, и светлое платье Франчески растворилось в вечерних сумерках, синьор Тересси произнес:

— Какая замечательная у вас кузина, синьорина Миранди.

Глава 11. В которой путешествие заканчивается не так, как предполагалось

Путешествие в Трамантию оказалось для семьи Миранди утомительным.

Поначалу, конечно, Габриэль и Кармэле было любопытно, и они жадно разглядывали проплывающие мимо пейзажи, многочисленные деревни, разбросанные по берегам полноводной Брегильи и зеленеющие поля. Благо синьор Миранди нанял для путешествия просторный и удобный экипаж. Но чем дальше они уезжали на север, тем хуже становилась дорога, а когда показались первые отроги Трамантийских гор, то тряска в карете по камням стала выматывать так, что не помогало ни чтение, ни вязание.

Когда они поднялись на первый перевал, сразу похолодало, и Габриэль закуталась в тёплую шаль, с тоской глядя, как медленно вырастает цепочка заснеженных вершин — Трамантино Сорелле. Три сестры — знаменитые трамантийские пики стояли, прижавшись друг к другу, заслоняя почти половину неба. Снег пятнами лежал на самой вершине перевала, через которую они только что проехали, а внизу зеленели долины, прорезанные бурными реками. Вода в них от таянья снегов была стремительной и мутной, неслась вперемешку с камнями и вывернутыми с корнем деревьями. И когда дорога подходила близко к руслу, шум стоял такой, что приходилось кричать друг другу, чтобы услышать хоть слово.

Городов и деревень стало меньше, а люди, которые им встречались — сплошь хмурые, молчаливые и неприветливые, такие же, как и их суровая страна.

Единственное, что радовало — Габриэль никогда раньше не видела столько цветов. Они пробивались прямо сквозь снег, голубые, розовые, белые… Росли на каменистых осыпях, обрамляя валуны, и цепляясь за обрывы, и таких огромных подснежников, величиной с ладонь, в Кастиере ей встречать не приходилось. Тут и там желтели поляны гусиного лука, перетекая в лиловые пятна крокусов, колокольчиков и ещё множество совершенно незнакомых ей цветов, и от этого пёстрого разноцветья долины по обе стороны от дороги были похожи на дорогой шёлковый ковёр.

Это было красиво, но на фоне огромных заснеженных вершин такая красота показалась Габриэль величественной и пугающей одновременно. Кармэла и вовсе перестала вязать, достала молитвенник и принялась что-то перечитывать. Читала она по слогам и бормотала при этом так, что начинало клонить в сон, но от тряски спать было невозможно и хотелось скорее уже доехать до места.

Экипаж на склоны взбирался медленно, после полудня они преодолели ещё один перевал — последнюю границу южных земель, а к вечеру, наконец-то, прибыли в Эрнино — небольшой городок на берегу реки у самого подножья первой из сестёр Сорелле.

Сумерки плавно перетекли в ночь и над головой рассыпались необычайно яркие звёзды, это и всё, что удалось рассмотреть Габриэль, да и сказать по правде, ей было уже всё равно. После бесконечной дороги ныла спина, болели ноги, в голове было пусто и хотелось только одного… Нет, хотелось трёх простых вещей: горячей еды, горячей ванны и тёплой постели. А всё остальное в этот вечер не имело значения.

Их встретил местный староста и помог разместиться в небольшой гостинице, вернее настолько маленькой, что они со своим скарбом заняли её почти наполовину. Маленькие комнатки, в которых едва вмещалась кровать, были ужасно неудобными, но Габриэль радовалась и этому — ведь их утомительное путешествие почти закончилось. Завтра, как сказал отец, их должны проводить в дом, который снял университет. А вскоре приедут и остальные участники экспедиции, и синьор Миранди приступит к работе, и тогда Габриэль сможет наслаждаться «чистейшим воздухом и самыми прекрасными видами».

Но на вопрос, во сколько им быть готовыми, чтобы отправиться на место, староста их тут же огорчил. Их дом находился не в Эрнино, а в деревне по другую сторону реки, а недавние дожди подняли воду в ней так сильно, что она начисто смыла мост, и проехать к тому месту, где находился предназначенный для их проживания дом, теперь было невозможно. Вернее, возможно, конечно, но это пятнадцать льё до другого моста и ещё пятнадцать до деревни — полдня в дороге. А до пещер, где будет работать синьор Миранди, и вовсе в пути проведёшь целый день. На вопрос о том, что же им теперь делать, староста поскреб густую короткую бороду, натянул берет на самые глаза, и сказав, что они что-нибудь придумают, исчез в густой темноте наступившей ночи.

Утром он явился чуть свет в сопровождении крепкого молодого мужчины в не слишком опрятной одежде и горской войлочной шапке сбоку украшенной пучком фазаньих перьев.

— Яхо! — староста поприветствовал всех разом, махнув рукой с зажатым в ней беретом, а потом, опомнившись, как-то кособоко поклонился дамам. — Доброго утречка, синьориты! Мы нашли вам место, синьор Миранди. Хозяин наш милостиво согласился вас приютить у себя, пока вода не спадёт, и мост не починят. Туточки недалеко, это Йоста, — староста ткнул беретом в молодого горца, — он проводит вас до Главного дома. Вы не серчайте, а то хозяин и так нас обалдуями назвал, но мы-то чем виноватые, коли Царица гор не в духе видать, и дождь три дня шёл по всем верхам?

Йоста не стесняясь, разглядывал Габриэль и Кармэлу, и даже подмигнул им, так что смутил их обеих, а староста, заметив такое, вытолкал его за дверь, обругав на чём свет стоит:

— Чего уставился, пень кудлатый? Нечто благородных синьоров не видел? Выпучился, как карась! Займись лошадьми, пёсий сын! — и прибавил что-то ещё на горском наречии.

А затем обернулся и добавил:

— Вы извините его, так-то он пастух, и не знает, как с благородными господами обращаться, чего с него взять?

Глядя на это, Габриэль подумала, что вот уж понятно теперь почему все думают о гроу, что они дикари. Её смутило даже не то, как смотрел на них этот Йоста, а то, что староста, не стесняясь, ругается при дамах, и это ему ещё кажется, что он знает как общаться с благородными господами.

Но с другой стороны, всё это почему-то показалось ей ужасно забавным, и она едва сдержала улыбку.

Вместе с Йостой у кареты их ждала целая свора огромных пастушьих собак, чёрных, с белой грудью и рыжими подпалинами на лапах, и таких лохматых, что издали они были похожи на небольших медведей.

У Габриэль даже сердце ушло в пятки — мохнатые животные, все как один, уставились на них, едва они показались на крыльце.

— Не бойтесь, мона! Фьоть! — весело воскликнул Йоста. — Они вас сейчас обнюхают, я им сказал, что вы свои.

— Сказал? — хрипло переспросила Габриэль, глядя, как собаки обступили её и Кармэлу, и принялись обнюхивать одежду.

— Ну да, — пожал плечами Йоста, крикнул псам что-то на горском наречии, достал торчавший из-за пояса рожок, протрубил и вскочил на лошадь.

Одна из собак лизнула Габриэль руку горячим шершавым языком, вся свора сорвалась с места, и окружив лошадь Йосты, принялась радостно махать хвостами.

— Пречистая Дева! — пробормотала Кармэла, которая стояла окаменев, пока животные обнюхивали их с хозяйкой. — Да что же это такое! Да я теперь из дому точно не выйду, синьорина Миранди! Божечки, мне нужны сердечные капли…

— Это всего лишь собаки! — прошептала Габриэль, пытаясь успокоить служанку и скрыть свой собственный страх. — Они нас не съедят.

Огромные псы её удивили. В Кастиере и в Алерте не принято было держать таких больших собак, если только в загородных поместьях гончих — сегуджио, для охоты на зайцев или бракки — легавых для охоты на уток. А так, в основном, собачки были декоративные — белые, пушистые, и умещались в дамских сумочках.

Габриэль посмотрела, как свора последовала за Йостой, подобрала платье дрожащими руками и направилась к карете.

Ехали они не слишком долго. Дорога к Главному дому оказалась короткой и довольно хорошей, в сравнении с теми сотнями льё, что они преодолели за последние дни. По обе стороны тянулись зеленые луга, и по ним, словно облака по небу, бродили многочисленные стада овец. Высокие пики Сорелле подпирали синее небо, и весенняя трава отливала изумрудным шёлком, прошитым золотыми и красными нитями цветов.

Едва выехав из Эрнино, они пересекли холм, обогнули выступающую скалу и спустились в живописную долину. Вытянутое озеро, обрамлённое тёмным бархатом елей, в самом узком месте было перехвачено каменным пояском моста, а сразу за ним виднелась большая усадьба с несколькими домами поодаль.

Йоста поравнялся с окном экипажа, и махнув рукоятью кнута в сторону дома, воскликнул:

— Волхард, синьоры! А этот под красной крышей — Главный дом!

— Как вы сказали? — переспросила Габриэль, хватаясь рукой за дверцу и едва не задохнувшись. — Как называется это место?

— Волхард! — повторил Йоста со снисходительной улыбкой. — Главный дом!

— А… хозяина… зовут?

— Мессир Форстер, мона!

— Ну… разумеется…

Она уже и так догадалась.

Габриэль откинулась на спинку сиденья и посмотрела на отца. Но судя по лицу синьора Миранди — он почему-то не был удивлён тем, что сказал Йоста.

— Вам тут понравится! — воскликнул Йоста, и что-то гортанно прокричал собакам.

Те сорвались с места и бросились к кованым воротам усадьбы.

Габриэль была готова к чему угодно.

К тому, что сами гроу будут похожи на этих ужасных собак, что их встретят волчьи стаи, наблюдая за ними с вершин, к огромным горным беркутам способным утащить не только овцу, но и человека, и всем тем страшным вещам, о которых она узнала в пути из книги про трамантийские легенды. Но вот к тому, что они едут в дом к источнику всех её несчастий, да не просто едут — они будут у него жить!

Вот к этому она была точно не готова.

— Элла, не смотри на меня так, — произнес синьор Миранди извиняющимся тоном, — я сам узнал об этом только сегодня, и… не стал тебя тревожить понапрасну.

— Тревожить? Хочешь сказать — ты не знал? Ещё в Алерте, не знал, что… этот гроу живёт в Эрнино? — Габриэль всплеснула руками, и отвернувшись, стала смотреть в окно.

…Боже, какая же она дура!

…«Вы что-нибудь знаете об Эрнино?»

Она сразу вспомнила их последний разговор с Форстером, и этот вопрос, его такое натуральное удивление, и самообладание. Он ведь ни жестом, ни взглядом не показал, что он…

…да он живёт в этом треклятом Эрнино! Пречистая дева! Да каким же надо быть негодяем, чтобы так поступить!

Знай она раньше — не поехала бы. Осталась у Фрэнни или ещё где. Да где угодно!

А теперь, извольте — им придётся жить с ним под одной крышей!

…Святые угодники! Да как же это будет выглядеть со стороны? А если об этом узнают в Алерте? Все ведь скажут, что она дура, которая раскаялась в том, что отказала ему осенью… и потащилась сюда сама под удобным предлогом, чтобы…

…Милость божья!

Ей стало жарко, а веер за ненадобностью был упакован где-то в недрах сундуков, и стянув с головы шляпку, она принялась яростно ей обмахиваться. За время их путешествия, увлеченная созерцанием пейзажей, она и забыла о существовании мессира Форстера, и надеялась и дальше о нём не вспоминать, но…

…Как отец мог так с ней поступить? Обмануть её! Не может же быть, чтобы он не знал! Почему он не подумал о том, что будут о ней теперь говорить! Чем только этот треклятый гроу так его очаровал?

…И сколько, интересно, эти горцы будут ремонтировать мост? Наверное, целую вечность! Неужели всё это время им придётся жить под одной крышей с Форстером? Да не просто жить, он ведь здесь хозяин…

От этой мысли, и от воспоминаний о том, как он разглядывал их бедную гостиную, о его корзине с фазаном и пирожных, его усмешке, речах о клопах и чахотке, ей и вовсе сделалось дурно.

…Жить здесь от его щедрот? Ведь скажут, он приютил их… из жалости. Облагодетельствовал! Боже! Как это всё унизительно! Если он и хотел отомстить ей за отказ в розовом саду, то это у него вышло сполна.

Она надела шляпку, порывисто завязав ленты, и стала теребить в руках платок, безжалостно отрывая от него кружево, и всё не могла успокоиться. Никогда в жизни она ещё не чувствовала внутри такой обиды, ярости и бессилия, как в этот момент. И стоило ей подумать о предстоящей встрече, как она готова была пойти пешком обратно, только бы не видеть самодовольной усмешки Форстера. Было бы куда идти.

Кармэла схватилась за молитвенник, и принялась бормотать с удвоенной силой, шумно перелистывая страницы, а синьор Миранди стал рыться в портфеле, делая вид, что не может найти очки.

Мысли метались в голове Габриэль, она отчаянно пыталась придумать способ, как избежать ненавистной встречи, но в данный момент ситуация казалась безвыходной.

— Мы можем вернуться в гостиницу? — обратилась она к синьору Миранди.

— Элла! Сейчас будет крайне невежливым не оказать уважение мессиру Форстеру, ведь он был так добр…

…Ну, ещё бы!

Колёса протарахтели по мосту, кованые ворота распахнулись, и проехав подъездную аллею вслед за весёлой сворой, экипаж остановился у входа.

Им навстречу вышел пожилой мужчина в ливрее и представился как Натан — дворецкий мессира Форстера. Самого хозяина, как оказалось, сейчас на месте нет, но он уже распорядился предоставить гостям комнаты и обеспечить всем необходимым.

Габриэль с облегчением выдохнула. Кажется, мессиру Форстеру крупно повезло, что он не попался ей прямо сейчас, а может, крупно повезло ей, потому что… получилось бы, наверное, жутко неудобно. Что бы он ни сказал, что бы ни сказала она — в итоге всё получится… как всегда. А ей не нужно давать ему лишних поводов насмехаться над её невоспитанностью.

…Пречистая Дева, дай мне сил!

Раз так всё сложилось, её основным оружием должны стать безупречные манеры, сдержанность и спокойствие. Нужно показать ему как умеет вести себя настоящая южанка. Нужно поблагодарить его за гостеприимство и… избегать с ним встреч любой ценой.

Она мило улыбнулась дворецкому, наговорив кучу любезностей, восхитилась красотой пейзажей, погодой, климатом, цветами, усадьбой, собаками и даже овцами. И незаметно ткнула Кармэлу в бок, чтобы та не смотрела на неё так, будто хозяйка только что лишилась рассудка.

— Будь любезной, — шепнула она служанке.

Но Кармэла лишь ещё больше растерялась, покосилась на собак, которых зачем-то пустили прямо в дом, выронила саквояж и молитвенник, а когда Натан бросился ей помогать, то они столкнулись лбами, и принялись извиняться.

Зато синьор Миранди нисколько не смутился, и водрузив на переносицу так внезапно найденные очки, спросил у дворецкого:

— А когда будет мессир Форстер? Хочу засвидетельствовать ему своё почтение.

— Хозяин отъехал по делам, а будет… да более-менее скоро.

Дом, выглядевший снаружи большим, внутри показался Габриэль поистине огромным. Наверное, такое впечатление производил центральный холл. А может, это была гостиная, или что-то похожее на неё. Габриэль так и не поняла, что это за гигантских размеров комната, встретила их сразу же за порогом. На противоположной от входа стене красовался камин, в котором можно было разместиться втроём, причём стоя. В нём весело пылал огонь, и собаки обежав комнату по кругу, устроились неподалеку от большой поленницы дров.

Повсюду на стенах висели чучела животных и птиц, и некоторых из них Габриэль не приходилось видеть даже в дорогой иллюстрированной энциклопедии отца. А ещё в простенках висело оружие, и синьор Миранди бросив свой портфель прямо на каменный пол, тут же принялся изучать какой-то редкий экземпляр кинжала.

Массивные диваны, обтянутые грубой кожей, стояли полукругом и на полу повсюду лежали шкуры. А над камином висел герб семейства Форстер — большой горный орёл. И Габриэль готова была поклясться, что он зорко наблюдает за вошедшими со своей высоты.

Натан терпеливо ждал, заложив руку за спину, а затем, когда первые восторги синьора Миранди улеглись, негромко произнёс степенно, растягивая слова на горский манер:

— Полагаю, синьор, что мессир Форстер будет рад услышать непосредственно из ваших уст оценку его коллекции. Но я уверен, что длительное путешествие из Алерты более-менее утомило дам, и если вы не возражаете, я хотел бы показать им комнаты.

Синьор Миранди опомнился, водрузил кинжал на место, и Натан повёл их в левое крыло дома.

Они шли по коридорам, а Габриэль невольно разглядывала всё вокруг — панели из тёмного дерева, каменные лестницы в обрамлении резных перил, деревянные колонны и арки из морёного дуба…

…массивные бронзовые люстры, картины на стенах, дорогие ковры, мебель и оружие…

…Боже! Здесь есть даже собственная капелла! Интересно, зачем она Форстерам?

Габриэль рассматривала витражные стёкла двери в молельную комнату и думала: кто же ходит сюда молиться, если все горцы поклоняются своим каменным идолам и дубам?

Сквозь большие обрешеченные окна проглядывали мохнатые еловые лапы, заслоняя свет, и даже днём комнаты были погружены в полумрак, а тяжёлые бархатные портьеры с золотыми кистями, в общем-то, служили больше для украшения…

Величие поместья Форстера и его какая-то мрачная красота подействовали на Габриэль угнетающе. Всё это так не похоже было на светлые южные особняки, с их терракотовыми полами, петуньями в горшках и голубыми ставнями. А главное, сейчас, идя по этим богато обставленным комнатам, она впервые в полной мере поняла что такое сто пятьдесят тысяч ливров годового дохода их хозяина. И от этой мысли она показалась себе ещё более униженной и жалкой, ведь теперь ему даже говорить ничего не нужно…

…«Полюбуйтесь, синьорина Габриэль, что вы потеряли!»

…«Эта бедняжка Миранди, такая глупая курица!»

Ей нужно убраться отсюда, и как можно скорее. Под любым предлогом. Ей нужно убедить отца бросить всё это и вернуться в гостиницу или вообще в Алерту. Или как-то переехать реку, чтобы попасть в тот дом, что для них отвёл университет. А может, найти другой дом? Ей просто необходимо что-то придумать!

— Ваша комната, синьорина, — Натан открыл дверь, вырвав Габриэль из тягостных раздумий, — располагайтесь.

Наверное, Форстер сделал это специально. Может, это была насмешка, а может, помещений поменьше в этом доме и вовсе не было, но, кажется, вся их квартира на Гран Орсо уместилась бы и в половину этой комнаты. А широкая массивная кровать, что стояла здесь между двух высоких окон, заняла бы всю её спальню в Алерте. Габриэль остановилась в растерянности, оглядываясь. После крошечной комнатёнки в гостинице эта спальня была размером, наверное, с целый замок.

Большой камин, поленница дров, медвежьи шкуры на полу, у кровати — красный ковёр …

Она прошлась вдоль стены, открывая створки многочисленных шкафов. Да вся её одежда поместится в один, и то не займёт его весь.

Чайный столик, кресла, подушки расшитые тюльпанами, пледы из тёплой шерсти, этажерка с книгами…

Она присела на кровать, не зная, что делать дальше. Хотелось пойти и поговорить с отцом обо всём начистоту. Но она понимала, что мысли синьора Миранди сейчас заняты бивнями, кинжалами, легендами о красноглазых волках, чем угодно, только не её проблемами. И он даже слушать её не станет, а этот треклятый гроу снова подсунет ему что-нибудь интересное. Отец ведь как ребёнок! Как те туземцы в Бурдасе, над которыми он сам же и смеялся, что при виде стеклянных бус, готовы отдать всё самое ценное. Вот и он за кривой кинжал или кусок кости готов будет простить этому гроу что угодно.

Они могли бы, например, вернуться в гостиницу. Почему они вообще не остались там? Пусть там не так удобно, но зато… безопасно. И, по крайней мере, если они встретятся с Форстером, то случайно. А здесь…

Габриэль вздохнула и принялась распаковывать вещи.

Пусть отец сегодня вдоволь наговорится с Форстером, а потом, когда его исследовательское любопытство будет удовлетворено, она попробует убедить его вернуться в гостиницу и жить там, пока не починят мост. Или поговорить со старостой и снять другой дом…

К обеду Форстер не появился, и Натан сказал, что это обычное дело. Хозяин уехал к Седьмой заставе — перевалу, который находится довольно далеко, и может вернуться ночью или остаться на ночь там, в пастушьем доме. А на вопрос синьора Миранди о том, безопасно ли ездить в одиночку по горам, да ещё и ночевать невесть где, Натан как-то странно усмехнулся и ответил:

— Так он не один, с ним Ханна. Да и синьор, мессир Форстер — гроу. Все эти горы у нас в крови. Ничто в мире не может безопаснее для горца.

Ответ показался Габриэль странным. Нет, конечно, она не поверила всем тем страшным вещам, которые прочла в книге о трамантийских легендах. Большинство из них — народные байки, страшилки, которые рассказывают детям на ночь, чтобы они слушались. Не бывает красноглазых волков, в которых вселяются человеческие души… Но вот ночевать в пастушьем доме — это показалось ей удивительным. Мессир Форстер такой франт — и спать в какой-то избушке среди пастухов? Это так на него не похоже. Хотя…

Во всём этом была и хорошая сторона. Чем дольше он не появится здесь — тем лучше.

После обеда Габриэль закончила разбирать вещи и обустраиваться в комнате, и спросила у Натана, где она может прогуляться. Ей хотелось подышать свежим воздухом вне стен этого большого дома, успокоиться и привести мысли в порядок. Дворецкий указал ей дорогу, идущую по побережью между небольшим леском и лугом до изгороди в дальнем конце озера. Забор не позволял овцам заходить на территорию усадьбы и служил своеобразным ориентиром.

— Только шаль возьмите. К вечеру похолодает, а вы всё-таки… южанка, — добавил Натан, запнувшись на последнем слове.

…Интересно, а каким словом гроу называют нас? Надо бы это выяснить.

Прогулка её немного успокоила. И если не примирила с существующим положением дел, то хотя бы позволила упорядочить мысли. Габриэль решила, что она соберёт все свои силы и постарается избегать Форстера, как только сможет. При встрече будет отвечать что-нибудь вежливо-нейтральное и ни в коем случае не станет спорить с ним или реагировать на его колкости. Хотя… это будет непросто. А через пару дней, как только у отца пройдёт восторг первых впечатлений от этого места, она снова поговорит с ним о том, чтобы съехать из дома Форстера. Уж пару дней она как-нибудь продержится.

Габриэль долго сидела на берегу озера, разглядывая в кристально чистой воде камни и небольших рыбок, снующих у берега. Чистый воздух, пронизанный весенним теплом, оглашался переливами птиц, солнце припекало, и лишь от озера тянуло прохладой, потому что вода в нём была просто ледяной.

В долине Волхарда, при ближайшем рассмотрении, оказалось невероятно красиво и гораздо теплее, чем на перевале, который они проезжали вчера. Место первоцветов и тюльпанов давно заняла высокая трава, ирисы, маки и колокольчики. Разнотравье чуть переливалось от лёгкого прикосновения ветра до самых пиков Сорелле, плавно переходя в тёмную полосу леса. Габриэль нарвала букет и так увлеклась, разглядывая неизвестные ей цветы, что не заметила подкравшийся вечер.

Солнце коснулось вершин, пробежало по воде алым и скрылось. Тень от горы тут же накрыла долину, и почти сразу стало темнеть, а от озера к ногам потянулись языки холодного воздуха.

Габриэль плотнее запахнулась в шаль и направилась обратно, но, как оказалось, она довольно далеко ушла от дома, а сумерки наступали стремительно. И почему-то внезапно ей вспомнились истории из книги — трамантийские легенды о красноглазых волках — чьеру, которые выходят лунными ночами в поисках жертв. Легенда гласила, что в каждом клане горцев время от времени рождаются чьеру, так повелевает Царица гор. И что чьеру служат ей, и то, что они делают — благословлено и правильно.

Как могут быть правильными убийства с помощью красноглазых волков, Габриэль так и не поняла, но с другой стороны, это была всего лишь легенда.

В легенды она, разумеется, не верила, и трусихой никогда не была, но уходить далеко от дома в первый день в незнакомом месте было глупо. К тому же, вдруг её ищут Кармэла или отец, а она так увлеклась изучением местных цветов, что забыла обо всём на свете.

Прижав к себе букет, она прибавила шагу, и словно в насмешку над её храбростью от кустов, обрамлявших рощу, отделилась большая тень — большой мохнатый зверь медленно вышел на дорожку и остановился, преградив Габриэль путь. В наступивших сумерках все краски стёрлись и понять, что это за зверь она не могла. Большой, мохнатый, неподвижный — гораздо больше тех собак, которые жили в Волхарде.

Габриэль просто замерла на дорожке скованная страхом, от которого казалось, даже сердце перестало биться.

…Пречистая Дева! Спаси меня!

И это было единственное, что пришло ей на ум. Она бы закричала, но от навалившегося на неё ужаса не могла вымолвить ни слова, потому что горло перехватило спазмом. Лишь молча смотрела, как зверь медленно приближается, и понимала, что ничего уже сделать нельзя.

На какое-то мгновенье ей показалось, что в глазах у зверя полыхнуло алым — они засветились, но глаза ли это были?

Из оцепенения её вырвал стук копыт, раздавшийся позади. Она развернулась и без раздумий бросилась навстречу всадникам. И кажется, она в жизни не бегала так быстро.

— Тпрррууу! Стоять! — крикнул кто-то зычным голосом, лошади взвились на дыбы, едва не сбросив седоков, и копыта мелькнули где-то почти у самой головы Габриэль. — Медведь тебя задери! Да кто там такой полоумный? Затопчу же!

Второй наездник тоже осадил коня, и объехав вокруг беглянки, спешился.

— Нечто вам жить надело? Да мы бы вас растоптали! — другой голос, низкий и хрипловатый, принадлежал женщине. — За каким лядом вас сюда принесло? Вы кто вообще такая и что тут делаете?

— Я? Просто шла… Милость божья! А там волк или… — произнесла Габриэль, задыхаясь. — Там какой-то зверь!

— Волк? Здесь? Пффф! — фыркнула женщина, и добавила, успокаивая лошадь. — Тихо! Тихо, Фрия!

— Синьорина Миранди? Ба! Так это вы шастаете тут вдоль озера, как дева-утопленница в темноте и пугаете людей? — раздался насмешливый голос Форстера.

— Я не… шастаю, — выдохнула Габриэль.

Спутница Форстера достала из кармана огниво, отцепила от седла фонарь, зажгла и подняла вверх, чтобы посветить Габриэль в лицо. В другой руке у неё блеснуло лезвие кинжала.

— Ну и где этот зверь? — спросила она, оглянувшись и осветив дорожку.

— Не шастаете? А что же вы делаете тут ночью, синьорина Миранди? — спросил Форстер, тоже соскакивая с лошади.

— Я шла с прогулки. О Боже! — прошептала она, потому что в пляшущем свете фонаря в кустах показалась чёрная голова.

Из темноты вынырнул огромный мохнатый пес, гораздо больших размеров, чем те собаки, которых Габриэль видела в усадьбе, и она отшатнулась, почти прижавшись к лошади. А пёс поднырнул под руку Форстера и присел рядом, вывалив из пасти длинный розовый язык.

— Так это и есть тот страшный зверь? — улыбнулся хозяин и потрепал пса по голове. — Это Бруно. Бруно, это Габриэль Миранди, деликатная синьорина-южанка. Вы уж простите, что он вас напугал — у Бруно плохие манеры, он горец, как и все мы. Иди, познакомься.

Пёс потянулся, понюхал замершую на месте Габриэль, и лизнул ей руку, словно извиняясь.

— Синьорина Миранди, позвольте представить — это Ханна. Ханна, это наша гостья, — произнес Форстер, указывая на Габриэль.

Хана покосилась на гостью неодобрительно и, полностью проигнорировав приветствие, спросила, пряча кинжал в ножны:

— Что делать-то, хозяин? — и подняла фонарь, посветив в лицо Форстеру.

— Отведи лошадей. Фазанов на кухню, а я провожу синьорину Миранди. И дай фонарь, — коротко скомандовал он.

Только сейчас Габриэль заметила, что лошади навьючены, к сёдлам приторочены ружья и по бокам свисают, привязанные за лапы, разноцветные птичьи тушки. А мессир Форстер одет не как столичный щёголь, а как самый настоящий гроу: из-под стеганого жилета выглядывал воротник грубой льняной рубахи, а поверх был наброшен длинный кожаный плащ с огромным воротником из овчины, свисавшим чуть ли не до пояса.

Прикрыв рукой глаза от света, Габриэль охватила взглядом Форстера со спутницей, и начав понемногу приходить в себя, поняла, что всё ещё держит в руках цветы, правда, после сумасшедшего бегства от них мало что осталось. А ещё она потеряла шаль…

…И вообще… выглядит она, конечно, как полная дура, со своими криками и страхом…

Она снова разозлилась, но теперь уже на себя. Последнее, чего бы ей хотелось — это выглядеть дурой и трусихой перед Форстером, и давать ему новый повод над ней посмеяться. Как будто и так для неё недостаточно унижений.

Но вслед за отступающим страхом пришло удивление. Она была уверена, что Ханна это… кто угодно, только не женщина. Собака, лошадь, ружьё… мужчины иногда называют женскими именами даже сабли. Ведь Натан сказал: «Так он не один, с ним Ханна», подразумевая, что это самая надёжная защита.

Но… женщина? И Габриэль снова взглянула на спутницу Форстера.

Ханна была далеко уже не молодой. Пожалуй, старше Форстера. Тусклый свет фонаря выхватил из темноты её силуэт — высокая, худая, одетая в штаны и стёганый жилет отороченный мехом, такой же, как у хозяина, а поверх — плащ с большим воротником. На широком поясе — кинжал и кривой охотничий нож для разделки туш. Чёрные волосы чуть тронуты сединой на висках, и собраны в хвост на затылке, а загорелое лицо прорезали две носогубные складки, придавая ему какое-то скорбное выражение. Она бросила на Габриэль ещё один суровый взгляд, вернее даже презрительный, забрала у Форстера поводья, и отдав фонарь, пошла впереди широкими шагом.

— Вы, надеюсь, простите меня за то, что Бруно так вас напугал, — произнес Форстер, ставя фонарь на землю и стаскивая с плеч плащ. — Вы замёрзли. Не стоит гулять здесь после захода солнца настолько легко одетой. Весенняя погода обманчива.

Он одним резким движением набросил плащ на плечи Габриэль, и ей показалось, что тот сейчас придавит её к земле, настолько он был тяжёлым. Она вцепилась в полы пальцами, пытаясь его удержать, и подумала, что вот уж это совсем ни к чему. Не нужен ей ни его плащ, ни извинения, ни забота.

— Я вовсе не замерзла!

— То-то вы дрожите, как осиновый лист. Хотя, может, это от страха? — насмешливо спросил Форстер, поднял фонарь и добавил: — Идёмте.

Они двинулись по дорожке к дому и её спутник, как показалось Габриэль, шёл нарочито медленным шагом. Впереди бежал Бруно, время от времени возвращаясь назад, словно проверяя, всё ли в порядке. Над тёмной кромкой гор поднялся тонкий серпик месяца и звёзды высыпали огромные, величиной с кулак. А под тяжёлым плащом Габриэль внезапно стало жарко, и не только от того, что он и правда был тёплым, а скорее от того тепла, что оставил в нём хозяин. И его запаха… смеси дыма, можжевельника и чего-то пряно-горького. И будь рядом не Форстер, а кто-то другой, это всё выглядело бы довольно романтично, и… очень неподобающе. Но сейчас Габриэль была так взбудоражена, что впервые подумала — приличия остались где-то далеко… в Алерте.

— Надеюсь, вы хорошо устроились, синьорина Миранди? — спросил Форстер, когда Ханна отошла от них достаточно далеко. — Натан позаботился о вас?

— Благодарю за гостеприимство, мессир Форстер, я… — вспомнила она задуманную речь благодарности, но оборвав её на полуслове, спросила прямо: — Скажите… вы ведь специально… всё это сделали?

К ней вернулось, наконец, самообладание, а вместе с ним и всё то раздражение, что не покидало её с самого утра.

— Сделал что? — спросил Форстер, но по голосу было слышно, что он всё понял и переспрашивает просто так, из вредности. — Вы о том, что вас напугал мой пёс?

— Делаете вид, что не понимаете? В самом деле? — фыркнула она. — Я о том, что всё это… Вся эта поездка? Вы ведь всё знали ещё в Алерте? Да? Когда я сказала про Эрнино… и вообще! Когда вы так натурально изображали удивление! Это просто… Вы имеете какое-то отношение ко всему этому?

— Хм. Отношение? — в его голосе послышались смешливые нотки.

— Только не лгите! Вы же любитель честности, мессир Форстер! Скажите прямо — это ваших рук дело?

— Моих, — ответил он, ничуть не смутившись.

— Милость божья! То есть, вся эта поездка? И эти кости, найденные в пещере? Это всё вы просто придумали? Всё это, на самом деле, ложь? — она едва не задохнулась от такого наглого признания.

— Ну, почему же ложь… Кости, и правда, есть. И это я их нашёл. Давно. Когда мне было ещё… лет десять или тринадцать, кажется, — усмехнулся Форстер, — и с тех пор они так и лежали в той пещере, ждали удобного случая. И, как видите, случай весьма кстати подвернулся.

…И он так спокойно об этом говорит? Немыслимо! Это вообще за гранью допустимого! Зачем он это сделал? Как можно было до такого додуматься? Да он ещё и как будто гордится этим!

…Что теперь о ней подумают? Что будут говорить, если узнают о том, что она живёт под одной крышей с человеком, чьи ухаживания отвергла, кто стрелялся из-за неё на дуэли? И попала она сюда под вымышленным предлогом! Подумают, что она… Боже милостивый!

— Но… это же гнусно и подло! Зачем вы это сделали? Вы ввели всех в заблуждение! И притащили нас сюда!

— В заблуждение? И кого же я ввёл в заблуждение? Да и чем? Кости настоящие, пещера тоже. Экспедицию организовал университет, а я… я лишь пожертвовал небольшую сумму на развитие науки, так чем вы недовольны?

— Пожертвовали сумму? То есть, всё это ещё и организовано… на ваши деньги? Этот грант и… Святые угодники! Почему вы не сказали мне? Если бы я знала, что это вы… что вы живёте здесь, и что всё это ваших рук дело… да я бы ни за что сюда не поехала! — с жаром воскликнула Габриэль.

— Вот поэтому я и не сказал, — ответил Форстер, явно наслаждаясь её реакцией. — Хотя, честно, я собирался. Я даже за этим к вам и пришёл, помните нашу последнюю встречу? Но вы так безапелляционно заявили, что вам не нравится Трамантия, которую вы никогда и не видели, что я подумал, может вам стоит посмотреть на всё своими глазами?

Габриэль остановилась и повернулась к нему. Форстер поднял фонарь, и между ними повисло пятно жёлтого света.

Она не ожидала подобного ответа. И в какой-то момент подумала — зачем? Зачем ему всё это нужно? Должна же быть у всего этого какая-то причина?

Габриэль отбросила в сторону букет и произнесла негромко, стараясь сдерживать себя изо всех сил:

— Мессир Форстер, раз уж так всё вышло, давайте поговорим начистоту. Вы хоть понимаете, как это всё будет выглядеть в глазах общества? Я понимаю, вам всё равно, что я чувствую. Вам всё равно, что мне неприятно. Вам всё равно, что если в Алерте узнают, что после той дуэли я жила здесь, в вашем доме, и что всё это сделано за ваши деньги, то обо мне будут говорить гнусные вещи. Вам плевать, что ваши поступки бьют по моей репутации. Вы, наверное, думаете, что это благородно? Вы хотели помочь? Но благими намерениями, как известно…

Она перехватила плащ поудобнее и продолжила.

— Вы же рушите всё, к чему прикасаетесь в моей жизни! Скажите честно, что вы хотите от меня, мессир Форстер? Все ваши поступки — должна же быть какая-то причина! Хотите, чтобы я почувствовала себя униженной? Вы добились своего. Я, и правда, чувствую себя униженной. Хотите, чтобы я пожалела обо всём? Да я жалею, что не подхватила простуду перед той свадьбой, на которой встретила вас, ведь тогда всего этого бы не было! Хотите, чтобы я извинилась перед вами? Давайте я извинюсь. Скажите, что мне сделать, чтобы вы навсегда исчезли из моей жизни? И я сделаю это.

Она говорила спокойно, твёрдо и как-то горько. Когда она закончила, Форстер поднял фонарь чуть выше, чтобы лучше видеть её лицо, и ответил без всякой усмешки:

— Почему вам так важно, что подумают о вас где-то в Алерте? Почему вам важна вся эта ерунда? Ведь вы дочь своего отца, а он человек широких взглядов. После всего, что я о вас слышал… Я решил…

— Вы решили? — возмущённо перебила его Габриэль. — Да кто дал вам право решать, что для меня важно, а что нет?

— Право? — он прищурился и вдруг произнёс, чуть тише и как-то мягче. — У меня нет такого права, согласен. Вы отказали мне в нём ещё тогда, в розовом саду.

— Так в этом всё дело? В мести? Вы этого не можете мне простить? Моего отказа? — она чувствовала, что начинает внутренне закипать.

…Милость божья, это же так низко!

— Пфф! Синьорина Миранди! — он усмехнулся. — Поверьте, я и правда, не задумывал ничего такого о чём вы тут наговорили. Я не хотел тащить вас силком в Волхард. Вы бы жили в том доме за рекой, и не встретили меня даже. Но… вмешалась Царица гор, — он махнул рукой куда-то в сторону Сорелле, — и верите или нет, это не я вызывал тот дождь, что смыл несчастный мост. А сюда, в этот дом, я пригласил вас из вежливости и уважения к вашему отцу, чтобы вы не мучились в гостинице. Места у нас полно и мы, горцы… довольно гостеприимны. Так что можете просто поблагодарить меня за гостеприимство и не искать в моих действиях какой-то тайный смысл.

— Благодарить? За всю вашу ложь? Да вы… Вы совсем не слышите, что я вам говорю? Похоже, что так! — она горько усмехнулась и добавила: — Спасибо, мессир Форстер, за гостеприимство, которое не понадобилось бы, не обмани вы нас… меня с этой поездкой. Вы приносите в мою жизнь одни сплошные несчастья!

…Да как же можно быть таким жестоким к чувствам других? Как можно быть таким бессердечным? И как можно настолько не считаться с чужими желаниями?

— Как же вы несправедливы, синьорина Миранди! — горько усмехнулся Форстер. — Сначала вы обвинили меня в том, что я вас разорил. Но когда я сделал так, чтобы эта экспедиция позволила вашему отцу заработать денег, и дала возможность покрыть долг перед банком, вы снова недовольны. Почему вы всё время видите во мне негодяя?

— Потому что вы и есть негодяй! — резко ответила Габриэль, радуясь тому, что на дорожке пустынно, и никто не слышит их перепалки. — Вы говорили обо мне гадости, вы спорили на меня со своим другом, вы испортили мою репутацию своей глупой дуэлью с капитаном Корнелли! А теперь вы притащили нас обманом на край света, хотя прекрасно знали, как я не хочу сюда ехать! Так кто вы, по-вашему, если не негодяй? Неужели вы не понимаете, как всё это выглядит со стороны? Что обо мне будут говорить, когда узнают? После всего того, что было, я внезапно оказываюсь здесь и живу под вашей крышей! Да что я вам повторяю, это же бесполезно! Вы же глухи и упрямы как…

Она запнулась.

— …как баран, вы хотели сказать? — он прищурился.

…Пречистая Дева не дай мне это сказать!

— Именно, мессир Форстер! Спасибо за подсказку, — она не смогла удержаться.

— Хм… Так-то оно так. И, конечно, логично, синьорина Миранди, — тон Форстера перестал был насмешливым, он опустил фонарь и слова его прозвучали из темноты сухо и как-то безразлично, — иного я и не ждал. Что же, давайте остановимся на том, что я негодяй, а вы нежная южная роза, и ваша благодарность за гостеприимство принята. Надеюсь, вам всё же понравится здесь, и хочу сказать — не переживайте, я не буду докучать вам своим обществом. Я занятой человек и у меня много дел. Я встаю до рассвета, и заниматься соблюдением этикета и церемоний мне некогда. Здесь в Волхарде все такие. Здесь мы работаем с зари и до заката, не в пример томным южанам. Так что вы будете предоставлены сами себе. В вашем распоряжении вся усадьба, делайте что хотите, гуляйте где хотите, только не ходите одна дальше ограды. Вскоре починят мост, я прослежу за этим, и вы сможете избавиться от моего общества насовсем. Вас устроит такой расклад, синьорина Миранди?

— Более чем, мессир Форстер, благодарю за вашу… деликатность.

— Хм. Ну, значит по рукам. И пока вы здесь, не сочтите за навязчивость… но Бруно будет вас охранять, — Форстер свистнул псу.

— Охранять? И от кого же меня здесь охранять, кроме вас? — насмешливо спросила Габриэль.

— Кроме меня? — удивился Форстер. — Пфф! Помилуйте, синьорина Миранди, я даже смотреть не буду в вашу сторону, если вы этого не хотите. Не в моих правилах неволить женщин.

— Пфф! И в самом деле! — усмехнулась Габриэль, и добавила уже серьёзно: — Тогда не нужно меня охранять.

Форстер снова поднял фонарь так, чтобы было видно лица, шагнул ближе, и сказал, понизив голос:

— Послушайте, Элья, эти горы совсем не так безопасны, как красивы. Прочтите книгу, которую я давал вашему отцу. Это же Трамантия, здесь такой пылкой южной красавице стоит опасаться… всего, — и за его насмешкой в голосе было что-то ещё, от чего по спине у Габриэль пробежал холодок. — А Бруно всего лишь пёс. Не надо видеть в нём средоточие зла. Но когда он с вами — так мне будет спокойнее.

— Вы что… пытаетесь меня запугать? Я читала вашу книжку и мне не пять лет, чтобы верить в сказки и красноглазых волков. А чего ещё мне здесь бояться? — ответила она с вызовом.

— Однако вы испугались простой собаки.

— Было темно, и я в незнакомом месте, мне это простительно. Но не надейтесь, что я буду всего тут бояться и искать вашей защиты, — взмахнула она рукой.

— Хм, да вы уже говорите, как настоящая горская женщина! — глаза Форстера блеснули. — Что же, храбрая Элья, раз вы ничего не боитесь, тогда добро пожаловать в Трамантию! — усмехнулся он, и перехватив её руку, склонился и внезапно поцеловал.

Она отступила в испуге и поспешно её выдернула, потому что всё, что только могло быть неприличного, сошлось в этом поцелуе воедино. Темнота и уединенность, то, что они стояли так близко друг от друга, и это чёрное небо над ними полное ярких звёзд… его мягкие губы, прижавшиеся к пальцам так обжигающе и настойчиво, и шершавость его щеки, чуть царапнувшая кожу и этот тёплый плащ… а может это был виноват и не плащ… но её окатило такой жаркой волной, что даже мочки ушей запылали от смущения, и сердце забилось где-то в горле.

— Спасибо за гостеприимство и катитесь к дьяволу, мессир Форстер! — воскликнула она от смущения и неожиданности. — Ненавижу и вас, и вашу Трамантию! И пёс ваш мне нужен, и плащ…

С этими словами она сбросила плащ с плеч, быстрым шагом пересекла лужайку и вошла в дом. А позади услышала лишь смех хозяина Волхарда и его возглас:

— Вы ещё забыли пожелать мне провалиться, синьорина Миранди!

…А вот чтоб ты и провалился!

Сославшись на головную боль, она попросила Кармэлу принести ей ужин в комнату, потому что видеть самодовольного Форстера после всего, что она узнала, было выше её сил.

Она ходила из угла в угол по комнате и корила себя за то, что наговорила. За свою несдержанность и за то, что допустила всю эту неловкость… следовало бы подумать, что он попытается сделать что-то неприличное. Почему рука у неё до сих пор горит, как от ожога? Почему за этот поцелуй ей стыдно в сто раз сильнее, чем за тот, что был на балу у Таливерда?

Пречистая Дева! Да почему же он так её бесит?

Будь она мужчиной — давно бы вызвала его на дуэль! Ведь то, что он сделал — затащил их сюда обманом, это немыслимо! Воспользовался доверием отца, зная о его увлечениях, да, может, он и кости эти подбросил в пещеру, с него станется! Он говорил об этом с таким самодовольством, словно подвиг совершил!

Позже пришла служанка с целой вязанкой дров, разожгла камин, и произнесла с сильным горским акцентом:

— Хозяин сказал, дэлья роса наверняка будет мёрзнуть. По мне, так тепло, но ежели, и правда, замёрзнете, мона, вон поленья — подбрасывайте, сколько надо. Ежели мало, кликните меня — я ещё принесу. Хотя это комната Ромины, она и так самая тёплая, но могу ещё и пледов дать. Зовите меня Джида, я тут около кухни всё время.

— Дэлья роса? — переспросила Габриэль. — Что это значит?

Служанка покосилась на неё, пожала плечами и ответила неохотно:

— Да так, ничего.

Но Габриэль уже поняла.

Дэлья роса — южная роза. Вот значит как! Мессир Форстер даже при слугах насмехается над ней?

…Вот же подлец!

Она задула свечи и залезла под одеяло, и в то же мгновенье услышала какую-то возню в коридоре, а затем дверь осторожно отворилась, и в комнату вбежал Бруно. Нисколько не смущаясь, помахал хвостом, прыгнул на кровать и улёгся рядом.

— Фуу! Ты ещё как здесь оказался? — воскликнула Габриэль, натягивая одеяло до подбородка и не зная, что делать. — Уходи! Брысь! Ну же, Бруно! Уходи! Фу! Фу!

Но пёс никак не реагировал на её слабые протесты, только вытянул лапы и положил на них голову. Она попыталась столкнуть его с кровати, подтягивая одеяло на себя, но проще было столкнуть гору — пёс оказался неимоверно тяжёлым, и лишь посмотрел на её потуги с искренним недоумением. Идти и просить помощи ей было стыдно: она ведь не трусиха, именно об этом она только что говорила Форстеру. А признаться в том, что она не может выгнать из кровати собаку — это дать повод всей усадьбе смеяться над глупой «южной розой». Пришлось оставить большую часть кровати Бруно.

…Ну уж нет! Завтра она обязательно запрёт дверь на засов.

Так она и заснула на самом краю, накрывшись едва ли не с головой, и надеясь, что этот огромный зверь не загрызёт её ночью. А под утро, когда дрова в камине прогорели, и стало холодно, Габриэль и сама не заметила, как прижалась к тёплой спине пса.

Форстер своё слово сдержал.

Следующие две недели он почти не попадался Габриэль на глаза. Вставал вместе с рассветом и уезжал задолго до того, как она спускалась к завтраку. В какие-то дни он и вовсе не ночевал дома. Почти всё время в поездках его сопровождала Ханна, иногда Йоста или Бартли — мрачный хромой старик, который всё время курил трубку. И, конечно же, следом бежала приличная свора собак.

Прибыли остальные участники экспедиции, они заняли всю гостиницу и надежда Габриэль на то, что они смогут туда вернуться, растаяла. Она пыталась поговорить с синьором Миранди о том, чтобы сменить жильё, но он лишь ссылался на сроки работ, что им нельзя потерять ни одного дня, и слушала её весьма рассеянно, а вскоре тоже стал исчезать на рассвете и появляться дома только к закату. Каждое утро Кармэла готовила ему с собой корзину еды, и наскоро перекусив, он радостно уезжал в небольшой двуколке любезно предоставленной мессиром Форстером.

А Габриэль оставалась предоставленной сама себе и это её полностью устраивало.

В первые дни она старалась больше времени проводить в своей комнате, чтобы лишний раз не попадаться хозяину Волхарда на глаза, но потом, когда поняла, что он почти всё время отсутствует, осмелела и стала больше гулять. Поначалу — возле озера, по той самой дорожке, где она так испугалась Бруно, а затем, когда берег был исследован полностью, Габриэль принялась осматривать усадьбу.

Большой двухэтажный дом из серого камня имел два крыла. За ним, отделённые небольшим парком, виднелись хозяйственные постройки, а поодаль стояло ещё несколько домов, принадлежавших семьям из клана Форстеров.

…«…они живут кланами в своих замках и поклоняются духам гор».

…«Вон у того же Форстера на заднем дворе растёт огромный дуб. Поверите ли вы, синьорина, что его люди молятся этому дубу?»

Раньше Габриэль так и думала, что все горцы живут в мрачных замках, в которых холодно, сыро и водятся приведения, а вокруг стоят каменные идолы. Но дом Форстера был построен в традиционной классической архитектуре, с большими окнами, колоннами на входе и подъездной аллеей, и глядя на него со стороны можно было подумать, что ты находишься где-то в центральной Баркирре, если, конечно, не обращать внимания на мохнатые разлапистые ели и белоснежные вершины гор на горизонте.

Этот дом немного её удивил. Ей хотелось расспросить кого-нибудь, почему он так не похож на всё, что она знала о кланах горцев, но расспрашивать было некого — все жители Волхарда оказались крайне молчаливы, и на Габриэль смотрели с опаской и недоверием. Большинство из них говорили на горском диалекте, половину их слов она понимала с трудом. А те, кто изъяснялся достаточно хорошо, обычно отвечали односложное: «Да» или «Нет», а ещё вездесущее: «Надо думать, что скоро», «Более-менее», «Так-то оно так», и поминали Царицу гор во всех вариантах. Ну и конечно, говорили они все медленно, неторопливо и при этом, все как один, смотрели в потолок или на небо, или куда угодно, только не в глаза. Смотреть синьорам в глаза тут считалось почему-то крайне неприличным.

И что бы Габриэль ни хотела узнать, получить она могла только какой-то невнятный ответ. Всё в их горном мире было очень приблизительным: время, расстояние, важность и скорость…

На вопрос о том, когда починят мост, Натан посмотрел в угол, где висела голова большого оленя, и произнёс степенно, выпятив нижнюю губу:

— Надо думать, что скоро, синьорина Миранди.

— А много ли уже сделали?

— Да более-менее много.

— А сколько людей чинят мост?

— Да много, синьорина.

— Натан, ну хоть к середине лета-то починят? — спросила почти умоляюще.

— Так-то оно так, да всё же, человек предполагает, а Царица гор может и враз всё порешить по-другому, синьорина Миранди.

И означать такой ответ мог что угодно. Что починят мост, хорошо, если к середине лета, а может, и не починят вовсе. Или что ещё никто к этой починке и не приступал, как выяснилось позже. А «много» — это два человека, которые ходят к реке раз в два дня и замеряют насколько спала вода. От этих ответов Габриэль совсем потеряла надежду, и понимала только, что при всём желании, повлиять она на эту ситуацию не может.

А ещё она заметила, что в усадьбе в большинстве своём живут женщины и старики, и это тоже показалось ей странным. Единственным мужчиной, полным сил, и среднего возраста, кроме хозяина, был только управляющий — Кристофер, но и его Габриэль за две недели видела, хорошо, если пару раз. Он был вечно в седле и в мыле, словно за ним кто-то гнался: приезжал, топтался в гостиной, гортанно раздавал какие-то указания на заднем дворе, пил бульон на ходу, совал пирожки, вынесенные кухаркой, в сумку и быстро уезжал.

— Так время стрижки овец, синьорина Миранди, — ответил на её вопрос Натан, — все более-менее заняты.

Вскоре после приезда Габриэль собралась написать письмо Франческе, но обнаружила, что перья, чернильницу и бумагу отец увёз с собой в полевой лагерь, и она решила попросить их у Натана. Дворецкий, как обычно, задумался, а затем произнёс степенно, снова глядя на оленью голову в углу:

— Приборы и бумага в кабинете хозяина, синьорина, вы спросите у него, надо думать, он разрешит.

— А вы не могли бы… сами спросить у него? А то мы с мессиром Форстером обычно… не пересекаемся. Я была бы очень вам благодарна, мне нужно-то всего пару листочков.

Самой просить Форстера об этом ей не хотелось. Натан сказал, что постарается. И в самом деле, на следующее утро к ней явилась Джида — служанка, что обычно приходила растапливать камин, и на подносе у неё оказались чернильница, перья в керамическом стакане и листочки бумаги.

— Хозяин просил вам передать, — Джида поставила поднос на столик и удалилась.

Но когда Габриэль села писать письмо Фрэн, то обнаружила, что бумаги хозяин Волхарда пожертвовал ровно два листочка.

— Да чтоб вы провалились, мессир Форстер! — воскликнула она, и посмотрев на Бруно, который сидел рядом, добавила: — Твой хозяин просто невыносим!

Писала она очень аккуратно, боясь поставить кляксу, и обдумывая каждую фразу, не хотелось снова просить бумагу. И вовремя спохватилась, подумав, что Фрэн, пожалуй, не стоит знать о том, где она теперь живёт. Она написала подробно о дороге, о красивой природе, о людях, и том, что они поселились в прекрасном доме, снятом для них университетом, что здесь мило и совсем не так ужасно, как она себе представляла. Она приукрасила всё, что только могла.

Ведь если Фрэн и расскажет кому-нибудь о её письме, а она расскажет обязательно, так пусть у светских сплетниц не будет лишнего повода позлорадствовать над «бедняжкой Габриэль». И, разумеется, она ни словом не обмолвилась о мессире Форстере, потому что это было бы просто самоубийством.

В качестве обратного адреса она указала почту в Эрнино, мало ли кто в Алерте мог слышать, что такое Волхард! Лучше она сама будет забирать письма. И ей вообще нужно ежедневно молиться Пречистой деве о том, чтобы на сотню льё не оказалось никого из их знакомых.

…Хоть бы скорее закончилось это лето!

Она спросила Натана, как ей отправить письмо, и он предложил сделать это с хозяином — тот всё равно собирается утром в Эрнино, и может проехать по пути мимо почты.

— О нет! Нет! Не хотелось бы беспокоить мессира Форстера! Он ведь очень занят. Я, пожалуй, подожду, когда отец поедет или завтра прогуляюсь до Эрнино пешком, здесь же недалеко? — ответила Габриэль.

— Так-то оно так, никак не больше четверти льё, — ответил Натан и, с сомнением посмотрев на туфли Габриэль, добавил, — но я всё же попросил бы у хозяина коляску. А возницей я вам дам кого-нибудь.

На что Габриэль ответила категорическим отказом. А вечером отдала письмо отцу.

Но, к сожалению, полностью просьб к Форстеру ей избежать не удалось, и вскоре она снова обратилась к нему через Натана. В этот раз с разрешением посетить капеллу — дверь туда, как и во многие комнаты в доме, была заперта. На следующий день, очевидно, получив одобрение хозяина, дворецкий церемонно открыл для неё дверь в молельную и терпеливо ждал снаружи, пока Габриэль выйдет.

…Неужели всякий раз, чтобы помолиться ей нужно будет просить об этом Форстера?

Затем Габриэль осторожно спросила, можно ли воспользоваться библиотекой? Через стеклянную дверь она рассмотрела множество стеллажей с книгами, а также стол, на котором стоял письменный прибор из оникса, и стопку листов бумаги. Если ей разрешат ходить сюда, то и не надо будет выпрашивать каждый листок — она сможет писать Фрэн, когда ей удобно. И читать.

Как она поняла позже, многие комнаты закрывались на ключ, чтобы собаки, которые бегали тут повсюду, не забрались и не порвали книги или не испортили что-нибудь ценное.

А ещё она подумала, что Форстеру, видимо, нравится то, что она вынуждена просить у него каждую мелочь. И расчёсывая на ночь волосы, она вздохнула и сказала Бруно, который сидел тут же, наблюдая за ней:

— Твой хозяин — ужасный человек. Он наслаждается тем, что мне приходится унижаться, выпрашивая у него каждую мелочь! Это отвратительно.

Бруно лизнул её за руку, будто соглашаясь, зевнул и затем растянулся на медвежьей шкуре.

А утром Джида принесла ей связку ключей и записку.

«Дорогая синьорина Миранди!

Я понимаю, что вы не горите желанием со мной общаться, но я ещё в прошлый раз сказал — вы можете чувствовать себя хозяйкой в этом доме. Можете пользоваться чем угодно, не спрашивая разрешения через Натана. Он многое понимает слишком буквально и не совсем правильно. Так что я дал ему распоряжение выполнять любые ваши просьбы. Любые, синьорина Миранди».

Габриэль посмотрела на записку с удивлением и подумала, что это странно. Очень странно. Он будто мысли её прочитал и от этого ей стало не по себе.

Связка оказалась внушительной, похоже, здесь были ключи от всех запертых комнат, и это удивило Габриэль ещё больше — зачем они ей? И поэтому взяла только два ключа — от капеллы и библиотеки, а остальные велела Джиде отнести обратно. Но на следующий день служанка вернула связку со словами:

— Хозяин велел отдать назад, сказал — мало ли… вдруг вам что-нибудь понадобится, а вы постесняетесь спросить, — положила её на столик, и не глядя на Габриэль, быстро ушла.

И так было почти всегда.

Никто из слуг, кроме Натана, с Габриэль особенно не разговаривал. Все они смотрели на неё неодобрительно, а некоторые враждебно, как будто своим появлением здесь она нарушила их привычную жизнь. На вопросы отвечали односложно, а едва завидев её, тут же замолкали. И кроме Кармэлы и Натана, поговорить здесь было практически не с кем. Но из служанки и дворецкого собеседники были так себе.

И если раньше Габриэль думала, что хуже всего для неё будет присутствие мессира Форстера, то теперь больше всего её угнетала тишина этого большого пустого дома, молчание слуг, их отношение к ней и неодобрительные взгляды, будто она была в чём-то перед ними виновна.

— Не любят они нас, синьорина Габриэль, — разоткровенничалась как-то Кармэла, — мы для них — захватчики. Их кухарка, Кьяра, мне так и сказала. Все южане — захватчики и нечего нам тут делать.

Габриэль лишь удивилась, но отчасти неприязнь слуг ей стала понятна. Об этом она как-то не задумывалась, но сейчас вспомнила о том, что рассказывал капитан Корнелли о горцах и своей службе в экспедиционном корпусе.

Восстание зелёных плащей — так называлось сопротивление горцев протекторату Баркирры. Не так уж и давно здесь была война…

Правда, сейчас ничто уже не напоминало о тех временах — кругом только луга, пастухи и овцы, цветы и белые вершины гор, но однажды в голове сами собой всплыли слова Корнелли, сказанные им о Форстере прошлой осенью:

…«Вы знаете, что его отец участвовал в Восстании Зеленых плащей? И его дядя до сих пор прячется где-то там, в горах, с остатками бунтовщиков — устраивает засады и налёты на наши гарнизоны».

…«Его отца — старого Форстера, как раз и вздернули на виселице за это…»

Она вспомнила об этом в тот день, когда впервые попала в библиотеку. На стене прямо напротив письменного стола висел портрет: мужчина в полный рост, в традиционной горской одежде, а у его ног лежат собаки. Портрет не был подписан, но и без всякой подписи было понятно, что на нём изображён отец Форстера — они были очень похожи с сыном. Тот же высокой лоб, та же осанка, тот же гордый взгляд синих глаз…

Рядом, в соседнем простенке между окнами, висел другой портрет — женщины. Чем-то неуловимым Александр Форстер был похож и на неё, и Габриэль догадалась, что это его мать. На картине внизу подпись была — Джулия Форстер. Типичная южанка — светло-каштановые волосы уложены в высокую причёску, карие глаза, мягкие черты лица и чуть заметная улыбка. А в руках — роза…

Габриэль даже смутилась и в тот день не стала брать книг, а просто ушла из библиотеки. Ей показалось, что она словно заглянула в жизнь Форстеров и увидела то, чего ей видеть не полагалось.

…Его отца повесили…

Теперь, когда мессир Форстер-старший перестал быть неизвестным горцем, о котором говорил Корнелли, теперь, когда он находился не за сотни льё в далёкой Трамантии, а взирал на неё с этой картины, обстоятельства его смерти показались Габриэль ужасными.

Она не знала всей истории о восстании, кто был в нём виноват, а кто прав, но сейчас впервые задумалась об этом.

…А что стало с его матерью? И кто такая Ромина, в чьей комнате она теперь живёт?

Она осторожно закрыла дверь в библиотеку и заперла на ключ, решив ненавязчиво это узнать. Вот только у кого? В этом доме ей вряд ли дадут внятный ответ.

За время отсутствия Форстера её злость и раздражение понемногу утихли, и их место заняло любопытство. И если в первые дни своего пребывания Габриэль была погружена в себя, думая об Алерте и Кастиере, о будущем и ненавидя хозяина Волхарда, то теперь она, наконец, стала видеть и окружающий мир, и кроме красоты местных пейзажей, стала замечать множество других интересных вещей.

Она всё-таки пошла в Эрнино пешком, потому что отец три дня провозил её письмо в кармане, всякий раз забывая заехать на почту. Натану она об этом говорить не стала, да он и не спрашивал — привык за это время, что их гостья постоянно уходит гулять вокруг усадьбы. Дорога оказалась не такой уж и длинной, погода прекрасной, а вид с холма на Волхард оказался захватывающим, и Габриэль решила, что теперь будет часто совершать такие прогулки. Тем более что обещала регулярно писать Франческе.

Бруно убежал к реке, а Габриэль шла, наслаждаясь теплом поздней весны, разглядывая Трамантино Сорелле и черепичные крыши Эрнино, когда увидела мчащегося навстречу всадника и посторонилась, пропуская его.

Но всадник вдруг резко осадил лошадь, и она услышала удивлённый возглас:

— Синьорина Миранди?

Она подняла голову, прикладывая ко лбу ладонь, чтобы смотреть против солнца на окликнувшего её человека, но он уже спешился, шагнул навстречу и эмблема экспедиционного корпуса — золотой лев на зелёном поле, блеснула на тулье его фуражки.

— Капитан Корнелли? — удивлённо спросила она. — Вы… здесь?

И дальше подумала, как же это некстати…

Мысли заметались пойманной птицей — если он узнает о том, где она живёт, то узнает и Фредерик, и капитан Моррит, и … и вся Алерта!

…Милость божья! Она пропала…

Ну почему из всех людей на свете, Боги послали ей именно капитана Корнелли! Человека, который всё, ну абсолютно всё истолкует превратно! Ведь именно он стрелялся на дуэли из-за неё!

И в этот момент ей хотелось просто убить мессира Форстера.

— И вы… здесь! Боже, какая удача! И как неожиданно видеть вас в этом месте! — капитан поцеловал её руку, и дружески пожал, с улыбкой разглядывая лицо Габриэль. — Я так рад!

— И я… очень рада вас видеть, — улыбнулась Габриэль вымученной улыбкой.

— Простите меня, синьорина Миранди, — произнёс он, наконец отпустив её руку. — Я очень виноват перед вами!

— Простить? За что?

— За… то, что было в Кастиере. За то, что я уехал, даже не попрощавшись. Мне нет прощения, я понимаю, и мне очень жаль, что всё так получилось. Но мой отец, увы, был… очень настойчив! И он не только мой отец, но и старший по званию, я не мог его ослушаться, — на лице капитана Корнелли и в самом деле появилось раскаянье. — Я вам писал, но вы не отвечали… И я решил, что вы… Скажите, что вы простили меня?

— Тут не за что прощать, я всё понимаю, — ответила Габриэль. — Я слышала о вашем отце и знаю, что он… очень суров. И если вы писали мне в Кастиеру… мы ведь осенью переехали в Алерту, хотя странно, что письма нам не переслали. А… как вы оказались здесь? — спросила она, напряженно думая о том, как же обойти вопрос, который он непременно задаст.

…Где они остановились в Эрнино…

— Здесь? — Корнелли чуть нахмурился. — Приехал с авангардом в гарнизон. На границе опять волнения… Снова повстанцы… Генерал-губернатор приказал усилить все форпосты дополнительными отрядами. Я тут по его поручению.

И увидев, как изменилось лицо Габриэль, он тут же добавил с улыбкой:

— Но вам нечего бояться! В Эрнино спокойно. Тут, пожалуй, самое спокойное место на всей границе. И кстати, я не спросил, а оказались здесь вы?

— Университет направил отца в экспедицию. Здесь нашли очень древние кости очень древнего тигра в очень древней пещере. Понимаете, что он не мог устоять? — улыбнулась Габриэль в ответ, чувствуя, как похолодели пальцы.

— А, так тот палаточный лагерь у пещер… Значит синьор Миранди там? А вы его сопровождаете? Удивительно, как нас свела судьба!

— У отца слабое сердце и я приглядываю за ним, нельзя было отпустить его сюда одного, вот почему я здесь. Как здоровье Фредерика и капитана Моритта? Всё ли у них хорошо? Они приехали с вами? — Габриэль снова попыталась увести разговор в сторону.

— Да, у них всё, как обычно! А где вы остановились, синьорина Миранди? Я бы хотел сегодня же засвидетельствовать своё почтение вашему отцу, — капитан прищурился, и по его лицу было понятно, что вовсе не синьор Миранди цель предполагаемого визита.

…Ну вот…

Что ей ответить?

Отчаянно ища способ не сказать правду, она так ничего и не смогла придумать. Потому что соврать было нельзя, обман легко раскроется — первый же встречный скажет, где именно поселился приезжий профессор, что копается в костях. И её ложь лишь подтвердит любые самые гнусные предположения. Да и её отец, разумеется, всё расскажет, если встретит капитана здесь.

…Пречистая Дева!

Но сказать правду у неё язык не поворачивался. А если вдруг капитану придёт в голову приехать в Волхард? О нет! Нет! Только не это! И что он подумает, узнав, что она живёт под крышей с человеком, которого ненавидит? Который стал поводом для их дуэли, чьё предложение она отвергла, и кто заявлял о том, что у них есть «отношения»? Это же просто подтвердить, что эти «отношения» и правда есть. Разве поверит капитан в то, что из всех мест в мире университет послал синьора Миранди именно сюда, и при том, совершенно случайно?

…Она пропала!

В этот момент она подумала, что уповать ей остаётся только на благородство капитана Корнелли. Выбора у неё нет — лучше сказать правду. Капитан, разумеется, не станет к ним приезжать, да и вряд ли после таких слов вообще захочет её видеть. Но… возможно, он никому об этом не расскажет.

И, кажется, в этот момент она достигла предела своей ненависти к Форстеру.

— Мы живём в Волхарде, — сказала она, глядя Корнелли прямо в глаза.

И рассказала всё, как есть честно и без утайки. Единственное, о чём она умолчала — о том, что именно Форстер выделил денег на эту экспедицию.

— Так что, увы, — она развела руками и в глазах у неё стояли настоящие слёзы, — я заложница этой ситуации, этого проклятого дома и…

Она хотела сказать «этого человека», но вовремя остановилась. Мало ли как может быть это истолковано.

— … жду пока починят мост, и как могу, избегаю общения с мессиром Форстером. Вот поэтому я здесь, — закончила она свою речь со вздохом.

— Да, я видел разрушенный мост, — произнёс капитан, разглядывая носки своих сапог, и по его тону нельзя было понять, какой именно вывод он сделал из её слов. — В этом году была слишком бурная весна, мосты смыло почти через один.

— Простите, но мне пора, — произнесла Габриэль, чувствуя неловкость и желание поскорее уйти.

Ей не хотелось видеть в глазах Корнелли удивление или презрение, или вежливую попытку сохранить лицо и первому расстаться с ней не нарушая приличий.

— Погодите, — капитан посмотрел на Габриэль, и в его взгляде она не увидела того, чего так боялась.

Но взгляд этот остался для неё непонятым, то ли сочувствие, то ли любопытство…

— Вы же понимаете, что меня не слишком-то желают видеть в Волхарде… Так что навестить вас там я едва ли смогу, — произнёс капитан, будто извиняясь, и не глядя Габриэль в глаза, — к тому же сегодня я уезжаю. Но вскоре я вернусь, и если вы не возражаете, синьорина Миранди, то я хотел бы пригласить вас… и вашего отца, разумеется, посетить наш гарнизон. Здесь нет светской жизни и всё довольно уныло. Но на день Святой Девы Ровердской будет большой праздник. И танцы. А ваше общество само по себе праздник, и вы даже не представляете, насколько всем будет приятно видеть здесь истинную южанку. Мы тут посреди дикарей так истосковались по хорошим манерам. Я уверен, наше командование встретит вас с удовольствием. Кстати, приедет и Фредерик, и Никола Моритт. Так что вы скажете? — он, наконец, посмотрел на неё, и лицо его снова стало беззаботным.

Это предложение сильно удивило Габриэль. Она ожидала от капитана холодного вежливого прощания и сдержанной презрительной усмешки, и то, как он воспринял ситуацию, показалось ей верхом деликатности. И, кажется, в этот момент она прониклась к капитану искренней симпатией.

К тому же его предложение было заманчивым — после молчаливой пустоты Волхарда, одиночества этого дикого места и неодобрительных взглядов слуг, оказаться среди тех, перед кем не нужно извиняться за то, что ты южанка, было бы приятно. И Габриэль с удовольствием согласилась.

— Я пришлю вам записку, надеюсь за это меня не вызовут на дуэль, — усмехнулся капитан, почтительно целуя ей руку.

— Кстати, я не спросила, как ваше плечо?

— Это мелочи, синьорина Миранди. К тому же это была левая рука, так что если понадобится… если этот гроу хоть чем-то вас обидит…

— О не говорите так! Уверена, что не понадобится! — ответила Габриэль торопливо, глядя на то, каким стало выражение лица капитана. — У меня нет никаких проблем, ведь мессир Форстер почти не бывает в Волхарде.

…Не хватало ещё новой дуэли между ними!

— Не бывает? — спросил капитан задумчиво. — Так он уехал в Алерту?

— Нет, он всё время в разъездах. На каких-то перевалах и пастбищах, я не очень ориентируюсь в местной географии, — ответила Габриэль, пожав плечами.

— Вот как? Хм… И как часто он уезжает?

— Да почти ежедневно.

— А вы не слышали, случайно, таких названий, как Седьмая застава или Инвернон? Он уезжает туда?

— Седьмая застава? Пожалуй, да, слышала. Кажется, он был там в день нашего приезда в Волхард. А почему вы спрашиваете? — какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось у Габриэль внутри, при виде того, как капитан прищурился.

И в тот же миг ей показалось — кто-то смотрит на неё из кустов, что росли по другую сторону дороги. По спине так и скользнула ледяная струя, прямо меж лопаток, и Габриэль даже оглянулась.

Никого.

Лишь листья дикой вишни чуть шевелились от лёгкого ветерка, но Габриэль почему-то поёжилась.

— Не переживайте, я спросил просто так… я там проезжал, так что… — снова улыбнулся капитан, оборвав свою речь на полуслове, и добавил: — А позвольте, я вас провожу?

— О нет! Спасибо, не стоит беспокоиться, здесь недалеко и погода великолепная, я прогуляюсь вдоль реки — нарву цветов, — улыбнулась Габриэль.

Вот уж совсем это ни к чему! Мало ли кто может встретиться им по дороге. Не нужно, чтобы в Волхарде знали об этой встрече.

— Тогда, скоро увидимся, синьорина Миранди? — капитан ещё раз поцеловал её руку, удержав чуть дольше, чем нужно, и глядя пристально ей в глаза.

И она смутилась от этого внимания.

Корнелли церемонно попрощался, затем сел на лошадь, и ещё раз поклонившись и приложив руку к сердцу, ускакал по направлению к центру Эрнино.

А Габриэль продолжила свой путь с тяжёлым сердцем. Нехорошее предчувствие камнем лежало на душе и отделаться от мысли, что эта встреча, в итоге, не принесёт ничего хорошего, она не могла.

Когда она спустилась к одной из небольших речушек, впадающих в озеро близ Волхарда, из кустов внезапно появился Бруно. Он обнюхал её руку и грозно заворчал, глядя на Габриэль.

— Бруно? Что с тобой? — удивилась она такому странному поведению.

Надо сказать, что огромный пёс теперь следовал за ней повсюду. После той ночи, когда он улёгся на кровати в её комнате, ей так и не удалось от него отделаться. Поначалу она решила прекратить это безобразие и на следующий же вечер заперла дверь на засов. Но это не помогло. Пёс принялся скрестись и скулить так, что ей пришлось всё-таки его впустить, чтобы не разбудить весь дом. Она осторожно спросила Натана, как бы сделать так, чтобы собака не ходила за ней по пятам и не просилась так настойчиво в её комнату на ночь, но дворецкий ответил, что никак. Бруно слушает только хозяина. А идти и просить Форстера…

…Да ни за что! Она потерпит.

Правда, тем вечером они пришли с Бруно к соглашению, что спать он будет, хоть и на кровати, но только в ногах. Он был против, но Габриэль проявила упорство в этом вопросе, трижды стаскивая его на пол вместе с одеялом и указывая на его новое место.

