Марк Лоуренс

Убить одним словом

Mark Lawrence

One word kill (Impossible Times Book 1)

Copyright © Mark Lawrence, 2019

© Петрушков П.А., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2020

Всем, с кем я играл в «Подземелья и драконы». Пусть каждый ваш ход будет решающим.

1

Когда доктор Парсонс перестал ходить вокруг да около и наконец-то произнес слово «рак», он так быстро перешел на другую тему, что мне показалось, будто я ослышался. Он сказал мне, что мальчики моего возраста очень хорошо поддаются лечению. С этого момента моя мать переняла инициативу в беседе, и вскоре оба пустились в пространные рассуждения о проценте выживаемости. Она находила успокоение в технических подробностях – всякий раз, когда в жизни происходило что-то страшное. Однако же если совсем по-честному, то это была не лучшая идея – через две минуты после постановки диагноза «лейкемия» сойтись на том, что «вылечится» на врачебном языке означает «протянет еще лет пять». Пять лет позволят мне дожить до девяностых в преклонном двадцатилетнем возрасте.

Дело было восьмого января 1986 года. Доктор Парсонс, под давлением со стороны моей матери, признался, что спустя пять лет после постановки диагноза приблизительно половина пациентов с моей разновидностью этого заболевания все еще находятся над землей. «Вылечится!» Я точно так же не хотел делать необоснованные предположения, как и доктор Парсонс, но мне казалось, что на самом деле он не дал бы мне и больше четырех недель. Впрочем, как выяснилось позже, я умер еще до наступления февраля.

Доктор Ян Парсонс был высоким, угловатым мужчиной с короткими, черными, непримечательными волосами и без малейшего намека на обладание врачебным тактом. Он выглядел чрезвычайно обеспокоенным, и у меня сформировалось впечатление – возможно, несправедливое, – что он обвинял меня в создавшемся неудобном положении, которое вынуждало его сообщить пятнадцатилетнему мальчику о том, что у того практически нет шансов дожить до двадцати лет. Впрочем, я его простил. Я и сам был высоким и угловатым, и, вероятно, у меня также не было потенциала к овладению искусством врачебного такта. В общем и целом другие люди представлялись мне гораздо большей загадкой, чем, скажем, вычисление интегралов, которое, по словам моих школьных друзей, было довольно трудным делом. Я горжусь множественным числом. Друзья. У меня их было двое. Трое, если расширить границы за пределы школьного двора и посчитать Элтона, что я и сделал. Четверо, если посчитать девушку. Чего я не сделал, по своей глупости.

Я наблюдал за тем, как разговаривали доктор Парсонс и моя мама. К этому моменту я перестал вслушиваться в суть дела и следил за их беседой, как за теннисным матчем по телевизору с выключенным звуком – матч-реванш Макинроя против Лендла[1], – они перебрасывались вопросами и ответами, словно отбивали мяч ракетками. Люди выглядят нелепо, если выключить звук и смотреть, как они танцуют без музыки. То же самое – когда они говорят бессмысленные вещи. Если игнорировать слова, то обращаешь внимание на честность эмоций, которые отражаются на лицах во время разговора. В глазах моей матери читалось необычное отчаяние.

Если бы я ее слушал, я бы не заметил этого. Она всегда брала верх, в любой ситуации, собирала факты, полностью себя контролировала. Холодный, как сталь, взгляд, строгая седина волос – мать полностью поседела, когда ей еще и тридцати не было, – плотно сжатые губы, тщательно задававшие форму любому вопросу. Но «с выключенным звуком» она выглядела так, словно вот-вот разрыдается. Это меня сильно беспокоило. На нерешительном лице доктора Парсонса я видел смесь вины и скуки. Вероятно, еще и намек на удивление глубиной познаний моей матери. Полимат – вот как ее называли. Мой отец говорил когда-то, что она знает все обо всем. Он умер, когда мне было двенадцать. У него тоже был рак, от которого он вылечился, попав под колеса поезда.

Мой отец был знаменитым математиком. По крайней мере, настолько знаменитым, насколько могут быть математики или ученые, если их фамилия не Эйнштейн. Другие математики в его области знали его имя. Больше его никто не знал.

В день своей смерти он сказал мне:

– Уравнениям, которые управляют Вселенной, нет дела до «сейчас». Можно расспрашивать их об этом времени или о том времени, но нигде во всей их стройной математической системе ты не найдешь и намека на «сейчас». Идея одного отдельного момента, одного универсального «сейчас», которое мчится по дороге времени со скоростью шестьдесят минут в час, врезается между секундами, выплевывая назад прошлое и с головой бросаясь в будущее… Это всего лишь артефакт сознания, наша собственная выдумка, которая космосу ни к чему.

Так мы с ним общались.

– Ник? – Очевидно, моя мать пришла к какому-то выводу, и от меня требовалось сказать «да» прежде, чем план действий будет претворен в жизнь.

– Я согласен с доктором, – сказал я.

– Ну что ж. – Доктор Парсонс потянулся к телефону, лежавшему около его блокнота. – Я запишу вас на химиотерапию на завтра. Мы рано обнаружили заболевание, и если не медлить с лечением, то прогноз… – Он несколько побелел под стальным взглядом матери. – Э-э… Лучше.

Я не помню первую ночь, проведенную дома, а точнее, я помню лишь то, как все прокручивал в голове одну-единственную мысль: это ужас, гнавшийся за своим собственным хвостом, паралич, замаскированный под бурную деятельность.

«Оксфордский словарь английского языка» сообщил мне, что «рак» – это существительное, затем он пояснил мне, как это слово правильно произносится, после чего он заявил, что это заболевание, спровоцированное неконтролируемым делением аномальных клеток в теле. В такой формулировке не так уж и страшно. Затем он, правда, все испортил, добавив, что английское «cancer» произошло от греческого karkinos, «краб»: метастазы, распространяющиеся во все стороны от опухоли, своим видом напоминают множество конечностей краба.

Хотя бы не в честь паука. Если уж меня сожрут живьем, чего я, правда, отнюдь не желал, то пусть это все-таки будет краб, а не паук.

Прежде чем диагноз поставили моему отцу, «рак» был одним из множества слов, которые мелькали где-то на заднем плане, лишь изредка выделяясь на общем фоне страшилок какими-то размытыми подробностями. «Миссис Эллард? А, да у нее рак. Прогноз неутешительный». «Младший братишка Саймона? Милый, он больше не будет ходить в школу». «Болезнь с большой буквы „Р“». Этого достаточно.

Затем рак превратился в монстра, который крался за моей спиной, и я шел вперед по жизни, наотрез отказываясь оглянуться, чтобы не спровоцировать его наброситься на меня. Как выяснилось, не имело никакого значения, оглянусь я или нет. На меня все равно набросились.

В больнице мне было не так страшно. Хотя статистика просто-таки кричала о том, что каждая вымощенная белой плиткой стена, каждая резиновая трубка, каждая игла и каждый пакет «химии» были признанием поражения. Эти люди не знали, как сделать мне лучше, они лишь делали вид, что знают. Их белоснежные халаты, стетоскопы, блестяще отрепетированное сочувствие. Их уверенность отчасти заполняла пустоту, которая оставалась после того, как моя уверенность давала деру.

Они называли это «химиотерапией», и иногда медсестры говорили: «Пора, Ник, принять лекарство» или что-то в этом духе. Но никто не считал ее лекарством. Потому что это не лекарство. Это яд.

В прошлом пациентов с сифилисом накачивали ядом. Спасибо маме, что поделилась со мной этой крупицей информации. Не многие пятнадцатилетние мальчики могут похвастаться такими знаниями. Если отмотать время назад, да не в масштабах моей короткой жизни, а на несколько десятилетий, то окажется, что до Второй мировой и использования пенициллина единственным действенным средством против сифилиса было накачать жертву мышьяком. Логика состояла в том, что, хотя мышьяк – это смертельный яд, он куда более смертелен для бактерий, которые вызывают заболевание, и при тщательной дозировке доктор может убить одного из вас, не убивая другого. Химиотерапия – это примерно то же самое. Может быть, эти химические вещества не входят в список фаворитов для казни знаменитых преступников, но суть та же самая. Задача – превратить мою кровь в суп, достаточно токсичный для раковых клеток, не позволяя при этом умереть мне самому.

Я лежал на чистой постели под хрусткими хлопковыми простынями в палате, в которой совершенно одинаковые кровати выстроены слева и справа, отделенные одна от другой занавесками, которые можно было задернуть для уединения. Нас было одиннадцать; еще три кровати пустовали. Примерно треть из нас выглядела так, словно нас только что схватили на улице и запихали в платье с вырезом на спине. Если честно, то приблизительно так все и произошло. Еще треть уже начала терять волосы, у некоторых проявились угрожающего вида залысины, у других волосы проредились, как у стариков. Эти ребята выглядели неважно, мешки под глазами у них были такие, будто бы они не спали пару ночей, они были бледные и сильно потели. В основном они были моложе меня. Будь я на год старше, меня отправили бы в больницу Илинг-Дженерал, к взрослым. Оставшаяся треть уже облысела и так отощала, что казалось, у них кости треснут от малейшего напряжения. Они вели себя как старики и старухи, лежали истощенные в своих постелях. Если они смотрели на тебя ввалившимися потускневшими глазами, можно было разглядеть череп сквозь кожу.

Распределили нас в зависимости от длительности лечения, поэтому палата выглядела как конвейерная лента, на которую с одной стороны складывали здоровых детей, а с другой принимали трупы.

Медсестра, столь привлекательная, что это доставляло мне дискомфорт, немногим старше меня, называвшая меня Никки раздражающе покровительственным тоном, налаживала мою линию. «Линией» тут называли иглу, воткнутую в вену на моей руке, замотанной примерно милей белой марли. Яд, подаваемый через пластиковую трубочку из прозрачного мешка на стойке рядом с кроватью, струился по игле. Он был ядовито-желтого цвета. Мне казалось, что так могла бы выглядеть радиоактивная моча.

Родителей и других посетителей выгоняли в половине шестого. Некоторые из них резко направлялись к двери, словно жаждали глотнуть свежего воздуха, другие еле волочились по полу, затягивая свои прощания. Некоторые держались стойко и сдерживали рыдания, другие были такими же седыми и истощенными, как и дети, которых они оставляли позади. Вместе с ними в палату входили шум и пустые обещания. Мать была с ними. Я не мог побыть в уединении, и это угнетало меня в большей степени, чем когда-либо ранее. Прошел лишь один день, но я уже выяснил, что рак словно накрывает тебя куполом, полностью отрезая от мира. Ты еще видишь окружающих тебя людей, но их слова становятся приглушенными, и они не могут к тебе прикоснуться. Я никому не звонил. Я никому ни о чем не рассказал. Да и что бы я мог рассказать?

Никто в палате особо не желал общаться, за исключением девочки по имени Ева, лежавшей на противоположной кровати. Она слишком много хотела общаться. Казалось, что все остальные притворялись, будто ее нет, читая свои книжки и комиксы, поедая сладости, если еще оставался аппетит, слушая больничное радио через наушники, похожие на белые пластиковые щипцы.

– Говорят, что некоторых вообще не тошнит на первой неделе, – сказала мне Ева.

Я пытался не отрывать взгляда от страниц моей книги. Я взял с собой «Основания математики» Бертрана Рассела, потому что мне хотелось увидеть, как он строит свой чудесный математический карточный домик. Я нуждался в том, чтобы увидеть это строение во всем его величии. Свежее, цельное, полное, как идеальный сын своего отца. После чего я собирался прочитать о том, как гениальный молодой математик по имени Курт Гедель разрушил до основания великое творение Рассела восемнадцать лет спустя. Как выяснилось, золотой ребенок гения был все-таки колоссом на глиняных ногах; споткнувшись о теорему о неполноте Геделя, он раздробился, и золото превратилось в прах. Подозреваю, что теорема Геделя стала раком Рассела, неконтролируемым делением аномальных клеток глубоко внутри математики, и эту заразу никакой яд не сможет прогнать из ее вен.

Еве все это было совершенно неинтересно, кроме того, она полностью игнорировала социальные сигналы, например односложные ответы. Возможно, она всегда была такая, а может быть, она решила, что ее болезнь дала ей право вести себя, как хочется.

– Что читаешь? Кажется, скукотища. Я не люблю читать. Хотела бы я, чтобы здесь был телик. – Ева остановилась, скорее чтобы перевести дыхание, чем чтобы выслушать мой ответ.

– О-о, – протянул я.

Она сказала, что ей четырнадцать, но я бы поверил, и если бы она сказала, что ей десять или двадцать. Она была худая и непримечательная, с жиденькими каштановыми волосами и острым, как лезвие, носом. У нее были опухоли в печени, по ее словам. Она спросила меня, что это значит, но не слушала, когда я ей объяснил. Сомневаюсь, что она вообще знала, где у нее находится печень и зачем она нужна.

– Уверена, меня будет мутить всю ночь. Это моя первая ночь, знаешь? Я буду блевать, пока вчерашний завтрак не выйдет. Тебя мутит? Меня уже немного. Ты ощущаешь вкус лимона?

– Нет. – Я не был уверен в том, как я себя чувствовал. Взвинченный. Готовый сбежать. Голодный, больной, нетерпеливый, неспособный остановить танец тождеств, расплывавшихся на странице… миллион ощущений одновременно. Но в этот миллион не входило желание об этом распространяться.

Медсестра вошла через двойные двери в нашем конце палаты и прикатила с собой тележку из нержавеющей стали с кучей пакетов с ядовито-желтым токсином.

За ней в глубине длинного зеленого коридора, ведущего во внешний мир, я увидел свою мать. Она должна была покинуть здание еще десять минут назад. Я думал, что она уже на полпути домой, но она была там, а рядом с ней я увидел высокого мужчину в темном плаще. Издалека мне не удалось его как следует разглядеть, но даже так мне отчетливо казалось, что я его откуда-то знаю. Не так, как мы обычно узнаем знакомых, а скорее что-то вроде дежавю: интенсивная, почти что яростная уверенность, что эту картину я уже видел. Высокий мужчина в темном плаще, флуоресцентные лампы коридора, бликами отражавшиеся на его совершенно лысой голове. Он смотрел на мою мать со злостью или обеспокоенностью, в то время как она сделала нечто такое, что заставило меня сомневаться, она ли это вообще: отшатнулась, словно ее ударили, отступила, пока не уперлась спиной в стену, попыталась нащупать руками ручку двери.

Двери захлопнулись, и больше я ничего не увидел.

– Уверена, что меня будет мутить всю ночь. Это моя первая ночь, знаешь? – сказала Ева, и лампы над нами немного потускнели, а потом на секунду загорелись ярче, чем должны.

– Разве только что ты не сказала мне то же самое? – спросил я, бросая взгляд на иглу в моей руке, на желтый яд, которому уже не терпелось проникнуть внутрь меня.

Она нахмурилась на мгновение и продолжила:

– Я буду блевать, пока вчерашний завтрак не выйдет. Тебя мутит? Меня уже немного. Ты ощущаешь вкус лимона?

2

Если бы белоснежные простыни и самоуверенные улыбки могли исцелить рак, то от него бы никто не умирал. К сожалению, это были лишь декорации, выставленные Национальной службой здравоохранения. Я лежал на их металлической койке, рабочий конец длинной иглы был воткнут мне в вену, по которой струится их яд. На противоположной койке лежала Ева, она трещала без умолку. Мне казалось, что химический суп в пакете, который висит рядом со мной на стойке, закончится раньше, чем запасы ее бессвязной чуши. Но они у нее все-таки закончились, и вскоре после этого ее вырвало в картонное ведерко, которое ей принесла медсестра. И тут я понял, что ей попросту было страшно; она была напуганной девчонкой, которую родители бросили наедине со смертельной болезнью. Я понял, что вел себя, как последняя сволочь. Снова. После этого кислый запах ее рвоты достиг моих ноздрей, и меня самого начало мутить.

– Все будет хорошо, Ева. – Слова прозвучали неуклюже, это даже мне самому было заметно. – Держись.

Она не отреагировала и вообще не подняла головы от ведерка, в которое стекала струйка слюны из ее рта.

Я отвернулся и уставился в болезненную белизну потолка. Пакет с химией висел надо мной, словно зловредная желтая капля, похожая на те большие каплеобразные вазы со всякими жидкостями, которые выставляются в витринах аптек. Свет от потолочных ламп фокусировался в желтом содержимом пакета, окрашивая все в пределах моей видимости в желтый цвет.

– Ник!

– А… Что?

– Бросай дайс[2], слабак. – Элтон многозначительно уставился на стол, стоявший передо мной.

Я резко подскочил, опрокинув стул и пошатнув стол. Полдюжины металлических фигурок в дюйм высотой свалились. Три из них были облачены в броню и держали в руках мечи. Остальные три были более крупными и коричневыми… ограми. Саймон их раскрасил, и получилось у него, как всегда, отменно. На фоне его фигурок наши выглядели так, словно их размалевали малярными кистями младенцы.

– Что за херня происходит? – Мне казалось, что во мне двадцать футов роста. Голова кружилась так, что еще немного – и я окажусь на столе среди всех дайсов, фигурок, листов бумаги, руководств, банок колы.

– Отлично сработано, дебил! – фыркнул Джон и покачал головой. Я так и не понял, как Джон оказался в нашей группе по «Подземельям и драконам[3]». Красивый, популярный, уверенный в себе. Совсем не тот типаж. Совсем не наш типаж. Вероятно, как раз поэтому он не афишировал нашу команду в школе. Это было не так больно, как может показаться. Полагаю, я был отчаянно благодарен, что меня признал кто-то «нормальный».

Саймон уже умело раскладывал фигурки, стараясь воссоздать изначальный порядок среди разрозненных карт и листов персонажей[4]. Мне всегда казалось, что руки Саймона такие же толстые и неуклюжие, как и весь остальной Саймон, но он вполне мог бы в будущем стать нейрохирургом. Он воспроизвел расположение фигур с поразительной точностью, бубня себе что-то под нос. Саймон никогда ничего не забывал. Он знал число «пи» с точностью до стольких знаков после запятой, сколько не захотел бы запомнить ни один здравомыслящий человек. Я иногда подшучивал, что это было иррациональное свойство его памяти. Математическая шутка, которую никто не поймет.

– Бросай давай! – Элтон изогнул бровь. Я хорошо знал это выражение его лица. Зачастую за ним следовал прием карате, когда Элтон заговаривал тебе зубы, словно в замедленной съемке опрокидывая тебя на задницу при этом. Даже если бы он совершал бросок вчетверо медленнее, с этим было бы невозможно что-либо сделать. Элтон свое дело знал. У его самого старшего брата был черный пояс, и трое остальных стремительно двигались в том же направлении. Все пятеро жили в крошечной квартирке, которую его родители с трудом раздобыли, как только приплыли из Мадагаскара. Там и вдвоем-то было не ужиться, а их было семеро.

Я так и не понял, что происходит, но все-таки потянулся за двадцатигранником.

– D6! – Саймон кинул горсть шестигранников в мою сторону. Он был сосредоточен и нетерпелив. – Кидай на урон!

– Соблюдай программу, Ник. – Джон откинулся назад, поставив стул на две ножки, непринужденно ухмыляясь. – Не считай ворон за работой!

– Но… – Я осмотрелся. Мы были в спальне Саймона, набитой книгами и коллекционными фигурками. Фэнтези и научная фантастика, а также несколько книг о поездах, за которые Саймон отчаянно цеплялся, несмотря на то, что даже фанаты «Подземелий и драконов» считали, что это исключительно некруто.

– Но… – Я сжал дайс в руке так сильно, что его грани больно впились в кожу, доказывая, что я не сплю. – Я здесь уже бывал. Я это уже делал.

– Да… – сказал Элтон. – В прошлый раз ты скастовал огненный шар на группу монстров. Кидай уже на чертов урон.

– Да, но… это было неделю назад.

– Ха! – самой раздражающей привычкой Джона было то, что он проговаривал свой смех. Он не смеялся, как нормальный человек… он говорил «Ха». От этого мне еще меньше хотелось доверять ему. Смех должен быть естественным, даже если все остальное под контролем. – Ты попал «Назад в будущее!».

– Н-нет. – Саймон всегда заикался, когда пытался выдавить из себя шутку. – Он Т-терминатор.

– Которого послали из будущего убить нас! – оскалился Элтон. Он сказал, передразнивая Шварценеггера: – Мне нужна твоя одежда! – и оскалился еще больше, смахивая воображаемую пыль с плеча. – Мечтай дальше, мальчик. Тебе до этого не дотянуться. Это называется «стиль».

– Я был в онкологической палате…

– Онко-что? – фыркнул Джон.

– Палате? – нахмурился Саймон. – Типа, в больнице?

– Рак, – угрюмо сказал Элтон. – Не круто, чувак. Над этой хренью не смеются.

– Я докажу! Я… – Дайс выпал из моей руки, и я присел. Я схватил ручку, и пока остальные нависали над дайсом, складывая выпавшие числа, я отодвинул края игрового поля и принялся писать с таким нажимом, что покоробилось отполированное дерево.

– Так, с тобой мы закончили, Никки.

– Что? – моргнул я. Симпатичная медсестра Лиза тянулась к моей руке. Я отдернул ее.

– Тише, – улыбнулась она. – С тобой закончили. Можно вынуть иглу.

Она принялась отматывать марлю с моего предплечья. Над ней болтался пакет химии, раньше набухший от яда, словно железы за змеиными клыками, а теперь дряблый, почти пустой, лишь с несколькими каплями желтого яда.

– Много галок наловил?

– Что?

– Ты совсем замечтался. Уставился в потолок. – Она закончила с марлей и принялась вытаскивать иглу, держа наготове кусочек ваты на случай, если пойдет кровь.

– Я словно вернулся в прошлую неделю. – Я напрягся, когда выходила игла. Это было не столько больно, сколько колюче, но ощущение было неприятным. – Из-за этого могут возникнуть кошмары?

Лиза поджала губы и выпрямилась:

– Многие дети видят кошмары в больнице. Не волнуйся из-за этого. Мы будем проверять, как у тебя дела, по ночам, чтобы удостовериться, что у тебя нормальная реакция. Можешь нажать кнопку вызова, если тебя замутит. Мы дадим тебе лекарство.

– Лекарство от лекарства, – моргнул я. Какая-то часть меня так и осталась в комнате Саймона. Мне все еще казалось, что в моих руках зажата ручка. Я опустил взгляд, но, вопреки ожиданиям, мои руки не были перепачканы чернилами. – Я хотел сказать, из-за этого возникают галлюцинации и все такое?

Лиза покачала головой. Ее волосы были завязаны в узел.

– Не беспокойся ни о чем подобном, Никки. Все будет хорошо.

Она ушла, увезя моток марли и иглу на тележке. Я смотрел ей вслед.

В лишенной окон палате стало немного ярче, и раздался топот: наступило утро. Было слышно, как на посту медсестер пришедшая дневная смена здоровалась с уходящей ночной. Ничего не соображая, я повернулся, запутавшись в простынях. У меня все ныло, словно я ночью бегал по бесконечным коридорам, а не смотрел скучные сны.

Спал я плохо. Боль в суставах, агония, которая без предупреждения принялась гарцевать по костям моих рук и ног, постоянно вытаскивала меня из и без того неглубокого сна. Когда боли начались впервые, мать сказала, что это мое тело растет и что большинство мальчиков так себя чувствуют, если они намереваются вырасти на фут за год. Тело росло, и боли росли. С этими симптомами меня направили в кабинет местного терапевта, с ними же от меня и отмахнулись и сказали прийти через три недели, что я и сделал вместе с моей негодующей матерью. На сей раз нас ублажали обещаниями провести «обследование» в больнице.

После первой долгой химической ночи моя мать прибыла ровно в девять, к началу часов посещения. Поток родителей ворвался в палату, и она вместе с ними. Пока остальные родители с любопытством осматривали палату, взгляд матери оставался прикованным ко мне. На остальных детей она даже не взглянула.

– Как ты себя чувствуешь, дорогой?

– Я… я не знаю. – Я видел, как напрягается ее лицо. – Хорошо! – сказал я. Ее брови изогнулись. – Не то чтобы плохо… – Я наконец решил остановиться на варианте, близком к правде. – Странно.

– Они сказали, что тебя будет тошнить. – Ее взгляд скользнул по ведерку на моем столе. – И выпадут волосы, разумеется. – Она взглянула на мою челку, словно ожидая, что она уже начала редеть. Словно мои непричесанные космы, исправно находившиеся на моей голове на протяжении пятнадцати лет, только и поджидали момента, чтобы выпасть при первой же возможности.

– С кем ты разговаривала в коридоре прошлой ночью? Кто этот мужчина?

– Какой мужчина? – Она немедленно приобрела виноватый вид. Никогда до этого я не видел ее виноватой. Ну разве что, когда она мне сказала, что попавший под поезд отец умер моментально. Я прочитал в местной газете, что это был скользящий удар и он умер в больнице той ночью. Это меня всегда беспокоило. Он выбрал быструю смерть и потерпел неудачу, несмотря на то, что это был поезд. Будто бы, когда вселенная дала ему рак, было предрешено, что он будет страдать так или иначе.

– Высокий такой, лысый. – Я потрогал свои волосы. – И что ты здесь делала так поздно?

– Я кое-что забыла. Пришлось вернуться. – Она жестом подозвала проходившую мимо моей койки медсестру. – Николасу сегодня будет разрешено переночевать дома?

– Судя по записям, врачи сделали все, что могли. Все в порядке. – Ее улыбка сочилась профессиональным оптимизмом. – Можете забрать Николаса домой, как только он почувствует, что готов. Мы отправим вам подтверждение следующего сеанса. Следующая неделя, то же время – боюсь, ему вновь придется остаться на ночь.

– Ну вот и отлично. – Мать скопировала улыбку медсестры и повернулась ко мне: – Ты готов ехать?

Тем все и закончилось. Пять минут спустя я выходил в огромный внешний мир, словно ничего не произошло, словно мои вены не были накачаны ядом, словно за моей спиной не осталось полдюжины умирающих детей, выглядевших, как тела из концлагерей, репортаж о которых нам показывали на уроке истории. Еве пришлось остаться. По крайней мере, пока ее не перестанет тошнить, как они сказали. Я остановился у края ее койки, чтобы попрощаться. Она выглядела болезненно, но продолжала озвучивать все, что приходило ей в голову, даже в присутствии родителей, стоявших по обе стороны ее койки.

– Ага. Увидимся на следующей неделе.

Мне показалось, что я должен что-то сделать. Вытянуть руку, возможно, похлопать ее по ноге, выступавшей из-под простыни. Но я этого не сделал. Тем более под осуждающим взглядом ее родителей. А почему ты не болен?

Ева выдавила из себя улыбку:

– Увидимся на следующей неделе. Я не подумала об этом. Мы теперь каждый раз будем видеться. Мы… Как это называется? Син-кро-ти-зировались? Это мои мама и папа. Увидимся, Ник! До встречи!

Она продолжала говорить, пока я следовал за матерью к выходу, словно наш разговор был веревкой, которая привязывала меня к ней, и она ни за что не отпустила бы меня, пока держалась за эту веревку.

Это всегда большое потрясение – попав в какую-то большую передрягу, увидеть, что мир с безупречным безразличием продолжает жить, как жил раньше. Умирает Элвис, Чарльз берет в жены Диану, и ты чувствуешь себя на одной волне, в одном потоке со всеми окружающими, даже если они не хотят быть частью этого потока. Но стоит обернуться, и оказывается, что, когда умирает твой отец или когда твоя кровь ополчается на тебя, мир совсем не изменяется. Планета вращается, птицы поют, а еще ездят автобусы, люди ходят на работу и занимаются своими делами, и продавец в магазинчике за углом все так же огрызается, как будто ты ему навязываешь свои деньги.

По дороге домой мы продирались сквозь пятничные дообеденные пробки. В Лондоне нет подходящего времени для вождения, есть только время, когда немного получше, чем обычно. Все остальные сейчас в школе. Второй день занятий.

«Остальные». Как будто я все еще был частью компании, а не современным прокаженным, у которого вот-вот появится сверкающая лысина, персональная капельница и колокольчик, который словно провозглашает: «Нечистый! Нечистый!» Неважно, что говорят врачи: нет такой болезни, которая не казалась бы ближнему твоему заразной.

Джон и Саймон ходили в Мэйлерт, ту же школу, что и я, частную школу, угнездившуюся на берегах Темзы. Необязательно быть богачом, чтобы попасть туда, достаточно не быть нищим. Некоторые, впрочем, были богатыми. Дед Джона был лордом! Его отец чем-то занимался в городе. Судя по виду их поместья в Ричмонде, забрасывал деньги в мешки лопатой. Родители Саймона богатыми не были, они преподавали в школе и университете, но они смогли наскрести денег на то, чтобы Саймон был бит не особо регулярно, да еще и задирами более высокого класса. Саймон выглядел так, словно все его тело было расписано словом «жертва»: страдающий от полноты, нескладный и благословленный таким набором светских манер, что на его фоне даже я выглядел джентльменом.

Элтон ходил в опасного вида общеобразовательную школу неподалеку от дома Саймона. Мы в открытую завидовали ему, так как, в отличие от Мэйлерт, в его школе были смешанные классы, и половину каждого из них составляли девочки. Хотя нам всем отчаянно не хватало именно такого образования, по правде говоря, лишь у Джона были шансы обзавестись девушкой, если, конечно, старательное игнорирование девушки и неловкое молчание не были на самом деле ключом к соблазнению.

– Что ты хочешь на обед? – Голос матери был немного более ярким, капельку более хрупким, чем обычно. Она никогда не готовила мне обед. Я разогревал себе банку грибного супа. Или забывал ее разогреть и потом недоумевал, почему я хочу есть.

– Суп? – Мне хотелось сказать, что я хочу мою жизнь обратно. Вместо этого я поднялся на второй этаж, в мою спальню и рухнул на кровать, на которой спал всю жизнь. Когда-то трехлетний Никки прыгал по своей первой «взрослой» кровати, теперь долговязый пятнадцатилетний парень, слишком тощий, слишком угловатый, с жирными волосами, забрался на видавший виды матрас и уставился в потолок. Я лежал, пытаясь игнорировать тупую боль в бедрах и запястьях. Слишком много мыслей толпилось в моей голове, но в итоге ни за одну из них я не мог зацепиться.

Потом я осознал, что стемнело. Я встал, не понимая, где нахожусь. С меня соскользнула простыня. Я на моей кровати. Все еще на моей кровати.

Темноту нарушил резкий шум. Удар гальки по окну. Я проковылял до другой стороны комнаты и включил свет. Моя комната. Такая же, какой я ее покинул. Единственное, что добавилось, – тарелка холодного супа. Я выключил свет и подошел к окну. У ближайшего фонаря стояли две фигуры в островке света. Более высокой фигурой оказался Джон. Он помахал мне.

Минутой позже я вышел из передней двери, застегивая на ходу пуховик.

– Быстро ты! В одежде спал?

– Типа того. – Я посмотрел ему за спину. Девушка все еще стояла, прислонившись к фонарю. Я видел пар от ее дыхания. У нее были черные коротковатые волосы, черный плащ, бледное лицо.

– Сколько времени?

– Скоро будет полночь, наверное, – пожал плечами Джон. – Я подумал, что надо бы нам проведать тебя. Никки Хэйс не пропускает школу два дня подряд, если он не при смерти. – Он обернулся на девушку: – Миа, что скажешь, он похож на мертвеца? – Он изменил свое произношение, чтобы оно звучало как можно ближе к общему. У него не особо хорошо получилось, все равно был заметен аристократический выговор, которым он кичился в школе.

Миа посмотрела на меня так, словно вопрос Джона не был риторическим.

– Немного жизни в нем еще осталось, как мне кажется.

Она была подругой Элтона. В первый и последний раз я ее видел две недели назад, когда он без предупреждения привел ее домой к Саймону на игру в «Подземелья и драконы». Мы с Саймоном были в шоке, еле-еле мямлили, словно стояли на сцене во время школьного спектакля и ожидали насмешек. Это была худшая игра всех времен. И я понятия не имею, что она делала с Джоном. Я продолжал пялиться то на нее, то на него, как идиот, пытаясь додуматься, как он раздобыл ее номер. И даже вооружившись им, как он набрался сверхчеловеческой храбрости позвонить ей.

– Мы идем к реке. – Джон вытащил банку «Фостерс» из кармана плаща и всучил ее мне. – Давай с нами, косячок забьем. – Он пантомимой изобразил раскуривание косяка.

Я взял банку, которая оказалась теплее, чем я ожидал.

– Ну, можно… – В моем животе заурчало, сигнализируя о сильном голоде. Я подумал о холодном грибном супе, и меня замутило.

Джон показывал дорогу. Если в Ричмонде кто-то говорит «река», то под этим всегда подразумевается Темза, широкая серо-зеленая полоса воды, скользящая через весь Лондон. Лишь Джон подразумевал Беверли Брук, ручей, струившийся через Ричмонд-Парк. И как слово «река» звучало слишком громко для этого ручья, так и слово «парк», казалось, не дотягивало до Ричмонд-Парка, который был куда больше, чем два футбольных поля с качелями, и на самом деле представлял собой полноценные охотничьи угодья семнадцатого века со всеми прилагавшимися оленями, втиснутыми в квадратную милю леса и полей посередине хаоса большого города.

У ворот со стороны Уэссекс-Роуд, ведущих в парк, я почувствовал себя так скверно, словно чья-то рука перекрутила мне все внутренности. Прежде чем я опомнился, я схватился одной рукой за железные прутья забора. Меня рвало и рвало, кислота разъедала мне горло, слюни забрызгивали основание воротного столба.

– Черт, ты и правда болен! – отдернулся Джон.

– Я в порядке. – Я распрямился. Чувствовал я себя отвратительно, изо рта текла слюна, руки тряслись. И пусть потом не говорят, что я не умею произвести первое впечатление на даму. – Пойдем.

Мы дошли до грязного берега по лесистой тропе. Было так темно, что я с трудом различал деревья. Без вездесущего лондонского освещения было бы невозможно даже просто идти по тропинке. Я брел за ними, дрожа от стреляющей боли в длинных костях моих ног. Поразительно, насколько сложнее отмахнуться от дискомфорта, когда кто-то говорит, что это не «тело растет», а «лейкемия». Миа шла впереди за Джоном, и время от времени они тихо переговаривались. Я все-таки еще не до конца проснулся, и их неразборчивые слова пролетали мимо моих ушей.

– Это ручей? – Казалось, что несколько черных ярдов воды между нами и кустами на противоположном берегу не произвели на нее никакого впечатления.

– В Америке они бы сказали, что это речушка. – Джон ездил в Штаты прошлым и позапрошлым летом. Возможно, он даже не подозревал, насколько часто он упоминал об этом факте в любом разговоре. Он снова порылся в кармане своего плаща и вытащил то, что было похоже на старую сигарету.

– Ты же не куришь, – сказал я.

– Это травка, мужик. – Джон говорил, как пафосный мальчик, безуспешно пытавшийся изобразить из себя растамана.

– Я думал, ты шутишь. – Слова словно сами слетели с моих губ, прежде чем я осознал, сколько возможностей произвести впечатление на единственную известную мне девушку я бездарно упустил.

– А Элтон?…

– Не глупи, – фыркнул Джон.

– Папа Элтона его убил бы, если бы он только прикоснулся к травке, – улыбнулась Миа. – Да и мама тоже. И его братья. Джон купил ее у меня. Я знаю одного парня. – Она пожала плечами.

– У меня… нет зажигалки. – Джон похлопал себя по груди, словно зажигалка или спички всегда находились у него в переднем кармане плаща.

Миа вздохнула и щелкнула серебристой зажигалкой, прикрывая пламя ладонью.

Горячий конец косяка Джона приблизился к его лицу. Он поместил противоположный конец между губ и выдул большое облако дыма.

– Крутяк, – проскрипел он, пытаясь подавить кашель, и предложил мне косяк: – Попробуй.

Он выглядел настолько удивленным, когда я принял у него косяк, что это было даже комично.

Протесты доброй дюжины ответственных взрослых поднялись в моей голове одновременно с тем, как поднималась в направлении моего рта рука с косяком. Их голоса звенели в моем затылке: голос миссис Грин, моей любимой учительницы второго класса, пронзительный, осуждающий; голос моей матери, строгий и разочарованный; голос мистера Стэнли из шахматного клуба, неодобрительный. Я их заблокировал. У меня был рак. С заглавной буквы «Р». Почему бы мне не попробовать? Узнать, что именно мне предлагают, прежде чем судьба лишит меня такого шанса.

Я прикоснулся губами к тому, что только что побывало между губ Джона, и вдохнул. Да, я не курил, но знал, как это делается. Дым наполнил мои легкие, как прохладный огонь. Я удержал его внутри, пока он не начал пощипывать и проситься наружу.

– Эй, полегче, Никки, дружище! – Джон никогда так со мной не разговаривал. Это было для Миа. Он похлопал меня по спине с такой силой, что я покачнулся и поневоле сделал несколько шагов в сторону воды.

