Зелинская Ляна

Огненная кровь

Том 1

Часть 1. Время желаний

Глава 1. Ядовитый цветок

Этот день начался с плохой новости, продолжился очень плохой и обещал закончиться катастрофой.

А, впрочем, чему удивляться, если утро началось с прибытия тётушки Клэр?

Иррис отступила на шаг от мольберта, любуясь своим творением.

Подсолнухи.

Шляпки склонились под тяжестью спелых зёрен, и за ними, вдали, на фоне голубого неба, таяли в дымке скалистые утёсы Мадверы, подёрнутые лёгким кружевом перистых облаков. Одинокая таврачья кибитка спускалась по склону, а дорога уходила вдаль и растворялась за горизонтом.

Солнце припекало, тёплый ветерок чуть шевелил пятипалую листву каштанов. В саду наливались соком яблоки и сливы, и воздух позднего лета был полон стрекоз, умиротворения и покоя…

Мазки ложились ровно, ранняя жара медленно перетекала в полуденный зной, и на башнях Феса уже прозвонили последнюю треть утра, когда на дорожке, ведущей к дому, раздался жеманный голос тётушки Клэр.

И вмиг всё умиротворение и покой исчезли, как будто их ветром сдуло.

— Душа моя! Я так рада!

— Милая! А как же я рада видеть тебя!

Восторженные возгласы доносились из-за кустов сирени, перемежаясь лаем тётушкиной болонки и радостным визгом кузин Иррис — Лизы и Софи. Тётушка Клэр, очевидно, привезла подарки из города: зефир и пастилу, пару мотков кружева и деревянные гребни. Впрочем, угадать было нетрудно — этот набор она привозила с собой всякий раз, когда приезжала в гости.

Тётушка Клэр представляла собой средоточие всего, что Иррис недолюбливала в женщинах и чего надеялась избежать, приблизившись к преклонному возрасту. И хотя тётушка была дамой утончённой, ухоженной и следящей за модой, отдельные элементы её образа, вроде шляпки, напоминающей камень-окатыш, с вуалью и буклями, уложенными вокруг, совсем как лепестки подсолнухов на картине Иррис, вызывали только недоумение.

Неизменная горжетка, с которой даже в такую жару на всех взирала тоскливая морда серебристой лисы, зелёное шёлковое платье, собранное сзади на турнюр приличных размеров, и изумрудные серьги. Тётушка любила зелёный — как она считала, изумруд сочетался с рыжиной в её волосах. Сочетание было сомнительным, рыжина не натуральной, но спорить с ней никто не решался. Выщипанные в ниточку брови и душистая болонка в корзинке, которую ежедневно мыли дорогим розовым мылом, довершали образ.

Тётушка Клэр всегда была полна энергии, застёгнута на все пуговицы и готова к борьбе с аморальностью и злом. Дети выросли, муж умер, а энергия продолжала плескаться через край её хрупкого тела, заставляя в одиночку нести тяжёлое знамя защиты добродетели.

Поэтому в золотистом ридикюле у неё всегда хранилось триединое оружие против всех напастей: нюхательные соли, Канон в кожаном переплёте и веер, чтобы в случае непредвиденной ситуации разыграть спектакль в трёх актах — упасть в обморок, подкрепить праведный гнев цитатой из Канона и, завершив выступление торжественным взмахом страусовых перьев, воскликнуть: «Куда катится этот мир?!».

И можно было бы всё это вынести стоически — тётины визиты обычно не слишком затягивались, но проблема была в том, что тётя Клэр терпеть не могла Иррис, и неприязнь эта была взаимной. А учитывая, как тётя Огаста любила свою кузину, можно было предсказать с точностью до шага, как пройдёт этот день.

Сейчас они будут обниматься и целоваться, смешно вытягивая губы и едва касаясь щеками, потом хвалить наряды друг друга, обстановку гостиной, хвастать успехами детей, дожидаясь чай на веранде. Потом придут Лиза и Софи, и тётушка Клэр будет долго ими восхищаться, смотреть их рисунки и слушать, как они декламируют стихи или играют на клавесине, а позже начнётся самое интересное. Кузин выдворят прочь, и тётушки займутся тем, ради чего затевался весь этот маскарад — сплетнями.

Раньше Иррис думала, что за закрытыми дверями замужние дамы ведут очень важные разговоры, но это было до тех пор, пока она сама не вышла замуж и не попала в святая святых — чайную веранду.

Сплетни обсуждались по особому ритуалу: сначала менее значительные, вроде того, кто кого родил, кто в каком платье был на последнем балу, потом — кто на ком женился и какой была свадьба, была ли невеста беременна и сколько стоил свадебный торт, затем — кто кому сделал предложение, и уж после этого оставалось самое вкусное — скандалы. Любовники, любовницы, мезальянсы и порочащие честь события, привороты и магические печати, дуэли из-за женщин, внебрачные дети и самоубийства… Это обсуждалось обычно полушёпотом, чтобы не услышали дети, а главное — не приведи Боги! — мужчины.

Но Иррис знала, что сегодня в конце этого списка будет она, как фазан в центре стола с ягодой в клюве, как яблочный пирог с корицей или вишенка на торте.

Тётя Огаста позвала тётушку Клэр не просто так. Это её последнее и самое мощное оружие, которым она намеревалась сокрушить бастионы воли строптивой племянницы. А проще говоря, тётя Огаста всерьёз собралась выдворить Иррис из дома под одним простым предлогом — выдать замуж.

Треклятую тётку с болонкой специально выписали из Феса сразу после того, как мэтр Гийо явился несколько дней назад в своей двуколке. Облитый одеколоном сверх всякой меры, в крахмальной рубашке, воротник которой давил его шею так, что, казалось, с ним случится апоплексический удар, он то и дело касался волос, разделённых на прямой пробор и смазанных маслом для блеска, был торжественен и тих, а под мышкой зажимал коробку конфет.

Мэтр Гийо по натуре был прижимист и жаден. И коробка конфет в его руках была чем-то неслыханным, примером необыкновенной щедрости и расточительства, и раз по этому поводу сразу же не пошёл дождь, значит, это был не просто подарок, а знак. И если уж он явился в дом в парадном облачении с этой коробкой — символом «самых честных намерений со стороны мужчины», перевязанным голубым бантом, стало яснее ясного, что он приехал просить руки Иррис.

И мысль эта для Иррис была сама по себе отвратительна.

Отвратительна настолько, что по её лицу тётя Огаста быстро поняла, чем всё закончится, и живо выставила племянницу прочь, а переговоры с новоиспечённым женихом взяла в свои руки.

А Иррис убежала на берег моря, на высокие утёсы мадверского побережья, под которыми яростно бесновались волны даже в самый погожий день. Она стояла там долго, глядя на бесконечную синюю гладь и вдыхая солёный бриз только с одной целью — перестать ощущать одеколон мэтра Гийо, который наполнил лёгкие и, казалось, въелся даже в кожу и волосы. Жуткая смесь запахов конской упряжи, старого сундука, благовоний, камфары и скипидара.

Ветер лечит…

Когда она вернулась, мэтр Гийо уже уехал. А тётя вызвала её в свою комнату для серьёзного разговора.

Тётя шла по лестнице впереди, натянутая, как струна, не сняв даже кружевных перчаток, которые специально надевала, принимая гостей, и по её суровому выражению лица Иррис поняла — разговор будет неприятный.

Всякий раз, когда тётя Огаста хотела сказать какую-нибудь гадость — а это она умела делать с непревзойдённым самообладанием — начинала она издалека, обязательно со слова «милая», быстро переходя на «милочку» и заканчивала фразой: «…и если бы ты не была дочерью покойного Людвига, то…».

Иррис она никогда не любила. И нелюбовь эта была взаимной.

Но раз уж судьба распорядилась так, что жить им пришлось под одной крышей, да и к тому же крыша эта принадлежала тёте Огасте, то Иррис всеми силами старалась вести себя так, чтобы не вызывать неудовольствия тётушки. Только вот последнее время удавалось это всё с большим трудом, потому что тётю Огасту стало раздражать буквально всё — от уроков живописи, которые она давала её дочерям, до прогулок к морскому побережью.

— Милая, присядь, — тётя указала веером на маленькую кушетку напротив себя, а сама расположилась в кресле. — Думаю, ты догадываешься, зачем к нам сегодня приезжал мэтр Гийо?

Спросила она мягким и вкрадчивым голосом, но в глазах застыла холодная решимость.

Дело плохо…

— Догадываюсь? Тётя, да тут не надо быть семи пядей во лбу! Та коробка с голубым бантом, что он притащил с собой, в кондитерской лавке позавчера на неё назначили скидку, думаю, что мэтр специально ждал именно этого дня, — усмехнулась Иррис, — умоляю вас, тётя, вы же не серьёзно?

— Это почему же? — ответила тётя со встречной усмешкой.

— Потому что он… он… он отвратителен! — воскликнула Иррис.

Она пыталась подобрать более вежливое слово, но эмоции одержали верх. Мысль об этом браке, об упитанном округлом теле мэтра Гийо, о его засаленном жилете с расходящимися на животе пуговицами, в котором он был похож на тюленя, о его жадном взгляде, блуждающем где-то пониже её подбородка, и смазанных маслом волосах приводила её просто в ужас.

— Послушай, милая, ты же понимаешь, что сейчас мы, а вернее сказать — ты, не в той ситуации, чтобы разбрасываться налево и направо такими предложениями? — в голосе тёти появилась едва заметная нотка недовольства. — А мэтр Гийо — человек достойный, он недавно назначен смотрителем школы при Обители, а это почётная и уважаемая должность. И, что немаловажно, доход в пятьдесят тысяч ланей годовых. Ты понимаешь, что для тебя это вполне приличная партия?

— Да, я понимаю, — Иррис выпрямилась, — я понимаю, что теперь я бедна. И я вдова. И живу от ваших щедрот. Я понимаю. Но, тётя, разве это значит, что я должна выходить замуж за первого встречного?

Тётя поджала губы, достала батистовый платочек и, сложив руки на коленях, перешла в наступление:

— А, по-твоему, будет и второй встречный? И третий? Интересно узнать, с чего вдруг такая уверенность?

— Что вы хотите этим сказать, тётя? — ответила Иррис, стараясь выглядеть вежливой и смиренной.

Их взгляды скрестились. Ярко-голубые глаза Иррис, в которых ей с трудом удавалось погасить раздражение, и такие же голубые, но словно подёрнутые белёсой дымкой мадверского тумана холодные глаза тёти Огасты.

— А то, что ты напрасно ждёшь других предложений.

— Это почему же? — Иррис расправила плечи, предчувствуя, что ничем хорошим этот разговор не закончится. — Разве среди тех, кто посещает этот дом, мало достойных мужчин?

— Вот именно, что немало! В мой дом последнее время приезжает, пожалуй, даже слишком много мужчин! — воскликнула тётя, и руки её стали нервно теребить кружевную кайму платочка.

— А разве вы не сами этого хотели? Намекали мне, что неплохо бы уже оставить траур и задуматься о будущем? И разве кто-то из них дал хоть малейший повод? Что в этом плохого? — спросила Иррис негромко, всё ещё пытаясь погасить зародившуюся искру грядущей ссоры.

Но искра гаснуть не хотела…

— Да всё! — отрезала тётя жёстко. — Потому что когда я говорила тебе задуматься о будущем, я рассчитывала на трезвость твоего ума и практичный подход к делу.

— Знаете тётя, с умом у меня всё вроде бы в порядке. Вы захотели, чтобы в этот дом приезжали мужчины, хотя я и не горела желанием их видеть. А когда они стали приезжать, выясняется, что вы имели в виду что-то другое. Так что именно, тётя?

Иррис сложила руки на коленях, зажав пальцами взятую из букета высушенную розу. На ней ещё остался один шип, и она трогала его пальцем, чувствуя лёгкое покалывание.

Этот разговор лучше завершить мирно.

Она живёт в этом доме лишь по доброй воле тёти Огасты, лишь потому, что ей больше некуда пойти. Ну и ещё потому, что отец решил — так для неё будет лучше. Почему он так решил, она не знала, но перед смертью он успел передать остатки своего имущества в управление тёте, которая обязалась вести суды по долгам. Так что не стоило её злить.

— А ты хоть иногда задумывалась, зачем они приезжают? — спросила тётя голосом, полным сарказма.

— И, по-вашему, зачем же? Разве не затем, чтобы побеседовать о литературе, послушать музыку и выпить чашку чаю? Разве это нарушает хоть какие-нибудь правила приличия?

Тётя Огаста отшвырнула платочек, и Иррис поняла — искра разгорелась в пожар.

— Зачем они приезжают? — произнесла она с вызовом. — Да, милая, ты права. Они приезжают как раз затем, чтобы насладиться твоими речами и этими книгами, которыми доверху завалена твоя комната. Послушать, как ты поёшь, играешь на дзуне и клавесине, поспорить с тобой о чём-то известном одним Богам и всей этой алхимической мерзости, посмотреть, как ты смеёшься, бегаешь за мячом и декламируешь поэмы Оллита. Если ты об этом, то да, ты права. Именно за этим! Они приезжают снова и снова. Но когда я говорила о здравости и практичности ума, я подразумевала, что ты будешь уделять внимание тем мужчинам, которые, как ты должна понимать, способны составить твоё счастье… в нынешнем твоём положении. А вот к ним относятся как раз те, от общества которых ты поспешила избавиться.

— Составить моё счастье? И вы полагаете, что пустоголовый мэтр Гийо и есть моё счастье? Хотя я понимаю, что это всего лишь оборот речи. Но вы ставите мне в упрёк то, что мне нравится общаться с интересными умными людьми?

В комнате было жарко, заходящее солнце золотило резную раму зеркала, рассыпая по полу разноцветные круги. На лбу тёти залегла глубокая складка, и это означало крайнюю степень гнева, потому что хмурила лоб она исключительно редко, боясь появления морщин.

— В упрёк? Да если бы хоть один из этих «интересных умных людей» имел намеренье на тебе жениться, я бы не возражала. Но «интересных и умных» интересует лишь твоё общество и, возможно, что-то сверх этого, но серьёзных планов на твой счёт ни у кого из них нет. А, стало быть, такое времяпрепровождение более пристало куртизанке, а вовсе не честной леди, к тому же вдове. И если учесть, что твой траур закончился всего год назад…

Тётя встала и, обойдя кресло, остановилась напротив, вцепившись пальцами в спинку. Теперь её голос больше не был вкрадчивым, он был сухим и жёстким, как щелчок бича, а слова звучали, как пощёчины.

— …то ты бросаешь тень на нашу семью. Не забывай, что у меня две дочери, и им не нужно пятно на репутации. Мне ещё предстоит их выдать замуж, при, скажем так, не самом большом приданном. А со всеми этими визитами…. Об этом ты не думаешь? Может, стоило бы всё-таки обращать внимание на не слишком умных мужчин? Как раз на тех, кто готов жениться на тебе от небольшого ума? И вести себя с ними так, чтобы им нравилось твоё общество. Не знаю, что нашёл в тебе мэтр Гийо, но, возможно, были бы и другие, да только твои умные беседы и эти умники в гостиной распугали всех твоих потенциальных женихов! Чего стоит один только этот Анри?

— А что Анри? — Иррис тоже встала, смотреть на тётю снизу-вверх было неприятно. — Это же… просто… дружба! Он приезжал в наш дом ещё когда я была подростком! Он был другом отца… и… Он…

Она замолчала.

Анри… он ведь просто друг! Преданный друг! Который поддерживал её в последние два года, полные отчаянья и невзгод. Гибель мужа, разорение и смерть отца, её переезд к тёте… Всё это время Анри помогал.

Как тётя может быть так жестока?

— Просто дружба? — фыркнула тётя Огаста и закатила глаза. — Милочка, иногда мне кажется, что весь твой ум, да простят меня Боги, ушёл в твои поэмы. Ты сбиваешь птицу на лету из арбалета и при этом дальше носа своего не видишь! Разве женщина может дружить с мужчиной? Разве может курица дружить с лисой? Ты сама подумай, зачем это лисе? И почему Анри не смотрит на тебя так же, как на Белтрана, к примеру? Он ведь ему тоже друг!

— Ну, я ведь женщина, он просто галантен, — пожала плечами Иррис.

Воспитанная отцом, она воспринимала всех мужчин иначе, чем тётя Огаста. Она говорила с ними на равных, не кокетничала и не смущалась… Конечно, кого-то это коробило, но не более того. Все привыкли. И Анри гораздо старше неё… Да она играла у его ног, когда была маленькой! Как тёте вообще такое пришло в голову?

— Именно! — тётя развела руками. — Именно поэтому! Потому что ты — женщина! Как же ты не понимаешь, что это просто неприлично! Такое поведение пристало каким-нибудь мерзким колдунам — айяаррам… хотя…

Она махнула рукой и добавила тише:

— …что взять с тебя… дурную кровь ничем не исправишь. И мой бестолковый брат не хотел этого понимать, хотя все его предостерегали ещё когда он собирался жениться на этой… твоей матери!

— Но я же ничего такого не сделала! Разве дала хоть малейший повод? Тётя! Разве к другим девушкам в округе не приезжают мужчины на чаепития? Разве они не играют в сквош и не декламируют поэм? Что со мной не так? — воскликнула Иррис, не понимая, почему тётя Огаста так на неё взъелась.

А главное, почему именно мэтр Гийо? Что такого она нашла в нём, что стала усиленно привечать в дом, оставлять на ужины? Приглашать в гости, всякий раз провожая его до дверей?

Почему она так хочет выдать её за этого, самого отталкивающего из всех окружающих её мужчин?

— Ты не девушка, милочка. Ты — вдова, — отрезала тётя. — Порченый товар. И за душой у тебя нет ни гроша. И, как я уже сказала, ни один из этих господ не имеет намерений на тебе жениться.

— Товар? Я — порченый товар?! — Иррис почти задохнулась от этих слов.

Из всех слов-пощёчин тёти эта была самой болезненной.

— Мы обе понимаем, что я имела ввиду. Тебе не шестнадцать лет и не нужно строить из себя девственницу. Скажи спасибо, что мэтр Гийо был так любезен предложить тебе свои руку и сердце.

— Сердце? Но тётя! Какое сердце? Он же… мерзок! Вы хоть на мгновенье представьте себе, что с ним мне придётся провести всю жизнь! Под одной крышей! Делить кров, постель… Да я… я выше него на целую голову! Вы же понимаете, что ему нужно вовсе не моё сердце!

Щёки у Иррис пылали, каштановые волосы выбились из причёски, закрутившись на плече двумя крупными кольцами. Она уже сама не понимала, что говорит, понимала лишь одно — это всё бесполезно.

— С такими разговорами ты можешь очень далеко зайти, — ответила тётя сурово, — брак — это не розы и фиалки, придётся и потерпеть. Тем более, милочка, у тебя разве есть выбор? Скажи спасибо, что мистер Гийо глуп, как курица, и поверил, что правилами приличия предписано — вдова не может дать ему ответ ранее, чем через семь дней. А эти семь дней вдова проведёт в скорби и молитвах по рано ушедшему мужу. Я обманула его, взяла грех на душу, чтобы ты смирила свой бешеный нрав, прежде чем пойдёшь давать ему согласие.

— Я не дам ему согласие! — воскликнула Иррис горячо. — Не дам! Провалиться мне на этом месте!

— Дашь! Ещё как дашь! А то может и правда лучше тебе провалиться! Твой отец — мой бестолковый брат — совсем не занимался твоим воспитанием! Позволял тебе всё, что взбредёт в голову! Эти бесконечные книги, каллиграфия, химия, дзуна, клавесин, стрельба из лука! Помилуйте, зачем девушке уметь стрелять из лука и арбалета? А ездить в мужском седле? И что вышло-то? — она почти выплюнула эти слова. — Ты… Ты… Ты теперь как лаурея — ядовитый цветок айяарров, прекрасный и смертельный, который, если попадёт на луг, то уничтожит всё поблизости, выпьет все соки, а сам будет цвести пышным цветом. Вот также и ты испортишь жизнь моим дочерям! У тебя была возможность устроить свою жизнь, ты вышла замуж, следовало получше смотреть за мужем.

— Что? Да как высмеете! Это… несправедливо, — горько произнесла Иррис, — Эрхард погиб на войне!

Но взывать к справедливости было глупо. Тётя, как сорвавшийся с горы камень, уже не могла остановиться.

Перчатки брошены, вся неприязнь, так долго копившаяся внутри и сдерживаемая лишь путами приличий, вдруг выплеснулась наружу. Они сорвали маски, и сегодня тётя не стеснялась в выражениях.

— Если бы ты проводила больше времени в вашей спальне, милочка, а не скакала по полям с арбалетом и шлейфом из мужчин, то родила бы ему сына как любая нормальная женщина, он бы всё унаследовал, и ты осталась бы полновластной хозяйкой в его доме. И, может, Эрхард и не ушёл бы на войну от беременной-то жены! Но нет! Ты предпочла скачки, болтовню и торчать на берегу моря, как какая-нибудь таврачья бродяжка! Может, потому Эрхард и сбежал от тебя на войну? — тётя Огаста вздёрнула подбородок, ноздри её раздувались. — А что такого ты сделала его брату, что тот выставил тебя из дому на следующий же день, как только перешёл в наследование? И оставил с содержанием в три тысячи ланей в год? Неужели ты не могла быть более гибкой и смирить свой бешеный нрав? Хотя, поговаривают, что как раз наоборот, ты пыталась соблазнить скорбящего брата, едва тело Эрхарда остыло.

— Что? Да как… Это просто низко!

Иррис от неожиданности потеряла дар речи. И она хотела возразить, но горло перехватило от возмущения.

Может и стоило бы тёте знать, что Даррен — драгоценный братец её мужа — был счастлив узнать о гибели Эрхарда и унаследовать его поместье. А заодно и его жену. И будь она более «гибкой», как говорит тётя…

И вспомнилось вдруг…

Она тогда бродила по дому потерянная. Без Эрхарда дом был пуст. И времени прошло уже почти месяц, но Иррис не знала, чем себя занять. В тот день она стояла в библиотеке перед стеллажом с книгами, бесцельно переставляла их местами. Даррен подошёл сзади и сначала вроде бы хотел помочь, вот только стоял слишком близко, и дыхание его почти касалось щеки. А потом внезапно обнял её за талию, впившись поцелуем прямо в плечо…

А дальше всё было как в бреду.

Она нащупала пальцами деревянную подставку для конвертов и ножей и ударила его по лицу с размаху. Дважды. От неожиданности удар вышел слишком сильным. Что поделать, в этом тётя права, у неё и правда бешеный нрав. Хотя отец говорил, что нрав у неё совсем как у её матери — чистый ветер.

Но кто поступил бы иначе?

Она разбила ему нос, оцарапала щёку и ухо. И, кажется, ругнулась неподобающим леди образом.

А Даррен словно обезумел. Сказал, что это сопротивление даже нравится ему, хотел её догнать. Но когда она схватила со стены арбалет Эрхарда, его прыть поубавилась. Все знали, как метко она стреляет.

Тогда Даррен кричал, что проучит её, что обдерёт, как липку, что оставит без единой леи. Он хотел, чтобы она просила прощения. Чтобы приползла на коленях. А она не стала.

Тётя хочет, чтобы она была гибкой…

Но она не гибкая. Ложиться в постель с ублюдочным деверем ради того, чтобы он отписал ей побольше денег — нет, она не смогла. Ушла, хлопнув дверью.

И ещё в одном тётя права — у неё и правда непрактичный ум. Когда она собирала вещи, покидая дом Эрхарда, горничная посочувствовала ей. И оказалось, о том, что Даррен был не на шутку увлечён женой брата, знал весь дом. Что он грезил ею со дня помолвки. Это знал каждый, даже конюх. Даже молочник, который приезжал по утрам со свежими сливками. Знали все в округе. Кроме Иррис.

А она была слепа! Но… откуда ей было знать?

Ей казалось, они друзья. Их объединило горе, и он проявлял участие. Понимал её.

Но разве это объяснишь тёте? Она скажет — сама виновата, раз уж уже виновата в том, что не успела за год родить сына.

Да какой там год! Эрхард ушёл на войну после восьми месяцев их брака, и не потому, что Иррис была плохой женой. Его дядя — генерал Альба — попросил. И всего-то на год в интендантскую службу, а потом ему обещали повышение. Никто и не думал, что погибнет он в первом же походе под каменным обвалом, устроенным айяаррами в ущелье слишком далеко от линии фронта.

Но оправдываться было бессмысленно. Тётя Огаста приняла решение, и у Иррис выбора не осталось.

От этого хотелось плакать, хотелось кричать, швырнуть в окно вазу или разбить зеркало, убежать на берег моря, потому что это теперь единственное место, где ей всё ещё было хорошо…

— Я не дам согласия мэтру Гийо, ни за что! Можете хоть убить меня! — Иррис сжала руки в кулаки.

От гнева зрачки у тёти расширились так, что глаза стали совсем тёмными, и она воскликнула голосом, полным ядовитой желчи:

— Если ты не дашь ему согласие, то пеняй на себя. Я сожгу все эти книги, которыми завалена твоя спальня. Все до единой! И мольберт! И дзуну! Я отберу твою лошадь — долги нужно чем-то покрывать, посажу тебя на одну овсяную кашу, ты будешь перешивать платья Софи и донашивать их, и ходить в деревянных башмаках. И пытаться выжить на три тысячи ланей в год своего содержания. Вместо поэм и клавесина ты будешь мыть полы, чистить камины и помогать на кухне, чтобы было на что покупать твою овсянку! — выпалила тётя зло и добавила уже мягче голосом, в котором металл был полит тонким слоем мёда. — Или ты пойдёшь, обдумаешь всё, а когда мэтр Гийо приедет за ответом, ты будешь милой, покладистой, скажешь ему «да» и поторопишь со свадьбой…

Тётя выдохнула и добавила уже тише:

— …Но если ты не хочешь пойти путём честной женщины, если ты не примешь предложение мэтра Гийо, то тебе всё равно придётся покинуть этот дом. Уехать в Рокну. Взять себе другое имя. Я напишу одной даме, которая знает другую даму, которая знает ту, кто поможет найти применение твоим… талантам и позаботиться о твоей судьбе. Мне больно это говорить, ведь ты дочь покойного Людвига, да простят меня Боги, но он сам виноват, что женился на дурной крови и что воспитал тебя такой.

— Что?! — у Иррис пересохло в горле, шип несчастной розы вонзился в руку, но она даже не почувствовала боли, смяла в пальцах сухой цветок, превратив его в труху. — И вы предлагаете мне…

Она едва не задохнулась от мысли о том, что её родная тётя только что предложила ей стать продажной женщиной.

— Куртизанки неплохо зарабатывают, — пожала та плечами, и лицо её осталось бесстрастным, — а Рокна — город без стыда и совести. Впрочем, это как раз подойдёт тебе, твой бешеный нрав найдёт там своё применение. И можешь делать всё, что хочешь: стрелять из арбалета, декламировать поэмы в окружении мужчин… и остальное. Ты забудешь нас навсегда, а мы забудем навсегда о тебе. Ты возьмёшь другое имя, а всем в округе я скажу, что ты уехала в Шерб, в Обитель Тары, где будешь жить и преподавать, посвятив себя служению Богам. Мой брат перед смертью просил позаботиться о тебе, и видят Боги, я старалась. Но, похоже, дурная кровь твоей материи сильнее моих забот. У тебя есть семь дней на то, чтобы подумать и сделать правильный выбор прежде, чем мэтр Гийо вернётся за ответом. Семь дней, милая. Семь дней.

Тётя схватила платочек, развернулась и стремительно вышла из комнаты, не забыв аккуратно притворить дверь. Соблюдать правила приличия она умела даже тогда, когда вокруг рушился весь мир.

Глава 2. Богиня Айфур

Иррис разозлилась на тётю. Разозлилась так сильно, что едва не швырнула вазой в окно, чтобы расколоть наступившую тишину, но где-то в глубине души она понимала — в главном тётя права. Неважно, кто это будет — не мэтр Гийо, так кто-то ещё, быть может, даже более отвратительный, но этого ей не миновать.

Сколько верёвочке не виться…

Она бедна. И одинока. И заступиться за неё некому. Ей придётся сделать выбор, жаль, только что выбора-то никакого нет.

Но она никак не могла отогнать от себя мысль о красных руках мэтра Гийо с пальцами, похожими на сосиски, один из которых был перетянут серебряным ободом уродливого фамильного кольца. И о том, что будет после свадьбы…

И хотя тётя деликатно называла это «физической стороной любви, которая не имеет большого значения в отношениях и браке», но от облачения в красивые слова суть не менялась. Лучше удавиться, чем лечь в постель с мэтром Гийо.

Его сальные волосы, загибающиеся наверх от воротника, жадный мутный взгляд, которым он раздевал её всякий раз, когда думал, что его никто не видит, и пухлые губы с красной каймой вызывали в ней такую дрожь отвращения, что она даже чай не могла пить в его присутствии — чашка норовила выскочить из рук.

Иррис уже была замужем и знала о «физической стороне любви» предостаточно. И мысль об этой части их брака приводила её в ужас.

Хотя не только это.

И, может, он хороший человек, может… хотя и не умный. Может, он заботливый и добрый… Возможно…

Но он не любит поэзию. И музыку. И ветер. Науку. Чтение. И бродить по берегу моря.

Он не ездит верхом, а только в двуколке, он читает по слогам, и только Канон и славословия к нему, из музыки он любит только храмовый хор, а живопись считает «мазнёй, за которую приходится очень дорого платить». Его интересует лишь огород и куры и ещё подношения родителей учеников за то, что он исправно порет розгами их слишком непоседливых детей. Мыслимое ли дело, что ему приносят яйца и масло в глиняных горшках за то, что он сечёт и ставит на горох непокорных мальчишек?! А гордится он по-настоящему только тыквами на огороде за его маленьким домом и ещё покровительством мецената лорда Байли, чьи следы ног он готов целовать.

Он с завтрака думает про обед, а с обеда про ужин, и единственное, о чём он может говорить с воодушевлением, это запечённая баранья нога с розмарином.

Они настолько разные, что она даже не знает, о чём его спрашивать, чтобы поддержать беседу. Если только о тыквах…

Она, как парус, который ловит грудью ветер, устремляясь мыслями в даль, к новым землям и знаниям, а он, как мышь, что возится в норе со своей крупой.

Зачем она ему?

Но он с упорством обречённого из раза в раз появляется на пороге их дома и рассыпается в комплиментах тёте, чтобы затем сразу же замолчать при появлении Иррис и, скупо отвечая на вопросы, краснеть и шумно дышать, прихлёбывая чай и боясь поднять глаза.

И к этому, быть может, можно и привыкнуть, ей не обязательно обсуждать с ним книги или музыку, но что делать с отвращением, которое она испытывает всякий раз, когда он касается её руки? Что делать с «физической стороной любви в браке», которая невозможна в одиночку, и от которой нельзя отгородиться музыкой, ветром и ширмой из книг?

В тот день после разговора с тётей она села за столик, взяла чернила, перо и лист бумаги. Долго думала, собираясь с мыслями и вспоминая то, о чём в глубоком детстве говорила мама, когда была ещё жива.

Всякий раз перед сном она рассказывала ей то, что люди называют сказками. О далёких местах и прекрасных замках, о людях, повелевающих бурей, о каменных арфах, что выступают из скалистых утёсов, и ветре, который играет на них, извлекая чарующую музыку.

И о Богине Айфур…

Сейчас, будучи взрослой, Иррис не слишком верила в это — в айяаррскую магию, но сегодня её захлестнуло такое отчаянье, такая тоска, что она готова была пойти и, не раздумывая, броситься в море. Никакого выхода нет, а будущее в виде супруги мэтра Гийо казалось настолько беспросветным и убогим, что о высоких утёсах Мадверы она впервые задумалась всерьёз. Ей не с кем было поговорить. На пятьдесят квардов в округе у неё нет родных и друзей, а поехать к Анри в одиночку — за такое тётя выставит её из дому прямо сегодня. И ей некому поведать свою печаль…

Так пусть хоть ветер услышит её боль.

Она обмакнула перо в чернила и написала на листе изящным почерком:

«Ветер! В тебе заключена великая сила! Услышь меня!

Ты бываешь везде и знаешь всё. Отыщи в этом мире для меня спасение. Подхвати мои желания, моё отчаянье и боль и отнеси тому, кто может мне помочь. И вернись с надеждой! Твоя дочь — Иррис Айфур».

Второе имя ей дала мама. Имя её рода по материнской линии.

Айфур — западный ветер. Тот, что приносит самые страшные штормы и ураганы, небывалые ливни и грозы, терзая каменную грудь мадверского побережья. Ветер, которого боятся все моряки и, чтобы задобрить грозную Богиню Айфур, каждый раз, отплывая на запад, на носу корабля укрепляют ростру — статую женщины с развевающимися волосами.

Иррис сложила письмо, взяла огниво и пошла на берег. Долго сидела на вершине утёса, подобрав под себя ноги, слушая, как внизу шумно дышит море, без устали перебирая бесконечные чётки камней. И, глядя на одинокую скалу с башней маяка, выкрашенной в белый цвет, наверху которой уже разгорался сигнальный огонь, думала…

Кто бы ей указал путь…

Она отчаялась настолько, что мысль о том, чтобы просто шагнуть с утёса вниз, казалась почти спасением. Это бы разом решило все проблемы.

Ах, если бы отец был жив! Если бы можно было сесть с ним сейчас рядом и поговорить обо всём! Спросить совета и просто послушать одну из его историй. Чтобы он погладил её по волосам, поцеловал в макушку и сказал простые слова: «Всё будет хорошо, моя девочка…».

И это всё, чего ей хотелось.

Одинокая слезинка скатилась по щеке.

Она закрыла глаза, стиснула пальцы, шепча молитву странствий, вложив в неё всю силу своего отчаянья, представила, что письмо — это чайка, подхватившая восходящий поток воздуха… и подожгла его.

Призрачная птица выпорхнула из рук и устремилась прочь.

Письмо сгорело быстро. Вспыхнуло и полетело с утёса огненным лепестком, рассыпалось искрами и исчезло, не оставив никакого следа.

Иррис вздохнула, бросила прощальный взгляд на багровый закат и пошла домой.

Если бы айяаррская магия была правдой, её мать была бы жива. Но магия давно покинула этот мир, во всяком случае, в её жизни никогда не случалось ничего магического.

* * *

С того вечера с тётей Огастой они не разговаривали.

Иррис уходила после завтрака в сад, рисовала, разбирала книги в комнате, читала, бродила по берегу и думала, думала, думала…

Пыталась примирить себя с мыслью о неизбежном.

А в доме тем временем сгущались тучи. Даже Лиза и Софи, весёлые и беззаботные, как обычно, в эти дни были прилежны и молчаливы и не приходили к ней за уроками живописи. Хотя, может, на то был прямой запрет от их матери. И кухарка, и горничная, и Мартин, их старый слуга, и даже конюх старались меньше попадаться на глаза хозяйке, а с Иррис и вовсе только здоровались, потупив взгляд. И вот сегодня, извольте, прибыло подкрепление в виде тётушки Клэр.

Иррис ждала, когда же объединившие усилия тёти позовут её для душещипательной беседы, и, по всему видно было, что состоится она сразу же после обеда.

Обдумав всё как следует, Иррис решила, что надежда на спасение, хоть и маленькая, но ещё осталась. Она надеялась дождаться решения суда, и, быть может, судья будет милостив и оставит в её распоряжении последнее, о чём она просила в своём ходатайстве — флигель их дома. Он не представлял никакой ценности, неказистый и старый, и последние годы в нём жил лишь садовник, но какая разница? У неё будет свой угол, независимый от тёти Огасты, а на жизнь она заработает, давая уроки.

Это была хоть и слабая, но всё же надежда. И тётя не должна отказать ей в этой маленькой отсрочке. А потом она съедет отсюда и забудет всё, как страшный сон.

Обед прошёл в гнетущей тишине, прерываемой лишь стуком ложек да пыхтением горничной, и ещё замечаниями тёти Клэр о небывалой жаре уходящего лета. Но едва обед закончился, у двери жалобно звякнул бронзовый колокольчик, и на дорожке к дому появился почтальон.

Письмо распечатала тётя. Она быстро пробежалась по нему глазами, чуть наморщив переносицу, а затем с вызовом посмотрела на Иррис и, бросив его на стол рядом с соусницей, произнесла торжественно:

— Что и следовало ожидать. Твой флигель пойдёт с молотка. Просят освободить его в ближайшее время.

Суд отказал в удовлетворении ходатайства.

Иррис перечитала письмо несколько раз, слыша, как снаружи гремит чашками горничная, накрывая среди кустов белых роз чайный столик.

Если бы всё могло сложиться иначе!

Отец взял денег в долг и вложил в торговое предприятие Эрхарда и Даррена, обеспечив тем самым Иррис приданное. Дело было выгодным и за год обещало удвоить сумму, взятую в банке. Но Богиня Айфур была жестока в тот раз, погубив в Арнайском проливе четыре из пяти кораблей с товаром.

А после того, как Иррис в библиотеке ударила Даррена по лицу, злопамятный брат её мужа решил отомстить, выкупив у банка долги её отца, и немедленно потребовал выплаты. Хотел её унизить…

Подал в суд и отобрал у них всё. Всё до последней леи, даже несчастный флигель, который и домом-то назвать нельзя. А теперь всё, что у неё осталось — сундуки с дневниками и книгами отца, что стояли в том флигеле. Но она не удивилась бы, потребуй он и эти сундуки. Он обещал проучить её, ободрать, как липку, и оставить без единой леи. Что же, надо отдать ему должное, Даррен умел держать слово.

Иррис опустила письмо на колени и грустно посмотрела в окно.

После полудня жара стала невыносимой.

Небо медленно наливалось свинцом, а над морем с западной стороны поползла, сгущаясь, тяжёлая дымка. Солнце затуманилось, и воздух застыл без движения, наполнившись духотой и влагой.

Исчезли стрекозы, и птицы замолчали, и даже море стало тихим, таким тихим, словно в пору Большого отлива, который бывает раз в пять лет, когда вода далеко уходит от берега и прибоя совсем не слышно.

Иррис вышла на балкон и посмотрела на запад. Над горизонтом начали собираться иссиня-чёрные тучи с багровой каймой по краю.

Будет шторм.

И, по всему похоже, что это первый из череды больших осенних штормов, что рвут на части высокие утёсы Мадверы, изменяя каждую осень береговую линию бесчисленными обвалами. Только в этом году время осенних штормов наступало как-то уж слишком рано.

— …и, душа моя, ты должна быть непреклонна, — услышала Иррис приглушённый голос тёти Клэр, доносящийся из сада.

Они прогуливались меж розовых аллей, прикрывшись кружевными зонтиками, хотя дымка совсем уже поглотила солнце.

— Но если она откажется? Ах, милая, я не знаю, что делать!

— А ты не думала отвезти её в Рокну на Бал невест? Уж там-то найдётся кто-нибудь желающий. Слышала я, у верров подобные девицы идут нарасхват, — тётя Клэр ещё понизила голос, но у Иррис был прекрасный слух.

Она подошла ближе к краю и присела так, чтобы тётушки её не увидели за креслом-качалкой.

— Много чести для дурной крови. И потом, это же такие расходы! Платья, карета! Нужно снимать в Рокне дом, да и с какой стати я буду с ней носиться? Если бы покойный Людвиг хоть в чём-то меня слушал, то не воспитал бы её такой! И в её положении воротить нос чересчур самонадеянно. Да она мне руки должна целовать, что я до сих пор терплю её здесь! Ах, милая, я так устала!

— Душа моя, тебе нужно развеяться, ты очень бледна! Почему бы тебе не посетить нас в Фессе в самое ближайшее время? А, кстати, когда мэтр Гийо обещал вас представить лорду Байли? Я слышала, лорд Байли очень богат…

— О! — тётя Огаста оживилась. — Лорд Байли! В следующем месяце они всем семейством переезжают сюда, на побережье, я же говорила тебе, что его жене лекарь прописал морской воздух? Так вот, их особняк почти закончен, заложен парк и дорога, и… о Боги! Ты даже не представляешь, какая там роскошь! Мы завтра прокатимся туда, посмотришь издали, там чудесно! А самое главное — сюда же переезжают два его сына и сестра с племянником. И в честь новоселья будет бал. Моей Софи через две недели исполнится шестнадцать, и мэтр Гийо клятвенно заверил меня, что нам будут рады в этом доме. Но ты же понимаешь, милая, что, если эта строптивая дрянь откажется от его предложения, он едва ли захочет представлять мою Софи семье лорда. А Софи… это был бы головокружительный успех — быть впервые представленной на балу у Байли да ещё войти в ближайший круг! Его сыновьям и племяннику самое время подумать о невестах, тем более, что Боги не обделили Софи красотой и талантами.

— Ты говорила, мэтр Гийо — родня Байли?

— Очень дальний родственник по линии жены лорда. Но он очень близок с леди Байли и вхож в их дом накоротке. И я уже пожертвовала тысячу ланей на его школу и обещала, что девочки помогут на благотворительном вечере, я вошла в попечительский совет школы и даже уступила ему на несколько дней нашего садовника! И я не хочу, чтобы все мои усилия пропали втуне! Но что поделать, — тётя Огаста понизила голос почти до шёпота, — он просто помешан на моей дурной племяннице, и, если она ему откажет, он обидится, а ведь он очень гордый человек. Ах, милая, мне нужно, чтобы она приняла его предложение, любой ценой!

— Душа моя, ты должна быть сильной и стоять на своём!

— Да я не расстаюсь с нюхательной солью и мятным чаем, я ночами не сплю, столько сил у меня всё это отняло! Да что говорить!.. Одна надежда на тебя, милая, ты умеешь взывать к людскому благоразумию, или, клянусь Богами, я выставлю мерзавку из дому!

Они завернули за угол веранды и голоса утихли.

Иррис медленно поднялась с пола и вернулась в гостиную. Её переполняла бессильная злоба. Она взяла в руки книгу, но глаза не различали букв, прошлась вдоль полок, касаясь пальцами корешков, дотронулась до струн дзуны, и те отозвались жалобным звуком.

Она пыталась успокоить сердцебиение и не могла. Тревога, копившаяся в воздухе, опутала её, словно сеть, и она, как муха, угодившая в паутину, билась в отчаянии, но вырваться не могла.

Мерзавка… Дрянь… Дурная кровь… Слишком много чести…

Эти слова жгли, как калёным железом. Если бы ей было куда уйти — она бы ушла. Прямо сейчас, навстречу надвигающейся грозе.

Да пусть они сквозь землю провалятся! Она не примет предложение мэтра Гийо! И пусть тётя катится к морскому демону в зубы! Пусть выставит её из дому! Пусть!

Пусть…

Но куда ей пойти?

— Милая, — тётя Клэр появилась в дверях и, махнув ей пригласительным жестом, сказала, — не присоединишься к нам?

Сейчас начнётся!

Иррис вышла в сад. Из-за духоты дамы решили пить чай не на веранде, а в открытой беседке, надеясь поймать хоть какое-то движение воздуха.

Но никакого движения не было. Мир застыл в тревожном ожидании.

Горничная принесла лимонад. К горячему чаю так никто и не притронулся, несмотря на лимон, мелиссу и мяту, которыми его сдобрила кухарка.

Иррис расположилась напротив тёти Клэр и покосилась на болонку, сидящую на соседнем стуле. Болонка изнывала от жары, шумно сопела и неодобрительно смотрела на всех, время от времени поскуливая.

— Итак, милая, — начала тётя Огаста, — ты всё обдумала? Мэтр Гийо приедет завтра, и мне бы хотелось, чтобы ты поступила, как взрослая разумная женщина.

— И я тоже считаю, душа моя, вы должны быть благоразумны, — добавила тётушка Клэр, — репутация женщины в вашем положении — вещь весьма хрупкая, а вот наличие такого добродетельного и уважаемого мужа, как мэтр Гийо, навсегда защитит вас от любых подозрений.

Она посмотрела на Иррис взглядом, полным жалости и осуждения, и принялась медленно обмахиваться веером.

Всё это Иррис уже слышала.

Тётушки говорили долго, по очереди, взывая к её благоразумию, добродетели и кроткому нраву, говоря о том, что женщине следует быть мягкой, гибкой и покорной, чтобы обрести своё счастье. Они воодушевлялись её молчанием и потупленным взглядом, принимая это за знак смирения.

Только смирения никакого в ней не было.

И благоразумия.

И кроткого нрава…

Внутри неё зарождалась буря, совсем такая, какую предвещала эта зловещая тишина, сковавшая всё вокруг. И у бури этой не было названия. Иррис сама не понимала, что с ней происходит, но казалось, что мир вокруг сейчас взорвётся, а она станет центром этого взрыва.

Тучи наползли на небо, серо-лиловые, отяжелевшие от влаги, и окончательно поглотили солнце. В этом гнетущем безмолвии природы хриплое дыхание болонки и увещевания тёток звучали почти кощунством.

Почему они не чувствуют этого?

Иррис уже не слышала их слов, она сжимала ладонями стакан с лимонадом, глядя на оранжевые и жёлтые дольки в графине и вдыхая тяжёлый предгрозовой воздух, ощущала, как он проникает в лёгкие, как гроза вползает под кожу и растекается внутри по венам, наполняя её одним желанием — закричать. Расколоть эту тревожную тишину, заглушив бестолковое щебетание тёток, услышать гром и ветер, и рёв прибоя, призвать шторм и обрушить его на их головы.

Шторм, который бы смыл всю Мадверу к демонам в море, сровняв её с землёй, и школу, и мэтра Гийо, его тыквы и двуколку, лорда Байли с его особняком, и эту треклятую сопящую болонку вместе с двумя тётками и лимонадом. И её — Иррис Айфур — тоже.

Чтобы ей не пришлось говорить вслух того, что они хотят от неё услышать.

Желание это было таким сильным, что она неосознанно сдавила стакан, и он лопнул с противным хрустом, рассыпался на куски и один из осколков вонзился ей в руку. И кровь тут же залила скатерть, расшитую фиалками. Тётки заохали, болонка истерически залаяла, горничная бросилась к Иррис с полотенцем, и, словно насмехаясь над всеми ними, мир внезапно раскололся на части.

Небо распорола молния, от края до края, от маяка до колокольни где-то там на другом конце Мадверы, а затем громыхнуло так, что стёкла в доме вздрогнули, и вслед за этим налетел порыв ветра. Подхватил скатерть, сметая со стола окровавленные осколки стакана и чашки из тонкого фарфора, салфетки, ложки, пирожные в маленьких вазочках, швыряя всё в пыль, переворачивая лёгкие плетёные стулья, корзину с болонкой, и срывая дурацкую шляпку с рыжих волос тётушки Клэр.

Он закрутил кусты сирени и жимолости, содрал с роз все лепестки, хлопнул ставнями на втором этаже дома, сбросив с балкона горшки с геранью и вербеной. С грохотом разбилось стекло двери, выходящей на веранду, осыпав крыльцо дождём осколков. Мимо полетели листья, передник кухарки, забытый на заднем дворе, и кружевные зонтики тётушек вперемешку с розовыми лепестками, а за первым порывом ветра налетел второй, ещё более страшный.

Облака пыли понеслись над деревьями, устремляясь вверх, а небо снова озарилось молнией. Она вонзилась пылающим копьём в море и взорвалась ослепительно яркой вспышкой. А после загрохотало так сильно, что, казалось, это раскололся сам небесный чертог, и вслед за этим над Мадверой разверзлись небеса.

Сквозь порывы ветра и раскаты грома донёсся тревожный звон колокола главной храмовой башни, возвещая о приходе стихии — начался Большой осенний шторм, неистовый и ужасный, словно сам Бог моря поднял на дыбы коня из глубин, чтобы приветствовать Богиню Айфур.

Глава 3. Неожиданные гости

— Как будто кто-то стучит? — спросила тётя Огаста, кутаясь в кружевную шаль.

Горничная подхватила фонарь, натянула дождевой плащ с капюшоном и пошла к входной двери. Снаружи лило так, что даже сквозь стёкла невозможно было хоть что-то разглядеть. Темнело, дождь перемежался полосами града, ветер ломал деревья, и весь двор был завален ветвями старого тополя, что рос перед воротами. Град колотил по крыше, а поверх оборванных листьев на дорожках и газоне уже собрались островки молочно-белого льда. Вырванные с корнем деревья лежали вниз по склону, и потоки мутной воды неслись по улице в сторону побережья.

Все собрались в большой гостиной, молчаливые и подавленные, слушая, как беснуется за окнами стихия. Свечи трепетали, и их пламя металось от сквозняка, порождая на стенах зловещие тени. Кухарка, стоя на коленях в углу, бормотала одну молитву за другой, осеняя себя защитными знаками всякий раз, когда гром гремел особенно сильно. Даже тётя Клэр, несгибаемая и стойкая, нервно сжимала в руках Канон в кожаном переплёте, и губы её время от времени бесшумно двигались, повторяя молитву «Мать Всеблагая».

Пришёл конюх и наспех заколотил досками разбитое стекло в двери. Но дождь проникал внутрь сквозь щели, и на полу собиралась приличная лужа, которую горничная то и дело промокала тряпками.

Шторм принёс прохладу, и после небывалой жары дамы кутались в шали и ёжились, а Мартин, старый слуга тёти Клэр, пытался разжечь камин, но дым валил обратно. Дрова, как заколдованные, ни в какую не хотели гореть.

И только Иррис было весело.

Она едва сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Не хватало, чтобы все подумали, будто она сошла с ума. Но эта гроза смыла остатки её печали и тревог.

И пусть это лишь казалось, пусть, это было лишь стечением обстоятельств, но впервые в жизни Иррис хотела верить в то, что этот небывалый шторм, эта безумная стихия, которая вырвалась на волю — это её желание. И оно вдруг исполнилось. Причём исполнилось таким странным образом, что она готова была хохотать до упаду, глядя на испуганные лица прислуги, тёток и кузин.

Матримониальные планы отошли в сторону на фоне сковавшего всех страха, и Иррис хотелось, чтобы этот шторм продлился как можно дольше.

Ветер лечит…

Нет, пусть лучше её выгонят из дома, но она не даст согласия мэтру Гийо!

— Миледи, — горничная появилась с фонарём из проёма дверей, — там господа просятся переждать непогоду, говорят, колесо у кареты отлетело, застряли прям под нашими воротами.

— Господа? Какие господа? — тётя Огаста беспомощно посмотрела сначала на Мартина, пожилого слугу, а затем на тётушку Клэр.

— По виду так благородные, только мокрые уж очень, — произнесла горничная, вытирая ладонью капли со лба и осеняя себя защитными знаками, — а карету и впрямь раскорячило, намыло там ямину у ворот, и ужас такой, что даже пройти нельзя, не то что проехать. Мать Всеблагая заступница!..

Горничная потопталась и, видя, что хозяйка ничего не говорит, спросила:

— …Так что сказать господам-то? А то они туточки, у входа стоят. Промокли до нитки!

— Но… ночь уже… и это же неприлично, — пробормотала тётя, оглядываясь на присутствующих и ища поддержки.

И было видно, что правила приличия борются у неё с правилами гостеприимства. Но в этот раз правила гостеприимства победили.

Тётя Огаста встала, придав своему лицу строгое выражение, сжала в руках платочек и произнесла суровым голосом хозяйки дома:

— Проси. А ты, Мартин, будь здесь. И Сезару скажи, чтобы сидел в коридоре.

Горничная нырнула в темноту, и вскоре снова появилась с фонарём в руках, а за её спиной показались три мужских силуэта.

От благородных господ на полу образовались три огромных лужи, и мокрые они были, надо сказать, и правда до нитки. Потоки воды, несущиеся с горы, размыли дорогу, перегородив её сломанным тополем, их карета сползла по раскисшей глине, угодив колесом в промоину как раз напротив ворот дома тёти Огасты.

Конюха отправили распрячь лошадей и завести на конюшню, кухарку готовить горячее вино со специями, а горничную — за полотенцами, чтобы промокнуть «благородных господ».

Иррис велели зажечь побольше свечей, потому что уже смеркалось, и она, поднося огниво к фитилям, украдкой рассматривала гостей.

Первым вошёл пожилой господин, высокий и статный, с лицом ястреба: нос с горбинкой, массивные брови, залысины над высоким лбом, переходящие в седину, гордая осанка и глаза — серые, почти прозрачные, словно в них растворился туман с прожилками блестящей стали. Взгляд этот показался Иррис недобрым, он прожигал насквозь и заставлял чувствовать огонь где-то внутри, под сердцем. И смотрел этот господин чересчур проницательно, казалось, что прямо в душу, так, как будто медленно загонял под рёбра тончайший стилет. При нём была трость с золотым набалдашником, а одежда, хоть и мокрая, но дорогая и сшитая по южной моде, говорила о том, что очень редкая птица залетела сегодня в дом тёти Огасты.

За ним следом вошёл ещё один мужчина, пожалуй, чуть младше первого и пониже ростом. Его мокрые волосы спадали на плечи сосульками, и бархатный коричневый камзол обвис, но элегантный атласный жилет, шёлковый галстук с сапфировой булавкой и туфли с лаковыми пряжками выдавали господина не менее знатного, чем мужчина с тростью. И такое же лицо ястреба — те же брови и глаза, полные холодной стали, и не трудно было догадаться, что они родственники.

А вот третий господин Иррис понравился сразу. Наверное, он был сыном господина с тростью, во всяком случае, они тоже были очень похожи, только в лице младшего не было той ястребиной жёсткости. Его серые глаза казались просто облаком тумана, лесным озером, посеребрённым луной, а не огнём, играющим на лезвии кинжала. Встретившись взглядом с Иррис, он улыбнулся мягкой улыбкой, и она заметила, какой у него красивый контур губ, и черты лица, и улыбнулась ему в ответ… пожалуй, даже слишком искренне.

Он единственный из всех был при оружии — на поясе висела баритта с витой гардой, два кинжала с богато украшенными рукоятями, и кхандгар — традиционный айяаррский нож-коготь. Изящная гравировка в виде цепочки чёрных перьев украшала ножны, а на крагах перчаток Иррис заметила вышитых птиц.

Когда суета вокруг приёма гостей улеглась, господин с тростью отдал мокрую шляпу, камзол и перчатки на попечение Мартина и потянул руки к поленьям в камине.

— Не будет ли слишком большой наглостью, миледи, — произнёс он негромко, — попросить вашего слугу разжечь огонь?

Голос у него был глубокий и какой-то бархатный, с чётким южным акцентом, а интонация, с которой он произнёс свою просьбу, не предполагала отказа.

— Ветер, — произнесла тётя Клэр, вытянувшись, как струна, под его взглядом, и, указывая рукой на окно, добавила, — задувает огонь.

Иррис увидела, как господин с тростью искоса бросил на тётю странный взгляд, протянул руку к дровам и сжал пальцы в кулак. И в то же мгновенье огонь в камине вспыхнул так ярко, и заплясал над поленьями, словно в него только что плеснули горючего масла. Он взметнулся вверх, в тёмное жерло трубы, и загудел яростно и громко, заглушая даже шум ветра на улице.

И в это мгновенье Иррис поняла, кто перед ней…

«Очень редкая птица залетела в их дом…».

Чёрные перья, птицы на крагах, серые глаза, южный акцент, огонь в камине…

Мужчина с тростью повернулся, глядя на вытянувшиеся лица тётушек, кузин и прислуги, и произнёс голосом, привыкшим повелевать:

— Благодарю за гостеприимство, миледи, и позвольте представиться: Салавар, князь Драго из дома Драго, джарт прайда Стрижей.

Он чуть поклонился и, указав рукой на остальных, добавил:

— Мои спутники: Гасьярд Драго — мой брат, и Себастьян Драго — мой сын, к вашим услугам.

Иррис даже показалось на мгновенье, что она могла бы услышать стук падающих челюстей, хотя, конечно, это была лишь мысленная фигура речи, но от этого ей снова захотелось расхохотаться.

Молчание, повисшее в комнате, было столь красноречивым, что, если бы муха пролетела мимо, можно было не спеша сосчитать взмахи её крыльев.

Иррис смотрела на лица тётушек, застывших в немом ужасе, на кухарку, прикрывшую ладонью рот, горничную, замершую с полотенцами, и изумлённых Софи и Лизу, и ей вдруг подумалось, что все они сейчас напоминают сборище кур в уютный курятник которых случайно залетело три ястреба.

Айяарры были средоточием всего богомерзкого и аморального, что только могло уместиться в головах её тётушек. Они занимались колдовством, вызывали духов, превращали медь в золото, приносили жертвы и убивали людей на войне. Они впускали в мир Зверей и разных тварей, могли наслать мор, землетрясение или засуху. И ещё много всего, о чём еженедельно говорил в проповедях в Храме святой отец. А ещё они любили соблазнять невинных девушек. Святой отец, конечно, публично такого не говорил, но каждая приличная женщина и так знала об этом с детства. И то, что жениться на них потом они не считали обязательным. Впрочем, мораль у айяарров отсутствовала в принципе. Что и говорить, если их женщины…

…рассказы о том, что позволяют себе айяаррские женщины, велись обычно шёпотом на ухо, потому что вслух о таком говорить дамы считали неприличным, и заканчивалось осуждение обычно восклицанием: «Дурная кровь!».

В общем, айяарры, в понимании тётушек, были, пожалуй, самыми незваными гостями из всех незваных гостей, которые, как известно, хуже, чем шторм и саранча.

И вот сейчас трое из них, к тому же мужчин, к тому же на пороге ночи, к тому же в такую непогоду, когда хозяин собаку из дому не выгонит, стояли перед ними в этой комнате. И один из них только что, полностью проигнорировав Канон, разжёг огонь в камине силой айяаррской магии. А, как известно, Канон запрещает людям соприкасаться с ней, или будешь иметь дело с храмовниками.

Из мужчин в доме были только слуги — Мартин и Сезар, да ещё конюх. Впрочем, самому молодому из них уже перевалило за пятьдесят и против трёх айяарров, один из которых молод и вооружён, они были всё равно что девушка с пирожками в лесу против волка.

Всё это произвело на тётушек такое неизгладимое впечатление, что они даже забыли в рамках приличия театрально лишиться чувств.

А Иррис заворожённо смотрела, как под рукой Салавара Драго в камине танцуют языки пламени, и надеялась, что теперь этого потрясения хватит тётушкам как минимум на месяц, чтобы отстать от неё со своими планами насчёт мэтра Гийо. Иррис готова была поставить свою дзуну на то, что завтра обе тёти вместе с болонкой слягут с нервным срывом.

И это было просто… замечательно. Она даже не смогла сдержать улыбки и слишком поздно поняла, что джарт Салавар Драго наблюдает за ней. Он перехватил её взгляд, брошенный на тётушек, и холодная сталь его собственного взгляда, задержавшегося на её лице, вдруг отозвалась в ней странным сердцебиением.

Он всё понял — её усмешку, и скрытое торжество. И, чуть прищурившись, рассматривая Иррис с головы до ног. Огонь в камине заплясал сильнее, пытаясь вырваться за кованую решётку, и растерявшись, Иррис отступила в тень, за пальму в кадке, стоявшую поблизости.

Первой от потрясения очнулась тётя Огаста, которая умела брать себя в руки и соблюдать приличия даже на пепелище.

— Эээ, мил… орд Драго, — наконец, выдавила она из себя, — не желаете ли чаю?

Видимо, это было первое, что пришло ей в голову, и, судя по хмурой складке между бровей, предложение чая было лишь передышкой, чтобы собраться с мыслями и перейти в наступление.

— Я бы не отказался, — улыбнулся джарт Драго тётушкам улыбкой столь милой и очаровательной, словно хотел затопить сиропом всю гостиную. — И, я надеюсь, вы простите мне эту маленькую шалость? Мы же никому о ней не расскажем?

Он кивнул на камин и снова улыбнулся.

Он хотел им понравиться.

И знал, как это сделать…

Он повернулся и поклонился и, разведя руки в стороны, произнёс глубоким бархатным голосом:

— Дамы, я и мои спутники готовы скрасить ваш вечер своим присутствием и развлечь, пока нас всех не минует эта ужасная стихия.

В комнате сразу всё изменилось: сырость исчезла без следа, ярче засияли свечи, кухарка захлопотала с чайником и горничная бросилась накрывать на стол. Мартин забрал у остальных господ камзолы и понёс их чистить и сушить. И как-то само собой получилось, хотя совершенно непонятно, как именно, что тётя вдруг предложила гостям остаться и переночевать, ведь на улице творился поистине кошмар. Хотя само по себе это было неслыханно — оставить в доме троих мужчин, да ещё и айяарров!

Но… что-то случилось со всеми, что-то странное и удивительное, и даже болонка тёти Клэр, наконец, перестала сопеть и поскуливать. Комната наполнилась теплом и уютом от загадочно мерцающих свечей, не стало сквозняка, который тянул по ногам из щелей между наспех сколоченных досок, и бесновавшаяся за окнами стихия почему-то перестала внушать страх.

И только Иррис видела, что происходит на самом деле. Как от пальцев Салавара Драго в воздухе разливается невидимый огонь — марево, похожее на то, что идёт от раскалённый земли в самый жаркий летний день. Как этот огонь колышется и ползёт, словно туман, обволакивая каждого. И гипнотизирует всех, сидящих в комнате, заставляя выполнять волю хозяина.

Огонь, которого, похоже, никто, кроме Иррис, не видел и не чувствовал.

Она смотрела на прозрачные горячие волны как заворожённая, не в силах отвести взгляда от этой невероятной картины и не замечая того, как внимательно Гасьярд Драго наблюдает за ней из кресла в тёмном углу, где он расположился.