А потом она как-то незаметно к нему привыкла. Пёс был очень ненавязчив, не надоедал, ничего не выпрашивал, просто ходил за ней, как тень, сидел рядом, иногда убегал куда-то, но находил Габриэль, где бы она ни была. И вскоре она поняла, что с ним и правда как-то спокойнее: можно гулять по всей усадьбе и даже ходить в лес, возвращаться поздно вечером, и быть уверенной в том, что рядом с таким устрашающим зверем ей совершенно ничего не грозит. Она так к нему привыкла, что совершенно перестала замечать, и когда он неожиданно вот так впервые подал голос, Габриэль даже испугалась.

Бруно снова обнюхал её руку, с грозным лаем сорвался с места и умчался по дороге в сторону Эрнино. Он вернулся лишь к вечеру, весь грязный, в репьях и царапинах, так что Натан вовремя перехватил его в гостиной и перепоручил служанкам, чтобы они его отмыли.

— Паршивая ты собака! Оно вот надо, чтобы ты к синьорине Элье лез в таком-то виде? — распекал дворецкий пса. — Где тебя только носило! Царица гор! Да где ты столько репьёв-то нашёл по весне? Вот приедет хозяин, я скажу ему, чтоб он тебя забрал пасти овец, раз нету у тебя более-менее понимания, как вести себя в приличном доме!

А вечером Бруно, вымытый и причесанный, тихо прокрался в комнату к Габриэль и лёг, не как обычно в ногах, а на коврик у камина. И это удивило её, потому что, как ни странно, она уже привыкла к тому, что он спит на кровати.

— Что случилось, Бруно? — спросила она, присев рядом — разговаривать с псом уже вошло у неё в привычку, поскольку говорить в этом доме было особенно не с кем.

Но пёс лишь отвернулся, и закрыв глаза, притворился спящим. И она готова была поклясться, что он на неё обиделся.

Габриэль не стала никому говорить о встрече с капитаном Корнелли. Даже отцу. Потому что, кто знает, а вдруг он скажет об этом Форстеру? Они ненавидят друг друга и между ними достаточно спички, чтобы всё полыхнуло и дошло до убийства. В прошлый раз этой спичкой стала она. В этот раз лучше было бы ей и вовсе здесь не оказаться.

Она лишь помолилась Пречистой Деве, чтобы капитану Корнелли хватило благородства держать язык за зубами о том, что он узнал. В следующий раз она обязательно попросит его не говорить об этом своим друзьям. Пусть скажет, что они поселились в каком-нибудь доме в Эрнино.

…Ну почему она не сделала этого сразу? Просто растерялась…

И у неё была надежда на то, что капитан не расскажет, судя по тому, как он повел себя при встрече. Во всяком случае, она очень на это рассчитывала.

На следующий день после прогулки в Эрнино, она продолжила обследовать усадьбу и на этот раз обнаружила новую находку — развалины замка.

В тот день к озеру вышли косцы убрать траву, поднявшуюся почти по пояс. Чтобы им не мешать, Габриэль впервые отправилась за дом, туда, где задний двор был отгорожен густой живой изгородью. За ним начиналась небольшая рощица, и она решила прогуляться там, между высоких старых кедров, больших камней и кустов можжевельника.

Обвалившихся стен не было видно ни с дороги, ни с других мест усадьбы, потому что подлесок поднялся уже высоко, молодые берёзы и осины закрыли собой руины, а густой горный плющ набросил поверх покрывало своих плетей. Габриэль прошла вдоль одной стены, и сквозь длинные побеги плюща, увидела лестницу, ведущую внутрь. Раздвинув гибкие плети, хотела уже ступить на неё, как Бруно, ухватился зубами за край её платья и потянул назад.

— Бруно? Ты что? Пусти! Да что с тобой такое?

Она обернулась и посмотрела на него недоумённо. Но пёс зубы не разжал, лишь сильнее потянул Габриэль назад и глухо заворчал. А глаза у него были в этот момент какие-то странные, будто видели что-то за её спиной, в этих старых развалинах. От этого взгляда ей даже стало не по себе, снова показалось, что кто-то смотрит на неё, и она поспешно отступила. Постояла некоторое время, глядя на зелёный ковёр листьев, и пошла вдоль стены.

…Сколько лет этим развалинам?

Подросшим деревьям, пробившимся поверх битого камня, было никак не меньше тридцати лет. Северная стена сохранилась лучше остальных, сквозь вездесущий плющ проглядывали пустые проёмы окон, над которыми на камне отчётливо сохранились следы копоти. Но и заросли здесь стали совсем уж непроходимыми — повсюду буйствовала ежевика, и Габриэль оставила попытку осмотреть весь замок целиком. Да и внимание её привлекло кое-что совсем другое. За северной стеной замка она увидела огромный дуб.

Поляна, на которой он рос, была расчищена и трава выкошена, и сам этот дуб с толстым стволом, который обхватить могли, наверное, не меньше пяти человек, с узловатыми ветвями и тёмной корой был похож на какое-то мифическое существо, настолько он был могуч. Его размеры поражали, но всё великолепие этого гиганта портило только одно — он был наполовину обгоревшим.

Габриэль подошла ближе.

Видно было, что это не удар молнии — дерево подожгли снизу. А ещё она обнаружила зарубки — кто-то пытался срубить его топором. Видимо это было давно. Старый исполин начал понемногу восстанавливать силу — молодые ветви уже пробились там, где под обожженной корой всё же сохранилась жизнь. И зарубки давно потемнели, стянулись с краев.

…«Знали бы вы, сколько мы сожгли их жутких идолов и священных мест! Вон у того же Форстера на заднем дворе растёт огромный дуб. Поверите ли вы, синьорина, что его люди молятся этому дубу?»

Эти слова, сказанные капитаном Корнелли, снова всплыли в голове сами собой, и Габриэль огляделась. Здесь не было никаких идолов, никаких алтарей, или жертвенников, просто поляна, камни и лес вокруг.

Тогда, на свадьбе Таливерда, она не придала значения этим словам. Мало каким идолам молятся дикари в далёкой Тамантии. Но сейчас она стояла, как раз здесь, в том самом месте, о котором у неё когда-то были очень смутные представления, и всё вдруг обрело реальные очертания и смысл.

Она подошла к дереву, сняла перчатки, приложила ладони к толстой коре, покрытой глубокими бороздами, и запрокинув голову посмотрела вверх. Узловатые ветви, словно скрученные болезнью руки старика, были раскинуты в стороны. И на контрасте с этой тёмной корой, покрытой глубокими бороздами морщин, трепетала нежная вуаль первой зелени — дуб распускается очень поздно, в самом конце весны.

А сколько лет ему? Он ведь точно старше всего, что здесь есть, и дома, и даже развалин замка…

…Это же просто старое дерево! Милость божья, зачем было его поджигать?

Где-то вверху зашумел ветер, словно соглашаясь с ней, и Габриэль показалось, что кора дерева стала тёплой. Она провела пальцами по краю зарубок, вздохнула и направилась назад к усадьбе. Что-то во всём этом было неправильное.

…«А горцы верят в это всё свято, я же говорю вам — дикари».

Она снова и снова вспоминала слова Корнелли. Оглянулась на дуб и задумалась о том, что сжигать дерево — а не большая ли это дикость, чем ему поклоняться?

Ещё одной её находкой в этот день стала оранжерея, примыкавшая к дальней нежилой части северного крыла дома. Натан предупредил, что ходить туда не нужно, там всё ещё идёт ремонт, как он выразился «с тех времён». А с каких — уточнять не стал. По части умения уходить от ответа горцы оказались просто мастерами.

Строительные леса не давали подойти близко, к окнам, а сквозь грязные стёкла, на которых застыли брызги мела, виднелись лишь белые стены, и Габриэль заглядывать внутрь не стала, а вот в оранжерею пошла.

Одна из стен — северная, была выложена из камня, а остальные забраны толстым стеклом. Часть стёкол, правда, оказалась разбитой и в одном месте лопнула деревянная стойка, но в остальном оранжерея почти полностью сохранилась, если не считать следов копоти на стене, примыкавшей к дому. Наверное, когда-то давно это крыло дома горело, и следы того давнего пожара всё ещё сохранились на каменной кладке.

Всю землю внутри давно облюбовали сорняки, но самым удивительным было то, что посреди травы, ближе к южной, стене сохранилась одна чахлая роза, с тремя персиково-жёлтыми бутонами на концах стеблей. Когда-то роз было больше, но без ухода они давно погибли, а от их корней начал расти шиповник, который сейчас стоял усыпанный простыми бледно-розовыми цветами. Он пророс даже сквозь изящную кованую скамейку, которая стояла в центре.

Габриэль присела рядом с розой, стянула перчатки и принялась вырывать траву вокруг.

И внезапно ей отчаянно захотелось расплакаться, глядя на эту розу. Вот и она здесь, такая же чахлая роза посреди буйного шиповника, которую занесло в этот дикий край волею судьбы. И тоска по Кастиере, по их дому и саду, который им больше не принадлежит, по их прошлой безопасной жизни вдруг нахлынула на неё и сжала сердце.

Ощущение бессилия, невозможности что-то изменить, и тревога, что поселилась в душе после встречи с капитаном Корнелли — её жизнь и судьба теперь зависят от прихоти двух мужчин.

…Как же одиноко ей здесь! Совсем как этой розе посреди шиповника…

Несколько непрошеных слезинок она всё-таки удержать не смогла, и произнесла горько:

— Здесь всё превращается в шиповник!

Бруно лизнул её щёку, но она только отмахнулась со словами:

— Фу! Оставь меня в покое!

Она встала и посмотрела на грязные руки.

— Вижу, что вам снова нужен будет платок, синьорина Миранди, — раздался за спиной голос Форстера.

Габриэль вздрогнула, резко обернулась и поспешила вытереть слёзы тыльной стороной ладони.

Форстер стоял в нескольких шагах от неё на вымощенной камнем дорожке, которая проходила сквозь всю оранжерею.

…Почему она не услышала, как он вошёл?

Бруно бросился к хозяину и тот погладил его по голове, не сводя с Габриэль внимательного взгляда. Похоже, Форстер только что приехал и даже не переоделся. На нём была походная одежда: стёганый жилет из толстой шерсти поверх серой фланелевой рубахи, высокие сапоги и штаны наездника со вставками из кожи. За те дни, что они не виделись, он загорел, и его синие глаза от этого, сделались только ярче.

— Почему вы плачете? — спросил он, наконец, и в его лице не было ни ухмылки, ни насмешки. — Вас кто-то обидел?

— Нет, — ответила Габриэль.

На этот раз платок у неё с собой был, и она принялась оттирать руки. Ей лучше было бы уйти, но Форстер стоял прямо на дорожке, а подходить к нему близко она не хотела. Не лезть же через высокую траву и шиповник!

— Тогда в чём дело, Габриэль?

— Вам-то что до моих слёз? — ответила она резко.

…Как глупо получилось! Меньше всего на свете ей бы хотелось, чтобы этот гроу видел, как она плачет!

— Вы у меня в гостях и я постарался сделать так, чтобы вам было удобно. Но, раз вы плачете, значит, что-то случилось. Что именно? — Форстер гладил голову Бруно, и лицо его было очень серьёзным. — Вас обидел кто-нибудь из слуг? Плохие известия?

— Меня никто не обидел, мессир Форстер, и известий плохих нет. Спасибо вам, что вы сделали так, чтобы мне было удобно. Мои слёзы не имеют никакого отношения ни к вам, ни к вашему гостеприимству, — ответила Габриэль не глядя на него.

— А к чему они имеют отношение?

— Почему вы так навязчивы? Неужели вы не видите, что я не хочу об этом говорить! — она подняла голову и посмотрела на него с раздражением.

— Именно потому, что вы не хотите об этом говорить, я так навязчив, — теперь он усмехнулся, и указав рукой на розу, вокруг которой она вырвала траву, добавил. — Вы всё-таки её нашли… Странно, что она выжила.

Форстер окинул взглядом стены, потолок, разбитые стёкла и произнёс негромко:

— Эту оранжерею отец построил для моей матери. Раньше здесь было много роз… Отец привозил ей саженцы из Ровердо каждый раз, когда бывал по делам на юге. Это было её любимое место в усадьбе. А на этой скамье она часто сидела, глядя на закат и пила вечерний чай…

Он замолчал. Глядел сквозь пыльные стёкла куда-то вдаль на заснеженные вершины Сорелле и гладил голову пса. В его словах и в этом молчании было столько горечи, что Габриэль даже стало неловко, и чтобы прервать тягостную паузу, она спросила тихо:

— Что с ней случилось?

— Она умерла. Прошлой осенью, почти сразу после той свадьбы, на которой мы с вами познакомились… Но эти розы стали погибать гораздо раньше, — Форстер посмотрел на Габриэль, отпустил Бруно и внезапно спросил, чуть прищурившись: — Вы голодны? Думаю, что да.

Идёмте, сегодня будет большой ужин в честь окончания стрижки овец — посмотрите на наши дикие обычаи. Бруно, за мной! Надеюсь, он вам не сильно досаждал все эти дни?

Форстер улыбнулся, и не дожидаясь ответа Габриэль, вышел из оранжереи. А она так и осталась стоять, прислушиваясь к тому, как хозяин Волхарда идёт, насвистывая, через внутренний двор, приветствует кого-то и дразнит Бруно.

Она не могла понять, что именно сейчас произошло. Будто приоткрылась дверь, и она увидела какого-то другого Форстера. И это открытие её удивило.

Глава 13. О том, что вишнёвый ликёр не так безобиден, как кажется

Наверное, Габриэль следовало отказаться. Но сделать это нужно было или сразу, прямо там, в оранжерее, сославшись на недомогание. Или уж причина должна была быть более чем серьёзной. А иначе её внезапное отсутствие за столом, где, как оказалось, будет присутствовать и синьор Миранди, и два его коллеги из экспедиции, покажется слишком уж неуважительным. Но в оранжерее, сбитая с толку внезапным уходом Форстера и его словами, она упустила этот момент, а теперь вот придётся терпеть.

И Габриэль решила, что посидит за столом минимально необходимое для проявления вежливости время, а потом уйдёт под благовидным предлогом. Тем более что, скорее всего, это будет небольшой ужин — ведь кому на него приходить? Натану и Кристоферу? Да и Форстер, скорее всего, будет занят разговорами с отцом: уж синьор Миранди так впечатлён находками, что точно спуску ему не даст.

Но когда она вернулась в дом, то её глазам предстала удивительная картина — такого количества народу видеть в Волхарде ей ещё не приходилось. Из холла исчезли диваны и кресла, шкуры с пола и даже поленница дров. Повсюду стояли канделябры со горящими свечами и несколько длинных столов, расположенных буквой «П» уже были накрыты праздничными скатертями, а слуги сновали туда-сюда, расставляя графины, бокалы и блюда с закусками.

…Кто все эти люди?

Габриэль разглядывала толпу с удивлением. Мужчины и женщины, одетые в яркие цвета — рыжий и зелёный: у мужчин — клетчатые жилеты и такие же клетчатые широкие юбки у женщин, из-под которых выглядывали пышные оборки. И юбки эти были слишком короткими, открывающими почти всю щиколотку целиком, для того, чтобы считаться приличными. Довершали наряд шляпки, похожие на блин, с фазаньими перьями всех цветов, по бокам, и янтарные бусы. Эта толпа была разноцветной и пёстрой, словно стая птиц, и такой же шумной. На столике подле камина Натан уже наливал всем желающим в рюмки: мужчинам — что-то прозрачное, а женщинам — тёмное вино.

— Держите, синьорина Миранди, — Натан дал рюмку и ей.

Габриэль понюхала осторожно, и оказалось, что в рюмке вовсе и не вино, а что-то более густое и сладкое.

— Что это? — спросила она.

— Это шерр, синьорина Габриэль, — раздался за спиной голос Форстера. — Деликатный напиток для дам — вишнёвый ликёр. Женщины его пьют по праздникам. Не бойтесь, это что-то вроде южного пунша, почти компот. Прошу…

Он отодвинул стул, приглашая Габриэль присесть, и хотя она собиралась сесть где-нибудь подальше от хозяина, например, на противоположном конце стола, но вот так внезапно оказалась наискосок от него, а между ними лишь стул синьора Миранди, которого Форстер усадил прямо возле себя.

Ей было неловко посреди этой шумной толпы. Они видела, что все исподтишка наблюдают за ней с любопытством, а она готова была сквозь землю провалиться от этого внезапного внимания. И чтобы унять волнение — выпила то, что предложил ей Натан.

Ликёр был вкусный. Не слишком сладкий, ароматный, а ещё он немного отдавал миндальной косточкой и цветами.

Форстер поднял свою рюмку вверх, и толпа мгновенно распалась, наступила тишина — все встали подле своих стульев и тоже подняли рюмки. Прозвучала традиционная молитва благословения даров, Форстер поблагодарил всех за хороший труд и пригласил за стол.

Рюмки звякнули, все выпила, а затем вновь стало шумно — все принялись есть и говорить. Синьор Миранди полностью завладел вниманием хозяина, и Габриэль была очень благодарна ему за это, потому что ей хотелось оставаться незаметной за этим столом как можно дольше, а потом также незаметно уйти. По левую руку от неё оказался преподаватель-археолог из экспедиции отца, и она стала вести с ним вполголоса беседу о незначительных вещах — о погоде в Алерте зимой и университетских мероприятиях.

От ликера в руках и ногах появилось тепло, и даже неловкость как будто исчезла. Народ за столами, наконец, перестал замечать Габриэль, и разговоры пошли шумные и жаркие, временами переходящие в спор. Но в основном говорили, конечно, о хозяйственных вещах, в которых Габриэль не разбиралась: о новой сыроварне, о волках, что зарезали часть стада под Инверноном, о новом русле реки, которое перекочевало после сильных дождей прямо к стогам сена, о стрижке овец, и щенках, что недавно принесла лохматая подружка Бруно. Многочисленные собаки были здесь же, и им то и дело перепадало что-то со стола — праздник же!

Но Габриэль это уже не удивляло. Она исподтишка наблюдала за гостями мессира Форстера и всё это вместе: их наряды, этот ужин, их веселье, собаки, которые являются едва ли не членами семьи, всё это казалось очень странным, забавным и… милым. И нельзя было сказать, что это дикость, скорее…

Форстер кивнул слуге и тот снова наполнил рюмку Габриэль ликёром, и очень кстати, потому что ей нужно было срочно чем-то занять руки.

…Ну почему он никак не может оставить её в покое!

Габриэль увидела, как скривилась Ханна, которая сидела напротив, и немного слышала их разговор. Она ела молча, склонившись над тарелкой, и сегодня её было не узнать — юбка в красную клетку, жилетка поверх кружевной рубашки, волосы уложены валиком и на шее кулон — большая янтарная капля. Ханна, не смотря на возраст, была всё ещё красивой…

— Ну, ежели, говорить про работу, — она оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на хозяина, — то ни одна южанка нам и в подмётки не годится. Какой с них прок? Ну, хоть бы вон в седле более-менее сидеть, или разделать оленя — сомнительно что-то. А уж, чтобы фазана подстрелить — тут со мной ни одна южанка и рядом не стояла.

— Это всего лишь вопрос умений и необходимости, — ответила Габриэль, которую задели эти слова, — уверена, что и вы, Ханна, родились не в штанах и с ружьём наперевес. А чтобы научиться чему-то, важно в первую очередь желание и упорство, а не место рождения.

Ханна метнула на неё короткий неодобрительный взгляд.

Габриэль чувствовала, как её снова переполняет раздражение, и чтобы успокоиться выпила немного ликёра.

Почему-то в этот раз он показался ей каким-то другим.

— Я же говорил, что она за словом в карман не полезет, — подмигнул Форстер Ханне, и будто остался доволен этим ответом, а Габриэль заметила, как у собеседницы раздулись ноздри.

Ханна отложила ложку, и посмотрев на Форстера, словно ища поддержки, ответила:

— Так-то оно так, да из всех южанок, хозяин, только мона Джулия была женщиной, которой и горы нипочём, и страх неведом, а уж ружьём она не хуже меня владела, и в седле держалась — вон и Йоста так не умеет. И крепкого словца не боялась. Да и любого, кто нос задирал, могла поставить на место так, что шерсть клочьями летела. Уж её острого языка-то вся округа боялась. За то Царица гор и приняла её как свою, а остальные-то что? Да ежели они боятся простой собаки или там, к примеру, хорька, какой с них прок в наших местах? Или в обморок хлопаются при слове «зад»? А насчет умений… Так сомнительно мне… Кроме умений, надо думать, ещё и способности положены, а не только гонор. А уж гонором-то на юге, говорят, даже лошадей кормят.

Форстер перевёл взгляд на Габриэль и подмигнул уже ей со словами:

— А Ханне тоже палец в рот не клади.

— О, я вижу, мессир Форстер, что за игру вы затеяли, — ответила Габриэль и усмехнулась ему в ответ, — но вы не думайте, что у вас это получится. Всё же просто — раз мона Джулия могла сидеть в седле лучше Йосты и стрелять не хуже Ханны, так почему этого не может любая южанка, если возникнет такая необходимость?

— А любая и не может, — ответила Ханна за хозяина, — ежели бы любая могла, то тут бы все горы были в южанах, как сироп в муравьях. А мона Джулия была, да хранят Боги её покой, настоящей гроу. Да вы не кипятитесь, синьорина, никто же от вас и не ждёт, что вы сможете более-менее работать наравне с гроу, или хоть бы вон из ружья стрелять. Я уж не говорю про лошадей — нечто может дэлья роса объезжать пастбища, как я или Клара.

Ханна сказала это как-то обыденно и спокойно, макая в соус лепёшку и поглядывая куда-то в угол на пресловутую оленью голову. Словно то, что Габриэль, и ей подобные, никчёмны в этом мире, было само-собой разумеющимся фактом. И Габриэль понимала, что Ханна не виновата в своём суждении, что это всё Форстер делает специально, чтобы стравить их, и унизить её снова, показав, какая же она бездельница. И разум подсказывал — пожми плечами и согласись. Ведь так и есть — этот суровый мир не для неё, и простое согласие погасит разгорающийся спор и выбьет оружие из рук Форстера…

…Или даст ему новый повод её унижать…

Но, кажется, что-то не то было с этим ликёром, потому что Габриэль почувствовала, как внутри разгорается пожар, и то тепло, что разносится с током крови, смывает привычные границы воспитания и приличий. И что уже никакие правила не удержат её от того, чтобы сказать что-то вроде этого…

…Дьявол бы побрал вас, мессир Форстер, с вашими играми! Давайте я научусь стрелять из ружья, а потом вызову вас на дуэль, и посмотрим тогда, будете ли вы так же улыбаться!

Она положила ладони на стол и выпрямилась насколько возможно. Кровь бурлила в ней, заставляя гореть лицо, и никаких сил не было удержать рвущиеся наружу слова.

— А мессир Форстер тоже полагает, что умение стрелять из ружья и объезжать пастбища переведёт меня из рядов томных бездельниц в ряды «настоящих гроу»? — она посмотрела на хозяина дома с вызовом.

Форстер не сводил с неё глаз, наблюдая с интересом, пожалуй, даже слишком пристально, и казалось, ждал именно таких слов, потому что тут же ответил лукаво:

— Вы сказали, что это вопрос умений и необходимости, а Ханна говорит, что способностей. А есть ли у вас способности к тому, чтобы быть настоящей гроу, синьорина Миранди?

— А вы полагаете, что нет?

— Это вы мне скажите, — повторил он её слова и интонацию. — Сомневаюсь, что это по силам девушке, так свято верящей в этикет. Ведь это же… так неприлично!

…Да он издевается!

— Значит, вы всерьёз полагаете, что мне не по силам научиться стрелять из ружья или объезжать пастбища лишь потому, что я южанка? Только потому, что я родилась в Алерте? Пфф! Мессир Форстер, это всего лишь вопрос необходимости, времени и упорства!

— Мне следует поверить вам на слово? — усмехнулся Форстер хитро. — Лишь потому, что так того требует этикет?

— Ну почему же на слово? — Габриэль отодвинула бокал и вилку.

— То есть вы готовы всё это доказать?

— Доказать? С какой стати? — удивилась она. — По-моему это очевидно.

— Значит, не готовы? Я же говорил. Это всего лишь слова. Весь южный этикет основан вот на этом — все вежливо лгут друг другу в глаза и также вежливо делают вид, что друг другу верят. Но на самом деле знают правду, ведь так? — Форстер прищурился.

— То есть, вы полагаете, что и я вам тут солгала ради красного словца и сама не верю в то, что говорю? — она раздражённо отложила салфетку.

— Так нет же доказательств обратного…

— Точнее сказать, вы хотите, чтобы я доказала вам это на собственном примере?

Они смотрели друг другу в глаза и казалось, что в каждой фразе кроется какая-то двусмысленность, словно каждый из них пытался доказать что-то совсем другое.

— Доказали? Пфф! Синьорина Миранди, если честно, я сомневаюсь, что это по силам девушке, которая боится подавать руку без перчатки.

Это стало последней каплей.

— Вот как? Что же… Ну, а в самом деле… Почему нет? — она взмахнула рукой. — Ожидая пока починят мост, а, очевидно, это произойдёт к первому снегу, или к следующей весне, я могла бы научиться не только стрелять из ружья, и ездить на лошади, как Ханна, но, наверное, и считать овец, и пасти их, и… что там ещё полагается уметь настоящей гроу? Да, кажется, и мост починить! — воскликнула она, испепеляя Форстера взглядом.

Он поднял рюмку и улыбнулся:

— А вы не боитесь, синьорина Миранди, что растеряете всё своё воспитание в процессе такого… обучения?

— Воспитание нельзя растерять, мессир Форстер!

— А вас не пугает то, что… вы попутно научитесь чему-нибудь плохому: не падать в обморок, обходиться без веера, курить трубку или ругаться… весьма разнообразно. И юг потеряет очень много…

— Так это пари? Да? — усмехнулась Габриэль. — И мне предстоит отстоять честь всего юга, доказав, что южанки вовсе не так никчёмны, как вы о них думаете? Хорошо. Но, а что я получу взамен?

— А что вы хотите взамен, синьорина Элья? — спросил он понизив голос.

Краем глаза она видела как те, кто слышал их разговор, наблюдают и молчат. И ей бы хотелось сказать — хочу, чтоб вы провалились, мессир Форстер! Но это было невыполнимо, и она, пожав плечами, ответила:

— Я ничего не хочу взамен. Удовлетворения будет достаточно.

Она видела, как блеснули глаза Форстера — словно синие искры рассыпались в них, как он чуть прищурившись медленно поднял рюмку, и не отрывая взгляда, произнёс:

— Тогда по рукам, синьорина Миранди — вы научитесь стрелять из ружья, объезжать пастбища верхом и считать овец. И если это случится до праздника середины лета, я искренне извинюсь за свои слова в отношении томных южанок. Хотите, я вон даже надену те рога, что висят на стене, и вы сможете вслух назвать меня «Овечьим королём» хоть… двадцать раз. Как вам такое удовлетворение? — в его глазах плясали озорные огоньки.

— Вполне устроит, — она едва удержалась от улыбки, — раз вы так этого хотите.

…Он никак не может забыть ту шараду? Ну что же, он сам напросился…

— Ну, а если я проиграю? — спросила она.

— А вы уже готовы проиграть?

— Разумеется, не готова! Но раз мы играем честно, то такое вполне возможно. Так чего вы хотите, мессир Форстер, в случае моего проигрыша?

Спросила, а сердце вдруг замерло, едва не остановившись, и кровь бросилась в лицо с удвоенной силой.

…Боже, почему он так смотрит на неё? А если он скажет что-то неподобающее? Да она же со стыда сгорит!

…Или не сгорит…

Вишнёвый ликер смешал всё, отодвинув куда-то вдаль нормы и правила, и она не могла понять, что с ней не так? Она ведь выпила совсем чуть-чуть? Полторы маленьких рюмки…

Так отчего ей стало безразлично, что это может быть неловкий момент? Что с ней вообще происходит?

— А я тоже ничего не хочу взамен, синьорина Элья, — ответил Форстер негромко, огонь в его глазах тут же погас и, откинувшись на спинку стула, он добавил с усмешкой: — Хотя… может, тогда вы останетесь до конца лета в этом доме? Нам не помешает пара умелых рук, не пропадать же зря вашим новым умениям?

— Хорошо. Я всё равно в безвыходной ситуации, и очень удивлюсь, если этот мост починят раньше зимы.

…А может стоило сказать «нет»? Или… какая разница?

— Значит по рукам? — Форстер снова наклонился вперёд.

— По рукам. Но не вздумайте жульничать! — произнесла она, подняв палец.

— Жульничать? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

— Ну, там — сырой порох или норовистый конь, или вы станете прятать пересчитанных овец в лесу, вы же понимаете? — ответила она с саркастичной улыбкой.

Форстер рассмеялся от души, встал, поднял рюмку и произнес:

— Обещаю, синьорина Миранди, и даже клянусь, что я не буду жульничать. Я буду самым честным и терпеливым учителем на свете. Я дам вам самый лучший порох из своих запасов и самую смирную кобылу.

— Учителем? Вы? Но…

…Вот это уже совсем ни к чему….

— Ну, разумеется, я. Вдруг вы тоже вздумаете сжульничать, и скажете потом, что я дал вам плохого учителя? — улыбнулся он, не сводя с неё глаз. — Всё по-честному, не так ли? А теперь мы должны за это выпить и скрепить наше пари. Север против юга, синьорина Миранди? — он чуть подмигнул ей и протянул руку. Надеюсь, вы не струсите в последний момент?

— Струшу? Даже не надейтесь! — она встала и подала в ответ свою. — Юг против севера, мессир Форстер!

Его ладонь была большой и горячей, а пожатие слишком… нежным? Рюмки звякнули. Она как-то безразлично подумала о том, что всё это до ужаса неподобающе и возмутительно, и допила свой ликёр, чтобы скрыть остатки смущения…

И это было зря.

Габриэль не знала какое слово к этому подобрать. Просто всё это сильно отличалось от того к чему она привыкла. Отец часто рассказывал про обычаи разных народов, и о тех экспедициях, в которых бывал — она слышала всякое. Но видеть своими глазами ей ничего подобного не приходилось. А вот теперь подумалось, глядя на то, что происходило за этим столом — едва ли это можно назвать дикостью, хотя алертское общество и считает иначе. Но многим ли из них приходилось видеть это собственными глазами?

Она смотрела на этих людей и думала.

…Кто они друг другу? Община? Семья? Клан…

Они все равны, но перед Форстером преклоняются и слушают его, словно стая слушает вожака. И было в этом что-то очень своеобразное и… тёплое?

— Вас всё это удивляет, синьорина Миранди? — из размышлений её вырвал голос Форстера.

— Удивляет? Нет, нисколько, — ответила она вежливо, надеясь, что Форстер не станет упорствовать с расспросами.

Но он, разумеется, стал.

— Почему же? Разве то, что вы видите, не подтверждает, что все гроу — дикари? Или наоборот — не подтверждает? — он сидел, откинувшись на стуле и глядя на неё чуть с прищуром.

Синьор Миранди вышел, и теперь ничего не мешало Форстеру говорить с Габриэль так, чтобы им никто не мешал.

— А какой ответ вы хотите услышать, мессир Форстер? — спросила Габриэль, вскинув голову.

Он не отстанет. Глупо было надеяться, что этот ужин закончится мирно. Жаль, что она не ушла раньше.

— Честный, разумеется, синьорина Миранди, — чуть усмехнулся Форстер.

— Хм. Честный? Ну, тогда, на мой взгляд, увиденное подтверждает, что не все гроу дикари, мессир Форстер, а только некоторые. Единицы, я бы сказала.

Она посмотрела на него очень выразительно, словно говоря: «Вы мессир Форстер и есть дикарь из дикарей»! Потому что воспитанные люди не задают таких провокационных вопросов гостям, если это действительно… просто гости.

Форстер рассмеялся коротко, наклонился вперёд, чтобы лучше видеть её лицо, и поставив локти на стол, переплёл пальцы.

— Так я, по-вашему, дикарь? — его глаза впились в Габриэль цепко.

— Ну, это вы мне скажите. Только честно, разумеется. Так вы дикарь? — парировала она в ответ.

— Честно, синьорина Миранди? Ну что же, я бы сказал, что всё познаётся в сравнении. Так что, смотря с кем меня сравнивать. Если с томными бездельниками-южанами, то я, разумеется, дикарь. А если нет?

— По-вашему, все южане — томные бездельники? Не слишком ли ограниченно вы судите? — спросила она, глядя на него внимательно.

— Сужу по тому, что видел, синьорина Габриэль. Они встают позже солнца, охают и вздыхают, предаются соблюдению приличий и церемоний, блюдут этикет, и носят собак в сумочках. Всё, что их заботит, это то, как сочетаются ленты на поясе и шляпке, — Форстер прищурился, и видно было, как усиленно он пытается сдержать улыбку. — А ты что думаешь, Ханна?

Форстер кивнул слуге и тот снова наполнил рюмку Габриэль ликёром, и очень кстати, потому что ей нужно было срочно чем-то занять руки.

…Ну почему он никак не может оставить её в покое!

Габриэль увидела, как скривилась Ханна, которая сидела напротив, и немного слышала их разговор. Она ела молча, склонившись над тарелкой, и сегодня её было не узнать — юбка в красную клетку, жилетка поверх кружевной рубашки, волосы уложены валиком и на шее кулон — большая янтарная капля. Ханна, не смотря на возраст, была всё ещё красивой…

— Ну, ежели, говорить про работу, — она оторвала взгляд от тарелки и посмотрела на хозяина, — то ни одна южанка нам и в подмётки не годится. Какой с них прок? Ну, хоть бы вон в седле более-менее сидеть, или разделать оленя — сомнительно что-то. А уж, чтобы фазана подстрелить — тут со мной ни одна южанка и рядом не стояла.

— Это всего лишь вопрос умений и необходимости, — ответила Габриэль, которую задели эти слова, — уверена, что и вы, Ханна, родились не в штанах и с ружьём наперевес. А чтобы научиться чему-то, важно в первую очередь желание и упорство, а не место рождения.

Ханна метнула на неё короткий неодобрительный взгляд.

Габриэль чувствовала, как её снова переполняет раздражение, и чтобы успокоиться выпила немного ликёра.

Почему-то в этот раз он показался ей каким-то другим.

— Я же говорил, что она за словом в карман не полезет, — подмигнул Форстер Ханне, и будто остался доволен этим ответом, а Габриэль заметила, как у собеседницы раздулись ноздри.

Ханна отложила ложку, и посмотрев на Форстера, словно ища поддержки, ответила:

— Так-то оно так, да из всех южанок, хозяин, только мона Джулия была женщиной, которой и горы нипочём, и страх неведом, а уж ружьём она не хуже меня владела, и в седле держалась — вон и Йоста так не умеет. И крепкого словца не боялась. Да и любого, кто нос задирал, могла поставить на место так, что шерсть клочьями летела. Уж её острого языка-то вся округа боялась. За то Царица гор и приняла её как свою, а остальные-то что? Да ежели они боятся простой собаки или там, к примеру, хорька, какой с них прок в наших местах? Или в обморок хлопаются при слове «зад»? А насчет умений… Так сомнительно мне… Кроме умений, надо думать, ещё и способности положены, а не только гонор. А уж гонором-то на юге, говорят, даже лошадей кормят.

Форстер перевёл взгляд на Габриэль и подмигнул уже ей со словами:

— А Ханне тоже палец в рот не клади.

— О, я вижу, мессир Форстер, что за игру вы затеяли, — ответила Габриэль и усмехнулась ему в ответ, — но вы не думайте, что у вас это получится. Всё же просто — раз мона Джулия могла сидеть в седле лучше Йосты и стрелять не хуже Ханны, так почему этого не может любая южанка, если возникнет такая необходимость?

— А любая и не может, — ответила Ханна за хозяина, — ежели бы любая могла, то тут бы все горы были в южанах, как сироп в муравьях. А мона Джулия была, да хранят Боги её покой, настоящей гроу. Да вы не кипятитесь, синьорина, никто же от вас и не ждёт, что вы сможете более-менее работать наравне с гроу, или хоть бы вон из ружья стрелять. Я уж не говорю про лошадей — нечто может дэлья роса объезжать пастбища, как я или Клара.

Ханна сказала это как-то обыденно и спокойно, макая в соус лепёшку и поглядывая куда-то в угол на пресловутую оленью голову. Словно то, что Габриэль, и ей подобные, никчёмны в этом мире, было само-собой разумеющимся фактом. И Габриэль понимала, что Ханна не виновата в своём суждении, что это всё Форстер делает специально, чтобы стравить их, и унизить её снова, показав, какая же она бездельница. И разум подсказывал — пожми плечами и согласись. Ведь так и есть — этот суровый мир не для неё, и простое согласие погасит разгорающийся спор и выбьет оружие из рук Форстера…

…Или даст ему новый повод её унижать…

Но, кажется, что-то не то было с этим ликёром, потому что Габриэль почувствовала, как внутри разгорается пожар, и то тепло, что разносится с током крови, смывает привычные границы воспитания и приличий. И что уже никакие правила не удержат её от того, чтобы сказать что-то вроде этого…

…Дьявол бы побрал вас, мессир Форстер, с вашими играми! Давайте я научусь стрелять из ружья, а потом вызову вас на дуэль, и посмотрим тогда, будете ли вы так же улыбаться!

Она положила ладони на стол и выпрямилась насколько возможно. Кровь бурлила в ней, заставляя гореть лицо, и никаких сил не было удержать рвущиеся наружу слова.

— А мессир Форстер тоже полагает, что умение стрелять из ружья и объезжать пастбища переведёт меня из рядов томных бездельниц в ряды «настоящих гроу»? — она посмотрела на хозяина дома с вызовом.

Форстер не сводил с неё глаз, наблюдая с интересом, пожалуй, даже слишком пристально, и казалось, ждал именно таких слов, потому что тут же ответил лукаво:

— Вы сказали, что это вопрос умений и необходимости, а Ханна говорит, что способностей. А есть ли у вас способности к тому, чтобы быть настоящей гроу, синьорина Миранди?

— А вы полагаете, что нет?

— Это вы мне скажите, — повторил он её слова и интонацию. — Сомневаюсь, что это по силам девушке, так свято верящей в этикет. Ведь это же… так неприлично!

…Да он издевается!

— Значит, вы всерьёз полагаете, что мне не по силам научиться стрелять из ружья или объезжать пастбища лишь потому, что я южанка? Только потому, что я родилась в Алерте? Пфф! Мессир Форстер, это всего лишь вопрос необходимости, времени и упорства!

— Мне следует поверить вам на слово? — усмехнулся Форстер хитро. — Лишь потому, что так того требует этикет?

— Ну почему же на слово? — Габриэль отодвинула бокал и вилку.

— То есть вы готовы всё это доказать?

— Доказать? С какой стати? — удивилась она. — По-моему это очевидно.

— Значит, не готовы? Я же говорил. Это всего лишь слова. Весь южный этикет основан вот на этом — все вежливо лгут друг другу в глаза и также вежливо делают вид, что друг другу верят. Но на самом деле знают правду, ведь так? — Форстер прищурился.

— То есть, вы полагаете, что и я вам тут солгала ради красного словца и сама не верю в то, что говорю? — она раздражённо отложила салфетку.

— Так нет же доказательств обратного…

— Точнее сказать, вы хотите, чтобы я доказала вам это на собственном примере?

Они смотрели друг другу в глаза и казалось, что в каждой фразе кроется какая-то двусмысленность, словно каждый из них пытался доказать что-то совсем другое.

— Доказали? Пфф! Синьорина Миранди, если честно, я сомневаюсь, что это по силам девушке, которая боится подавать руку без перчатки.

Это стало последней каплей.

— Вот как? Что же… Ну, а в самом деле… Почему нет? — она взмахнула рукой. — Ожидая пока починят мост, а, очевидно, это произойдёт к первому снегу, или к следующей весне, я могла бы научиться не только стрелять из ружья, и ездить на лошади, как Ханна, но, наверное, и считать овец, и пасти их, и… что там ещё полагается уметь настоящей гроу? Да, кажется, и мост починить! — воскликнула она, испепеляя Форстера взглядом.

Он поднял рюмку и улыбнулся:

— А вы не боитесь, синьорина Миранди, что растеряете всё своё воспитание в процессе такого… обучения?

— Воспитание нельзя растерять, мессир Форстер!

— А вас не пугает то, что… вы попутно научитесь чему-нибудь плохому: не падать в обморок, обходиться без веера, курить трубку или ругаться… весьма разнообразно. И юг потеряет очень много…

— Так это пари? Да? — усмехнулась Габриэль. — И мне предстоит отстоять честь всего юга, доказав, что южанки вовсе не так никчёмны, как вы о них думаете? Хорошо. Но, а что я получу взамен?

— А что вы хотите взамен, синьорина Элья? — спросил он понизив голос.

Краем глаза она видела как те, кто слышал их разговор, наблюдают и молчат. И ей бы хотелось сказать — хочу, чтоб вы провалились, мессир Форстер! Но это было невыполнимо, и она, пожав плечами, ответила:

— Я ничего не хочу взамен. Удовлетворения будет достаточно.

Она видела, как блеснули глаза Форстера — словно синие искры рассыпались в них, как он чуть прищурившись медленно поднял рюмку, и не отрывая взгляда, произнёс:

— Тогда по рукам, синьорина Миранди — вы научитесь стрелять из ружья, объезжать пастбища верхом и считать овец. И если это случится до праздника середины лета, я искренне извинюсь за свои слова в отношении томных южанок. Хотите, я вон даже надену те рога, что висят на стене, и вы сможете вслух назвать меня «Овечьим королём» хоть… двадцать раз. Как вам такое удовлетворение? — в его глазах плясали озорные огоньки.

— Вполне устроит, — она едва удержалась от улыбки, — раз вы так этого хотите.

…Он никак не может забыть ту шараду? Ну что же, он сам напросился…

— Ну, а если я проиграю? — спросила она.

— А вы уже готовы проиграть?

— Разумеется, не готова! Но раз мы играем честно, то такое вполне возможно. Так чего вы хотите, мессир Форстер, в случае моего проигрыша?

Спросила, а сердце вдруг замерло, едва не остановившись, и кровь бросилась в лицо с удвоенной силой.

…Боже, почему он так смотрит на неё? А если он скажет что-то неподобающее? Да она же со стыда сгорит!

…Или не сгорит…

Вишнёвый ликер смешал всё, отодвинув куда-то вдаль нормы и правила, и она не могла понять, что с ней не так? Она ведь выпила совсем чуть-чуть? Полторы маленьких рюмки…

Так отчего ей стало безразлично, что это может быть неловкий момент? Что с ней вообще происходит?

— А я тоже ничего не хочу взамен, синьорина Элья, — ответил Форстер негромко, огонь в его глазах тут же погас и, откинувшись на спинку стула, он добавил с усмешкой: — Хотя… может, тогда вы останетесь до конца лета в этом доме? Нам не помешает пара умелых рук, не пропадать же зря вашим новым умениям?

— Хорошо. Я всё равно в безвыходной ситуации, и очень удивлюсь, если этот мост починят раньше зимы.

…А может стоило сказать «нет»? Или… какая разница?

— Значит по рукам? — Форстер снова наклонился вперёд.

— По рукам. Но не вздумайте жульничать! — произнесла она, подняв палец.

— Жульничать? — левая бровь Форстера взметнулась вверх.

— Ну, там — сырой порох или норовистый конь, или вы станете прятать пересчитанных овец в лесу, вы же понимаете? — ответила она с саркастичной улыбкой.

Форстер рассмеялся от души, встал, поднял рюмку и произнес:

— Обещаю, синьорина Миранди, и даже клянусь, что я не буду жульничать. Я буду самым честным и терпеливым учителем на свете. Я дам вам самый лучший порох из своих запасов и самую смирную кобылу.

— Учителем? Вы? Но…

…Вот это уже совсем ни к чему….

— Ну, разумеется, я. Вдруг вы тоже вздумаете сжульничать, и скажете потом, что я дал вам плохого учителя? — улыбнулся он, не сводя с неё глаз. — Всё по-честному, не так ли? А теперь мы должны за это выпить и скрепить наше пари. Север против юга, синьорина Миранди? — он чуть подмигнул ей и протянул руку. Надеюсь, вы не струсите в последний момент?

— Струшу? Даже не надейтесь! — она встала и подала в ответ свою. — Юг против севера, мессир Форстер!

Его ладонь была большой и горячей, а пожатие слишком… нежным? Рюмки звякнули. Она как-то безразлично подумала о том, что всё это до ужаса неподобающе и возмутительно, и допила свой ликёр, чтобы скрыть остатки смущения…

И это было зря.

В пылу спора она не заметила, как за столом стихли разговоры, как люди внимательно наблюдали за ними, как исподлобья хмуро смотрела на неё Ханна. Но едва они с Форстером пожали друг другу руки, как народ радостно поднял рюмки, раздались восторженные возгласы, кто-то стал стучать кулаком по столу, и сквозь весёлый гомон до неё донеслось:

— А она не размазня, эта дэлья роса!

— Смотри, как бы тебя не обула девчонка! — кто-то поддел Форстера, но тот нисколько не смутился, а наоборот отсалютовал насмешникам рюмкой.

…Он так уверен в своей победе?

— Надери зад нашему хозяину, дэлья роса, то-то он удивится!

— Ставлю пятнадцать сольдо на южанку!

Народ так развеселился, что горцы стали подмигивать ей, протягивая рюмки и желая с ней выпить, и улыбаясь, чтобы поддержать и подшучивая над Форстером. И эта внезапная дружелюбность, и та атмосфера, что царила за столом, весь этот гомон и веселье, заставили её улыбнуться в ответ и смутиться.

…Милость божья! Да что же она такое творит?

Габриэль села, чувствуя, как пылают щёки и уши, благо в полумраке комнаты этого не было видно. И это было очень странное чувство, в чём-то похожее на удовлетворение, потому что эти люди не осудили её, и никто не бросал косых взглядов…

…Как будто такое тут в порядке вещей…

Вернулся синьор Миранди, и Форстер, как ни в чём не бывало, продолжил с ним беседу о его недавних находках в пещере.

А Габриэль сидела и ощущала, как что-то меняется в её сознании, и это было похоже на опьянение только отчасти, какое-то странное чувство наполнило её, стало казаться, что всё за этим столом правильно, и что так и должно быть. И эти люди не виделись ей больше суровыми или замкнутыми, и то, что было важным на юге, остались где-то далеко, за перевалом и сотнями льё отсюда.

Перед ней появилось блюдо с запечённым фазаном в вишнёвом соусе и ещё одна рюмка ликёра, и подумалось, что кажется, здесь вишню кладут во всё, что только можно.

Горцы расправились с едой быстро, и почти сразу зазвучала музыка. Габриэль даже испугалась, когда Йоста вытащил на середину комнаты огромный пастуший рог и протрубил так, что на столах зазвенела посуда, а затем заиграли аккордеон, флейта и мандолина, и первыми в пляс пустились женщины, прямо посреди зала, где предусмотрительно было оставлено пустое место. И глядя на их танцы, Габриэль поняла зачем им нужны такие короткие пышные юбки.

Женщины так лихо перебирали ногами с пятки на носок, обходили друг друга подбоченясь, соревнуясь парами, а потом это же делали мужчины, отстукивая каблуками так, что казалось, треснет каменный пол. А позже мужчины кружили женщин, то сцепившись локтями, то удерживая их за талию и поднимая в воздух, и одобрения удостаивалась та пара, чья юбка кружилась лучше и взлетала выше, иной раз даже обнажая коленки.

Те, кто не танцевал, поддерживали остальных хлопками в ладоши, тут же ставили на то, чья именно юбка взлетит выше и били по рукам, выкрикивая:

— Клара и Барт против Миры и Аллессио! Десять сольдо на Клару!

И хотя это было ужасно неприлично, но при этом настолько весело, что Габриэль, глядя на раскрасневшиеся пары, невольно хлопала в ладоши вместе со всеми.

— Ну, что скажете, синьорина Миранди, а это посложнее будет, чем вальс танцевать? — услышала она почти над ухом голос Форстера.

Пока она была занята танцем, он незаметно подошел и встал у неё за спиной.

— Дело привычки и умений! — воскликнула она с усмешкой, памятуя о недавнем споре.

— И способностей, синьорина Элья. Тут нужны резвые ноги, не думаю, что хоть одна южанка осилит такое.

Она даже не поняла, как так получилось, что слово за слово, и вот она уже стоит посреди пёстрого круга горцев, а напротив мессир Форстер собственной персоной, с закатанными рукавами рубашки. Он снял сюртук и галстук, и на нём был такой же, как и на всех, жилет в мелкую красно-зелёную клетку. И глаза его искрились весельем и словно дразнили её: «Я же говорил! Вам такое не по силам»! Рог проревел оглушительно, и мир закружился так, как никогда в её жизни.

В свою комнату она пришла, не чувствуя ног. Кажется, её туфли совсем пришли в негодность. В голове всё ещё мелькали лица, звучала музыка и смех, и этот огромный ужасный рог, которым Йоста возвещал выход очередной пары.

А Кармэла ходила вокруг неё, кудахча как курица, бормоча что-то о диких нравах, её неподобающем поведении и помогая ей раздеться.

И где-то в отдалении витала слабая мысль, что всё это ужасно… что она пожалеет…

…Как вообще такое могло с ней произойти? И почему? Что это был за такой ликёр? И зачем она его пила? Пречистая Дева как же стыдно… кажется…

Но мыслить рационально она была не в состоянии, а лишь посмотрела на Кармэлу и прошептала:

— Завтра. Отругаешь меня завтра.

Она легла, чувствуя, как кружится потолок и плывёт мир, мерцая разноцветными звёздами.

Вбежал Бруно, не раздумывая залез на кровать и улёгся рядом с Габриэль, а она не стала его прогонять, да вряд ли ей это бы удалось. Лишь положила руку на пушистый бок пса, зарывшись пальцами его в шерсть, погладила, закрыла глаза, гася непослушные звёзды и пробормотав:

— Ах, Бруно… твой хозяин просто…

…провалилась в сон.

* * *

Утро было ужасным.

Наверное, это было вообще самое ужасное утро в её жизни. Никогда ещё Габриэль не чувствовала себя так отвратительно. Нет, ей не было плохо физически, и не болела голова, разве что ступни от танцев…

И когда она открыла глаза, то первое время ей даже показалось, что всё вчерашнее — сон. Но это было всего лишь пару мгновений.

А потом она рывком села на кровати…

…Пречистая Дева!

… и могла думать лишь о том, какой же это позор и как жаль, что ей нельзя провалиться сквозь землю или оказаться за две сотни льё от этого места!

Ей стало невыносимо стыдно от воспоминаний о прошлом вечере.

…«Это всего лишь вишнёвый ликёр, что-то вроде южного пунша».

Что такого было в этом ликёре, что она напрочь забыла о манерах, о воспитании, о приличиях?

…Милость божья!

Она поспорила с Форстером, что научится стрелять из ружья? Вернее… он её научит? Объезжать пастбища, сидя в седле по-мужски?

…О нет! Нет! Пречистая Дева!

А потом воспоминания вернулись ко второй половине вечера. И от этого ей и вовсе сделалось дурно.

Она вспомнила, как стояла перед Форстером вскинув голову, и приподняв обеими руками платье так, что видны были туфли и щиколотки… Как ударяла каблуками, перебрасывая ногу с носка на пятку и…

…О Боже!

Потом он кружил её, держа за талию и подбрасывая в воздух, и все хлопали, делая новые ставки насчет их спора. А они всё кружились, сцепившись локтями, а потом держа друг друга за руки. И он улыбался ей, а она смеялась…

Вспомнилось, как крепко он её прижимал, и так близко были его синие глаза, будто небо над этими горами, и горячие ладони, скользящие от плеч к запястьям…

…О нет…

Она почти простонала это вслух.

…Как же она теперь сможет показаться ему на глаза? О нет! Нет! Да она и из комнаты не выйдет теперь!

Но ведь она не была пьяна. Вернее была, но не так, как это бывает от пунша. И она выпила всего-то…

Вспомнилось, как Форстер кивнул слуге, указывая наполнить её рюмку, а потом ещё раз… И что во второй рюмке ликёр был совсем другим на вкус, и то странное тепло, что растекалось от него внутри и…

…Да он же опоил её чем-то! Пречистая Дева! Да как же такое возможно!

Она ходила из угла в угол, думая лишь об одном — ей нужно убраться отсюда как можно скорее. Он заманил их сюда обманом, напоил её чем-то…

…Милость божья, а что он сделает завтра?

Для этого человека ведь не существует преград приличия, нет границ воспитания, и он вообще не понимает слова «нет», он делает, что хочет и как хочет…

Габриэль бросилась к шкафу и начала доставать свои вещи. Она соберёт чемоданы и будет ждать отца, а вечером всё ему объяснит, и либо он отвезёт её в Алерту к Фрэн, либо она уедет одна.

Бруно наблюдал за её сборами с недоумением, положив голову на лапы.

— Ну, что ты смотришь на меня? — спросила Габриэль, не выдержав его взгляда.

Пёс подошел, виляя хвостом, посмотрел на неё, и лизнул руку, словно напрашиваясь на ласку. Габриэль села на кровать и погладила пса по голове.

— Твой хозяин — ужасный человек, то, что он делает — это уже низость и подлость. Я должна уехать. Прости…

И в ту же минуту в комнату, постучав, вошла Джида с подносом, на котором стоял завтрак, чайник с чаем, небольшой букет и лежала записка.

— Хозяин велел передать. Сказал, что вы с непривычки к нашим праздникам и танцам, наверное, и до вечера с постели не встанете, а то и до завтра. Да вы отдыхайте, а это я приберу потом, — она кивнула на сваленные на кресло вещи. — А ежели у вас от шерра голова болит, то я могу вам мочёных яблок принести или капустный лист. Очень хорошо помогает, ежели к вискам прикладывать. Вам с непривычки-то, наверное, тяжко. Вон мона Джулия вообще шерра не пила, старый-то хозяин всё вино для неё заказывал из Ровердо, а что в том вине? Кислятина, уж простите. Но, как говорят у нас, всякому дрозду своя рябинка, вот и я думаю, кто к чему привык…

Джида принялась выгребать из камина золу и накладывать поленья, а сама всё продолжала неторопливо рассуждать на тему похмелья и южан. Габриэль слушала её молча и никак не могла понять, что это она такая разговорчивая? И даже лицо у неё как будто подобрело, а ведь она думала, что после вчерашнего слуги будут смотреть на неё с осуждением.

И вообще, с каких это пор ей стали приносить в комнату завтрак?

Габриэль взяла записку и развернула.

…«Доброе утро, синьорина Миранди!

…Надеюсь, вы не замучаете себя угрызениями совести и не займётесь самобичеванием за то, что посетили наш маленький праздник. Я уверен, что вы проигнорируете завтрак, будете избегать меня, прятаться у себя в комнате, и в муках решать насколько неприличными были вчерашние танцы…Спешу вас успокоить — танцы были вполне приличными. Если в Баркирре прилично танцевать вальс, то в Трамантии его место занимает рикатта, так что вы не совершили ничего ужасного. Я также уверен, что вы сожалеете о нашем вчерашнем споре, и я не хотел бы ставить вас в неловкое положение, вынуждая в нём проиграть. Понимаю, что утончённой синьорине не по силам такие занятия, на которые вы в пылу азарта согласились, и я понимаю, что вы хотели всего лишь достойно ответить Ханне. Поэтому предлагаю просто забыть об этом и вернуться каждому к своим делам.

…Благодарю за доставленное удовольствие,

…Мр. Форстер»

Габриэль отложила записку и усмехнулась.

…Вот же подлец! Милость божья, какая же она дура!

Она снова усмехнулась и ещё раз перечитала записку. Налила чай, подошла к окну с чашкой и задумчиво посмотрела на заснеженные вершины на горизонте.

…Как же она раньше всего этого не поняла?

Только сейчас всё, наконец, сложилось у неё в голове. Как маленькие кусочки мозаики…

…Вы решили поиграть со мной, мессир Форстер? Как кошка с мышкой? Добиться своего любой ценой?

Если бы он вправду был дикарём, человеком, который не понимает чем отличается допустимое от недопустимого… но нет, он всё прекрасно понимает.

…Она спрашивала зачем ему это? Она пыталась взывать к его чувствам, к порядочности? Пыталась объяснить, чтобы он понял. А он лишь ловко уходил от ответа… Боже, как же она была глупа!

Ей вспомнилась их самая первая встреча — пристальный взгляд, которым он испепелял её, стоя рядом с синьором Грассо, смотрел, как охотник, выслеживающий добычу. А потом — подробности рассказа о том, как туземцы разрубали грудную клетку его сослуживцу по имени Люк. Он рассказывал это тогда, а сам смотрел на Габриэль, будто делал это нарочно, ждал, что же она скажет. В тот момент он и начал свою игру — он ведь уже поспорил на ящик вина с синьором Грассо. И тут же нашел её отца, и часа не прошло…

Всё что он делал, шаг за шагом, он делал специально — провоцировал её, вот как сейчас этой запиской, заранее зная, как она себя поведёт. И тут он тоже ждёт от неё того же — что она примет вызов и не откажется от спора.

…Но зачем ему это?

Он предлагал ей денег в Алерте, а когда она отказала, почему же он не предложил подобный займ отцу? Если хотел помочь другу… Есть множество способов сделать это в рамках приличий. Но ему не нужно было в рамках приличий. Ему нужно было затащить её сюда. Скомпрометировать настолько, чтобы выбора у неё не осталось. Вот зачем ему это!

Ведь за что-то подобное его и разжаловали из офицеров. Что там говорил капитан Корнелли? За историю связанную с женщиной и честью. И если бы он был стороной пострадавшей, разве выгнали бы его из королевской армии?

…Милость божья! А кто вступится за её честь, если это понадобится?

Он специально стравливал её с Ханной, он велел наливать ей этот ликёр, он вытащил её на танец…

Всё что он делает — шаг за шагом приближает её к себе, но так, чтобы со стороны никто не подумал о нём ничего плохого. Вот даже отец видит всё сквозь розовые очки! И если она решит сейчас уехать, то он запросто убедит синьора Миранди в том, что этого делать не нужно.

…Да хоть бы ещё один мост сломает! С него станется! Как же это низко!

В этот момент она в полной мере осознала в какой опасности находится. Здесь, на краю света, в его доме, она в полной власти этого человека и он может сделать что угодно. И никто его не остановит, никто её не защитит — отец едва ли сможет противостоять хитрости и коварству Форстера. Да и не поверит, расскажи она ему всё, она ведь столько раз пыталась! А она… что её слова, против его упрямства, денег и могущества? Что южная роза может противопоставить жестокому северному ветру?

Если бы Форстер и дальше продолжал пропадать на своих пастбищах, то можно было бы как-то терпеть и ждать, пока починят мост. Но вчера из разговоров она поняла, что теперь хозяин будет находиться в Волхарде большую часть времени.

…Что же ей теперь делать?

Ей нужно уехать отсюда. Но так, чтобы Форстер не заподозрил и не смог помешать. Придумать что-то пустяковое, глупое, но обязательное, ради чего ей необходимо попасть в Алерту. Нужно написать Фрэн, пусть пришлёт письмо с просьбой к ней немедленно приехать. А уж там — она сможет пожить у неё до осени, пока в столицу не вернется отец — слава Пречистой Деве, здоровье его стало гораздо лучше. А пока нужно усыпить бдительность Форстера и принять его игру. Пусть будет уверен в том, что всё идёт по его плану. Может даже стоит оказать ему немного внимания, пофлиртовать, но так чтобы держать его на расстоянии и потянуть время…

Хотя, в сложной науке ничего не значащего флирта, которым прекрасно владела каждая девушка в Алерте, у Габриэль успехов было мало. В самый неподходящий момент она вечно скажет что-нибудь такое, что сведёт на нет всё хлопанье ресниц, восхищённые взгляды и лукавые улыбки-намёки. Хотя вот Форстеру вроде наоборот, будто даже нравится её прямота и честность. Может, всё-таки стоит попробовать?

Она отошла от окна и поставила чашку на столик.

— Джида? Ты можешь найти Кармэлу? — попросила она с улыбкой.

…Думаете сорвать «нежную южную розу», мессир Форстер? Ну что же, увидите, какие у роз на самом деле бывают шипы!

Глава 14. О некоторых аспектах разведения овец

— Вы уверены? — спросил Форстер ещё раз, когда они собрались в холле, перед тем как выехать.

— Мессир Форстер… как бы сказать помягче, — ответила Габриэль, натягивая перчатку, — вы спросили меня об этом пять раз за одно только утро. И если вы так боитесь проиграть, то может, уже начнёте примерять вон те рога перед зеркалом? — она с усмешкой кивнула на массивные рога горного барана, висящие справа от камина. — Кажется, в них вы хотели извиняться в случае проигрыша?

Форстер расхохотался, похлопал себя по ладони рукоятью кнута и ответил прищурившись:

— Вы ещё будете просить пощады, синьорина Миранди.

— Надеюсь, что пара лугов, которые мы объедем сегодня, не убьют меня, если конечно вы не дадите мне самого норовистого коня. И хотя, я помню, что вы обещали не жульничать, а… у меня есть основания в этом сомневаться, но всё равно пощады я просить не буду — даже не надейтесь, — она одёрнула полы жакета и усмехнулась, стараясь выглядеть беззаботно.

На самом деле всё внутри у неё было стянуто в тугой узел страха. Она очень хотела потянуть время и выиграть неделю, а то и две, сказав, что у неё нет подходящей одежды для подобных поездок. Но едва она заикнулась, что пойдёт к портнихе в Эрнино и закажет наряд для верховой езды, как Форстер тут же предложил ей целую гардеробную нарядов, принадлежащих той самой Ромине, в комнате которой она жила.

— Ромина это моя сестра, — ответил Форстер, глядя на удивление Габриэль, — но она уже давно живёт в Алерте, а здесь бывает редко, наездами, да и то — только поздним летом. Но у неё тут приличный гардероб, в том числе и платья для верховой езды. Ромина — прекрасная наездница, — он развел руками, и добавил с улыбкой, — и она такая же стройная, как и вы, синьорина Миранди. Так что её платья будут вам впору, а если нет, то ваша служанка, надеюсь, сможет их подогнать за пару дней?

Так Габриэль выиграла себе только два дня. Хотя очень надеялась, что за те пару недель, что ушли бы на пошив платья, она найдёт способ, как уехать отсюда! И как раз Фрэн получит её письмо. Но увы, сегодня она стояла в холле, не чувствуя под собой ног от страха, и изо всех сил стараясь выглядеть спокойной, а сердце колотилось как сумасшедшее. Пришло время расплаты.

— А вам очень идёт это платье, — бросил Форстер мимоходом, но взгляд, которым он её окинул, был цепким и слишком уж внимательным, и чуть дольше, чем нужно, задержался на её лице.

Форстер взял у Натана шляпу и добавил негромко, но так, будто хотел, чтобы Габриэль наверняка услышала: — Очень идёт, синьорина Миранди.

Ей бы следовало вежливо поблагодарить его за комплимент, но язык будто пристыл к нёбу, и кровь бросилась в лицо. И она, чтобы скрыть смущение, сделала вид, что не слышит и принялась махать рукой Кармэле — та шла навстречу с корзинами, в которых находился их походный обед.

Признаться, больше всего пугали Габриэль именно комплименты Форстера и вот такой взгляд, каким он сейчас на неё посмотрел. Уж лучше бы он насмехался или поддразнивал её. К его насмешкам она почти привыкла, а вот к этому искристому озеру его глаз, которое так манило заглянуть в их глубину, привыкнуть было нельзя…

Она поправила лацканы жакета.

Что же, надо отдать должное сестре Форстера — платья у неё были идеальные. Очень элегантные и качественно сшитые, а Кармэла только руками развела — и ушивать-то ничего не надо. И бросив на себя взгляд в зеркало, Габриэль подумала, зря она выглядит вот так. Потому что коричнево-рыжая юбка, с разрезом спереди, почти полностью скрывавшая такие же рыжие бриджи, и короткий жакет из зелёного габардина с двумя рядами пуговиц, шли ей невероятно. Дополняли наряд маленькая шляпка и замшевые перчатки. В этом наряде она и сама себя не узнавала, и не сомневалась в том, что такой её облик уж точно не останется незамеченным. А судя по комплиментам Форстера… лучше бы ей было обрядиться в мешковину.

К тому же Ханна окинула её таким неодобрительным взглядом, словно она появилась, как минимум, в нижнем белье. С самой первой встречи она почему-то невзлюбила Габриэль, и даже встречаясь с ней на территории поместья, всякий раз сворачивала с дороги, делая вид, что не замечает гостью хозяина.

— Кто с нами поедет? — спросила Габриэль, чтобы скрыть смущение.

— Йоста, Бартли, Клара и, конечно, Ханна, — ответил Форстер, — учет стада — дело ответственное, а никто не умеет считать лучше, чем она.

— Но… разве это не мужская работа — учитывать имущество?

— Это у вас на юге женщина существо инфантильное и неполноценное, — усмехнулся Форстер, учтиво открывая перед Габриэль дверь, — а здесь суровая жизнь, синьорина Миранди. И женские руки и головы ничуть не хуже мужских, — он остановился на крыльце, и глядя куда-то в сторону гор, добавил уже серьёзно, — война забрала у нас слишком много мужчин. Когда я вернулся из Бурдаса, здесь остались только дети и старики. И тогда женщины взяли лопаты и вилы, и именно благодаря им этот дом теперь такой, какой он есть. А Ханна пасла наше первое стадо. Она владеет ножом и ружьём не хуже любого охотника, и даже убила пару волков на день Всех святых. Да, Ханна?

— Если быть точной, то трех, хозяин, и на День вознесения, а не Всех святых. У меня всё записано, — пробормотала Ханна, пряча в сумку кожаную папку и связку угольных карандашей.

— Теперь вы понимаете, почему именно Ханна считает моих овец? — усмехнулся Форстер. — И уж в этом деле она даст сто очков вперёд любому профессору.

Габриэль посмотрела на Форстера внимательно и ничего не ответила. Ей удивительно было слышать то, что он сказал о женщинах. Из уст человека не так давно говорившего о том, что женские принципы стоят дюжины шляпок, что все женщины продажны, и советовавшего ей продать подороже свою молодость и родовую кровь, это звучало… довольно странно.

Форстер перехватил у Йосты поводья гнедой кобылы и подвёл её к Габриэль.

— Итак, синьорина Миранди, познакомьтесь, это Вира — самая смирная кобыла из всех, какие есть у меня в конюшне. Вира, это синьорина Миранди, наша гостья, — представил он их друг другу, — и не вздумай вести себя плохо, нашу гостью нужно возить очень очень… нежно, — шепнул он на ухо лошади.

— Вы говорите с ними так, будто они вас понимают? — с интересом спросила Габриэль, вспомнив вдруг, что точно так же он знакомил её с Бруно.

— А они и понимают… меня, во всяком случае, — ответил Форстер абсолютно серьёзно. — Йоста, не стой столбом, и прекрати таращиться, если не хочешь отведать кнута. Живо дай, нашей гостье подставку. Позвольте, я вам помогу, синьорина Миранди.

Кровь прилила к её лицу, потому что и Йоста, и Бартли, и Ханна, и даже кухарка, что пряталась за шторой в холле — все разглядывали Габриэль с неподдельным интересом. Особенно отличился Йоста, за что и получил нагоняй от хозяина. А учитывая, что горцы вообще редко смотрят друг другу в глаза, с их стороны всё это было проявлением очень сильного любопытства.

…Милость божья! Да что же они так на неё уставились?

Сидеть в седле по-мужски, под этими взглядами, было дико неприлично, но в то же время оказалось в чём-то очень даже удобно, потому что седло, видимо тоже принадлежавшее Ромине, оказалось выше всяких похвал.

— Ну что? Вы готовы к первому уроку? — спросил Форстер, чуть прищурившись.

Они цепочкой двинулись вдоль озера и когда проезжали мимо заброшенного северного крыла дома, Габриэль увидела, что вокруг оранжереи появились строительные леса — несколько человек меняли разбитые стёкла и занимались починкой крыши.

Форстер перехватил её взгляд, придержал коня, и поравнявшись с Вирой, сказал:

— Вы натолкнули меня на мысль, синьорина Миранди, что давно пора заняться этой частью дома. Да и потом… я как раз хотел попросить вас, — он повернулся, посмотрел на Габриэль и произнёс негромко, — знаете… в память о матери, я решил восстановить эту оранжерею. Думаю, ей бы это понравилось. Могу ли я попросить вас помочь мне?

— Помочь? И чем же я могу помочь? — удивилась Габриэль.

— У меня, конечно, есть садовник — дед Йосты. Но всех его умений — косить траву и стричь деревья, отпилить ветки с ёлок. Большего от него никто не ждёт, да и ему уже скоро исполнится сто лет… в прямом смысле, — Форстер чуть улыбнулся, — не удивляйтесь, мы горцы — долгожители. И в оранжерею моя мать его даже близко не подпускала. Всё, что касалось роз, она делала сама… Я отправил заказ на две дюжины саженцев в Ровердо, и хотел вас попросить — могли бы вы объяснить садовнику, что нужно с ними делать? Они должны прибыть на следующей неделе. Надеюсь, это будет для вас не слишком обременительно?

Габриэль сдержанно кивнула.

— Хорошо, мессир Форстер. Это совсем не обременительно, — она едва удержалась от усмешки.

…Милость божья! Как же это сложно — притворяться! Нет, мессир Форстер, считайте, что игра идёт по вашим правилам!

Хотя, конечно, она допускала, что в Форстере вдруг взыграла сыновняя любовь, и он поэтому решил заказать две дюжины розовых кустов. Но что-то неуловимое в его голосе говорило о том, что это лишь очередной кусочек сыра, дорожка из хлебных крошек, которая должна привести её туда, куда он задумал. Он хочет её приручить? Что же проще, чем дать ей то, что она любит и чем увлечена!

…Значит, вы будете дрессировать меня, как лошадь, мессир Форстер? Кнутом и морковкой?

— Неужели вы не можете нанять садовника помоложе и того, кто умеет ухаживать за розами? — спросила Габриэль глядя впереди себя.

— Могу, но что тогда делать старику Йосты? — ответил Форстер тоже глядя вперед, туда, где за изгородью волновалось зелёное море травы. — Он ещё на ногах и чувствует себя нужным, принося деньги в дом. Его сын был управляющим на северной шахте, когда пришли синемундирники. Они его убили. Тело бросили в шурф, а шахту затопили. Йоста тогда был совсем ещё мальчишкой. И они с дедом охотились на куропаток, чтобы моя мать и сестра не умерли с голоду. Я обязан ему. Но он не хочет просто сидеть на шее, так что… вот так.

Он произнёс это как-то обыденно, словно что-то само собой разумеющееся, но у Габриэль от его слов даже мороз пошёл по коже. Синемундирниками здесь называли южан, тех, кто служил в экспедиционном корпусе.

— А зачем они его убили? — спросила Габриэль негромко и посмотрела на Форстера. — Отца Йосты?

Форстер повернулся и чуть усмехнувшись, ответил:

— Зря я вам это сказал. Не берите в голову. Вам ни к чему это всё.

— Но… я хочу знать, — твёрдо ответила Габриэль.

— В прошлый раз, когда я рассказывал подобные вещи, помнится, кто-то упал в обморок, а вы, синьорина Миранди, отчитали меня как напроказившего ребёнка, — ответил он и улыбнулся едва заметно, — я бы не хотел снова впасть в немилость и прослыть невежественным дикарём. А ну как, вы вдруг снова решите оттоптать мне ноги или надеть на голову десерт?

И в этот раз Габриэль сама едва не рассмеялась.

…До чего же хорошая у него память!

— Вы путаете уместное с неуместным, мессир Форстер, — пожала она плечами, стараясь подавить улыбку, — ваш кровавый рассказ о жертвоприношении не слишком подходил для того, чтобы рассказывать его не свадьбе в обществе девушек. Другое дело здесь и сейчас… но раз вы не хотите говорить… Так в чём заключается первый урок? — спросила она, сделав серьёзное лицо. — Если мы будем болтать о розах и садовниках, я едва ли смогу выиграть наше пари.

— Сейчас мы проедем через Малый Волхард, до перевала, там будет первое стадо, затем поднимемся выше, до Трезубца, там, будет второе. Пообедаем. Спустимся через Сухой овраг к третьему, и вернёмся той дорогой, по которой вы бродили, как приведение в первый день по приезду сюда.

— И всё? — удивилась она.

— И всё? — левая бровь Форстера взметнулась вверх. — Пфф! Синьорина Миранди! Спорим на пять сольдо, что завтра вы не сможете даже с кровати встать?

— Пфф! Мессир Форстер! — воскликнула она с усмешкой. — Если мы с вами будем спорить так часто, как вы делаете это последнее время, то очень скоро вы останетесь без единого сольдо и с теми рогами, в которых вам ещё предстоит извиняться передо мной… двадцать раз, если вы не забыли, — она лукаво прищурилась, — а вы не забыли, я надеюсь?