Я зацепился ногой за корень и едва не свалился в ручей, но смог удержаться на ногах и сохранить равновесие, только и того, что ботинки запачкал. Кашляя, я вернулся, собираясь гневно сказать что-то… Но у меня слова в горле застряли, когда я увидел человека, стоявшего на тропинке.

– Там кто-то есть, – сказал я, не отводя глаз от черного силуэта, стоявшего в тени.

Джон пожал плечами и передал горящий косяк Миа.

– Это свободная страна.

– Но ты же его видишь? – Что-то здесь было не так: человек на нашей тропинке, неподвижный, наблюдающий, казавшийся огромным из-за чернильных силуэтов деревьев за его спиной.

Джон вновь оглянулся.

– Это просто какой-то мужик. – Его голос стал тревожным, вся его бравада испарилась.

– Нам надо идти. – Миа с серьезным видом потушила косяк. Она знала, что что-то не так.

– Конечно. – Джон увел нас, вновь расхрабрившись. Но не тем путем, которым мы пришли, а вдоль реки. Я шел за ними последним, и казалось, что холодная ночь отражается эхом вокруг меня. Краем глаза я видел призраков: пары, которые гуляли, взявшись за руки, бегавших друг за другом мальчиков, женщину с собакой, словно призрачные копии посетителей парка вернулись ночью, чтобы повторить дневные маршруты. Никто из них не задерживался на месте, если я оборачивался, чтобы посмотреть на них, рассеиваясь, как выдуваемый Джоном дым. Моя голова отяжелела, и мир вращался вокруг меня, когда я остановился. Одна затяжка, и я был уже под кайфом?

– Он идет, – напряженно сказала Миа. Я бросил взгляд назад и увидел, как мужчина сделал шаг вперед, одна черная тень отделилась от другой, еле заметный блик отразился на лысой голове.

– Бежим! – Джон ускорил шаг.

Это свободная страна. Словно кто-то нашептывал мне эту фразу со всех сторон, и я тоже попытался перейти на бег, отмахиваясь от призраков матери и ребенка, семенивших вниз по склону, после чего паника завладела всеми нами, и мы уже втроем бежали, не обращая внимания ни на что вокруг. Подобная сосредоточенность свойственна страху, но улетучивается, когда страх превращается в ужас. Вокруг мелькали кусты, когтистые ветви и глухие повороты, и это было похоже на кошмар.

– Боже! – Тяжело дыша, Джон прислонился к воротному столбу. – От чего мы вообще бежали? – Он попытался засмеяться, но вместо этого закашлялся.

– Не знаю. – Я посмотрел в черноту, оставшуюся позади. – Перестремались. Наверное, это просто был старый эксгибиционист.

– Ну что же, было весело. – Миа выглядела побледневшей, и вся ее аура крутой девчонки улетучилась. – Надо в следующем году повторить.

– Ха. – Джону все-таки удалось выдавить из себя смех. – Кое-что мы все-таки выяснили.

– Что? – спросил я.

– Не так уж ты и болен. Ты нас обоих обогнал!

И это было правдой. Боли, из-за которых меня так скрючивало по дороге к реке, исчезли, но было ли это из-за страха, травки или того, насколько в целом странной была эта ночь, – без понятия.

3

– Ты не передумал идти?

– Да, сказал же тебе. – Я продолжил застегивать плащ.

– Ты не позавтракал. – Мать нацепила на себя этот ее плотный, обвиняющий взгляд.

– Я поем у Саймона. – Я схватил сумку и протянул руку к двери.

– Николас. – Она назвала меня полным именем. Значит, быть лекции.

– У меня все хорошо, – я сказал это чуть более резко, чем стоило. По ее лицу было заметно, что это ее задело. – Если мне будет нехорошо, я вернусь домой.

– Я приеду забрать тебя, если ты позвонишь…

Я закрыл дверь у нее перед носом и поспешил на улицу. День был холодный, с заморозками. Боль вернулась, простреливая в моих конечностях, вгрызаясь в мои бедра. Я прикусил губу и пошел быстрым шагом. Агрессивный. Так они описывали худшую форму рака. Возможно, мне тоже стоило быть агрессивным, если я собирался победить в этой битве.

Было настоящим шоком узнать, как быстро я превращусь в шаркающего старика, своей походкой словно старающегося обойти все боли, которые отныне определяли его бытие. Я хотел вернуться на месяц назад во времени. Я хотел наслаждаться недооцененной радостью жизни без боли, широко шагая без приступов боли и даже не опасаясь, что они могут возникнуть. Месяц назад мне казалось, что я неуязвим. Прошла пара недель, и я оказался запертым в предательском теле, которому я не мог доверять и которым я не мог управлять, и казалось, что моя молодость убежала от меня, как оставленное без присмотра молоко на конфорке.

Я шел по улицам Ричмонда, закутавшись в собственные мысли, выдыхая облачка пара перед собой. Вспомнился вчерашний дым. Призраки, видимо, были из-за наркотиков. Кто знает, какое дерьмо подмешал в траву тот «парень», продавший ее Миа. А еще там был маньяк. Или он просто выгуливал собаку. А почему бы и нет? Это свободная страна, в конце-то концов.

К Саймону я шел с запасом времени, потому что проснулся очень рано и не смог снова заснуть.

На углу Броуд-стрит я увидел Майкла Девиса, прислонившегося спиной к стене, с сигаретой в руке. Я решил пойти через Фосс-вэй, чтобы избежать его. Девис был, можно сказать, одним из задир, он постоянно испытывал мое терпение, хоть он и не был достаточно уверен в себе, чтобы делать это так, как показывают в фильмах, но он делал достаточно, чтобы портить мне жизнь. Иногда я воображал, что со всей силы бью его кулаком по морде. Но вряд ли я когда-нибудь решился бы на это. Я бы начал трястись и заикаться и развернулся бы, как всегда, и все уперлось бы в то, кого я ненавижу больше – себя или его. Казалось бы, рак должен был обесценить все эти мелкие страхи. Что мне теперь мешает подковылять к Девису и ткнуть его чем-нибудь в глаз? Что мне мешает разговаривать с Миа так, словно она обычный человек, а не инопланетное существо, которое прилетело на летающей тарелке? Но в жизни все оказалось иначе. И это было досадно, честно говоря.

Девис прицепился ко мне примерно года два назад. Это было именно тогда, когда мы с Саймоном и парой других ребят впервые увлеклись «Подземельями и драконами». Девис учуял слабость. Отличие. Это было несложно, не думайте, что у мерзавца была какая-то сверхсила. Играть в игры в нашем возрасте – этого достаточно самого по себе. Настолки и кости – это детские аксессуары: «Монополия» на Рождество; «Кража» с родителями; встряхивание костей в стакане в «Сожалею!». Только попробуй принести все это с собой в школу, будучи подростком, – проблем не оберешься.

Погрузившись в размышления, я едва не врезался в Иэна Раста. В Мэйлерт учились ребята со всего Лондона. Мне приходилось спускаться в метро и делать пересадку на станции Хаммерсмит. Следовательно, гипотетически я вполне мог пройтись по улице в Ричмонде, не наткнувшись ни на единого учащегося Мэйлерт. Происходило что-то из ряда вон выходящее. Свернуть с улицы, избегая встречи с самым большим задирой в классе, лишь чтобы натолкнуться на школьного психопата, – удача определенно была не на моей стороне. Ну как сказать. Это не рак, но рак хотя бы тихо себя ведет, прячется, никуда не торопится. Столкновение с монстром лицом к лицу немедленно приводит в ужас.

– Какого черта ты тут забыл? – Иэн Раст был на два класса старше меня. То, что его до сих пор не исключили, красноречиво свидетельствовало о его умении манипулировать как своими жертвами, так и власть имеющими.

– Извини. – Я не врезался в него, но был на волосок от этого. Я пытался обойти его, но он заблокировал мне путь, шагая то влево, то вправо с широко расставленными руками.

– Куда идешь? – Его улыбка была жестокой. По-другому он не умел.

Иэн Раст не был крупным. Я был выше. Он был тощим. Он не выглядел угрожающе – пока не посмотришь ему в глаза. Говорят, он как-то раз поджег бездомного. Возможно, это лишь слухи. Я ничего подобного не видел в газете. Но достаточно было совсем немного времени провести в его присутствии, чтобы поверить, что он на это способен, просто забавы ради.

– Куда путь держишь?

– К другу. – У меня во рту пересохло. Я сглатывал слюну, мне хотелось в туалет. Я чувствовал себя как кролик, который остановился посередине дороги и в ужасе смотрит на несущийся на него грузовик.

– У тебя есть друзья?

Я не думаю, что Раст знал даже, как меня зовут, но он знал меня в лицо, знал, что я хожу в ту же школу, следовательно, я был овечкой из стада, на которое он охотился. Люди говорят, что нужно быть большим, чтобы тебя боялись. Они смотрят на здоровяков-боксеров с их огромными мускулами и длинными руками, и они думают, что на улице только это и имеет значение. В действительности же самое важное – это то, насколько далеко ты готов зайти и насколько быстро. Большая часть стычек подчиняется строгой хореографии показухи и угроз. Эскалация происходит в четком соответствии с неписаными правилами. Все знают, во что ввязываются, ставки и исход известны заранее.

Страшным Раст был, потому что казалось, что он не понимает эти правила. Быть сильным, конечно, хорошо, но если игрок в регби перейдет дорогу Иэну Расту, то, скорее всего, у него будет торчать из глаза авторучка еще до того, как они дойдут до стадии тычков в плечо.

– Я… – Я с трудом мог выговорить хоть слово. Тошнота подступала к горлу, вот-вот – и меня вырвет прямо на него.

Раст просто разглядывал меня, упиваясь моей паникой, и вдруг, как будто кто-то повернул выключатель, его улыбка испарилась. Он выхватил из моих рук спортивную сумку и расстегнул ее. Он ухмыльнулся и высыпал ее содержимое на мостовую: карту и записи последней игры, лист моего персонажа, кости, яблоко, которое мать тайком подложила неделю назад, все это скакало по плиткам мостовой, оказываясь в грязных лужах.

– Отвали. – Он бросил пустую сумку и пошел своей дорогой, пиная яблоко, словно мячик. Вполне возможно, что он намеревался встретиться с Девисом на углу Броуд-стрит. Поговаривают, что Девис был вместе с ним, когда Раст поджег бездомного. Скорее, как приспешник, чем как соучастник.

Я стоял на месте, оскорбленный, полный адреналина, готовый сражаться или бежать, ненавидящий Раста и то, как он со мной поступил. Я был в ярости, но опустился на колени и собрал свои вещи. К тому моменту, как я нашел все страницы и попробовал отряхнуть с них грязь, он был уже далеко. Я продолжил свой путь, пытаясь стряхнуть с себя смесь ярости и ужаса, схватившись за свою сумку так, словно это была глотка Раста.

Прежде чем я дошел до дома Саймона, я вообразил себе полдюжины вариантов, как могло закончиться мое столкновения с Растом, все они были сложные, кровавые и почти столь же ужасные, как и сам Раст. И это было то, что объединяло четырех чудаков, которые собирались рассесться вокруг стола для игры Саймона и разыграть истории, полные магии и чудовищ. Это общая нить, связывающая самых разных «ботаников» и «гиков», которые ходили на конвенции и сходки, которые выстраивались очередями перед магазином настольных игр, как только выходил новый путеводитель. Мы все были поглощены нашим собственным воображением, мы были его жертвами, нас преследовало невозможное, освещаемое представлениями – нашими собственными и других людей. Мы не были эпатажными творческими людьми, которые осмеливались выступать на сцене под светом рампы, танцевать, рисовать или даже писать романы. Мы были племенем, которое всегда ощущало себя запертым в ящике, который мы сами и не видели. И когда в нашей жизни появились «Подземелья и драконы», мы вдруг увидели этот ящик – и ключ от его замка́.

– Хочу показать тебе новых орков.

Саймон оставил дверь полуоткрытой и направился к лестнице. Он никогда не говорил «Привет», когда открывал дверь. Ты стучишь в дверь, и он ее тут же открывает, как будто часами под ней поджидал, даже если ты заявишься к нему заранее. В половине случаев он просто продолжал фразу, на которой закончился ваш предыдущий разговор, словно после него не прошел день или неделя.

– Привет, Ник, как делишки? – Мама Ника крикнула из кухни, не показываясь. Она была хиппи из шестидесятых и, кажется, полностью не избавилась от старых привычек. Мне она очень нравилась, и я понятия не имел, что сказать ей.

– Э-э… Привет.

Не понимаю, как у нее родился такой ребенок, как Саймон. Иногда мне хотелось, чтобы моя мать больше была похожа на маму Саймона, но чтобы это сработало, мне пришлось бы тоже измениться. Мы оба были довольно замкнутыми, и для того, чтобы это изменить, пришлось бы раскрутить и свернуть заново нашу спираль ДНК.

– Эй! – Сестра Саймона вышла из кухни, за ней следовал их кот, огромный, медового цвета самец по кличке Чемодан. Сайан была дочерью своей матери, без сомнений: длинные волосы, хипповое платье в цветочек, легкая улыбка, неопределенный возраст (не то двенадцать, не то двадцать), полное отсутствие интереса к брату и его странной коллекции друзей.

Лестничные штанги прижимали ковер на ступенях дома Саймона, а на обоях вырастали древовидные узоры, поднимавшиеся вдоль лестницы. У их дома всегда был один и тот же запах: смесь лаванды и сандалового дерева. Я впервые побывал здесь в четырехлетнем возрасте. Мы с Саймоном вместе ходили в детский сад и в начальную школу, вместе сдавали экзамен в Мэйлерт.

За это время мои родители переехали четырежды. Дом Саймона был куда более постоянен, чем мой. Здесь я в большей степени чувствовал себя дома.

– Вот! – Саймон поднял раскрашенную фигурку высотой в дюйм – воина с боевым молотом. Мне было разрешено смотреть, но не прикасаться.

– Шикарно. – Он как-то показал мне свои волшебные трюки с кистью. Я не смог их повторить.

На столе в его комнате рядом со стопкой справочников было расставлено еще с полдюжины фигурок, готовых к осмотру. Картину дополняла цветастая россыпь игральных дайсов и несколько незаконченных карт. Если бы сторонний человек посмотрел на все эти аксессуары, в его мозгу всплыло бы все, что он знает об играх, о настольных играх с костями. В этой еще были монстры. И все, суждение вынесено. Но «Подземелья и драконы» никогда не были настольной игрой. Фигурки и карты были лишь реквизитом. Правила даже не назывались правилами, это были путеводители, руководства, справочники. Все это предназначалось для того, чтобы предоставить каркас для нашего общего воображения, в котором мы могли пропадать часами, сочиняя легенду по мере того, как она рассказывалась. Нашу уникальную историю, наполненную нашими собственными чудесами, находчивостью и воплощаемой нашими героями храбростью. И это продолжалось каждую неделю и создавалось на протяжении нескольких лет, результатом стала общая для нас история и связи, которые никаким образом не могли возникнуть за игрой в «Монополию» или карты.

Я подошел к своему стулу, и на секунду мне показалось, что комната отдалилась от меня, а голос Саймона утих. Меня охватило чувство дежавю. Мое столкновение с Иэном Растом прогнало из моей головы мысли, которые вертелись в ней по спирали на протяжении всей бессонной ночи. Казалось, что рука, приподнявшая игровое поле, была не моей рукой. На стол перед моими глазами наложилось видение, которое я испытал в больнице на прошлой неделе. Мои пальцы вспомнили, как они сжимали ручку, прорезая ею борозды на лакированной поверхности стола, отправляя послание будущему мне…

– Ничего! – Древесина была гладкой, неповрежденной.

– Что? – Саймон прервал свой монолог и моргнул.

– Тут… Было что-то написано? Ты разворачивал стол?

Он еще раз моргнул.

– Нет. Ты вообще о чем сейчас?

– Ни о чем. – Я пододвинул на место игровое поле. – Просто… так.

Это казалось таким реальным, но думаю, что в этом и есть суть галлюцинаций. Уильям Оккам не был первым, кто несколько столетий назад указал на то, что простейший ответ – это, скорее всего, самый верный, но он был самым знаменитым. Я лежал в больнице с ядом в венах. Что было вероятнее: путешествие во времени или галлюцинация под воздействием медикаментов? Я сам себе усмехнулся.

– Мы что-то пропустили? – Джон распахнул дверь.

Элтон проследовал за ним, уже доставая книги из сумки.

– Надеюсь, что вы уже помолились, пацаны, потому что сегодня я сделаю вам больно! – Будучи мастером подземелья, формально он был организатором игры, именно он ваял мир, по которому мы путешествовали, но как мы справимся со всеми препятствиями, зависело только от нас.

Миа вошла немного позже, ее глаза были подведены черным, ее взгляд пронзал меня сквозь ее черную челку. Я моргнул от удивления. Одно посещение игры в «Подземелья и драконы» уже было нетипичным для любой девчонки. Второй визит был неслыханным, насколько мне подсказывал мой ограниченный опыт.

Элтон умостился за дальним краем стола, разложив свои книги, как щит для заметок и карт, которые не были предназначены для наших глаз. Он расставил свои дайсы погрубевшими от многолетних занятий карате руками. Мастер подземелья обязан быть движущей творческой силой, он должен был играть роли всех обитателей, населяющих этот мир, и быть авторитетным судьей, чтобы разрешать споры игроков и пресекать возражения.

Джон сел рядом со мной. Он был раздражающе светловолосый и красивый. Деньги, харизма и внешность. Если бы у него были только два из трех козырей, то можно было бы его простить, но полный набор не мог не вызывать возмущения. Он не обращал внимания на лист персонажа, лежавший перед ним на столе, и улыбался Миа. Она игнорировала его и вместо этого внимательно изучала лист персонажа. Судя по всему, она переписала персонажа, которого Элтон дал ей в прошлый раз.

Мама Саймона проскользнула в комнату, держа в руках поднос с апельсиновым соком и печеньями. За ней проследовал Чемодан. Она приоткрыла окно.

– Мам! – нахмурился Саймон. – Там арктически холодно.

– Свежий воздух всегда полезен. – Она открыла дверь. – И я это делаю для Миа. Через несколько часов в одной комнате с четырьмя мальчиками комната превращается в газовую камеру. Зажги спичку и… бум! – Она изобразила руками взрыв, оскалилась и вышла. Кот проследовал за ней.

– Тебе лучше? – Миа посмотрела в мою сторону, но мне все равно потребовалось время, чтобы понять, что она обращается ко мне.

– А, ага, – соврал я.

– Лучше? – Саймон бросил на меня мрачный взгляд, словно я его предал, якшаясь с противником.

– Никодимус съел что-то такое, что повздорило с его желудком. – Джон изобразил рвоту весьма гротескно. – Или оно сначала повздорило, а потом он это съел.

– Я в порядке. – Никодимусом звали моего персонажа. Возможно, я не такой уж воображаемый.

– Уж лучше бы. – Элтон скрылся за своей защитной стеной из книг. Он, конечно, бесстрашен в бою и может отлупить любое количество Майклов Девисов, но когда речь заходила о болезнях, то он становился таким же параноиком, как и все остальные.

– Ну, если тебя замутит, дай мне знать, – широко улыбнулась Миа, указывая на свой лист персонажа. – Тут сказано, что у меня есть заклинание «исцеления болезней». Универсальное, судя по всему. Одинаково эффективное как против соплей, так и против лепры.

Было бы неплохо. Я промямлил что-то о том, что я в порядке. Миа достался персонаж-клирик. Всем новичкам дают играть за клирика. Они священники и жрецы, и им достается вся магия лечения, что означает, что их услуги всегда в почете после сражения, но редко – во время. Миа сделала клирика женщиной, жрицей человека-Иисуса, и это настолько напоминало католичество, что мне показалось, что у нее зуб на церковь. Элтон как-то упоминал, что она когда-то сбежала из воскресной школы, спасаясь от преследования монахинь.

Как выяснилось, общий для всех воображаемый кризис отлично подходит для того, чтобы растопить лед. Ко времени обеда Элтон вынудил нас панически бежать из обрушивающихся пещер, и мы с Миа перебранивались, как старые друзья, обсуждая относительные преимущества наших планов по выживанию. Даже у Саймона прорезался голос, когда он потребовал, чтобы мы заткнулись и бежали!

Через час наша маленькая команда приключенцев продвигалась по узкой лесной тропинке, пока Солнце садилось на западе.

– Я залезу на дерево. Высокое. Может, увижу окраину леса. – Саймон взял свои дайсы. Он играл за вора с отлично прокачанным навыком акробатики. Когда он говорил что-то вроде «залезу на дерево», воображение приходилось напрягать сильнее, чем обычно. В реальной жизни у Саймона были большие проблемы с тем, чтобы залезать на деревья.

– Самые высокие деревья – это гладкоствольные вязы, – сказал Элтон. – На них суперсложно залезть. Три проверки навыка. Выпасть должно семнадцать или меньше.

– То есть шестьдесят один процент вероятности, что я долезу до верхушки. – Саймон собрал дайсы.

– Ух ты! – Миа подняла глаза. – Ты просто так взял и рассчитал все?

– Он человек-калькулятор, – сказал Джон. – Смотри. Шестьсот восемь умножить на двести тридцать семь?

– Сто сорок четыре тысячи девяносто шесть, – без запинки сказал Саймон и встряхнул дайсы.

– Это невероятно! – моргнула Миа.

– Не особо. У меня больше шансов залезть на верхушку, чем свалиться, – сказал Саймон.

– Я про математику!

Саймон пожал плечами:

– Любой карманный калькулятор это может. – Он посмотрел в мою сторону. – Это Ник среди нас гений. Я собираюсь изучать математику в Кембридже. Но Ник уже все это знает из книг своего папы. Я просто хорошо считаю. Ник же – вне категорий.

– Твой папа математик? – Миа повернулась ко мне.

– Был. Он умер.

Миа сочувственно поджала губы, но через секунду продолжила:

– Если ты такой вундеркинд, то почему не поступил досрочно в университет?

– Когда они заставляют его сдавать экзамены, он притворяется, что ничего не умеет. – Саймон посмотрел на Элтона: – И что? Что я вижу с верхушки дерева?

– Не очень-то много. Уже темнеет. Солнце тонет за краем леса, и все черно-алое. Но похоже на то, что лес заканчивается через несколько миль к северу. – Элтон протянул руку, чтобы набросать край леса на нашей карте.

Мы продолжили шествие по лесной тропе, выбрав направление на север на развилке. Мы пытались зажечь фонари.

– Похоже, что они не разгораются. – Элтон бросил свои дайсы, которых нам не было видно. – Как будто ночь пожирает пламя.

– Я скастую[5] заклинание света – мой персонаж, Никодимус, изучал тайные искусства; волшебник-стажер, так сказать.

Еще один скрытый бросок.

– Ты кастуешь, и на тропе становится светлее, но не настолько, как могло было бы, это не дневной свет, а как будто ты вкрутил десятиваттную лампочку вместо стоваттной. И по краям свет моргает. Ты чувствуешь, что темнота сжимает твое заклинание, словно это физическое давление. Темнота постепенно вас окружает.

– Тогда я сжимаю зубы и концентрируюсь на том, чтобы заклинание не угасло.

– Хо-ро-шо-о-о… ты держишь его на уровне десяти ватт, но тебе плохо, мужик. Как будто у тебя кишки перекручивает. Боль простреливает твои руки и ноги. – Элтон бросил дайсы еще раз. – Вы продолжаете идти. И идете. Всего-то надо пройти примерно пять миль, но дорога виляет, а лес слишком густой, чтобы продираться сквозь деревья. Вам приходится возвращаться и пробовать другие повороты. На это уходит вся ночь. К тому моменту, когда лес начинает прореживаться, Никодимусу совсем плохо. Тропа приводит вас к ручью. Ночь все еще темна, но до рассвета осталось немного.

– Мост есть? – спросил Саймон.

– Это ручей. Шириной в несколько ярдов. Вы можете его перепрыгнуть. Не в броне, но твой вор мог бы его перепрыгнуть, не разбегаясь. – Элтон сделал еще один бросок.

– Блуждающий монстр! – Еще один бросок, и он тихо присвистнул. Его глаза широко раскрылись: – Черт возьми.

Блуждающие монстры – это непрописанная часть игры. Люди, существа или даже события имеют небольшой шанс оказаться на пути приключенцев в каждый отдельно взятый день, и они выбираются случайным образом из большой таблицы. Полагаю, что Иэн Раст был моим случайным столкновением на сегодня. Нам никогда с ними не везло.

– Никодимус видит его первым. Позади вас, на тропе, между деревьями. Темная фигура. Человек или по форме как человек. Только звездный свет отражается от лысой головы.

– Минутку… – Я поднял руку, смотря на Джона и Миа. – Вы рассказали ему, что ли?

– Рассказали мне что? – Элтон поднял глаза от своего списка монстров. Он выглядел весьма невинно, хотя любой мастер подземелья должен быть немного актером.

– Темный лес. Мне плохо. Ручей. Не река, а ручей. И потом эта хрень с лысым мужиком. – Я тяжелым взглядом уставился на Джона.

– Эй! – На его лице читалось, что до него дошло. – Это же было с нами!

Я повернулся к Миа:

– Ты ему рассказала, значит. – Это не было вопросом.

– А что, это был секрет? Никто не просил его хранить. – Она пожала плечами и уткнулась в свой лист персонажа. – Но вообще-то я ничего не рассказывала.

– Что за ерунду вы обсуждаете? – Бровь Элтона приняла одну из своих знаменитых изогнутых форм. Клянусь, между складками его лба, когда он нахмурен, можно просунуть монеты, и они не вывалятся.

– Это похоже на то, что произошло с нами прошлой ночью, – сказал Джон.

– Вы что, долбаного вампира вчера встретили?

– Стой! Что? Это вампир? Не неси чушь. – Джон выпрямился на стуле.

– Нам каюк, – вздохнул Саймон и перевернул лист своего персонажа.

– У тебя плохой бросок. – Элтон приподнял свои книги, чтобы показать дайс. Два нуля. Шанс один из двухсот. – Очень плохой бросок.

– И все-таки, – сказала Миа. – По крайней мере, ты нечаянно выдал нам, что это за существо.

Элтон шмыгнул носом:

– Ты клирик. Жрецы могут учуять подобные вещи. Это нежить. Она не может спрятаться от жрицы. – Он оглядел стол. – Что вы будете делать?

– Бежать, разумеется! – Я передвинул фигурку своего волшебника в переднюю позицию в группе. – Он может сожрать тех, кто в броне!

Мы все быстро пришли к одному и тому же решению, и наша бравая команда вскоре мчалась в ужасе вдоль берега.

– Вы все бежите вереницей: Никодимус впереди, вор Финнис сразу за ним, двое остальных несколько отстают. – Элтон расставил фигурки. – В изгибе реки перед вами…

– Излучине, – перебил Саймон.

– Что?

– Когда река так изгибается… это называется «излучина».

– Хорошо, частная школа. В излучине перед вами… ждет вампир. Они, знаете ли, летать умеют.

– Черт. Я… э… – Я посмотрел на мои бесполезные заклинания. – Я готовлюсь умереть. – Даже если бы вампир нас не убил, всего лишь прикосновением он мог бы выкачать из нас опыт, забрать нашу память, оставить нас высушенными, тенью того, кем мы были когда-то.

– Я не могу его изгнать? – спросила Миа. – Жрецы это делают, да?

– Покажи ему свой крест! – посоветовал Джон.

– Я в бешенстве, но я не знаю, чем это поможет, – улыбнулась Миа.

– Нет, он хочет сказать…

– Она знает, что он имеет в виду, Саймон.

Иногда до Саймона медленно доходят шутки.

Элтон посмотрел на свой закрытый книгами участок стола.

– Клирики могут отпугивать нежить, но на твоем уровне… Вампира… – Он поставил перед ней два дайса. – Бросай. Но это должен быть экстраординарный бросок.

– Я сама экстраординарность. – Миа бросила дайсы без традиционных для нас пыхтения и агонии, с которыми мы делали важные броски.

– Девяносто девять!

– Елки зеленые.

– Итак, ты успеваешь как раз в тот момент, когда вамп уже приноровился попробовать Никодимуса на вкус, и поднимаешь свой крест. Похоже, что Человек-Иисус следит за тобой, и распятие начинает светиться. Наш лысый друг ковыляет в твою сторону, но… и в этом весь смак, потому что никакая опасность вам изначально не грозила… Кровосос не может пересечь текущую воду, так что он как бы взаперти. Конечно, вы все могли перейти реку вброд в любой момент.

– Я знал это, – сказал Саймон.

– Я знаю, что ты знал, – сказал Элтон. – Но что-то знать и применять это знание на практике, когда потребуется, – это не одно и то же.

– Он в ловушке? – спросила Миа.

– Пока ты можешь держать крест.

– Я думаю, что могу удержать его до рассвета, – широко улыбнулась Миа.

– Черт, она права. – Джон откинулся на спинку стула. – Ты, Миа, только что сама убила вампира!

– Ну, бли-и-ин… – Элтон покачал головой. – Он не просит о пощаде, ничего такого. Он просто смотрит на вас, как будто вы аппетитные куски мяса.

– Не смотри ему в глаза, – сказал Саймон. – Они умеют гипнотизировать.

Элтон вздохнул:

– Хотя бы это ты вспомнил. Итак, вы ждали, пока лучи солнца не коснулись его, и он закричал и обратился в пыль тотчас же: лишь его одежда упала на землю. – Он вновь покачал головой: – Только не говорите, что это тоже произошло вчера! Только попробуйте!

– Ну, мы убегали, – улыбнулся Джон. – И он вполне мог быть вампиром…

– Я проверяю останки. У него не может не быть сокровища. Да? – Саймон очень хорошо отыгрывал роль жадного вора, когда подворачивалась возможность.

Элтон вновь посмотрел в таблицы.

– Надо сделать на это бросок. Дай пять.

Я встал, чтобы размять затекшие ноги, и подошел к окну. Оно было открыто лишь на полдюйма, но холодный воздух коснулся моей шеи, и кости заболели. Я уже протянул руку, чтобы закрыть окно, когда увидел его. «Нет, он не был вампиром». Никто из них не услышал меня. Зато я знал, что лысый мужчина из парка не был вампиром. Он стоял там под солнцем. Ну ладно, это был слабый январский свет, но его хватило бы, чтобы испепелить вампира. Он поднял глаза. Он стоял на улице, за забором сада Саймона, и наблюдал за мной.

4

– Ты придешь в субботу? – Саймон подошел ко мне в коридоре между математикой и французским. Он всегда говорил об играх в «Подземелья и драконы» так же напористо, как тренер команды по регби перед важными матчами. Как будто присутствие – вопрос жизни и смерти.

– Да, я буду.

– Элтон приведет с собой… сам знаешь?

– Миа? Не стесняйся, Сай, она не материализуется за твоей спиной, если ты произнесешь ее имя.

Саймон выдал нервную улыбку и на всякий случай обернулся.

– Да. Ее.

– Она классная. Спасла наши окорока от вампира. – Мне хотелось, чтобы она пришла.

– Она ведь с Элтоном, да?

– Не, – улыбнулся я. – Они просто друзья. Прикидываешь шансы, Сай? – Казалось, что Элтон дружит сразу с дюжиной девчонок, но он никогда не говорил, что у него есть девушка. Что странно, потому что в школе мы все время болтали о девушках. По крайней мере, воображаемых. Вероятно, это была привычка, характерная для школ для мальчиков. Возможно, когда вокруг достаточно настоящих девочек, такие привычки не возникают.

– Миа симпатичная. Но знаешь, старик, мне кажется, что у Джона больше всего шансов в этой игре.

Саймон покраснел:

– А что там твой маньяк? Он тоже придет?

Когда я в прошлый раз заметил «маньяка», игра прервалась на полуслове. К тому моменту, как остальные подошли к окну, он уже уходил, и когда мы всей гурьбой выскочили на улицу, его уже и след простыл. Это была во многом моя вина, потому что я словно отключился у окна, меня как волной накрыло чувство дежавю. Когда я спускался по лестнице, меня охватило видение того, как я поднимался по ней утром. Запутавшись в своих мыслях, я споткнулся и кубарем пролетел последние ступенек двенадцать. Так что у нашей жертвы были все шансы спастись. Хотя я понятия не имел, что бы мы сделали, если бы поймали его.

Потом запыхавшийся и потный Джон, догнав нас с Миа у ворот, сказал, что не смог как следует разглядеть того парня. Так что как я могу вообще быть уверен, что это тот же самый мужик?

– Не так уж мало лысых у нас в округе…

Но Миа крепко призадумалась. Она первая подошла к окну, когда я заметил незнакомца. Она увидела только, как он уходит, но…

– Все-таки что-то с ним не так.

Коридор пустел по мере того, как поток учеников перетекал в открытые двери классов.

– Нам пора идти.

Мы с Саймоном встали в конец очереди, выстроившейся перед кабинетом французского. Не самый мой сильный предмет.

– У нас вроде сегодня контрольная? Потому что я не…

– Линяешь, Хэйс? – Кто-то потрепал меня по волосам на затылке. – У тебя все плечи волосами усыпаны.

Я обернулся и увидел Майкла Девиса, сжимавшего клок черных волос между большим и указательным пальцем с таким видом, будто это что-то отвратительное.

– В твоем возрасте и уже лысеешь, Хэйс? Это со всеми ботанами случается? – Он разжал пальцы, и волосы упали.

Майкл Девис был обладателем широкого лица, непроницаемых темных глаз и на удивление гладкой кожи для пятнадцатилетнего парня. Он заслуживал прыщей. Хочется, чтобы все худшее в людях было заметно сразу. У него было внутри столько яда, что того и гляди – вот-вот выплеснется. Но он выглядел даже дружелюбно, когда не ухмылялся. Я был выше его, но он был заметно шире – как от мускулов, так и от жира.

– Что? – спросил он. Его ухмылка приняла угрожающий вид.

Но все мое внимание завладели выпадающие волосы. Плотный темный клочок. Такой нужно вырвать, он просто так не выпадает. Говорили, что если химиотерапия доберется до волос, то сделает это между второй и третьей неделью. Интересно, восемь дней – это рекорд?

На следующий день я пришел домой к Саймону в шерстяной шапке. Не в одной из этих цветных штуковин с помпончиком, а в тонкой черной шапке, которую мой отец однажды надел для того, чтобы покататься на лыжах, прежде чем он понял, что кататься на лыжах он не умеет и никогда не научится. Она была такой клевой, что ее могли бы носить New Order[6]… если бы они вообще носили дурацкие шерстяные шапки.

– С вампиров падает сокровище класса «H». – Саймон открыл дверь фактически в тот момент, когда я протянул руку, чтобы постучаться, и начал разговаривать. – Если повезет с бросками, это будет золотая жила.

Я проследовал за ним вверх по лестнице.

– Эй, Нико! Клевая шапка! – крикнула мне мама Саймона, звеня молочными бутылками, которые она поднесла ко входной двери.

Даже после этого очевидного намека Саймон ничего не заметил. Я мог зайти к нему в костюме Микки-Мауса, и то сомневаюсь, что он это как-то прокомментировал бы.

– Чего это ты в шапке? – Джон зашел в комнату еще до того, как я выложил свои книги на стол.

– Религия обязывает. Я все вам расскажу в конце игры.

– Нет, серьезно. В чем прикол? Она изнутри фольгой обшита?

– Серьезно. – Я поднял руки. – Конец игры. Все тайное станет явным!

– Неудачная прическа. – Джон кивнул Саймону, который, моргая, пялился на проблемный предмет одежды, словно до сих пор он был государственной тайной.

Пришлось повторить весь процесс, когда прибыли Элтон и Миа, но движимый алчностью Саймон оказался непреодолимой силой, вынудившей нас оторваться от портняжных вопросов.

– Я целую неделю ждал возможности узнать, что несла с собой эта горстка пыли. Да пусть у Ника хоть рога отросли. Я хочу знать!

Элтон принялся за работу:

– Итак, у него нашелся кожаный кошель с пятьюдесятью дукатами и рубин размером с ноготь большого пальца.

– Пятьдесят золотых. Средний рубин. Записал. – Саймон сделал заметки в своем персональном списке сокровищ. Однажды вор – всегда вор.

– Ну ладно, а что еще? У него обязательно должно быть что-то еще.

– Также железная трубка, в фут длиной, в два дюйма диаметром, с гравировкой в виде вьющегося плюща, закрытая с двух сторон.

– Футляр со свитком. Записано. Что еще?

– Это все. – Элтон откинулся на спинку стула, подложив руки под затылок.

– Проклятье! – Это было самое страшное ругательство в устах Саймона, хотя его мама вполне могла вогнать в краску матросов.

– А что в свитке? – спросила Миа. Ее героиня могла кастовать заклинания, а свиток в дорогом футляре, скорее всего, был заклинанием зачарования.