А когда, наконец, чай был подан, когда разговор потёк плавно о непогоде, шторме, сломанном колесе и красотах Мадверы, Иррис внезапно услышала за плечом его голос:

— Значит, ты видишь это?

Она вздрогнула и обернулась. Гасьярд Драго стоял прямо позади неё, прислонившись плечом к боковой стене камина.

— Вижу — что?

— Огонь.

— Огонь? — усмехнулась она. — Его все видят.

— Не этот, — кивнул он на пламя в камине и добавил тихо, — живой огонь.

Она почему-то смутилась и отвела взгляд. Это плохо. Видеть магию — это опасно. Это может стоить жизни, и уж в обществе незнакомцев точно не стоит признаваться в том, что ты видишь нечто подобное. Но от взгляда Гасьярда Драго не так легко было укрыться. И ей внезапно подумалось, что про таких, как он, говорят: «Взгляд у него, как у змеи».

— Кто ты? И как тебя зовут? — он спросил также тихо. — Ты не похожа на остальных.

Тётя успела представить всех, пока Иррис ходила за свечами.

— Меня? — она растерялась.

Что-то пугало её в этом тихом голосе, она чувствовала, что и в нём есть магия. И в голосе, и в этом вопросе, и совершенно неожиданно, сама не зная зачем, произнесла своё имя по матери:

— Я Иррис… Иррис Айфур. Племянница тёти Огасты.

На лице Гасьярда Драго застыло странное выражение растерянности и недоумения, как если бы она сказала какую-нибудь глупость. Он коснулся пальцем переносицы, будто поправляя невидимые очки, и усмехнулся.

— Айфур? В самом деле? Кто дал тебе такое… странное имя? Совсем не коринтийское. Или ты сама его придумала?

— Сама? Что за вздор? — фыркнула она. — Это имя рода моей матери.

— Рода твоей матери? — Гасьярд Драго внезапно стал серьёзным. — И это настоящее имя?

— Разумеется, настоящее!

— А где я могу её увидеть? — спросил он ещё тише и наклонился почти к самому её уху.

Иррис посмотрела на него холодным взглядом, чуть отстранилась и ответила с вызовом:

— На кладбище Большой Мадверы, милорд. Её нет с нами уже почти двадцать лет.

— Прости, я не хотел задеть твои чувства, — ответил он уже мягче, — а как её звали? Полным именем?

— Почему вы спрашиваете?

— А разве я спросил что-то неприличное? Разве в имени твоей матери есть что-то, что тебе стоит скрывать?

И правда, чего вдруг она так взъершилась?

— Регина Айфур, — ответила она, отвернувшись к огню.

Гасьярд как-то странно усмехнулся и тоже посмотрел на огонь, а потом пробормотал задумчиво:

— «Держа в руках узду от всех морей, Лишь Боги рассмеялись в небесах…».

— «Над мелочными планами людей, Что вечно строят замки из песка…», — неосознанно подхватила Иррис.

— Знаете поэмы Тириана? — его левая бровь удивлённо взметнулась вверх.

— Да, — пожала она плечами. — Вам это кажется странным?

— Нет. Теперь уже нет. Если бы ты ещё понимала всю комичность ситуации и смысл, скрытый в этих словах…

— О чём вы? — спросила она удивлённо.

— Да так, о причудливом узоре судьбы, который плетут Боги, Иррис.

Гасьярд щёлкнул пальцами, оттолкнулся от стены, подошёл к Салавару Драго и шепнул ему что-то на ухо. Тот обернулся, и Иррис почувствовал, как холодный стилет его взгляда вошёл ей в самое сердце.

И с этого момента вечер стал и вовсе непредсказуемым. Появилось горячее вино, лёгкие закуски, ветчина, хлеб и паштет, и стол накрыли прямо в гостиной. Конюх притащил сундуки из кареты, «благородным господам» отвели гостевые комнаты, где они переоделись в сухую одежду. А тётушка, расщедрившись неимоверно, принесла бутылку вишнёвого ликёра.

За столом полилась оживлённая беседа, а Иррис в изумлении смотрела на то, как преобразились тётушки в обществе Салавара и Гасьярда Драго, и казалось, что им и вовсе по семнадцать лет, они так странно кокетничали и смеялись, что могло показаться — они пьяны. Забыв свои принципы, правила приличия и Канон они весело смеялись над шутками братьев Драго, и, глядя на эту идиллию, можно было подумать, что за столом собрались лучшие друзья.

Но Иррис понимала — это всё наваждение, созданной магией Салавара Драго.

Чуть позже, переместившись в кресла, дамы достали карты и предложили сыграть гостям партию, а Иррис ушла вглубь комнаты, к камину, и, отодвинув штору, посмотрела в окно. Ветер уже стихал, перестал идти град, и только дождь лил стеной с тихим шорохом, да шумела вода, несущаяся сплошным потоком по дороге к побережью.

— Мой отец умеет нравиться женщинам, — услышала Иррис голос рядом с собой.

Она обернулась и встретилась взглядом с Себастьяном Драго. Он улыбнулся и кивнул головой в сторону стола, за которым битва шла не на жизнь, а насмерть, и Гасьярд Драго уже поставил свою булавку и галстук против шпилек тёти Огасты, что выиграет подряд три круга.

— Да уж, я не верю своим глазам! — улыбнулась Иррис в ответ, а затем спросила тише. — Но вы же понимаете, что это не совсем… законно? Вернее, совсем незаконно. Это же…

Она замолчала, боясь произнести это слово вслух.

— …магия? — произнёс он за неё с усмешкой. — Магия, милая Иррис, это вся наша жизнь. Наш воздух и земля под ногами. И глупые законы кахоле нас не касаются. Но, если никто не расскажет, никто и не узнает. А мы не болтливы. Так что всё в руках ваших… родственников.

— Вы подвергаете нас риску.

— А разве тебе не нравится риск? — произнёс он тихо над самым её ухом.

Голос его был такой же бархатный, как и у отца, только в нём не было жёсткости, он просто обволакивал и ласкал слух, срывая с губ глупую улыбку.

Иррис чуть отстранилась, чувствуя, как кровь прилила к щекам, и ответила с вызовом:

— Со мной этот номер не пройдёт, милорд.

— Какой номер?

— Этот чарующий голос, этот шёпот на ухо… Милорд, я же вижу, что вы делаете, — она перевела на него смеющийся взгляд и…

… просто утонула в его глазах.

Он стоял близко, облокотившись о тёплую стену камина, и рассматривал её лицо с неподдельным интересом. И что-то такое было в его глазах, что не давало ей оторваться.

— И что же я делаю?

— Вы… Вы… Простите, но правила приличия не позволяют мне говорить такое вслух, — попыталась она отшутиться.

— Но ты же всегда плевала на правила приличия, Иррис? — спросил он тихо.

— Откуда вам знать, милорд?

— Моё сердце так мне подсказывает, — ответил он просто, и она не нашлась, что возразить. — Так что же я делаю?

— Вы пытаетесь сделать со мной то же самое, что ваш дядя делает с тётей Огастой.

Себастьян усмехнулся и спросил:

— Пытается её соблазнить?

— Ну… в некотором смысле… да.

— И ты права. Но разве ты против этого?

Иррис почувствовала, как и она поддаётся этому живому огню, этому очарованию момента, полумраку комнаты и бархатному голосу Себастьяна Драго. Как сердце начинает выстукивать неровный ритм, а взгляд снова и снова тянет окунуться в серое озеро его глаз. И они сияют так странно, словно луна в тумане, и совсем лишают её воли. И кровь волнами приливает к лицу, заставляя смущаться, но только, в отличие от тётушек, она понимает, что именно с ней не так.

Это всё неправда. Айяаррская магия. Наваждение…

— Конечно, я против! Это… это нечестно! Так нельзя! Это против моей воли, а нет ничего хуже, чем принуждение! — воскликнула она с жаром.

— Хорошо! Хорошо! Не буду! — улыбнулся Себастьян снова, и взгляд его потух, став взглядом обычного мужчины. — Почему ты не играешь с ними?

— Я… не в очень тёплых отношениях со своими тётками. И я — не то общество, которое им приятно.

— Почему же ты тогда живёшь здесь, с ними?

— Так сложились обстоятельства.

— Видимо, печальные обстоятельства? — в голосе его прозвучало участие.

— Нетрудно догадаться, милорд, — усмехнулась она.

— И чем же ты не угодила этим милым дамам? — спросил он с ответной усмешкой.

— Тем, что не хочу выходить замуж.

— Вот как? Не хочешь замуж вообще или дело в будущем муже?

— Дело в том, что это против моей воли. И в муже тоже.

— И что с ним не так?

— Да всё с ним не так! Но это, как мне кажется, не ваше дело, милорд, извините за грубость, — отрезала она жёстко.

— Извини за бестактность, — улыбнулся он, — а что у тебя с рукой?

— Я… порезалась… случайно, — она перевернула забинтованную руку ладонью вверх.

— Больно?

— Уже нет.

— Эта дзуна, она ведь твоя? — Себастьян снял со стены инструмент и коснулся пальцами струн.

— А моя племянница, между прочим, чудесно играет на дзуне. И поёт! — воскликнула тётя Огаста, услышав звук инструмента. — Милая, ты споёшь нам что-нибудь?

Иррис смутилась.

Да тётя совсем с ума сошла! Чтобы она восхищалась прилюдно её талантами? Кажется, всё это веселье зашло уже слишком далеко!

— И я поддержу предложение, — Себастьян снова улыбнулся и протянул ей дзуну.

— Я… не слишком хорошо… пою… милорд.

— А я почему-то уверен в обратном, — Себастьян повернул кресло боком к огню камина, так чтобы всем было видно и слышно, и подал Иррис руку. — Прошу.

Она коснулась его пальцев, слишком горячих для обычного человека, но жар этот не пугал, наоборот, успокаивал. И она с ужасом поймала себя на мысли, что ей нравится это прикосновение.

И как им противостоять?

Никак. Недаром же Канон запрещает любое соприкосновение с айяаррской магией. Недаром же на страже этого стоит Ирдионский Орден…

Она почувствовала, как пальцы у неё дрожат, и никак не могла совладать со струнами.

— Рука болит, я… не смогу играть, — произнесла она тихо, откладывая инструмент.

— Ты позволишь?

Себастьян присел рядом, на подлокотник кресла, взял её за запястье и размотал бинт. А она просто сидела и смотрела на это зачарованно, не в силах отдёрнуть руку.

— Что вы делаете? — только и спросила.

— Я? Лечу твою рану, потому что очень хочу послушать, как ты поёшь.

Она видела, будто во сне, как его горячие пальцы провели по тому месту, где осколок стакана распорол ей кожу, и странное тепло потекло от них в ладонь. А от ладони к запястью, к локтю и выше, глубже, потом его уловило сердце и защемило в груди так сладко. Иррис подняла взгляд и растерянно посмотрела на Себастьяна. И его глаза были слишком близко, и единственное, чего ей хотелось, чтобы он руку не отпускал…

А он и не отпускал. Накрыл её своей ладонью, а потом…

…раны не стало. Маленький шрам ниточкой протянулся от безымянного пальца к краю ладони, белый и тонкий, словно ему было уже не меньше десяти лет.

— Но… как вы… это сделали? — спросила Иррис удивлённо.

Она сжала ладонь в кулак и разжала, не веря своим глазам.

— Это? Ерунда. Огненная кровь умеет лечить такие раны, — пожал плечами Себастьян и улыбнулся, — но не обольщайся, на этом мои лекарские таланты заканчиваются. Итак, теперь ты сыграешь?

— Спасибо, — она смутилась и, наклонив голову, спрятала взгляд в извилистом узоре ковра, блуждая по струнам пальцами.

Конечно, она сыграет. Потому что…

Она просто не может ему отказать.

Струны отозвались грустной мелодией — это была её любимая песня.

Про ветер и парус. Про то, как один даёт другому жизнь, и пока есть ветер, парус жив и корабль плывёт.

Сегодня её голос был другим. Не таким, как обычно. Каким-то необыкновенно глубоким и проникновенным.

Она пела и видела, как ширится в комнате живой огонь, как он сияет всеми красками от жёлтого до бордового, словно он и правда живой, пульсирует, течёт и ластится к её ногам, совсем, как прирученный зверь. Как скручивается в спирали и пылающие бутоны, а затем распускается причудливыми цветами…

Все в комнате замерли. Тётушки сидели, открыв рты, и кузины, и даже конюх пришёл откуда-то из темноты, прислонился к косяку в дверном проёме, скрестив на груди руки, и мимоходом вытирал слезу…

Три пары серых глаз смотрели на неё напряжённо, не в силах оторваться, и впитывая эти звуки. Они наблюдали, как три зверя перед прыжком, напряжённые и собранные.

И в какой-то момент Иррис увидела, как руки Гасьярда Драго проминают подлокотник обитого велюром кресла. И там, где он его сжимает, остаются чёрные подпалины от прикосновения его пальцев.

Песня закончилась, и в комнате едва заметно потянуло дымом.

Той ночью Иррис спала плохо. Ворочалась с боку на бок, пылала от странного жара и не могла отделаться от ощущения, что её всё ещё преследует пронзительный взгляд Салавара Драго. А в ушах звучит голос Себастьяна.

Глава 4. Вопиюще непристойное предложение

К утру ветер разогнал тучи над Мадверой, и едва забрезжил рассвет, Иррис выбралась из дома. Вышла на крыльцо, ведущее в сад, и остановилась, глядя на разрушения, которые принесла стихия.

Сад был сам на себя не похож. Растерзанный ветром и градом, лишившийся почти всех листьев и заваленный обломками ветвей, он представлял печальную картину. Потоки воды смыли гальку с дорожек вокруг дома, изуродовали газоны, а град полностью уничтожил розарий тёти Огасты.

Где-то вдали прибой неистово бился в каменную грудь побережья и словно звал. Иррис, аккуратно пробравшись на конюшню, оседлала лошадь, и пока все спали, уехала посмотреть на море.

За все годы, что она жила здесь, ей никогда не доводилось видеть такого неистовства природы. Море всё ещё бесновалось, помня о вчерашней буре, вскипало пеной и в ярости выбрасывалось на берег. Часть известняковой стены обрушилась в трёх местах, сильно изменив береговую линию. А по верхней кромке пляжа, там, куда докатывалась уже только пена, лежали бурые ленты водорослей, обломки рыбацких лодок, брёвна и мусор. Шторм разбил в щепки Малый мадверский пирс вместе со всеми пришвартованными к нему судёнышками рыбаков. И сейчас несчастные их владельцы бродили по берегу, баграми выуживая из мусора жалкие остатки снастей.

Иррис проехала до пирса, обогнула небольшой мыс, выступающий в море, а затем снова вернулась на самую высокую точку, напротив которой белела башня маяка.

Она стояла, вдыхая ветер, и смотрела на грязную воду. Небо же, наоборот, в это утро было таким синим и таким ярким, каким оно бывает только в начале осени. Странно, что в этом году осень как-то уж слишком рано пожаловала в Мадверу.

Утро принесло с собой и какое-то разочарование, тоску и усталость. Иррис знала — айяарры сегодня уедут, неделю все будут говорить о том, что произошло, вздыхать о погубленных розах и садах, затем снова появится мэтр Гийо, поскольку сейчас он занят спасением школьной крыши, проломленной упавшим деревом, и всё вернётся. Не через неделю, так через месяц. Этот шторм всего лишь отсрочка… а казнь неминуема.

И ей не стоит думать о всяких глупостях, вроде серых глаз Себастьяна Драго и его красивых губ, о его бархатном голосе и горячих пальцах на её ладони, потому что…

…потому что она и в самом деле думает о них всё это утро. И, может, именно поэтому она приехала сюда так рано — выбросить из головы эти мысли…

…ей лучше вообще не появляться дома до самого обеда и не видеть, как они уедут.

…ей лучше не видеть их больше никогда. Потому что…

Она закрыла глаза и запрокинула голову.

…потому что лучше бы ей вообще никогда не встречать Себастьяна Драго!

Вчера, после того, как она устала петь, и он, поцеловав ей руку, проводил в другое кресло, они разговорились. И говорили до полуночи. Обо всём. О книгах, о музыке, о поэмах Оллита и Тириана, о рифмах, языках, об изготовлении красок, о театре, лошадях… он смотрел её рисунки и то, что он о них говорил… Боги милосердные! Он понимал живопись. Цвета, атмосферу, ритм, и он тоже любил свободу и ветер.

И это было больно.

Если так исполнилось её желание, то Боги подшутили над ней слишком зло. Она теперь, как умирающий от жажды, который видит воду — водопады, реки, ручьи, ощущает влагу на губах, и тянет руки, а это лишь мираж. Вот так и Себастьян Драго, такой же мираж, в котором собрано всё лучшее, что она хотела бы видеть в мужчине. Боги поманили её этим миражом, мечтой, сказкой, и тем ненавистнее ей теперь мысль, что в реальности, в лучшем случае, её ждёт свадьба с мэтром Гийо и тыквы в его огороде. А в худшем…

Ветер играл распущенными волосами, ноги промокли, и она замёрзла, но всё равно стояла долго, впитывая кожей свежий воздух и шум прибоя, закрыв глаза и запрокинув голову. Надеясь, что, когда прозвонят последнюю треть утра, тётушки уже выставят семейство Драго за дверь.

А её боль… когда-нибудь утихнет.

— Доброе утро, Иррис! Я так и думал, что найду тебя здесь, — голос Себастьяна Драго вырвал её из раздумий.

О, нет!

— Что вы здесь делаете? — спросила она удивлённо, чувствуя, как сердце сделало радостный толчок.

Себастьян Драго одет был странно — сапоги, грязные штаны, рубаха с закатанными по локоть рукавами. Никаких шёлковых жилетов, камзола и оружия. Подъехал на одном из своих коней — гнедом эддарской породы и без седла. Видя, каким странным взглядом окинула его Иррис, улыбнулся и поклонился со словами:

— Я помогал пилить тополь у ворот и вытаскивать карету, ты же простишь мне этот… неподобающий вид?

Она снова смутилась. При свете дня и без всей этой помпезной одежды он выглядел даже лучше, чем вчера, так, словно… так…

…красивые руки, оплетённые тугими канатами мышц, статная фигура, гордая осанка…

…ветер играл тканью его рубахи, и он держался на коне прекрасно, управляя им лишь одной рукой, на которую был намотан повод…

Будь честна с собой, Иррис! Он просто тебе нравится!

И это было правдой. Он нравился ей.

Он притягивал её с каждым мгновеньем всё больше и больше. Каждый взгляд, брошенный в его сторону, каждое слово заставляли лишь смущаться, краснеть, думать всякие глупости и дерзить, пытаясь скрыть это притяжение за насмешками и напускным безразличием.

— Простить? Милорд волен выглядеть, как считает нужным, ведь рамки приличия — всего лишь глупые законы кахоле, которые вас не касаются, — ответила она с вызовом и усмехнулась.

Себастьян соскочил с коня, подошёл к Иррис, стал рядом, и скрестив руки на груди, посмотрел на бушующее море.

— Судя по твоим утренним прогулкам, ты плевать хотела на приличия, — произнёс он задумчиво.

— Судя по моим прогулкам?

— Уезжать из дому на рассвете одной, чтобы побродить по берегу, который того и гляди обрушится? Полагаешь, это подходящее занятие для молодой леди, верящей в приличия? — спросил он с улыбкой. — Да и стоять здесь со мной без сопровождающих тем более неприлично. Но ты всё ещё здесь, а не скачешь галопом обратно в Мадверу, и это значит, что я ещё вчера был прав на счёт того, что ты на самом деле думаешь о приличиях.

Она повернулась к нему и вдруг рассмеялась, не в силах больше играть в эту глупую игру, а Себастьян рассмеялся ей в ответ.

— Скажите, почему вы решили, что найдёте меня здесь?

— Потому что здесь, как ты призналась мне вчера, есть всё, что ты любишь….

— И вы запомнили, что я люблю? — спросила она удивлённо. — И что же?

— Ветер, воздух, море, свободу, скакать на лошади, музыку… Зная, кто ты такая, догадаться было нетрудно.

— Зная, кто я такая? — удивилась она. — Что это значит?

— Дядя сказал мне, что твоя мать — Регина Айфур из прайда Лучница. А значит, у тебя в крови живёт буря, Иррис, — он кивнул на полосу прибоя и спросил, — твоих рук дело?

Она посмотрела на него искоса, улыбнулась искренне и открыто, и добавила:

— Думаю… это простое совпадение.

— Думаю, это не совсем простое совпадение, — он повернулся к ней. — Мой отец хотел с тобой поговорить.

— Со мной? — снова удивилась Иррис. — О чём?

— Мне кажется, о чём-то важном, — улыбнулся Себастьян. — Едем?

В гостиной атмосфера была такой, будто случилось что-то непоправимое. Тётушки нервно ходили из угла в угол, одна с Каноном и солями в руках, вторая с солями и платочком, болонка пряталась в кресле под шалью и не издавала никаких звуков. Ни кузин, ни прислуги, зато за столом в кабинете сидел мэтр Ладье, мадверский нотариус, по лицу которого можно было подумать, что его только что подняли с постели, и писал длинную бумагу, сосредоточенно поскрипывая пером. А с другой стороны стола Гасьярд Драго писал вторую бумагу не менее быстро, чем мэтр Ладье.

Салавар Драго мерил шагами кабинет из угла в угол, заложив руки за спину, и кроме скрипа перьев, его размеренных шагов и тихих вздохов тётушек других звуков в комнате не слышалось.

— Что случилось? — с тревогой спросила Иррис, остановившись посреди гостиной.

— Ты… ты… у тебя весь подол в грязи, — с осуждением выдохнула тётя Огаста, приложив платочек к глазам и метнув неодобрительный взгляд в сторону кабинета, добавила, — мне нужно с тобой поговорить, и немедленно!

— Прошу прощения, миледи, — Салавар Драго тут же возник на пороге, — но прежде я бы сам хотел переговорить с вашей племянницей.

Тётя открыла рот, но не нашлась, что возразить. А Салавар Драго открыл дверь, ведущую на веранду, и жестом пригласил Иррис пройтись с ним.

Сегодня на лице джарта Драго не осталось и следа того веселья и благодушия, которое сопровождало его весь вчерашний вечер. Он был сосредоточен, хмур и молчалив. Пройдя на веранду, тщательно закрыл дверь и посмотрел через стекло, очевидно, подозревая тётушек в том, что они станут подслушивать.

— Что случилось? — спросила Иррис с тревогой, останавливаясь среди разбросанных вчерашним ветром плетёных кресел.

Салавар Драго прошёлся по веранде вдоль белых перил, отбросил носком сапога несколько сломанных веток, задумчиво глядя на чистый горизонт. Затем остановился напротив Иррис, спиной к солнцу и, скрестив руки на груди, произнёс негромко, делая паузы между фразами так, словно хотел этим внушить Иррис какую-то мысль:

— Я человек прямой и довольно жёсткий. И поэтому я не буду ходить вокруг да около. Дело в том, Иррис, что, в отличие от кахоле, мы верим в судьбу и предназначение. И в знаки, которые посылают нам Боги. Вчерашний шторм, вся эта история с каретой и колесом…. В этот дом нас привела судьба. Мы ехали из Скандры, где я надеялся сосватать своему сыну одну прекрасную девушку… Но Боги распорядились иначе… Эта девушка по странному стечению обстоятельств перед самым нашим приездом была обещана другому…

Салавар Драго сделала паузу, внимательно вглядываясь в лицо Иррис, и, помолчав немного, продолжил:

— …Мы не собирались заезжать в Мадверу… Но… тем не менее мы здесь. И здесь ты — дочь Регины Айфур из прайда Лучница. Я буду с тобой откровенен — не считаю нужным нести весь этот бред приличной вежливости, который я вынужден был говорить твоим недалёким тёткам. Я уже знаю о тебе всё — ты вдова, ты бедна, хотя умна и красива, но у тебя впереди только один путь — выйти замуж за какое-нибудь мадверское ничтожество.

— Прошу прощения, милорд, но к чему вы всё это? — спросила Иррис, чувствуя, как холодеют руки.

— К тому, что моему сыну нужна жена. И ты вполне подходишь на эту роль, — ответил он, не сводя с неё взгляда холодных серых глаз, — и хоть твои тётки только что назвали это вопиюще непристойным предложением, тем не менее, это очень хорошее предложение, Иррис. Может быть самое лучшее, из тех, что тебе придётся услышать в жизни…

Он приложил руку к сердцу и произнёс суровым голосом:

— …От имени дома Драго я хочу предложить тебе, Иррис Айфур, стать женой моего сына Себастьяна.

Если бы внезапно погасло солнце, Иррис удивилась бы меньше, чем тому, что только что сказал джарт Драго. Она стояла и смотрела на него глазами, полными удивления, и не знала, что сказать.

— Но… почему…. Почему я? — произнесла она, наконец, хрипло.

От неожиданности в горле совсем пересохло.

— Что же, вопрос закономерный. Но, как я понимаю, ты воспитывалась среди кахоле и мало что знаешь о жизни прайдов и об айяаррах вообще. Как-нибудь позже, в Эддаре, я, конечно, всё тебе расскажу. Но пока просто поверь мне на слово, ответ на вопрос «почему» — потому что ты подходишь моему сыну.

— Нет, милорд, я всё-таки хочу знать. Что значит «подхожу»?

— Упрямая, да? Совсем, как твоя мать.

— Вы её знали? — спросила Иррис удивлённо.

— Знал ли я Регину Айфур? — он усмехнулся как-то криво и добавил. — Да, я её знал. И твоего деда — её отца. Ты спрашиваешь, почему ты? А почему нет?

— Но вы же сами сказали, я бедна, я вдова, я вообще никто в этом мире! А вы и ваш сын… Знаки, судьба… я не очень в это верю. Вы могли сломать колесо и у следующего дома. Вы могли сосватать сотню самых богатых и красивых девушек Коринтии. Так почему, почему именно я?

Салавар Драго прищурился, снова посмотрел на горизонт и, заложив руки за спину, ответил с некоторым раздражением в голосе:

— Так сошлись звезды, Иррис, так распределились при рождении каждого из нас потоки силы. Поэтому невесту своему сыну, если я хочу, чтобы он впоследствии занял моё место в нашем прайде, я должен искать среди дочерей прайдов Воздуха. А Лучница как раз один из них. И ты, как дочь Регины Айфур, подходишь на эту роль лучше всего. Бог не обделил меня сыновьям, но часть моих сыновей обделил умом, а Себастьян, хоть и умный мальчик, но пока ещё недостаточно силён, чтобы стать во главе нашего Дома. А этот брак укрепит его, укрепит прайд и даст Себастьяну опору, чтобы стать верховным джартом. Ему нужна твоя сила. Вот правда, та, что лежит в основе моего выбора.

— А откуда вы знаете, что во мне есть эта сила? — удивлённо спросила Иррис.

— То есть, без этого никак? Без этих глупых объяснений? — раздражённо спросил Салавар Драго. — Хорошо. Я объясню…

Он отшвырнул носком сапога плетёный стул и снова стал прохаживаться вдоль перил.

— …Ты знаешь, кто такой мой брат Гас? Гасьярд Драго? Он — глава клана Заклинателей. Он видит силу так же, как ты видишь это синее небо. И вчера он увидел её в тебе. Он сказал, что вчерашний шторм… Ты хоть понимаешь, что это ты призвала Богиню Айфур? Ума не приложу, как ты это сделала, но вот, извольте, мы торчим здесь. И, видимо, это ты хотела, чтобы мы здесь оказались. А теперь спрашиваешь у меня всякие глупости. Чего ты хотела добиться этим светопреставлением, Иррис? Зачем тебе нужна была эта гроза? Ты ведь могла сровнять с землёй эту дыру.

— Я? Я не…

Она растерялась. Неужели та записка, которую она сожгла…

Этого не может быть!

— Что ты «не»? Так чего ты просила у Богини Айфур, призывая её сюда? — Салавар Драго понизил голос и шагнул ей навстречу.

— Я… Я просила… изменить мою судьбу, — ответила Иррис неожиданно.

— Вот как? — усмехнулся джарт Драго. — И, поверь, сейчас я предлагаю тебе всё, что просила. Так в чём же дело? Ты красива, умна и упряма, совсем, как твоя мать, в тебе есть сила ветра, и, по словам твоих тёток, ты собиралась замуж. Мой сын красив, умён, в нём есть сила огня, и я ищу ему жену. Всё совпало. Так что я бы хотел услышать твоё «да» прямо сейчас, нотариуса я уже пригласил.

— Что? Вы не на мгновенье не усомнились в том, что я непременно отвечу «да»? И даже позвали нотариуса? Это… редкая самоуверенность, милорд! — выпалила Иррис.

— Я же говорил — оставим приличную вежливость твоим глупым тёткам. Я не собираюсь пускать тебе пыль в глаза, говоря о том, как меня поразила твоя красота и ум, и обаяние. Хотя да, признаться, поразила. Но красивых вдов можно купить в этом мире по пять ланей за пучок. А причина в том, что, помимо твоих синих глаз, меня всем устраивает этот брак, и назови хоть одну причину, по которой он не устраивает тебя? — джарт Драго криво усмехнулся. — Но если ты хочешь сыграть в оскорблённую невинность, то я сейчас выставлю нотариуса за дверь, сожгу то соглашение о помолвке, которое он уже почти дописал, а спустя полчаса пошлю за ним снова, чтобы повторить всё сначала, после глупой игры в смущение и «да, милорд»! Или мы поступим как взрослые люди, подпишем бумаги и займёмся приготовлениями к свадьбе? А может, тебе не понравился мой сын? Так кроме Себастьяна у меня есть ещё два. И ещё братья. Можешь выбрать.

— Это… неслыханно, милорд, — только и выдохнула Иррис.

— Неслыханно «что»? — джарт Драго навис над ней, как скала.

— Я даже не знаю, что… да всё! — развела она руками, не зная, что сказать.

— Я не кахоле, Иррис, и мне нет нужды мазать сиропом горькую правду твоей ситуации. Ты умная женщина, и в глубине души тоже понимаешь, что у тебя нет по-настоящему веских причин отказаться от такого предложения. А теперь иди и успокой эту курицу с нюхательными солями, потому что за это утро она закудахтала меня почти до приступа ярости, а мне не хотелось бы случайно сжечь этот милый домик.

Иррис вдруг усмехнулась, вспоминая своё собственно сравнение с ястребами и курятником.

— И что не так? — спросил Салавар Драго, глядя на её колебания.

— Вы…Спасибо за честность, я это ценю, но… вы могли бы быть просто более… вежливым, что ли? — ответила она, понимая, что он во всём прав.

Прав, по сути. Просто правда, не украшенная обёрткой витиеватых слов вежливости, всегда выглядит не слишком красиво. Ей бы хотелось, чтобы не он, а Себастьян сделал ей такое предложение где-нибудь в вечернем саду при луне и… чтобы мотивом этого предложения была его любовь, а не какие-то потоки силы.

Иррис, не будь дурой! Да ты сапоги должна целовать Салавару Драго за это чудесное спасение!

Джарт Драго скрестил руки на груди и произнёс с лёгкой досадой в голосе:

— Если бы ты знала меня чуть больше, то, наверное, поняла бы, что вчера и сегодня я потратил в этом доме свой пятилетний запас вежливости. Я честен, прямолинеен и зачастую груб. Но если тебе нужны расшаркивания, то я могу позвать Гасьярда, и он будет тут словоблудить до вечера, выражая «искреннюю признательность за гостеприимство и надежду на дальнейшее что-нибудь там». Но суть моего предложения от этого не изменится. Так ты согласна, Иррис Айфур, стать женой моего сына?

Серые глаза прожигали её насквозь.

Впрочем, каким бы неожиданным ни было это предложение, как бы странно не прозвучали слова Салавара Драго и каким бы самоуверенным и наглым ни был его тон, Иррис уже знала ответ. Она знала, что это и правда лучший шанс в её жизни вырваться на свободу: из дома тёток, из Мадверы, из болота того мрачного будущего, которое представлялось ей в браке с мэтром Гийо. И она, открыто посмотрев в глаза джарту Драго, произнесла:

— Вы правы, расшаркивания ни к чему. Я согласна, милорд.

Он усмехнулся. Посмотрел на неё очень внимательно, прищурившись, с какой-то долей печали и уважения, и, указав рукой на дверь, произнёс:

— Тогда дело за малым — подписать соглашение о помолвке.

Соглашение было на двух языках: айяарр и коринтийском. Мэтр Ладье посмотрел сочувственно сначала на Иррис, потом на тётю Огасту. Та стояла в дверях скорбной тенью — Иррис отказалась говорить с ней до подписания бумаг.

Ей ни к чему колебания и истерики тёти, решение принято — быстрее всё закончить и прочь из этого дома!

В соглашении на айяарр она кое-что не поняла, но её айяарр бы не столь хорош, впрочем, не считая незначительных расхождений в терминах, которые ей объяснил Гасьярд Драго, тексты просто дублировали друг друга. Она взяла перо и быстро поставила подписи под обоими документами. Затем пригласили Себастьяна и он, одарив Иррис тёплой улыбкой, быстро поставил свои подписи рядом.

После этого нотариуса быстро выпроводили в гостиную и перед носом тёти Огасты заперли дверь.

Гасьярд Драго взял со стола подсвечник и, щёлкнув пальцами, зажёг свечу, а затем обратился к новоиспечённым жениху и невесте:

— Дайте руки.

— Что это? — спросила Иррис, глядя на то, как Гасьярд Драго берёт в руки странный нож, больше похожий на иглу.

— Помолвку нужно скрепить огнём, — ответил он, ставя свечу на стол.

И не успела Иррис предположить, что будет дальше, как Гасьярд Драго уколол палец ей и Себастьяну и, выдавив на огонь по капле крови, соединил их ладони.

Огонь взметнулся так, что на белой штукатурке потолка осталось чёрное пятно, а Иррис отшатнулась в испуге, но Себастьян удержал её за талию и прошептал на ухо:

— Не бойся.

Нож исчез, свечу вернули на место, и соглашение о помолвке перекочевало в сумку Гасьярда Драго, а после этого в комнату вернули мэтра Ладье, и Салавар Драго, снова нацепив на лицо скупую улыбку вежливости, обратился к тёте Огасте:

— Миледи, я понимаю, что всё это так скоротечно и неожиданно и вам нужно время чтобы смири… привыкнуть к новому положению дел. Вам предстоят кое-какие хлопоты, поэтому я решил, что вам необходима некоторая сумма на расходы, чтобы подготовить вашу племянницу к роли невесты моего сына и покрыть затраты на ваши… э… хлопоты. Не могли бы взглянуть на этот документ?

Он протянул ей ещё один лист, составленный мэтром Ладье.

Лицо тёти выражало крайнюю степень праведного гнева — вздёрнутый подбородок, складка между бровей и нюхательные соли, прижатые к груди, должны были дать понять незваным гостям, насколько они перешли все мыслимые и немыслимые рамки приличия. Но… как только её глаза пробежали первую часть документа, Иррис поняла, что любая душа продаётся — дело только в сумме.

— Во второй строке, миледи, если вы обратите внимание, компенсация ваших расходов, за понесённые… неудобства и хлопоты. И я понимаю, сколь скромна эта сумма, но, думаю, счастье вашей племянницы всё-таки дороже любых денег, не правда ли? — Спросил Салавар Драго, любезно наклонившись к тёте.

— О? О! О… Да, вы правы, милорд, конечно, хлопоты и всё такое, вы же понимаете, подготовить гардероб, портнихи, шляпник, столько всего! Нужно купить и шёлк и кружева… Моя племянница не должна войти в ваш дом замухрышкой! Ещё сапожник, духи, шпильки, женщинам ведь нужно столько всяких мелочей…

Иррис вспомнилось, как Салавар Драго произнёс «закудахчет до приступа», и ей вдруг захотелось рассмеяться.

К кудахтанью присоединилась тётя Клэр, заглянувшая в документ через плечо тёти Огасты, горничная бросилась накрывать чайный столик, а у Иррис почему-то в голове мелькнула странная мысль…

Сколько же денег заплатил он тёте Огасте, что она предала в мгновение ока все свои принципы и идеалы? Наверное, это должна быть неприлично большая сумма. Настолько большая, что тётя не только изменила мнение на всю эту ситуацию, она просто душу продала, не испугавшись никаких последствий.

Пересудов. Сплетен. Отповеди святого отца. Храмовников. Недовольства мэтра Гийо…

Да это должно быть целое состояние!

И неужели она, Иррис, стоит того, чтобы выложить за неё целое состояние? Учитывая, что взамен джарт Драго получает сомнительную надежду на то, что у неё якобы есть какая-то сила. А ведь силы никакой у неё нет… Будь она способна притягивать бурю, вызывать ветер или зажигать пальцами свечи — она бы знала.

И мысль о том, что есть что-то, чего она не понимает во всей этой истории, омрачила радость осознания того факта, что мэтр Гийо со своими тыквами безвозвратно канул в прошлое.

— Но как же мы успеем всё? — воскликнула тётя Огаста, когда все уже расселись вокруг чайного столика. — Когда вы планируете забрать Иррис?

— Не волнуйтесь, миледи, у вас будет целый месяц, — ответил Салавар Драго, — сегодня мы уезжаем. Нас ещё ждут дела в Рокне и… ещё нескольких местах, и возить с собой вашу племянницу по всей Коринтии было бы немилосердно. Через месяц я пришлю за ней карету и сопровождающих. К этому времени всё должно быть готово. Возьмите с собой лишь то, что необходимо, но не слишком много, поверьте — в Эддаре у Иррис будет всё, что она только пожелает.

Позже Салавар Драго снова отвёл Иррис на веранду, закрыл дверь и произнёс негромко, так, чтобы их точно никто не услышал:

— Когда за тобой приедет карета, никому, никаким знакомым, друзьям или родственникам не говори о том, когда и куда ты едешь. И к кому. Если кто-то будет спрашивать по дороге твоё имя, представься другим именем. Постарайся нигде не задерживаться по пути и никому, слышишь, никому не говори своего настоящего имени. Тебе важно приехать в Эддар как можно быстрее и самым кратким путём. И сделай так, чтобы никто в Мадвере не знал о том, с кем ты помолвлена. Ты умная женщина, Иррис. Сделай так, как я тебе говорю. Это важно.

— Но как же, мэтр Ладье? Как же тёти и прислуга? Они же знают!

— Я позабочусь об этом, нотариус забудет всё напрочь, как и слуги, и твои кузины. А твоим тёткам я всё объясню, в их же интересах держать язык за зубами.

— Но почему? Почему я должна скрывать кто я? — Иррис не сводила с него глаз, странный холодок предчувствия затаился где-то в груди.

Салавар Драго прищурился, засунул руки в карманы и, помедлив, ответил:

— Видишь ли, Иррис, я очень давно живу на свете. И жизнь такая штука… друзья приходят и уходят, а враги накапливаются. И у меня, пожалуй, накопилось слишком много врагов.

Глава 5. Весьма странное письмо

Месяц спустя после

Большого мадверского шторма

«…а ещё, учитель, сегодня Альберт опять баловался силой. Полночи по комнате летали перья из подушек и бутылки, а шлюхи, которых он привёл в дом, визжали и хохотали, глядя на это.

Учитель, подскажите, как мне вразумить его? Иначе, боюсь, как бы дело не дошло до храмовников. Всякий раз, когда я говорю ему быть осторожнее, он смотрит на меня, как кот на мышь, да грозится пустить мне кровь и ставить на ней опыты или и вовсе скормить пиявкам, если буду ему мешать. Но с каждым разом его сила все больше, а злость все сильнее, и однажды, кто знает, может, так и будет.

Это уже третий город с того дня, как мы покинули Скандру, и в каждом новом месте он начинает все сначала: скачки, карты, драки, вино, бордели и жёны знатных господ. И что в итоге? А в итоге мы снова, как тати, бежим ночью, потому что полгорода жаждет его смерти. И он как будто даже рад этому! Точно ждёт, когда они, наконец, поймают его и убьют!

Вчера утром он собрался на дуэль с сыном главы Тайной стражи. Хвала заступнице Мирне, у меня оставалась слабительная настойка, что я сделал для жены пекаря, пришлось влить ему в вино, почитай, треть склянки. Так вот, на дуэль он, конечно же, не попал, и был так зол, так зол, что уж и не знаю, как он меня за это не убил — гнался за мной, как ненормальный, с вертелом, да я схоронился в подвале в бочке из-под вина, в которой до ночи и просидел.

Но недолго я радовался, учитель, на ночь глядя он опять взялся за старое, притащил в дом девок и начал показывать им разные чудеса! Зажигал пальцами свечи, лепил в небе звезды из светляков и драл подушки, чтобы перья летали по комнате, как снег. А после выпил кувшин полынного вина и дышал огнём точно паршивый дракон — закоптил весь шёлковый балдахин над кроватью, за который хозяин дома с нас не меньше тридцати ланей возьмёт!

Я пишу вам каждую неделю, учитель, как вы и просили, но в каждом письме буду снова это повторять — дайте мне совет, как вразумить Альберта? А то недалеко нам всем до беды. Или нас с ним сожгут на костре за ведьмовство, или за эти оставшиеся полгода, что мне следует быть с ним по вашему велению, я совсем разум потеряю. И на что я вам неразумный?

Ну вот, вроде это все последние новости.

С глубочайшим поклоном, пожеланиями здоровья, долгих лет и надеждой на скорейшее моё возвращение, ваш верный Цинта».

Мальчишка терпеливо топтался у двери, ожидая пока Цинта посыплет текст песочком, подует трижды, растопит воск и намажет большую бурую кляксу, а после пришлёпнет видавшим виды перстнем с голубями.

— Держи. Да смотри, неси аккуратно, пока не засохло, — напутствовал Цинта сына почтаря, сопровождая слова монетой в три леи.

Из всей почты Альберту сегодня было только одно письмо. Обычно в день их приходило по три-четыре, в-основном от женщин, иногда от кредиторов, просителей отсрочить карточные долги или с предложениями сатисфакций. И Цинта уже научился мгновенно их различать. Послания от врагов — краткие записки, запечатанные чёрным сургучом. От дам — пухлые конверты, в пяти местах заклеенные алым воском и благоухающие цветочной водой. Кредиторы же и вовсе писали кратко — на карточках, не удосуживаясь скрывать свои требования под вензельными печатями.

А вот сегодняшнее письмо было особенным. Цинта повертел его в руках, разглядывая аккуратный бисерный почерк, и старательно понюхал. Конверт отчётливо разил кожей, видимо, от сумки, в которой его нёс мальчишка. Немного пижмой и полынью, это от конторки почтаря, в которой тот вечно прятал разные травы: от сглаза, крыс и для мужской силы. Но главным был лёгкий, почти исчезающий аромат духов: белая камелия и миндаль. Цинта бы поставил золотой, будь у него, конечно, золотой, на то, что письмо прислала роковая женщина.

И хоть в остальном оно было обычным, если не считать того, что писала его обладательница изящного почерка и редких дорогих духов, но, судя по тому, как выветрился аромат, пришло оно издалека. Цинта посмотрел на печать — ничего не значащие завитки, похожие на листок клевера, и пробормотал, разглядывая его на просвет:

— Ну, здравствуй, незнакомка. Чую я дурные вести…

А чутьё не подводило его почти никогда.

Чаще всего Альберт заставлял его вскрывать всю почту и читать вслух, вставляя по ходу едкие комментарии или прерывая на полуслове просьбой посмотреть, о чём написано в конце. А иной раз после первых же трёх строк, не раздумывая, отправлял послание в огонь. Но это письмо он захочет прочесть сам — Цинта был в этом уверен, и поэтому аккуратно положил его в карман.

Со второго этажа их небольшого дома послышались звуки: кто-то завозился, загремели бутылки, послышался женский смех и отчётливый стук каблучков.

— Куда ты запропастился, отравитель? — прозвучал глухой голос Альберта из-за закрытых дверей, а затем снова стукнуло что-то, и, зная привычки хозяина, Цинта мог поклясться, что это его сапог только что врезался в дверь.

Кошка шарахнулась в открытое окно, спугнув ленивых голубей с козырька крыши, а Цинта, вздохнув, прихватил кувшин воды и неторопливо пошёл наверх.

На лестнице ему попались две полуголые растрёпанные красотки в алых блузках, чёрных корсажах и юбках, расшитых розами. Одна поцеловала его в щёку, а вторая толкнула локтем вбок и прошептала пару скабрезностей. И затем обе, расхохотавшись, набросили плащи и исчезли в передней.

Не иначе девицы из борделя на Цветочной улице. По десять ланей за ночь! Сплошное разорение!

— Мой князь, эти девки оставят нас без штанов, — произнёс он, распахивая настежь двери в спальню и ставя кувшин рядом с чашей для воды.

— Я вроде и так без штанов, — раздался хриплый смех из-под горы подушек, — нашёл, чем испугать!

В комнате было темно и жарко.

Полночи чадили свечи при закрытых окнах, камин хоть и угас, но угли всё ещё тлели. Витал тяжёлый винный дух вперемешку с дешёвыми духами и приторно-сладким запахом чего-то, едва заметно дымившегося в медной чашке.

Ещё и курьму жёг! Мирна-заступница, совсем разум потерял!

Цинта покачал головой, раздвинул лиловые портьеры и, распахнув ставни, впустил в комнату свежий воздух и неяркое осеннее солнце. Сквозняк ворвался, подхватил немного перьев, устилавших пол ковром, закружил их и метнул на лестницу.

Все подушки изодрал, паршивец! А портниха теперь возьмёт десять лей, не меньше! Опять траты!

Он укоризненно покосился на стол, на лаковой поверхности которого в засохших разводах вина громоздились обглоданные фазаньи кости, пустые бутылки и огрызки груш.

— Полдень уже… Опять грибы, мой князь! — воскликнул он, глядя на чёрные шляпки ненавистных поганок в маленьком блюде.

— Надо же было чем-то заедать твою ядрёную настойку, — пробормотал Альберт, вытаскивая из волос застрявшие перья.

— Вот зачем зазря духов тревожить? А это что чадит? Снова курьма?

— Да, перестань ты бурчать, голова и так, как медный таз.

Альберт встал с кровати, натянул халат и подпоясался криво.

Цинта искоса окинул его взглядом — чем-то неуловимым князь всё время внушал ему страх, понятно, что он был высок и статен, и что руки у него были, что стальные клещи — лучше не попадаться. И повадки, как у дикого зверя. Но больше этого его пугало выражение, которое иногда появлялось на лице Альберта — когда он бывал зол и рассержен, его чёрные брови сходились на переносице, а в серых глазах, казалось, плещется холодная сталь. Вот как вчера, когда он гнался за ним с вертелом.

Но сейчас князь выглядел так себе: серые глаза хоть и налиты кровью, но лицо усталое, небрит и мрачен, и щурится от яркого света, потирая виски и переносицу.

Похмелье!

Альберт подошёл, плеснул из кувшина воды, окунул лицо в чашу и долго фыркал, разбрызгивая капли, потом заругался тихо на айяарр и, пригладив мокрыми пальцами растрёпанные кудри, грубо стянул их лентой.

— Непотребства до добра не доведут, мой князь, — буркнул Цинта, составляя на поднос грязные чашки.

На что Альберт лишь усмехнулся, поправляя в ухе обсидиановую серьгу, подошёл к окну, разглядывая город, раскинувшийся на склоне холма, и жадно втянул ноздрями прохладный осенний воздух.

Внизу пестрело одеяло черепичных крыш, расшитое серыми нитками мощёных улиц. Хитросплетение переулков спускалось вниз к реке, и прямо под окном, над пристройкой к дому булочника вился сизый дымок. Сквозь запах мокрой листвы ветер донёс тёплый хлебный дух. Впервые за много дней небо очистилось от туч, и солнце, заиграв на разноцветье пёстрых клёнов, грело ласково. Торжественной белой лентой заблестела кайма гор, подёрнутых первым снегом, и как-то всё изменилось вокруг, в одну ночь, запылав жёлтыми красками — осень добралась уже и в Индагар.

Голуби, увидев Альберта, слетелись на подоконник в ожидании обеденных крошек и, воркуя, стали подбираться к его рукам, идя осторожно и покачивая головами в такт каждому шагу. Он вытряхнул им то, что осталось в хлебной корзинке, и отошёл внутрь комнаты.

— Но это же было лекарство! А ты выпил всю бутыль! — воскликнул Цинта, заглядывая в горлышко пустого кувшина из-под полынного вина.

— Я и лечился, — хрипло ответил Альберт, — теперь горло горит так, будто я всю ночь горячие каштаны глотал. А всё, между прочим, по твоей милости, отравитель! Кто, как не ты, подлил мне вчера той гадости в вино? Ты же просто вредитель, друг мой! И теперь, благодаря твоему участию, я буду выглядеть идиотом и трусом перед этим заносчивым щенком.

— Лучше быть идиотом и трусом, зато живым, мой князь, или, по-твоему, лучше поджариться на костре храмовников, как куску грудинки? Или гнить в тюрьме? А горло горит оттого, что ты пускал им вчера огонь перед теми шлюхами. А оно тебе зачем, спрашивается, сдалось, мой князь, коли им и так уплачено? Чего их было развлекать? И ещё! Ежели ты не погонишься за мной снова с вертелом, то я скажу насчёт вчерашнего. Храни нас Всевидящий отец, но ты собирался драться на дуэли с сыном главы Тайной стражи! Как ты только додумался до такого? — Цинта всплеснул руками.

— Я не собирался с ним драться, Цинта. Я собирался его убить. И сделал бы это, если бы ты не помешал мне своей отравой.

— Убить? Мирна-заступница! Да что на тебя такое нашло? Ты ведь сам виноват — не надо было оскорблять честь его сестры! И кто тянул твою милость за язык?

— Оскорбил честь? В самом деле? — князь принялся отряхивать от перьев рубаху. — Да эту честь до меня оскорбили ещё два десятка человек, а может, и две сотни, однако он вздумал дерзить только мне. И замолчи уже, я почти забыл о том, что ещё вчера хотел проткнуть тебя вертелом.

— Мой князь, ты вчерась опять баловался силой. Опять грибы эти ел, чадил курьмой и зажигал огонь пальцами. И девки все видели! А у соседей ночью пали два коня, и с утра уже все на ногах, я едва успел в кормушку плесневелого зерна подбросить. Ведь враз бы на нас подумали! Я ещё…

— Цинта, да перестань ты! И сколько раз просил тебя — не называй меня князем! — Альберт натянул штаны и заглянул в пустой кофейник. — Вот скажи, что ещё остаётся бастарду, кроме пьянства, грибов и баб?

— Эээ, мой князь, ты ещё слишком молод, чтобы впадать в чёрную меланхолию! — отмахнулся Цитна. — Кони-то тебе чем не угодили?

— А с чего ты взял, что это я порешил соседских коней? На кой ляд мне эти каурые клячи?

— Ну а кто ещё? Где ты силу брал для своих фокусов?

— Знаешь, для того, чтобы зажечь пальцами пару свечей мне и своих сил хватает, — ответил Альберт, доставая чернила и бумагу, — да и чего ты привязался? Как что не случись, так ты сразу смотришь в мою сторону! Ну подумаешь пали два коня! Что, до нас тут кони не дохли, а? Зато как вчера было весело! Там, на кухне, вино ещё осталось?

— Весело? Нет, Альберт, это не весело. Это — опасно! За это нас с тобой того и гляди сожгут на площади или утопят в бочке! Особенно после таких дуэлей! Нам только Тайной страже не хватало насолить! — воскликнул Цинта, сметая на поднос кости со стола. — А вина на кухне нету, и в погребе нету, и денег, заметь, тоже нету, чтобы его купить. Поиздержались мы на шлюх-то! Я тебе яблочек мочёных сейчас принесу или рассолу.

— Да какого ещё рассолу! Горло и так дерёт, будто я ежа сожрал. Лучше молока, — хрипло ответил князь, разглядывая пустые бутылки. — Вот Дуарх раздери этих женщин, всё выпили! Ладно, тащи своих яблочек, что ли, и крынку с молоком.

Ну и кто ест мочёные яблоки с молоком?

— Не стал бы я с утра мешать мочёные яблоки с молоком, учитывая вчерашнее, — деликатно ответил Цинта, — да и ты ведь ещё собирался к леди Смолл…

— Если я не сдох после твоей вчерашней отравы, то уж от молока точно не помру. А к леди Смолл, я, пожалуй, больше вообще не поеду, — ответил Альберт, черкая что-то пером на листе.

— Вот как? И с чего вдруг такая размолвка?

— Знаешь, вчера я хотел написать ей сонет и убил на это весь вечер. Но потом понял, что к слову «любовь» могу срифмовать только «кровь» или «морковь». Но кровь и любовь рифмует каждый дурак после кружки сидра! И, веришь ли, после двух часов размышлений я даже всерьёз задумался, как вплести «морковь» в сонет! — Альберт воткнул перо в чернильницу. — И тогда меня осенило, что женщина, сонеты о которой наводят на мысли о моркови, мне точно не нужна. Так что нет, я больше не поеду к леди Смолл.

— И такой вывод ты сделал на основании того, что не смог подобрать подходящую рифму?

— Цинта, когда тебя по-настоящему волнует женщина, ты можешь на лету срифмовать даже брюкву и тазобедренную кость, но поверь мне, что мысли о брюкве и костях тебе даже в голову не придут.

— Иной раз я смотрю на то, как ты придумываешь рифмы, разглядывая больного, и не понимаю, кто ты у нас больше: лекарь, поэт или князь?

— Эх, Цинта, — усмехнулся Альберт, — я поэт по призванию, а лекарь по недоразумению! Ну а князем я уже сто раз просил меня не называть.

— Не знаю насчёт поэта, но лекарь из тебя получился бы хороший.

— А ты, таврачья твоя душонка, хочешь сказать, что он не получился? — рассмеялся Альберт.

— Почта с утра пришла, — Цинта положил на стол тонкий конверт. — Одно письмо, и весьма странное.

— Письмо как письмо, чего в нём странного? — спросил князь, разламывая печать.

— Чутьё мне так подсказывает, — вздохнул слуга, полируя стол рукавом ошанки.

— Ох уж это твоё чутьё…

— А подушки зачем подрал, мой князь? Перья теперь везде!

— Это не перья, а снег на Голодном перевале, на котором я чуть было не замёрз весной, когда сдуру поехал короткой дорогой в Лисс. Как ещё было дамам показать мои мытарства?

— Дамам? Можно подумать то были дамы! Дамы — по десять ланей за ночь! — снова принялся причитать слуга. — А денег-то у нас совсем нету, мой князь, только то и осталось, что я выручил за мазь от коросты, румяна и укропный настой от колик, и из тех ты уже половину спустил на шлюх. То есть, на дам!

— Да замолчи ты уже! Хватит стенать. Я обещал сделать мазь от ревматизма леди Карлайд, а её мужу поставить пиявок, так что разживёмся деньгами к вечеру.

— Пиявки — это хорошо, надо только до обеда за ними сходить, пока солнце ещё не высоко. А для мази что понадобится? А то у нас и масла-то чуток осталось, и прополиса, — но вопрос так и повис в воздухе, потому что Альберт внимательно читал письмо.

Цинта подхватил поднос и хотел уже удалиться, но не успел он и двух шагов сделать по лестнице, как в камине полыхнуло жаром, ухнуло в трубу так, что, заплясали чашки на столе, опрокинулся пустой кофейник и подсвечник с грохотом рухнул на пол, а в комнате запахло грозой. Волна силы едва не сбила с ног, смела каминные щипцы, бутылки, огарки свечей и, подняв облако утиных перьев, выплюнула их в окно, хлопнув в такт ставнями.

Цинта даже присел от неожиданности, замер и, сотворив охранный знак, проворно метнулся в комнату и застыл на пороге:

— Что случилось?

Князь застывшим взглядом смотрел на письмо.

— Отец умер, — усмехнулся он зло и, смяв бумагу одной рукой, швырнул её в камин.

Огонь, словно поджидал хрупкий листок. Вспыхнул яростно и сожрал его с неистовой силой, выдав фонтан синих искр, а затем, сплясав победный танец, пламя тут же угасло, в мгновенье ока превратив бумагу в прозрачные нити пепла.

Лицо князя преобразилось, куда делась похмельная лень и меланхолия, брови сошлись на переносице, серые глаза заблестели, и он улыбнулся какой-то странной торжествующей улыбкой.

— С-с-оболезную, — пролепетал Цинта, который только сейчас услышал о том, что отец князя Альберта, оказывается, был жив.

— Соболезнуешь? Дуарх тебя раздери, таврачий сын, да ты должен меня поздравить! — воскликнул Альберт, начав торопливо надевать сапоги.

— Поздравить? — вопросительно поднял брови слуга. — С чем?

— Теперь я, наконец-то, могу вернуться домой.

— Но ты ведь говорил, что твой отец давно умер и что дома у тебя нет?

— Да? Я такое говорил? Ну так я тебе соврал. А может, просто был пьян, — подмигнул ему Альберт.

Его внезапная лихорадочная весёлость испугала Цинту, и он, покосившись на охранный знак над камином и пепел от письма, потрогал на шее амулет и произнёс негромко:

— Надо бы зажечь свечу и произнести молитвы.

— Ну, молись, если хочешь. А я не стану, — пожал плечами князь. — А вообще лучше иди и седлай коней!

— Гневишь ты Богов, Альберт. Мог хотя бы сделать вид, что сожалеешь.

— Зачем мне делать вид, что я сожалею, если я не сожалею? Это лицемерие, мой друг, а я не лицемер. Так что я не буду молиться, уж извини, — князь развёл руками.

— Это не лицемерие, а дань уважения.

— Дань? — он усмехнулся криво. — В составе этой микстуры, которую ты назвал «дань», Цинта, не хватает главного элемента — уважения. Я никогда не уважал своего отца. Так что иди собирать вещи и седлать лошадей.

— Ладно, — вздохнул слуга, — я произнесу за тебя молитву, свою, таврачью. Как его звали?

Князь посмотрел невидящим взглядом в окно и ответил негромко:

— Салавар Драго.

— Что? — поднос с фазаньими костями выскользнул из рук Цинты и с грохотом покатился по лестнице. — Мирна-заступница! Твой отец — Салавар Драго?

— Ну, да.

— Салавар Драго? Мирна-заступница! Точно Салавар Драго?

— Точно? Клянусь своим ланцетом!

— Тот, который, глава прайда Стрижей?

Альберт посмотрел внимательно на слугу и, скрестив руки на груди, спросил:

— Цинта, вот скажи, ты что, знаешь ещё кого-то в Коринтии кого так зовут?

— Н-н-нет. Не знаю.

— Тогда какого гнуса ты всё ещё стоишь тут и повторяешь его имя? Живо на конюшню и седлай коней! Мы едем в Эддар.

Цинта потёр переносицу и спросил растерянно:

— Но… а как же мазь от ревматизма для леди Карлайд и… мне же нужно идти за пиявками…

— Да ты обкурился курьмы, что ли? Какие теперь к Дуарху пиявки? — рявкнул князь, швыряя халат на кровать. — Не стой, как пень, живо собирай вещи, мы должны выехать сегодня же!

— Но… а как же… да почему сегодня?

— Разрази меня гром, если мне ещё раз придётся это повторить, я точно проткну тебя вертелом! На конюшню, живо!

Больше повторять не пришлось.

Цинта бросился вниз, вернулся, сгрёб в охапку фазаньи кости и метнулся на кухню, бормоча на ходу:

— Салавар Драго! Да как же такое возможно… Владычица Степей! Охохошечки! Вот так поворот!

Глава 6. Плохая дорога

— Что там такое? — Альберт приподнялся на стременах, вглядываясь в пёструю толпу, и направил коня вперёд, расталкивая людей.

Сначала Цинта собирался, как дохлая муха, точно хотел половину Индагара с собой прихватить, метался и ронял всё, бормоча и охая, потом на воротах охрана завернула всех — поехали другой дорогой, лошадь потеряла подкову — искали кузнеца. Не успели и десяти квардов отъехать от города и опять что-то не так!

Цинта поминал всю дорогу Лисанну-путаницу, но Альберт не верил в таврачьих Богов, и причитаний его не слушал.

— Поберегись! — крикнул зычно, проезжая сквозь толпу мимо телег и конных. — Что там ещё стряслось?

Дорога шла вдоль озера, извилистой лентой пролегая по самому краю обрыва. И в одном из узких мест, где над ней ещё вчера нависала большая скала, изъеденная корнями можжевельника, сегодня виднелось лишь голубое небо. Часть каменного козырька оборвалась и полностью завалила и без того узкий проезд.

Люди с телег стояли вокруг, размахивая рукам, по ту сторону тоже собралась приличная толпа, но с ходу было понятно, что разбирать завал будут не меньше двух дней.

— В ночь ухнуло, — подсказал словоохотливый мужик на подводе, гружённой бочками. — Как только кого ни привалило, да, видать Мирна-заступница охранила. Давеча же дожди шли, лило два дня, как из ведра — подмыло видать! Теперь ждём подводу с той стороны из Фесса. Храмовники ещё обещали тягловых лошадей, багры и верёвки — растащат, стало быть, к завтрему вечеру.

— А есть тут другая дорога? — спросил князь, хмуро разглядывая противоположную сторону озера.

Ждать он не собирался. Стоять тут до завтрашнего вечера — ну уж нет, лучше двадцать лишних квардов проскакать в объезд. Князь вообще не отличался особым терпением.

— Дорога-то есть, — мужик поскрёб бороду пятернёй, — только Дуарх не рад той дороге, сплошь ухабы, да коренья, враз в озеро булькнешь на корм рыбам. Но ежели верхами и днём, то можно. Хотя кому как. Кому и верхами, ежели сидит в седле, как пень…

— Ближе к делу, — Альберт прервал его неторопливые размышления, — где эта дорога-то?