— Я не забываю ничего, что связано с вами, синьорина Миранди, — ответил Форстер негромко.

И его голос, и взгляд, тут же погасили усмешку на губах Габриэль, и она тронула пятками Виру, чтобы румянец не выдал её внезапного смущения.

Ей казалось, она попала в какой-то совершенно другой мир. Здесь всё было ярче, сильнее, насыщенней: травы, что стелились под ноги ковром, и цветочные узоры, растекающиеся по ним, пение птиц, заполнившее всё пространство между небом и землёй, и хрустальные ручьи, через которые они переезжали. Габриэль казалось, что она не может надышаться этим воздухом, он был пьянее, чем пресловутый шерр, от него кружилась голова, и хотелось бежать, раскинув руки. И она никогда не пила такой вкусной воды, как та, что зачерпнул Форстер из ручья и подал ей в листе мать-и-мачехи свёрнутом в воронку.

— Будьте осторожны, синьорина Миранди, с непривычки этот воздух очень пьянит, — сказал ей Форстер, когда они стояли на вершине перевала разглядывая Малый Волхард — изумительной красоты долину с небольшим озером центре.

Дикие пионы, анемоны, купальницы и водосбор вплетались в травы, и казалось, вся долина — дорогой шёлковый платок, небрежно наброшенный на плечи этих могучих гор, или, быть может, драгоценная оправа для прозрачного сапфира озера…

Габриэль приложила руку ко лбу и посмотрела вдаль: на противоположной стороне бродили многочисленные стада овец, а чуть выше начинался лес.

— Пьянит? О, ерунда, мессир Форстер, «это же что-то вроде южного пунша», не так ли? Как же! Я помню! — ответила она с усмешкой. — Я тоже ничего не забываю!

Она бросила на него короткий взгляд через плечо.

— Хоть в чём-то у нас с вами единодушие, синьорина Миранди, — улыбнулся Форстер. — Надеюсь, вы не устали, потому что вам предстоит посчитать всех тех овец.

Он махнул рукой на противоположную сторону озера.

Овцы оказались милыми. И, наверное, они бы и остались милыми, если бы их не было так много. Поначалу Габриэль думала, что задача эта лёгкая, ведь с математикой у неё не было никаких проблем. Но потом поняла, что в деле подсчёта овец важно не столько умение считать, сколько умение владеть кнутом, длинной палкой и крепким словом. После десятой овцы всё бестолковое стадо смешалось у неё перед глазами, животные липли друг к другу, шли то в одну строну, то в другую, то крутились на месте, путая все подсчёты и ещё постоянно блеяли.

Зато Йоста и Ханна управлялись с ними мастерски, отделяя их палкой и кнутом небольшими группами, а собаки помогали отгонять их в сторону. Ханна держала на одном колене папку с листами бумаги, прихваченными сверху тесьмой, чтобы не улетели, а карандаш болтался у неё на шее на длинном шнурке. И видя, как она одной рукой управляет лошадью и держит бумагу, а другой орудует длинной палкой, да ещё при этом посвистывает, подавая команды собакам, Габриэль поняла — да ей всю жизнь нужно будет провести в этом седле, чтобы научиться такому! И в каком-то смысле она даже прониклась уважением к этой мрачной суровой женщине.

— Ну и как ваши успехи, синьорина Миранди? Что-то у вас невесёлый вид, — спросил Форстер, явно подтрунивая над её растерянностью.

— О, мессир Форстер, у меня на счету целых двадцать четыре овцы! — воскликнула она. — Но я очень надеюсь на то, что слухи о вашем богатстве сильно преувеличены, и мои шансы пересчитать их к концу этого лета не такие уж и маленькие.

Форстер рассмеялся, и добавил, чуть наклонившись к ней:

— Мне импонирует ваш оптимизм, Элья. Я понял, что просто так вы не сдадитесь. И ваше упрямство чем-то сродни моему.

— Вы снова путаете, мессир Форстер, на этот раз целеустремлённость и упрямство. Первое похвально, а второе… но не стоит об этом, — ответила она лукаво, — так вот, ваше упрямство, мессир Форстер… не будем говорить чему он сродни, но уж точно не моей целеустремлённости.

— Так я, по-вашему, упрям как баран? — он прищурился, едва сдерживая смех.

— Ну, это же не я спорила с синьором Грассо на ящик вина о… вы знаете о чём, — она метнула на него короткий взгляд.

— Целеустремлённость ведь от слова «цель», синьорина Миранди? — произнёс Форстер, ничуть не смутившись, и добавил, глядя ей прямо в глаза: — А цель, поверьте мне, того стоила!

…Да чтоб он провалился! Зачем он это говорит!

Кровь снова бросилась ей в лицо, и чтобы скрыть эту неловкость, Габриэль отвернулась к овцам и воскликнула:

— Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь! Мессир Форстер, вы, наверное, всегда крепко засыпаете после такого занятия!

— Засыпаю? — спросил он. — Почему?

— Вы никогда не считали овец, чтобы заснуть? — удивилась Габриэль. — Хотя… теперь понятно почему! А я вот засыпала на двадцать седьмой овце. Никогда бы не подумала, что стану делать это наяву. Надеюсь, я не впаду от этого занятия в летаргию!

Она отъехала и слышала, как расхохотался Форстер.

Когда с первым стадом было покончено, они направились вверх по склону горы. Напоследок Форстер поговорил о чём-то с пастухами и нагнал группу всадников чуть позже. Габриэль видела, как Ханна посмотрела на него, словно уловила что-то в его лице, а он ответил на её молчаливый вопрос:

— Волки. Видели у Трезубца и по ту сторону от реки.

Ханна кивнула и лишь поправила на плече ружьё.

Они взбирались выше и выше, и Габриэль почувствовала, как кружится голова и дышать стало труднее, только она всё равно старалась не показывать Форстеру своей усталости. Но наверное, он догадался и так, потому что, махнув остальным, чтобы продолжали путь, остановил Виру, и сказал:

— Погодите минутку, я хочу вам кое-что показать.

Он развернул лошадей, и Габриэль увидела долину с высоты. Пока они ехали вверх по склону, она ни разу не обернулась, и сейчас сильно удивилась — перед глазами раскинулась необыкновенная панорама.

Зажатая между двух хребтов, изумрудная долина с разбросанными каплями озёр, лежала словно в чаше.

— Это Большой Волхард, это Малый, там Главный дом — видите крышу? А дальше за озером — Эрнино, — Форстер указала в другую сторону, на три заснеженных пика Трамантино Сорелле, — а это сёстры: Анна, Бьянка и Перла…

Форстер говорил неторопливо, и в его голосе сквозила какая-то теплота и мягкость, а может это была просто гордость и любовь к своей родине. Габриэль внезапно повернулась, и посмотрев ему в лицо, спросила:

— Почему вы сами объезжаете пастбища? Вы ведь достаточно богаты, чтобы нанять управляющих и не заниматься этим лично? Вы могли бы вести праздную жизнь, такую как ведут столь не любимые вами южане… Жить в столице… Иметь большой дом. Но вы здесь, в этом пастушьем плаще… Скажите, вам ведь это просто нравится, да?

И кажется, она впервые увидела его настоящее лицо, потому что слишком внезапным был её вопрос, а Форстер не успел скрыть за привычной усмешкой своих истинных мыслей.

— Только скажите честно, — добавила Габриэль абсолютно серьёзно.

Он посмотрел ей в глаза, будто пытаясь разгадать, что скрывается за этим вопросом.

— Я горец, синьорина Миранди. Горец до мозга костей. До самой последней капли крови во мне. Так что да, наверное, мне это нравится, — ответил Форстер, и в голосе его прозвучала гордость за эти слова.

— Я помню, Натан сказал: «Эти горы у нас в крови»…

— Натан — мудрый человек.

— Тогда, простите моё любопытство, — произнесла Габриэль, чуть отпуская повод, и позволяя лошади тянуться за травой, — но как вы оказались в королевской армии и, уж тем более, в Бурдасе? Если все здесь считают южан захватчиками, как вы сами могли присягнуть чужому королю и стать колонизатором? Стать тем, кого ненавидите в южанах? Ведь для Баркирры нет разницы: гроу или туземцы Бурдаса. Южане захватили и тех, и других.

— Почему вы хотите это знать? — спросил Форстер, вглядываясь в её лицо слишком пристально.

— Может, я пытаюсь понять причину такой…

Она сделал паузу, чтобы подобрать слово, но Форстер её опередил.

— …двуличности? — усмехнулся он криво.

— Я хотела сказать «такой странной позиции», — усмехнулась в ответ она, — но раз вы сами решили это назвать двуличностью… так что вас подвигло присягнуть королю?

Форстер посмотрел в сторону Волхарда, по его лицу было понятно, что этот вопрос пробудил в нём какие-то, может быть, не совсем приятные воспоминания, но потом он пожал плечами и ответил с каким-то напускным безразличием:

— Молодость, глупость, идеалистичность, самоуверенность, любовь… выберите любое. Хотя, мной двигало примерно то же, что движет вами сейчас, когда вы пылко отстаиваете свои южные принципы и веру в большую любовь. С возрастом это проходит.

— Вы говорите так, словно вы — дед Йосты и вам сто лет! — фыркнула Габриэль. — Как вы мне там сказали? «Я не стар, не уродлив, я приятный собеседник…», а теперь вы ссылаетесь во всём на свою прошлую молодость, будто она вина всех ваших бед? Я думала, вы будете более честны! А уж приравнять глупость к любви это, разумеется, признак мудрости!

…Милость божья! Ну, кто тянул её за язык!

— Ах вот как! — глаза Форстера снова вспыхнули, словно луч света упал на сапфировые грани. — Значит… вы не считаете меня старым? И значит вы, синьорина Миранди, слово в слово запомнили мою… страстную речь в вашем саду?

— Как вы там сказали? «Я не забываю ничего, что связано с вами, синьорина Миранди». Так вот, я тоже ничего не забываю, мессир Форстер! — парировала она, изо всех сил стараясь выдержать его взгляд.

— Ничего, что связано со мной? — спросил тихо и мягко, голосом, от которого по телу прошла дрожь, и Габриэль показалось, что от смущения у неё пылают даже кончики пальцев.

— Вы много о себе воображаете, мессир Форстер!

— Возможно… Хм, как оказывается много у нас общего, вы не находите, синьорина Миранди? Упрямство… простите, целеустремлённость, хорошая память… любовь к розам, — он снова понизил голос.

— Кажется… нам пора, — Габриэль тронула лошадь, и развернула её, уходя от его обжигающего взгляда.

…Пречистая Дева! Да зачем же она говорит с ним об этом! Она словно ходит по краю пропасти и дразнит его!

Но понукая Виру и взбираясь вверх по склону, она вдруг подумала, что, как ни странно, ей это нравится — вот так его дразнить. Видеть, как вспыхивают его глаза, как её слова, будто стрелы, достигают цели. Не так уж много людей встречалось её в жизни, с кем беседа была бы похожа на смесь восточных приправ: острая, жгучая, пряная и захватывающая дух. И именно то, что они всё время говорят на грани приличий, придаёт этим беседам такую будоражащую остроту.

Вспоминая их разговоры в Кастиере и Алерте, она, внезапно, поняла свою главную ошибку — всё это время они сражались на её территории: под сомнение ставились её принципы, её выбор, и она всё время защищалась.

А вот сегодня, когда она впервые поставила под сомнение выбор Форстера, её вдруг затопило чувство удовлетворения от того, что они поменялись ролями. Ей понравилось то, что он защищался. И захотелось узнать — что же он прячет под маской напускного безразличия? И хотя играть с ним было опасно, но именно эта опасность щекотала ноздри, заставляла сердце биться быстрее, и хотелось снова пройти по краю этой пропасти, сказав ему что-нибудь дерзкое.

…Почему? Это же так… неприлично!

Она оглянулась и добавила с усмешкой:

— Нам нужно торопиться. Овцы сами себя не посчитают, мессир Форстер!

Её утренний страх куда-то ушёл, и ей внезапно захотелось рассмеяться.

…С чего бы это?

Обедать с горцами Габриэль поначалу было неловко. Ей казалось, что она мешает всем, что они молчат, бросая косые взгляды, именно потому, что она здесь. А особенно её присутствие раздражало Ханну. И она не могла понять, почему помощница Форстера, чей авторитет здесь и так неоспорим, старается всеми силами продемонстрировать, что она здесь главная? И подчеркнуть, как мало от их гостьи проку, и вообще, что она — одна сплошная помеха. От такого отношения Габриэль кусок не шёл в горло. Она съела совсем немного, и поблагодарив, встала и пошла разглядывать округу. А Бруно тут же увязался за ней.

Она подошла к краю обрыва, и стала смотреть вниз на отвесные склоны Трезубца. В этом месте трава оказалась уже не такой высокой, а стад было в разы больше. На её вопрос Форстер объяснил, что слишком сочная трава в долинах рек не слишком подходит овцам, да и там гораздо теплее, поэтому летом все стада поднимаются как можно выше в горы, почти к границе снегов.

Вообще за эту короткую поездку она узнала так много нового о разведении овец и жизни в Волхарде, что даже диву давалась, как это всё уместилось у неё в голове.

— Скажите, а почему овцы? — спросила она, когда закончив обед, Форстер подошёл и стал рядом.

— В каком смысле «почему»?

— Вы говорили, что раньше вам принадлежали рудники, — пояснила Габриэль, — так почему вы их вдруг забросили и занялись овцами?

Форстер некоторое время молчал. Стоял, скрестив руки на груди, а потом ответил, негромко и как-то устало:

— Война, синьорина Миранди, — он сделал паузу и продолжил ещё тише, — чтобы работать на рудниках, нужны мужчины. А большинство мужчин либо погибли, либо отправились после восстания в тюрьму или в колонии, на каторжные работы. За шахтами надо следить: если шахта стоит, и никто не откачивает воду, то через месяц, она окажется полностью затоплена. Когда я вернулся из Бурдаса, шахты восстанавливать было просто некому. И на что жить? — он выдернул тонкий колосок из травы и принялся его жевать. — А овцы… Я заприметил эту породу в Талийских горах ещё когда служил — они неприхотливы и их шерсть очень длинная, как раз такая идёт на качественное сукно. Я вспомнил о них, когда понял, что людей у меня — старик Йосты, Ханна, Клара, Ромина, Джида, моя мать и наша кухарка… С шахтами они не справятся, а вот с овцами… Тогда я продал спрятанное матерью фамильное серебро и привёз сюда своё первое стадо. То самое, которое и пасла Ханна. И, как оказалось, нет для этих овец лучшего места. Этот климат и трава превратили их в настоящих гигантов. И что удивительно…

Но Габриэль не слушала про овец. Она почему-то представила пустой Волхард, затопленные шахты, убитых мужчин, казнь старшего Форстера, портрет которого видела в библиотеке, и его мать — мону Джулию, прячущую столовые приборы в лесу…

А в это время их сын воевал за тех, кто всё это сделал…

…Но почему? Как можно после этого верить присяге? Но и как можно было присягнуть? Или как потом со всем этим смириться?

И у неё не укладывалось это в голове.

Но она знала, что Форстер не станет отвечать на её вопрос. Он уже один раз ушёл от ответа, и она понимала, что это тема для него болезненна, но почему-то ей очень хотелось узнать, что же именно с ним произошло.

— … так что, как любят говорить у вас на юге: если судьба подсунула вам лимон — сделайте из него лимончелло. И я решил — это даже хорошо, что после восстания южане вырубили и сожгли здесь почти все леса — стало больше пастбищ.

— Сожгли леса? — переспросила Габриэль, выныривая из своих размышлений войне и вспоминая, что по пути им попадались сожжённые остовы деревьев, но она подумала, что это от удара молнии. — Но… зачем?

— Затем чтобы горным братьям негде было прятаться. Ну и ещё так они боролись с непонятной для них магией гроу.

— Магией? — Габриэль недоверчиво посмотрела на Форстера. — Серьёзно? Вы же не хотите сказать, что кто-то на самом деле поверил в то, что было написано в вашей книжке, и стал поэтому сжигать деревья?

Сказала и осеклась, вспомнив подожжённый дуб на заднем дворе.

…Неужели это правда?

— Вы не верите в магию, синьорина Миранди?

— Разумеется, не верю.

— Разумеется, я так и подумал, — улыбнулся Форстер как-то снисходительно.

— Я верю тому, что вижу, мессир Форстер. А пока всему увиденному здесь я нашла вполне разумное объяснение, — ответила она.

— Ну что же… ладно. Едем дальше? Если вы не устали, конечно. Или устали? — спросил он лукаво.

— Ждёте, когда я начну просить пощады, мессир Форстер? — ответила она с улыбкой, расправила плечи, и подхватив юбку, бодро направилась к лошади, бросив через плечо: — Не дождётесь!

Форстер рассмеялся и дал знак остальным выдвигаться.

А когда они снова тронулись в путь, Габриэль внезапно оглянулась на тёмную полосу леса, что начинался у подножья Трезубца. И снова показалось, что кто-то смотрит ей в спину. Этот взгляд, почти осязаемый, скользнул меж лопаток ледяным ужом, заставив её поёжиться, настолько неприятным было это ощущение. Она вглядывалась в вереницу тёмных елей, но так ничего и не смогла увидеть.

— Что это за знаки? — спросила она, проезжая мимо странного сооружения, похожего на пирамиду, сколоченную из брёвен.

Её венчала пика с железным наконечником.

— Это? Магия горцев, конечно же, — ответил Форстер и прищурился, глядя на Габриэль.

— Опять магия? — усмехнулась она. — И что же в них магического?

— Они умиротворяют Бога Грозы, — ответил Форстер с напускной серьёзностью.

— Пфф! — фыркнула Габриэль. — А если серьёзно?

— А если серьёзно, то это громоотвод. Летние грозы в этих горах очень опасны, и раньше от них гибло много людей, — сказал Форстер. — А теперь видите… несколько брёвен, кусок железа… немного магии…

— Ну, разумеется! Без магии тут никак! — рассмеялась Габриэль.

Домой вернулись поздно, уже смеркалось и первые самые яркие звёзды зажглись на небе. Но, кажется, Габриэль уже плохо понимала, что с ней и где она. Всё, что началось за Сухим оврагом, смешалось у неё в голове в бесконечную вереницу лугов сменяющих один другой, ручьев и деревьев, овечьих стад и собачьих спин, мелькавших то тут, то там. Голова кружилась, она не чувствовала ног, а руки затекли и болели от самой шеи, и единственное, чего ей хотелось по-настоящему — выбраться из этого треклятого седла и упасть на кровать. Но видимо утомилась не только она, потому что под конец их путешествия все молчали, даже Форстер.

От усталости и впечатлений в ней настолько притупилась осторожность и вообще все чувства, что когда она слезала с лошади, то даже не сопротивлялась тому, что Форстер помогал ей как-то очень уж настойчиво. А если бы не помогал, то, наверное, она бы упала, так у неё подгибались колени. Но он поймал её за талию обеими руками, почти приподнял, и аккуратно опустил на землю, прижав к себе. И в этот момент, в сумерках подъездной аллеи, она почувствовала спиной тепло его тела, и тихий насмешливый голос прямо над ухом произнёс:

— Да ты же сейчас упадёшь, маленькая упрямица! Погоди, Элья, не шевелись, — и затем рука Форстера неторопливо отцепила её длинный локон от замка седельной сумки, и пальцы мимолётно коснулись щеки, как будто бы случайно.

Но возмутиться этой неподобающей близости у неё просто не было сил. А когда они вошли в холл, Форстер поймал её руку, и церемонно поцеловав, произнёс:

— Доброй ночи, синьорина Миранди! Надеюсь, я не сильно утомил вас этой поездкой? Спасибо за прекрасный день.

Она пробормотала вежливый ответ, не в состоянии ответить на его насмешку. Держась за перила, кое-как поднялась по лестнице, и едва передвигая ноги, добралась до комнаты.

Кажется, она никогда в жизни так не уставала. Кармэла охала вокруг, распекая её на все лады, а она вообще не чувствовала ног. И хотя Вира и была смирной лошадью, но путешествие по горным склонам требовало усилий в управлении, и все руки от запястий до предплечий ныли неимоверно. С непривычки от горного воздуха голова кружилась так, что хотелось только одного — упасть на кровать. И Кармэла почти затащила её в ванну, забрала одежду и стояла, как страж, не давая ей уснуть и подливая горячей воды.

— Да зачем вы в это всё ввязались, синьорина Габриэль? Разве пристало девушке в вашем положении плясать с дикарями и проводить день с овцами? — сокрушалась Кармэла. — И о чём только синьор Миранди думает! Плохо это всё! То, что мы в этом доме, то что вы вот так уезжаете с мессиром Форстером, всё это очень плохо!

Но Габриэль лишь слабо отмахнулась.

Уже лёжа в кровати, и закрыв глаза, она всё ещё видела бесконечных овец, что шли вереницей перед мысленным взором. Пришёл Бруно, и нарушив все их договорённости, бесцеремонно лёг рядом, лизнул её в щёку, а потом ещё раз, но у Габриэль не было сил даже чтобы отвернуться.

…Теперь понятно, почему Форстер не знает, что такое считать овец для того, чтобы заснуть…

С этой мыслью она и провалилась в глубокий сон.

Глава 15. О чём молчат портреты и говорят регистрационные книги

Утром Габриэль ожидал завтрак и записка.

…«Синьорина Миранди!

…К сожалению, я должен уехать по делам на неделю и наши занятия придётся отложить. Вы, конечно, сильно расстроитесь, но обещаю, мы непременно наверстаем упущенное.

…С глубочайшим уважением к вашей целеустремлённости,

…Мр. Форстер»

— Хвала Пречистой Деве…

Габриэль простонала это с облегчением. Хотя и понимала, что он, конечно, подтрунивает над ней, но как же вовремя ему подвернулись эти дела!

Она чувствовала себя такой разбитой, что вряд ли могла дойти до лошади, не говоря уже о том, чтобы на неё сесть. Болела и кружилась голова, и тошнотворный комок крутился где-то в желудке. А всё тело болело так, что казалось, она не ехала на лошади, а её тащили на веревке.

— Я ведь вас предупреждала! — восклицала Кармэла, подавая ей платье. — Глупость вы придумали, ей-богу! А всё этот гроу! Да мыслимое ли дело, чтобы благородная синьорина таскалась с пастухами по горам и считала овец! Да зачем вы только слушаете его? Не доведёт все это до добра!

Служанка распекала её уже добрых полчаса за вчерашнюю поездку.

— Ох! Пожалуйста, Мэла, давай ты отругаешь меня потом, — пробормотала Габриэль, — мне так плохо…

Джида, которая только что принесла завтрак, тут же вмешалась:

— Это горная болезнь, мона. С непривычки-то у всех случается, от воздуха и высоты. Не вы первая! Я вам сейчас настойки на травах принесу — враз всё пройдёт.

Она ушла, а Кармэла тут же добавила шёпотом:

— Вот уж не вздумайте пить её, синьорина Габриэль, неизвестно что они тут во всё кладут. А то будет вон как с этим ликёром! Или ещё хуже — а вдруг какое колдовство!

— Мэла, пожалуйста…

Габриэль было настолько плохо, что она лишь отмахнулась от предупреждений и выпила то, что принесла Джида — три ложки густой зелёной жидкости терпко пахнущей травами.

Ноги и руки, конечно, болеть не перестали, а вот голова сразу прояснилась, тошнота прошла, и Джида тут же сунула ей пузырёк со словами:

— Пейте по пять капель три раза в день, и три ложки, как поедете в следующий раз в горы, и тогда будете скакать бодрой, как козочка. Только смотрите — больше трёх ложек за раз нельзя. Тут всё наши травы, да слёзы гор, не бойтесь, вам вреда не будет. Надо было вам у Ханны-то спросить, да выпить перед дорогой, странно, что она вам не подсказала…

— Ханна меня… не очень любит, — пожала плечами Габриэль, — не знаю только почему.

— Дык, оно-то понятно почему, — криво усмехнулась Джида, и буркнула себе под нос, — дура-то старая туда же!

— И почему? — спросила Габриэль, глядя внимательно на служанку.

Джида как-то замялась, быстро прихватила таз с золой, и ответила уже выходя:

— Я вам сейчас чай принесу с мятой и смородиновым листом, и мятного масла с пихтой, им надо всё тело растереть, чегой-то вы мучаетесь? — и тут же скрылась за дверью.

А Габриэль подумала, что это так необычно: с чего вдруг служанка Форстеров прониклась к ней такой симпатией, не в пример той же Ханне?

Капли, масло, и чай, в котором, помимо мяты и смородины, оказались ещё какие-то травы — всё это вместе помогло. А, может, Габриэль так порадовало отсутствие мессира Форстера и необходимости взбираться на лошадь, но вскоре она уже смогла выйти на неторопливую прогулку и обдумать всё то, что произошло с ней вчера. Она отправилась в оранжерею, заодно решив проверить свою недавнюю находку — одинокую розу.

Роза была там же, где и в прошлый раз, а вот всё остальное изменилось до неузнаваемости. Больше не было сорняков и травы, исчез шиповник, а земля оказалась тщательно перекопана. Никаких больше выбитых окон, и даже стёкла отмыты до блеска.

…Ну надо же!

Она огляделась удивлённо, опустилась на скамейку и так сидела долго, глядя на далёкие горы в белоснежных шапках. Даже в пустой оранжерее было уютно, а если бы здесь были цветы…

…Если саженцы, что приедут из Ровердо, будут хорошими, то они ещё и успеют зацвести — было бы здорово…

Мысли плавно вернулись к недавней поездке.

Вчера был странный день. Может быть, самый странный в её жизни.

Поначалу страх заставлял её держаться от Форстера подальше, но в то же время и вести себя как раньше, чтобы он ни о чём не догадался. Но по мере того, как они путешествовали от одного стада к другому, поднимались выше в горы, по мере того, как она слушала речи Форстера, всё стало меняться…

…то, что он говорил, и то, как он это говорил….

…его рассказы о Волхарде, о войне, об овцах…

…то как он вёл себя со своими людьми, с пастухами, с Ханной…

Она заметила: в некоторые моменты, когда он думал, что она на него не смотрит, он был совсем другим, не таким, каким обычно она его видела. Без насмешки, без сарказма, без надменности и уверенности в своём могуществе и деньгах… он выглядел иначе.

Габриэль исподтишка наблюдала, как сбросив плащ и закатав рукава рубашки, он помогал поднимать дерево, упавшее на изгородь, как говорил с пастухами и слушал их, чуть наморщив лоб, и кивал. Как отдавал указания управляющему Кристоферу, а тот слушал внимательно, и затем мчался прочь торопливо, так, что из-под копыт летели комья земли.

Форстер был увлечён тем, что делал, вникал в каждую мелочь, и это притягивало взгляд…

И постепенно что-то изменилось, будто сломалась между ними стена и страх исчез. Нет, она по-прежнему собиралась сбежать из этого места, и даже решила сегодня узнать у отца, как скоро он будет отправлять свои находки в Алерту, чтобы уехать с вместе с ними. Но в то же время она почему-то перестала бояться Форстера. Именно бояться. А хотя следовало бы…

Вчера он был безупречно вежлив и держался в рамках приличий, и даже подтрунивал над ней мягко, а не как обычно, и больше смеялся. Он был заботлив и очень внимателен, даже слишком внимателен, и ощущение того, что он кошка, а она мышь не покидало её ни на мгновение. Оно таилось в его цепком взгляде и в мягких интонациях голоса, в его улыбке и почти физическом ощущении его постоянного присутствия рядом, которое будоражило и пугало, заставляя всё время быть в напряжении. Но теперь это был не тот страх, что преследовал её поначалу. Это было какое-то совсем новое чувство, и названия ему Габриэль не знала. Она знала только одно — это чувство будит в ней любопытство и желание узнать побольше о хозяине Волхарда. Это чувство заставляет наблюдать за ним…

А вот это было в тысячу раз опаснее, чем страх, потому что оно толкало её не прочь от него, а навстречу. И именно от этого ей следовало бежать в первую очередь.

…Не стоит позволять ему себя приручать…

Габриэль вспомнила, как вчера он снимал её с лошади и покраснела.

…Она не должна разрешать ему таких вольностей! Как же неловко!

И от смущения даже встала, пошла вдоль окон, разглядывая чистые стёкла.

…Розам здесь понравится — достаточно солнца, нет лишней влаги и ветра. И тепло.

Габриэль дошла до стены дома, к которой примыкала оранжерея. В торце виднелась массивная деревянная дверь.

…Наверняка она закрыта…

Но дверь не была заперта и Габриэль осторожно шагнула внутрь.

Внутри следов пожара уже не осталось: на стенах лежал свежий слой штукатурки цвета слоновой кости, заменены рамы и подоконники, и кто-то даже начал трудиться над лепниной и барельефами, но работа эта, судя по слою пыли, оказалась наполовину заброшенной. Габриэль прошлась по нескольким комнатам первого этажа: две спальни, будуар с эркером и зала угадывались сразу, а дальше мраморная лестница вела наверх.

На втором этаже стояла укрытая чехлами мебель — возможно та, что уцелела при пожаре. Габриэль приподняла край полотна и увидела большой белый рояль. Светлый лак в одном месте оказался повреждён, но в остальном это был очень дорогой, красивый и редкий инструмент. Почему он здесь? Ему место в парадной гостиной. Она подняла крышку и осторожно коснулась рукой клавиш — звук разнёсся неожиданно громко, и она поспешно убрала руку.

Дальше стояла кушетка, изящный столик с множеством ящичков, несколько обитых красным бархатом пуфов, зеркало в светлой массивной раме — предметы явно из будуара. Габриэль коснулась резной кромки столика — редкое дерево и очень тонкая работа. Она отбросила полотно, чтобы рассмотреть молочно-белый лак, под которым растекались розово-коричневые кольца древесного рисунка, и в этот момент увидела стоящие на полу портреты.

С первого портрета на неё смотрел сам мессир Форстер, рядом с которым стояла красивая женщина в свадебном платье. На картине хозяин Волхарда был гораздо моложе, и в его взгляде не было той хищности, что сейчас придавала ему сходство с геральдическим беркутом. И Габриэль присела, внимательно разглядывая лица.

…Так он был женат? И, видимо, теперь вдовец? Пречистая Дева! Она и не знала…

…Что же с ней случилось? С его женой? Она умерла? И почему их свадебный портрет стоит здесь, на полу, среди пыли и краски? Может, боль потери была настолько сильна, что заставила убрать с глаз источник этой боли?

За ним был ещё один портрет. Та же женщина…

Южанка. Красивая. Очень красивая. Гордая осанка, тёмные глаза, светлые волосы, и взгляд…

Как только портретисту удалось его передать? Гордость, достоинство, превосходство…

Не женщина — королева.

А внизу было подписано: «Мона Анжелика Форстер».

Значит действительно жена.

Но Форстер о ней ни разу не упоминал. Да и никто не упоминал. Габриэль стала просматривать остальные картины — на них на всех была изображена мона Анжелика.

…Может она погибла в пожаре?

Последние два портрета оказались повреждены — безжалостно порваны, вернее, разрезаны каким-то острым лезвием так, что зазубрины от него остались даже на раме, словно кто-то бил ножом по картине долго и беспорядочно, прежде чем окончательно уничтожить полотно.

Габриэль провела пальцами по краю истерзанной рамы, и ей стало не по себе.

…Кто это сделал? Хотя… какие тут могут быть варианты!

Она вспомнила слова Корнелли:

…«Горцы очень трепетно относятся ко всему, что касается чести…. Но не думаю, что вам стоит знать подробности этой истории. Она произошла из-за женщины, и мне бы не хотелось говорить об этом».

И мысль о том, что это мог быть мессир Форстер, испугала её не на шутку: чтобы сделать что-то подобное нужно быть в очень сильной ярости.

…Милость божья! Так эта история была связана с его женой? Он застрелил офицера…

Она составила картины обратно, аккуратно накрыла и поспешила уйти. Ей показалось, что она увидела то, чего видеть не должна была, и догадки одна хуже другой закрутились в голове: пожар в этом крыле дома, эта мебель из будуара, рояль, портреты Анжелики, сваленные здесь, и молчание слуг…

Слова Натана о том, что это крыло дома не ремонтировали «с тех времён», и его нежелание говорить о том, что это были за «те времена»…

…А что если он… убил и свою жену?

…Пречистая Дева! Может, поэтому в доме нет ни одного намёка о ней? А если спросить? Но у кого? Да и вряд ли кто-то скажет ей правду…

…Может, попросить Кармэлу выведать что-нибудь у слуг? Но ведь они могут и соврать… И соврут наверняка! Она ведь была южанкой… И это, наверняка, какая-то грязная история.

В итоге Габриэль отказалась от этой идеи — всё-таки лучше Кармэле об этом не знать. Вообще лучше чтобы никто не знал, что она видела эти портреты.

Она попыталась осторожно выведать об этом вечером у Джиды, но та вдруг сразу стала неразговорчивой и начала бормотать о том, что вот начался сезон сенокоса и все в усадьбе заняты, а она всё одна и одна, и у неё очень много дел. И скрылась из комнаты так быстро, что Габриэль поняла — от слуг она ничего не узнает.

Спросить Натана? Попробовать, конечно, можно, но скорее всего она услышит лишь что-то новое о Царице гор…

Полночи она думала о том, что могло произойти с Анжеликой Форстер, и никак не могла заснуть. Не помогали ни молитвы, ни пересчёт овец, ни мятный чай. Воображение рисовало ужасные вещи, а тот страх в отношении хозяина Волхарда, который, казалось, её покинул, вернулся вновь с удвоенной силой, и встав посреди ночи, она села за столик и написала письмо Фрэн.

…«… и здесь очень красиво, но ты и представить себе не можешь, до чего же скучно! Бесконечные прогулки по лугам и вдоль озера — вот и весь мой день! Ах, Фрэнни! Здесь совсем нет никакого общества и развлечений! Совсем не с кем поговорить! Здоровье отца стало гораздо лучше, так что я надеюсь вырваться на пару недель к тебе в гости.

…Назначена ли дата твоей помолвки с капитаном Морритом? Здесь нет столичных газет, так что узнать об этом я могу только из твоих писем….»

Она исписала целых три листа, рассказывая Фрэн о своей тоске и безделье, зная, что кузине это покажется ужасным и она непременно напишет слёзный ответ, предлагая ей приехать как можно скорее, чтобы помочь с подготовкой к помолвке. А это было именно то, что ей нужно.

Габриэль встала рано утром, чтобы застать отца до того, как он соберётся уезжать. Она хотела ненавязчиво выяснить, как скоро он планирует отправлять свои находки в Алерту.

Синьор Миранди встретил её в приподнятом настроении — скелет тигра оказался в отличном состоянии, не потерялось ни одной косточки. И выслушав целую лекцию о различии в строении нижней челюсти тигра обычного и саблезубого, Габриэль, наконец, выяснила, что отец и сам хотел бы посетить Алерту, возможно, в следующем месяце.

— Элла, я перед отъездом встречался с герцогом Сандоваль, ты же знаешь, что он меценат нашего университета и человек очень увлечённый наукой? Так вот, я рассказывал ему о том, что нам предстоит, и он был в полном восторге. Но ты даже не представляешь, насколько он удивится, увидев истинный размах открытия! Это же просто потрясающе! Подобных находок я не встречал ни в Бурдасе, ни в Руаре! Я написал ему письмо и теперь ожидаю ответ. И как только он придёт, то первый экземпляр этого прекрасного животного я надеюсь отвезти ему сам — такую ценность никому нельзя доверить! И это только начало! Пещера оказалась гораздо больше, мы разобрали завал и нашли…

Но Габриэль слушала отца рассеянно. Он собирается в Алерту? О! Это было просто чудесно! Лучшей новости для неё и быть не могло. Они поедут вместе, а затем, под предлогом помолвки Фрэн, она останется в столице. Нужно только выдержать эти три недели, хотя на самом деле две — ведь Форстер уехал и вернется только дней через пять.

Но мысль о найденных портретах не давала ей покоя, она бродила по дому не находя себе места и обдумывая возможные варианты, пока, наконец, её не осенило — кладбище!

Вот, где покоятся ответы на её вопросы.

Ведь если Форстер убил свою жену, то должна быть могила, и надгробие, на котором будет дата. Она узнает, когда это произошло, а затем ей стоит сходить в Храм в Эрнино. У святого отца есть книга регистрации, и в этой книге должна быть запись о ней, ведь жена Форстера была южанкой. А, может, и священник что-то расскажет. В любом случае у него тут не так много прихожан: наверное, только гарнизонные офицеры и их семьи, так что ей нетрудно будет обо всём узнать.

И наспех проглотив завтрак, она отправилась вокруг заднего двора за развалины замка и поляну с обгоревшим дубом. Там, в небольшой рощице, среди можжевельника и вековых кедров, находилось фамильное кладбище Форстеров. Бруно как всегда увязался за ней, пробежал меж кустов жимолости, и скрылся в зарослях, распугивая птиц, а Габриэль обошла нагромождение камней и остановилась.

Кладбище было очень старым. На первых надгробиях даже не было дат, только имена. Габриэль прошла туда, где стоял самый свежий камень с выбитым на нём именем: «Джулия Форстер».

Рядом — такой же камень с именем её мужа — Мартин Форстер, а чуть поодаль — третий с той же датой — Валентино Форстер. Габриэль посмотрела на год — всё верно, восстание произошло двенадцать лет назад. За могилами хозяев усадьбы она нашла ещё несколько рядов надгробий с датами, относящимися к восстанию, и долго смотрела на них, думая о том, что говорил Форстер.

…«…война забрала у нас слишком много мужчин».

…Зачем всё это вообще было нужно? Эта бессмысленная война?

Она обошла почти всё, но могилы Анжелики Форстер так и не обнаружила. И это обстоятельство сильно её удивило.

…Но что же тогда с ней произошло? Она же не может быть… жива?

Габриэль сорвала немного цветов и положила их на могилу Джулии Форстер.

— Вы ей родня? — раздалось за её плечом, и от неожиданности она даже вздрогнула, и резко обернулась.

В паре шагов от неё, прислонившись плечом к стволу старого кедра, стоял мужчина, сжимая в руках горскую войлочную шапку.

— Надеюсь, я не сильно вас напугал, — сказал он, запихивая шапку за пазуху.

— Да ничего, я просто… задумалась, — ответила Габриэль, чуть отступив в сторону.

А он, и правда, её напугал…

Сколько ему лет? Может, пятьдесят… Вытянутое лицо, впалые щёки, чуть подкрученные кончики широких усов, а волосы от шапки слежались и закрутились на шее кольцами. Через лоб, висок и щёку проходил длинный шрам, а левый глаз оказался стеклянным — белёсым и неподвижным. Жилет овчиной наружу, и стёганые штаны, как у пастухов, заправлены в высокие сапоги из толстой хорошей кожи. На широком ремне с большой пряжкой — кинжал и большой охотничий нож для разделки туш. Незнакомец курил трубку и с прищуром разглядывал Габриэль.

…Кто он такой? Кто-то из клана Форстеров? Скорее всего. А иначе что ему делать здесь?

На празднике она его не видела, а представляться он не спешил, молча выпуская кольца дыма и щурясь. Она обратила внимание на то, какие большие у этого Бёрда руки, загорелые, покрытые курчавым чёрным волосом.

— Извините, я пойду, — ответила Габриэль, подбирая платье.

— Так значит вы не родня ей, а то странно… все эти цветочки…

Он вынул трубку изо рта и указал в сторону букета на надгробии. На его руке он увидела ещё один длинный шрам, уходящий от запястья вверх к локтю.

— Нет, простите, я… гостья мессира Форстера. А это просто… дань уважения.

— А… то-то я удивился, каким ветром к нам занесло такую красивую южаночку, — он как-то неприятно осклабился, теперь уже откровенно разглядывая Габриэль с ног до головы, и добавил, чуть поклонившись, и будто нарочито церемонно, — меня звать Бёрд. Я тут… из стригалей. Нанимаюсь на лето. А вы значит… хм… гостья? И давно гостите?

В голосе Бёрда слышалась какая-то насмешка, и сердце у Габриэль сжалось. Она была довольно далеко от поместья, и даже если она закричит, её никто не услышит. А этот Бёрд одной рукой может задушить её как котёнка. И как назло куда-то подевался Бруно!

— Простите, я… спешу, — произнесла Габриэль, чувствуя, как от страха, подгибаются ноги, и быстрым шагом направилась к дому, в ушах шумела кровь, не давая расслышать, не идёт ли за ней этот Бёрд.

— А вас как звать? — крикнул он вдогонку.

Но она не стала отвечать и только ускорила шаг. Безотчётный страх окатил её словно ведром ледяной воды.

…Ну где же Бруно?

Пёс догнал её уже почти у оранжереи. Она шла так быстро, что даже запыхалась, и только подойдя к дому, оглянулась. Никто за ней не шёл, но на ум почему-то пришли слова Форстера:

…«Это же Трамантия, здесь такой пылкой южной красавице стоит опасаться… всего».

Она, конечно, слышала от Натана, да и за столом, что в сезон стрижки и сенокоса здесь много наёмных работников, приезжающих на заработки. Но они, в основном, жили и работали где-то далеко от усадьбы Форстеров, в специальных местах, называемых отгонами, и уж точно она не ожидала встретить кого-то из них на кладбище. А во взгляде этого Бёрда ей почудилось что-то очень неприятное и пугающее, от чего даже коленки у неё подгибались при ходьбе.

…Чтоб вы провалились, мессир Форстер! Вот нельзя было прямо сказать, что опасность в том, что ваши работники бродят по усадьбе и пристают к девушкам, а не говорить о пылкости южных красавиц!

Надо сказать Натану — пусть сообщит об этом управляющему.

— Бруно! Вот и какой из тебя защитник? Где ты был? В следующий раз запру тебя в комнате! — отчитала она пса, но тот только повилял хвостом и лизнул ей руку, а Габриэль вздохнула: — Проку от тебя? Только и знаешь, что лезть ко мне в кровать!

Испуг постепенно отступал. Габриэль постояла немного, успокаиваясь, и вскоре этот внезапный страх перед Бёрдом стал казаться ей надуманным. Ну что такого? Этот Бёрд выглядел, конечно, ужасно, да и знакомиться с дамами его, понятное дело, никто не учил. Но он всего лишь стригаль, а он повела себя как-то невежливо. Просто, наверное, всё это от неожиданности.

И подумав ещё немного, она решила не сообщать о том, что видела. А то Натан скажет Форстеру, а тот будет над ней смеяться и называть её трусихой, или скажет: «Я же предупреждал!», или что-то в духе: «Испугались простого стригаля? А он что, должен был вам ручку поцеловать? Мы тут все не привыкли к церемониям!»

Она развернулась и пошла к конюшням проведать Виру. Пока есть время ей нужно потренироваться езде верхом, чтобы, когда вернётся Форстер, и они снова поедут к стадам, она бы держалась в седле как надо, а не падала от усталости ему на руки. А в том, что, вернувшись, Форстер первым делом вспомнит о своих уроках, она была уверена.

Ещё она подумала, что стоит поблагодарить Джиду за тот пузырёк и масло, она ведь не обязана была помогать ей, и сделала это по доброте душевной.

…А Форстер, наверное, надеется встретить её поникшей, смиренной, и хромой на обе ноги…

…Не дождётесь!

И вспомнив, что служанка любит яркие платки, Габриэль решила отдать ей один из своих. Жаль, Кармэле Джида не нравится — они могли бы подружиться… Хотя Кармэле никто здесь не нравится и все её утренние молитвы начинаются со слов: «Пречистая Дева, дай мне сил выдержать ещё один день в этом диком краю». А из всего, что было в Волхарде, Кармэла оценила только сыр, да и то, согласившись с тем, что он лучше южного, с большой натяжкой. Она даже Бруно невзлюбила. Правда, тот норовил прятать её туфли и лизать в нос, подкравшись незаметно, но он тот ещё проказник…

Она встретила по дороге на конюшню Йосту и попросила его оседлать для неё лошадь. Йоста даже растерялся, переспросил, что значит оседлать и что-то промямлил. А когда Габриэль с улыбкой предложила ему помочь и рассказать что значит седлать лошадей, если он не уверен в своих силах, Йоста улыбнулся до ушей, помянул Царицу гор, и перемахнув стриженые кусты падуба, помчался на конюшни так, словно за ним гнались все красноглазые волки этих гор. Габриэль рассмеялась и пошла переодеваться. И страх совсем прошёл.

Кармэлу чуть не хватил удар, и она даже накапала себе сердечных капель, и всё причитала, что ездить вот так одной, в мужском седле, это неприлично, глупо, опасно, неподобающе и если кто узнает…

— Кто узнает, Мэл? Тут только вода, кусты, трава, горы и овцы, а они в основном блеют, так что вряд ли кому расскажут, — пожала плечами Габриэль. — Ты знаешь, за что нас презирают гроу? За то, что мы другие. И южане презирают гроу за это же. Мы считаем их дикарями, они нас никчёмными бездельниками. Но это всё… как бы сказать… здесь просто всё вот так, а у нас — по-другому. Так что к этому нужно привыкнуть и смириться. Ты же видишь, как они живут? И пока мы здесь, мы должны жить также, потому что здесь по-другому нельзя. А когда мы вернёмся в Алерту, то для нас всё станет как прежде. Так что я буду ездить в мужском седле, Мэл, и научусь считать этих овец, чтобы над нами никто не смеялся и не думал, что раз мы с юга, то у нас руки короче или обе левые. Да и вон посмотри, Ханна же ездит на лошади одна. Почему я не могу?

— Ханна? Синьорина Габриэль! — всплеснула руками Кармэла. — Да что вы равняетесь на эту ведьму! Ей бы не лошадь, а метлу в самый раз! Тьфу!

— Что ты такое говоришь, Мэл? — удивилась Габриэль, поправила шляпку, и добавила с усмешкой. — Она просто… суровая и нас не любит. Но если бы ты стреляла из ружья в волков и разделывала в горах оленей, тоже стала бы такой.

— Много вы о ней знаете! — фыркнула Кармэла. — Она самая настоящая ведьма! Я бы на вашем месте даже в глаза ей не смотрела, глаза то у неё чисто, как у ведьмы! Слышала я тут про неё… всякое…

— Мэл, не слушай ты на кухне болтовню про горскую магию! Всему странному здесь есть своё объяснение. Помнишь те пирамиды из брёвен? На самом деле это просто громоотвод. Те капли, что мне дала Джида, это просто сорок местных трав, а не какое-то колдовство! Ты же веришь в то, что солодка помогает от кашля? Вот так и тут. Зря я вообще тебе читала ту книжку по дороге! — рассмеялась Габриэль, вспоминая, что сама же зачитывала ей куски из книги о трамантийских легендах. — Вот, что ты, что Фрэн — верите во всякую ерунду! То в магию, то в гадания…

— Ну вы хоть далеко не уезжайте-то! — взмолилась Кармэла.

— Я просто проеду вдоль озера и всё.

Габриэль объехала всё озеро и доехала почти до Эрнино, день был отличный, лошадь шла неспешно, сзади бежал Бруно, и сегодня руки и ноги уже почти совсем не болели. И она подумала — будет слишком неприлично, если она доедет так до самой почты? Письмо к Фрэн было у неё с собой.

Она долго стояла за мостом через речушку, впадающую в озеро, глядя на черепичные крыши Эрнино. С одной стороны, она уже видела здесь женщин верхом, но с другой стороны, все будут смотреть на неё, ведь она здесь чужая, и от этого было очень неловко. Наконец она решила, что доедет до почты, и если никого не встретит, то спешится и зайдёт внутрь. Обратно потом можно и пешком дойти, ведя лошадь на поводу.

К счастью, у почты никого не оказалось. Почтарь, пожилой мужчина в жилетке и пенсне, встретил её радостно, и они поболтали некоторое время, в основном о погоде.

— А ежели вы верхом, мона, — он проводил её до крыльца, — то тута есть более-менее короткая дорога до Волхарда. Вот отсюда прямо под гору езжайте, видите тропку? Вот по ней — вниз, мимо пещеры, и крюк-то вокруг скалы делать не надо будет, там к самому мосту и выедете. Это ежели пешком, так, надо думать, там трава высокая и может быть росисто — подол намочите, а верхами, так за милую душу! А взобраться на лошадь — я вам табуреточку дам.

— Спасибо! — улыбнулась Габриэль.

Сегодня её ждала приятная новость — первое письмо от Фрэн. Она жадно его перечитала и спрятала в карман. Ничего особо нового в нём не было, но Габриэль словно вернулась в родные места, вспоминая лето в Кастиере, ласковое солнце, море и свой розовый сад, их беседку, увитую виноградом, рынок, на котором лежали горы апельсинов и лимонов, оливковые и лавровые деревья, и вздохнула. Как же ей хотелось снова побывать там!

По возвращению она повела Виру в конюшню, и у самых ворот встретила Ханну, что уже оседлала свою лошадь и шла к выходу.

— Добрый день, Ханна, — поприветствовала она её.

Но Ханна лишь буркнула в ответ:

— Кому добрый, а кому как, — она вскочила в седло, и добавила, глядя на Габриэль сверху вниз, — уезжали бы вы отсюда подобру-поздорову.

— В каком смысле? — растерялась Габриэль.

— В прямом, — чёрные глаза Ханны смотрели с неприязнью. — Не место вам здесь. И вообще, таким как вы. От вас одни беды, да неприятности.

И, свистнув псам, она вскочила в седло и выехала из конюшни.

…Да за что же она так её ненавидит?

Но в том, что ей лучше уехать, она была как раз согласна с Ханной, и лишь только её открытая неприязнь так и осталась для Габриэль непонятой.

На следующий день она снова отправилась в Эрнино. И хотя Кармэла была сильно против, вспомнив в этот раз и синьору Миранди, которая бы не одобрила подобное поведение, и Пречистую Деву, и своё сердце, но Габриэль была непреклонна. Ей нужно ездить каждый день, чтобы держаться в седле, как Ханна. К тому же, она твёрдо решила побывать в Храме, и желательно, без сопровождающих. Не стоит всем знать, что она интересуется судьбой таинственной жены Форстера.

Теперь она отправлялась в путь поутру, не обращая внимания на причитания Кармэлы, объезжала озеро и всю усадьбу вдоль ограды, а затем ехала через мост по дороге в Эрнино, и возвращалась обратно той тропой, что указал ей почтарь. И с каждым разом делать это становилось всё проще.

Так в один из дней, свернув в сторону от Эрнино, она доехала до разрушенного моста, решив посмотреть своими глазами, как продвигаются работы по его восстановлению. Но к её разочарованию, никаких работ там не велось и вовсе. Зато навстречу ей попался староста и ещё двое мужчин с большим деревянным метром в форме буквы «А». Габриэль хотела свернуть с дороги, но староста её узнал издали, радостно стянул шапку и поприветствовал. И пользуясь случаем, она решила спросить, как скоро ожидать начала работ.

— Надо думать, что нескоро, синьорина Миранди, — ответил староста, посмотрев на далёкие вершины Сорелле. — А, может, и вообще никогда. Во всяком случае, не в этом месте. Тут ещё с прошлого года было понятно, что мосту этому конец пришёл. По осени, как были дожди, да река поменяла русо — в петлю ушла, вон берег подмыла с той стороны, видите, где всё обвалилось? Да ещё и опора треснула. Думали, и до весны не дотянет, но более-менее дотянул. Ну, а уж в весеннее половодье-то понятно было, что смоет. И как дожди-то пошли по весне, так оно и случилось-то, более-менее, как и ожидалось. Я-то мессиру Форстеру сказал, что дело гиблое, уж не знаю, зачем он настоял, чтобы там вам дом снять.

…Вот значит как?

…Зато она точно знает, зачем ему понадобился дом именно там…

— Так значит, мессир Форстер настоял, чтобы нам дали именно этот дом? — спросила она как можно более безразлично.

— Он мне письмом велел подготовить его для вас. Сам-то он в Алерте был. Я удивился, но када мне спорить с хозяином! Ну, я-то опосля про мост заикнулся, но он сказал — не твоё дело, оно и правда — моё дело маленькое. Так что вы уж простите за такую задержку, мы-то не виноватые, а мессиру Форстеру видней, наверно, было. А так-то, надо думать, в Волхарде-то тоже неплохо, ежели хозяин не возражает, — развел руками староста.

— А, может, другие дома есть? Город большой, — спросила Габриэль, чувствуя как внутри у неё всё закипает.

— Другие-то были, да теперича уж нет — я их на постой семьям офицеров сдал, что переезжают в гарнизон на днях.

Распрощавшись со старостой, Габриэль с тоской посмотрела на обвалившийся мост, и направила лошадь обратно.

…«Вы бы жили в том доме за рекой, и не встретили меня даже. Но… вмешалась Царица гор, и верите или нет, это не я вызывал тот дождь, что смыл несчастный мост».

Эти слова, сказанные им во время их первой встречи здесь, сами собой всплыли в голове.

Какая же наглая ложь, мессир Форстер!

…Значит, он это сделал специально. Знал что так и будет… И как убедительно врал! Милость божья, да во всех его словах вообще есть хоть слово правды?

И она решила завтра же поехать в Храм и узнать всё про Анжелику Форстер. Сейчас гнев на Форстера отодвинул в ней страх перед ним, но она знала, что страх снова вернётся. И чтобы его победить — ей нужно узнать правду.

…Пречистая Дева! Что же ей делать?

Она бы поехала в Храм прямо сейчас, но день уже клонился к вечеру, а книги могут занять много времени, и возвращаться в сумерках ей не хотелось.

На обратном пути она встретила Йосту и Ханну, и если первый поклонился ей радостно и поприветствовал, то Ханна лишь одарила очередным мрачным взглядом и промолчала.

…Скорей бы уехать отсюда!

Этой ночью Габриэль спала плохо. Впервые с того момента, как они познакомилась с Форстером на свадьбе Таливерда, она осознала, что даже не могла себе представить, насколько на самом деле он опасный человек.

И лёжа в кровати вспоминала теперь совсем другие моменты…

Его глаза, когда он смотрел на капитана Корнелли… то, как спокойно он говорил о том, что прострелил ему плечо, сразу после того, как сделал ей предложение… подробности рассказа о жертвоприношении… его руки, загорелые и крепкие, с таящейся в них огромной силой… зарубки, оставленные на портрете ножом…

Этот человек смог победить льва голыми руками… Скольким людям такое вообще под силу?

…Милость божья! Ей обязательно завтра же нужно узнать, что случилось с его женой!

Ночь была душной. Впервые с того момента, как она приехала в Волхард, здесь стало по-настоящему тепло и не нужно было больше топить камин. А Натан на её вопрос почему, ответил как обычно:

— Надо думать, лето началось. Теперь более-менее жарко будет, синьорина Миранди.

Габриэль встала, открыла окна и долго сидела на подоконнике, глядя сквозь мохнатые еловые лапы на звёзды, и слушала как где-то вдалеке, в горах, воют волки, тоскливо и завораживающе. И от этого воя по коже бежали мурашки. Бруно пришел, и сев рядом, положил ей голову на колени, словно успокаивая в том, что ей нечего бояться.

— Ах, Бруно, если бы я боялась волков! — прошептала она, гладя его по голове. — А я боюсь твоего хозяина…

Она долго не могла заснуть и вся измучилась, думая над тем, что видела и что узнала. Теперь в ней боролись два желания, и она не знала какое из них правильное.

То ли победить свой страх, как она делала обычно, встретившись с ним лицом к лицу — пойти к Форстеру и прямо обо всём спросить. Или продолжить всё скрывать, и, сославшись на нездоровье, не ездить с Форстером больше на их уроки. Как-то прожить в страхе эти две недели, а потом зачитать вслух письмо Фрэнни о том, что ей нужно ехать на помолвку, и отправиться с отцом в Алерту, забыв всё, как страшный сон.

И она едва заснула к утру, решив завтра же поехать в Храм и всё узнать, а уж потом выбрать вариант.

Она проспала почти до обеда — Кармэла, хитрая лиса, не стала её будить, надеясь, что так она не поедет снова верхом на лошади. Но Габриэль, наспех перекусив, и пропустив мимо ушей все увещевания служанки, твёрдо решила осуществить задуманное.

День стоял жаркий, и небо, утратив свою обычную чистую голубизну, сегодня подёрнулось лёгкой пенкой облаков по краю. Перед выездом из усадьбы Габриэль остановил Натан, и указывая пальцем на дымку над горами, произнёс:

— Надо думать, будет гроза, синьорина Миранди. Уж не задерживайтесь. Дождей давно не было, а значит, уж если полыхнёт, так полыхнёт.

— Спасибо, Натан! Я вернусь быстро, — она посмотрела на небо — до грозы ещё много времени, успеет.

Вира шла неохотно, прядала ушами и как-то нервно подрагивала шкурой, но Габриэль не замечала этого, погружённая в свои мысли. Табуреточка у храма не понадобилась, потому что справа от входа был предусмотрительно положен большой камень. Габриэль спрыгнула на землю, привязала Виру и вошла внутрь.

Храм оказался небольшим и старым. Наверное, сюда мало кто ходит, хотя Эрнино — самая граница, и южане здесь не такая уж редкость, но в этот час внутри никого не оказалось, лишь тишина и лёгкий запах благовоний встретили вошедшую Габриэль. Она опустилась на лавку, и сначала помолилась, а затем зажгла несколько свечей.

Появился святой отец, невысокий пожилой мужчина, его розовая лысина в обрамлении множества белых кудряшек, придавала ему сходство с ангелами-младенцами, что были изображены на фресках вокруг. После традиционных приветствий и благословлений он спросил:

— Что привело тебя, дочь моя? Ты недавно переехала в Эрнино? Я не видел тебя здесь раньше.

— Я здесь… в гостях и, если честно, то… могу ли я посмотреть ваши регистрационные книги, святой отец? — спросила она прямо.

— Ты кого-то ищешь?

— Да, ищу. Скажите, как давно вы служите здесь? Может, вы могли бы мне помочь найти сведения об одном человеке?

— На день Великих мучеников будет год, дочь моя, как я приехал сюда из Ровердо.

Этого было мало. Не похоже, чтобы то, что она ищет, произошло так недавно.

— Вы случайно не знаете, что стало с моной Анжеликой Форстер из Волхарда? — спросила она, вглядываясь в лицо святого отца.

Но оно осталось безмятежным, святой отец лишь покачал головой и ответил:

— Не знаю, дочь моя. Никогда о такой не слышал.

— Тогда вы позволите мне посмотреть ваши книги? Может, я найду запись?

— Конечно. А кто она вам? Родственница?

— Знакомая… моей семьи, — уклончиво ответила Габриэль.

Они прошли в небольшую комнату, в которой на полках стояли книги по годам, и Габриэль присела за маленький стол с чернильницей и перьями. Изучать пришлось всё подряд, начиная с года восстания. В то время Форстер был в Бурдасе, и вряд ли история с его женой произошла раньше.

В год восстания оказалось так много погибших, что книга растянулась на целых два тома. Габриэль смотрела на знакомые фамилии, написанные аккуратным убористым почерком, и думала:

…Пречистая Дева, как же это всё ужасно!

Среди фамилий было много знакомых — семей из Алерты, чьи родственники погибли здесь, сражаясь с северянами. Записи гласили: пали в бою, умерли от ран…

Она смотрела на эти строчки и вспоминала ряды надгробий на кладбище Фосртеров, и та далёкая война начинала становиться реальной, обрастая лицами.

Бенцони, Кавальканти, Тиррито, Алегретти… Она знала эти семьи. И почему-то так некстати вспомнились слова капитана Корнелли:

…«На границе опять волнения… Снова повстанцы… Генерал-губернатор приказал усилить все форпосты дополнительными отрядами».

…Милость божья, да неужели это может повториться?

И среди фамилий офицеров-южан она внезапно обнаружила две записи:

Валентино Форстер — казнён.

Мартин Форстер — казнён.

Святой отец ушёл, а Габриэль сидела, молча глядя на эти имена, и думала:

…Мартин Форстер — отец Александра, а кто же такой Валентино Форстер?

Она листала дальше, пробегая по столбикам кончиком пера, и перелистывала одну страницу за другой, так что совсем потеряла счёт времени. Прочитала все книги после восстания, но так и не нашла ни одной записи об Анжелике Форстер.

Но должен же быть хоть намёк!

Габриэль убрала их на место, достала несколько томов, что предшествовали году восстания, и стала читать их, скорее, уже от безысходности. И в одной из книг она нашла то, что удивило её несказанно.

Запись о рождении.

Альбертина Форстер, дочь Александра и Анжелики Форстер, родилась за полтора года до Восстания. Габриэль быстро переворачивала страницы дальше, и ранее этой даты нашла ещё одну запись — о заключении брака между Анжеликой Монтанелли и Александром Форстером.

…Боже мой! Да не может быть! Раз нет записи о смерти, получается, что его жена жива? И у него есть дочь? Но… как же так? И где они? И как же тогда он собирался просить её руки, будучи всё ещё женатым?

Она даже вскочила, и только сейчас обратила внимание на то, что за окном почему-то темно.

Глава 16. О том, чем опасны блуждающие грозы

Воздух стал недвижим и тих. Ни малейшего ветерка, ни птичьего крика. Габриэль выбежала на дорогу и посмотрела на небо.

Гроза уже собралась над долиной Волхарда.

…Милость божья! Неужели она просидела за книгами так долго?

Иссиня-лиловые тучи шли низко, клубились, пожирая предгорья и долину, подсвеченные по краю яркими и пока ещё беззвучными всполохами молний. Солнце скрылось и темно стало так, словно был уже поздний вечер.

— Может, переждёте здесь? — спросил святой отец, указывая на дверь храма. — Гроза-то нешуточная будет.

— Нет, нет, я успею, тут недалеко! Я короткой дорогой! — воскликнула Габриэль.

И поблагодарив святого отца, подошла к лошади. Вира не находила себе места, стояла перебирая ногами и подрагивая шкурой, и от прикосновения Габриэль истошно заржала, загребая передним копытом землю.

— Вира! Вира! Тихо! Не бойся, — Габриэль похлопала её по шее, решив, что животное чувствует грозу и боится.

Ей, и правда, нужно ехать быстрее. Как же она могла так увлечься и совсем потерять счёт времени!

…Пречистая Дева! Кармэла там с ума, наверное, сходит!

Она направила Виру вниз по улице к окраине Эрнино, глядя с тревогой на небо. Гроза приближалась слишком быстро, гораздо быстрее, чем она ожидала. Город словно вымер. Духота казалась почти густой, и дышалось тяжело. Стало так тихо, что Габриэль услышала даже, как вдали на камнях в реке перекатывается вода, но тишина эта была недолгой.

Ветер, словно джин из бутылки, ворвался в узкое горлышко ущелья, пролетел над дорогой, взметая пыль, закрутил деревья и прошёлся по обочине так, что кусты склонились почти до земли.

Габриэль прикрыла глаза рукой, и принялась понукать лошадь, но Вира почему-то совсем перестала слушаться. Словно одержимая это грозой, она то останавливалась, то пятилась, пытаясь свернуть куда-то с дороги, фыркала и прядала ушами, и казалось, что она упирается в невидимую стену и поэтому не может идти вперёд.

— Вира! Ну же, девочка моя, да что с тобой? — Габриэль пыталась успокоить животное, но это было бесполезно.

Бруно метался вокруг и лаял, словно пытаясь что-то сказать, и от этого, казалось, лошадь лишь ещё больше сходила с ума. Габриэль попробовала её повернуть к одному из ближайших домов, чтобы там слезть на выступающий из фундамента камень, но не успела. Ярко-алая молния с сухим треском распорола небо от края до края, замерла, пульсируя, а затем ударила куда-то в сторону Волхарда, и следом раскатился гром, многократно усиленный горами.

Вира взвилась на дыбы, едва не сбросив всадницу, истошно заржала и бросилась вперёд. И всё что могла сделать Габриэль — пригнуться, вцепиться в гриву и вручить свою душу Пречистой Деве.

А следом ударила ещё одна молния, где-то совсем рядом, и ещё раз, уже с другой стороны. И Габриэль никогда не видела ничего подобного: молнии не исчезали сразу, они замирали, словно целясь во что-то на земле, и можно было подумать, что они танцуют над озером.

В городе не осталось ни одной живой души. За первым порывом ветра налетел ещё один, а затем небо обрушилось на землю небывалым ливнем. Лошадь промчалась по совершенно пустым улицам Эрнино, мимо пожарной каланчи и почты, и выскочила на дорогу, ту, что вела к Волхарду. Ветер хлестал струями дождя, как бичом, и совершенно ничего нельзя было увидеть, кроме вспышек молний — казалось, что они преследуют всадницу, ударяя где-то совсем рядом.

Бруно обгонял Виру, бросался с лаем, пытаясь стащить её с дороги, и наконец, это ему удалось. Лошадь остановилась, затанцевала на месте в потоках дождя, вставая на дыбы и пытаясь сбросить всадницу. А Бруно забежал вперёд, прыгал и лаял, не давая Вире снова сорваться в бешеную скачку, и загоняя её в кусты. И прежде чем Габриэль поняла что происходит, лошадь попятилась задом на ту самую тропку, идущую под гору, что показывал им почтарь, и заскользила вниз по раскисшей земле, оседая и заваливаясь на бок с истошным ржанием.

— Ноги из стремян! Живо! — услышала Габриэль крик где-то над ухом, и кажется, сделала именно это, словно повинуясь приказу, пришедшему из дождя.

А потом чья-то рука выдернула её из седла и отшвырнула в сторону с нечеловеческой силой. Она упала прямо в мокрую траву, ударившись плечом и рукой, покатилась вниз по склону с закрытыми глазами и остановилась, только налетев на какой-то огромный куст.

Кажется, было больно…

Но страх притупил боль, и после такого быстрого спуска с горы, в голове всё кружилось и никак не могло остановиться. Она лежала, уткнувшись лицом в мокрую траву и чувствуя только одно — под ней земля, она жива и, кажется, чудом избежала смерти.

— Элья! — кто-то схватил её за плечи и перевернул. — Элья? Ты жива? Жива? Ну же?

Она открыла глаза и увидела над собой в струях дождя лицо Форстера. Он стоял перед ней на коленях, склонившись и держа её за плечи, и тряс так, что казалось, голова у неё сейчас оторвётся. А его глаза были почти чёрными. Он коснулся рукой её лба, убирая прилипшую прядь.

— Жива! Да задери меня медведь! Ты совсем с ума сошла! — он кричал, продолжая её трясти, — Совсем? Как ты тут оказалась? Какого дьявола ты тут делала?

И прежде чем она смогла хоть что-то сказать, он прижал её к себе порывисто и сильно.

Сознание вернулось сразу.

Габриэль оттолкнула его и едва не упала на спину, в последний момент поймав землю руками, оттолкнулась ногами и села, вытирая лоб тыльной стороной ладони. И какое-то совсем короткое время они с Форстером смотрели друг на друга тяжело дыша, а вокруг бесновалась гроза. Косые полосы дождя били в лицо, и гром гремел где-то над озером. И голова всё ещё шла кругом.

— А какого дьявола вы орёте на меня! — крикнула Габриэль в ответ, чувствуя, как постепенно перестаёт кружиться мир и наружу рвётся только что пережитый ею страх.

— Да вы бы погибли! Вы совсем спятили — тащиться сюда в грозу? Где вы пропадали до ночи? Вы чем вообще думали! — Форстер поднялся рывком, схватил её за руку, и поднял таким же рывком, поймав другой рукой за талию.

— Да провалитесь вы! — Габриэль перекрикивала, казалось, даже гром, и попыталась выдернуть руку из цепкого захвата Форстера, а другой, упираясь ему в грудь. — И отпустите меня! Сейчас же!

В тот же миг молния, такая огромная и яркая, словно столб огня, ударила совсем рядом, где-то не дальше чем в четверти льё. Фонтан искр взметнулся во все стороны, и рассыпавшись, погас над плакучими ивами на берегу озера. И вместо того, чтобы отпустить её руку, Форстер притянул к себе Габриэль почти вплотную, снова схватив за плечи.

— Элья! Дьявол задери ваше упрямство! Вы знаете, что это такое сейчас творится? — его лицо было так близко, что казалось, можно увидеть, как чернота зрачка поглощает синюю радужку его глаз. — Это блуждающая гроза! Она не закончится, пока не найдёт свою жертву! И если мы будем стоять здесь — этой жертвой станем мы! Нас убьёт! А теперь, бежим скорей, или я, к лесным духам, закину вас на плечо и понесу!

Они стояли под потоками воды глаза в глаза, на расстоянии не больше ладони, а вокруг не было видно ничего, кроме серой пелены дождя. Внезапно Форстер выругался на горском наречии, и схватив Габриэль за руку, грубо потащил за собой, а она не могла сопротивляться его силе. Они соскользнули куда-то по склону, путаясь в длинной траве, и едва не упали несколько раз, но Форстер обхватил Габриэль за талию, удерживая, и когда они, наконец, оказались внизу, он махнул рукой в сторону уступа скалы и крикнул:

— Нам надо укрыться там!

Молния ударила ближе, и они едва не оглохли от раската грома.

…Пречистая Дева!

Они бежали. Форстер крепко держал её за руку, и она едва поспевала за ним, пытаясь справиться другой рукой с намокшей юбкой. Где-то потерялась шляпка, вылетели шпильки и волосы, рассыпавшись по плечам, прилипли к лицу и мешали. Но, кажется, страх, что гнал её, был сильнее всего, потому что она снова увидела, как танцуют молнии над озером и над долиной, словно целясь в кого-то невидимого и преследуя его, и в воздухе пахло остро и свежо.

Форстер буквально затащил её под уступ. Большое углубление в скале, даже не углубление — почти пещера, Габриэль несколько раз проезжала мимо неё, и это место было ей знакомо. Внутри оказалось сухо, и прежде чем она успела перевести дух, Форстер потянул её за собой, в самую глубину.

— Дальше от входа! Как можно дальше! — и только там она смогла, наконец, выдернуть руку из его ладони.

Они остановились, тяжело дыша, и глядя друг на друга — мокрые, грязные, возбуждённые и испуганные.

— Вы, синьорина Габриэль, конечно, не могли найти более подходящее время для прогулок, чем в блуждающую грозу! — выдохнул он наконец, проводя пятернёй по волосам и стряхивая капли с рук. — Чем вы вообще думали!

— Катитесь к дьяволу со своими обвинениями, мессир Форстер! Вы, конечно, не нашли другого времени, чтобы меня отчитывать! — воскликнула Габриэль, пытаясь отдышаться и вытирая лицо ладонями.

— И это вместо "спасибо" и "добрый вечер, мессир Форстер"? — спросил он, усмехнувшись: видимо, самообладание уже начало к нему возвращаться.

— Ах да! Конечно! Добрый вечер, мессир Форстер! Спасибо! И катитесь к дьяволу! Надеюсь, вас устроит такая благодарность? Или присесть в реверансе? — ответила она резко, собирая волосы и пытаясь отжать из них воду.

— Иного я и не ждал!

— А чего вы ждали? Оставьте меня в покое, и не смейте на меня больше кричать! Никогда! Слышите? И не прикасайтесь ко мне! — она, наконец, завязала волосы в узел и выпрямилась. — Никогда!

— Я не хотел на вас кричать. И не кричал бы, не сделай вы подобную глупость! Я же предупреждал вас — не ходите дальше ограды усадьбы! — раздражённо ответил Форстер.

— Глупость? Глупость! Да дьявол вас подери! — крикнула она, делая шаг ему навстречу и не заботясь о том, что так вести себя неприлично или грубо, пережитый страх стёр все рамки приличий. — Какую глупость? Проехала на лошади? Так вы сами хотели, чтобы я сделала это! Вы сами спровоцировали меня на тот глупый спор! Сами хотели, чтобы я научилась! Так я и училась! А теперь я же в этом и виновата? Или, получается, я здесь в клетке? Не могу даже выйти за ограду? Тогда, за каким дьяволом, вы притащили меня сюда, если здесь так опасно? За этим? Чтобы держать в Волхарде, как канарейку? — она размахивала руками, не в силах совладать со своей яростью, питаемой только что пережитым ужасом. — Вы заманили меня обманом! Вы соврали мне про тот дом и про мост, вы всё знали про то, что его смоет весной! Мне сказал староста! И не вздумайте отрицать! И вы врали мне всё это время! «Вам стоит опасаться здесь всего! Это же Трамантия!». Опасаться вашего ликёра? Прогулок на лошади? Опасаться ваших гроз? Или одноглазых стригалей? А откуда я могла об этом узнать? Вместо того, чтобы сказать мне правду, вы только и делали, что смеялись надо мной и лгали! А теперь вы меня спасаете? Как благородно! Хотите благодарности? Не будь вас — спасать меня было бы не нужно! Да провалитесь вы! Вы — это всё, чего мне нужно опасаться в этом мире! Да чтоб в вас эта молния попала! Ненавижу вас! Ненавижу! Вы чудовищно отвратительны! Нет, вы отвратительно чудовищны! — выпалила она глядя ему в глаза.

И тут же пожалела о своих словах. Не стоило ей говорить всего этого, а особенно про мост: она ведь хотела, чтобы он не догадывался о том, что его обман раскрылся. И вообще, не стоило ей говорить так: она же хотела, чтобы он поверил в её игру.