– Вы открываете футляр. Вы слышите шипение, когда срабатывает открывающий механизм, как будто кто-то втягивает воздух сквозь зубы, и раздается запах… запах сухих костей, из-за которого вам хочется задержать дыхание. Вы вылавливаете изнутри свиток из плотного, пожелтевшего пергамента. Он подозрительно похож на человеческую кожу, и вы рады, что надели перчатки. – Перед глазами стояла описываемая Элтоном картина. – Буквы были впечатаны в пергамент, возможно, еще до того, как эту кожу с кого-то содрали. Ваши глаза болят от попытки прочитать, что там написано, и слова не складываются ни во что осмысленное.

– Очень злые чары. – Джон потянулся к фигуркам, чтобы переставить своего воина подальше от жрицы Миа.

– Отдай его Никодимусу, – сказал Саймон. – Что бы там ни было, это явно не божественная магия.

Я кивнул:

– Я попробую.

Я поднял руку прежде, чем Элтон открыл рот:

– Я надену перчатки.

Элтон пожал плечами:

– Итак, ты его изучаешь. Для тебя слова имеют смысл. Это магия как раз той школы, которую ты изучаешь, но гораздо более высокого уровня. Заклинание так сложно понять, что у тебя начинается адская головная боль.

– Я сажусь и продолжаю изучать свиток. Остальные могут подождать. – У моего персонажа был максимальный интеллект. Это было скорее ради самодовольства, потому что после определенного уровня это уже почти не имело особого значения.

– Хорошо. Ты кое-как понимаешь, что в свитке. – Элтон протянул руку и передал мне сложенный клочок бумаги, чтобы я знал, что это за заклинание, и мог сделать выбор, поделиться с окружающими или нет. Я прочитал написанное на бумажке и вернул ее Элтону.

– Тупейшее заклинание в игре, – сказал я. – «Слово Силы: Убийство».

Джон нахмурился. Миа никак не отреагировала. Саймон шумно вдохнул.

– В какой вселенной «Слово Силы: Убийство» – тупое? Это свиток девятого уровня! Мы его можем толкнуть за несколько тысяч монет!

– А что оно делает? – спросила Миа.

– Ты произносишь слово и указываешь на кого-то, – сказал Саймон. – И он умирает. После чего свиток рассыпается в пыль.

– Понимаешь, о чем я? – спросил я.

– Можно убить кого угодно? – Джон еще сильнее нахмурился.

– Ну, из всех людей и существ, которых мы уже повстречали в игре, кого угодно, да.

– Просто так? Без спасброска?[7]

– Да.

– Это правда тупо, – кивнул Джон.

– Это гениально! – сказал Саймон.

– Почему тебе не нравится это заклинание, Ник? – Миа наклонила голову набок, наблюдая за мной. Как оказалось, мне нравилось внимание с ее стороны.

– Практически все, что происходит в этой игре, дает тебе шанс. Ты делаешь спасбросок или какой-то другой бросок, и если на дайсе выпадет хорошее число, то ты можешь выбраться из тяжелейшей передряги. Это может быть на грани невозможного. Один шанс из двадцати. Один шанс из сотни. Но тебе дают шанс. Не выбор, а шанс. Но это? Это ничто. Человек с заклинанием говорит «Умри», и ты умираешь. Вот и сказочке конец. – Я пожал плечами. – Мне это не нравится.

Миа поджала губы, затем кивнула:

– Я понимаю.

Игра продолжилась. Свиток отправился в рюкзак Никодимуса: он был слишком ценным, чтобы его использовать, но и без использования вызывал волну беспокойства у всех за столом. Несколько часов прошли незаметно, как это всегда бывает, когда ты во что-то погружаешься с головой. Настоящий мир отодвинулся на задний план, а воображаемый мир Элтона попал в свет рампы.

Миа оказалась смешливой, временами шокирующе грубой и весьма хитроумной, за счет чего она достигала задуманного. Я то и дело украдкой посматривал на нее. Она с головой ушла в игру, чего у меня так толком и не получилось, меня всегда что-то сдерживало. Я хотел быть похожим на нее. Если я и умру молодым, я хотел хотя бы выжать из жизни последние соки. Но собственную природу изменить невозможно. Даже если сама жизнь приставит ствол к виску.

– Ты в порядке, Ник? – спросила Миа, держа наготове в кулаке дайсы. – У тебя бледный вид.

– Все хорошо, – отмахнулся я. Боль в ноге на мгновение ослабла.

В больнице тебя просят оценить свой дискомфорт по шкале от нуля до десяти. Ничего лучшего они не смогли придумать, но боль ничего не говорит о природе этого зверя. Боль может оставаться такой же, пока ты меняешься. Это как с поднятым большим пальцем на руке. Он закрывает обзор ровно настолько, насколько близко он поднесен к глазам. На расстоянии вытянутой уки он закрывает лишь кусочек неба. Поднеси его поближе, и он закроет собой почти все, выдворяя мир на периферию зрения. Игра помогла мне переключиться на что-то другое. Большую часть игры боли в длинных костях моих ног и дискомфорт в желудке лишь немного раздражали. Временами они были подобны копью, пригвоздившему меня к тому факту, что я болен.

– Итак… – Элтон закрыл свой блокнот и сгреб в кучу дайсы. – Игра продолжится в другой день, потому что мне пора. – Он принялся запихивать книги в свою сумку. – И что осталось узнать – это все-таки в чем же прикол твоей шапки, Никки? – Он широко улыбнулся.

Внезапно все взгляды устремились на меня. За столом я было и забыл о том, что на мне надета шапка. Она сразу же показалась очень тяжелой. Мне захотелось соврать. Сказать, что волосы у меня выпадают от нервов. Это называется «стрессовая алопеция». Я нашел термин в словаре. Но хотя мне было невероятно, исключительно, баснословно стыдно признаваться в том, что у меня рак, все-таки еще хуже было объявить о том, что я начал лысеть в пятнадцать лет без уважительной причины.

– Да, почему ты в шапке, Ник? – с улыбкой спросила Миа.

Во рту у меня пересохло, и внезапно я понял, что не могу справиться с дрожью в голосе. Словно я в любой момент мог разрыдаться или вытворить что-то в равной степени глупое.

– Я не ходил в школу в этот четверг и в прошлый четверг тоже не ходил, потому что я был в онкологической палате.

– Онко – что? – фыркнул Джон.

– Палате? – нахмурился Саймон. – Типа, в больнице.

– Рак, – угрюмо сказал Элтон. – Не круто, чувак. Над этой хренью не смеются. Не шути так с нами.

Я умолк. Хоть мое внимание и было поглощено попытками составить слова в предложения недрогнувшим голосом, я был поражен тем фактом, что все ребята сказали почти точно то же, что в моем странном больничном видении.

– Я не шучу. – Я стянул с головы шапку.

Молчание. Все четверо уставились на мою бледную макушку, проглядывавшую сквозь редеющие черные волосы.

Элтон заговорил первым:

– Не, мужик… – Он встал со своего стула, его черные глаза заблестели. – Этого не может быть.

– Рак? – прошептал Саймон, не поднимая глаз.

– Только не в мою смену. – Вопреки всем ожиданиям, Элтон обошел стол за три шага и буквально поднял меня со стула, чтобы обнять. Меня никогда до сих пор мальчики не обнимали. Да и девочки, если уж на то пошло. Только мать по особым случаям, да и две моих бабушки на Рождество. Я стоял, не зная, что делать с моими руками, стиснув зубы, чтобы не выплеснулись накопившиеся эмоции.

– Черт. – Джон понял, что он должен что-то сказать. По его лицу было видно, что он не может подобрать слова. – Я, ну… черт! – Он стукнул по столу так сильно, что дайсы подпрыгнули, а фигурки опрокинулись. – Тебя же вылечат, да?

– Конечно. – Я выскользнул из объятий Элтона. – Мы же живем в мир чудес, не так ли? У меня в спальне есть компьютер! Ну… «Коммодор-64»[8]. – Я понял, что начал заговариваться. – Я… эм… мне пора.

Я принялся запихивать свои бумаги и книги в сумку. Казалось, что ничто не хочет влезать.

– Сай, ты как?

Саймон не отрывал взгляда от стола, его бровь изогнулась, свидетельствуя о яростной концентрации, в которую он впадал, когда был совершенно не согласен с решением мастера подземелья, и его голова наполнялась паром, на котором работал его механизм возражения.

– Сай? – У него заходили желваки на лице. Как всегда, это не предвещало ничего хорошего. – Земля – Саймону? – Я потянулся к его плечу.

– Рак? – Он подскочил на ноги, опрокинув два стула.

– Рак! – крикнул он так громко, что на лестнице раздались шаги. – О чем ты, черт тебя подери, думал?

Он побагровел от ярости. Я лишь раз видел его в таком состоянии, много лет назад, когда мы его дразнили из-за какой-то мелочи и достигли точки невозврата. Низкорослый, в ширину Саймон был почти такой же, как в высоту, и если он катился на тебя, словно бочка, спасаться было некуда.

– Ты все испортил!

Слезы блестели на его пунцовых щеках. Я не мог его винить. Какая-то часть меня тоже хотела кричать, и рыдать, и разбрасываться вещами. Но если я открою эту дамбу и дам волю потоку эмоций, я понятия не имею, как остановиться. Вместо этого я втиснул оставшиеся вещи в сумку.

– Что происходит? – Мама Саймона показалась на пороге. На ней был надет фартук, руки были все в мыле от мытья посуды.

– Мне пора идти. – Я схватил сумку и протиснулся между ней и дверью. Все одновременно заговорили:

– Извините.

– Ник? Нико!

Я сбежал вниз по лестнице, едва не споткнувшись о Чемодана и тем самым едва не испортив свой Срочный и Неотложный драматический побег. Еще через мгновение я уже бежал по улице.

Мне всегда казалось, что из меня получился бы хороший бегун. Худой, длинноногий. Но нет. Какие бы там ни требовались легкие и сердце для исправного бега на длинные дистанции… в общем, у меня была другая их разновидность. Через два квартала от дома Саймона силы мои иссякли, и я оперся на воротный столб, пытаясь перевести дыхание. Я закашлялся, икнул, и меня стошнило, и всю мостовую забрызгало смесью шоколадных батончиков и апельсинового сока.

Я схватился за ворота. Из моего открытого рта лилась слюна, и чувствовал я себя премерзко. Я не мог обвинять Саймона. Он был устроен не так, как обычные люди, и это касалось не только карманного калькулятора в его голове. Он не мог смириться с переменами. Даже перемены к лучшему были невыносимы. А перемены к худшему… ну, от этого он мог съехать с катушек.

– Боже, Хэйс! Ты что за херню творишь?

То, что Майкл Девис оказался рядом со мной именно в этот момент, казалось таким невообразимым абсурдом, что я проигнорировал звуки его голоса и не стал поднимать головы.

– Это отвратительно. Всю улицу запачкал.

Я вытер рот и продолжил его игнорировать.

– Слышал, что ты напоролся на Иэна Раста на днях. Он все твое барахло в канаву пошвырял.

Я выпрямился. Все мое тело дрожало, хотя я так и не понял, из-за страха, злобы или рвоты.

– Вытряхну-ка я твою сумку на эту кучу. – Девис кивнул в сторону блестящей лужи под моими ногами. Он уже потянулся к спортивной сумке на моем плече, как вдруг кто-то прошел мимо меня. Темная фигура. Он взял и задвинул кулаком прямо в рот Девису. Настоящий удар с разворота.

Девис оступился назад, схватившись за лицо, потом упал прямо на задницу. Он застонал и опустил алые от крови руки. Незнакомец наклонился над ним. Сначала мне показалось, что это Элтон меня догнал, но это был тот лысый мужик.

– Ты лучше беги, потому что мне понравилось и я хочу еще. – Он пнул Девиса в вытянутую ногу. – Улепетывай!

Девис поднялся на ноги, вновь держась за лицо, наполовину контуженный. Мужчина резко шагнул в его сторону, и Девис повернулся, чтобы убежать.

– Гребаный ты псих. – Он добрался до угла. – Я полицию вызову, ублюдок!

Мужчина притворился, что бежит за ним, и Девис удрал.

– Ух, это было классно! – Мужчина повернулся ко мне: – Я двадцать пять лет ждал этого шанса. – Он тряхнул ладонью. – Хотя и капец как больно!

Я стоял с разинутым ртом. Подходящих слов не находилось. Он был высоким, на пару дюймов выше меня, может, шесть футов и два-три дюйма ростом. Не так уж и стар. Лет сорок, наверное. Он казался мне знакомым, и от этого мне было неуютно.

– Кто… Зачем… – У меня кружилась голова. Все те случаи, когда я его видел, окружили меня в кольцо. В больнице, в парке, в окне. Я прислонился к стене в поисках опоры. – Зачем вы это сделали?

– Зачем? – Он размял руку, поморщился и широко улыбнулся: – Чтобы завоевать твое доверие, конечно же.

5

– Он что сделал?

– Влепил Майклу Девису прямо в рыло.

– Да ладно! – Джон встал с края моей кровати, как будто эту идею было слишком сложно переварить сидя. – Я его видел сегодня в школе. У него половина лица была фиолетовая.

– Хорошо. Он заслужил.

– И все же… – Джон снова сел. Я поморщился. – Он же на всю голову трехнутый, да?

– Не то слово. – Я набросил один из своих свитеров на груду книжек по квантовой механике на моем прикроватном столике.

– Ну что же, если у нас и появился собственный маньяк, то пусть он будет именно девисоколотильной разновидности, – покачал головой Джон и оглядел мою комнату. Кровать занимала половину всего пространства. Комната Джона была размером с амбар и была доверху набита всякими прикольными штуками. У него на стене был викингский боевой топор и сирийский шлем с кольчугой на стойке.

– Собираешься в школу на этой неделе?

– Может, в пятницу, – пожал плечами я.

– Он выглядел как псих? Я имею в виду, вблизи. Глаз подергивался?

– М-м-м… нет. – Он был похож на моего отца. Хотя это был не он. Слишком много было отличий, чтобы понять, даже если не принимать в расчет похороны. Но он был настолько на него похож, что вполне мог быть каким-нибудь тайным дядей, о котором мне никто никогда не рассказывал.

– Что он сказал?

– Всякие странные и непонятные вещи. Он сказал мне, что через неделю придет поговорить со мной снова. Что-то еще добавил про то, что нужно было время, чтобы эхо успокоилось и мы могли поговорить как следует. Мне было больно и кружилась голова, поэтому всего я не запомнил. Впрочем, он мне назвал свое имя: Димус.

– Я – Димус, ты – Ник. – Лысый поднял руку, чтобы пресечь вопросы. – Я знаю все… Мы поговорим на следующей неделе, когда ты будешь готов меня услышать. А до тех пор почему бы тебе не держаться подальше от школы и не заняться домашним заданием?

– Домашним заданием? – глупым эхом откликнулся я.

– Позубри квантовую механику. В особенности многомировую интерпретацию Эверетта. Ты можешь взять книги в библиотеке Имперского Колледжа. Поговори с профессором Джеймсом на факультете математики. Покажи ему ту работу с узлами в n-пространственных топологиях. Ему понравится.

– Откуда вы…

– Я знаю все, сказал же только что. Скажи матери, что ты болен и не можешь пойти в школу. На это у нее не найдется возражений. – Он вложил мне в ладонь сложенный листок бумаги. – И выучи наизусть эти числа. Это самое важное.

– А? – Я посмотрел на белый квадратик в моей ладони.

– Когда придет время, продемонстрируешь. Тебе нужно, чтобы остальные тоже были в игре. – И на этом он отправился восвояси тем же путем, что и пришел. Я сделал несколько шагов в ту же сторону, но очередной приступ тошноты заставил меня опуститься на колени, и когда он меня отпустил, Димуса уже не было.

– Ник? – Джон щелкнул пальцами перед моим лицом.

– Ч-что?

– Ты отключился, друган.

– Прости. Просто устал, наверное, – я зачитался допоздна.

– Ага. – Джон снова встал. – Слушай, лучше мне пойти. Не хочу тебя измождать. Мне уже твоя мама лекцию прочитала! – Он подобрал свой школьный портфель. – Миа о тебе спрашивала, знаешь?

– Ты ей позвонил? – Это было глупо, но мне не хотелось, чтобы Джон с ней разговаривал. Она была недосягаема для меня даже до того, как я начал блевать и линять, и я понятия не имею, что бы я делал, если бы Джон отступил и дал мне команду действовать. И все-таки… Хоть он и был моим другом, тонкий вредный голосок глубоко внутри жаловался, что ему и так досталось все лучшее. Миа не должна была стать его очередным трофеем.

– Она позвонила мне! – Он широко улыбнулся, демонстрируя идеально белые зубы, которые мне страшно хотелось повыбивать. – Ну ладно. Пора идти. И ты, ты обязан появиться в субботу, или мы все придем сюда и будем тут ютиться, как сардины в банке. – Он встал, но у двери остановился. – О, я почти забыл. Тебе точно понравится. Из прочих новостей: Иэн Раст доигрался до отчисления! Девис места себе не найдет, когда его наставник свалит.

– Отчислили? – От этой новости я искренне улыбнулся. – Что он сделал?

Джон нахмурился:

– Вывернул руку Дэвида Стайнера за его спиной так, что что-то хрустнуло.

– Что-то? – Я почувствовал холодок в груди.

– Кость.

– И никто не попытался его остановить?

– Мистер Робертс попытался. Но Раст уже успел сломать руку Стайнеру, а потом он наставил на Робертса нож.

– Охренеть можно! Раст – чертов психопат. – Мистер Робертс был учителем физкультуры, ростом выше шести футов и словно весь состоял из мускулов.

– Именно, – кивнул Джон. – Вызвали полицию, но Раст испарился к тому моменту, как они приехали. К тому же они его не арестуют, просто назначат дату судебного разбирательства, или как там…

Когда Джон ушел, я включил свою лампу для чтения и вернулся к учебникам. Альтернативой было спуститься на первый этаж и смотреть с матерью «Даллас». Она называла эту мыльную оперу своей «маленькой слабостью». И действительно, это была единственная передача, которую она смотрела, кроме Би-би-си-2. Даже появление четвертого канала не смогло изменить ее привычку!

Должен признаться, что квантовая механика – не для средних умов. Большая ее часть не была похожа ни на что другое, но в ней было достаточно фундаментальной математики в основе всех красивых операций, чтобы пробудить во мне интерес.

Я сделал все то, что мне сказал Димус. В конце концов, ради меня он двинул кулаком в незатыкающийся рот Девиса. И что мне еще оставалось делать? Мне предоставили загадку. Я мог сосредоточиться на ее решении или же продолжить волноваться из-за лейкемии, медленно пожиравшей мой костный мозг. Так что вопрос даже не стоял. Квантовая механика была не очень простой, но она открывалась мне для понимания куда более охотно, чем вся та странность, окружавшая Димуса. Кто, черт возьми, он был такой? Почему он выбрал меня? И почему сейчас?

Выбраться из школы было просто. Ускользнуть из дома – сложнее. Я поехал на метро до станции Саут-Кенсингтон и проковылял мимо Музея естествознания до Имперского колледжа, уродливого комплекса зданий, отлитых из бетона в шестидесятых, недалеко от Альберт-холла.

Сначала я попытался войти в библиотеку, взяв брошюру на стойке администрации, но меня выпроводила с территории эффектная женщина с волосами с проседью, завязанными в тугой узел, и такими угловатыми очками, которые библиотекарей, видимо, заставляют носить. Вероятно, подростки в футболке Joy Division[9] были тут не в почете, и вообще я должен быть в школе. Как она догадалась, что я не студент, я так и не понял. Да и какой отчаянный хулиган решится прогулять уроки, чтобы проникнуть в университетскую физическую библиотеку?

Судя по всему, профессор Джеймс был несколько удивлен, увидев меня у своей двери. Он спросил, не заблудился ли я. Я спросил, не рассматривал ли он применение гипотезы Райберга в неевклидовых многообразиях более чем с пятью измерениями, потому что это внезапно стало доказуемо и этот факт оказал неоценимое влияние на теорию узлов высокого порядка. И тем самым насадил его на крючок.

– Это невероятно, молодой человек. – Профессор грузно опустился на стул и откинулся на спинку, отрывая взгляд от вороха бумаг с нашими расчетами. У него была привычка дергать себя за волосы, когда он сосредоточивался, и теперь они у него торчали во все стороны.

– Николас Хэйс, говорите?

– Ник.

Он потянул себя за кончик уса.

– Не родственник же Альфреда Хэйса, разумеется?

– Сын.

– А… – Он ухватился за это, как утопающий за соломинку. – Это его неопубликованная работа? Должен сказать, я несказанно впечатлен, что вы хоть что-то в этом понимаете, Ник. Вы на первом курсе, втором?

– Вообще-то я еще не в университете. Что… э-э… подводит меня к подлинной причине моего визита. Мне хотелось бы позаимствовать ваш пропуск в библиотеку. А еще, если бы вы сообщили библиотекарям, чтобы меня ожидали, вы бы мне здорово помогли.

Мне всего-то надо было пообещать вернуться с другими работами моего отца, которые я могу отыскать, и профессор Джеймс чуть ли не силой всучил мне свой пропуск.

– Ник? – В дверь моей спальни постучали. Я оторвался от «Квантовой механики и интегралов по траекториям» Ричарда Фейнмана, величайшего из живущих экспертов по этой теме. Постучали еще раз. Мне подумалось, что стучали и до этого, просто я не обратил внимания.

– Да?

Мать открыла дверь:

– К тебе снова пришли. – В ее голосе слышалось что-то странное.

– Привет, Ник! – Миа протиснулась мимо матери, которая обосновалась на пороге, словно страж.

– Я купила шоколадные капли. Они похожи на виноград, только сделаны из шоколада и… совсем другие. – Она положила коробку на кровать.

– Эм… – моргнул я. Я всегда полагал, что она ходит в школу Элтона, но никогда напрямую не спрашивал. Школьной формы на ней не было, зато она была от головы до ног покрыта атрибутикой готов, одежда на ней была или черная, или еще более черная, вся в молниях; ее лицо было бледным, глаза подведены черным, на губах – очень темная красная помада.

– Привет.

Мать не шелохнулась с места, ее неподвижная улыбка, как и у всех британцев, свидетельствовала о крайней степени неодобрения.

– Привет, – повторил я, забыв, видимо, все остальные слова. Меня накрыло болезненным осознанием того, что я мог рукой дотянуться до моей шерстяной шапки, но надевать ее прямо сейчас было бы чересчур. Вместо этого мне пришлось смириться с тем, что Миа без купюр увидит ужасающее зрелище моей стремительно лысеющей головы.

– Привет, – сказала Миа. И затем, стоило мне подумать, что мы могли застрять в цикле обмена приветствиями вплоть до конца наших дней, она спросила: – Что читаешь?

Вместо ответа я выразительно посмотрел на мать, которая уже и так превысила социально приемлемое время нахождения на пороге минимум втрое.

– Я бы что-то выпил, мам.

Она явно не ожидала от меня обращения «мам», но виду не подала.

– Апельсиновый с…

– Чай, пожалуйста. – Я никогда раньше не просил чай.

– Конечно. – Ее улыбка заняла исходное положение. – И… Миа? Ты хотела бы чашечку… чая?

– Кофе, если вас не затруднит, – улыбнулась Миа. – С молоком и двумя кусочками сахара.

Мать удалилась. Я подождал, пока не утихли ее шаги по лестнице.

– Квантовую механику. – Я поднял в воздух книгу.

– Клево. – Миа села на постель. Ближе, чем друзья обычно садятся рядом с друзьями. Она пахла эфирным маслом пачули. Мне это нравилось.

– О чем же это?

– Ну… Обо всем, в общем-то. Это наиболее точное и полное описание вселенной, которое когда-либо существовало. А еще оно полностью чокнутое. – Я замялся. Я был уверен, что это не то, о чем надо было говорить, когда девушка приходит в гости.

– Еще более чокнутое, чем общая теория относительности? – Миа выхватила книгу из моей мертвой хватки. – Парадокс близнецов сложно переплюнуть.

Я вздохнул с облегчением. Она была одной из наших! Волшебная сила «Подземелий и драконов» притягивала людей, которые знают, как устроен мир. Какое уж теперь дело до вопросов, потерявших свою актуальность.

– Еще более странное. – Миа была права, парадокс близнецов было сложно переплюнуть. Когда Эйнштейн продемонстрировал миру, что время сделано из резины и что для одного человека оно может растягиваться, а для другого сжиматься, вплоть до того, что между ними возникнет разница в несколько лет… это было весьма странно. Но даже Эйнштейна поставила в тупик космическая странность, которую представляет собой квантовая механика.

– Я читал про многомировую интерпретацию.

Миа потянулась к коробке шоколадных конфет.

– Продолжай.

– Ну, в общем, квантовая механика – это одно сплошное сумасбродство, но каждое ее предположение сбывается с точностью до стольких знаков после запятой, сколько мы в силах вообразить. Огромное количество наших технологий основано на ней. Следовательно, нам нужно лишь проглотить это безумие.

– Именно. – Миа отправила в рот шоколадку и протянула мне коробку.

– Помогает с этим справиться то, что можно управлять сумасшествием происходящего в зависимости от того, как ты интерпретируешь теорию. Ни одно из предположений не меняется, и сумасшествие не пропадает: просто принять это безумие – это что-то вроде платы на входе в этот мир.

– И множество миров – это один из вариантов цены? Что это означает? – Она откусила половину глазури от второй капли своими маленькими белыми зубами, обнажив орех.

– Это применяется каждый раз, когда делается любой выбор. Причем не только когда ты выбираешь, скажем, остаться дома или пойти погулять, но на самом деле выбор делается всякий раз, когда есть множество вариантов исхода. И теория утверждает, что каждый раз, когда выбор сделан, вселенная расщепляется, и возникают новые вселенные, в которых происходит каждый из вероятных исходов. И эти вселенные продолжают существовать и жить своей жизнью вечно, больше никогда не пересекаясь. – Я набросал дерево в лежавшем рядом блокноте, объясняя попутно, что дерево – это наша временная линия и что в основе каждого разветвления лежит принятое решение, расщепляющее вселенную на множество новых временных линий. В мельчайших мелочах скрываются все возможные исходы, величайшее множество исходов будет расщеплено вновь новыми выборами.

– По сути, все мы – хитросплетение бесконечных исходов.

– Ух ты. – Она облизала пальцы.

– Ага. – Я оторвал взгляд от ее красных губ и попытался вернуться к ходу своих мыслей. – Например, существует вселенная, в которой Ник Хэйс всегда выбрасывает единицу на игральной кости. И триллион других, где этого не происходит. В этой единственной вселенной он, вероятно, знаменит, и его приглашают на телевидение. Но суть в том, что это всего лишь стечение вероятностей. Каждый раз, когда он подбрасывает шестигранный кубик, у него одна и та же вероятность получить единицу или любое другое число, и в пяти из шести разветвляющихся вселенных телеведущие моргают, и Ник говорит: «Но… это всегда работает… Я не понимаю…» Но в одной вселенной из шести у Ника выпадает заветная единица, и весь мир считает, что это трюк или магия.

– Ответственно заявляю, что это безумие, – кивнула Миа. – Поэтому… в одной из вселенных один из моих лотерейных билетов выиграет завтра сто тысяч фунтов?

– Ага. Вообще-то будет существовать вселенная, в которой все твои лотерейные билеты выиграют завтра приз… а саму тебя убьет упавшим на голову метеоритом.

Я даже не заметил, как мать вошла с напитками. Мы уже час, наверное, болтали или больше. Меня не волновало то, что Миа, скорее всего, пришла из жалости и что, если бы я не умирал от лейкемии, она бы на милю ко мне не приблизилась без Элтона или Джона под ручкой. Мне просто нравилось проводить с ней время.

– Пора мне. – Миа посмотрела на свои наручные часы и сдвинула челку с глаз. Она посмотрела на дверь в спальню, которую мать преднамеренно оставила распахнутой.

– Я… эм… у меня кое-что еще для тебя есть, – сказала она очень тихо и положила между нами маленький черный прямоугольник, завернутый в липкую пленку. Поначалу я подумал, что это какая-то странная шоколадная плитка.

– Это, типа, должно тебе помочь от боли и тошноты. – Она закусила губу. – Я читала об этом.

Я не был уверен на сто процентов, но, кажется, это был гашиш, и довольно большое количество.

– Я… Спасибо. Но я не…

– Я знаю, что ты не куришь, – улыбнулась она. – Тем не менее ты притворился лучше, чем Джон! – Ее улыбка стала еще шире. – Но его можно жевать. Не больше, чем столько. – Она показала ноготь своего мизинца. – Я просто подумала, что тебе может это помочь.

Я посмотрел на прямоугольник и прикрыл его рукой, когда она убрала свою.

– Спасибо.

– Без проблем. – Она встала и перед уходом стянула еще одну шоколадку. – До субботы. – Она остановилась на пороге. – Или мы все придем сюда.

6

В субботу я все-таки добрался до дома Саймона. Мать меня подвезла, что было с ее стороны очень мило, потому что я сомневаюсь, что смог бы дойти пешком. Мой третий сеанс химиотерапии оказался тяжелым. Гашиш помог, хотя из-за него матери казалось, что мне хуже, чем на самом деле. Еще из-за него мне стало сложнее концентрироваться на учебниках по квантовой механике, так что я принимал самый минимум, который позволял мне приподняться с самого дна и начать функционировать, но не «кайфовать» при этом настолько, чтобы мне уже стало все равно.

Ночь была бессонной, и я плыл по течению черного моря жалости к себе. Да почему бы и нет? Я глазел в темноту, и одна мысль цеплялась за другую. Я всегда считал, что у меня вся жизнь впереди, бесконечная череда рассветов и закатов. Десятилетие казалось вечностью, два десятилетия – и я был бы того же возраста, в котором сейчас моя мать. Но рак положил этому конец. Мое ви`дение будущего сузилось до ушка в букве «Р», сквозь которое была видна разве что следующая неделя, следующий месяц… Дотяну ли я до следующего года? Я влачил не только бремя моей болезни, но и давление делать что-то значимое каждый день, раз уж их у меня оказалось гораздо меньше, чем я ожидал, я был теперь вынужден цепляться за каждый из ускользавших сквозь мои пальцы часов.

Я сидел, позевывая, на заднем сиденье автомобиля, как ребенок, и внимательно разглядывал записку Димуса. На ней было два слова и десять чисел: «Плотнее ряды». Они были написаны кривыми заглавными буквами, как будто детским почерком. Я уже запомнил числа: 4, 17, 17, 6… и так далее. Я пытался зафиксировать их у себя в голове. Саймон мог запомнить любую последовательность чисел, едва взглянув на нее. У меня всегда были проблемы с памятью. Телефонные номера из нее ускользали. Возможно, оно и к лучшему, что друзей у меня немного. Понимание – это совсем другое дело. Я мог довольно быстро усвоить новую идею, но список чисел… это было бы тяжело даже без дозы.

На пороге меня встретила мама Саймона вместо него самого. Она помахала матери, все еще сидевшей в машине на обочине, просигнализировав ей что-то, что на универсальном материнском означало, что я в надежных руках.

– Шапка идет тебе. – Она неожиданно обняла меня и подтолкнула наверх. – Все уже пришли.

Я кое-как поднялся по ступеням. В онкологической палате я все еще был синхронизирован с болтушкой Евой. Ее продолжало рвать, как из фонтана, но между приступами она говорила, что хорошо себя чувствует, и ее тусклые каштановые волосы все еще уныло свисали с черепа. Из всех, кто там был, я, судя по всему, лидировал в гонке, кто быстрее попадет в могилу. Медсестры цыкали языком, доктора задумчиво изучали анализы крови и факторы свертываемости. Белые стены и накрахмаленные халаты перестали казаться убедительными. Их яд отравлял меня куда сильнее, чем вредил раковым клеткам в моих венах.

– Святые негодники! Это же шапочник! – Джон поднял банку колы в знак приветствия. На столе все уже было расставлено: дайсы, карты, фигурки.

– Как поживаешь, Ник? – Элтон встал, как будто я был пожилым родственником, которому могла понадобиться помощь со стулом.

– Сколько миров разбросано по вселенным, а он выбирает мой. – Миа завернула эвереттовскую многомировую интерпретацию в цитату из «Касабланки»[10] и тем самым завоевала еще большее восхищение с моей стороны.

– Ты опоздал. – Саймон не поднял глаз от листа персонажа. Я знал Саймона, можно сказать, всю мою жизнь. Он всегда был таким. Многое из того, что он чувствовал, в принципе, не было способно кристаллизоваться в таких мелочах, как слова и поступки. Вместо этого оно носилось по его черепу, все больше и больше его накручивая. Я даже сотую долю того, что творилось в его голове, представить себе не мог, но я знал о нем достаточно, чтобы мы могли быть друзьями.

– Ох ты. – Только когда я присел, я заметил синяк под глазом Миа. – Что случилось?

– Ты бы видел того парня. – Она улыбнулась, но как-то неубедительно.

– Но что…

– Это неважно. – Миа многозначительно посмотрела на Элтона, который нахмурился, но намек понял и начал игру:

– Крепость прилегает к гранитной скале. Она наполовину разрушена, но вы можете представить, что когда-то она была великолепна. Она занимает огромную территорию. Лучи утреннего солнца только-только коснулись башен. Внизу же – сплошь тени…

Игра шла своим чередом. Благодаря умению Элтона мы погружались в мир, сформированный его воображением. Оставшаяся часть мира отодвинулась на задний план, а вместе с ней и большая часть моих неприятных ощущений. Лишь квадратик бумаги в кармане был моим якорем, который приковывал меня к миру, существовавшему за пределами крепости, которую мы исследовали.

Элтон вынудил нас красться по темным коридорам, увешанным мертвым плющом, выламывать древние двери, спускаться на бесконечные подземные уровни под обширными фортификациями. Часы летели, как минуты. Я и опомниться не успел, как пришла пора уходить.

– Зал просто огромен, – сказал Элтон. По нему мог бы проехать двухэтажный автобус. Лучи света кое-как пробиваются то тут, то там сквозь дыры в потолке, через который можно чуть-чуть разглядеть внешний мир.

– Короче, мы словно слепые, – сказала Миа.

Джон нахмурился:

– Он же сказал, что есть свет.

– Да, но это как лучи от фонариков: световые пятна, за пределами которых ничего не видно, и неизвестно, что прячется в тенях. И фонарь Саймона не сможет осветить такую большую комнату…

– Финниса, – пробормотал Саймон. В игре он предпочитал, чтобы к нему обращались по имени его персонажа.

– Извини. – По Миа нельзя было сказать, что она чувствует себя виноватой. – Итак, Финнис, может, выпустишь пару стрел, и мы посмотрим, что от этого переполошится?

Саймон пожал плечами:

– Я вешаю фонарь на пояс, достаю мой короткий лук и выпускаю стрелу в противоположную стену.

– Раздается крик боли, – сказал Элтон.

– Черт. – Я передвинул Никодимуса за спину бронированного здоровяка-воина Джона.

– Почему черт? – спросил он.

– Он не сделал бросок, – сказал я. – Если Элтон не делал бросок, чтобы узнать, попала ли в кого-то стрела…

– Значит… это место просто кишмя кишит ими! – сказала Миа.

– Они всей гурьбой двинулись от противоположного конца зала. – Элтон радостно передвинул фигурки орков. – Их несколько дюжин. Большие урук-хайи в кольчугах. С ними огры.

Джон пододвинул своего воина поближе к моему магу.

– Плотнее ряды! Пришло время для огненного шара!

– Что? – Холодок узнавания пробежался по моему позвоночнику.

– Огненный шар! Быстрее, пока они не слишком близко!

– Ты сказал: «Плотнее ряды». – Слова на бумажке Димуса. Совпадение, конечно же?

Джон постучал пальцем по столу и указал на бегущих впереди орков:

– Давай, Никодимус. Огненный шар! Мы именно за этим и взяли в команду мага.

Я моргнул.

– Хорошо. Я запускаю шар так, чтобы он взорвался у противоположной стены.

Элтон кивнул:

– Бросай на урон.

Я взял шестигранник. Если попросить остальных кидать на урон, то они кинули бы пригоршню дайсов. Я же предпочитаю это делать по одному броску за раз. И я бросил его.

– Четыре. – Элтон начал записывать числа.

– Я знал… – Первое число в записке Димуса.

– Что знал? – спросила Миа.

– Что я выкину четверку.

– Делов-то, – фыркнул Джон.

– Нет, серьезно. Я знал, что это будет четыре.

– Если твой коронный фокус – это угадывание одного из шести чисел, то тебе нужно выучить новый фокус. – Джон подобрал двадцатигранник. – Порази меня, шапочник!

– Семнадцать, – сказал я, практически уверенный, что выпадет что-то другое.

Джон кинул дайс. D20 – это почти шар. Технически это икосаэдр, но катается по столу он почти как шар. Он катился, пока не врезался в новенький справочник Миа.

– Семнадцать! – воскликнула она. – Клево!

– Да. Здорово ты угадал, – пожал плечами Джон. – Давай еще раз. – И он бросил свой второй D20.