— Ну так это, вертайтесь взад, два кварда или три, да как проедете развилку у трёх сосен, забирайте вправо, там и увидите разъезд у большого камня с трещиной посерёдке. Оттудова ещё вправо. А от того места ещё одна развилка будет, по левую… нет по правую руку забирайте. Да там поймёте, главное, что по над озером езжайте, по над озером…

— А покороче ты объясняться не умеешь? — нетерпеливо произнёс Альберт, оглядываясь.

— Ну, ежели не поймёте, спросите у кого про дорогу в Заозёрье, а оттудова уже дорога на Фесс…

— Разберёмся, — князь только сплюнул в сердцах и развернул коня, ругая про себя дождь, мужика и вообще обстоятельства.

— Премного благодарны и удачного вам дня, — степенно ответил Цинта, приложив ладонь к сердцу, и тронулся следом за Альбертом, ведя за собой ещё двух лошадей с поклажей.

К третьей развилке стало понятно, что мужика надо было слушать лучше, потому что дорога вела куда угодно, только не «по над озером». Пришлось вернуться назад к тем самым трём соснам.

— И что будем делать? — спросил князь, оглядываясь. — Вернуться бы, да оторвать бородёнку этому болтуну!

Вверх уходил каменный склон, в розовых пятнах цветущего безвременника, вниз обрыв, поросший редкими соснами, сквозь которые синим зеркалом поблёскивало озеро. Осеннее солнце припекало вовсю, и тёплый смолистый дух шёл от земли. Насвистывали сойки, белки сновали меж кустами орешника, и ни на одной из дорог не было видно даже захудалого мужичонки, чтобы подсказать, где же тут треклятое Заозёрье.

— А жара какая, — буркнул Альберт, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Да, парит знатно, чую, к вечеру будет дождь, — ответил Цинта, разглядывая небо, которое по краю, над озером, уже заволакивала серая пелена. — Может, выберем плохую дорогу, мой князь?

Плохая, не то слово…

Меж валунов и переплетённых корней, усыпанная жёлтой листвой терновника, ухабистая дорога, петляя, спускалась вниз по склону.

— Можно подумать, те хорошие были, — хмыкнул Альберт. — Это, вообще, дорога?

— Ну, хотя бы ведёт к озеру.

Она и впрямь спускалась к воде и шла дальше «по над озером», как и говорил мужик, делая резкие повороты, и то сужаясь так, что едва проехать по двое верхом, то пропадая совсем под ковром из рыжей хвои.

— Ну давай, посмотрим. Вон следы от кареты, а значит, и мы-то уж точно проедем, — Альберт тронул коня и добавил, разглядывая колею от колёс, — как же мне надоел этот вечный дождь! Эх, Цинта, в Эддаре солнце круглый год, и я только сейчас понял, как мне этого не хватало!

— Почему ты не рассказывал, что у тебя есть семья? — спросил Цинта, поравнявшись с Альбертом.

— Если милый зверинец в Эддаре считать семьёй, то да, она у меня есть, — пожал плечами князь. — Но не думаю, что я хотел бы о ней кому-то рассказывать.

— Они что, все так плохи?

Альберт покосился на Цинту и расхохотался:

— Плохи? Смотря что под этим понимать. Так-то по виду они очень даже хороши. Но ты сам всё увидишь.

— Послушай, я вот всё никак не пойму — если ты князь из дома Драго, зачем тебе все это нужно? Быть лекарем, ну и скитаться вот так? Жить по съёмным домам и зарабатывать на микстурах! Вы же повелеваете огнём!

В Цинте, наконец, взыграло любопытство, и он так и сыпал вопросами. Утренний шок прошёл, да и князь был в благодушном настроении, так что нужно было ловить момент. Когда он узнал о том, что Альберт принадлежит к дому Драго, да не то принадлежит, а внебрачный сын самого Салавара, он просто дар речи потерял, метался, молча собирая вещи по дому, роняя все и спотыкаясь, и бормотал «Охохошечки!», поминая всех таврачьих Богов по порядку.

Четыре месяца прожили под одной крышей, а он и не догадывался! Да Альберт в скрытности просто король королей, не даром ему так везет в картах.

— Мне и впрямь это не нужно, — князь сорвал несколько ягод боярышника и отправил их в рот, — да только, знаешь ли, у бастардов не богатый выбор — что сказали, то и делай.

Он выплюнул косточки и продолжил задумчиво:

— Отец отослал меня учиться, чтобы я стал лекарем, вступил в гильдию и осел где-нибудь в Лиссе, Индагаре или какой-нибудь северной дыре подальше от Эддара и его царственных глаз. Принимать роды и прописывать настойку от колик! Но зря он на это рассчитывал… я не буду лекарем! Теперь-то уж точно.

— И что будешь теперь делать? Ну, когда приедешь в Эддар?

— Стану верховным джартом прайда, — усмехнулся Альберт.

— Ухт! — воскликнул Цинта по-таврачьи. — А ты можешь?

— Могу ли? В теории — да. У моего отца пять законных наследников. И когда пришло бы время выбрать преемника, это место занял бы Себастьян — законный старший сын моего папаши. Но, как видишь, судьба — та ещё продажная девка, вон как всё обернулось. Отец не оставил завещания. И теперь в осином гнезде моего семейства всё стало совсем непросто, мой друг. Кроме моих сестёр и братьев есть ещё мои дяди и тётя, и целая свора племянников и бастардов. И теперь не Себастьян займёт место верховного джарта по велению отца, а тот, кто победит в поединке силы. То есть самый сильный.

— И ты хочешь сказать, что ты — самый сильный? — удивился Цинта.

— Я? Ты обо мне слишком хорошего мнения, а может, просто льстишь, помня о вертеле и бочке из-под вина.

— Ты знал, что я в бочке? — удивился Цинта.

— Конечно, знал. Ты что, меня за идиота принимаешь? А то, что я не надел тебя на вертел вместе с бочкой — спишем на твоё таврачье везение. Ну а если вернуться к твоему вопросу, то нет, я не самый сильный.

— Как же ты победишь, если ты не самый сильный?

— Зато, Цинта, я самый злой, — усмехнулся Альберт, — и в отличие от всех моих родственничков, я единственный, кому нечего терять. А это в микстуре власти, считай, главный ингредиент.

— Ну и как же ты победишь?

— Вот уж тут, как говорится, думать будем после свадьбы. Много есть способов… Обману их, к примеру. А кто будет мешать — убью. Война план покажет. Короче, придумаю на месте.

— И ты убьёшь своих братьев? — воскликнул Цинта.

— А чему ты так удивляешься? Ты же не знаешь ничего обо мне и моих братьях.

— Ну так расскажи.

Альберт сорвал ещё несколько ягод, помолчал и ответил как-то зло, глядя с прищуром на неподвижную гладь озера:

— Я слишком трезв для такого рассказа… Но если вкратце, то в моей семье считалось, что я сам виноват в том, что родился бастардом и сыном шлюхи, — он выплюнул косточки, посмотрел на Цинту и произнёс, махнув рукой неопределённо, — они ходили в алых плащах и растили в себе силу в то время как я резал трупы и учился драть зубы на бродягах. Они ели на золоте и спали на лебяжьем пуху, а я на старом тюфяке в мансарде академии. Знаешь, иной раз только краденое с рокнийских кораблей вино спасало ту стряпню, что мне приходилось есть в портовых тавернах Скандры. Я зарабатывал на жизнь в кулачных боях и играх в карты, потому что папаша скупился на моё содержание. А этот вечный дождь? Солнце всего пять дней в году! А солонина? И все почему? Потому что мой отец когда-то сделал глупость. Меня. А потом предпочёл сослать «эту глупость» к Дуарху на рога, на север, чтобы я не портил ему жизнь своим незаконнорождённым существованием. А теперь его нет, и никто не помешает мне вернуться. Я хочу для себя только справедливости — их в портовые таверны, а меня — на красный трон прайда Стрижей. И если для этого мне понадобится убить их всех — что же, я не против. Мы никогда особенно не дружили. Вернее сказать, мы всегда были врагами. Дуарх раздери тебя, строптивая скотина, да что там ещё такое?

Лошадь под князем зафыркала, стала прядать ушами, пошла медленнее, а потом и вовсе остановилась.

Сквозь багряную листву бересклета впереди виднелось что-то, лежащее на дороге.

— Ох, не к добру это, чутьё мне подсказывает, — пробормотал Цинта, трогая медальон на кожаном шнурке, — да и лошадь не обманешь.

— Не каркай ты своим чутьём! Сначала посмотрим, что там.

Альберт спешился и осторожно пошёл вперёд, держа наготове баритту и кинжал, а Цинта следом, придерживая лошадей.

На повороте, где дорога подходила почти вплотную к обрыву, лежала оторванная дверь кареты с красной бархатной портьерой и сундук. И тут же, на размокшей от вчерашних дождей рыжей глине, виднелись следы копыт и колея от колёс, уходившая прямиком в пропасть. Князь подошёл к краю и осторожно глянул вниз, держась за ствол дерева.

— Н-да уж! Неудачная у кого-то поездка, — присвистнул он, махнув Цинте рукой, — и какой идиот решился проехать тут в дормезе?

На берегу озера наполовину утопленная в воде лежала разбитая карета, поблёскивая тёмно-синим лаком. Багровое пятно крови виднелось на песке, и по краю его неторопливо слизывали волны. Обе лошади были мертвы, и кучер в тёмной ливрее с серебром, что лежал на камнях лицом кверху, вне всякого сомнения, давно испустил дух.

— Ох, несчастье-то какое! — произнёс Цинта, опасливо поглядывая вниз.

— Ладно, не на что тут смотреть. Поехали! До ночи бы выбраться из этого места, — князь встал, отряхивая с колен налипшие листья.

— Надо бы спуститься, Альберт. Посмотреть, может, там кто живой есть? Может, помощь кому нужна?

— Живой? С такой высоты? Быть такого не может! Если только это нетопырь был, а до нетопырей, как ты понимаешь, мне дела никакого нет.

— Но, мой князь, просто посмотреть, мало ли…

— Тебе надо — ты и полезай. А я спешу. И это вообще не наше дело, — Альберт взял поводья.

— Нельзя так! По-нашему таврачьему обычаю — хуже нет бросить человека в беде на дороге, это плохо очень. Очень, очень плохо! Удачи не будет.

— Удача, Цинта, зависит вовсе не от идиотов, свалившихся в озеро, а совсем от других вещей. Да я и не таврак, меня твой обычай не касается, так что поехали. Скоро и правда будет дождь. Или, если хочешь — лезь туда сам, — князь вскочил в седло.

— Я не могу. Ты забыл, что давеча я подвернул ногу?

— Это когда убегал от меня в подвал? Как же, как же! Помню! Жаль я тебя не догнал! Не обсуждали бы мы сейчас твои таврачьи обычаи.

Но Цинта был неумолим, он насупился и, взявшись левой рукой за один из медальонов на поясе, твёрдо заявил:

— Альберт, если ты не посмотришь, есть ли там кто живой, то я сейчас разворачиваю лошадь и еду обратно в Скандру. И вскоре во всех тавернах станут болтать, что ты нарушил обещание и не смог отдать свой карточный долг.

— Ты, никак, мне грозишь? — брови князя сошлись на переносице, и серые глаза, и без того налитые кровью от ночного вдыхания курьмы, сейчас, казалось, зажглись огнём.

Цинта почувствовал, как вокруг сгущается сила, она поднялась влажным горячим облаком, и, как жгут, обернулась вокруг его шеи.

— Учитель сказал, такой у вас был уговор. И ты лекарь, Альберт, ты клятву давал. Неужто нарушить хочешь? Бросить человека в беде? Учитель сказал следить, чтобы ты держал слово. А раз ты не хочешь выполнять обещанное, то я еду обратно в Скандру, — произнёс Цинта медленно и твёрдо, не выпуская из рук медальон и не понимая, откуда вдруг вокруг князя взялось столько силы.

И хотя по всему было видно, что он боится до дрожи в коленках, но его чёрные глаза смотрели на Альберта упрямо и твёрдо.

Сила медленно отступила.

— А ты умеешь давить на больное! Дуарх с ней, с клятвой, но долг чести — есть долг. И знаешь что, мой упрямый таврачий дружок, если за оставшиеся полгода я не убью тебя по случайности, то потом сделаю это намеренно — ты слишком уж буквально понимаешь тот идиотский уговор, — князь сплюнул в сердцах, спрыгнул с лошади и, бросив плащ и баритту, полез вниз, бормоча ругательства.

С той стороны, где спускался Альберт, обрыв перешёл в каменистую осыпь, которая перемежалась пятнами глины, ещё влажной от дождя. Она липла на сапоги и перчатки, а ноги того и гляди норовили соскользнуть и отправить князя прямиком в озеро.

Альберту попалась ещё одна оторванная дверь, коричневая бархатная подушка лежала на песке, а рядом раздавленный сундук с женским платьем. Чуть поодаль он увидел ещё одного мёртвого слугу в такой же, как у кучера, синей ливрее. Князь обошёл валявшееся колесо, ступая осторожно по голым камням-окатышам, и добрался до кареты, наполовину торчавшей из воды. Ухватившись одной рукой за подножку, хотел заглянуть внутрь и лишь в этот момент заметил, что у обеих лошадей перерезано горло. Значит, кто-то милосердный все же оказался жив.

Он почувствовал его спиной и дёрнулся, но слишком поздно. Просвистела стрела, ужалив его в шею.

— Проклятье! — князь отпрыгнул в сторону, перекатившись по песку и, плюхнувшись прямо в воду, укрылся за каретой.

Кровь потекла из раны, заливая рубашку, жилет и куртку, и Альберт, стянув перчатку с левой руки, зажал её, осторожно выглядывая из своего укрытия.

— Да чтоб тебя! — вторая стрела пронеслась прямо над головой. — Дуарх бы побрал вас миледи, вы что, не в своём уме?!

Подумать только, его чуть не подстрелила какая-то баба!

Он выглянул снова, пытаясь рассмотреть женщину, и едва не поймал третью стрелу — та вонзилась в лаковый борт кареты прямо перед носом.

Но Альберт всё же успел увидеть, что меткая лучница сидела у самого обрыва, спрятавшись за вывернутой с корнем старой ивой, и, держа в руках арбалет, собиралась всё-таки завершить начатое.

— Что, решили добить, подонки? — воскликнула она яростно.

— Да с какой это стати? Дуарх бы побрал вас с вашими стрелами! Вы меня чуть не убили! — Альберт посмотрел на свою окровавленную руку — хорошо, что стрела не порвала артерию, но крови все же было очень много. — Проклятье! Вообще-то, миледи, я собирался вас спасти, послушав того идиота наверху. Но вот уж точно это было последний раз, чтобы я его слушал!

Он был в ярости.

Ещё бы чуть-чуть, пройди стрела левее, и он был бы мёртв! Да он голову открутит этой сумасшедшей, как только доберётся до неё!

— Кто вы такой? — крикнула женщина, держа арбалет наготове.

И её голос звучал напряжённо и звонко, как натянута тетива.

— Да никто! — рыкнул зло Альберт. — Просто мимо проезжал! А вас, позвольте спросить, какая чума занесла в такую глушь? И с какой дури вы решили вдруг меня застрелить?

— С такой дури, что вы первый начали, милорд! — крикнула она в ответ.

— Вы при падении что, головой ударились, миледи? — рявкнул Альберт. — Или, может, объясните, что именно я начал первый?

— Зачем вы стреляли в моих лошадей?

— Стрелял в ваших лошадей? Да вы спятили, что ли? Ни в кого я не стрелял, на кой ляд мне ваши лошади?

— А если не вы, то кто?

— Да я почём знаю!

Альберт оглянулся и увидел, что в боку одной из лошадей действительно торчит стрела — сразу он её и не заметил, смотрел на перерезанное горло. И стрела эта была совсем другой, не такой, что выглядывала из борта кареты у него перед носом. Та, что принадлежала меткой лучнице, была короче, светлее и с белым оперением. А тут тёмное древко, оперение рыжее…

Проклятье! А если там наверху засада? Грабители? Хотя, если они хотели ограбить карету, то куда они делись и почему не сделали этого до сих пор? Может, они с Цинтой их спугнули?

— Миледи, я понятия не имею, кто это сделал, но это точно был не я, — крикнул он уже более миролюбиво, — может, уберёте арбалет, потому что, если вам не нужна помощь, то я поеду себе дальше.

В ответ повисла молчаливая пауза.

— М… мне нужна помощь, — наконец, раздался дрогнувший голос женщины, — я… кажется, вывихнула ногу.

— Всевидящий отец! И вы ещё в меня стреляли? — воскликнул в сердцах Альберт и снова выглянул из укрытия. — Но, знаете, сегодня вам просто четырежды повезло!

— Почему четырежды? — громко спросила она, продолжая держать его на прицеле.

— Во-первых, вы паршиво стреляете, — он развязал шейный платок и, свернув, приложил к ране, — во-вторых, вы остались живы после падения в такую пропасть, что само по себе чудо. В-третьих, я пришёл вас спасти, чего делать, по правде сказать, не собирался. Достаточно?

— А в-четвёртых?

— Хм, какая пунктуальность! — Альберт даже усмехнулся. — В-четвёртых, я лекарь. Так что вы понимаете, миледи, какой у вас сегодня удачный день? Может, уже опустите арбалет?

Шея горела огнём, но злость понемногу отпускала. И стало даже смешно. Альберт понял, что сама ситуация, в которой он сидит задницей в мокром песке, спрятавшись за каретой и опасаясь, как бы его не застрелила хрупкая женщина, выглядит, конечно, довольно комично. Цинта теперь долго ему будет это припоминать.

— Вы точно лекарь? — крикнула лучница.

— Вот, смотрите! — он поднял вверх руку, оттопырив палец с кольцом.

Змея, свернувшаяся в клубок — знак гильдии лекарей.

— Очень смешно, милорд! — воскликнула она. — Хотите ещё стрелу?

— Дуарх побери, миледи, простите, я не хотел вам показывать неприличных жестов, но это перстень гильдии лекарей!

Хоть жест и впрямь получился неприличный, но женщина опустила арбалет на колени и даже усмехнулась в ответ.

— Так я могу выйти? — спросил Альберт.

— Можете, только руки держите на виду.

— Всевидящий отец! — прошипел он и осторожно вышел из-за кареты, держа одну руку с платком на шее, а вторую подняв вверх. — Видите, я вообще-то без оружия?

— Сколько вас? — спросила незнакомка, её рука так и лежала на арбалете.

— Я и Цинта — мой помощник, — ответил князь, медленно направляясь к поваленному дереву, за которым пряталась лучница. — Вы же понимаете, что будь я разбойником, то уж наверняка не с голыми бы руками сюда полез.

— Откуда мне знать, может вы любитель… душить женщин!..

Альберт даже опешил.

— …Так вы и правда лекарь? — спросила лучница, окинув его недоверчивым взглядом.

— А что, не похож?

— Ну… не совсем похожи, — ответила она как-то неуверенно.

— И как же, по-вашему, должен выглядеть настоящий лекарь? — усмехнулся Альберт. — Толстый, лысый, в кровавом фартуке, очках и со щипцами? Ну так вашей милостью я весь в крови да и щипцы у меня тоже есть. Эй, отравитель? Ты тут ещё? — крикнул он наверх, и тут же над обрывом появилась лохматая голова Цинты. — Скажи, что я не вру! Что я и правда лекарь, и покажи миледи мои щипцы!

— Не врёт, миледи, клянусь заступницей Мирной, не врёт. Он самый настоящий лекарь, да ещё какой! А щипцы что, прям все показывать?

— Не… не надо щипцы, — нервно улыбнулась незнакомка. — Я вам верю.

— Эй, Цинта! Осмотрись вокруг и будь осторожен, кто-то выстрелил в лошадей миледи!

— Ухт! — только и воскликнул Цинта и тут же исчез из виду.

— Я вообще-то хорошо стреляю, у меня просто руки дрожали, — произнесла лучница виноватым голосом.

— Если это извинения, миледи, то они довольно странные. Вам повезло, что у вас дрожали руки и вы меня не убили, а то лечить и спасать вас было бы некому.

Альберт приблизился к дереву и остановился, разглядывая женщину.

Силы небесные! Какие глаза!

Синие глаза, такие яркие, просто два сапфира, и в них то ли ярость и страх, то ли слёзы, но от этого взгляда у Альберта просто дыхание перехватило.

Незнакомка сидела, прислонившись спиной к глиняному обрыву, платье мокрое и в песке, каштановые волосы спутались, прилипли к щекам, а лицо бледное и губы дрожат.

Да она же перепугана до смерти! Вообще-то и немудрено, упасть с такой высоты!

И злость отпустила Альберта совсем, ему вдруг даже не жаль стало своей ободранной шеи, которая пульсировала и горела огнём. Спасти прекрасную незнакомку, вырвать из лап смерти — такое приключение точно скрасит пятьсот квардов до Эддара!

— Я ранила вас, простите, — произнесла она, закусив губу и глядя на его залитую кровью куртку. — Я… просто испугалась!

— Ничего, это я переживу. Учитывая, что вы и в самом деле собирались меня убить, я легко отделался, — Альберт улыбнулся и протянул ей руку, — можете встать? Давайте, я вам помогу.

Она тревожно посмотрела наверх, потом на его руку, как будто колебалась, и спросила:

— Как вы здесь оказались?

— Ехали мимо.

— И никого не видели?

— Никого. Если не считать разбитой кареты и сундука на дороге, то и ничего больше. Мне так и стоять с протянутой рукой?

— Я… подвернула ногу и не могу стоять.

— Только ногу? Удивительно, что вы вообще остались живы! И как вас угораздило поехать этой козьей тропой? Вашему кучеру шею бы свернуть за такое. Хм, — он покосился на труп в синей ливрее, и добавил, — фигурально выражаясь. Ну, давайте же руку, вас надо вытащить оттуда…

Он перебрался через поваленное дерево и дотянулся до её руки.

Его пальцы были в крови и песке, и её тоже.

Надо было руку помыть…

Но едва их ладони соприкоснулись, Альберт ощутил резкий удар куда-то пониже рёбер, удар такой силы, что на мгновенье у него остановилось дыхание. Боль прошила его насквозь, как стрела, выпущенная из лука.

И стало нечем дышать.

Все вокруг поплыло и заволокло алым туманом. Пахнуло жаром, внутри всё запылало так, словно он огня жидкого выпил. И кровь едва не вскипела в венах, заставив сердце пуститься в бешеный пляс.

Альберт судорожно вдохнул, и его лёгкие чуть не лопнули, таким глубоким был этот вдох. Откуда-то пришла сила, наполнила его, разлилась по телу, ударила хмелем в голову, от чего он даже покачнулся и так неловко дёрнул на себя незнакомку, что она просто упала ему на грудь.

Странный туман в глазах растаял также быстро, как и появился.

— Ч…то с вами? — воскликнула она, резко оттолкнув его, и присела на поваленное дерево.

Альберт выдохнул.

Никогда ещё сила не была в нём такой мощной и такой внезапной. Если бы он захотел, то сейчас, наверное, смог бы поджечь даже воду в озере.

Что это было?

— Со мной? Ничего, это, наверное, от потери крови, — он тряхнул головой, отгоняя наваждение.

Вдали утробно заворчал гром, и сразу запахло грозой. По верхушкам сосен, там, где недавно стоял Цинта, пронёсся ветер, лизнул дорогу, сметая сухие листья и хвою, закрутил в хороводе, пустил по воде рябь и исчез.

Гроза посреди осени! Клятый Индагар с его грозами!

Альберт снова прижал к ране платок и присел рядом с незнакомкой.

— Прежде, чем я начну лечить вашу ногу, миледи, вам придётся заняться моей шей, если не хотите, чтобы я тут истёк кровью. Вы боитесь крови? — спросил он, глядя ей прямо в глаза.

Она была бледна, так бледна, что того и гляди хлопнется в обморок, но вот эти глаза… в них было какое-то упрямое выражение, и он снова невольно ими залюбовался.

— Ничего, как-нибудь выдержу, — произнесла она твёрдо, — что нужно сделать?

— Исправить то, что вы сотворили, — усмехнулся он. — Правда, боюсь, у вас не хватит смелости.

— Так вы скажете, что делать, или будете подтрунивать надо мной? — её брови сошлись на переносице.

Альберт достал из кармана огниво.

— Сможете прижечь рану?

— Что? — воскликнула она. — Огнём?

— Точнее, горячим ножом, — он следом достал из ножен небольшой кинжал. — Нагреть и приложить. Я бы и сам смог, но, как вы понимаете, я не вижу своей шеи.

— Но… вам же будет больно! Может, есть ещё какой-нибудь, менее изуверский способ?

— Мне уже больно, — усмехнулся Альберт, нагревая нож, — вы думали об этом, когда стреляли в меня? Или теперь вам не хватает смелости?

— А вам это точно поможет? Разве так вообще можно делать? Может, лучше прижечь арнской смолой или…

— Миледи разбирается в лекарствах, как я погляжу? — удивился Альберт, глядя на незнакомку.

Она смутилась и отвела взгляд.

— Немного.

— Огонь лечит, — он протянул ей нож, — ну же, давайте.

Пальцы её были холодными, и руки дрожали, она храбрилась изо всех сил, и Альберт подбодрил её:

— Я не боюсь боли, миледи, так что и вы не бойтесь.

— Боги всемогущие! — воскликнула она тихо, прикладывая к ране нож дрожащими руками.

Альберт схватил её за запястье, удерживая нож, потому что она бы его точно выронила.

Больно не было.

Было странно.

Очень странно.

Он закрыл глаза, чувствуя, как в крови снова кипит сила и рвётся наружу.

Гром прогремел где-то уже над озером, и снова ветер сорвался, взметнув жёлтые листья по краю обрыва, но Альберт все не мог разжать руку.

Кровь к крови…

Кровь к огню…

Странные слова всплыли из глубины его памяти. Что-то такое говорил его дядя Гасьярд, проводя очередной ритуал в башне.

— Да отпустите уже! — воскликнула незнакомка, разжимая пальцы, и нож упал на песок. — О, Боги! Да вы ненормальный! У вас же ожог будет во всю шею!

Но кровь перестала идти, и рана сразу схватилась.

— Я же говорил — огонь лечит, — подмигнул ей Альберт. — А вот теперь займёмся вашей ногой. Кстати, я не представился, — Альберт Гарэйл из Индагара, к вашим услугам, — князь приложил окровавленную руку к сердцу и чуть поклонился. — А тот лохматый придурок наверху — мой помощник и ученик Цинта. А как зовут вас, прекрасная незнакомка?

— Ир…ри… Рита… Миора, дочь купца Миора из Фесса, — ответила она и чуть смутилась под пристальным взглядом Альберта.

— Можете звать меня просто мэтр Гарэйл, а лучше по имени — Альберт. Я же лекарь, формальности ни к чему. А теперь, Рита Миора, позвольте осмотреть вашу ногу. И, кстати, у вас красивое имя…

— Не бойтесь, миледи, он вас вмиг поставит на ноги, — крикнул откуда-то сверху Цинта.

— Рифмоплёт, тоже мне, — усмехнувшись, пробормотал князь. — Ты осмотрелся там?

— Никого нет! Но… кто-то тут точно был!

— Ладно, следи за дорогой, мы скоро!

Пока Рита расшнуровывала сапог, он продолжил её разглядывать.

Всматривался в её лицо — была ли она красивой? Да, безусловно. Но не той красотой, что обычно волновала его тело, слишком уж воздушной и утончённой. Как статуя Богини в храме, хотя Альберт и не питал страсти к женщинам недоступным и высокомерным, но Рита не показалась ему высокомерной. Хотя и доступной она ему тоже не показалась.

Дочь купца? Надо же! Знал бы раньше, поселился бы в Фессе, а не в Индагаре.

Дорожные штаны цвета охры, а поверх юбка наездницы, открывающая спереди ноги — сзади она собиралась пышным хвостом с множеством оборок. Приталенный жакет с рядом жемчужных пуговиц, из рукавов выглядывали тончайшие кружевные манжеты — Рита, как ни странно, была одета по южной моде. И, видимо, купец Миора был очень богат, раз его дочь могла позволить себе такие дорогие наряды. Хотя при этом на ней не было никаких украшений, что показалось князю довольно странным, памятуя о купеческих дочках в Индагаре, которые ходили сплошь увешанные красным золотом.

А что ещё странно, так это то, что такая богатая молодая женщина делала на этой пустынной дороге? Да и слуг как-то маловато для эскорта.

Взгляд скользнул по изящной шее…

Что-то было в этой женщине такое, что невольно притягивало к себе. Но что — непонятно. И ничего из того, что нравилось князю в женщинах — ни томного взгляда с поволокой, ни пухлых капризных губ. Наоборот, взгляд у неё был прямой и искренний, и глаза синие, как небесная лазурь, казались слишком чистыми и глубокими. А губы какие-то своенравные, с красивым изгибом, похожим на силуэт крыльев птицы в полёте.

Эта женщина не была томной и капризной, более того — и князь очень этому удивился — она даже не попыталась с ним кокетничать, изобразить слабость или обморок, как будто он и не мужчина вовсе.

Она, наконец, справилась с сапогом и поставила ногу на камень.

Альберт оторвался от созерцания линии её скул и, посмотрев на ногу, нахмурился и покачал головой.

Лодыжка Риты выглядела плохо, похоже, что перелом — нога уже опухла и даже появилась синева.

И она ещё пыталась в него стрелять!

Он снял вторую перчатку, присел рядом и положил ладонь на больное место.

И в самом деле — перелом.

Он отчётливо ощутил жар, идущий изнутри, и нарастающую боль. Видимо, Рита была ещё в шоке от падения и только сейчас начала её чувствовать, стала совсем бледной, а на лбу появилась испарина.

Князь медлил.

— Ну что? — спросила она тревожно. — Только… пожалуйста, скажите, правду.

— Плохо дело, — пожал он плечами, — похоже на перелом.

— О, нет! — сплеснула она руками, и на глазах у неё снова заблестели слёзы. — Да как же так!

— Стойте, стойте! — он поднял руку вверх. — Рита, только не надо плакать! Подумайте, вы упали в такую пропасть и выжили, а перелом — это же ерунда! Это не так уж и плохо.

— Это? Это очень плохо, мэтр Гарэйл, — развела она руками, указывая на озеро, обрыв и разбитую карету, — а учитывая обстоятельства, хуже не бывает!

— Хм. Обстоятельства так себе, согласен, — он попробовал её приободрить, — но мы сейчас что-нибудь придумаем. Только не плачьте, прошу вас, это же не смертельно, это всего лишь перелом, вам же не голову оторвало! С переломом я как-нибудь справлюсь.

Она посмотрела на него, так… что у Альберта сердце сбилось с ритма.

Больные иногда смотрели на него с благодарностью и даже плакали от счастья, когда он избавлял их от боли и мук, женщины смотрели с восхищением, но чтобы вот так, искренне и доверчиво, словно на Бога или чудо какое-то, так на него никто никогда не смотрел.

И взгляд этот внезапно его смутил, что случалось с ним крайне редко, и заставил думать, что зря он ляпнул про то, что ничего страшного нет.

Потому что срастить перелом, да ещё быстро — дело очень сложное. Для этого придётся забрать много силы у других органов и ослабить всё тело. Так иногда делают опытные лекари, но на свой страх и риск и только когда риск этот оправдан.

Хотя после такого она ослабеет настолько, что ему придётся всю дорогу везти её на руках, и в себя она придёт дня через два, не раньше, при условии, что всё получится как надо. Он ведь не такой уж и опытный лекарь, что бы там не говорил Цинта. Есть риск и немалый, что это приведёт к отказу одного из органов.

Князь глянул наверх: небо медленно заволакивали сизые тучи, прохладный ветер потянул с озера сыростью — собиралась гроза. Странно это для середины осени.

Треклятый этот Индагар — одни сплошные дожди!

Нужно поторопиться и выбраться из этого глухого места до темноты и до начала грозы. Нет ничего хуже, чем грозы в горах.

Ну и как он вытащит её отсюда, да ещё со сломанной ногой или без сознания, когда сам едва смог спуститься вниз по обрыву?

Был ещё второй путь.

Можно дать ей своей силы, соединив их на время вместе, пропустить её через себя и перелом срастётся. У Альберта достаточно сил, чтобы поделиться с ней, и тогда она сможет идти сама. Но гильдия лекарей строго это запрещала. А уж храмовники враз сожгут на костре, если узнают про его лекарское самоуправство.

Айяаррской магией нельзя лечить людей.

Потому что люди всегда доноры. Можно не суметь разъединиться, и человек умрёт, отдав всю свою силу лекарю. А ещё… к этому привыкаешь. Потом захочется ещё, и ещё — взять немного силы у одного, немного у другого. Альберт слышал о лекарях-убийцах, пристрастившихся к человеческой силе, и храмовники не дремали — кого-то регулярно сжигали на площадях. Так что это было очень опасно, и в первую очередь для него.

Но, подумав недолго — а князь любил принимать решения быстро — он послал к демонам храмовников с их кострами, а мнением гильдии по этому вопросу он и вовсе не дорожил. Доносить на него тоже едва ли кто-то станет, свидетелей в этой глуши нет, Цинта в таких вопросах нем, как рыба, и позже они с Ритой разъедутся в разные стороны — кто его найдёт, даже если узнает? А насчёт привыкания — он уже пробовал это однажды и считал, что ценность человеческой силы изрядно преувеличена.

Так что можно было рискнуть, да и выхода особого не было.

Думать надо было раньше, до того, как он полез по обрыву вниз.

— Вы и правда можете вылечить перелом? — спросила Рита удивлённо, и то уважение, к нему, которое сквозило в её голосе, снова заставило его испытать укол совести.

А ну как он убьёт её сейчас? Это очень даже вероятно.

Проклятье!

Но он же, в конце концов, давал клятву лекаря, и там было что-то такое про «… любыми доступными средствами», а кто виноват, что из всех средств у него осталось только это?

Он улыбнулся и сказал ей спокойным голосом:

— Вылечить? Да пара пустяков! Закройте глаза и… ничего не бойтесь. И не открывайте, пока я вам не разрешу.

Она была бледна, слишком бледна, и ему следовало торопиться.

— Хорошо, — ответила Рита тихо, закрыла глаза и вцепилась пальцами в дерево.

Альберт положил вторую руку на её лодыжку и тоже закрыл глаза.

— Потерпите, боль сейчас уйдёт, — прошептал, впитывая в себя её боль и забирая горячку.

Молитва к покровительнице лекарей вышла почему-то короткой и глупой.

Мать Всеблагая, помоги мне не убить эту прекрасную женщину!

Было страшновато, ведь такое он делал лишь однажды.

Ощущения тогда показались ему странными: щекотно и хотелось пить. Больной был бродягой, и Альберту особо ничего не грозило, даже убей он его на месте — мало ли умерших бродяг регулярно находили в сточных канавах Скандры? Сила текла из него, как вода из мутного ручья, и отдавала она, по чести сказать, перегаром, луком и сырыми опилками, поэтому задерживать её в себе Альберту не было никакой радости, и она также быстро вытекала обратно. И остановиться ему тогда было совсем несложно.

Но сейчас, как только он открылся, с ним случилось нечто странное.

В него хлынул поток, какого он никак не мог ожидать. Он задохнулся на миг, словно с разбега прыгнул в море. Его подхватила гигантская волна и потащила за собой в глубину. Она хлынула, как весенний сель, мчащийся с гор и смывающий все на своём пути. Перед глазами вспыхнули искры, и кровь закипела игристым вином, закружилась голова, затопило совершенно неведомое счастье, пронизывающее до кончиков пальцев и до боли в сердце. Он почувствовал, как падает куда-то вниз, и падение это был вовсе не падением, а полётом. Он летел над миром и видел его сверху, он вдыхал его полной грудью и, кажется, сам был этим миром. Он видел радугу, раскинувшуюся над озером, над лесом и уходящую куда-то за тёмную кромку гор.

Её сила пахла горячим степным ветром, шалфеем и чабрецом, смолистыми почками, цветущими садами…

Что это? Что это такое?!

Нет, щекотно не было и совсем не хотелось пить. Хотелось остаться так навсегда, не отпускать её, спрятав внутри это сумасшедшее ощущение. Он чувствовал её, как себя. Слышал её. Дышал с ней вместе. Бился её пульсом и ощущал кожей её страх.

Почему страх?

Он не знал. И это всё наполняло его невероятной силой. Никогда ещё ему не встречался человек, сила которого была бы такой похожей на его собственную. И он не мог открыть глаза и не мог разорвать эту связь. Вернее, не мог себя заставить.

Отдать силу обратно, означало погасить это чудесное видение, это вино в крови и ощущение счастья, а он не хотел с ним расставаться. И поток не уходил, сила не возвращалась обратно к Рите. В кончиках пальцев начало покалывать, и он понял, что пора остановиться или он сейчас просто её убьёт. Он был уже так близок к этому, что от напряжения прокусил губу, лоб покрылся испариной, и стиснув зубы так, что челюсть заломило, он невероятным усилием воли направил поток обратно.

И тут же потерял сознание.

— Очнитесь! Мэтр Гарэйл! Очнитесь! — услышал он издалека и почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо.

Альберт с трудом открыл глаза. Увидел серое небо над собой, ощутил под пальцами мокрый песок и вкус крови на губах, и только ноздри всё ещё опалял горячий степной ветер…

Он сел, тряхнув головой и чувствуя себя совсем пьяным, перед глазами плясали жёлтые пятна, и во рту стало горько. Он хотел что-то сказать, но слова не шли с языка.

— Вы потеряли сознание!

— Кажется… это из-за раны, — хрипло пробормотал он и дотронулся до шеи.

Их взгляды встретились, и в её глазах он увидел проблески того страха.

Почему она так его боится?

— Ну вот, к вечеру вы сможете уже бегать, хотя, надеюсь, что не придётся, — он торопливо встал, отошёл на негнущихся ногах к воде и наклонился вымыть руки.

Стёр кровь с губ тыльной стороной ладони и, глядя на своё отражение в свинцовой воде, зачерпнул его ладонью и умылся.

Гром прокатился глухим эхом над верхушками сосен и берёз.

— Спасибо, — тихо произнесла Рита, отвернулась и принялась быстро шнуровать сапог.

— Не за что, — ответил Альберт, глядя на потемневшее озеро, где ветер уже поднимал мелкую рябь.

Что это вообще такое было?

Надо поскорее убираться из того странного места, не нравилось ему все, что сейчас происходило.

Почему она так испугалась? Что она почувствовала? Обычно люди ничего не чувствуют, кроме слабости и желания заснуть. Кажется, зря он все это сделал. Ох, и зря! Это ему ещё аукнется. А всё Цинта виноват с его таврачьими обычаями.

Альберт шагнул к карете и вдруг остановился, глядя на мёртвых лошадей.

— А кто перерезал им горло? — спросил он, указав на них рукой, и повернулся к Рите.

У неё на глаза снова навернулись слёзы.

— Я, — ответила она тихо.

— Вы? — удивлённо спросил Альберт.

Она кивнула, закусив губу.

— Должен сказать… это был очень… мужественный поступок, — произнёс он, не сводя с Риты глаз.

— Это был мой самый страшный кошмар, — произнесла она дрогнувшим голосом, — я люблю лошадей… я не могла оставить их умирать такой мучительной смертью.

— А слуги?

— Они погибли почти сразу — упали на камни, а я… в воду и… вот.

Она снова отвернулась.

И это признание было, пожалуй, самым удивительным, что Альберту приходилось слышать от женщины.

— Как ваша нога?

Рита попробовала осторожно наступить.

— Она… не болит

Рита наступила уже увереннее, сделала несколько шагов, обернулась к Альберту и улыбнулась ему такой искренней и яркой улыбкой, что у него снова сердце сбилось с ритма.

Никто и никогда так ему не улыбался.

— Мэтр Гарэйл, да вы просто… волшебник! — воскликнула она. — Спасибо! Спасибо! О, Боги! Вы даже не представляете, как я вам благодарна! Я ведь думала, что умру здесь!

Он улыбнулся в ответ.

И, кажется, снова смутился, или это совесть опять заговорила в нём, и поскольку это случилось уже в третий раз, то Альберт даже удивился.

Проклятье! Надо заканчивать с этим! Он же стоит и смотрит на неё, как болван, да ещё и улыбается до ушей!

— Думаю, нам пора. Того и гляди начнётся ливень, нужно ещё найти какое-то укрытие, — он подхватил её арбалет и колчан со стрелами, — идёмте!

— А как же мой кучер и слуга? — она вдруг снова погрустнела.

— Ваш кучер мёртв, как и слуга, мы им уже ничем не поможем. Но если будем торчать тут, то отправимся вслед за ними. Давайте руку!

— Но это же… мы же не можем оставить их тут… вот так…

— Можем, Рита, можем. Именно так мы и сделаем, давайте руку! — произнёс он с некоторым раздражением глядя на небо. — Гроза будет пострашнее, чем какие-то недоумки со стрелами.

Край лиловой тучи показался из-за верхушек сосен.

— Ещё немного раздумий — и нас смоет дождём прямо в озеро. Или убьёт молнией.

Она бросила прощальный взгляд на карету и слуг, вздохнула и последовала за Альбертом.

Глава 7. Гроза

Подъём по почти отвесной стене был куда сложнее спуска, и когда они, наконец, выбрались, все перепачканные глиной, наверху их радостно встретил Цинта, вооружённый кинжалом и кнутом.

— Вот, Альберт, я же говорил! Я говорил тебе, что надобно спуститься, а ты! «Тебе надо — ты и лезь!».

— Цинта, заткнись, — устало отмахнулся князь.

— И это мне вместо «спасибо»! А я, миледи, собрал ваши вещи из сундука на дороге, думаю, вы захотите переодеться во что-то чистое, да и ехать ещё не знаю сколько. Меня Цинтой звать, а вас, миледи?

— Ну, я не то, чтобы леди, — улыбнулась она снова, — зовите меня найрэ Рита. Мой отец — купец из Фесса.

— Ты осмотрелся? — спросил князь, разглядывая дорогу.

— Да. Тут кто-то был до нас, я нашёл три пары следов, — Цинта развёл руками, — но сейчас никого уже нет. И скажу, что сидели они тут долго, видать, поджидали не просто так. Хотя, может, и не вас поджидали, найрэ Рита, костерок разложили, закусывали. Может, баловались стрелами, случайно выстрелили да не ожидали такого, вот и удрали с перепугу-то! А может, с кем перепутали.

— Паршиво вышло. Но хватит болтать, надо убираться отсюда засветло, не нравится мне это всё, — князь мрачно поглядел на горизонт над озером, который заволокли сизые с лиловым тучи. — А, кстати, я не спросил, и куда же найрэ Рита направлялась, если это не тайна, конечно, и как её угораздило оказаться на этой дороге?

— В Фесс, я гостила у… тёти… в Мадвере.

— Мадвера… Мадвера…Это на побережье, да? А как вы оказались в этой дыре?

— Какой-то человек сказал кучеру, что впереди обвал, дорога закрыта и указал нам это направление.

— Почему было не подождать до завтра? Пока не разберут завал?

— Он сказал, что это надолго, может, на неделю, а мы торопились.

— И эта дорога — лучшее, что пришло в голову вашему кучеру! — князь покачал головой.

— А куда вы направляетесь, мэтр Гарэйл? — спросила Рита в ответ.

— Мы, найрэ, — начал Цинта, поравнявшись с Ритой, — едем в…

— …Рокну, — торопливо перебил его князь, — Цинта, не стой, как пень, как ты видишь, найрэ Риту нужно посадить на какую-нибудь лошадь, живо перевесь сумки.

— Рокна… дальний путь.

— Да уж, но ничего не поделаешь — семейные дела. Небольшое наследство, но в Фесс нам с вами по пути, — ответил Альберт, — а, кстати, кто научил вас так хорошо стрелять? Цинта, слышишь, по твоей милости она меня чуть не убила!

— А, мой к… мэтр Гарэйл, не убила же! Зато… ухт! Чутьё меня не подвело!

— Твоё чутьё дорого мне обходится, — хмыкнул князь.

— Простите меня за этот выстрел! — воскликнула Рита. — Я была так напугана, думала, что это разбойники и… Я с ужасом думаю о том, что могла убить вас…

— Так кто же научил вас так стрелять? — прищурился Альберт.

— Ах, это… Отец. Он любил охоту, вот и меня научил.

— Охота? Странное увлечение для купца. А чем торгует ваш отец, когда не охотится? — с усмешкой спросил князь.

— Шерстью и тканями.

— Шерстью, значит, хм. Вот что, найрэ Рита, — князь снова посмотрел на небо, потом окинул взглядом её одежду, — я бы предложил, конечно, развести костёр, переодеться и обсохнуть, но, боюсь, это бессмысленно. Нам нужно срочно убираться отсюда и найти какое-нибудь укрытие, гроза будет нешуточная. А нет ничего опаснее в горах, чем гроза. Хотя нет, пожалуй, опаснее гроз только меткие лучницы.

Он усмехнулся, подводя к ней коня, с которого Цинта снял сумки.

— Скажите, что вы меня простили? — улыбнулась Рита.

— Я, скажем так, обдумываю это, — улыбнулся ей Альберт в ответ, — давайте руку, посадим вас на лошадь.

В седло она взобралась легко, сразу было видно, что Рита опытная наездница, но Альберт всё же задержал её руку в своей дольше, чем нужно, и когда обнял за талию, помогая, то увидел, как она вспыхнула от этого прикосновения и смутилась.

И чтобы рассеять эту неловкость, спросила, кивнув на Цинту:

— А это ваш слуга?

— Не совсем, — князь тоже взобрался в седло, — хотя по обоюдному согласию он временами подменяет моего слугу. Я учу его делать мази, бальзамы и лечить нарывы. Но на самом деле Цинта — это живой памятник моей заносчивости и глупости.

— В каком смысле?

— Я проиграл его в карты.

— Проиграли? Но… как можно проиграть того, кто тебе не принадлежит? И потом, он же здесь. Может, выиграли? — спросила Рита удивлённо.

— Нет. Он здесь, именно потому, что я проиграл.

— Звучит как-то странно, — улыбнулась Рита, — и как это вышло?

— Это… довольно сложно объяснить…

— Я думаю, что пойму.

— Мы играли с… одним человеком, и я проиграл все деньги. Решили играть на желания. И не трудно догадаться, что в тот день удача отвернулась от меня — я снова проиграл, причём дважды. И вот в качестве желания… желаний… тот человек… захотел, чтобы Цинта, эта нудная тень моей совести, некоторое время ездил за мной, а я бы его учил. Я должен сделать из него хоть какое-то подобие лекаря. Ну и ещё кое-что я обещал в качестве оплаты долга — следовать его дурацким таврачьим законам совести и чести… некоторое время. И вот теперь Цинта и в самом деле ходит за мной, и я должен учить его всяким лекарским премудростям, а ещё соблюдать эти очень странные таврачьи законы и обычаи и не делать того, чего мне на самом деле хочется. Так что я поумнел и стал осторожен в карточных играх. Едем?

— Странное желание было у вашего друга…

— Ну, у него были свои причины… видимо. Но это долгая история, а нам пора.

Гром раскатился по ущелью многоголосым эхом.

— «И хлябью извергнутся небеса…», — пробормотал Альберт, трогая лошадь.

— «…и в море слёз утопят твердь земную», — Рита подхватила фразу.

Князь обернулся и спросил удивлённо:

— Вы знаете поэмы Тириана?

— Эээ… Да… немного.

— Откуда, позвольте спросить?

— Отец дал мне… нам с сестрой хорошее образование.

— И зачем образование дочерям купца?

Она задумалась на мгновенье, наморщив переносицу.

— У моего отца не было сыновей, поэтому он учил меня… и мою сестру всему, что должен знать купец.

— Породам овец и сортам шерсти?

— Не только. Мы изучали обычаи и нравы разных стран, языки, письмо и счёт, умение вести переговоры и торговаться. Быть купцом не так уж и просто.

Она улыбнулась как-то робко и отвела взгляд.

— Но поэмы-то зачем?

— Мне это… просто нравится.

— Альберт у нас тоже, кстати, поэт, — встрял между ними Цинта, — он пишет сонеты и очень неплохие.

— Сонеты? — удивилась Рита.

— Цинта, ты уже забыл историю с вертелом? — грозно посмотрел на него Альберт. — Следи за дорогой.

— Нет, пожалуйста, не ругайте его! Сонеты — это прекрасно, я бы с удовольствием послушала что-нибудь из… вашего.

— Моё последнее творение закончилось попыткой рифмовать «любовь» и «морковь», не думаю, что вам стоит это слушать — удовольствие сомнительное. Не такой уж я и хороший поэт.

— Не вам судить, — усмехнулась Рита, — может, мне понравится?

— Понравится слушать о моей страсти к другим женщинам, исполненной в стихах? — Альберт придержал коня и, поравнявшись с Ритой, посмотрел ей прямо в глаза.

Она смутилась и отвела взгляд.

— Извините.

— Не извиняйтесь. Я вообще-то не хотел вас обидеть, но всё же и не хотел бы читать вам сонетов, посвящённых другим женщинам. А сонетов для вас я написать ещё не успел, — он продолжал смотреть на неё внимательно.

Она вдруг покраснела и смутилась ещё сильнее. И ему понравилось это смущение. Её застенчивость была очень милой и такой странно невинной, что внезапно ему захотелось извиниться, но вовсе не потому, что ему на самом деле было стыдно, а потому что захотелось смутить её ещё раз, увидеть, как она опускает ресницы и теребит край жакета, пытаясь оттереть налипший песок.

— Но вы можете подсказать мне рифму к слову «любовь», если знаете что-то ещё, кроме моркови, — усмехнулся князь, разглядывая её профиль.

— А зачем рифмовать именно слово «любовь»? Не обязательно называть любовь любовью и ещё придумывать к ней рифму. Такая прямолинейность подойдёт больше детским стихам. А если вы хотите показать чувства… можно ведь иначе построить куплет — для чувств есть множество способов выразить себя, и говорить о любви можно по-разному, — ответила Рита, глядя куда-то в рыжую гриву лошади.

— Вот как? Детские стихи, значит? — усмехнулся князь. — Может, приведёте пример, как же нужно говорить о чувствах без слова «любовь»? Я уверен, что вы тоже втайне пишете стихи.

— Втайне? Почему же, пишу я вовсе не втайне, — усмехнулась она в ответ.

— Хм… Я задел вашу гордость?

— Ничего вы не задели, — ответила она и посмотрела на него с вызовом. — Но, я думаю, мои стихи гораздо хуже ваших сонетов.

— Вы пытаетесь мне польстить, думая теперь, что задели мою гордость? Поверьте, я не горжусь своим рифмоплётством. А насчёт ваших стихов — как вы там сказали? «Не вам судить», — произнёс Альберт, не сводя с неё глаз, — но я понял — вы просто боитесь. Как и любая девушка, пишущая стихи втайне, вы стесняетесь говорить о них вслух. А уж читать кому-то!..

— Стесняюсь? Вовсе нет!

— Ну так прочтите что-нибудь о чувствах, но чтобы без слов «любовь» и «морковь», и поверьте, — он поднял руки вверх, — обещаю строго не судить!

— Я не против, если кто-то укажет мне на мои ошибки, я люблю учиться, — она снова посмотрела на Альберта с вызовом.

Взгляды схлестнулись, и Альберту показалось, что он просто тонет в синеве её глаз. И тонуть в ней было до странного приятно.

— Итак? — спросил он, чуть склонив голову.

Она посмотрела куда-то вверх, словно перебирая в памяти страницы. Её лицо совсем преобразилось, с него ушёл страх и бледность, и князь невольно залюбовался ей.

Рита выпрямилась, повернулась к Альберту, глядя ему прямо в глаза, и, чуть вздёрнув подбородок, произнесла:

— Хорошо. Это не поэма, а просто зарисовка под названием «Тоска». Она не слишком хороша, но в ней точно нет ничего о моркови…

Пусть каплею росы,

Слезу смывает время,

Осколками лучей

И ватою грозы,

Когда уходишь ты,

Как кандалы, как бремя,

Останется тоска

И длинные часы…

Вечерний запах роз

И диск луны усталой,

Что шёпотом лучей

Дорожки серебрит,

И время замерло,

И времени не стало,

По капле словно кровь,

Оно кровоточит.

Остатками надежд,

Я ночь кормлю тоскуя,

И в сердце пустота,

И только боль в груди,

Как будто не дышу,

Как будто не живу я,

Когда уходишь ты…

Когда уходишь ты…

Она смотрела ему прямо в глаза, произнося эти строки негромко и с чувством, и на какой-то краткий миг Альберту показалось, что они адресованы именно ему. Но, конечно, это только показалось.

Женщины никогда не посвящали ему стихов. Они любили его сонеты, но считали это обычным ритуалом ухаживания, как цветы или сладости, всякий раз складывая бумагу с излияниями его чувств в шкатулку с милыми безделушками где-нибудь между черепаховыми гребнями и баночкой румян.

И если бы хоть одна из этих женщина думала о нём вот так…

Острый укол ревности внезапно пронзил его сердце.

О ком она писала это? Кому она посвятила эту тоску? Неужели на свете есть человек, о котором вот так может тосковать эта прекрасная синеглазка?

И в этот момент ему почему-то отчаянно захотелось оказаться на его месте. Как будто его коснулось волшебное крыло чего-то прекрасного, и он тут же решил ухватить эту птицу за хвост.

— Почему вы на меня так смотрите? — в синих глазах отразилась растерянность. — Это было… настолько плохо?

— Плохо? — ответил он внезапно охрипшим голосом. — Да я бы согласился месяц грести на галерах, если бы вы посвятили это мне.

Молния вспорола небо, с сухим треском ударив куда-то чуть выше них в вершину скалы. Лошадь Риты взвилась на дыбы с диким ржанием и, едва не сбросив всадницу, рванула вперёд.

— Проклятье! — крикнул Альберт, и его слова потонули в оглушительном раскате грома.

Он, не задумываясь, стегнул коня и помчался следом.

На мгновенье наступила тишина, а затем с неба упали первые крупные капли. Сначала редкие, но вскоре дождь хлынул сплошной стеной.

Ветви хлестали Альберта по лицу и одежде, лошадь неслась, не разбирая дороги, того и гляди сорвётся в пропасть, но все, что видел перед собой князь — зелёную накидку всадницы впереди и её тёмные волосы, развевающиеся на ветру.

Холодный ветер гнал волны по озеру, и косые струи дождя били в лицо, молнии одна за другой разрывали небо, и гремело так, будто все небесное войско Всевидящего собралось с литаврами.

Дорога чуть расширилась и резко повернула вниз, Альберт пришпорил коня и почти догнал Риту. Но её лошадь, норовистая кобыла по кличке Мадж, промчалась мимо поворота, остановилась внезапно, сбросив всадницу через голову, взвилась на дыбы и бросилась вверх по склону куда-то между деревьями.

— Да чтоб тебя! — Альберт едва остановил коня на самом краю попасти.

Недавние дожди размыли берега ручья, и они обвалились, обнажив красную глину с торчащими корнями деревьев. На дне уже вовсю бушевал поток, видимо, в верховьях ливень начался гораздо раньше.

— Рита! — крикнул князь, спрыгивая с лошади и бросаясь к краю. — Проклятье! Держись! Не отпускай!

Он видел, как она скользит вниз по мокрой глине, вцепившись руками в корни можжевельника и безуспешно пытаясь нащупать ногами опору на зыбком склоне. Ещё немного, и она сорвётся, упадёт в воду, и её потащит этим мутным потоком прямо в озеро.

Упасть в озеро с высоты дважды за полдня! Эта женщина просто притягивает неприятности!

Он прыгнул следом, не особо задумываясь над тем, что сможет сделать, если они оба свалятся в ревущий водоворот.

Цинта спешился, увидев лошадь князя, бросился к обрыву и сразу почувствовал силу. Прозрачное горячее облако поднималось откуда-то со дна ручья. И ему показалось — даже падающие капли дождя, задрожав, остановились в воздухе. А затем полыхнуло ярко, неистово, мощно. Над ним что-то разорвалось со страшным грохотом, затрещало, и молния, каких Цинта не видел никогда в своей жизни, ударила в высокую сосну на краю обрыва с такой силой, что расщепила её пополам.

— Мирна-заступница! Всевидящий отец! — заорал Цинта, закрывая руками голову и падая ничком на землю.

Сила пронеслась над ним горячей волной, покатилась над обрывом по дороге, вверх по склону, и от мокрых листьев и мха даже пошёл пар. Сосна вздрогнула, замерла на мгновенье, как подрубленная, и тут же рухнула в пропасть, обдав Цинту комьями грязи от вывернутых корней.

И лошади едва не вырвали поводья, привязанные к берёзе, заржали и забились, но дерево их удержало.

— Ухт! Мирна-заступница! Да что же это такое творится! — как был на четвереньках, Цинта по-собачьи быстро дополз до края обрыва, бормоча скороговоркой. — Дважды в одно место не бьёт! Дважды в одно место не бьёт! Альберт! Альберт! Ты живой?

Половина сосны упала поперёк склона, упёрлась макушкой в противоположный берег, а сверху рухнула вторая половина, накрест, образовав над водой небольшой мост. И князь, соскользнув вниз, упёрся в него ногами.

— Рита! Отпускай! Я тебя поймаю! — крикнул он.

— Да быть этого не может! — воскликнул Цинта, судорожно вытирая с лица воду и размазывая ладонями грязь, пытаясь разглядеть то, что происходило внизу. — Владычица степей!

До этого момента все, что творил князь, было невинными шутками: зажигание свечей пальцами, летающие перья, светляки и пускание горлом огня. Все это ни шло ни в какое сравнение с тем, чтобы управлять молниями. А вот у него на глазах, а Цинта готов был поклясться в этом, князь только что притянул молнию и направил её в дерево. И как это он, Цинта, пропустил тот момент, и не заметил, что сила князя вдруг так выросла?

Рита разжала занемевшие пальцы, заскользила вниз, и Альберт поймал её, подхватив за талию, втащил на хрупкий мост и прижал к себе. Мутный поток ревел, подбрасывая к их ногам хлопья пены, хлестал по сосновым веткам, слизывая с берегов глину и сорванные листья. Альберт и Рита стояли над ним некоторое время, не двигаясь, прижавшись друг к другу, удерживая равновесие и едва осознавая чудесное спасение, чувствовали только, как дождь смывает грязь с их лиц.

— Кажется… у меня уже входит в привычку спасать тебя, — наконец, произнёс Альберт, глядя ей в лицо и убирая с её лба прилипшую травинку, — сильно испугалась? Держись за меня, сейчас выберемся отсюда.

— Мы такие грязные, — растерянно ответила Рита и принялась разглядывать сосну, ручей и склон, и всеми силами стараясь не смотреть ему в глаза.

А затем мягко освободилась от руки Альберта, которой он продолжал её удерживать.

— Эй! Вы там живы? Ловите! — раздался сверху голос Цинты, и конец верёвки упал к ногам князя.

— Что это было? — спросила Рита. — Это же молния ударила в дерево? Да? Но… как?

— Что это было? Я бы и сам хотел знать! Но, думаю, что у тебя, Рита Миора, сегодня просто невероятно удачный день, — ответил Альберт и добавил, — ничего, что я перешёл на «ты»? Мне кажется, момент очень подходящий.

Она была так близко. Такая испуганная, бледная и такая хрупкая в его руках. Мокрые волосы, капли на ресницах, вся перепачканная глиной, только глаза огромные, как два озера… Она смотрела с опаской на бурлящую воду, но, казалось, что эта вода пугает её гораздо меньше, чем он, всё ещё поддерживающий её за локоть.

Почему она так его боится?

— Н-ничего, я н-не против, — только и смогла она ответить.

Гром ещё гремел, но уже глухо, молнии чертили небо, хотя гроза быстро перебиралась куда-то на другую сторону озера и уходила недовольно ворча. Не стало ветра, и дождь все ещё лил стеной, но внезапно стихло, словно вода впитала в себя все звуки, и только ручей ревел недовольно, как будто сетуя на то, что не дождался своей добычи.

По дороге неслись мутные потоки, но на юге, над озером между сосен, уже голубело чистое небо, и как-то сразу потянуло холодом.

— Ну что, будем выбираться? — Альберт нехотя отпустил Риту и взялся за верёвку.

Пока Цинта цокал и посвистывал, зазывая обратно взбесившуюся Мадж, Рита переоделась в уцелевшие сухие вещи — кожаные мешки Цинты, на удивление, не промокли — и привела себя в порядок, насколько это было вообще возможно. Перепуганная Мадж, наконец, вернулась, виновато пофыркивая, но князь сам на неё сел, а своего коня отдал Рите. Задерживаться не стали и снова двинулись в путь.

— Простите, мэтр Гарэйл, — произнесла Рита, поравнявшись с ним, — я не поблагодарила вас за моё спасение. Моё уже второе спасение! Спасибо! Я даже не знаю, что сказать — вы рисковали жизнью, вы… Спасибо! И эта… молния… что это было? Как это… как нас не убило?

Альберт обернулся к ней и спросил:

— Скажи, чем ты так прогневила Богов, что они дважды за полдня пытались тебя утопить? Да ещё и убить молнией? Не может же тебе так не везти в дороге?

— Я не знаю, — покачала она головой, — я бы и сама хотела это знать.

— Ладно, пришпорим лошадей. Не хватало, чтобы после двух чудесных спасений ты схватила воспаление лёгких, — воскликнул Альберт с усмешкой и стегнул лошадь, — выедем к озеру и разложим костёр.