Но то, что она нашла в регистрационных книгах, спутало все её карты…

Почему до последнего она верила, что найдёт запись о смерти его жены? Будто хотела его оправдать… А теперь она даже не знает, что и думать. И эта история с мостом и домом, и то, как он лгал ей, не дрогнув ни одним мускулом. Как он мог? И почему сейчас ей так обидно за этот обман? От всего этого у неё, кажется, даже рассудок помутился. Ведь совсем недавно, когда он рассказывал о войне и Волхарде, об этих горах и своих людях, она испытывала сочувствие, она начала его понимать, а теперь…

А теперь всё это может оказаться просто очередной искусной ложью. Да ещё он кричит на неё так, будто имеет на это право, и…

…Почему он так смотрит на неё?

…Милость божья! Как же это всё неподобающе!

Только сейчас, когда с этой речью наружу выплеснулся весь её страх, и злость на Форстера за его обман, она увидела всё как есть. Они в пещере вдвоём, стоят друг напротив друга так близко, мокрые и грязные, а на улице уже почти вечер, и его взгляд, прикован к её губам…

И она вспомнила, как он тащил её за руку, как прижимал к себе, обхватив за талию, и как обнял, и…

…О Боже…

… вряд ли могло быть что-то хуже всего этого.

…Лучше бы молния попала в неё!

Случись такое в Алерте, если бы кто-то узнал, её репутации пришёл бы конец. Ни одной девушке не простят подобной оплошности.

…И почему этот человек приносит в её жизнь одни сплошные несчастья? Даже тогда, когда пытается помочь, всё получается только хуже!

Габриэль выдохнула, чувствуя, как её лицо заливает краска отчаяния и стыда, а на глаза наворачиваются слёзы. Она отступила в сторону выхода, и чтобы скрыть охватившие её чувства, стала осматривать платье, понимая, что выглядит оно просто ужасно. Дрожащими руками она принялась его отчищать, и невольно схватилась за плечо, почувствовав боль.

— Элья? — голос Форстера был мягкий и тихий. — Элья?

Он шагнул к ней, но она выставила руку вперёд, и сделав ещё один шаг в сторону выхода, воскликнула:

— Не приближайтесь ко мне! Или я выскочу прямо в эту треклятую грозу! И пусть лучше меня убьёт молнией!

И она бы выскочила, но Форстер тут же остановился.

— Элья? Да что же вы за наказание! Послушайте, прошу вас, посмотрите на меня, — произнёс он ещё мягче и тише, — ну же, Элья! Ну посмотрите на меня. Я… хочу извиниться.

— Извиниться? — она невольно подняла голову, в глазах всё ещё стояли слёзы, но плакать перед ним она не собиралась.

В сером полумраке пещеры черты его лица сгладились, с него исчезло выражение, присущее хищной птице, и оно было серьёзным.

— Да. Извиниться. Простите меня за то, что я на вас накричал. И за… мою грубость, — произнёс он негромко. — Но вы должны знать, что блуждающая гроза — это не миф и не какая-то глупая горная байка. Блуждающая гроза — это настоящее проклятье Сорелле. Как бы вы ни смеялись над легендами, но это правда. Слышите, уже не так сильно гремит гром? Это значит, что гроза уходит. Значит, она нашла себе жертву. Значит кто-то погиб. Скорее всего, завтра мы узнаем, кто это был. Такая гроза случается не каждый год, но в ней обязательно кто-то погибает. Вы же видели громоотводы? Вот так мы пытаемся её обмануть. И иногда это удаётся. Не найдя никого, гроза сжигает одну из наших башен.

Он говорил медленно и размеренно, словно пытался своей мягкой тягучей речью её успокоить, и Габриэль подумалось, что вот точно так он разговаривает с лошадьми.

— И когда я сегодня приехал в Волхард, прямо в начале грозы, то Натан и Кармэла не находили себе места — вы уехали и не вернулись вовремя, и никто не знал, где вас искать. Йоста объехал всё озеро, но вы как сквозь землю провалились! Поверите ли вы, что я накричал лишь потому, что испугался за вас? Очень испугался за вас, Элья! Понимаете? Эта гроза могла вас убить. А когда я увидел, что вы вот-вот свалитесь с лошади… Вы же понимаете, что в тот момент мне было не до церемоний? — он чуть усмехнулся. — Так вы простите меня за мою… грубость?

Они смотрели друг на друга, и Габриэль понимала: да, всё разумно. И в этой ситуации он, конечно, и не мог повести себя по-другому, но…

…то, как он смотрел, то, как говорил, как мягко произносил её имя на горский манер, от него будто исходили странные завораживающие волны…

…Это было так… так…

Это всё смущало и пугало, заставляя подгибаться колени…

… и всё, что он говорил, было только частью правды.

Габриэль посмотрела на серую стену дождя и сделала ещё пару шагов в сторону света, чтобы стоять от Форстера как можно дальше. Чтобы не чувствовать этого странного притяжения и желания смотреть ему в лицо. Им нужно скорее возвращаться, потому что всё это очень… очень небезопасно. Стоять здесь с ним вот так.

Но дождь всё ещё лил как из ведра, хотя гром уже гремел где-то вдали, редко и глухо — гроза, и правда, уходила в сторону Сорелле.

— За это… я вас прощаю, — ответила Габриэль тихо, и стараясь на него не смотреть, — вы не виноваты, как и я. И я просто… испугалась. Я тоже не хотела на вас кричать. Не знаю, что случилось с Вирой. Я была в Храме, и когда вышла, лошадь почему-то взбесилась и понесла.

— Вира? Понесла? — удивился Форстер. — Испугалась грозы?

— Нет, гроза ещё не началась, а она… всё время пятилась, будто видела перед собой какую-то стену.

— Стену? Хм… И вы, тем не менее, поехали навстречу грозе?

— А что я должна была делать? Да и откуда мне было всё это знать? Для меня гроза это просто… гроза! — снова вспыхнула Габриэль, держась за плечо.

— Ладно, ладно, не горячитесь. Что у вас с плечом? Болит? — спросил Форстер и сделал шаг навстречу.

— Я же сказала — не подходите! — она снова выставила руку вперёд и отступила в сторону выхода.

— Лесной дух! Да я не трону вас и пальцем! Просто скажите, что у вас с рукой?

— Не знаю, болит, — ответила Габриэль, — но не сильно.

— Разрешите, я просто посмотрю? Издали. Я разбираюсь в переломах и вывихах. Уверяю, я даже не дотронусь до вас, — он скрестил руки на груди, — просто поднимите вытянутую руку в сторону.

Габриэль больше некуда было отступать, но Форстер остановился в трёх шагах и больше не приближался. Она подняла руку в сторону. Затем вверх, вперёд, согнула в локте. Форстер спрашивал, где болит, и просил ещё заломить пальцы, снова согнуть руку в локте…

— Ну, раз вы всё ещё не лишились чувств, значит это просто ушиб. Будь у вас вывих или перелом, сомневаюсь, что вы смогли бы так отчаянно на меня нападать, — усмехнулся он наконец, словно удовлетворившись этим осмотром.

— Вы это заслужили, мессир Форстер, и не думайте, что отделаетесь простым моим прощением! — отрезала Габриэль.

— Я и не рассчитывал, что отделаюсь, — ответил он с усмешкой, — вы пожелали, чтобы в меня попала молния, так что теперь мне придётся вдвойне опасаться блуждающих гроз.

— А вы и это заслужили… своей ложью, — парировала Габриэль.

И не могла понять, да почему же она так зла на него? Кажется сильнее, чем даже тогда на свадьбе Таливерда.

И вот теперь он снова говорит о грозах и опасности, и его голос, вкрадчиво-мягкий, забирается прямо в душу, и вот уже какая-то часть внутри неё снова хочет ему верить!

…Да почему же? Он же наверняка снова врёт! Это всё какая-нибудь очередная ложь…

— А если я извинюсь ещё раз? — Форстер подошел к краю уступа и выглянул наружу, дождь заканчивался, и постепенно стало светлеть.

— За что именно? За то, что притащили меня сюда? За мост? За ликёр, которым вы меня опоили? За спор? За танец? Список будет длинный, мессир Форстер! — горько ответила она.

— О нет, за танец, я точно извиняться не буду, синьорина Миранди! Потому что вам это тоже понравилось, — произнёс он весело и обернулся, а потом добавил уже серьёзно: — Элья, что я должен сказать, чтобы вы перестали злиться на меня за всё?

— Что бы вы ни сказали, это всё равно ничего не исправит! Из-за вас я оказалась здесь и сейчас…

— Ну, раз вы всё-таки оказались здесь и сейчас, то могли хотя бы иногда меня слушать…

— Если я буду вас слушать хотя бы иногда, то неизвестно где я окажусь завтра! — перебила она его.

— А где именно вы боитесь оказаться? — спросил он глядя на неё внимательно, и вопрос этот прозвучал как-то двусмысленно.

Закатное солнце пробило брешь в грозовых облаках и раскинуло над озером огромное коромысло радуги. Косой луч проник в пещеру, упав на землю прямо между Габриэль и Форстером, и вырвал их из серого сумрака пещеры.

…Милость божья! Да какие же они грязные и мокрые, и…

И в это мгновенье, впервые с того момента, как его рука вырвала её из седла, Габриэль смогла отчётливо разглядеть Форстера. Солнечный луч осветил его фигуру: жутко грязные сапоги, с налипшей на них травой и глиной, и измазанные штаны…

Из-за падения с горы, видимо, зацепившись за куст или ветку, его рубашка лишилась половины пуговиц и на груди зияла огромная прореха, и Габриэль впервые увидела их… те самые шрамы от когтей льва…

И тут же вспомнила любимый рассказ синьора Грассо о том, как его жизнь спас друг, сразившись со львом голыми руками. Раньше она пропускала его мимо ушей, как и большинство рассказов о Бурдасе. Почти все они были украшены такими невероятными подробностями, что даже младенец понимал, что правды там на полсольдо, но дамы делали вид, что верили в это и восхищались, а мужчины делали вид, что верят в искренность их восхищения.

Но сейчас она видела эти шрамы воочию. Они шли от плеча вниз, наискосок, словно борозды от глубокого плуга. Наверное, острые когти порвали не только кожу, но и мышцы, а зашивать было некогда или некому, потому края срослись неровно, и было видно, что лев прошёлся лапой по груди мессира Форстера не один раз…

Из головы тут же вылетел и недавний страх, и обиды, и всё это ушло куда-то на задний план, потому что она так ярко представила Форстера сражающегося без оружия с огромным зверем, что просто не могла оторвать глаз от этих отметин…

Отец привозил из Бурдаса львиную шкуру, и она хорошо помнила размер когтей и зубов этого животного…

— Синьорина Миранди! Как же неприлично вы на меня смотрите! Воспитанной южанке не пристало так разглядывать полуголого мужчину… в подобных обстоятельствах, — усмехнулся Форстер, поправив на груди оторванный кусок рубашки, так чтобы придать себе приличный вид, и подмигнув, добавил лукаво. — Но если вам интересно, я могу совсем её снять…

Их взгляды пересеклись, но в его глазах не было насмешки…

— Мессир Форстер! Да вы просто…

Габриэль подхватила мокрую юбку и выскочила наружу.

…До чего же стыдно!

Не просто стыдно, она готова была провалиться на месте, лишь бы только снова не смотреть ему в глаза.

Откуда-то появился мокрый и грязный Бруно, и бросился, виляя хвостом, сначала к Форстеру, потом — к Габриэль, подпрыгнул, пытаясь лизнуть её в лицо и, конечно же, вымазал грязными лапами и без того пришедшее в негодность платье.

— Бруно! Фу! Да перестань же! — воскликнула Габриэль, уворачиваясь от пса.

— Он очень рад, что вы живы, — сказал Форстер, выходя следом из пещеры. — Бруно, хватит приставать к даме — она не любит таких настойчивых ухажёров! Нам предстоит ещё найти лошадей, вот и занялся бы этим. Если мы их вообще найдём! А то придётся нам всем идти пешком в Волхард.

…Прийти вместе в Волхард? В таком виде? О нет! Пречистая Дева!

Только сейчас Габриэль поняла, что это не просто неприлично…

…Это катастрофа!

В Алерте подобное происшествие погубило бы её репутацию навсегда. Поехать верхом одной в незнакомый город и остаться наедине с мужчиной в таком… странном месте, при таких необычных обстоятельствах, в темноте, в пещере… прийти растрёпанной, мокрой и грязной, в изодранном платье… Да ещё и у Форстера такой вид в этой рубашке, что…

…О нет! Боже милостивый, нет!

Такое ей никогда не простят. Подобную ситуацию может спасти только то, что мужчина тут же сделает предложение на которое нужно непременно ответить согласием, но и то, светские сплетницы ещё долго буду вспоминать такой пикантный эпизод. И уж, конечно, она навсегда останется той, которая…

И эта мысль сразила её наповал.

…А если узнает отец? О нет! Нет! Пречистая Дева!

Она повернулась, и глядя себе под ноги, произнесла дрожащим голосом:

— Мессир Форстер, я могу попросить вас кое о чём?

— Конечно! О чём угодно, синьорина Миранди!

— Я… Вы…

Слова никак не шли с языка, и не было сил посмотреть ему в лицо.

— Мы не могли бы прийти в Волхард порознь? — спросила она, наконец, едва слышно.

— Порознь? — казалось, он удивился. — Это ещё зачем?

Но она молчала, глядя перед собой на раскисшую от воды тропинку.

…Неужели он сам не догадывается!

— Элья? Посмотрите на меня, — наконец, произнёс он, и судя по его тону — догадался.

Она подняла взгляд, и ей казалось, она вся с ног до головы пылает от стыда, хотя уже и продрогла в мокрой одежде. Ей было невероятно трудно смотреть ему в глаза, и ещё страшнее было этот взгляд опустить, чтобы снова ненароком не увидеть ужасные шрамы на красивом рельефе его груди, и чтобы, упаси Бог, не разглядывать так пристально его обнажённое тело.

— Снова приличия? — он как-то криво усмехнулся, и казалось, даже разозлился. — Ради них вы готовы даже идти по грязи пешком до самого Волхарда? Или выскочить под блуждающую грозу?

— Вы опять ничего не понимаете, мессир Форстер! — воскликнула она и на глаза навернулись слёзы. — Если кто-то узнает… если кто-то увидит нас вот так… вы хоть понимаете, что обо мне подумают? Вы понимаете, чем всё это закончится для меня? Я живу в вашем доме… Я… Неужели вам настолько наплевать?

— Что подумают? Умные люди подумают, что вы счастливо избежали ужасной грозы. А дураки… а что вам до дураков? — спросил он, но видя, что у Габриэль в глазах стоят слёзы, вдруг смягчился и покачал головой. — Не смотрите на меня так, будто я собираюсь содрать кожу с младенца! Элья… Ну почему вы так меня боитесь? Почему вы всё время меня боитесь! — в его голосе прозвучала досада. — Я не чудовище, и не зверь! Только не плачьте, мы сделаем так, как вы хотите. Хотите идти в Волхард одна? Пожалуйста!

Он оглянулся, окидывая взглядом склон, а потом произнёс тихо и совсем уже мягко:

— Идите. Тут недалеко, думаю, нас уже и так ищут. Скажете всем, что от вас убежала лошадь, и вы прятались в этой пещере. А я скажу, что пережидал грозу под мостом. Идёт?

— Спасибо! — горячо воскликнула Габриэль.

— Ну, так идите, не стойте здесь! — Форстер нетерпеливо махнул рукой в сторону тропинки и как будто даже расстроился.

Габриэль повернулась и пошла, не чувствуя земли под ногами, но сделав два шага остановилась.

— Мессир Форстер? — спросила она обернувшись.

— Ну что ещё?

— Почему вы соврали про мост? Вы ведь знали, что его смоет весной.

Он прищурился и ответил как-то раздражённо:

— Я не чудовище и не зверь, Элья! Но я и не ангел. Идите уже! Я, кажется, слышу голос Йосты.

Он развернулся и пошёл широкими шагами в противоположную сторону.

А Габриэль, подобрав мокрую юбку, поспешила прочь.

…Ей не следовало спрашивать его об этом! Или следовало? А может, стоило спросить и об Анжелике? А вдруг бы он разозлился ещё сильнее?

…И то, что он сказал о блуждающих грозах — неужели это правда? Или… очередная ложь, вроде той, про мост? Но зачем ему врать? А зачем он вообще врёт!

…И он отпустил её, а ведь мог…

…Что вы вообще за человек, мессир Форстер?

…Что за человек может победить льва голыми руками…

Она шла по раскисшей от дождя тропинке обуреваемая противоречивыми чувствами. И всё, что произошло только что было безумно, волнующе и странно. Дойдя до моста через озеро, она увидела Натана, который ехал в двуколке стоя, разглядывая окрестные заросли и выкрикивая имя мессира Форстера, и помахала ему рукой. И только в этот момент поняла, насколько она разбита, измучена и устала.

Весь Волхард был взбудоражен её пропажей и этой грозой, и появление Габриэль слуги встретили с явным неодобрением. Хозяина ещё не было и все волновались и молились, надеясь, что с ним не случится чего-нибудь дурного.

Кармэла и Джида долго хлопотали над ней, отпаивая мёдом и травами, отпаривая в горячей ванне и натирая каким-то ужасным маслом, от которого всё тело пылало, как в огне. Потом её отправили в кровать, причитая на все лады, как же ей повезло, что она осталась жива.

На руке образовался огромный синяк, чуть пониже плеча, и Габриэль пришлось соврать, вернее, почти не соврать, сказав, что она поскользнулась на склоне и упала. Ей сделали компресс, а когда волнение, наконец, улеглось, и из её комнаты все ушли, она вылезла из-под вороха одеял, взяла с этажерки книгу и устроилась на кровати. Пришёл Бруно, вымытый и расчёсанный, как настоящий франт, и нисколько не смущаясь, лёг рядом поверх всех одеял и положил голову ей на колени.

— Хочешь, чтобы я почитала тебе вслух? — спросила Габриэль насмешливо, погладив его по голове.

Пёс только лизнул ей руку и закрыл глаза, а она быстро нашла нужнкю страницу.

«Трамантия. Легенды, предания и обряды. Глава 12. Блуждающие грозы»

Габриэль не заметила, как заснула с книгой в руках.

И этой ночью ей впервые приснился мессир Форстер.

Никогда ещё Габриэль не ощущала такого странного клубка противоречивых чувств, как утром следующего дня.

Во-первых, ей было стыдно.

Стыдно, кажется, вообще за всё на свете.

За то, что она была такой самонадеянной — поехала в Эрнино одна и никого не предупредила, за то, что, потеряв счёт времени за книгами, попала в эту грозу. Будь она более благоразумной, послушай Кармэлу или Натана — такого бы не случилось. И она не была бы обязана своим спасением мессиру Форстеру.

Потому что за это спасение ей было стыдно больше всего. Стоило ей вспомнить, как она кричала на него, и что была с ним наедине в той пещере, как он тащил её за собой, как обнимал, как смотрел на неё, а она так беззастенчиво разглядывала его шрамы, как ей хотелось провалиться сквозь землю.

Тогда это казалось почти нормальным — ведь она только что избежала смерти, но теперь…

И их возвращение порознь, и её ложь Кармэле, и его ложь всему Волхарду о том, что он прятался под мостом — всё это было просто невыносимо. Как она сможет смотреть ему в глаза, не становясь пунцовой с головы до пят?

Но хуже всего был тот сон, что она видела этой ночью.

Она, конечно, понимала, что сновидения это всего лишь отражения — они складываются из кусочков пережитого, перемешиваются с мыслями и тем, что глубоко волнует, но…

…ей приснился свадебный портрет мессира Форстера и его жены, только на этом портрете место моны Анжелики почему-то занимала она.

Габриэль пыталась об этом не думать, но мысли бродили по кругу, то возвращаясь к вчерашнему — к шрамам на его груди, их разговору и его словам о том, что он не ангел, то — к её сновидению и тому, что при встрече с Форстером она просто сгорит со стыда.

И она не могла понять, что изменилось?

…почему она больше его не боится, но до дрожи в коленях боится смотреть ему в глаза…

….и теперь она злится не на него, а почему-то на себя…

… и ей хочется поблагодарить его за спасение, но заставить себя сделать это она не может…

«Я не чудовище и не зверь, Элья! Но я и не ангел».

Почему ей до безумия хочется узнать, что случилось с его женой и дочерью?

И, может, стоило бы пойти и спросить его об этом прямо, не мучаясь догадками одна хуже другой, но стыд не давал сдвинуться с места.

А если он спросит, почему она хочет это узнать? И подумает неизвестно что!

Она совсем запуталась и уже не знала, где правда, а где ложь.

Потому что вчера прочитала о блуждающих грозах…

И в книге было описано всё то, что она видела: и ярко-алые молнии, танцующие над озером, и лиловые тучи, и скорость, с которой шла эта стихия в долину — всё было очень похоже. А ещё утром Йоста приехал из Эрнино и сказал, что на подъезде к городу со стороны перевала молния убила двух человек, которых гроза застала в дороге.

И этими людьми могли оказаться они с Форстером.

Ей нужно было во всём разобраться, и она старалась избегать хозяина дома всеми силами.

Наверное, Габриэль истерзала бы себя всеми этими мыслями, но вовремя появился Натан и сказал, что прибыли саженцы из Ровердо, и хорошо было бы определить их куда-нибудь, потому что мессир Форстер занят — беседует с закупщиками о подписании контрактов на поставку мяса.

Натан прислал садовника — столетнего деда Йосты и ещё двух помощников, и Габриэль увлеклась работой. Саженцы оказались трехлетками в больших деревянных кадках, они были свежими и в отличном состоянии, а некоторые из них даже цвели.

Габриэль занялась планировкой оранжереи, распределяя саженцы по цветам и высоте, и забывшись, наконец, перестала терзаться стыдом и изводить себя муками совести.

Когда они закончили, солнце уже коснулось вершин деревьев на западной стороне рощи, и отпустив работников, Габриэль посидела немного на скамейке, любуясь на плоды их трудов — розы рассадили группами, а на входе сделали арку. Осталось только поставить ещё одну скамейку и столик, тот самый, за которым любила пить чай мона Джулия.

Кармэла уже трижды приходила звать Габриэль на обед, но ей хотелось сначала закончить работу. Наконец, она встала, с удовлетворением окинула ещё раз взглядом оранжерею и направилась в дом, специально выбрав дорогу мимо конюшен, чтобы никого не встретить, вернее, чтобы не встретить мессира Форстера. Пожалуй, что обед, плавно перетекающий в ужин, она съест в своей комнате. Но, словно в насмешку над её стыдом и страхами, мессир Форстер оказался именно там.

— Синьорина Миранди! Вы очень кстати, не могли бы вы подойти! — он стоял в воротах конюшни, похлопывая ручкой кнута по голенищу, и явно был не в духе.

Сердце у Габриэль упало, и забилось часто, а руки стали холодными. Она подошла на негнущихся ногах, остановилась чуть поодаль, и увидев стоящих позади хозяина Йосту с растерянным лицом, и конюха, тихо произнесла:

— Добрый день.

— Кто вчера седлал вашу лошадь? — резко спросил Форстер, проигнорировав приветствие.

Габриэль подняла на него недоумённый взгляд.

— Йоста.

— Я так и думал. Так может, паршивец, ты объяснишь мне, как же так вышло? — Форстер посмотрел на Йосту.

— Хозяин… я не знаю…

Йоста стоял испуганный, смотрел то на Габриэль, то на Форстера, а конюх бормотал что-то про стойло, сено и Царицу гор.

— Что произошло? — спросила она с тревогой.

— Что произошло? Хм. А я вам скажу. Ну-ка вон отсюда, обалдуи! — приказал Форстер своим людям. — Идёмте! Полюбуйтесь на это!

В стойле стояла Вира и выглядела она, конечно, ужасно: вчерашняя гроза не прошла для неё даром — все бока лошади были изодраны ветками. Форстер осторожно провёл по её спине ладонью. А затем достал из кармана деревянную коробочку и посыпал на спину несчастного животного немного порошка.

— Смотрите!

На тёмной шкуре лошади, там, где её коснулись частицы порошка, отчётливо проступил странный белёсый знак.

— И что это? — спросила Габриэль недоумённо. — Какое-то клеймо?

— Клеймо? Нет! Это — печать грозы. Я ещё вчера удивился, когда вы сказали, что Вира понесла. Вообще-то это самая смирная кобыла, какие вообще попадались на моём веку. Но теперь мне понятно. Её накормили волчьей травой, и поставили этот знак.

— Ho зачем?

— 3ачем? Да затем! Кто-то хотел убить вас, Элья, — жёстко ответил Форстер и впился взглядом в её лицо.

— Убить? Меня? Ho… зачем? — она даже растерялась.

— Хотел бы я знать! — он смахнул порошок со спины лошади. — Уж понятно, что это сделал не обалдуй Йоста и не наш конюх, но кто тогда? Может, надоумите меня кому вы успели здесь так насолить?

— Волчья трава? Печать грозы? — она не понимала о чём говорит Форстер. — Они хотели отравить лошадь? Что вообще всё это значит?

Убить её? Милость божья, он же это не всерьёз?

— Ну, а что, по-вашему, это может значить! Кто-то накормил Виру волчьей травой, чтобы лошади мерещилось всякое. Вот почему она понесла. А печать грозы, хм… притягивает молнию K тому, на ком она стоит. Кто-то знал про грозу, про то, что вы поедете в Эрнино, про вашу лошадь, кто-то, кто сильно вас не любит, Элья. Этот кто-то хотел травить не вашу лошадь! Этот кто-то хотел, чтобы в вас попала молния или вы сломали себе шею! Ну же, думайте, кто это может быть? — он прислонился плечом к столбу.

Габриэль вспомнила, как вчера садилась в двуколку к Натану, и заметила на холме Ханну, недалеко от того места, где едва не упала с Виры. Её серую в яблоках лошадь нетрудно было узнать издали. Сколько времени она стояла там, наблюдая, как промокшая Габриэль бредёт домой?

Но едва она обернулась, и Ханна тут же исчезла в кустах. И вот сейчас ей в голову пришло лишь то, что из всех окружающих именно Ханна ненавидит её больше всех, с того самого дня, как они впервые встретились на дороге у озера. И если кто-то и желает от неё избавиться, то это она.

Но если она скажет об этом Форстеру, то ненавидеть её будет не только Ханна, но и весь дом, потому что, судя по его лицу, он непременно накажет виновницу. Накажет Ханну ради южанки. Она вспомнила, как вчера все неодобрительно смотрели на неё, когда она вернулась в Вопхард. Наказания Ханны ей точно не простят. А ей нужно как-то продержаться здесь ещё две недели.

— Не знаю, — пожала она плечами, — вам виднее, мессир Форстер, это вы мне сказали, что «такой пылкой южной красавице стоит опасаться здесь всего». Видимо, вы были недалеки от истины и знали о ком идёт речь. В отличие от меня.

— И на что вы намекаете? — он прищурился.

— Намекаю? Нет, мессир Форстер, уж простите, но я вовсе не намекаю. Это ваш дом, и это вам следует знать о том, кому в нём может прийти в голову мысль… убивать ваших гостей. А ещё, вам следовало бы сразу и прямо сказать мне о том, какие именно опасности меня здесь ждут, раз уж вы были так добры приютить нас под этой крышей. И тогда — я бы не стала выезжать на лошади одна, пряталась бы в комнате при виде любой тучки, и не попалась бы на глаза вашим стригалям! — отрезала она жёстко.

— Стригалям? Вы о чём вообще?

Габриэль рассказала ему историю о том, как встретила на кладбище Бёрда.

Форстер, казалось, не слишком удивился, а лишь задумчиво посмотрел на деревья и спросил:

— Хм, скажите, а что вы делали на кладбище, Элья?

— Гуляла‚ — ответила она коротко, не собираясь распространятся о причинах.

— Странное место для прогулок.

— В свете того что происходит, мессир Форстер, боюсь, что скоро я смогу гулять только в своей комнате… из угла в угол! — ответила она резко. — Почему вы не сказали мне о том, что ваши работники бродят здесь, и они могут быть опасны? И что могут быть опасны не только они! Выходит, это я «кому-то насолила»? Я в этом виновата? Вы спрашиваете меня об этом так, словно я, и правда, виновата в том, что в вашем доме кто-то хочет меня убить!

Форстер молчал и разглядывал её лицо, и она тоже замолчала. В конюшне было тихо, лишь фыркали лошади, нюхая сено, да где-то снаружи позвякивали колокольчики на шеях дойных коз.

— Не бойтесь, — мягко произнёс Форстер, — и извините, я, и правда, был резок. Но вы у меня в гостях и такое происшествие… Поверьте — я найду того, кто это сделал…

Фразу он не закончил, но тон его был угрожающий.

— А кто этот Бёрд? — спросила Габриэль, чтобы сгладить неловкость момента и уйти от взаимных обвинений. — Вы его знаете? Он довольно странно выглядел для стригаля.

— 3наю? Нет, — Форстер повесил кнут на крючок, — откуда мне знать в лицо всех стригалей! А почему вы решили, что он выглядел странно?

Габриэль задумалась на мгновенье. Эта мысль где-то подспудно не давала ей покоя, а вот сейчас она вдруг чётко поняла:

— Из-за сапог.

— Сапог?

— Да. На нём были сапоги из очень хорошей кожи, из дорогой. Похожие на ваши. И пряжка на ремне, хотя ремень и старый, тоже довольно дорогая. Для того, кто нанимается на работы за пару сотен сольдо в месяц, странно ходить в сапогах за две тысячи на стрижку овец. И ещё хороший табак… Он курил трубку.

Форстер внезапно рассмеялся.

— Синьорина Миранди! А вы, оказывается, очень наблюдательны, — добавил он с прищуром и улыбкой, — я выясню, кто это был, и поверьте, больше он вас не потревожит, выбросьте всё это из головы. Я хочу, чтобы вы не боялись ни гроз, ни стригалей, никого. А вас в свою очередь попрошу… не гуляйте больше по кладбищу. Хорошо? И вообще… будьте осторожны, пока я не найду тою, кто это сделал, — он указал рукой на спину Виры. — И ещё, пообещайте мне, что если вы заметите, — его голос стал мягче и тише, — а с вашей наблюдательностью это нетрудно, хоть что-то, о чём стоит беспокоиться… Пообещайте, что скажете мне сразу же?

— Хорошо, — ответила Габриэль и смутилась.

И хотела уже уйти, но Форстер спросил:

— Как вы? После вчерашнего? И как ваша рука?

— Рука? Просто ушиб — ничего страшного, чудесные мази и травы Джиды помогли…

— Мессир Форстер? — Габриэль переплела пальцы и сжала их.

— Что?

— Я хотела сказать… спасибо за… вчерашнее, — произнесла она, стараясь на него не смотреть, — и простите, что я накричала на вас, я просто очень испугалась…

В конюшне было сумрачно, да и солнце скрылось уже за стеной высоких кедров, но даже в полутьме Габриэль увидела, как изменилось лицо Форстера, и он оттолкнулся от столба, будто хотел шагнуть ей навстречу, но замер в своём порыве и так и остался стоять, лишь скрестил на груди руки.

— Спасибо за то, что я вас спас? Или за то… что сохранил втайне наш маленький непристойный секрет? — спросил он насмешливо, глядя на спину Виры.

— Жизнь или приличия, вы это имеете ввиду, да? — усмехнулась Габриэль, понимая, что он снова над ней подтрунивает. — Вам смешно, что можно ценить второе выше первого?

— Вообще-то, не смешно. И я уверен, что девушка, которая готова была выбежать в блуждающую грозу ради того, чтобы не дать мне к себе приблизиться… очевидно, что выберет второе, — ответил он негромко и перевёл взгляд на Габриэль.

— Иногда, мессир Форстер, честь — это единственное, что есть у девушки, — ответила она также тихо, и глядя ему прямо в глаза, — и смерть предпочтительнее бесчестья. Хотя… вы, разумеется, не верите в подобное, и меряете женские принципы в дюжинах шляпок.

— Вы теперь никогда мне этого не забудете? — спросил он как-то горько.

— Забуду? — она развела руками. — Мессир Форстер, своим высказыванием на той свадьбе вы поставили меня в один ряд с продажными женщинами. Вы поспорили на меня, выставив на посмешище перед обществом. Когда двое мужчин спорят на женщину, очевидно, что она дала им для этого какой-то повод. А какой повод я давала вам? Я хоть чем-то заслужила подобное отношение? Я не злопамятна, мессир Форстер, поверьте, но, как вы помните, у нас с вами есть одна общая черта — очень хорошая память. И до тех пор, пока вы будете считать, что я стою дюжины шляпок — я, разумеется, этого не забуду. И если вы думаете, что я не шагнула бы в ту грозу — вы очень глубоко ошибаетесь. А теперь простите, Кармэла звала меня на обед уже четыре раза.

Она подхватила рукой платье и поспешила к выходу из конюшни.

— Элья? — окрикнул он её уже почти у выхода. — Погодите!

Она обернулась. Он приблизился не торопясь и стал поодаль, так, что между ними оказалось стойло с лошадью Йосты, положил руку на деревянное ограждение, и произнёс тихо и задумчиво, глядя мимо Габриэль куда-то в дальний угол конюшни ровно так, как делают все горцы:

— Я, конечно, не южанин… и иногда не слишком деликатный человек. Я бываю резок и груб. Зачастую… я поступаю так, как считаю нужным, а не так, как принято в обществе… и иногда это бывает… не совсем красиво. Но то, что вы сказали мне вчера насчёт канарейки и клетки…Я не хочу, чтобы вы думали, что вы здесь в ловушке. И я не хочу, чтобы вы боялись меня. Вы должны знать, Элья, — он посмотрел ей в глаза, — я никогда не заставлю вас… выбирать между жизнью и честью. Никогда. Даю вам слово.

Он был серьёзен. И, может быть, впервые за всё время, которое они были знакомы, он говорил так проникновенно и искренне. Габриэль всматривалась в его лицо и, кажется, за всё время, что они были знакомы, она впервые ему поверила.

— Спасибо, — ответила она тихо, чувствуя, как румянец заливает щеки, и торопливо вышла из конюшни.

В тот вечер она не стала гулять, а ушла в свою комнату и не спустилась к ужину, сославшись на головную боль. То, что её хотели убить с помощью молнии, казалось довольно странным, и верить в это её разум отказывался, не смотря даже на то, что она прочла в книге о легендах. Но вот то, что её лошадь могли накормить волчьей травой, это было вполне возможно. Более того, она не сомневалась, что это сделала Ханна. Габриэль долго думала об этом, сидя на подоконнике и глядя на небо, полное звёзд, и решила завтра поговорить с Ханной откровенно — сказать ей, что знает о волчьей траве. И сказать о том, что она уедет через две недели и больше не вернётся — Ханне не стоит больше беспокоиться об этом. А в том, что та не выдаст её секрет Форстеру, она была уверена.

Следующим утром Волхард был пуст. Как оказалось, началось время заключения контрактов на поставку мяса, и Форстер вместе с закупщиками уехал смотреть стада. Вместе с ним уехали и почти все постоянные обитатели поместья.

Габриэль отправилась в оранжерею — проверить своих питомцев, и вскоре пришёл Натан — принёс письмо, сказав, что его прислал нарочный. На конверте без обратного адреса было написано её имя и стояла простая клякса из тёмного сургуча.

Она очень удивилась: ведь письма в Волхард могла писать только Фрэн, а ей Габриэль специально сообщила адрес почты. Может, почтарь был так добр и передал письмо с кем-то из обитателей поместья?

Но к её удивлению, внутри оказалась небольшая записка от капитана Корнелли, в которой он предлагал встретиться сегодня на том же месте и в то же время, что и в прошлый раз, приписав, что у него есть очень важный разговор.

Габриэль ушла в свою комнату, посидела немного с запиской в руках, обдумывая это приглашение. Что за очень важный разговор? Может, какие-то новости из Алерты? Может, что-то по поводу волнений на границе, о которых он говорил в прошлый раз? Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось внутри, и она стала спешно собираться.

После всего, что случилось, мысль о том, чтобы снова сесть на лошадь и ехать одной, её пугала, и подумав немного, она решила пройтись до Эрнино пешком, учитывая, что погода была прекрасная: долина стояла залитая летним солнцем, каменистая дорога уже высохла и ничто не напоминало о той страшной грозе.

Но когда Габриэль уже надела шляпку и решила спрятать записку в ящик стола, в комнату вбежал Бруно и, зарычав, вырвал у неё из рук письмо вместе с конвертом.

— Пречистая Дева! Бруно! Фу! Фу! Да что же ты такое делаешь! — воскликнула Габриэль, пытаясь вырвать несчастный листок.

Но к тому моменту от конверта и записки остались уже одни клочья, а Бруно принялся лаять на Габриэль. Она попыталась его успокоить, но это было не так-то просто — пёс принялся трепать коврик у камина, и в ярости скрести когтями паркет. Габриэль собрала клочья бумаги и бросила их в пустой камин, и в этот момент вспомнила, что в прошлый раз Бруно вот также странно вёл себя после её встречи с Корнелли.

— Так значит… ты не любишь капитана Корнелли? Интересно, почему? — спросила она пса с улыбкой, но ответом ей был только яростный лай. — Ну что же, невоспитанный пёс, хозяин велел тебе меня слушаться, а раз ты так себя ведёшь, то сегодня посидишь взаперти!

Габриэль выскользнула из комнаты и закрыла её на ключ. Не хватало ещё, чтобы Бруно набросился на капитана — вот это будет уже совсем ни к чему. Да и кто знает, как поведёт себя Корнелли в ответ, а вдруг он ударит, или ещё хуже — застрелит пса?

Она сказала Натану, что сходит в Эрнино на почту, и твёрдо отказалась от предложенной им коляски с кучером, сославшись на то, что грозы сегодня не предвидится, а прогулка пойдёт ей на пользу. Не стоит всем здесь знать с кем она встречается.

— Что-то Фрэн, моя кузина, давно мне не писала, я начинаю волноваться, — ответила она Натану, выходя на подъездную аллею, — и, если вам нужно что-нибудь отправить, я могу это сделать.

— Нет, синьорина Миранди, но если пришёл сельскохозяйственный журнал хозяина, то захватите его.

— Хорошо!

Она зашагала в сторону моста и подумала вдруг, что это и правда становится странно: за всё время, что она живёт в Волхарде, от Франчески пришло только одно письмо, а ведь она обещала писать ей чуть ли не каждый день. И зная Франческу, Габриэль была уверена, что первое время письма и в самом деле будут приходить очень часто. Но вот она сама уже отправила их с десяток, а ответов всё нет и нет, и её нехорошее предчувствие только усилилось.

А что если капитан хочет что-то сказать о Франческе? Пречистая Дева!

Ведь помолвку уже должны были назначить, и уж о таком радостном событии Фрэн бы написала сотню раз!

Габриэль зашагала быстрее, пытаясь себя успокоить.

Пожалуй, стоит расспросить почтаря о том, часто ли теряются письма в дороге? Мало ли — ведь Алерта так далеко…

Корнелли ждал её там же, где они виделись впервые — у дороги на окраине Эрнино. И сегодня он выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз — новая форма была с иголочки, отглаженной и чистой, и сидела на нём прекрасно. Он учтиво поклонился, церемонно поцеловал руку Габриэль, и улыбка его была такой искренней и радостной, что у неё даже на душе потеплело.

Вдруг снова захотелось оказаться в Кастиере, среди знакомых лиц, услышать родную речь, не искажённую горским акцентом, поговорить о музыке, побывать в опере, увидеть море, белые дома с зелёными ставнями и герань в глиняных вазонах, почувствовать запах апельсинов и услышать крики торговок на рынке, расхваливающих свой товар. Она даже не могла понять почему на неё так внезапно нахлынули все эти воспоминания, словно капитан Корнелли своим появлением приотворил дверь в её прошлую жизнь.

И истосковавшись по знакомым местам и людям, Габриэль жадно слушала его рассказы обо всём. Они поговорили об общих знакомых, о новостях из столицы, которые привезли с собой переехавшие в Эрнино офицеры, о здоровье родных. О Франческе Корнелли ничего не знал. И Габриэль спросила, приехали ли сюда капитаны Моритт и Федерик. Уж кузен Франчески должен знать как у неё дела.

— Никола? Нет, он всё ещё в Алерте, — пожал плечами Корнелли, — попросил увольнительную на три недели — какие-то семейные дела. Может, он и вовсе сюда не вернётся. А Федерик приедет на днях, к нам перебрасывают ещё людей — нужно укрепить заставы под Инверноном после недавних событий.

— Недавних событий? — переспросила Габриэль.

— Вы разве не слышали? Хотя, впрочем, может даже и лучше, — мрачно ответил капитан, глядя куда-то мимо неё.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось? — спросила она с тревогой.

— Повстанцы вырезали всю заставу на излучине Ветреной реки, — ответил капитан мрачно, — проклятые гроу! Кто бы мог подумать — с помощью волков!

— Что значит «с помощью волков»? — искренне удивилась Габриэль.

— Волки ночью сняли всех наших часовых. Я сначала думал, что это были собаки, но нет, это были настоящие волки — порвали всем глотки, — капитан постучал носком сапога по камню, — кто-то привёл их туда и натравил.

— Волки что же… слушаются людей? Но… как такое возможно? — у Габриэль даже холодок пробежал по спине.

— В этом диком краю, синьорина Миранди, возможно всё, — ответил Корнелли с какой-то досадой в голосе, — знал бы я как справиться с этой проклятой горской магией! Если только перебить всех этих колдунов по одному! Уж не знаю как, но они умеют подчинять себе волю животных, иначе чем ещё объяснить то, что я видел своими глазами?

— Но как можно подчинить себе волю зверя? Да ещё волка! Это же…

Она даже растерялась, не найдя подходящих слов.

— Вы слышали что-нибудь о чьеру? — капитан посмотрел на Габриэль внимательно.

— Я кое-что читала о них в книге легенд, но это же легенды! Вы что, хотите сказать, что они, и правда, существуют? Красноглазые волки и беркуты, и …

Она развела руками.

Корнелли посмотрел куда-то вдаль на белые шапки Сорелле и произнёс задумчиво:

— Раньше я тоже не верил. Но… я уже давно на границе. В каждом клане горцев есть такие колдуны, которые умеют вселяться в лошадь или волка, вообще в какого-нибудь зверя, и заставлять его делать то, что им нужно. Понимаете, они могут видеть глазами зверя, управлять его телом, подчинять его волю… Раньше их было больше, но после восстания мы устроили настоящую охоту на них. Так что сейчас их остались лишь единицы. И мы думали, что победили, но выходит, что не всех, потому что то, что я видел под Инверноном — это сделал один из чьеру. А затем уже пришли люди и добили тех, кто спал.

— Добили?

— Да, вырезали всю заставу. Я знал этих людей… Среди них был сын синьора Алигретти, вы, кажется, знакомы с этой семьёй? Младший сын…

— Марио? Боже, как ужасно! — прошептала Габриэль.

— Да, Марио. Простите за то, что я вам это рассказываю, но, кажется, впереди нас ждут не лучшие времена. Не знаю, где они появятся в следующий раз — может и где-то под Эрнино. Теперь будем прочёсывать здесь всё. И вашему отцу, кстати, стоит быть осторожнее в полевом лагере. Я, пожалуй, заеду к нему сегодня, предупрежу — они всё-таки на отшибе и у них нет там никакой охраны. Да и к тому же я давно хотел засвидетельствовать ему своё почтение, — улыбнулся капитан.

— Спасибо, — рассеянно ответила Габриэль, а затем спросила с тревогой. — Но… скажите, получается здесь, в окрестностях Волхарда, тоже опасно? Даже днём?

— Если речь о нападениях, то чьеру предпочитают действовать ночью. Нападений днём я не припомню. Да и то — удалённая застава, где было всего два десятка человек, а здесь — гарнизон и целый город — сюда они вряд ли сунутся. Но всё же — будьте осторожны, синьорина Мирнади… на всякий случай. И, кстати, вы ничего не видели странного в Волхарде в последнее время?

— Странного? Например?

— Незнакомых людей? Чтобы кто-то необычно себя вёл? Чужие повозки? Большое количество еды неизвестно для кого? — капитан смотрел на Габриэль с участием.

— Вы же не хотите сказать, что мессир Форстер мог такое допустить? — искренне удивилась она.

— Форстер? Нет, не думаю, что он сам. Он далеко не такой дурак, чтобы после всего путаться с повстанцами. Но его люди вполне могут помогать кому-нибудь из горных братьев.

— Нет, — она задумчиво покачала головой. — Я ничего такого не видела.

— Знаете, эти повстанцы могут прятаться среди пастухов и в отгонах, и даже хозяева могут не знать о том, что среди их наёмных рабочих есть кто-то из горных братьев. А разве проверишь здесь всех пастухов или стригалей, особенно в сезон летних работ? Сейчас, конечно, стало проще, а в то время, когда я служил ещё лейтенантом, здесь были дремучие леса, а в них — полно горных братьев с ружьями, волками и со всей их магической ересью. Копали ямы, ставили ловушки… Наших много тогда погибло — в этих лесах не слишком-то развернёшься на лошади, потом отец приказал выжечь здесь всё…

— Так, значит… То есть эти леса, и правда, сожгли? — удивилась Габриэль.

— Да. По большей части. Хотя… кому-то и на руку, — криво усмехнулся капитан, — Форстер вон своего не упустил — теперь ему есть где пасти своих овец. А, может, оно и к лучшему: глядя на этого выскочку, некоторые покладистые кланы взялись за ум и тоже стали заниматься овцами. Даже решили создавать какой-то свой торговый союз: говорят, Форстер этой зимой вёл переговоры с герцогом Таливерда. Видите, синьорина Миранди, мы несём этим дикарям цивилизацию. Но, как и всегда с дикарями, им, конечно, это не нравится. Они предпочитают молиться своим идолам, трубить в рог, бегать с ружьями по лесам и убивать наших солдат.

— А… чего они добиваются? Эти повстанцы? — спросила Габриэль задумчиво. — Зачем они нападают на заставы, если война закончилась?

— Они идиоты… уж простите, синьорина Миранди! Их война проиграна уже очень давно. А после того, как подписали Трамантийский мир, им следовало бы смириться, возиться со своими овцами, а не дразнить короля. Но они то и дело убивают наших солдат. Вот из-за них и принимают закон об экспроприации… вы же наверняка слышали? Голосование за него пройдёт в следующем месяце. Собирались раньше, но всё герцог Таливерда что-то тянул — вносил уточнения. И у нас были связаны руки. Но, как только его примут, мы заберём эти земли, и уж тогда покончим с бунтовщиками быстро. А пока их прикармливают люди вроде Форстера — одна резня будет повторяться за другой.

— Вы всё-таки полагаете… мессир Форстер может быть заодно с бунтовщиками?

Капитан вдруг улыбнулся, и произнёс чуть тише и совсем другим, более игривым голосом:

— Простите, я вас напугал своими рассказами! Вам не стоит беспокоиться об этом. Я просто… привёл Форстера в пример. Сейчас-то он вряд ли помышляет о свободе для Трамантии. После того, как он разбогател на своих овцах, ему нет смысла бегать по лесам. И хотя его земли тоже скоро отойдут короне, но в накладе он не останется. Так что не думайте об этом. Давайте лучше поговорим о предстоящем празднике…

— То есть, этот закон об экспроприации… он коснётся и Волхарда? — спросила Габриэль, срывая тонкий колосок и не глядя на капитана.

— Разумеется. Отец Форстера был бунтовщиком.

— Но ведь земли принадлежат мессиру Форстеру, а он присягал короне, его мать — южанка…

— Форстера разжаловали — он больше не офицер, а ещё он отрёкся от нашей веры, хотя его мать и была южанкой — теперь ему поблажек не будет, — отмахнулся Корнелли. — Но… не думайте об этом. У него достаточно денег, чтобы прожить и без всякого Волхарда. К тому же он весьма ловкий тип: насколько я слышал, он хотел выкрутиться, женившись на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона. Уверен так и будет — не зря же он всю зиму обхаживал дочерей Домазо и Бруно. Перепишет Волхард на жену, а на земли бари закон не распространяется.

Капитан вдруг осёкся, словно понимая, что сказал лишнего, и Габриэль тоже смутилась. Потому что они невольно коснулись не слишком приятной темы, и вообще разговор вдруг стал каким-то натянутым.

— А о чём важном вы хотели со мной поговорить? — Габриэль посмотрела капитану в глаза. — Вы написали в записке…

— Ах это! — он улыбнулся и чуть прищурился. — Я просто очень хотел увидеть вас и не знал, захотите ли вы также сильно увидеть меня, и поэтому… я так написал. Надеюсь, вы простите мне этот маленький обман? И ещё я хотел лично пригласить вас на праздник в гарнизон на следующей неделе. Вас и синьора Миранди. Наш майор выписал даже оркестр из Ровердо. Надеюсь, это сделает мою вину за этот обман не такой тяжкой?

И он снова ей улыбнулся. А улыбаться капитан умел весьма очаровательно.

Писем от Фрэн не было. Не было и почтаря — в этот день его место занимал хмурый седой старик, какой-то его родственник — почтарь уехал в Ровердо за сургучом, бечевой и мастикой. Габриэль забрала сельскохозяйственный журнал мессира Форстера и задерживаться не стала.

Она не спеша шла обратно, разглядывая Волхард, и думала почему-то совсем не о капитане Корнелли и своей кузине, а о том, что узнала о Форстере.

…Он может лишиться Волхарда?

Это звучало, конечно, странно. Ведь в его поведении на это ничто не указывало, да и вообще никаких признаков того, что вскоре у Волхарда может появиться новый хозяин, не было.

…А если это так? И что, интересно, он тогда будет делать? Уедет в Алерту? Бросит это всё?

Залитая солнцем долина на фоне белоснежных гор, тёмный бархат елей, обрамляющих усадьбу, и прозрачное зеркало озера — расстаться с этим местом для него будет не так-то просто.

…«Я горец, синьорина Миранди, до мозга костей, до самой последней капли крови во мне…»

В этот момент Габриэль почему-то стало жаль Форстера. Может потому, что она вспомнила, как они уезжали из Кастиеры, как продавали любимые вещи, как она прощалась со своим садом, с беседкой, в которой они сидели всей семьёй, со всей их счастливой жизнью…

Здесь его дом, могилы его родных, эти горы, которые он так любит…

Служить королю и воевать за корону, а потом лишиться звания, а может, и вообще всего? Что же это была за дуэль, из-за которой его разжаловали?

Она хотела спросить об этом у Корнелли — уж он-то наверняка знал, но это бы выглядело очень неподобающе: с чего бы ей вдруг интересоваться подробностями какой-то грязной истории, произошедшей из-за женщины? И она не спросила.

…«Он отрёкся от нашей веры».

…Интересно, почему? Из-за того, что его отца повесили? Это было бы логично.

Она думала о нападении на заставу, и о чьеру, и не могла поверить в то, что всё это правда. В то, что южане сжигали леса, чтобы истребить горных братьев, что искали и убивали колдунов в кланах горцев, и в то, что кто-то может вести за собой волков, чтобы убивать других.

…Как это ужасно…

И неожиданно это красивое место — дом, окружённый зелёным шёлком трав, и озеро на фоне далёких гор — всё это стало видеться ей теперь совсем в другом, более мрачном свете.

…Легенды легендами, но что именно из этого правда?

Да и Корнелли выглядел уж слишком серьёзным, рассказывая ей о нападении на заставу. И если он верит в то, что этих волков кто-то вёл, может быть, так и было?

А в книге о легендах всё было написано слишком примитивно, сказочно и просто. И ей хотелось расспросить кого-нибудь подробнее. Но кого?

Сам Форстер, как обычно отшутится, и скажет что-то неподобающее, да и веры ему ни на полсольдо. Может, Натана?

Габриэль посмотрела на предгорья, где бродили бесчисленные овечьи стада, и представила на мгновенье, что когда-то здесь всё было покрыто лесом.

…«Мы несем этим дикарям цивилизацию».

…А нужна ли им такая цивилизация? С выжженными лесами и рядами могил?

…Огнём и мечом…

…И если уж на то пошло, то мессир Форстер своими овцами и торговым союзом принёс сюда куда больше цивилизации, чем вся армия южан.

Она не знала почему, но этот разговор оставил в её душе неприятный осадок, хотя и закончился на приятной ноте — капитан Корнелли вручил ей конверт с приглашением на праздник.

…«…собирался жениться на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона».

Эти слова Корнелли стали для неё откровением.

…Так вот значит, зачем он приехал на свадьбу Таливерда…

А она думала, что он искал выгодный брак по финансовым причинам — хотел расширить своё влияние и войти в Торговую палату — торговать овцами по всей Баркирре. Что-то такое ей тогда о нём говорил отец. И она всё никак не могла понять: почему той осенью он сделал предложение именно ей? Ведь она бедна и у синьора Миранди не было никаких нужных связей, разве что в научном сообществе, но какая польза торговцу от профессора? И для того чтобы попасть в Торговую палату нужно было выбирать другое средство — их семья не самый короткий путь к этой цели.

А выходит, что ему нужна была жена-бари для того, чтобы вывести Волхард из-под действия закона об экспроприации? Но тогда почему он был так настойчив именно с ней? Почему из всех девушек на свадьбе он выбрал её — ту, которая его ненавидела? А если хотел жениться именно на ней, тогда почему делал всё, чтобы она возненавидела его ещё сильнее?

Эта мысль озадачила её настолько, что она даже остановилась на мосту через озеро, и долго стояла, глядя в прозрачную воду.

Его настойчивость и тогда была ей непонятна, но теперь…

Лучиана, Паола, Селеста, Джованна… Да любая из них душу продала бы дьяволу, лишь бы увидеть то кольцо, что Форстер предлагал ей в розовом саду. И все они — бари. А Паола так вообще двоюродная племянница самого герцога Таливерда. Джованна — дочь Домазо, а он председатель Палаты. И Форстер ведь так красиво ухаживал за ними, и любая из них бы согласилась. Так почему он пришёл к ней?

Из этих размышлений Габриэль вырвало неприятное ощущение того, что кто-то смотрит ей в спину, словно струя холодного воздуха скользнула меж лопаток, заставив вздрогнуть, и она резко обернулась, глядя на густые заросли на другом берегу. Ветви плакучих ив ласкали водную гладь и в тёмном зеркале озера неспешно плыли отражения облаков. Несколько уток с выводками утят скользили по воде, но больше никого не было.

Габриэль поёжилась и чтобы скорее стряхнуть липкую паутину страха, развернулась и поспешила к воротам усадьбы.

…Ей меньше надо думать о легендах горцев!

Она отдала журнал Натану и поднялась к себе. Дверь в её комнату, как ни странно, оказалась открыта.

Кармэла стояла посреди комнаты, зажав рот рукой, а перед глазами Габриэль предстала жуткая картина: её постель изорвана в клочья, дверь внутри исцарапана, по всему полу виднеются следы золы из камина и задвижка на окне сломана. В стекле зияла приличная дыра и на раме остались клочья шерсти.

А Бруно исчез.

— Вот же паршивец! Уж я скажу хозяину! Чего-то наш пёс взбесился, — раздался за спиной голос дворецкого.

— Натан, пожалуйста, не говорите мессиру Форстеру о том, что сделал Бруно! А то он его накажет, а это я виновата — я его закрыла и ушла, а он, очевидно, волновался, — Габриэль посмотрела на него умоляюще.

— Так-то оно так, синьорина Миранди, да уж больно на Бруно это не похоже, — задумчиво произнёс Натан, — но раз вы просите — в этот раз не скажу, да только если такое ещё раз повторится…

— Не повторится, — улыбнулась ему Габриэль.

Стекло в окно вставили до приезда хозяина. Форстер вернулся уже на закате и Габриэль с ним не встретилась. И это было к лучшему, потому что ей было о чём подумать в одиночестве — она снова перечитала книгу с легендами, на этот раз ту главу, в которой говорилось о чьеру.

И если отбросить всю сказочную мишуру, которая украшала легенду о появлении первых чьеру в Трамантии, то главное, что Габриэль поняла из книги — эти люди умеют вселяться в разум животного и подчинять его себе. Могут видеть всё его глазами, ощущать всё его телом, заставить зверя делать то, что нужно человеку. Но подчинить можно не любое животное — это зависит от дара. И чем сильнее дар, тем большее количество зверей и птиц будут подвластны чьеру. А Царица гор может повелевать всеми, и это именно она наделила каждый клан крупицей своего дара, чтобы люди жили в согласии с животными.

Габриэль вспомнила, как отец рассказывал ей о диких племенах, и о колдунах, которые ходили в шкурах зверей, чтобы перенять их могущество. А ещё — как они однажды с отцом отправились в Алерте на представление — сеанс гипноза, и там человек в клетчатых штанах и странном колпаке заставлял добровольцев делать совершенно глупые вещи. И если предположить, что это вот такой же гипноз, то получается, капитан Корнелли может быть прав: чьеру, действительно, существуют, и тогда они, и правда, могли напасть на заставу под Инверноном.

Сегодня она спросила Натана о том, встречал ли он хоть одного чьеру на самом деле, но дворецкий долго и путано рассказывал ей ту же легенду, что и в книге, и в итоге Габриэль поняла — он просто не хочет об этом говорить.

Она отложила книгу, снова забралась на подоконник и принялась смотреть на звёзды. Здесь в Трамантии они были необыкновенные — большие и яркие, каких никогда не бывает в Алерте из-за морской влаги, и ей очень нравилось рассматривать ночное небо.

…А что если спросить о чьеру у Форстера? Он же сам ей дал эту книгу, вопрос будет вполне уместным… И о том, что было под Инверноном… И про закон об экспроприации. Хотя нет, это, пожалуй, будет неуместно: раз никто об этом не говорит, и он не женился на одной из бари, значит, он как-то иначе решил этот вопрос. И её интерес будет превратно истолкован. Но всё-таки… может быть, удастся выведать у него это как-то невзначай…

Она была озадачена всем, что узнала. И даже хотела вечером поговорить с отцом о легендах, но тот был настолько погружен в работу, что ровным счётом ничего не видел и не слышал. Мессир Форстер отвёл ему отдельную пустую комнату в ремонтируемом крыле, и там синьор Миранди второй день подряд ползал на коленях среди множества костей, описывая и нумеруя их, и пакуя в деревянные ящики с соломой. Он был всклокочен, бормотал что-то себе под нос, и за каждым ухом у него было заложено по угольному карандашу, он смотрел на Габриэль, словно она была из стекла, а сам шептал, ставя крестики на листе: «Малоберцовая кость… Кости заплюсны…»

Наконец она решила поговорить об этом с самим мессиром Форстером. По крайней мере, о правдивости легенд она может у него узнать, к тому же он и сам охотно говорит о магии горцев, стоит только поставить под сомнение её существование.

А ещё она весь вечер вспоминала обстоятельства их знакомства прошлой осенью, и всё пыталась понять — почему Форстер был так настойчив со своим предложением. До сегодняшнего дня она воспринимала всё это как дурацкую шутку, как его уязвлённую гордость — он всего лишь хотел выиграть пари у синьора Грассо…

Она и предположить не могла, что ему и в самом деле был так необходим брак с одной из бари. Хотя теперь ей стало понятно, почему он ухаживала так трепетно именно за Паолой, Джованной и Селестой. И каждая из них была бы согласна, если бы он сделал предложение…

А он полез изучать финансы семьи Миранди, он читал ей проповеди у пруда, предлагая подороже продать свою молодость, он стрелялся на дуэли с Корнелли в то утро, а затем сразу же приехал к ней с кольцом, и то, как он настаивал, давая ей время на то, чтобы подумать, и то, как злился — всё это говорило о том, что его предложение не было дурацкой шуткой. Несмотря на её шараду, на её колкости, на то, что она узнала о его споре и его словах о «шляпках», несмотря на все её отказы…

…«Подумайте над тем, что этот брак будет выгоден нам обоим».

Теперь она поняла истинный смысл его слов.

Она лежала в кровати, ворочаясь с боку на бок и вспоминая подробности их разговора в розовом саду, и совсем запуталась.

…Если ему нужна была бари, то почему именно она? Почему не Селеста? Почему не Паола, которая заведомо была согласна?

…«Я знаю о вас всё: что вы любите вальсы, пирожные и розы, вы сентиментальны, принципиальны и очаровательны. Вы мне нравитесь. И забудьте всё, что я говорил вам до этого: я был не прав, к дьяволу принципы, я смогу быть вам хорошим мужем, Элья!»

И всё просто потому, что она ему понравилась? Нет, нет! Это не может быть правдой…

Всё что она успела за это время узнать о хозяине Волхарда, так это то, что мессир Форстер совсем не похож на легкомысленного человека. Он умён, хитёр, бесстрашен. Он человек страстный и он опасен.

И если это не месть за то унижение, которое он испытал на свадьбе, тогда что? Зачем тогда она здесь?

…«Я не стар, не уродлив. Я приятный собеседник и хороший любовник».

И от этого воспоминания ей даже стало неловко, потому что так некстати вспомнилось, как они стояли в пещере, и она рассматривала шрамы на его груди.

…«Да и кто сказал, что вы не сможете меня полюбить?»

…Пречистая Дева! Огради меня от дурных мыслей, укажи правильный путь…

Она стала беззвучно молиться, чтобы скорей прогнать неприличные воспоминания, и не находила себе места, сон не шёл, и она всё ждала, надеясь услышать возню Бруно за дверью. Но было тихо.

Бруно так и не вернулся.

И она, наконец, заснула, скомкав одеяло и разбросав подушки.

А ночью ей снова приснился мессир Форстер.

Часть 3. Розы и шипы

Глава 17. В которой у Габриэль вопросов больше, чем ответов

Никогда ещё Габриэль не ощущала такого странного клубка противоречивых чувств, как утром следующего дня.

Во-первых, ей было стыдно.

Стыдно, кажется, вообще за всё на свете.

За то, что она была такой самонадеянной — поехала в Эрнино одна и никого не предупредила, за то, что, потеряв счёт времени за книгами, попала в эту грозу. Будь она более благоразумной, послушай Кармэлу или Натана — такого бы не случилось. И она не была бы обязана своим спасением мессиру Форстеру.

Потому что за это спасение ей было стыдно больше всего. Стоило ей вспомнить, как она кричала на него, и что была с ним наедине в той пещере, как он тащил её за собой, как обнимал, как смотрел на неё, а она так беззастенчиво разглядывала его шрамы, как ей хотелось провалиться сквозь землю.

Тогда это казалось почти нормальным — ведь она только что избежала смерти, но теперь…

И их возвращение порознь, и её ложь Кармэле, и его ложь всему Волхарду о том, что он прятался под мостом — всё это было просто невыносимо. Как она сможет смотреть ему в глаза, не становясь пунцовой с головы до пят?

Но хуже всего был тот сон, что она видела этой ночью.

Она, конечно, понимала, что сновидения это всего лишь отражения — они складываются из кусочков пережитого, перемешиваются с мыслями и тем, что глубоко волнует, но…

…ей приснился свадебный портрет мессира Форстера и его жены, только на этом портрете место моны Анжелики почему-то занимала она.

Габриэль пыталась об этом не думать, но мысли бродили по кругу, то возвращаясь к вчерашнему — к шрамам на его груди, их разговору и его словам о том, что он не ангел, то — к её сновидению и тому, что при встрече с Форстером она просто сгорит со стыда.

И она не могла понять, что изменилось?

…почему она больше его не боится, но до дрожи в коленях боится смотреть ему в глаза…

….и теперь она злится не на него, а почему-то на себя…

… и ей хочется поблагодарить его за спасение, но заставить себя сделать это она не может…

«Я не чудовище и не зверь, Элья! Но я и не ангел».

Почему ей до безумия хочется узнать, что случилось с его женой и дочерью?

И, может, стоило бы пойти и спросить его об этом прямо, не мучаясь догадками одна хуже другой, но стыд не давал сдвинуться с места.

А если он спросит, почему она хочет это узнать? И подумает неизвестно что!

Она совсем запуталась и уже не знала, где правда, а где ложь.

Потому что вчера прочитала о блуждающих грозах…

И в книге было описано всё то, что она видела: и ярко-алые молнии, танцующие над озером, и лиловые тучи, и скорость, с которой шла эта стихия в долину — всё было очень похоже. А ещё утром Йоста приехал из Эрнино и сказал, что на подъезде к городу со стороны перевала молния убила двух человек, которых гроза застала в дороге.

И этими людьми могли оказаться они с Форстером.

Ей нужно было во всём разобраться, и она старалась избегать хозяина дома всеми силами.

Наверное, Габриэль истерзала бы себя всеми этими мыслями, но вовремя появился Натан и сказал, что прибыли саженцы из Ровердо, и хорошо было бы определить их куда-нибудь, потому что мессир Форстер занят — беседует с закупщиками о подписании контрактов на поставку мяса.

Натан прислал садовника — столетнего деда Йосты и ещё двух помощников, и Габриэль увлеклась работой. Саженцы оказались трехлетками в больших деревянных кадках, они были свежими и в отличном состоянии, а некоторые из них даже цвели.

Габриэль занялась планировкой оранжереи, распределяя саженцы по цветам и высоте, и забывшись, наконец, перестала терзаться стыдом и изводить себя муками совести.

Когда они закончили, солнце уже коснулось вершин деревьев на западной стороне рощи, и отпустив работников, Габриэль посидела немного на скамейке, любуясь на плоды их трудов — розы рассадили группами, а на входе сделали арку. Осталось только поставить ещё одну скамейку и столик, тот самый, за которым любила пить чай мона Джулия.

Кармэла уже трижды приходила звать Габриэль на обед, но ей хотелось сначала закончить работу. Наконец, она встала, с удовлетворением окинула ещё раз взглядом оранжерею и направилась в дом, специально выбрав дорогу мимо конюшен, чтобы никого не встретить, вернее, чтобы не встретить мессира Форстера. Пожалуй, что обед, плавно перетекающий в ужин, она съест в своей комнате. Но, словно в насмешку над её стыдом и страхами, мессир Форстер оказался именно там.

— Синьорина Миранди! Вы очень кстати, не могли бы вы подойти! — он стоял в воротах конюшни, похлопывая ручкой кнута по голенищу, и явно был не в духе.

Сердце у Габриэль упало, и забилось часто, а руки стали холодными. Она подошла на негнущихся ногах, остановилась чуть поодаль, и увидев стоящих позади хозяина Йосту с растерянным лицом, и конюха, тихо произнесла:

— Добрый день.

— Кто вчера седлал вашу лошадь? — резко спросил Форстер, проигнорировав приветствие.

Габриэль подняла на него недоумённый взгляд.

— Йоста.

— Я так и думал. Так может, паршивец, ты объяснишь мне, как же так вышло? — Форстер посмотрел на Йосту.

— Хозяин… я не знаю…

Йоста стоял испуганный, смотрел то на Габриэль, то на Форстера, а конюх бормотал что-то про стойло, сено и Царицу гор.

— Что произошло? — спросила она с тревогой.

— Что произошло? Хм. А я вам скажу. Ну-ка вон отсюда, обалдуи! — приказал Форстер своим людям. — Идёмте! Полюбуйтесь на это!

В стойле стояла Вира и выглядела она, конечно, ужасно: вчерашняя гроза не прошла для неё даром — все бока лошади были изодраны ветками. Форстер осторожно провёл по её спине ладонью. А затем достал из кармана деревянную коробочку и посыпал на спину несчастного животного немного порошка.

— Смотрите!

На тёмной шкуре лошади, там, где её коснулись частицы порошка, отчётливо проступил странный белёсый знак.

— И что это? — спросила Габриэль недоумённо. — Какое-то клеймо?

— Клеймо? Нет! Это — печать грозы. Я ещё вчера удивился, когда вы сказали, что Вира понесла. Вообще-то это самая смирная кобыла, какие вообще попадались на моём веку. Но теперь мне понятно. Её накормили волчьей травой, и поставили этот знак.

— Но … зачем?

— Зачем? Да затем! Кто-то хотел убить вас, Элья, — жёстко ответил Форстер и впился взглядом в её лицо.

— Убить? Меня? Но… зачем? — она даже растерялась.

— Хотел бы я знать! — он смахнул порошок со спины лошади. — Уж понятно, что это сделал не обалдуй Йоста и не наш конюх, но кто тогда? Может, надоумите меня — кому вы успели здесь так насолить?

— Волчья трава? Печать грозы? — она не понимала о чём говорит Форстер. — Они хотели отравить лошадь? Что вообще всё это значит?

Убить её? Милость божья, он же это не всерьёз?

— Ну, а что, по-вашему, это может значить! Кто-то накормил Виру волчьей травой, чтобы лошади мерещилось всякое. Вот почему она понесла. А печать грозы, хм… притягивает молнию к тому, на ком она стоит. Кто-то знал про грозу, про то, что вы поедете в Эрнино, про вашу лошадь, кто-то, кто сильно вас не любит, Элья. Этот кто-то хотел травить не вашу лошадь! Этот кто-то хотел, чтобы в вас попала молния или вы сломали себе шею! Ну же, думайте, кто это может быть? — он прислонился плечом к столбу.

Габриэль вспомнила, как вчера садилась в двуколку к Натану, и заметила на холме Ханну, недалеко от того места, где едва не упала с Виры. Её серую в яблоках лошадь нетрудно было узнать издали. Сколько времени она стояла там, наблюдая, как промокшая Габриэль бредёт домой?

Но едва она обернулась, и Ханна тут же исчезла в кустах. И вот сейчас ей в голову пришло лишь то, что из всех окружающих именно Ханна ненавидит её больше всех, с того самого дня, как они впервые встретились на дороге у озера. И если кто-то и желает от неё избавиться, то это она.

Но если она скажет об этом Форстеру, то ненавидеть её будет не только Ханна, но и весь дом, потому что, судя по его лицу, он непременно накажет виновницу. Накажет Ханну ради южанки. Она вспомнила, как вчера все неодобрительно смотрели на неё, когда она вернулась в Волхард. Наказания Ханны ей точно не простят. А ей нужно как-то продержаться здесь ещё две недели.

— Не знаю, — пожала она плечами, — вам виднее, мессир Форстер, это вы мне сказали, что «такой пылкой южной красавице стоит опасаться здесь всего». Видимо, вы были недалеки от истины и знали о ком идёт речь. В отличие от меня.

— И на что вы намекаете? — он прищурился.

— Намекаю? Нет, мессир Форстер, уж простите, но я вовсе не намекаю. Это ваш дом, и это вам следует знать о том, кому в нём может прийти в голову мысль… убивать ваших гостей. А ещё, вам следовало бы сразу и прямо сказать мне о том, какие именно опасности меня здесь ждут, раз уж вы были так добры приютить нас под этой крышей. И тогда — я бы не стала выезжать на лошади одна, пряталась бы в комнате при виде любой тучки, и не попалась бы на глаза вашим стригалям! — отрезала она жёстко.

— Стригалям? Вы о чём вообще?

Габриэль рассказала ему историю о том, как встретила на кладбище Бёрда. Форстер, казалось, не слишком удивился, а лишь задумчиво посмотрел на деревья и спросил:

— Хм, скажите, а что вы делали на кладбище, Элья?

— Гуляла, — ответила она коротко, не собираясь распространятся о причинах.

— Странное место для прогулок.

— В свете того что происходит, мессир Форстер, боюсь, что скоро я смогу гулять только в своей комнате… из угла в угол! — ответила она резко. — Почему вы не сказали мне о том, что ваши работники бродят здесь, и они могут быть опасны? И что могут быть опасны не только они! Выходит, это я «кому-то насолила»? Я в этом виновата? Вы спрашиваете меня об этом так, словно я, и правда, виновата в том, что в вашем доме кто-то хочет меня убить!

Форстер молчал и разглядывал её лицо, и она тоже замолчала. В конюшне было тихо, лишь фыркали лошади, нюхая сено, да где-то снаружи позвякивали колокольчики на шеях дойных коз.

— Не бойтесь, — мягко произнёс Форстер, — и извините, я, и правда, был резок. Но вы у меня в гостях и такое происшествие… Поверьте — я найду того, кто это сделал…

Фразу он не закончил, но тон его был угрожающий.

— А кто этот Бёрд? — спросила Габриэль, чтобы сгладить неловкость момента и уйти от взаимных обвинений. — Вы его знаете? Он довольно странно выглядел для стригаля.

— Знаю? Нет, — Форстер повесил кнут на крючок, — откуда мне знать в лицо всех стригалей! А почему вы решили, что он выглядел странно?

Габриэль задумалась на мгновенье. Эта мысль где-то подспудно не давала ей покоя, а вот сейчас она вдруг чётко поняла:

— Из-за сапог.

— Сапог?

— Да. На нём были сапоги из очень хорошей кожи, из дорогой. Похожие на ваши. И пряжка на ремне, хотя ремень и старый, тоже довольно дорогая. Для того, кто нанимается на работы за пару сотен сольдо в месяц, странно ходить в сапогах за две тысячи на стрижку овец. И ещё хороший табак… Он курил трубку.