– Опять семнадцать, – сказал я.

И так и было.

– Черт. – Джон выпрямился. – Какова вероятность?

– Один шанс из четырехсот, – ответил Саймон, совершенно не впечатленный. – Давай уже, бросай на урон.

– Шесть, – сказал я и бросил еще один D6. Выпала шестерка.

Даже Саймон напрягся. Он мрачно посмотрел на меня и зажал в кулаке три D12.

– Какие числа выпадут?

– Один, два, потом одиннадцать.

Саймон бросил три дайса по очереди. Один, два, потом одиннадцать.

– Какова теперь вероятность? – выдохнула Миа.

– Один шанс из четырех миллионов ста сорока семи тысяч двухсот, – сказал Саймон, нахмурившись. – То есть это все-таки фокус. Как ты это делаешь, Ник?

Я пожал плечами и бросил на стол еще три шестигранника.

– Три, пять, три.

Затем я вытащил из кармана бумажку Димуса и показал ее всем. Номера были там, записанные по порядку.

– Давай еще! – потребовал Элтон.

– Я не могу. Это все, что у меня есть. – Я сделал последний бросок на урон, о котором уже все забыли.

– Шесть, – с надеждой сказал я. Выпало четыре.

– Все что есть? – спросила Миа. – Я не понимаю.

– Что тут написано? – Элтон поднялся со стороны мастера подземелья и покинул свой трон. Он взял в руки бумажку:

– Черт! Плотнее ряды. Это же то, что ты сказал, да, Джон? Плотнее ряды? Ты тоже в этом участвуешь? Вы взвешенные дайсы принесли, что ли? – Он схватил пару дайсов, которые я кинул последними.

Джон, прищурившись, посмотрел на бумажку.

– Елки-моталки… Я это сказал… А потом ты записал, значит!

– Как? – Я покачал головой: – Мой маньяк дал мне эту бумажку в прошлую субботу.

– Чушь какая-то. – Саймон пихнул стол. – Все это ненастоящее.

Это было смелое утверждение со стороны того, кто пять минут назад с упоением занимался подрывом орков, но я отнесся к его точке зрения с полным пониманием.

– Слушай, ну не знаю я, как он это сделал.

– Тот парень, который побил Майкла Девиса… знал, что выпадет на этих дайсах? – Джон запустил пальцы в волосы, схватившись за голову, словно он надеялся выдавить из нее хоть каплю здравого смысла для прояснения ситуации. – Ты же знаешь, что это все полный бред?

– Знаю. – На фоне этого рак казался чем-то обыденным.

– И что нам делать? – спросил Элтон.

– Проверить, остался ли кто-то из нас в живых. – Саймон постучал по столу.

Я проигнорировал его.

– Не знаю. А что мы можем сделать?

– Пойти и найти этого мужика! – Элтон ударил кулаком в ладонь. – И…

– И что? – встала Миа. – Поколотить его за то, что он знает будущее? Как будто это не бред. И вообще… он будет знать, что мы ищем его.

– Ник! – позвала меня мама Саймона с лестницы. – Твоя мама только что подъехала, ищет, где припарковаться.

– Пора мне. – Я принялся складывать мои вещи в сумку. Времени было полно. Мать ужасно парковалась, а на дорогах вокруг дома Саймона всегда были пробки. Но я хотел убраться отсюда. Мне снова поплохело, и мне нужно было пространство, чтобы дать волю удивлению, вместо того чтобы выслушивать их требования разобраться в этой нелепице.

Вскоре я уже волочился вниз по лестнице. За моей спиной Джон стоял у окна, слишком пораженный, чтобы возражать. Элтон все кидал и кидал дайсы. Тряс ими у уха. Саймон продолжал сидеть, уставившись в стол таким тяжелым взглядом, что казалось, в нем, того и гляди, появятся дырки.

– Погоди. – Миа проследовала за мной на первый этаж. – Это был фокус. Да?

– Хотелось бы мне. – Я дошел до двери и крикнул в коридор: – Спасибо, миссис Бретт!

– Но… – Миа вышла вместе со мной на мороз и схватила меня за руку, чтобы я остановился. – В противном случае это просто сумасшествие.

Я покачал головой:

– Исходя из того, что я читаю, вся вселенная построена на сумасшествии. Надеюсь, Димус вновь появится и все объяснит…

– Димус? Тот мужик?

– Ага… – Я посмотрел в обе стороны улицы. Матери не было видно, как и ее «Крайслера Авенджера», которому она последние десять лет не давала возможности уйти на покой с достоинством.

– Слушай… Не могла бы ты… Знаешь… дать мне еще этой штуки? Она и правда помогает.

Миа нахмурилась и потрогала свой синяк на скуле.

– Еще? Ты им собаку кормишь?

– Я заплачу, конечно. – У меня еще много осталось. Просто мне хотелось, чтобы она еще раз пришла ко мне в гости. Но я все испортил.

– Ладно, забудь. – Хотя сам я точно об этом не забуду. Мысль о том, что я останусь без гашиша, несколько пугала меня. Мне вновь нужен был барьер между мной и моим предательским телом.

– Нет. – Она покачала головой. – Это не проблема. Я тебя обеспечу.

– Ник! – Мать позвала меня из-за угла. – Ник!

– Мне пора. – Я виновато посмотрел на Миа.

– Увидимся.

И я ретировался, перед моими глазами все еще стояла ее улыбка, в то время как любой здравомыслящий человек психовал бы из-за лысых маньяков с потусторонними силами.

7

– Ты пришел к выводу, что многомировая интерпретация, которая, да будет тебе известно, совершенно корректна, несовместима с путешествиями во времени.

Димус подошел ко мне сзади, обошел скамью, на которой я сидел, и сел на другой край. Между нами мог бы поместиться еще один человек. Перед нами открывался вид на Ричмонд-парк, ранний утренний туман скрывал покрытую изморозью траву. Виднелись только гребни невысоких холмиков, возвышавшиеся как острова над белыми морскими волнами. Я не намеревался искать его, придя сюда, но я думал о том, что он сам меня найдет. Наверное, он все-таки обладал магическими способностями.

И он был прав. Я пришел как раз к этому выводу. «Если ежемоментно бесконечное количество различных миров разветвляется от этого, чтобы охватить все возможности… то тогда должно существовать бесконечное количество миров, из которых путешественники во времени могут вернуться в этот мир. А так как не наблюдается бесконечного множества путешественников во времени, возникающих ежемоментно повсюду, то либо многомировая интерпретация квантовой механики неверна… либо путешествия во времени невозможны».

Внезапно мне резко подурнело в присутствии Димуса, тошнота подступила к горлу. Кажется, я даже ощущал какое-то физическое давление, словно пространство между нами было переполнено. Краем глаза я заметил белые силуэты, призраков, похожих на те, с которыми я столкнулся тогда, ночью в парке. Они все окружали меня, поднимаясь из тумана.

– Игнорируй их. Это просто эхо. Они затухнут сами собой, – сказал Димус. – Между нами с тобой возникает определенный резонанс, создающий временны́е аномалии, и чем мы ближе друг к другу находимся – тем хуже. Я все ждал, когда этот резонанс пройдет. По моим расчетам, он должен был быть гораздо более кратковременным. Представь себе накопление статического электричества. Я приближался к тебе постепенно, позволяя ему ослабнуть, вместо того чтобы просто подойти к тебе и заискриться. – Он вытянул в мою сторону перевязанную бинтом правую руку, и призрачные образы вокруг нас тут же усилились, как и моя тошнота. Поморщившись, он убрал руку.

– То есть все эти странные ощущения дежавю, которые меня преследовали, все эти призраки в парке, все это… это все вы? Это происходило, потому что вы были рядом?

– Да.

– Но почему только со мной? Почему остальные этого не видели?

– Я думаю, что ты уже давно обо всем догадался, Ник. Ты слишком спокойно это все принимаешь для того, кто ничего не понял. Но мы забегаем вперед.

– Но…

– А сейчас, как я говорил, есть две причины, почему мы не погребены под стремительно растущей толщей путешественников во времени. – Димус залез в карман. – Печенье? – Он вытащил апельсиновый «Клаб-бар». Мое любимое.

– Нет.

Он пожал плечами и принялся довольно неуклюже разворачивать обертку для себя.

– Руку повредили? – спросил я, от нетерпения сжав зубы.

– Сломал костяшку, когда врезал этому идиоту, – поморщился Димус. – Оно того стоило. – Он надкусил печенье. – Ну, в общем, как я говорил, есть две причины, почему каждый момент в прошлом не переполнен путешественниками во времени. Первая причина чисто практическая. Она ненастоящая, но интересная. Суть в том, что для того, чтобы путешествовать во времени, нужно потратить значительное количество энергии; чтобы таковое накопить, нужны усилия целой страны. А в теории все очень запутано. Очень-очень. У тебя уйдет двадцать лет, чтобы разобраться в ней, и это после того, как я набросал для тебя решение. Но – и это важно – нужно очень мало энергии, чтобы создать достаточно временны́х искажений, которые сведут на нет эти усилия целой страны. Достаточно маленького генератора, чтобы сделать это невозможным на тысячи квадратных миль вокруг. И теоретическая основа этих искажений гораздо проще. Так, лекарство всегда открывается раньше болезни, и если какое-нибудь правительство обеспокоено тем, что история может быть переписана другим правительством или тем, что преступники могут сбежать в прошлое… Они строят несколько дюжин искажателей в качестве предупреждения новых открытий, и тем все и заканчивается.

– Какого черта? – Я указал на двух призраков, которые бежали прямо на нас через поле тумана: Миа и я, с ужасом на лицах. А за нами, явно с недобрым намерением, бежал кто-то с длинным клинком… Мачете!

– Это что… Раст? Иэн Раст?

Призрачная Миа пробежала сквозь нас через туман, оставив после себя влажный холодок. Димус поморщился:

– Это эхо вероятного будущего.

– Да ну на хер! – Я поднял руки, и несшийся на нас призрачный маньяк распался на несколько вихрей.

– Не отвлекайся. – Димус щелкнул пальцами. – Вторая причина. Подлинная причина, почему мы не утопаем в путешественниках во времени, вот в чем: прибытие путешественника во времени – это такое же событие, как и любое другое, и оно ответвляет новую временну´ю линию от реальности, в которую он переместился. Поэтому она никогда не переполнена. И так как его прибытие создает новое ответвление, он может делать все те парадоксальные вещи, о которых ты наслышан. Он может убить своего отца, когда тот был еще ребенком, и предотвратить свое рождение. Он может встретиться с собой. Это не будет иметь значения, потому что он не будет влиять на временну´ю линию, которая приведет нас к нему. Он меняет произошедшее в другой временно`й линии.

Я кивнул, все еще нервно вглядываясь в туман, а потом задумался о послании, которое я нацарапал на столе Саймона. Которое меня так и не настигло.

– Поэтому это бесполезно для самого путешественника во времени. Потому ничего из того, что они могут сделать, не окажет никакого влияния на мир, из которого они пришли. Можно вернуться назад во времени и убить Гитлера, но никого из тех, кого ты знаешь, это не спасет.

– Бинго. – Димус поднес палец к носу и указал на меня другой рукой. – Есть, конечно, альтруистические соображения, по которым ты можешь захотеть вернуться в прошлое и все равно убить ублюдка и дать другому миру шанс на что-то лучшее… Но нас же это не волнует, не так ли?

– Не волнует, наверное… – Во вселенной, в которой все и так произошло где-то, все возможные хорошие и плохие вещи, нет никакого смысла беспокоиться о каком-либо мире, кроме того, который нам достался.

– Это она?… – В поле призрачная Миа была заключена в объятия… я не мог сказать, кого именно. Я пригляделся и потерял уверенность в том, что это вообще была Миа. Фигуры рассыпались, их стало сложно разглядеть.

– Это была?…

– Итак… – Димус отмахнулся от вопроса и наклонился, чтобы посмотреть на меня. – Ты знаешь, кто я?

Я знал, хотя чувствовал себя глупо, произнося это вслух:

– Вы… Ты – это я. Я, который пережил лейкемию, но так и не отрастил обратно волосы. – Его лицо было достаточным доказательством. Как только я это увидел, я уже не смог этого «развидеть». Между нами была разница в двадцать-тридцать лет, но мы были близнецами. И более того, когда я пригляделся, я даже заметил у него бледный белый шрам на лбу, на том самом месте, которым я врезался в кофейный стол, когда мне было два года.

– Ты – это я… И, честно говоря, меня так же бесит твоя лысина, как радует факт того, что ты жив… Хотя здравый смысл подсказывает, что это несравнимые вещи.

– Именно, – кивнул Димус. – Технически я сломал нашу костяшку. – Он откинулся на спинку скамейки и осмотрел парк. – Еще более примечательно то, что я не просто какой-то старый путешественник во времени. Я – это ты, который помнит все это. Ты, которого вообще быть не должно. Я помню, как я сидел там же, где и ты, я помню наш разговор, но с твоего места. Я помню, как я говорил… мне… об этих бросках дайсов. Кстати, тебе теперь надо будет хранить эту бумажку всю оставшуюся жизнь. Или как минимум запомнить числа.

Я похлопал себя по карманам, ужаснувшись внезапно, что я ее уже потерял.

– Я не могу…

– Она под твоей подушкой, – улыбнулся Димус. – Так. Я все это помню, и пока я не перестаю играть свою роль, то, что я делаю здесь, действительно должно повлиять на мой мир. На наш мир.

– Играть свою роль?

– Я играю по сценарию, Никки. Я рассказываю тебе то, о чем я помню, что я тебе рассказывал. Если я сделаю что-то, чего я не помню, чтобы я делал – скажем, столкну тебя со скамейки прямо сейчас или пристрелю тебя – или даже если я не сделаю чего-то, что я помню, что я делал, – скажем, не объясню этот нюанс… – ну, это может произойти, этому ничто не воспрепятствует, но тогда мы ответвимся от моей реальности, и я упущу свой шанс что-то изменить.

– Если это произойдет… Если бы ты меня убил, например, то как бы ты объяснил свои воспоминания?

Димус пожал плечами:

– Худший сценарий был бы таков, что они были бы частью подлинно опасного парадокса, который создал бы проблемы для всей временно`й линии в целом. В лучшем случае их удастся свести к безумию, галлюцинациям, фальшивым воспоминаниям, которые сломленный разум создает в отчаянных поисках избавления от своих бед. Даже сейчас, пока мы еще не отклонились от пути, все это гораздо более вероятно, чем настоящая замкнутая временна`я петля, в которой я могу вернуться и изменить свое будущее. Этого не может быть. Но, кажется, это произошло. Может, подходящее число звезд стали сверхновыми одновременно и затянули невозможный узел в пространстве-времени. Кто знает? Этого не может быть, но вот я здесь, создаю собственные воспоминания.

Я попытался сосредоточиться, но этот резонанс, о котором он говорил, делал невыносимо сложным попытки выпрямиться и не сблевануть.

– Хорошо, но тогда зачем ты здесь? И можно ли мне мое лекарство от лейкемии, которое ты, несомненно, принес с собой из будущего?

– Прости, Ник. – Честно говоря, он и правда выглядел виноватым. А еще он выглядел бледным и потным, как будто он тоже страдал. – Как выяснилось, разгадывать загадки вселенной – это проще, чем заставить человеческое тело перестать заниматься саморазрушением. Эйнштейн додумался до специальной теории относительности и подарил нам E=MC^2 фактически задарма еще до того, как люди начали слушать радио, до того, как братья Райт приобрели патент на свой летательный аппарат, за много десятилетий до антибиотиков. К тому времени, как ты достигнешь моего возраста, ты увидишь смартфоны, Интернет, роботов, которые ползают по Марсу, но у нас все равно не будет лекарства от обыкновенной простуды. Или рака. – Димус доел свое печенье и вытер рот. – Может, прозвучит жутковато, ведь мне сорок, а ей пятнадцать… но я здесь ради Миа, и мне нужно, чтобы ты сделал так, чтобы она доверилась мне.

8

У меня закружилась голова, и Димус ушел, не дожидаясь, чтобы я потерял сознание. Я стал чувствовать себя лучше, как только он скрылся из виду.

Странно было осознавать, что лейкемия меня не убьет. Я должен был быть в приподнятом настроении, прыгать от радости… как старики прыгают. Но на самом деле я ничего особенного и не чувствовал. Я лишь ощущал себя выгоревшим и опустошенным. Мне все еще надо было пережить лечение, симптомы и побочные эффекты. И насколько я понял, если план Димуса не сработает в точности так, как он помнил, то мое выживание вполне могло снова быть поставлено под сомнение. Мир вновь расщепится, и я больше не буду тем мной, который проживет достаточно долго и станет им.

Его утверждение о путешествиях во времени казалось одновременно и полной чепухой, и единственным возможным объяснением. И, честно говоря, все равно ничего не казалось реальным с тех пор, как две недели назад доктор Парсонс усадил на меня на стул и сообщил о том, что у меня рак. Какая-то часть меня ожидала, что из-за занавесок выскочит съемочная группа и закричит: «Вы попали в программу „Розыгрыш“!» – и какая-то часть до сих пор ждала этого. Появление Димуса лишь укрепило мое ощущение сюрреальности всего происходящего и надежду на то, что я скоро проснусь.

Суть рака, да и любого другого бедствия в том, что он просто так не уходит. И ты не просыпаешься. И в конечном счете тебе придется просто справляться, так же как и остальным. Димус был явлением того же порядка, странным фактом, вокруг которого теперь вертелась моя жизнь.

На прощание он сказал мне, чтобы я устроил так, чтобы Миа встретилась с ним в парке в субботу вечером. И вот теперь у меня внутри звучал не только мой собственный голосок, требовавший от меня, чтобы я позвонил ей и пригласил на свидание, но еще и… мой собственный, более взрослый голос, требовавший от меня, в общем-то, практически то же самое. И мне отчаянно хотелось игнорировать оба голоса.

Хотел бы я, чтобы Димус рассказал мне больше, но я полагал, что он мог рассказать мне лишь то, о чем он помнил, что рассказывал. Возможно, он помнил и мое отчаяние. Но каким-то образом эта петля воспоминания и действия застыла на месте в памяти Димуса, и если бы мы ее нарушили, то уверенность Димуса в том, что произойдет дальше, испарилась бы вместе с тем, чего он намеревался достичь. А так как он был мной, я предполагал, что его амбиции были мне самому исключительно на пользу. Как минимум ему удалось ударить Майкла Девиса по лицу. Могу себе представить, какое удовлетворение он испытал, особенно после двадцати пяти лет ожидания. Хотел бы я, чтобы Димус появился в тот момент, когда рядом со мной был Иэн Раст, и выбил из него дух. Хотя, если поразмыслить, Раст был адски страшным, и я полагал, что не горел бы желанием с ним встретиться ни в пятнадцать, ни в сорок лет.

Итак, Миа. Я лежал на кровати, смотрел в потолок, представлял ее лицо. Я мог представить, как я делаю это. Ползу к телефону в коридоре, набираю ее номер, вручную подкручиваю диск телефона после каждой цифры, чтобы его шум не сделал мать свидетельницей происходящего. «Привет», – сказала бы Миа. «Привет», – ответил бы я тихим голосом, в отношении которого мне хотелось бы, чтобы он звучал соблазнительно, а не как голос мальчика, напуганного, что его мать спустится в коридор и спросит, что он делает. «Привет, Миа. Это Ник. Нам надо снова встретиться. У меня дома?» Это почти что казалось простым. Признаю, что я был немного под кайфом от гашиша. Он забрал мою боль и тошноту и запихал их в угол, в котором я их все еще замечал, но не спотыкался о них все время.

Конечно же, мне сначала понадобится ее номер. Он был у Джона, но у него будут и вопросы. Насколько я мог судить, они уже встречались. Держались за руки, чмокались в парке… Но если это правда, то почему они пришли за мной той ночью? Третий – всегда лишний.

Я мог бы позвонить Джону, и он дал бы мне номер Миа, но мне пришлось бы за него заплатить. Не деньгами, разумеется, у него и так их полно было. В менее материальной валюте. И он бы трещал не умолкая. «Ник, она отказала? Она с тобой была любезна? Она смеялась?» Я не хотел бы, чтобы он стал свидетелем всего этого точно так же, как я не хотел бы, чтобы меня подслушивала мать. Нет, моим единственным вариантом был Элтон.

В общеобразовательной школе Элтона в эту среду был выходной: день основания школы или что-то в этом духе. Я сказал матери, что слишком болен, чтобы идти в школу, но недостаточно болен, чтобы весь день пролежать в постели. Она позволила мне остаться дома и уехала преподавать естествознание своему текущему выводку учеников со слабой надеждой, что, может быть, хотя бы один-два из них поступят в университет. Я никогда не понимал, почему она решила заняться преподаванием. Она была не более общительна, чем я. Впрочем, я понимал, почему она выбрала естественные науки. Это был не такой предмет, который завоевывал интерес учеников благодаря доброте учителя или его приверженности своему материалу.

Она позволила мне остаться дома с весьма поверженным видом. В былые времена она бы призвала меня к тому, чтобы заниматься, и напомнила бы о грядущих экзаменах. Я смотрел, как она выходит из дома и идет по улице, и вдруг на меня снизошло осознание того, насколько ей приходится тяжело. Одновременно с этим я знал, что Димус все это время это понимал. Один тип рака сделал ее вдовой, другой тип того же заболевания приковал к кровати ее единственного ребенка. Мне всегда было сложно смотреть на себя глазами других, но думаю, что встреча с Димусом помогла мне с этим. Для меня было нормально воспринимать себя только таким, каким я был в настоящем. Младенец, ползущий в сторону камеры в фотоальбомах, карапуз с плюшевым мишкой и красной пластиковой машинкой, последовательность маленьких Ников, связывающих этого долговязого подростка с моментом моего рождения… Я никогда не возвращался к ним в своих мыслях. Но, должно быть, мать каждый раз, когда смотрела в мою сторону, видела всех этих детей, идущих за мной вереницей. И теперь им всем угрожала опасность.

Наверное, если бы кто-то из нас двоих чувствовал себя менее неуклюже в собственной шкуре и был немного больше Элтоном и немного меньше Саймоном, мы бы могли разговаривать, обниматься, делать все, как полагается, и не запускать эту ситуацию до такого состояния. Но мы родились другими и иначе не смогли.

Я заметил за собой, что я очень сильно надеялся на то, что Димус смог сказать матери что-то полезное тогда, в мою первую ночь в больнице. Она была почти того же возраста, что и он. Может быть, в его будущем она была уже мертва, и он носил на себе и это бремя тоже. В моих глазах потемнело, и я вдруг понял, что как минимум об одной вещи из будущего я не хотел знать. Достаточно знать, что он нашел те слова, которые я не смог, и сказал ей что-то, что сможет ей помочь.

Я взял из сарая свой велосипед и доехал до дома Элтона. Да, меня несколько шатало по дороге, и я пропускал каждый второй светофор, но, как ни странно, ехать на велосипеде было менее больно, чем ходить, и гораздо быстрее.

Элтон жил в двух милях от меня, с противоположной стороны Ричмонд-парка. Его квартира была примерно посередине той линии, которая соединяла облагороженное сердце Ричмонда, его особняки биржевых брокеров и богатые таунхаусы с бетонными джунглями Брикстона. Во время бунта прошлой осенью – второй волны бунтов за четыре года в этом районе – дым было видно из окна Элтона. Месяцем позже произошел еще один бунт к северу от реки в Тоттенхэме, там еще пытались насадить на кол голову полицейского. Я спросил Элтона, что он думает по этому поводу. Он лишь покачал головой:

– Ко мне это не относится. Это ямайцы, мужик. От Ямайки до Мадагаскара десять тысяч миль.

Я хотел было сказать, что основанием для беспорядков был цвет кожи, а не то, откуда именно эта кожа приплыла в Англию, но промолчал. Правда в том, что я ничего на самом деле не знал. Даже о том, через что прошли Элтон и его семья. И поэтому я заткнулся.

Когда я затормозил, Элтон сидел на улице и ел рис с чили из плошки. Он всегда старался есть под открытым небом, если не шел дождь. Холод при этом ему не мешал. Он прохаживался по узкой полосе жухлой травы между многоквартирным домом и низкой стеной, отделяющей двор от улицы. Летом другие дети выглядывали из окон и болтали с ним. Мне казалось странным, что Элтон так много времени посвящает тому, чтобы научиться драться, ведь из всех, кого я знал, ему это пригодится с наименьшей вероятностью. Он просто нравится людям.

Это были четырехэтажные дома, и если детишки окликали Элтона, он, чтобы поздороваться, карабкался вверх, как Человек-паук. У него были стальные пальцы, а высоты он не боялся вообще.

Он увидел меня, когда я привязывал цепью к воротному столбу мой велосипед, и подошел, нахмурившись:

– Долго он тут не простоит. Надо занести его внутрь.

– К тебе домой? Мама не будет против? – Мысль о том, что я втащу свой велосипед в их крохотный коридор и запачкаю грязью линолеум миссис Арно, меня пугала. Эта женщина яростно охраняла неприкосновенность своего дома, а также была бесконечно добра, и я испытывал ужас от того, что могу ее чем-то расстроить.

– Она будет гораздо больше против, если мне придется догонять того, кто его угонит. – Элтон кивнул в сторону их двери: – Не заперто.

Я занес велосипед внутрь и прислонил его к радиатору. В коридоре было тускло, все пространство вдоль стен было уставлено вещами. Это был уютный беспорядок, к которому я всегда стремился. Хотя матери точно не понравилось бы, если бы что-то подобное стояло вдоль ее пустых стен цвета магнолии. Я вдохнул воздух этого места. Здесь всегда что-то готовили, и здесь всегда вкусно пахло. В гостиной бубнил телевизор. Скорее всего, братья Элтона были там, может быть, все четверо теснились на диване и смотрели на «бетамаксе»[11] фильм о боевых искусствах.

Элтон не перестал хмуриться, когда я вернулся на улицу. Он мне предложил свою плошку.

– Острое? – спросил я.

– Немного перченое. – На его бровях виднелись капли пота, несмотря на январский мороз.

– Воздержусь, пожалуй, – улыбнулся я. Когда Элтон называл что-то «перченым», это означало, что у большинства людей язык обуглится от такой еды. В доме семьи Арно пахло вкусно, но класть что-либо в рот, не попробовав сначала, было чревато.

– Я тобой недоволен, – сказал Элтон.

– Мной? – Уж чего-чего, а этого я не ожидал от него услышать. – Что я натворил?

– Миа. – Элтон прищурился и съел еще одну ложку риса.

– Что?

Элтон сделал кольцо из большого и указательного пальцев и прислонил его к левому глазу.

До меня дошло, что он имел в виду синяк Миа, который все увидели на прошлой игре.

– Я? Ты же не думаешь…

– Я знаю, что ты не бил ее, дебил. – Он выскреб из плошки остатки еды.

– Но что тогда? Кто ее ударил? – Я хотел спросить в субботу, но подходящего момента не было.

– Джоном я тоже недоволен, – сказал Элтон.

– Джон этого не делал. – Я не мог поверить, что слышу это от него, но Элтон лишь отмахнулся:

– Вы оба заставляете ее якшаться с плохой компанией. С опасными людьми, Ник. Синяк – это ерунда полная. Эти пацаны могут глотку ни за что перерезать. Перейди им дорогу – и окажешься в списке пропавших без вести. Они завернут тебя в мешки для мусора и утопят в реке. Я не шучу.

– Но… – Я поднял ладони. – Я не понимаю.

– Есть хорошие места, где можно раздобыть травку, и есть плохие места. Люди, которых знает Миа, они слишком важные шишки. Умный покупатель купил бы чуть подороже у местного торчка, которому до авторитетов, как до Луны. Миа же имеет дело с Мешком и уже оказалась у него в долгу. – Элтон потряс головой, словно это было безумие высшего порядка. – Никому не говори это имя, никогда.

– Я… я не знал. – Я обдумал услышанное. Я никогда не слышал ни про какого Мешка.

– Ну, теперь ты знаешь, – кивнул Элтон. – Она хороший человек. Сделай доброе дело и скажи ей, что нашел другого дельца. Девчонка просто пытается произвести на тебя впечатление.

– На меня? – Я глухо засмеялся и снял шапку. – Серьезно?

Элтон пожал плечами:

– Я сказал, что она хорошая, а не что она умная.

– Я, хм… – Я подумал о том, что уже попросил у нее еще гашиша. – Мне, значит, нужен ее номер.

Элтон выудил маленькую черную книжку из заднего кармана джинсов.

– Телефонные аппараты на углу не работают. И ты дозвонишься только до ее безумной мамаши. Лучше сам к ней сходи. Она живет в комплексе «Миллер-блокс», третий корпус. – Он достал сильно сточенный карандаш и написал ее номер и адрес на клочке бумаги, который вырвал из своей записной книжки. – Иди мимо станции метро, налево, мимо «Красного Льва». Оттуда ты увидишь комплекс.

– Спасибо. – Я засунул записку в карман и подышал на руки, чтобы они согрелись.

– Я присмотрю за твоим великом. – Элтон посмотрел на дверь своего подъезда. – Лучше забери его сегодня вечером, или завтра я продам с него колеса. – Он умолк. – А, да, касательно твоего фокуса с дайсами. Мне надо понять к следующей игре, как ты это делаешь. Не могу допустить, чтобы ты выкидывал любое число, какое захочешь.

Когда я дошел до дома Миа, я уже ощутимо хромал. Она жила на девятом этаже самого дальнего корпуса. Между корпусами во двор кто-то вытащил два старых дивана с торчащими пружинами. С задней стороны дома Миа стояла машина, наполовину сгоревшая, наполовину поеденная ржавчиной.

В лифте воняло мочой, и он не ехал. Я поднялся по лестнице. Они воняли не так сильно и еще выполняли свою функцию. Кто-то написал баллончиком свои инициалы на усиленном стекле на каждом этаже. Такому самомнению стоило позавидовать.

К девятому этажу у меня уже все тело дрожало и болело. Надеюсь, что Миа предпочитает именно таких джентльменов: бледных и потных, потому что такой ей и достанется.

В целом было бы неплохо решить, что я скажу, еще до того, как мне это потребуется. Я пытался вообразить, как Миа открывает мне дверь. Даже в моем воображении я стоял и мямлил что-то нечленораздельное. Я остановился, чтобы перевести дыхание, у двери пожарного выхода между лестничной площадкой и главным коридором. «Привет» будет хорошим началом.

В двери, выходившей на лестничную площадку, было маленькое прямоугольное окно с простреленным насквозь и оттого сильно потрескавшимся армированным стеклом, из отверстия в котором торчала проволока. Сквозь отверстие я мог немного разглядеть, что меня ждало в коридоре. Я нагнулся, чтобы рассмотреть получше. Силуэт в дутой черной куртке опирался на стену примерно в середине коридора. Больше всего на свете он напоминал Майкла Девиса.

9

Страх – это странная штука. Как и его близкий друг, боль, страх – это жизненно важная часть набора, которым нас снабдила эволюция для того, чтобы мы выжили. Отчасти его эффективность обусловлена тем, насколько сложно его преодолеть. Если у вас кружится голова, то никакая уверенность в том, что больно не будет, не даст вам спрыгнуть с самого высокого трамплина в бассейне. Если вы боитесь пауков, то заверения в том, что «он в тысячу раз меньше тебя» и «они не кусаются», не помогут вам взять в руку эту мерзость. Знание о том, что через двадцать пять лет я врежу Майклу Девису по лицу и буду наслаждаться этим, не сняло страх столкнуться с ним в одиночку в этом тускло освещенном коридоре. Поэтому я стоял на месте с пересохшим ртом, с сильным сердцебиением и наблюдал. Какого черта он здесь забыл? Он должен быть в школе. Ушибленная челюсть не дала бы ему возможности столько пропустить.

Я ждал добрых десять минут. Казалось, что прошло около часа. Девис бродил по коридору туда-сюда, пиная консервную банку, какой-то старик открыл дверь, но Девис сердито посмотрел на него, и тот передумал жаловаться на шум, и его седая голова скрылась за дверью. Девис какое-то время продолжал пинать банку. В конце концов он подошел к двери, вокруг которой ходил, и заколотил в нее:

– Я знаю, что ты там! Я не уйду. – Он отошел, резко развернулся и вновь принялся колотить. – Я позвонил ему. Сказал, что позвоню, и позвонил. Тебе же к лучшему быть готовой и ждать его внизу, вместе со мной, когда он доберется сюда. Если он обнаружит, что ты все еще прячешься в своей норе, и этот фингал, который я тебе поставил, покажется поцелуйчиком.

Я не видел номера на двери, но очевидно, что это была квартира Миа. Я должен был вмешаться. Я должен был что-то сделать. Но вместо этого я просто стоял на месте. Ждал. Я пытался достучаться до злости, которая, как я был уверен, скрывалась где-то глубоко внутри меня. Это Девис ее ударил! И наконец-то гораздо позже, чем того требовала моя гордость, я нашел внутри себя ярость, которая была мне нужна, чтобы действовать.

Дверь пожарного выхода скрипнула, и каким-то образом Девис услышал ее даже сквозь устраиваемый им шум-гам. Он повернулся в сторону коридора и, кажется, не узнал меня. Я стоял со сжатыми кулаками и прикидывал, насколько сильно он меня побьет, прежде чем отпустит. Ярость и ужас казались мне двумя сторонами одной и той же монеты.

В этот самый момент открылась дверь Миа, и она вышла, бледная, даже без готического макияжа. У нее в руке была бита для игры в лапту, которой она ударила Девиса по обратной стороне колена. Он закричал, споткнулся и начал поворачиваться, и тут она осыпала его потоком ударов по спине. Я побежал в их сторону.

К тому моменту, как я добежал, Девис перехватил биту, хотя это и стоило ему болезненного удара по руке. Я, как смог, изобразил летящий пинок, который часто демонстрировал Элтон, и попал Девису по бедру, в результате чего он распластался по полу коридора и выронил биту. Я тоже упал, хотя и не так драматично, как Девис.

Они оба с изумлением уставились на меня: Девис с пола, постанывая и ругаясь, Миа, с широко распахнутыми глазами, со своего порога. Я встал на ноги раньше Девиса и навис над ним, задыхаясь от ярости, ужаса, возмущения и прочих даров внезапного всплеска адреналина.

– Вали на хер отсюда! – Это была не самая умная реплика. Героя, который ее выкрикнет за игрой в «Подземелья и драконы», на смех поднимут. Но Девис, видимо, принял ее всерьез, прокарабкался мимо меня и захромал к выходу. Он ни за что не убежал бы от меня одного, но, возможно, Миа его серьезно побила своей битой. Или же он боялся, что Димус вновь появится, чтобы спасти меня.

Он остановился у пожарного выхода и оглянулся. Из его рта текла кровь, половина лица все еще фиолетовая от синяка.

– Он придет. Я предупредил! – Он скорее выглядел напуганным этой перспективой, чем обрадованным.

Я топнул ногой в его сторону, и он исчез, только быстрые шаги по бетонной лестнице отдавались затухающим эхом.

– Господи. – Миа подняла свою биту.

– Э. – Я стоял на месте, чувствуя себя неловко и, несомненно, выглядя неловко. В коридоре пахло едой. Возможно, кто-то готовил залежавшуюся банку фасоли.

– Тебе надо уйти, – сказала Миа.

– Я… э… – Я оглядел коридор. – Я лучше зайду. Я хотел тебя кое о чем попросить.

Миа все еще выглядела обеспокоенной. Она вздохнула и кивком пригласила меня к себе.

– Говори потише, мама спит. – Она провела меня сквозь входную дверь в неосвещенный коридор, проскользнула мимо меня и закрыла дверь на цепочку.

Я проследовал за ней, раздумывая над тем, как кого-то, кто проспал то, как Девис колотил по двери и орал, может разбудить простой разговор.

Миа провела меня в гостиную. Там хватало места для дивана, кресла и телевизора, между которыми протиснулся кофейный столик, погребенный под кипой «ТиВи-Таймс». В комнате разило сигаретами, даже потолок был закопчен дымом. Две пустые бутылочки виски лежали на полу рядом с креслом.

– Присядешь? – Обессиленная, Миа рухнула в кресло.

– Спасибо. – Я присел на краешек дивана. Покрывала были покрыты пятнами и казались липкими на ощупь.

– Тебе не следовало приходить. – Миа поежилась и внезапно показалась мне очень худой. – И тебе определенно следует уйти. Тебе нечего тут делать, когда он придет.

– Кто? – Я пытался сфабриковать уверенность в себе, чтобы успокоить ее. – Мешок?

Она моргнула.

– Мешок сюда не придет. Людей приводят к Мешку.

– Тогда кто?

– Какой-то новый психопат в шайке Мешка. Желторотый юнец, прославившийся тем, как он орудует ножом. – Она потянулась к сигаретной пачке на столике и смяла ее, когда оказалось, что она пустая. – Он появился в этом районе несколько недель назад. Все ожидали, что Мешок его грохнет, но вместо этого он его принял.