Они спустились вниз по раскисшей дороге, лес внезапно закончился, и за поворотом открылась чудесная картина.

Чуть ниже и вправо по склону холма от озера и до самого горизонта стройными рядами разбегались дорожки виноградников, расположившихся на каменных террасах. Дорога спускалась вниз, и у кромки воды показались черепичные крыши небольшой деревни.

— Слава Богам! Сдаётся мне, что это и есть треклятое Заозёрье, или как там назвал его тот болтливый мужик!

— Это же знаменитые террасные виноградники Фесса! — воскликнула Рита, приподнимаясь на стременах. — О, Боги! Я давно хотела их увидеть! Как же красиво! Между прочим, это самые северные виноградники в Коринтии! А всё благодаря вот этим каменным склонам на южной стороне озера они хорошо прогреваются, и этого хватает, чтобы виноград созрел.

Она приложила ладонь ко лбу, закрываясь от низко висящего солнца, и принялась с восхищением разглядывать бесконечные зелёные поля. А князь смотрел на неё…

Боги милосердные! Любой женщине сегодняшних испытаний было бы достаточно, чтобы слечь на неделю с нервным срывом и лихорадкой, а она восхищается виноградниками!

— Да, действительно, красиво, — усмехнулся он.

Они спустились к деревне, и оказалось, что здесь никакой грозы не было — земля стояла сухая и даже пыль летела из-под копыт. И лишь обернувшись назад и посмотрев на клубящиеся над горами тучи, можно было вспомнить о том, что с ними со всеми недавно произошло.

Маленькая деревенька — две улицы с белёными домами под красной черепицей крыш, несколько амбаров и площадь, мощённая камнем — встретила их суетой. На площади громоздился большой деревянный чан, в который из корзин сгружали собранный виноград. Вокруг сновали нарядные женщины, мужчины ставили столы, а судя по тому, что местный умелец настраивал дзуну, вскоре намечался праздник.

— Мой кня… мэтр Гарэйл, ведь сегодня первое полнолуние осени! Я вспомнил! — воскликнул Цинта. — Это же праздник вина! Сегодня давят первый виноград! Всю ночь пьют, гуляют и славят Богов! Вот ведь повезло нам!

— Нам бы всем и правда не помешало выпить, — произнёс князь, останавливая лошадь и оборачиваясь, лицо его при этом было серьёзным, — а теперь слушайте. Я так полагаю, заночевать нам придётся здесь, и хоть отсюда до Фесса недалеко, но в ночь мы туда не поедем. И поскольку мы не знаем, кто стрелял в Риту и где эти люди сейчас, то будет лучше нам всем… немного соврать.

Он прищурился и добавил тише:

— Представить Риту моей…

Он хотел сказать «женой». И он знал, что скажи он так, она, конечно же, снова смутится, будет прятать взгляд, покраснеет и примется теребить пальцами край жакета. Зато Цинта выпучит глаза, ляпнет какую-нибудь глупость и будет потом всю дорогу попрекать его тем, что он поставил даму в неловкое положение. И… не будь здесь Цинты, он бы так и сказал, чтобы насладиться тем, как дрогнут её ресницы, как губы чуть приоткроются ловя судорожный вдох, как она отведёт глаза и будет думать о том, что он имел ввиду, покрываясь лёгким румянцем… И мысль эта была возбуждающе приятной. Вот только сейчас ему почему-то не захотелось делить её смущение ни с кем, и уж точно не хотелось, чтобы Цинта испортил этот момент каким-нибудь дурацким вопросом. И, сдержав свой порыв, Альберт произнёс, как ни в чём не бывало:

— …сестрой. Надеюсь, ты не против, Рита?

Он посмотрел на неё пристально, и она тут же кивнула согласно:

— Да, конечно, это разумно. Спасибо вам!

— И уж я надеюсь, что ты Цинта, не сболтнёшь здесь чего-нибудь лишнего. Никому ни слова о том, что произошло с Ритой, о стрелах, карете и прочем. Мы просто попали в грозу. А ты — Рита Гарэйл, моя сестра, и мы едем из Индагара в Фесс, потому что там мы живём, а были на свадьбе у родственника. И ты Цинта — наш слуга. Всем понятно?

Рита кивнула.

— А утром мы уедем, как только встанет солнце.

Глава 8. Праздник вина

Золотая луна медленно вставала над горами. Гроза ушла, и озеро застыло, как тёмное зеркало, лишь блестящая дорожка лунного света дрожала на его поверхности.

Медленно спустилась ночь, рассыпав неяркие звезды по краю неба, и на площади собралась почти вся деревня. Запылали факелы. В деревне начинался праздник.

Масляные лампы в слюдяных колпаках висели на старых абрикосах, длинные столы украшали цветы и гирлянды виноградных лоз. Появились блюда с жареным мясом и куропатками, бутылки вина, сыр и лепёшки с травами …

Где-то неспешно наигрывала дзуна, а ей отвечала протяжная горская дудка. Все женщины пришли в широких цветастых юбках, с обнажёнными плечами и в лёгких блузках, подхваченных короткими корсажами. И это, как объяснил один из стариков, сидевших за столом рядом с Альбертом, всё ради танца. В разгар праздника, по местному обычаю, все женщины забираются в огромную бочку и танцуют — давят виноград ногами, вознося хвалу Богам за хороший урожай.

Завтра, конечно, принесут большое колесо, приведут лошадь и соорудят пресс. И лошадь будет ходить по кругу, давя сизые ягоды, а из тонкого желоба потечёт отжатый виноградный сок. Но сегодняшний танец и сегодняшний сок из ягод — для особого, самого первого вина, которое преподнесут в дар Богам.

Среди женщин Альберт увидел и Риту. Она шла рядом с хозяйкой дома, в котором они остановились, и на ней была такая же широкая цветастая юбка. Она улыбнулась ему и села за стол, напротив, а рядом примостился Цинта.

Вот же прохвост! Он же на шаг от неё не отходит!

Цинта и вправду, увязался за Ритой, всё расспрашивал её о чём-то, а она ему охотно отвечала, и князь даже забеспокоился, как бы Цинта не болтнул чего лишнего. Говорить правду, когда не надо — такой грешок за ним водился.

Все собрались, расселись за столами, дзуна умолкла, и староста деревни встал, велев наполнить кубки, и принялся говорить торжественную речь — благодарить хороший год, землю, урожай и милость Богов. Он долго говорил о том, что земля — это мать, солнце — отец, а вино — это их дитя, которое дарит всем радость, а потом кубки радостно стукнулись друг о друга, расплёскивая половину содержимого, все выпили и принялись за еду.

Разговор за столом потёк плавно, в основном о погоде, урожае, предстоящей осени, приметах и будущей зиме. Альберт ел молча, наблюдая за тем, как Рита разговаривает с хозяином одного из домов — пожилым виноградарем по имени Йола.

— Так, значит, это вы делаете знаменитое золотое фесское? Скажите, а в чём же его секрет, эта сладость и вкус! Этот бесподобный и такой насыщенный аромат! — донёсся до него обрывок её вопроса, и Альберт прислушался.

— Ах, найрэ, боюсь, если я отрою секрет, после этого вы не сможете пить золотое фесское с тем же наслаждением! — усмехнулся Йола.

— Нет! Нет! Ну что вы, меня трудно испугать! — рассмеялась она. — Если только вы не поите землю кровью младенцев!

— Нет, найрэ, дело тут совсем в другом.

— Ну расскажите же! И обещаю, я никому не открою ваш секрет, — лукаво произнесла Рита.

— Да это вовсе и не секрет, — ответил он, улыбаясь в ответ щербатым ртом, — всё дело в плесени и туманах.

— В плесени? — удивилась она.

— В плесени.

— И туманах! О Боги! Расскажите подробнее, это так интересно!

Альберт видел, как загорелись глаза старого виноградаря, неподдельный интерес и внимание со стороны красивой женщины будто стёрли с его лица несколько десятков лет.

Князь уже заметил, как умела Рита зажечь в людях огонь — ей всё было интересно, её искренние вопросы заставляли собеседников идти навстречу, и она улыбалась им так, будто душу открывала. Немудрено, что все тянулись к ней, как цветы к солнцу.

И, непонятно почему, Альберт вдруг почувствовал странное раздражение, в чём-то похожее на ревность. Почему она одаривает всех этим лучистым взглядом, а от него прячет глаза? Будто всё время его боится.

— …и влага в воздухе, которую даёт озеро, — говорил Йола напевно, — осень длинная, туманная и тёплая, мы оставляем жёлтый мускат висеть на лозе до поздней осени, и он усыхает, покрываясь плесенью от туманов, и от этого становится очень сладким, а уж потом мы делаем вино из этих ягод. Это и есть фесское золотое.

— А что делает плесень? — спросила Рита с интересом. — Зачем она?

— От неё ягода становится во много раз слаще и ароматнее.

— Как удивительно! Значит, во всём виноваты туманы?

— Выходит, что так, найрэ, — ответил Йола и налил ей в кубок, — да благословят их Боги!

— Красное вино у вас тоже очень хорошее, хотя, пожалуй, слишком терпкое, на мой вкус. Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что самые лучше красные вина делают всё-таки в Шербе? — сказала Рита лукаво.

— Ах, найрэ Рита, если бы у нас было столько солнца, сколько в Шербе, мы бы делали не просто золотое, мы бы делали солнечное вино из любого винограда! — воскликнул Йола.

И все подхватили его слова, снова стукнули кубки, и за столом стало шумно.

— Я погляжу, ваша сестра разбирается в винах не хуже нашего старосты, — произнёс сидящий рядом с Альбертом старик.

— Моя… сестра разбирается во многих вещах, — хмыкнул князь, не сводя с Риты глаз.

— И она у вас красавица!

— И не говорите! — он посмотрел на неё снова, уже поверх кубка, и увидел, как она снова смутилась и сделала вид, что не слышит их разговора.

— Замужем?

— Пока нет.

— Отчего же? Будь я помоложе, эх, я бы не пропустил такой случай!

— Разборчива.

— И то правда, не всякий совладает с умной и красивой женщиной, — вздохнул старик.

Староста встал, снова поднял кубок, восславил Богов и пригласил всех к чану начать ритуал.

Взметнулись факелы, окружая чан кольцом света, и женщины бросились к нему радостной стайкой. К высокому борту приставили деревянные ступени и помост, чтобы идти босыми ногами. Девочки принялись раздавать всем венки из виноградных листьев, а мужчины начали поднимать женщин на руки и под визг и хохот опускать в чан.

И откуда-то появился палмеро с бубном, отстукивая ритм. Подтянулась дзуна, полилась плавная мелодия, и дудки подхватили её, а поверх зазвучала скрипка. Скрипач — кудрявый коротышка — пошёл вокруг чана, и рядом с ним заскользила женщина с чёрной косой, уложенной на голове короной и украшенной кистями винограда. В руках у неё заиграли, щёлкая, деревянные браслеты, и её бархатный плавный голос затянул песню.

— Ну и что ты стоишь, подсади свою сестрёнку, пока наш Марко на неё не набросился, вон как глазами зыркает, — старик толкнул Альберта в бок.

Марко?

Альберт увидел высокого парня в тёмной рубахе с закатанными рукавами, который смотрел на Риту, и взгляд его был совершенно недвусмысленным. И то ли от выпитого вина, то ли неизвестно от чего, на Альберта внезапно накатила злость, он усмехнулся и, похлопав старика по плечу, произнёс негромко:

— Марко, значит! Хм. Я ему шею сверну, как котёнку. Если этот ваш Марко хоть пальцем до неё дотронется.

Он вышел из-за стола и подошёл к Рите, которая стояла босиком на помосте поодаль от взбирающихся по ступеням женщин, и легко подхватил её на руки.

— Ну что, сестрёнка, танцуешь ты также хорошо, как и пишешь стихи? — спросил он насмешливо и, прежде чем она успела что-то ответить, опустил в чан к остальным.

А сам прислонился к стене, скрестил руки на груди и стал смотреть.

Пламя факелов трепетало, и музыка плыла над площадью. Люди вокруг принялись хлопать, вторя в такт ритму, отбиваемому на бубне. Женщины приподняли юбки и танец начался…

Они кружились, обходя друг друга, спина к спине и плечо к плечу, то склоняя, то вскидывая голову, и капли виноградного сока падали на их обнажённые плечи…

Рита нашла его взглядом.

Вскинула голову, усмехнулась, и в одно мгновенье преобразилась…

То ли это вино изгнало сегодняшние страхи, то ли хмельной воздух этого праздника, то ли музыка стёрла вуаль смущения, но она больше не отводила глаз, и взгляд этот был другой.

Не взгляд — вызов. Дерзкий. Манящий. Огненный.

Венок из виноградных листьев слетел с её головы, и волосы рассыпались по плечам. И сама она была такая же гибкая и стройная, как виноградная лоза. Руки удерживали юбку, ноги отбивали такт, и брызги летели во все стороны.

Она смеялась. И эта улыбка…

…теперь она предназначалась ему. И Альберт улыбался в ответ, потому что она будила в нём что-то такое, до сих пор для него неизвестное. Какое-то новое томление в груди, сладкое и пьянящее совсем, как местное вино.

Так ли уж ему нужно в Эддар сейчас? Может, задержаться в Фессе? Пожить некоторое время… Он найдёт практику, не вопрос. А что дальше? Да ничего! Просто… узнать её поближе. Хотя она ведь не замужем, наверняка её отец будет беречь свою дочь, как зеницу ока. Ну, конечно! Берёг бы — не отпускал одну без охраны к Дуарху на рога в Мадверу, да ещё горной дорогой! Но всё равно вряд ли её отец обрадуется появлению лекаря-голодранца среди ухажёров. И он, как назло, ничего не понимает в овцах и шерсти! А если она замужем? Он ведь не спрашивал… Нет, точно нет, это бы он сразу понял. Замужних женщин он повидал немало на своём веку, и если они и прячут смущённо взгляд, то только для того, чтобы он подошёл поближе. И что ему с ней делать? Держаться за руки? Пить чай на веранде? Не жениться же на ней! Но ведь завтра…

…завтра она останется в Фессе, а он уедет в Эддар.

И мысль эта была до боли неприятной.

Князь взял со стола бутылку и выпил прямо из горлышка, не сводя горящего взгляда с танцующей Риты.

Приподнятая по бокам юбка показывала слишком много…

Ещё сегодня утром он ехал в Эддар, одержимый мыслями о Красном троне, и что? Всего-то один день! Скоро полночь, а он уже думает о том, как осесть в Фессе и снова начать драть зубы? Боги милосердные, что вдруг с ним стряслось за этот день? Что за наваждение? Что с ним сотворила эта женщина своими стихами и этой улыбкой? Он с ума сошёл? Нет, ему нужно выбросить её из головы!

Только как это сделать, если он глаз не может оторвать от её гибкого тела? От этого танца, её лица и этих губ. От этих рук, поддерживающих цветастую юбку, шеи, забрызганной каплями виноградного сока, и мокрой блузки, прилипшей к груди…

И все мысли у него только о том, какая она, должно быть, сейчас одуряюще сладкая на вкус…

Если коснуться губами её шеи…

Спуститься вниз дорожкой поцелуев…

Провести языком по груди от одной сладкой капли к другой…

Распустить завязки корсажа…

— Послушай, Альберт, — Цинта грубо вырвал его из этих грёз, незаметно появившись за плечом, как тень, — я вот тут сказать хотел, хм, ты же не обидишь эту девочку?

— Ты говоришь так, будто я только тем и занимаюсь, что обижаю девочек! — рявкнул князь, оборачиваясь, и снова приложился к бутылке. — С чего тебе только эта дурь в башку лезет?

Дуарх бы подрал Цинту! Подкрался, как вор!

— Просто, когда ты вот так смотришь на кого-то, то…

— То… что?

— Жди беды.

— И как же я на неё смотрю? — фыркнул Альберт.

— Будто съесть её хочешь.

Князь усмехнулся, снова отхлебнул из бутылки, но промолчал.

Хочет. Только он и сам не знает, чего именно хочет, будто… всего и сразу.

— Послушай, Альберт, это, конечно, не моё дело…

Но князь не дал ему договорить. Он повернулся резко, впечатав кулак в шершавое дерево открытой ставни и, глядя прямо в глаза, ответил:

— Цинта, ты же понимаешь, что всё, что ты начинаешь со слов «это не моё дело» — действительно не твоё дело? — и взгляд его, полный огня, испугал Цинту не на шутку. — А теперь сгинь живо, и чтоб я тебя не видел! И не вздумай ко мне лезть сегодня со своими дурацкими советами!

И ставня жалобно скрипнула под его кулаком.

— Охохошечки! — пробормотал Цинта, отступая в тень.

А князь повернулся и продолжил смотреть на танец, с каким-то странным исступлением, и Цинта поклялся бы всеми таврачьими Богами, что даже когда он собирался укокошить сына главы Тайной Стражи, в нём не было столько огня.

— Чую, всё это плохо закончится! — пробормотал он.

Альберт пил и смотрел, возвращаясь мыслями к завтрашнему утру. И злился на себя за то, что не может принять решения — он не знал, что ему делать. Вернее, знал…

В нём сейчас боролись два Альберта. Один — рациональный, тот, который мыслил трезво, совершая точные обдуманные шаги к своей цели. Тот самый, благодаря которому он стал хорошим лекарем, который слушал советы Цинты — хотел взойти на Красный трон, стать джартом и доказать всем, что Альберт Драго — бастард — ничем не хуже законных холёных детей Салавара.

И этот Альберт понимал, что нужно оставить в покое эту женщину, перестать пить и смотреть на неё, сейчас же пойти лечь спать, и завтра утром гнать коней в Фесс так быстро, как только сможет. Найти дом Миора, отдать Риту из рук в руки папаше-купцу, получить награду и ехать в Эддар. Его ждут дела поважнее купеческих дочек, пусть даже и очень красивых. В мире полно красивых женщин, и на ней свет клином не сошёлся.

Но был и другой Альберт, которого он ненавидел в себе, каждое утро, просыпаясь после очередных неистовых безумств, и каким он быть не хотел, но с которым ничего не мог поделать. Он ненавидел его потому, что этот Альберт был так похож на его собственного отца — горячий и буйный, с кровью, полной дикого огня, не способный спокойно пройти мимо красивой женщины или драки, и принимающий решения сердцем, а не головой. Деливший мир на белое и чёрное и умевший с одинаковой силой ненавидеть и любить. Тот, которому нужно было непременно вываляться в грязи и всё испортить. И этот Альберт не мог оторвать глаз от танца, и единственное, чего он хотел сейчас — узнать, какие же на вкус губы у Риты Миора, и, может быть, снова испытать то сумасшедшее чувство, что накрыло его на озере у обрыва, когда он лечил её ногу. И желание слиться с ней не только губами стало совершенно непреодолимым.

И что дальше?

…спрашивал он себя.

А дальше — гори оно всё огнём!

— Хех, я так погляжу, парень, никакая она тебе не сестра, — рядом с ним оказался старик, тот самый, что сказал ему про Марко.

Он стоял, опираясь на трость, и тоже смотрел на танец.

— Это почему же? — князь допил вино и поставил бутылку у стены дома.

— Да потому как вы смотрите друг на друга, — старик махнул рукой в сторону чана, — нравишься ты ей, парень, чего стоишь? Сегодня ночь, благословлённая Богами! Будь я на тридцать лет моложе — не стал бы терять времени!

И в этот момент второй Альберт окончательно победил первого.

Вскоре танец переместился на площадь — женщины выбирались из чана, но останавливаться уже никто не собирался.

И когда Рита взобралась на ступени, Альберт оттолкнулся от стены и подхватил её за талию обеими руками, поставил на помост и произнёс, чуть наклонившись к её уху и не отпуская рук:

— Потанцуем?

* * *

Рита ускользнула в самый разгар веселья, и Альберт нашёл её в конце улицы, упиравшейся в пирс. Она стояла, прислонившись к дереву, обняв себя за плечи, и смотрела на воду. Он подошёл, отшвырнул бутылку, которую держал в руке, и остановился совсем рядом.

Несколько танцев посреди площади, и Рита, такая горячая и гибкая в его руках, её улыбка, которая заставляла его улыбаться в ответ просто так, потому что он не мог её удержать, и желания, что обрушились на него так внезапно, всё смешалось, и он не знал, что делать. Хотелось просто дышать рядом с ней и ощущать её, и это было какое-то безумие, которому Альберт не мог найти объяснения.

— Я… устала. Пойду спать, — ответила Рита на его молчание и собралась уходить.

— Рита, подожди…

Голос его внезапно стал хриплым. Он поймал её руку и положил себе на грудь, накрыв другой рукой.

Этот день и эта ночь, танец, вино, луна, дрожащая в озере огромным золотым блюдом — все казалось нереальным. Что-то изменилось сегодня, что-то произошло, и он не понимал, что. Какие-то неведомые желания проснулись в нём и теперь будоражили кровь, и если она сейчас уйдёт, вместе с ней исчезнет странное волшебство этой ночи, а ему очень хотелось его продлить.

Он был пьян, слишком пьян и от вина, и от этого танца, и от этой девушки. И даже, наверное, это именно Рита породила какое-то безумие в его крови, и лучше было бы её отпустить. Но рядом с ней ему хотелось раскинуть руки и вдохнуть в себя весь мир разом, и казалось, что это ему по силам. А больше всего хотелось вновь коснуться её и почувствовать то, что было у обрыва на озере.

Но она испугалась и захотела высвободить руку.

— Пусти…

— Рита, я… мы завтра уезжаем.

— Да, я знаю. До Фесса совсем недалеко. Я… мой отец отблагодарит вас за помощь.

— Мне не нужна никакая благодарность от твоего отца. Но… от тебя… Если ты… Я бы хотел…

Он стоял к ней совсем близко, костёр, горевший у пирса, играл бликами на её лице, и она хотела уйти, но Альберт не дал.

Он видел, как вспыхнули её глаза от простого прикосновения, как расширились зрачки, поглотив всю голубизну, и её горячее дыхание коснулось его щеки.

— Ты ведь тоже этого хочешь? — прошептал он, наклоняясь к её лицу. — Я же вижу…

Горячая волна желания накрыла его с головой, смыла всё, оставив только одно…

Захотелось прижать её к себе, сорвать одежду, ощутить жар её тела, сладкий вкус виноградного сока на её коже, нежность губ… Слиться с ней, вдыхая запах её волос, и целовать, целовать в исступлении, раствориться в ней и впитать её всю в себя. И, кажется, никогда он не испытывал такой сильной жажды обладания, как сейчас.

Наваждение…

Он поцеловал Риту страстно, сильно, немного грубо, обхватив за талию одной рукой и зарывшись другой в её волосы. Судорожно вдохнул, чувствуя, как та самая волна счастья затопляет его и взрывается радугой через все небо. И на мгновенье, совсем короткое мгновенье, она ответила. Её губы разомкнулись и слились с его губами, так же горячо отвечая ему и бросая его в пропасть.

Но это был очень краткий миг.

— Нет! Отпусти меня! Отпусти! — воскликнула она, упираясь руками в его грудь и отталкивая.

И он отшатнулся, а Рита размахнулась и изо всех сил ударила его по лицу. И ещё раз, тыльной стороной ладони, оцарапав его губы перстнем.

— Ты что себе позволяешь! Да… как ты смеешь? Я помолвлена! — почти крикнула она.

Он опешил и от неожиданности разжал руки.

— Наглец! Как… как ты мог? — воскликнула она горько.

— Вот, значит, как! Помолвлена? Как внезапно! — он преградил ей путь, опустив руки на ствол дерева, нависнув над ней и тяжело дыша. — Что же ты раньше молчала?

Его затопила бешеная ярость. И разочарование. И боль… от того, что она его отвергла.

Помолвлена!

— Ты лжёшь мне, да? Лучше скажи… что я тебе не по нраву. Просто скажи мне это! — его глаза горели, и в них плясал огонь. — Я ведь сегодня спас тебе жизнь… дважды.

— И ты решил, что вправе требовать за это плату? А ещё лучше — взять её силой? — воскликнула она зло. — Ты мог бы оставить меня там, у озера!

— Плату? Взять тебя силой? Дуарх тебя раздери, да я в жизни ни одной женщины не взял силой!

Он вытер с губ кровь тыльной стороной ладони и, наклонившись, произнёс с глухой яростью:

— О, разумеется, синеглазка, я хотел бы получить такую плату, тем более, что должница сама намекала мне на это, показывая свои ножки! Но ты же, оказывается, помолвлена, лгунья!

Она снова толкнула его руками в грудь и воскликнула хрипло:

— Намекала? Да как ты смеешь! Подонок! Жаль, я не застрелила тебя там, у обрыва!

Она нырнула ему под руку и бросилась бежать вверх по улице, а Альберт так и остался стоять, прижав ладонь к оцарапанным губам.

— Проклятье! — прошептал он, уставившись невидящим взглядом в костёр.

Он ничего не мог поделать — разочарование, боль и злость захлестнули его в одно мгновенье, сплелись клубком змей внутри и ужалили в самое сердце. И губы горели так, словно она только что прижгла их клеймом позора.

Под его взглядом костёр вдруг ожил, взвился огненным языком, лизнув камыши у пристани, и они вспыхнули тут же, просто взорвались огненным вихрем, и сноп искр, ударив в небо, посыпался бисером на чёрную воду. Следом загорелись деревянные мостки, ведущие к воде, огонь покатился волной и взобрался на стог сена, а за ним полыхнули лодки, сложенные на берегу…

— Альберт! Альберт! Что ты делаешь! Мирна-заступница, да что же он такое творит!

Цинта подбежал и принялся трясти князя за плечо, но тот только смотрел невидящим взглядом на огонь, и огонь плясал безумный танец, словно повинуясь безмолвному приказу хозяина. Языки пламени взметались к небу один выше другого, гул стоял такой, что народ бросился прочь с площади с криками: «Пожар! Пожар!».

— Да очнись ты! Ты же спалишь всю деревню! — кричал Цинта, не переставая трясти князя.

— Плевать…

— Ох, прости меня Мирна-заступница! — недолго думая, Цинта схватил с земли глиняную бутылку и ударил ею князя по голове.

Пламя враз опало, рассыпаясь на тысячи искр, задымило и стало угасать, доедая остатки стога, а Альберт без сознания упал на жухлую траву.

* * *

Он проснулся утром в доме на кровати. Солнце стояло уже высоко, за занавеской, натянутой от печи, хлопотал Цинта, гремя тарелками, и беседовал с хозяйкой о том, как правильно готовить омлет.

Болела голова, муторно и нудно, и на лбу лежал здоровенный капустный лист. Альберт отшвырнул его и, запустив руку в волосы, нащупал на затылке шишку размером с голубиное яйцо.

— Цинта? Эй!

Лохматая голова тут же показалась из-за занавески.

— Доброе утречко!

— Доброе? Что-то не похоже… Что вчера произошло? — спросил князь, морщась. — Воды дай.

— А ты… что помнишь… из вчерашнего? — спросил Цинта, как-то с опаской протягивая ему глиняный кувшин.

— Пожар был, а потом я, кажется… вырубился? Так что случилось?

Цинта выглянул в комнату — хозяйка ушла во двор за яйцами, и произнёс тихо:

— Обещай, что ты не погонишься за мной с вертелом!

Альберт сел на кровати, держась руками за виски.

— Не погонюсь, говори уже, башка трещит, сил нет.

— А ещё, что ты не попытаешься меня убить каким-нибудь другим… способом, — добавил Цинта, оставаясь на расстоянии пяти шагов.

Альберт поднял глаза:

— Что-то ты темнишь, таврачья душонка, что случилось? Говори!

— Нет, ты мне сначала пообещай, что и пальцем меня не тронешь.

— Ну ладно, ладно, обещаю, так что ты опять натворил? — князь выпил воды и приложил к макушке мокрую ладонь. — Силы небесные, где это я так приложился?

— Ты вчерась полез к найрэ Рите, но, видать, что-то ей это совсем не понравилось, и она тебя оттолкнула.

— Это-то я помню, — он дотронулся до оцарапанной губы.

— Ну и ты хотел спалить всю деревню, а я тебе не дал.

— Что значит «ты мне не дал»?

— Я ударил тебя бутылкой по голове, — сказал Цинта, на всякий случай отойдя подальше, — а потом сюда притащил.

— Цинта! Какая же ты всё-таки скотина! — воскликнул князь и добавил, но уже без особой злости. — Я даже не знаю, что хочу с тобой сделать.

— Ты обещал меня и пальцем не тронуть!

— Ладно. Обещал. А если бы ты убил меня?

— У тебя крепкая башка, мой князь, да и я так … легонько.

— Я припомню тебе это «легонько»! Проклятье! Где Рита? Нам надо выезжать…

— Эээ, тут такое дело…

— Ну что ещё?

— Пообещай, снова, что не убьёшь меня.

— Цинта, гнус тебя задери? Что ты натворил? Огрел по башке ещё кого-то? — раздражённо спросил Альберт.

— Пообещай, мой князь, — Цинта отступил ещё на шаг.

Князь встал и произнёс хрипло:

— Если ты не скажешь, то я прямо сейчас затолкаю тебя в эту печь, — Альберт кивнул на открытую заслонку, за которой виднелись глиняные горшки.

— Ладно! Ладно. Только не злись! Но так было лучше для… всех нас.

— Да скажешь ты уже или будешь рожать до вечера?!

— Я дал Рите коня и отправил её в Фесс на рассвете.

Если бы можно было убить взглядом, то, вне всякого сомнения, Цинта упал бы замертво.

— Что ты сделал? — князь поставил кувшин с водой на стол. — Ты спятил? Отпустил её одну? Забыл, что в неё стреляли?

— Альберт, так будет лучше. И, я уверен, у неё всё уже хорошо. Я попросил хозяйского племянника проводить её до городских ворот, тут дорога-то идёт сплошь по виноградникам, кого тут встретишь?

— Седлай лошадей, доброхот хренов, живо!

— Зачем? Сейчас хозяйка яйца принесёт, омлет сделаю, тебе бы умыться, куда спешить, мы всё равно её не догоним, уж скоро полдень!

Князь в три шага оказался рядом, схватил Цинту за воротник, притянул к себе и произнёс грозно и тихо, глядя ему прямо в глаза:

— Я тебя не убью и даже не покалечу… я сейчас пойду, умоюсь, но, когда вернусь — лошади должны быть осёдланы. Ты понял?

— Но… мой князь… Альберт, ты же не собираешься…

— Собираюсь! Собираюсь, Дуарх тебя задери! И лучше тебе не пытаться мне в этом помешать.

— Но зачем она тебе? Альберт! Мало ли женщин?

— Я… может… прощения попросить хочу, — усмехнулся криво князь, отпустил Цинту и стремительно вышел из комнаты.

— Владычица степей! Всё хуже и хуже! Да зачем я только сказал! — сокрушённо вздохнул Цинта.

На его памяти князь ни у кого и никогда не просил прощения.

* * *

Фесс встретил их узкими улицами, башнями и высокими каменными заборами, которые закрывали собой заснеженные вершины гор. Солнце пригревало, и казалось, что в этот город осень ещё не добралась. Расписные ставни, рыжие купола храмов и арки, увитые диким виноградом, всё здесь дышало теплом… Цинта хотел полюбоваться городом, да не вышло — князь, как одержимый, погонял коня.

Дом купца Миора нашли быстро. Издали он выглядел весьма внушительно: кованые ворота выкрашены зелёной краской, и такие же зелёные ставни на всех трёх этажах большого каменного дома. У ворот мирно дремал охранник в огромном тюрбане. Во дворе под старыми каштанами стояли три экипажа, один из которых, чёрный лаковый с красными колёсами, стоил, по меньшей мере, десять тысяч ланей. Судя по всему, купец Миора был очень богат. И даже крыльцо в его доме не просто крыльцо — массивная лестница с сидящими по бокам мраморными львами и устлана оранжевым ковром. Когда Альберт и Цинта подъехали к воротам, служанка как раз нещадно чистила его щёткой.

— О-о! — воскликнул Цинта, разглядывая двор. — Видать, неплохо живёт Рита Миора!

В дом их проводили не сразу, охранник в тюрбане долго рассматривал странную пару, потирая левой рукой усы, а правую держал на поясе поближе к кинжалу. Сам он был хоть и пузат, как бочонок из-под вина, но на голову выше Альберта, да и рядом с кинжалом на широком кожаном поясе обнаружились айяаррский кнут и тяжёлая двухарданная сабля. И, вне всякого сомнения, человек в тюрбане умел ими пользоваться. Видимо, богатства купца Миора многим не давали спокойно спать.

Но, узнав, что Альберт лекарь, едет издалека и при себе везёт редкие лекарства, которыми, возможно, заинтересуется семейство купца, охранник пропустил его, предварительно заглянув в седельные сумки и отобрав баритту и кинжал.

Склянки и инструменты в сумках подтвердили легенду, наскоро придуманную Альбертом, и когда они остались одни в комнате с голубыми стенами и расписным потолком, Цинта шепнул:

— Ну ты и врать горазд, мой князь!

Но Альберт, погружённый в свои мысли, Цинту не слушал, лишь ходил от окна к окну, как тигр в клетке, временами пытаясь нащупать рукоять отсутствующей баритты. Служанка принесла им чай и сладости, а вскоре появилась и хозяйка.

Высокая стройная девушка в синем атласном платье и с искусно заплетённой косой. Золотые браслеты, серьги и кольца и даже поясок на платье был расшит золотыми узорами. Рядом с ней встала смотрительница — внушительного вида женщина в зелёном платке поверх клетчатого платья, скрывавшего её необъятную фигуру под многочисленными оборками.

Альберт поклонился, церемонно представился, отвесив пару пышных комплиментов городу, дому купца и присутствующим дамам, включая смотрительницу. Та даже зарделась от смущения. И Цинта подумал, что князь, когда хочет, может быть милым и любезным, и люди сразу тянутся к нему, как подсолнухи к солнцу. Только вот хочет он этого редко, а большую часть времени ведёт себя так, как будто задумал собрать коллекцию врагов побольше.

— Отца нет дома, он в Талассе, — ответила девушка в синем платье на вопрос о здоровье купца Миора. — Слава Богам, на здоровье он не жаловался.

— Могу ли я увидеть его дочь? — вежливо спросил Альберт.

— Я его дочь.

— Нет, не вас, Риту Миора, — князь улыбнулся, но руки нервно крутили пряжку на шляпе.

— Я и есть Рита Миора, — ответила девушка с улыбкой, — простите, что не представилась сразу.

— Хм, вы уверены?

— Милорд, странный вопрос. Конечно, я уверена.

Князь посмотрел на неё исподлобья, а затем перевёл взгляд на портрет внушительного вида мужчины, висевший в простенке.

— Это ваш отец? — спросил он, кивнув на картину.

— Да.

— Вы похожи, — произнёс Альберт задумчиво.

Мужчина на портрете был круглолиц и курнос. Чёрные, как смоль кудри, которые, как подтверждало сходство, передались и его дочери, стоявшей перед князем, карие глаза, оливковая кожа… Некоторая доля таврчьей крови, совсем как у Цинты. И ничего в облике этих людей не говорило о том, что Рита Миора, та, которую он встретил на озере, хоть какая-то им родня. Но князь всё-таки сделал ещё одну попытку.

— А у вас есть… ещё сёстры? Старшие?

— Нет, только братья. Но они младше. А к чему этот вопрос, милорд? Вы же вроде хотели предложить редкие лекарства? — удивлённо спросила дочь купца.

— Простите, найрэ, но нет ли в Фессе ещё каких-нибудь купцов по фамилии Миора?

— Нет, милорд. Но… почему вы спрашиваете?

— А вы или ваши… ну не знаю, родственники, не ездили давеча в Индагар или в Мадверу? К тёте, например?

— У нас нет родственников в Индагаре, да и в Мадвере тоже. Так что нет, не ездили.

— Вы уверены?

— Конечно, уверена, милорд! — уже раздражённо воскликнула девушка.

— А кто ещё из женщин живёт в этом доме? — Альберт оторвал пряжку от шляпы и засунул её в карман, и глаза его смотрели недобро.

— Милорд, кажется, вам пора, — произнесла строго дочь купца, — если у вас нет намерений ничего нам предложить, то я бы попросила вас уйти.

— Погодите! Погодите! — смягчился князь, видя, что она собирается уйти. — Извините за эти странные вопросы, но… дело в том, что в дороге мы повстречали одну женщину, я вынужден был оказать ей помощь… Она представилась как Рита Миора, дочь купца из Фесса, и я волнуюсь за её… жизнь. Быть может, вы её знаете?

— Послушайте, милорд, я не знаю, кого вы встретили в дороге и кто представился моим именем. Вам лучше уйти.

— Я уверен, вы должны её знать — высокая, стройная, синие глаза, белая кожа, красивая… очень. Не могла же она придумать это имя! Наверняка, она знает вас! Подумайте, нет ли у вас подруг, похожих на неё? — горячо произнёс Альберт.

— Милорд, мой отец возит украшения, шелка, парчу, жемчуг и бисер. В наших лавках бывают все девушки Фесса и не только Фесса, приезжают из Индагара и Мадверы, и даже из Талассы. А моя тётя содержит лучших портних во всей округе. Поверьте, все молодые и красивые женщины знают нас и наши лавки, и все знают, где и как я живу. Любая из них может назваться моим именем и рассказывать о том, что видела в лавке. Поэтому прошу, не пугайте моих людей, уходите, мы не сделали вам ничего плохого.

Она махнула рукой охраннику, и тот навис над Альбертом, держась за рукоять сабли.

— Премного благодарны, найрэ, здоровья вам и вашему отцу, долгих лет и успешной торговли! — воскликнул Цинта, втиснувшись между охранником и князем. — А нам пора, Альберт, нам ещё лошадь забрать надо.

Охранник провожал их до ворот очень настойчиво, дыша в затылок.

— Она же врёт! Она явно что-то скрывает! — произнёс Альберт с раздражением, отвязывая лошадь.

— С какой стати ей врать, мой князь?

— Ну мало ли! Ты сам подумай, откуда Рита, та Рита с озера, могла знать об этом купце и его дочери? Они точно знакомы, очень хорошо знакомы. И Дуарх меня раздери, если я сейчас не выясню, что же она знает! Она слишком уж хорошо объясняла, почему любая девушка может представиться её именем, будто ждала такого вопроса!

— Нас уже и так выставили за дверь после того, как ты едва не нахамил им, теперь нас ещё и спустят с лестницы, а то и отведаем сабли.

— Спустят с лестницы? Цинта, да я спалю этот дом дотла, если понадобится, но я должен узнать правду!

— Нет, мой князь, если ты спалишь этот дом дотла, то ты уж точно ничего не узнаешь. Может, ты ещё и пытать будешь эту бедную девушку?

— А что ты там говорил про лошадь?

— А, так Рита сказала, что оставит лошадь у постоялого двора, тут где-то недалеко от Храма.

— Что? — рявкнул князь. — И ты всё это время молчал, Дуарх тебя раздери? Почему у постоялого двора? Почему не здесь? Хотя…

— Да я не знаю, она так сказала, что лучше нам будет забрать её там. Я и не спрашивал почему…

— Молись, чтобы она и правда была там! Или я спалю и постоялый двор, и весь этот треклятый Фесс! И тебя вместе с ним!

Князь был в ярости. И ярость эта была так сильна, что он даже не смог совершить ничего по-настоящему безумного, потому что впервые в жизни она была направлена внутрь него, а ни на кого-то вокруг. Он проклинал себя за вчерашнее на чём свет стоял.

Он ехал и предвкушал эту встречу, надеясь снова увидеть Риту и загладить свою вину. Разумеется, она соврала про помолвку! Соврала, потому что он вёл себя, как идиот! Набросился на неё, за руки хватал, и был пьян, как свинья. Боги милосердные, да он совсем растерял свой шарм, раз опустился до того, чтобы набрасываться на женщин в темноте! Нет, в этот раз всё будет по-другому. И она его простит. Никуда она не денется. А потом…

А потом будет видно, что делать.

И вот теперь он чувствовал себя обманутым. Не просто обманутым — настоящим глупцом, которого женщина обвела вокруг пальца.

Она лгала ему! Лгала всё это время. И как искусно! Фальшивая купеческая дочь! Фальшивое имя! Всё было ложью! Кроме одного…

Того странного безумного ощущения счастья, которого он не мог забыть. Её глаз и этой улыбки. И краткого мгновенья, когда она ответила на его поцелуй.

— Но, я думал…

— Лучше бы ты не думал, Цинта! — воскликнул князь, одним прыжком оказавшись в седле. — Вот видишь, чем заканчиваются добрые намерения?

Он стегнул коня и помчался вниз по улице.

Её лошадь и правда была там.

Только никакой Риты Миора на постоялом дворе не оказалось. А хозяин сказал, что дама, похожая по описанию, была рано утром, и её дожидался экипаж, гружёный сундуками, на нём она и уехала, а куда… этого хозяин не знал.

И Цинта молился про себя всем таврачьим Богам, наблюдая, как князь коршуном навис над несчастным мужчиной в потёртом жилете. И он надеялся, что он хотя бы не покалечит ни в чём не повинного человека.

Но ничего не произошло. Альберт как-то сник, отошёл в сторону и остановился у забора, навалившись на него сверху, жевал травину и смотрел куда-то вдаль. И только когда он внезапно рассмеялся, обернувшись, Цинта понял — в этот раз пронесло.

— Так глупо попасться! — он отшвырнул травинку и произнёс голосом, полным горькой насмешки: — Купеческая дочка из Фесса! Как же! Как же! Сам подумай — меткий стрелок из арбалета, поэмы Тириана! Шикарная карета, ливрейные слуги! Пустынная дорога, нападение и треклятые эти виноградники! Как же я не понял сразу, а? Виноградники, Цинта, понимаешь?

— Что «виноградники»? — осторожно спросил слуга, не совсем понимая, о чём говорит Альберт.

— Она восхищалась их красотами так, будто раньше никогда их не видела! Вот уж, что странно для той, кто родился и вырос в Фессе! Выясняла, как делают фесское золотое! И дороги она не знала! — Альберт покачал головой и добавил. — Эх, Цинта, я просто идиот!

— Какая самокритичность, мой князь!

— И ты идиот.

— А я-то с чего?

— А с того, что эта Рита, она мне хотя бы понравилась, и я, ослеплённый желанием, думал… ну ты сам понимаешь, о чём я думал! А вот ты куда смотрел?

— А я смотрел, чтобы ты, ослеплённый желанием и своими думами, не спалил что-нибудь по дороге.

Князь покачал головой.

— Но это же даже младенцу было ясно, что она не дочь купца, что она не просто так оказалась на той дороге, и что в неё стреляли не потому, что кто-то баловался арбалетом!

— И что же ты думаешь?

— Думаю, что это очень непростая женщина — Рита с фальшивым именем! И что настоящая Рита Миора вряд ли знает её на самом деле, — выдохнул князь с досадой.

— Ну, слава Всевидящему Отцу! Кто-то, наконец, прозрел, и, видать, что Фесс вместе со мной мы теперь сжигать не станем! — воскликнул Цинта и, заметив какую-то странную досаду на лице князя, добавил уже мягче. — Альберт, может это и к лучшему, а? Ну то, что она уехала?

— Утешать меня вздумал? — фыркнул тот в ответ.

— Ну, ты же расстроен…

— Я не расстроен Цинта. Я просто зол. А это не одно и то же.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Что я собираюсь делать? — прищурился князь и поставил ногу в стремя. — А то, что и собирался с самого начала, пока ты, таврачья душонка, не заставил меня лезть в тот обрыв. Этот треклятый север скоро совсем превратит меня в мужлана. Но, знаешь, что — юг лечит. К Дуарху всех купеческих дочек! Мы едем в Эддар!

Часть 2. Время решений

Глава 9. Всё неопределённо

Новость о том, что погиб Салавар Драго, стала для Иррис потрясением.

Когда она прибыла в Эддар, город находился в трауре, и в этом ей привиделся очень плохой знак. И хотя раньше она не особенно верила в знаки и приметы, но это было ровно до того странного вечера, когда в доме тёти Огасты неожиданно появилось семейство Драго.

Разглядывая приспущенные флаги, штандарты, перевитые чёрными лентами, и слушая рассказы о несчастном случае, который произошёл с джартом Салаваром, Иррис ощутила укол нехорошего предчувствия. И ей вдруг подумалось, что череда плохих знаков началась с того самого письма, которое она сожгла на мадверском побережье. Как будто, обратившись к ветру, своим посланием она привела в движение какие-то неведомые и очень грозные силы.

Сначала Большой мадверский шторм, потом полная опасностей дорога, в которой она дважды могла погибнуть, а теперь внезапная смерть Салавара — всё это выглядело неслучайным и пугало её.

В Эддаре, ещё на подъезде к городу, их карету встретил вооружённый отряд, и это показалось Иррис тоже довольно странным, а именно то, что эти люди столько дней жили на постоялом дворе, ожидая момента, когда она приедет. Хотя поначалу такое внимание было даже приятно.

А потом она заметила, как их кавалькада свернула с широкой дороги, ведущей к городским воротам, и направилась вверх по холму меж зарослей магнолий и эвкалиптов. И сопровождающий попросил её поплотнее задёрнуть шторы.

Окружная дорога привела их в отдалённый дом на берегу небольшого озера. Скрытый за высоким забором от посторонних глаз, он находился в живописном месте посреди большого парка. И, поразмыслив немного, Иррис решила, что дело тут вовсе не в том, что Себастьян Драго не рад прибытию своей невесты. Всё это как-то связано с тем, о чём эфе Салавар предупреждал её перед отъездом.

Но, несмотря на это секретное прибытие, в доме Иррис уже ждали, и приём оказался выше всяких похвал.

Ей дали повара, двух вышколенных горничных и личную помощницу по имени Армана, в обязанности которой входило развлекать Иррис и удовлетворять любые её пожелания. Кроме этого к услугам гостьи оказался мольберт, холсты и краски, набор музыкальных инструментов на любой вкус, а также комната, уставленная шкафами с книгами, огромный стол красного дерева и письменный прибор. И судя по свежим царапинам на паркете — обставляли библиотеку совсем недавно.

И ей было очень приятно осознавать, что сделано это было к её приезду, и Себастьян помнил о том, что именно она любит.

В тот же день она заметила вокруг дома целую армию охраны, и это снова шевельнулось в груди нехорошим предчувствием. И хоть Салавар Драго ещё там, в Мадвере, предупреждал её о множестве своих врагов и опасностях в пути, но ведь она была уже в Эддаре, в их родовом гнезде, разве его предупреждения о врагах распространялись и на это место?

Себастьян прибыл вечером, был грустным и как-то холодно принял её сочувствие. Она ожидала этой встречи с надеждой и страхом, потому что всю дорогу думала о том, а правильное ли решение она приняла? А вдруг её внезапное согласие в Мадвере стать женой Себастьяна Драго было сделано под влиянием магии? И хотя она была уверена в обратном, всё равно какие-то сомнения оставались. Ведь, если Салавар Драго с лёгкостью смог внушить её тётушкам расположение к себе, почему он не мог сделать того же с Иррис, чтобы получить желаемое? Она ведь совсем его не знает!

И под мерное покачивание кареты она всю дорогу пыталась представлять лицо Себастьяна, его серые глаза и милую улыбку, его голос, ласкающий слух, чтобы возродить те ощущения, что она испытывала в Мадвере, когда он был рядом.

Но воспоминания о нём отчего-то были размытыми, стёртыми, и перемежались с другими, куда более яркими воспоминаниями, и отнюдь не такими приятными. Воспоминаниями о других серых глазах, горячих ладонях, о другом голосе, от которого почему-то мурашки бежали по коже. И она всеми силами гнала от себя образ Альберта Гарэйла, и к концу дороги вконец измучилась этой борьбой, так, что в итоге два этих лица слились в её воспоминаниях в одно, и она предпочла вообще не думать о предстоящей встрече и занялась сочинением стихов. Правда, стихи получились почему-то совсем не о том, о чём она их задумывала…

Она надеялась, что новое место и скорая свадьба заставят её забыть весь тот ужас, который ей пришлось пережить по дороге в Фесс. Но она уже четвёртый день была в Эддаре, и вот уже четвёртую ночь воспоминания об этом возвращались к ней в кошмарах, сплетаясь в странный клубок жутких и будоражащих кровь обрывочных сновидений.

Падение в пропасть, крики, истошное ржание лошадей…

Чудесное спасение, горячие руки мэтра Гарэйла и его пронзительный взгляд…

Радуга во всё небо, и странное чувство, будто у неё выросли крылья…

Страшная гроза, бешеная скачка, обрыв, бурлящий поток под ногами, и молния, расщепившая сосну прямо над головой…

И снова чудесное спасение…

Праздник, вино, танец, от которого всё тело пылало огнём, и необъяснимые желания, каких ей никогда прежде испытывать не приходилось…

Поцелуй, и пламя в глазах Альберта, от которого она сама вспыхнула, как свеча, и страх, что ещё немного — и она сорвётся в пропасть…

В тот день она была трижды на краю пропасти, но последняя пугала её больше всего — пропасть её собственных необъяснимых желаний.

И, думая об этом, даже наедине с собой — она лукавила. Не все из её снов были кошмарными. Но забыть она хотела бы их все. А те, в которых к ней возвращался Альберт Гарэйл со своим пронзительным взглядом, поцелуями и радугой во всё небо, она хотела забыть сильнее всего.

Как же это ужасно! Но она была испугана, потрясена, в конце концов, пьяна, да она ведь едва не погибла… дважды! Иначе никогда бы она не стала вести себя так… неприлично.

Вспоминая о том вечере, она всякий раз испытывала жгучий стыд.

А просыпаясь, корила себя за то, что ей — невесте Себастьяна — снятся эти странные сны о чужом мужчине. Она шла к окну, смотрела на озеро и мысленно молилась Матери Всеблагой, прося её только об одном — забрать у неё эти воспоминания, а взамен она клялась, что сделает всё возможное, чтобы стать хорошей женой Себастьяну Драго.

И лишь одно мешало Иррис примириться с собой — осознание того, что, когда ей пришлось рассказывать будущему мужу о происшествии на озере, она всё-таки умолчала о подробностях, сказав лишь, что проезжавшие мимо путники помогли выбраться и довезли её в Фесс. И от того, что ей в первый же день пришлось солгать будущему мужу, Иррис было нестерпимо стыдно. Но рассказать ему, находящемуся в трауре по погибшему отцу, тому, на чьи плечи легли заботы прайда, о своём фривольном танце в чане и поцелуе она просто не смогла.

Вот уже четвёртый день Иррис любовалась красотами озера в обрамлении плакучих ив, но своего жениха видела лишь трижды — Себастьян приезжал только для того, чтобы с отсутствующим видом разделить с ней обед. Но, впрочем, она его не осуждала. Сейчас он временный верховный джарт, и понятно, что у него теперь множество хлопот и вопросов, требующих внимания.

Он был вежлив и мил, рассеяно ей улыбался, говорил, что она прекрасно выглядит, и целовал руку, но почему-то казалось, что на самом деле он её почти не замечает, как стекло в окнах, выходящих на огромный парк. Они говорили о погоде, о красотах окружающих гор, о том, что она делала утром… Он задавал одни и те же вопросы, а она давала одни и те же ответы, потому что жизнь её все эти четыре дня была одинаковой: сон, еда, прогулки, книги, живопись, созерцание местных красот и музыка. А погода в Эддаре, как она успела заметить, отличалась завидным постоянством.

Сегодня Себастьян пришёл также, к обеду, сидел за столом, вяло поддерживая беседу и думая о чём-то своём, и она, наконец-то, насмелилась. Отложив вилку в сторону, спросила, глядя на него в упор поверх изящных ваз для фруктов и хрустальных бокалов:

— Я понимаю, что, может быть, сейчас не самое подходящее время для таких вопросов, ты занят, но уже несколько дней я здесь, и нахожусь в неизвестности. Я бы хотела узнать, что теперь будет? Вернее, что будет дальше?

Себастьян оторвал взгляд от собственного отражения в большой серебряной чаше и спросил:

— Что ты имеешь ввиду?

— Я имею ввиду то, что с того дня, как приехала в Эддар, я живу здесь, в этом доме, и, возможно, мне это кажется, но у меня такое чувство, что ты прячешь меня от всех, и я не знаю почему. Меня охраняют, словно какую-то реликвию, и все вокруг молчат, и эта неизвестность меня пугает. Расскажи мне правду. Я прибыла в слишком неподходящий момент? Или смерть твоего отца что-то изменила в нашем соглашении о помолвке?

Взгляд Себастьяна впервые за эти дни стал не рассеяно-вежливым, а наконец-то сосредоточился на ней, и туман в его глазах исчез, сменившись тонкими отблесками стали.

— Видишь ли, милая Иррис, момент сейчас действительно неподходящий, но вовсе не по твоей вине, — он усмехнулся как-то грустно, — отец скончался внезапно, не оставив никакого завещания. Вернее, нет, нашлось его волеизъявление, спрятанное от всех… но… оно только запутало всё ещё сильнее…

Он отложил в сторону нож и вилку и, посмотрев в окно невидящим взглядом, продолжил задумчиво:

— …Месяц назад…. Всего лишь месяц назад моё будущее было вполне определённым, простым и понятным. Через три года мне предстояло стать верховным джартом, отец готовил меня и должен был передать мне прайд, но… он не успел. И теперь всё стало слишком… расплывчатым.

— Что значит «расплывчатым»? — осторожно спросила Иррис.

— Это значит, что теперь я могу стать верховным джартом, только если на совете прайда за меня будет большинство, — он переплёл пальцы и приложил их к подбородку.

— А если нет?

— А если нет, то выбор верховного джарта будет определяться на поединке силы.

— Поединок силы? И… что это такое?

Себастьян перевёл на неё взгляд, и в его голосе послышалась какая-то обречённость:

— Это такое, в некотором смысле, сражение между претендентами на место главы Дома Драго. И кто окажется сильнее, то им и станет.

— И ты, как мне кажется, — произнесла Иррис осторожно, — думаешь о том, что можешь в нём и не победить?

Себастьян склонил голову на бок и, внимательно глядя на Иррис, ответил:

— Ты права. Я могу и не победить.

— И ты поэтому так расстроен?

— Нет, милая Иррис, — ответил он с лёгкой усмешкой, — расстроен я не тем, что верховным джартом может стать кто-то другой. Хотя, да, может быть и этим, но… частично. Это, конечно, неприятно, учитывая, что отец готовил меня к этой роли последние годы, но гораздо больше расстраивает меня другое. Я обеспокоен тем, что если начнётся борьба за Красный трон, то она очень быстро перерастёт в войну. Если только нам не удастся договориться обо всём на Малом совете.

— Но, как мне кажется, ты совсем в это не веришь? — спросила Иррис, не сводя с него внимательного взгляда.

— Я почти уверен в том, что договориться мы не сможем. Хотя я всё ещё надеюсь, что наша семья прислушается к доводам дяди Гаса, как самого старшего по возрасту.

— А если будет этот… поединок силы, то с кем тебе предстоит сразиться?

— Этот список тоже… пока неопределённый. Это могут быть мои дяди, братья или сёстры, даже тётя Эверинн, да кто угодно, в ком есть кровь нашего рода, кто связан с нашим Источником и у кого достаточно силы, чтобы заявить об этом. Но на первом месте, конечно, наша семья, а именно мои братья — Драгояр и Истефан.

— И ты считаешь, что кто-то из них сильнее тебя?

— Ты очень настойчива в своих вопросах, — усмехнулся Себастьян.

— Прости, но я хочу понимать твои проблемы, ведь если мне предстоит стать твоей женой, я должна знать всё это. Всё, что тебя тревожит.

— Да, пожалуй. И если говорить о том, кто сильнее меня… Сейчас в нашей семье всё очень неопределённо… Но скоро станет понятно, кто с кем объединится и против кого.

— Я могу помочь тебе чем-то? Твой отец сказал, что именно по этой причине он и выбрал меня. Он сказал, что во мне есть сила, которая поможет тебе. Я не совсем понимаю, что это значит, но, видимо, от меня всё-таки должна быть какая-то польза, — улыбнулась она ему ободряюще.

Себастьян тоже улыбнулся и ответил:

— Что же, ты права, извини, что я так долго держал тебя в неведении. Через три дня заканчивается строгий траур, после этого я представлю тебя всем, как мою невесту, и познакомлю со своей семьёй. А затем соберётся Малый совет прайда. На нём и будет решаться вопрос о том, кому же стать главой Дома, и если за меня будет большинство, то там всё и закончится. Но я почти уверен, что этого не будет. Так что, скорее всего, там просто будет назначено время поединка.

— Я, конечно, всего не знаю. Но… если отец готовил тебя к этому, то почему ты думаешь, что семья тебя не поддержит?

Себастьян посмотрел в окно и ответил как-то грустно:

— Знаешь, у нас… очень сложные семейные взаимоотношения. И довольно много наследников. Не все они изначально были согласны с точкой зрения моего отца насчёт того, кто должен стать верховным джартом. Не все считают, что это должен быть я. Но ты не переживай, я постараюсь сделать так, чтобы тебя это никак не коснулось, — он снова улыбнулся ей.

— Послушай, Себастьян, ты должен знать, — ответила Иррис твёрдо, — мне всё равно станешь ты верховным джартом или нет, для меня это не важно. И я в любом случае поддержу тебя, что бы ни случилось. Просто скажи, что нужно сделать, и я это сделаю.

Он посмотрел на неё как-то иначе и, кажется, впервые за всё то время, что прошло с момента её приезда, его взгляд стал по-настоящему заинтересованным.

— Спасибо, милая Иррис. Пока ничего не нужно, займись нарядами и подготовься к церемонии представления. Я надеюсь, что всё обойдётся.

Но что-то в его голосе подсказывало Иррис, что всё не обойдётся. Слишком уж мрачным остался его взгляд.

Себастьян поцеловал её в щёку и уехал, перепоручив Иррис заботам помощницы. Та уже который день занималась портнихами и её платьями, весело щебеча о том, какой из оттенков рыжего шёлка больше контрастирует с цветом синих глаз, но Иррис её почти не слушала. Она соглашалась с каждым из предложенных вариантов, держа в руках палитру и глядя в окно на раскинувшийся за озером город.

Холмы окружали его, обступив со всех сторон первым рядом, а за ними возвышались цепочкой белые пики Аргаррского хребта, уходившего на север. Город лежал внизу, ступенями спускаясь с холмов и собираясь к порту витиеватым узором переплетённых улиц, поблёскивал золотом куполов и шпилей, словно роспись на дне глубокой чаши. Длинный мыс, выброшенный далеко в море, как клешня краба, защищал большую бухту с одной стороны, а с другой возвышалась неприступная скала. Мыс принимал на себя яростное дыхание моря, и бухта была спокойна и недвижима, как зеркало, а такелаж и мачты множества пришвартованных кораблей отсюда, издалека, выглядели паутиной, наброшенной на её тихую водную гладь.

Мазки ложились на холст ровно, и мысли Иррис были далеко…

Она лишь услышала, как внезапно замолчала Армана, краем глаза увидела её, отступающую к стене в реверансе, и обернулась.

— Джарти Таисса, — пробормотала Армана, замерев в почтительном поклоне.

Она стояла в комнате, появившись, словно из воздуха, во всяком случае, Иррис не слышала её шагов, а слух у неё был преотличный. Их не знакомили, но догадаться, что перед ней сестра её будущего мужа, было совсем нетрудно.

Они несколько мгновений разглядывали друг друга, и Иррис готова была поклясться, что в сестре Себастьяна она видит точную копию Салавара Драго, только заключённую в оболочку очень красивой женщины. Тот же ледяной взгляд серых глаз, похожих на два стилета, готовых вонзиться в самое сердце. Та же уверенность в себе, и тот же кипящий котёл огня, взнузданный крепкими цепями несгибаемой воли.

Облегающее платье, перстни на пальцах и длинные волосы, аккуратно перевитые нитками розового жемчуга — просто статуя богини в храме.

— Вон пошла, — коротко бросила она Армане, даже не взглянув на неё, и помощница почти растворилась за дверью, исчезнув настолько быстро, насколько это вообще было возможно.

Сестра Себастьяна была высокой, тонкой и обманчиво изящной. Но эта точёная фигурка, затянутая в дымчато-сиреневый шёлк, не могла ввести Иррис в заблуждение. В этот грациозный силуэт было заключено всё то, что скрывает в себе такое же обманчивое изящество стальной баритты — смертоносная сила и беспощадность.

Таисса окинула оценивающим взглядом комнату — мольберт у окна, руки Иррис с палитрой и кистью, и её пальцы, испачканные красками, платья, разложенные на диване и креслах, отбросила одно из них небрежно и присела на подлокотник кресла, сложив руки на коленях.

— Так вот, значит, кого прячет здесь мой скрытный братец, — произнесла она, разглядывая Иррис с ног до головы без всякого смущения, — но я так и думала. Ты, значит, и есть та самая Иррис из дома Айфур, которую отец нашёл в какой-то завалящей деревне на западе? А так ведь и не скажешь. Хотя… наш отец мог польститься и на просто красивое личико. Или же всё-таки нет?

Иррис от неожиданности даже растерялась.

Таисса не была вежливой. Она даже не пыталась такой казаться. Или хотя бы соблюдать элементарные правила приличия. Её взгляд оценивал Иррис, словно лошадь, выставленную на продажу, и в это мгновенье она, и в самом деле, почувствовала себя не человеком, а всего лишь средством для достижения чьих-то целей. Охотничьей собакой, от которой ждут, что она будет хорошо гнать зайцев или приносить с озера огарей.

Это было настолько неожиданно и неприятно, что рядом с Таиссой Драго даже тётки, оставшиеся в Мадвере, вдруг показались ей, в сущности, добрыми женщинами.