Форстер внезапно рассмеялся.

— Синьорина Миранди! А вы, оказывается, очень наблюдательны, — добавил он с прищуром и улыбкой, — я выясню, кто это был, и поверьте, больше он вас не потревожит, выбросьте всё это из головы. Я хочу, чтобы вы не боялись ни гроз, ни стригалей, никого. А вас в свою очередь попрошу… не гуляйте больше по кладбищу. Хорошо? И вообще… будьте осторожны, пока я не найду того, кто это сделал, — он указал рукой на спину Виры. — И ещё, пообещайте мне, что если вы заметите, — его голос стал мягче и тише, — а с вашей наблюдательностью это нетрудно, хоть что-то, о чём стоит беспокоиться… Пообещайте, что скажете мне сразу же?

— Хорошо, — ответила Габриэль и смутилась.

И хотела уже уйти, но Форстер спросил:

— Как вы? После вчерашнего? И как ваша рука?

— Рука? Просто ушиб — ничего страшного, чудесные мази и травы Джиды помогли… Мессир Форстер? — Габриэль переплела пальцы и сжала их.

— Что?

— Я хотела сказать… спасибо за… вчерашнее, — произнесла она, стараясь на него не смотреть, — и простите, что я накричала на вас, я просто очень испугалась…

В конюшне было сумрачно, да и солнце скрылось уже за стеной высоких кедров, но даже в полутьме Габриэль увидела, как изменилось лицо Форстера, и он оттолкнулся от столба, будто хотел шагнуть ей навстречу, но замер в своём порыве и так и остался стоять, лишь скрестил на груди руки.

— Спасибо за то, что я вас спас? Или за то… что сохранил втайне наш маленький непристойный секрет? — спросил он насмешливо, глядя на спину Виры.

— Жизнь или приличия, вы это имеете ввиду, да? — усмехнулась Габриэль, понимая, что он снова над ней подтрунивает. — Вам смешно, что можно ценить второе выше первого?

— Вообще-то, не смешно. И я уверен, что девушка, которая готова была выбежать в блуждающую грозу ради того, чтобы не дать мне к себе приблизиться… очевидно, что выберет второе, — ответил он негромко и перевёл взгляд на Габриэль.

— Иногда, мессир Форстер, честь — это единственное, что есть у девушки, — ответила она также тихо, и глядя ему прямо в глаза, — и смерть предпочтительнее бесчестья. Хотя… вы, разумеется, не верите в подобное, и меряете женские принципы в дюжинах шляпок.

— Вы теперь никогда мне этого не забудете? — спросил он как-то горько.

— Забуду? — она развела руками. — Мессир Форстер, своим высказыванием на той свадьбе вы поставили меня в один ряд с продажными женщинами. Вы поспорили на меня, выставив на посмешище перед обществом. Когда двое мужчин спорят на женщину, очевидно, что она дала им для этого какой-то повод. А какой повод я давала вам? Я хоть чем-то заслужила подобное отношение? Я не злопамятна, мессир Форстер, поверьте, но, как вы помните, у нас с вами есть одна общая черта — очень хорошая память. И до тех пор, пока вы будете считать, что я стою дюжины шляпок — я, разумеется, этого не забуду. И если вы думаете, что я не шагнула бы в ту грозу — вы очень глубоко заблуждаетесь. А теперь простите, Кармэла звала меня на обед уже четыре раза.

Она подхватила рукой платье и поспешила к выходу из конюшни.

— Элья? — окрикнул он её уже почти у выхода. — Погодите!

Она обернулась. Он приблизился не торопясь и стал поодаль, так, что между ними оказалось стойло с лошадью Йосты, положил руку на деревянное ограждение, и произнёс тихо и задумчиво, глядя мимо Габриэль куда-то в дальний угол конюшни ровно так, как делают все горцы:

— Я, конечно, не южанин… и иногда не слишком деликатный человек. Я бываю резок и груб. Зачастую… я поступаю так, как считаю нужным, а не так, как принято в обществе… и иногда это бывает… не совсем красиво. Но то, что вы сказали мне вчера насчёт канарейки и клетки…Я не хочу, чтобы вы думали, что вы здесь в ловушке. И я не хочу, чтобы вы боялись меня. Вы должны знать, Элья, — он посмотрел ей в глаза, — я никогда не заставлю вас… выбирать между жизнью и честью. Никогда. Даю вам слово.

Он был серьёзен. И, может быть, впервые за всё время, которое они были знакомы, он говорил так проникновенно и искренне. Габриэль всматривалась в его лицо и, кажется, за всё время, что они были знакомы, она впервые ему поверила.

— Спасибо, — ответила она тихо, чувствуя, как румянец заливает щёки, и торопливо вышла из конюшни.

***Продолжение от 27 октября***

В тот вечер она не стала гулять, а ушла в свою комнату и не спустилась к ужину, сославшись на головную боль. То, что её хотели убить с помощью молнии, казалось довольно странным, и верить в это её разум отказывался, не смотря даже на то, что она прочла в книге о легендах. Но вот то, что её лошадь могли накормить волчьей травой, это было вполне возможно. Более того, она не сомневалась, что это сделала Ханна. Габриэль долго думала об этом, сидя на подоконнике и глядя на небо, полное звёзд, и решила завтра поговорить с Ханной откровенно — сказать ей, что знает о волчьей траве. И сказать о том, что она уедет через две недели и больше не вернётся — Ханне не стоит больше беспокоиться об этом. А в том, что та не выдаст её секрет Форстеру, она была уверена.

Следующим утром Волхард был пуст. Как оказалось, началось время заключения контрактов на поставку мяса, и Форстер вместе с закупщиками уехал смотреть стада. Вместе с ним уехали и почти все постоянные обитатели поместья.

Габриэль отправилась в оранжерею — проверить своих питомцев, и вскоре пришёл Натан — принёс письмо, сказав, что его прислал нарочный. На конверте без обратного адреса было написано её имя и стояла простая клякса из тёмного сургуча.

Она очень удивилась: ведь письма в Волхард могла писать только Фрэн, а ей Габриэль специально сообщила адрес почты. Может, почтарь был так добр и передал письмо с кем-то из обитателей поместья?

Но к её удивлению, внутри оказалась небольшая записка от капитана Корнелли, в которой он предлагал встретиться сегодня на том же месте и в то же время, что и в прошлый раз, приписав, что у него есть очень важный разговор.

Габриэль ушла в свою комнату, посидела немного с запиской в руках, обдумывая это приглашение. Что за очень важный разговор? Может, какие-то новости из Алерты? Может, что-то по поводу волнений на границе, о которых он говорил в прошлый раз? Какое-то нехорошее предчувствие шевельнулось внутри, и она стала спешно собираться.

После всего, что случилось, мысль о том, чтобы снова сесть на лошадь и ехать одной, её пугала, и подумав немного, она решила пройтись до Эрнино пешком, учитывая, что погода была прекрасная: долина стояла залитая летним солнцем, каменистая дорога уже высохла и ничто не напоминало о той страшной грозе.

Но когда Габриэль уже надела шляпку и решила спрятать записку в ящик стола, в комнату вбежал Бруно и, зарычав, вырвал у неё из рук письмо вместе с конвертом.

— Пречистая Дева! Бруно! Фу! Фу! Да что же ты такое делаешь! — воскликнула Габриэль, пытаясь вырвать несчастный листок.

Но к тому моменту от конверта и записки остались уже одни клочья, а Бруно принялся лаять на Габриэль. Она попыталась его успокоить, но это было не так-то просто — пёс принялся трепать коврик у камина, и в ярости скрести когтями паркет. Габриэль собрала клочья бумаги и бросила их в пустой камин, и в этот момент вспомнила, что в прошлый раз Бруно вот также странно вёл себя после её встречи с Корнелли.

— Так значит… ты не любишь капитана Корнелли? Интересно, почему? — спросила она пса с улыбкой, но ответом ей был только яростный лай. — Ну что же, невоспитанный пёс, хозяин велел тебе меня слушаться, а раз ты так себя ведёшь, то сегодня посидишь взаперти!

Габриэль выскользнула из комнаты и закрыла её на ключ. Не хватало ещё, чтобы Бруно набросился на капитана — вот это будет уже совсем ни к чему. Да и кто знает, как поведёт себя Корнелли в ответ, а вдруг он ударит, или ещё хуже — застрелит пса?

Она сказала Натану, что сходит в Эрнино на почту, и твёрдо отказалась от предложенной им коляски с кучером, сославшись на то, что грозы сегодня не предвидится, а прогулка пойдёт ей на пользу. Не стоит всем здесь знать с кем она встречается.

— Что-то Фрэн, моя кузина, давно мне не писала, я начинаю волноваться, — ответила она Натану, выходя на подъездную аллею, — и, если вам нужно что-нибудь отправить, я могу это сделать.

— Нет, синьорина Миранди, но если пришёл сельскохозяйственный журнал хозяина, то захватите его.

— Хорошо!

Она зашагала в сторону моста и подумала вдруг, что это и правда становится странно: за всё время, что она живёт в Волхарде, от Франчески пришло только одно письмо, а ведь она обещала писать ей чуть ли не каждый день. И зная Франческу, Габриэль была уверена, что первое время письма и в самом деле будут приходить очень часто. Но вот она сама уже отправила их с десяток, а ответов всё нет и нет, и её нехорошее предчувствие только усилилось.

А что если капитан хочет что-то сказать о Франческе? Пречистая Дева!

Ведь помолвку уже должны были назначить, и уж о таком радостном событии Фрэн бы написала сотню раз!

Габриэль зашагала быстрее, пытаясь себя успокоить.

Пожалуй, стоит расспросить почтаря о том, часто ли теряются письма в дороге? Мало ли — ведь Алерта так далеко…

Корнелли ждал её там же, где они виделись впервые — у дороги на окраине Эрнино. И сегодня он выглядел гораздо лучше, чем в прошлый раз — новая форма была с иголочки, отглаженной и чистой, и сидела на нём прекрасно. Он учтиво поклонился, церемонно поцеловал руку Габриэль, и улыбка его была такой искренней и радостной, что у неё даже на душе потеплело.

Вдруг снова захотелось оказаться в Кастиере, среди знакомых лиц, услышать родную речь, не искажённую горским акцентом, поговорить о музыке, побывать в опере, увидеть море, белые дома с зелёными ставнями и герань в глиняных вазонах, почувствовать запах апельсинов и услышать крики торговок на рынке, расхваливающих свой товар. Она даже не могла понять почему на неё так внезапно нахлынули все эти воспоминания, словно капитан Корнелли своим появлением приотворил дверь в её прошлую жизнь.

И истосковавшись по знакомым местам и людям, Габриэль жадно слушала его рассказы обо всём. Они поговорили об общих знакомых, о новостях из столицы, которые привезли с собой переехавшие в Эрнино офицеры, о здоровье родных. О Франческе Корнелли ничего не знал. И Габриэль спросила, приехали ли сюда капитаны Моритт и Федерик. Уж кузен Франчески должен знать как у неё дела.

— Никола? Нет, он всё ещё в Алерте, — пожал плечами Корнелли, — попросил увольнительную на три недели — какие-то семейные дела. Может, он и вовсе сюда не вернётся. А Федерик приедет на днях, к нам перебрасывают ещё людей — нужно укрепить заставы под Инверноном после недавних событий.

— Недавних событий? — переспросила Габриэль.

— Вы разве не слышали? Хотя, впрочем, может даже и лучше, — мрачно ответил капитан, глядя куда-то мимо неё.

— Расскажите, пожалуйста, что случилось? — спросила она с тревогой.

— Повстанцы вырезали всю заставу на излучине Ветреной реки, — ответил капитан мрачно, — проклятые гроу! Кто бы мог подумать — с помощью волков!

— Что значит «с помощью волков»? — искренне удивилась Габриэль.

— Волки ночью сняли всех наших часовых. Я сначала думал, что это были собаки, но нет, это были настоящие волки — порвали всем глотки, — капитан постучал носком сапога по камню, — кто-то привёл их туда и натравил.

— Волки что же… слушаются людей? Но… как такое возможно? — у Габриэль даже холодок пробежал по спине.

— В этом диком краю, синьорина Миранди, возможно всё, — ответил Корнелли с какой-то досадой в голосе, — знал бы я как справиться с этой проклятой горской магией! Если только перебить всех этих колдунов по одному! Уж не знаю как, но они умеют подчинять себе волю животных, иначе чем ещё объяснить то, что я видел своими глазами?

— Но как можно подчинить себе волю зверя? Да ещё волка! Это же…

Она даже растерялась, не найдя подходящих слов.

— Вы слышали что-нибудь о чьеру? — капитан посмотрел на Габриэль внимательно.

— Я кое-что читала о них в книге легенд, но это же легенды! Вы что, хотите сказать, что они, и правда, существуют? Красноглазые волки и беркуты, и …

Она развела руками.

Корнелли посмотрел куда-то вдаль на белые шапки Сорелле и произнёс задумчиво:

— Раньше я тоже не верил. Но… я уже давно на границе. В каждом клане горцев есть такие колдуны, которые умеют вселяться в лошадь или волка, вообще в какого-нибудь зверя, и заставлять его делать то, что им нужно. Понимаете, они могут видеть глазами зверя, управлять его телом, подчинять его волю… Раньше их было больше, но после восстания мы устроили настоящую охоту на них. Так что сейчас их остались лишь единицы. И мы думали, что победили, но выходит, что не всех, потому что то, что я видел под Инверноном — это сделал один из чьеру. А затем уже пришли люди и добили тех, кто спал.

— Добили?

— Да, вырезали всю заставу. Я знал этих людей… Среди них был сын синьора Алигретти, вы, кажется, знакомы с этой семьёй? Младший сын…

— Марио? Боже, как ужасно! — прошептала Габриэль.

— Да, Марио. Простите за то, что я вам это рассказываю, но, кажется, впереди нас ждут не лучшие времена. Не знаю, где они появятся в следующий раз — может и где-то под Эрнино. Теперь будем прочёсывать здесь всё. И вашему отцу, кстати, стоит быть осторожнее в полевом лагере. Я, пожалуй, заеду к нему сегодня, предупрежу — они всё-таки на отшибе и у них нет там никакой охраны. Да и к тому же я давно хотел засвидетельствовать ему своё почтение, — улыбнулся капитан.

— Спасибо, — рассеянно ответила Габриэль, а затем спросила с тревогой. — Но… скажите, получается здесь, в окрестностях Волхарда, тоже опасно? Даже днём?

— Если речь о нападениях, то чьеру предпочитают действовать ночью. Нападений днём я не припомню. Да и то — удалённая застава, где было всего два десятка человек, а здесь — гарнизон и целый город — сюда они вряд ли сунутся. Но всё же — будьте осторожны, синьорина Мирнади… на всякий случай. И, кстати, вы ничего не видели странного в Волхарде в последнее время?

— Странного? Например?

— Незнакомых людей? Чтобы кто-то необычно себя вёл? Чужие повозки? Большое количество еды неизвестно для кого? — капитан смотрел на Габриэль с участием.

— Вы же не хотите сказать, что мессир Форстер мог такое допустить? — искренне удивилась она.

— Форстер? Нет, не думаю, что он сам. Он далеко не такой дурак, чтобы после всего путаться с повстанцами. Но его люди вполне могут помогать кому-нибудь из горных братьев.

— Нет, — она задумчиво покачала головой. — Я ничего такого не видела.

— Знаете, эти повстанцы могут прятаться среди пастухов и в отгонах, и даже хозяева могут не знать о том, что среди их наёмных рабочих есть кто-то из горных братьев. А разве проверишь здесь всех пастухов или стригалей, особенно в сезон летних работ? Сейчас, конечно, стало проще, а в то время, когда я служил ещё лейтенантом, здесь были дремучие леса, а в них — полно горных братьев с ружьями, волками и со всей их магической ересью. Копали ямы, ставили ловушки… Наших много тогда погибло — в этих лесах не слишком-то развернёшься на лошади, потом отец приказал выжечь здесь всё…

— Так, значит… То есть эти леса, и правда, сожгли? — удивилась Габриэль.

— Да. По большей части. Хотя… кому-то и на руку, — криво усмехнулся капитан, — Форстер вон своего не упустил — теперь ему есть где пасти своих овец. А, может, оно и к лучшему: глядя на этого выскочку, некоторые покладистые кланы взялись за ум и тоже стали заниматься овцами. Даже решили создавать какой-то свой торговый союз: говорят, Форстер этой зимой вёл переговоры с герцогом Таливерда. Видите, синьорина Миранди, мы несём этим дикарям цивилизацию. Но, как и всегда с дикарями, им, конечно, это не нравится. Они предпочитают молиться своим идолам, трубить в рог, бегать с ружьями по лесам и убивать наших солдат.

— А… чего они добиваются? Эти повстанцы? — спросила Габриэль задумчиво. — Зачем они нападают на заставы, если война закончилась?

— Они идиоты… уж простите, синьорина Миранди! Их война проиграна уже очень давно. А после того, как подписали Трамантийский мир, им следовало бы смириться, возиться со своими овцами, а не дразнить короля. Но они то и дело убивают наших солдат. Вот из-за них и принимают закон об экспроприации… вы же наверняка слышали? Голосование за него пройдёт в следующем месяце. Собирались раньше, но всё герцог Таливерда что-то тянул — вносил уточнения. И у нас были связаны руки. Но, как только его примут, мы заберём эти земли, и уж тогда покончим с бунтовщиками быстро. А пока их прикармливают люди вроде Форстера — одна резня будет повторяться за другой.

— Вы всё-таки полагаете… мессир Форстер может быть заодно с бунтовщиками?

Капитан вдруг улыбнулся, и произнёс чуть тише и совсем другим, более игривым голосом:

— Простите, я вас напугал своими рассказами! Вам не стоит беспокоиться об этом. Я просто… привёл Форстера в пример. Сейчас-то он вряд ли помышляет о свободе для Трамантии. После того, как он разбогател на своих овцах, ему нет смысла бегать по лесам. И хотя его земли тоже скоро отойдут короне, но в накладе он не останется. Так что не думайте об этом. Давайте лучше поговорим о предстоящем празднике…

— То есть, этот закон об экспроприации… он коснётся и Волхарда? — спросила Габриэль, срывая тонкий колосок и не глядя на капитана.

— Разумеется. Отец Форстера был бунтовщиком.

— Но ведь земли принадлежат мессиру Форстеру, а он присягал короне, его мать — южанка…

— Форстера разжаловали — он больше не офицер, а ещё он отрёкся от нашей веры, хотя его мать и была южанкой — теперь ему поблажек не будет, — отмахнулся Корнелли. — Но… не думайте об этом. У него достаточно денег, чтобы прожить и без всякого Волхарда. К тому же он весьма ловкий тип: насколько я слышал, он хотел выкрутиться, женившись на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона. Уверен так и будет — не зря же он всю зиму обхаживал дочерей Домазо и Бруно. Перепишет Волхард на жену, а на земли бари закон не распространяется.

Капитан вдруг осёкся, словно понимая, что сказал лишнего, и Габриэль тоже смутилась. Потому что они невольно коснулись не слишком приятной темы, и вообще разговор вдруг стал каким-то натянутым.

— А о чём важном вы хотели со мной поговорить? — Габриэль посмотрела капитану в глаза. — Вы написали в записке…

— Ах это! — он улыбнулся и чуть прищурился. — Я просто очень хотел увидеть вас и не знал, захотите ли вы также сильно увидеть меня, и поэтому… я так написал. Надеюсь, вы простите мне этот маленький обман? И ещё я хотел лично пригласить вас на праздник в гарнизон на следующей неделе. Вас и синьора Миранди. Наш майор выписал даже оркестр из Ровердо. Надеюсь, это сделает мою вину за этот обман не такой тяжкой?

И он снова ей улыбнулся. А улыбаться капитан умел весьма очаровательно.

***Продолжение от 30 октября***

Писем от Фрэн не было. Не было и почтаря — в этот день его место занимал хмурый седой старик, какой-то его родственник — почтарь уехал в Ровердо за сургучом, бечевой и мастикой. Габриэль забрала сельскохозяйственный журнал мессира Форстера и задерживаться не стала.

Она не спеша шла обратно, разглядывая Волхард, и думала почему-то совсем не о капитане Корнелли и своей кузине, а о том, что узнала о Форстере.

Он может лишиться Волхарда?

Это звучало, конечно, странно. Ведь в его поведении на это ничто не указывало, да и вообще никаких признаков того, что вскоре у Волхарда может появиться новый хозяин, не было.

А если это так? И что, интересно, он тогда будет делать? Уедет в Алерту? Бросит это всё?

Залитая солнцем долина на фоне белоснежных гор, тёмный бархат елей, обрамляющих усадьбу, и прозрачное зеркало озера — расстаться с этим местом для него будет не так-то просто.

«Я горец, синьорина Миранди, до мозга костей, до самой последней капли крови во мне…»

В этот момент Габриэль почему-то стало жаль Форстера. Может потому, что она вспомнила, как они уезжали из Кастиеры, как продавали любимые вещи, как она прощалась со своим садом, с беседкой, в которой они сидели всей семьёй, со всей их счастливой жизнью…

Здесь его дом, могилы его родных, эти горы, которые он так любит…

Служить королю и воевать за корону, а потом лишиться звания, а может, и вообще всего? Что же это была за дуэль, из-за которой его разжаловали?

Она хотела спросить об этом у Корнелли — уж он-то наверняка знал, но это бы выглядело очень неподобающе: с чего бы ей вдруг интересоваться подробностями какой-то грязной истории, произошедшей из-за женщины? И она не спросила.

«Он отрёкся от нашей веры».

Интересно, почему? Из-за того, что его отца повесили? Это было бы логично.

Она думала о нападении на заставу, и о чьеру, и не могла поверить в то, что всё это правда. В то, что южане сжигали леса, чтобы истребить горных братьев, что искали и убивали колдунов в кланах горцев, и в то, что кто-то может вести за собой волков, чтобы убивать других.

Как это ужасно…

И неожиданно это красивое место — дом, окружённый зелёным шёлком трав, и озеро на фоне далёких гор — всё это стало видеться ей теперь совсем в другом, более мрачном свете.

Легенды легендами, но что именно из этого правда?

Да и Корнелли выглядел уж слишком серьёзным, рассказывая ей о нападении на заставу. И если он верит в то, что этих волков кто-то вёл, может быть, так и было?

А в книге о легендах всё было написано слишком примитивно, сказочно и просто. И ей хотелось расспросить кого-нибудь подробнее. Но кого?

Сам Форстер, как обычно отшутится, и скажет что-то неподобающее, да и веры ему ни на полсольдо. Может, Натана?

Габриэль посмотрела на предгорья, где бродили бесчисленные овечьи стада, и представила на мгновенье, что когда-то здесь всё было покрыто лесом.

«Мы несем этим дикарям цивилизацию».

А нужна ли им такая цивилизация? С выжженными лесами и рядами могил?

Огнём и мечом…

И если уж на то пошло, то мессир Форстер своими овцами и торговым союзом принёс сюда куда больше цивилизации, чем вся армия южан.

Она не знала почему, но этот разговор оставил в её душе неприятный осадок, хотя и закончился на приятной ноте — капитан Корнелли вручил ей конверт с приглашением на праздник.

«…собирался жениться на одной из бари, чтобы уйти из-под действия закона».

Эти слова Корнелли стали для неё откровением.

Так вот значит, зачем он приехал на свадьбу Таливерда…

А она думала, что он искал выгодный брак по финансовым причинам — хотел расширить своё влияние и войти в Торговую палату — торговать овцами по всей Баркирре. Что-то такое ей тогда о нём говорил отец. И она всё никак не могла понять: почему той осенью он сделал предложение именно ей? Ведь она бедна и у синьора Миранди не было никаких нужных связей, разве что в научном сообществе, но какая польза торговцу от профессора? И для того чтобы попасть в Торговую палату нужно было выбирать другое средство — их семья не самый короткий путь к этой цели.

А выходит, что ему нужна была жена-бари для того, чтобы вывести Волхард из-под действия закона об экспроприации? Но тогда почему он был так настойчив именно с ней? Почему из всех девушек на свадьбе он выбрал её — ту, которая его ненавидела? А если хотел жениться именно на ней, тогда почему делал всё, чтобы она возненавидела его ещё сильнее?

Эта мысль озадачила её настолько, что она даже остановилась на мосту через озеро, и долго стояла, глядя в прозрачную воду.

Его настойчивость и тогда была ей непонятна, но теперь…

Лучиана, Паола, Селеста, Джованна… Да любая из них душу продала бы дьяволу, лишь бы увидеть то кольцо, что Форстер предлагал ей в розовом саду. И все они — бари. А Паола так вообще двоюродная племянница самого герцога Таливерда. Джованна — дочь Домазо, а он председатель Палаты. И Форстер ведь так красиво ухаживал за ними, и любая из них бы согласилась. Так почему он пришёл к ней?

Из этих размышлений Габриэль вырвало неприятное ощущение того, что кто-то смотрит ей в спину, словно струя холодного воздуха скользнула меж лопаток, заставив вздрогнуть, и она резко обернулась, глядя на густые заросли на другом берегу. Ветви плакучих ив ласкали водную гладь и в тёмном зеркале озера неспешно плыли отражения облаков. Несколько уток с выводками утят скользили по воде, но больше никого не было.

Габриэль поёжилась и чтобы скорее стряхнуть липкую паутину страха, развернулась и поспешила к воротам усадьбы.

Ей меньше надо думать о легендах горцев!

Она отдала журнал Натану и поднялась к себе. Дверь в её комнату, как ни странно, оказалась открыта.

Кармэла стояла посреди комнаты, зажав рот рукой, а перед глазами Габриэль предстала жуткая картина: её постель изорвана в клочья, дверь внутри исцарапана, по всему полу виднеются следы золы из камина и задвижка на окне сломана. В стекле зияла приличная дыра и на раме остались клочья шерсти.

А Бруно исчез.

— Вот же паршивец! Уж я скажу хозяину! Чего-то наш пёс взбесился, — раздался за спиной голос дворецкого.

— Натан, пожалуйста, не говорите мессиру Форстеру о том, что сделал Бруно! А то он его накажет, а это я виновата — я его закрыла и ушла, а он, очевидно, волновался, — Габриэль посмотрела на него умоляюще.

— Так-то оно так, синьорина Миранди, да уж больно на Бруно это не похоже, — задумчиво произнёс Натан, — но раз вы просите — в этот раз не скажу, да только если такое ещё раз повторится…

— Не повторится, — улыбнулась ему Габриэль.

Стекло в окно вставили до приезда хозяина. Форстер вернулся уже на закате и Габриэль с ним не встретилась. И это было к лучшему, потому что ей было о чём подумать в одиночестве — она снова перечитала книгу с легендами, на этот раз ту главу, в которой говорилось о чьеру.

И если отбросить всю сказочную мишуру, которая украшала легенду о появлении первых чьеру в Трамантии, то главное, что Габриэль поняла из книги — эти люди умеют вселяться в разум животного и подчинять его себе. Могут видеть всё его глазами, ощущать всё его телом, заставить зверя делать то, что нужно человеку. Но подчинить можно не любое животное — это зависит от дара. И чем сильнее дар, тем большее количество зверей и птиц будут подвластны чьеру. А Царица гор может повелевать всеми, и это именно она наделила каждый клан крупицей своего дара, чтобы люди жили в согласии с животными.

Габриэль вспомнила, как отец рассказывал ей о диких племенах, и о колдунах, которые ходили в шкурах зверей, чтобы перенять их могущество. А ещё — как они однажды с отцом отправились в Алерте на представление — сеанс гипноза, и там человек в клетчатых штанах и странном колпаке заставлял добровольцев делать совершенно глупые вещи. И если предположить, что это вот такой же гипноз, то получается, капитан Корнелли может быть прав: чьеру, действительно, существуют, и тогда они, и правда, могли напасть на заставу под Инверноном.

Сегодня она спросила Натана о том, встречал ли он хоть одного чьеру на самом деле, но дворецкий долго и путано рассказывал ей ту же легенду, что и в книге, и в итоге Габриэль поняла — он просто не хочет об этом говорить.

Она отложила книгу, снова забралась на подоконник и принялась смотреть на звёзды. Здесь в Трамантии они были необыкновенные — большие и яркие, каких никогда не бывает в Алерте из-за морской влаги, и ей очень нравилось рассматривать ночное небо.

А что если спросить о чьеру у Форстера? Он же сам ей дал эту книгу, вопрос будет вполне уместным… И о том, что было под Инверноном… И про закон об экспроприации. Хотя нет, это, пожалуй, будет неуместно: раз никто об этом не говорит, и он не женился на одной из бари, значит, он как-то иначе решил этот вопрос. И её интерес будет превратно истолкован. Но всё-таки… может быть, удастся выведать у него это как-то невзначай…

Она была озадачена всем, что узнала. И даже хотела вечером поговорить с отцом о легендах, но тот был настолько погружен в работу, что ровным счётом ничего не видел и не слышал. Мессир Форстер отвёл ему отдельную пустую комнату в ремонтируемом крыле, и там синьор Миранди второй день подряд ползал на коленях среди множества костей, описывая и нумеруя их, и пакуя в деревянные ящики с соломой. Он был всклокочен, бормотал что-то себе под нос, и за каждым ухом у него было заложено по угольному карандашу, он смотрел на Габриэль, словно она была из стекла, а сам шептал, ставя крестики на листе: «Малоберцовая кость… Кости заплюсны…»

Наконец она решила поговорить об этом с самим мессиром Форстером. По крайней мере, о правдивости легенд она может у него узнать, к тому же он и сам охотно говорит о магии горцев, стоит только поставить под сомнение её существование.

А ещё она весь вечер вспоминала обстоятельства их знакомства прошлой осенью, и всё пыталась понять — почему Форстер был так настойчив со своим предложением. До сегодняшнего дня она воспринимала всё это как дурацкую шутку, как его уязвлённую гордость — он всего лишь хотел выиграть пари у синьора Грассо…

Она и предположить не могла, что ему и в самом деле был так необходим брак с одной из бари. Хотя теперь ей стало понятно, почему он ухаживала так трепетно именно за Паолой, Джованной и Селестой. И каждая из них была бы согласна, если бы он сделал предложение…

А он полез изучать финансы семьи Миранди, он читал ей проповеди у пруда, предлагая подороже продать свою молодость, он стрелялся на дуэли с Корнелли в то утро, а затем сразу же приехал к ней с кольцом, и то, как он настаивал, давая ей время на то, чтобы подумать, и то, как злился — всё это говорило о том, что его предложение не было дурацкой шуткой. Несмотря на её шараду, на её колкости, на то, что она узнала о его споре и его словах о «шляпках», несмотря на все её отказы…

«Подумайте над тем, что этот брак будет выгоден нам обоим».

Теперь она поняла истинный смысл его слов.

Она лежала в кровати, ворочаясь с боку на бок и вспоминая подробности их разговора в розовом саду, и совсем запуталась.

Если ему нужна была бари, то почему именно она? Почему не Селеста? Почему не Паола, которая заведомо была согласна?

«Я знаю о вас всё: что вы любите вальсы, пирожные и розы, вы сентиментальны, принципиальны и очаровательны. Вы мне нравитесь. И забудьте всё, что я говорил вам до этого: я был не прав, к дьяволу принципы, я смогу быть вам хорошим мужем, Элья!»

И всё просто потому, что она ему понравилась? Нет, нет! Это не может быть правдой…

Всё что она успела за это время узнать о хозяине Волхарда, так это то, что мессир Форстер совсем не похож на легкомысленного человека. Он умён, хитёр, бесстрашен. Он человек страстный и он опасен.

И если это не месть за то унижение, которое он испытал на свадьбе, тогда что? Зачем тогда она здесь?

«Я не стар, не уродлив. Я приятный собеседник и хороший любовник».

И от этого воспоминания ей даже стало неловко, потому что так некстати вспомнилось, как они стояли в пещере, и она рассматривала шрамы на его груди.

«Да и кто сказал, что вы не сможете меня полюбить?»

Пречистая Дева! Огради меня от дурных мыслей, укажи правильный путь…

Она стала беззвучно молиться, чтобы скорей прогнать неприличные воспоминания, и не находила себе места, сон не шёл, и она всё ждала, надеясь услышать возню Бруно за дверью. Но было тихо.

Бруно так и не вернулся.

И она, наконец, заснула, скомкав одеяло и разбросав подушки.

А ночью ей снова приснился мессир Форстер.

Глава 18. В которой появляются неожиданные гости

За всё время проживания в Волхарде Габриэль уже привыкла к тому, что Форстер уезжает на рассвете, подолгу отсутствует, а если и завтракает, то это происходит где-то между первыми петухами и уходом тумана в сторону Сорелле — то есть в такую рань, что это можно назвать скорее поздним ужином, чем завтраком вообще.

Да и синьор Миранди покидал поместье тоже едва брезжил рассвет, стараясь проводить в пещерах как можно больше времени.

И поэтому, спускаясь по лестнице, Габриэль удивилась, услышав голоса отца и хозяина дома вперемешку с чужими голосами. Очевидно, что в Волхард приехали гости — до неё донеслись восторженные приветствия, и она замедлила шаг, прислушиваясь, а затем остановилась на входе в столовую, в которой обычно проходил завтрак.

В комнате, помимо мессира Форстера и её отца, находилась ещё женщина в элегантном платье, окруженная множеством чемоданов и двумя служанками, а поодаль — мужчина с охотничьей собакой и большой коробкой, в которой, вне всякого сомнения, было ружьё.

— Ах, Элла! — приветствовал Габриэль синьор Миранди. — Входи!

— Доброе утро, — произнесла она, делая шаг навстречу.

Женщина обернулась, и Габриэль без труда догадалась, что перед ней Ромина — сестра мессира Форстера. Они были очень похожи: те же синие глаза, тот же высокий лоб, длинный нос и что-то в выражении лица присущее хищное птице — может быть, слишком цепкий взгляд? Мужчина же оказался синьором Винсентом Грассо, и едва Габриэль вошла, он тоже обернулся на её приветствие.

— Синьорина Миранди? — произнёс он и застыл на месте со странным выражением лица, словно увидел перед собой привидение.

Надо сказать, что и на лице Ромины удивления было не меньше. Она посмотрела на Форстера, потом на Винсента, а потом бросила коротко служанкам:

— Ну, а вы чего ворон считаете? Вещи живо наверх, и займитесь комнатой!

— Хм… какой… приятный сюрприз! — синьор Грассо быстро вышел из оцепенения, и одарил хозяина дома таким недвусмысленным взглядом, что Габриэль почувствовала, как ей делается дурно.

…Синьор Грассо! Пречистая Дева! Только не он!

…Главный светский сплетник и ценитель пикантных историй! Человек, который спорил с Форстером о ней на ящик вина!

Выражение его лица не оставляло сомнений — он понял всё именно так, как и опасалась Габриэль. У неё даже в ушах зашумело, и она почти не слышала того, что сказал Форстер, представляя её свой сестре, лишь вымученно улыбнулась Ромине и присела в реверансе приветствия, а того, как синьор Грассо поцеловал её руку, и вовсе не почувствовала.

И если на то, что капитан Корнелли сохранит секрет её пребывания здесь, она хоть как-то рассчитывала, то ожидать подобного от синьора Грассо было просто глупо.

На его лице было словно написано, что свой ящик вина мессир Форстер только что выиграл. Да что там ящик! Дюжину ящиков…

Слуги принялись уносить чемоданы и коробки, а мессир Форстер предложил гостям отдохнуть после путешествия, на что Ромина ответила, что отдыхала всю дорогу от Алерты, и так устала отдыхать, что теперь хочет, наконец, съесть нормально сваренных яиц и выпить чаю, который похож на чай, а не на…

Дальше шло то, что дамам не позволялось произносить даже мысленно, а Ромина нисколько не смутившись, расположилась за столом. Она бесцеремонно выпроводила служанок, слишком долго возившихся с картонками для шляп, и повернувшись к синьору Грассо, пригласила его за стол:

— Надеюсь, вы составите нам компанию. Наконец-то, я смогу поесть по-человечески! В дороге от Алерты до Волхарда меня больше всего бесит отсутствие нормальных завтраков и чистых скатертей: что ни гостиница, то — клоповник! А чем ближе к Волхарду, тем глупее прислуга. Пока дождёшься простой овсянки — дважды успеет выпасть снег! Прошу, Винсент, попробуйте нашего масла, поверьте, вы точно не сможете его забыть. В Алерте и вовсе такого не бывает, алертское масло всё похоже на мыло! Алекс, ты не поверишь, как удачно мы встретились с синьором Грассо на выезде из Алерты!

Ромина говорила громко и размахивала руками, и совершенно не стеснялась иной раз вставить в свою речь не приличествующее даме выражение. Синьор Грассо, видимо, этого не смущался, и, судя по всему, давно привык к такому поведению сестры друга, потому что, и правда, занялся маслом, не сводя при этом глаз с Габриэль.

— А вы какими судьбами здесь, синьорина Миранди? — осторожно спросил он, водружая яйцо в пашотницу. — Очень неожиданно было увидеть вас… так далеко от Алерты.

— Об этом лучше спросить синьора Миранди, — ответила Габриэль, пряча взгляд в тарелке с оладьями.

Ей казалось, что вся она красная от кончиков ногтей до корней волос. Паузы в речи синьора Грассо говорили лучше всяких слов. Она представила, как он будет рассказывать об этой встрече в одной из гостиных Алерты, а женщины вокруг будут хихикать, прижимая ко рту ладони с душистыми платочками, и перешёптываться:

…«Как низко она пала!», «Бедняжка Габриэль, опуститься до такого!», «Какое бесстыдство! Жить вместе на глазах у всех!»

Синьор Миранди оживился, услышав вопрос, обращенный к нему, и надолго завладел вниманием синьора Грассо, рассказывая тому о чудесных находках небывалой исторической ценности, об экспедиции, организованной университетом не без помощи мессира Форстера, и о том, что герцог Сандоваль будет в полном восторге — этой осенью они непременно организуют выставку в Большом королевском музее.

А Габриэль не слушала, и не могла есть, лишь сделала несколько глотков чая, этот завтрак превратился для неё в сущую пытку.

…Милость божья, как же это всё некстати! Ну почему! Почему они не могли приехать на две недели позже!

Ромина излагала брату события из своей жизни в весьма экспрессивной манере, в то же время продолжала разглядывать Габриэль с любопытством. Но если синьор Грассо был деликатен в этом вопросе и делал это исподтишка, то сестра Форстера наоборот — нисколько не стеснялась. И под её пронзительным взглядом Габриэль смущалась всё сильнее и сильнее, желая лишь одного — уйти поскорее в свою комнату и… умереть.

— Ну и чем ты, дорогой братец, будешь нас сегодня развлекать? — спросила, наконец, Ромина живо расправившись с завтраком, и переведя взгляд на Форстера.

— На вашем месте сегодня стоило бы развлечься только отдыхом, — усмехнулся Форстер, — пока я съезжу с закупщиками к Голубиной скале.

— Если честно, я бы не отказалась от хорошей прогулки, насколько я помню, за Голубиной скалой уже как раз должна поспеть земляника. Мы же не помешаем твоим закупщикам? — спросила она, и прищурилась, совсем так, как это делал Форстер, отчего стала ещё больше на него похожа. — Я совсем не прочь размяться. А вы, синьор Грассо, как я помню, приехали поохотиться на косуль? Может, составите нам компанию? Устроим пикник на свежем воздухе, заодно и посмотрите — не перевелись ли у моего братца косули!

— С удовольствием, мона Ромина, — улыбнулся синьор Грассо, — нет ничего лучше, чем местные прогулки. К тому же я не был здесь, кажется, года три. Надеюсь, Алекс, твои охотничьи угодья не уменьшились?

— Главное, чтобы у тебя хватило патронов, Винс, — усмехнулся Форстер, — и раз вы полны сил — я не против. Прогулка так прогулка. А вы, синьор Миранди? Присоединитесь к нам? Натан проследит за тем, чтобы к вечеру ваши ящики были готовы, а завтра продолжите их паковать. Вам не мешало бы и отдохнуть… к тому же у меня для вас и там найдётся кое-что интересное. У Голубиной скалы тоже есть пещера… с костями, кстати.

— Столь же древними? — синьор Миранди замер, как охотничья собака при виде дичи.

Форстер чуть кивнул, и синьор Миранди сдался почти сразу же.

— Ну что, а вы, синьорина Миранди, поедете с нами? Или вы уже смирились с поражением? — спросил Форстер негромко и взял в руки чашку.

— Поражением? — спросила Габриэль, поднимая на него затравленный взгляд, и всеми силами стараясь сохранить остатки самообладания.

Она предпочла бы, остаться незаметной, чтобы с ней не говорили и ни о чём не спрашивали. Она предпочла бы тихо выскользнуть и исчезнуть в своей комнате, но, увы, после этих слов все взгляды за столом оказались устремлены на неё.

— Ну да. Или вы забыли? «Север против юга. Юг против севера»? И что я не дождусь того, что вы струсите, — Форстер старался выглядеть непринуждённо, но по глазам было видно — он будто чем-то расстроен.

…Зачем он это сказал? Милость божья! Зачем им всем знать подробности их глупого пари!

— Север против юга? — переспросила Ромина. — И что это значит?

— Мы с синьориной Миранди заключили пари, не так ли? — Форстер продолжал на неё смотреть.

— Вижу, мессир Форстер, те рога в холле не дают вам покоя? — ответила Габриэль, чувствуя, как стремительно леденеют пальцы под любопытными взглядами гостей. — Не терпится примерить? Как вы там сказали? «Вы столько натерпелись, синьорина Миранди, отдыхайте сколько понадобится. Да и ваша лошадь, увы, в плачевном состоянии». Я-то думала, что это для вас был благовидный предлог сохранить лицо.

Она старалась держаться изо всех сил, понимая, что вот ещё немного, и она выскочит из-за стола и убежит. Или разольёт чай, выронит чашку…

— Я дам вам ещё одну смирную лошадь, и мы сможем перейти к другому уроку — научим вас стрелять из ружья, — ответил Форстер спокойно.

Габриэль краем глаза видела, как внимательно смотрит на них Ромина: то на неё, то на своего брата, будто читает в их лицах.

— Ты, что же, собираешься учить свою… гостью стрелять из ружья? — её левая бровь стремительно взметнулась вверх. — Я не ослышалась?

— Таков был предмет нашего пари. Синьорина Миранди сказала, что умение стрелять из ружья — это вопрос умений и необходимости, и обещала это доказать, — ответил Форстер.

— После того, как вы сказали, что южанки неспособны на это в принципе, — тихо ответила Габриэль, не поднимая взгляд от чашки, которую сжимала руками изо всех сил, чтобы не выдать дрожь в пальцах — а ещё они не способны ездить на лошади по-мужски и считать овец.

— Простите синьорина, — Ромина вдруг усмехнулась, — но вот уж это странное занятие для девушки — доказывать мужчине, что она может научиться стрелять из ружья! Я помню, Алекс пытался научить меня этому, мы тогда тоже с ним поспорили — и видели бы вы, какой у меня был синяк на плече после этого! Вы хоть знаете, что такое отдача у ружья? Поверьте, лучше вам этого и не знать! Помню ещё — я чуть не оглохла. К тому же это ружьё ужасно тяжёлое. Да и зачем? Чтобы потешить его гордость? Пфф! «Умений и необходимости»? — она повернулась к брату и произнесла с недоумением: — Алекс, ты совсем сбрендил, как я посмотрю! Какая здесь необходимость у синьорины Миранди стрелять из ружья? Или у тебя передохли все овцы, а мужчины лишились рук, и теперь нечего подать к столу? Синьор Грассо, а вот вы что думаете по этому поводу? Разве девушка должна уметь стрелять из ружья?

— Согласен, это довольно странное занятие для девушки, — синьор Грассо коротко посмотрел на Габриэль.

— Вот видишь, Алекс, ты тут совсем одичал среди своих овец, — усмехнулась Ромина жёстко, так же, как её брат, — да и если подумать: а зачем нужны мужчины, если женщины научатся стрелять из ружей, ездить по-мужски верхом и считать овец? Война, слава Богу, кончилась! На вашем месте, синьорина Миранди, я бы предложила Алексу взамен научиться носить платья, играть на рояле и петь романсы! Вот бы мы посмеялись! Уверена, что в стрельбе из ружья вы скорее преуспеете, чем он в игре на рояле — ему тот ещё медведь на ухо наступил, и своим пением он распугал бы даже наших собак.

— Предмет спора был в том, что южанки никчёмны и все томные бездельницы, не в пример женщинам-гроу, той же Ханне, и что у них нет к этому способностей, — ответила Габриэль, посмотрев на Ромину, — а я отстаивала точку зрения, что неважно южанка вы или нет, если в этом возникнет необходимость, то и я могу этому научиться. Всё дело лишь в опыте.

— А разве в этом вообще стоит сомневаться? — спросила Ромина с искренним удивлением. — Вы что же, всерьёз решили ему это доказать, научившись стрелять, как Ханна? Пфф! Могу сказать только, что вы очень смелая девушка, а мой брат… как бы сказать помягче — дикарь из дикарей. Но это уж да, он такой… Хотите знать, что сделала я, когда проснулась утром и увидела на плече синяк от приклада, и поняла, что не смогу две недели ходить в открытых платьях в такую жару?

Она чуть наклонилась над столом, глядя на Габриэль, и добавила, чуть понизив голос, а глаза её при этом смеялись:

— Я взяла банку мёда у кухарки, намазала им внутри его сапоги и положила на муравейник, а потом вернула их на место. И если честно, я хотела чтобы это были пчёлы, но не придумала, как заставить их сидеть в сапогах.

Синьор Грассо рассмеялся, а Форстер лишь сдержанно улыбнулся. И, как заметила Габриэль, весь завтрак он вообще был довольно хмур и напряжён так, словно и не рад внезапно прибывшим гостям.

— Так что, синьорина Миранди, если он ещё раз вздумает предложить вам такое пари — вспомните про мёд и сапоги!

— Роми, ты не понимаешь: синьорина Миранди, и правда, храбрая девушка. Она не испугалась сесть на лошадь верхом и объехать с нами все стада от Малого Волхарда и до Сухого оврага, — ответил Форстер, глядя с прищуром на сестру, — не стоит недооценивать её упорство.

— Её упорство? Или твоё? — спросила Ромина, глядя на него с таким же прищуром и делая ударение на последнем слове.

А потом добавила, откладывая салфетку:

— На мой взгляд, Алекс, пари — это противостояние равных, — и добавила уже мягче, повернувшись к Габриэль, — знаете, когда мне было столько лет, сколько вам сейчас, я обожала шоколад, читала романы, выписывала платья из Алерты и была абсолютно счастлива. А потом вдруг оказалось, что мне надо помогать брату: ставить столбы для изгороди, переворачивать сено и принимать роды у овец. Я не умела, но научилась. А вот теперь я снова обожаю шоколад, читаю романы и брожу по магазинам на виа Орефиче. И, поверьте, нисколько об этом не жалею. И предпочитаю не вспоминать о том, как принимать роды у овец. Но единственное, чего мне жаль больше всего, так это того, что я снова не могу быть такой счастливой, как тогда, когда жизнь не учила меня копать ямы или стоять с вилами в стогу. Тут вы правы, синьорина Миранди, это вопрос необходимости. Знаете, как говорят? Смерть рубашку найдёт. И если понадобиться стрелять, я, конечно, возьмусь за ружьё. Но, по мне, так, дай Бог, чтобы эта необходимость обошла нас, женщин, в следующий раз стороной. Потому что ошибки совершают мужчины, а платим за них мы. И, порой, очень высокую цену.

И Габриэль поняла, что эти слова были адресованы не столько ей, сколько мессиру Форстеру, потому что они с сестрой снова посмотрели друг на друга как-то странно, а затем она встала и добавила:

— А сегодня я предлагаю вам, синьорина Миранди, поехать с нами просто на пикник, а стрельбу оставим Ханне и мужчинам — я думаю, им будет о чём поговорить среди своих косуль. Пойду отдам распоряжения кухарке — нам понадобится вино и много еды.

***Продолжение от 08 ноября****

Синьор Грассо тоже встал, и сказав, что ему необходимо взять кое-что из багажа, удалился. А Габриэль направилась к себе в комнату, стараясь проскользнуть мимо всех как можно незаметнее, но это ей не удалось — в коридоре её нагнал мессир Форстер.

— Элья! Погодите!

Она остановилась на первой ступеньке лестнице и посмотрела наверх, туда, откуда доносился громкий голос Ромины, распекающей служанку за нерадивость. Все гости разошлись, и в полумраке лестничной площадки Габриэль и Форстер оказались одни.

— Вы расстроены? — спросил он, останавливаясь в паре шагов.

— Нет, — она пожала плечами, и произнесла, рассматривая свою ладонь, — с чего бы мне быть расстроенной, мессир Форстер?

— Я же вижу, — произнес он негромко.

— Если вы видите и не догадываетесь, чем я могу быть расстроена, то вряд ли я смогу вам это объяснить так, чтобы вы поняли, — ответила она устало.

— Я не знал, что они приедут так скоро, — сказал он, глядя в окно над лестницей, и казалось, что он был расстроен не меньше неё.

— Значит, всё-таки догадываетесь… И, по-вашему, это должно меня утешить? Или это такое странное извинение? — она горько усмехнулась.

— Никто из них не подумает и не скажет о вас ничего дурного. Ну же, Элья, — его голос стал тихим и мягким, а от интонации, с которой он произнёс её имя, у Габриэль сердце пропустило удар.

Он шагнул ей навстречу и добавил:

— Элья? Посмотрите на меня. Прошу вас, ничего не бойтесь — всё будет хорошо. Обещаю. Просто доверьтесь мне.

Эти слова прозвучали очень странно, как будто между ними всё это время был какой-то секрет, и вот сейчас Форстер говорил так, словно обещал хранить его втайне.

— Довериться вам? Я и так в полной вашей власти! Чего же вы ещё меня хотите? — горько ответила Габриэль, подняла на него взгляд и… почти обожглась.

…Милость божья! Зачем он так смотрит на неё? Зачем он стоит так близко?

Она прижалась к стене, отодвигаясь, потому что сейчас их отделяла друг от друга лишь ширина одной ступеньки лестницы, и Форстер взялся рукой за перила, преграждая ей путь вниз, а вверху, где-то поодаль в коридоре, слышались голоса слуг, обсуждающих указания Ромины.

Выражение лица Форстера говорило о том, что ему было больно и может быть стыдно, а ещё казалось, что лишь чья-то невидимая рука удерживает его от того, чтобы не сделать оставшийся шаг ей навстречу.

Его лицо было так близко, и синева его глаз… А ответ на её вопрос повис между ними грозовым облаком.

Где-то слышались шаги служанок, их смех… и чёткие распоряжения Ромины смягчало неторопливое бормотанье Натана, хлопали двери, кто-то выбивал подушку, натужено скрипела перестилаемая кровать…

А Габриэль и Форстер стояли друг напротив друга на этой лестнице, словно воры, которых застигло врасплох появление хозяев и заставило спрятаться за дверью. И несколько мгновений они, прислушиваясь к этим звукам, не сводя друг с друга глаз, но это молчание говорило больше, чем любые слова. Именно в это мгновенье Габриэль поняла, что, судя по его взгляду, она и так знает ответ на вопрос, чего же он хочет…

Ей стало жарко. И страшно. Она испугалась этой неожиданной близости, и нахлынувшей на неё слабости, сердцебиения и странного головокружения… И стыда за то, что она почему-то смотрит на его губы, вместо того, чтобы бежать прочь, ведь их вот-вот застанут слуги. Но она не могла сдвинуться с места, лишь стиснула пальцы, и поспешно опустив взгляд, пробормотала:

— Мессир Форстер, я бы предпочла отказаться от сегодняшней поездки, надеюсь, вы понимаете почему?

— Боюсь, в свете недавних событий вам всё-таки безопаснее будет провести этот день рядом со мной, — выдохнул Форстер и сделал шаг назад.

— Безопаснее? — Габриэль вопросительно посмотрела на него.

— Поверьте, синьорина Миранди, рядом со мной вас не понесёт ни одна лошадь, вы можете не опасаться ни грозы, ни волчьей травы, ни… ничего другого. А оставить вас одну здесь… до тех пор, пока я не найду того, кто пытался вас убить, — он понизил голос, — я не могу. Потому что, несмотря на все мои предупреждения, вы продолжаете поступать неразумно — вчера вы отправились пешком в Эрнино. Одна, — его лицо стало непроницаемо, а цепкий взгляд так и впился в Габриэль, и он добавил ещё тише, — вот скажите, что мне с вами делать?

— Со мной? — переспросила она, и голос едва не сорвался. — Не далее как позавчера вы сказали мне: «Я не хочу, чтобы вы думали, что вы здесь в ловушке». И дали слово. Надо ли мне ставить под сомнение то, что вы способны его сдержать?

Они снова смотрели друг на друга несколько мгновений, и Габриэль показалось, будто Форстер хотел сказать что-то важное, но не смог.

— Нет, синьорина Миранди, вам не нужно ставить это под сомнение, — наконец, ответил он тихо, — вы вольны делать, что хотите. Я не могу запретить вам ходить в Эрнино одной, как и вы не можете запретить мне… волноваться за вас.

Он сказал это так, что от смущения у Габриэль запылали даже мочки ушей. И в этот раз смущение, которое на неё нахлынуло, было гораздо сильнее того, что она испытала в пещере, когда Форстер увидел, как она беззастенчиво рассматривает его шрамы.

И его тихий голос, и то, как он произнёс последние слова, и этот взгляд, горящий и жадный, от которого сразу ослабели колени…

…Милость божья! Да что с ней такое?

Воздух между ними словно пропитался грозой.

Что такого было в его присутствии рядом, что оно вдруг лишило её силы воли? Почему все слова разом вылетели из головы и всё, что она может — краснеть и лепетать что-то бессвязное?

Габриэль отступила, поднявшись на одну ступеньку, а Форстер оттолкнулся от перил, и тоже отступил — но уже в обратную сторону.

— Я дам вам самую смирную лошадь, синьорина Миранди. Я сам поведу её, если хотите. Если хотите, я дам вам и дамское седло, — его голос стал обычным, и даже каким-то сухим, — и мы не будем стрелять из ружья, если вам это не нравится — рассматривайте нашу поездку просто как прогулку…

Он, казалось, был чем-то раздосадован, потому что не дав ей возразить, развернулся и зашагал прочь, бросив на ходу:

— Выезжаем в полдень.

Габриэль пришла к себе в комнату, заперла дверь и села на кровать.

…Как же всё это некстати! Милость божья, да почему всё так? За что ей такое наказание?

…Что ей делать дальше? Как вести себя в присутствии Ромины и синьора Грассо? Как вообще теперь себя вести, если рядом с Форстером она сама не своя, и всё это, разумеется, будет дурно истолковано!

Она не знала, что делать. Она готова была сквозь пол провалиться, стоило ей только представить, что гости Форстера сейчас думают о ней. Во всяком случае, на лице синьора Грассо всё читалось совершенно ясно. А Ромина… на то она и сестра, и в любом случае оправдает брата.

А самое плохое было то, что Габриэль видела, как они всё утро наблюдали за ней и Форстером, словно ища на их лицах молчаливое признание греха. А её смущение и попытки его скрыть лишь только подтверждают их догадки. И вырваться из этого круга она, к сожалению, не может. Да теперь это уже и бессмысленно.

Если бы он не смотрел на неё так, как он смотрит, если бы не говорил того, что он говорит, и если бы не приближался…

И Ромина, и синьор Грассо, они же не слепые!

…Пречистая Дева! Кажется, она совсем пропала…

Она зарылась лицом в подушку и расплакалась.

* * *

Синьор Грассо с коробкой в руке вошёл в кабинет Форстера и тщательно закрыл тяжёлые двери.

— Алекс? Вот скажи — что это я только что наблюдал в столовой? — спросил он раздражённо, кладя коробку на массивный письменный стол.

— Ты о чём? — лицо Форстера было непроницаемым и мрачным.

Хозяин дома стоял у окна, и скрестив на груди руки, сосредоточенно разглядывал, как конюх ведёт лошадей на водопой к озеру.

— Я о синьорине Миранди, дьявол тебя задери! Хотя, конечно, ты меня удивил! — синьор Грассо прошёлся по комнате. — Хоть возвращай тебе вино! Никогда бы не подумал, что ты и синьорина Миранди…

Он остановился у стола и принялся барабанить по нему пальцами, продолжая размышлять вслух.

— …а мне казалось, она редкий бриллиант среди алертских охотниц за состояниями, — это Винсент произнёс с каким-то разочарованием, — она всегда мне нравилась. Порядочная и честная девушка, но… ты прав! Оказывается, всё продаётся и дело только в цене. Чем таким ты её взял, что она наплевала на свои принципы? Неужели «дюжиной шляпок»? Во сколько она обошлась тебе, если это не тайна? — он взглянул на Форстера и подпёр подбородок пальцем. — Чтобы жить с тобой вот так, открыто, не стесняясь осуждения… Я, конечно, слышал, что дела их семьи совсем плохи, но не думал, что она может пойти на такое даже будучи в отчаянном положении. А синьор Миранди со своими черепами, похоже, совсем выжил из ума, что позволяет дочери вести себя так у него на глазах…

— Винс, прекрати. Ты всё неправильно понимаешь, — оборвал его Форстер, оборачиваясь.

— В каком смысле — неправильно? Ты притащил сюда любовницу и открыто живёшь с ней будто так и надо! — вспылил синьор Грассо. — Какой белены ты объелся, Алекс?

— Она мне не любовница.

— Правда? А выглядит всё именно так!

— А может, ты просто хочешь, чтобы так выглядело? С чего ты вообще это взял? Она просто моя гостья.

— Когда перед тобой фазан, который выглядит как фазан и кричит как фазан, то я думаю, что это фазан, Алекс! И все вокруг думают, что это фазан! А если ты думаешь, что это олень, то ты — идиот! И пытаешься сделать идиотом меня! — синьор Грассо шагнул вперёд и остановился напротив Форстера. — Но даже если предположить, что это не так, то достаточно вспомнить о том, что было на свадьбе и посмотреть на вас сейчас, чтобы всё стало ясно. Ты меня за дурака держишь?

— Посмотреть на нас? — криво усмехнулся Форстер. — Ну и что же ты видишь?

— Я вижу, как ты пожираешь её глазами, а она сидит красная, как весенний мак, и даже дышать боится от стыда — вот что я вижу! И ещё скажи, что между вами ничего нет! Алекс, да ты хоть понимаешь, что если Чиньяле узнает об этом, он же выпотрошит тебя как утку? А заодно и меня!

— Винс, ты сгущаешь краски.

— Сгущаю? Я что тебе говорил на той проклятой свадьбе? Вот что? Дьявол тебя задери с твоим горским упрямством! Я ведь говорил — держись от неё подальше! А сколько раз я это говорил? И я решил, что ты бросил безумства? Нет, ты спятил окончательно! — воскликнул Винсент. — Хочешь завести любовницу? Да Бога ради! Хоть две! Но ты поступи как порядочный человек — купи ей дом, где-нибудь, чтобы никто не знал, дай другое имя, найми слуг — и развлекайся! Как делают все в Алерте! Зачем дразнить гусей? Зачем жить с ней здесь, в твоём поместье?

— Винс, ты что глухой? Я же тебя сказал — она мне не любовница! — теперь уже раздраженно ответил Форстер.

— Тогда объясни, какого дьявола она тут делает, если она тебе не любовница? Ты вложился в экспедицию синьора Миранди, чтобы притащить её сюда? Алекс я видел много твоих безумств, но, клянусь, это самое безумное из всего!

— Я же сказал. Она… у меня в гостях, — лицо Форстера словно окаменело.

— В гостях? В самом деле! Как же я сразу не понял! — синьор Грассо хлопнул ладонью по столешнице. — А что ты будешь делать дальше с этой, с позволения сказать, «гостьей», когда женишься на Паоле? Привезёшь её сюда и будете жить втроём? Милосердный Боже, да ты совсем рехнулся? И она тоже? Может, ты мне всё-таки объяснишь, как это всё понимать? Потому что я привёз тебе подарок на помолвку, вот, — Винсент указал на коробку, — ружьё. Сдаётся мне, что оно тебе понадобится — отстреливаться от людей герцога, когда они придут тебя вешать. Послушай, Алекс, кто-нибудь ещё знает, что она здесь? — голос Винсента стал серьёзным.

— Нет.

— Тогда мой тебе совет — сегодня же, сейчас же, вели ей собирать вещи. Посади в экипаж, заплати надёжным людям, и отправь её домой! К тётушке, к дядюшке, на воды, на грязи, куда хочешь, но только с глаз долой, пока не стало поздно, и кто-нибудь не сболтнул об этом в столице, — Винсент понизил голос, — ты же можешь это сделать?

— Нет. Не могу, — ответил Форстер, и лицо его стало усталым и мрачным, — не могу, Винс! Я не могу от неё отказаться.

— Да что ты вцепился в неё, как дьявол в грешную душу! Что такого ты в ней нашёл? — воскликнул синьор Грассо.

Форстер отошёл к другому окну, и заложив руки за спину, произнёс негромко, глядя на белые вершины Сорелле:

— Винс, ты понимаешь… рядом с ней — я счастлив. Мне как будто снова двадцать лет… и как будто ничего не было. Она заставляет меня смеяться. Она искренняя и честная. Она не похожа ни на одну из тех девушек — охотниц за состоянием, которых ты советовал мне свадьбе. Ей не нужны мои деньги. В ней нет ни лжи, ни изворотливости присущей женщинам, что желают заполучить богатого мужа. Она бесхитростна, и я верю ей, Винс. А ты знаешь, чего стоит моя вера женщинам. И я хочу быть с ней. Очень хочу. Ты прав — она редкий бриллиант. Она именно та девушка, чьи принципы не продаются за дюжину шляпок! Какая насмешка надо мной, да? — он покачал головой.

— Пречистая Дева! Да ты, что же — влюблён? Провалиться мне на этом месте! — Винс усмехнулся и потёр лоб, затем подошел к столу, плеснул из графина вишнёвого ликёра в хрустальный стакан и выпил залпом. — Дьявол! Ну, хорошо… вернее, не хорошо. Плохо! Но… что мешает-то вашему счастью? Сними ей дом в Ровердо. Будешь приезжать, когда захочешь.

— Винс, как ты не понимаешь! — Форстер развернулся. — Она никогда не станет моей любовницей! Ни за что — она лучше умрёт. А я не могу её потерять. Не могу.

— Так за каким дьяволом тогда ты притащил её сюда? Ты же понимаешь, что не можешь на ней жениться? И если кто узнает о вашей… хм… противоестественной дружбе? Всё! Её репутации конец! Она-то хоть это понимает? — Винсент принялся ходить по комнате, размахивая руками. — Или ты собрался надуть Чиньяле? А ведь он ради тебя попридержал этот проклятый закон, вошёл в твоё положение с полугодовым трауром! Ты понимаешь, что этим ты плюнешь ему в душу? Я вижу, тебе жить надоело? Такого он тебе точно не простит. Допустим, тебе наплевать на судьбу бедняжки Миранди, но ты подумал обо мне? Ты забыл, что это я за тебя поручился перед Домазо и Арджилли? Ты понимаешь, в какое положение ты поставишь меня, если подведёшь их доверие? Так что собирай её вещи, и пока слухи о том, что она здесь не дошли до салонов в Алерте, чтобы ноги её не было в Волхарде!

— Мне не плевать на её судьбу, Винс! Мне очень даже не плевать на неё! — резко ответил Форстер. — Поэтому пообещай, что ты ничего и никому не скажешь о том, что здесь видел.

— Конечно, не скажу, я что — враг сам себе? Но тогда я тебя вообще не понимаю, Алекс. Если тебе не плевать на её судьбу, то отпусти её пока не поздно, — синьор Грассо внезапно смягчился, и принялся уговаривать друга, явно взывая к его совести, — она и так заплатила хорошую цену своей репутацией за твою странную одержимость. Ты же помнишь, как генерал Корнелли хотел твоей крови за ту дуэль с сыном? Скажи спасибо синьоре Арджилли, что она за тебя вступилась! Спасая твою репутацию, она сказала всем, что это синьорина Миранди сама во всём виновата — она давала вам обоим ложные надежды и поссорила вас. Понятно, что из-за такой дуэли к королю никто не пошёл. Но в итоге семью Миранди перестали принимать в обществе. Да ещё эта история с банкротством! Так что, тебе стоило бы оставить бедную девушку в покое, пока ты всех нас не утащил на дно!

— Банкротство-то здесь причём? Это была рисковая сделка, Витторио об этом знал. И в том, что это случилось раньше, чем предполагалось, не моя вина. Не стоит вешать на меня всех собак, Винс! А про Арджилли… я не знал. Напрасно Грация так сказала: Габриэль ведь тут ни при чём, Корнелли сам нарвался. Жаль, я тогда не пристрелил этого щенка.

Синьор Грассо плеснул ещё ликёра.

— Алекс, иной раз ты забываешь, что здесь в горах у вас всё иначе. Боюсь, бедняжке Габриэль уже ничем не поможешь. Репутация, как девственность, Алекс: если ты её потерял — нельзя вернуть назад. А ты должен подумать сейчас о себе, пока в столице не принялись о вас судачить. Объявление о твоей помолвке опубликовали незадолго до моего отъезда, траур по твоей матери окончен, так что семья Паолы больше не стала ждать. И они уже вовсю принимают подарки. Представь, с каким упоением во всех гостиных будут говорить о том, что ты помолвлен с одной, а живёшь с другой! С той, из-за которой стрелялся на дуэли! Уж поверь, Паола не станет сидеть сложа руки, и Чиньяле твой обман преподнесёт на золотом блюде. Я думал, ты это понимаешь это… так что представь моё удивление, когда я увидел здесь синьорину Миранди!

— Пообещай, что ты ничего ей не скажешь? — Форстер посмотрел на Винсента с прищуром.

— Вообще-то… скажу, если ты не скажешь ей сам, и если не решишь вопрос с её отъездом как можно скорее. А раз ты скрыл от неё факт твоей помолвки, то, как я понимаю, стоит ей это узнать — она тут же соберёт вещи, — Винсент снова начинал сердиться, — не знаю, какими обещаниями ты её сюда заманил, но если она не готова стать твоей любовницей, значит, она ждёт от тебя предложения о женитьбе. И если ты не собираешься на ней жениться, то дьявол тебя задери, Алекс, чего ты тогда от неё хочешь? Зачем ты привёз её сюда?

— Винс… ты, конечно, это не одобришь…

Форстер посмотрел на друга тяжёлым взглядом.

— Только не это!

— Винс, я не могу жениться на Паоле. Не могу, — Форстер говорил медленно и горько, будто сознавался в каком-то преступлении, — я был дураком, когда согласился на это. Веришь ли ты, что на следующий день после того, как я дал это проклятое согласие, я встретил в Алерте Габриэль? Словно это был какой-то знак, — он усмехнулся и развёл руками, — словно Боги, как и в первый раз, на той свадьбе, послали мне её, и точно в такой же момент! А она снова выставила меня за дверь! Она тащила тяжёлую корзину… она отказалась взять у меня деньги… видел бы ты — в каком клоповнике они жили! Но она искала работу гувернантки, лишь бы не взять у меня ни одного сольдо. Хотя за одну её улыбку я бы… Винс, она нужна мне! Нужна! Она словно создана для меня, и я не могу её отпустить. Я не могу посадить её в коляску и отправить к тётушкам или куда ты там предлагал. Я не смогу ложиться в постель с этой дурой Паолой и представлять на её месте Габриэль. Лучше мне бы провалиться, как любит она говорить. И если бы я не был таким идиотом на той свадьбе, если бы я знал… если бы я тогда понял твои слова, и поверил в то, что ты о ней сказал! А я всё сделал неправильно.

Форстер налил ликёра себе и выпил.

— Я привёз её сюда, потому что я эгоист, Винс. Я не мог позволить ей стать гувернанткой или лавочницей — Витторио мне сказал, что она всерьёз искала работу экономки. А она бы сделала это, уж поверь, с её-то упрямством. Или вышла бы замуж за аптекаря! А здесь с ней ничего плохого не случится. И со временем, я надеялся — она поймёт… и полюбит меня. Но у меня есть ещё время, Винс. Не говори ей ничего, и Ромина тоже не скажет. Я ищу способ всё исправить…

— Я не ослышался? Ты что хотел, чтобы она в тебя влюбилась? — на лице синьора Грассо застыло искреннее удивление. — Ну… И как успехи?

— Успехи? — Форстер криво усмехнулся, и развёл руками. — Пока что она меня только ненавидит!

— Хм… А мне что-то другое показалось сегодня за столом, — Винсент покачал головой, — так значит история с Анжеликой тебя ничему не научила?

— Научила. Но она — не Анжелика.

— Да. Но грабли те же. Так объясни мне, если ты и правда не объелся белены — как же ты собираешься выпутываться из всей этой истории?

Глава 19. В которой Габриэль узнаёт, что такое Ангельские крылья

Габриэль догадалась, что Форстер поговорил с синьором Грассо и сестрой, потому что в поездке к Голубиной скале эти двое как-то разом переменились. Они перестали внимательно её рассматривать, а больше были заняты невинным флиртом друг с другом. Ромина норовила подначивать синьора Грассо на безрассудства, а тот виртуозно уходил от того, чтобы ввязаться в какое-нибудь безумное пари с сестрой друга. Для поездки Ромина выбрала мужское седло, да и вообще с лошадью она управлялась весьма умело. А Габриэль поначалу было неловко, что она вынуждена ехать на прогулку в платье Ромины, но та нисколько не смутилась, а на её извинения наоборот сказала, что служанкам следовало бы не жадничать, а выбрать что-то из более новых нарядов.

Сам Форстер ехал впереди, о чём-то беседуя с закупщиком и синьором Миранди, а Габриэль отстала, пропустив всех вперёд, и едва они выехали за дальнюю ограду, придержала лошадь, чтобы поговорить с Ханной.

Впрочем, как и ожидалось, Ханна всё отрицала. Но Габриэль и не рассчитывала на то, что помощница Форстера сознается в своём преступлении. Она говорила с ней тихо, так, чтобы никто не услышал предмет их беседы.

— Я знаю, что мне здесь не место. На следующей неделе отец едет в Алерту — повезёт свои находки, и я поеду с ним. Обратно я уже не вернусь. Так что вы можете больше не беспокоиться обо мне… уверяю вас, волчья трава и печать грозы больше не понадобятся.

Габриэль постаралась выразиться как можно деликатнее.

Ханна слушала это молча, равнодушно жуя колосок, затем посмотрела на Габриэль с неприязнью — и её чёрные глаза будто стали ещё темнее — и усмехнулась.

— Ежели бы я хотела вас извести, мона, думаете стала бы я тогда вас предупреждать? — спросила она, переведя взгляд на горы. — Извела бы уже давно. Коли захотеть, так это совсем не трудно сделать и без всякой грозы. Зачем связываться с Богами? Взамен они что-то да попросят, — она поправила ружьё на плече, — а то, что вы уезжаете — это хорошо. И я бы вам советовала до самого отъезда сидеть в доме безвылазно. Не ходить никуда одной, а уж тем паче не ездить на лошади. А особенно — вечерами.

И Габриэль показалась в голосе Ханны какая-то угроза, но уж точно эта угроза исходила не от неё.

— Почему? Что здесь такого опасного, кроме гроз? — спросила Габриэль осторожно.

— Всё для вас здесь более-менее опасное, а как говорят у нас в горах: меньше знаешь — крепче сон.

— И ещё, Ханна… не говорите о том, что я вам сказала, мессиру Форстеру. О том, что я не вернусь, — произнесла Габриэль ещё тише.

Ханна прищурилась, и выплюнула колосок, буркнув коротко:

— Добро.

А затем пришпорила лошадь и поскакала вперёд, оставив Габриэль наедине со своими мыслями.

…Но если не Ханна, тогда кто пытался её убить? Кому она могла так здесь помешать?

Остальные жители Волхарда хоть и сторонились южной гостьи, но ненавидеть настолько, чтобы желать ей смерти… на это никто из них не был способен. А Ханна, конечно, могла и солгать. Но Габриэль показалось, что она говорила правду.

В свете этого слова Форстера о том, что ей стоит держаться рядом, обрели уже совсем иной смысл. Если это не Ханна, то ей, и правда, не стоило вчера ходить одной в Эрнино. Она вспомнила то неприятное чувство, как будто кто-то наблюдал за ней из зарослей и даже поёжилась.

…А всё эта странная горская магия! И легенды! Это место сведёт её с ума!

…И куда подевался Бруно?

Они расположились у подножья Голубиной скалы — высокого отвесного утёса, на котором, и правда, в изобилии гнездились сизые птицы. Широкий ручей петлёй огибал утёс и скрывался в небольшой рощице, и в тени нескольких старых лип Ромина занялась обустройством места для пикника, пока Форстер с закупщиком отъехали к стадам.