– Грохнет? – фыркнул я. – Здесь же не Чикаго. Если бы людей убивали направо и налево, об этом бы в газетах писали!

Миа подняла бровь, но не улыбнулась.

– Если кто-то исчезает, то это не убийство. Это пропавший человек. Люди сбегают от своей жизни каждый день. Я сама об этом думаю пять дней в неделю.

– Но…

– Его называют Мешком, потому что, если ты перейдешь ему дорогу, он тебя расчленит, разложит по мешкам и спрячет так, что тебя никто никогда не найдет. И ты не станешь жертвой убийства на передовой странице. Ты будешь просто обычным беглецом.

Я сглотнул и посмотрел на дверь.

– Кто этот новичок и чего он хочет?

– Он хочет денег. Или, скорее, он хочет воспользоваться тем фактом, что я в долгу у Мешка, чтобы заставить меня работать, – угрюмо сказала она.

– Работать? – Я почувствовал, что краснею. – Как именно…

– Именно так. Как я делать не буду. Шайка всегда пытается раздобыть новых девушек. Думаю, что новичок хочет войти в долю.

– Но если полиция…

Пришла очередь Миа фыркать.

– Мне им сразу сказать, что я должна денег за наркотики, или оставить на потом?

– Так заплати им. Сколько? – Я подсознательно похлопал себя по карманам. Она раздобыла для меня гашиш, а потом я попросил еще. Это была моя вина.

– Так это не работает. – Она снова поежилась. Мне хотелось взять ее за руки, сказать, что все будет хорошо, сделать что-то полезное, стать решением, а не причиной проблемы. – Как только ты им должен, это как заем. На заем начисляются проценты. Проценты равны тому, что им в голову взбредет. Должна была быть сотня фунтов. Я отдала тому парню в коридоре все, что смогла наскрести за прошлую неделю, восемьдесят шесть. Он сказал, что я должна двести фунтов.

– Ну, надо выяснить, сколько они хотят, и заплатить. – У меня было больше трех сотен на моем сберегательном счету. Я откладывал с семилетнего возраста. И Джон всегда может одолжить немного. Деньги для него не имели значения.

– Как сам думаешь, сколько они начислят за избиение битой? – Миа кое-как выжала из себя полуулыбку.

– Иди сразу к новичку. Забудь Девиса.

– Девиса? – Миа сузила глаза. Даже с синяком и без макияжа она выглядела болезненно красивой. – Ты знаешь этого урода?

– Ага… – Меня внезапно осенило, насколько это было странно, что я знаком с мордоворотом, который колотил в дверь Миа из-за долга за наркотики. И как безумно было то, что он был не закаленный улицей преступник, а лишь переменного успеха задира из частной школы. Школьник.

– Странно. – Я встал. У меня все сжималось от чувства тревоги. – Ты мне не сказала, как зовут новичка в шайке Мешка.

Миа пожала плечами:

– Они зовут его Растом. Знать не желаю почему. На растамана вроде не похож.

Мы оба подпрыгнули от стука во входную дверь.

В коридор мы вышли хоть и не держась за руки, но достаточно близко друг к другу, чтобы заметить, что нам была нужна подобная поддержка. Я чувствовал, что Миа дрожала, а мои собственные руки тряслись. Стук раздался снова. Вежливое тук-тук-тук. Миа приподнялась, чтобы дотянуться до глазка. Посмотрев в него, она отшатнулась, как ошпаренная, и тогда в него заглянул я.

Линза глазка до такой степени исказила и без того похожую на морду хорька физиономию Раста, что он превратился в существо из ночного кошмара. Длинный, угловатый нос едва не упирался в глазок, темные глаза-бусины по бокам.

Словно увидев нас, он снова постучал и пропел фальшиво-сладким фальцетом:

– Мииииииииааааааа! О Мииииииааааааа!

Я отшатнулся, и теперь мы оба стояли, словно парализованные. Мое сердце колотилось так громко, что, должно быть, Расту было слышно через дверь.

– Миииииаааааа! – вкрадчиво позвал он.

Пауза. Какой-то шум у почтового ящика. Мы оба инстинктивно прижались к противоположным сторонам стены. Раздалось бульканье, за которым последовал знакомый терпкий запах. Уайт-спирит, идеальное средство для очистки малярных кистей, а также для поджога.

– Миииииаааа!

– Твою мать! – Миа отпрыгнула от двери.

– Как нам выбраться? – Я присоединился к ней, и теперь мы оба пятились. Мы были на девятом этаже, и я сомневался, что у квартиры есть черный ход.

– Я должна впустить его прежде, чем он нас сожжет, – сказала Миа, а потом крикнула: – Подожди! Я уже иду!

Но прежде чем Миа смогла пошевелиться, низкая, сухопарая женщина в нейлоновой ночнушке, прожженной в нескольких местах сигаретами, вышла из противоположной двери, ее седые волосы торчали во все стороны. В руке она держала бутылку виски.

– Мам! – Миа попыталась схватить ее за рукав, но женщина проскользнула мимо, негромко ругаясь, и через секунду открыла дверь.

Казалось, что Раста это не удивило. Его зловещая улыбка не исказилась ни на миллиметр.

– Прошу прощения за беспоко…

Мать Миа разбила бутылку о дверной косяк и полоснула Раста оставшимся в ее руке осколком по лицу. Меня это застало врасплох, но не Раста. Он невероятно быстро отскочил, но даже с учетом этого один из острых краев разбитой бутылки порезал его по скуле от глаза до носа.

– Сука! – Он сделал шаг назад, схватившись за лицо. Кровь стекала между его пальцами.

– Тебе мало? – Мать Миа сделала шаг в его сторону, яростно тряся «розочкой». – Мелкий ублюдок!

Раст выглядел так, словно вот-вот наскочит на нее, но, услышав вой сирен вдалеке, он остановился.

– Миа. – Он заметил ее, стоящую на пороге. – А тебя я знаю. – Его болезненно-яркие глаза уставились на меня. – Николас Хэйс. Я знаю, где ты живешь. – Его ухмылка вернулась, и, все еще прижимая руку к лицу, он побежал к лестничному пролету.

Мать Миа протиснулась обратно в квартиру, игнорируя нас обоих. От нее несло выпивкой, и казалось, что из разъяренного состояния в сомнамбулическое она перешла за считаные секунды.

– Убери стекло, – пробормотала она, не обращаясь ни к кому конкретному, и вернулась в свою комнату.

– Вот дерьмо. – Миа посмотрела на меня, затем на дверь пожарного выхода и пятна крови, которые вели до нее, затем снова на меня. – Дерьмо.

Я открыл рот, но не смог ничего добавить к ее оценке.

– Так зачем, говоришь, ты пришел? – спросила она.

– Я… э… Я знаю кое-кого, с кем тебе нужно увидеться.

10

– Куда мы идем?

Миа шла за мной, сжимая в руках ярко расшитую тканевую сумку, совершенно не сочетавшуюся с ее черным одеянием. Она надела слишком тонкую для этого времени года куртку и уже выглядела замерзшей.

– Говорю же. Я знаю кое-кого, кто знает все. – Я прошел мимо сломанных диванов, высматривая по сторонам Девиса и Раста. Казалось безумием, что я натолкнулся здесь на обоих. Видимо, торговля наркотиками была внеклассной деятельностью Раста, и раз уж его отчислили, то он решил сделать из этого карьеру. «Нормальный» выпускник Мэйлерт, если бы таковой вознамерился попробовать торговать наркотой, нашел бы себе контактное лицо, перепродавал бы с наценкой своим обеспеченным друзьям, в частных школах, на вечеринках и так далее. Однако Раст, видимо, был в достаточной степени двинутым, чтобы захотеть отхватить себе более сытный кусок пирога, войдя во внутренний круг на самой верхушке преступной иерархии. Ну и Девис, прирожденный приспешник, никогда не решившийся бы сказать «нет», оказался втянут в это вместе с ним.

– Идем, Димус знает, что делать.

– Говоришь, он хотел встретиться со мной в субботу вечером. – Миа остановилась, чтобы поправить туфлю.

– Ага… Ну, я думаю, он знает достаточно, чтобы понять, что нам нужно увидеть его прямо сейчас.

– В Ричмонд-парк?

– Ага.

– До него несколько миль.

– Путь неблизкий. – Она была права. Мы могли забрать мой велик у Элтона, но я был не в состоянии подвозить пассажиров, а путь предстоял долгий, да еще и сквозь холодный ветер в сумерках.

– Это мой единственный шанс, понимаешь? – Мы были на улице. Четыре корпуса «Миллер-блокс» остались позади. – Хочешь остаться здесь и ждать возвращения Раста?

Мне тоже не хотелось идти домой. Я знаю, где ты живешь. Вот что он сказал мне. И никакое место теперь не казалось безопасным, когда где-то неподалеку был Раст, выжидавший подходящего момента.

– Серьезно, он все знает. Он заранее знает, что мы идем, и он знает, как все исправить. Я не могу объяснить лучше. Просто доверься мне. – Я мог объяснить лучше, но она бы решила, что я сумасшедший, и не пошла бы со мной.

Миа вновь остановилась, и я не стал говорить «поторопись».

– Если он знает все и он знает, что мы придем на три дня раньше, то почему он просто не встретит нас прямо здесь?

– Я… – Она была права. – Ты права, – сказал я. Она была не просто права, а совершенно права.

Из-за угла Стэйшн-роуд выехала черная «BMW» c тонированными окнами и понеслась в нашу сторону, резко остановившись перед нами, так что колеса заскрипели.

– Черт! – Я напрягся, готовый убежать. У Раста машины не было. Он едва подходил по возрасту для водительских прав. Миа уже было восемнадцать. Должно быть, это Мешок. Он позвал Мешка!

Окно водителя опустилось.

– Забирайтесь.

Это был Димус.

Далеко мы не отъехали, остановились рядом с кварталом, где жил Элтон. Димус припарковался в переулке.

– Это же тот самый! – прошипела Миа в тот же момент, когда залезла в машину. – Из парка. – И тут ее осенило: – Ты хотел, чтобы я встретилась с ним?

– Поверь мне, – прошипел я в ответ. – Он сможет помочь. Он знает все.

Димус припарковался, выключил двигатель, обернулся и посмотрел на Миа. Некоторое время он молчал, просто смотрел на нее. Должен признать, это и правда выглядело жутковато.

– Что? – раздраженно спросила Миа. У нее был тяжелый день, и только Димуса ей еще не хватало.

Я ожидал, что он поморщится, как обычно, но он просто улыбнулся. Широкой, счастливой, глупой улыбкой.

– Загадай число, Миа, – сказал я. – Любое число. Он отгадает.

Выставлять себя дураком и так неприятно. Смотреть, как ты сам себя выставляешь дураком, еще неприятнее.

Миа поморщилась:

– Ну ладно, человек-дайс. Какое число я загадала?

– Я не знаю, – сказал Димус.

– Что? Как это ты не знаешь? – Я вытащил забытый D6 из кармана. – Назови число. Покажи ей!

– Это не сработает, Ник. – Он покачал головой.

– Почему нет? – В животе у меня заурчало. Тошнота вернулась после всех переживаний.

– Мы отклонились от сценария? – Если он этого не помнит, то мое выздоровление больше не гарантировалось.

– Нет, – сказал Димус, не смотря на меня. – Я не знаю, какое число ты загадала, Миа, и я не знаю, какое число выпало бы на дайсе. Но я знаю многое о тебе. Я знаю, что у тебя нет любимого цвета. Я знаю, что у тебя был кролик по кличке Мистер Вофля, когда тебе было шесть лет. Я знаю, что твоя тетя Мэй умерла от передозировки героином, хотя ты всем рассказываешь, что она попала в аварию.

Миа потянулась к двери.

– Ник, уведи меня отсюда. Этот извращенец наблюдал за мной. Копался в моих вещах.

– Я знаю о Роберте Уилкинсе под кустом остролиста, Миа. Ты никому об этом не рассказывала. Ты никому не рассказывала, как тебя щекотали ниже спины старые листья или как ты увидела большую оранжевую многоножку в дупле этого остролиста, и Роберт пытался убедить тебя, что это волшебство. Откуда я могу это знать? Ты никогда этого не записывала.

Миа уже почти выбралась из машины, в которую через открытую дверь дохнуло с улицы холодом. Она остановилась.

– Как вы это делаете? Вы мысли мои читаете?

Голос Димуса изменился, стал мягче:

– Я знаю, потому что ты мне все это расскажешь. Я не знаю, какое число ты загадала, потому что об этом ты мне не рассказывала.

Миа вернулась на свое место и захлопнула дверь; она все еще была зла, но любопытство брало верх.

– Что за херня тут творится?

– Я путешественник во времени, Миа.

– Ты ненормальный!

– Миа, я знаю о землянке во дворе твоего дома в Баркинге, где ты жила, когда тебе было два года. Я знаю, что ты влюбилась в Cьюзи Сью[12] и поклялась никому никогда не рассказывать об этом. Либо я умею читать мысли, либо ты сошла с ума, либо же я вернулся из того времени, где ты уже кому-то это все рассказала. По сути, раз уж мы только что рассказали их молодому Нику, ты можешь допустить, что я узнал их от него.

Я сидел молча, наблюдая за их диалогом, и не мог понять, почему Димус скрывал тот факт, что он – это я. И почему до Миа это до сих пор не дошло.

– Но… – Миа нахмурилась, не в силах облачить свои возражения в слова. Она откинулась на сиденье. – Расскажи мне.

Судя по рассказу Димуса, когда ты путешествуешь в прошлое, в своей точке назначения ты оказываешься точно так же, как Джеймс Кэмерон предсказал в своем «Терминаторе». С голой задницей.

– Думаю, он попал пальцем в небо. Ему просто хотелось показать всем мышцы Арни. Но суть в том, что это работает только для живых организмов. Уравнениям, которые управляют вселенной, нет дела до времени. Для них нет «сейчас», нет прошлого или настоящего, есть только решение уравнения. Так видят мир камни. Так видят мир атомы, планеты, звезды, антиматерия, темная материя. Никому из них нет дела до «сейчас». Время – это просто переменная. Мы создаем сейчас. Сознание создает сейчас. Мы живем в нем, и мы можем при достаточных затратах энергии его сдвинуть.

Я тщательно выбрал место, в которое вернулся, равно как и время. Я материализовался недалеко от полицейской станции на Уоткинс-стрит в три часа утра первого января. Они решили, что я был пьяным празднующим, и посадили меня в камеру, накрыв одеялом. Утром, когда они не смогли добиться от меня ничего внятного, они нашли для меня старую одежду. Очень плохую одежду, должен сказать. И выдворили меня восвояси. – Димус хитро подмигнул мне с таким видом, как будто я должен был понять какое-то тайное послание, спрятанное между строк. – Я немедленно направился на ипподром Лэдброукс на Уайт-Лэйдис-роуд. Я запомнил результаты нескольких скачек, а скачки на Новый год всегда популярны.

– Но у вас не было денег, разве не так? – спросила Миа, оглядывая его тяжелым недоверчивым взглядом.

– Не было. Мне даже не разрешили войти. Честно говоря, пахло от меня плохо. Но прежде чем начались первые забеги, я выкрикнул победителя через дверь. После третьего забега несколько игроков вышли в коридор и спросили мое мнение насчет победителя следующего забега. Я им рассказал, условившись, что они мне отдадут четверть своих выигрышей. После этого у меня появились деньги, потом появилось много денег, а потом множество друзей, которым не было дела до того, насколько я смердел.

После этого мне надо было найти место, где я мог бы жить исключительно за наличные и обустроить свою лабораторию.

– Лабораторию? – спросила Миа. – Да вы, похоже, безумный ученый. – Она похлопала по сиденью автомобиля. – Тогда почему это не «Делориан»?

– Что?

– Делориан, как в фильме.

– А. – Я понял, что она говорит про «Назад в будущее», но этот фильм вышел лишь месяц назад, и мне было не до того.

– Ты конструировал что-то, чтобы вернуться туда, откуда прибыл?

Димус покачал головой:

– Я конструировал пару вот таких предметов. – Он потянулся к пассажирскому сиденью и взял с него устройство круглой формы: довольно тяжелую вещь, похожую на металлический ободок на голову, к которому крепилось несколько коробочек и цилиндров с внешней стороны, соединенных кабелями. Он выглядел довольно-таки кустарно сделанным и не рассыпался во многом благодаря большому количеству изоленты.

– Мне пришлось сымитировать конструкцию с помощью современных для вас материалов, прежде чем я пришел с вами встретиться. Это было непросто. Но технология, которой я привык пользоваться, требует развитой инфраструктуры, и развивать такую здесь… это изменило бы будущее. А именно этого я не хочу.

Миа снова хлопнула по сиденью.

– Минутку, – потрясла она головой. – Мне плевать на твои примочки. Мне важно, что если хоть что-то из этого реально, то почему какой-то чувак из сраного будущего прибыл сюда, преследует Ника, разговаривает со мной в машине?

И правда. Это был важный вопрос, и я до сих пор не мог на него ответить, хоть путешественником из будущего был я сам.

Димус уставился на нее, пытаясь подобрать правильные слова:

– Мне нужно записать твои воспоминания, Миа.

Миа выскочила из машины так быстро, что у меня даже не было возможности возразить, если бы я захотел. Она оставила дверь открытой и побежала по аллее между двумя рядами жилых домов.

– Тьфу. – Димус положил свой научно-фантастический обруч обратно на сиденье. – Неплохо прошло, что сказать…

– Ну серьезно, ты знал, куда подъехать, чтобы подвезти нас… но ты не ожидал этого? – Очевидно, что с возрастом я заметно поглупел.

Димус вздохнул:

– Эти устройства умеют не только записывать, но и стирать воспоминания. В какой-то момент в ближайшем будущем ты решишь стереть свои воспоминания о недавних событиях. Мои воспоминания о них. Сделав так, ты позволил мне действовать, как я сочту нужным, не соскочив в тот же момент с моей временно`й линии. Я больше не обязан придерживаться сценария. Ничто уже не должно происходить в соответствии с моими воспоминаниями… потому что я уже не помню, что было потом. Тем не менее события должны разворачиваться так же, как я их помню в более долгосрочной перспективе.

– И почему же я решил стереть свою память вплоть до определенного момента, между тем как Миа зашла в автомобиль и вышла из него?

– Ты решил сделать это именно так, потому что ты помнил, как прошел наш разговор, и осознал, что если ты не сотрешь свои воспоминания в точности так, как я описал, то ты уже не станешь мной, и твое излечение от лейкемии не будет гарантировано, и все мои планы рухнут…

– Если я куплюсь на это… и это очень большое «если», то почему ты не помнил, что Миа нуждалась в деньгах, и не дал их ей? Это уберегло бы нас от многих неприятностей.

– Вспомни, я вообще не должен ничего из этого помнить. Как только я прибыл сюда, должна была возникнуть совершенно новая временна`я линия. Так устроен мир. Если новая временна`я линия не возникает, ты начинаешь утопать в парадоксах, ты попадаешь в бесконечную петлю сомнений в своих действиях. Вот почему этого не может произойти. Но оно произошло. Каким-то образом эта петля застыла на месте, и мы остались с тем, что получили, когда волчок перестал вертеться. – Димус беспомощно поднял руки. – В течение следующих нескольких дней ты будешь вновь и вновь спрашивать себя: «Почему он не поступил так?», «Почему он просто не вернулся в свое время?», «Было бы гораздо проще, если бы он…». И ответ на все эти вопросы до единого одинаковый: да, было бы лучше, но я это помню по-другому, и поэтому я так не поступил. Потому что если я не буду делать то, что помню, то мы окажемся в другой временно`й линии, не в моей, и ничего из того, что я буду делать здесь, никоим образом не повлияет на будущее моей временно`й линии после того момента, как я покинул ее, чтобы вернуться сюда. – Он покопался в бардачке автомобиля и вынул оттуда толстую стопку десятифунтовых банкнот. – Я знал, что ей нужны деньги. Я могу дать ей денег сейчас. Я собирался это сделать… но она убежала.

После этого потока бессмыслицы, который вывалил на меня Димус, деньги казались твердым, осязаемым фактом. Чем-то, чем я мог воспользоваться.

– Дай их мне. Я попробую ее найти. Она не могла далеко убежать. – Я протянул руку за деньгами, которые он мне предлагал, пересел на место, где сидела Миа, и вышел из машины через ту же дверь, через которую она выбежала на улицу.

– Приведи ее в парк в воскресенье. Та же скамейка! – крикнул Димус мне вслед. – Скажи ей, что это она меня отправила в прошлое!

Он еще что-то кричал, но я был уже далеко. И я бежал.

11

Я поспешил в сторону «Миллер-блокс» и догнал Миа по дороге. Видимо, дом обладает особой притягательностью в проблемные времена, даже если это первое место, где тебя будут искать новые проблемы.

– Подожди!

– Убирайся! – крикнула она злобно.

– У меня есть деньги! Много денег! – Хромая, я обогнал ее и показал ей банкноты в руках.

Она остановилась и потрясла головой:

– Это безумие. Это какой-то бред. Этот мужчина… Этого не может быть.

– Я точно так же себя ощущал в тот день, когда мне сказали, что у меня рак.

– Ник, люди каждый день заболевают раком. Это не то же самое.

– Я не каждый день заболеваю раком. Это то же самое, когда рак выбирает из всех тебя. Внезапно все перестает иметь смысл. С Димусом то же самое.

Миа шмыгнула носом и вытерла его рукой.

– Я знаю. Прости. Я не хотела…

– Все в порядке. Это мои проблемы. Не твои. – Я поднял руку, чтобы пресечь любые возражения, и сунул ей деньги другой рукой. – Возьми их. Из-за меня ты попала в эту передрягу. Это поможет тебе выбраться из нее?

Миа протянула руку, чтобы взять деньги, но остановилась на полпути.

– Я попала в эту передрягу из-за того, что влезла в долги. И к тому же говорят, что у друзей нельзя брать в долг и давать им в долг тоже.

Я улыбнулся, когда она сказала «друзья». Я хотел быть ее другом, даже если в ущерб себе. Благодаря ей я почувствовал себя частью чего-то большего, чем я сам, частью мира, в который доселе я никак не мог решиться войти и ходил вокруг да около.

– Это не долг. Это подарок. И не от твоего друга. А от Димуса, которого, честно говоря, я до сих пор не знаю, кем считать.

И это было правдой. Я все еще не знал, кто такой Димус на самом деле. Я могу злиться на Ника Хэйса, каким он был неделю назад. Насколько же сильно человек отдаляется от себя самого за четверть века? Этого я не знал. Внутри Димуса были те же кости, что и внутри меня, и он помнил, как он был мной, прошедшим через фильтр и редактуру времени и опыта. Но делало ли это на самом деле его мной? Хотели ли мы одного и того же? Доверяли ли друг другу? За каким чертом ему сдались воспоминания Миа, в конце-то концов? Это не имело никакого смысла. Я должен был спросить его, но я слишком торопился догнать Миа, пока не потерял ее.

Миа взяла деньги, посмотрела в обе стороны улицы и начала их пересчитывать. Это заняло некоторое время.

– Это может помочь мне вырваться из цепких лап Мешка. Мне придется отдать их ему. Я не отдам другому парню… семьсот девяносто, восемьсот, восемьсот десять… – Она положила одну десятку в карман. – Восемьсот фунтов.

– Нет. – Я вспомнил блеск в глазах Раста, когда он ретировался в коридор, истекая кровью. – Тебе нужно будет пойти с этим в полицию. Он придет за твоей мамой.

Миа покачала головой:

– Любой намек на копов, и Мешок просто скажет Расту заняться его любимым делом. Ты не стучишь полиции. Здесь так не принято. Раст пальцем маму не тронет. Он не настолько безумен. – Она запихнула пачку денег в карман своей куртки.

– А что, твоя мама знает карате? – Я попытался представить, что вообще могло напугать Раста. Вообще-то пьяница с «розочкой» – это пострашнее, чем карате, но даже этого не хватило бы.

– Она может позаботиться о себе, – фыркнула Миа. – Но дело не в этом. Ты никогда не задумывался, как я могу просто пойти и встретиться с кем-то вроде Мешка?

– Нет.

– Он когда-то был заодно с моим братом. Они были в одной банде, вместе.

– Я не знал даже, что у тебя есть…

– Майк. Он сейчас в «Скрабз».

– О… – Я задумался, задавать ли вопрос.

– «Уормвуд Скрабз».

– Это тюрьма?

– Бинго. – Она прикоснулась пальцем к носу и указала на меня другим пальцем. Это был жест Димуса. – Пять лет. Наркотики. – Она пожала плечами: – В любом случае Мешок знает мою маму еще с тех пор, как они с Майком были детьми. Лояльность не особо свойственна таким парням, как Мешок, но он любит притворяться, что не чужд ей, так что он не позволит такому психопату, как Раст, пырнуть маму ножом. Это повредит его репутации. И он так сильно на меня не наехал бы из-за денег. Точнее, мне бы пришлось несладко, но на такое он бы не решился. Правда, до новичка, похоже, это не дошло.

Я моргнул.

– Так… Получается, Мешок – это классический гангстер, с кодексом чести, типа близнецов Крэй, все такое? – Крэи были древней историей, и я понятия не имел, кто теперь был вместо них, но я предположил, что кто-то, да был. – Он крупная шишка?

– В его мечтах, – засмеялась Миа. – Он на грани того, чтобы таковой стать, надеется на место за столом когда-нибудь, но сейчас он просто заправляет районом и платит свою долю. Если он переступит границы допустимого, то в игру вступят реальные тяжеловесы, которые за это ему ногу прострелят.

– Невероятно. – Каким-то образом Миа оказалась в двух шагах от центра организованной преступности Лондона, и это было настолько же сложно принять, как и визит Димуса. Причем Димус хотя бы пообещал математически обосновать свое существование!

– Слушай, мне пора, – сказала Миа.

– А… Ага.

– Я хочу сказать, мне нужно поскорее разрулить эту ситуацию. У меня голова кругом от всего этого безумия… и я должна увидеть Мешка.

– Я могу пойти с тобой. Если ты хочешь. Ты не обязана заниматься этим в одиночку. – Мне отчаянно не хотелось идти туда с ней. А еще мне отчаянно не хотелось, чтобы она сама туда шла.

– Лучше не надо. Мешок не особо переносит новых лиц. – Она протянула руку, чтобы прикоснуться к моей. – Но спасибо, Ник.

Она быстро ушла, а я стоял и смотрел. Один из фонарей заморгал и зажегся в тот момент, когда она проходила мимо него, и она оказалась в луче нервно-янтарного света. Я все еще ощущал ее прикосновение на моей руке.

– Берегись этого типа, – крикнула она мне через плечо, поворачивая за угол. – Он может что угодно задумать.

Я поднял руку, чтобы помахать, и опустил ее, чувствуя себя идиотом. Я медленно повернулся и захромал в сторону дома, ощущая приливы тошноты и боль во всех конечностях. Завтра у меня химиотерапия. Еще одно посещение белого мира, состоящего из нержавеющей стали, крахмала и сверхстерильной лжи о том, что все будет хорошо. Но я видел будущее: одна вероятная часть его вернулась назад во времени, чтобы посмотреть на меня. Познай себя. Философы побуждали нас к этому еще со времен древних греков. Я не считаю, что кто-то действительно на это способен. Но я думал, что знал себя достаточно хорошо, чтобы понять, что у Димуса все было далеко не в порядке.

К этому времени я уже познакомился с несколькими ребятами в палате, хотя общалась со мной, по большому счету, только Ева. Говорят, что полезно делиться с другими людьми, но, в конце концов, что бы кто ни говорил, а с настоящим дерьмом нам приходится справляться в одиночестве. Мы умираем в одиночестве и отбрасываем по пути наши привязанности. Это началось, когда я рассказал остальным о том, что у меня лейкемия, во время игры в «Подземелья и драконы». Объятия Элтона остались со мной. Это многое говорило о его теплоте и доброте. Но, возможно, ярость Саймона была самой искренней реакцией из всех. Ему недоставало умения обращаться со своими эмоциями, чтобы выразить их более подобающим образом, но все из них по-своему были разозлены. Я предал их. Нарушил обещание, что никуда не денусь, что они могут на меня положиться. Только Миа, которая едва меня знала, была от этого свободна. Для нее, вероятно, это было частью того образа меня, который она составила, а не отвратительным дополнением к уже существующему. Каким-то чудом она осталась, не сбежала куда глаза глядят.

– О чем ты думаешь?

– Э? – Я поднял глаза. Ева подошла ко мне, таща за собой капельницу на стойке. Она выглядела ужасно, как будто ее побили и изморили голодом. Ее волосы наконец начали редеть, а глаза запали.

– Ты все время думаешь, Ник. Складываешь и вычитаешь, думаешь. Всегда погружен в себя. У меня бы от такого голова разболелась. – Она села на край моей кровати. Мы уже были на полпути к другому концу палаты на нашем одностороннем пути к смерти или исцелению. В моем случае это будет смерть или пауза.

– Думаю, что да. – У нас у всех есть раковина, оболочка, защищающая нас от мира, которую мы вынуждены нарушать каждый раз, когда говорим с миром. Иногда мне хотелось, чтобы моя оболочка была потоньше.

– Как у тебя дела, Ева?

– О, хорошо, – сказала она и улыбнулась, как улыбаются скелеты. – Только тошнит все время. Но врачи говорят, что у меня все хорошо и операция мне больше не понадобится. И я этим очень довольна. Я правда правда, рада.

Я позволил ей говорить. Ее это делало счастливой. Я не был уверен, что то, что ей не понадобится операция, это хороший признак. Скорее, это звучало так, словно они считали, что ей уже поздно. Но я надеялся на то, что это был хороший признак. Я сидел и принимал в себя яд, как мужчина. Или как напуганный мальчик. И пытался не оставлять Еву в одиночестве, и не оставаться в одиночестве самому.

Во время посещения мать прошла через двери первой. Она выглядела уставшей и обеспокоенной. Меня шокировало то, что читалось на ее лице, в морщинах, которые на нем оставили время и переживания. Я хотел поговорить с ней. По-настоящему, без лжи о том, как я себя чувствовал, без пустых обещаний о том, как мы вместе уедем на каникулы, которые для меня никогда не наступят. Я хотел поговорить с ней как человек с человеком. Но я не мог этого сделать. Мне недоставало слов. Может, когда-нибудь, но не сегодня. И я осознал, что, как только болезнь начала понемногу забирать меня из этого мира, я впервые за свою короткую и зацикленную на себе самом жизнь начал видеть мир таким, какой он есть. Всю его красоту и нелепость, и как складывались в единую картину кусочки пазла, и как мы все танцевали поодиночке, объятые ужасом, слишком напуганные тем, что можем наступить кому-то на ноги, слишком напуганные, чтобы понять, что у нас совсем мало времени на танец, и что мы должны наслаждаться этим временем по полной.

Элтон и Миа пришли минут через десять и выдернули меня из моего странного душевного состояния. Конечно же, в присутствии матери они не могли многого сказать, но Миа выглядела более довольной, чем раньше. Она была в своей боевой раскраске, облаченная в прекрасную монохромную гамму, смотрела на меня своими темными глазами, а в улыбке ее читалось… что-то хорошее.

Мы говорили обо всяких пустяках. Как-то так вышло, что я никогда не подвергал сомнению то, что это должно остаться между нами и мать об этом знать не должна. Я думаю, я оберегал ее от еще одного страха за своего ребенка, а также менее самоотверженно я защищал свое право владения всем этим сумасбродством, которое свалилось мне на голову. Я хотел быть тем, кто принимает решения… настолько, насколько их вообще можно было принимать.

Миа что-то сказала о том, что положила деньги в мешок, и я понял, что вопрос с долгом был решен. Подробности меня не волновали. Я просто был счастлив, что она пришла. Хоть и понимал, что представлял собой жалкое зрелище, по правде говоря. От Элтона это не скрылось, хоть, к счастью, мать и Миа ничего не заметили. Я понял это по его ухмылке, которую он адресовал мне, когда они уходили.

– Это твоя девушка? – Ева подтащила свою стойку ко мне, когда ее родители ушли. Она выглядела восхищенной.

– Не-а. – Я устроился поудобнее на своих подушках, не в силах сдержать улыбку. – Но, вообще, она довольно крутая.

12

На той неделе я снова не пошел в школу, но на выходных у меня хватило сил поиграть в «Подземелья и драконы» дома у Саймона. Я взял с собой ведерко на случай, если меня затошнит и я не успею добежать до туалета. Правда – первая жертва войны, как говорят, а вот первая жертва болезни – определенно достоинство. На моей голове под черной шерстяной шапкой уже вообще не осталось волос, и я выглядел так, словно не спал неделю. Чувствовал я себя тоже премерзко. Должно быть, Димус помнил, каково это, чувствовать себя так; он пережил это и показал мне, что у меня есть, к чему стремиться. Тем не менее мне все еще было сложно простить его за то, что он вернулся из будущего, чтобы смастерить ободки, которые выглядели как реквизит из низкобюджетного научно-фантастического фильма, вместо того чтобы создать для меня какое-нибудь суперлекарство; если не от лейкемии, то хотя бы от тошноты.

– Это не фокус. – Саймон открыл дверь в тот момент, когда я собирался позвонить. – То, что ты делал с дайсом. Это не фокус.

– Откуда ты знаешь? – Я неторопливо поднялся за ним по лестнице.

– Я думал об этом. Много. – Когда Саймон так говорил, это означало, что он буквально ни о чем больше не думал. – Я распилил все мои дайсы лобзиком. Это невозможно. Если ты не знал заранее. А откуда ты мог это узнать? Ты можешь предсказывать будущее? Тогда почему ты не миллиардер?

Я сел за стол и молча достал мои бумаги.

– Ну?

– Они все зададут один и тот же вопрос. Позволь мне ответить лишь один раз. – Я положил руководство на стол со стуком в надежде, что Саймон поймет намек.

– Хорошо.

Мы сидели молча. Пришел Джон и сел на свое место, присоединившись к нашему бдению, тихо готовясь к игре. Всего через пять минут пришли Элтон и Миа, но в атмосфере, близкой к точке кипения, пять минут кажутся часом.

Миа села рядом со мной. В ее улыбке читались сразу три чувства: треть неуверенности, треть недоверия. И еще одна треть, которая заставила меня улыбнуться ей в ответ и почувствовать теплоту внутри, из-за чего боль и тошнота вернулись.

– Вываливай, – сказала она. – Они все хотят знать, как ты провернул этот фокус с дайсом.

– Конечно. – Я осмотрел всех присутствующих. – Во-первых, в это до смешного трудно поверить. Я не прошу вас мне верить. Я рассказываю вам то, во что я сам поверил. Если у вас есть теория получше, то я под ней подпишусь, – то, что я расскажу, похоже на то, как если бы игра вдруг покинула игровой стол и завладела реальностью. – Я пожал плечами: – За что купил, за то и продаю.

– И что же ты купил? – спросил Джон, серьезный, сфокусированный.

– Тот, кто дал мне бумажку с номерами. Он знает не только то, что выпало на дайсе. Он знает, какая лошадь придет первой на скачках. Он знает обо мне такое, что я никогда никому не рассказывал. Он знает о Миа такое, что она никогда никому не рассказывала. – Я сделал глубокий вдох. – Либо он читает мысли и предсказывает будущее. Либо он сам из будущего. Так он и утверждает. Он путешественник во времени.

– Да ну тебя! – Элтон откинулся на спинку стула, покачал головой и ухмыльнулся: – Это какой-то трюк с дайсом. Чувак не мог прибыть из двухтысячного года. Говорю тебе, не может такого быть.

– Из будущего? – Джон не отрывал от меня взгляд. – Ты же понимаешь, что это чушь, да?

– Откуда он все это знает о тебе и Миа? – спросил Саймон, сильно нахмурившись.

– Ты же не веришь в эту чушь, Сай? – Стул Элтона снова встал на четыре ножки.

– Это простейшее объяснение, которое имеет смысл, – сказал Саймон. – Даже если вы все сговорились. Даже если вы все мне лжете… Я не оставил в покое эти дайсы после того, как я кидал их. Я их распилил. Это просто плотные куски пластика. И никто не мог подстроить, чтобы я выкинул именно эти числа. – Он выложил на стол новый набор дайсов. – Вопрос вот в чем: откуда он знает все это про вас двоих? Просто тем фактом, что он из будущего, это не объяснить.

Я кивнул:

– Думаю, что ты уже сам ответил на свой вопрос, Сай. Потому что в какой-то момент между «сейчас» и тем будущим, из которого он прибыл, вы оба ему расскажете. Что означает, что вы, вероятно, ему будете доверять.

– Вероятно? – спросила Миа.

– Ну, он мог выпытать из вас эту информацию. – Саймон бросил на стол один из своих новых дайсов.

– Я не думаю, что он так поступил, – поспешно вставил я.

– Вопрос в том, почему он прибыл сюда, в этот момент, к нам? – сказал Элтон. Судя по всему, он изменил свое отношение к ситуации, пока раскачивался на стуле. – Из-за твоей лейкемии, Ник? Он принес тебе лекарство?