— И что же ты хочешь от меня услышать? — Иррис, наконец, пришла в себя от такого внезапного натиска. — Что я просто симпатичная мордашка, которая понравилась твоему отцу или что я двигаю руками горы?

Она не хотела быть грубой. И она не хотела в первую же неделю своего появления в Эддаре испортить отношения с родственниками будущего мужа. И видят Боги, она хотела стать ему хорошей женой и уважать его дом, но…

…но уважение должно быть взаимным.

— О! Надо же! Я задела чью-то гордость! Ну хотя бы гордость есть, уже что-то, — тонко улыбнулась Таисса, встала, обошла Иррис вокруг и остановилась перед мольбертом.

Её незаконченная картина — горы, бухта, заходящее солнце. Таисса смотрела на неё некоторое время, потом обернулась и произнесла голосом, привыкшим отдавать приказы:

— Я очень надеюсь, Иррис из рода Айфур, что в тебе есть хотя бы толика того, что подразумевал наш отец, говоря о буре в твоей крови. Хотя, глядя на твою картину, я в этом очень сильно сомневаюсь.

— И что же не так с моей картиной? — спросила Иррис, чувствуя, как ей не хватает воздуха в лёгких, как в носу защипало, и единственное, чего ей захотелось в этот момент, это швырнуть палитру с красками прямо на идеальное пепельно-сиреневое платье.

— Обычная, ничего не значащая мазня. Если бы в тебе жила буря, как говорил наш отец, её сила была бы во всём, к чему ты прикасаешься, даже в этом убогом рисунке. А я её там не вижу. И это очень плохо, «милая Иррис». Для тебя.

«Милая Иррис»? Она что же, подслушивала их разговор с Себастьяном? Это ведь он так её называл.

Она захватила кистью побольше зелёного и сделала шаг навстречу Таиссе, выставив вперёд и палитру, и кисть, и чуть прищурившись, произнесла:

— Что тебе от меня нужно?

Таисса перевела взгляд на зелёную краску, а потом посмотрела Иррис прямо в глаза.

— Мне — ничего, — ответила, будто отрезала, но всё-таки отступила на полшага назад, — но вот моему брату понадобится вся твоя сила, чтобы стать верховным джартом. И было бы лучше, если бы она у тебя всё-таки была. Потому что, в противном случае, в тебе нет никакого смысла. Совсем, как в твоей картине. И если сила в тебе всё-таки есть, то тебе следует поторопить со свадьбой Себастьяна, потому что, если о тебе узнала я, то завтра узнает и вся наша прожорливая стая. И когда они сюда доберутся, от тебя даже перьев не останется. Подумай об этом…

— Полагаю, тебе лучше уйти.

— Полагаешь? — она усмехнулась. — Вообще-то этот милый домик принадлежит мне. А мой братец столь хитёр, что решил спрятать тебя на самом видном месте, у меня под носом, и, должна признать, у него это почти получилось. И да, я уже ухожу, но… я не прощаюсь, милая Иррис. Мы увидимся снова. И очень скоро.

Она развернулась и грациозно удалилась, оставив за собой лёгкий фиалковый запах.

— Боги милосердные! — воскликнула Иррис, когда Армана вернулась. — Это красивое чудовище — сестра Себастьяна?

Армана попыталась спрятать улыбку.

— Да, миледи. Но вы ещё не видели джарти Милену… к слову о чудовищах.

— Что, на свете есть кто-то ужаснее этой «Богини презрения»? — удивлённо спросила Иррис, откладывая палитру и вытирая руки.

— Джарти Милена может и вазой швырнуть или выплеснуть воду тебе в лицо, — как ни в чём не бывало начала перечислять Армана, подбирая подол платья булавками, — ударить чем-нибудь. Отхлестать по щекам… Джарти Таисса такого себе не позволяет.

— А… сколько ещё… родственников у Себастьяна? — спросила задумчиво Иррис, вспомнив их недавний разговор за обедом.

Армана оживилась и, отложив булавки, принялась с удовольствием сплетничать о семействе Драго.

— Драгояр и Милена, брат и сестра единокровные — это дети от первого брака Салавара. Себастьян и Таисса, единокровные, но уже от второго брака. От третьего брака Истефан, а сейчас эфе Салавар женат… простите, был женат на леди Хейде, и от этого брака у него сын Абертол. Ну, не считая ещё всяких бастардов. Ещё есть братья эфе Салавара: джарт Гасьярд — глава клана Заклинателей, джарт Тибор и джарт Грегор, и сестра джарти Эверинн — главный казначей прайда.

— Боги милосердные! Сколько родни! А почему эфе Салавар столько раз был женат? — удивилась Иррис.

— Ну, знаете, миледи… эфе Салавар был… да простят меня Боги, — Армана оглянулась и добавила шёпотом, — ужасным бабником! Он изменил первой жене, она в отместку изменила ему, и он её выгнал из дому, оставив у себя её детей: Милену и Драгояра. Говорят, был ужасный скандал, и ругались они так, что эфе Салавар сжёг в порыве гнева старый дворец. А она была родом из прайда Молнии, так что с тех времён у Драго с ними… натянутые отношения. Вторая жена эфе Салавара погибла — несчастный случай. Третья сама сбежала. А вот четвёртую жену он не стал брать из прайдов, она человек. Правда… стерва ещё та. Ничем не хуже Милены.

Армана ещё долго рассказывала о том, кто кого ненавидит, кто с кем дружит и против кого, но Иррис вконец запуталась и расстроилась. Она ведь не думала и совсем не ожидала, что, выбравшись из Мадверы, из той банки с пауками, которой ей представлялся дом тёти Огасты, она попадёт прямиком в осиное гнездо.

И поэтому на следующий день за обедом, ставшим для них уже традицией, Иррис попыталась деликатно поговорить с Себастьяном о вчерашнем приходе Таиссы. Он слушал рассеянно и, кажется, не был удивлён внезапным появлением своей сестры, лишь пожал плечами и ответил спокойно:

— Не обращай на неё внимания. Она, конечно, бывает иногда немного высокомерна…

— Немного? — воскликнула Иррис. — Да меня словно в грязи вываляли! Извини…

— У неё… сложный характер, но, несмотря на это, Таисса не желает тебе зла, — ответил он, пригубив вино, — она иногда бывает жёсткой и ранит словом, но поверь, она единственная из нашей семьи, кому я по-настоящему могу доверять. Так что… попробуй поладить с ней. Это нетрудно. Со временем она поймёт, что ты не представляешь угрозы…

Иррис стало не по себе. Она надеялась, что Себастьян поддержит её, всё-таки подобное поведение со стороны его сестры было возмутительным, а законы гостеприимства вообще не предполагали подобного поворота событий.

— Не представляю угрозы? — спросила она удивлённо и отложила в сторону нож и вилку. — Себастьян, послушай, она… «В тебе нет никакого смысла». Вот что она сказала мне. Поверь, это очень неприятно, это унизительно! Я понимаю, она твоя сестра, и, по идее, я должна её полюбить, но как можно полюбить того, кто видит в тебе всего лишь средство для достижения цели? Всего лишь вещь и, по её мнению, скорее всего, бесполезную?

— Милая Иррис, это не совсем так, — ответил Себастьян всё также спокойно, — сейчас все немного агрессивны из-за того, что будет на совете. А Таисса… она переживает за меня и наше будущее, не стоит видеть в ней врага.

И в этот момент Иррис поняла, что вряд ли чего-то добьётся этим разговором. Но, кроме вызывающего поведения его сестры, у Иррис был и ещё один вопрос, который не давал ей покоя.

— Да я и не вижу в ней врага, но… Послушай, — Иррис понизила голос, — она сказала, чтобы я поторопила тебя со свадьбой. Почему? Почему это так важно? И что она имела ввиду, когда сказала, что скоро до меня доберётся «вся эта прожорливая стая»? Себастьян, от кого ты прячешь меня на самом деле? Что всё это значит?

— Милая, не обращай внимания, Таисса вечно сгущает краски, — он попробовал улыбнуться, но улыбка вышла какой-то фальшивой.

— Но всё-таки? Чтобы сгустить краски, Себастьян, эти краски должны быть на холсте! О чём именно она говорила? — Иррис не собиралась сдаваться так уж легко, и, судя по выражению лица её будущего мужа, у неё и в самом деле был повод для волнений. — Я же понимаю, что дело тут в том, о чём говорил в Мадвере твой отец. Всё дело в какой-то силе. Но я не чувствую этого, Себастьян! Никакой силы. Так зачем кому-то до меня добираться, и что вообще кому-то может быть от меня нужно? Расскажи! Пожалуйста. Если нам предстоит быть мужем и женой, у нас не должно быть секретов друг от друга, тем более таких секретов. Я должна знать об опасности, которая грозит мне или тебе.

Себастьян посмотрел в окно, отставил бокал, который держал в руках и, переплетя пальцы, ответил, как-то устало:

— Хорошо. Ты очень настойчива, и я расскажу. Мне жаль, что Таисса тебя напугала, впрочем, особого повода бояться нет.

Он встал, прошёлся вдоль окон, глядя на озеро за стеной плакучих ив. Некоторое время молчал, а потом, повернувшись к Иррис, произнёс, тщательно подбирая слова:

— Видишь ли, по словам Гасьярда, ты — Проводник. Он предположил, что ты им можешь быть по некоторым его выкладкам.

— Проводник? И что это значит? — удивлённо спросила Иррис.

— Мне довольно трудно это объяснить тебе, пока ты не связана с нашим Источником и со мной, и я не могу делиться с тобой своими… ощущениями. Но если совсем уж аллегорично… Представь, что перед тобой лежат сухие дрова и солома. В них есть сила, много силы, но она скрыта. И ты смотришь на них, но не можешь использовать эту силу — она спит. Это лишь дрова, они недвижимы. И вот ты берёшь огниво и высекаешь искру — всего-то маленькая искра, но именно она превращает дрова в костёр. Так вот Проводник, это и есть искра, способная превратить в костёр любого из нас. Через тебя идёт Поток, ты сама его не чувствуешь, не видишь и даже не подозреваешь о нём, но, соприкасаясь с другими, ты порождаешь в них силу.

— И что для этого нужно? — спросила она задумчиво. — Как это происходит?

— Для этого нужен всплеск — чувства… эмоции или желания. Страсть, ненависть, отчаянье, боль… А как это происходит? Ну, по-разному, — он улыбнулся и добавил голосом, в котором послышались бархатные нотки, — например, через любовь…

Его взгляд внезапно стал таким, как тогда, в Мадвере, сияющим и манящим, словно луна в тумане, и глубоким, как таинственное лесное озеро…

Иррис смутилась, покраснела и опустила глаза. Сердце забилось неровно и гулко, и вдруг стало жарко, а где-то внутри под рёбрами всё сжалось в сладкий клубок.

И в этот момент ей стало понятно, почему Таисса торопила её со свадьбой. От смущения она взяла бокал и, не глядя на Себастьяна, отпила вина.

— Но… то есть… А что имела ввиду Таисса, говоря, что до меня доберётся «прожорливая стая»? — спросила она, разглядывая витую ножку бокала.

— А то, что пока мы не совершили обряд, пока мы с тобой не связаны, любой может попытаться… дотронуться до Потока.

— И это значит?.. — Иррис подняла глаза.

Но она уже понимала, что это значит. Если всё про Поток правда, то сейчас, без защиты Салавара Драго, любой может захотеть встать на место Себастьяна. И это…

…это её пугало.

— Ничего не значит, милая Иррис, тебе не нужно ничего бояться. Завтра поминальная служба в Храме, и глубокий траур закончится, а потом мы представим тебя и объявим о помолвке.

Но почему-то эти слова её не успокоили.

*********

Визуализация персонажей (больше картинок в моей группе в ВК).

Глава 10. Тёплая семейная встреча

«…и Альберт всю дорогу был смурной и злой. А всё из-за Риты, купцовой дочки, что ему отказала, вернее не настоящей Риты, а той, про которую я уже выше писал. И по дороге в Эддар он подрался шесть раз, и едва не убил одного вельможу из Рокны — устроили дуэль, и он, подумать только, проткнул его бариттой! Правда потом сам же его и лечил, а после ещё и пил с ним до утра, то ли рана оказалась не слишком опасной, то ли сильно Альберту нужен был собутыльник. И уж на утро я их едва растащил, такими они заделались друзьями…

А когда мы прибыли в Эддар, то перво-наперво он отправился в портовые кабаки и кутил там три дня. В этих местах его все знают и рады были так, что можно подумать он им каждому по кошельку золотых преподнёс. Все орали, как ошпаренные: «Берт приехал! Берт приехал!». Понабежало всякого отребья, и каждому он велел наливать вина и рыбной похлёбки. Притащили дзуну и бубны, затянули песни и пустились плясать, и Альберт с ними вместе, горланил похабщину, как самый настоящий вахлак. А после всей честной компанией потащились в бордель, и уж там был праздник так праздник! Видели бы вы, учитель, что там творилось! Хозяйка закрыла заведение на ночь, а кто спрашивал, что случилось, отвечала: «Радость у нас! Берт приехал!». И снова устроили танцы. Но я с ним не пошёл — осматривал город.

Деньги все он, понятное дело, спустил, и я думал было, что ночевать нам придётся и вовсе под мостом, но нас приютил какой-то странный человек. Не разобрал я ещё, кто он. Живёт один, ходит весь в чёрном, при оружии, да к тому же хромой и без глаза. Звать Мунсом. Может, какой вояка, а может, и похуже чего, потому как видел я у него в кладовке сушёные травы и странные знаки на стене над дверью. Молюсь вот Мирне-заступнице, чтобы охранила от всякого чёрного колдовства, уж больно много вокруг Альберта всякого отребья крутится, враз попадёшь в неприятности.

А прямо сейчас он собирается в Храм (самое, надо сказать, время, после стольких непотребств!), но не каяться, уж точно. Хочет встретиться с семьёй, и я пойду с ним, а то как бы чего не вышло. Не хватало, чтобы он прямо в Храме драку устроил. Вот будет позор!

Хочу ещё рассказать про Эддар. Город красивый и богатый, всюду белые каменные дома и черепица голубая и красная. Чудно!

Улицы сплошь умощены красным булыжником, на площадях фонтаны со статуями, а вокруг растут магнолии и кедры. И народ тут чернявый и весёлый. А девушки! Стройные и смешливые, в разноцветных шёлковых штанах (сквозь которые, ежели напротив солнца смотреть, то видны стройные ножки!) и пёстрых тюрбанах, красивые, как редкие птицы. Да и молодки тоже хороши, только вот кладут красный перец во всякую еду (даже в вино!), отчего всё горит во рту потом до самых печёнок. А ещё всё сдабривают горчицей и всякими пряностями, бывает, и не поймёшь, что ты ешь. Ведь кто их знает, что они тут едят? Каких только морских тварей не продают на рынке! Даже смотреть боязно, не то чтобы их есть.

Повсюду здесь из-под земли выходит горячая вода и устроены купальни. А в некоторых местах вода так сильно воняет, что слёзы брызжут из глаз, но народ тут это как будто и не замечает, да ещё и натирается той вонючей грязью перед мытьём. Есть большой порт и множество кораблей под всякими парусами, и прямо в порту идёт бойкая торговля. А от порта вверх, ежели идти, то как-бы три холма будут. На одном из них развалины старого замка — ох, и жуткое же зрелище, на втором— новый замок, а на третьем Храм. А поодаль — горы до неба. Ухт! Красотища! Вам учитель, непременно надо здесь побывать.

Ну вот, вроде бы и все вести на сегодня.

С надеждой на скорейшее моё возвращение, ваш верный Цинта».

— Опять пасквиль строчишь? — спросил Альберт, заглядывая через плечо.

— Читать чужие письма низко и подло, мой князь, — буркнул Цинта, быстро прикрывая свиток рукой.

— Да я и так знаю, что в нём, — усмехнулся Альберт, повязывая шейный платок. — «Учитель! Альберт снова баловался силой, ходил по борделям, выпил всё вино в Эддаре, со всеми подрался и спустил все деньги! Заберите меня обратно…». Скажи ещё, что половина твоего письма не об этом?

— А хоть бы и об этом. Скажи, вот что из этого неправда?

— Да там половина вранья.

— И что же тут враньё? — насупился Цинта.

— Ну, скажем так, я выпил не всё вино и подрался не со всеми, хотя… ещё не вечер, — рассмеялся князь, надевая камзол.

— Послушай, Альберт, вот не нравится мне это твоё… настроение. Если ты сейчас устроишь драку в Храме или начнёшь что-нибудь поджигать…

Альберт, смотревшийся в зеркало, повернулся и нахмурил лоб:

— Цинта, ты всерьёз думаешь, что я идиот? Вот ты, в самом деле, думаешь, что я зайду в Храм со словами: «Я собираюсь занять Красный трон и убить вас всех! Нападайте по одному!»? Надо чтобы вообще никто не знал о том, что я собираюсь делать. И тебе, кстати, в первую очередь следует держать язык за зубами, а то твоя любовь к правде и таврачьим обычаям вылезет нам боком. Всем скажем, что я приехал, в надежде открыть лекарню.

— А ты, значит, всерьёз думаешь, что в это кто-то поверит? — Цинта посыпал письмо песком и, стряхнув его, ещё раз пробежался глазами по строчкам.

— Думаю, что нет, но это меня пока никак не беспокоит.

Цинта свернул письмо, запечатал воском, а затем взял щётку и принялся счищать с камзола князя невидимые пылинки.

— Послушай, Альберт, это всё-таки Храм, там много народу и твоя семья, поминальная служба… ты сможешь вести себя разумно?

— Конечно, смогу, что за вопрос?

— Поклянись.

— Клянусь моей совестью, — Альберт приложил руку к сердцу.

— Совестью? Да ты же не веришь в совесть!

— И то правда. Совесть придумали те, кому что-то нужно от меня бесплатно, — хмыкнул Альберт.

— Охохошечки! Когда ты вспоминаешь про совесть, я понимаю так — жди беды. А я говорю серьёзно, не ввязывайся ни во что, а не то…

— А не то что? Ты опять меня отравишь или огреешь бутылкой по голове?

— Не хотелось бы, но да, — выдохнул Цинта. — А вообще ты какой-то подозрительно… весёлый сегодня, так что я иду с тобой.

— На тебя не угодишь, то я подозрительно грустный, то подозрительно злой, то подозрительно весёлый, — рассмеялся Альберт, загоняя баритту в ножны, и, разведя руки в стороны, воскликнул. — А почему нет? Родные пенаты, братья-сёстры, встреча с любимой семьёй после долгой разлуки — чего бы мне не быть весёлым?

— Вот последнее меня и пугает больше всего, — пробормотал Цинта, подавая ему шляпу.

* * *

На башнях Храма поминальный колокол звонил гулко и монотонно, и площадь была полна народу.

Альберт и Цинта протиснулись сквозь толпу, и при помощи нескольких лей и одного доброго человека пробрались внутрь.

Служба шла в центральной части. От высокого купола, украшенного галереей стрельчатых окон, вниз падал столб света. Длинные ряды колонн из розового мрамора отделяли освещённый центральный неф от полумрака боковых залов, а напротив входа огромный витраж-роза, сделанный из красного хрусталя, рассыпал пятнами солнечные лучи и окрашивал их багрянцем, отчего казалось, что пол в Храме залит кровью.

— Ну, вот они, мои родственнички, багрянородные, — шепнул Альберт Цинте, кивнув в центр зала и прислонившись к колонне так, чтобы его не было видно.

Они медленно приближались к высокому помосту, на котором шла служба. Вереница торжественных фигур, все как один одетые в пурпур — траурный цвет прайда Стрижей, остановились у помоста и стали передавать друг другу зажжённые свечи и кубки с вином.

— Ухт! Ничего себе! — воскликнул Цинта, пожалуй, даже слишком громко. — Это что? Галерея Богов? Все эти красавцы — они твои… родственники?

Альберт усмехнулся и произнёс негромко:

— Ну, мой папаша был тем ещё кобелём, но, надо отдать ему должное, в матери своих детей он выбирал исключительно красивых женщин.

— Н-да… Тяжело тебе, наверное, жилось среди таких красавцев, — вздохнул Цинта.

— Надо понимать, ты только что назвал меня уродом?

— Почему уродом? Я хотел сказать, что на их фоне… То есть, если сравнивать… Нет, мой князь, я вовсе не имел ввиду…

— Что, Цинта, слово не воробей — много не нагадит? — хитро спросил Альберт. — А вообще, лучше заткнись, оправдываешься и врёшь ты на редкость паршиво.

— А эти божественные прелестницы? — спросил Цинта, вставая на цыпочки, чтобы разглядеть получше.

— Это мои сёстры: холодная стерва и горячая стерва. Таисса и Милена Драго. За ними мои братья: красавчик блондин, красавчик брюнет и ещё один красавчик с… изъяном, тот, что хромает и с тростью. Драгояр, Себастьян и Истефан Драго.

— А тебе что досталось в наследство от отца, кроме злости?

— Кто-то должен быть красивым, а кто-то умным, — хмыкнул князь.

— Умный, надо полагать, ты?

— Ну… я привык так себя успокаивать, — князь снова усмехнулся, но на этот раз как-то криво, — смотри дальше, во втором ряду, вон тот с глазами змеи — мой хитрый дядя, тот с рожей проходимца — мой дядя-проходимец, и вон тот, который выглядит, как пьяница, тоже мой дядя-пьяница. Гасьярд, Грегор и Тибор Драго. И где-то должна быть ещё и моя тётя. Ах да, вон та леди, у которой на лбу написано, как наплевать ей на весь этот пафос — моя тётя Эверинн. Она ещё при жизни терпеть не могла Салавара с его выходками, так что для неё эти поминки просто праздник.

— Надо сказать, что и дед твой, похоже, был тем ещё кобелём. Теперь понятно, почему ты не пропускаешь ни один бордель.

— Прикуси язык, а то я могу ведь и забыть свои клятвы.

— А кто эта рыжая кудесница?

— Это моя последняя мачеха. Леди Хейда Драго. И её сын. К слову сказать, это ещё не всё, что ты должен о них знать. Леди Хейда ненавидит Таиссу и Милену, те ненавидят Хейду и друг друга. Себастьян ненавидит Драгояра, а Драгояр — Себастьяна, Истефан ненавидит Хейду, Милену и Таиссу…

— Можешь не продолжать, я понял — все ненавидят всех, — прервал его Цинта.

— Вижу, ты схватываешь всё с полуслова.

— И, надо полагать, все они ненавидят тебя?

— Ну, должны же быть они хоть в чём-то единодушны.

— Общие враги объединяют, согласен, — мрачно ответил Цинта.

— Пожалуй, только дядя меня любил, уж не знаю за что…

— Тот, который хитрый или который проходимец?

— Тот, который пьяница. Хотя… наверное, потому что я таскал ему вино из отцовского погреба, когда тот его запирал.

— Тогда любовь его понятна.

— Ну, вот оно, моё фамильное древо, увешанное ядовитыми плодами! И это лишь часть из признанных претендентов на Красный трон, если не считать бесчисленных бастардов, которых наплодил мой отец.

— И как же ты собираешься их всех победить? — Цинта посмотрел на князя со странной смесью уважения и удивления.

— Эээ, я же говорил — война план покажет, — Альберт внезапно оттолкнулся от колонны и прежде, чем Цинта успел хоть что-то сказать, быстро пробрался сквозь толпу и бесцеремонно втиснулся между Миленой и Таиссой.

Одна одарила его возмущённым взглядом ярости, а другая взглядом полным ледяного презрения.

— Смотрю, паршивый пёс вернулся, — прошипела Милена.

— Я бы сказала — блудливый пёс, — холодно добавила Таисса, не поворачивая головы.

— А может, лучше сказать — бешеный пёс? — Милена взглянула искоса.

— Думаю, шелудивый подойдёт гораздо больше, учитывая его… образ жизни, — ледяным голосом парировала Таисса.

— И я рад видеть вас, сестрёнки, — Альберт снял шляпу и сделал вид, что внимательно слушает песнопения. — Вы всё так же хороши, когда дело касается словесного яда. Хотя Милена, смотрю, за время моего отсутствия ты совсем растеряла вкус. Тебе ведь не идёт этот траурный пурпур, ты же знаешь, что он вообще не идёт блондинкам. От него твоё лицо кажется зелёным. Так и подумаешь, что у тебя несварение. Хотя, может, это просто вино слишком кислое?

И он, не смущаясь, макнул пальцы в её бокал с вином и облизал.

— Да нет, вино неплохое… значит всё дело в пурпуре.

— Свинья! — прошипела Милена и брезгливо сунула бокал в руки Драгояру.

— Что ты забыл в Храме? — спросила невозмутимо Таисса. — Пришёл поглумиться над прахом отца или просто шлюхи в городе закончились? А может, в кабаках тебе бесплатно не наливают? Ну так вон, на входе постой, позже буду мелочь жертвовать.

— Зато тебе, сестрёнка, пурпур очень к лицу, как и место верховного джарта. Ты же, как чёрная вдова, уж твоего яда хватит, чтобы утихомирить всю эту бешеную семейку. Не думала об этом? — спросил он, чуть склонив голову. И глядя, как раздуваются ноздри Таиссы, добавил. — Ах, я совсем забыл, что у тебя силёнок маловато, и Себастьян, как назло, брат — замуж за него не выйдешь. Печально, да?

— Что тебе нужно? — спросила Таисса, едва сдерживая гнев, и пламя её свечи заметалось из стороны в сторону. — Зачем ты сюда явился?

— Ну как зачем — соскучился, решил побыть с семьёй, открыть лекарню, роды принимать, лечить детишек.

— Паяц! — Таисса смерила его презрительным взглядом. — Думаешь, я не поняла сразу? То, что отец написал эту глупую бумагу — ничего не значит. Тебе не стать багрянородным. Да, ты будешь сидеть в Совете, но ты так останешься никем — бастардом и шутом, кем ты и был раньше.

— Хм.

— Эта свинья всё-таки будет сидеть в Совете? — прошипела за его спиной Милена. — Помилуйте, Боги! Ты же не серьёзно?

— А ты думаешь, что он прискакал сюда так быстро, чтобы развеять прах отца над Грозовой горой? Скажи спасибо тёте Эверинн, — усмехнулась Таисса, — и как ты только узнал?

— Птичка насвистела, — ответил Альберт задумчиво, разглядывая недовольные лица родни.

Драгояр сжимал рукоять баритты, лицо Себастьяна было непроницаемо-серьёзным, Истефан смотрел с осуждением, а Гасьярд напряжённо. Грегор прятался за спинами, и только Тибор, который уже основательно приложился к поминальным кубкам, был красный, довольный и улыбался.

Альберт указал ему глазами на то место, где оставил Цинту, и, приобняв Таиссу и Милену за талию, прошептал:

— Дамы, я не прощаюсь.

Он выбрался из прямоугольника кровавого света, встал за колонну и дождался, пока Тибор протиснется сквозь толпу. Тому мешал большой живот, да и выпитое вино тоже, и он, пока шёл, оттоптал не одну пару ног.

— Берт! Мальчик мой, — он приобнял Альберта, окатив его винным духом, и прошептал, — я рад тебя видеть!

— Да и уж я, как рад, поверь! — усмехнулся князь. — Скажи, о чём толкуют Таисса и Милена, о какой ещё бумаге отца и том, что я теперь войду в Совет?

— Так ты не знаешь? А я думал, что ты потому и приехал! — Тибор погладил пышные усы.

— О чём я не знаю? — спросил Альберт, прищурившись.

— Когда Себастьян искал завещание, чтобы ступить в права и стать верховным джартом, то нашли последнее волеизъявление Салавара, в котором он признал тебя, как своего сына, наследника права, айяарра и прямого потомка дома Драго, и включил тебя в Совет. Правда, из имущества оставил только охотничий домик у озера, ну и что-то там… по мелочи. Мы удивились все, конечно, помня, как он… относился к тебе, и почему он прятал эту бумагу. Это странно. Таисса, Милена и Драгояр хотели вообще оспорить это волеизъявление и признать его недействительным, но Эверинн им не дала. Вот такие дела, вот.

Альберт потёр лоб рукой и усмехнулся.

— И правда странно… Так, значит, я теперь наследник права? Значит, я могу претендовать совершенно официально на место верховного джарта…

— Можешь… Багрянородным конечно не будешь, но займёшь такое же место, как и сын Хейды.

— …и теперь… значит, теперь я имею доступ к Книге желаний?

— Выходит, что так, — расплылся в улыбке Тибор, — приходи завтра, будет оглашение помолвки Себастьяна, и праздничный обед. Там обо всём и потолкуешь. Только оденься поприличнее, а то племянницы будут шипеть. Да и где ты поселился? Могли бы посидеть, выпить…

— Завтра? Нет уж, нет уж! Кто знает, доживу ли я до завтра. Я должен увидеть Книгу сегодня же!

— Об этом тебе лучше поговорить с Эверинн.

* * *

— Альберт? Что ты здесь делаешь? — удивлённо спросила тётя Эверинн.

Сев в карету, она обнаружила вальяжно расположившегося там племянника.

— Здравствуй, тётя! — ответил он, подвигаясь в угол. — Решил вот лично поздороваться с тобой. Разве ты не рада?

— Я рада. Но, зная тебя, думаю, что это не настоящая причина, — Эверинн аккуратно разложила шёлковые юбки, постучала кучеру ручкой веера и карета тронулась. — В чём дело, Альберт? Зачем ты пришёл в Храм? Ты только что сунул палку в улей и как следует покрутил ею там. Милена уже в ярости, самолично отстегала кучера, боюсь даже предположить, что будет дальше, когда мы вернёмся домой. А я наивно полагала, что упокоение моего буйного брата Салавара принесёт, наконец, мир в этот дом. Так зачем ты явился?

Тётя Эверинн терпеть не могла Салавара. Женщина одинокая, умная и скрытная, она никогда не была замужем, и даже если у неё и были любовники, она тщательно оберегала свою личную жизнь от посторонних глаз. Племянников она недолюбливала всех, кроме Себастьяна, к которому всегда относилась тепло и даже с некоторой долей заботы и нежности. Но что поделать, достоинством Себастьяна в их семье было то, что он, как милый ласковый котёнок, умел нравиться всем. К Альберту же тётя Эверинн питала странные чувства. И иногда ему казалось, что она где-то в глубине души уважает его за то, что не могла, но очень бы хотела сделать сама. За возможность поставить на место своего брата. Будучи совсем юным, Альберт не боялся противостоять Салавару и стоически сносил все наказания, положенные ему за дерзость и плохое поведение. А на наказания Салавар Драго был не скуп.

Альберт выглянул в окно и произнёс, разглядывая толпу:

— А я-то предполагал, что это именно ты написала письмо, в котором приглашала меня приехать.

— Я? Приглашала тебя приехать? Боги милосердные! — удивлённо воскликнула тётя. — Да будь моя воля, я бы щедро заплатила, чтобы ты и дальше сидел в своей Скандре или… где ты ещё там обретался! Я надеялась хоть какое-то время пожить в тишине и покое!

— Если это так, то позволь спросить, а зачем ты отстояла волеизъявление отца, которое все хотели признать недействительным? Тибор сказал, что это сделала ты. Зачем? Не будь его, я бы и дальше… обретался в Скандре или где там ещё, на твой взгляд, мне самое место, потому что здесь мне было бы нечего ловить.

— Я догадывалась, что ты всё равно вернёшься, как только узнаешь. Такие вести расходятся быстро. А насчёт волеизъявления… тут несколько причин… Но, пожалуй, я не буду озвучивать их все, в этом нет смысла…

Тётя Эверинн распахнула чёрный веер и принялась неспешно обмахиваться, глядя в окно на олеандровые заросли вдоль дороги. Альберт молчал, а она, подумав немного, добавила:

— То, как обращался с тобой Салавар… Ты заслужил это право, Альберт, я так считаю. Пусть это будет дань справедливости. И уж теперь только от тебя зависит, как ты им распорядишься. Снова выставишь себя на посмешище или сделаешь что-то стоящее. Теперь, когда твоего отца нет, считай, что ты старший, никто не смотрит на тебя сверху, никто тебе ничего не скажет. И теперь только ты отвечаешь за свои поступки. А с моей стороны это было, скорее… эмоциональное решение. Так не заставляй меня пожалеть об этом…

Она перевела на него взгляд, и в её серых глазах отразилась странная усталость и грусть.

— …Есть ещё кое-что, — она сложила веер, и голос её был серьёзным, — на днях будет Совет. И, как я думаю, право Себастьяна на место верховного джарта будет оспорено. Его точно не поддержат Драгояр и Милена, и, скорее всего, назначат поединок силы. И я хотела сделать тебе предложение, Альберт.

— И какое же? — спросил Альберт прищурившись.

— Поддержи Себастьяна. Из него получится хороший глава прайда. Этому дому не нужна новая война, этому дому нужен спокойный и мудрый правитель. Последние годы правления моего брата, да пребудет он в светлых садах, превратили нашу жизнь в хаос, — произнесла Эверинн расстроенным голосом. — Нас не поддерживает ни один прайд, мы испортили отношения со всеми, включая Ашуман. Самое время начать созидание, пока нас окончательно не разодрали в клочья, как несчастных лаарцев. И я думаю, Себастьян справится с этим.

— А что я получу взамен?

— Ты же знаешь, отец не оставил тебе имущества, кроме охотничьего домика. А я казначей прайда, я могу отстоять твоё право на приличную долю. Останешься здесь, в Эддаре, будешь жить, как захочешь.

Альберт задумался. Предложение было интересным, и слову тёти Эверинн можно было верить. Пожалуй, даже, это единственное слово, которому вообще можно было верить в их семье.

— Я не буду ничего тебе обещать. Но… я подумаю над этим, — ответил он серьёзно, а затем спросил, беря шляпу и принявшись крутить на ней пряжку, — я ведь теперь могу увидеть Книгу?

— Можешь.

— Я хотел бы её увидеть. Сегодня.

Тётя Эверинн усмехнулась и хлопнула веером по руке.

— Ты хочешь пойти и попросить Всевидящего сделать тебя верховным джартом? Альберт, неужели ты настолько глуп? Знаешь, сколько силы нужно, чтобы такое желание исполнилось? Ты слаб, а Книга всё понимает по-своему, и исполнит твоё желание, сделав тебя, к примеру, верховным джартом на карнавальном шествии. Это нетрудно, поверь мне, и желание твоё формально будет исполнено, только вот разве тебе нужно именно это? Ты хоть знаешь, как правильно обращаться с книгой?

— Тётя, ну почему ты думаешь, что я хочу сделать именно это? Может, я карету новую попросить хочу или лошадь? — усмехнулся Альберт.

Эверинн указала пальцем на шляпу.

— Ты рос у меня на глазах, а я очень наблюдательна. И каждый раз, совершая что-нибудь грандиозно-глупое, ты вот так же мусолил в руках шляпу. Подумай над моим предложением насчёт Себастьяна и забудь о Книге… Хотя бы на время.

— Я всё-таки хочу её увидеть, обещаю, место верховного джарта просить не стану, — Альберт отложил шляпу, — я просто столько лет мечтал об этом, хочу проверить, как это работает. Попрошу что-то мелкое.

Эверинн смерила его взглядом, вздохнула и постучала в стенку кареты ручкой веера. Кучер остановился.

— Езжай в Цитадель!

* * *

В башне было тихо и спокойно. Эверинн осталась снаружи, и когда за Альбертом закрылись дверь, тишина навалилась внезапно, точно весь мир остался за её резными створками. А может, так оно и было.

Пахло сандалом, чабрецом и полынью. Сквозь решётки в полу откуда-то снизу поднимался тёплый воздух — служители следили за тем, чтобы сырость или мыши не испортили драгоценную книгу. Шторы на окнах были задёрнуты, и в полумраке лишь одно окно вверху давало немного света, он падал как раз на постамент, на котором лежала Книга.

Книга желаний. Священная Книга прайда Стрижей и их Источник.

Альберт постоял некоторое время, вдыхая ароматный воздух и тишину, пытаясь отрешиться от посторонних мыслей. Надо сосредоточиться на самом главном, на том, чего желаешь больше всего, и Книга тебя услышит.

Он опустился коленом на маленькую подставку, обитую красным бархатом, и положил руки на края постамента. Книга закрыта и открывается она сама, когда услышит твоё желание, иначе открыть её нельзя. До неё даже дотронуться нельзя, если ты не джарт.

Как просить тебя, Великая Книга?

Никто не учил его этому. Отец в своё время не воспитывал его, как багрянородного, не водил сюда, не рассказывал, как достигать чистоты помыслов, как сосредотачиваться, и вообще, что можно, а чего нельзя просить у книги. И как просить.

Но Альберт всё решал быстро, он не собирался стоять тут часами и испытывать священный трепет.

Поэтому, не раздумывая, сложил руки, переплетя пальцы, как для молитвы, и мысленно произнёс:

«Великая Книга, я не знаю, как тебя просить, поэтому попрошу, как есть. Сделай так, чтобы я победил в поединке силы, чтобы я стал верховным джартом прайда Стрижей и главой дома Драго. А взамен возьми мою силу».

Как говорил Хранитель на занятиях с детьми Салавара, нужно ещё представить себе то, чего просишь — ярко, в картинках, в образах, пропустить перед мысленным взором, чтобы картинки ожили и легли на страницы книги. Альберт подслушивал это, взбираясь на толстую ветку магнолии у классного окна, где проходили уроки.

Всех багрянородных дома Драго учат этому с детства, учат рисовать с закрытыми глазами, запоминать образы: птиц, листья, облака, и рисовать, снова и снова. Учат описывать каждую деталь, составлять мозаику, складывать огромные картины из мельчайших кусочков разноцветного стекла. Чтобы однажды они смогли говорить с Книгой на её языке, создавая образы желаний.

Но его этому никто не учил. Салавар Драго не считал его багрянородным, ведь его мать была просто шлюхой.

Альберт закрыл глаза, сжал пальцы и, прижавшись к ним лбом, сосредоточился. Он представил себя, идущего в алом плаще по открытой галерее к тронному залу, пол усыпан лепестками красных роз и над балюстрадой торжественно горят факелы. Слуги в белом склоняются перед ним, а впереди, там, где обычно стоит Красный трон, братья и сёстры — лица напряжённые, но они смирились. И Хранитель протягивает ему корону с рубином в центре и чашу вина…

Альберт никогда не видел, как проходит обряд Посвящения в верховные джарты, но такой расклад его бы устроил.

Он так сильно хотел этого, стискивая пальцы, что ногти впились в кожу, и алая капля крови стекла по ладони и упала на обложку Книги….

И картинка перед глазами ожила, формируясь в образ: заплясал огонь факелов, над жаровнями курился ароматный дым, зашевелились слуги, перешёптываясь и склоняясь, послышался стук каблуков по лестнице, а затем его поглотил рыжий ковёр, ветер донёс запахи: терпкий — можжевелового масла, которое капали на горячие камни, и приторный — розовых лепестков под ногами…

Только вот плащ на нём был не алый, а чёрный, как обычно, и занеся ногу над первой ступенькой лестницы, он не смог шагнуть дальше. Картинка стала гаснуть, размываясь и удаляясь. Он отчаянно цеплялся за неё мыслями, едва слышно шепча слова, но так и не смог удержать образ, а перед глазами вдруг появилось лицо Риты и рука с арбалетом, в то мгновенье, когда он впервые её увидел. Этот образ проступил так отчётливо, словно он стоял прямо посреди леса. А затем страшная гроза, волосы Риты, по которым стекали струи дождя, глаза её синие, как небо, что смотрели на него, когда под ними ревел поток… Её улыбка, смех, поворот головы, поводья, накрученные на кисть в зелёной перчатке. Он почувствовал запах леса и дождя, прелой листвы и жареного мяса, которое разносили на празднике вина. Услышал снова её смех, весёлую дзуну, песню и увидел сумасшедший танец в чане с виноградом, свои руки на её талии, её руку в его руке, краткий поцелуй, что ему достался, и радугу во все небо.

Все это вспыхнуло молнией так ярко, что ослепило его, заставило забыть обо всём, оставив в голове только одно желание — увидеть её снова.

Книга распахнулась, веером зашелестели страницы, Альберт открыл глаза и увидел те же картинки, что сейчас вспыхивали в его голове на страницах книги. Сменяя одна другую, переворачивая листы, они проносились перед его глазами, и последней была галерея, ведущая в тронный зал, которую он представлял перед этим, и слуги в белом, и факелы, и она в конце этого коридора, а он безуспешно пытается сделать шаг…

— Не-ет! Нет! — он вскочил в сердцах, ударив с силой по краю постамента. — Нет! Я не этого хотел!

Но книга, взметнув напоследок со страниц облачко золотой пыли, захлопнулась, а в пылинках на фоне острого луча света, падающего из верхнего окна, на мгновенье чётко проступило улыбающееся лицо Риты. А потом вспыхнуло и распалось, и ему даже показалось, что он услышала где-то вдалеке её звонкий смех.

Альберт схватил подставку для ног, в ярости метнул её в стену, и она разлетелась в щепки. Вбежали служки и бросились к книге, а он, сыпля ругательствами, развернулся и торопливо бросился прочь из башни.

Проклятая Книга! Кто бы мог подумать, что поступит с ним так! Что она вытащит из него то, в чём он и сам боялся себе признаться!

В том, что всю дорогу сюда, в Эддар, его сердце глодала странная грусть от того, что он не знает где искать эту девушку с арбалетом. Что после того, как улеглась первая злость на её обман, его охватило отчаянье, ведь он хотел её найти, но не знал где искать. Он не мог ничего сделать, и не мог вырвать из сердца эту маленькую саднящую занозу. И боялся признаться в том, что очень хочет увидеть её снова, во что бы то ни стало увидеть её улыбку, эти удивительные синие глаза и услышать её смех.

Но Книга услышала его…

* * *

— И что, это, интересно, ты делаешь? — спросил Цинта, входя с ворохом одежды и глядя на стол, уставленный бутылками.

— Крестиком вот вышиваю, — хмуро ответил Альберт, — сам-то как думаешь?

— И по какому поводу это… вышивание? — Цинта аккуратно сложил одежду на кресло и принялся убирать со стола пустые бутылки.

Князь показался ему молчаливым и мрачным. Уже стемнело, и комнату освещала только одна свеча на столе, на которую он смотрел неотрывно, словно хотел что-то разглядеть в её неровном пламени.

— Считай, что это поминки, — буркнул Альберт и добавил, оборачиваясь, — ну и ещё, Цинта, кажется, я сделал одну неимоверную глупость.

— Только одну? А я как-то даже и не удивлён, мой князь.

— Вот как? И почему же?

— Вернее, я удивлён, — ответил Цинта, зажигая ещё свечей, — но не тому, что ты сделал глупость, а тому, что ты в этом вдруг признался. И судя по твоему мрачному виду, ты не иначе опять спалил чей-нибудь дом.

— Нет, не спалил. Хотя… было такое желание. Похоже, я теряю хватку! — Альберт посмотрел на слугу и воскликнул. — И как я сразу не понял! Моя тётка, та ещё лиса, знала ведь, что у меня ничего не получится с Книгой…

— Ты что, уже видел Книгу?

— А где, думаешь, я был всё это время?

— Наш пострел везде поспел! — воскликнул Цинта. — Так у тебя ничего не получилось?

— Получилось, но не совсем то, что я просил.

— Ну что-то же получилось! Ты же в первый раз просил Книгу?

— В первый-то в первый, но тут что-то не так. Не всё так просто, видимо. Мне нужно поговорить с Хранителем насчёт Книги и всего этого…

— А что книга попросила у тебя взамен?

— Взамен?

— Да, ну что-то же ты ей отдал? Ты сам мне говорил, что нужно что-то отдать.

— А ничего не попросила.

— Разве так должно быть?

— Ты прав, — задумчиво ответил Альберт, — так не должно быть. Книга берёт взамен твою силу за исполнение желания. Как я об этом не подумал? Но, знаешь, я был так зол, что мне это в голову не пришло, да и Книга сразу закрылась. Так что да, точно, она ничего не попросила.

— Это ведь странно, да?

— Странно. Может, я что-то неправильно сделал? Может, все и не исполнится, и я могу попробовать ещё раз? — он даже улыбнулся.

— Ты как будто рад?

— Я? Да, я рад. Вернее, нет, я не рад, и я рад, и…

— Ты что-то путанное говоришь, мой князь, чему ты рад? — недоумённо спросил Цинта. — Тому, что твоё желание победить и стать верховным джартом не исполнится?

— Нет, просто это было не совсем то желание, которое должно исполниться, и я рад, что могу попробовать ещё раз, но я не рад тому, что не исполнится то, что я видел в Книге.

— Что-то ты ещё более путаное говоришь… А что ты в ней такое увидел?

— Да так, кое-что, чего не должен был… Ты принёс мою одежду? Завтра оглашение помолвки и торжественный обед, и я приглашён как полноценный член семьи, понимаешь? Мне полагается не выглядеть свиньёй и вести себя прилично.

— Ухт! Значит, ограничишься только послеобеденным мордобоем?

— Своими подозрениями ты опошляешь предстоящую семейную идиллию, — усмехнулся Альберт. — Нет, в этот раз я буду молчаливым, грустным и незаметным, совсем, как призрак. А призраки на званых обедах прячутся за шторами и наблюдают, а не бьют морды, как ты понимаешь.

— То есть ты будешь шастать по замку и тихо пугать обитателей? — невозмутимо спросил Цинта.

— Нет, Цинта. В этот раз я буду слушать. Я подозреваю, что там и без меня будет, кому поупражняться в остроумии. Затевается большая игра, тётя Эверинн попросила меня занять сторону Себастьяна, и даже обещала мне за это приличный куш, так что мне бы хотелось посмотреть на расклад сил за этим столом. Потому что, сдаётся мне, это не последнее предложение со стороны моей родни, и если уж я не стану верховным джартом, а такое возможно, то нужно хотя бы получить от этой драки кусок пожирнее.

— Это мудро, мой князь, вот если бы ты и вправду так сделал…

— Ну, а что, по-твоему, ещё я забыл на этом празднике лицемерия? Помолвки и званые обеды в кругу семьи — это вот точно не моё. Так что я буду пить, молчать и наблюдать.

— А что, и в самом деле, возьми деньги — купишь хороший дом с садом, женишься, заведёшь детишек, зачем тебе место главы Дома? Да у меня кровь в жилах стынет только от одного взгляда на твою родню. А ты хочешь ими править! Я бы взял деньги, — мечтательно произнёс Цинта, — можно лекарню открыть или аптеку…

— Детишек? — усмехнулся Альберт как-то зло, и его руки, лежащие на столе, непроизвольно сжались в кулаки. — Чтобы они стали детьми бастарда-неудачника и внуками шлюхи? Знаешь, Цинта, мои дети не должны чувствовать того, что чувствовал я, когда сидел за столом последним, рядом с собаками Салавара. Знаешь ли ты, что отец всякий раз указывал мне на моё место перед обеденной молитвой? А мои братья и сёстры называли меня выродком? И когда я давал им сдачи, отец сёк меня собственноручно кнутом, говоря о том, что они правы, что я и в самом деле выродок. И когда все шли в классные комнаты, чтобы учиться, я шёл на конюшню дрессировать лошадей, потому что науки не для таких как я…

Он разжал кулак и взял кубок, заглянув на дно — там осталось ещё немного вина.

— …Я жил в крыле для слуг, и каждый раз, когда Салавар меня бил, а делал он это часто, он говорил, что лучше бы утопил меня, как щенка, ещё в детстве, и каждый раз вспоминал мою мать разными словами, будто это её он хотел убить во мне, — он покачал головой и добавил как-то горько, — а вот теперь его нет… Уже почти месяц прошёл… Даже прах его давно развеян на Грозовой горе… Я это понимаю умом и, наверное, я должен простить его, а я не могу! Сердцем простить не могу… Мне всё кажется, что он вот-вот войдёт в дверь и скажет: «Что, явился, наконец, мелкий поганец!». Так что, надеюсь, он слышит меня сейчас в светлых садах Миеле!

Альберт залпом допил из кубка, аккуратно поставил его в центр стола, сняв нагар со свечи прямо пальцами, и произнёс совсем тихо:

— Дети должны гордиться отцом, а не презирать его. И я хочу, чтобы они мной гордились, а для этого я должен сделать так, чтобы им было чем гордиться, и чтобы ни одна собака в этом городе не могла сказать, что их отец — выродок. А место верховного джарта всё исправит. Так что, если я и возьму отступные от моей родни, то это будет только если уж совсем начну проигрывать. А пока мои шансы на победу… неопределённые.

Цинта молча убрал бутылку с вином и кубок.

— Думаю, хватит тебе уже пить, мой князь. И жалеть себя тоже.

Альберт помолчал, а потом добавил, глядя куда-то в тёмный проём окна:

— Знаешь, есть ведь ещё один волнующий меня вопрос — кто прислал мне то письмо? Я был уверен, что это тётя Эверинн. Но оказалось, что это не она. И это точно не Милена и не Таисса, тогда кто? Понимаешь, есть кто-то, кто втравил меня в эту игру, и кто знал про волеизъявление отца. Хотя, может, тётя мне просто соврала и всё-таки это она прислала письмо? Она та ещё лиса и может вести двойную игру.

— А письмо было подписано? — Цинта поставил на огонь чайник и достал чашки.

— Да. Там было написано «Друг».

— А у тебя разве есть друзья? Гипотте… тьфу, гипотетически?

— Гипотетически? Какие, к Дуарху, друзья, Цинта? — усмехнулся Альберт. — Ну, вот если только Мунс и Тибор, но они точно пишут, как курица лапой и не обливаются дорогими духами.

— А женщины? Разве в каждом городе за тобой не тянется их целая гирлянда?

— По-твоему, бордельные мистрессы или чьи-то жёны стали бы писать мне такие письма? Нет, Цинта, тут что-то другое. Я даже не уверен, что придумала это письмо действительно женщина. Написала, да, но придумать его мог кто угодно, кто решил втянуть меня в игру. И я бы хотел узнать это раньше, чем меня прикончит кто-то из родни.

— А они могут? — осторожно спросил слуга.

— Могут. И даже более того, они непременно попытаются это сделать, как только узнают, чью сторону я занял. Сам понимаешь, внезапная смерть бастарда, такого как я, от удара ножом где-нибудь на портовых улицах совершенно никого не удивит.

— Значит, нужно, чтобы они не знали, чью сторону ты занял…

— А вот тут ты дело говоришь. Нужно, чтобы они до последнего не знали, на чьей я стороне. Так что этот расклад сил мы и посмотрим завтра на помолвке. И это, кстати, ещё один вопрос, который не даёт мне покоя — с чего вдруг Себастьяну так пригорело жениться? Ещё только месяц траура прошёл, а он уже тут как тут со своей помолвкой!

— Видать, пригорело, — ответил Цинта, развешивая вещи.

— Вот и надо выяснить, с чего вдруг такая спешка. Так что можешь не переживать, завтра на помолвке я буду тих, как агнец, и нем, как рыба.

Глава 11. Помолвка

— Я очень волнуюсь, — прошептала Иррис, одёргивая платье, — это как-то слишком вызывающе.

— Вызывающе? Помилуйте, миледи, это же церемониальное платье, — произнесла Армана, расправляя складки на карминно-красном шёлке, — хотя вы ещё джарти Милену не видели.

— А ты уже видела?

— Нет, но не сомневайтесь, если бы можно было прийти голой — она бы пришла. Покрутитесь, я подол проверю.

Иррис покрутилась, оглядывая себя в зеркало. Голые плечи, рельефный лиф, утягивающий талию, и пышная юбка со шлейфом. На её вкус в этом платье всего было чересчур: и длины, и цвета, и обнажённости. Оно было ярким, кричащим, невольно притягивающим к себе взгляд, и от одной мысли о родственниках, и особенно о родственницах Себастьяна, которые будут её оценивать, у Иррис кожа покрывалась мурашками.

Армана занялась причёской, всеми силами успокаивая Иррис и стараясь рассказывать ей забавные истории из жизни дома Драго. Только вот чем больше Иррис узнавала родню своего жениха, тем меньше ей хотелось появляться на сегодняшнем представлении. У неё из головы до сих пор не выходила сцена с Таиссой, а если она поведёт себя так же и на церемонии?

Себастьян появился в тот самый момент, когда всё было готово. Он принёс шкатулку, поставил на столик перед Иррис и открыл. Рубиновое колье, в котором тоже всего было чересчур, лежало на бархатной подкладке. Похожее на воротник-стойку, с россыпью алых камней, оно напоминало драгоценное кружево, и впереди его венчал самый крупный рубин в виде огромной багровой капли.

Себастьян осторожно поднял колье и аккуратно застегнул на шее сзади.

Оно было тяжёлым. И в какое-то мгновенье Иррис показалось, что вместе с этим колье на её плечи легла непомерно тяжёлая ноша всего того, что ей придётся держать в себе, если её опасения насчёт семьи Драго оправдаются.

— Идём? — Себастьян протянул руку и улыбнулся.

Она встала и нервно дотронулась до огромного рубина.

— Я боюсь до безумия! — прошептала она, беря его под локоть.

Себастьян накрыл её руку своей ладонью и произнёс ободряюще:

— Ты очень красивая сегодня. Ничего не бойся! Милена и Таисса, конечно, умрут от зависти, но ты не обращай внимания на их шпильки. Я поддержу тебя.

— Спасибо! — ответила Иррис с улыбкой, вдохнула побольше воздуха, и они пошли к подъездной аллее.

— Сегодня ты переезжаешь жить в Большой дворец, твои комнаты уже готовы, — сказал Себастьян, когда они сели в карету.

— Комнаты? — улыбнулась она.

— Конечно, — он ответил ей такой же улыбкой, — спальня, библиотека, гардероб, музыкальный салон, студия — я ничего не забыл?

— О… — она смутилась, — это даже слишком много!

— Когда ты станешь моей женой, их будет ещё больше.

— Это… так… неожиданно… что ли. Я не думала об этом.

— О комнатах? Или о том, что станешь моей женой?

— Ты подтруниваешь надо мной, да?

— Я пытаюсь тебя приободрить, на тебе просто лица нет, — он внезапно сел рядом, накрыл её руку своей, а другой чуть приподнял за подбородок и произнёс тихо, — не бойся, они тебя не съедят, милая…

И его взгляд задержался у неё на губах.

Иррис почувствовала, как её лицо заливает краска. Он впервые был так близко, и его голос, бархатный и тихий с лёгкой хрипотцой, словно трогал обнажённые струны в её душе. А этот взгляд был настолько красноречивым, что у неё кровь прилила к губам, и ей показалось, что он коснулся их невидимым поцелуем. Она смутилась и отвела взгляд, а Себастьян тут же убрал руку от её лица, и, распахнув веер из алых перьев, Иррис принялась усердно им обмахиваться, пытаясь успокоить сердце.

— Тебе очень идёт этот румянец, — прошептал он, чуть наклонившись к уху.

— Если так ты пытаешься меня успокоить, то… эффект у этого совершенно обратный, — пробормотала она, не глядя на него и услышала, как Себастьян рассмеялся.

И она сама нервно рассмеялась в ответ.

— Хорошо, хорошо! Я не буду смущать тебя сейчас, моя милая Иррис, — он пересел на сиденье напротив, но продолжил её разглядывать. — Я поцелую тебя на помолвке.

От этих слов она зарделась вся, словно роза, под стать своему платью.

Они были наедине и довольно близко, и, кажется, впервые по-настоящему, с самого дня её приезда сюда. И это было очень волнительно и странно.

Она ведь была замужем за Эрхардом. И она волновалась в день помолвки, и в день свадьбы тоже. Нравился ли ей Эрхард? Пожалуй, да. Он посватался, отец спросил её согласия, и она не была против, потому что…

… а что она вообще видела в жизни? Уединённое побережье, два городка — Маленькая и Большая Мадвера, все жители знают друг о друге всё, и когда рождается мальчик или девочка, уже известно, кто на ком он женится или за кого выйдет замуж при благоприятных обстоятельствах. С Иррис было сложнее, но всё же Эрхард был очень удачной партией. Он был молод, симпатичен и богат, довольно начитан, образован и мил. И так должно было быть, поэтому она сказала «Да».

И ей, как невесте, полагалось испытывать к нему уважение и почтение, и она испытывала. Любовь в таких браках могла быть, а могло не быть… но Иррис была практичной девушкой, и несмотря на то, что сочиняла стихи, она понимала, что любовь — это что-то такое, о чём всегда пишут в книгах, но что почти не встречается в обычной жизни. Что-то мимолётное, как цветение вишнёвых садов, которое длится всего пять дней в году. Как её наставляла тётя, любовь рождается с годами, и над браком нужно работать, потому что брак — это обязанности.

О страсти она слышала лишь из разговоров горничных, но это было что-то неприличное и пошлое, о чём они всегда судачили шёпотом и нервно хихикали.

Страсти в их браке не было. Не было и любви… наверное. Потому что в браке с Эрхардом она никогда не испытывала того, что происходило с ней последнее время.

И это её пугало.

Сначала Альберт, там, на озере, и после — в деревне среди виноградников… А теперь вот Себастьян. Почему в жилах у неё закипает кровь? Почему горит лицо и внутри всё сплетается в сладкий клубок, а в голову лезут странные мысли, которых не должно быть в голове приличной женщины?

Может, это и есть любовь? Или страсть? Та, о которой так много говорит на кухне прислуга, когда думает, что её никто не слышит, а у Иррис очень хороший слух…

Ей бы хотелось узнать, что это такое.

— Ну, вот мы и приехали, — произнёс Себастьян, глядя в окно, — а теперь, милая Иррис, выше голову и ничего не бойся.

* * *

— Цинта, тебе никто не говорил, что ты ужасно приставучий тип? Чего ты за мной увязался? — спросил Альберт, когда они подъехали к воротам Большого дворца.

— Чутьё мне так подсказывает, — уклончиво ответил слуга.

— Опять чутьё? — усмехнулся князь. — Я же тебе обещал.

Альберт посмотрел в окно. Идеальный парк — пальмы, кипарисы и розовые клумбы, старые оливковые деревья, озеро с лебедями. Большой дворец виднелся вдали, на вершине холма, в окружении кедров и магнолий. По мощёной красным булыжником дороге двигалось несколько карет — гости собирались на приём.

Альберт смотрел на родной дом и думал о том, как же давно он не был здесь. Кажется, десять лет.

Он представил себя на месте отца в его приёмном зале в Башне Уважения, где тот любил сидеть за массивным столом из чёрного кедра, принимать посетителей и проводить советы, и подумал, что если он станет верховным джартом, то отведёт себе другую комнату для приёмов. А Башню Уважения с её мрачными коридорами, бордовыми стенами и панелями из красного дерева вообще закроет навсегда.

Если он станет верховным джартом…

Хотя, может, Цинта и прав? Может, ему и не нужно всё это? Может, поговорить с тётей Эверинн, взять отступные и уехать куда-нибудь, да вон хоть в Рокну, купить дом и жить, забыв всё это? Там его никто не знает, и можно начать жизнь с чистого листа…

Может быть…

Но даже если принять предложение тёти, ему всё равно следует быть очень осторожным. Нужно сделать так, чтобы каждый в их семье рассчитывал на него, надеясь получить в союзники. До самого последнего момента.

А для этого ему придётся всё-таки разобраться с Книгой и не сглупить в следующий раз, думая о девушке с арбалетом. Ему нужно выбросить её из головы и сосредоточиться на главном. Ведь Книгу нельзя просить каждый день, ему просто не хватит сил, а если всякий раз она будет вытаскивать из него воспоминания о Рите…

Ему нужно забыть её.

Забыть обязательно.

Во что бы то ни стало.

И он забудет её…

Забудет…

Уже забыл.

Иначе ему не победить.

И даже если вся эта борзая свора родни набросится на него сейчас, он будет молчать и отшучиваться ничего не значащими фразами. Он сделает вид, что его интересуют только деньги — бросит им эту кость, и пусть думают, как его купить. Он не станет драться с Драгояром, хотя можно было бы пройтись по его самодовольной роже, и даже не станет называть его идиотом. Он не будет говорить гадостей о красоте Милены и тщеславии Таиссы, он сядет, как обычно, в конце стола, чтобы не привлекать внимания. И, пожалуй, ему стоит присмотреться к Себастьяну, если уж он решит принять предложение тёти Эверинн.

— Почему ты опять оделся в чёрное? — спросил Цинта.

— Это? Дань уважения моему отцу.

— Что? Я не ослышался? — слуга покосился на Альберта.

— Он заставлял меня надевать чёрное, чтобы я не считал себя равным моим братьям и сёстрам, — ответил князь задумчиво, — с тех пор привычка ходить в чёрном так и осталась.

— А я-то думал, что ты просто хочешь выглядеть зловеще.

— Если тебя это утешит, то да, я хочу выглядеть зловеще, совсем как настоящий стриж, — усмехнулся Альберт. — Приехали!

Большой дворец впечатлял обилием красок: розовый, бежевый, терракота и жёлтый. Изящные восьмиугольные башни по углам, внутри выложено мозаикой роскошное патио, в центре которого находился сад с маленьким прудом. По периметру внутреннего двора — длинные галереи арок, лежащих на плечах витых колонн, и над ними фризы, украшенные пеной каменных кружев. Над центральной башней остроконечный шпиль, а в центре башни огромная чёрная птица из обсидиана — стриж, символ прайда.

— Ухт! Красотища! — восхищённо пробормотал Цинта.

— Ты ещё внутри не был! Хотя тебя в церемониальный зал не пустят, но я знаю, где можно пробраться, чтобы всё посмотреть. Идём.