— Мне нравится эта поляна, — она раскинула руки, словно пытаясь охватить её всю, — и мы часто бывали здесь ещё детьми. Вон и те камни — там было наше кострище. А выше есть пещеры, те, что мой брат обещал вам показать, синьор Миранди. Но только после того, как мы перекусим. Йоста? Ну и чего ты застыл? Давай, сооруди костёр! Ты же не забыл, где тут найти хворост? Вы пробовали жареный сыр? Скажу вам — это невообразимый вкус!

Габриэль наблюдала за Роминой с интересом. И в какие-то моменты ей казалось, что она видит в ней множество черт, присущих самому Форстеру. Та же прямолинейность и жёсткость суждений, и манера вести себя так, словно она имеет полное право повелевать другими независимо от их статуса, и при этом умение не казаться высокомерной. А ещё — та же мимика и жесты, и взгляд с прищуром, как и у брата, но одновременно — и какая-то мягкость по отношению к своим людям, сквозившая в том, как она раздаёт им указания.

Габриэль захотелось узнать побольше о жизни этой женщины. Чем она занимается в Алерте? Где живёт?

И пока они раскладывали припасы из корзин, Габриэль ненавязчиво заговорила с ней о столице.

— Мы живём на виа Роччо, — ответила Ромина, снимая шляпку и отбрасывая её на плед, — и хотя я и не люблю Западный квартал — слишком помпезно, но у моего мужа там вся его практика.

— Практика? — удивилась Габриэль.

— Марчелло — доктор, — улыбнулась Ромина. — И если я не ошибаюсь, то вы даже знакомы: не так давно он наблюдал и синьора Миранди.

— О! — Габриэль даже смутилась. — Так тот доктор… ваш муж?

— Да. Мне повезло, — рассмеялась Ромина, — когда твой муж — доктор, это весьма удобно. А вам нравится здесь, в Волхарде? — спросила она в свою очередь.

— Здесь… очень красиво, — ответила Габриэль задумчиво, стараясь быть деликатной, — но многое выглядит странно.

— Ничего удивительного — после Алерты здесь, наверное, всё кажется диким, но в этом есть своя прелесть. Когда мне надоедает рафинированная столичная жизнь, я сбегаю сюда, чтобы немного побыть собой.

— Вам, наверное, не хватает всего этого? — спросила Габриэль, кивнув головой в сторону долины. — Жизнь на юге сильно отличается от того, что я увидела здесь.

— Я люблю Волхард, — Ромина заколола выбившуюся прядь, и произнесла негромко, — люблю своё детство в нём. И то время, когда я была просто счастлива… Но с некоторых пор всё здесь: каждый камень, каждое дерево, каждое лицо… пропитано для меня болью воспоминаний и сожалений. И, знаете, я бы предпочла забыть всё это. Если бы можно было вырвать из книги жизни эти страницы, я бы сделала это не задумываясь. Так что можно сказать, что в Алерте я счастливее, чем здесь. Там мой дом, муж, дети, мои лавки, а тут только… воспоминания и могилы.

Их взгляды пересеклись, и синие глаза Ромины были наполнены печалью.

— Извините, я не хотела касаться больной темы, — смутилась Габриэль.

— Не извиняйтесь. Не вы виноваты в том, что мужчины играют в свои опасные игры, а итогом становятся виселицы и сожжённые леса, — ответила она, расстилая пледы.

Ромина села на небольшую подушку, вытянула ноги, и задумчиво глядя на горизонт, добавила:

— Когда я здесь — я вспоминаю тот постоянный страх, с которыми мы жили, ожидая то снова дым горящих лесов над этими вершинами, то появление синих мундиров… Я спать не могла, из ночи в ночь думая о том, в какой момент Алекс не выдержит и застрелит этого паршивого лейтенанта Корнелли: когда кто-нибудь из его солдат в очередной раз будет тискать наших служанок или когда они будут красть наших уток? И виселица, на которой его вздёрнут вслед за отцом и Валентино, снилась мне почти каждую ночь.

— Лейтенант Корнелли? — тихо переспросила Габриэль.

— Да, сын генерала Корнелли. Проклятый заносчивый мальчишка, который хотел выслужиться перед отцом и получить повышение по службе. Он являлся к нам каждую неделю с отрядом, переворачивал всё вверх дном в поисках нашего мятежного дяди Бартоло, и злился, что не находил того, что искал. И каждый раз я с ужасом ждала его появления, потому что знала — однажды Алекс его убьёт, и моего брата за это повесят, а нас всех выгонят из дома. Одной Царице гор известно, как Алекс всё это выдержал… все эти унижения раз за разом. Они творили ужасные вещи. Просто так. Назло. Они то поджигали сено, говоря, что там может быть спрятано оружие, то рвали подушки в поисках якобы спрятанной казны повстанцев… бросили в колодец дохлую овцу… били посуду… подожгли даже наш дуб! А лейтенант наблюдал. Он хотел, чтобы Алекс бросился на него, хотел, чтобы он только дал повод. А я молилась, знаете о чём? — Ромина посмотрела на Габриэль и криво усмехнулась. — О том, чтобы нашего проклятого дядю скорее поймали и повесили, и чтобы этот кошмар, наконец, прекратился. Я, наверное, предательница и не патриотка, и не настолько люблю свою землю, что, и правда, молилась о том, чтобы южане поймали всех повстанцев, наши леса перестали гореть и война закончилась. Потому что это место без тех, кого любишь — просто кусок земли. А на что он мне?

Она замолчала, и принялась доставать из корзинки свёртки с хлебом и сыром.

— А Валентино Форстер, это кто? — спросила Габриэль осторожно. — Я видела могилу на кладбище.

— Это наш с Алексом брат, — ответила Ромина, не глядя, — идеалист, который наслушался речей Бартоло и отца о свободе Трамантии. Дядя его науськал, и он по недоумию устроил нападение на кортеж генерала Корнелли, но его поймали и в итоге тоже повесили. Бедная мама! И как я считаю, никакая свобода Трамантии не стоит такой цены. Если бы мужчины в нашей семье были чуть-чуть умнее, они бы понимали, что вся эта борьба за свободу обречена на провал. Но проклятое горское упрямство и гордость не давали им возможности видеть правду. В итоге в живых остались только мы: Алекс, присягнувший королю и предавший свою семью в глазах отца, и я, не патриотка в душе, молившаяся о скорейшей победе южан. Да ещё проклятый дядя, который сбежал в горы, в отличие от нашего отца. Так что, если говорить о том, люблю ли я Волхард? Люблю. Но бываю здесь не слишком часто, чтобы не тревожить свою совесть и воспоминания.

— А вы, синьорина Миранди, что думаете? Моя сестра права? — раздался внезапно за их спинами голос Форстера. — Стоит ли этот кусок земли того, чтобы жертвовать за него жизнью?

— Алекс! Медведь тебя задери! — воскликнула Ромина. — Подкрадываться к женщинам — дурной тон! Мог бы при дамах быть более галантным.

Форстер обошёл их и присел на плед по другую сторону от Ромины.

— Ну, я же дикарь — мне простительно, — он усмехнулся, сорвал колосок и принялся его жевать, — так что скажете, синьорина Миранди? Как считаете, мне тоже следовало взять ружьё и начать бегать по лесам, пугая синие мундиры? Или вы находите вполне достойным моё занятие овцами?

Габриэль смутилась и отвела взгляд, потому что Форстер смотрел на неё хоть и с обычной своей усмешкой, но при этом очень внимательно.

— Я не знаю, — ответила она тихо, — и не могу ответить за вас. Это зависит от того, во что именно верите вы. В свободу Трамантии или в овец.

Он улыбнулся и спросил:

— Хм, вы ушли от ответа весьма изящно… Хорошо, перефразируем. А что бы сделали вы на моём месте?

— Я не знаю всех обстоятельств, но, если говорить абстрактно… Вы хотите спросить: ушла бы я в лес, защищать свободу страны, или осталась, чтобы защищать своих близких? — Габриэль посмотрела на Форстера.

— Да. Именно так, — он снова улыбнулся, — вы уловили суть.

— Если бы от меня зависела жизнь тех, кого я люблю, их здоровье и будущее, то я, наверное, выбрала бы второе — защищать их. Потому что я согласна с тем, что сказала Ромина: без тех, кого любишь — это всего лишь кусок земли.

И она отвернулась, потому что не могла больше смотреть в лицо Форстеру: слишком уж обжигающим был его взгляд.

— То есть, вы считаете, что можно и предать свои принципы ради тех, кого любишь? — спросил Форстер.

— Если речь идёт об их жизни, то, думаю, да, — ответила она, разглядывая Йосту, несущего из рощицы дрова.

— Или продать свои принципы? — переспросил Форстер уже тише.

Габриэль посмотрела на него и увидела тот самый лукавый прищур, который сопровождал все его вопросы с «двойным дном».

— «Продать»? Вы о том, что «всё в этом мире продаётся», да? — она усмехнулась.

— А вы не забыли, — улыбнулся Форстер в ответ.

— Как и вы. Но вы снова всё путаете, мессир Форстер, — она тоже улыбнулась, и тут же смутилась, потому что поймала на себе внимательный взгляд Ромины, — одно дело, когда «продать» свои принципы приходится ради спасения жизни или здоровья тех, кого любишь. И совсем другое, это сделать то, что однажды советовали мне вы — «продать подороже то, что у меня осталось: молодость, красоту и родовую кровь», наплевав на свои внутренние убеждения. И всё это только ради того, чтобы жить более комфортной жизнью. Нет, мессир Форстер, я не считаю, что это равнозначно. В первом случае — это жертва ради тех, кого любишь. И она благородна по своей сути. А во-втором — это просто предательство по отношению к себе. И на второе я бы не пошла ни при каких обстоятельствах.

Повисла тишина, и Габриэль стало даже как-то неловко — кажется, она снова сказала что-то лишнее.

— Кстати, я же обещал показать синьору Миранди пещеры! — воскликнул Форстер вставая. — А то вижу, что Винс уже втянул его в свой клуб любителей охоты на косуль.

Синьор Грассо стоял поодаль и рассказывал синьору Миранди что-то о своём ружье, сопровождая это слишком эмоциональной жестикуляцией.

— И…кстати, синьорина Миранди, приглашаю вас поехать с нами, там есть то, что вам непременно нужно увидеть, — Форстер подал ей руку.

— И что же это? — спросила она осторожно.

— Ангельские крылья.

— Ангельские крылья?

Габриэль перевела взгляд на Ромину, но та лишь улыбнулась и ответила:

— Он прав, вам стоит посмотреть на Ангельские крылья. И не спрашивайте, что это. Сначала это действительно нужно увидеть.

— Ну же, синьорина Миранди, не бойтесь. Я уверен — вам понравится.

И ей ничего не оставалось, как согласиться. Габриэль подала руку, и Форстер помог ей подняться с пледа.

Ромина осталась в роще, сославшись на усталость. И они поехали вчетвером: Форстер, синьор Миранди, Йоста и Габриэль. Ханне, как ни странно, мессир Форстер велел оставаться у костра, за что та одарила Габриэль убийственно-тяжелым взглядом, но ослушаться не посмела. А синьор Грассо уехал вниз по ручью — осмотреть охотничьи угодья, и это даже обрадовало Габриэль. В отличие от синьора Грассо, Ромина вела себя естественно: не осуждала, не смотрела с любопытством, и была достаточно откровенна, а откровенность всегда располагает к себе. И поэтому сестра Форстера ей понравилась. Зато синьора Грассо ей хотелось избегать всеми силами, стоило только вспомнить, что это именно с ним мессир Форстер спорил на ящик вина, и вот теперь он всякий раз смотрел на Габриэль так, словно этот ящик ему нужно было вернуть хозяину дома.

Они обогнули Голубиную скалу и поехали в гору по едва заметной тропке, первым двигался Йоста, затем Габриэль, а позади мессир Форстер и синьор Миранди — беседовали о пещерах и древностях. Но в их беседе Габриэль не участвовала, она была погружена в размышления о том, что услышала от Ромины о капитане Корнелли.

Она и представить не могла, как глубока пропасть ненависти между Форстером и капитаном. Ведь, казалось бы, поначалу они оба были на одной стороне — офицеры королевских войск… А затем по приказу генерала Корнелли казнят отца и брата Форстера за участие в восстании, и вот уже лейтенант Корнелли вымещает свою злость на несчастных обитателях Волхарда. Почему?

Капитан не произвёл на неё впечатления злобного человека, скорее уж, он очень боялся не оправдать ожиданий отца, и она даже сочувствовала ему, когда он рассказывал о гибели своих сослуживцев под Инверноном. Но и Ромина была искренна в своём рассказе — будучи лейтенантом, он целенаправленно унижал этих людей, чтобы они выдали своего дядю. И это было низко. Одно дело воевать с вооруженными мужчинами, а другое дело — с женщинами, потерявшими своих мужчин…

Когда-то она думала, что унизительно быть бедными… Нет, оказывается ещё унизительнее быть побеждёнными.

…«Вижу, что и вы больше не воруете гусей по деревням несчастных горцев. Это капитанская форма так вас облагородила или генерал Корнелли, наконец, увеличил жалованье?»

Она вспомнила, о чём говорили капитан Корнелли и Форстер сразу после той самой шарады. И сейчас ей вдруг стало стыдно, хотя в этом не было её вины. Откуда ей было знать о том, что Форстер и Корнелли враги? А уж тем более о причине их вражды? Что, попросив Корнелли и его друзей помочь ей с этой шарадой, она ударила Форстера в самую больную точку. И возможно, всё его поведение обоснованно именно этим? Он не щадил её чувств, стрелялся на дуэли… Хотел ей отомстить. По крайней мере, это было бы логично.

Вернее нет… теперь всё совсем перестало быть логичным…

Она обернулась и посмотрела на Форстера и отца, сама даже не зная зачем.

— Вы что-то хотели спросить, синьорина Миранди? — спросил Форстер, поймав её взгляд.

— Нет, нет! — она поспешно отвернулась.

Не может же быть, что он настолько искусный лжец? Да и то, что происходит здесь и сейчас нельзя объяснить никакой местью. Но если всё это не ложь, тогда…

…Пречистая Дева! Какая же всё это глупость! Ведь когда они встретились на свадьбе впервые, не было никакого Корнелли! С чего Форстеру взбрело в голову спорить о ней на ящик вина? Судя по тому, что она уже узнала о мессире Форстере — он не плохой человек, так почему же из всех девушек на этой свадьбе, он спорил именно на неё, и почему он сказал, что она стоит дюжины шляпок? Какой она дала ему повод? И почему он повёл себя с ней так низко?

…Если бы синьор Грассо их просто представил друг другу — ничего бы этого не было… А, может, это было для них всего лишь развлечением? А она стала просто случайной жертвой, первой, на кого упал взгляд? Мужчины иногда поступают так… Но тогда, почему он в итоге пришёл к ней с кольцом?

Мысли ходили по кругу, и она совсем запуталась. Тот Форстер, которого она впервые увидела на свадьбе Таливерда, и тот, которого она знала сейчас, были словно два разных человека. Но если вглядеться внимательнее, то это были две стороны одного и того же человека, которые сплелись так причудливо. Только в его портрете пока ещё не хватало двух главных штрихов. Первое — ей нужно узнать, что случилось с его женой и за что его разжаловали из офицеров. А второе… Почему именно она стала предметом его спора с синьором Грассо. Это расставило бы всё по местам.

И первое она решила выяснить у Ромины, а второе спросить у Форстера сама. Нужно только набраться смелости…

Они спешились, немного не доехав до вершины. Йоста привязал лошадей, и дальше двинулись пешком по широкой тропе, похожей на каменную лестницу. Выше этого места кое-где сквозь траву проступила скальная порода и справа, на склоне, Габриэль увидела тёмный провал пещеры, достаточной большой, чтобы туда, почти не сгибаясь, мог войти человек.

— Йоста, покажи синьору Миранди здесь всё. Да аккуратно! — сказал Форстер. — А мы посмотрим на то, что я обещал синьорине Габриэль.

Синьор Миранди достал очки и спешно направился к пещере.

— Эй, эй, синьор, стойте! Смотрите под ноги, надо думать, тут могут быть змеи! — воскликнул Йоста, останавливая синьора Миранди, и пошёл впереди сам, постукивая перед собой длинной палкой.

— Змеи? — тревожно переспросила Габриэль.

— Да нет тут никаких змей, — усмехнулся Форстер, — но вашему отцу нужны хоть какие-то удила, иначе он и ногу может себе сломать.

Габриэль улыбнулась. Вот уж верно подмечено: когда дело касается науки, иной раз её отца приходится останавливать обманом, чтобы он остался жив.

— Идёмте, — Форстер указал рукой в другую сторону.

— Куда?

— Посмотрим на Ангельские крылья. Это буквально двадцать шагов, — ответил Форстер, видя недоверчивый взгляд Габриэль.

Они прошли шагов пятьдесят и остановились. Вершина обрывалась пропастью, которая расходилась в стороны глубоким ущельем. И на противоположной стороне пропасти Габриэль увидела два водопада. Потоки воды срывались с отвесной скалы недалеко друг от друга. Где-то в средине полёта они разбивались о каменный выступ, и соединялись, превращаясь в одно большое облако брызг. И это облако и в самом деле напоминало прозрачные крылья. А над ними, словно арка, ведущая куда-то в небеса, висела широкая радуга, рождённая преломлением света.

— Боже! Как красиво! — произнесла Габриэль, сложив ладони вместе.

— В пасмурный день, конечно, радуги нет, — произнёс Форстер, — но сегодня день просто отличный. Вам нравится?

— Нравится? Да это же восхитительно! Просто невероятно! Я никогда не видела ничего подобного!

Некоторое время они стояли молча, погружённые в созерцание этого волшебства природы.

В своём восхищении увиденным Габриэль даже потеряла счёт времени, и не заметила, как долго длится их молчаливая пауза. А потом внезапно, почти физически, ощутила присутствие Форстера рядом, что он стоит позади, за её плечом, и что смотрит он совсем не водопад… И ощущение от его взгляда было точно таким, как на мосту, когда ей казалось, что из кустов за ней кто-то наблюдает, с одним только отличием — этот взгляд не был холодным. Он был почти обжигающим…

— Осторожнее, синьорина Миранди, не подходите близко к краю, — в тот же миг произнёс Форстер негромко, будто ощутив её смятение, но слова его для Габриэль прозвучали почему-то очень двусмысленно.

…Она и так на самом краю…

Габриэль отошла в сторону, не оборачиваясь и стараясь не смотреть на него, и чтобы спрятать своё смущение, спросила:

— «Ангельские крылья»? Кто его так назвал? Разве в вашей вере есть ангелы?

— Так назвала его наша мать. Вы же знаете — она была южанкой, — ответил Форстер, глядя задумчиво на водопад, — но ей пришлось отречься от своей веры и перейти в нашу, чтобы они с отцом могли пожениться, иначе брак был бы невозможен. Хотя нам всегда казалось, что в душе она так и осталась верна своей вере.

— Почему?

— Главный дом строился по её проекту, и она настояла на том, чтобы в доме была капелла. Как она говорила — дань традиции. Но иногда мы видели её там молящейся, хотя она говорила, что просто ходит туда подумать. И она не верила в наш дуб, говорила, что он её так и не признал, — улыбнулся Форстер.

— Тот обгоревший дуб, что стоит за задним двором?

— Да.

— Так это правда, что вы молитесь дубу? — спросила Габриэль как можно деликатнее.

— Нет, — улыбнулся Форстер, снял куртку и постелил на траву, — присаживайтесь, синьорина Миранди. Этим водопадом можно любоваться долго.

Форстер опустился на траву рядом, но не слишком близко, где-то в двух шагах.

— Для того, чтобы молиться нам не нужны иконы или храмы, — продолжил он, — в нашей вере все создания вокруг — божьи. И дуб в том числе. Просто в отличие от деревьев, люди имеют свободу воли, и вольны поступать плохо или хорошо, а дуб не может, он всего лишь проводник. Поэтому если хотите помолиться, но вам непременно нужна икона или алтарь, чем дуб не алтарь? Те, чьи помыслы чисты — они всегда почувствуют, что их молитвы услышали.

— Почувствуют? Как почувствуют? — спросила Габриэль, осторожно опускаясь на край куртки.

— По-разному. Кто говорит, что ощущает руками тепло, кто слышит пение, кто ветер в ветвях… Но не обязательно молиться дубу, можно чему хочешь. Синемундирники, правда, не понимали этого, и зачем-то подожгли именно дуб, — усмехнулся Форстер криво.

— А я думала, что мне показалось, — произнесла Габриэль, задумчиво глядя на водопад, — когда я дотронулась до вашего дуба, мне показалось, что его кора стала тёплой.

— Правда? — спросил Форстер заинтересованно. — Ну вот видите, синьорина Миранди, здесь повсюду горская магия, в которую вы, кстати, не верите.

— Я верю в то, что вижу, — усмехнулась Габриэль, — но это не значит, что я не допускаю, что существует и что-то невероятное. Если я этого не видела, то это не значит, что его нет. Мне сложно поверить в то, что просто необъяснимо, а горская магия для меня пока необъяснима.

— Заметьте, вы сказали «пока»…

— Заметьте, вам всегда хочется, чтобы мы спорили, — парировала Габриэль.

— Если честно, то да, — с улыбкой ответил Форстер.

— Почему? — удивилась она.

— Когда вы отстаиваете свою точку зрения, вы становитесь невероятно очаровательны, Элья! — лукаво ответил он. — Вы даже не представляете насколько…

Габриэль поспешила отвернуться и увести разговор на безопасную тему.

— Значит, так назвала этот водопад мона Джулия?

— Да. Мы впервые попали сюда вместе с ней, в детстве. И сидели вот здесь, где сидим сейчас мы с вами, и она рассказывала об ангелах и их крыльях… И говорила, что эта радуга — небесные врата…

— А почему вы, мессир Форстер, отреклись от нашей веры? — спросила Габриэль, внезапно вспомнив слова Корнелли.

— И откуда вам это известно, позвольте спросить? — Форстер впился в неё цепким взглядом.

— Неважно. Я просто… слышала, — она смутилась.

Не стоило ей говорить этого. Ведь она узнала об этом от капитана, и его имя упоминать здесь не стоило абсолютно точно.

— Так всё-таки, от кого?

— Если не хотите — можете не отвечать. Как и я, тоже не обязана отвечать на ваш вопрос, — ответила Габриэль твёрдо.

Форстер помолчал немного, а потом всё-таки ответил.

— Были обстоятельства, которые вынудили меня поступить так. Знаете, иногда, чтобы начать новую жизнь, приходится поменять веру. Но, видите ли, синьорина Миранди, всё это для меня неважно. Отец верил в одних богов, моя мать — в других, а я верил во всех, потому что рос среди рассказов матери и рассказов отца. И я считаю, что принадлежность к вере — это лишь атрибут, который важен для общества, а внутри я могу продолжать верить во что хочу. И… я так и делаю.

Габриэль вдохнула поглубже, и набравшись смелости, внезапно произнесла:

— Вы знаете, я хотела извиниться перед вами, мессир Форстер.

— Извиниться? — удивился он, повернулся к ней, и опёрся на руку, зарывшись пальцами в траву. — За что?

— За ту самую шараду на свадьбе Таливерда.

— Вот как? — его глаза блеснули. — А почему вдруг сейчас?

— Потому что, наверное, пришло для этого время, — ответила Габриэль, глядя ему прямо в глаза, — я была не права и признаю это.

И, кажется, впервые за всё время их знакомства, она увидела, что Форстер сбит с толку. Он всматривался в её лицо, словно искал ответ, но не мог его понять, и спросил осторожно:

— Снова ваше южное воспитание обязывает?

— Не стоит иронизировать, мессир Форстер, но именно воспитание и обязывает признать свою неправоту, — ответила Габриэль, стиснув пальцы, — хотя, в этом всём есть и ваша вина. Вы предстали тогда перед всеми как нувориш, как человек, считающий деньги мерилом всего. Вы говорили о том, что всех можно купить, что все женщины продажны. Вы говорили на самом деле гнусные вещи и спорили на меня с синьором Грассо, за что, между прочим, я вас прощать не собираюсь. Но будь вы именно нуворишем, то свою корону с рогами в той шараде вы заслужили бы сполна. Потому что такое поведение достойно порицания и того, чтобы быть высмеянным, причём публично. И тогда я так и думала. Я была уверена, что вы именно такой — человек, который идёт на всё ради обогащения. Но теперь я поняла, что ошибалась в ваших мотивах.

Она снова посмотрела на водопад, потому что выносить пронизывающий взгляд Форстера была не в силах, и продолжила свою речь.

— Теперь я понимаю, что ваши деньги, которыми вы так кичились на той свадьбе, что это всего лишь броня, прикрывающая вашу уязвлённую гордость. Потому что трудно быть побеждённым и не чувствовать себя уязвимым. Я понимаю, что вам нечего было противопоставить обществу, и вы выбрали то единственное, с чем общество захотело бы считаться — ваши деньги. И свою роль вы сыграли очень ловко — общество приняло вас, несмотря на то, что считало дикарём. Но здесь, в Волхарде, вы совсем другой… И эта земля, ваши люди, горы и воздух вокруг, — она указала рукой на водопад, — и даже ваши овцы — всё это имеет для вас подлинную ценность, вы любите это, и не деньги в этом главное. И это недостойно насмешки. Это достойно уважения. Так что именно за это я прошу у вас прощения.

Она замолчала, ожидая, что он снова скажет что-то насмешливое, или, быть может, просто согласится с её словами, но Форстер молчал. И не выдержав этого молчания, Габриэль посмотрела на него.

— Земляника поспела, — произнёс он пропуская траву сквозь пальцы, — я посмотрю, чем занят синьор Миранди, а вы побудьте здесь.

Он оттолкнулся от земли, встал рывком, и ушёл по направлению к пещерам, а Габриэль некоторое время смотрела ему вслед и не могла понять — он обиделся? Или расстроился? Почему? Что такого она сказала? Но никак иначе она не могла объяснить его странное поведение.

…Ну что он за человек! То смеётся над ней, то обижается! Что не так она сказала?

Габриэль вздохнула и провела рукой по траве — и в самом деле земляника поспела. Только сейчас она разглядела, что поляна ею буквально усыпана. Она сняла перчатки и сорвала несколько ягод, попробовала одну — восхитительно!

* * *

— Синьорина Миранди, думаю, нам пора ехать, — услышала она позади себя голос Форстера.

Габриэль так увлеклась собиранием ягод, что не заметила, сколько прошло времени. Она обернулась — внизу уже стояли Йоста и синьор Миранди, аккуратно укладывая что-то в седельную сумку. Её отец, как обычно суетился, когда речь шла о чём-то, на его взгляд очень ценном, и по его поведению она поняла, что эта пещера уж точно достойна внимания науки. А Йоста стоял как истукан, боясь пошевелиться и не понимая, чем вызван такой ажиотаж.

— Вижу, вы нашли новый способ свести с ума моего отца, — с усмешкой произнесла Габриэль, видя, что Форстер больше не расстроен и не обижен.

— Ну, он обнаружил наскальные рисунки и какие-то черепки, насколько я понимаю, невероятной исторической ценности, — ответил Форстер, — а вы, я вижу, тоже нашли что-то ценное?

Он кивнул на её руки, в которых она держала несколько красных ягод, отрывая у них хвостики.

— Да, — она улыбнулась лукаво, надеясь сгладить неприятный осадок, оставшийся после их разговора, — вы не говорили о том, насколько здесь вкусная земляника! Может, вы её и не пробовали? Попробуйте! — Габриэль протянула ему раскрытую ладонь. — Надеюсь, вы не обиделись на меня за моё… извинение?

— Обиделся? — Форстер спросил это с удивлением, и посмотрев на неё как-то странно, усмехнулся так, будто она сказала какую-то невероятную глупость.

И прежде чем она успела спросить, в чём же дело, он перевел взгляд на ягоды, призывно лежащие на ладони, и внезапно наклонившись, взял её руку в свои. Его губы смело коснулись её ладони, и медленно забирая ягоды одну за другой, покрыли её всю поцелуями, до самого запястья, и задержались на прощание в самой середине, прижавшись сильно и страстно, и опалив кожу горячим дыханием. И никто и никогда не прикасался к её руке так… так долго, нежно и жарко… так чувственно и безумно неприлично…

Если бы небо обрушилось ей на голову, это было бы меньшим потрясением для Габриэль. Она стояла, словно оцепенев, ощущая только одно — как от прикосновения этих губ неведомая прежде горячая волна накрывает её с головой, ломая всё на своём пути, сметая все доводы разума, не оставляя ни одной рациональной мысли в голове, ничего кроме сумасшедшего сердцебиения и сладкого клубка желания, внезапно зародившегося где-то под рёбрами. Она чувствовала лишь, как стремительно слабеют ноги и под кожей разливается жар такой силы, что она ощущает его даже на губах. И она просто стояла и смотрела на затылок Форстера, на его тёмные волосы и воротник рубашки, и не могла даже пошевелиться, оглушённая стуком собственного сердца.

Наверное, ей бы следовало вырвать руку, сказать что-то приличествующее случаю, а может, даже дать ему пощёчину, но всё, что она смогла сделать, когда он её отпустил — сжать руку в кулак, будто удерживая в ней этот поцелуй, и опустить глаза.

— Я не обиделся, Элья, — тихо произнёс Форстер, выпрямившись, — наоборот. Вы сделали мне подарок, о котором я и мечтать не мог.

И не дав ей ответить, он отошёл, чтобы подобрать с земли куртку. А Габриэль бросилась к лошадям, торопливо натягивая перчатки и не попадая в них дрожащими пальцами. Она пыталась совладать со сбившимся дыханием и согнать с лица краску, и почти не слышала того, что говорил ей отец…

— … невероятно! Сандоваль будет в восторге! Это место поистине уникально! Элла, это же просто потрясающе, ты только посмотри…

…но слова долетали до неё откуда-то издалека и были совершенно бессмысленны.

Они возвращались в таком же порядке — Йоста впереди, затем Габриэль, а позади Форстер и синьор Миранди, который почти всё время говорил. И, видимо, в этот раз Форстер был благодарным слушателем, потому что всю дорогу он произносил лишь что-то односложное, в основном соглашаясь с собеседником. А Габриэль кожей ощущала его обжигающий взгляд, и думала только о том, как бы быстрее добраться до остальных, и что вести себя она должна как ни в чём не бывало, но сделать это было не так-то просто.

Взобраться на лошадь она попросила помочь Йосту, улучив минутку, пока Форстер был занят с синьором Миранди. Но вот когда они вернулись, то Форстер первым оказался рядом, и Габриэль поняла, что её попытка вести себя как обычно, провалилась, стоило ему поймать её руку. Всё что она могла — чувствовать, как краснеет, прятать взгляд, и дышать через раз.

Она не могла понять, да что же такое с ней творится, что она сама не своя. И вовсе не стыд тому виной, и не осознание того, что о ней теперь, милостью синьора Грассо, будут говорить дурные вещи, и не присутствие Ромины… Она с трудом выдержала тяжёлый взгляд Ханны и заинтересованный синьора Грассо, и только Ромина, как ни в чем не бывало, протянула ей бокал со словами:

— Мы вас заждались, но вижу, синьор Миранди завладел ценным трофеем!

И Габриэль была ей за это благодарна, потому что дальше всё внимание окружающих привлек к себе её отец восторженным рассказом о своих находках.

Пикник прошёл как в тумане, и всё, на что хватало её сил — не встречаться глазами с Форстером, не находиться с ним рядом и избегать его вопросов. И видимо, это было столь заметно, что Ромина под конец спросила:

— Вы что-то бледны, вам нездоровится?

— Да, кажется, солнце сегодня слишком сильное, — ответила Габриэль, подумав, что это вполне естественная причина, которая объяснит всем её поведение.

А когда они возвращались домой, она поклялась себе:

…Больше никакого пари, никаких споров, пусть лучше она проиграет, но с этого дня она даже не выйдет за пределы усадьбы вместе с Форстером! Никаких совместных поездок! Никаких встреч наедине! Никаких праздников! Никакого ликёра! Никаких роз!

…Пречистая Дева, дай мне сил продержаться эти несколько дней!

Глава 20. О том, что немного театра в жизни может быть очень кстати

Когда они вернулись, Натан остановил Габриэль в холле и произнёс шёпотом:

— Синьорина Миранди, я насчёт Бруно… Вы просили не говорить хозяину про его непослушание, но ежели вы будете его искать, то он прячется в оранжерее. А вчера и вовсе там спал, и другие собаки с ним, так что, я тут подумал — вы бы закрывали дверь туда, а то они всё вам повытопчут.

— Спасибо, Натан, — ответила Габриэль устало, — я буду закрывать.

Она поднялась к себе и заперлась в комнате, отправив Кармэлу спать. А сама села на подоконник, подтянув колени к подбородку и долго сидела, глядя на звёзды и думая обо всём, что произошло. Сейчас, в одиночестве, она, наконец, снова смогла мыслить рационально.

Но увы, от этого было только хуже. Когда схлынули все эмоции и остались только доводы разума, она с сожалением поняла, что если синьор Грассо или сестра Форстера, или капитан Корнелли, в чьей деликатности она теперь уже не была так уверена, если кто-то из них расскажет о том, что происходило здесь, то ей нет смысла надеяться на то, чтобы получить место у родственницы Франчески. Ей нет смысла надеяться на любое приличное место в столице. Ни в один дом её ни возьмут гувернанткой, ни экономкой, ни компаньонкой. И будущее казалось ей беспросветным. Но хуже было то, что она совсем запуталась в себе — не понимала, что именно произошло сегодня между ней и Форстером.

Раньше он всегда держался на расстоянии, и раньше он был сдержан — не позволял себе ничего подобного, даже когда они были наедине в той пещере. Но сегодня…

Этот разговор на лестнице, этот поцелуй, его взгляд, в котором можно было утонуть…

Но и это было не самым страшным. Самым страшным оказалось другое — что-то изменилось в ней самой, потому что она теперь не в силах расстаться с этими воспоминаниями. Не в силах унять сердцебиение и забыть прикосновение его губ, и его дыхание опалившее кожу…

Габриэль прислонилась лбом стеклу и закрыла глаза.

…и его голос, произносящий её имя так, что внутри всё сжималось, и то, как он смотрел на неё.

И ей бы ненавидеть его сейчас всеми фибрами своей души, а она не может. Ей бы испытывать стыд за всё, что случилось — ведь приличная девушка обязана стыдиться подобного, а она не может. Ей бы молиться Пречистой Деве…

…а она не может!

Всё что она может — сидеть вот так, рассеянно глядя на огромные звёзды, и перебирать мысленно воспоминания об этих моментах. И думать о том, что завтра она увидит его снова, и одновременно и бояться до ужаса, и желать этой встречи.

…Габриэль Миранди, какая же ты дура! Ты же идёшь прямиком к краю пропасти!

Ей хотелось поговорить с кем-нибудь…

…Если бы мама была жива!

Хотя, скорее всего, синьора Миранди велела бы ей провести эту ночь в молитве, прося у Пречистой Девы прощения за греховные мысли, а затем собрать вещи и срочно уехать в Алерту, изложив всё синьору Миранди с присущей ей прямотой.

…Жаль, что всё это нельзя написать Франческе!

Она вздохнула, спустилась с подоконника, поставила свечу в небольшой фонарь, взяла ключи и вышла из комнаты. В своих размышлениях она совсем забыла о том, что сказал Натан — нужно закрыть двери в оранжерею и выпроводить оттуда собак. А заодно и узнать — всё ли в порядке с Бруно — какой-никакой, а он тут единственный её собеседник, которому можно доверять свои тайны. Пора ему уже перестать на неё дуться!

Она решила не идти через задний двор, помня слова Ханны и предупреждения Форстера, а направилась через то крыло дома, что было на ремонте.

В принципе, идти можно было и без фонаря — огромная луна взошла над горами, освещая пустые комнаты, и Габриэль, проходя мимо накрытых полотном портретов, думала о том, что завтра ей, наверное, стоит поговорить с Роминой — она может пролить свет на прошлое брата. А прошлое Форстера не покидало её мыслей последнее время.

Бруно, и правда, оказался в оранжерее, лежал, положив голову на лапы, возле скамьи, на которой она сидела в прошлый раз, а рядом расположились ещё несколько псов.

— Ну, и долго ты будешь на меня дуться? — спросила Габриэль, присев рядом и погладив пса по голове.

Тот как-то заскулил, почти взвизгнул, вскочил и лизнул Габриэль в щёку, а потом — ещё и ещё…

Соскучился…

— Фу, Бруно! Фу! Ну хватит уже! — она рассмеялась и внезапно обняла пса, прижав его к себе. — Я тоже соскучилась… Пойдём? Но сначала давай выпроводим твоих друзей.

Она встала и принялась выгонять остальных собак. Те поднялись лениво, и нехотя удалились, всем своим видом демонстрируя полное несогласие. Габриэль закрыла выход из оранжереи в парк и направилась внутрь дома. Она погасила свечу и шла медленно по лунным квадратам, снова думая о Форстере, когда внезапно её внимание привлекло странное мерцание среди деревьев со стороны парка, и Габриэль осторожно подошла к окну.

Окна выходили на развалины замка. Скрытые в густом кустарнике и зарослях плюща, она были невидимы, но она знала, что мерцание исходит оттуда, из-под нагромождения камней, словно кто-то ходит там внутри с зажжённой свечой.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в душе у Габриэль — она вспомнила, как Бруно оттаскивал её от этих развали в тот день, когда она хотела их осмотреть. И в тот же момент огонь погас, а Габриэль отпрянула от окна и поспешила к себе в комнату.

Ей стало страшно. Мысли одна хуже другой полезли в голову. Не зря же Бруно в прошлый раз не давал ей туда зайти! И что там может быть?

Она закрыла дверь на задвижку и даже окно, хотя ночь была тёплой, и долго вглядывалась в темноту, но ничего подозрительного не увидела, лишь спокойную гладь озера, да дрожащую в нём призрачную луну.

В конце концов она забралась в постель и позволила Бруно лечь рядом. Пёс был только рад и развалился на кровати, будто так и надо, а Габриэль погладила его, снова подумав о Форстере, и произнесла со вздохом:

— Эх, Бруно, Бруно! Как же тебе просто с твоим хозяином! А что мне с ним делать?

…Как мне не думать о нём?

И с этими мыслями она и заснула.

Утром Габриэль поймала себя на мысли, что слишком много времени проводит у зеркала. И слишком долго выбирает платье. Хотя выбор и был небогат. Но в это утро она надела свой лучший наряд и сделала причёску, ту которая, как она знала, идёт ей больше всего, пусть и не слишком практична. И хотя Кармэле она объяснила это тем, что не хочет, чтобы сестра Форстера подумала, что она вынуждена носить её платья из-за скудности своего гардероба, но где-то в глубине души она знала правду…

Все эти прихорашивания перед зеркалом не для Ромины. Они для того, чтобы достойно выглядеть перед Форстером. Пусть он не подумает, что его поцелуи или слова хоть что-то значат для неё! Она не будет выглядеть бледной и смущённой! Она будет выглядеть спокойной и уверенной в себе.

Только это тоже не было правдой.

Но она ни за что бы себе не призналась в том, что очень хочет выглядеть неотразимо, просто чтобы он заметил…

Габриэль стояла у окна в коридоре второго этажа дома и придумывала слова приветствия, чтобы они выглядели обыденно и безразлично, и даже не понимала, зачем это делает — ведь раньше для этого ей не нужно было подбирать слов. Но сегодня она, почему-то сильно волновалась и боялась спуститься вниз, в столовую.

Внизу, на подъездной аллее, мессир Форстер и синьор Грассо садились на лошадей, и их провожал Натан. С ними были собаки и ружья, и Габриэль поняла, что они собрались на охоту. И с одной стороны она даже обрадовалась этому: их, скорее всего, не будет до позднего вечера, но с другой стороны…

…с другой стороны это почему-то её расстроило.

Она прислонилась к стене, спрятавшись за тёмно-зелёной портьерой, и принялась наблюдать за мужчинами, точнее, за одним из них.

Почему-то сегодня она как будто впервые увидела, как прекрасно Форстер держится в седле, и то, как он управляется с ружьём, как отдаёт распоряжения, будто отсекая воздух правой рукой… И сегодня она вглядывалась в его лицо так, словно тоже видела его впервые… И не могла объяснить себе этого жадного интереса и любопытства.

…у него обаятельная улыбка…

…и когда он удивлён, то приподнимает левую бровь…

…а когда лукавит, то всегда щурится…

…и от загара его глаза кажутся ещё более синими…

— Доброе утро, Габриэль!

Она даже вздрогнула. Голос Ромины вырвал её из этого тайного созерцания, и ей стало жутко стыдно за то, что сестра Форстера застала её за таким неприличным занятием, как подглядывание.

— Я… смотрела… какая погода, — Габриэль почувствовала, как краснеет.

— А, погода прекрасная! Хотя уже и очень жарко, — ответила Ромина, сделав вид, что не заметила двух фигур на подъездной аллее, но в глазах её всё-таки замерли смешинки понимания. — Позавтракаете со мной? Мой брат и Винсент поехали посмотреть на охотничьи угодья, думаю, раньше вечера их ждать не стоит. А тут, знаете ли, со скуки можно помереть — ничего, кроме болтовни с Натаном о жаре да земляничном пироге.

— Да, конечно, — ответила Габриэль, ещё больше смутившись.

За завтраком больше говорила Ромина. Она вызвала служанок, и построив их вдоль стены, принялась раздавать задания, успевая при этом мазать маслом хлеб.

— Алекс совсем не занимается домом, я прошлась по верхнему этажу — Царица гор! Везде пыль и паутина! Этому дому не хватает хозяйки, — попутно она разъясняла для Габриэль свои задания. — Подушки просушить все, и перины! Одеяла, пледы, шкуры — всё на солнце! Вымыть окна в коридорах! А вы займётесь потолками — дом полон пауков! Как думаете, Габриэль, может, сменить портьеры на втором этаже? Деревья подросли, так что света и так мало, а тут ещё этот зелёный бархат! И он, кстати, уже давно не в моде. Анна, не стой столбом — живо поищи в кладовой, в прошлом году я привозила приличный отрез голубой тафты, надеюсь, вы не нашили из неё себе чепцов?

Она отправляла служанок одну за другой, и те приседали в реверансе и уходили быстро, без всяких возражений и вопросов, сказав лишь короткое: «Да, мона». А Габриэль поняла, что все они одновременно уважают, но и побаиваются Ромину, впрочем, это было и неудивительно. Её брат говорил с мужчинами ровно также. Со служанками он, конечно, был более мягок, но умение давать понятные и чёткие указания таким тоном, что никому и в голову не приходило возражать — эта черта у них с сестрой была общая. И Габриэль поймала себя на мысли, что наблюдая за Роминой, она невольно замечает в ней черты её брата, те, на которые раньше совсем не обращала внимания. Она будто видела его теперь через какую-то совсем иную призму, и делала для себя странные открытия.

Она хотела расспросить о том, что стало с Анжеликой, но едва закончился завтрак, как появился Натан с пером и бумагой, и оказалось, что Ромина на сегодня запланировала ревизию посуды и всякой утвари, так что Габриэль разговор пришлось отложить. И после завтрака она отправилась в оранжерею, потому что не могла усидеть ни за чтением, ни за рукоделием, а уходить далеко от дома ей было нельзя. Новые чувства и новые страхи будоражили её ум, и она не находила себе места, думая то о Форстере, то о своём возвращении в Алерту, или о том, что скажет синьор Грассо, когда вернётся в столицу. А ещё о том, кто хотел убить её и зачем, раз это была не Ханна?

Направляясь через задний двор к оранжерее, она вдруг вспомнила вчерашний огонь в развалинах замка, и повинуясь совершенно странному внутреннему порыву, свернула в сторону густых зарослей. Сейчас, при свете солнца, всё казалось не таким уж страшным, как вчера ночью, и Габриэль решила просто взглянуть, есть ли там чьи-нибудь следы, и если это так — рассказать об этом Натану. То, что затея эта глупая, и может закончиться плохо, ей подумалось мимолётно, но сегодня она была сама не своя, и не могла мыслить рационально. Просто эта загадка, одна из многих в этом доме, имела довольно простую отгадку, и получить её можно было здесь и сейчас.

Габриэль неторопливо пробралась по довольно хорошо сохранившейся лестнице, и аккуратно отодвинув свисающие плети плюща, осторожно прошла внутрь. Наверное, это когда-то был холл или гостиная — какая-то большая зала, от которой сейчас почти ничего не осталось, кроме стен. Пожар уничтожил деревянные перекрытия, они обрушились вместе с крышей, а затем, со временем, оставшиеся кучи мусора покрыла трава и вездесущая ежевика, но посреди зелёного ковра Габриэль различила едва заметную тропинку, ведущую к провалу в следующей стене. Только она хотела ступить туда, как появился Бруно и снова, как и в прошлый раз, попытался ей помешать, но теперь она не стала его слушать, подобрала платье и осторожно прошла по тропинке, наступая в те же самые места, где явно остались следы. Остановившись перед провалом в стене, она перевела дух, чувствуя, как ей становится немного страшно, но посмотрев на Бруно, Габриэль подумала, что, будь там кто-нибудь опасный, пёс бы залаял. Она раздвинула ветви проросшей на пепелище берёзы и заглянула внутрь.

Там оказалась ещё одна комната с обвалившимся потолком и ковром ежевики на полу, и ничего примечательного в ней не было, но Габриэль заметила, что в некоторых местах побеги растений перевёрнуты так, что видна сизая изнаночная сторона листа. Она оглянулась и прислушалась. Снаружи в ветвях щебетали птицы, и солнце немного просвечивало сквозь листву над головой, но здесь, в развалинах, было совсем тихо — ничто не нарушало покой разрушенного замка. Габриэль взяла палку и аккуратно приподняла побеги ежевики. Под ними обнаружились длинные свёртки, и она догадалась, что в них ещё до того, как кончиком палки осторожно развернула промасленную ткань.

Ружья.

Она приподнимала ветви, и повсюду под ними лежали такие же свёртки, и коробки, в которых, как она поняла, были патроны.

…Милость божья!

Сердце забилось испуганно, и в висках застучала кровь. Габриэль отбросила палку, приподняла платье и поспешила наружу.

…«И, кстати, вы ничего не видели странного в Волхарде в последнее время? Незнакомых людей? Чтобы кто-то необычно себя вёл? Чужие повозки? Большое количество еды неизвестно для кого»?

Слова капитана Корнелли сейчас всплыли в голове сами собой.

…О нет! Нет! Нет! Только не это! Неужели же Форстер связан с повстанцами? И с тем, что произошло на заставе под Инверноном? Но… как же так? Он замешан в убийстве королевских солдат? О нет! Это же верная погибель! Ведь если об этом узнают…

…А если узнают о том, что она видела тайник в развалинах?

От этой мысли у неё всё похолодело внутри.

…Ведь кто эти повстанцы — люди, что ненавидят и убивают южан…

Она южанка, а значит враг…

***Продолжение от 15 ноября***

Габриэль не знала, что делать. Единственное, что пришло на ум — может, стоит рассказать Ромине? Вряд ли она знает обо всём этом. Судя по тому, что Габриэль слышала от неё, сестра Форстера никогда бы не ввязалась в такое безумие — ведь это верная гибель всему тому, что она отстаивала все эти годы. И если Форстер в этом замешан — она сможет его убедить отказаться от нападений на заставы. Да и здесь синьор Грассо! Он тоже вряд ли захочет иметь дело с повстанцами.

Эта мысль её немного успокоила — скорее всего, пока они здесь, ничего плохого случиться не должно, но она мучилась дилеммой, торопливо шагая к дому: поговорить об этом с Роминой или лучше держать язык за зубами.

В итоге она решила всё-таки рассказать ей о своей находке, и надеяться на здравомыслие сестры Форстера и её житейскую мудрость. Мысль о повторении всех тех ужасов, что происходили здесь, когда шла война, когда южане сжигали леса в поисках повстанцев, приводила её просто в ужас.

Она быстрым шагом пересекла задний двор и прошла в ту часть дома, где находилась кухня и кладовые, и разыскала сестру Форстера — та как раз отчитывала кухарку за то, что в ларе с мукой было полно жуков. Габриэль деликатно покашляла, чтобы привлечь внимание.

Ромина оторвалась от своего занятия, стряхнула муку с рук и вышла в коридор. Габриэль оглянулась и отошла в сторону так, чтобы их разговор не достиг посторонних ушей, и кратко изложила суть дела. Но она даже толком не успела закончить свой рассказ, как услышала доносящиеся с лестницы шум и крики.

Мимо них пробежали две испуганные служанки с криками: «Солдаты! Солдаты!»

Габриэль посмотрела на Ромину, и увидела, как на её лице застыло выражение, точь-в точь такое, как она однажды видела у Форстера — будто лицо окаменело. Она развернулась резко и направилась в холл, прямая как струна, высоко держа голову, а Габриэль поспешила следом.

— Солдаты, мона Ромина! — воскликнул Натан, и растерянно посмотрел на дверь.

Габриэль бросилась к окну и увидела на подъездной аллее отряд в синих мундирах, и капитана Корнелли, который только что спешился у крыльца.

— …Божечки, что же это такое…

— …Царица гор! Да что же творится-то…

Служанки прильнули к окнам в страхе, причитая на все лады.

— Ну-ка живо закрыли рты! — рыкнула на них Ромина, и в её голосе прозвучали грозовые ноты. — А теперь выстроились так, словно к нам сам король пожаловал, и если какая из вас не улыбнётся господам в синих мундирах, я самолично спущу ей шкуру на конюшне!

Она перевела потемневший взгляд на Габриэль, наклонилась к ней и спросила как-то глухо:

— Вы же, надеюсь, понимаете, что Алекс в этом всём не может быть замешан?

А потом прошептала как-то обречённо:

— Царица гор… Нас всех повесят…

Сердце у Габриэль рухнуло, кровь застучала в висках, и даже руки и ноги похолодели. Она вдруг вспомнила всё…

…всё, что слышала от Ромины и Форстера, и от Корнелли, и вмиг картинка сложилась у неё перед глазами. Она представила на мгновение, как солдаты находят тайник с оружием, как факел падает на сено возле конюшни, как Форстеру заламывают руки и уводят его с собой… и виселицу…

И от этого зрелища, пусть и воображаемого, ей сделалось дурно.

— Вы что-то бледны как смерть, синьорина Габриэль! Выше нос. Вы же понимаете, что в наших общих интересах молчать об этой находке? Надеюсь, у нас не будет проблем с господами в синих мундирах? — спросила Ромина, выразительно посмотрев на Габриэль.

А затем пощипала щёки, пытаясь придать им немного румянца, и чуть потянула платье вниз, чтобы грудь в декольте смотрелась более призывно.

— У Корнелли нюх, как у гончей. Если он почует добычу, если он сам начнёт обыск — он выпотрошит Волхард, как фазанью тушку, он всё здесь перевернёт и найдёт то, что ищет! — горячо зашептала Ромина ей на ухо. — Всё, чего он хочет — повесить Алекса, уж поверьте! И он здесь неспроста. Так что… Вы же любите театр, Габриэль? Подыграйте мне. Понимаете, что нам всем сегодня понадобится немного театра?

Посмотрев на её сосредоточенное лицо, Габриэль судорожно сглотнула, кивнула, и ответила также тихо:

— Я больше люблю оперу, но вашу мысль я поняла. Можете не сомневаться…

И она тоже выпрямилась, расправила на плечах оборки и немного покусала губы.

…Пречистая дева, дай мне сил!

— Анна? Царица гор! Ты совсем что ли ум потеряла? Хватить реветь! Живо в кладовую, — рявкнула Ромина на служанку, которая вытирала слёзы, и швырнула ей ключ, — пять бутылок самого лучшего ликёра! И десять стаканов. Одна нога здесь — другая там! Ветчину и сыр! Или выдеру вас плетьми! Да приспусти бретельки, дура!

Они вышли на крыльцо вдвоём. И никогда ещё Габриэль не чувствовала такой нереальности происходящего. Ей казалось будто это вовсе не она, а какая-то другая девушка так широко и радостно улыбается капитану Корнелли, и так грациозно подаёт ему руку для поцелуя, и смущается под его взглядом, и трепещет ресницами, слушая его комплименты, и изображает искренний восторг от того, что капитан, наконец-то, смог приехать в Волхард.

И это не она, а кто-то другая, радуется тому, что сегодня надела своё лучшее платье, потому что капитан всё ещё стоит и смотрит на неё, и его глаза охватывают её всю жадно, и он не отдаёт распоряжения своим людям, а те лишь топчутся на лужайке. И это не она кокетничает с ним так, как никогда не кокетничала ни с одним мужчиной в жизни.

Где-то в глубине души ей было за это стыдно, и в то же время сейчас всё это казалось правильным.

Служанки появились с подносами, на которых красовались бутылки, стаканы, и тарелки с сыром и ветчиной, и улыбнувшись очаровательной, но насквозь фальшивой улыбкой, Ромина сказала капитану:

— Надеюсь, на этот раз нам нечего с вами делить, и вы приехали, чтобы просто отведать нашего ликёра?

Капитан повернулся к Ромине и тоже улыбнулся, но как-то надменно и холодно:

— За те годы, что мы с вами не виделись, я вижу, что вы нисколько не изменились, мона Ромина. Всё также пытаетесь меня умаслить? — Корнелли взял стакан с подноса, и отхлебнув, повертел его в руках. — Но ликёр всё также хорош, должен признать.

— Ну так угощайтесь, капитан. Прошлый год Царица гор благоволила нам, и вишня уродилась на славу, — Ромина повела рукой, указывая на вишнёвые рощи, и Габриэль подумала, что ни в одном театре она не встречала столь прекрасной актрисы. — А вам к лицу капитанские погоны. Что привело вас в Волхард?

Она улыбнулась лукаво и игриво одновременно, и добавила:

— Эти закуски для ваших людей, невежливо будет с нашей стороны угощать только вас, — она кивнула служанкам и те подошли к солдатам.

— Какая любезность! Или вам есть что скрывать, мона Ромина? — Корнелли подошёл к сестре Форстера вплотную, глядя ей прямо в глаза.

— Мой дорогой Энцо, — она улыбнулась безупречно вежливой улыбкой, — мой муж лечит самого герцога Сандоваля и его жену, мой брат готовится к вступлению в Торговую палату, а шерсть наших овец с некоторых пор идет даже на экспорт… по-вашему… нам есть что скрывать? — Ромина развела руками и усмехнулась. — Если только секрет разведения мериносов или рецепт вишнёвого ликёра!

— Ну или, например, вашего дядю Бартоло? — спросил Корнелли, ставя стакан на поднос и беря Ромину за локоть.

— Пфф! Так вы здесь за этим? Я удивлюсь, если старый пень вообще ещё жив! — фыркнула Ромина, изобразив натуральное удивление, но глаза её темнели с каждым мгновеньем. — Поверьте, я не видела его уже очень много лет. И потом, вы же знаете: никто не хочет смерти нашего мятежного дядюшки больше, чем я! Уж вам ли говорить, что, если бы я знала, где он, — Ромина чуть склонилась к Корнелли и добавила негромко, отчеканивая слова, — я бы первая вам его сдала.

— Я не забыл, что вы уже обманывали меня как-то, мона Ромина. И не один раз, — ответил Корнелли прищурившись.

— Зато, вы, похоже, забыли, что я сделала для Анжелики. Надеюсь, она в добром здравии…

— А, кстати, где же хозяин дома? Что-то я не вижу мессира Форстера? — Корнелли огляделся.

— Мессир Форстер на охоте, показывает синьору Грассо молодняк косуль.

— Ах, на охоте! Как удобно…

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Ромина уже без всякой улыбки.

— На заставу близ Луарно напали сегодня ночью, — резко ответил капитан, — и это дело рук вашего дяди. А мессир Форстер как раз отсутствует… Думаю, придётся всё здесь обыскать. Вы же не против? Если вам, конечно, нечего скрывать…

— А я так думаю, для начала неплохо было бы увидеть ордер… желательно, на бумаге. И желательно, за подписью вашего майора. Не сочтите за бестактность, но я только навела порядок в этом доме — не хочу, чтобы всё снова здесь перевернули, — произнесла Ромина холодно.

…Обыскать? Милость божья! Да, они же, разумеется, найдут тайник, раз даже она его нашла!

Сердце у Габриэль сжалось от страха, и картины одна ужаснее другой промелькнули перед глазами.

…Перед домом на траве разложены ружья…

…Огонь обволакивает конюшни…

…Форстера и Ромину солдаты ведут под руки…

И едва совладав с дрожью в пальцах, она окликнула Корнелли, и улыбнулась ему застенчиво и робко:

— Капитан?

*****Продолжение от 16 ноября*********

Он тут же обернулся и отпустил руку Ромины.

— Я хотела поговорить с вами, — Габриэль посмотрела на него беспомощно, изобразив растерянность и страх, — мы могли бы сделать это… наедине?

— Разумеется, — кивнул Корнелли, и они отошли в сторону, так, чтобы их разговор никто не мог услышать.

— Прошу вас, скажите — мы с отцом здесь что, в опасности? — спросила она, придав своему лицу выражение неподдельного испуга. — Думаете, нам лучше сейчас же уехать?

— Нет, нет, что вы, синьорина Миранди, вам-то уж точно не стоит ничего бояться. Мы заехали сюда просто… на всякий случай. Ищем одного человека, родственника Форстеров, а точнее — Бартоло Форстера, — ответил капитан тихо, — и кстати, вы не видели кого-нибудь подозрительного здесь в последнее время?

— Подозрительного? — Габриэль изобразила удивление. — Ну, вы знаете капитан, у Форстеров был день поминовения — полгода, как скончалась их мать — тут, конечно, собрались гости, но это всё серьёзные господа. Синьор Грассо приехал из Алерты, кстати, вы должны быть знакомы, я уверена. Он друг синьоры Арджилли и синьора Домазо. А мессир Форстер с синьором Грассо как раз сейчас охотятся на косуль — уехали после завтрака. Вот ещё Ромина. Мой отец пакует кости, — она сделала попытку улыбнуться, — герцог Сандоваль очень заинтересован этими находками, обещал прислать сюда ещё людей. В основном это все, кто здесь был всё это время. Закупщики ещё приезжали — какие-то контракты на поставку мяса для армии, как я поняла. Я не очень в этом разбираюсь, — Габриэль виновато развела руками, — но мессир Форстер почти всё время проводит здесь… А что именно случилось?

— Ещё одно нападение, точь-в-точь как в Иверноне, хотя и неудачное. И теперь я точно знаю, что это был Одноглазый Форстер! Проклятье! — капитан посмотрел куда-то в сторону озера.

— Одноглазый Форстер? — переспросила Габриэль.

— Ну да. Это кличка Бартоло Форстера.

— У него что, и правда, один глаз?

Она спросила, а у самой от страха ослабели колени, потому что ответ был очень предсказуем.

— Да, в одной из стычек его ранили, и теперь он щеголяет со стеклянным глазом. Но в этот раз мы его непременно поймаем, — усмехнулся капитан, — завтра приезжает мой отец, а с ним ещё люди. Мы перевернём всю долину, ему негде здесь укрыться. Мы перекрыли все ущелья, и солдаты ждут Одноглазого под каждым кустом — ему некуда отступать. Так что мы его поймаем, это только вопрос времени, где бы он ни прятался. И кто бы его ни прятал…

— А что потом?

— А потом их всех повесят. Ну или расстреляют. И тех, кто укрывал проклятого бунтовщика — тоже.

Габриэль принялась расправлять складки на платье и чувствовала, что пальцы её совсем не слушаются.

…Одноглазый…

…Милость божья!

…Значит, Форстер её обманул! Он знал, кто такой этот стригаль, который вовсе и не стригаль…

…«Вы же, надеюсь, понимаете, что Алекс в этом не может быть замешан?»

…Конечно, он замешан! Какая глупость! Какая неимоверная глупость!

…Да провалились бы вы, мессир Форстер!

Она вдохнула поглубже.

— Раз вы говорите, что нам ничего не угрожает, то и забудем о них. Я уверена, вы поймаете этого Одноглазого. Меня волнует совсем другое, — произнесла она, глядя на озеро, — и я хотела спросить вас кое о чём.

— О чём?

— Я очень волнуюсь за свою кузину Франческу! Я здесь уже столько времени, а от неё было только одно письмо, и я хотела вас спросить: ведь её кузен Федерик уже должен был приехать? Может, есть какие-нибудь вести от него? Поверьте, я очень встревожена, — Габриэль понизила голос, — я могу быть с вами откровенна?

— Да, конечно! — Корнелли склонился к ней, поддерживая за локоть, и они ещё отошли в сторону.

В другое время она бы не позволила капитану так прикасаться к её руке, но сейчас только его внимание к ней удерживало Корнелли от того, чтобы отдать распоряжение на обыск своим солдатам. И от того, чтобы заняться им самому.

— Она ожидала предложения от вашего друга — капитана Моритта. И от неё нет никаких вестей, а ваш друг всё ещё не приехал. Быть может, вам что-то известно?

— Н-нет, поверьте, я знаю не больше вашего, — капитан сдержанно улыбнулся.

Его лицо было совсем близко, и Габриэль даже почувствовала запах его одеколона, а сама краем глаза наблюдала, как солдаты налегают на ликёр и закуски, и служанки наливают им снова и снова.

И она продолжала флиртовать с капитаном, наверное, ещё добрых полчаса, говоря о том, как же скучно в Волхарде, где все разговоры с утра до вечера только об овцах. И уверила его в том, что непременно приедет на праздник святой ровердской Девы, и что все танцы, которые там будут, она обещает ему. Её смущение, и робость, и румянец, и дрожащий голос капитан отнёс, разумеется, на свой счёт, и он даже представить не мог, от какого именно стыда и страха пылают щёки синьорины Миранди.

Пока они разговаривали, солдаты успели опустошить не одну бутылку, а служанки успели не раз и не два сбегать за закусками, и не скупились подливать в стаканы, улыбаясь и кокетничая.

И когда дело дошло, собственно, до дела, и бумага на обыск была предъявлена, солдаты нехотя обошли особняк, осмотрев комнаты, и веревки с подушками, что сушились на заднем дворе, заглянули на конюшню, в погреба, и ткнув шестом пару раз в копну сена, пожали плечами. В итоге доложили капитану, что никого и ничего найти не удалось. Корнелли участия в обыске не принимал, посвятив это время беседе с синьориной Миранди.

— Мой отец приезжает завтра, и останется на праздник, — сказал капитан, задумчиво глядя на далёкие пики Сорелле, — боюсь, у нас тут предстоят жаркие дни — он будет сильно недоволен всеми этими событиями. Что же, я должен попрощаться, синьорина Миранди. Простите, что всё это доставило вам определённые неудобства, но такова моя служба.

Он наклонился и поцеловал её руку, и удержал неприлично долго. И не будь на ней перчаток, он наверняка бы почувствовал, какие ледяные у неё руки. А она вспыхнула от неловкости, потому что видела, как смотрит на неё Ромина, и служанки, прильнувшие к окнам, и спрятав взгляд, ответила:

— Не извиняйтесь, я всё понимаю: вы служите королю, как истинный южанин. Я желаю вам поймать их как можно скорее, — и она улыбнулась ему, постаравшись вложить в улыбку всё свое обаяние.

Но, сказать по правде, у неё уже скулы болели от фальшивых улыбок и напряжения. На прощанье Корнелли снова поймал её руку и, целуя, произнёс:

— Если честно, я так рад… Сюда должен был ехать Анжело, но я напросился сам, потому что очень хотел вас увидеть, — и капитан посмотрел на Габриэль таким взглядом, что сердце у неё ушло в пятки, и добавил тише, — я не в силах был ждать дня ровердской Девы.

Габриэль залилась румянцем и опустила ресницы так, словно его слова, и правда, взволновали её…

Конечно, она была взволнована, тем, что он говорил, только вряд ли он мог понять, что именно послужило этому причиной…

Она ещё постояла на подъездной аллее, глядя вслед удаляющемуся отряду, и видела, как капитан обернулся и помахал ей рукой, и она помахала в ответ.

Когда, наконец, синие мундиры скрылись из виду, Габриэль шагнула на крыльцо и, прислонившись к стене, медленно опустилась на нагретый солнцем гранит ступеней, чувствуя, как дрожат ноги от того, что опасность, наконец, миновала. Рядом присела Ромина, накрыла её руку своей ладонью, сжала порывисто холодными пальцами, и посмотрела чуть прищурившись. И Габриэль показалась в этом взгляде очень странная смесь благодарности, осуждения и понимания. А потом Ромина махнула служанке с подносом, взяла стаканы, и щедро плеснув в них ликёра, протянула один их них Габриэль:

— Спасибо! — произнесла она коротко, тюкнув бокалом в её бокал, выпила до дна.

— Вы сказали… про Анжелику… вы надеетесь, что она в добром здравии… Так она что, жива? — спросила Габриэль, глядя прямо перед собой.

— Пфф! А что с ней станется? — фыркнула Ромина. — Думаю, что стерву и колом не убьёшь! Это проклятое семейство Корнелли приносит нашему дому одни сплошные беды! Слава Царице гор, что Алекса сегодня не было здесь! Они бы с этим поганцем убили друг друга, — она встала, и подтянув платье на груди, направилась в дом.

А Габриэль тоже выпила до дна, едва удержав стакан дрожащими руками, и прислонилась затылком к стене, обуреваемая противоречивыми чувствами. Она только что солгала, и солгала не единожды, своим соотечественникам. Она покрывала бунтовщиков и врагов своей страны, тех, кто убил солдат на заставе под Иверноном. Она флиртовала с Корнелли и делала ужасные вещи, она давала обещания, она пошла против себя, вводя его в заблуждение, а ведь подобное поведение было противно её природе. И всё ради чего….

Вернее… ради кого…

…Пречистая Дева! Так его жена жива? Выходит, он всё ещё женат? Да как же так может быть? Как же тогда он посмел просить её руки прошлой осенью?

Она ощутила затылком твёрдость камня и закрыла глаза.

…Да за что же Боги послали ей это наказание?

Если бы мессир Форстер сейчас попался ей на глаза, наверное, она бы влепила ему пощёчину. А может две или три, потому что от мысли, что может быть все ещё женат ей сделалось дурно. Потом накатила злость и отчаянье, которые постепенно сменились болью.

Перед мысленным взором почему-то снова возникла картина у водопада, как Форстер склоняется и целует её руку, и ей захотелось заплакать. Она внезапно осознала, что хочет этого снова. Снова почувствовать его губы на своей руке и услышать его тихий голос, произносящий её имя, и поняла, что весь день раз за разом возвращается к этому воспоминанию и мучительно ждёт вечера, потому что вечером он должен вернутся с охоты…

И эта сумасшедшая смесь отчаянья, боли, ненависти, страха и желания снова его увидеть была невыносима.

…Да что же с ней такое?

Случись всё это немногим ранее… ведь она и не задумывалась бы о том, узнает капитан Корнелли о тайнике с оружием или нет. И немногим ранее она была совсем свободна в том, как ей поступить…

А теперь она не свободна…

Мысль о том, что за это треклятый тайник в развалинах Форстера могли схватить и повесить… от этой мысли у неё руки делались сами не свои, и страх затмевал любые рациональные мысли.

Всё в её голове смешалось. И, кажется, что в это мгновенье она, как никогда ненавидела Форстера, но в то же время и отчаянно боялась того, что солдаты могут вернуться, что откроется их обман, и что его жизни всё ещё может угрожать опасность…

Она поставила стакан, чувствуя, как опьянение, наконец, доходит туда куда нужно, расслабляя ледяные пальцы, снимая путы страха и принося в душу немного облегчения.

Габриэль вернулась к себе в комнату, сопровождаемая странными молчанием слуг, и убийственным взглядом Ханы. И как-то вскользь подумала, что, очевидно они все считают её предательницей, ведь все они наблюдали картину на подъездной аллее. Вот только о том, что это было на самом деле, никто из них даже не догадывался, ведь о тайнике с оружием знали только они с Роминой.

Габриэль выставила причитающую на все лады Кармэлу, закрыла дверь и устало опустилась на стул.

Взяла бумагу и перо — ей нужно куда-то излить свои мысли…

…«Дорогая Франческа!

…Писем от тебя всё нет и нет…»

Она написала одну строку и так и замерла над листом.

О чём ей писать Фрэн? О чём из всего, что с ней произошло, она может рассказать?

Ни о чём…

Фрэн нельзя этого рассказать. Да она и не поймёт. Если даже Габриэль сама себя не понимает. Если ещё вчера она была бы счастлива, избавь её судьба от общества мессира Форстера, а вот сегодня она лгала ради него, и флиртовала с капитаном, как самая настоящая продажная женщина! И сегодня мысль о том, что его могут повесить или расстрелять, едва не довела её до обморока.

…Он женат.

Где-то в глубине души она была почти уверена, что его жены нет в живых, что возможно, она умерла где-то далеко от Эрнино, и именно поэтому записи об этом нет в регистрационной книге. И подозрения о том, что Форстер возможно убил Анжелику, не были для неё столь болезненны, как осознание того факта, что она всё ещё жива. И Габриэль ужаснули собственные мысли. Ей бы испытать облегчение, от того, что Форстер не убийца, как она поначалу думала, а теперь, она кажется, рада была бы этому обстоятельству.

…Подлец! Лгун! Обманщик!

…Милость божья! А что будет дальше?

…А чего же ты ожидала? Этот человек всегда приносил с собой одни лишь несчастья!

Капли чернил упали на бумагу, и она бессмысленно пририсовала кляксам лепестки.

…Этот человек…

…Александр Форстер…

…Александр…

…Александр…

…Алекс…

Так зовут его родные…

Она медленно, выводя букву за буквой, написала его имя, а потом ещё раз, и ещё… произнося мысленно, и будто пробуя его на вкус. И тут же, словно устыдившись того, что сделала, быстро скомкала бумагу, и в сердцах бросила её в пустой камин.

— Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу…

Уронила голову на руки и расплакалась, понимая, что она, кажется, немного пьяна. А ещё… очень и очень несчастна.

Слёзы принесли облегчение и в голове, как ни странно, наступила некоторая ясность. Габриэль плеснула в лицо воды из кувшина, открыла шкаф и принялась вытаскивать вещи.

Она должна покинуть Волхард. Как можно скорее. Лучше прямо сегодня.

Ну, или завтра.

Глава 21. О том, что правда — лучшее лекарство

Габриэль стояла на мосту, задумчиво глядя на воду, по которой неторопливо скользила стая пёстрых уток с красными грудками. Солнце уже висело над самым краем гор, отбросив длинные тени от деревьев, и тёплый вечерний воздух был недвижим. Бруно лежал рядом, положив голову на лапы, и то ли размышлял, глядя на уток, то ли дремал. А Габриэль перебирала стебли сорванных цветов и думала о своём.

Остаток дня она провела в каких-то бессмысленных метаниях: собирала вещи, давала поручения Кармэле, пыталась читать и шить, а после пошла в оранжерею, но её не успокаивали даже розы…

Всё валилось из рук, и усидеть на месте было выше её сил. Она ждала, когда же вернётся отец — на этот раз она не будет больше беречь его чувства и больное сердце, она расскажет ему всю правду об обмане Форстера, разве что умолчит о тайнике с оружием.

Находиться в доме было просто невыносимо: слуги от неё шарахались как от прокажённой, Ромина устроила форменный обыск, ещё более разгромный, чем могли бы устроить солдаты. Никто не понимал в чём дело. И только Габриэль знала, что Ромина ищет то, что не нашли люди Корнелли — в поместье мог оказаться ещё один тайник. А капитан с отрядом мог запросто нагрянуть и завтра, и послезавтра…

Наконец, Габриэль решила, что прогулка по дороге до моста и обратно её успокоит, и направилась прочь из усадьбы.

Натан просил её не опаздывать к ужину, и она обещала, что вернётся на закате. Сколько она провела времени на мосту? Кажется, целую вечность. Глядя на длинные тени, которые потянулись от деревьев к её ногам, она решила, что, как только край солнца коснётся гор, она пойдёт обратно.

Ей хотелось расспросить Ромину об Анжелике, но сестра Форстера была в такой ярости, обыскивая усадьбу и допрашивая слуг, а в доме стояла такая гнетущая атмосфера, что Габриэль решила — безопаснее будет спросить это всё напрямую у самого мессира Форстера. Тем более, что сегодня она должна поговорить с ним откровенно и сказать ему всё прямо. Всё, что она о нём думает.

— Как говорят у вас на юге — deja vu…

Голос Форстера раздался позади так внезапно, что Габриэль даже вздрогнула, и резко обернулась.

— …снова вечер, снова мост, вы и плакучие ивы. Только у вас вместо маски — цветы, — он усмехнулся и остановился точно так же, как и тогда, на свадьбе Таливерда, облокотившись на перила в паре шагов от неё, у самого края моста.

— И вы снова подкрадываетесь так невежливо! — воскликнула она.

А сердце забилось, как сумасшедшее, и вся она залилась краской, и так же, как и в прошлый раз, отступила на шаг, потому что не хотела, чтобы он заметил её смущение и растерянность… и невольную радость.