– Не из-за этого. – Я попытался скрыть, как я был зол. – Я думаю, что он прибыл сюда, чтобы помочь. Потому что он знает нас… Будет знать нас… Это как-то связано с Миа. Ему нужны ее воспоминания.

– Ну да, это, конечно, звучит уже не так жутко. Мне кажется, что он мошенник. Ну а как иначе? Они очень хороши в том, что делают. – Джон посмотрел на Миа: – А ты что об этом думаешь?

– И почему, – спросил Саймон прежде, чем Миа смогла ответить, – почему он хочет, чтобы я, Джон и Элтон знали о нем? Должна быть причина у того приема с дайсом. Ему не нужно было это делать, чтобы убедить вас двоих.

Мы продолжали мусолить этот вопрос, пока не поняли, что зашли в тупик. Мало-помалу мы отошли от идеи о том, что это было реальностью, а никаким не фокусом. Мало-помалу здравый смысл стал преобладать над горсткой неубедительных фактов.

– Пора играть? – наконец-то спросил Элтон, открывая банку колы.

– О да, – сказал Джон. – Мне надоели эти фантазии. Время убивать орков!

Мы начали игру, и вскоре она поглотила нас так же, как обычно. Дайсы, бумага и фигурки ушли на периферию общего для нас видения, слепленного нашими совместными усилиями из глины, которой снабжал нас Элтон.

Мы спустились в пещеры под разрушенной крепостью, которую мы так долго исследовали, и обнаружили лабиринт настолько огромный, что на его фоне созданная руками человека крепость казалась крошечной. И в самой глубокой каверне, где черные воды текли вдоль никогда не видевших солнца берегов, мы нашли чудовище. Элтон превзошел себя, описывая эту сцену. Он закрыл шторы и прочитал вслух свое описание этого существа, обитавшего в глубинах, в которые мы так неосмотрительно вошли. Обретшая плоть болезнь, погубившая крепость и поломавшая жизни тех, кто жил в ней. Исчадие ада, созданное из неудач, жестокости, мертворожденных детей, упущенных возможностей, загноившихся ран. Оно говорило на языке боли, сплетенном из криков из комнаты пыток и плача вдов над умершими возлюбленными. И к тому времени, как Джон пронзил его насквозь своим пылающим мечом, эта тварь уже расправилась как с моим магом Никодимусом, так и со жрицей Миа. Сущность этого чудовища скрылась, подобно визгу, разнесшегося эхом во всех направлениях, и даже Финнис, вор Саймона, не полез искать проклятые сокровища, которые оно могло оставить.

– Что с ними не так? – Воин Джона и вор Саймона с нечеловеческими усилиями вытащили моего мага и жрицу Миа на поверхность.

– Они исчезают из мира. Они как будто становятся прозрачными и стремительно слабеют. Их недуг распространяется от того места, где чудовище к ним прикоснулось, но теперь повреждено все их тело. Остались только пальцы рук и ног.

– Я использовала мое заклинание исцеления болезней. – Миа указала на строчку в своем списке.

– Оно может только замедлить ее. Это необычная болезнь. В ней замешана магия.

– У меня есть… свиток воззвания к божеству… Это означает, что я могу попросить помощи у своего бога, правильно?

Элтон кивнул:

– Ты можешь воззвать к мудрости Человека-Иисуса с помощью своих рун.

Элтон написал что-то на бумажке и, разорвав ее на три части, раздал остальным игрокам.

– Три слова: «Two. Sicker. Fort»[13]. И направление. Куда-то туда. – Он указал на огромную пустошь, протянувшуюся далеко от гор, в которых гнездилась крепость. – Где-то там, среди сухих камней.

– И насколько велика эта пустошь? – спросил Джон.

– Нет ничего достоверного, только слухи, но она большая. – Элтон развел руками. – Библейских масштабов, брат. Сорок дней и сорок ночей переть.

– Акриды и дикий мед[14], – сказал я.

– Размечтался! – Тень Элтона падала на бескрайнюю пустоту на карте. – Забредешь туда, и скоро ты будешь мечтать о том, чтобы съесть сочную, аппетитную акриду.

Остаток игры мы провели, бродя по пустоши. Звучит скучно, но иногда концентрация на простых, но необходимых механиках жизни в трудный момент может оказывать терапевтическое воздействие. Вместо орд орков, вампиров и чудовищ нашими врагами стали голод, жажда и палящее солнце. Мы пытались найти еду, воду и убежище, а Элтон демонстрировал удивительно глубокие для городского парня знания о том, как сложно раздобыть все эти вещи в бездорожной пустыне.

– Карета подана, Ник! – как всегда веселым голосом крикнула с лестницы мама Саймона.

Я смел свои вещи со стола в сумку, уклоняясь от вопросов о том, смогу ли я прийти в школу на неделе.

– Как ты вообще, Ник? – Элтон загородил мне проход, когда я попытался выйти из комнаты.

– Все хорошо. – Я отвел взгляд. Я никак не мог принять тот факт, что кто-то заботится обо мне.

Он широко улыбнулся и покачал головой:

– Ты то же самое скажешь, если у тебя нога отвалится. Ничего у тебя, мужик, не хорошо. Ты в дерьмище по уши, и мы все это знаем. Но мы тебя вытащим. Тебе даже готов помочь псих, утверждающий, что он из будущего. Возможно, его ручные роботы тоже придут на подмогу. Но тебе нехорошо, поэтому не говори так.

– Ладно. – Мне было сложно избежать дрожи в голосе. – У меня ничего не хорошо. Я чувствую, что умираю… А еще какой-то ублюдок подарил моему персонажу в «Подземельях и драконах» болезнь исчезновения.

– Уже лучше. – Он хлопнул меня по плечу и отошел. – Анри исполняется двадцать один год в четверг. В пятницу вечером будет вечеринка. Ты придешь. Джон и Саймон тоже. Никаких отмазок.

– Да! – Джон рассек кулаком воздух. Вечеринки семья Арно закатывала легендарные, а Анри, самый старший и самый крутой брат Элтона, записался в танцевальную школу, где он буквально был единственным юношей в классе. Что означало, что список гостей будет переполнен молодыми танцовщицами.

– Я не могу, – покачал головой Саймон.

– Можешь и сможешь, – твердо ответил Элтон.

Я посмотрел на Миа. Она кивнула, что означало, что она пойдет.

– Увидимся завтра, – сказала она мне. Она не забыла про наше «свидание» в парке. Я, снова я и Миа: наше престранное трио.

Джон поднял бровь, услышав «завтра» из уст Миа, и я улыбнулся ему, прежде чем помахать на прощание и спуститься по лестнице.

– До скорого!

Еще одна неделя до нашей следующей игры, еще пять дней до моего последнего сеанса первого курса химиотерапии, еще шесть дней до вечеринки Анри. Моя собственная пустошь простиралась передо мной. Может быть, это только неделя, но что-то мне говорило, что эту неделю я могу и не пересечь за сорок дней и сорок ночей.

13

– Эй.

– Привет, – Миа ждала меня у ворот, через которые мы прошли в парк в ту «вампирскую ночь». За покрашенными в зеленый цвет железными прутьями простирался поросший травой Ричмонд-парк, мокрый и безыскусный.

Миа отошла от воротного столба и пошла в парк вместе со мной. Начался легкий, раздражающий дождик, очень мелкий, такой, который попадает в глаза и от которого намокает лицо.

– В общем, – Миа держалась близко ко мне, – это какое-то сумасшествие.

– Более чем. – Мне нравилось, что она близко. – Я рад, что ты решила прийти.

– Это не то, от чего можно просто взять и отмахнуться, – сказала она.

– Вот-вот. – Я знал, что Димус помог ей с деньгами, но если она была такой же, как и я, то настоящая причина, почему она пришла, была другой: когда прошел изначальный шок, из-за которого она сбежала из машины, неразрешимость этой тайны ее поедом ела. И приструнить это желание разгадать тайну было невозможно.

– Я хочу услышать то, что он скажет.

– Если это правда… То, что он скажет…

– Тогда поневоле задумываешься, чему вообще стоит доверять. Что вообще не вызывает сомнений. Что имеет значение на самом деле.

– Да. – Миа остановилась и посмотрела на меня. – Именно. Все то, что ты сказал.

– Я хорошо задаю вопросы. Ответы… – Я пожал плечами. – Раст с тех пор не объявлялся?…

– Нет.

Мы продолжили путь. Никто из тех, кого я знал, не видел Раста с тех пор, как его полоснули по лицу. Мне от этого было тревожно. Словно плавник акулы исчез среди волн.

– Как ты думаешь, Саймон придет на вечеринку?

– Нет. – Я сомневался, что сам приду. Сама идея вечеринки меня одновременно воодушевляла и угнетала.

– Почему?

– Я могу придумать тысячу причин! – О вечеринках у Арно ходили легенды, и мне впервые выпал шанс посетить одну из них. Но я был далеко не в лучшей форме.

– Назови хоть одну.

Вместо того чтобы выбирать одну из множества причин Саймона, я выбрал свой собственный худший страх:

– Начнем с танцев.

– Танцев? – засмеялась Миа. – От тебя никто не будет ждать, что ты будешь танцевать вальс и фокстрот или скакать на стуле, как на деревенском празднике. Это просто… всего лишь… танцы! Как на Top of the pops[15], только без декораций и блесток.

– Он не согласится на это. Он не умеет. – Top of the pops была еще одной маленькой телевизионной слабостью моей матери, и она годами смотрела, как публика скачет под ритмы песен из хит-парада. Но я все еще понятия не имел, как это работало, и у меня не было ни малейшего желания демонстрировать это перед Миа на фоне красоток из школы танцев, где учился Анри, показывающих всем, как это делается на самом деле.

– Чушь. Заскочи к Саймону на неделе и заставь его попробовать. Это так же просто, как взбираться по лестнице. Двигайся туда-сюда под ритм, вот и все. Не нужно вытворять ничего особенного.

– Ладно, я… э… скажу ему.

– Не говори ему. Приди к нему. Заставь его попробовать, а потом заставь его пойти на вечеринку. Серьезно. – Ее рука коснулась моей. – Будет очень глупо, если он не придет.

Закутанный в темное пальто Димус ждал нас на скамейке. Черный, неподвижный и зловещий.

– Он и правда похож на того вампира, – пробормотала Миа, когда мы подходили.

– Ты о чем?

– В игре, – сказала она. – Который высасывал воспоминания.

Она была права. В «Подземельях и драконах» прикосновение вампира крало твой опыт. Заставляло забыть все, что персонаж выучил, и оставляло его тенью самого себя. Мне не хотелось думать о себе в таком же ключе. Я надеялся, что у Димуса было объяснение, которое позволило бы мне взглянуть на себя в лучшем свете. Пока что то, как он справлялся с ролью зеркала, лишь вызывало беспокойство.

Димус поднял глаза, когда мы приблизились к нему. На его лице словно отражались мои собственные переживания. Он выглядел уставшим. Дождь оставил множество капель на его лысине.

Миа села на противоположный край скамьи. Я сел между ними.

– Откуда ты знаешь меня? – Это был первый вопрос Миа.

Димус наклонился, чтобы посмотреть на нее.

– Я не эксперт, но уверен, что никому не на пользу знать слишком много о своем будущем. Так что давай оставим в стороне «как» и остановимся на том факте, что я действительно знаю тебя и хочу помочь.

– Ладно… Почему ты хочешь забрать мои воспоминания? – Миа не стала тратить время. Джон обязательно спросил бы, есть ли у них в будущем летающие скейтборды и каково там на Марсе. Миа была более благоразумна и спрашивала только про себя.

– Хороший вопрос. Я не собираюсь именно забирать твои воспоминания. Я просто хочу их скопировать. Но на твое «почему» стоит ответить. – Димус уперся локтями в колени и подставил ладони под подбородок. – Через много лет с тобой произойдет серьезный несчастный случай. У тебя будет травма головного мозга. Физические повреждения получится исправить с использованием стволовых клеток, но это все равно что перестроить библиотеку, вернуть на место полки, положить на полки книжки… Да вот только страницы у этих книжек пустые.

На лице Миа каким-то образом одновременно отражались ужас и скептицизм.

– Какой еще…

– Не имеет значения. Важно то, что ты достаточно взрослая, чтобы у тебя была стабильная архитектура мозга. Запись твоих воспоминаний сейчас, вкупе с обновлениями каждые пять-десять лет вплоть до несчастного случая, поможет вернуть эти воспоминания в твой мозг после операции и восстановить все, что было потеряно.

– Почему… – Миа гневно нахмурила брови. – Почему… ты мне просто не скажешь, что это был за несчастный случай, чтобы я его избежала?

– А, ну… Сложно объяснить. Ник уже рассказал тебе, как квантовая механика нам демонстрирует, что каждое действие разделяет вселенную на множество новых версий, где происходят всевозможные версии. Самый простой ответ на твой вопрос таков: в моей временно`й линии я тебе не рассказал, что это был за несчастный случай. Если я расскажу тебе сейчас, то мы навсегда покинем мою временну´ю линию. А если мы ее покинем, то этот случай может вообще не произойти или он может произойти именно потому, что я тебе подсказал, как его избежать. И да, одна Миа из бесконечного их числа в мультивселенной может избежать конкретно этого несчастья, но там Миа, которую я знаю, моя подруга так и останется беспомощной оболочкой, тенью той, кем она была, и мои попытки спасти ее будут напрасны. Я не могу изменить мое прошлое. Я не могу изменить ту часть твоего будущего, которая для меня уже стала прошлым. Но я могу изменить мое будущее, и ты – его часть.

– Кажется, у меня сейчас голова взорвется, – сказала Миа.

– Ну… Если это произойдет, то ты избавишь нас от множества хлопот. – Димус откинулся на спинку скамейки.

– Зачем тебе два ободка? – Этот вопрос не давал мне заснуть всю ночь.

Димус покопался у себя в кармане и вытащил оттуда пластиковый прямоугольник, достаточно большой, чтобы накрыть его ладонь.

– Что это? – Миа протянула через меня руку, и он позволил ей взять этот предмет.

– Суперсовременные технологии, – фыркнул Димус.

– Я знаю, что это! У Саймона есть такая в коллекции. – Компьютера у Саймона не было. Ну, у него был «Спектрум»[16]. Но он проводил много времени за компьютерами в университете, в котором работал его папа, и у него была целая стопка инструкций к серверам, серьезным компьютерам, которые использовались в академиях и промышленности. У него также была коллекция всяких связанных с компьютерами штуковин, которые его папа приносил домой.

– Это новый тип гибкого диска. – Он был меньше, чем те, которые подходили к моему «Коммодору», и был заключен в пластик.

– Не такой уж и гибкий, – усмехнулась Миа и погладила его поверхность.

– На нем можно хранить около мегабайта информации, – сказал Димус. – А нам надо хранить несколько терабайт. Для этого нужны миллионы таких дискет. Целый грузовик. И запись на них займет несколько десятилетий. У вас просто нет подходящих технологий для записи воспоминаний.

– Ну, тогда ты облажался, – сказал я.

– Нет. Вот почему я сделал два ободка. – Димус встал и начал расхаживать туда-сюда. Он заметно хромал. – Мне нужно записать воспоминания Миа в твоем мозгу, Ник.

– Да ни хрена! – Миа вскочила на ноги.

– Они будут закодированы. У него не будет к ним доступа. – Димус поднял обе руки. – Все тайны в безопасности.

Я потряс головой.

– Мне разве не надо будет… освободить для них место?

– Все с тобой будет хорошо. – Димус отмахнулся от моего возражения. – Просто следуй инструкции каждые пять лет. Займет час-два. И через несколько десятилетий все это можно будет закачать Миа в мозг, и она получит назад свою жизнь. Легко.

Что-то в его гримасе говорило мне, что не так уж это будет и просто.

– Но… – начал я.

– Но ободки пока не работают, – сказал Димус. Он похромал в другую сторону, развернулся, похромал обратно. – Электронные элементы, которые мне нужны, еще нельзя купить.

Ветер усилился, и легкая дымка превратилась в полноценный дождь. Холод проник сквозь мое пальто и добрался до костей. Я сидел на мокрой скамейке, смотрел на далекие дома, отделенные от меня мокрыми полями. Иногда я оборачивался и смотрел на влажный лес за моей спиной. Внезапно я почувствовал, что я жалок, как никогда.

– Ты не мог до этого додуматься до того, как вернуться в прошлое? – спросила Миа.

– И мог, и додумался. Но не я решал, в какое время вернуться. – Димус снова опустился на скамейку, на соседнее со мной место. Он положил руку мне на плечо: – Не вешай нос, парень. – Возможно, то, на каком дне я сейчас находился, настолько глубоко впечаталось в его память, что он все еще это помнил.

– Мне нужен более качественный микрочип, чем те, которые можно открыто купить. Как минимум 32-битный процессор. «Моторола 68030» подойдет. Кое-как, но подойдет. Но я не могу купить его. Они, однако, существуют. Через два года я уже смогу его заказать.

– Тогда почему ты не вернулся в то время, когда их уже можно купить? – Миа настаивала на своем.

– Ответ, по сути, точно такой же, как и на все остальные твои вопросы, конечно, полностью логически обоснованные: я помню, что вернулся в 1986 год. Когда произошло то, что завязало узел в нашей временно`й линии, осколки упали именно здесь и сейчас. Если я изменю что угодно – а я могу это сделать, – то это уже не будет той временно`й линией, которую я помню, и ничего из того, что я сделаю, не поможет той Миа, которую я оставил, – Димус вздохнул. – В конечном итоге мне нужен этот микрочип, и единственные его образцы – это прототипы, которые хранятся в нескольких исследовательских лабораториях по всему миру.

– Итак, получается, ты собираешься разыграть из себя Джеймса Бонда и украсть микрочип из находящейся под максимальной охраной лаборатории в Токио? – Я засмеялся в голос. Это казалось еще более невероятным, чем путешествия во времени.

– Нет. Но теперь я отвечу на вопрос, который ты забыл задать. Вопрос о том, почему я втянул ваших друзей во все это. Но прежде позволь мне встречный вопрос. – Димус смахнул капли дождя со своей макушки. – Чем именно занимается отец Джона? Ну, ты понял. Как он заработал такую уйму денег?

14

– Джон?

– Да? – Его голос странно звучал, но соединение было плохое, с треском и помехами.

– Экстренная ситуация!

– Что?

– Никто из нас не умеет танцевать.

– То есть ты и Саймон.

– Ты-то когда вообще танцевал?

– На свадьбе у кузины год назад. На приеме была дискотека. Скажу тебе, что движения у меня отменные.

– Мы к тебе идем.

– Когда?

– Как только я хитростью выманю Саймона.

Воцарилось долгое молчание, наполненное треском и эхом чужих разговоров.

– Ладно. Хотя бы будет весело.

Я повесил трубку и облокотился на кухонную стойку:

– Он в деле.

Телефон Саймона находился на кухне. Это казалось чем-то неправильным. Исходя из моего опыта, телефоны находились в коридоре, чтобы никто ничего не слышал. Но у матери Саймона, видимо, не было секретов, ей было нечего сказать по телефону, что нельзя было говорить в пределах двух ярдов от кухонного стола. Именно там сидели она и Сайан, младшая сестра Саймона, и выжидающе на меня смотрели. Их кот, Чемодан, терся об мои щиколотки, да так и улегся там, дрожа от громкого мурчания, словно ему удалось реализовать какую-то давнюю амбицию.

– Что ты ему скажешь? – спросила Сайан. – Он не пойдет туда без веской причины. Точнее, без причины, которую он сам сочтет веской.

– Я скажу ему, что нам надо кое-что запланировать для нашей следующей игры в «Подземелья и драконы» и что Джон не может прийти сюда, потому что… он… он под домашним арестом до пятницы.

– Недурно, – кивнула мама Саймона. С самого момента, когда в ее присутствии озвучили идею вытащить Саймона на вечеринку, она была обеими руками «за». – Я подброшу вас туда, как только он вернется домой из школы. Мне всегда хотелось посмотреть на этот мифический особняк Джона.

Полчаса спустя мы затормозили на гравиевой дорожке перед домом Джона. Автоматические ворота на улице с жужжанием открылись, сам дом, скрытый кипарисами, мы увидели, только когда подъехали поближе.

– Драть меня в бок!

– Мам! – Протест Саймона остался незамеченным.

– Такой величественный дом. В Ричмонде. – Мама Саймона глазела и не стыдилась. – Ну что ж, идите. И, Саймон, если есть хоть малейший шанс, что он гей, – выходи за него!

Саймон выскочил из автомобиля быстрее, чем положено людям его объема. Подозреваю, что большинство мальчиков-подростков могут побить рекорд по стометровке, если родители вгоняют их в краску в присутствии посторонних. Я поспешил за ним, выкрикивая благодарности за поездку.

Я догнал Саймона на ступеньках крыльца, крыша над которым поддерживалась огромными колоннами. Дверной звонок был диском из слоновой кости в центре ребристой медной плашки, и звон, раздавшийся от нажатия, показался глубоким и отдаленным.

Я ожидал, что входную дверь в особняк Джона откроет дворецкий. Высокий, безупречно одетый мужчина с тонкими усиками, прямиком из 1930-х. Джон в футболке, джинсах и носках всегда обманывал ожидания. В этот же раз, впрочем, это была Миа, босая, в мужской рубашке и черных легинсах, и от одного ее вида у меня внутри случилось что-то не поддающееся описанию.

– Заходите. – Она ушла по широкому, вымощенному плиткой коридору. До нас донеслись отдаленные звуки фортепиано.

Мы сняли обувь и поспешили за ней. У всех нас был свободный день, так как замерзшее футбольное поле помешало урокам физкультуры, а я еще и утро себе освободил, чтобы у меня была возможность плести интриги с мамой Саймона. Я не спрашивал, как Миа объяснила свое присутствие здесь в среду до четырех. Джон играл на рояле в одной из гостиных. Получалось у него это возмутительно хорошо, а композиция, которую он исполнял, была бесстыдно романтичной.

– Вот выпендрежник! – Я встал рядом с ним и смотрел, как его руки парят над клавиатурой.

– Зависть – некрасивое чувство, мальчик мой, – сказал Джон и закончил композицию фанфарами. – Саймон! Ты здесь! Я и не думал, что ты придешь.

Саймон поставил сумку на отполированную крышку рояля из красного дерева.

– Почему? Я не больше тебя хочу умирать в этой пустоши.

– А! – ухмыльнулся Джон, смотря на меня. – Вы сказали ему, что здесь будут «Подземелья и драконы». Хитро.

– Ты здесь, чтобы танцевать, Саймон. – Миа потянулась к его руке.

– Вы солгали! – Саймон отдернулся, хмуро смотря в мою сторону. – Я ухожу.

– Не можешь. Если не готов идти пешком всю дорогу. – Я схватил с рояля его сумку. – А также у меня есть важные новости от Димуса, которые мы обсудим… позже.

Джон сыграл в басу «Пам! Пам! Пам…», затем встал и пересек комнату.

– Ты здесь по той же причине, что и Ник. Вы идете на свою первую вечеринку у Арно, и вы оба боитесь танцевать. И девушек. – Он включил музыкальный центр, монструозную вещь, которая одновременно заставляла задуматься о том, что она ужасающе дорогая и очень-очень крутая. Высшее проявление немецкой инженерной мысли, способное передать самые жаркие мотауновские[17] ритмы с хирургической точностью. – К счастью, я собрал здесь образцы и того, и другого. Музыки… – Он нажал кнопку проигрывания, и комнату заполнили первые такты Wanna be startin’ somethin’, к которым быстро присоединился Майкл Джексон со своими занятными ахами и охами, как будто он опускался в холодную ванну. – А прекрасная Миа у нас представляет женскую половину нашего биологического вида.

Миа отвесила шутовской реверанс.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Мистер Джексон старался изо всех сил, но степень неловкости у нас четверых, оказавшихся в ярко освещенной комнате, была достаточно высокой для того, чтобы, если бы мне к виску приставили пистолет и потребовали танцевать или умереть, я бы с радостью выбрал сладкое милосердие пули.

– Постойте. – Джон уже выглядел так же неловко, как я себя чувствовал. Он подбежал к выключателю и снизил интенсивность освещения до такого уровня, что приходилось щуриться. – Это гораздо проще, когда внутри плещется пиво. Доверьтесь мне.

Миа приблизилась к Саймону и начала раскачивать бедрами. Майкл Джексон наконец пробудил в нас что-то.

– Это просто, – сказала она. – Единственная возможная ошибка – стоять на месте.

Каким-то образом она это сделала. И дело было не в ее энтузиазме и лести, и даже не в претензии на анонимность в тусклом освещении, и не в негласном обете молчания – тайном пакте, который не был заключен вслух. Это было что-то в ней самой. Доброта, наверное. Но в течение нескольких минут мы все танцевали – плохо, но нам было плевать. И Джон, со всеми своими деньгами, внешностью и мастерской игрой на фортепиано, танцевал хуже всех – с большим отрывом!

Мы танцевали под Startin’ Somethin’, затем, без паузы, под Baby Be Mine, во время которой я смотрел на Миа, а потом под The Girl Is Mine, во время которой мы с Джоном обменялись многозначительными взглядами.

Когда я вошел в этот дом, у меня все болело, меня мутило, я с ужасом думал обо всей этой затее, даже в то время, когда делал вид, что это Саймону нужен урок, а не мне. Большая часть меня вообще не интересовалась походом на вечеринку. Эта часть хотела свернуться калачиком вокруг моей болезни, зациклиться на себе и ожидать милости или смерти. Даже значительный кусок этой части меня, который считал, что надо идти, утверждал это из чувства вины. Вины, которую люди, живущие «по таймеру», испытывают из-за упущенных возможностей. Большая буква «Р» обволакивала меня со всех сторон, а я тут сидел и думал, как бы ускользнуть от моей первой настоящей вечеринки, потому что я плохо себя чувствовал и думал, что могу выставить себя дураком на танцполе?

Но когда я поддался ритму и отпустил себя, казалось, что боль и даже тошнота отошли на задний план, а их место заняла радость, которая во многом была облегчением, но, по сути, просто чистым удовольствием от танца. И да, было правдой еще и то, что, хотя Джон Фэзерстон мог создавать волшебную музыку кончиками своих пальцев, когда дело доходило до «Мотауна», остальное его тело дергалось и извивалось с чувством ритма коровы-эпилептички. Он был прав, когда шутил, что зависть – некрасивое чувство. И я правда завидовал. Миа была мне все более и более дорога, хотя между нами ничего особенного не произошло. Что касается Джона, то я знал, что для него она стала бы лишь очередным завоеванием. Он не станет с ней плохо обращаться. Но и не будет… ценить по достоинству.

Неизбежно зазвучал Thriller, после чего игла рассталась с виниловой пластинкой, и мы просто стояли, переводя дыхание, ощущая, что неловкость возвращает утраченные позиции.

– Видите, – сказала Миа, смеясь. – Все просто. И вы все придете на вечеринку, или я перестану приходить на «Подземелья и драконы».

– Хорошо, – сказал Саймон без колебаний. Думаю, что угроза насчет «Подземелий и драконов» на него сработала. Миа была теперь частью нашей группы. А связи между игроками одной группы просто так не порвешь. Невозможно выкинуть игрока из команды. Даже если ради сохранения отношений нужно пойти на вечеринку.

– И что же сказал Димус? – спросил Джон.

Мы переместились в другую гостиную и расселись на двух огромных кожаных диванах, таких, которые кажутся надутыми, с глубоко сидящими в них пуговицами; Миа и я сели на один диван, Саймон и Джон – на другой.

– Ну, для начала расскажи нам, чем занимается твой папа, – сказала Миа.

– Чем занимается его папа? – спросил Саймон.

– Отец Джона, помимо прочего, главный финансовый директор британского филиала компании «Моторола», – сказал я. – Он также член совета директоров и влиятельный акционер в материнской компании.

– Для вас это новости? – потянулся Джон. – Я же уже рассказывал.

– Ага… – Я словно сдулся. – Ну, я не прислушивался.

– Тогда какое ему дело до того, чем занимается мой отец?

– Чтобы создать устройство, которое запишет воспоминания Миа, чтобы ее можно было вылечить после несчастного случая…

– Стоп! Что? – Джон поднял руку. – Несчастного случая?

– Он не сообщил подробностей, но Миа пострадает, и нам нужно записать ее воспоминания, чтобы вернуть их ей впоследствии.

– Звучит, как хрень собачья. – Губы Джона сжались в тонкую линию.

– Его прибор не заработает без 68030, – сказал я.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – сказал Джон.

– Это микрочип. – Саймон заерзал на диване. – В состоянии разработки. Еще не выпущен в продажу.

Я мог бы спросить, откуда, черт возьми, Саймону это известно, но он всегда был в курсе таких вещей. Что угодно от длины неизвестного участка рельсов в горах Алабамы до технических характеристик еще не выпущенного микрочипа.

– Ну, что же, ему придется подождать, пока его выпустят, и купить, – предложил Джон.

– Видимо, этот вариант не подходит. – Я попытался изобразить извиняющийся тон. В конце концов, технически это я был причиной всех проблем. Или буду. – Это должно произойти до конца следующей недели.

– Поэтому… – Джон развел руками.

– Поэтому он пытался завоевать ваше доверие, ребят, – сказал я. – С этим его «плотнее ряды» и числами, которые выпадут на дайсах. – Я сделал глубокий вдох. – Он хочет, чтобы мы украли микрочип для него.

15

– Промышленный шпионаж? Вот ради чего вы все затеяли? – Джон ударил кулаком в диванную подушку. – Я знал, что это все была чушь. Тот мужик просто хочет украсть прототип для одного из конкурентов. Вы же знаете, сколько стоит разработка нового микрочипа, а? Сотни миллионов! – Он снова ударил подушку. – Я знал.

– Он из будущего, – возразил я. – Новый микрочип для него – как для нас паровой двигатель. Он не хочет украсть идею. Ему нужен сам микрочип.

– Если ставки настолько высоки, он может позволить себе любые спецэффекты, чтобы обманом заставить нас поверить в его историю, – Джон начал нарезать круги по комнате. – Просто подумайте. Как удобно оказалось, что ему нужна эта баснословно ценная вещь, чтобы спасти нашу подругу. В будущем. Миа вроде бы не грозит никакая опасность, ее не нужно спасать.

– Чего я не понимаю, – сказал Саймон, не разделивший эмоции Джона, – это почему он думает, что мы сможем украсть для него микрочип. Даже если допустить, что Джон может оказаться полезен, остаемся еще мы с Элтоном. Мы вообще-то далеки от вершины хит-парада домушников. Ему бы лучше просто похитить Джона и высылать его по кусочкам по почте его отцу, пока тот не отдаст ему микрочип.

– Ну спасибо. – Джон смерил Саймона весьма неблагодарным взглядом.

– Ему нужен Джон, потому что незадолго до Рождества отец Джона взял его на экскурсию по лаборатории – в рамках дня, когда родители приводят детей на работу, – куда японцы отправили прототип микрочипа на тестирование. Джон знает, где это, и примерную планировку помещений. Ему нужен ты, потому что он думает, что ты можешь взломать их сервер, как в фильме «Военные игры». Я сказал ему, что ты не сможешь, но он говорит, что сможешь. Он думает, что ты можешь подобрать комбинацию к сейфу, в который на ночь убирают на хранение микрочип. И ему нужен Элтон, потому что проще всего проникнуть туда через крышу, а так как Элтон – это практически Брюс Ли, он может протиснуться сквозь прутья забора, вскарабкаться на здание и все такое прочее. Ты видел, на что он способен.

– Если у него есть деньги, почему он не может просто нанять людей для этой работы? – спросил Саймон.

– Это вопрос контактов, времени и доверия. Он не знает, к кому обратиться. У него нет времени на поиски. А если бы было, то он не мог бы им довериться. – Настоящий ответ был другим: Димус помнил, что они принимали в этом участие. Не напрямую, потому что, судя по всему, я скоро сотру эти воспоминания, но из той информации, которую он получил позже. И если он помнил, что они были там, то они должны были быть там, или ничего не сработает для него… и меня. Я чувствовал себя эгоистом, прося их об этом, но двадцать пять лет гарантированной жизни, а потенциально и больше, выглядели слишком хорошим предложением в моей ситуации, поэтому мне нужно было стать Димусом в будущем. Мне нужно было, чтобы моя Миа стала его Миа.

– Почему он думает, что Саймон сможет извлечь информацию из сервера? И вообще хоть что-то извлечь оттуда? – спросил Джон.

– Он говорит, что ты сможешь найти или угадать пароль твоего отца. Он говорит, что, скорее всего, пароль где-то записан. Вероятнее всего, в его бумажнике. И он знает, что Саймон годами взламывал защищенные файлы на серверах в университете его папы.

Они оба посмотрели на покрасневшего Саймона, который разглядывал свои руки.

– Это не противозаконно.

– Видишь! – сказал я. – Димус говорит, что системы компьютерной безопасности в восьмидесятых это просто шутка и что кто угодно, кто понимает, как работает операционная система, может выцепить оттуда комбинации для лабораторных сейфов.

– Если они записаны в системе, – сказал Саймон.

– Он уверен, что это так, – сказал я.

– Итак, все, что он от нас хочет, это ограбить компанию моего отца, украсть у них новый флагманский продукт, получается?

– Да. – Я не особо ожидал, что Джон ухватится за такую возможность. – Они ничего на самом деле не потеряют, а нам это поможет спасти Миа.

– По которой не видно, что ее нужно от чего-то спасать, – сказал Джон.

Мы все стояли практически лицом к лицу, почти орали. Я почувствовал себя обессилевшим и рухнул обратно на диван.

– Я верю ему. – Я мог бы сказать им то, что не смогла разглядеть Миа. Я мог бы сказать, что Димус был мной из будущего, и если мы будем соблюдать его сценарий, если мы позволим нашей временно`й линии быть его линией, то мое исцеление гарантировано. Я мог бы, но не сделал этого. Это было близко к попрошайничеству, и что-то внутри меня просто не позволяло мне это сделать. – Я верю ему, и я попытаюсь раздобыть этот микрочип, с вами или без вас. Но без вас я ничего не добьюсь.

– Тогда зачем пытаться? – спросил Саймон.

– Потому что вы, ребята, попытались бы это сделать ради меня, если бы поверили в это. А Миа – одна из нас.

Джон собрался что-то сказать, но его перебил стук в окно, потом в окне показался Элтон, которому пришлось подпрыгнуть, чтобы его увидели.

– Я пойду, впущу его. – Джон отправился в долгий путь до входной двери.

– Почему он попросту не позвонил в дверь? – спросила Миа, когда Джон покинул комнату.

– Мать Джона не любит, когда он заходит в дом, – сказал я и уставился в пол.

– Почему нет? – Миа сделала паузу. – Элтон – самый приятный человек в округе. Он всегда вежлив. Он называет мою маму «мэм».

– Не того цвета кожи. – У Саймона не было проблем с тем, чтобы сказать это, в отличие от меня. Он все равно не очень хорошо понимал тонкости взаимоотношений между людьми.

– Господи! – Миа упала на диван рядом со мной. – Блин!

– Воистину, блин, – сказал я. – Родителей не выбирают, но мать Джона – это живое напоминание о том, что мне все-таки повезло.

Мы сидели молча, пока не вернулся Джон, а за ним и Элтон.

– Эй, народ! – Элтон устроился на ручке более крупного дивана. – Кто умер? – Он выглядел взвинченным. Нервным. Не в духе Элтона.

– Ничего страшного. Мы все еще в шоке от танцев Джона. – Я изобразил улыбку. – А еще ты пропустил тот момент, когда я рассказал всем, что Димус хочет, чтобы мы ограбили компьютерную лабораторию.

– Ничего я грабить не собираюсь, – покачал головой Элтон. – Ни за что. Мама меня убьет. А потом мои браться станцуют на моем трупе.

– Он говорит, это нужно, чтобы не дать Миа стать овощем после несчастного случая, который с ней произойдет в будущем, – сказал Джон.

– Опять, что ли, эти сказки? Кража со взломом из-за какого-то фокуса с дайсами? Я в этом не участвую, типа, никоим образом.

Спор, который должен был возникнуть, был пресечен еще одним стуком в окно.

– Елки! Это же он! – Джон вместе со всеми уставился на Димуса. Я был так же удивлен, как и остальные. Он ничего не говорил о том, что придет.

Какое-то время все мы стояли и смотрели на него. Все, кроме Саймона, который смотрел то на Димуса, то на меня, то снова на Димуса. Саймон видел мир иначе. Он был из тех, кто запомнит номера несущегося на него автомобиля, в то время как остальные будут стараться не попасть под колеса.

– Чего он хочет? – спросил Элтон.

– Мы можем впустить его и узнать, – предложил я.

И минуту спустя одетый в тренч-плащ Димус оказался в одной из гостиных дома Джона. Он стоял среди нас, это был незыблемый и неизбежный факт. Тем не менее, видимо, только Саймон увидел нечто большее, кроме его лысины и того, что он на четверть века старше нас, и заметил, насколько мы с Димусом были похожи.