Оставив Цинту наблюдать за церемонией с верхней галереи, Альберт спустился вниз, где уже собрались гости. Церемонию решили проводить в Мозаичном зале, и по лестнице, ведущей к нему, уже спешили с подносами слуги, горели факелы, игристое вино стояло на столах. Альберт рассматривал толпу, узнавая знакомые лица: эддарские вельможи и их жёны, послы, главы богатых купеческих домов и даже один из аладиров Ирдионского Ордена. Церемония обещала быть пышной.

Альберт выпил немного вина и отставил бокал. Сегодня ему понадобится трезвая голова. Среди гостей он заметил Хранителя, пожалуй, ему стоит с ним потолковать, пока не началась церемония.

— Здравствуй, Берт! — услышал он голос позади себя, обернулся и увидел Тибора.

Тот уже как следует приложился к игристому вину, лицо его стало красным и довольным. Белый атласный фрак и крахмальная рубашка обтягивали его большой живот, алому кушаку вторила алая бабочка на шее и платок в красный горох, торчавший из кармана, а довершали образ туфли с бантами — Тибор был похож на павлина.

— Дядя, ты вырядился так, словно это твоя помолвка, — усмехнулся Альберт.

Тибор подмигнул ему и, засунув руки в карманы, произнёс:

— Зато ты, как вроде перепутал помолвку с поминками кахоле. А я вот хочу понравиться невесте Себастьяна, — Тибор расправил кружевные манжеты, — слышал, она красавица!

— Послушай, а я вот всё хотел спросить, с чего такая спешка с этой помолвкой, пока ещё даже траур не закончился…

— Салавар так хотел. Знаешь, когда он приехал из Скандры, куда ездил сватать невесту Себастьяну, он сам не свой был. Сказал, что сама Богиня Айфур дала ему знак и послала эту девушку, и он так торопился с этой свадьбой! Но, видишь, как всё получилось, — Тибор развёл руками, — так что это всё его воля.

— Богиня Айфур? Прайд Лучницы? И как Салавару это удалось? Мы же вроде с ними не… в очень хороших отношениях? — удивился Альберт.

— Хех, ещё бы! Салавар, помню, сватался к дочери Айрена Айфура, да только его строптивая доченька Регина в ночь перед помолвкой сбежала с кахоле. Скандал был страшный. Салавар проклял Айрена, а тот его, и они даже вроде подрались и кто-то сломал кому-то нос. Но я это так, со слов Гасьярда знаю. Гас там был, и всё видел.

— И теперь мы что, вдруг снова стали друзьями?

— Не-ет! Какие там друзья — Айрен злопамятный старый пень! Гас говорит, что невеста Себастьяна и есть дочь Регины Айфур. И она ни сном ни духом про деда своего, Айрена.

— Её мать, Регина Айфур, это та, на которой хотел жениться Салавар?

— Она самая. Он был влюблён в неё по уши, как мальчишка! Но Айфурам трудно угодить. Они все, знаешь ли… утончённые! Стихи, музыка, ветер! А Салавар простой, как медная лея — был напорист, как бык, и упрям, как баран, хотел взять девушку с наскока. Обаянием! — Тибор перехватил хрустальный бокал с вином и выпил половину. — Куда там! Обаянием! Она Салавара терпеть не могла. Но Айрен был настойчив и дочку не слушал. А она махнула хвостом и сбежала. Только её и видели. Наплевала на мнение отца и на его проклятья — они, знаешь ли, все своевольные, эти Айфуры! Айрену вообще не повезло с дочками — старшая Ладдерис подалась в монашки, средняя сбежала с кахоле, и младшая тоже грозилась сбежать с кахоле — так что пришлось Айрену самому выдать её замуж за таласского князя. И поделом старому пню!

Церемониймейстер открыл двери и расположился справа от входа с большим гонгом на подставке, объявил помолвку Иррис Айфур и Себастьяна Драго, зал пошумел и затих. Представление началось.

— Гасьярд Драго из дома Драго! — провозгласил церемониймейстер.

Альберт задумчиво потёр переносицу.

Вот, значит, в чём дело! Отец готовил Себастьяна в верховные джарты, дом Айфур — сила ветра, что же умный ход. И если Себастьян совершит обряд, он станет сильнее…

Гораздо сильнее.

Пожалуй, стоит всерьёз рассмотреть предложение тёти Эверинн.

— Альберт Драго из дома Драго! — услышал он своё имя и удар гонга.

Вызывают его?

Ах да, он же теперь полноценный член семьи, его представляют вместе со всеми.

И это было слышать странно, но… приятно.

Альберт шагнул вперёд, и стал подниматься по лестнице. Пять ступеней, галерея… Стук каблуков заглушил рыжий ковёр, и в ноздри ударил запах можжевелового масла… розовые лепестки разлетались в стороны от его шагов… шептались слуги, кланяясь, трепетали факелы… с бокалом вина стоял разливающий.

Он замедлил шаг, словно во сне.

Всё это уже было с ним, кажется. Вот только когда?

Но прежде, чем Альберт достиг середины короткой галереи, он все понял.

Книга желаний.

Он оторвал взгляд от рыжего ковра, устремляя его в конец галереи, туда, где среди корзин роз, белых и красных, была сооружена торжественная арка, украшенная гирляндами цветов.

И он уже знал, что именно там увидит.

Она стояла рядом с Себастьяном.

Стройная фигурка в карминно-красном платье, волосы убраны в высокую причёску, на шее алеет рубин.

Альберт почувствовал, как ноги ступают во что-то зыбкое, словно в вату, а глаза… глаза были прикованы к ней, как к маяку в штормовом море.

Он узнал бы её из сотни. Из тысячи тысяч. Иррис Айфур — Рита Миора. Эта была она. Девушка из разбитой кареты, та, которой он дважды спасал жизнь.

Книга исполнила его желание.

Он подошёл к ним на негнущихся ногах, поклонился Себастьяну и посмотрел на… Иррис.

Иррис… Иррис… Какое волшебное имя…

Он видел, как пульсирует кровь у неё под кожей, как на фоне красного шёлка стремительно бледнеет её лицо, как вздымается грудь и ноздри судорожно ловят воздух.

А синие глаза становятся почти чёрными от застывшего в них ужаса.

Альберт вглядывался в её лицо исступлённо, жадно, понимая только сейчас, как сильно он хотел увидеть её снова, пытаясь запомнить каждую черту, охватить её всю и удержать этот образ в памяти. Кажется, она была до невозможности красива в этом красном шёлке…

Ему показалось или в воздухе пахнуло грозой?

Он опустился коленом на подножку, обитую бархатом, и она протянула руку для поцелуя.

Её рука с изящными длинными пальцами была ледяной.

Голова вдруг опустела, звуки ушли куда-то, а от прикосновения к её ладони сердце забилось радостно и гулко, и в нём закипела кровь, как если бы он разом выпил всё то вино, что разливали слуги внизу.

И его с головой накрыло странное желание — взять её руки, приложить к своим щекам, которые сейчас пылали от затопившего их жара, и прижаться к ним губами.

Я бы согрел твои руки… если бы ты позволила…

Альберт наклонился, сжал на мгновенье её пальцы, словно в приветствии…

…и поцелуй получился слишком горячим для простого проявления вежливости.

Ледяная рука дрогнула и выскользнула из его ладони.

— Поздравляю… с помолвкой, Себастьян, — хрипло произнёс Альберт и отступил назад, ощущая ноздрями, как из груди готов вырваться огонь, — и тебя… Иррис Айфур с… прекрасным выбором.

Он сделал ещё два шага назад и встал слева, рядом с Тибором.

Ему показалось или пол дрогнул едва заметно? Или это его качает собственная ярость, отчаянье и злость?

Лучше бы на него сейчас рухнул этот сводчатый потолок…

Лучше бы ему никогда не приезжать в Эддар…

Лучше бы никогда не встречать Иррис Айфур…

Она — невеста Себастьяна!

И мысль эта была невыносимой настолько, что почти парализовала его.

Он стоял, замерев, вытянувшись, как на плацу, оглушённый этой встречей, и смотрел, как движется мимо вереница фигур, мужчины кланяются, а дамы приседают в реверансах, руки целовать позволялось только членам семьи. Альберт смотрел на застывшую фарфоровой статуэткой фигуру Иррис, на её неподвижное лицо, бледное и усталое, и не мог отвести глаз.

Посмотри на меня… Посмотри…

Но она смотрела только перед собой.

А церемония всё шла и шла, и Альберт вдруг вспомнил строчки из её стихотворения:

…И время замерло,

И времени не стало,

И как из раны кровь,

Оно кровоточит…

И внезапно понял весь смысл, заложенный в них. Пытка ожидания.

А чего ему ждать теперь?

Всё раскололось на части.

Он смотрел на эту бессмысленную толпу невидящим взглядом и понимал только, что будь его воля, он бы сжёг тут всё дотла, лишь бы не чувствовать себя вот так, будто с него только что содрали кожу. Но, увы, на холмах, где стоит Большой дворец, нельзя ничего сжечь ещё с тех времён, когда его отец спалил дотла старый замок. Гасьярд позаботился о том, чтобы такого больше не повторилось.

— А она и правда красотка, — прошептал Тибор, толкнув его локтем, — эй, Берт, ты пьян что ли?

— Нет, дядя, я не пьян, — ответил он тихо, — и даже больше. Я, кажется, никогда ещё не был настолько трезвым.

Альберт смотрел сквозь галерею, туда, где над кедрами и оливковыми деревьями виднелся холм с развалинами старого замка. Своими красными закопчёнными стенами он издалека напоминал внезапно окаменевший костёр, где языки пламени стали воздетыми к небу руинами стен. Говорили, что отец сжёг его дотла, когда узнал, что Алиссандра — его первая жена — ему изменила…

И, кажется, впервые в жизни он понял, что именно владело отцом в тот момент, потому что сейчас он стоял и чувствовал, как в нём, рождённая яростью и разочарованием, поднимается волна совершенно необъяснимой силы.

Когда гневается морской бог, он движет подземными горами, и тогда в сердце моря рождается огромная волна. Она встаёт посреди водной глади и бесшумно катится к земле, чудовищная, неумолимая, скрывающая в себе всю ярость его гнева. Она выше любого самого высокого кедра, и сильнее всего, что есть в этом мире, и когда она приходит в бухту, то со страшной силой обрушивается на Эддар, сметая всё на своём пути…

И Альберт видел её однажды, будучи совсем маленьким. Она катилась легко, скользила изумрудным гребнем по водному зеркалу бухты, лёгкая, словно складка сизого шёлка на платье…

Она вскипела у берега каймой белой пены, встав на дыбы, как взбесившийся конь, и ударила грудью в берег. Подняла корабли, словно сухие листья, швырнула их, разбив вдребезги с такой силой, что их мачты находили потом у самого подножия холмов. Смела снасти, пирсы и портовые постройки, превратив бревенчатые здания в щепу, а потом откатилась, обнажив дно до самого мыса, и вернулась, снова ударив с ещё большей яростью… И ещё раз… И ещё…

Именно поэтому Эддар построен на холмах…

Альберт вспомнил это, потому что у него внутри сейчас рождалась именно такая волна. Откуда она взялась, он не знал, но она нарастала в нём, заполняя всё внутри, и ему казалось, что он силой мысли может сейчас залить огнём и Большой дворец, и парк вокруг, и весь город, и даже бухту, если понадобится. И желание сделать это становилось невыносимым…

На галерее остались только родственники.

Гасьярд скрепил руки Себастьяна и Иррис алым шёлком, поднёс к ладоням свечу в золотом подсвечнике, водил ножом, а Альберт смотрел на бледное лицо Иррис и понимал, что если сейчас эта волна, которая родилась в нём, вырвется наружу, то она уничтожит всё вокруг.

А она вырвется. И колдовство дяди Гаса защищающее Большой дворец, её не остановит.

Он ощущал, как ноздри трепещут, ловя идущее из лёгких пламя, как оно жжёт изнутри глазные яблоки, а в кончиках пальцев пульсирует кровь, он моргнул судорожно, но это не помогало, и казалось, что у него сейчас из глаз потекут слёзы, полные огня.

И он убьёт их всех…

— Теперь вы жених и невеста, — произнёс Гасьярд, — Себастьян, можешь поцеловать Иррис.

Альберт не хотел на это смотреть, но не смог себя остановить. Он оторвал взгляд от руин красного замка и перевёл его на Иррис, и именно в этот момент она посмотрела на него.

И столько было в этом взгляде мольбы, отчаянья и страха, что его будто в ледяную воду макнули.

Да что же он делает? Он же и правда убьёт их всех!

Он видел, как рука Себастьяна ложится ей на талию, а другая касается её плеча, как тот наклоняется к её губам, и смотреть на это было невыносимо, и невозможно было оторвать взгляд…

Грозовая гора…

Грозовая гора спит уже почти сто лет. Когда-то она изрыгала камни, пепел и пламя, изливаясь в море огненными потоками лавы и удлиняя линию южного побережья. Когда-то, когда прайд Стрижей был силён, он питал её, и гора взамен щедро делилась своей силой. Но глупые поступки, междоусобицы и распри превратили некогда сильную семью Драго в сборище интриганов и пьяниц, живущих на остатках прошлой силы. Семья Драго давно уже не чтила Уану, и Грозовая гора уснула…

Губы Себастьяна коснулись губ Иррис, и Альберт закрыл глаза, представляя перед собой Грозовую гору, её изрытые застывшими потоками лавы склоны, вершину, спрятанную в шапку облаков, и подножье, где за сто лет крестьяне успели разбить виноградники. Он представил её так ярко, будто сам стоял на краю, чувствуя ветер на своём лице, и, глубоко вдохнув, он мысленно швырнул в её жерло всю свою ярость и боль.

Звук похожий на раскат грома прокатился над дворцом, пол галереи задрожал, и сразу запахло дымом — это упала жаровня, и горячие камни раскатились по ковру, оставляя на нём тёмные подпалины.

— О, Боги! — воскликнул кто-то.

— Иррис? Иррис? Что с тобой?

— Гром?

— Нет… это же…

— Грозовая гора! Грозовая гора проснулась!

— Это хороший знак! Боги благословили этот союз!

— Невеста потеряла сознание! Дайте воды!

* * *

В какой момент она узнала его?

Ещё там, на середине галереи, когда он поднял голову. Его походка, уверенная и размашистая, показалась ей знакомой, а потом она узнала и этот взгляд, обжигающий и пронзительный, и пол ушёл из-под ног. И если бы не подставка под правым локтем, на которой стояла корзина роз, Иррис бы, наверное, осела на пол.

Сердце рухнуло куда-то вниз, а горло сжал обруч ужаса, не давая дышать, и только одна мысль билась в голове пойманной птицей…

Она пропала…

А ведь только сегодня, ещё совсем недавно, когда они шли к этому месту, когда Себастьян улыбался и шутил с ней, показывая дворец, ей, наконец, показалось, что её отпустил тот пронзительный взгляд, и кошмары больше не вернутся.

И она представила себя в наряде невесты…

Как она живёт в этом дворце, играет с детьми в саду, читает на скамье в тени лавровых деревьев и пьёт с Себастьяном вечерний чай, глядя на закатное солнце ….

А потом их взгляды встретились.

Этого не может быть…

Альберт Гарэйл, лекарь и он…

Брат Себастьяна!

Боги милосердные! За что?

Почему из всех мужчин в мире, на той дороге ей попался именно он?

Альберт Драго.

Руки и ноги похолодели, и перед глазами заплясали разноцветные пятна, а звуки вокруг внезапно стали глуше.

Только бы не упасть в обморок!

Только бы он не сказал сейчас ничего, потому что все сразу поймут. Поймут её неловкость и смущение, ведь сейчас все вокруг только и смотрят, что на неё.

Она увидела растерянность на его лице, и как его шаги замедлились. Видимо, эта встреча стала для него такой же неожиданностью, а потом растерянность сменилась чем-то другим, именно тем, чего она так сильно боялась…

Иррис подала руку, и рука эта была чужой, холод сковал её, казалось, до самого предплечья. Но когда Альберт коснулся её пальцами, она почувствовала то же, что и тогда на берегу озера, когда он её лечил.

Головокружение, полёт…

А от его поцелуя странное тепло проникло в кровь, понеслось по венам вверх, по руке куда-то к самому сердцу и распустилось внутри огненным цветком, заставив сердце сладко замереть, и бросив в голову хмель.

Иррис поспешила выдернуть руку, потому что слишком горячим был этот поцелуй. Но напоследок Альберт успел пожать её пальцы, словно в приветствии. И это пожатие обещало так много…

Он ничего не сказал, кроме традиционных пожеланий, но она и их почти не слышала, оглушённая стуком своего сердца.

Дальнейшей церемонии Иррис почти не запомнила. Когда вся семья Драго была представлена, к ней подходили какие-то люди, кланялись, улыбались, приседали в реверансах, желали то, что обычно желают на помолвках, а ей хотелось лишь одного — сбежать. Куда-нибудь на край земли, на высокое побережье Мадверы, и остаться там в одиночестве, вдали от всех, потому что сейчас ей было очень страшно.

Потом она видела лицо Альберта лишь мельком, когда он отступил и стал по левую руку рядом со своим дядей, но даже этого мимолётного взгляда было достаточно, чтобы понять — всё закончится плохо. Именно такое лицо, как сейчас, было у Альберта, когда она отвергла его поцелуй и ударила по губам, оцарапав перстнем…

Боги милосердные…

Он отомстит ей.

Жестоко.

Она в этом не сомневалась.

Она унизила его, оскорбила. Сбежала. Она вела себя, как последняя…

Ну почему всё так сложилось?!

А если узнает Себастьян? Он ведь его брат!

О, Боги, что он подумает о ней?

Она должна сама ему рассказать. Всё рассказать, сразу, как только закончится эта церемония. Почему она не сделала этого раньше? Почему?

Так будет правильно.

Она не смотрела на Альберта, пока шло приветствие, улыбаясь всей этой веренице людей, идущих по галерее, и от этой фальшивой улыбки у неё заболели скулы. Она чувствовала ноздрями грозу, которая собирается где-то под сводами Мозаичного зала, как потоки воздуха, невидимые и неощутимые для других, движутся вокруг неё, собираясь и закручиваясь в тугую спираль, и как внутри у неё рождается тревожное чувство, ощущение чего-то непоправимого и страшного, что должно вот-вот случиться.

Она чувствовала эту спираль, как она превращается в веретено, уходящее в небо одним концом и в землю другим, а она — в самом его центре, и что через неё течёт огромный поток, похожий на подземную реку, скрытую от всех под слоем камня. И какая-то неведомая сила заставляет её раскручивать это веретено, а подземную реку течь быстрее и становиться шире…

Тревожное чувство нарастало, а когда Гасьярд начал проводить обряд помолвки — всего лишь повторение того, что он делал в Мадвере в кабинете у тёти Огасты, тревога стала почти невыносимой.

Посмотри на меня… Посмотри…

Будто кто-то внутри шептал ей эти слова. Не кто-то… Она знала кто.

И что-то ужасное должно было случиться прямо сейчас…

— Теперь вы жених и невеста, — произнёс Гасьярд, — Себастьян, можешь поцеловать Иррис.

Дышать было нечем — подземная река заполнила лёгкие, не давая выдохнуть, голова стала совсем пустой…

Сейчас они все умрут…

Иррис вспомнила, как молния ударила в сосну прямо у неё над головой, и тогда она испытывала что-то похожее, только гораздо… тысячу крат слабее.

Посмотри на меня…

И она посмотрела. Взглядом, полным мольбы, отчаянья и страха…

Рука Себастьяна легла ей на талию, а другая на плечо, и его губы коснулись её губ, но это было почти, как во сне. Она ничего не почувствовала и не смогла ответить на поцелуй, ощущая только, как веретено вокруг неё превращается в смерч…

Пол задрожал под ногами, мир закачался, она увидела сводчатый потолок в мозаике красных львов и золотых лилий, что-то прогремело, словно гроза, но это этот звук пришёл уже издалека, а потом мир погас.

Глава 12. Семейная идиллия

— …Иррис, милая? — чьи-то тёплые пальцы коснулись её лица…

Она открыла глаза.

Себастьян.

И она лежит на кушетке, а он рядом, совсем близко, стоит одним коленом на полу, гладит её лоб и смотрит с тревогой.

— Ты напугала нас! Выпей воды, — он помог ей сесть, протянул бокал и она выпила.

Улыбнулась ему чуть заметной улыбкой.

— Спасибо.

Сознание медленно возвращалось.

Что с ней произошло?

— Это всё факелы и можжевельник. Слишком много их на галерее. Тебе, наверное, непривычен их дым, — Себастьян сел рядом и взял её за руку, — как ты?

— Мне… уже лучше, — она снова попыталась улыбнуться, — да, наверное, это и правда дым.

Веретено исчезло, и смерч, и поток внутри неё, и голова больше не кружилась, и не было тревоги.

— Боги благословили наш союз, — Себастьян улыбнулся в ответ, накрыл рукой её ладонь, переплетя их пальцы, и глаза его сияли, — Грозовая гора проснулась.

— Грозовая гора? Что это? — спросила Иррис и почувствовала, как его прикосновение успокаивает её.

— Наша священная гора. Вулкан, — Себастьян накрыл их руки другой ладонью, — он спал больше сотни лет. А теперь вот он проснулся как раз в момент нашей помолвки, и это значит — силы возвращаются в наш прайд. Это очень хороший знак, Иррис. Очень! Значит, отец не ошибся, наш союз… это надежда. Надежда на то, что ты и я — мы можем возродить былое величие Стрижей. И… хотя, ещё не закончился траур, но отец, думаю, был бы этому рад, и даже, скорее всего, он именно так бы и сделал… Я хочу устроить праздник по этому поводу, бал. Наверное, завтра.

В голосе Себастьяна она услышала радость.

— Сможешь подойти к окну?

Иррис видела, как он взволнован тем, что произошло. И, наверное, это и правда было что-то очень важное для него. Для них всех.

— Смогу.

Он помог ей подняться, подвёл к окну, прикрытому бархатной портьерой, и отдёрнул её, указывая на горизонт:

— Видишь?

Там, где бухта заканчивалась обрывистой скалой, за ней вдалеке над конусовидной вершиной горы курилась слабая струйка дыма.

— Это она — Грозовая гора. Она ожила, и это просто чудо.

Иррис смотрела туда, куда указывала рука Себастьяна, и к ней наконец-то вернулась ясность мысли, а вместе с ней и страх.

Что это такое было с ней? Что за опасность она ощущала? Может быть, она почувствовала пробуждение этой горы?

— Ты говорил мне про то, что я — Поток. Я ощутила его сегодня, — произнесла Иррис негромко, разглядывая священную гору, — он проходил через меня, словно река, когда Гасьярд читал обрядовые слова.

Себастьян посмотрел на неё и тепло улыбнулся:

— Это прекрасно, так и должно быть, — поднёс её руку к губам и поцеловал нежным поцелуем, — а теперь идём, нас ждёт торжественный обед.

— Послушай, — она смутилась, отвела взгляд и, собравшись с духом, произнесла, — мне нужно кое-что рассказать тебе…

— Себастьян! Вот вы где! — в дверях появилась тётя Эверинн. — Стол накрыт, гости ждут. Иррис, надеюсь, тебе уже лучше? Мы так волновались! Слуги, кажется, налили слишком много масла в жаровни!

— Да, спасибо, — ответила Иррис, надеясь, что Эверинн сейчас уйдёт, и ей удастся поговорить об Альберте с Себастьяном наедине.

Она решила рассказать ему всё. Всё, как есть, потому что это… это будет правильно. Про нападение, встречу с Альбертом, про лечение и праздник вина. И даже про его поцелуй.

Взгляд Альберта, которым он смотрел на неё сегодня на церемонии, не оставил ей выбора. Если это расскажет он — как она будет выглядеть в глазах своего жениха? Что он о ней подумает? Невеста, которая пляшет фривольные танцы в чане с виноградом, целуется с незнакомцами, да ещё и утаивает это всё!

И это было ужасно. Ей было нестерпимо стыдно, и она даже не знала точно, за что именно.

Но Эверинн уходить не собиралась, она взяла Себастьяна под руку и указала на двери:

— Идёмте, все уже собрались. Ждём только вас.

— Твой разговор переживёт этот обед? — спросил Себастьян с улыбкой. — Позже мы поговорим обязательно, а сейчас я должен сказать речь, все ждут.

— Да, конечно, — тихо произнесла Иррис, в душе радуясь этой небольшой отсрочке.

Она, пожалуй, как раз соберётся с мыслями, и обдумает, как лучше всё это сказать. Это всего лишь обед, а что может случиться за столом? Она сядет подальше от Альберта, не будет с ним говорить, и не станет на него смотреть…

Себастьян подал дамам руки и они направились в Красный зал.

Как успела заметить Иррис, всё торжественное в прайде Стрижей сопровождал красный цвет.

Вот и Красный зал заслужил своё название не за просто так. Купол в форме огненного цветка спускался к полу изящными витыми колоннами, воздушные арки украшала роспись из алых роз, и даже пол был из кроваво-красного мрамора с прожилками золота. В центре зала стоял огромный круглый стол, который слуги уже накрыли для торжественного обеда. У окон, выходивших на Грозовую гору, собрались гости, и когда Себастьян, Иррис и Эверинн вошли в зал, они как раз обсуждали ту самую тонкую струйку дыма, что курилась над полупрозрачным кольцом лёгких облаков.

Иррис села на то место, которое указал Себастьян, стараясь не поднимать головы, чтобы ненароком не встретиться с кем-нибудь взглядом. Сегодняшний день и так был полон сюрпризов, и, надо сказать, кроме Альберта, выбившего её из колеи настолько, что она едва могла дышать, она ещё успела оценить и когорту родственников Себастьяна, из которых только тётя Эверинн не вызывал у неё дрожи в пальцах.

Сейчас за столом собрались только самые близкие.

Из тех, кого она успела запомнить, это были Гасьярд, Тибор и Грегор — три дяди Себастьяна, тётя Эверинн, Таисса, холодная и красивая, как мраморная богиня, в серо-голубом шёлке и бриллиантах, напротив неё оказались Милена и Драгояр, и Иррис мельком успела их рассмотреть. Пожалуй, из всех родственников её будущего мужа эта пара заслуженно считалась самой красивой.

Они были похожи.

Брат и сестра. Ослепительные и надменные, высокие, белокурые, с правильными чертами лиц. Только глаза, пожалуй, не такие серые, как у остальных, а наполненные ледяными кристаллами сапфиров, почти голубые. Чувственные губы, грациозность движений…

Лев и львица на охоте.

Иррис вспомнила, как Армана говорила ей о нарядах Милены: «Если бы можно было прийти голой, она бы пришла…». И это было почти правдой, наряды дам за столом заставили Иррис почувствовать себя дурнушкой, крестьянкой и гадким утёнком даже в этом вызывающе-красном, по её мнению, платье.

По другую сторону от Драгояра оказалась леди Хейда Драго — вдова Салавара. Огненно-рыжая красавица с томным взглядом голубых глаз в золотисто-жёлтой тафте с таким глубоким декольте, что оно не оставляло простора для фантазии. А рядом мальчик лет десяти, которого звали Абертол — её сын.

Дальше сидел Истефан Драго — брат Себастьяна, жгучий брюнет, унаследовавший пронзительный взгляд своего отца и, пожалуй, общую для всех красоту семейства, и единственное, что отличало его от остальных — широкая кость, да ещё то, что он заметно хромал и ходил, опираясь на массивную трость с золотым набалдашником.

Остальных она не знала.

Но, глядя на гостей, рассаживающихся за столом, она почему-то подумала о хищниках, собравшихся на обед.

Львы, леопарды, тигры, пантеры….

А она — лань…

Иррис оторвала взгляд от золотых блюд с фазанами и виноградом и увидела Альберта, который расположился в кресле как раз наискосок от неё. И если от пронзительного взгляда Таиссы её закрывала трёхъярусная ваза с фруктами, то Альберт сидел так, что между ними оказался лишь Тибор и графин с вином. И было понятно, что Альберту они не помеха.

Иррис поспешила опустить глаза.

И как ей вынести этот обед?

Слуги наполнили бокалы, голоса зазвучали глуше, и Себастьян встал для того, чтобы произнести благодарственную речь:

— Наверное, это прозвучит странно, но я хочу поблагодарить Богов за одну очень страшную грозу, в которую нам не так давно довелось попасть. Потому что если бы не эта гроза, такая яростная и неистовая, каких я немного видел в своей жизни, мы бы никогда не оказались там, на побережье Мадверы, и я никогда бы не встретил Иррис — мою будущую жену. Сама Богиня Айфур привела нас к ней и постучала в её двери.

Себастьян дотронулся до пальцев Иррис и помог ей встать, повернул к себе и, уже обратившись не к гостям, а к ней, глядя в глаза, продолжил:

— И вот теперь ты здесь, и Боги благословили наш союз, и я безмерно счастлив, потому что ты самая прекрасная женщина из тех, кто попадались на моём пути. И я надеюсь, благословение Богов, которое осенило нас сегодня, не оставит нас и в дальнейшем, и мы проживём долгую и счастливую жизнь. Я хочу поднять этот бокал за тебя. За мою невесту — женщину, которая любит музыку, поэзию, живопись, свободу и ветер… И я очень надеюсь на то, что она полюбит и меня.

Он говорил это, и его глаза сияли почти так, как там, в Мадвере, когда шторм сокрушал побережье, а Иррис рассказывала Себастьяну о книгах на своих полках. И сердце её вдруг сорвалось, понеслось в бешеной скачке, и пол снова едва не ушёл из-под ног, и ничего в мире не было прекраснее этих слов, и именно такие слова она хотела услышать в своих мечтах от любимого, если бы…

…если бы краем глаза не видела, как смотрит на них сейчас Альберт.

И она смутилась, опустила ресницы, а Себастьян поднял бокал и нежно поцеловал её руку.

Под сводами Красного зала повисла тишина, и была она такой глубокой и вязкой, словно Себастьян только что зачитал эпитафию, а не поздравительную речь.

Первой захлопала в ладоши тётя Эверинн. И только, кажется, после пятого хлопка к ней присоединились остальные. Потом звякнули бокалы, Иррис и Себастьян опустились в кресла, и обед начался.

Слуги разносили блюда — запечённых угрей, мидий в белом вине и рыбу, фаршированную оливками и лимоном, и за столом на короткое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком вилок, ножей и редкими замечаниями о гранатовом соусе или степени нежности суфле.

А Иррис есть не могла.

Едва дотронулась ножом до того, что оказалось перед ней на тарелке, и только выпила воды. Она даже кожей ощущала эти взгляды за столом.

Сколько продлится этот обед?

И вот она снова была таким же блюдом, как фазан в перьях, украшающий середину стола совсем как тогда в Мадвере, когда тётя Огаста пригласила тётю Клэр, чтобы взять её измором и выбить согласие на брак. Разница была лишь в том, что она пока не знала, что именно нужно от неё родственникам Себастьяна, которые разглядывали её оценивающе и с любопытством. А то, что каждому из них что-то от неё нужно — в этом она уже не сомневалась.

Но настоящей пыткой для неё стал Альберт. Могла ли она подумать, что он окажется от неё так близко?

Даже не поднимая глаз, она ощущала, как он смотрит на неё, как над столом между ними словно колышется море огня, и как этот огонь касается её, обжигая душу.

Бокалы пустели, и трапеза плавно перетекла в негромкую беседу. Снова послышались разговоры о Грозовой горе, о зное ранней осени, гостях и церемонии, Себастьян тихо беседовал с тётей Эверинн, а Иррис рассматривала узоры на блюде с сыром, стараясь не привлекать ничьего внимания. Но из мирного созерцания тонкой работы художника по фарфору её вырвал голос Альберта, обращённый к её жениху:

— Себастьян, ты не возражаешь, если я расспрошу твою… невесту о тех местах, откуда она родом?

Вопрос был совершенно невинный и вполне уместный за столом, и Себастьян ответил:

— Ну, разумеется.

— Иррис… Какое красивое имя, — произнёс он негромко, — я хотел спросить, Мадвера — это, кажется, по дороге из Индагара в Фесс? Если я не ошибаюсь, это немного в стороне, на побережье, да?

Тон его был совершенно обыденный, но у Иррис сердце ушло в пятки.

Ну почему она не рассказала всё Себастьяну? Боги милосердные, ей нужно было остаться! И всё, всё ему рассказать! А что если сейчас Альберт сам при всех расскажет об этом? Боги! Да она же умрёт от стыда за свою ложь!

— Да. Это там, — только и смогла она ответить коротко и тихо, не отрывая взгляд от тарелок перед собой.

— Я, кажется, знаю это место. И какое совпадение, я недавно проезжал как раз по той дороге, — продолжил Альберт совершенно невозмутимо.

— И что это за город — Индагар? — спросил Тибор. Не дожидаясь, пока слуги нальют вино, он прихватил графин и плеснул себе сам гораздо больше, чем это позволяли правила этикета.

— Индагар? Город как город — горы, рынок, кабаки, плохая еда… всё бы ничего, да треклятые дожди не дают жить. Кстати, Иррис, ты же, как я понимаю, ехала той дорогой, что ведёт в Фесс? Вы успели проехать до того, как она обвалилась в озеро? — голос Альберта вдруг стал обманчиво-милым и участливым, и он добавил, обращаясь к Тибору. — Дорога провалилась прямо в озеро, и всё размыло. Жуткое зрелище! Я даже слышал, что кто-то погиб.

— Нет… нам пришлось сделать… крюк, — ответила она ещё тише, по-прежнему не глядя на Альберта.

Руки стали совсем холодными от сковавшего её страха.

— С Иррис случилась очень нехорошая история, — вмешалась тётя Эверинн, — её карета как раз в том месте упала в озеро, и она чудом осталась жива. Погибли наш кучер и слуга, наверное, о них ты и слышал. Но слава Богам, с ней всё обошлось.

— Надо же? Как ужасно! Прямо в озеро? Там очень высокий берег, — поддержал Альберт восклицание тёти с притворным сочувствием, — и как же тебе удалось выбраться?

— Мне помогли… добрые люди, — Иррис, наконец, смогла поднять взгляд и посмотрела на Альберта с вызовом.

Лучше уж так, глаза в глаза. Пусть уж скажет всё, как было, и эта пытка закончится!

— Иррис спасли виноделы, к счастью, они ехали мимо, — добавил Себастьян, накрывая её руку своей, — и это, поистине, чудо.

Он поднял её руку и чуть коснулся пальцев поцелуем.

— Тебе повезло, что по дороге в Фесс ездят… добрые люди, — произнёс Альберт и смотрел на неё, не отрываясь, очень внимательно, с каким-то странным выражением на лице.

Злость? Отчаянье? Досада? Или боль? Или всё вместе?

Она не могла понять, но, если бы взгляды были клинками, наверное, они бы уже закололи друг друга.

— Возможно, мне повезло, — ответила она уклончиво.

— Но ты жива, слава Богам и… добрым виноделам, — Альберт поднял бокал и произнёс медленно, растягивая слова, — мы тоже дали крюк, ехали вокруг озера. Но, нужно сказать, что я не жалею об этом, потому что я встретил там…

Сердце у Иррис забилось где-то в горле, и она почти услышала, как он говорит: «… потому что я встретил там тебя, Иррис». И почти увидела, как все на неё смотрят. Но он лишь усмехнулся, и серая сталь в его глазах погасла, сменившись лукавым прищуром.

— …прекрасные виноградники. Кстати, как раз в тех местах делают фесское золотое. Знаешь ли ты, дядя Тибор, почему оно получается таким восхитительным?

— Откуда мне знать? — хмыкнул Тибор и добавил. — Но, если оно передо мной на столе, я не прочь познакомиться с ним поближе.

— А я уверен, что Иррис знает его секрет, раз она выросла в тех местах, ведь так?

— Знаю, но едва ли эта тайна окажется романтичной, — ответила Иррис, не отводя больше взгляда, — как говорил один из тех виноделов… что спасли меня, если вы узнаете его секрет, станете ли вы пить его дальше?

— А что, этот секрет так ужасен? — спросил Тибор.

— Все секреты ужасны, — усмехнулся Альберт двусмысленно, — зато ты могла посмотреть на праздник вина и знаменитые фесские виноградники. Ты же видела их?

— Да. Они восхитительны.

— А праздник вина? Мне вот посчастливилось на него попасть, кстати, дядя Тибор, ты бы это оценил.

— Праздник вина? Мне нравится уже само название, Берт! И что же там было?

— О! Это зрелище невозможно забыть, — Альберт снова прищурился и, откинувшись в кресле, сказал с улыбкой, — там всё не так, как у нас. В большом деревянном чане прекрасные девушки танцуют и давят ногами виноград, играет дзуна, горят факелы, луна светит над озером, и Боги благословляют урожай. Если бы ты только видел это, дядя Тибор, тебе бы понравилось! Стройные ножки мелькают из-под широких юбок, все смеются, виноградный сок стекает девушкам на грудь, и чтобы стать пьяным — вина не нужно, достаточно просто стоять и смотреть на всё это. На танец, в котором столько страсти, что её не заменит никакое вино, и все мысли у тебя становятся только об одном, подхватить на руки эту девушку, танцующую в чане, и поцеловать…

Иррис почувствовала, как кровь прилила к щекам, и сердце пустилось в галоп. Ей казалось, что ещё немного, и они все за столом поймут, о какой девушке он говорит. Но она продолжала смотреть на него, стиснув пальцами хрустальную ножку бокала с такой силой, что костяшки побелели.

Боги милосердные! Что он делает? Зачем он говорит это? Лучше бы он рассказал всё, как было! Потому что слышать эти слова — просто пытка.

И судя по выражению его лица — он наслаждался ею.

— Танцевать в чане с виноградом? Какой в этом смысл? — Себастьян улыбнулся. — Думаю, это всего лишь ритуал, который придумали девушки, чтобы заигрывать с мужчинами и демонстрировать свои достоинства, не опасаясь подмочить репутацию.

От этих слов Иррис захлестнуло отчаянье.

И вот как после этого она сможет всё ему рассказать?

— Альберт, — фыркнула Милена, — кому интересно слушать, как ты щупал каких-то танцующих крестьянок?

Но он пропустил её колкость мимо ушей.

— А я бы пощупал крестьянок, — хмыкнул Тибор, уже изрядно захмелевший, — если бы они были не против!

— Но вот тут легко ошибиться дядя, — ответил Альберт, глядя на Иррис поверх бокала, — когда все вокруг пьяны, то и тебе кажется, что этот манящий призывный взгляд и этот танец, от которого ты сходишь с ума, говорит лишь об одном. И Себастьян прав… насчёт ритуала. А потом оказывается, что всё совсем не так, и хозяйка страстного взгляда, призывно улыбаясь, имела ввиду что-то совсем другое. И она возьмёт да и отхлещет тебя по щекам, а потом бросится наутёк.

— Может потому, что она заигрывала не с тобой? Может, она показывала ножки какому-нибудь мускулистому потному кузнецу! — фыркнула Милена, отламывая ножом кусочек сыра.

— Эх, Берт, будь я моложе, от меня бы она не убежала, — воскликнул Тибор, — я бы догнал её, поцеловал нежно, шепнул на ушко кое-что, она бы и осталась. Луна, вино, молодость — что ещё нужно для счастья?

— Тибор, гоняться за женщинами, которые не хотят, чтобы их целовали, довольно глупое занятие, — произнесла тётя Эверинн.

— Если бы женщины ещё сами знали, чего они хотят, Эв! То ли того, чтобы за ними не гонялись, то ли, наоборот, хотят, чтобы мы бегали быстрее них! — воскликнул Тибор.

— А ты что думаешь, Иррис, насчёт поцелуев под луной? — спросил Альберт как бы невзначай.

— Быть может всё это — луна, ночь, праздник и этот танец — это всего лишь очарование момента? Волшебство места и времени. Радость праздника, а не… призыв… к чему-то. Если все пьяны, легко ведь ошибиться, — тихо произнесла Иррис.

— Всего лишь очарование момента? — усмешка исчезла с лица Альберта и глаза его вспыхнули. — Вот как?

Она смотрела и чувствовала, что у неё горят даже кончики ушей, и вся она пылает, как факел, от этих слов, и не в силах выдержать эту пытку, она снова отвела взгляд.

В этом раунде она проиграла.

— А вот я хочу сказать, — дядя Тибор встал и, подняв бокал, обратился к жениху и невесте, — раз уж речь зашла о поцелуях. Все знают, что я старый скабрезник, и думаю, мне простят то, что я хочу сказать, да и где говорить такое, если не на помолвках и свадьбах? Я желаю вам, чтобы ваш союз был осенён не только милостью Богов, но и страстью. Такой, от которой кружится голова, которая пьянит, как то самое фесское золотое, которая бросает в бездну и заставляет думать лишь о том, когда же наступит ночь. Чтобы ты, Себастьян, сидя за столом с этой прекрасной женщиной, думал не о делах и проблемах прайда, с постным лицом жуя эту рыбу, а мечтал поскорее убраться отсюда и затащить свою Иррис в спальню…

— Тибор, думаю, тебе стоит разбавлять вино водой, — вмешалась тётя Эверинн. — Спасибо, мы все поняли, что ты хотел сказать.

— Пфф! — усмехнулась Милена и бросила на дядю взгляд, полный презрения. — Кое-кому пора не то, чтобы разбавлять вино, пора вообще переходить на воду.

— …за страсть! — отсалютовал бокалом Тибор и выпил его до дна.

Если бы только можно было провалиться сквозь пол, Иррис, наверное, провалилась бы. Все смотрели на неё, но, спасибо Тибору, её пылающее лицо и смущение выглядели лишь неловкостью от его недвусмысленной речи. Себастьян повернулся к ней и поцеловал в щёку, и эта естественная ласка показалась ей почему-то настолько неуместной, что она даже разозлилась на него.

Боги милосердные! Да если бы они все понимали, о ком на самом деле говорил Альберт! Если бы только он перестал это говорить!

Эти разговоры за столом о страсти и поцелуях, которые велись так естественно и непринуждённо… Теперь Иррис понимала, почему всё айяаррское считалось у тётушек богомерзким.

— Кстати, а как тебе Фесс? Я уверен, ты проезжала этот город, — спросил Альберт у Иррис, едва только Тибор плюхнулся в кресло.

— Красивый город, — и ей снова пришлось посмотреть на него.

И начался второй раунд их поединка…

Там, на озере, когда она сбежала, она помнила, что начался пожар, который вспыхнул на пирсе среди камышей. Цинта потом сказал, что это Альберт в сердцах пнул жаровню и от неё вспыхнул камыш. А вот теперь она поняла, что на самом деле там случилось. И всё это её пугало ещё больше. Эта ярость и страсть в его взгляде, и этот огонь, который плещется между ними, как прибой, и игра в кошки-мышки, в которой она точно не кошка…

— Да, город красивый и богатый, — он отпил из бокала, — много купеческих домов. Бывала ли ты в местных лавках?

— Приходилось.

— Я, кстати, заезжал там к одному купцу… кажется, его звали Миора… Да, пожалуй, именно так.

— И зачем же? — спросила Иррис и голос её сорвался.

— Искал кое-кого, — ответил он задумчиво, — его дом произвёл на меня большое впечатление… И, кстати, у него есть дочь. Рита. Рита Миора. У нас была, признаться… странная встреча. Хотя, я похоже, не слишком ей понравился. Последнее время я как-то мало нравлюсь женщинам…

— Вот уж не поверю, — усмехнулся Тибор, — ты, Берт, если хочешь, умеешь нравиться женщинам. Если хочешь, конечно!

— Крестьянкам и купчихам особенно, — усмехнулась Милена.

— Мистрессам тоже, насколько я знаю, — холодно добавила Таисса.

Но Альберт снова пропустил их колкости мимо ушей.

— Знаешь, Тибор, то ли я растерял своё очарование в Скандре, то ли фесские купеческие дочки такие непредсказуемые, — он перевёл взгляд на дядю, — вот ты думаешь, что нравишься им, а на деле может оказаться, что она… помолвлена, к примеру. Они такие обманщицы — эти купеческие дочки. Вот она меня и обманула.

— Она хоть красивая была? — Тибор снова плеснул себе вина, а заодно и Альберту.

Но тот не притронулся к бокалу, а ответил негромко, глядя, не отрываясь, на Иррис:

— Ты даже не представляешь, насколько. И она разбила мне сердце. Всю дорогу сюда я думал только о ней.

— Ничего удивительного! В этом весь Альберт, не пропустит ни одной юбки в округе! — произнесла Хейда, ковыряясь ложечкой в сорбете.

— Ты ничего не ешь, — шепнул Себастьян, оторвавшись от разговора с тётей Эверинн и склоняясь к уху Иррис, — всё хорошо?

— Да, — ответила она тихо. — Просто аппетита нет. Немного позже.

Есть? Да она дышать не может от этих слов, не то, чтобы есть! Она вся горит от кончиков ушей до пят, и сердце у неё, кажется, сейчас лопнет, потому что этот взгляд, этот голос, эти слова, которые Альберт произносит, как будто невзначай, он словно иглы в неё вонзает! Никто не понимает вокруг, о чём они говорят на самом деле, и от этого только хуже…

И с ней творится что-то невообразимое. Почему она чувствует себя так, как будто она снова там, на берегу того озера, а он стоит напротив и шепчет ей те самые слова, заставляющие слабеть ноги и гнать кровь по венам быстрее? Вот только теперь бежать ей некуда…

Она взяла бокал, руки дрожали, и она едва не расплескала всё вино, но выпила почти половину, ощущая, как внутри снова зарождается вихрь.

— А ты что думаешь, Иррис, почему меня отвергла купеческая дочь? — не унимался Альберт.

— Быть может, купеческих дочек пугает твоя настойчивость? — спросила она, пряча лицо за бокалом. — Если начинать всё с поцелуев, ничего удивительного, что они сбегают.

— Вот как? А мне показалось, что её испугала не моя настойчивость, — ответил Альберт тихо, с какой-то особой страстью в голосе, — а её собственные желания. И да, я, кажется, был излишне настойчив и груб, что поделать — она свела меня с ума… Но я потом искал её, надеясь попросить прощения, и был в отчаянии, потому что не нашёл… и потому что она меня обманула.

Их взгляды встретились лишь на мгновенье, большего Иррис выдержать не смогла. Она выпила ещё вина, надеясь, что оно поможет унять сердцебиение и дрожь и растворить тот странный клубок внутри, который рождали его слова.

Боги милосердные! Он не должен этого делать! Он не должен так говорить!

— Видимо, тебе лучше забыть ту купеческую дочь, раз так всё вышло, — ответила Иррис, рассматривая роспись на арках, но почти не видя её.

— Забыть? — он усмехнулся горько. — А если… я не могу. Если я не хочу её забывать?

— Но так будет лучше всего.

— Для кого?

— Мне жаль, что… так всё вышло… у вас.

— Жаль?

Она видела, как потемнели его глаза, как ноздри затрепетали, и он медленно поставил бокал на стол.

— Ты, может, и сонет ей написал? — едко спросила Милена. — Помню, ты любил марать бумагу своими стишками, но тогда они хотя бы предназначались знатным дамам, а теперь, значит, ты балуешь ими крестьянок и купеческих дочерей? Скоро дойдёшь до торговок с рыбного рынка…

— Ты же знаешь, как мне всегда не везло в любви, только крестьянки и ценят мои сонеты, — ответил Альберт ей в тон и добавил, снова глядя на Иррис, — я не писал ей сонетов. Пока не писал. Но, Милена, как тебе такое:

«Мне жаль!» Рви в лоскуты надежду,

Её уже лохмотья не надеть.

Рубеж последний перейдён, но прежде

Тебе скажу: «Не нужно сожалеть…».

— Крестьянки в чане, купчихи, сонеты под луной! Силы огня! Отвратительно! Похоже, ты собрал по дороге сюда все юбки, какие попались! — Милена отбросила ложку, и та недовольно звякнула о блюдце.

Это четверостишье стало последней каплей для Иррис. Ей показалось, что сердце её просто взяли и вскрыли ножом, как этих устриц на блюде, а сверху капнули лимонный сок…

Она допила то, что осталось в бокале, и почувствовала, что уже пьяна. А вместе с хмелем пришла и смелость.

Почему ей должно быть стыдно? Что такого она сделала? И почему она должна терпеть все эти намёки от Альберта? От его мерзких сестёр и этой рыжей полуголой вдовы Салавара.

Сейчас она почти ненавидела Альберта за всё это.

Сейчас ей казалось, что она может взять и снова ударить его. И ей даже хотелось этого. Стереть с его лица эту всесильную ухмылку, оказаться с ним наедине и сказать ему всё, что она думает. О том вечере, о его поцелуе и об этом обеде. О его попытке шантажировать её вот так, намёками. И отхлестать его по лицу. Сегодня день её помолвки, как он смеет портить его этим спектаклем?! Так может поступать только настоящий подлец! А, впрочем, что можно ожидать от того, кто требовал такой неприличной награды за её спасение!

И будь её воля, она бы сейчас схватила это серебряное блюдо с устрицами и надела ему на голову! И соусницу, и суфле, и фазана этого в красных перьях, и даже кувшин с лимонадом она бы вылила ему на голову!

Боги милосердные, как же она его ненавидит!

Она даже не заметила, как согнула в руках маленькую серебряную ложечку с тонкой ручкой.

Но он заметил.

Его губы тронула странная усмешка, и Альберт внезапно перестал задавать вопросы.

— Я скоро вернусь, мне нужно проводить послов, — произнёс Себастьян ей на ухо и, поцеловав в щёку, встал.

— Только не оставляй меня здесь одну надолго, — шепнула она, отчаянно вцепившись в его рукав.

— Конечно, милая, я быстро, — ответил он с улыбкой.

И только в этот момент Иррис увидела, как наискосок, по другую руку от Себастьяна, Гасьярд Драго сидит и смотрит на неё внимательным немигающим взглядом. Как там, в Мадвере, когда она разглядывала живой огонь, а он наблюдал за ней из угла их гостиной. И снова ей вспомнилось, что говорят про такой взгляд — как у змеи.

Обстановка за столом изменилась сразу же, как только Себастьян ушёл.

— А сколько комнат было в твоём доме? — внезапно спросила Милена.

— Комнат? — удивлённо переспросила Иррис.

— Ну, да, комнат. Что такого странного в моём вопросе?

— Я… жила у тёти. И у неё был двухэтажный особняк… Не знаю, может быть, десять, я не считала.

— Десять комнат? Всего? И ты называешь это особняком? — Милена откинулась в кресле и принялась перебирать пальцами звенья браслета, украшавшего её холёную руку.

— Милена, ты слишком строга, учитывая обстоятельства, при которых… Иррис попала сюда, — спокойно произнесла Таисса, — Мадвера — это же такая дыра.

— Да я даже не знала, что вообще есть такое место! — ответила Милена, закатив глаза.

Иррис растерялась от этого внезапного и странного выпада и не нашлась, что ответить.

— Милая Иррис, скажешь Себастьяну, чтобы нанял тебе учителя, хочу сказать, что твой айяарр ужасен, — произнесла Таисса притворно-участливым тоном и отложила салфетку, — надеюсь, Себастьян понимает, что его будущей жене не пристало говорить с подобным… акцентом.

— А мне даже нравится. Это звучит так… по-деревенски, — усмехнулась Милена, — и откуда ты вообще знаешь айяарр?

— Меня научила мама, — голос у Иррис дрогнул.

— Скажи Себастьяну об этом сегодня же, чем быстрее ты приступишь к обучению, тем лучше. Всё-таки скоро свадьба, будет множество гостей… сама понимаешь, нужно соответствовать, — наставляла её Таисса.

— А, кстати, кто подбирал тебе это платье? — снова спросила Милена, разглядывая Иррис внимательно. — Такой фасон был в моде два сезона назад, да и этот оттенок красного совсем тебе не идёт. Кажется, что у тебя лицо горит, как в лихорадке. И я бы руки вырвала портнихе за такое декольте, слишком уж вульгарно. Что скажешь, Хейда?

Леди Хейда расправила плечи, не преминув продемонстрировать своё декольте, в которое с трудом умещалась пышная грудь, и, окинув Иррис придирчивым взглядом, произнесла с видом знатока:

— Почему бы и не подчеркнуть… достоинства. Ну… если они есть, конечно. Хотя в данном случае это и не столь очевидно.

— Милена, ты сегодня какая-то… не добрая, — произнесла тётя Эверинн.

— О нет, тётя, я добрая. Добрее я не бываю, — ответила Милена и снова впилась глазами в Иррис. — А скажи-ка мне…

* * *

Альберт почти не слышал, что говорят сёстры…

«Может быть, это всё — лишь очарование момента?».

Эти слова жгли его, как калёным железом.

Вот, значит, как она считает? Лгунья! Очарование момента? Надо же! Что же тогда сейчас ей мешает оторвать взгляд от тарелки? Тоже «очарование момента»? А для той, кто ничего не испытывал там, на озере, у неё уж слишком подозрительно дрожат руки! Он же видит это — она вся горит, пылает как факел, сводя его с ума этим трепетом и нежным румянцем, и будь он проклят, если этот огонь в ней зажёг Себастьян!

Ну, посмотри же на меня! Посмотри, Иррис… посмотри, прошу тебя…

Её пылающие щёки, её смущение, мятущийся робкий взгляд, её пальцы, согнувшие тонкую ручку десертной ложечки, и дрожащий голос заставляли его сердце выстукивать неровный ритм… Силы небесные! Это смущение и этот румянец принадлежат ему, только ему, и он бы всё отдал за то, чтобы остаться с ней за этим столом один на один. Без всей этой своры-родни. Без слуг… Без Себастьяна…

Взять её руки в свои, они ведь наверняка ледяные! Коснуться губами кончиков пальцев, поделившись тем жаром который переполняет его сейчас… Провести губами по ладони к запястью, ощутив под тонкой кожей биение пульса… Согреть её руки… И сказать всё то, что он пытался сейчас выразить этим глупым разговором.

Что он скучал, что думал о ней. Что он идиот. Что ему жаль, правда, жаль! И что он и правда хотел бы извиниться за то, что произошло. Хотел бы снова послушать её стихи и поговорить о поэмах Тириана, познакомиться с ней заново, уже как с Иррис Айфур. И начать всё сначала.

Альберт, а ты и правда идиот! Что ты можешь начать сначала с невестой своего брата?

Осознание этого факта жалило его и жгло нестерпимо, заставляя бороться с собой и своими желаниями.

И один Альберт внутри него хотел уйти. Напиться сильнее дяди Тибора, чтобы забыть всё это, сломать стол, набить морду самодовольному Драгояру или спалить этот зал и проснуться завтра в каком-нибудь борделе или даже в канаве, чтобы ему было плохо и больно от похмелья или разбитого лица, и боль эта была бы сильнее той, что глодала его сейчас.

А второй Альберт не мог оторвать взгляда от лица Иррис, от её опущенных плеч, и, видя, как женская половина своры ополчилась на неё, тихо зверел, кляня про себя Себастьяна, которому пришло в голову уйти из-за стола. Он видел, как она сидит, молча глотая насмешки и не зная, что ей делать, потому что ответить достойно ей не позволяло воспитание. Да и вряд ли она вообще знает, что отвечать его сёстрам. Едва ли она раньше бывала в змеином логове.

Они же порвут её на части!

День начался с того, что он собирался быть тихим, как агнец и немым, как рыба. И он почти сдержал обещания, данные себе и Цинте.

Он обещал себе её забыть.

— Значит, ты вдова? Как, интересно. И как же ты ей стала? — спросила Хейда.

— Мой муж погиб на войне… в предгорьях.

— Твой муж воевал с Лааре? С айяаррами? — воскликнула Милена. — Ты хоть понимаешь, что о таком не стоит говорить вслух в подобных местах?

Он обещал молчать и наблюдать.

— Как неудобно вышло, — пожала плечами Хейда, — о чём только думал бедняга Салавар, когда тебя сватал!

Он обещал Цинте, что ни во что не полезет. Что не будет называть идиотом Драгояра, смеяться над красотой Милены и тщеславием Таиссы…

— Я считаю, что вы вообще поторопились с помолвкой, учитывая траур, — добавила Милена, — надеюсь, это была не твоя идея? Слишком уж бестактно…

Он должен быть умным и незаметным, чтобы их победить.

Альберт перехватил несчастный и растерянный взгляд Иррис…

К Дуарху обещания! Гори оно всё огнём! Он не позволит им издеваться над ней…

Он с шумом отодвинул кресло и, закинув ногу на ногу, обратился прямо к Милене, с прищуром разглядывая её наряд:

— А ты, я вижу, решила проявить потрясающий такт, явившись на этот обед почти голой? Последовала моему совету насчёт траурного пурпура? Согласен, цвет не твой, но могла бы, почтить память папаши хотя бы молчанием. Ну или подобрать менее обнажённый фасон. Хотя… если гнаться за модой с такой скоростью, как это делаешь ты, скоро на тебе не останется ни одного лоскута одежды.

На какое-то мгновенье над столом повисла тишина, все застыли и посмотрели на Альберта, а красивое лицо Милены медленно исказила гримаса ярости.

— Смотрю ночи с крестьянками и купчихами пошли тебе на пользу — ты совсем разучился общаться в приличном обществе! — ответила она с миной презрения на лице.

— А под приличным обществом ты, видимо, понимаешь себя, вот эту рыжую обладательницу «очевидных достоинств», едва прикрытую платьем, и вон тот, кусок тщеславного льда — борца за чистоту языка на официальных приёмах? — Альберт указал бокалом на Таиссу. — Общество? Да. Приличное? Слишком голое для приличного.

— Альберт! А тебе не кажется, что ты мог бы вести себя менее вызывающее, учитывая траур и вообще обстоятельства! — воскликнула Хейда.

— Мне не кажется. Вернее, мне кажется, что «учитывая вообще то обстоятельство», что твой муж умер месяц назад, ты могла бы надеть платье с «менее вызывающим» декольте и так явно не демонстрировать свои… «очевидные достоинства». Или ты уже открыла сезон охоты на нового мужа? — он усмехнулся и подмигнул ей.

— Ты просто подлец! Или изображаешь подлеца, уж не знаю зачем! — воскликнула уязвлённая Хейда.

— Согласен по всем пунктам — легко изображать подлеца, если ты подлец, — хмыкнул Альберт и плеснул себе вина.

— Браво, Альберт! — Милена театрально хлопнула в ладоши, но ноздри её трепетали от ярости. — Всё, как раньше. Видимо, кровь всё-таки не вода, что и ждать от того, чья мать была шлюхой!

— Твоя, как мы помним из семейной истории, тоже оказалась не слишком разборчива в связях. Или ты решила думать, что вон те закопчённые развалины на холме появились от того, что кто-то баловался с огнивом? Или ты забыла, что это наш папаша сжёг старый замок за то, что твоя мать кувыркалась с… а с кем там она ему изменила? Кажется, он был учителем фехтования. Уж не знаю, чем он там фехтовал…

— Не смей говорить так о нашей матери, бастард! — воскликнул Драгояр.

— О! Я-то всё ждал, когда же ты вспомнишь, кто я такой, — Альберт отсалютовал ему бокалом. — Знаешь, братец, если ты свинья и лежишь в луже, то едва ли тебя можно оскорбить, назвав свиньёй. Я был бастардом в тот день, когда появился на свет. И с того дня, поверь мне, ничего не изменилось. Какую струну ты думаешь задеть в моей душе, называя меня бастардом в очередной раз? Хотя нет. Папаша-то, оказывается, меня признал! Паршиво, наверное, сидеть теперь со мной на равных за одним столом, а, братец?

— Ты мне не ровня, бастард! — глаза Драгояра сверкнули холодной синевой. — И никогда ею не станешь! Хоть отец тебя и признал, но ты всё равно не станешь багрянородным — сын шлюхи! Скажи спасибо, что ты вообще сидишь за этим столом, а не рядом с собаками, как раньше. Потому что там тебе самое место, как я думаю!

— И давно ты научился думать? Помнится, с этим у тебя всегда были проблемы.

— Ты бастард и свинья!

— И что?

— Тебе здесь не место, надеюсь, ты это понимаешь? — Драгояр хотел вскочить, но его удержала рука Милены.

— Вот знаешь, Драгояр, — произнёс Альберт ещё отодвигая кресло, — когда люди говорят, что годы придают мудрости — они врут. Ты вот как был идиотом, так и им остался, а ведь с нашей последней встречи почти десять лет прошло. Выходит, не в коня корм. Потому что и ежу понятно, что теперь не тебе решать, где мне место, а где нет — волеизъявление папаши, Дуарх его дери! Sapienti sat[1], как говорят лекари.

— Да я убью тебя! — рявкнул Драгояр, пытаясь нащупать рукоять кинжала или баритты, но в этот зал не разрешалось проносить оружие.

— Как скажешь. Только не здесь. Позже. Не будем портить дорогие ковры, папаша бы это не одобрил. — Альберт бесцеремонно поднял серебряную крышку на блюде, с которым подошёл слуга. — Что у нас тут на десерт после фазана? Клубничный мусс! Ну, вот после него в самый раз!

— Договорились, — произнёс Драгояр многообещающе.

— И только не делай такое лицо, будто уже сочиняешь мне эпитафию! — хмыкнул Альберт и выпил немного вина.

— Я сильнее тебя!

— А я умнее. И злее, — Альберт зло прищурился. — Так что напомни, чтобы я прислал тебе корзинку с бадягой на утро — помогает сводить синяки с лица. Я же лекарь, знаю, что говорю.

— Альберт, ты, кажется, перегибаешь палку, — вмешался Гасьярд.

— Что, дядя Гас, как я погляжу за десять лет ничего не изменилось в этом милом зверинце? Стабильность — признак мастерства.