Она мысленно ругала себя: вот он стоит перед ней, как ни в чём не бывало, негодяй и обманщик, а она рада! Она не может поднять взгляд и сдержать рвущуюся с губ улыбку. И, как по волшебству, тут же куда-то делись все её страхи, и внезапное облегчение накатило жаркой волной.

Габриэль смотрела на свой букет, пытаясь найти подходящие слова, что-нибудь нейтрально-вежливое или остроумное, но в голове как назло было пусто, хотя внутри у неё бушевал настоящий ураган, и ей хотелось так много сказать и так много спросить, но она не решалась. Ведь это должен быть очень важный разговор. Разговор, который, наконец, поставит всё на свои места.

— Значит… капитан Корнелли! — Форстер прервал затянувшееся неловкое молчание, и голос его был полон странного сарказма.

Габриэль удивлённо подняла взгляд. Его лицо было хмуро и непроницаемо, и он смотрел сосредоточенно куда-то в одну точку в середине озера.

— Вы о чём?

— Обо всём, — он сделал паузу. — Пригласительный на праздник в гарнизон, который я нашёл в своём журнале… Ваши встречи с Корнелли в Эрнино… Вот, значит, почему вы уходили и уезжали одна! Не брали коляску и кучера… Даже в грозу… А сегодня он набрался наглости пожаловать в Волхард, чтобы снова вас увидеть? — произнёс Форстер негромко, переведя взгляд на Габриэль, и выражение его лица было мрачным. — И вы… сегодня так необычайно хороши… Это платье на вас… Вы, видимо, ждали этой встречи? Какое удачное стечение обстоятельств, что капитана Корнели перевели в Эрнино, не правда ли?

— Что? — Габриэль даже растерялась от этих слов.

Она ожидала чего угодно: вопросов, объяснений, извинений, может быть, благодарности, ну или того, что он снова будет над ней подтрунивать. Но только не этого… Не таких вот обвинений.

И её внезапно затопила волна злости. Она накатила на неё с такой силой, что её волнение и робость, как рукой сняло. Всё недавно пережитое неожиданно обрушилось с новой силой, сметая на своём пути и смущение, и страх.

…Да как у него хватает наглости говорить такое!

— Чтобы увидеть меня? Милость божья! — воскликнула она, всплеснув руками. — А, может, он пожаловал потому, что у вас на заднем дворе спрятан целый арсенал? И, может, потому, что вы снова соврали мне, сказав, что вам неоткуда знать всех стригалей в округе! А сами в это время прятали здесь вашего дядю Бартоло, подвергая всех окружающих риску быть повешенными за соучастие? Да как вы смеете говорить мне такое! Но даже если бы капитан Корнелли пожаловал сюда за тем, чтобы увидеть меня — вас это никак не касается!

— Так это правда? — глаза Форстера впились в неё цепко. — Он действительно приехал сюда за этим? Чтобы увидеть вас?

— Разумеется за этим! — выпалила Габриэль, взмахнув букетом, и делая шаг ему навстречу. — И притащил целый отряд солдат, чтобы ему было не скучно! И обыск устроил в вашем доме, чтобы меня развлечь! Вы в своём уме? Вы понимаете, что могло случиться? Я ведь могла рассказать о вашем одноглазом дяде… Я же не знала кто он! Да стоило мне нечаянно обмолвиться хоть словом! Хоть что-то ему сказать! Они бы всё тут перевернули! А вас бы уже везли в кандалах!

Она даже не могла найти подходящих слов, чтобы выплеснуть всю свою ярость, пережитый страх и обиду, и лишь махнула рукой куда-то в сторону озера, схватившись за перила.

— Но вы не сказали…

— Конечно, я не сказала!

— А почему вы не сказали? — Форстер сверлил её взглядом.

— Почему? — воскликнула она удивлённо. — Вы ещё спрашиваете? Милость божья! Да я же не хочу, чтобы вас казнили! И сожгли здесь всё!

— Вот как! Но не так давно вы хотели, чтобы в меня попала молния, — на лице Форстера появилась едва заметная усмешка. — Ну, или чтоб я провалился. Так с чего вдруг, синьорина Миранди, вы взялись меня покрывать, рискуя быть привлечённой за соучастие?

— А вот хоть бы вы и провалились, мессир Форстер, с вашим упрямством и глупостью! — воскликнула она, мало заботясь о том, что это, возможно, оскорбительно и грубо. — Вы что же думаете, что я и в самом деле могу хотеть вашей смерти? Да что с вами такое? Вас же на самом деле казнят, если поймают!

— И вы расстроитесь, если меня поймают и казнят? — он почти прожигал её взглядом.

— Даже не надейтесь! — ответила она резко. — Я буду аплодировать, стоя в первых рядах! Вы хоть понимаете, что нам всем здесь пришлось пережить? А мне пришлось врать и изворачиваться ради вас, и… и всё, что вы можете сейчас сказать — что я надела это платье для капитана? Да вы… вы, — она посмотрела на него, и зашвырнув букет в озеро, выдохнула, — да провалитесь вы!

— Так

вы поэтому флиртовали с капитаном Корнели? Ради меня? Или потому, что он вам просто нравится? — теперь он уже явно насмехался над ней, но щурился при этом так, словно это снова был вопрос с «двойным дном», и смотрел цепко, не отрывая от неё взгляда.

— Флиртовала? — она отступила на шаг назад, потому что внезапно осознала кое-что. — Погодите, вы сказали… А откуда вы знаете о том, что я виделась с капитаном в Эрнино? Вы что же, следили за мной?

Они смотрели друг на друга, буквально испепеляя взглядами, и между ними, казалось, даже воздух стал горячим.

— Ну разумеется! — обречённо воскликнула Габриэль. — А что ещё можно было от вас ожидать! Вы же лгун! И обманщик! Вы бесчестный человек, мессир Форстер! Вы… Вы просто… невыносимы! Да как вы вообще смеете задавать мне эти вопросы? Ради вас я сегодня лгала! Ради вас делала то, что мне глубоко противно! И вот это я, по-вашему, заслужила в ответ? Вы заманили меня сюда обманом, а теперь вы ещё и подвергаете опасности всех вокруг! Вас едва не схватили, а всё, о чём вы думаете, это — что происходит между мной и капитаном Корнелли? — она шагнула ему навстречу, как и всякий раз, когда была не в силах совладать со своими чувствами. — И даже если бы капитан Корнелли имел какие-то надежды на мой счёт, вас это никак не касается! Как и не касалось никогда! Вы почему-то забыли сказать мне о том, что всё ещё женаты, когда предлагали руку и сердце там, в Кастиере! Да пропадите вы пропадом! Вы сказали, что вы не ангел, нет мессир Форстер, вы не просто не ангел, вы чудовище! И я ненавижу вас! Ненавижу! Если вас поймают и повесят, поверьте, я не буду плакать! Кланяйтесь от меня моне Анжелике!

Она сделала шаг в сторону и хотела уйти, но Форстер преградил ей путь.

— Погодите, Элья! Дайте мне минутку! — его голос вдруг стал тихим и мягким, и усмешка вмиг исчезла с лица. — Простите меня, дурака! Дайте мне возможность объясниться!

— Простить вас? — она всплеснула руками, чуть отступила и добавила горько. — Да как же вас можно простить! Вы же лжец! Всё, что вы говорите, всё ложь! И с каждым разом её всё больше! Зачем вы мучаете меня? Неужели же вы до сих пор не можете простить мне моего отказа в Кастиере? Зачем вы так поступаете со мной? Вы погубили мою репутацию, вы притащили меня сюда, я вынуждена лгать и находиться в опасности, а вы…

— Элья! — Форстер шагнул ей навстречу.

Она отступила ещё на шаг.

— Не приближайтесь ко мне! — она выставила руку вперёд. — Видеть вас не могу!

— Просто дайте мне пять минут, большего я не прошу, а потом вы решите — верить мне или нет, — произнёс Форстер горячо, и замер не приближаясь. — Я расскажу вам всё, всю правду. Обещаю. Пожалуйста! Элья, я обещаю, что не буду вам лгать. Никогда.

И что-то было в его лице и в голосе, что-то заставившее Габриэль опустить руку, кивнуть и произнести тихо:

— Хорошо. Только всю правду! Поклянитесь, что вы расскажете всю правду!

— Клянусь, — ответил он коротко. — И… простите меня за этот допрос. Ханна нашла нас с Винсом в горах, и рассказала о том, что капитан приехал сюда в поместье, к вам, и о том, как вы… флиртовали с ним и… и что он устроил обыск, чтобы вас повеселить. Понимаете, как я разозлился?

— Повеселить меня? Милость божья! — воскликнула Габриэль. — И вы поверили! Ну разумеется! Да Ханна же просто меня ненавидит!

— Она предлагала утопить вас в озере, — ответил Форстер и прищурился, — и пока я ехал сюда и слушал её рассказ… верите или нет, что я чуть с ума не сошел, и едва не загнал лошадь… И только потом Ромина рассказала мне про тайник и ваш с ней уговор. Элья…. Скажите, — он понизил голос, и в его вопросе ей послышалась странная нотка отчаянья, — Корнелли действительно приезжал ради вас?

…Если бы солдаты нашли тайник — ему бы грозила смертная казнь, а он в состоянии думать только об этом?

Но она смотрела на него и видела — это правда. Этот вопрос и её ответ для него будто вопрос жизни и смерти. И вся злость разом куда-то ушла, и она даже растерялась от внезапного понимания того, как же это мучительно приятно и сладко — знать, что он думал о ней. И так безумно и глупо ревновал к Корнелли.

— Я скажу вам, — ответила Габриэль тихо, — но честность на честность, мессир Форстер!

— Хорошо. Я же обещал. Поверьте, я не знал об этом оружии, — ответил ей Форстер также тихо, — клянусь вам, не знал. Да, я знал, что там на кладбище вы встретили нашего дядю Бартоло. Но я не мог вам сказать кто он. Для вас это было бы слишком опасно. Вы же понимаете? Поэтому я вам и не сказал, а не потому, что моей целью было вас обмануть. И я вам очень благодарен за то, что вы помогли. Я перед вами в долгу, Элья, и вы даже не представляете в каком. Сегодня вы спасли мне жизнь. И простите, что я набросился на вас, но вы… Просто… Просто, — он усмехнулся и развёл руками, — вы сегодня чудесно выглядите в этом прелестном платье. Хотя — нет. Вы всегда выглядите чудесно, Элья, но сегодня как-то по-особенному. И я подумал… может быть, вы, и правда, ожидали приезда капитана…

— Ожидала?

…Милость божья! Да знал бы он ради кого она надела это платье!

— Погодите, не горячитесь! Простите меня за эти мысли. Я не хотел вас обидеть. Я иногда бываю резким и, наверное, не слишком галантным, спишите это на мою горскую дикость. Ну же, Элья? Скажите, что вы простите мне это! Я понимаю, чего вам это стоило. Я помню ваши слова про принципы, и жертву ради тех, кого любишь…

Последние слова он произнёс совсем тихо, и под его проницательным взглядом Габриэль неожиданно смутилась и покраснела. И поняла внезапно, как близко она к нему стоит, и как трудно ей дышать, а сердце снова колотится, как сумасшедшее.

— …тем ценнее для меня ваш поступок. Так вы простите меня за мои слова?

Она повернулась к озеру и взялась руками за перила, не в силах больше стоять с ним рядом.

— Я не сержусь на вас за это, — ответила она, глядя на опускающееся за гору солнце. — Мы все сегодня… не в себе.

Форстер облокотился на перила, не сводя с неё глаз.

— А теперь поговорим о моей жене, — произнёс он тихо.

К нему подошёл Бруно, сел рядом, и он, потрепав его по голове, продолжил:

— Я действительно, был женат.

— Были? — недоверчиво спросила Габриэль, поворачиваясь к нему. — Как это понимать? Ваша жена ведь ещё жива!

— Жива. К сожалению, да, — криво усмехнулся Форстер, — но наш брак с Анжеликой был аннулирован после того, как я отрёкся от вашей веры и подал прошение об этом. Вернее сказать не так. Я отрёкся от вашей веры, чтобы аннулировать брак с этой женщиной, но сути это не меняет. Это, конечно, было непросто и заняло не один год, но теперь я свободен.

Об этом она и не подумала. Брак действительно можно аннулировать, если один из супругов меняет веру. И это единственная причина, по которой подобное возможно.

И как же просто это всё объясняло….

— Но… почему? — спросила Габриэль, чувствуя, как его слова падают в её душу благодатным дождём.

— Не слишком ли бестактный вопрос, синьорина Миранди? — спросил Форстер, явно над ней подтрунивая.

— Вы обещали, что расскажете мне всю правду, а теперь прячетесь за тактом и приличиями? — усмехнулась она, чувствуя, как к ней возвращается жизнь. — Не вы ли сказали мне однажды, что быть честным — это как быть голым: не всегда красиво, и не всем нравится. А теперь сами же струсили?

Форстер внезапно рассмеялся и похлопал ладонью по перилам.

— Синьорина Миранди! Вы просто напрашиваетесь…

Он хотел что-то сказать, но лишь скользнул взглядом по её губам, и отвернувшись к озеру, произнёс:

— Хорошо. Я расскажу вам всё. Думаю, вы не станете судить меня слишком строго, хотя… может, и стоило бы…

Солнце погрузилось за гору примерно наполовину, вода в озере налилась свинцом, и воздух стал совершенно недвижим и тих. Утки спрятались в камышах, где-то позвякивали колокольчики на шеях дойных коз — пастух гнал стадо через долину. Но Габриэль почти не замечала ничего, вся превратившись в слух.

— Возможно, всё началось ещё тогда, когда мой отец привёл в дом южанку против воли нашего деда. А может, это случилось потому, что мы росли в семье, где север всегда боролся с югом. Идеалы матери противостояли принципам отца, а мы, дети, были всё время на передовой этой постоянной войны. Я — на стороне матери, Валентино — отца, а Ромина — где-то посередине, пытаясь примирить нас всех. И чем дальше, тем сильнее в нашей семье становился этот раскол. Возможно, в этом виноват дед, который поддерживал позицию Бартоло, разделив владения клана, и отдав лучшие земли по ту сторону хребта нашему дяде. К старости дед совсем сошёл с ума, и сжёг замок, чтобы тот не достался нам, детям южанки. Когда дед умер, Бартоло взялся за нашего отца, и со временем втянул его в сопротивление. А с ним и нашего брата Валентино. Но я никогда не верил в сопротивление. Куда нам противостоять югу с его армией и оружием? Но отец всё больше погружался в иллюзию насчёт свободной Трамантии, и вскоре мы с ним совсем перестали ладить. Назло ему я решил пойти на военную службу. Поступил в военную академию в Ровердо, считая, что я самый настоящий южанин. Я был молод, глуп, заносчив, амбициозен и упрям. Я желал доказать отцу, что имею право на собственное мнение и жизнь такую, какую хочу. А мать меня поддержала. И вот в Ровердо, на одном из балов, которые мы, будущие офицеры, исправно посещали, я и встретил Анжелику.

Он смотрел на озеро и молчал некоторое время, а Габриэль едва дышала, боясь спугнуть эту, такую необычную для Форстера, откровенность.

— Я влюбился. Сильно. Без памяти. Увы, юношеская любовь бессмысленна и беспощадна, — он усмехнулся, — а вот Анжелика меня не любила. Считала меня дикарём. Но я добивался её с упрямством настоящего горца. Вы же знаете, упрямства мне не занимать, — он посмотрел на Габриэль искоса, всё с той же усмешкой, и она смутилась, — я нанимал музыкантов — играть под её окнами, посещал все балы, на которых она бывала, посылал цветы… А она презирала гроу, считая мои знаки внимания дикостью. И любила другого. Только он был беден, а я наследовал рудники отца. И вот однажды я встретил её на улице, помню, как ветер сорвал шляпку с её головы и уронил в грязь… В тот же день я купил всё, что нашлось в шляпном магазине и отправил ей — дюжину шляпок или, может быть, две…

Форстер замолчал, а потом повернулся к Габриэль, и глядя на неё в упор, спросил с прищуром:

— Вы всё ещё хотите знать, что было дальше? Или и так уже догадались?

— Да, — ответила она тихо. — Хочу знать.

— Мы поженились. Вопреки воле моего отца и здравому смыслу. Я привёз её в Волхард, где у нас родилась дочь. Но Анжелика так и не полюбила ни меня, ни это место. Вернее, она его ненавидела. Ненавидела здесь всё: горы, моих родных, климат, людей, наши обычаи… Единственное, что она любила — тратить деньги. Меня отправили в Бурдас, а она осталась здесь. А потом сюда в гарнизон перевели её возлюбленного…

Форстер снова отвернулся к озеру.

— Их вместе застал мой отец и пообещал всё рассказать мне. Но Анжелика сделала упреждающий ход. Она рассказала о подготовке к восстанию своему любовнику. Она умная женщина, и умела слушать, а Бартоло и мой отец слишком много болтали. А дальше, думаю, вы и так знаете.

— Я видела портреты в заброшенном крыле, — тихо произнесла Габриэль. — И я… я думала… что вы убили её. Я слышала историю, что вас разжаловали из-за дуэли… и что дуэль эта была из-за женщины…

— Правда? — усмехнулся Форстер криво. — Вы недалеки от истины, Элья. Я бы и убил её. Поверьте, я очень хотел этого, но Ромина спрятала её в стогу. А потом помогла бежать ей в Ровердо. Ромина, конечно, права — за убийство южанки меня, как сына бунтовщика, повесили бы даже без суда. Но тогда я не очень понимал, что делаю — ломал мебель, поджёг её комнату и едва не спалил весь дом… Анжелика ведь не рассчитывала, что я обо этом узнаю… Но я узнал. Она не учла одного — у её любовника был длинный язык и любовь к выпивке. В итоге я выяснил, по чьему доносу схватили моего отца и брата. И я его застрелил. Нет, это, конечно, была дуэль, но я знал, что убью его. У него не было шансов — я очень метко стреляю, и умереть тогда я совсем не боялся…

Форстер вздохнул, глядя на пики Сорелле залитые розовым светом заходящего солнца, и добавил, как-то спокойно, почти безразлично:

— Меня бы тоже за это повесили, но мать отдала всё, что у нас было, нужным людям за моё спасение. Дело замяли, списав всё на дуэль ревности, так что меня просто разжаловали, я написал рапорт и просто ушёл… И тем самым развязал Анжелике руки. Она не простила мне убийства своего любовника. Вы, наверное, не знаете, но мать капитана Корнелли — урождённая Монтанелли. Энцо и Анжелика — кузены. Их план был прост — довершить начатое Анжеликой, доказать моё участие в восстании или спровоцировать моё нападение на кого-то из королевских офицеров. Корнелли — мастер в этом деле. А затем убрать меня, и с лёгкостью прибрать Волхард к рукам… Вот почему я аннулировал этот брак. Хотя убить её, наверное, было бы правильнее.

Они стояли и молчали, окутанные тёплыми сумерками. И то, что творилось у Габриэль на душе, было полной противоположностью умиротворению летнего вечера. Форстер говорил обо всём этом как-то обыденно и отстранённо, словно это случилось не с ним, а с кем-то другим, будто всё давно уже перегорело и покрылось пеплом, а, возможно, так и было. Но для Габриэль всё это стало настоящим потрясением, но, в то же время и расставило всё по местам. Солнце уже почти закатилось за гору, оставив после себя лишь алую полосу, словно рану на сером небосклоне…

— А ваша дочь… что с ней? — спросила Габриэль, прервав их молчание.

— Альбертина живёт в столице. Учится в пансионате, — ответил Форстер, — помните нашу встречу в Алерте? Когда вы так упрямо не хотели садиться в мою коляску?

Он повернулся, и на губах у него появилась странная лукавая улыбка.

— Помните ту шляпку, за которую вы отчитали меня в экипаже? И те коробки с платьями, и конфеты, что вы видели — я вёз это ей.

— Я же… я не знала…

Она пробормотала это, чувствуя, как снова заливается краской, и радуясь тому, что в сумерках это не бросается в глаза.

— Ну разумеется!

— А вы промолчали!

— Вы меня ненавидели, что я должен был сказать?

…Пречистая Дева! Если бы она всё это знала раньше! Значит, все его ухаживания на свадьбе Таливерда, и дуэль, и кольцо — всё было по-настоящему? А теперь он подумал, что она и Корнелли… что всё повторяется, как с Анжеликой?

— Почему вы спорили на меня с синьором Грассо? — спросила она внезапно, пытливо вглядываясь в его лицо.

— Вы понравились мне, Габриэль. Вы очаровали меня в самый первый миг, едва я вас увидел. Но вы стояли там, на той свадьбе, и смотрели на меня как на пустое место, — ответил Форстер с улыбкой, — а я не хотел быть для вас пустым местом. Я хотел, чтобы вы меня заметили.

— И поэтому вы так настойчиво и неприлично разглядывали меня? — растерянно усмехнулась она и развела руками. — Но… так значит «дюжина шляпок»… милость божья! Значит… Вы говорили это буквально… имея ввиду… Пречистая Дева! Мессир Форстер, да вы просто… Вы просто самый настоящий…

…Она хотела сказать «дурак». И едва не сказала. Потому что внезапно поняла — не будь всего этого глупого недопонимания в тот самый день на свадьбе Таливерда, всё между ними могло сложиться по-другому.

…дикарь! — добавила она и закусила губу, пытаясь не рассмеяться. — Как же глупо вы себя вели!

— Простите меня, Элья! За тот спор, за обман, за всё! — вдруг произнёс он, делая шаг ей навстречу и накрывая ладонью её руку, лежащую на перилах.

— Извините… уже темно, и я… я обещала Натану…

Она оттолкнулась от перил, поспешно выдёргивая руку, и не глядя на него, направилась быстрым шагом к дому, всеми силами сдерживая непроизвольную улыбку.

— Элья! Погодите! Я провожу вас…

— Нет! Нет! Мессир Форстер, не надо! Прошу вас, не провожайте!

Габриэль шла не чувствуя ног, почти бежала, не видя ничего вокруг. И взлетела по лестнице так, будто за спиной у неё были крылья, не обращая внимания на слуг, не слыша, что сказал Натан, и упав на кровать, зарылась лицом в подушку.

И не могла понять, почему же она так безумно и безоглядно счастлива в этот миг.

Глава 22. О том, что легенды горцев не совсем легенды

В тот вечер она больше не видела мессира Форстера. А утром в её комнате появились цветы, на столе в вазе. Какие-то совершенно необыкновенные, каких здесь в Волхарде ей видеть не приходилось. И пахли они тоже необыкновенно, так, что от их запаха кружилась голова. Наверное, их принесла Джида, или Кармэла, пока она спала, но Габриэль не стала спрашивать от кого они — она и так знала. Ей хотелось поблагодарить за них Форстера, но его дома не оказалось. Как сказал Натан, он уехал на охоту с синьором Грассо.

После недавних событий Волхард будто вымер.

Ромина перевернула дом вверх дном, и не только дом. Габриэль видела, как весь подлесок вокруг развалин замка вырубили, и выкосили траву по всей усадьбе, и теперь руины стояли голые, сиротливо глядя на Главный дом тёмными провалами окон. Внутри развалин, разумеется, тоже не осталось ничего. А сестра Форстера допросила слуг с таким пристрастием, какого нельзя было ожидать даже от королевских судей. Так что в доме стало тихо, слуги не бродили без дела, и уж точно старались не попадаться хозяевам на глаза. А на Габриэль все смотрели с опаской и недоверием, но при этом были очень вежливы.

И лишь одна Ханна, встретив Габриэль, на приветствие ответила в своей обычной манере:

— Поторопились бы вы с отъездом. Нечто не видите, к чему всё идёт?

И Габриэль в этот раз не выдержала и спросила резко:

— Да моя-то вина здесь в чём? Что, по-вашему, я такого сделала! За что вы так меня ненавидите?

Тёмные глаза Ханны будто стали ещё темнее и меж бровей залегла складка. Она шагнула к Габриэль, оглянулась, опасаясь, как бы их не услышали, и произнесла тихо и хрипло, почти прошипела:

— Нечто сами не понимаете? Вы будто слепая вовсе! И бессердечная! Мы же все тут пропадём из-за вас! Одна южанка уже едва не свела хозяина в могилу, а вы так точно сведёте. Если вам хоть сколько-то не наплевать на него — уезжайте! Из-за вас он себя погубит, и нас заодно. Этот ворон, ваш капитан, только того и ждёт, чтобы мессир Форстер оступился. А рядом с вами он не то оступится — он сам к нему в лапы идёт, он будто совсем ослеп, и забыл, кто он такой! Будто не понимает, что на что меняет! И что не стоите вы его и мизинца, и уж точно не стоите того, чтобы расстаться с Волхардом и жизнью.

Её лицо было так близко, что Габриэль в какой-то момент показалось, она видит в глаза Ханны пылающие костры, и её пробрала дрожь от этих слов.

— Забыл кто он такой? — спросила она и голос охрип. — Что это значит?

— Просто уезжайте, как обещали. И чем скорей — тем лучше, пока не наделали большей беды, — Ханна резко развернулась и пошла прочь широкими шагами.

…О чём она говорила? Что имела ввиду?

Габриэль так и не поняла. Если Форстер никак не связан с повстанцами, если он не знал об оружии, то ему нечего опасаться теперь. Она могла бы поговорить с Роминой, но даже не знала, что нужно спрашивать. И ей показалось, что Ханне известно что-то такое, чего не знает никто, даже сестра Форстера. Вот только что? Что такое может быть связанное с ней, что может погубить мессира Форстера?

Она бродила по дому как привидение, отчаянно желая увидеть его, и не зная, чего именно она хочет от этой встречи. На её вопрос, когда же вернётся хозяин дома, Натан ответил, что, наверное, через день, а может, через два, или как Царице гор будет угодно, и что, возможно, они заночуют в каком-то пастушьем доме по ту сторону Малого Волхарда. Но ей почему-то в это не верилось. Как после всего, что произошло, можно спокойно охотиться на косуль?

Она снова разобрала чемоданы, понимая, что не в состоянии поговорить с отцом о скорейшем отъезде, но это оказалось и не нужно. Отец сам сказал, что они уедут на днях, его коробки были большей частью собраны и экипаж нанят. Единственное, что ему осталось — это съездить в гарнизон: капитан Корнелли был столь любезен, что выделил троих солдат для охраны их полевого лагеря от повстанцев, так что теперь синьор Миранди просто обязан был отблагодарить его за это, посетив праздник ровердской Девы.

А Габриэль думала об этом с ужасом. После рассказа Форстера о роли капитана Корнелли во всех связанных с Волхардом событиях, мысль о том, чтобы танцевать и разговаривать с капитаном на празднике, была ей противна. А притворяться…

…Нет! Нет! Она не поедет на праздник. Сошлётся на недомогание.

Только теперь её угнетал вовсе не предстоящий праздник, не опасность от прячущихся где-то повстанцев, не то, что кто-то хотел её убить, не присутствие синьора Грассо и осуждение, которое ждёт её в Алерте, и даже ненависть Ханны её пугала меньше чем…

Сегодня утром она проснулась с мыслью, что больше всего на свете она не хочет… отсюда уезжать. Что мысль о скором отъезде как-то за одну ночь стала для неё поистине невыносима.

…Пречистая Дева! Да что с ней такое? Габриэль Миранди, всё это время вы молились и страстно желали только одного — уехать отсюда как можно скорее. Вы хотели быть как можно дальше от этого человека, и вот, извольте — ваше желание почти исполнено! Так чего же вы не рады теперь? Чего ещё вы хотите?

Но она понимала, что не может остаться просто так. Она обязана уехать с отцом. Но это не так уж и надолго, а потом она вернётся.

…Вернётся? Милость божья! А что потом?

Но признаться себе в том, что больше всего на свете она хочет…

…Нет! Да ничего она не хочет!

Просто… Она просто хочет увидеть его снова. Просто увидеть…

И её недавнее счастье к третьему дню сменилось почти отчаянием.

Никогда она не испытывала ничего подобного. Она не могла есть, не могла читать, шить, не могла ни на чём сосредоточиться. Не могла терпеть эту безвестность. Что ей делать теперь? Теперь, когда все мысли её только об одном. Если она только и может, что бродить по берегу озера, пожирая глазами тропинку, ведущую в сторону Голубиной скалы, откуда должны будут возвращаться охотники. Натан спросил, не собирается ли она на почту, но она не собиралась. Она словно приросла глазами к изрезанной линии горизонта — ущелью, что вело к охотничьим угодьям Форстеров. Натан, пожав плечами, ушёл, сказав, что съездит на почту сам — завтра утром.

И казалось, что один только Бруно понимает её, потому что всё это время пёс следовал за ней неотступно, то и дело норовя положить голову ей на колени, и глядя в глаза, словно понимая её боль и отчаянье, и напрашиваясь на ласку. И она гладила его, рассеянно перебирая пальцами длинную шерсть, и делясь с ним своими мыслями.

И прекратить эту муку безвестности могло только одно — она должна поговорить с Форстером. Сказать ему всё прямо и честно. Быть может, это будет ужасно, бестактно, неподобающе и просто неприлично, быть может, воспитанная девушка не может и не должна так себя вести… Воспитанной девушке полагается терпеливо ждать, посылая деликатные намёки… благосклонно принимать знаки внимания… или давать понять всем своим видом, что они ей не нужны.

Но однажды она уже давала это понять. И однажды это уже сыграло с ней злую шутку. Он не понял её, а она его… но больше между ними не будет никакой лжи. Он ей обещал говорить правду. И теперь ей тоже нужна только правда — ей нужно знать, что делать дальше.

За обедом она рассеянно ковыряла вилкой еду, слушая рассуждения синьора Миранди о будущей экспозиции в королевском музее, о том, что скажет герцог Сандоваль, и думала, что вот осталось всего два дня — завтра праздник в гарнизоне, а послезавтра им предстоит уехать. Неужели же Форстер не вернётся до её отъезда?

А если с ним что-то случилось? Мало ли… Почему он уехал после недавних событий как ни в чём не бывало? А вдруг… А если где-то в горах им встретятся солдаты? Ведь это возможно… засада… случайная пуля… и всё. У Корнелли будут развязаны руки.

И мысль эта была невыносимой. Она жгла раскалённым железом, разъедая внутри всё, словно кислота. Габриэль смотрела на отца и на Ромину, что сидела здесь же, слышала отдельные слова, понимая только их значение, но не смысл фраз.

— Вы что-то молчаливы сегодня, Габриэль? — спросила, наконец, Ромина с участием, но смотрела при этом цепко и внимательно, так, будто заметила в её молчании какую-то угрозу.

И встретившись с ней взглядом, Габриэль увидела именно то, чего боялась — Ромина всё понимает. Понимает, что её мучит. И не одобряет этого.

Не выдержав этого взгляда, она отложила вилку, встала, и пробормотав:

— Простите, что-то голова разболелась, — ушла, не в силах выносить этой смеси сочувствия и осуждения.

Жизнь вернулась к ней лишь вечером, когда с улицы раздался радостный собачий лай, и Бруно, встрепенувшись, помчался прочь из комнаты. Габриэль бросилась в коридор и прильнула к окну. На подъездной аллее только что спешились синьор Грассо и мессир Форстер, а Йоста и Бартли помогали снимать с лошадей тяжелые сумки с мясом. Собаки носились вокруг хозяина радостно, навстречу вышел Натан, и конюх принялся осматривать лошадей. Они говорили о чём-то воодушевлённо, и синьор Грассо размахивал руками, на что Форстер лишь усмехался и качал головой.

А Габриэль стояла, прислонившись лбом к стеклу, и смотрела жадно на Форстера, впитывая его облик, каждую деталь, каждую чёрточку: серую фланелевую рубаху с закатанными рукавами, горскую шапку, что он протянул Натану, его небритость, и загар, и улыбку, и хлыст, который он прицепил к седлу, его руки… всего его с головы до ног…

Она смотрела не отрываясь, понимая, как соскучилась по нему, как же невыносимо, безумно, почти до боли… И как же хорошо ей сейчас, от одного только взгляда, от осознания того, что он здесь, и что с ним всё в порядке. Словно услышав её мысли, он оглянулся, безошибочно поймав её силуэт в окне, будто знал, что она будет именно там, и улыбнулся ей.

В другое время она бы тут же отпрянула от стекла, смутившись, что её застукали за таким неприличным подглядыванием… но не сейчас. Сейчас она не могла оторваться, не в силах отпустить этот взгляд, глотая его, как жаждущий пьёт воду, и не могла насытиться, так истосковалась по нему. А он и не отпускал. Смотрел не отрываясь, и не слыша вопросов Натана, также жадно, соскучившись, как и она сама, не в силах отвернуться и спрятать невольную улыбку радости. И только когда синьор Грассо заметил, как они смотрят друг на друга, она сделала шаг назад, не чувствуя под собой ног.

К ужину она собиралась словно на королевский приём. Смотрела на себя в зеркало и ей казалось, что платье простовато, и она слишком бледна, и глаза у неё блестят лихорадочно, и губы сохнут… И руки дрожат, а сердце того и гляди выскочит из груди. Она колдовала с причёской так долго, роняя попеременно то шпильки, то расчёску, перекладывая локоны то так, то эдак, и всё никак не могла добиться того, чего хотела.

Не помогал успокоиться ни мятный чай, ни ветер, что врывался в распахнутые настежь окна и двери, и безумно раздражали возгласы Кармэлы, которая трогала её лоб, причитая что плохо, если она разболеется, потому что им собираться в дорогу, а у Габриэль, поди, начинается лихорадка …

Когда она спускалась вниз по лестнице, то останавливалась трижды, чтобы перевести дух и придать лицу выражение спокойствия и уверенности в себе. Выходило не очень. В итоге в столовую она вошла, словно на эшафот.

В этот вечер за столом собрались Форстеры, синьор Грассо и её отец. Как оказалось, синьор Грассо завтра уезжает по делам в Ровердо, и, возможно, оттуда уедет прямиком в Алерту, так что этот ужин был устроен в честь него и удачной охоты. И Габриэль была рада тому, что синьор Грассо так воодушевлён, что занимает почти всё внимание присутствующих своими рассказами, а ему вторит в этом синьор Миранди. Потому что их непринуждённая беседа позволила ей хоть немного расслабиться, унять дрожь в руках, и выровнять, наконец, дыхание. Ведь стоило ей, войдя, бросить всего один взгляд на Форстера и поприветствовать его, и все остатки её самообладания как ветром сдуло.

Теперь он был уже гладко выбрит и одет щегольски, и стал совсем не похож на горца. Форстер поклонился ей церемонно, галантно поцеловав руку, и сказал какие-то вежливые любезности. И она, кажется, тоже ответила что-то подобающее случаю — об охоте, погоде, удаче и хорошем дне. Но их взгляды, встретившись, обожгли друг друга, задержались всего на мгновенье, и тут же расстались, будто испугавшись того, что вспыхнуло в них.

Форстер за столом был молчалив, лишь изредка улыбался, соглашаясь с Винсентом, и почти не пил. Только смотрел на Габриэль время от времени, а она не знала что делать. Она видела, что и Ромина, и синьор Грассо стараются вести себя непринуждённо, но все они будто сидят на пороховой бочке, бросая взгляды то на неё, то на Форстера.

…Пречистая Дева! Да почему они так на неё смотрят?

Для ликёра, чая и десерта все переместились на летнюю веранду. И Габриэль понимала, что, наверное, ей лучше уйти, чтобы не быть мишенью для любопытных взглядов Ромины и синьора Грассо, но она не могла. Ещё немного побыть здесь… рядом с ним… слушая его голос…

До неё долетали обрывки разговора, но они напоминали шум прибоя — ровно столько же в них было смысла.

— Но вы, наверное, не верите в подобное, синьор Миранди? — спросил синьор Грассо. — Вы же учёный — все эти истории о чьеру вам кажутся сказками? Хотя вот я тоже не верю, но как иначе объяснить то, что я видел своими глазами. Будь я проклят, если мой друг Алекс не владеет этими горскими штучками!

— Это, кстати, довольно любопытно, — произнёс синьор Миранди, — но вы же не будете спорить с тем, что у Александра определённо есть дар, он легко находит с животными общий язык. Может, всё дело в этом?

— Я бы тоже так подумал, — усмехнулся синьор Грассо, — но я помню как сейчас, что, когда потратил все патроны, и тот лев в Ашире набросился на меня, я был уверен в том, что умру. Но Алекс встал у него на пути. Просто встал! И принял на себя этот удар, и… он его душил! Понимаете… много ли вы знаете людей, способных душить льва? Но дело даже не в этом! Он его не убил! Алекс — льва. Он его просто отпустил и тот ушёл! Я до сих пор ещё, уже спустя столько лет, не могу найти этому рационального объяснения, и кроме горской магии мне не приходит в голову ничего другого! — синьор Грассо отсалютовал Форстеру рюмкой.

Тот лишь криво усмехнулся и ответил:

— Ты преувеличиваешь.

Габриэль встала и отошла туда, где на нижних ступенях широкой лестницы, ведущей к стриженой алле из падуба, стояли плетёные кресла, и присела в одно из них. Пришёл Бруно и положил голову на подлокотник, и Габриэль принялась рассеянно гладить голову пса. Ветер усиливался, и где-то на востоке небо подёрнулось дымкой — возможно, будет гроза. А на западе заходящее солнце залило небо алым. По озеру бежала рябь, и плакучие ивы, сгибаясь под порывами ветра, полоскали ветви в воде.

…«В каждом клане горцев есть такие колдуны, которые умеют вселяться в лошадь или волка, вообще в какого-нибудь зверя, и заставлять его делать то, что им нужно. Понимаете, они могут видеть глазами зверя, управлять его телом, подчинять его волю…»

Она слушала долетающую сюда беседу синьора Грассо с отцом и вспоминала слова капитана Корнелли, и его рассказ о том, как они уничтожали чьеру во всех горских кланах.

— Будет дождь, — раздался у неё за плечом голос Форстера, он подошел и сел в соседнее кресло.

— Надеюсь, не блуждающая гроза? — спросила Габриэль тихо, не глядя на него.

— Нет, — усмехнулся Форстер, — в этом году она уже была. Дважды в год они не случаются.

— Скажите… Это всё правда? — она повернула к нему голову, и их взгляды встретились.

— Правда «что»?

— То, что говорит синьор Грассо? Про льва… и… Вы… вы действительно можете… управлять животными?

— Почему вы спрашиваете? — он улыбнулся и закинул ногу на ногу.

— Потому что… если это правда, — она набрала в грудь побольше воздуха, ощущая, как рядом с ним сердце снова начинает выстукивать неровный ритм, и выдохнув, сказала, — то вам грозит опасность. Капитан Корнелли считает, что за нападением в Инверноне стоит кто-то из чьеру. А он был уверен, что они почти все уничтожены. Так что, если это вдруг правда… Гипотетически…Если вы можете… То… Не стоит синьору Грассо говорить об этом при посторонних. И вообще говорить об этом. А вам не стоит это подтверждать.

— Вы снова беспокоитесь обо мне? — спросил Форстер тихо, немного подавшись вперёд.

— Я…

Она смутилась и отвела взгляд.

— Так это правда? Насчёт чьеру? — спросила она, чтобы не отвечать на его вопрос.

— Ну а как, вы думаете, можно было найти… кого-то блуждающей грозе? Гипотетически? Или остановить взбесившуюся лошадь? Если, допустим, была бы такая ситуация, — он усмехнулся. — Если вы верите в это, конечно.

Габриэль повернулась к нему, и их взгляды снова схлестнулись, и теперь ей трудно было даже дышать, от того, как он смотрел на неё.

— И если… допустим… такое возможно, — произнесла она негромко, — то, как это происходило бы? Гипотетически?

— Ну… Представьте, что вы видели бы глазами другого… ощущали его кожей, управляли его телом…

— И допустим… это возможно было бы с любым зверем? — спросила она осторожно.

— Не с любым. Как гласит легенда, а это, разумеется, всего лишь легенда, а не рукопись, заверенная королевским нотариусом… но как она гласит — это зависит от дара чьеру. Чем сильнее дар, тем сильнее возможность. Но проще всего это делать, конечно, с теми, с кем ты близок, — и взгляд Форстера непроизвольно упал на Бруно.

— Близок? — рука Габриэль так и замерла на голове пса. — Так вы можете управлять Бруно? Вы можете… То есть вы чувствуете сейчас…

Она почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.

— Гипотетически… если бы это было возможно, то чьеру чувствовал бы сейчас то, чувствует Бруно. Например, какие у вас необыкновенно нежные пальцы, Элья, — ответил Форстер совсем тихо и в глазах его, казалось, отражается алое зарево заката.

Они смотрели друг на друга несколько мгновений, а потом Габриэль вчкочила, и произнесла, не в силах совладать с голосом и дыханием:

— Вы… Вы же не… Пречистая Дева! О нет!

Она покраснела, кажется, до корней волос, а затем произнесла, путаясь в словах:

— Вы просто невыносимы! Больше чтобы… никакого Бруно! Никаких канареек или хомячков! Даже лошадь ваша мне не нужна! Вы просто…

Она торопливо пошла прочь, наспех попрощавшись со всеми. Мысль о том, что слова Форстера могут оказаться правдой, была просто ужасна.

…Да как он мог! Неужели же он…. Нет! Нет! Это не может быть правдой! Не может же он быть настолько…

…«…вы видели бы глазами другого, ощущали его кожей…»

— Да что же вы за человек такой! — прошептала она, ворвавшись в свою комнату, распахивая заботливо закрытое Кармэлой окно, и подставляя ветру разгорячённое лицо.

Ей невыносимо было думать о том, что Форстер всё это время следил за ней с помощью Бруно, да если бы только следил! Она же…

И от мысли, что она лежала в этой кровати, обнимая пса и рассказывая ему о своих бедах, и том, что она чувствует к его хозяину, ей делалось дурно. Если бы можно было провалиться от стыда сквозь пол, она бы провалилась, нет, просто сгорела, потому что ничего более неприличного не могла себе даже представить. Она металась по комнате, не в силах совладать с собой и своими чувствами.

…Да каким же надо быть подлецом и мерзавцем, чтобы так поступить?

Она вспомнила его слова в их первую встречу здесь.

…«Это же Трамантия, здесь такой пылкой южной красавице стоит опасаться… всего. А Бруно всего лишь пёс. Не надо видеть в нём средоточие зла. Но когда он с вами — так мне будет спокойнее».

…Всего лишь пёс? Всего лишь пёс!

А потом вспомнила, как Бруно пытался остановить её взбесившуюся лошадь, как порвал записку от капитана Корнелли… Всё теперь вставало на свои места. Теперь ей понятно было его такое странное поведение, и то, что он не набросился на кладбище на Бёрда — они же родственники. И в каком-то смысле он, конечно, её охранял, но… милость божья! Она же ходила тут по комнате в одной ночной сорочке! И если он мог это видеть…

— О нет! — она почти простонала, закрыв лицо руками.

И желание пойти и влепить Форстеру пощёчину, а лучше — две или три, и сказать ему всё, вот всё-всё, что она о нём думает, делалось почти непреодолимым.

…Вы, мессир Форстер, со своим желанием получить своё любой ценой совсем не видите берегов? Ненавижу вас! Ненавижу!

Она заперла комнату изнутри, порывисто вырвала шпильки из причёски, швырнула их на столик, тряхнув волосами, чтобы они рассыпались по плечам, и яростно стянула платье, едва не отрывая пуговицы и ленты.

…Для кого это всё? Она наряжалась тут как глупая курица!

Она-то думала, что они теперь честны друг с другом, и что Форстер будет говорить ей правду! Вот она — правда! О, Пречистая Дева! А о чём ещё он умолчал?

…Нет! Она уедет. Уедет отсюда и никогда больше не вернётся!

Но постепенно ярость утихала, Габриэль подошла к окну, присела на подоконник, и сидела там долго, глядя на то, как ветер клонит деревья — тёмные громады в призрачном лунном свете казались зловещими.

А, может, он просто так подшутил над ней? Он же постоянно над ней подтрунивает! А она тут же взорвалась! Может, это всё неправда? Скорее всего, неправда… Как такое может быть правдой? Это же просто легенды! А Бруно всего лишь пёс. Просто умный пёс.

И ей отчаянно хотелось, чтобы так и было. Потому что, вернувшись к мысли о том, что послезавтра им предстоит уезжать, она почувствовала глухое отчаянье. И не понимала, как же можно одновременно так хотеть уехать, и остаться, и так ненавидеть, и думать постоянно об одном и том же…

Ветер усиливался, трепал кусты жимолости вдоль дома, и услышав, как где-то отчаянно хлопает ставня, Габриэль вспомнила, что в своих метаниях совсем забыла закрыть двери и окна в оранжерее.

…Пречистая Дева! Да там же все стёкла ветром разобьёт! А ещё собаки!

Она схватила платье, но подумав, бросила его обратно на кресло. Надевать слишком долго, а дом уже спит, и ей всё равно никто не встретится. И набросив поверх тонкой батистовой сорочки шёлковый халат, она взяла фонарь и осторожно вышла в коридор.

Дом и в самом деле уже спал, лишь небольшой светильник горел в холле прямо над лестницей. А значит ничего предосудительного, если она пройдёт в таком неподобающем виде, тем более, что в заброшенном крыле дома всё равно никого нет.

В прошлый раз её сопровождал Бруно, и было не страшно, а сейчас ей вдруг стало как-то не по себе от мысли, что она бродит тут одна. Но мысленно обругав себя за малодушие, Габриэль пошла осторожно, бесшумно ступая на носочках по каменному полу.

Она быстро добралась до оранжереи, благо луна сегодня была необычайно яркая — как раз полнолуние, так что фонарь ей понадобился только на лестнице. Ветер трепал деревья и здесь, слышно было, как тревожно поскрипывает старый вяз и хлопает деревянная дверь, ведущая из розария в парк. Ветер нагнал тучи, и внезапно луна скрылась, на какое-то время погрузив всё вокруг в темноту, и Габриэль снова стало страшно. Она торопливо направилась к двери, но внезапно остановилась, услышав доносившиеся из парка обрывки фраз.

— Ты погубишь наш дом! — донёсся голос Форстера.

— Этот дом погиб ещё тогда, когда твой отец привёл сюда южанку! — ответил кто-то. — И тебе следовало бы помнить о своих корнях, и о том, по чьей вине погибли твой отец и брат! А теперь ты притащил её сюда? Это она нас предала…

— Она нас не предавала.

— Я видел её! Видел сам, как она говорила с этим клятым капитаном! Я следил за ней всё это время. А ты слеп, племянничек!

Она узнала второй голос — это был Бёрд, тот самый дядя-мятежник, которого она встретила на кладбище.

— …они все будут пьяны, да ещё фейерверк — очень кстати. Да неужели ты не хочешь отомстить за смерть твоего отца и брата? Ведь это он виновен во всём, он хотел заполучить Волхард…

Снова хлопнула дверь, и Габриэль замерла, боясь пошевелиться.

— … ты не посмеешь! — голос Форстера.

— Правда? Ещё как посмею! А ведь я не так много прошу.

— Это чистое безумие, и вас всех убьют!

Габриэль понимала, что Бёрд говорит о ней, и что-то просит у Форстера, но не могла понять что: слишком обрывочны были фразы, да и сердце у неё колотилось как сумасшедшее, оглушая и не давая сосредоточиться.

…Что ей делать?

Лучшее, что пришло ей в голову — нужно уйти незаметно. И она хотела погасить фонарь и прокрасться осторожно к двери, ведущей в дом, но когда повернулась, то увидела, как от стены отделились какие-то тени и встали на дорожке, ведущей в северное крыло дома.

Габриэль выдохнула с облегчением — собаки! И хотела уже сделать шаг им навстречу, когда в темноте внезапно засветились шесть пар красных глаз.

Глава 23. В которой приходят долгожданные письма

— Пречистая Дева! — произнесла она хрипло, прикладывая пальцы к губам.

Тени шагнули навстречу, выходя на лунный свет, и Габриэль поняла — нет, это не собаки.

Перед ней стояли волки. Пять огромных зверей с чёрной шерстью и глазами, в которых, казалось, горел огонь. И самый крупный из них, стоящий впереди вожак, оскалил пасть в беззвучном рыке. Габриэль медленно отступала спиной к выходу из оранжереи и мысли метались пойманной птицей.

…Что делать? Выбежать и захлопнуть дверь? Пречистая Дева, она же не успеет!

Она делала назад шаг за шагом, пока внезапно не упёрлась во что-то.

— Попалась, птичка! — раздался хриплый голос прямо над ухом, и она бы вскрикнула, да слова так и застыли в перехваченном ужасом горле.

Чья-то рука грубо обхватила её за талию, а другая — легла на шею, а вместе с ней и что-то холодное. И как-то отстранённо ей подумалось, что это лезвие ножа.

— Ну вот мы и встретились снова… Габриэль. Теперь-то я знаю твоё имя, хорошенькая южаночка. Не шевелись и не кричи, если хочешь жить.

Она узнала в этом зловещем шёпоте голос Бёрда, и почувствовала, как ей становится дурно, и может лучше было бы ей потерять сознание, но она не могла — тело оцепенело от ужаса, но мысли оставались очень чёткими.

…Он её не убьёт. Хотел бы — уже бы убил.

И словно в подтверждение этих мыслей, Бёрд резко развернул её лицом к двери, и она увидела стоящего на входе Форстера, а рядом ещё одного незнакомого ей горца с бородой.

— Массимо, забери у неё фонарь, — произнёс Бёрд. Бородатый подошёл и вытащил фонарь из ледяных пальцев Габриэль. — А ты, племянничек, стой где стоишь. Только дёрнись — и я пущу кровь твоей дэлье росе. Ну что, видимо, теперь у нас будет уже другой разговор, при таких-то картах у меня на руках?

В словах Бёрда послышалась насмешка, и он медленно провёл лезвием по её шее сверху вниз. Массимо нацепил фонарь на крюк прямо между ними и Форстером, и тот покачивался, отбрасывая вокруг причудливые тени. Он осветил лицо Форстера, окаменевшее и сосредоточенное, с холодным прищуром глаз.

Габриэль почувствовала, как Бёрд сильнее прижимает её к себе рукой, и чуть ослабляет нажим холодной стали на горле, а его дыхание где-то рядом с её ухом было горячим и разило крепким табаком.

— Я сделаю всё, что ты просишь, — ответил Форстер глухо, — отпусти её.

— Ну ещё бы! Но ты ведь сейчас скажешь что угодно ради своей розочки. А потом попробуешь меня надуть, верно, племянничек? — спросил Бёрд, снова проводя ножом по шее Габриэль, теперь уже снизу вверх. — А, может, мне довершить то, что не успела сделать гроза? Может, прирезать твою красотку прямо здесь? Проклятые южанки, от вас одни беды, — произнёс он ей прямо в ухо, — благодаря вам от нашего клана почти ничего не осталось. Жаль в тебя не попала молния, дэлья роса. Я очень надеялся, что Царица гор заберёт тебя к себе.

— Я не обману тебя, — ответил Форстер и в голосе его словно что-то вибрировало. — Отпусти её. Ты получишь всё, что просишь.

— Клянись, — коротко бросил Бёрд.

И в ответ Форстер произнёс что-то на горском наречии — как поняла Габриэль, это и была клятва. К нему подошёл Массимо и проколол ножом палец. Подробности клятвы Габриэль видела уже как в тумане: капля крови упала на землю, и у неё помутилось в голове. Бёрд что-то произнёс в ответ, тоже на горском наречии, и ей показалось, что в глазах Форстера тоже полыхнуло алым. А потом она почувствовала, что ей стало легче дышать — Бёрд убрал нож от её горла.

— Если ты сам не боишься умереть, то знай, что если не сдержишь слово — твою розочку мы обязательно найдём и тогда умрёт она. Ты же это понимаешь? — произнёс Бёрд, и внезапно разжав руку, толкнул Габриэль навстречу Форстеру. — Забирай! Она твоя! Надеюсь, ты поумнеешь со временем.

Она лишь краем глаза увидела, как метнулись к выходу волки-тени, и Массимо шагнул спиной в темноту, а за ним и Бёрд растворился в бушующей стихии. И как-то разом всё вокруг опустело, лишь по-прежнему хлопала дверь, и врывающийся в окна ветер раскачивал фонарь, извлекая из него жалобный скрип. А по стеклу ударили первые капли дождя — вразнобой, словно кто-то бросал воду горстями.

Мир поплыл, Габриэль пошатнулась, едва не теряя сознание, не идя — почти падая навстречу Форстеру, и он её поймал.

— Элья! — сгрёб в охапку, покачивая словно ребёнка, прижимаясь щекой к волосам.

Её всю трясло от пережитого страха, и ледяные пальцы сами вцепились в полы его наполовину расстёгнутой рубашки, притягивая его к себе. Она прильнула к нему, пряча лицо у него на груди и почти не понимая, что делает, лишь судорожно всхлипывая, но не в силах плакать, просто с этими рваными всхлипами из неё постепенно выходил страх.

— Элья? Элья? Ты цела? Всё хорошо! Всё хорошо! — шептал он, сжимая её так сильно, что она почти не могла дышать, а его руки беспорядочно гладили плечи, спину, и шею. — Я так испугался! Боги милостивые! Элья!

Его голос полный страха, нежности, страсти и желания, почти стон, наполненный её именем, окутывал сознание, изгоняя все страхи.

А он всё шептал «Элья! Элья!» мешая слова с поцелуями, так, что они путались где-то в её волосах. И никогда раньше он не произносил её имя так, вот так, как сейчас…

Он целовал беспорядочно — волосы, скулы, щёки, приподнимая и удерживая в ладонях её лицо, словно проверяя этими поцелуями, что она, и правда, цела, что она не пострадала. И так же мимолётно коснулся её губ, и, наверное, ничего бы и не было, но её губы дрогнули и открылись ему навстречу, отвечая и уступая его напору.

И он замер на мгновенье, будто не веря, а потом раздвинул их жадно, почти со стоном, снова прошептав её имя, подхватывая её и прижимая к каменной стене оранжереи. Его губы прильнули страстно и были такими горячими и одновременно нежными, а поцелуй таким долгим, что она почти задохнулась от этого. А он будто боялся её спугнуть — не торопился, и целовал так неспешно и упоительно, не отпуская её губ, и почти не давая дышать, окутывая её сознание каким-то сладким дурманом…

Ничто больше не имело значения, и никаким рассудком она не смогла бы понять, зачем она это делает, да и не хотела понимать, просто так было не страшно. Просто так было хорошо… Безумно хорошо… И правильно…

От его прикосновений и поцелуев страх растворялся, и ему на смену приходило что-то совсем другое, более сильное, сокрушающее и рассудок, и волю. Как талая вода копится долго где-то в верховьях горной реки, а потом несётся вниз, сметает всё на своём пути. Так и на неё внезапно обрушилось что-то ранее неведомое — безумное желание чувствовать. Здесь и сейчас — его прикосновения, его ладони на своём теле, его губы на своих губах, слышать его горячий шёпот, и то, как он выдыхает её имя почти стоном…

И руки уже не слушались её — отпуская полы рубашки, сами скользнули вверх, обвивая его шею, и пальцы коснулись его кожи осторожно, и гладили несмело… она привстала на цыпочки, даже не зная зачем… наверное затем, чтобы быть ещё ближе к нему, просто сама она этого даже не осознавала.

Он целовал её так нежно, медленно и тягуче, прижав к себе всем телом, удерживая одной рукой голову, а другой за спину так, что она не могла пошевелиться, и не смогла бы вырваться, если бы захотела. Но она и не хотела вырываться. Она целовала его в ответ неумело и робко, просто следуя за ним туда, куда он звал, откликаясь на призыв его жадных губ, поддаваясь его напору, отвечая и уступая его ласкам, и давая ему то, чего он хотел. Запрокинув голову, подставляя шею и ловя губами воздух, которого почему-то не хватало…

А его пальцы ласкали там, где только что прижималась холодная сталь ножа, а вслед за ними его губы прикасались к коже так волнующе и чувственно, забирая её недавний страх.

И запах его кожи и одеколона, и тепло его тела будили в ней совершенно неведомые ранее, безумные ощущения — невыносимый жар, лишающий воли, оставляющий только одно желание — раствориться в нём, стать ещё ближе, чувствовать ещё сильнее и упасть… совсем упасть в колодец его объятий и в эту пропасть, в которую она уже и так сделала последний шаг. Лишь бы он не отпускал её… не отпускал больше никогда…

И где-то на краю сознания появилась мысль, что она потеряла пояс своего халата, и что он стоит в распахнутой на груди рубашке, прижимая её к себе, и что преградой между ними лишь тонкий батист её сорочки, через который она чувствует даже, как бьётся его сердце, заглушая её собственное.

А вокруг совсем темно, потому что луна скрылась, и дождь барабанит по стёклам…и это уже совсем неприлично… нет… это просто ужасно… И ужасно… ужасно хорошо… И кружится голова, и ноги совсем ослабели, и не удерживай он её в своих объятиях — она упадёт. А где-то внутри, под ребрами и в животе, так жарко, и всё замирает сладко, и она совсем, совсем пьяна…

А руки сами притягивают его ещё сильнее. И больше ничто в мире не имеет значения…

Он отстранился первый. Словно опомнился, вынырнул из сладкого дурмана, тяжело дыша. Поймал её лицо в ладони, прислонившись своим лбом к её лбу, и прошептал:

— Что же ты делаешь со мной, Элья? Что же ты делаешь!

И это был вопрос даже не к ней, он будто задавал его себе, понимая, что ответа не будет. А затем он снова сжал её в объятиях порывисто и коротко, но тут же отпустил, схватил за руку, другой снял с крюка фонарь, и потащил Габриэль за собой, бросив короткое:

— Идём!

Они вернулись в дом, шли по тёмным коридорам, едва не бежали, он впереди, а она за ним, не спрашивая куда. Потому что это было уже неважно. Форстер остановился лишь, когда они совсем немного не дошли до её комнаты. Он поставил фонарь на подоконник, и развернув Габриэль лицом к себе, взял за плечи, и его губы снова прильнули к её губам, не давая опомниться.

В этот раз он не сдерживал себя, и от его напора и страсти, она совсем потеряла голову. Его рука скользнула вниз и легла ей на поясницу прижав к себе так сильно, что теперь она чувствовала его каждой клеточкой своего тела. Она погружалась в какой-то туман, больше не владея собой, снова привстав на цыпочки, и обняв его руками за шею уже смелее, и притягивая к себе увереннее, целовала в ответ с жаждой, которой не ожидала сама от себя, понимая лишь то, что совсем растворяется в нём, и что, кажется, больше ничего в этом мире ей не нужно.

Но этот поцелуй был недолгим, Форстер отстранился, на мгновенье прижал её к себе, и прошептал на ухо, горячо и хрипло:

— Иди к себе! Запри дверь… На все замки, какие есть. И не открывай никому. Слышишь! Никому, моя радость. Даже мне, — он зарылся лицом в её волосы и добавил, — особенно мне!

А потом он её отпустил, как-то резко, почти оттолкнул, и шагнул назад. Габриэль стояла, прислонившись к стене горячими ладонями, чувствуя, что ещё немного и она упадёт, тяжело дыша, и не в силах оторвать от него глаз. И сразу стало как-то холодно… и страшно…

— Ну иди же! Не стой! Иди, Элья! Иди, медведь тебя задери! И не смотри на меня так! Я же не железный! — он почти прорычал это, и схватив фонарь, пошёл обратно широкими шагами.

Она развернулась, словно сомнамбула, и едва чувствуя ногами пол, побрела в свою комнату, держась рукой за стену. Закрыла дверь, заперла на засов, как он и просил. Её всю трясло так, словно она простояла час на морозе. Она легла на кровать, натянув на себя одеяло дрожащими руками, и закрыла глаза.

…Пречистая Дева… Пречистая Дева… Вот теперь она точно пропала…

Габриэль дотронулась до губ кончиками пальцев — они всё ещё чувствовали его поцелуи, и на её коже остался его запах, и в голове всё ещё звучал его голос, произносящий её имя…

Она сгребла руками подушку, спрятав в ней лицо.

…Милость божья… Да я же люблю его! Люблю… Люблю…

Утром она была почти больна.

Смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Бледное лицо, горящие глаза, припухшие губы…

У неё снова дрожали руки, и краска заливала лицо, стоило ей вспомнить вчерашнюю ночь. И волны отчаянья сменялись волнами счастья.

…Он ведь тоже её любит… Также сильно…

Но у неё не хватало смелости спуститься вниз к завтраку и посмотреть ему в лицо, ведь то, что произошло вчера, имеет последствия. Он сделает ей предложение… И она должна будет согласиться. И она хочет согласиться…

…Пречистая Дева! Да она хочет этого больше всего на свете! Но как же ей при этом стыдно!

Как же стыдно ей было сейчас, при дневном свете, вспоминать то, что произошло вчера.

…Ни одна воспитанная девушка не должна так себя вести! Что он о ней подумает?

И она даже удивлялась сама себе: почему её не беспокоит всё остальное, то, что было в оранжерее? Ни волки-тени с красными глазами, ни Бёрд и его обещание убить её, если Форстер не выполнит какую-то его просьбу, ни даже то обстоятельство, что это именно Бёрд поставил на её лошадь печать грозы и следил за ней…

Как-то всё это было неважно и совсем не трогало её сердце.

Сердце трогало только одно…

…Он любит её…

Она собиралась долго, мучительно перебирая наряды, пытаясь соорудить причёску, но в итоге позвала Кармэлу, потому что руки её совсем не слушались.

— Да вы же вся горите, синьорина Габриэль! — воскликнула служанка. — Говорила я вам: не сидите на ветру!

Вниз она спускалась на дрожащих ногах, и одновременно испытала и разочарование, и облегчение, когда в столовой никого не обнаружилось. И словно угадав её немой вопрос, Натан ответил:

— Мессир Форстер уехал с закупщиками, надо думать, к вечеру только будет, мона Ромина отправилась в Эрнино, синьор Грассо пакует чемодан, а ваш отец уже позавтракал и занят… хм-хм… коробками с костями — готовится к отъезду.

— Спасибо, Натан!

— Ах да, и ещё: сегодня я был с утра на почте, для вас есть письма, и я взял на себя смелость их забрать. Почтарь весьма извинялся за такой казус, он давеча вернулся из Ровердо, и сказал, что тамошний почтарь всё напутал, и письма, адресованные вам из столицы, отдавал другой синьоре Миранди, и она была весьма любезна — вернула их назад, да только, понятное дело, что с опозданием. Так что вот держите, — Натан передал ей пачку писем, перевязанных тонкой бечевой.

— Спасибо!

Габриэль взяла пачку, быстро сняла бечеву и принялась с жадностью читать первое. Письма были разложены по датам, и печать сломана только на одном из них — видимо, ровердская синьора Миранди оказалась дамой воспитанной, и не стала читать то, что адресовано не ей.

Франческа как всегда была многословна: сначала она писала, как скучает по кузине, затем описывала свои будни, посещение салона синьоры Арджилли, кто был в каких нарядах, какие обсуждались сплетни, а заканчивалось всё описанием погоды. Но Габриэль была рада даже этим незначительным деталям, потому что так соскучилась по родным местам и по своей кузине, и ей так отчаянно хотелось с ней поговорить, но, к сожалению, сделать этого было нельзя по очень многим причинам.

Все остальные письма почти повторяли то, что было в первом, с разницей в том, что менялись лишь сплетни и погода. Затем шло сумбурное и радостное письмо о том, что капитан Моритт прибыл в столицу и сделал ей предложение. И Габриэль улыбнулась, представляя себе, как, должно быть, счастлива Фрэн, как она бегает по комнатам, как обнимается с родными, и как смотрит на помолвочное кольцо.

…Ах, Фрэнни, Фэнни! Как же я за тебя рада!

Затем шло уже подробное письмо о деталях предстоящей помолвки и свадебных планах, о платье и приёме, и множестве мелочей — от торта до украшения кареты, и мольбы о том, чтобы Габриэль смогла вырваться и приехать. В предпоследнем письме лежала газетная вырезка из раздела брачных объявлений, в которой Фрэн не поленилась и обвела объявление о своей помолвке. Габриэль взглянула на него лишь краем глаза, потому что на последнем письме в пачке был чужой почерк, и она отложила газетную вырезку и торопливо сломала печать.

Письмо было от матери Франчески — синьоры Натаниэллы Корсини.

Габриэль читала быстро, совсем забыв про завтрак, остывающий на столе. Синьора Натаниэлла умоляла Габриэль приехать в Алерту. Подробностей того, что случилось, в письме не было, но в очень деликатных и завуалированных выражениях мать Франчески писала, что капитан Моритт повёл себя очень некрасиво, бросив её дочь ради другой женщины почти сразу после назначения даты свадьбы. И теперь уже который день Франческа не ест, и ни с кем не разговаривает, и не выходит из комнаты, а доктор говорит, что у неё случился нервный срыв. И единственный человек, которого хочет видеть её дочь — это Габриэль. Синьора Натаниэлла хотела отправить Франческу на воды в Мармиеру, но та в ответ лишь заперлась в комнате.

Габриэль отложила письмо.

…Бедная Фрэнни! Она так ждала этой помолвки! Но почему? Что же случилось?

Габриэль представила каково всё это для её кузины. Нет, её саму, конечно, никто не бросал перед свадьбой, но она вспомнила начало прошлой зимы, когда они перебрались из Кастиеры в Алерту, своё одиночество, и то, что от их семьи внезапно отвернулись знакомые и старые друзья. И бесконечные сплетни о ней, которыми тешили себя синьоры в гостиных.

И она понимала, каково сейчас Франческе, нет, ей в сто раз хуже, потому что в отличие от Габриэль, к таким ударам судьбы её кузина совсем не была привычна. Она представила, как будут теперь судачить о ней — брошенной прямо накануне свадьбы. Что может быть хуже для девушки? Нет, хуже может быть, конечно…

И Габриэль вдруг покраснела, вспомнив то, что произошло вчера. Но, что поделать, хоть ей было за это стыдно, сейчас она была почти счастлива.

…Но что же случилось? Может быть, поговорить с Фредериком?

Может быть, ей стоит выяснить, что же произошло у Федерика? А может, попытаться убедить кузена Франчески помочь и поговорить с капитаном Мориттом? Если бы он написал письмо с извинениями или, быть может, хоть как-то объяснился…

Но для этого придётся ехать в гарнизон, а ведь она собиралась сослаться на недомогание, чтобы избежать встречи с Корнелли.

Габриэль стала собирать письма, и внезапно взгляд её выхватил среди одинаковых прямоугольников объявлений в газетной вырезке знакомую фамилию.

«Помолвка мессира Александра Форстера и синьорины Паолы Кавальканти-Бруно…»

Письма выскользнули из рук и рассыпались по полу…

Она перечитывала объявление, наверное, раз тридцать и не могла поверить своим глазам, пытаясь найти хотя бы намёк на то, что это не тот Форстер или всё это не то, чем кажется. И сердце билось гулко и сильно, сжимаясь до боли, а пальцы дрожали, и ощущение чего-то непоправимого и ужасного захлестнуло её, почти не давая дышать. Она бессмысленно смотрела на вырезку, чувствуя, как горло сковал спазм и что она сейчас просто расплачется…

— Синьорина Миранди, доброе утро! — голос синьора Грассо вырвал её из оцепенения, и она подняла на него взгляд. — О, мой бог! Что-то случилось?

Синьор Грассо одним взглядом охватил всю картину: валяющиеся на полу письма, и её бледность, и глаза полные слёз.

Она закрыла глаза, тряхнув головой, чтобы прийти хоть немного в себя, а потом протянула ему газетную вырезку.

— Это правда? — спросила глухим голосом.

— Помолвка вашей кузины? — спросил синьор Грассо, глядя на обведённое чернилами объявление.

— Нет… то, что ниже.

И по лицу синьора Грассо она поняла — это правда. Даже хуже. По его виноватому виду она поняла ещё и другое — синьор Грассо знал о помолвке всё это время, с того самого момента, как приехал сюда. Теперь ей внезапно понятны стали взгляды, которыми всё время смотрели на неё он и сестра Форстера. А ей казалось, что это осуждение…

Нет, это было понимание, вина и стыд.

…Они знали… Пречистая Дева! Какая же она дура…

— Вы знали, да? — и это был даже не вопрос, а скорее утверждение.

Синьор Грассо наклонился, подобрал письма, а затем, отодвинув стул, сел рядом.

— Послушайте, Габриэль, — произнёс он тихо, оглянувшись на дверь, и положив письма рядом с её рукой, — мы можем поговорить с вами, как взрослые люди?

Она посмотрела на него устало и обречённо.

— О чём тут говорить?

— Вы должны кое-что знать…

Она рассеянно слушала его рассказ о том, что произошло на свадьбе прошлой осенью, о том, почему Форстер сделал ей предложение, и о той сделке, что он позже заключил с герцогом Таливерда. О трауре по его матери и положенных приличиями полгода, на которые отложили объявление о помолвке.

И фраза Форстера, сказанная в тот день, когда они впервые встретились в Алерте, теперь обрела для Габриэль понятный и горький смысл.

…«Ну почему вы не попались мне вчера со своей корзинкой!»

— Если он откажется от этой женитьбы, он потеряет Волхард. А, может, и не только. Вы знаете, почему герцога Таливерда зовут вепрем? Чиньяле очень обидчив, он не простит Алексу, если тот расторгнет помолвку. Ради Форстера герцог тянул с принятием закона, и если Алекс попробует его надуть — Чиньяле сотрёт его в порошок. Вы должны уехать, синьорина Миранди. Вы собирались сделать это завтра — так сделайте! Или вы его погубите. Потому что когда дело касается вас, он становится совсем безумен. И вы погубите не только его, но и себя, и всех здесь, — синьор Грассо говорил тихо и мягко, и на лице его было видно настоящее сочувствие, — мы с Роминой вам поможем. Я знаю — ваша семья в затруднительных обстоятельствах, но поверьте, это решаемый вопрос. Только поймите одно — Алекс ничего не должен знать. Он просто так от вас не откажется. Просто скажите ему, что вы вернётесь, и всё — он вас отпустит. А потом исчезнете — я устрою вашу жизнь так, что вы не будете ни в чём нуждаться. Ни вы, ни ваш отец.

Она молчала, опустив голову, и синьор Грассо добавил ещё тише:

— Я знаю, вы его любите…

— Знаете? — она подняла на него взгляд. — Откуда вам знать?

— Достаточно посмотреть на вас, синьорина Миранди, — грустно усмехнулся синьор Грассо, — и поверьте, я желаю вам счастья… Но, поймите, если вы любите его, единственное, что вы можете сделать, чтобы спасти и его и себя — исчезнуть навсегда из его жизни.

— Тогда зачем… зачем всё это было? — она обвела руками пространство. — Зачем он притащил меня сюда, если был помолвлен с другой? Пречистая Дева! Да как же можно быть таким… таким жестоким!

— Тут я вам не отвечу, синьорина Миранди, но… вы умная девушка. Вы и так догадаетесь.

Она встала, взяла письма, и прошептав:

— Простите, я хочу побыть одна, — поспешно удалилась.

Габриэль заперлась в комнате, упала на кровать, и просто лежала некоторое время. Почему-то слёз не было, только дышать было трудно, как будто на грудь легла неподъёмная плита, придавившая её к земле.

Он её обманул. Снова обманул. Он обещал говорить правду… И она поверила… Сколько раз он обманывал её? И сколько раз она верила? Знал ведь. Всё знал с того самого дня, когда они повстречались в Алерте…

…Милость божья, почему же так больно!

…Так значит, вот чего он хотел… Жениться на Паоле, а с ней… Вот зачем он привёз её сюда.

Вот чего он добивался. Обольщал её, шаг за шагом подводя к тому, чтобы она сама захотела этого. И вчера она была всего в одном шаге…

…Да как же можно быть таким мерзавцем!

Она встала, подошла к шкафу, и в который раз выгребла вещи. Она бросала их в чемодан, мало заботясь о том, что с ними будет. Швыряла вперемешку всё, что попадалось под руку.

Синьор Грассо прав. Она уедет. Завтра же. И никогда не вернётся. Она вырвет его из своего сердца. В нём нет места подлецам и мерзавцам.

…Провалились бы вы, мессир Форстер! Ненавижу вас! Ненавижу! Ненавижу… Ненавижу…

Она прислонилась лбом к дверце шкафа, сотрясаясь от сухих рыданий, в которых не было слёз, в отчаянии цепляясь пальцами за бронзовую ручку.

…Вы играли со мной, как кошка с мышкой…

…Да как же больно!

И может быть, поплачь она — стало бы легче, но слёз не было.

Габриэль взглянула на себя в зеркало.

Как она будет смотреть ему в лицо? Что она ему скажет? Он ведь опять что-нибудь соврёт! И она захочет поверить…

Потому что, если он захочет, она поверит ему. Она и сейчас пытается искать ему оправдания. Его голос, его взгляд, его прикосновения, даже просто мысли о них… они лишают её воли.

Нет, мессир Форстер, не в этот раз!

Она поедет на праздник в гарнизон. Сейчас встреча с капитаном Корнелли казалась ей менее ужасным злом, чем встреча с Форстером. А может, это будет даже лекарством.