– Включите телевизор. – Димус застал нас всех врасплох.

– Зачем? – спросил Джон, но телевизор включил. Большой цветной телевизор заморгал и ожил. Он был одним из примерно четырех в этом доме и был вдвое больше, чем самый большой, который я видел до этого.

– Би-би-си-2, – сказал Димус. – И побыстрее, пожалуйста.

Джон нажал на кнопку второго канала. На экране возникли толпы людей, стоящих под ярким солнцем… наверное, какое-то спортивное мероприятие. Казалось, что там промозгло, они были тепло одеты.

– Сколько сейчас времени? – спросил Димус.

– У вас есть часы, – указал пальцем Саймон.

– Порадуйте меня.

– Четыре тридцать шесть, – сказал Элтон, взглянув на свои электронные наручные часы.

– Нет, половина, – показала Миа на настенные часы.

По телевизору снова показали толпу, потом камеру навели на космический шаттл на взлетной площадке, у которого из сопел шел дым. Ведущий сообщил, что до взлета осталась одна минута.

– Он взорвется на семьдесят третьей секунде полета, – сказал Димус. – Мне жаль использовать гибель семерых людей таким образом, но важно, чтобы вы мне поверили. А еще важно, чтобы вы поняли, что для меня это уже произошло. Я не могу этого изменить.

– Тридцать секунд до взлета, – зазвучал официальный обратный отсчет из центра управления полетами НАСА.

– Ты небось в записи включил, – пробормотал Элтон.

– Об этом напишут в вечерних газетах через некоторое время. – Димус сделал звук громче.

Мы смотрели, как зажглись двигатели и шаттл поднялся в воздух на своей мощной ракете-носителе, оставляя за собой столб огня. Мне не хотелось, чтобы он взорвался.

План сместился на толпы американцев, которые запрокинули головы, наблюдая за тем, как шаттл прорезал небеса. Улыбки и восторг, размахивание флагами, изображения семей и официальных лиц. За мной стоял Димус и считал уже вслух: «Шестьдесят два, шестьдесят три, шестьдесят четыре».

– Не надо… – Лицо Миа застыло в ужасе.

Мы молча смотрели, и девятью секундами позже шаттл превратился в огромный огненный шар, а два его бустера полетели по спирали в разных направлениях.

– Можете переключить канал и посмотреть экстренный выпуск новостей. Или включить радио. – Димус был так же раздосадован произошедшим, как и я.

Элтон в два прыжка преодолел расстояние до телевизора и выключил его.

– Это фокусы, – гневно заявил он. – Дэвид, на хрен, Копперфильд. Если уж он умеет левитировать над Большим каньоном, то этот парень уж точно может подгонять время…

– Именно этим я и занимаюсь, Элтон.

– Не зовите меня по имени! Вы меня не знаете!

– Знаю. Я правда тебя знаю. – Димус выглядел опечаленным, словно он вот-вот расплачется. Он приблизился к Элтону и тихо сказал: – Я точно знаю, что ты хочешь сказать остальным. И тебе следует это сделать. Через несколько десятилетий никто и бровью не поведет, Элтон. – Димус положил сложенную бумажку ему в руку. – Серьезно. Все будет гораздо лучше.

Элтон отскочил, словно ужаленный, что было совершенно не в его духе.

– Я оставлю вам возможность принять решение самостоятельно, – сказал Димус. – Так у вас лучше выйдет. Ник может меня проводить.

Они ошеломленно молчали, когда мы оба покинули комнату. Димус уверенно шел по коридору ко входной двери, в то время как я осматривался по сторонам, ожидая, что на нашем пути в любой момент появится с неудобными вопросами мама Джона. Тем не менее двери мы достигли целыми и невредимыми. Димус наклонился в мою сторону, когда мы дошли до ступенек снаружи.

– Они будут говорить обо всем этом, как о «спасении Миа». – Он пожал плечами: – Ну и пусть. Но ты должен вот о чем помнить: она спасет тебя. В конце концов, она спасет тебя. Не думай, что ты спасаешь «даму в беде». Ты возвращаешь ей долг заранее. Она особенная. Никогда, ни за что не дай мне об этом забыть.

Сказав это, он ушел.

Я вернулся в гостиную и обнаружил, что Джон нашел где-то радиоприемник и одновременно включил телевизор в беззвучном режиме. По Би-би-си-1 показывали экстренный выпуск с кадрами взрыва, в то время как радиоведущий описывал произошедшее.

Я сделал радио потише и уставился на неподвижно сидевшего рядом с Джоном Элтона.

– Ну?

Элтон поджал губы. Он бросил взгляд на бумажку, которую дал ему Димус, потом сжал ее в кулаке.

– Мне нечем возразить. Он знает такое, что он просто не может знать.

– Тогда мы сделаем это? – спросил я. – Кража со взломом. Мы украдем микрочип, который ему нужен?

– Думаю, мы можем попробовать. – Элтон снова встал. – Черт. Я не пришел бы, если бы знал, во что вы собираетесь меня втянуть. – Он снова сел.

Наверное, весь следующий час мы обсуждали то, насколько это все безумно. Мы пытались разубедить самих себя. И у нас не выходило.

В конце концов Джон задал второй вопрос:

– О чем говорил Димус? Вроде бы ты хотел нам что-то сказать, Элтон?

– Ага… – Элтон снова вскочил на ноги, разнервничавшись. Он выдавил из себя неубедительную улыбку: – Простите, что я опоздал. Я знаю, вы все хотели, чтобы я пришел и показал вам, как вести себя с девушками, но, похоже, Миа и без меня справилась. – Элтон сделал паузу. Он все еще казался напряженным. Элтон никогда не бывал напряженным. Он был антонимом напряженности. Он позволял расслабиться всем окружающим. – И я знаю, что опоздал выслушать эту хрень от этого мужика из будущего, в которую я все еще не особо верю, но я буду делать вид, что верю…

– Что случилось, Элтон? – Миа заинтересованно на него посмотрела, словно она знала что-то, чего не знали мы.

– Короче. Эта вечеринка… – Он вскинул руки и посмотрел на дверь.

– Просто скажи им, – произнесла Миа.

– Ну! – Он надул щеки, выдохнул, а потом сделал глубокий вдох. – Можете не ждать, что я там найду себе девушку.

Я нахмурился. Честно говоря, я не ждал, что кто-либо из нас там познакомится с девушкой. Может быть, Джон. Но мы и так там много кого не знали. А Элтона это просто не волновало…

– Я… Ты что…

– Я хотел пригласить вас, ребята, – сказал он. – Для меня это важно. И потом. Вам это реально нужно. Но это означает, что теперь я с вами поделюсь тем, к чему… не был еще готов.

– Ты – гей! – сказал я. И все стало понятно. Пазл внезапно сложился.

– Не может быть. – Джон сделал шаг назад, нервно смеясь. Его мысли отчетливо читались на его лице. Рок Хадсон[18] умер от СПИДа несколько месяцев назад. Газеты были переполнены сообщениями о «гейской чуме». В нашей школе никто ни за что не совершил бы каминг-аут. Это было социальным самоубийством. Это просто не могло произойти. Никогда.

Саймон выглядел заскучавшим, как будто мы разговаривали о погоде.

– Мне нужно было признаться, – сказал Элтон. – Вот и все дела. – Он немного ссутулился, но его подбородок не опустился, глаза не потускнели. – Я собирался сказать это. Димус просто помог мне, вот и все. – Бумажка так и оставалась зажатой в его кулаке, как будто он поклялся ее не отпускать.

– Меня это не напрягает, – сказал я. – Конечно же, тебе не нужно было спрашивать у меня разрешения, – поспешно добавил я, вспоминая, какими болезненными были даже его несерьезные удары. В Мэйлерт шуточки в стиле «да ты гей» были отточены до блеска. Возможно, так было во всех школах для мальчиков, бесконечный парад протеста, все за всеми надзирают, все бесконечно кружатся в бессердечном танце взаимообвинения. Признаюсь, что тоже принимал в этом участие, хотя, несмотря на все сотни непринужденных оскорблений и обвинений, которыми я разбрасывался, я никогда не был уверен в том, что хотя бы один из тех, кому они предназначались, был геем на самом деле. Это была просто часть нашего едкого и колючего обмена любезностями. У меня возникло рефлекторное желание сделать ответный выпад и заявить, что это на самом деле хорошо, потому что нам, настоящим мужчинам, достанется больше женщин, но я подавил его, ибо знал, что это мелочно и низко. К тому же я осознал, со вздохом облегчения, что настолько глупая шутка, скорее всего, свела бы на нет все шансы, которые у меня были на то, чтобы завоевать расположение Миа, смотревшей на меня с непривычным вниманием.

– Это… хм… должно быть, было трудно сказать. Спасибо за доверие.

– Э… ага, – кивнул Джон. Он явно сдерживался, чтобы тоже не ляпнуть какую-нибудь глупость, которой научила нас школьная жизнь. – Ты же не… – Он посмотрел на меня и Саймона. – Ты знаешь.

Элтон вздохнул, а Миа закатила глаза:

– Ты красавчик, Джон, но ты совершенно не в моем вкусе.

Между нами снова воцарилась тишина. Элтон ее пресек:

– Вопросы?

После еще одной паузы Саймон прокашлялся.

– У меня есть вопрос. – Он внимательно оглядел Элтона с ног до головы. – Как мы вообще проникнем в эту лабораторию? У них же там сирены, и сторожевые собаки, и все такое? Я не дружу с собаками.

16

На мою последнюю сессию химиотерапии я поехал на такси. Ну, точнее, это была последняя сессия курса. Врачи сказали, что дадут мне немного времени для восстановления, а потом вкатят мне еще один курс. Я ощущал себя старым деревом во время шторма поздней осенью. Задачей химиотерапии было содрать с меня листья и унести их подальше. Моей задачей было не дать шторму меня вырвать с корнем.

Мать позволила мне поехать одному, но пообещала навестить меня, несмотря на то, что я сказал ей, что это необязательно. Я даже на ночь не оставался. Врачи уже достаточно насмотрелись на то, как меня рвет, чтобы позволить мне поехать домой через час после того, как они накачают мои вены токсичными отходами.

Когда я приехал, я обнаружил, что на ступенях крыльца меня ждал Димус. У него в руке была сигарета.

– Уверен, что ты – это я? Никогда не думал, что так поглупею, что начну курить. – Я присел рядом с ним так, чтобы не дышать дымом. Разумеется, ветер немедленно изменил направление, и Димус начал дымить в мою сторону.

– Просто пробую что-то новое, Ник, – сказал он и затянулся. – Ничего особенного, на самом деле раздули непонятно что из такой ерунды… Интересно, а из «дутого»?[19]

– Что?

– Интересно, из «дутого» тоже раздули сенсацию?

– Что за «дутый»?

– Не обращай внимания. – Он отмахнулся от вопроса. – Ну что, они согласны совершить небольшое ограбление?

– Думаю, да. Джону это несильно понравилось. Как и Элтону. Но они это сделают.

– Хорошо. Нацеливайтесь на воскресенье. Ночь воскресенья или очень раннее утро. – Он открыл лежавший у его ног большой пакет из супермаркета и достал оттуда один из своих ободков. – Микрочип вставляется сюда. Я использую только системную шину и некоторые функции ядра. А еще я написал небольшое руководство по использованию. Нарушь, пожалуйста, то, что станет всеобщей привычкой, и прочитай его. – Он выловил из пакета скрепленную степлером брошюрку, положил ее обратно и сделал еще одну затяжку. – Не хочу сказать, что это ужасно, я просто ожидал от табака гораздо большего, чем он способен дать… Пусть это будет для тебя уроком.

– Да вот только я никаких уроков не запомню, – сказал я. – Потому что, как ты говоришь, вскоре я сотру себе все воспоминания о прошлой неделе. Если уж на то пошло, если я сотру себе память, то как же ты вспомнил, где меня искать сегодня или во сколько я был у Джона позавчера?

Димус засмеялся.

– Я не помню сами события, но я же помню, естественно, место и день недели, когда у меня был назначен последний сеанс химиотерапии. И ребята потом годами будут вспоминать урок танцев дома у Джона в тот день, когда Димус предсказал крушение «Челленджера».

Я хмыкнул в знак признания того, что он прав.

– Даже если так, я забуду урок насчет курения. Ты точно забыл.

– Ну да. Как видишь, – кивнул Димус. Он ткнул в пакет ногой. – Инструкции по удалению памяти тоже в руководстве. Это довольно простой процесс, основанный на применении мощных магнитных полей. Никакой чуши в стиле «ЛвЧ».

– Эл вэ че?

– Ну как же, «Люди в черном»! Уилл Смит! Что ты думал, что ты видел, ты не видел[20]… – Он осекся. – Извини… Ошибся десятилетием. Ну, в общем, магнитные поля. Стирание времени. Тебе, кстати, придется это изобрести в ближайшую четверть века.

– Мне? Я не занимаюсь мозгами! Я математик…

– Ты занимаешься мозгами. Поверь мне. Я набросал азы на задней стороне обложки, чтобы тебе было проще начать. Да и кое-что про путешествия во времени.

– Это звучит как жульничество… Как попытка обмануть вселенную!

Димус пожал плечами:

– Да ну! Как вселенная вообще возникла? Как ты думаешь? Она вытянула сама себя из пустоты за собственные шнурки. Ничего необычного. Думай об этом, как о небольшой расплате. – Он выпрямил ногу и поморщился. – Подозреваю, что самоопыление, которым мы тут занимаемся, ускорит развитие науки в нескольких смежных областях. Вполне возможно, что тот 2011 год, из которого я вернулся, несколько более технологически развит, чем мог бы, если бы я не возвращался.

– То есть мы буквально меняем ход истории?

Димус пожал плечами.

– Из-за девушки?

– А что, есть причина получше? – Он погасил свою сигарету, и его лицо медленно расплылось в улыбке. Я обнаружил, что копирую ее.

Немного помолчав, он продолжил:

– Как бы то ни было, мы скорее изменяем твое будущее, чем мою историю. Моя история фиксирована и неизменна. – Димус вновь ткнул пакет ногой. – Эти устройства для памяти вызывают почти столько же вопросов, как и путешествия во времени, знаешь ли. – Он отдал пакет мне. Тот был гораздо тяжелее, чем я ожидал, так что я его чуть не уронил. – Я не помню последний сеанс химиотерапии. Через месяц ты тоже не будешь его помнить. Так имеет ли значение тот Ник, который с муками прошел через этот сеанс? Давай возьмем логическую крайность. Если бы я предложил тебе миллион фунтов в обмен на то, что ты переживешь ночь ужасающих, но не калечащих пыток, зная, что завтра у тебя исчезнут все воспоминания об этом… тогда завтрашний Ник будет всецело за это. Он будет богаче на миллион фунтов и совершенно счастлив. А Ник, который подвергся ужасным пыткам… Куда он пропал? Воспоминания – это лишь электрохимические паттерны, которые были удалены. Боль – это лишь нервные импульсы, которые прекратились. А Ник, который орал и умолял прекратить? Имеет ли это значение? Имеет ли его агония значение? И если ты скажешь «да», то повтори вопрос, но вместо целой ночи сократи пытки до часа, потом до минуты, потом до секунды, потом до доли секунды. Изменится ли твое мнение?

– Не знаю. – Я схватил пакет. Уже по его значительному весу казалось, что там что-то важное. Как будто уже сам его вес мне о чем-то говорил.

– Вот и я не знаю, парень. – Димус встал, чтобы уйти.

– Постой. – У меня все еще было слишком много вопросов, и я не знал, с какого начать, поэтому я начал с того, что меня пугало больше всего, и это был не рак. – Этот психопат Раст. Если ты так хочешь защитить Миа, то не следует ли тебе сделать что-то с ним? Я почему-то не думаю, что он от нее отцепится.

Димус поморщился, словно только упоминание этого имени причинило ему боль.

– Как только ты раздобудешь микрочип, проблема с Растом решится сама собой.

Я моргнул.

– Ты и его память сотрешь?

Полуулыбка.

– Просто поверь. – Он положил мне руку на плечо. – Береги себя. И помни, что мы очень ограничены во времени, чтобы провернуть план с чипом.

– Правда? – Я покачал головой. – Нам нужно время, чтобы спланировать рейд. Разведать места. Понаблюдать за охраной. Все такое. Мы же не эксперты в этом. Нет необходимости торопиться.

Димус глубоко вздохнул от моей тупости.

– Я помню, что, когда я был тобой, черная «BMW» затормозила передо мной и Миа сразу после того, как ее мама порезала Раста на пороге квартиры в «Миллер-блокс». Следующее, что я помню, – что я сижу на скамейке в парке почти две недели спустя.

– А, – до меня дошло, – нам нужен чип как можно скорее, чтобы я смог забыть все – от «BMW» и до парка. – Мне очень не хотелось забывать танцы с Миа, равно как и предстоящую вечеринку. – Нельзя ли просто удалить эти же дни, но через несколько лет?

Он покачал головой.

– Это нужно сделать вскоре после того, как воспоминания сформировались, или же ты рискуешь забыть важные вещи, вроде того, как есть или как ходить. У тебя максимум четыре дня. Извини уж за это. У меня не было возможности выбрать, когда именно появиться в этом времени.

Он заковылял прочь.

– Погоди! Когда я тебя увижу в следующий раз?

– Через двадцать пять лет, конечно. Просто посмотришь в зеркало, и вот он я. – Он помахал через плечо.

– Ты сваливаешь? Серьезно?

– Я не знаю, Ник. – Он повернулся и повысил голос, чтобы его было слышно из-за увеличившегося расстояния между нами. – Я не помню.

– Тебе следует пойти с нами, помочь нам войти и найти микрочип!

– Я не думаю, что все произойдет именно так. – Он улыбнулся, хотя вид у него был печальный. – И у меня есть другие дела.

Я смотрел на то, как он уходил, и меня грызло ощущение того, что я забыл спросить нечто важное.

Я опоздал в палату, и мне пришлось вытерпеть укоризненное «ай-яй-яй» от медсестры Смитсон, пока она срочно искала у меня вену. Когда меня наконец подключили, я сел на стул рядом с предназначенной мне койкой и вытащил из сумки одну из книг, которые я взял с собой. У меня еще будет время разобраться с игрушками и инструкциями Димуса. Я был все еще взвинчен из-за того, что он оставил мне задачу изобрести эти чертовы штуковины. Словно это было упражнение для студента.

Я пролистал большую толстую книгу с трилогией «Властелин Колец», пока не нашел то место, где я загнул уголок страницы. Эта книга меня расслабляла. Я знал историю вдоль и поперек. На ближайшую четверть часа или около того моим вниманием полностью завладел Толкин. Хоббиты, эльфы, король без короны. Приключение, завязанное на маленьком, но жизненно важном объекте, вокруг которого вращался мир, но об этом мало кто знал. Но каждый раз, переворачивая страницу, я чувствовал, как что-то скребется у меня в затылке. Это не раздражение, не что-то, что было там, хотя не должно бы. Скорее, это было отсутствие чего-то, как будто перестали громко тикать часы, которые забыли завести. Я положил книгу.

– А где Ева?

Дэвид с соседней кровати повернулся в мою сторону. Ему было четырнадцать лет, и он тоже был жертвой бесконечного потока Евиного сознания.

– ПИТ.

– Дьявол… – Сначала мне показалось, что он перепутал меня с кем-то по имени Пит, но потом я понял, что это была аббревиатура, которая расшифровывается как «палата интенсивной терапии», и туда даже врагу не пожелаешь попасть.

– Ты куда? – сел Дэвид, когда я встал на ноги.

– Проведать ее, естественно.

Я толкал капельницу перед собой. Она была установлена на плоской платформе с шестью колесиками, чтобы легче было ею управлять. В действительности же, как и тележки в супермаркете, она так и норовила врезаться во все препятствия на моем пути.

Я добрался до поста медсестер у входа в палату и ответил ложью на выжидающий взгляд дежурной сестры:

– По-моему, с Дэвидом что-то не так. У него пена изо рта пошла.

Она поспешила его осмотреть, а я беспрепятственно покинул палату.

Что можно сказать хорошего о больницах, так это то, что в них невозможно заблудиться. Я поехал на лифте на седьмой этаж и следовал указателям, чтобы добраться до отделения интенсивной терапии. Мой больничный халат и химиотерапия «навынос» время от времени привлекали взгляды, но никто не пытался меня остановить.

Проникновение в отделение интенсивной терапии было вопросом выбора подходящего момента. Я поджидал момент около получаса, и заодно этого времени хватило, чтобы убедиться, что Дэвид меня не сдал, так как никто за мной не пришел.

Количество медсестер на посту определяется широко известным математическим распределением, названным в честь Симеона Дени Пуассона и впервые продемонстрированным им в 1837 году на знаменитом примере, когда он предсказал количество кадетов прусской военной академии, затоптанных насмерть их лошадьми. В отношении медсестер оно работает столь же эффективно. Случайные события словно сговариваются для того, чтобы медсестры покинули пост, и если не торопиться и выжидать, то со временем количество медсестер на посту станет равно нулю.

Я прошел мимо опустевшего поста, проверил список пациентов на стене и узнал, что Ева Шварц находилась в пятой палате, после чего проследовал к ее двери.

Дверь открывалась внутрь. Я ожидал, что внутри будет приглушенное освещение, но ошибся. Болезненно яркие больничные лампы подчеркивали все детали у всего, что находилось внутри. Палата была уставлена оборудованием, аппаратов было больше, чем достаточно. Монитор, на котором регистрировалось дыхание, насыщенность крови кислородом и пульс, цилиндр, перегоняющий кислород через пластиковую трубку, капельница с внутривенными препаратами, другие трубки для удаления выделений, еще несколько датчиков, которые передавали данные в ящики с электроникой, непрерывно гудевшие и пищавшие. Комната была слишком белой. Чересчур белой. Простыни можно было бы показывать в любой рекламе стирального порошка. И в центре молчаливо нарушал идиллию человек, упрямо умиравший посреди этого великолепия изобретений и новшеств.

Ева выглядела очень маленькой на своей койке. Очень одинокой в этой комнате, до отказа набитой тихо гудящим медицинским оборудованием.

Я лавировал между всеми этими аппаратами, пока не смог посмотреть ей прямо в глаза. Она не спала, но я не понимал, видит ли она, что я подошел.

– Эй. – Я думал, что мне надо сказать что-то еще. Если не я, то кто? Мы были в одной лодке. – Ева…

Ее темные, почти неподвижные глаза смотрели на меня словно издалека. Ее потрескавшиеся губы даже и не пытались говорить.

– Слушай… я… – Я пододвинул к себе пластиковый стул, почти точно такой же, как у нас в школе, и поморщился от того, как он заскрипел по полу. Я сел так, чтобы ей было меня видно. – Я слишком погряз в своих делах, Ева. И мне жаль. Я должен был быть более хорошим… человеком… более хорошим другом. Я грубил тебе, когда должен был быть добр. Ты хотела, чтобы тебя выслушали. Да как и все мы.

Я смотрел на нее, и она смотрела на меня. Из уголка рта у нее спускалась белесая полоска высохшей слюны.

– Меня отсюда прогонят довольно скоро, наверное. – Я бросил взгляд на дверь. – Мне непривычно говорить, когда ты молчишь. – Я попытался улыбнуться, но лицо отозвалось болью. В груди было больно из-за эмоций, которые никак не могли устаканиться. Отчасти это была жалость к себе, которую Димус отказался выставлять напоказ.

– Я не знаю, поможет ли тебе это, Ева, но… В этом мире столько всего, о чем я раньше не подозревал… – Я закусил губу и подумал о бесконечном изобилии миров, которые ответвляются от нас ежесекундно. О бесконечном количестве Ев, проживших все возможные жизни. О Евах, которые пережили рак, Евах, у которых никогда не было рака, Евах, которые погибли в автокатастрофе по дороге к врачу, который поставил бы диагноз, Евах, которые реализовали все свои амбиции, постарели, растолстели и умерли счастливыми. Я подумал обо всех вероятностях, хороших и плохих. Я не знал, имело ли это значение, потому что для меня имела значение только та Ева, которая лежала передо мной и хрипло дышала, чье сердцебиение отражалось на мониторе.

Тогда я понял, почему Димусу было нужно, чтобы я стал им, чтобы моя Миа стала его Миа. Может, мы и живем в мультивселенной, полной бесконечных чудес, но мы – это мы, и нас должно волновать только то, что попадает в пределы досягаемости.

– Я просто хочу сказать, наверное, что никто из нас на самом деле не знает, что происходит и зачем, и мы никогда не можем узнать, что случается и куда мы все идем. – Я нес чепуху и знал это. Я взял ее за руку, и она еле заметно улыбнулась.

Дверь открылась, и темноволосая сестра прошипела в мою сторону:

– Тебе нужно выйти отсюда. Прямо сейчас.

– Я останусь, пока не придут ее родители. – Я схватился за поручень койки и посмотрел женщине в глаза: – И вы не заставите меня уйти.

17

Вечеринка у Арно была запланирована на следующий вечер после моего последнего сеанса химиотерапии. Джон четырежды позвонил мне между тем, как он вернулся из школы, и тем, как он заскочил ко мне.

– Что ты наденешь? – Это был первый звонок.

– Хм. Одежду? – Я об этом вообще не задумывался.

– Ну да. Но какую одежду?

– Которая на мне.

– Серьезно? – Он столько скепсиса вложил в одно-единственное слово, что я все-таки задумался. А ведь он даже не видел, во что я одет.

– Нет, ты прав. Мне надо переодеться в спандекс и глэм-рокерские кожаные брюки, в которые я не влезу, если не намажу ноги маслом.

– …

– Джинсы и футболку. А теперь тащи свою задницу сюда, потому что нам, возможно, придется похитить Саймона.

Следующий звонок касался выпивки.

– Можешь раздобыть бутылку красного и две бутылки белого?

– Вина? Джон, у твоего отца гребаный погреб доверху им набит. – Я туда спускался. Там были буквально тысячи бутылок. Несколько дюжин из них – покрытые пылью винтажные вина тридцатых годов.

– Да, но он достаточно умен, чтобы не пускать меня туда без ведома. На двери теперь замок с комбинацией!

Я бросил взгляд на гостиную, где сидела мать с книжкой, и тихо, почти шепотом, сказал:

– Если ты не можешь взломать его винный погреб, то как ты тогда взломаешь секретную лабораторию?

– Просто раздобудь бухлишка, а? И пива. Не будем слишком выпендриваться.

– Посмотрю, что смогу сделать. – Я со вздохом положил трубку. Успех покупки алкоголя зависел от актерского мастерства. Я, например, покупал матери бутылку «Бэйлис Айриш Крим» ежегодно уже шесть или семь лет без какого-либо родительского контроля. Ей этот напиток нравился, но она не позволяла себе его часто покупать, поэтому выбрать подарок на день рождения было очень легко. А когда десятилетний мальчик заходит в винный магазин, где его все знают, чтобы купить бутылку кремового ликера, никаких проблем нет. Но если пятнадцатилетний подросток с немытыми волосами и расчесанными прыщами попытается купить упаковку из шести банок нефильтрованного темного… это совсем другая история.

Если подросток собирается купить пива, то надо идти в супермаркет. Но нужно наполнить свою тележку подходящими продуктами, чтобы не возникало сомнений, что это родители за покупками отправили. Для лучших результатов нужно взять с собой список покупок, в котором пиво непринужденно записано между пакетом замороженного горошка и рыбными палочками. Настоящие мастера так же вкладываются в покупку предметов женской гигиены.

Следующий звонок раздался через десять минут после того времени, к которому Джон поклялся подойти.

– Ты все купил?

– Дешевое вино – есть. Дорогое пиво – есть. – Я снял шапку, чтобы при необходимости вызвать сочувствие. Я не знаю, испытала ли его продавщица, потому что я достаточно быстро прошел через кассу. – Рыбные палочки – есть. Печеная фасоль – есть. Открытка для Анри – есть.

– Что?

– Ему двадцать один исполняется. Я купил ему открытку.

– А, ну да.

– Так ты где?

– На Хай-стрит. Я пытался купить презервативы, но… Слушай, тебя бы не затруднило…

Я повесил трубку. Оставалось позавидовать его небывалому оптимизму. Нет, я не собирался покупать для него презервативы, если у него самого духу не хватает.

Последний звонок раздался, когда он опаздывал уже на полчаса.

– Я выхожу! Я выхожу!

– Ты домой вернулся?

– Нет, я выхожу. Внимательнее слушай.

– Ты из дома выходишь?

– Я иду в сторону двери. Телефонный кабель уже заканчивается! Прикрой уши. Когда связь оборвется, то будет адск…

Джон приехал через час.

– А что? Никто никогда не приходит на вечеринку вовремя.

– Моя мама подвезет нас до дома Саймона. Оттуда, пожалуй, можно пешком дойти.

Джон пожал плечами, затем раздвинул руки и потребовал к себе внимания.

– Очень недурно, – сказал я без энтузиазма. Он был одет в бейсбольную куртку, которую купил в Штатах, из белой и красной замши, с большим номером 41. Черные брюки и блестящие кожаные туфли. – Ты сможешь всем девчонкам рассказать о том, что ездил в Америку. – Еще казалось, что он принял ванну из лосьона после бритья, вероятно, в надежде на то, что ароматы одурманят объект его воздыханий и лишат ее способности сопротивляться его ухаживаниям.

Мать высунула голову из гостиной:

– Привет, Джон. Выглядишь очень элегантно.

– Спасибо, миссис Эйч.

Мать нахмурилась от такого обращения.

– Ну что, вы готовы?

Я поднял сумку с выпивкой, в которой каждый элемент был тщательно перемотан рубашками, чтобы предотвратить звяканье. Я надеялся, что после слова «вечеринка» в изображении матери возникнет образ того, что мы называли вечеринками, когда нам было одиннадцать.

– Я ночую у Джона, ты же помнишь?

– Я знаю. – Мать взяла ключи от машины. – И, Джон, следи, чтобы он не перенапрягался. Ему действительно надо быть в постели в десять.

Я не возражал. Если все равно нет намерения подчиняться, то почему бы и не согласиться. К тому же мне было настолько плохо, что я мог себе представить, что и сам захочу оказаться в постели в десять.

Мать Саймона поприветствовала нас с заговорщическим видом у двери.

– Он притворяется, что обо всем забыл, а также утверждает, что простудился. Не принимайте никаких отговорок. Я рассчитываю на вас, мальчики.

Мы поднялись наверх, не разуваясь.

– Проснись и пой, Сай!

– Вечеринка! Вечеринка!

Саймон открыл дверь спальни, завернувшись в одеяло и шмыгая носом.

– Я заценил! Шикарное пончо! – Джон схватил его за руку.

– Я раскусил его план: он собирается собрать вокруг себя побольше девчонок и затащить их всех под одеяло в один присест. – Я схватил его за другую руку.

– Стойте! Я болен! – Он пошел на попятную и высвободился из нашего захвата. У толстяков это неплохо выходит.

– Нет. – Я снял шапку и продемонстрировал ему лысину. – Я болен. А ты просто антисоциален.

По крайней мере, он перестал переводить стрелки.

– Ты это делаешь, чтобы Миа осталась в нашей команде по «Подземельям и драконам», – сказал Джон. – Помнишь?

Саймон тяжело выдохнул, признавая свое поражение, и сгорбился.

– Придешь с нами, поздороваешься с Элтоном, пожелаешь счастливого дня рождения его брату. Выпьешь колы. Потанцуешь, если захочешь. И все, долг выполнен. Можешь идти домой.

– Хорошо. – И Саймон последовал за нами вниз по лестнице с таким видом, как будто он шел на эшафот.

Путь до квартиры Арно был долгим, холодным и темным. Мы больше обсуждали микрочип, чем вечеринку. Джон с поразительной легкостью нашел список паролей своего отца. Они были написаны на листке бумаги, который в сложенном виде лежал в его кошельке и на котором весьма кстати было написано слово «пароли». У него их было семь, и Саймон сделал вывод, что ему их дали просто за счет высокого положения в компании и заодно, чтобы они у него были про запас в случае экстренной необходимости. Насколько Джону было известно, его отец не мог отличить, где у компьютера перед, а где зад.

– Он иногда просит помочь ему с программируемым калькулятором, и я совершенно точно знаю, что в этот калькулятор никогда не вводили ни единую программу!

Мы пересекли торговую улицу района, где жили Арно, представлявшую собой вереницу маленьких магазинчиков, втиснувшихся между двумя пабами. Темный силуэт отделился от черноты снаружи «Пятнистой лошадки», когда мы приблизились.

– Вам, малышам, разрешают гулять после темноты? – Иэн Раст вопросительно наклонил голову. В тусклом свете фонаря его лицо казалось пустым. Под правым глазом, вдоль скулы, у него был устрашающего вида шрам длиной в три дюйма.

Никто из нас не раскрыл рот.

– Я слышал, что ты побил моего друга, Хэйс. – Раст обнажил зубы. Возможно, он считал, что улыбается. Я сомневался, что он знает, что такое «друг». – Мне нужна та девка, которая была с тобой. Моя Миа. Она в последнее время не высовывалась. Но ты-то знаешь, где она, не так ли, Никки?

– Я ее не видел. – Мой голос дрогнул.

«Улыбка» Раста стала еще шире:

– Да что ты говоришь? Хэйс, мелкий Никки Хэйс. Редхилл-роуд, восемнадцать. Минус один отец. Приболел в последнее время.

– Отчешись. – Я осознал, что это сказал Джон, и это было храбрейшим поступком из всех, что я видел в жизни.

– Я больше тебя. – Это было не особо остроумно, но он все-таки назвал меня мелким Никки, и я не мог оставить последнее слово за Джоном.

Нахмурившийся Саймон не поднимал глаз, но он все-таки сделал шаг вперед и встал между мной и Джоном.

Подобие улыбки на лице Раста едва заметно дрогнуло. Я представил себе, что этот обладатель глаз мертвой акулы сейчас всерьез обдумывает возможность зарезать ножом всех нас троих. Компания мужчин выбрала именно этот момент, чтобы выйти из «Пятнистой лошадки», и вместе с ними улица заполнилась светом и смехом. Раст фыркнул и, вместо того чтобы напасть на нас, отвесил легкий поклон.

– Дамы. – Он помахал нам рукой. – У меня много планов на эту ночь. Не могу прерваться на то, чтобы поиграть. Увидимся позже.

Мы прошли ярдов сто, прежде чем кто-то из нас заговорил.

– Он следует за нами? – спросил Саймон.

Я оглянулся. Я все еще дрожал, готовый сражаться или бежать, предпочтительно второе.

– Нет.

– Господи! Мне понадобится сменить брюки, – покачал головой Джон. – Я только что послал на хер главного психопата нашей школы. Мне крышка.

– Он больше не учится в школе, – сказал Саймон. – Его отчислили. За то, что он на учителя с ножом набросился.

– Спасибо, Саймон, за ценное напоминание.

– Мы с тобой. – Я пытался говорить обнадеживающе.

– Хорошо… нам крышка. – Джон продолжил идти, ускоряя шаг. – Шагу. Теперь мне еще важнее побыстрее успеть перепихнуться.

Мы почувствовали пульсацию басов еще до того, как увидели толпу снаружи квартиры Арно. Мы пробрались сквозь толщу гостей, которые уже потанцевали и выпили, чтобы согреться в эту погоду, и протиснулись через входную дверь. Вход охранял один из средних братьев Арно: это был немногословный мускулистый парень, всегда готовый улыбнуться, несмотря на суровый внешний вид. Махнув рукой, он пригласил нас войти, и считаные секунды спустя мы уже добрались до кухни, чтобы выложить наши подношения.

Весь первый этаж их квартиры мог бы поместиться в любой из гостиных, в которых нас несколько дней назад принимал Джон. Несмотря на это, каким-то образом несколько дюжин человек уместились в главной комнате, танцуя или расслабляясь у стены. Лайонел Ричи уступил место сестрам Пойнтер, которые недвусмысленно объявили о том, как они взволнованны[21]. Мы взяли по пиву с буфета и попытались сделать вид, что знаем, что делаем.

Это была не та музыка, которую я слушал в своей спальне. В ней полностью отсутствовала тревожная самоуничижительная созерцательная тоска избранных мной групп, но боже, как от нее хотелось танцевать. От жаркой обстановки хотелось пить, и банка в руке пришлась как никогда кстати. Она опустела прежде, чем я это осознал.

Меня потянули за рукав.

– Привет! – Это была улыбающаяся Миа в своей боевой раскраске.

– Привет. – Мне с трудом удалось перекричать музыку.

Она представила меня двум девушкам, которые протиснулись за ней. Я не услышал, как их зовут. Я прокричал несколько ничего не значащих фраз, чтобы поддержать разговор, но, к счастью, из-за музыки меня не услышали.

Миа кивнула, указывая в середину комнаты. «Пойдем», – сказала она, если меня не обманывал мой навык чтения по губам. Она взяла меня под локоток, и я позволил ей увести себя от стены.