— Почему же не изменилось, — ответила Милена, — кое-что изменилось в худшую сторону — ты вот в конец оскотинился, Альберт. Впрочем, это и не удивительно, если общаться в основном со шлюхами.

— Милена, послушай, — Альберт прищурился, и лицо его исказила жёсткая усмешка, — я вот думал, что ты перерастёшь свою желчь, когда выйдешь из подросткового возраста. Но я ошибался. Так что, поверь, говорю тебе как лекарь, желчь портит цвет лица, пей больше воды, той, что течёт из источника на горе. Она, конечно, воняет, как тухлый сыр, но я уверен, что с твоей силой духа ты даже конский навоз сможешь есть из вазочки с улыбкой, если это поможет стать тебе красивее.

— А я вижу, что, став лекарем, ты окончательно опустился до уровня того уличного отребья на котором обычно практикуются лекари, — парировала Таисса. — Видимо стал среди них своим.

— Ну знаешь, прелесть моя, у этого тоже есть свои плюсы, — Альберт поставил бокал на стол и скрестил на груди руки.

— Какие же? Для своих шлюхи стоят дешевле? — Таисса усмехнулась, отпивая из бокала.

— Когда ты на самом дне, милая сестрица, тебе уже некуда дальше падать, зато всегда есть к чему стремиться. В отличие от таких, как ты, думающих, что подпирают небо диадемой. Вернее, очень хотят его подпирать, но, как говорится, не дал бог жабе хвоста…

— А ты как был невоспитанным ублюдком, так им и остался. Надеюсь, ты найдёшь свою судьбу в каком-нибудь злачном переулке, — Таисса хотела ответить с достоинством, но в её словах оказалось слишком много неприкрытой злости.

— Я даже уверен, что эту судьбу будет направлять одна изящная ручка в перстнях, — он подмигнул ей и, обведя глазами сидящих за столом, спросил, — ну и кто ещё желает бросить камень в блудного пса? Ничего, что я слегка изгадил ваши ковры?

— Да! Ты, верно подметил про пса! Эти годы рядом с собаками Салавара, видимо, не прошли даром! — выпалила Милена.

— Что-то мало жёлчи, сестрёнка! Теперь, видимо, боишься, что папаша не придёт на помощь и не станет драть меня кнутом? Согласен, странное ощущение — папаши уже нет, а он как будто всё ещё здесь.

— Оставь отца в покое, Альберт, ты словно напрашиваешься на удар бариттой, — произнёс внезапно Истефан, который молча наблюдал за этой перепалкой.

— Ну наконец-то до кого-то дошло! Я вроде и не скрывал такого желания! Ну, кто желает хорошенько подраться во славу дома Драго? Утро вполне подойдёт.

— Берт, ну успокойся ты уже, — рука дяди Тибора дотронулась до его плеча.

— Успокоиться? Нет, дядя Тибор, как говорят лекари — аut non tentaris, aut perfice![2] Кто желает удовлетворения — завтра на рассвете за конюшнями, думаю, все и так знают это место. Папаша любил стегать меня там кнутом, надеюсь, он порадуется этому в светлых садах Миеле.

Появился Себастьян, и Альберт встал, обратившись к нему:

— На твоём месте, братец, я бы сто раз подумал, прежде чем оставлять твоего нежного ягнёнка среди этих волчиц. Потому что свора сегодня в полном сборе и уже почуяла кровь, а неискушённая душа для них — лёгкая добыча. За сим откланиваюсь. Я не любитель клубничных муссов.

Он швырнул салфетку на стол. Взглянул на Иррис, и ему вдруг показалось, что в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

Глава 13. Один хороший день

Иррис проснулась на рассвете. Хотелось выйти на прогулку, но она не решилась, боясь встретить в саду или патио кого-нибудь из родственников Себастьяна. Она внутренне ёжилась от этой мысли, поэтому осталась на балконе и, сидя в кресле, разглядывала утреннее море в розовой дымке облаков над горизонтом.

Вчерашний день вспоминался с содроганием.

Могла ли она подумать, что день её помолвки окажется настолько ужасным? Когда закончился торжественный обед и проводы гостей, она ушла в свою новую комнату отдохнуть. А на самом деле почти полчаса просто проплакала. Мыслимое ли дело — она так редко плакала в своей жизни, а тут рыдала просто не в силах остановиться. Почему?

Наверное, от разочарования. Она так надеялась на то, что её новая жизнь в Эддаре будет похожа…

…на сказку?

Нет. Хотя бы на то, что было у её родителей, пока мама была жива. Тихие семейные вечера, завтраки на веранде, мирные беседы у камина о книгах, долгие прогулки к побережью… уважение и любовь.

Наивная! Вряд ли в этом дворце кто-то вообще знает, что такое уважение и любовь!

Армана привезла её вещи, и, сославшись на головную боль и усталость, Иррис осталась с ней в комнате, пропустив ужин и проводы гостей. Слушала её болтовню о нравах семейства Драго и лишь сильнее погружалась в пучину отчаянья. В какой-то момент она даже подумала, что будь у неё возможность вернуться, она бы вернулась, сбежала бы из этого змеиного гнезда, не оглядываясь. Сейчас, кажется, она бы с радостью провела утро в обществе мадверских тёток, лишь бы только не встречаться со своими новыми родственниками.

Себастьян пришёл рано, ещё до завтрака, терпеливо подождал, пока Армана поможет ей одеться, и, церемонно поцеловав руку, шепнул на ухо:

— У меня есть для тебя подарок.

— Подарок? Какой подарок? — спросила она с интересом, но интерес этот был фальшивый.

Ей не хотелось подарков. Ей, по большому счёту, сейчас не хотелось ничего, если только сбежать отсюда на край света. Но нельзя обижать жениха отказом, и она постаралась тепло ему улыбнуться — Себастьян ведь не виноват в том, что родился в такой семье.

— Идём, — он улыбнулся в ответ и взял её за руку.

Они спустились по лестнице в патио, и пройдя по многочисленным галереям и коридорам, вышли на задний двор, туда, где спрятанные в густых зарослях олеандров и мирта, виднелись коричневые стены хозяйственных построек.

— Подожди здесь.

Он оставил её у скамьи в тени старых клёнов и исчез за углом кирпичного здания. Иррис даже не успела осмотреться, как он появился, ведя в поводу коня рыжей масти, и, подойдя к ней, указал на него рукой:

— Знакомьтесь. Это Иррис. Иррис — это Ветер, благородный конь эддарской породы — лучший в своей ветви. И он теперь твой.

— Мой? — воскликнула Иррис с удивлением и восторгом.

— Да, — Себастьян протянул ей повод.

И она взяла его осторожно, разглядывая великолепное животное и не веря своим глазам. Конь эддарской породы! Она поднесла ладонь к его морде, дав возможность почувствовать её запах, а потом осторожно погладила и прижалась щекой к лоснящейся шее.

Она никогда не видела настолько прекрасного животного, стройного и сильного одновременно. Чёрные глаза, гордый изгиб шеи… Пылающая рыжина его шерсти местами переходила почти в красный, отливая на солнце бликами полированной меди.

— О Боги всемогущие, Себастьян! Какой же он красивый! — она прошептала, проводя рукой по спине лошади, зарывшись пальцами в гриву и трогая седло и упряжь, а потом, не в силах сдержать эмоции, повернулась и неожиданно для себя порывисто обняла жениха и поцеловала в щёку. — Спасибо! Спасибо!

Себастьян снова улыбнулся и произнёс, подмигнув ей:

— Ну что, едем завтракать на Грозовую Гору?

— Завтракать? — удивлённо воскликнула она. — А это… не опасно?

Она посмотрела на курящуюся над шапкой облаков струйку дыма.

— Тебя это пугает? — лукаво спросил Себастьян.

И увидев, каким огнём вспыхнули её глаза, добавил:

— Я знал, что тебе это понравится. Наперегонки? Спорим, я тебя догоню?

Она рассмеялась, запрокинув голову.

— Если я поеду на этой лошади, едва ли ты сможешь меня догнать!

— А если догоню, ты меня поцелуешь?

Она вспыхнула от смущения, но ответила лукаво:

— А ты сначала догони!

— Договорились! Но если не догоню, тогда, так и быть, я сам тебя поцелую!

Она рассмеялась, пряча лицо в ладонях.

Это было почти счастье. Ощущать ветер, бьющий в лицо, когда они неслись галопом по верхней дороге, окружённой магнолиями и кедрами. Видеть, как внизу по левую руку на холмах нежится Эддар, словно задремавший зверь, греющий на утреннем солнце рыжую чешую черепичных крыш. Волосы развевались, и захватывало дух, и ничего не было прекраснее это чувства…

И даже вчерашние обиды и страхи стёрлись и растворились в этом ощущении свободы…

Где-то позади скакали слуги с корзинками еды, и отряд стражи, но разве они могли угнаться за двумя всадниками на таких лошадях?

Они взобрались к подножью по извилистой дороге, пролегавшей меж садов и виноградников, и выехали на мыс, выступающий в море, как нос корабля. Над ними возвышалась Грозовая гора в белой короне облаков, у подножья по чёрной глади вулканического пепла тянулись извилистые дорожки виноградников. А впереди раскинулась бухта с кораблями и лодками, и за ней горизонт, чуть подёрнутый лёгкой дымкой. На мысе, прямо над обрывом, под которым шумел прибой, стояла лёгкая беседка, украшенная цветами и драпировками из голубой кисеи. Ветер чуть шевелил занавеси, словно приглашая путников внутрь.

— Ты… сделал это специально? — выдохнула Иррис в восхищении глядя на изумительный вид.

— Я хотел извиниться за вчерашнее — за безобразное поведение моей родни за столом. И решил, что сегодня за завтраком нам точно никто не должен мешать, — ответил Себастьян, помогая ей спуститься с лошади.

— Спасибо!

Она улыбнулась так открыто и искренне, что Себастьян удержал её за талию всего лишь на мгновенье, прижав к себе, и они оказались так близко, что его дыхание коснулось её щеки. Иррис смутилась от того, каким взглядом он посмотрел на её губы, и опустила голову, чувствуя, как её накрывает горячая волна.

Послышался топот копыт, подъехала стража, и их объятья распались.

Пока слуги накрывали на стол, Иррис разглядывала прекрасный вид и гору, и не могла надышаться этим простором.

— Здесь, очень красиво! — воскликнула она, указывая на горизонт.

— Не хуже, чем в Мадвере? — спросил Себастьян, подойдя сзади и наклонившись к уху.

— Даже лучше!

Слуги спустились вниз по склону, расположившись у кромки виноградников, и оставили их наедине.

— Я хотела задать тебе вопрос… про вчерашнее… зачем они это делали? — спросила Иррис, когда они, наконец, оказались за столом. — Твои сёстры и Хейда? Мне казалось, они ненавидят меня.

Себастьян вздохнул, и на лбу у него появилась тонкая складка задумчивости:

— Ненавидят? Вовсе нет. Они просто… прощупывали тебя, твою силу. Мне жаль, что всё так вышло, но, боюсь, это будет продолжаться до тех пор, пока я не стану верховным джартом. Если я им стану…

Он посмотрел на горизонт невидящим взглядом и продолжил:

— …Пока очевидный противник у меня только один — Драгояр. И его поддерживает Милена. И… похоже, что Хейда и её сын. Меня поддержит тётя Эверинн, Таисса и Гасьярд. Грегор примкнёт к сильнейшему, Тибор будет против всех. Не знаю, что сделает Истефан… но дядя Гас обещал с ним поговорить.

— Если Таисса тебя поддерживает, то почему она так вела себя со мной?

— Таисса, — Себастьян покачал головой, — она умна. Она тщеславна. Она бы хотела сама стать верховным джартом, но у неё слишком мало сил. И только поэтому она поддерживает меня. Но если я буду первым, она непременно захочет быть второй. Она не может занять твоё место, но очень хочет играть твою роль. Потерпи немного — как только пройдёт поединок, они смирятся. И я найду Таиссе достойное занятие, в котором она сможет проявить все свои… таланты, оставив тебя в покое.

— А… Альберт? — осторожно спросила Иррис, глядя в стакан с водой. — Почему он так себя вёл?

Себастьян отложил в сторону нож и произнёс с усмешкой:

— Ну, Альберт! Знаешь, его внезапный приезд стал для всех полной неожиданностью…

— Он, действительно, бастард и… ну то, что о нём говорили за столом — это правда?

Вчерашний день смешал всё в голове Иррис. Страх, ненависть, отчаянье и благодарность — все эти чувства она испытывала к Альберту поочерёдно, и они сплелись в странный клубок противоречий, который сильно её пугал. Она почти ненавидела его за то, что он заставлял её ощущать себя за столом обманщицей и лгуньей, но в то же время она понимала, что он сделал, обратив на себя весь гнев родни — оградил её от их желания выплеснуть свою желчь. Он стал объектом насмешек и очень болезненных уколов, отведя от неё удар. А вот это пугало её больше всего — эта искренняя благодарность, которую она ощущала в душе. И единственное, в чём она была точно уверена, это в том, что, засыпая вчера, она всё ещё слышала в голове его насмешливый голос и вспоминала его слова, обращённые к ней, чувствуя жар внутри. И выбросить это из мыслей она была не в силах.

— Да, он действительно бастард, — ответил Себастьян негромко, — и его мать… мы её не знали и никогда не видели. Отец сказал, что она была мистрессой. Может это и так, но он сам признал Альберта. Причём после смерти отца обнаружилось волеизъявление, в котором он уравнял его с нами во всех правах, — произнёс Себастьян с каким-то разочарованием. — Мы всегда не очень ладили. Видишь ли, когда мы были детьми, то обращались с ним… очень жестоко, а отец всячески это поощрял. Салавар был, знаешь ли, не слишком… хорошим отцом, хоть, может быть, так и нельзя говорить теперь. Только сейчас я понимаю, что это было неправильно — говорить так о матери Альберта и поступать так, как поступал Салавар. А в те времена мы любили издеваться над Альбертом, и когда он отвечал нам тем же — а отвечал он всегда — отец нещадно бил его кнутом.

— Бил? Но за что? — удивлённо спросила Иррис. — Только за то, что он защищался?

— Сейчас мне кажется, что он сильно ненавидел мать Альберта, и как будто видел её в нём. И наказывал именно её. Но тогда я этого не понимал. И в итоге дошло до того, что, когда нам было лет по семнадцать, мы так сцепились, что Драгояр дважды ударил Альберта ножом, а тот воткнул в него вертел, мне сломали нос, а Истефану руку и ключицу. Тогда отец в ярости избил Альберта до полусмерти и отослал в Скандру учиться на лекаря. С тех пор прошло лет десять уже, наверное… И вот он снова здесь.

— Как ужасно это звучит, — произнесла Иррис тихо, по-прежнему разглядывая бокал, — получается, что все эти насмешки за столом…

— Все эти насмешки — корнями из детства. И моим братьям и сёстрам давно пора было вырасти, но, как видишь, — Себастьян развёл руками, — никто не хочет ничего забывать.

— И чью сторону он займёт на совете?

— Альберт? Вот это уже вообще непредсказуемо! Но я бы искренне не хотел, чтобы он оказался в числе моих врагов. Потому что его невозможно победить…

— Он что, такой сильный? — спросила Иррис удивлённо.

— Не в этом дело, — Себастьян переплёл пальцы и ответил не сразу, словно погрузившись в далёкие воспоминания, — его нельзя победить потому, что он… совершенно не умеет проигрывать. Его можно только убить. Знаешь, как говорят про таких, как он? «Слабого бьют, как хотят, равного, как получится, сильного — только насмерть». Он никогда не отступает, пока лоб себе не расшибёт. В детстве, когда мы дрались, он ни разу не сдался, хотя нас было больше, и мы были сильнее, и именно это нам и было от него нужно — победить его. Сломить. И мы бы отстали. Но он предпочитал, чтобы ему переломали все кости. Может, поэтому отец и услал его в Скандру, зная, что однажды так и случится — кто-то из нас его убьёт… или он кого-то. Он ведь очень упрям. А вот теперь мне предстоит наладить с ним отношения…

Себастьян налил воды, выпил и продолжил:

— …Знаешь, я и не представлял, насколько трудно быть главой Дома. Я хотел этого, мечтал о том, чтобы сидеть в кресле отца и командовать всеми. И вот это почти так, но я вижу, что теперь моя жизнь состоит из одних только бесконечных компромиссов. Нужно учитывать интересы всех и со всеми договариваться, и нельзя говорить и делать то, что тебе хочется, как часто делал мой отец. Наверное, поэтому у него и было столько врагов. И теперь я, пожалуй, должен буду набраться смелости и извиниться перед Альбертом за себя… и за отца, и за сестёр с братьями, чтобы попытаться восстановить хоть какой-то мир в этом доме. Потому что наш дом не выдержит ещё одного врага, а особенно такого, как Альберт.

— И ты думаешь, он тебя послушает? — с сомнением спросила Иррис. — Мне показалось, что он вообще никого не слушает.

Себастьян усмехнулся и ответил:

— Если я признаюсь в собственной слабости, то да, послушает. У Альберта есть одна уязвимость — он никогда не станет бить более слабого противника. Так что, если я это сделаю, наступлю на горло собственной гордости, а мне придётся так сделать, чтобы утихомирить этот кипящий котёл, то, я уверен, Альберт меня поддержит.

— Это… мудрое решение. И достойное хорошего правителя, — улыбнулась Иррис в ответ.

— Вся моя жизнь теперь состоит из того, чтобы ежедневно наступать себе на горло и принимать мудрые решения. И поверь, Иррис, это очень нелегко.

— Я понимаю.

— И мне бы хотелось, чтобы в этом ты мне помогла… сгладила все эти углы. Потерпела немного… пока не пройдёт поединок. Мои родственники бывают порой ужасны, но ты, Иррис… я хотел попросить тебя быть мудрой и тоже принимать нелёгкие решения… вместе со мной.

Он накрыл ладонью её руку, лежащую на столе, а в другую взял бокал вина.

— Забудь всё, что говорили вчера на обеде, такие обеды у нас ещё будут, и на них у нас будут свои роли, которые нам придётся играть. Такова жизнь любого правителя. Но когда мы вдвоём, когда нет необходимости играть, я хочу, чтобы мы доверяли друг другу, чтобы нас связывала не только сила, но и что-то большее. Я хочу выпить за доверие между нами, за полное доверие, Иррис. Потом, в день свадьбы, нас свяжет алая лента, мы станем чувствовать друг друга сильнее, чем сейчас, но уже сейчас рядом с тобой мне очень хорошо и спокойно. И вчера я говорил правду о том, что благодарю Богов за тот шторм, который привёл меня к тебе. За тебя, Иррис.

Он поднял бокал и слегка пригубил вино, не сводя с неё глаз, и снова, как там, в Мадвере, они сияли, и от его руки шло тепло, пробираясь по венам вверх к сердцу, и заставляло внутри всё замирать так странно и сладко.

И единственное, что ей мешало окунуться в этот дурман и насладиться им — осознание того, что она не может быть с ним до конца откровенной. Как бы она ни пыталась сложить в голове разговор, в котором она расскажет Себастьяну о том, что произошло на озере, она не могла придумать хоть что-то внятное. И сама не понимала, что именно ей мешает рассказать, как всё было.

Если бы она сделала это раньше!

Но ложь Альберта за столом, и вся рассказанная им история, которую все слышали, и её ложь в ответ, и слова Себастьяна о том, что девушки в чане специально танцуют, чтобы соблазнять мужчин — всё это, наслоившись друг на друга, запутало её окончательно.

И она так некстати, вдруг вспомнила взгляд Альберта и его слова, сказанные за обедом почти обречённо: «…она разбила мне сердце».

От этого воспоминания она смутилась и опустила глаза, разглядывая золотую кайму на фужерах с вином, и почувствовала, как румянец заливает щёки.

А слова Себастьяна — «он совершенно не умеет проигрывать», довершали всё горьким осадком.

Какая же она лгунья! Себастьян открывает ей своё сердце, а она думает… о чём она только думает! Как же тогда получится между ними полное доверие, если их семейная жизнь уже начинается с обмана! Она как-то должна набраться храбрости и рассказать ему. Прямо сейчас, пока всё ещё не зашло слишком далеко…

Но она не смогла. Не нашла правильных слов и так и не решилась.

И волшебное тепло от его руки угасло, превратившись просто в прикосновение.

— Расскажи мне об Эддаре, — попросила Иррис, чтобы уйти от мучительной темы доверия.

Себастьян рассказывал увлечённо, он вообще оказался хорошим рассказчиком. Отсюда с вершины скалы город лежал, как на ладони. Иррис узнала о больших волнах, которые иногда приходят в бухту в дни, когда гневается морской Бог, об устричных садах, о кораблях, которые стоят в порту, и большом рыбном рынке, о каменоломнях и акведуках, о призраках, которые бродят по ним, и о Грозовой горе. О виноградниках, которые прекрасно растут на этом чёрном песке, и то, какое изумительное получается вино из этого винограда, о лошадях эддарской породы, о ветрах, приходящих через море из ашуманских пустынь…

Она задавала вопросы, и он охотно отвечал. Они взяли два пледа, вышли из беседки и, постелив их прямо на чёрную крошку вулканического пепла, сели недалеко от края скалы, откуда было видно безбрежную морскую гладь. Солнце пригревало, но лёгкий ветерок с моря не давал теплу перерасти в зной, а внизу, у подножья скалы, волны шептались друг с другом, играя галькой и успокаивая. Иррис откинулась на плед и посмотрела в небо — тончайшие кружева облаков плыли где-то далеко, и чайки парили над ними, и, если бы все её дни проходили в таком же умиротворении, как сейчас, она была бы просто счастлива.

Себастьян лёг рядом, заложив руки под голову и продолжая свой рассказ…

— …и в такие дни закат становится розовым, — голос его дрогнул, — совсем, как твои губы…

Он рывком приподнялся на локте и внезапно склонился над ней, опустив вторую руку на песок за её плечом, так, что встать она уже не могла. И внезапно его лицо оказалось совсем близко…

— Сегодня утром ты ускакала от меня, и я не смог тебя догнать, — прошептал он глядя ей в глаза.

— Ты… жульничал, — голос её сорвался.

— Да… жульничал… потому что очень хотел поцеловать тебя…

Он коснулся её губ медленно и нежно, словно спрашивая разрешения… и затем снова, уже смелее, но в то же время неторопливо, дразня и заставляя податься навстречу. Иррис судорожно вдохнула, закрыла глаза, чувствуя, как пьянит её это прикосновение, и губы сами разомкнулись в ответ. Голова закружилась, как от игристого вина… Себастьян коснулся пальцами её щеки, провёл ладонью по шее, и она ощутила на ней прилипшие кусочки каменной крошки…

Никогда она не чувствовала такого от прикосновений Эрхарда, и даже не знала, что так можно чувствовать…

Хотеть этих поцелуев, ловить дыхание и тянуться к ним. Рука Себастьяна скользнула по плечу, по груди вниз и, подхватив её за талию, привлекла к себе. И её руки в ответ сами обняли его шею, забрались под воротник рубашки, впитывая пальцами жар его кожи…

Это было головокружительно и приятно, и внутри всё сжималось сладко, и останавливаться не хотелось…

Она подалась навстречу, прижалась к нему, и его губы скользнули вниз, по щекам, по шее, прижались обжигающе к ямке на горле, а её пальцы запутались в его волосах…

И, кажется, она впервые поняла, что означает выражение «потерять голову»…

Но Себастьян вдруг отстранился, и, посмотрев на него, Иррис увидела, как светятся его глаза, как он усилием воли гасит своё желание, пытаясь унять жар и успокоить дыхание…

— Мы не должны торопиться, — произнёс он хрипло, отодвинувшись немного и сплетя пальцы, — Гасьярд сказал, это может быть опасно, нам нужно контролировать себя, чтобы не случилось всплеска, нужно… привыкать к этому постепенно… хотя это и очень трудно — остановиться.

Иррис только и смогла, что смущённо кивнуть в ответ.

* * *

Вернулись домой уже ближе к вечеру.

Осмотрели город и горячие источники, травертиновые террасы, похожие на застывшие в камне облака, пещеры с розовыми стенами и колоннами сталактитов, и длинный глиняный обрыв, внутри которого гнездились тысячи наффирских стрижей.

— Символ нашего дома, — произнёс Себастьян, указывая на глиняную стену, испещрённую множеством птичьих норок.

Иррис запрокинула голову и долго смотрела, как маленькие чёрные птички срываются вниз с обрыва и молниеносно взмывают в небо. Казалось, их были тысячи и тысячи, и они летали стаями, стремительно меняя направление и сопровождая свой полёт тревожными криками.

В следующий раз Себастьян обещал показать ей обсерваторию и башню астролога с солнечными часами, висячие сады и водопады и свозить на самую высокую точку побережья, где построена каменная арфа ветров — подарок прайда Лучница, на которой ветер каждого направления играет свою неповторимую мелодию. Он сказал, что ей это понравится.

А ей уже нравилось.

Ей нравилось всё, о чём он рассказывал, и этот город, наполненный воздухом и солнцем, и Грозовая гора, возвышающаяся над ним, и даже эти тревожные неугомонны птицы. Иррис пришла к выводу, что Эддар — город очень красивый, полный чудес, и если бы не вчерашний обед и родственники Себастьяна, то она должна была бы благодарить Богов за то, что оказалась здесь. Поразмыслив немного над словами будущего мужа, она решила, что и в самом деле он прав — она потерпит, она будет мудрой и молчаливой, не станет перечить его сёстрам и постарается их избегать, во всяком случае, до поединка, а после него, как надеялся Себастьян, ему удастся сделать так, чтобы родственники успокоились.

Во дворце в её покоях Иррис встретила Армана и, помогая раздеться, без умолку болтала о завтрашнем бале. В комнате стояли цветы — множество осенних астр и роз, горкой громоздились коробки, повязанные разноцветными лентами — это прибыли подарки в честь помолвки, и рядом, на столике, стояли присланные лавочниками сладости: халва и лукум, орехи в меду, уложенные пирамидкой, и варенье из лепестков роз. Вскоре должна была прийти портниха с бальным платьем, и сапожник с туфлями, и под милое щебетанье Арманы Иррис принялась разбирать подарки. Сейчас ей это было даже приятно. Почему-то вспомнились времена, когда её сосватал Эрхард, и она вот также сидела в гостиной и вот также разбирала подарки с отцом, не такие роскошные, конечно, как эти, но тогда она… была счастлива. Сейчас она это отчётливо понимала.

В одной из коробок оказался чайный набор из тончайшего красного стекла с золотой росписью, в другом — дзуна из розового дерева, украшенная искусной резьбой, янтарная шкатулка, инкрустированная подставка для книг, десертные ложечки с ручками из яшмы…

— Ах, леди Иррис, он такой красивый и такой умный, а ещё очень галантный, никогда не видела таких галантных слуг! — Армана рассказывала о ком-то, кто понравился ей вчера среди гостей. — Только имя у него какое-то чудное — Цинта.

Она улыбнулась и, закатив глаза, добавила шёпотом:

— А ещё он пригласил меня на свидание.

— Цинта? — переспросила Иррис, и мысли невольно вернулись ко вчерашнему обеду и к… Альберту.

Пока они с Себастьяном были в городе и на Грозовой горе, она немного развеялась и почти перестала думать о нём, но сейчас её страхи внезапно вернулись. Она посмотрела, как Армана достаёт из коробки моток изящных серебристо-серых кружев, и вспомнила про завтрашний бал. И эта мысль уколола в сердце, разбудив заснувшую было тревогу. Он ведь непременно будет на этом балу, и… это почему-то её пугало. Сама мысль о том, чтобы встретиться с ним снова, заставляла сердце Иррис биться надрывно, а руки холодеть, и она не могла объяснить, почему с ней такое происходит.

— Цинта — это таврачье имя, — ответила она, разглядывая веер из голубых перьев.

Неужели это перья райских птиц?

— Как думаете, леди Иррис, он будет завтра со своим господином?

— Ну, раз это бал, то, наверное, будет.

— А как думаете, мне сходить на это свидание? Я вообще-то не дала ему ответ и обещала, что сделаю это завтра… но…

— А ты хочешь?

— Конечно, хочу!

— Тогда, конечно, сходить! Я думаю, что этот Цинта — он очень хороший человек, — улыбнулась Иррис, открывая очередную коробку.

Наверное, её спас тонкий слух, а быть может, какое-то внутреннее ощущение опасности, возникшее за мгновенье до того, как она её открыла. Она услышала странное шипение, когда подняла крышку…

Армана взвизгнула так, что зазвенели хрустальные подвески на люстре, и отскочила прочь, а Иррис едва успела отшвырнуть коробку — длинная изумрудно-зелёная змея с яростным шипением промелькнула на расстоянии половины ладони от её лица.

Коробка отлетела в сторону и Иррис отпрыгнула к двери со всей прытью, на какую была способна и какой от себя даже не ожидала. Армана закричала истошно, призывая слуг, и дёрнула ленту колокольчика так сильно, что та оторвалась. Змея скользнула меж голубых кружев и обёрток и исчезла под большой софой, стоявшей у окна.

Служанка распахнула дверь и, схватив Иррис за руку, потащила из комнаты.

Переполох поднялся нешуточный, прибежали слуги, все охали и ахали, а вскоре появился Себастьян. Он обнял Иррис порывисто, а затем ушёл в комнату, сразу же позвали садовника, который умел управляться со змеями, и он пришёл с длинным крюком и мешком, всех попросили выйти и закрыли дверь.

Змею ловили недолго.

Иррис стояла на галерее, бледная, с бешено бьющимся сердцем, и до неё только сейчас дошло, что ведь она могла умереть вот так запросто, зазевайся она хоть на миг, не будь у неё такого тонкого слуха, она бы и не услышала этого тихого шелеста, доносившегося из коробки.

Садовник появился, неся в руках завязанный мешок, и ушёл, бормоча себе что-то под нос. А за ним появился Себастьян. Он был расстроен, на лбу залегла мрачная складка, и тут же велел слугам обыскать комнату, распаковать и проверить все подарки, а сам остался с Иррис на галерее.

— Боги всемогущие! — прошептала она, прижимая ладони к горящим щекам. — Эта змея могла меня убить! Она ведь ядовитая?

— Не бойся, всё хорошо, — Себастьян обнял её за плечи, привлекая к себе, — садовник сказал, что у неё не было ядовитого зуба.

— Но кто? Кто это мог сделать? — она отстранилась и посмотрела на задумчивое лицо Себастьяна.

— Не будем делать поспешных выводов, — ответил он, держа её за плечи, — посмотри на меня. Всё будет хорошо. Я сейчас со всем разберусь, и такого больше не повторится.

— Но, всё-таки, кто это мог сделать? А вдруг… я теперь даже в комнату зайти боюсь!

— Возможно, это Милена… она умеет обращаться со змеями. Думаю, что с её стороны это была… демонстрация силы, — он чуть дотронулся до её подбородка, — я поговорю с ней, Иррис, обещаю, этого больше не повторится. Смотри на это как на очень глупую шутку. Милена… она такая. Она не хотела тебя убить, хотела просто напугать…

— Напугать? Знаешь, а ведь ей это удалось!

Себастьян взял Иррис за руку и повёл за собой вниз по лестнице в сад, усадил на скамью, а сам сел рядом и накрыл её руки в своими.

— Послушай, для тебя это, наверное, звучит дико, но подобные шутки… у некоторых моих родственников в порядке вещей. И, поверь, в их глазах это ничего такого не значит. Я не могу исправить это мгновенно, но, обещаю, как только я стану верховным джартом — всё изменится.

Он посмотрел на её расстроенное лицо и спросил тихо:

— Ты мне веришь?

Она кивнула и ответила:

— Да. Я тебе верю.

Но, кажется, она снова ему солгала.

Глава 14. Неприятности только начинаются

Альберт явился только утром, когда уже встало солнце и молочник покатил по улицам Верхнего города с криками «Айя! Айя!». Дверь тихо скрипнула, и Цинта, дремавший у окна, встрепенулся.

— И где ты был всю ночь, мой князь? — спросил он встревоженно и потёр кулаками глаза.

Всё пытался найти на лице Альберта следы драки или бурных возлияний, вглядываясь в него внимательно. Но князь был хмур, зол, сосредоточен и трезв. И это было ой как нехорошо!

— Думал, — коротко бросил Альберт, пристраивая шляпу на комод.

Цинта метнулся, живо развёл огонь, поставил чайник и собрал на столе нехитрую еду — холодное мясо и хлеб, искоса поглядывая на хозяина и надеясь уловить настроение на его лице.

— Цинта, не надо следить за мной так напряжённо, — буркнул Альберт, ставя в угол баритту и не глядя на слугу, — от твоего взгляда дрожь пробирает, наверное, весь квартал. Я никого не убил, не подрался и даже не напился, как ты, очевидно, ожидал.

— Охохошечки, мой князь, это-то меня и пугает! — Цинта, поразмыслив немного, начал колдовать над яичницей, надеясь, что сытый князь будет наверняка добрее.

— Тебя пугает, когда я пьян и собираюсь подраться, но, когда я трезв и не собираюсь этого делать, ты пугаешься ещё сильнее. И как тебя понять? — князь повернулся к окну и уставился куда-то в одну точку, разглядывая торговок с корзинами зелени, направляющихся вниз по улице.

— А я скажу тебе, мой князь. Я как увидел вчера эту помолвку, так и сделался ни жив, ни мёртв, потому как думал, что ты сразу же дворец спалишь или ещё что похуже.

— Ну не спалил же, — устало ответил Альберт.

— Зато умудрился за один обед собрать целую армию желающих тебя убить. Это слишком даже для тебя, мой князь!

— Заткнись, Цинта, не порти мне праздник, — голос Альберта был странно спокойный и даже какой-то рассеянный, словно он был в глубокой задумчивости.

— Мой князь, а давай я тебе пустырника заварю или мяты с хмелем? Ты хоть поспишь немного. Ну чего ты там углядел на улице? Боюсь даже спросить, где ты провёл эту ночь!

— Вот набью морду Драгояру и буду спать, как младенец.

— И где это видано, чтобы мордобитие успокаивало?

— Ты же не хочешь, чтобы я спалил этот дом или, к Дуарху, весь Эддар? — Альберт прислонился плечом к косяку. — Цинта, я не знаю, что со мной такое, но силы во мне сейчас столько, что кажется, я взорвусь, и я не могу ничего с собой поделать, так что пусть уж лучше это будет Драгояр. К тому же он сам напросился. Жаль только, ждать теперь три дня, тётя Эв попросила перенести дуэль, чтобы мы не портили бал своими синяками и сломанными рёбрами.

— Но ты же хотел сидеть тихо и не высовываться!

— Хотел. Да. Но это было до того, как я узнал, что женщина моей мечты оказалась невестой моего брата!

— Мой князь, Альберт, послушай, я давно не напоминал тебе о данной тобой клятве…

— Цинта, если по вашему таврачьему обычаю я сейчас опять должен сделать какую-нибудь благородную ерунду, то лучше тебе сразу залезть в бочку из-под вина, чтобы остаться в живых. Я даже слушать ничего не хочу!

— Ладно. Ладно. Владычица Степей! Я понял — ты спятил совсем.

— Да, Цинта, считай, что я спятил. И знаешь, я даже вот сам сейчас понимаю, что я просто дурак. Но лучше тебе меня не останавливать.

— Я вот, веришь ли, мой князь, всю ночь глаз не сомкнул! Думал о том, в какой канаве тебя искать поутру! И знаешь, вот ты опять станешь мне грозить…

— Ты не отстанешь, да? — князь обернулся. — Ладно, мы что-то забросили наши уроки, ты же всё ещё хочешь стать лекарем?

Альберт достал старую толстую книгу из сумки.

— Вот, держи. И учи в день по странице! Вечером расскажешь, что выучил.

— А что это такое? — спросил Цинта, вытирая руки о полотенце и осторожно беря книгу.

— Это? Мёртвый язык, на котором говорят все лекари мира. Даже если ты не знаешь, как лечить больного, эта книга, по крайней мере, поможет тебе заработать пару лей.

— В смысле?

— Делаешь умное лицо, трёшь переносицу и произносишь что-то вроде Contradictio simptomatum[3] и смотришь в потолок. Если лицо у пациента красное и пульс высокий — назначаешь кровопускание, если пациент бледный и холодный, то вино с перцем. И считай ты уже наполовину лекарь… Мне кажется или кто-то стучит?

Цинта поспешил открыть дверь, не забыв предварительно глянуть через цепочку, и почтительно отступил в сторону.

— Где бы записать такое счастье! Дядя Гасьярд? Собственной персоной? — воскликнул Альберт, усаживаясь на подоконник. — И что привело тебя в наше скромное жилище? А дай-ка я угадаю, ты пришёл отговорить меня… от чего-нибудь из того, что я собираюсь сделать.

— Пожалуй, что и так, — ответил Гасьярд, входя неторопливо, отодвигая стул и снимая шляпу, — ты позволишь?

— Присаживайся, будь, как дома. Завтрак? — усмехнулся Альберт, указывая на тарелки.

— Благодарствую, но я уже завтракал.

Гасьярд был одет изящно и гладко выбрит, в бриджах, высоких сапогах и бархатном камзоле, а его грудь украшало жабо с рядами серебристо-серых кружев, он даже трость с собой прихватил, хотя на самом деле она была ему без надобности.

— Как ты меня нашёл?

— Это было не трудно, учитывая, какую слабость ты всегда питал к старому вояке Мунсу.

Повисла молчаливая пауза.

— Так и будем молчать, как на первом свидании, или ты скажешь, наконец, что привело тебя сюда? — спросил Альберт, понимая, что дядя занят изучением обстановки.

— Я хотел поговорить с тобой… наедине, — Гасьярд бросил шляпу на стол и посмотрел в упор на слугу.

— Считай, что говоришь со мной наедине, Цинта не понимает айяарр, — ответил Альберт.

Цинта тут же отвернулся к печи и усердно загремел котелками.

— Я бы хотел спросить тебя, что ты собираешься делать дальше, Альберт? — Гасьярд откинулся на стуле и уставился на племянника немигающим взглядом.

— Ну как что? — пожал тот плечами. — Зубы драть, делать настойки от колик, открою лекарню, женюсь на купчихе…

— А если без фиглярства?

— А если без фиглярства, дядя, — ответил Альберт серьёзно, — то давай-ка оставим прелюдию для прекрасных дам и перейдём сразу к делу — карты на стол и без дураков, согласен?

— Ну, если без дураков…

— Что тебе от меня нужно?

Гасьярд стал медленно палец за пальцем стягивать перчатку с левой руки и, не глядя на Альберта, произнёс негромко:

— Скоро состоится совет…

— …и ты, очевидно, пришёл предложить мне занять на нём чью-то сторону. Чью?

— Смотрю, ты как всегда, быка за рога, — Гасьярд прищурился, — а чью ты планировал занять до моего прихода?

— Ну, быка за рога всяко лучше, чем кота за яйца, — усмехнулся Альберт, — я, дядя, планировал выслушать все предложения и выбрать подходящее. Сам понимаешь, папаша ничего мне не оставил, так что имей ввиду — мой голос обойдётся недёшево. И он пока свободен. Отсюда два вопроса: сколько и за кого?

Гасьярд положил перчатки на край стола, медленно поднял шляпу и принялся счищать с неё невидимые пылинки, хотя шляпа и так была идеально чистой.

— Ты, наверное, не знаешь, что на самом деле случилось с Салаваром?

— Насколько я слышал, он упал с лошади и сломал шею.

— И ты в это поверил? — Гасьярд провёл пальцами по серому перу и посмотрел на Альберта.

— Раз ты хочешь произвести на меня впечатление этими словами, очевидно, это была всего лишь… официальная версия? — Альберт склонил голову, внимательно разглядывая выражение лица дяди.

— Да.

— И что же случилось на самом деле? Все обманутые им женщины, наконец, собрались и задушили его чулками?

— Не совсем, но… его действительно убили.

— Хм. Кто?

— Ну… не знаю… Его много кто ненавидел… включая тебя.

— Интересный поворот в разговоре, — усмехнулся Альберт.

— Как ты узнал? — спросил Гасьярд, не сводя с племянника глаз. — Ты приехал так быстро, что, сам понимаешь, это наводит на некоторые мысли.

— Если бы я решил укокошить папашу, поверь, я не стал бы этого скрывать. И более того — сделал бы это эффектно, с оркестром и фейерверками. Ты же знаешь — нет ничего лучше публичной драки. Меня не было здесь десять лет, и если я не сделал этого тогда, когда он драл меня на конюшне кнутом, то с чего бы мне ехать ради этого сейчас через всю Коринтию? С чем, по-твоему, должен быть связан именно этот момент? Или ты полагаешь, что я однажды встал с утра и подумал — а не убить ли мне Салавара Драго? — Альберт махнул рукой и криво усмехнулся абсурдности обвинений дяди.

— Может и так, — спокойно ответил Гасьярд. — Так всё-таки, как ты узнал?

— Мне пришло письмо. В Индагар.

— Письмо? От кого?

— От женщины и… она не представилась. Так что подозревать тебе нужно не меня, а искать убийцу среди многочисленных обиженных любовниц Салавара. Думаю, одна из них наняла кого-нибудь свернуть папаше голову.

— И зачем любовнице Салавара приглашать сюда тебя? Об этом ты, видимо, не подумал?

— Хм. Вначале я вообще подумал, что это тётя Эверинн, но она была… не слишком рада меня видеть.

— Эв? Это вряд ли.

— Я тоже так решил. Это не Милена, не Таисса и не Хейда, как ты успел заметить за обедом. Так что, — Альберт развёл руками, — я не знаю кто это, да мне и без разницы. Но… спасибо ей, что я теперь здесь.

— Но, очевидно, что она знала о волеизъявлении Салавара на твой счёт. Иначе зачем приглашать тебя сюда в такой момент? Разве не для того, чтобы с твоей помощью повлиять на решение совета? — вкрадчиво спросил Гасьярд.

— Ах, вот оно что! Ну, логика в этом, безусловно, есть. Только знаешь, я и впрямь ни сном, ни духом кто эта женщина.

— И мы возвращаемся к моему первому вопросу — так на чью сторону ты хотел встать, когда только приехал в Эддар?

— То есть, ты думаешь, что тот, кто написал мне письмо — и есть наниматель убийц Салавара? И узнав, чью сторону я собираюсь занять, ты узнаешь, кто они?

— Было бы логично.

— А почему тебе было не понаблюдать за мной втихую и не узнать это самостоятельно? Я же могу и соврать. Вдруг мне уже заплатили, и я намеренно скрою имя? Меня настораживает твоя откровенность, дядя, — Альберт впился в Гасьярда взглядом. — Зная тебя, могу сказать, что ты вовсе не за тем пришёл, чтобы выяснить, на чьей я стороне. Тогда зачем? Почему ты явился ко мне, едва успев доесть клубничный мусс?

— Потому что я вижу, что ты и сам не знаешь, кто втянул тебя в это.

— Допустим, и что с того?

— А то, что раз ты не знаешь, кто пытается тобой играть, то, как ты сказал, карты на стол — я предлагаю тебе занять вполне определённую сторону — мою сторону, — произнёс Гасьярд, не отводя глаз. — Видишь ли, Драгояр и Милена не поддержат Себастьяна на совете, а значит будет поединок. И мне бы не хотелось, чтобы в поединке победил Драгояр. Думаю, и тебе тоже.

— А ты, стало быть, поддержишь Себастьяна и хочешь, чтобы я тоже его поддержал?

— Возможно. Себастьян ведь будет не самым плохим главой Стрижей, согласен? Он достаточно умён и дипломатичен, он хорошая кандидатура. Ты не думал о том, чтобы забыть старые обиды?

Альберт прищурился.

— Забыть старые обиды? Дядя, я не настолько глуп, чтобы поверить в то, что смерть Салавара враз превратила тебя голубя мира. Я не хочу просчитывать твоих ходов, но я уверен, что Себастьян только пешка, которой ты пожертвуешь, когда придёт время. И я совсем не против, знаешь, я ведь не слишком дорожу братскими узами, так что мне глубоко плевать, что будет с домом Драго дальше. Волеизъявление папаши не превратило меня в хранителя семейного очага. Но, если ты хочешь, чтобы я поддержал на совете того, кого тебе нужно, хоть Себастьяна, хоть Тибора, хоть Дуарха с рогами — называй сумму.

— А ты изменился, Альберт, поумнел, — Гасьярд взял перчатки и похлопал ими по другой руке, — и я даже удивлён. А я редко бываю удивлён. Кстати, вижу, твоя сила выросла с тех времён, как я видел тебя в последний раз. Интересно, откуда она?

— Живительный воздух скандрийских болот, отсутствие солнца и треска с капустой творят чудеса, дядя, — усмехнулся Альберт и развёл руками.

— А если серьёзно?

— Я пил силу из младенцев-подкидышей, старушек и бродяг… я же лекарь, — прошептал Альберт притворно-зловещим тоном.

Гасьярд встал, надел шляпу и собрался уходить. Уже в дверях обернулся и произнёс:

— Совет состоится на следующей неделе. К тому времени я пришлю тебе условия, и, полагаю, ты рассмотришь их всерьёз.

— Не сомневайся дядя, я решил осесть в Эддаре, и деньги для меня нынче на первом месте, так что не поскупись, и в благодарность я буду приносить тебе в зубах даже шляпу и ночные туфли!

Когда Гасьярд ушёл, Цинта спросил несколько удивлённо, ставя на стол тарелку с яичницей:

— Почему ты сказал ему, что я не понимаю айяарр?

— Решил в кои-то веки, довериться твоему чутью. Что оно тебе подсказывает насчёт этого старого лиса?

— Он врёт.

— Это-то я понял. Зачем, думаешь, он приходил?

— Мне показалось, что он как-то уж слишком пристально тебя разглядывал.

— Вот это беспокоит сильнее всего — такое внимание к моей персоне.

— И, клянусь своими башмаками, — добавил Цинта, — он не поверил в твою историю насчёт денег.

— Думаешь?

— Видел.

— Ладно, что у нас там на завтрак, я голоден, как волк! Кажется, я ничего так и не съел на нашем милом семейном обеде.

— Сначала ты должен кое-что увидеть, — Цинта открыл дверь, вышел на крыльцо и указал на скамью под деревом, — вот что я нашёл сегодня, когда ходил в лавку зеленщика.

На старой рассохшейся от времени скамье лежал мёртвый стриж, пронзённый стилетом.

— Это было прибито на нашу дверь, — добавил Цинта, засунув руки в карманы, — Мунс сказал, что это послание. Как думаешь, от кого?

— Прибить дохлую птицу на дверь, думая, что это выглядит очень зловеще, мог додуматься только Драгояр. Он никогда умом не отличался, — Альберт вынул стилет, и взяв за крыло мёртвую птицу, зашвырнул её в кусты.

— И что означает это послание?

— Что Драгояр как был идиотом, так им и остался, и это хорошо. Плюнь на стрижа. А вот появление дядюшки спозаранку означает одно — настоящие неприятности только начинаются.

* * *

Себастьян ушёл, а Иррис направилась в сад, выбрав одну из безлюдных аллей и решив побыть в одиночестве. Когда первый шок прошёл, она почувствовала какую-то безысходность и отчаянье.

Что ей после всего этого делать?

Её пугала мысль о том, что теперь придётся каждый раз заглядывать под покрывало или плед, осторожно открывать комод или шкаф, и прислушиваться, не раздастся ли откуда-нибудь шипение очередной подброшенной змеи.

А что будет дальше? Пауки? Скорпионы? Яд?

Что такого она сделал Милене? За что она так её ненавидит?

Она бы уехала, будь такая возможность. Она бы немедленно собрала вещи, села на лошадь и ускакала, куда глаза глядят. Но, увы, ей некуда бежать. Теперь это её дом, хотя назвать домом этот дворец, полный ядовитых существ, язык не поворачивался.

Она вспомнила утро, завтрак и поездку на Грозовую гору, прогулку с Себастьяном по Эддару — всё так хорошо начиналось! И страхи её почти ушли, и вот теперь…

И вот теперь она полностью опустошена и подавлена.

Как она будет жить в этом дворце после свадьбы? Неужели ей всю жизнь предстоит провести бок о бок с родственниками Себастьяна?

Она шла, опустив голову, трогая рукой верхушки стриженой изгороди из мирта, и направляясь к оранжерее, когда услышала шаги позади себя. Обернулась…

…и сердце сжалось, затаившись в предчувствии большой беды.

Только этого ей сейчас не хватало!

По дорожке шёл Альберт.

Она сразу узнала его размашистую походку — шёл он быстро, так, что полы его расстёгнутого камзола развевались позади, и одет был, как обычно, в чёрное. Придерживал баритту за рукоять, и видно было, что торопился. На какое-то мгновенье она решила, что он её не узнаёт, и шагнула в боковую аллею, надеясь спрятаться в оранжерее. Или, быть может, он пройдёт мимо, ведь, судя по шагам, он очень спешит, но в этот же миг раздалось громогласное:

— Добрый вечер, леди Иррис!

Она даже вздрогнула, остановилась, надеясь, что, быть может, всё ограничится простым приветствием, но Альберт уже свернул вслед за ней под тень старых акаций и, остановившись в двух шагах, снял шляпу и церемонно подмёл дорожку её пером.

— Добрый… вечер, — ответила Иррис тихо, сцепив пальцы в попытке успокоиться.

Это была их первая встреча после того злосчастного обеда и вторая после её спешного бегства с озера. И она была в совершенной растерянности, не зная, что сказать ему теперь, когда все тайны открылись, и в смущении от того, что под этими акациями они совершенно одни, и это беспокоило её, пожалуй, больше всего. Ей почему-то казалось, что когда он стоит вот так, слишком близко, от него словно исходят какие-то волны, смывающие её разум, как прибой разрушает песчаные замки на берегу, созданные детской рукой. Как будто она перестаёт быть собой, разумной и последовательной Иррис, как будто его присутствие будит в ней какие-то безумные желания и всё то, что тёти называли «бешеный нравом». И когда он поблизости, её тело ощущает странную дрожь внутри, и жар, и смятение, и совершенное глупое желание сорвать с места и убежать. Но в данный момент это был бы верх невоспитанности.

— Вечерняя прогулка? — спросил Альберт участливо. — Надеюсь, я не помешал?

— Нет, но я уже уходила.

— Ну так я тебя провожу, ты же не возражаешь?

Она возражала. Внутренне. Но в ответ лишь покачала головой. И ей следовало бы тут же направиться во дворец, но у неё словно ноги к земле приросли, и она так и осталась стоять, не зная, что делать и куда смотреть, лишь сорвала кружевной лист акации и принялась вертеть его в руках.

— Мгновенье неловкого молчания, — произнёс Альберт с полуулыбкой, — которое необходимо заполнить ничего не значащей светской болтовнёй и сделать вид, что между нами ничего не произошло. Так ты думаешь сейчас?

Она посмотрела на него и снова встретила тот самый взгляд, пристальный и внимательный, от которого душа уходила в пятки, и, вздохнув, ответила:

— Да. Я думаю именно так.

— Хм. Спасибо за честность, — усмехнулся Альберт, — тогда мы можем опустить все формальности и перейти к главному, Иррис. Иррис… Иррис… красивое имя. И оно идёт тебе гораздо больше, чем Рита.

— Спасибо.

— Зачем ты мне соврала? Насчёт имени? — спросил он уже без сарказма, впиваясь острым взглядом в её лицо, словно хотел уловить на нём малейшие изменения.

Она вдохнула поглубже и ответила:

— Твой отец… Эфе Салавар, когда был в Мадвере, сказал мне сделать так. Велел ехать в Эддар как можно быстрее, нигде не останавливаться, и если кто-нибудь спросит, как меня зовут — назвать чужое имя. Он сказал, что у него много врагов, и, видимо, это было правдой, — она сорвала ещё один лист, — я так и сделала. А когда чудом осталась жива, и совершенно неожиданно, появились вы с Цинтой, я понимала, что Салавар был прав, и вы могли быть кем угодно, даже теми, кто стрелял в мою карету, и… поэтому я соврала. Рита Миора первое, что мне пришло в голову, я ведь бывала в Фесе в лавке и видела её. И я совсем не рада тому, что мне пришлось врать. Но в остальном я была честна, и я действительно была помолвлена, теперь-то ты знаешь, что это правда…

Последние слова она произнесла, глядя ему прямо в глаза. Он молчал и смотрел, крутил пряжку на шляпе, и лицо его было сосредоточенным и хмурым, а Иррис, чувствуя, как необходимость высказаться подкатывает к горлу, продолжила:

— …И я очень благодарна тебе, ты даже не представляешь насколько, за то, что ты дважды спас мне жизнь, там, на озере, и за… за вчерашнее. За то, что на этом ужасном обеде ты избавил меня от насмешек твоих родственников. И если бы я могла отблагодарить тебя хоть чем-нибудь, я бы сделала это. Но мне нечем тебя отблагодарить.

Она развела руками.

— Не стоит благодарности, — ответил Альберт совершенно серьёзно, — поверь, я много лет был на твоём месте и я на собственной шкуре знаю, что такое публичная порка со стороны моей родни.

— Да… Себастьян рассказывал мне о… ваших отношениях.

— Вот как? Хм. Ну, то, что связывает лошадь и кучера, сложно назвать отношениями. Но теперь это в прошлом. И я хотел… я пытался… вчера за обедом, извиниться за своё поведение на озере.

Иррис смутилась и почувствовала, как краснеет, но взгляд не отвела.

— Это был странный способ извиниться, больше походило на то, что ты хотел заставить меня сгореть со стыда.

— Согласен, я дурак, — он улыбнулся, — потому что это была уже вторая неудачная попытка.

— А когда была первая?

— Когда я наутро после праздника помчался в Фесс в надежде найти тебя, вломился в дом к купцу Миора, наговорил гадостей его дочери и собирался сжечь его дом. Спасибо, Цинта меня остановил. И вот… теперь я рад тому, что мы тут одни, и никто не помешает мне наконец-то сделать всё правильно.

И что-то было в его голосе, он стал тише и мягче, и будто обволакивал её, и в это мгновенье Иррис увидела огонь — снова между ними дрожало знойное марево, совсем как вчера за столом. Она невольно отступила на полшага, и это не ускользнуло от взгляда Альберта.

— Ты меня боишься? — спросил он как-то расстроенно.

— Да.

— Почему?

— Потому что… я не знаю, чего от тебя ожидать и это… меня пугает. И то, что ты делаешь…

— И что я делаю?

— Этот огонь… ты пытаешься… воздействовать на меня… и это нечестно!

— Что? Воздействовать? Каким это образом, позволь спросить?

— Вашей магией. Этим огнём ты пытаешься подавить мою волю.

Он посмотрел на неё как-то странно, словно не понимал, о чём вообще она говорит.

— Хм, — он почти оторвал пряжку от тульи, — я был неправ, признаю. Я повёл себя, как идиот, и я хотел бы, чтобы ты меня простила. Я обидел тебя, но поверь, это не со зла. Я думал… вернее, я наделся на то, что твой взгляд, тот танец… но раз я ошибся… Не казни того, кто раскаялся. И, если честно, я не совсем понимаю о какой магии ты говоришь…

Он делал паузы, подбирая слова, хотя обычно за словом в карман не лез, и Иррис показалось, что он взволнован, потому что пряжку он всё-таки оторвал и, зашвырнув её в кусты, добавил:

— …Так ты простишь меня? Учитывая, что мы теперь… будущие родственники.

Она не верила ни единому его слову. Он говорил одно, но глаза его смотрели так, что было понятно — он не раскаялся. И этот внимательный взгляд, и его руки, откручивающие пряжку на шляпе, от которых она не могла оторвать глаз, и голос… И огонь, которым он её касался, вызывая очень странные чувства, и он обманывал её насчёт магии, но…

Ноги у неё вдруг стали, как ватные, и ноздри затрепетали, ощущая, как где-то вдали над морем зарождается гроза, и внутри снова начинал вращаться вихрь…

Она отодвинулась ещё немного и произнесла поспешно, чтобы скорее уйти от скользкой темы:

— Хорошо. Забудем всё это, как недоразумение и… а, кстати, почему ты назвался другим именем? Ведь скажи ты настоящее своё имя — Драго, я бы всё тебе рассказала.

Альберт указал рукой на аллею и произнёс:

— Пройдёмся?

Они направились по дорожке в сторону оранжереи, которая высилась в дальней части парка и отсюда напоминала огромный перевёрнутый корабль из стекла. Альберт шёл медленно, нарочито медленно, словно собрался пройти эту короткую аллею только к утру.

— Я уехал в Скандру десять лет назад. И если Себастьян рассказывал, то ты знаешь, что мы не слишком-то ладили с отцом. Я хотел новой жизни, в которой ничто не должно было напоминать мне о нём. Даже имя. Я — бастард, и на это обстоятельство мне не ленились указывать каждый день, много лет. Надо ли говорить, что я ненавидел имя моего отца? Я взял себе другое, ему назло. Так что Альберт Гарэйл — имя настоящее, во всяком случае, я прожил с ним десять лет и нисколько о них не жалею.

— Как странно всё сложилось, — произнесла Иррис задумчиво.

— А ты не думала, что в том, что всё так сложилось, есть воля свыше?

— Воля Богов?

— Ну, согласись, представься мы настоящими именами, всё бы вышло иначе. Но вышло, как вышло. Возможно, в этом был какой-то тайный смысл, которого мы не знаем? — он усмехнулся.

— Богам хотелось, чтобы я ударила тебя по лицу, ты извинялся, а я испытывала неловкость? — усмехнулась она в ответ. — Сомневаюсь, чтобы Богам понадобилась нечто подобное!

— Тайный смысл в том, чтобы мы почувствовали то, что почувствовали, не зная, кто мы. И чтобы наши имена не стали этому преградой. Ведь узнай, кто мы на самом деле сразу, ничего бы этого не произошло.

— «Этого»? — спросила она. — Чего «этого»? Того, что мы теперь испытываем неловкость?

— Того, что мы теперь испытываем. И это не только неловкость…

Он шёл рядом, и она не видела его глаз, но смысл его слов был ей понятен и снова заставил покраснеть.

А что она испытывает, кроме неловкости?

Она не знала. Она не могла подобрать подходящего объяснения этому чувству, но больше всего оно было похоже на страх, только очень странный. Когда тебе жутко до безумия, но ты всё равно открываешь дверь в тёмную комнату, потому что очень хочешь узнать, что там…

И умом она понимала, что ей не нужно открывать эту дверь, и гулять с Альбертом в вечерних сумерках под акациями, и слушать то, что он говорит.

Но что-то другое заставляло её делать это, превозмогая страх…

— И зачем бы это нужно было Богам, учитывая обстоятельства и мою помолвку? — спросила она, разглядывая разноцветный булыжник дорожки.

— Думаешь, я знаю, что замыслили Боги? «Держа в руках узду от всех морей, лишь Боги рассмеялись в небесах…».

— «… над мелочными планами людей, что вечно строят замки из песка!».

Альберт остановился и повернулся к ней.

— Ровно эти же строки произнёс Гасьярд в Мадвере, когда узнал, кто я такая, — ответила Иррис, обрывая мелкие листочки акации.

— Ну, вероятно, это потому, что твоя мать — Регина Айфур. И Салавар, оказывается, был влюблён в неё и очень сильно, но она сбежала накануне помолвки, очевидно, что с твоим отцом.

— Что? Салавар был влюблён в мою маму? — искренне удивилась Иррис.

— А ты не знала?

— Нет.

— Ну, сначала мне показалось довольно странным, почему Салавар устроил эту помолвку и так торопился, но теперь-то я понимаю, — он улыбнулся и произнёс, понизив голос, — для мужчин из рода Драго женщины из рода Айфур обладают невероятной притягательностью.

Она смутилась и снова медленно пошла по аллее.

— Я не знала этого. Но джарт Гасьярд… он сразу понял, что я тоже вижу живой огонь. И после этого на следующее утро, эфе Салавар предложил мне стать женой Себастьяна.

— И почему ты согласилась?

— Это бестактный вопрос.

— Это простой вопрос, Иррис.

— От этого он не перестаёт быть бестактным.

— А не проще было ответить, «потому что я сразу влюбилась в Себастьяна»? Ну или хотя бы сказать, что он тебе сразу понравился. Ведь это правда, наверное… а правда тебе даётся легко, в отличие от лжи. Или… правда в чём-то другом? — спросил он тихо.

И слова эти отозвались сердцебиением у неё в груди.

— Послушай, Альберт, у всего есть границы, и я не собираюсь обсуждать это с тобой. И если ты не понимаешь, что значит «бестактный вопрос», то я лучше пойду.

— Тактичность не самая сильная моя черта. Но хорошо. Оставим это. У нас ещё будет время это обсудить за завтраком, к примеру. Я ведь только что переехал сюда жить. И теперь мы будем видеться часто, Иррис. Хотя, может, я просто спрошу об этом у Себастьяна, я как раз к нему иду.

Он дразнил её, она это понимала, но внутренне ужасно разозлилась.

Почему она становится такой косноязычной, когда он рядом? Почему теряется и краснеет? Почему ей кажется, что даже кости у неё плавятся и становятся мягкими от его голоса?

Её никогда не смущало присутствие мужчин, она умела с ними говорить и парировать их шутки, она никогда не терялась и уж тем более не краснела раз за разом. И вот с Себастьяном она чувствовала себя свободно и легко. Так почему рядом с Альбертом всё иначе? Может, виноват треклятый их секрет, который висит у неё камнем на душе и не даёт спокойно смотреть ему в глаза? И этот поцелуй на озере, о котором она боится вспоминать? Может всё потому, что она чувствует вину за то…

За что?