Форстер вернётся вечером, что же — прекрасно! Она как раз будет на празднике, и постарается задержаться там как можно дольше. Капитан Корнелли сказал, что будет фейерверк. Отлично! Она дождётся темноты и фейерверка, вернётся поздним вечером и сразу же ляжет спать. А завтра они уедут. И одно утреннее прощание с Форстером она как-нибудь переживёт. Что там говорил синьор Грассо?

…«Просто скажите ему, что вы вернётесь, и всё — он вас отпустит».

Так она и сделает. Она сможет.

Она готова была бежать куда угодно — хоть в гарнизон, хоть к Корнелли — лишь бы быть подальше от Форстера. Лишь бы не видеть его, не слышать, не думать о его руках и губах, и горячем шёпоте, наполненном её именем…

Ей нужно просто пережить сегодняшний день. Всего один день.

Глава 24. В которой праздник заканчивается весьма неожиданно

Гарнизон стоял на окраине Эрнино, как раз за тем самым полуразрушенным мостом, который сейчас показался Габриэль памятником, воздвигнутым обману Форстера. Почему-то именно так подумала она, проезжая мимо. Боль к этому времени сменилась апатией и усталостью.

Ей не хотелось этого праздника, не хотелось ни с кем говорить и никого видеть. У неё было лишь одно желание — забиться куда-нибудь в угол и остаться там в одиночестве. Или вот уехать скорее и повидаться с Фрэн. И рассказать ей всё. Теперь-то она это могла. И была уверена, что вот теперь-то и Фрэнни её поймёт. Потому что её тоже предали…

Гарнизон встретил их шумом: оркестр, выписанный из Ровердо, играл вальсы, на территории внутреннего двора уже стояли накрытые столы, а вокруг прохаживались приглашенные гости и жёны офицеров, что жили здесь с ними в Эрнино.

Их встретили приветливо и дружелюбно. Появился капитан Корнелли и тут же, церемонно раскланявшись и поцеловав её руку, полностью завладел вниманием Габриэль. Ей казалось, будет хуже, но что-то словно сломалось внутри, и на том месте в её душе, где вчера ещё плескалось безграничное счастье, остался лишь серый мох усталости и безразличия. Всё, что окружало её, перестало иметь хоть какое-нибудь значение. Она думала, ей неприятно будет общество капитана, но вот он шёл рядом, был очень внимателен и заботлив, а ей было совершенно всё равно.

Габриэль благосклонно слушала его рассказы, что-то отвечала и даже улыбалась, хлопала приветственной речи его отца и пила вино. И будто видела себя со стороны — фальшивая улыбка, вежливое внимание к чужим словам, заученные жесты приличий…

По крайней мере, никто здесь не смотрит на неё с сочувствием, как синьор Грассо или Ромина. Как обычно смотрят на лошадь, которую нужно пристрелить…

Она слушала сплетни, что обсуждали жёны офицеров, но не особенно вдумывалась в слова. Бродила между столиков и просто ждала, когда же кончится этот треклятый день. Хотела поговорить с Федериком, но, как ни странно, на празднике его не оказалось.

Позже начались танцы, и на первый вальс её пригласил капитан Корнелли. И только сейчас Габриэль заметила, как странно он себя ведёт. Сосредоточенная на своей боли и переживаниях, она почти не замечала ничего вокруг. Но когда капитан, перед тем как пригласить на вальс, украдкой поцеловал кончики её пальцев, она словно проснулась.

— Вы позволите мне называть вас по имени… когда никто не слышит? — прошептал он, склонившись к её уху, и серые глаза капитана смотрели на неё с нежностью.

А Габриэль подумала — может, так даже лучше? Может быть, Корнелли сможет отвлечь её от болезненных мыслей о Форстере?

И она кивнула ему в ответ.

Затем он пригласил её снова, и ещё раз. И будь они в светском обществе Алерты, три танца подряд с одним мужчиной уже вызвали бы косые взгляды и осуждение, но здесь, на краю света, нравы были вольнее.

Вскоре другие офицеры в шутливой форме сказали Корнелли, что это всё-таки праздник, и потанцевать хотят все, а дамское общество так малочисленно, и он наконец отпустил Габриэль.

Она танцевала со всеми, кто её приглашал, и улыбалась им, и благодарила, но с каждым следующим танцем чувствовала, как в ней нарастает глухая тоска. Утром казалось, что её ненависти к Форстеру хватит, чтобы галопом доскакать до Алерты, но она ошиблась…

Слушая, как офицеры шутят о гроу и их обычаях, как обыденно они говорят о том, что пытали и повесили одного из пойманных повстанцев, она с каждым мгновением всё сильнее и сильнее хотела отсюда сбежать. И если с утра её отчаяние и ненависть к Форстеру были похожи на сухую грозу, какие часто бывают в окрестностях Кастиеры, что приходят с молниями и ветром, и разжигают пожары на пустошах, то сейчас она чувствовала, что готова разрыдаться в любой момент. И молнии, и ветер в её душе вот-вот сменятся опустошительным ливнем слёз.

Она ощущала, как ненависть сменяется тоской, а тоска ненавистью, а затем снова тоской, будто это были невидимые качели.

Улучив минутку, она ушла из внутреннего двора, и спрятавшись в одной из глубоких ниш, что шли вдоль коридора солдатской казармы, присела на край скамьи. Наступил вечер, а здесь было уже достаточно сумрачно, и никто её не видел. Она прислонилась виском к прохладному камню, испытывая настоящее облегчение от того, что ни с кем не нужно говорить и танцевать, что не надо улыбаться и изображать веселье.

Габриэль пыталась думать рационально над тем предложением, которое сделал ей синьор Грассо. Перед отъездом он вновь нашёл её в усадьбе — она пряталась в оранжерее, подальше от любопытных взглядов слуг. Он сказал, что если она согласна, то Ромина устроит всё в Алерте, и Габриэль не о чем будет больше беспокоиться.

И рассудком она понимала — он прав. Ей нужно принять это предложение, потому что для неё это единственный выход. Ведь что ждёт её по приезду в столицу? Сейчас она в полной мере осознала, что — ничего. В последнее время она совсем не думала о будущем.

Задержись она здесь хоть на день, что с ней будет? Её ждет участь любовницы и содержанки Форстера. И эта мысль была для неё невыносима. В одном она была уверена — синьор Грассо и Ромина нигде в свете не обмолвятся даже словом о ней и её чувствах.

— … не нужно спешить, — раздался неподалёку мужской голос, и резко запахло табаком. — Не раньше, чем стемнеет. Знаешь, какие чуткие уши у этих тварей? Я же тебе говорил: отцу этот фейерверк и даром не сдался, но он отвалил за него пять тысяч сольдо. А всё зачем?

Габриэль узнала голос капитана Корнелли.

— Я-то думал: порадовать дам, — усмехнулся кто-то в ответ, щёлкая огнивом.

— Ага, как же — порадовать, — коротко хохотнул капитан.

Дальше послышалась скабрезная шутка, и Габриэль стало не по себе. Нужно показаться, а ну как они увидят её здесь, и будет неловко. Она хотела выйти или хотя бы покашлять, чтобы выдать своё присутствие, но следующие слова, произнесённые собеседником капитана, буквально пригвоздили её к холодным камням.

— Мы уже какой день следим за Волхардом? А толку-то? Этот гнида Форстер ничем себя пока не выдал, всё разъезжает со своим дружком из столицы — косуль постреливает. А если ты ошибаешься?

— Форстер не дурак. Но и я тоже не дурак. Он явно замешан, видел бы ты лицо его сестры! Я так давно знаю эту семейку, что могу читать в лицах. Поверь мне — они замешаны, — насмешливо ответил Корнелли.

— А ты уверен, что нападение будет сегодня? Всё-таки, знаешь, под пытками любой скажет что угодно — лишь бы перестали, а этот повстанец сломался подозрительно быстро, — задумчиво ответил невидимый собеседник Корнелли, — а не западня ли это?

— Одноглазый ненавидит моего отца уже очень давно. И, наверное, столько же времени он желает его убить. Как только мы пустили слух о том, что отец приезжает в гарнизон — видишь, повстанцы зашевелились сразу же. Я не думаю, что этот идиот соврал под пытками. Уверен, нападение будет сегодня. А если нет — я очень этому удивлюсь, — ответил Корнелли. — Но сегодня они не ожидают от нас ответа. Говорю же тебе: и оркестр, и фейерверк, этот праздник и всё это вино — всё это хороший тактический манёвр. А мой отец — приманка. Они думают, мы будем пьяны. Пусть так и думают. Фейерверк заглушит наши шаги, и дым отобьёт нюх у этих тварей… Ты знаешь, что если застрелить волка, то и колдун сдохнет вслед за ним? — в голосе Корнелли послышалась усмешка. — Надеюсь, что сегодня я всажу по пуле всем этим выродкам Форстерам. Как долго я ждал такого случая!

— Да, твой отец не даром носит генеральские погоны, я бы не додумался выманить их на живца.

— Мой отец обещал лично привезти голову Одноглазого королю. А я покончу со вторым Форстером, и тогда Волхард, наконец-то, отойдёт мне. Отец обещал сделать меня наместником в Эрнино. И в придачу — погоны майора.

— А если второго Форстера не будет сегодня?

— Эх, Густав! Слышал ли ты выражение «Троянский конь»? — с усмешкой спросил Корнелли.

— Слышал, и что?

— Так вот у меня есть против Форстера такая фигура на доске.

— И что за фигура? Кто-то из слуг?

— Бери выше! Это милашка Габриэль Миранди.

— Дочка профессора? — удивлённо спросил Густав. — С неё-то какая польза?

— Вполне конкретная, Густав. Она ненавидит гроу. И Форстера. Зато живёт в его доме, и очень даже неравнодушна ко мне. Так что, похоже, пора сделать ход конём — сегодня я попрошу её руки у синьора Миранди. Он скажет ей об этом вечером, после отъезда из гарнизона, и она промучается в ожидании всю ночь. А завтра утром я приеду к ней в Волхард, чтобы официально попросить руки у неё. И поверь, если я что-то понимаю в женщинах, она упадёт в мои объятия и сдаст мне Форстера с потрохами. Даже более того, подтвердит всё то, что я велю ей сказать.

— Хм… Хороший план. Но ты так уверен в том, что она скажет, что нужно?

— Да. В её безвыходном положении я для неё — отличная партия. Даже не то слово! — Корнелли рассмеялся. — Сейчас их семья живёт на нищенские крохи зарплаты профессора. Да она будет всю ночь молиться, чтобы я приехал быстрее. Брак, конечно, не самый выгодный, с одной стороны… Но! Она бари.

И я не прочь жениться, если она принесёт мне погоны майора и рудники Волхарда. Это ведь будет неплохой обмен, да? К тому же она очень хороша, ты же заметил? И влюблена в меня, как дурочка. Пора уже мне начать проводить ночи не в горных пещерах в поисках Одноглазого, а в тёплой постели с такой милашкой, как эта Габриэль.

От этих слов её передёрнуло. Она впилась в камень холодными пальцами, и замерла, боясь даже дышать.

— Есть только одно "но"… Может оказаться, что она ничего и не знает. А слова… это просто слова. Если бы дело обходилось словами, ты бы уже давно взял Форстера за жабры. Эх, какой ядрёный у твоего отца табак! — Густав закашлялся и ругнулся.

— Она бари, Густав! Её слова не то, что твои. Они — совсем другое дело. Они имеют вес против слов любого, а уж тем более против слов горца. В суде слову бари поверят, даже не заставляя клясться. И если Габриэль укажет на Форстера и подтвердит, что она видела, к примеру, как он договаривался с Одноглазым, сам понимаешь, чью сторону примет суд. А чтобы ей было проще подтвердить это — я оставил Форстеру подарочек под мостом. Убьём Одноглазого, а ему предъявим соучастие. Свидетель у меня, считай, в кармане, да не просто свидетель — бари, из древней семьи. Так что, если не виселица, так тюрьма Форстеру обеспечена. Мне осталось лишь немного дожать и Волхард будет мой. Ну что, идём? Дамы ждут.

Они ушли. А Габриэль сидела некоторое время, пытаясь успокоить дыхание и сердцебиение, потому что рассудок у неё почти помутился. Она вспомнила обрывки фраз из разговора, услышанного в оранжерее, и сейчас внезапно картинка сложилась. Так вот что пообещал Александр Форстер своему дяде той клятвой!

…они будут пьяны, да ещё фейерверк — очень кстати…

…отомстить за смерть твоего отца и брата…

…он хотел заполучить Волхард…

Они нападут сегодня, во время фейерверка, думая, что нападение будет неожиданным. А там их будут ждать люди генерала Корнелли. И этой клятвой, которую Форстер дал, чтобы её спасти, он обязался помочь своему мятежному дяде!

А в результате они все сейчас просто угодят в ловушку!

Милость божья! Они же его убьют!

Она вскочила, и ноги её едва держали, руки дрожали, а сердце колотилось тревожным набатом. Добежав до перил, она взглянула на небо.

…Скоро стемнеет!

Фейерверк обещали после захода солнца. Вот оно — время нападения.

Как-то разом исчезла и обила, и злость, и ненависть… При мысли, что Форстера застрелят во время нападения, или схватят, а потом повесят, или отправят в тюрьму за соучастие, при этой мысли у неё как будто открылось второе дыхание.

Нет! Нет! Только не это! Пусть она будет ненавидеть его всю жизнь, пусть уедет и никогда его больше не увидит, пусть он даже женится на Паоле, но… пусть он только останется жив!

Она нашла отца, сослалась на недомогание и усталость, и попросила разрешения уехать домой. И не могла устоять, ожидая пока синьор Миранди попрощается со всеми — подошла к Бартли, который привёз их сегодня на праздник, шепнула ему:

— Если тебе дорога жизнь твоего хозяина, то гони так быстро, как только сможешь, так, словно… это блуждающая гроза гонится за тобой. Надо успеть до захода солнца! Ты понял меня?

И видно что-то было в её лице такое, от чего Бартли выплюнул травину, нахлобучил горскую шапку, и едва они опустились на сиденья, стегнул лошадей так, что с синьора Миранди едва не сорвало шляпу.

Они мчались, будто за ними, и правда, гналась блуждающая гроза, коляску подбрасывало на камнях, а Габриэль смотрела на солнце, которое неумолимо подбрасывало на камнях, а Габриэль смотрела на солнце, которое неумолимо приближалось к кромке гор, и молилась всем богам: и тем, в которых верила, и Царице гор, прося их только об одном — чтобы она успела.

Синьор Миранди что-то говорил ей, придерживая рукой шляпу, и удивляясь, куда же так спешит возница, но Бартли лишь прокричал про горский обычай, что нельзя приезжать ровно на закате, и продолжил стегать лошадь.

К горским обычая синьор Миранди относился с уважением настоящего учёного, и успокоившись такому объяснению, продолжил свой разговор. Но Габриэль не прислушивалась к нему, погружённая в свои тревоги, пока он не произнёс имя капитана Корнелли.

— Что? — спросила она, поворачиваясь к отцу.

— Он просил твоей руки. Это может быть неожиданно, конечно, но, по-моему, он прекрасная партия, ты не находишь? — спросил синьор Миранди.

Габриэль некоторое время смотрела на отца, а потом отвернулась.

А ведь это правда…

Получи она это предложение в Кастиере прошлой осенью, то, разумеется, согласилась бы, даже не раздумывая. Тогда она мечтала об этом, но теперь…

Теперь всё разом вдруг переменилось. И, если думать о будущем, то это предложение для неё — невероятная удача, вот только плата за эту удачу — жизнь Форстера. Хотя ей даже не нужно будет врать, потому что Форстер и в самом деле связан со своим дядей, пусть формально, но это так.

И она усмехнулась вдруг горько, неожиданно вспомнив их с Фран поход к гадалке прошлой осенью.

«…тебя ждет удивительная судьба, полная тайн и приключений. Очень скоро в твоём окружении появится загадочный незнакомец…

Ах, капитан… Вижу я человека в мундире! Но он в отдалении… Пока что… Ты будешь решать… Будешь терзаться сомнениями… Будешь выбирать… Они оба красивы и богаты, и каждый будет просить твоей руки…»

Эти слова всплыли в памяти так ясно, что ей даже стало дурно. Она вспомнила карты: Орёл, Лев, Стрела.

Беркут — символ клана Форстеров. Лев — эмблема экспедиционного корпуса, в котором служит Корнелли. И между ними Стрела. Кто из них кого убьёт в этом противостоянии?

Пречистая Дева! А может, именно гаданием она навлекла на себя все эти несчастья? Говорят же — гадание грех! Может, Сингара наслала на неё какое-то проклятье? Что один мужчина заманил её сюда, чтобы обманом сделать своей любовницей, а сам в это время собирается жениться на другой… А другой хочет жениться на ней, чтобы обманом отнять эти земли, разделаться с врагом и получить майорские погоны!

Ты будешь терзаться сомнениями….

Нет, она не терзалась сомнениями. Она смотрела на горящую полосу заката и думала только об одном: она ненавидит их обоих. По-разному, но ненавидит. Только при этом одного из них она ещё и любит.

И она понимала, что если она даст согласие капитану Корнелли, то будет жить благополучной жизнью обеспеченной почтенной синьоры, станет женой майора, а потом и генерала, потому что капитан со временем займёт место своего отца. И даже таким образом отомстит Форстеру за своё унижение. Вот только при этом она весь остаток жизни будет ненавидеть себя за этот поступок.

А если она откажет капитану завтра, и примет сторону Форстеров, то ему ничего не стоит погубить навсегда её репутацию, и уничтожить её целенаправленно, просто из мести. Ведь капитан — человек, который не имеет никаких моральных принципов. Её отказ унизит его, и разрушит его ожидания — он же приедет уверенный в том, что ему лишь осталось забрать приз в виде Волхарда и звания майора. Он будет мстить ей так же, как мстил Форстеру в своё время. И никто её не защитит, потому что защищать некому.

Но если она останется, что её ждёт? Участь любовницы Форстера? Дом, снятый на чужое имя? Молчание слуг и презрение окружающих? Отсутствие друзей? Дети-бастарды? И чужой муж, пробирающийся украдкой, как тать, чтобы провести с ней пару ночей…

Она не может остаться здесь. Не может она быть любовницей Форстера.

Волхард для него в любом случае важнее какой-то синьорины Миранди, которая недостойна даже правды, а значит, он всё равно женится на Паоле. И его можно понять… Даже если он бы женился на Габриэль — ему не вынести двух таких могущественных врагов, как герцог Таливерда и капитан Корнелли. Они оба будут ему мстить. И в итоге — он погибнет…

Но в то же время она не может выйти за капитана Корнелли — от этой мысли ей делалось дурно.

И не может предать Форстера.

Пречистая Дева! Что же мне делать?

Единственный выход — бежать. Принять план синьора Грассо и Ромины, и исчезнуть навсегда.

Отец на ответе не настаивал, предоставив ей всё обдумать в одиночестве, и принял её волнение и нервозность за обычное в таких случаях переживание девушки, которой сделали ожидаемое предложение. И поэтому лишь улыбнулся тому, как поспешно она выскочила из коляски у дверей дома.

А Габриэль едва не выпрыгнула на ходу, торопливо вошла в холл и обратилась к Натану со словами:

— Где мессир Форстер?

— Так… не вернулся ещё, — недоумённо ответил дворецкий, необычайная бледность синьорины Миранди показалась ему странной.

— А Ханна?

— На кухне, надо думать…

Габриэль бросилась на кухню, на ходу срывая шляпку с головы. Ханна, и правда, была там — видимо, только недавно приехала, потому что сидела в штанах и жилете, в каком обычно выезжала к стадам, и миска с супом перед ней стояла полная.

На её лице застыло удивление, и кухарка, и её помощница тоже посмотрели на Габриэль, как на привидение.

— Ханна, нам надо поговорить! Наедине, — выпалила она, бросая шляпку на стол.

И, видимо, её волнение, и такое внезапное появление здесь, сыграли свою роль, потому что кухарка, вытолкала помощницу из комнаты и сама исчезла за тяжёлой дверью, ведущей в хозяйственный двор.

— Где мессир Форстер? — спросила Габриэль без предисловий.

— Мне почём знать, — пожала Ханна плечами и прищурилась.

— Ханна! Скажи мне! Это вопрос жизни и смерти! Я уверена, ты знаешь, где его искать! Ты ведь предупреждала меня… Ты знала, да? Про Одноглазого и его тайник? — Габриэль оперлась руками о стол. — Они собрались сегодня напасть на гарнизон, но их там ждут! Это всё приманка! Праздник и фейерверк! Их всех убьют! Надо предупредить его. Слышишь? Ты ведь знаешь где они?

Габриэль увидела, как потемнели глаза Ханны, стали совсем чёрными, и отложив ложку, она произнесла негромко:

— А, может, приманка это ты? Может, твой разлюбезный капитан сидит и ждёт в кустах, куда ты их приведёшь?

— Милость божья, Ханна! Да что ты такое говоришь! — Габриэль всплеснула руками. — Я слышала их разговор с Бёрдом в оранжерее, я знаю, что они нападут сегодня! И я слышала на празднике, как капитан сам говорил о том, что это будет засада. Они нападут во время фейерверка! Они их всех убьют! Просто скажи, где их искать я сама поеду!

— С чего бы мне верить тебе? — Ханна встала, не сводя с Габриэль глаз. — Откуда мне знать, что ты не заодно с капитаном?

Габриэль видела — Ханна будет молчать, не выдаст хозяина даже под пытками, и от отчаяния она сказала то единственное, что было сейчас правильным.

— 3аодно? Пречистая Дева! Думаешь, я смерти хочу твоему хозяину? — воскликнула она, делая шаг ей навстречу. — Да я люблю его! И ты любишь! Я знаю… И пока не село солнце — мы ещё можем его спасти!

Ханна стояла молча, замерла будто изваяние, ни один мускул не дрогнул на её лице, и она хотела что-то сказать, но не успела — Ромина вошла в комнату со словами:

— Это правда?

Габриэль даже вздрогнула. Обернулась, и увидела маячившего в дверях Натана, позади Ромины. Видимо, дворецкий правильно истолковал расстроенный вид Габриэль и её поспешность. Но сестра Форстера быстро выставила его и заперла дверь.

А Габриэль опустилась на стул, и глядя на расписные глиняные миски с хлебом и копчёной уткой, устало рассказала обо всём. O том, что солдаты поймали кого-то из повстанцев, и он под пытками выдал их план, и пpo то, что видела Одноглазого вчера возле оранжереи, что слышала кусок разговора, и что Форстер дал ему обещание, видимо, помочь в нападении. Она рассказала даже то, что Корнелли приедет завтра делать ей предложение, в обмен на то, чтобы она сдала Форстера. Она умолчала только об одном — о том, что было вчера ночью в оранжерее между ней и Форстером.

Женщины слушали её молча, стоя по разные стороны стола, а когда она закончила, Ромина положила ей руку на плечо и произнесла тихо:

— Сиди здесь, я сейчас вернусь.

Они вышли с Ханной в ту дверь, что вела к хозяйственным постройкам, а Габриэль откинулась на спинку стула, чувствуя, как на неё накатывает опустошение и усталость. Она будто выгорела вся изнутри. Нервное напряжение, что преследовало её со вчерашнего вечера, отпустило наконец, сдавив напоследок сердце в тисках неимоверной тоски, и склонившись над столом, Габриэль уронила голову на руки и беззвучно разрыдалась.

Она не слышала, как вернулась Ромина, и опомнилась только когда её рука снова легла на плечо.

— Тихо, тихо, ну хватит плакать, — Ромина достала из шкафа бутылку с ликером, налила немного в стакан и протянула Габриэль. — Выпей. Станет немного легче.

И Габриэль выпила, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Сейчас ей стало даже стыдно за свою слабость.

— Если бы я могла хоть что-то сделать, — произнесла Ромина и налила и себе тоже, — но я не могу. Винсент рассказал мне о вашем разговоре.… И ты должна знать еще кое-что…

Она откинулась на спинку стула и продолжила неторопливо:

— Если убьют нашего дядю, то Алекс единственный мужчина, что останется в когда-то большом роду Форстеров. Ты, наверное, уже много слышала о чьеру… И думала, что это сказки…

— Я знаю… Знаю, кто он, — тихо ответила Габриэль, сжимая в руках стакан, и глядя в рубиново-красную жидкость.

— Но ты не знаешь, наверное, что его дар впервые проявился, когда он служил в Бурдасе, как раз после того, как казнили нашего отца и брата. Они оба были чьеру. А после их смерти дар перешел к Алексу. И если убьют дядю Берда, то и его дар перейдёт к моему брату, и он останется последним носителем дара в роду. И с этим даром ему трудно будет жить где-то, кроме этих гор. Ведь он всегда связан с местом. С этим местом, с Волхардом. Он будет тянуть его сюда, заставляя тосковать и мучиться. Алекс не сможет долго жить подолгу вдали отсюда. Поэтому для него потерять Волхард равносильно смерти, понимаешь?

Габриэль молчала. Что ей ответить? Что она понимает? Понимает. Но разве ей от этого легче?

— Ты мне нравишься, Габриэль, и я даже считаю, что мой брат не заслуживает такой, как ты. Я знаю, как тебе сейчас больно, но поверь мне — боль со временем пройдёт. Ты ещё совсем молода, такая рана заживёт. Это, наверное, звучит цинично, но это так, — Ромина отхлебнула из стакана. — Но если ты останешься с ним, то ваша семья повторит судьбу нашей семьи — гнев герцога Таливерда и месть семьи Корнелли обрушатся на вас. Ты знаешь, что пока мой брат не аннулировал брак с Анжеликой, это стерва неоднократно пыталась его убить? Ведь тогда Волхард по закону наследовала бы она, и даже оставь Алекс поместье дочери, Анжелика всё равно до совершеннолетия заправляла бы тут всем. А когда Корнелли поймёт, что его обвели вокруг пальца, он будет очень зол…

— Что вы хотите от меня? — спросила Габриэль устало.

— Мой брат не вернётся сегодня, и завтра… я велела им прятаться три дня в одном из пастушьих домов. Ты же понимаешь, что если завтра Корнелли приедет просить твоей руки и Алекс узнает об этом — он точно его убьёт. Так что Корнелли мы скажем, что Алекс уехал в Ровердо, вместе с синьором Грассо, и тот подтвердит это, если понадобится. А ты сейчас пойдёшь и ляжешь спать, и завтра уедешь в Аперту. Я тоже вскоре уеду туда, как только тут всё закончится. Я напишу несколько писем, ты отдашь их нужным людям. Послушай, Габриэль, всё это пройдёт. У тебя будет спокойная обеспеченная жизнь и любимое дело. Поверь мне. Я, как никто, знаю насколько важно не переходить дорогу сильным влиятельным мужчинам.

Ромина встала, и снова положив Габриэль руку на плечо, добавила:

— Спасибо, за то, что ты сделала. За то, что спасла моего глупого брата! Я буду тебе должна, — и она ушла, стремительно и шумно, впрочем, как обычно.

Габриэль пришла в свою комнату, чувствуя, что у неё не осталось больше сил на переживания, она будто постарела за этот день на десяток лет. Кармэла закудахтала, увидев её заплаканное лицо, но Габриэль не стала отвечать на вопросы служанки. И что удивительно, Кармэла как-то внезапно стихла, заметалась молча, принеся плед, и мятный чай, и таз горячей воды с солью, для ног. Открыла окно, чтобы проверить комнату, а затем тихо удалилась, пообещав ещё заглянуть. А когда она заглянула, Габриэль уже спала на самом краю кровати, ровно так, как в первый свой день в Волхарде.

* * *

Капитан Корнелли ждать себя не заставил — приехал ещё до завтрака. И выглядел он злым и расстроенным для человека, который должен был одержать этой ночью свою главную победу. Габриэль наблюдала из окна, стоя на втором этаже, как он гарцевал на подъездной алле и орал на своих солдат. Форма на них была несвежей, в пыли. Может, эту ночь они провели в засаде, а может — в погоне, и сейчас спешивались устало. Пустили своих лошадей пастись прямо на газон, не взирая на робкие протесты Натана.

На подъездной аллее уже стояла их с отцом карета, приготовленная для путешествия, и еще два экипажа, в которых разместились ящики с драгоценным грузом костей, и Корнелли указал одному из своих помощников проверить их. Синьор Миранди стоял тут же, едва не бил по рукам неосторожных солдат, и судя по его мимике, говорил он им об огромной исторической ценности того, что в ящиках.

Не найдя ничего среди останков саблезубого тигра, Корнелли подошел к Ромине, которая молча наблюдала эту картину, и поставив ногу на фундамент, стал нарочито похлопывать хлыстом по голенищу сапога.

Но сестра Фосртера была совершенно спокойна. И видимо ее слова сильно расстроили капитана, потому что он достал бумагу и протянул ей резким жестом, едва не задев по лицу, а затем махнул солдатам — приступайте.

Снова обыск.

А вскоре за Габриэль пришла Джида, и не глядя в глаза, пробормотала, кособоко присев в реверансе, что капитан Корнелли желает с ней поговорить.

Габриэль разгладила складки на своём дорожном платье, вздохнула глубоко, и пошла за Джидой. Сегодня она проснулась рано, почти с рассветом, и всё утро провела обходя усадьбу и прощаясь с теми местами, которые ей полюбились: с озером, с оранжерей и розами, и даже с обгоревшим дубом. Она крепилась изо всех сил, потому что ей всё время хотелось расплакаться, и видеть сейчас капитана Корнелли у неё не было никакого желания.

Она спустилась на веранду, где он уже поджидал её, расхаживая взад-вперёд широкими шагами.

— Что-то случилось, Габриэль? — спросил он, видя, как холодно она приняла его приветствие.

— Ничего, — она пожала плечами, и остановилась, рассматривая тёмные еловые лапы, что нависали над окнами веранды, — о чём вы хотели со мной поговорить?

Корнелли прищурился.

— Ваш отец… синьор Миранди разве ни о чём с вами не говорил? — спросил капитан с некоторым удивлением.

— Если о том, что сегодня вы собираетесь сделать мне предложение, то да, говорил, ответила Габриэль безразлично, переводя взгляд на белоснежные пики Трамантино Сорелле.

Повисла мучительная пауза. Капитан, видимо, не ожидал такого холодного приёма, потому что не повёл себя, как подобает мужчине в такой ситуации: не встал на колено и не разразился речью о любви, не достал кольца или цветов. Он стоял, заложив руки за спину, смотрел изучающе на Габриэль, и лицо его было напряжённым.

— Почему-то мне кажется, что эта новость не радует вас, — наконец произнёс он осторожно. Или… вы не думали над моим предложением? Габриэль… я… когда я впервые вас увидел…

Габриэль повернулась к нему, и прервав его попытку начать романтический разговор о любви, ответила, глядя прямо в глаза:

— Оставим этот фарс. Я не выйду за вас замуж. Так что, прошу меня извинить.

Лицо капитана исказила не то усмешка, не то гримаса злости, и он воскликнул, ещё до конца не понимая, что же произошло:

— И чем же, позвольте узнать, я вам не угодил?

— Просто отказа вам недостаточно? — спросила Габриэль, чувствуя, как внутри неё просыпается злость.

— Позвольте узнать причину? Чем я так плох для вас, синьорина Миранди?

И ей показалось, что в голове у неё словно звучит насмешливый голос гадалки, так похожа была эта ситуация на то предложение в розовом саду, которое делал ей Форстер прошлой осенью. Тогда она, возможно, сделала ошибку, поспешив с ответом… А, может, она и сейчас совершает такую же ошибку? И судьба, совершив новый виток, загонит её ещё в больший тупик? И может, как любой здравомыслящей девушке, ей стоило бы принять предложение капитана Корнелли или хотя бы взять время на то, чтобы обдумать его?

«Вам следует подумать о себе…»

И почему эти слова Форстера, сказанные прошлой осенью, вспомнились вдруг, так некстати?

Да провалились бы вы оба! Ненавижу вас!

Она усмехнулась горько.

— А почему вы собираетесь на мне жениться? Может, потому, что любите меня? Было бы логично, да? — ответила она саркастично и посмотрела на него в упор. — Потому что, иначе, с чего вам ещё жениться на бедной девушке, у которой за душой ни ливра, и которой даже жить негде? Разве что по безумной любви. Ну, или потому, что вы надеетесь, что я принесу вам в зубах Волхард с его рудниками, как собака раненую утку!

Лицо капитана словно застыло, и видно было лишь, как раздуваются у него ноздри.

— Я слышала вчера ваш с Густавом разговор. Вы думали, что я — влюблённая дурочка, которая ради выгодного замужества оговорит Форстеров? А знаете… я окажу вам услугу, — Габриэль вытащила из кармана газетную вырезку и протянула её капитану. — Вот. Прочтите. Там, ниже объявления о помолвке моей кузины. Видимо, новости из

столицы ещё не дошли ни до вас, ни до вашего отца. В эту глухомань письма идут долго и часто теряются по дороге. Иначе бы вы знали, что скоро мессир Форстер породнится с герцогом Таливерда. И трудно придумать что-то более глупое, чем пытаться оговорить будущего родственника самого Чиньяле, чтобы заполучить его его земли и его рудники. Вы же понимаете, зачем мессир Форстер женится на его племяннице? Так что нет, синьор Корнелли, я не стану клеветать на Форстеров. А замуж за вас не выйду, потому что не люблю вас.

Капитан, прочитав заметку, молча смотрел на Габриэль. И, наверное, будь его воля, он бы убил её на месте, столько ненависти было в этом взгляде. Но сейчас его гнев совсем ее не пугал. Она была так зла, что даже испытывала наслаждение от того, что план Корнелли рушился.

— Так что, скажите мне спасибо за то, что я вас предупредила, и за то, что я буду молчать о том, как вы подбросили улики в поместье Форстеров, и пытались склонить меня к заговору. Ведь я бари, — она усмехнулась и развела руками, — а вы сами сказали, что значит слово бари… Мне поверят даже в суде, и прощайте ваши майорские погоны, а может, и капитанские… Так что уходите прямо сейчас и забирайте своих солдат.

Еще какое то мгновение они смотрели друг на друга в абсолютной тишине, а потом Корнелли саркастично усмехнулся, и окинув ее недвусмысленным взглядом, произнёс:

— Как неожиданно, синьорина Миранди! Все это весьма и весьма неожиданно. Или может наоборот — ожидаемо?

Он надел фуражку, и добавил с кривой усмешкой:

— Ну что же, желаю счастья мессиру Форстеру и его будущей супруге… и вам.

Он щелкнул каблуками сапог, коротко кивнул и вышел наружу широким шагом, хлопнув дверью так сильно, что Габриэль вздрогнула.

Она еще некоторое время стояла глядя в окно, как капитан рявкал на солдат, а затем взобрался на лошадь и стегнул ее так, что она взвилась на дыбы. Некоторое время отряд ещё бестолково толпился на лужайке, но видя, что капитан не собирается задерживаться, солдаты тоже вскочили на коней, и удалились поспешно за своим командиром.

Перед отьездом Габриэль подошла к Натану и протянула ему запечатанный конверт со словами:

— Передайте его мессиру Форстеру лично, когда он вернётся.

— Непременно, синьорина Миранди, — поклонился ей дворецкий, пряча конверт во внутренний карман.

Она написала письмо утром.

«Мессир Форстер!

Я не держу на вас зла, хотя вы и поступили со мной очень жестоко. Вы сказали однажды, что не заставите меня выбирать между жизнью и честью, но, как видите, за вас это сделали обстоятельства. Вы, может быть, не по злому умыслу (и я очень хочу в это верить!), разрушили мою жизнь, а теперь я пытаюсь спасти то, что от неё осталось. Я желаю вам счастья, и я уверена, что вы его заслужили. Но очень прошу вас — будьте милосердны, не ищите меня! Не делайте мне больнее, чем вы уже сделали. Я уезжаю. И покину не только Волхард, но и Алерту — я уезжаю из страны. Надеюсь, находясь друг от друга за тысячу льё, мы сможем, наконец, обрести каждый своё счастье.

Прощайте!»

Перед тем, как сесть в карету, Габриэль оглянулась на дом. Их вышли провожать Ромина и Натан, а остальные слуги просто прилипли к окнам. День был ясный, жаркое солнце заливало долину, и озеро манипо прохладой, недвижимо застыв в паутине полуденного зноя.

Сколько времени прошло с того дня, когда она впервые ступила на подъездную аллею Волхарда? А как же всё изменилось…

Она блуждала взглядом по зелёному шёлку трав, по тёмному бархату леса и изрезанной линии горизонта, ища глазами знакомую фигуру. Но её не было…

К горлу подступил комок, и она поспешно села в карету.

Какой смысл тянуть время? Форстер всё равно не появится сегодня. А ей пора уезжать. Пора разорвать эту нить и начать новую жизнь.

Глава 25. О важнои роли археологических находок в судьбе влюбленных

Три месяца спустя

Над входом в лавку звякнул колокольчик, и словно вторя ему, следом раздался звонкий голос Франчески:

— Элла? Элла? Ты где? Элла! Ты не поверишь!

— Фрэн? Что случилось? — Габриэль появилась из-за перегородки, держа в руках большую корзину с розами.

Франческа стояла едва сдерживая волнение, пытаясь одной рукой пристроить зонт между вазами с цветами, а другой развязывая ленты шляпки.

— Ах, Элла! — она, наконец, справилась, со шляпкой и швырнула её на заваленный лепестками прилавок. — Синьор Тересси только что приехал к моему отцу… чтобы… чтобы просить моей руки! Ты представляешь?

Она выпалила это, размахивая руками и пытаясь совладать с выбившимися из прически локонами.

— И чему ты удивляешься? Этого следовало ожидать, — чуть улыбнулась, Габриэль и поставила корзину на прилавок.

— Пречистая Дева! И что же мне теперь делать? Это так неожиданно! Нет, конечно, понятно….

Габриэль сняла фартук и повесила его на крючок на стене, слушая вполуха, как кузина изливает на нее свое волнение и радость. И в то же время, чувствуя, как эта новость снова бередит в душе ту самую рану, которая никак не хочет заживать.

— …и я не знаю будет ли это удобно, ведь после… после того случая… прошло совсем немного времени! Но ты же понимаешь…

Габриэль улыбалась кузине, а мысли внезапно вернулись в прошлое…

Она почти не помнила, как прожила первый месяц, после их отъезда из Волхарда. Все будто стерлось, утонуло в каком-то тумане.

Ромина, и правда позаботилась о ней, отдав во владение принадлежавшую ей цветочную лавку. И поселила Габриэль в квартире над лавкой, вместе с моной Виванти — дальней родственницей своего мужа и почтенной вдовой. С того дня Габриэль стала для всех Эллой Виванти — ее племянницей и помощницей в делах, до тех пор, пока сама не научится управлять лавкой.

А дел было много, и в каком-то смысле это было даже хорошо, потому что, свалившаяся на нее работа, и необходимость вникать в дела лавки не оставляли времени для горестных раздумий. Каждое утро прибегали посыльные с записками о том, сколько и каких букетов составить, к какому дню и в честь какого события. Свадьбы, похороны, рождения… Тонкости цветочного этикета требовали знания того, что с чем сочетать, где уместны какие цветы и ленты. Нужно было составлять заказы и принимать то, что привозили торговцы, тщательно проверяя качество товара. А из помощников у нее была лишь четырнадцатилетняя Симона, да вот еще мона Виванти, что учила её всем премудростям.

Отец с Кармэлой поселился отдельно — в квартире, выделенной университетом в честь особых заслуг синьора Миранди. В тот день, когда Габриэль сказала, что не будет жить с ними, у нее с отцом состоялся серьезный разговор. И кажется впервые со дня смерти синьоры Миранди, она говорила с отцом как дочь, а не наоборот. В этот раз он слушал ее молча, так будто видел впервые, и словно впервые заметил, как осунулось ее лицо и какими большими стали глаза. Она рассказала ему все, с самого первого дня, со свадьбы Бланки Таливерда, и до того злосчастного утра, когда они покинули Волхард. Рассказала обо всём, о помолвке Форстера с Паолой, о законе об экспроприации, о Корнелли и его плане, и о том, что теперь вынуждена прятаться, чтобы защитить Форстера от него же самого. Она удивилась тому, что, как ни странно, отец ее понял. Кажется, он вообще впервые услышал ее по-настоящему, и обняв за плечи, спросил:

— Значит, ты любишь его?

Она только кивнула, пряча взгляд и не в силах ничего произнести.

Синьор Миранди погладил ее по голове и пробормотал:

— Бедная девочка, жаль, что с нами нет синьоры Миранди! Она бы смогла лучше тебя утешить…

На ее просьбу сказать Форстеру, что она отправилась к родственникам матери в Таржен, он отнёсся с пониманием, пообещав не рассказывать правды никому. И через две недели, решив все свои дела в Алерте, синьор Миранди снова уехал в Волхард, а Габриэль осталась одна.

И она наделась, что теперь, когда их с Роминой легенду подтвердит и синьор Миранди — Форстер отступится. Она знала — он ее ищет, да и Ромина вскоре подтвердила это, велев ей, купить два билета на пароход на свое имя и имя двоюродной сестры матери, что жила в Таржене. И Габриэль очень надеялась, что тысяча лье, что отделяют Алерту от Таржена — это достаточный аргумент в пользу того, чтобы прекратить ее поиски. На вопрос Габриэль о том, не решит ли Форстер однажды заглянуть в цветочную лавку сестры, Ромина ответила, что лучше всего спрятано то, что лежит на виду, и что здесь он будет искать ее в последнюю очередь.

С одной стороны это успокаивало, но с другой… с другой, где-то в глубине души она хотела, чтобы он ее нашел. И ничего не могла с этим поделать Она так отчаянно хотела увидеть его снова, и не знала, как победить в себе это болезненное чувство, надеясь лишь на то, что в круговерти дней и заботах она постепенно забудет Форстера и, рано или поздно её душа перестанет так сильно болеть.

Целыми днями она крутилась, как белка в колесе, даже радуясь тому, как сильно устает к вечеру, и предпочитая засыпать от усталости, едва касаясь подушки. Потому что ночь была для нее самым тяжелым временем. Ночью к ней снова возвращалась тоска, и мысли о Форстере, и сны о нем, и нередко утром она просыпалась вся в слезах…

Почти месяц по приезду Габриэль утешала горе Франчески, так и не решившись рассказать кузине всей своей правды до конца, хотя ей и самой не помешало бы такое же сочувствие. И Фрэн даже не догадывалась, как хорошо понимает Габриэль ее ненависть к капитану Моритту, ведь в душе она испытывала сходное чувство, за одним лишь исключение — от любви Франчески, после предательства жениха, не осталось и следа.

Впрочем, Франческе было чем утешиться — поступок капитана Моритта светское общество все же осудило. Ведь, он, как оказалось, скомпрометировал другую девушку из довольно влиятельной семьи и именно поэтому вынужден был жениться на ней, а не Франческе. А то, что эта семья была очень богата, гораздо богаче семьи Франчески, а финансовые дела Мориттов на поверку оказались очень плохи, все это давало повод подозревать, что произошедшее не было простой случайностью. Синьоры сплетничали об этом вполголоса, говоря о том, что бедной Фрэнни очень повезло, что все так сложилось, и она избежала столь сомнительного брака.

И влюбленность Фрэн к Моритту прошла, переродившись сначала в ненависть, а затем в презрение, и в итоге не оставив в душе даже намека на то, что было прежде. К концу лета она почти излечилась от своих чувств, не без помощи синьора Тересси, который все это время регулярно ее навещал.

А вот теперь он просил ее руки, и это было закономерно, потому что не прочесть на лице синьора Тересси любовь к Франческе мог только слепой. Наверное, произошедшее, что-то изменило в душе Фрэн и в ее характере. Потому что трогательная забота синьора Тересси, то внимание, каким он ее окружал, после разрыва с Мориттом, его постоянные попытки ее развлечь, приглашая на выставки, в театр и оперу, его ненавязчивое присутствие в ее жизни, окупились сторицей — его имя с каждым днем все чаще и чаще звучало из уст кузины. И Габриэль была за нее рада, потому что, ей казалось, что они, как ни странно, подходят друг другу. Когда она видела, как синьор Тересси с улыбкой распахивает перед Франческой дверь со словами «моя королева!», а она так трогательно заботится о том, чтобы он не стоял на солнце, когда они гуляют по парку, то ей становилось очевидно, что они прекрасная пара.

Когда он, наконец, сделал Фрзн предложение, Габриэль ни секунды не сомневалась, что кузина его примет, и что советы в этом деле ей совсем не нужны. Она радовалась за нее, но в то же время ей было грустно, потому что в ее жизни, к сожалению, вряд ли произойдет что-то подобное. И когда Франческа, выплеснув все эмоции, уехала, Габриэль поднялась наверх и долго сидела у окна, бессмысленно глядя на дорогу, и на вывеску кофейни в доме напротив.

Может и правда ей уехать в Таржен?

Она написала тете сразу по приезду в Аперту, и вот спустя три месяца ей пришел ответ — тетя рада будет видеть ее у себя.

Может это самое лучшее решение?

Может быть, тогда она перестанет вздрагивать всякий раз, когда рядом останавливается чья-то коляска и перестанет пытаться искать взглядом знакомую фигуру в толпе? Видеть буквы его имени в вывесках и газетных заметках, и звать его по ночам…

Платаны напротив кофейни уже начали ронять первые листья. Осень — время свадеб. И с каждым днем в ее лавке все прибавлялось заказов.

И каждый день она начинала с того, что покупала в киоске газету, а заканчивала день тем, что выбрасывала газету, не прочитав. Где-то там, на четвертой странице, в разделе брачных объявлений должна была появиться и заметка о свадьбе Форстера и Паолы. Но Габриэль не хотела об этом знать. И даже Фрэн строго-настрого запретила об этом говорить. Какая разница, когда и где это случится? Но мысль о том, что это уже произошло, была невыносимо мучительна. А с другой стороны, Габриэль очень боялась того, что однажды ей придется готовить цветы на их свадьбу…

И если бы она не тосковала так по всему! Абсолютно по всему, что напоминало о нем: о горах, о травах, похожих на зелёный шелк, о прозрачном озере, и даже о Бруно, и ничто не могло заставить ее не думать об этом. А время совсем не излечивало. Время лишь заставляло прокручивать в голове все снова и снова, раз за разом, и думать о том, что ведь все могло быть иначе. И от этого осознания, тоска становилась лишь сильнее.

Звякнул колокольчик, она вздохнула и направилась вниз.

— Синьорина Габриэль! — в лавке стояла Кармэла, раскрасневшаяся и довольная. Ну вот, мы с синьором Миранди и вернулись! Наконец-то! А я насилу вас нашла тут! Спасибо извозчику, что подсказал, я-то тут впервые!

Две недели назад Габриэль получила от отца письмо, с датой предполагаемого отъезда из Волхарда. Синьор Миранди торопился — на днях должна открыться выставка в королевском музее с находками из Эрнино.

Это хорошо, что отец вернулся. Пожалуй, пришло время поговорить с ним всерьез об отъезде в Таржен. Кажется, чтобы вылечить ее боль нужно не только время, но и гораздо большее расстояние.

Выставка проходила в самом большом павильоне музея, в огромном зале, увенчанном стеклянным куполом сверху, благодаря которому всю экспозицию заливал яркий солнечный свет. К экспонатам добавили ещё и огромные картины, на которых художник изобразил тигров на охоте среди горных пейзажей, и несколько чучел в натуральную величину, сделанных по эскизам синьора Миранди. Саблезубые тигры на фоне горных пейзажей Трамантии выглядели поистине устрашающе. И каждый, кто поднимался на постамент, чтобы оценить размеры животных, понимал насколько они были грозными хищниками.

Габриэль приехала на выставку вместе с Франческой и синьором Тересси. Людей в павильоне было много. Купив небольшой буклет с расписанием выставки и кратким описанием экспозиции, Габриэль принялась рассматривать картины. А Фрэн со своим женихом отправилась гулять по верхней галерее, и Габриэль решила им не мешать.

Она смотрела на то, как мастерски художник изобразил горные пики Сорелле, озеро и зелёную долину, и на неё снова навалилась тоска, словно эти картины внезапно стали дверью в прошлое, которую она нечаянно отворила.

Вчера, обедая с отцом, она расспрашивала его о поездке, надеясь, что он хоть что-нибудь расскажет о Форстере. Но отец, видимо, боясь потревожить её чувства, говорил только о новых находках и предстоящих открытиях, о выставке, и приёме у герцога Сандоваль, который назначен на послезавтра. Спросить его о Форстере напрямую она не решалась, понимая, что так будет правильно — ей не нужно знать о том, что с ним происходит. А ещё — боясь услышать, что он, наконец, женился на Паоле. Ей нужно просто его забыть. Только вот как найти в себе силы для этого?

На новость о том, что Габриель хочет уехать к двоюродной тете в Таржен, синьор Миранди ответил не сразу. Посмотрел на нее как-то странно с сочувствием, а потом сказал:

— Давай мы обсудим этот вопрос после выставки? Это ведь серьезное путешествие, нужно все взвесить… Может, ты еще передумаешь уезжать…

Нет. Она не передумает. С каждым днём она лишь всё больше убеждалась в том, что ей нужна смена обстановки. Но настаивать не стала, ответив лишь:

— Хорошо. Поговорим сразу после выставки.

Она отвернулась от картины, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошеные слёзы. Вспомнились её прогулки вдоль озера, и поездка к Голубиной скале…

Габриэль сделала несколько глубоких вздохов, отошла, и окинула взглядом толпу в поисках синьора Миранди. Она издали узнала приметную фигуру герцога Сандоваль. Он был высок, выше любого в этом зале, нескладен и тощ, а ещё очень любил жилеты ярких расцветок. В молодости он и сам выезжал в научные экспедиции, а однажды даже повредил колено в многодневном переходе через горы, поэтому теперь заметно хромал и опирался на массивную трость с набалдашником в виде львиной головы. Рядом с ним она увидела отца, который, как и всегда, увлечённо жестикулировал, рассказывая что-то, скорее всего об экспонатах.

А третьим в их компании оказался мессир Форстер.

Он стоял к Габриэль спиной, но она узнала его без труда, и сердце сжалось до боли, забилось так быстро, что даже мир поплыл перед глазами.

O Нет!

Все усилия оказались напрасны. Она столько дней уверяла себя, что вот ещё немного, ещё потерпеть, и она перестанет страдать, ведь время лечит… Она забудет его смех, его бархатный голос, и обжигающий взгляд, от которого её всегда заливала краска смущения. А вот увидела его, и всё пошло прахом — все усилия его забыть и не думать о нём. И всё, чего ей хотелось сейчас, до боли, до одурения, чтобы он повернулся и просто посмотрел на неё. Серый мир вокруг неё будто вспыхнул сразу всеми красками…

Милость божья.

Габриэль на негнущихся ногах отошла к стене и прислонилась, продолжая разглядывать их компанию. Они стояли довольно далеко, и она напряжённо всматривалась, пытаясь угадать, что за женщины стоят рядом с ними. Но они были ей незнакомы. И ни одна из них не была Паолой Кавальканти-Бруно… или правильнее сказать — Паолой Форстер?

Габриэль на мгновенье представила, что Паола здесь, что, может, она просто отошла куда-нибудь, и каково будет, если они внезапно столкнутся в этом зале. От этой мысли ей сделалось дурно, она поспешила прочь, нашла Франческу, и сославшись на недомогание, быстро покинула музей. Поймала извозчика и всю дорогу просила его ехать быстрее. Она бежала, сама не зная зачем, и не зная, от чего именно она пытается убежать…

В лавке спешно прошла наверх, мимо удивлённой Симоны, развязывая на ходу ленты шляпки, и думая лишь о том, что не может же она вот так всю жизнь прятаться по углам, боясь ненароком встретить Форстера и его жену! Это просто невыносимо! И очень больно…

А значит — она должна уехать. Как можно скорее.

И как когда-то в Волхарде, она распахнула шкаф и принялась складывать вещи дрожащими руками. Только сейчас на неё накатила волна понимания и боли. Такой

сильной, что ей снова захотелось плакать. На неё нахлынули воспоминания, те, которые она всё это время гнала от себя, заставляя снова и снова мысленно возвращаться в шумный зал музея, и желать лишь одного — чтобы Форстер повернулся и посмотрел на неё. И осознание того, что вот он здесь, жив-здоров, и как ни в чём не бывало гуляет по музею, а она… она почти больна от мыслей о нём, она почти сходит с ума.

Габриэль даже не думала, что эта мимолётная встреча может так разбередить её душу.

Пречистая Дева! Что я делаю?

Она смотрела на чемодан и понимала — она же не может уехать вот прямо сейчас. Ей нужно купить билет, решить всё с отцом и Роминой, да и как отправиться одной в такое дальнее путешествие? В конце концов, надо известить тётю…

Но рационально мыслить не могла, лишь устало села в кресло и опустила голову, сжимая руками виски.

Сколько она так просидела? Она не знала. Время будто замедлило ход.

Как же ей излечиться от этого? Как же ей жить дальше?

Если мысли о нём, как кислота, разъедают всё внутри, выжигают душу, стирают все краски, делая небо серым, море серым, серой осень, улицы и даже листья на деревьях… и только сегодняшняя встреча, как яркий луч в её серых буднях. Луч, который обжигает так сильно….

Она не может спать, не может есть, не может думать о будущем, она живёт как во сне, у которого нет завтрашнего дня, а разве это жизнь?

Посидев немного в тишине, она вздохнула, встала и глянула на себя в зеркало. Плеснула в лицо воды из кувшина, стирая ладонью капли, подняла чемодан и засунула его обратно в шкаф.

Она всё равно уедет. На другой край мира. Просто не сегодня. Но очень скоро.

Утвердившись в этом решении, она поправила причёску и пошла вниз — нужно отпустить Симону на обед. Звякнул колокольчик — ушёл посыльный, а затем звякнул вновь, кто-то вошёл — сегодня много заказов. А ей хватит уже жалеть себя, надо работать, потому что работа её единственное лекарство.

— Добрый день, синьор! Чего изволите? Вот — самые свежие хризантемы, — Симона принялась расхваливать срезанные утром цветы.

Габриэль сняла с крюка фартук, но не успела выйти из коридора — так и застыла как вкопанная, услышав знакомый голос.

— Корзину ваших самых лучших роз, — раздался голос, который она не могла спутать ни с чьим — голос мессира Форстера.

— Ленты? Атлас? Как упаковать? — спросила Симона.

— Ленты и атлас, и упакуйте самым лучшим образом, — в его голосе послышалась такая знакомая ей усмешка.

— Что-то написать на карточке?

— Да. Напишите — моей будущей жене.

Габриэль прижалась к стене ладонями, замерев и роняя фартук, и сердце рухнуло, сжалось от радости и боли, и казалось — ceйчac разорвётся, так соскучилась она по его голосу, так сильно, что даже колени задрожали. Hо от мысли, что он покупает розы для Паолы, ей стало невыносимо тошно.

Будущей жене!

Милость божья! Ну почему! Почему именно сейчас? Почему сегодня! Почему он не пришёл, когда она ходила в музей, на рынок или к отцу!

Она стояла, не шевелясь и не дыша, надеясь, что вот сейчас он заплатит и уйдёт, оставив адрес, куда отправить цветы. Пальцы сделались ледяными, и она почти впилась ноггями в штукатурку.

— Доставить по адресу или отдать посыльному? — помощница задавала обычные вопросы, а Габриэль казалось, что они уже целую вечность обсуждают этот проклятый букет!

— Как тебя зовут? — внезапно спросил Форстер.

— Симона…

— Вот что, Симона. Это тебе, держи. Здесь пятьдесят сольдо. Иди сейчас вон в ту кофейню и не возвращайся, пока не съешь там всё, что захочешь, на все эти деньги, поняла? А мне пока нужно поговорить с твоей хозяйкой. Она же здесь?

И не будь рядом стены, кажется, Габриэль упала бы на пол.

Он знает! Пречистая Дева! Он знает.

— Спасибо, синьор! — раздался удивлённый голос Симоны. — А мона Элла наверху. Позвать? Мона Виванти? К вам пришли!

Симона крикнула радостно, желая угодить щедрому господину.

— Иди уже! — произнёс Форстер нетерпеливо, а потом произнёс что-то тихо, Габриэль не расслышала что именно.

И вскоре звякнул колокольчик — помощница ушла, а следом щёлкнул замок — это Форстер закрыл изнутри дверь в лавку.

— Элья? Я знаю, что ты здесь. Выходи. Нам нужно поговорить, — произнёс он громко.

Она вышла. Медленно, держась одной рукой за стену, и не чувствуя под собой ног.

Увидела его и поняла:

Вот теперь она точно пропала.

Их разделял прилавок, на котором Симона оставила вынутые из ваз хризантемы, и лепестки роз, что нужно было упаковать для доставки. И Габриэль остановилась перед ним, не в силах сдвинуться с места, и смотрела… смотрела не отрываясь в лицо Форстера, впитывая каждую чёрточку, и не могла насмотреться. Его глаза, скулы, губы…

В лавке стало душно до невозможности. И стук собственного сердца почти оглушал.

Как же она скучала… Как же сильно…

А он смотрел в ответ так, что кружилась голова. Исступлённо, жадно, истосковавшись, не смотрел — прикасался взглядом, будто гладил… Молчал. И лицо его осунулось за эти три месяца, а под глазами залегли тени, и говорить ничего было не нужно, в его глазах она и так прочитала всё.

Он не уйдёт. И не отпустит её. И она больше не сможет убежать.

— Мессир Форстер, зачем вы пришли? Я же просила вас не искать меня… Но вы сделали всё… как обычно…

Она сглотнула нервно — голос её не слушался.

— Я упрямый, ты знаешь это. И к тому же дикарь, — ответил он, не сводя с неё глаз. Достал из внутреннего кармана какую-то бумажку и бросил на прилавок.

— Что это?

— Это билет в Таржен, который я купил вчера, — произнёс он негромко.

— Вы хотели плыть в Таржен? — спросила Габриэль, глядя на билет. — Зачем?

— А разве не очевидно? Я собрался плыть туда, чтобы найти тебя. А ты, оказывается, здесь… Ты, оказывается, всё время была здесь, а ведь я перерыл всю Алерту… Синьор Миранди поначалу уверил меня, что ты отплыла в Таржен с тётей. Я нанял сыщика, Элья, и он подтвердил, что ты, и правда, брала билет на пароход… Кто бы мог подумать, что вы с Роминой и твоим отцом так обведёте меня вокруг пальца! — он криво усмехнулся.

— Милость божья! Плыть в Таржен! — воскликнула Габриэль яростно. — Мессир Форстер! Зачем? Хотите снова мучить меня? Ну почему? Почему вы со мной так жестоки? Да видеть вас для меня худшая пытка! После всего, что вы сделали! После всего, что вы хотели сделать! Да как вы можете…

Она схватилась руками за край прилавка, и глядя на Форстера в упор, произнесла, будто отрубая слова:

— Уходите. Пожалуйста. Очень вас прошу. Если в вас есть хоть капля жалости…

— И что же, по-твоему, я хотел сделать, Элья? — спросил он, прищурившись, и пропустив её последние слова.

Она не могла совладать с чувствами. Ярость и злость на него за то, что вот он снова пришёл и разрушил ту тонкую и хрупкую пластинку льда, что едва-едва начала покрывать её больную душу, заставили её говорить правду, не взирая уже

ни на какие приличия.

— Вы были помолвлены! Вы знали, что женитесь на Паоле! Но вы… вы всё равно затащили меня в Волхард! Вы солгали! Вы лгали мне снова и снова! Выставили меня посмешищем! Вы разрушили мою репутацию! И мою жизнь! Вы соблазняли меня! Вы заставили меня вас полюбить… И вы… Вы всё это время хотели, чтобы я

стала вашей… любовницей? Да? Неужели вы думали, что я пойду на это? Как же это низко! И подло! Я ненавижу вас. мессир Форстер! Ненавижу! Ненавижу…слышите?

Она кричала на него, M хотела, и правда, очень хотела его ненавидеть, ведь ненависть способна выжечь из души любовь и занять её место. Вот только ненавидеть не получалось… На глаза навернулись слёзы, и она, всплеснув руками, опустила голову.

— Если ты ненавидишь меня, то зачем спасала? Зачем? — воскликнул он. — Элья!

Форстер откинул прилавок и шагнул к ней.

— Что вы делаете! — она поспешно отступила в сторону, испугавшись его порыва, и схватив со стола нож для цветов, выставила его вперёд. — He подходите! Не подходите! Прошу вас!

Но он не остановился, приблизился, загнав её в угол между стеной и прилавком, и нож упёрся ему в грудь, почти войдя остриём в пёструю ткань жилета.

— Думаешь‚ мне будет больно? — спросил он, глядя Габриэль в глаза, и добавил горько. — Да разве это боль? Ты уехала… ты бросила меня, Элья! Я чуть с ума не сошёл, думая, что ты где-то далеко в Таржене…

Его голос стал тихим и бархатным, и он смотрел на неё… смотрел так, что она поняла, чем сейчас всё это закончится, горько осознавая свою полную беспомощность перед ним.

— …а ты всё это время была здесь… Элья! Элья! — он покачал головой. — Можешь убить меня, если хочешь, но я не уйду. И больше тебя не отпущу.

— Вы хотите совсем… совсем погубить мою жизнь? — прошептала она срывающимся голосом.

— Да, милая Элья, — он чуть улыбнулся. — Потому что без тебя это не жизнь. Я не могу дышать без тебя, не могу спать, не могу думать. Ты спасла меня, а потом бросила! Лучше бы меня застрелил этот проклятый Корнелли! Элья! Как же я скучал по тебе….

Он подался вперёд, и провёл ладонью по её щеке, по волосам. Её пальцы разжались сами собой, и нож, выскользнув из рук, упал со звоном на каменный пол.

И в тот же миг он обнял её, прижав к себе так сильно, совсем как тогда в оранжерее, сломав её и без того слабое сопротивление. Его прикосновение обрушило весь мир разом, отодвинув куда-то всю её решимость уехать и ненавидеть Форстера остаток жизни. И вместо того, чтобы его оттолкнуть, она в ответ обхватила его порывисто и крепко, прижавшись к нему, спрятав лицо у него нa груди, вдыхая его запах, и понимая, что нет на свете той силы, что заставит её сейчас разжать руки.

— Элья… Элья… Моя маленькая упрямица… Как же я скучал… Моя радость…

Он шептал, покрывая её волосы лёгкими поцелуями, а у неё в глазах стояли слёзы. И от мысли, что с ним снова придётся расстаться, теперь уже навсегда, ей хотелось

умереть прямо сейчас.

Она не хотела плакать, но разве слёзы спрашивают наше желание? И прежде чем она успела вытереть их, почувствовала, как Форстер целует её мокрое от слёз лицо и снова шепчет её имя, снова шепчет так, что земля уходит из-под ног. И снова его губы касаются её губ, заставляя встать на цыпочки и забыть обо всём. Податься вперёд, обхватывая руками его шею и притягивая к себе, и целовать в ответ, почти задыхаясь… С такой жадностью и страстью, которой она не знала в себе прежде, так словно теперь она не могла дышать без него…

В этот момент Габриэль поняла, что, кажется, готова на всё… даже стать его любовницей, идти за ним на край света, лишь бы быть с ним, лишь бы он её не отпускал…

И в то же время понимала… это всё равно невозможно. За кратким мгновеньем счастья, за взлётом на самую вершину, всегда есть падение в пропасть.

Она отстранилась, снова спрятала лицо у него на груди, вцепившись пальцами в полы его сюртука, и удерживая это хрупкое мгновенье… мгновенье, когда они вместе…

Они стояли так долго, кажется, целую вечность. Она молчала, боясь задать вопрос, на который не хотела знать ответ, а он тоже молчал, только гладил её плечи и прятал лицо в волосах, прижимаясь к ним щекой. Наконец она разжала руки, попыталась отстраниться, и прошептала, не глядя на него, и удерживая рвущиеся наружу слёзы:

— Вы должны уйти.

— Ты спросила, зачем я пришёл? — Форстер разжал руки и отпустил Габриэль. Теперь послушай меня минутку, моя радость.

Он вдруг коснулся пальцами её подбородка, заставляя поднять взгляд.

— Это снова похоже на дежа вю, — он покачал головой, — но у нас с тобой всё повторяется. Я опять пришёл извиниться. Прости меня, Элья! За всё. Прости. Я сделал тебе больно. Я знаю — я дурак!

Он достал из внутреннего кармана сюртука бархатную коробочку, открыл и поставил на край прилавка. Габриэль моргнула несколько раз, смахивая предательские слёзы, и не веря своим глазам — на атласной подкладке лежало кольцо.

— А ещё, я снова пришёл просить твоей руки, — лицо Форстера было серьёзным, как никогда. — Не потому, что этот брак будет выгоден нам обоим, и не потому, что мне нужно в какую-нибудь палату, спасти Волхард или решить финансовые проблемы… А потому, что люблю тебя, Элья. И хочу быть с тобой отныне и вовеки веков, или как там говорится в той самой клятве!

— Но… как же… Паола… И ваша помолвка? — спросила Габриэль удивлённо, и даже слёзы её иссякли внезапно, а на лице появилось какое-то выражение недоверия.

Он и обмануть её может, с него станется!

— Я расторг помолвку.

— Расторгли? Милость божья! — воскликнула она и прищурилась, прижимая ладони к горящим щекам, и вытирая остатки слёз. — Но, ведь герцог Таливерда… и закон об экспроприации… вы же… они же отберут у вас Волхард!

— Элья! Задери меня медведь! Я прошу твоей руки, а ты говоришь про закон? — спросил Форстер раздражённо.

Oн вытащил кольцо из коробочки, и отшвырнув её, поймал Габриэль за руку и надел кольцо на палец со словами, в которых смешались радость и горечь:

— Только попробуй снова мне отказать!

— И вы молчали! — выдохнула она, злясь на него.

Ну что вот, что он за человек!

— Я… не верю вам… C вас станется снова меня обмануть! Или вы мне сейчас всё расскажете и поклянётесь, что никогда… никогда больше не солжёте мне! — воскликнула она, снимая кольцо и удерживая его двумя пальцами. — Или…

— забирайте ваше кольцо и катитесь к дьяволу? — рассмеялся Форстер.

И она не выдержала, тоже улыбнулась ему измученно, понимая, что поверит сейчас в любую его ложь, потому что больше всего на свете хочет верить именно в это!

— Ладно! Ладно, маленькая упрямица, — он улыбнулся ей широкой тёплой улыбкой, прости меня. Прости за то, что я был таким болваном на свадьбе Таливерда, за то, что притащил тебя в Волхард. За то, что добивался тебя как ненормальный. А главное, прости меня за то, что я совсем-совсем не раскаиваюсь в этом, — он развел руками, — должен бы, но увы… С той минуты, как я поцеловал твои руки на той злосчастной свадьбе, я сам не свой. Я вёл себя как мальчишка, и как дурак, но я просто хотел, чтобы ты влюбилась в меня так же сильно, как я в тебя. Я не сказал о помолвке с Паолой, потому что всё равно собирался её расторгнуть. Но если бы ты узнала об этом… ты бы… убила меня, наверное! Или сбежала, или сделала что-то глупое, стала бы сильнее меня ненавидеть, но уж точно не влюбилась бы в меня. А мне просто нужно было немного времени. Я не мог сказать, потому что никто не должен был знать об этом, иначе мог узнать и герцог. Даже Винс не знал — я искал покупателя, Элья. Я решил продать Волхард до того, как примут закон.

— Продать Волхард? — застыла удивлённо Габриэль. — Чтобы не жениться на Паоле?

— Нет. Не из-за этого. Из-за тебя, — улыбнулся он, глядя в её растерянное лицо.

А Габриэль слушала и не могла поверить в подобное.

— Думаешь, я снова тебя обманываю? — Форстер прищурился. — Помнишь, что сказала Ромина? Без тех, кого любишь, это всего лишь кусок земли. И я осознал это в полной мере, когда ты уехала.

— И вы его продали? — с ужасом спросила Габриэль, вспоминая слова Ромины о том, что для него потерять Волхард равносильно смерти.

— Нет, — улыбнулся Форстер, — не пришлось. Но я нашел покупателя, и даже составил купчую, а потом приехал твой отец. И тут надо сказать спасибо синьору Миранди и его саблезубому тигру.

— Моему отцу? — это было слышать удивительнее всего.

— Видишь ли, твой отец сделал то, чего не смог сделать я, — ответил Форстер, — и его одержимость наукой и костями, сделали то, что не смогли сделать мои деньги, и связи Винсента. Узнав о моей проблеме с Волхардом, он поговорил с герцогом Сандоваль, а тот в свою очередь — с королём. Я не знал, но, оказывается, Сандоваль и Таливерда — давние враги, а король — любитель экзотики и всяких древностей. Не знаю уж какого страуса, слона или сфинкса Сандоваль подарил королю, но на следующий день Волхард объявили заповедной землёй, находящейся под охраной короны, а подобные земли не подпадают под действие закона об экспроприации. И вести раскопки на них теперь можно только археологические. Так что рудники я в итоге потерял, зато и для семьи Корнелли эти земли теперь бесполезны. Поэтому остались только овцы, синьорина Миранди, в которых, как я помню, вы ничего не понимаете.

Он подмигнул ей и усмехнулся.

— Невероятно‚ — прошептала она с ответной усмешкой, — мой отец сделал это?

— Он и саблезубый тигр, что умер миллион лет назад, — развел руками Форстер.

— Но герцог Таливерда… он же будет вам мстить за разрыв помолвки?

Обиду ему нанёс не я, а Сандоваль, обыграв его в этом вопросе, так что герцоги теперь заняты друг другом, к счастью, кажется, для нас, — ответил Форстер, а затем, снова поймав её за руку, забрал кольцо и осторожно надел на палец со словами, — ты хотела выйти замуж по любви, Элья. Помнишь, ты говорила мне это ровно год назад?

— Вы сказали, что мечтать об этом глупо для девушки в моём положении, — ответила она негромко, глядя ему в глаза, и чувствуя, как краснеет от его взгляда.

— Я говорил много всякой ерунды, — ответил он ещё тише, глядя на её губы, и не отпуская руки. — Только у нас есть одна проблема… Тебе придётся поверить в наш священный дуб и во все те легенды, о которых ты читала в книге. Тебе придётся сменить веру, Элья… Ты готова к этому? Потому что я не могу сделать это второй раз.

— Помню, как один человек сказал… «Иногда, чтобы начать новую жизнь, приходится поменять веру», — ответила она тихо, переплетая его пальцы со своими.

— Хорошая память наша общая черта, — улыбнулся Форстер в ответ. — Мы уедем прямо сегодня.

— Сегодня? — воскликнула Габриэль.

— А чего ждать? Я и так слишком долго ждал, — Форстер притянул её к себе и снова поцеловал, совсем смутив.

Она спрятала лицо у него на груди, ощущая, как её окутывает запах роз и ощущение бесконечного счастья. И так они стояли ещё некоторое время, слушая, как тихо идут часы над прилавком, и наслаждаясь этим мгновеньем.

— Кстати о памяти, — спросила Габриэль наконец, отстранившись, но не отпуская Форстера, — мы можем заехать ещё в одно место?

— Конечно. Куда?

— B Кастиеру. На ярмарку…

— На ярмарку? Зачем? — удивился Форстер.

— Прошлой осенью я… задолжала одной женщине… гадалке. А теперь пришло время вернуть этот долг, — ответила Габриэль лукаво.

— И большой долг? — спросил Форстер с улыбкой.

— Тридцать сольдо.

КОНЕЦ.

Content

Ляна Зелинская
Южная роза

Часть 1. Северный ветер в южном саду

Глава 1. О том, нужно ли верить в гадание

Глава 2. В которой гости собираются на свадьбу

Глава 3. О том, чем заканчивается подслушивание и подглядывание…

Глава 4. О словах, вырванных из контекста

Глава 5. Об игре в шарады и сделках с совестью

Глава 6. О том, что гордость плохой советчик

Глава 7. О том, к чему приводят неискренние извинения

Глава 8. О том, к чему приводят искренние извинения

Часть 2. Там где растет шиповник…

Глава 9. В которой тяжелая корзина становится поводом…

Глава 10. О спарже и неожиданных планах на лето

Глава 11. В которой путешествие заканчивается не так, как предполагалось

Глава 13. О том, что вишнёвый ликёр не так безобиден, как кажется

Глава 14. О некоторых аспектах разведения овец

Глава 15. О чём молчат портреты и говорят регистрационные книги

Глава 16. О том, чем опасны блуждающие грозы

Часть 3. Розы и шипы

Глава 17. В которой у Габриэль вопросов больше, чем ответов

Глава 18. В которой появляются неожиданные гости

Глава 19. В которой Габриэль узнаёт, что такое Ангельские крылья

Глава 20. О том, что немного театра в жизни может быть очень кстати

Глава 21. О том, что правда — лучшее лекарство

Глава 22. О том, что легенды горцев не совсем легенды

Глава 23. В которой приходят долгожданные письма

Глава 24. В которой праздник заканчивается весьма неожиданно

Глава 25. О важнои роли археологических находок в судьбе влюбленных