За то, что не может его забыть…

За то, что каждый раз губы пылают от этого воспоминания, словно хотят ещё…

— Хочешь спросить у Себастьяна? Спроси. А почему нет? — ответила она с вызовом и остановилась, глядя на Альберта. — Можешь даже рассказать ему всё! Всё как было! Знаешь, я уже начинаю привыкать к тому, что меня унижают и к змеям в моих подарках, так что, думаю, этим ты меня точно не удивишь! И если ты думаешь, что сможешь и дальше использовать эту мерзкую историю, чтобы давить на меня, то нет! Даже не надейся!

— Ты о чём?

— О чём? О твоей треклятой родне, которая меня ненавидит! Они кладут в коробки с подарками змей, унижают меня за семейным обедом, являются сказать, что я бессмысленна и бесполезна, и ты, ты такой же, как и они! Потому что пытаешься давить на меня, зная, что мне нечем защищаться! Это мерзко и…

— Погоди, погоди! Что за змеи в подарках?

Она отшвырнула в сторону листья, развела руками, чувствуя, как слёзы обиды и ярости наворачиваются на глаза, и внезапно, не зная сама почему, выплеснула на Альберта всё своё отчаянье и злость — рассказав историю про изумрудно-зелёную змею. И поняла, что именно это ей и было нужно — высказаться тому, кто поймёт.

А он поймёт.

— Как вообще можно так жить? Что вы за люди такие? Себастьян сказал, что разберётся с Миленой, но мне от этого не легче! Я не хочу, каждый раз готовясь ко сну, ожидать под одеялом змею или скорпиона! — выдохнула она горько.

Злость ушла. И даже стало как-то легче.

Альберт положил шляпу на круглый самшитовый куст, отчего тот стал похож на большую мохнатую голову, и сделал шаг навстречу Иррис, как будто хотел обнять её за плечи, но она отступила назад. И, наверное, это был бы жест утешения, и от кого-то другого он бы смотрелся нормально, но… уж точно не от Альберта.

Она вздохнула глубоко и произнесла:

— Извини, я не должна была на тебя кричать.

— Послушай, — произнёс он негромко, и в голосе его прозвучали мягкость и участие, — я бы и хотел тебя успокоить — но не стану. Понимаешь — дальше не станет легче. И Себастьян ничего с этим не сделает, потому что он будет пытаться договориться, но ему нечего предложить Милене взамен, — Альберт засунул руки в карманы и продолжил задумчиво, — в детстве она подбрасывала мне змей пять раз, и все они были ядовитыми. Одна меня даже укусила — сдохнуть я не сдох, но боль была зверская. И змеи — не единственное, что может прийти в голову твоим недоброжелателям. А теперь главный вопрос — судя по всему, ты не рассказала Себастьяну, что на твою карету напали?

— Нет, — она покачала головой.

— Позволь спросить — почему?

— Так… получилось.

— Хорошо, оставим выяснение этой причины на потом, — он чуть усмехнулся, — не думал, что скажу такое, но, послушай — ты должна ему рассказать, Иррис. Про нападение, карету, стрелы, про то, что тебя ждали, и засада сидела в кустах. Он должен тебя защитить. И я бы не советовал тебе гулять в этом саду в одиночестве. Если там, на озере, это была попытка убийства — они попытаются снова. А ты не знаешь кто они и зачем это сделали, так что тебе нужно быть очень осторожной. Себастьян должен приставить к тебе охрану и глаз с тебя не спускать. Я на его месте запер бы тебя в башне до поединка, приставил бы три отряда псов и даже еду и вино бы заставил пробовать перед тем, как нести тебе. А ещё я бы сломал Милене руку и всех её змей, которых она держит в своём серпентарии, сжёг бы вместе с клетками. А потом набил морду Драгояру, потому что его драгоценная сестрица всегда советуется с ним в своих пакостях, во всяком случае раньше советовалась. И даже если он не знал об этом, мордобитие всё равно пойдёт ему на пользу. Это, конечно, не очень дальновидно, потому что потом будут последствия, только, — он снова усмехнулся, но как-то криво, — я, в отличие от Себастьяна, так себе дипломат.

— У меня была охрана в доме, где я жила до этого, но тут… наверное, тут казалось безопасно. Неужели… всё так серьёзно? — спросила она, понимая, что слова Альберта хоть и звучат жёстко, но это правда.

И что мысль о том, чтобы сжечь клетки со змеями, которые, по-видимому, где-то есть в этом дворце — эта мысль ей понравилась.

— Может быть. Я думаю так: надейся на лучшее — готовься к худшему. Я не хочу тебя запугивать, Иррис, но сделай, как я говорю — расскажи Себастьяну сегодня обо всём… ну или не обо всём, но хотя бы о карете и стрелах уж точно.

— Я… не могу, — она вздохнула, — это будет довольно глупо. И…

— Что глупо?

— Мне придётся объяснять, зачем я вообще ему соврала! И это… это ужасно! Вся эта история, я ведь, не хотела ему врать, но теперь… Как всё это будет выглядеть теперь?

— По-твоему, лучше умереть из-за ложного чувства стыда? — Альберт усмехнулся. — Да и какая разница, соври ещё раз, скажи, что боялась его напугать.

— Я не хочу снова врать, одна ложь потянет за собой другую… Это мерзко! Я от этой-то лжи не знаю куда деваться!

— Каким же ветром занесло тебя сюда, моя прекрасная синеглазка? — он улыбнулся ей какой-то странной тёплой улыбкой. — Здесь завтракают ложью, едят её на обед и даже дышат ею. Если ты хочешь здесь выжить — тебе придётся этому научиться.

— Научиться? О нет! Я не хочу стать похожей на Милену или Таиссу! Только не это!

Он скрестил руки на груди и посмотрел куда-то вдаль задумчиво и ответил:

— Хочешь, я сам расскажу всё Себастьяну? Хочешь, я сделаю это за тебя? Поверь, я умею быть деликатным… иногда. Я опущу историю с чаном и… поцелуями… потому что эта история слишком дорога мне, чтобы делиться ею с кем-то, — глаза его блеснули, притягивая, — скажу лишь, что видел твою карету и что из неё торчали стрелы. Ты могла этого и не видеть, и ты была в шоке, а виноделы, которые, якобы, подобрали тебя на дороге, в стрелах не разбираются. И этого будет достаточно, я надеюсь.

— Эта будет ещё одна ложь…

— Почему же? Это будет, лишь некоторая часть правды. Так тебя устроит?

Она смотрела на него и понимала, что с одной стороны он прав, это ведь почти правда, но с другой стороны — это подвох. Зачем ему это? Зачем ей помогать? Хотя понятно — за тем, чтобы иметь ещё одну ниточку в руках, за которую можно дёрнуть. И, набравшись смелости, она спросила:

— А зачем это тебе?

— Затем, что я всё ещё надеюсь получить награду за твоё спасение, — он снял шляпу с самшитовой фигурки и принялся её отряхивать. — А для того, чтобы её получить, ты нужна мне живой.

— Ты опять…

— Ничего такого, о чём ты подумала! Я же раскаялся, — воскликнул он, поднимая руки вверх. — Ты сказала тебе нечем меня отблагодарить — завтра бал, пообещай мне танец. Это и будет награда за первое спасение. А ещё пообещай почитать мне свои стихи, и пожалуй, это будет награда за второе.

Иррис невольно улыбнулась.

Всё-таки он жулик.

— А за избавление от насмешек за столом я тоже буду что-то должна?

Он надел шляпу и, посмотрев на Иррис пронзительным взглядом, вдруг произнёс серьёзно:

— Лучшей наградой для меня будет то, что ты останешься жива.

Глава 15. Подозрения

— Ты меня искал? — спросил Себастьян, входя в кабинет дяди.

Гасьярд стоял в задумчивости над столом, заваленным свитками, разглядывая что-то в них через большую линзу в бронзовой оправе. В его кабинете, отделанном тёмным деревом, свитки были повсюду: на подоконнике, на полу, на винтовой лестнице, уходившей в башню и даже в вазоне с цветком. За распахнутыми окнами мягко ложилась тёплая ночь, в саду уже запели цикады, и вдали, за мысом, поблёскивал время от времени далёкий маяк. Воздух сделался недвижим, и вечер дышал тяжёлым ароматом роз, маттиолы и вечерницы, одуряюще сладким и настолько сильным, что казалось, на клумбах кто-то разлил духи.

— Да, входи, — Гасьярд отложил линзу и потёр переносицу, глаза его были красными от усталости, — как прошёл день?

— День? — переспросил Себастьян и присел на подлокотник кресла. — Если не считать глупой выходки Милены со змеёй, то день прошёл чудесно.

— Ты говорил с Миленой? Что она сказала?

— Она, разумеется, твердила, что это не она. Была в ярости и даже разбила о стену графин.

Гасьярд пожал плечами и ответил:

— Иного никто и не ожидал. А как ваша сегодняшняя прогулка с Иррис?

— Прекрасно!

— Ты заметил что-нибудь… необычное? — Гасьярд тронул пальцами фитили свечей в канделябре, и они вспыхивали одна за другой.

— Необычное? В каком смысле?

— Ты весь день провёл с Иррис, было ли что-то такое… ммм, похожее на то, что произошло на помолвке? Ты что-нибудь почувствовал?

— Не могу сказать, что я почувствовал что-то необычное, скорее то, что и ожидал почувствовать, — усмехнулся Себастьян.

— И что же?

— Дядя! Ну, что может чувствовать мужчина, обнимая и целуя красивую женщину? — он хлопнул ладонью по колену.

— И? Ничего, кроме этого? — Гасьярд прислонился к шкафу, наполненному фолиантами и старыми книгами, и принялся пристально разглядывать племянника.

— Не думаю, что в этом было что-то необычное.

— Хм. Это странно, — он скрестил руки на груди, приложил к подбородку палец и произнёс задумчиво, — может, мы что-то делаем не так? Всё-таки такой Поток в моей практике встречается впервые. Но я совершенно определённо ощутил его на помолвке, и Грозовая гора пробудилась именно в тот момент, когда проходил обряд… когда ты поцеловал Иррис… Так что же повлияло?

Он оттолкнулся от шкафа и, заложив руки за спину, прошёлся вдоль стола несколько раз, бормоча себе под нос:

— Мы задействовали только два компонента… Кровь к крови, кровь к огню…

Гасьярд остановился, глядя в тёмное окно на пульсирующий свет маяка и продолжил вслух, словно рассуждая сам с собой:

— Я наблюдал весь день за Грозовой горой — ничего не изменилось, всё осталось ровно так, как в момент обряда, даже, я бы сказал, она снова стала затухать под вечер, когда вы вернулись. А я полагал, ваше сближение сегодня как-то проявится…

— Дядя, может, не будем так торопиться? Дай мне время, — ответил Себастьян, — я нравлюсь Иррис, она нравится мне, ты сам сказал — нужно делать всё постепенно, чтобы не было всплеска.

— Сила должна нарастать, — Гасьярд повернулся, — и я не пойму, почему этого не происходит. Мы что-то делаем неправильно и нужно выяснить, что именно, и как можно скорее.

— Зачем так торопиться?

— Если состоится поединок, а это более чем вероятно, то у тебя будут очень сильные соперники.

— Соперники? — удивлённо спросил Себастьян. — Вроде в кандидатах был только Драгояр, разве что-то изменилось?

— А Драгояр, как я вижу, тебя совсем не беспокоит? — Гасьярд прищурился.

— Беспокоит, но… на мой стороне ты, Таисса, тётя Эверинн, и ты обещал убедить Истефана, а я постараюсь договориться с Грегором — это уже больший перевес.

— Боюсь, буду вынужден тебя огорчить, — Гасьярд впился взглядом в племянника, — но ты не учитываешь одно новое обстоятельство.

— Какое?

— Альберта.

— Альберта? — удивился Себастьян.

— Я сегодня утром говорил с ним. И хочу тебе сказать, что подкидыш явился сюда в очень подходящий момент, — Гасьярд перевернул песочные часы и, глядя, как тонкая струйка бежит вниз, продолжил, — мне кажется, что гибель Салавара и его появление здесь сильно связаны. А ещё, что мне не понравилось — в нём очень много силы… Как думаешь, откуда она? И так некстати найденное волеизъявление, и упрямство тёти Эверинн… Слишком много совпадений.

— Ты полагаешь, что Альберт замешан в убийстве отца? — хмуро спросил Себастьян. — И тётя Эв?

— Не полагаю, а я в этом почти уверен. Видел бы ты, как он выкручивался, когда я спрашивал его о том, как именно он узнал о гибели Салавара. Насчёт Эверинн — сложно сказать, но какую-то роль в этом она точно сыграла, ты же знаешь, как она относилась к Салавару.

— Но… зачем это Альберту?

— Убивать Салавара? А ты не думал, что он сам мечтает стать верховным джартом и отомстить всем вам за свои детские обиды?

Себастьян задумался, глядя сосредоточенно на пламя свечей.

— По-твоему, он пойдёт против всех? Один? Он же далеко не дурак. И не думаю, что Альберт встанет на сторону Драгояра, из нас всех его он ненавидит сильнее всего.

— А ты знаешь, что Альберт, как только явился, первым делом поговорил с Эверинн, и она сама пустила его к Книге? И она так настаивала на признании волеизъявления Салавара. Эв как будто совсем спятила! Или не спятила, а ведёт какую-то свою игру, — в голосе Гасьярда звучало раздражение, он взял свитки со стола и начал убирать их в шкаф. — На его стороне Тибор… Кстати, сегодня Альберт очень настойчиво предлагал мне заплатить ему щедро за твою поддержку. В нём нет чести, и он сам мне сказал, что плевал на семейство Драго и пойдёт с тем, кто больше заплатит. А если Драгояр предложит ему больше — он поддержит и Драгояра, пожалуй. И вот увидишь, как бы его не презирала Милена, если речь зайдёт о поддержке её брата, да она будет пить с Альбертом из одного бокала!

— Так что ты предлагаешь? — спросил Себастьян, понимая, что дядя завёл этот разговор неспроста.

— Нам нужно убрать Альберта с пути.

— Каким же образом? Ты же не думаешь, что я стану его убивать? А пока он не сделал ничего достаточно безумного, — развёл руками Себастьян.

— Нет, не сделал. А надо, чтобы сделал. Хотя пойти можно разными путями, — Гасьярд понизил голос, — я могу поискать его связь с убийством Салавара, и я уверен, она найдётся. А ещё нужно не дать Милене подкупить его, отсечь все его связи, которые он попытается наладить. Глупая Эверинн! Если бы не её упрямство, ноги бы этого бастарда не было в совете.

— Я как раз собирался с ним поговорить…

— Вот и прекрасно, попробуй подвести разговор к деньгам, предложи ему стать на твою сторону за щедрое вознаграждение, к примеру. И посмотрим, что он скажет. Но тебе нужно будет сделать ещё кое-что…

Гасьярд отодвинул свитки и присел на край стола прямо напротив племянника.

— …Этот новый соперник потребует большей силы, и я думаю, тебе не стоит тянуть время и узнавать свою невесту постепенно…

— Я не ослышался? — удивлённо спросил Себастьян. — Ты полагаешь…

— Я полагаю, тебе стоит пойти дальше в ваших отношениях. И сделать это как можно быстрее.

Себастьян встал, засунул руки в карманы и подошёл к окну, глядя в тёмную глубину сада.

— Не знаю, Гас. Я не могу такого пообещать.

— Что значит «не можешь»? Она молодая красивая женщина, ты молодой красивый мужчина, вы помолвлены, что ещё нужно?

— Не думаю, что это хорошая идея, — ответил Себастьян негромко, — Иррис — не Милена, не Таисса и не Хейда, она очень хрупкая. Порядочная, и… ей нужно время. Она на самом деле мне нравится, и я не хочу на неё давить.

— Да кто тебя просит давить! — воскликнул Гасьярд раздражённо. — Мне нужен отклик, Себастьян. Заставь её почувствовать! Не обязательно же для этого тащить её в спальню! Как-то же это получилось у тебя на помолвке! Вот уж в этих вопросах Салавару не надо было объяснять, что значит заставить женщину испытывать подлинную страсть!

— Я не мой отец, — твёрдо ответил Себастьян, — и, если она этого не захочет, я не стану настаивать. У нас ещё есть время, она должна сама меня полюбить, сама захотеть этого. Ты же сам сказал, что отклик вызывают чувства. А чувствам нужно время, а ты говоришь так, что кажется, будто уже стоишь над нами со свечкой!

Себастьян развернулся, хмуро глядя на дядю. Тот сразу погасил своё раздражение и, чуть наклонившись вперёд, произнёс тихо и вкрадчиво:

— Послушай — главное, чтобы ты ощутил Поток. Потому что сейчас я пока не понимаю, что именно вызывает в ней отклик. Я рассчитывал, что сегодня Грозовая гора подскажет, но вы весь день провели вместе, обнимались, целовались, а гора молчит, и ты тоже ничего не ощутил. А значит, мы чего-то не знаем, и в книгах я не нашёл подобного случая! Но вспомни, ведь на вчерашнем обеде Мозаичный зал просто горел от силы, даже мои щиты исчезли, почему?

— Может, это из-за насмешек моих сестёр? Может, это была злость? Или обида? Они ведь тоже могут вызывать отклик?

— Могут. Но это точно не оно, — Гасьярд провёл руками, будто отрезая что-то в воздухе.

— Откуда ты знаешь?

— Тогда история со змеёй закончилась бы по-другому. Иррис ведь разозлилась? И испугалась? И я бы ощутил, будь тут хоть что-то, но снова ничего не произошло. А я должен знать, прежде чем закончить ваш ритуал.

Себастьян встал.

— Хорошо. Я попробую сделать то, что ты просишь. Но не обещаю. Я не стану ни к чему её принуждать. А сейчас мне нужно поговорить с Альбертом. Я постараюсь склонить его в нашу сторону, но если ты прав насчёт убийства отца, то мне нужны доказательства. Тогда мы сможем его судить, а потом отправим в Чёрную башню. Навсегда. Но без веских доказательств, ты же понимаешь, этого сделать нельзя.

* * *

Как ни странно, но разговор с Альбертом успокоил Иррис. И её не испугало даже осознание того, что те, кто пытались убить её на озере, попытаются сделать это снова. Если Альберт, будучи ребёнком, смог выжить в этом доме, когда у него не было ничьей поддержки, то и она сможет. К тому же её поддерживает Себастьян, а его тётя Эверинн, дядя Тибор, хоть и много пьёт, но он показался ей добрым человеком, и у неё есть Армана. Ей просто нужно придумать, как правильно устроить здесь свою жизнь.

«Понимаешь — дальше не станет легче».

Может, этого ей и не хватало? Этой правды и честности.

Может, это ей и нужно было, понять, что нет у неё обратного пути, и её дом теперь здесь? Такой, какой есть.

В Мадвере в доме тёти Огасты у неё не было совсем никаких прав, и та могла быть с ней жестока и унижать её, а здесь она совсем не обязана этого терпеть. И если в Мадвере она собиралась броситься со скалы от безысходности, то здесь нужно всего лишь бороться!

А бороться она сможет.

Эта простая мысль стала глотком свежего воздуха, и отчаянье сменилось решимостью. И главное, она должна помочь Себастьяну победить их всех, ведь статус жены верховного джарта даст ей возможность менять правила в этом доме.

Но для того, чтобы бороться, ей нужно больше узнать об этой семье, о предстоящем поединке, об айяаррах, их силе, и том потоке, который живёт в ней, о ритуалах, живом огне и всех тех странных вещах, которые происходят вокруг.

И в этом ей, как раз, никто помешать не сможет. Она видела во дворце огромную библиотеку и была уверена, что Таисса и Милена вряд ли туда заглядывают. Возможно, она найдёт ответы там. Что-то ей может рассказать Себастьян, и, наверное, нужно поближе познакомиться с тётей Эверинн.

Когда они разошлись с Альбертом у входа в патио, Иррис быстро вернулась в свои покои. Завтра бал, и ей нужно подготовиться. Она не должна показать, что глупая выходка Милены напугала её до смерти, и она должна выглядеть лучше них, лучше сестёр Себастьяна, и уж тем более рыжей Хейды. Они, конечно, придут почти голые и увешанные бриллиантами, судя по тому, что она успела заметить на торжественном обеде. Но чтобы произвести впечатление это не главное.

Она должна быть другой. Вернее, она и так другая, ей нужно лишь оставаться собой, и этим отличаться от них.

Может быть, пора принести в этот дом немного утончённости, вкуса и благородства, какими обладала её мать? И разбавить ими, наконец, весь этот красный цвет, парчу и золото, которые окружали её со всех сторон.

Если ей суждено стать женой верховного джарта, то она должна соответствовать этому статусу, и если Себастьян сдержит своё слово, и всё изменится, то она должна помочь Себастьяну всё изменить. И уж точно она не хочет, чтобы Таисса играла в этом дворце её роль.

— Армана? — спросила она, входя в свои покои. — Где мой арбалет? И стрелы?

Армана удивлённо похлопала ресницами, а потом осторожно спросила:

— И… зачем он вам?

— Не бойся, я никого убивать не собираюсь, — улыбнулась Иррис. — Но хочу, чтобы он всегда был возле моей кровати. Так что, будь добра, повесь его на стену вон над той кушеткой.

— Хорошо, леди Иррис, — Армана даже присела в реверансе.

— Почему ты так странно улыбаешься?

— Я? Ох, простите, но вы… вы пришли… такая решительная, и это мне нравится.

— Послушай… а кому ты служила раньше? До меня? — спросила Иррис с усмешкой.

— Совсем немного джарти Таиссе, подменяла её горничную, потом — джарти Милене, но однажды она побила меня каминными щипцами потому что, я, по её мнению, слишком миловидная особа для прислуги, и меня забрала к себе джарти Эверинн, а потом вот… отдала вам.

— Слишком миловидная для прислуги? Щипцами? Боги милосердные! — воскликнула Иррис.

— Да все привыкли, она же била не только меня. Но у джарти Эверинн было лучше, конечно, а у вас лучше всех.

— И, видимо, — Иррис лукаво улыбнулась, — ты знаешь все секреты этого семейства?

— Ну… не то, чтобы все… но, — Армана тоже чуть улыбнулась, — и не то, чтобы секреты… но у меня есть глаза и уши, я не слепая и слушать умею.

— И это очень хорошо… Все эти коробки? Их проверили? Больше никаких змей или пауков? — спросила Иррис, указывая на подарки, шляпки и платья.

— Всё проверили трижды, леди Иррис, я сама смотрела за всем.

— Отлично! Идём.

Иррис взяла коробки, присланные портнихами, и быстро разложила на кровати. Бальные платья были, как одно, из всех оттенков красного, и она отодвинула их в сторону. Это всё не годится! Этот цвет давит на неё и превращает в бледную тень, в жертву, идущую на эшафот! Как предусмотрительно поступил Салавар, прислав в Мадверу за ней две кареты! И, слава Богам, та, в которой ехали её вещи и сундуки с дневниками и книгами отца, осталась цела, проехав ещё до обвала, а затем дожидалась их в Фессе.

Она сгребла в охапку все красные платья и, вручив их Армане, произнесла:

— Это тебе. Забирай.

— Что? Как мне? Леди Иррис?

— Хочешь, возьми себе, хочешь сёстрам своим отдай, если у тебя есть сёстры. Мне они не нужны, я не хочу носить этот цвет, что бы там не говорили Милена и Таисса! Принеси сюда мои платья, те, которые приехали из Мадверы.

— Но, леди Иррис, красный, это цвет дома Драго, это же…

— Это же — что? Будет невежливо? — Иррис усмехнулась. — Зато женщинам семейства Драго не придётся выискивать повод для того, чтобы меня уколоть.

Армана сбегала быстрее ветра и принесла всё, что старательно развесила в гардеробе.

Иррис выбрала платье из голубого шёлка. Элегантное и изящное, с красивым декольте лодочкой и слегка прикрытыми плечами, спереди оно обтягивало фигуру и сзади собиралось пышными складками.

Она сама придумала этот фасон. Для помолвки. Только здесь её никто не спрашивал, что она хочет надеть. Но теперь она больше не станет слушать глупых советов насчёт моды от сестёр Себастьяна.

Иррис провела ладонью по гладкой ткани — никаких украшений, лишь рельефные швы на лифе, подчёркивающие талию и грудь. Никакого золота, никакой парчи, это платье, как вторая кожа, и идеально походит к цвету её глаз.

И пусть сёстры Себастьяна горят огнём!

— Завтра на бал я надену его, — произнесла она, отдавая платье Армане.

— Леди Иррис… вы уверены?

— Уверена. Полностью. Послушай, Армана, — Иррис присела на кровать, — почему они все такие? Злые. Бессердечные. Почему они так ненавидят друг друга?

Армана аккуратно развесила платье на плечиках и ответила, медленно расправляя складки:

— Знаете, миледи, есть такие тайны, которых, может, лучше и не знать совсем, а уж накануне свадьбы…

— Тайны? Какие тайны? — удивлённо спросила Иррис.

Армана оглянулась и даже как-то смутилась, видя, как хозяйка внимательно на неё смотрит.

— Да так, знаете же, о чём слуги всё время судачат на кухне, ерунду всякую болтают, — она пожала плечами и снова занялась платьем, — а я, так думаю, простите меня за дерзость, что эфе Салавар, да пребудет он в светлых садах Миеле, любил своих собак всяко больше, чем детей. Так моя бабушка говорит, а она с малолетства на кухне и помнит ещё времена, когда эфе Салавар без штанов бегал. И вот она права, я вам скажу, потому что если бы вам хоть разок пришлось видеть собачьи бои, которые проводят за Рыбным рынком в ямах, то вот ровно так эфе Салавар и воспитывал своих детей, как тех собак.

— А что за тайны, Армана? — спросила Иррис настойчиво.

— Да это я так сказала, не подумав.

— Армана! Не ври мне, — Иррис встала и подошла к служанке.

— Миледи, я не хочу вас напугать, а то вдруг вы вот возьмёте и сбежите, а меня снова отдадут джарти Милене, — Армана повернулась, и взгляд у неё был несчастный.

— Боги милосердные! Не говори ерунду, никуда я бежать не собираюсь, да мне и некуда бежать, — вздохнула Иррис, — так что там за скелеты в шкафу?

— Скелеты? — непонимающе спросила служанка.

— Ну, это просто фигура речи. Так что за тайны? Или ты скажешь, или все платья мне придётся забрать обратно.

Против такого аргумента Армана, конечно, устоять не смогла.

— Наша кухарка, знает всю эту историю, но она страсть какая молчаливая, если только по праздникам лишку выпьет, так процедит пару слов и то сквозь зубы. А дело всё в том, — Армана понизила голос до полушёпота, — что много лет назад эфе Салавара прокляла ашуманская колдунья — и его, и всех его детей. Вы думаете, почему никто до сих пор из них не женат? Или не замужем? А вот всё поэтому — никто из прайдов не хочет связываться с проклятьем. Потому, говорят, и все жёны эфе Салавара не задерживались, кроме первой, эфе Аллисандры, которую он сам выгнал за измену, одна только леди Хейда, но всё потому, что она кахоле, их-то проклятье никак не касается. Кухарка говорила, что не будет счастья в любви детям эфе Салавара и ему самому. С того дня и пошло: его невеста сбежала с помолвки, и ни один из его детей не смог найти пару в прайдах. Если только на кахоле жениться, а это, сами понимаете, пятно на репутации Дома…

— Проклятье? И откуда кухарка об этом узнала?

— Вот уж этого я не знаю, но спрашивать не советую, вы даже не представляете, леди Иррис, как свирепел эфе Салавар, если хоть намёк на это слышал! Он нашу кухарку за разговор об этом едва до смерти не запорол кнутом. Так что об этом тут и не говорят. И я-то насмелилась, потому что эфе Салавара уже нет, а вы… вы мне нравитесь, и я боюсь, как бы и вы тоже не сбежали после помолвки.

— И это не какие-нибудь страшилки, которые рассказывают на ночь служанки друг другу?

— Нет, миледи, будь это страшилки, эфе Салавар не орудовал бы так кнутом по спине бедной Бридды.

Глава 16. О поэмах и надеждах

Весь вечер Иррис думала о том, что сказала Армана.

А что, если это правда?

Никто из детей Салавара до сих пор не создал семью. Они одиноки и озлоблены, они ненавидят друг друга и весь мир вокруг. И если это правда, то теперь стал понятен весь смысл её скоропостижной помолвки в Мадвере. Так вот почему…

Салавару снова отказали, и он решил, раз за Иррис не стоит прайд, никто возражать не станет. Вот почему он, не скупясь, заплатил тёте Огасте такую неприличную сумму, вот почему был так настойчив, вот почему велел ехать, как можно скорее…

Она ходила по комнате, вспоминая все кусочки мозаики, и картинка, наконец, сложилась.

И чем всё это грозит ей?

Оказаться между проклятьем с одной стороны и бешеной сворой родственников Себастьяна с другой стороны — приятного мало.

Она вспомнила слова Альберта о том, что Салавар был влюблён в её мать, и что она сбежала с помолвки.

Почему?

Мать Себастьяна и Таиссы погибла, мать Истефана бросила мужа и вернулась в прайд, и тогда он женился на кахоле. Хейда — человек, и она ещё здесь.

Интересно, отчего погибла мать Себастьяна, и почему сбежала мать Истефана?

Но расспрашивать напрямую об этом было неловко. Когда Себастьян пришёл пожелать ей спокойной ночи, она встретила его в гостиной, услав Арману заниматься нарядами, а сама думала о том, как бы завести разговор так, чтобы это не было слишком навязчиво.

Но Себастьян был задумчив и хмур, и не стал задерживаться. Как-то сухо поцеловал её в щёку и ушёл, а в сердце Иррис закралась тревога, потому что он, видимо, уже поговорил с Альбертом, а кто знает, что тот мог ему рассказать. Она долго не могла заснуть, спала урывками, металась в плену обрывочных сновидений и, в конце концов, встала ещё до восхода солнца.

В Мадвере она любила вставать с рассветом, и часто уезжала на побережье, чтобы полюбоваться тем, как солнце медленно поднимается из моря. Здесь такое ей вряд ли позволят, хотя дворец стоял на холме, открывая взору прекрасный вид, но сюда не долетал терпкий морской бриз, и не было слышно шума волн. А сейчас это бы её успокоило.

Но, подумав немного, она решила посвятить это тихое утреннее время совсем другим вещам, нежели любование рассветом. Иррис оделась, привела себя в порядок и, пройдя тихо мимо комнаты Арманы, которая находилась позади гостиной, вышла в коридор.

Со вчерашнего вечера у её двери появились два охранника, и они встрепенулись при виде Иррис, но она велела им оставаться на месте, сказав, что лишь прогуляется по галерее и никуда не уйдёт. Она поднялась на один пролёт лестницы и свернула в библиотеку — большой двухъярусный зал, одна стена которого с множеством полукруглых окон выходила в сад. Уже было достаточно светло, и можно обойтись без светильников и свечей. В столь ранний час здесь было очень тихо, и мысль о том, что сюда и в самом деле вряд ли кто-то заглянет, ей понравилась.

Большой стол из красного дерева занимал весь центр комнаты. На нём громоздилось два внушительных письменных прибора из яшмы, и вокруг стояло несколько кресел, обтянутых коричневой кожей. В простенках висели картины морских сражений, изображения кораблей, рыб и карты. Иррис прошлась вдоль полок — собрание книг и фолиантов впечатляло. Она дотронулась пальцами до корешков и… пропала.

В Мадвере у неё не было такого изобилия, и хотя, когда отец ездил куда-то в Фесс, в Индагар или в столицу, он обязательно привозил ей несколько книг, но их было не так много, как здесь, и среди них уж точно не было таких редких. Иррис стала вытаскивать и складывать на стол то, что её заинтересовало, и вскоре вокруг уже громоздилось несколько стопок высотой ей по плечо. Пожалуй, часть нужно взять в свои комнаты, чтобы всегда были под рукой.

Интересно, нужно ли спрашивать у кого-то разрешения?

Остановилась она лишь когда её подборка заняла почти половину стола, и, усмехнувшись своей жадности, подумала, что библиотека никуда не убежит. Иррис села в большое кресло, поджала под себя ногу и углубилась в чтение. Она брала одну книгу за другой и раскладывала их по степени важности: о прайдах, символах и домах, генеалогические справочники, ритуалы и источники… Но чтение начала с редкого издания поэм Оллита, которое ей не доводилось встречать раньше, и полностью погрузилась в изящный слог.

Время будто замерло, когда она с головой ушла в этот волшебный мир. День медленно разгорался, солнце просочилось сквозь ажурную листву акаций, тронуло лучом паркетный пол, и полоса света, дотянувшись до её кресла, растаяла теплом на платье цвета чайной розы. Чудесные строчки лились непринуждённо, и пальцы Иррис сосредоточенно и быстро листали одну страницу за другой, и только когда книга подошла к концу, вырвавшись из пленительного мира поэзии, она почувствовала — что-то не так. Ощутила прежде, чем поняла, в чём дело — лёгкое прикосновение к плечу, словно струя тёплого воздуха. Кто-то смотрел на неё, и она обернулась, резко захлопнув книгу.

У двери, прислонившись к косяку, стоял Альберт.

Она даже предположить не могла, сколько времени он там провёл, наблюдая за тем, как она жадно листает страницы, касаясь деревянной закладкой кончика носа, как улыбается особенно удачным оборотам речи…

О Боги! И она сидит в такой неприличной позе!

Она торопливо вытащила из-под себя ногу и, нащупав пальцами туфлю под столом, спешно надела её и вскочила. Сердце снова пустилось в пляс, и кровь прилила к лицу.

Как же неудобно вышло!

— Добро утро, Иррис. А я как раз искал тебя и знал, что найду именно здесь, — произнёс Альберт негромко, оттолкнулся от косяка и направился к ней.

Что он делает здесь так рано?

— Доброе утро, Альберт, — постаралась ответить она вежливо, — интересно, почему ты решил, что найдёшь меня именно здесь?

— Ну… интуиция… наверное. Я сам прятался здесь от моей слишком надоедливой родни, — усмехнулся он, пройдя вдоль полок с книгами и остановившись напротив её добычи, разложенной на столе, добавил, — читал книги по морскому делу, рассматривал эти картины и гравюры кораблей. А ты, я вижу, решила понять, куда же именно попала? Судя по твоим трофеям, — Альберт с усмешкой посмотрел на отобранные ею стопки книг.

Он стоял напротив, и их разделял огромный стол, и, как ни странно, это было успокаивающим обстоятельством, словно эта большая полированная поверхность и в самом деле была преградой.

Преградой для чего?

— Я поняла, что совсем ничего не знаю о жизни прайдов, — пожала она плечами, — а то, что в детстве мне рассказывала мама, я считала, это просто сказками. И поэтому… решила восполнить пробелы в своих знаниях, раз всё равно не спалось.

— Почему не спалось? Не давали покоя мысли о змеях? — прищурился он.

— Нет, просто мне всегда нравилось вставать с рассветом. Смотреть, как поднимается солнце, как оживает сад, ночь уходит и мир наполняется красками. Ранее утро — самое счастливое время, — улыбнулась она.

Почему он так смотрит?

— Да… Пожалуй, это будет самое точное определение. Хм. Я тоже жаворонок, так что… я понимаю, о чём ты, — он улыбнулся в ответ и, указав на обложку книги в её руках, добавил, — вижу, что своё знакомство со «сказками» ты начала, как я и думал, с поэм.

Она поняла, что стоит, прижав книгу к себе, как что-то очень ценное, и это было даже забавно.

— Не могла удержаться! Это такая редкая вещь, и в Мадвере у меня не было возможности её прочесть. А тут… будь моя воля, я бы их все унесла в свою комнату!

— Они все и так в твоём распоряжении. Поверь, это место не пользуется особой популярностью в нашей семье. Разве что у тёти Эв — это она большей частью собрала библиотеку, и в этом вопросе вкус у неё отменный. В детстве я часто проводил здесь время, мечтая о том, как однажды стану капитаном собственного корабля, — он взял из письменного прибора небольшие песочные часы и перевернул их. — Я представлял, что этот стол — палуба, что вон та лестница — это ванты, а второй ярус — капитанский мостик, и, забираясь туда, я смотрел вдаль в подзорную трубу дяди Гаса… трубу я, разумеется, брал без спроса… А вот по этим картам на стенах я прокладывал себе путь в далёкие земли…

Она стояла к окну спиной, и яркий утренний свет падал прямо на лицо Альберта. И сейчас он её совсем не пугал. Может, потому, что был одет в серую фланелевую рубашку, выглядевшую так по-домашнему, может, потому, что в его голосе не было обычного сарказма и язвительности. А может, потому, что их сейчас не окружали многочисленные злобные родственники, и, погружаясь в далёкие воспоминания, он говорил искренне.

Иррис разглядывала его лицо, вдруг подумав, что он совсем не похож на Себастьяна. В его лице не было утончённой красоты присущей остальным детям Салавара, скорее оно было грубоватым — высокий лоб, глубоко посаженные глаза и крупный нос, и взгляд всегда с прищуром — взгляд того, кто ожидает от жизни только ударов и всегда к ним готов. В нём не было сдержанности и мягкости Себастьяна или правильных черт Драгояра, но, несмотря на это, оно было неимоверно притягательным. Казалось, что в нём, как в зеркале, отражаются все его чувства, вся его душа, каждая эмоция. Они наполняли его то решимостью и силой, то радостью, то сентиментальной нежностью, то страстью, и эта ничем неприкрытая искренность манила, заставляя смотреть на него раз за разом. Иррис подумалось даже, что вот сейчас ему не хватает только золотого кольца в ухе, красного пиратского платка и абордажной сабли…

Она представила так ярко то, что он описал: загорелого мальчишку с упрямым взглядом серых глаз, который взбирается наверх по лестнице, прикреплённой вдоль стеллажей, держа в одной руке подзорную трубу…

— И почему же ты не стал капитаном? — спросила она, продолжая пытливо разглядывать его лицо.

— Ну, знаешь, поначалу я хотел просто сбежать из этого дома, — он засунул руки в карманы и посмотрел задумчиво куда-то в окно, возможно, на морскую гладь или в небо, — стать матросом на ашуманском или рокнийском корабле и уплыть куда глаза глядят. Меня всегда завораживало необъяснимое чувство свободы, когда ты стоишь на палубе, и нос корабля то погружается в волны, то взмывает ввысь. И ветер бьёт в лицо, а вокруг только паруса, солнце, вода и воздух. И ничего больше не нужно. Только стоять и дышать, ощущать ветер ноздрями и знать, что там, впереди, есть что-то неведомое, и тебе предстоит узнать, что именно. Я сбегал отсюда несколько раз, уж поверь. Но этот город принадлежал моему отцу с потрохами, так что всякий раз меня возвращали обратно, и Салавар избивал меня до полусмерти, обещая снова найти и уж точно убить, если я опять сбегу. А потом, когда я уехал в Скандру, как-то уже не сложилось. То ли северное море не приняло мою огненную душу, то ли я уже перерос романтику морского бродяги, а может, потому, что я стал, наконец, свободен и мог сам решать, что мне делать, — он усмехнулся и перевёл взгляд на Иррис, — почему ты смотришь так, будто я сказал какую-то глупость?

— Нет, не глупость… Но…

— Так, всё-таки, сказал?

Когда он говорил, ей казалось, что она слышит шум волн на мадверском побережье, как они с рёвом бросаются на высокие утёсы, и тревожный крик буревестников и чаек, и ощущает на лице дыхание западного ветра…

Всё это было так неожиданно, так ярко, и так близко ей, что у Иррис даже горло перехватило, и она стояла, затаив дыхание.

— Просто… это, — она замялась, не зная, как выразить всё словами, — так созвучно тому, что испытываю я, когда стою на берегу моря. Когда собирается гроза или усиливается ветер, и волны бьются об утёсы. Когда кричат чайки и хочется сорваться вслед за ними, и полететь в самую гущу шторма… И так странно было сейчас слышать, как кто-то другой чувствует то же самое и произносит мои мысли вслух.

Их взгляды встретились, сплелись, увязли друг в друге, в этом вспыхнувшем внезапно понимании…

Иррис ощутила, как где-то внутри зародилось тонкое веретено вихря, в мгновение ока оно захватило её всю, и в тот же миг по гладкому дереву стола, по рисунку из тёмно-красных жилок прокатилась волна живого огня, обволакивая книги, кресла, стеллажи и паркет, ударилась о стены прибоем и рассыпалась вокруг морем дрожащих искр, опалив, кажется, самое сердце…

Как жарко! И дышать почти нечем!

Кровь прилила к щекам, и кожа, ощутив прикосновение этой волны, отозвалась дрожью предвкушения, вспыхнула желанием, запылала на лице, на руках, даже под платьем, под книгой, которую Иррис, как щит, прижимала к груди. И всё внутри сжалось от странного сладкого предчувствия, названия, которому у неё не было.

Она опустила глаза, пытаясь усилием воли погасить это пламя в себе, и произнесла тихо:

— А ты мог бы быть капитаном…

— Да? — спросил Альберт, тоже понизив голос. — Это почему же?

Иррис сделала шаг в сторону, так, чтобы между ними оказался не только стол, но и две больших стопки с книгами, которые закрывали её почти до шеи.

— Потому что ты любишь ветер и свободу, — произнесла она медленно, трогая пальцами углы толстых фолиантов, пытаясь их выровнять и не глядя Альберту в глаза, — и потому что ты из тех, кто может быть только первым. Кто может бросить вызов Богине Айфур и сражаться с ней на равных. Кто лучше умрёт, чем сдастся. Ты одинок, но не боишься быть одиноким, потому что те, кто идут первыми — одиноки всегда.

— Быть первым? Было бы ради чего, — произнёс он изменившимся голосом, в котором прозвучали хриплые ноты, — всякому парусу нужен свой ветер, Иррис… Даже если этот ветер штормовой. И я согласен — странно слышать, как кто-то другой произносит вслух твои мысли и чувствует то же, что чувствуешь ты.

Вторую волну она не видела, она просто почувствовала её всем телом. Не сбивающую с ног, не обжигающую яростным пламенем — невидимые тёплые руки обняли её всю, и невозможно было не поддаться такому объятью. На какое-то совсем короткое мгновенье она закрыла глаза, отдаваясь этому теплу и впитывая прикосновение кожей.

Вихрь растворил в себе огонь и распался, скользнул по щеке ласковым дуновением, сплетаясь с тем невидимым теплом, что обнимало её сейчас…

Никогда Иррис не испытывала ничего подобного. Это было ни на что не похоже и так волшебно, что пальцы её дрогнули, сдвигая фолианты, и стопка книг обрушилась на пол, погасив чудесное видение.

— Извини, я такая неловкая, — пробормотала она и бросилась собирать книги.

— Я помогу, — Альберт обогнул стол.

Иррис схватила четыре фолианта и спешно отошла на несколько шагов назад. И чтобы скрыть смущение и успокоить бешено бьющееся сердце, спросила:

— А куда ведёт эта лестница?

Боги милосердные! Что это такое было? Как же неловко…

Он ведь тоже почувствовал это!

— В башню. Там находится обсерватория. Хочешь посмотреть на звёзды? Идём, — он положил книги на стол и направился к двери.

— Но… сейчас же день, мы же ничего не увидим! — произнесла она удивлённо.

Идти с ним в башню? О, нет!

— Я бы пригласил тебя туда ночью, — усмехнулся Альберт, разглядывая с прищуром её лицо, — но, боюсь, ты поймёшь это превратно. Звёзд, конечно, не обещаю, но ты увидишь самую точную подзорную трубу, и ещё там очень красиво. Не бойся, я буду вести себя хорошо. Обещаю, что тебе там понравится.

И он исчез за дверью.

Наверное, если бы он стал её уговаривать, она бы отказалась, но он просто взял и ушёл, а Иррис, вдохнув и выдохнув несколько раз, подхватила одной рукой платье и пошла следом.

Почему она пошла за ним?

Этого она не знала.

Винтовая лестница делала поворот за поворотом, и казалось, она никогда не закончится. Иррис так и шла, прижимая к груди книгу, как будто это была какая-то защита, способная прикрыть её сердце.

Обсерваторию — большое круглое помещение, состоящее из одних почти окон — венчал прозрачный купол. Часть стёкол по бокам заменяли витражи с изображением созвездий: Парус, Лучница, Стриж, Тур…

Витражи отражали цвета стихий, Лучница сияла голубым, а Стриж светился чёрно-красным. Мозаичный пол из терракотовой плитки украшал малый круг прайдов. Подзорная труба и в самом деле стояла здесь же, на большом постаменте, а ещё множество странных приспособлений и устройств, названий которых Иррис не знала, но встречала их изображения на гравюрах в книгах о морском деле.

Обсерватория выглядела заброшенной — мебель в плотных чехлах из белой ткани, а пол и подоконники покрывал слой пыли. Войдя внутрь, Альберт сразу же открыл несколько окон, и лёгкий утренний ветерок разогнал застоявшийся воздух в башне.

— Как красиво! — воскликнула Иррис, рассматривая утренний город, море и Грозовую гору. — Я даже не могла подумать!

Вид из башни и в самом деле был преотличный.

— Я же говорил, что тебе здесь понравится, — Альберт осторожно снял чехол и повернул стоящую на треноге подзорную трубу.

— Но почему тут такое запустение?

— Наш старый астролог умер, а новый пользуется башней Гасьярда, уж не знаю почему. Но когда-то давно я много времени проводил здесь, глядя на звёзды и беседуя со старым Имансом. Вот уж кто знал, кажется, обо всём в этом мире, и мне жаль, что он умер, я бы хотел снова посидеть с ним здесь и поговорить. Думаю, я заберу эту башню себе. Сомневаюсь, что она нужна в этом доме хоть кому-то.

— Здесь можно рисовать, — произнесла Иррис задумчиво, обходя большой зал по кругу.

И в окнах вид открывался один прекраснее другого: на Грозовую гору, на море, на черепичные крыши Эддара, спускающиеся к голубой бухте, на лесистые холмы и далёкие горы и даже на большой дворцовый сад.

— Я бы хотел увидеть твои картины, — сказал Альберт.

— Увы, они все остались в Мадвере, — ответила Иррис грустно, — и не сомневаюсь, что моя тётя выбросила их, как только карета со мной скрылась за поворотом. А может, отдала их в приходскую школу, но в любом случае она от них избавилась так же, как и от меня. Я привезла с собой всего три.

— Почему ты жила у тёти?

Она задумалась на мгновенье, а потом вдруг, сама не зная зачем, стала рассказывать о своей прошлой жизни. О матери и отце, о коротком замужестве, разорении, и о том, как оказалась в доме тёти Огасты.

Он поймёт.

Ведь он тоже рос без матери, и у него тоже не было выбора, разница между ними лишь в том, что отец её любил, и, наверное, поэтому, она не разучилась верить в людей. А ещё в том, что Альберт, в отличие от неё, теперь свободен, а она всегда была связана путами долга, приличий или предстоящим замужеством.

Он слушал молча, иногда задавал вопросы, но лицо его было задумчивым и серьёзным, и он не шутил, как обычно, не насмехался, и это странное внимание с его стороны было Иррис приятно. Приятно ещё потому, что как бы глупо это не звучало, но из всех, кто окружал её последнее время, именно Альберт казался единственным, кто мог понять, что она чувствует на самом деле. И ей хотелось выговориться, хотя где-то внутри, рассудком, она понимала, что делать этого не стоит.

— Это так странно, — закончила она свой рассказ и повернулась к Альберту, — в вашем доме есть всё, что нужно для счастья, только счастья нет… Я могу спросить тебя кое о чём?

— Звучит интригующе, — он прислонился к колонне, от которой начиналась лестница, и скрестил на груди руки, — спрашивай.

— Ты можешь сказать мне, что на самом деле случилось с матерью Себастьяна?

— «На самом деле»? Судя по постановке вопроса, какую-то версию ты уже слышала и она тебя не устроила? Какую же?

— Про несчастный случай и падение с лестницы.

— И ты в это не поверила? Почему?

— Потому что поняла, что мне солгали, — ответила она, не отводя глаз.

— Хм. И ты хочешь знать правду?

— Да.

— Почему?

— Есть причина.

— А если правда будет ужасной? — Альберт прищурил один глаз.

— А она будет ужасной? — ответила Иррис в тон ему.

— Пожалуй, что да. Так ты всё ещё хочешь знать?

Она глубоко вдохнула и, сильнее прижав к груди книгу, твёрдо ответила:

— Да, какой бы она ни была, я хочу знать.

— Хорошо, — Альберт посмотрел куда-то в голубую даль бухты и произнёс, тщательно подбирая слова, — наш отец… Салавар… с ним иногда случались необъяснимые припадки… приступы гнева… и тогда он становился просто безумен. В один из таких приступов он столкнул Клариссу с лестницы. Говорят, они поругались из-за чего-то… Но проще сказать — в её гибели виноват Салавар. А ещё проще — он убил её. Не специально, но тем не менее это так, — Альберт перевёл взгляд на Иррис, — это достаточно ужасно?

— Боги милосердные! Это правда? — воскликнула она.

— Ну, разумеется, правда, — лицо Альберта стало каким-то хмурым, — я сам тогда, конечно, был ещё совсем мал, но когда проводишь столько времени со слугами, сколько проводил я, то знаешь жизнь хозяев лучше, чем они сами. Нигде так хорошо не осведомлены о подробностях хозяйской жизни, как на кухне или на конюшне.

— А с чем связаны были эти… припадки? Он был болен?

— Салавар бы здоров, как бык. А почему ты спрашиваешь об этом?

— Просто… всё-таки она — мать моего жениха.

— Значит, Себастьян сказал тебе про несчастный случай, и ты ему не поверила? Но узнать правду решила у меня? Хм. Почему?

— Потому что ты не стал бы мне врать.

— Откуда такая уверенность? — он улыбнулся, но его острый взгляд, казалось, пронзил её насквозь.

— Ну, во-первых, для тебя нет смысла в такой лжи…

— Допустим. А во-вторых?

— А во-вторых, вчера ты сказал, что не станешь меня успокаивать, и что дальше не станет легче… И это было правильно. Это было честно.

— И ты решила, что и дальше я буду с тобой также честен? — он усмехнулся.

— Не решила, но я бы очень хотела на это надеяться.

— Честность должна быть взаимной, Иррис, — произнёс он негромко.

Она смутилась от интонации его голоса, отошла к окну и стала смотреть на море. Вьющиеся розы, которые росли в Эддаре повсеместно, добрались по башне даже сюда, и рассыпались на подоконнике снаружи гроздью розово-жёлтых бутонов. Она сорвала несколько цветов. Несмотря на утро, они пахли уже слишком сильно.

— Я рассказал Себастьяну то, что обещал. Про карету и стрелы, — Альберт подошёл и встал рядом глядя тоже куда-то вдаль.

— И что он сказал?

— Признаться, я удивлён. Как будто вчера я говорил совсем с другим Себастьяном, а не с тем, которого знал десять лет назад. Он был благодарен, довольно мил и даже предложил мне дружить… против остальных наших родственников. И это меня несколько удивило.

— Почему?

— Если бы мне было семь лет, я был бы счастлив этому предложению, но сейчас… Он просил у меня прощения, за себя и за отца, и даже признался в том, что нуждается в моей помощи. И он хотел, чтобы я поддержал его на совете. Это было… очень странно слышать. Он как будто поумнел и повзрослел одновременно. Единственное, о чём он не подумал…

Альберт замолчал.

— И о чём же?

— Что я не поумнел. А может, не повзрослел.

— Разве ты не хочешь поддержать Себастьяна? — Иррис посмотрела на него искоса.

— А ты хочешь, чтобы я его поддержал? — Альберт повернулся к ней, впиваясь в неё пристальным взглядом.

— Я… просто не хочу, чтобы вы были врагами, — ответила она, отступая немного назад.

— А мы и не враги. Но и не друзья. Мы теперь… союзники.

Он стоял слишком близко и смотрел так внимательно, что снова её сердце пропустило удар и забилось сильнее.

Что она делает? Что она вообще такое творит? Откровенничает с ним тут наедине, Боги милосердные, это же просто неприлично!

И голос разума настойчиво шептал:

Этот разговор наедине опасен. Альберт вообще для тебя опасен! А ты словно играешь с огнём, зная, что тот может вспыхнуть в любой момент, и тебе это как будто даже нравится!

Признайся Иррис, что тебе нравится стоять здесь и говорить с ним, бродя по краю пропасти? И чувствовать этот огонь, его огонь! Не будь это так, ты никогда не пошла за ним в башню! Не было бы всего этого: этих разговоров о прошлом, смущения и этого огня… Особенно этого огня, который ты не можешь забыть и который хочешь почувствовать снова.

Остановись, пока не поздно! Ты дразнишь чудовищного зверя! Вспомни пожар на озере!

— А что случилось с матерью Истефана? — спросила Иррис, рассматривая мозаичный круг на полу.

— Она поняла, что её в итоге ждёт судьба Клариссы и ушла сама, но Салавар не отдал сына, и из-за этого мы теперь в ссоре с Турами. Мать Истефана из их прайда.

— Почему он хромает? Разве ваша магия не может вылечить его болезнь?

— Он родился таким. Говорят, что это результат не слишком удачного брака — несовместимость огня и земли, но у Салавара выбора не было. Ему везде отказывали.

— Из-за проклятья? — Иррис перевела взгляд на Альберта.

— Ты уже и об этом знаешь? — усмехнулся он.

— Так это правда?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Этот вопрос под запретом. Был под запретом при моём отце. Об этом говорили слуги, иногда забывая, что я хоть и бастард, но всё же хозяйский сын. Единственное, что я знаю — такие припадки у Салавара были не всегда, и что прайды не хотели отдавать за него замуж своих дочерей, поэтому он в итоге совершил чудовищный мезальянс и женился на Хейде. Так что может в этой истории с проклятьем и есть доля правды, но я предпочитал об этом не спрашивать. У Салавара хватало поводов драть меня кнутом, и я не хотел лишний раз навлекать на себя его гнев. Но раз ты спросила об этом, значит тебя пугает это проклятье?

— Если это правда, то да, пугает, — ответила она честно, — и то, что меня пытались убить, и то, что на меня возлагают какие-то надежды, считая, что я какой-то Поток, и то, что меня ненавидят родственники Себастьяна и предстоящий поединок — меня всё это пугает! По правде сказать, меня пугает весь этот дом со всеми его обитателями.

— А я? Я тоже тебя пугаю? — спросил Альберт тихо.

В городе, на главном Храме зазвонил утренний колокол.

— Нам пора вниз, — произнесла Иррис, смутившись, подхватила платье и направилась к лестнице.

Не стоит тебе отвечать на этот вопрос!

— Ты боишься, что кто-нибудь увидит нас здесь, мило воркующими, и подумает что-то нехорошее? — спросил Альберт с усмешкой, видя её смущение.

— В общих чертах да, хотя когда ты произносишь это в такой манере, звучит это просто ужасно!

— Зато честность, как оказалось только что, похоже, единственное качество, которое тебя во мне привлекает. Так что, увы, хочешь ты этого или нет, придётся мне говорить правду, — он шагнул к лестнице опережая Иррис, — ты можешь не волноваться, здесь нас точно никто не увидит, не зря же я так любил это тихое место. А из всех ранних птах в этом дворце, мы, похоже, самые ранние. Никого кроме слуг ещё нет, да и те все на кухне, наверняка, обсуждают Милену, змею и предстоящий бал. Но раз тебя всё это смущает, что же, идём.

Он спустился вниз на несколько ступеней, но внезапно остановился, отчего Иррис едва не ударилась ему в плечо.

— А что тебе понравилось в этом сборнике? — он кивнул на книгу в её руках. — Там же одни трагедии, а это довольно странное чтиво для той, кто собирается счастливо выйти замуж.

Альберт преградил дорогу, и спуститься вниз, не прижимаясь к нему, она бы не смогла, и поэтому так и осталась стоять, закрываясь книгой, потому что смотрел он на неё так странно, словно хотел сказать что-то, но не решался. Вернее, он говорил одно, подразумевая совсем другое, и от его слов у Иррис сердце снова ушло в пятки.

Она поднялась на одну ступеньку вверх, чтобы не быть с ним рядом так близко, и ответила:

— Конечно, они трагичны… но мне нравится то, что автор в конце всегда оставляет героям надежду. А надежда — разве это не главный парус в жизни?

— Хм. Я думаю, что надежда — это ветер, Иррис, а парус — это стремление. И если есть надежда, то стремление толкает нас вперёд, — он понизил голос, — а что делать, если надежды нет?

Он смотрел на неё снизу-вверх, прислонившись к шершавой стене башни, и в его серых глазах плескалось жидкое серебро, и не было в лице ни ухмылки, ни улыбки, лишь какая-то необъяснимая жажда, и понятно было, что вопрос этот совсем не о поэмах…

И ей следовало бы сказать, что-нибудь в духе тёти Клэр, что всё в руках божьих, и что нужно молиться и уповать на Богов, про чистоту помыслов и смирение, и что блаженны верующие, но вместо этого она вспомнила своё письмо, сожжённое на мадверском побережье, и сказала просто:

— Тогда нужно надеяться на чудо.

Альберт покачал головой и спросил с горькой улыбкой:

— На чудо, говоришь?

— А ещё у Оллита в этом сборнике есть очень красивые обороты речи и рифмы получше, чем «любовь и морковь», — поспешила она перевести разговор на безопасную тему.

Он смотрел на то, как она теребит бутоны роз и лепестки падают на пол между ними, и произнёс:

— Ну, если говорить о моркови… я уже победил свой поэтический штиль, вернее сказать, у паруса моей поэзии появился свой ветер, так что я даже нашёл несколько новых рифм к слову «любовь».

— Боюсь даже предположить, каких, — улыбнулась Иррис, надеясь свести к шутке весь этот неловкий разговор.

— Хочешь услышать? Хотя я ещё не закончил писать, — глаза его блеснули, и он добавил тише, — только вот теперь из-под моего пера выходят одни трагедии, совсем как поэмы в этой книжице. Или, полагаешь, мне, как Оллиту, стоит добавить в них немного надежды? — он протянул руку, забирая у неё один из бутонов роз и их пальцы соприкоснулись. — Как ты думаешь, возможна ли надежда для героя моих стихов?

Как у него это получилось, Иррис не знала, но эта жажда во взгляде, отчаянье в его голосе и словах сдавили сердце, пальцы похолодели и ноги стали, как ватные. Эти слова заставили чувствовать себя виноватой, испытывать боль за что-то, чего она не могла осознать, манили и пугали одновременно, и смущали, бросая кровь в лицо и лишая воли.

И едва его пальцы коснулись её руки, воздух снова задрожал, наполняясь живым огнём и вихрь внутри неё ожил…

Она выронила розы и, подхватив платье, спешно отступила назад.

— Зачем ты это делаешь? Зачем? Ты не должен, — голос её сорвался, и она воскликнула в отчаянии, — не должен говорить мне таких вещей! Не должен смотреть на меня так, как сейчас! И говорить со мной таким голосом! Ты не должен соблазнять меня и выворачивать мне душу наизнанку! Я помолвлена, ты понимаешь это? Я невеста! Я скоро стану женой твоего брата! Какая может быть надежда?!

Последнее она почти крикнула.

— А если бы не была? Если бы ты не была невестой? — он шагнул вверх, встав на одну ступеньку с ней так близко, что она прижалась к стене всем телом и выставила перед собой книгу, как щит, останавливая его. — Если бы ты не была помолвлена? Скажи мне, дело только в этом?

— Пожалуйста… не надо. Не делай этого! Ты просил прощения за то, что было на озере, и я тебя простила, но сейчас ты снова делаешь то же самое! Ты сказал, что раскаялся… но ты… ты же обманул меня, — она почти прошептала это, и на глаза навернулись слёзы.

— Так значит всё, что мне осталось… надеяться только на чудо? — его лицо стало непроницаемым.

— Мы можем быть… друзьями.

Боги! Какая глупость!

— Друзьями? Друзьями?! Дуарх всё подери! — он ударил по стене кулаком, и голос его снова стал саркастичным, насмешливым и злым. — Вот уж кем мы никогда не станем, Иррис, так это друзьями, провалиться мне в пекло! Наслаждайся поэмами, Иррис. Тебе нравятся трагедии? Ну так скоро ты сможешь наблюдать их вживую!

Он смял хрупкий цветок, зажав его в кулаке, и пошёл вниз по лестнице.

А Иррис бессильно прислонилась к стене и ощутила, как внезапно дрогнула башня, и пол под ногами загудел, словно где-то под землёй, тяжело вздохнув, зашевелился огромный зверь. А потом раздался раскат грома, такой, что стёкла задрожали, но небо оставалось чистым. Иррис вернулась в обсерваторию и глянула в окно — над Грозовой горой поднимался плотный столб белого дыма.

Конец 1-ой книги.

Примечания

1

умному достаточно, для понимающего достаточно (лат.)

2

или не берись, или доводи до конца (лат.)

3

противоречивость в симптомах (лат.)

Content

Зелинская Ляна
Огненная кровь
Том 1

Часть 1. Время желаний

Глава 1. Ядовитый цветок

Глава 2. Богиня Айфур

Глава 3. Неожиданные гости

Глава 4. Вопиюще непристойное предложение

Глава 5. Весьма странное письмо

Глава 6. Плохая дорога

Глава 7. Гроза

Глава 8. Праздник вина

Часть 2. Время решений

Глава 9. Всё неопределённо

Глава 10. Тёплая семейная встреча

Глава 11. Помолвка

Глава 12. Семейная идиллия

Глава 13. Один хороший день

Глава 14. Неприятности только начинаются

Глава 15. Подозрения

Глава 16. О поэмах и надеждах

Примечания