Двадцать первый день рождения Анри Арно был той самой ночью, когда я обнаружил, как большое количество музыки и умеренное количество пива может взять пять часов и заставить их пронестись мимо, подобно ночному экспрессу. Мое тело, которое категорически отказывалось пройти две мили от дома Саймона до дома Элтона, даже не пыталось возражать против того, чтобы попотеть на танцполе. Полагаю, каждое поколение считает, что именно оно родилось в золотой век музыки, но этой ночью было легко поверить, что никому так не повезло, как нам. Чака Хан позволила нам раскачать ее, Грандмастер Флэш и Гневная Пятерка начертили нам белые линии, по которым мы шли, а едущий в Голливуд Фрэнки напомнил нам, чтобы мы расслабились[22].

– А где Саймон? – Я оттащил Джона от пары подружек Миа, которые вроде как соревновались за его внимание.

– Нарезался. – Джон кивнул в сторону самого темного угла, где голова Саймона виднелась из-под горы курток и плащей. Он крепко спал.

Одна из девушек отобрала у меня Джона, а я нашел дорогу на кухню, охмелевший от пива и окрыленный танцами. Я чувствовал себя отпущенным на волю гелевым воздушным шариком, уносимым потоками воздуха. На кухне было полно народа, хотя и меньше, чем в гостиной. Здесь собрались взрослые. Папа Элтона стоял спиной к кухонной стойке, уставленной в основном пустыми мисками для чипсов и маленькими тарелочками с сырными палочками, настолько ужасной закуской, что она всегда оставалась до конца любой вечеринки.

– Ник, как поживаешь? – У папы Элтона был сильный франко-мадагаскарский акцент, который я не понимал без усиленной концентрации внимания.

– Хорошо, спасибо. – Я улыбнулся. – Отлично.

– Хорошо.

Как и в случае со всеми остальными отцами моих друзей, за недавним исключением в виде отца Джона, я не знал его имени, но я знал, что он стар, старше, чем моя мать, старше Димуса; у него были редкие волосы с белыми прядями, морщинистое усталое лицо. И я знал, что около пятнадцати лет назад по общему приглашению британского правительства он сел на корабль в порту Диего-Суарес вместе со своей беременной женой и четырьмя маленькими сынишками и четыре недели плыл на наш холодный, мокрый остров. И он нашел здесь свой дом, построил свою жизнь, увидел, как подросли его дети.

– Мистер Арно… – Я осознал, что был пьян, и сделал усилие, чтобы не ляпнуть что-то оскорбительное.

– Жан, – сказал он, медленно улыбнувшись и кивнув кому-то проходящему мимо.

– Жан, – сказал я. – Спасибо вам. За это. – Я махнул рукой в сторону вечеринки. Мне повезло, что я не разлил ничей напиток.

Он пожал плечами:

– Моему старшему мальчику двадцать один.

Я ощутил непреодолимое желание разглагольствовать о природе вселенной, о которой, честно говоря, я узнал до черта всего нового совсем недавно. Вместо этого я задал вопрос:

– Какой? Я хочу сказать, вы повидали жизнь… Какой самый важный совет вы бы дали Анри? Ну знаете… О жизни. – Я удержался, чтобы не махнуть рукой еще раз.

Отец Элтона улыбнулся, словно фундаментальные вопросы о смысле жизни были обыденным делом среди мальчиков, которые выпили слишком много пива. Он подозвал меня подойти поближе, и я наклонился в его сторону.

– Поцелуй девушку.

– И все? – нахмурился я. Я надеялся на какую-то глубокую мудрость, которая помогла бы мне разгадать загадки бесконечного числа вселенных и отношений человека с временем и памятью.

– Поцелуй девушку. – Он кивнул, и стоявший рядом с ним мужчина засмеялся.

– Спасибо. – Я схватил пластиковый стаканчик, содержащий неопознанную темную жидкость, и принялся дрейфовать в сторону гостиной. Часы на стене коридора поразили меня заявлением о том, что было уже два с небольшим ночи. Лайонел Ричи вновь завладел магнитофоном, и на танцполе зазвучала медленная песня, под которую следовало танцевать вдвоем.

– Привет. – Миа вторила Лайонелу[23], вкладывая свою руку в мою. Я поставил где-то свой стаканчик, и совсем скоро мы присоединились к парам, которые медленно раскачивались по всей комнате.

Медленный танец – это, по сути, общественные обнимашки, и в тот момент это было лучшее, что когда-либо происходило в моей жизни. Когда Миа прижалась ко мне, усталость от пяти часов танцев, тяжесть неопределенного количества пива и бремя моей болезни отступили, словно телефонному диску, который оттянули до крайней точки, наконец дали вернуться в исходное положение.

Через плечо Миа я видел, что Джон оказался в объятиях ее подруги. Он не видел, что я на него смотрю, и казалось, что его лицо приварили к лицу девушки. Я наклонился, чтобы поделиться этой новостью с Миа, и обнаружил, что она повернулась ко мне, что мои губы натолкнулись на ее губы, а не на ее ухо. Поцелуй девушку.

Несмотря на бесконечные разглагольствования Джона на эту тему, меня все равно застало врасплох то, что губы Миа встретились с моими лишь ненадолго, и я ощутил тепло ее языка. Мы немедленно начали целоваться так, словно оба умирали от голода и только друг другом и могли насытиться. Это казалось менее реальным и куда более захватывающим, чем разговоры со мной самим, прибывшим из будущего. Что-то вроде прохладного электрического огня пробежало по всем моим венам. Я вдруг ощутил себя живым с таким неистовством, которое я даже и представить себе не мог, я не собирался позволить крошечной ошибке в моей ДНК отравить мою кровь и отнять это у меня. Я чувствовал себя неостановимым… пока Миа не остановила меня. Она сделала шаг назад, ее помада смазалась, а по улыбке не получалось прочитать, что она думает… но она улыбалась.

– Песня закончилась.

18

– Господи! Уже за три часа.

Жестокое включение верхнего света прогнало всех тусовщиков из квартиры Арно, и мы стояли на холоде в нескольких ярдах от входной двери. Толпа медленно рассеивалась, звучали пьяные прощания.

– Мы проводим тебя домой, – сказал я Миа. Джон кивнул, наконец перестав обниматься с девушкой, с которой он провел весь вечер. Саймон просто стоял с мутным взглядом и зевал. Я не был на все сто уверен, что он вообще осознавал, где находится.

Миа пожала плечами, словно это было необязательно, но взяла меня за руку, и наши пальцы переплелись. На мою идиотскую ухмылку она ответила одной из своих еле заметных, но восхитительных улыбок. Мы ушли, держась за руки, а следом за нами шли Джон и Саймон.

К тому моменту, как мы дошли до конца дороги, Джон уже наполовину допел Thriller Майкла Джексона, более-менее сносно, а мои мысли были целиком поглощены прощальным поцелуем, который дожидался меня у двери Миа.

Надрывный рев автомобильного двигателя заставил нас развернуться. Передние фары моргнули, и мы застыли в луче света. Машина ехала вслед за нами, с противоположной стороны дороги. Зажмурившись, я мог разглядеть только черную тонировку и гладкие гоночные наклейки. Я подумал, что это мог снова быть Димус на своей «BMW».

Дверь водителя открылась, и из машины вышел человек.

– Я же сказал, что мы увидимся позже.

Мы с Миа отпустили руки друг друга, словно провинившиеся дети, которых застали с поличным.

Иэн Раст протянул руку, чтобы приглушить фары у несомненно угнанной машины.

– Миа поедет со мной. – Он вышел на свет, взъерошенный, с темным пятном на правом предплечье, как будто от пореза. Пятна на его рубашке выглядели так, словно это могла быть чья-то кровь. Саймон бросился наутек.

Раст наклонил голову вбок, затем посмотрел на нашего удирающего друга.

– Я бы с удовольствием посмотрел, как вы пытаетесь остановить меня. До утра еще далеко, а я только вошел во вкус.

– Я заплатила Мешку, – сказала Миа, пытаясь говорить уверенно. – Он остался доволен.

– Зато я, – сказал Раст, – недоволен Мешком. Считаю, что пришла пора сменить руководство. А это значит, что ты должна мне.

– Сколько? – спросил я. Мне стоило усилий озвучить этот вопрос. Заставить эти мелкие злые глаза посмотреть на меня.

– А сколько у тебя есть, Хэйс? – Что-то в его голосе говорило мне, что, сколько бы я ни предложил, ему бы все равно было мало. Дело было не в деньгах. Дело было во власти и контроле. Раст увидел в Миа что-то, чем он хотел обладать. Он начал медленно приближаться, словно провоцируя нас на побег.

– Полиция ищет тебя, – сказал Джон.

Мы втроем пятились с каждым шагом Раста. Расстояние между нами не превышало пяти ярдов.

– Если я им нужен, то вот он я. – Раст расставил руки и быстрым прыжком сократил дистанцию на один ярд. Я качнулся назад, как напуганное животное, едва не шлепнувшись на задницу. Я слышал, что алкоголь придает храбрости, но все то пиво, что я выпил, вопреки медицинским показаниям, не работало.

Однако то, что пил Джон, работало как надо. Вместо того чтобы пятиться, он бросился на Раста, словно не верил историям, которые, как мы все знали, были правдой. Раст качнулся налево, и Джон пролетел мимо него, врезавшись в украденный автомобиль.

– Давай. – Раст поманил Миа. – Или мне сломать этого симпатичного мальчика прямо здесь? – Он оглянулся на Джона, который стоял на четвереньках около машины, пошатываясь и постанывая. Быстрый удар ногой под ребра повалил Джона на дорогу. – Ну?

Крики и топот позволили Миа не отвечать. Элтон и двое его братьев бежали в нашу сторону, остальные были немного позади, Саймон сильно отставал, но стойко пыхтел, замыкая процессию.

Марк и Анри достигли нас первыми, Элтон добежал сразу за ними. Поразительно, но Раст выглядел невозмутимым. Без какой-либо спешки он подошел к Джону, схватил его за волосы и поставил на ноги. Добежали остальные ребята с вечеринки. Последним прибыл Саймон. Раст пнул Джона по ноге и схватил его за подбородок и волосы, когда тот опустился на колени. Дыхание Джона было неглубоким и прерывистым. Теперь он был в ужасе от этого чудовища. Кровь от пореза на лбу стекала несколькими струйками ему в глаза. Раст многозначительно посмотрел на Миа:

– Залезай в машину.

Элтон и его братья приблизились.

– Отпусти его, а не то…

– Не то что? – фыркнул Раст. – Думаете, что не дадите мне свернуть ему шею? – Он покачал головой. – Миа знает, что делать.

Я оцепенел от страха. Что-то глубоко внутри Раста было сломано. Это было видно по его лицу. Какая-то пустота в голове, которую могла заполнить только боль других людей. Он сжигал все мосты лишь для того, чтобы согреться. Он сломал бы шею Джону без колебаний. Он бы сделал это и ушел, оставив моего друга парализованным, отняв бы у него жизнь, заменив бы ее на долгие годы беспомощной зависимости от окружающих.

– Отпусти его. – Миа наклонила голову и направилась в сторону двери пассажира. В этот момент темный силуэт неслышно подошел к Расту сзади, оттянул его руку и в мгновение ока прижал его к капоту автомобиля, выкрутив руку сзади.

Пока Элтон и остальные поспешили Джону на помощь, я просто стоял и глупо моргал, глядя на мистера Арно, который обошел машину по кругу и неслышно подошел к Расту сзади, чтобы применить боевой захват.

Когда Миа и Джон оказались в безопасности среди нас, за спиной Арно и их родственников, мистер Арно отпустил своего извивающегося узника и присоединился к нам.

Раст резко обернулся. В его руке блеснул клинок, и на мгновение показалось, что он собирается броситься на нас, в самую гущу. Каким-то образом он сдержал свою ярость и вместо этого вытянул руку и указал клинком на мистера Арно, отступая.

– Ты, старик. Ты схватился за меня грязными руками. Так не годится. – Его голос дрожал от ненависти и с трудом сдерживаемого гнева. – Берегись, старик, ибо однажды ночью я найду тебя и вырежу из тебя извинение.

Мы все как один отступили с улицы. Раст голодным взглядом смотрел на нас, словно выжидая, что кто-то отобьется от толпы.

– Он безумен. – Джон вытер с глаза кровь.

– Полный псих. – Элтон оглянулся. – Опасный. Держитесь от него подальше.

– Уж точно, – сказал я. – Мы должны вызвать полицию.

– Рано или поздно он доиграется, – сказал Анри, шедший позади нас.

– Твой папа – это что-то! – сказала Миа и крикнула: – Спасибо, мистер Арно! – Где-то впереди нас мистер Арно поднял руку в знак того, что услышал. – Я и не знала, что он может так постоять за себя.

Элтон кивнул. На его лице отражалась гордость.

– А ты как думаешь, кто подсадил нас на боевые искусства? Он стар, но крепок. Занимался боксом еще на Мадагаскаре. Сейчас он в службе охраны работает.

Мы направились обратно в тепло и свет квартиры Арно, поражаясь безумию Раста. Я очень устал, поэтому просто слушал. Пока мы шли сквозь холодную ночь, мне пришло в голову, что во всем многообразии человечества такие создания, как Иэн Раст, были чем-то вроде раковых клеток в потоке крови в моих венах. Они редко появляются, но достаточно одного, чтобы поразить все, что его окружает. Потому что уродство приумножается, боль порождает боль, и даже добрые поступки иногда становятся топливом для дьявольского огня. Я снова захромал, вся моя боль вернулась, вся тяжесть моей болезни навалилась на меня, и влачить ее было невыносимо. Еще два шага – и я свалился бы на колени. Но рука Миа нашла мою руку, наши пальцы переплелись, и благодаря этому я мог идти хоть всю ночь.

19

Мы пришли на игру в «Подземелья и драконы» с тяжелыми головами. У Джона на лбу красовался впечатляющий шрам, и он выглядел чрезмерно самодовольным, хотя уже и не помнил дорогу домой до дома Саймона, во время которой он вальсировал с уличными фонарями, а потом вскарабкался на «Мерседес» и объявил о своей любви к девушке, с которой танцевал у Арно.

– Лиза! Милая Лиза! – мурлыкал он, спускаясь на тротуар.

– Ее разве не Лорой звали? – тяжело отдышавшись, спросил старающийся не отстать от остальных Саймон.

– Ой…

Миа пришла вместе с Элтоном, как обычно, немного позже. Она одарила меня легкой улыбкой и знающим взглядом. Мы ее оставили у Арно прошлой ночью и без слов расстались. Я понятия не имел, чего ожидать сегодня утром. Была ли она теперь моей девушкой? Надо ли мне было сохранять хладнокровие и соблюдать дистанцию? Хотел бы я, чтобы Димус включил этот пункт в свои руководства. Я точно знал лишь то, что у меня ныли губы, болела челюсть, и мне отчаянно хотелось поцеловать ее вновь. А потом еще раз.

Непьющий Элтон озарил нас яркой улыбкой:

– Пацаны! Готовы играть?

– Конечно. – Я положил в рот одну из таблеток от несварения, которые мне дала мама Саймона, и запил молоком, которое я сам попросил. – Но главный вопрос в том, готовы ли мы к завтрашней ночи?

Остальные нахмурились, как будто это была назойливая неприятная мысль, которую им только-только удалось загнать в самый дальний и темный угол.

– Я ему верю, все такое, – сказал Джон. – Но этот несчастный случай, который вроде бы должен произойти с Миа, до него еще двадцать с чем-то лет. Этого времени предостаточно, чтобы придумать альтернативные варианты… Прости, Миа.

– Ничего страшного, – сказала Миа. – Если я правильно поняла его объяснения, то та Миа, которая пострадает, может и не быть мной…

Элтон неопределенно кивнул. Я терял их поддержку.

Переломил ситуацию в итоге Саймон:

– Мы должны это сделать ради Миа и ради Ника.

– Ника? А он тут при чем? – спросил Элтон.

– Ну, Димус – это Ник из будущего, – сказал Саймон, как будто констатируя очевидное.

– Кто-кто он? – Миа обвиняюще посмотрела на меня. У остальных упали челюсти.

Саймон продолжил, не обращая на них внимания:

– Тогда если мы сделаем то, что помнит Димус, то мы удостоверимся, что Димус – это не любой старый Ник из будущего, но это будет наш Ник. А это значит, что Ник исцелится от своей лейкемии и доживет как минимум до сорока. Что не очень-то вероятно, если он просто положится на удачу.

– Димус – это ты? – спросила Миа, все еще в шоке.

Я не ответил. Я понимал, что теперь они все поняли, кто он, как только это озвучил Саймон. Наверное, они ломали голову, как же они раньше не догадались.

– Так что мы сделаем это, – сказал Саймон, – ради Ника и ради Миа. Так?

– Раз уж так выходит, – склонил голову Элтон.

Миа кивнула, но я видел в ее глазах, что она еще будет расспрашивать меня о Димусе.

Джон тоже кивнул.

– Нас схватят. – Он бросил пару дайсов, словно от этого зависела наша судьба.

– Возможно, нам придется бежать. Нас не схватят, если мы не будем вести себя, как идиоты, – нахмурился Элтон. – Я рассказывал, что мой папа работает охранником. Его агентство посылает на ночные смены. Он говорит, что их задача – охранять помещения. Они не заинтересованы в том, чтобы кого-то ловить. Полиция получает за это бонусы, да и зарплату, но не охранники.

– А собаки? – К Саймону вернулся его самый большой страх.

– Их используют на строительных площадках и прочих местах, где важное оборудование может просто валяться на земле. Но не внутри. Никто не хочет прийти на работу утром и вляпаться в собачьи какашки на ковре.

– Но…

– Мы играем или что? – Элтон подготовил свои книги, воздвигая из них щит, чтобы не было видно его заметок.

Мы хором сказали «да». Нам всем хотелось ненадолго отвлечься от реальных опасностей на воображаемые.

Он наклонился над столом и положил между нами на стол какой-то предмет. Это был цилиндр, сплетенный из красных и белых полосок не то кожи, не то пластика толщиной примерно в палец и длиной дюймов в пять.

– Не трогай! – Саймон шлепнул Миа по ладони, когда она протянула руку.

– Ай! – Она убрала руку и насупилась: – А что такого?

– Это излюбленный прием Элтона, – сказал я. – Он кладет что-то на стол, и, если ты это тронешь, это будет триггером для события в игре. Обязательно плохого. Однажды он оставил тут стакан колы, а я оттуда отхлебнул. Так умер мой первый персонаж. Отравленные пайки. То, что я выпил колу, сделало моего персонажа первым, кто их положил в рот. Я провалил спасбросок, и он умер.

Миа кивнула.

– Никаких прикосновений. – Она адресовала мне легкую улыбку. Означало ли это, что она меня уже простила?

Она выложила на стол обрывки бумаги с предыдущей игры. Fort. Two. Sicker. Слова мудрости, которые бог ее героини послал ей, когда она попросила у него совета, как нас спасти. Я мог догадаться, что они означают: двое из нас были больны, мой Никодимус и жрица Миа, мы постепенно исчезали из этого мира. Мы становились все больнее, и это случилось недалеко от форта. Но в чем тут заключалось божественное наставление, я не мог понять. Даже Димус по сравнению с этим понятно выражался.

– Может быть, это анаграмма, – сказал Саймон.

– Зачем бы моему богу посылать мне анаграмму? – спросила Миа.

Саймон пожал плечами:

– Элтон их любит.

– Хм-м-м… – Миа пыталась сложить послание разными способами. – Тогда ты над этим думай. А мы займемся… На чем мы там остановились?

– На бесконечном шествии через бесконечную пустошь, – вздохнул Джон.

– И исчезновении, – услужливо добавил Саймон.

– Это правда, жрица и Никодимус уже почти прозрачные, – сказал Элтон. – Вы могли бы найти подработку привидениями. Вы так выглядите, что сквозь вас можно палку просунуть и не причинить неудобств.

Мы продолжали идти через пустошь, не имея ни карты, ни какого-либо направления, кроме того, которое Миа выжала молитвой из Человека-Иисуса. Запасы воды иссякали, еды было и того меньше.

– Наступило еще одно утро. Никакого завтрака. Еще туже затянутые пояса. – Элтон кинул дайсы, чтобы определить, попадется ли нам по пути что-то плохое. Я, в общем-то, даже надеялся на то, что нам перегородит дорогу какой-нибудь монстр: это бы нас взбодрило, и мы могли бы его съесть. Обед, доставляющий сам себя. Но ничего не пришло.

– Я скоро вернусь. – Элтон допил свою колу и отправился в туалет.

В тот момент, когда дверь за ним захлопнулась, Миа потянулась за цилиндром, который он оставил на столе.

– Миа! – шикнул я. Должен признаться, эта вещица искушала меня все утро. Это ни с чем не сравнимое ощущение, когда тебе говорят, что к чему-то нельзя прикасаться, чтобы заставить тебя захотеть это сделать.

– Ничего особенного, просто гибкая трубка. – Она повертела ее в руках, чтобы удовлетворить свое любопытство.

– Только положи ее обратно на точно то же самое место, – прошипел Джон.

– И побыстрее! – Саймон показал пальцем на дверь, словно Элтон мог ворваться обратно в комнату в любой момент.

– Ой… – Миа подняла глаза и нахмурилась.

– Что? Ты…

Она вытянула свои руки. Каким-то образом она засунула свои указательные пальцы в оба конца трубки. Издалека донесся звук смыва.

– Быстрее! Положи на место!

– Я… я застряла! – Миа пыталась вытащить пальцы, но трубка лишь растягивалась и еще сильнее их обхватывала.

– Перестань суетиться, – прыснул Саймон.

– Я не суечусь. Я не могу ее снять! Я застряла…

Дверь открылась, и вошел улыбающийся от уха до уха Элтон.

– Обожаю, когда план срабатывает так. – Он сел и посмотрел в свои записи. – Земля начинает трястись. Вокруг вас танцуют небольшие камни. Пыль поднимается до уровня щиколоток. Вы чувствуете вибрации через подошвы ботинок. Земля начинает раскалываться… Да, Финнис?

Саймон опустил руку.

– Финнис начинает убегать.

– В каком-то определенном направлении?

– Прочь?

– Это происходит повсюду, от горизонта до горизонта.

– Финнис остается стоять, где стоял, и разминается, готовясь побежать в любой момент.

– Хорошо. Земля начинает вспучиваться, и со всех сторон, образуя огромный круг, поднимается стена из красновато-коричневого камня, прорываясь из земли. Вы оглядываетесь, чтобы оценить масштабы, и видите, что в центре круга возвышается башня примерно в четверти мили от вас. Огромный каменный шпиль. Он где-то футов в сто высотой.

– Мы можем перелезть через стену? – спросил Саймон.

– Когда вы до нее доберетесь, она уже будет выше вас.

– Я могу вскарабкаться на нее?

– Она растет с каждым толчком, как будто с обратной стороны кто-то бьет по ней огромным молотом. Башня тоже становится все выше. Стена уже высотой в двадцать ярдов. Сплошной камень.

– Можешь снять с меня эту фиговину? – Миа протянула ко мне руки, трубка все еще была крепко насажена ей на пальцы. – Меня она бесит.

– Перестань тянуть, – сказал Джон. – Я вспомнил. Я уже такие видел. Это китайская ловушка для пальцев.

– Мог бы и пораньше сказать. – Я покачал головой.

– Эй, я всю ночь развлекался, – улыбнулся до ушей Джон. – И к тому же те, которые я видел раньше, не так выглядели.

– Ладно, мне без разницы. Как ее снять? – Миа перестала тянуть.

– Этого я не помню, – сказал Джон.

Я взял руки Миа, радуясь возможности, и прикоснулся к ним с большей фамильярностью, чем если бы это было до вечеринки.

– Ну… – Я видел, как именно переплетение полосок затягивало трубку на кончиках ее пальцев. – Вариантов тут немного…

– Ножницы! – сказала Миа.

– Эй! Никаких ножниц! – Элтон подскочил со стула.

– Я… Попытайся прижать пальцы друг к другу, – предложил я.

– Прижать? Но я… Ой! – Миа невольно последовала моему совету и освободилась от ловушки в мгновение ока.

– Финнис попытается вскарабкаться на стену. – Саймон потянулся за своими дайсами.

– Конечно, – кивнул Элтон. – Но перед вами, ярдах в пятидесяти, виднеются ворота. – Он нарисовал на карте большой круг, обозначая стену. В его центре – круг поменьше, обозначая башню. И добавил ворота к обоим.

– Я пойду к двери, – сказал Джон. Остальные последовали за ним.

– Перед входом стоит старик. Коричневая мантия, длинная рыжеватая борода. Она, вероятно, была бы белой, если бы не песчинки.

– Где мы? – спросил я. – Я спросил у того мужика.

– Вы, молодой человек, – сказал Элтон скрипучим старческим голосом, – пришли к Башне Иллюзий.

– Дошло. – Саймон посмотрел на обрывки бумаги. – Two. Sicker. Fort. Tower of Tricks[24]. Говорю же, он любит анаграммы.

– Нам надо исцелить этих двоих. – Джон показал на Миа и меня. – Как нам это сделать?

– Просто уйдите. Ничего из того, чего вы не желаете, не сможет уйти вместе с вами.

– И все? Мы можем просто уйти отсюда и оставить наши беды позади?

Элтон кивнул, подражая движениям старика с покрытой пылью бородой. Он жестом показал на воображаемую дверь.

– Ну-у-у хорошо-о-о-о-о-о… – Джон переместил металлическую фигурку, символизировавшую его воина, к двери.

– Подожди. – Миа протянула руку, чтобы остановить его. – Это подозрительно просто.

– Это же Башня Иллюзий… – сказал я. – Это может быть просто.

– Или… – Миа постучала по столу. – Это может быть иллюзией того, что мы уходим. Как ловушка для пальцев. Когда я попыталась освободиться логичным образом, я затянула ее еще сильнее. Мне пришлось поднапрячься, чтобы освободиться. – Она повернулась к Элтону: – Я спрашиваю старика, действительно ли через дверь в стене мы выйдем наружу или нам нужно войти в Башню Иллюзий, чтобы освободиться.

Элтон проскрипел в ответ своим старческим голосом:

– Вы уже в Башне. Мы все в Башне. Мы рождаемся в ней, и никто еще не покинул ее живым.

– А это? – Миа постучала пальцем по кругу в середине карты. – Если мы войдем сюда, сможем ли мы выйти наружу, оставив болезнь позади?

Элтон пожал плечами:

– Вы можете попытаться. Если вы покинете физическое воплощение Башни, которое вы видите, то вам будут отпущены все грехи, вы будете свободны от всех проклятий и несчастий, преследующих вас. Но Башня не захочет вас отпускать, как только вы шагнете внутрь. Никто не покинет это здание без жертвоприношения, и зачастую жертва куда больше, чем выгода, которую вы ищете. Это иллюзия… видите ли. – Он изобразил виноватую улыбку.

– Ну что же. – Я передвинул вперед фигурку, изображающую Никодимуса. – Мы с Миа должны войти. – Я посмотрел на нее: – Идем? – Это было больше, чем приглашение ворваться в напичканную адскими ловушками башню. – Ты со мной, Миа?

Улыбка. Одна из ее легких, озорных улыбок, от которых мне становилось тепло на душе.

– Конечно, – Она передвинула свою жрицу и одновременно с этим прикоснулась своей ногой к моей ноге под столом.

Мое лицо расплылось в идиотской ухмылке.

– А вы, ребята, может, снаружи подождете?

Джон закатил глаза и передвинул вперед своего воина.

– Один за всех.

– И все за одного, – сказал Саймон с куда меньшим энтузиазмом и передвинул Финниса в тыл нашей маленькой группы.

Весь день у нас ушел на то, чтобы пройти наверх сквозь все новые и новые адские ловушки, которых в Башне было предостаточно. Время летело быстро, мы продвигались медленно. Хотя мы стремительно поднимались все выше и выше.

– У тебя настоящий талант на смертельные ловушки, Элтон. – Джон вычеркнул из своего инвентаря все предметы, которые он использовал, чтобы помочь нам спастись от последней ловушки, черной сферы, которая преследовала нас, пожирая все на своем пути, за исключением стен самой башни. Мы наконец-то выяснили, что она росла по мере того, как насыщалась, и начали скармливать ей все, чем мы могли пожертвовать, а также довольно много того, чем мы пожертвовать не могли, пока она не стала слишком большой, чтобы пройти через дверной проем, и там мы ее и оставили.

– Насколько высоко мы поднялись? – спросил я.

Элтон пожал плечами.

– Ты говорил, что тут есть окна, – сказал Саймон. – Саймон выглядывает из окна. Осторожно!

– Ты достаточно осторожен, чтобы избежать обезглавливания одним из стальных колец, которые насажены на башню и поднимаются и опускаются с высокой скоростью. Башня простирается до небес, ее верхушка скрыта в облаках.

– Черт.

– Может, мы все делаем неправильно, – сказала Миа. – Старик сказал, что никто не покинет башню без жертвоприношения.

– Я уже принес достаточно жертв! – Джон раздраженно потыкал пальцем в дюжину вычеркнутых из его инвентаря предметов.

– Может, этого мало? – предположила Миа. – Возможно, если бы кто-то из нас попал в ловушку, это бы зачлось. Может, надо просто сказать, что мы готовы принести жертву?

– Правда? – сказал Элтон старческим голосом, достал фигурку, изображавшую старика у ворот, и поставил ее за спиной Миа.

– Полагаю, что да… – Она посмотрела на всех нас.

Мы пробурчали что-то в знак согласия.

«Это на вашей совести», – сказал старик. Он поднял обе руки, и тьма закружилась вихрем вокруг вас. – Элтон кинул невидимые для остальных дайсы.

– Джон, тебе надо выйти ненадолго. Иди, поиграй с Чемоданом.

Джон вздохнул и покинул комнату, захватив лист своего персонажа.

Вид у Элтона был серьезный.

– Вы все находитесь в комнате с каменными стенами и железной дверью. За исключением Джона. Вы видите его через окно в дальней стене. Он находится в точно такой же комнате, но он вас не видит и не слышит. У вас троих ноги связаны цепью, и вы прикованы к стене между двумя комнатами. Воин Джона не прикован, и он стоит около выхода из комнаты.

– Старик находится с вами. Он говорит, что если одна из дверей будет открыта, то вторая дверь окажется запертой навсегда, и, более того, пол в комнате исчезнет, и упавшие разобьются насмерть.

– Разбейте стекло! – сказал я.

– Ты подскакиваешь поближе к окну. Это не стекло, оно не бьется, и твои удары совершенно незаметны из другой комнаты. – Элтон встал со стула. – Я пойду, задам Джону несколько вопросов.

Саймон раскрыл рот лишь тогда, когда Элтон покинул комнату.

– Жертва – это Джон.

– Что? – спросила Миа.

– Он – жертва, – сказал Саймон, словно это само собой разумеется. – Или мы. Или он первым покинет комнату и убьет нас, или наоборот.

– Но мы скованы, а он у двери, – сказал я. – Если он прикоснется к двери, мы умрем. Все трое.

– Ты кое про что забыл, – сказал Саймон.

– Надеюсь, что это три пары крыльев. – Я посмотрел на список экипировки на листе моего персонажа.

– Нет. – Миа показала пальцем на предпоследнюю строчку: – Это.

– А. – Я отодвинулся от стола.

– Или он, или мы. И жертва должна быть принесена. – Саймон покачал головой.

Миа убрала руку. Она указывала на свиток, который мы забрали у вампира. «Слово Силы: Убийство». Я мог прочитать слово со свитка, и воин Джона умрет, даже не поняв, что произошло. Без шансов спастись.

Элтон вернулся на свое место.

– Пока вы колотили в окно, воин Джона осматривал комнату, потом осторожно протянул руку к ручке двери.

– Сделай это! – поторопил меня Саймон.

– Я не хочу. Это неправильно. – Я отложил в сторону свой лист персонажа.

– Или трое погибнут, или один, – сказал Саймон. – Финнис крадет футляр со свитком из рюкзака Никодима, снимает с него крышку и вытряхивает свиток в руки мага. – Он смерил меня тяжелым взглядом.

– Я мог бы это сделать, если бы мы дали ему шанс. Любой шанс. Если бы он мог сделать спасбросок…

– Он не может, – сказал Элтон. – Ты говоришь слово, и он умирает. Так это устроено.

– Я не буду этого делать. – Это уже касалось не только игры. Это был вопрос контроля. Потери контроля. Отнимания контроля. Предоставления шанса. – Я не могу.

Миа нахмурилась:

– Ник…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвался Джон.

– Прочь! – завопил Элтон, вскочив на ноги. – Тебе нельзя здесь…

Джон толкнул его обратно на стул:

– Это серьезно. Звонили из больницы, Миа. Твоя мама. Случился пожар.

20

Мама Саймона отвезла нас с Миа в Вестминстерскую больницу, куда на «Скорой помощи» доставили маму Миа после пожара в «Миллер-блокс».

Я начал было задавать вопросы, но тут же прекратил. Миа не так много сообщили, и отвечала она односложно. Я не думал, что час поцелуев прошлой ночью давал мне право на то, чтобы обнять ее и утешать в столь экстремальных обстоятельствах. Меня поразило уже то, что она захотела, чтобы я поехал. Элтон вызвался добровольцем, но получил отказ.

– Я поражен, что они нашли тебя, – ска-зал я.

Она холодно посмотрела на меня:

– Я даю ей знать, куда ухожу. Кладу номер телефона ей в кошелек. Она неплохая мать. Ей не все равно. Выпивает немного, но и все.

– Прости. Я не хотел…

– Ничего страшного. Только прекрати извиняться.

– Изв… – Я осекся и придержал язык. Я сидел молча и смотрел на огни фонарей в окне автомобиля, пока мы ехали по Лондону, блеклому, каким он бывает в середине зимы.

Мама Саймона высадила нас на парковке, снабдив наилучшими пожеланиями, заполненным на две трети пакетом диетического печенья и бутылкой лимонада.

– Прости, что не могу подождать, Миа. У тебя есть деньги, чтобы доехать домой? Да? Надеюсь, она скоро поправится. Звони, если что. Ник, удостоверься, что она позвонит.

В машине за нами нажали на гудок, и мы выскочили, чтобы миссис Бретт могла отъехать.

Спустя считаные секунды мы уже проскочили через автоматические двери в отделение «Скорой помощи». Когда я покинул Илингскую больницу в четверг поздно вечером, я надеялся, что мои столкновения с национальной системой здравоохранения на какое-то время завершились, однако меня вновь встретили слишком яркие больничные лампы и запахи антисептиков и отчаяния. Меня немедленно затошнило, и вся моя боль вернулась. Я подождал, пока Миа узнает все необходимое на стойке информации. Я трижды увидел Еву, ее макушку, часть ее лица, выглянувшие из-за спинки скамьи глаза. Конечно же, это была не она. Просто девочки с теми же темными, кудрявыми волосами, но мое воображение продолжало искать ее. Я обвинял в этом отсутствие сна и запоздалое похмелье.

– Она в палате этажом выше. Пошли. – Миа прошла мимо меня, и я последовал за ней.

– Отделение ожогов?

– Общее. Палата 31-я. Отравление угарным газом. – Миа шла довольно быстро и отмахнулась от лифтов в пользу лестницы. Несмотря на то что ноги у меня были длиннее, я с трудом поспевал за ней.

Я ждал в коридоре снаружи палаты, пока Миа была внутри. Я несколько раз прошел весь коридор в обе стороны, чтобы ноги не так болели. Почему-то стоять было больнее, чем двигаться. Около входа в палату стояла бесхозная инвалидная коляска. Каждый раз, когда я ковылял мимо, соблазн усесться в нее был все сильнее.

Пожар наверняка был делом рук Раста. Во всех прочих обстоятельствах пожар дома у заядлой курильщицы и алкоголички не требовал объяснений. Женщина напилась до беспамятства, и ее последняя сигарета подожгла ночную рубашку или кресло. Но спустя несколько дней после того, как она пустила кровь Расту, когда он залил ей огнеопасную жидкость в щель для писем… Это не мог быть кто-то еще.

Наверное, стать инвалидом обидно в любом возрасте. В пятнадцать лет это сокрушительный удар. Сегодня ты упиваешься своей неуязвимостью, завтра – тонешь в своей беспомощности. Мать Миа чуть не сгорела заживо, а традиция требовала, чтобы я в роли потенциального бойфренда взял инициативу в свои руки и жестоко отомстил от лица двух женщин. Однако что Миа, что ее мама, обе казались значительно более способными справиться с Растом, чем я. Но вчера ночью это не удалось сделать никому.

Я рухнул в инвалидную коляску, со вздохом признавая поражение, и уставился в зеленую стену. Димус должен был знать о пожаре. Миа не могла не упомянуть его в ближайшие месяцы и годы, так что стирание этой недели из моей памяти не может стереть сам факт. Он пытался остановить его? Или же математическая основа его приключения требовала, чтобы он произошел? Если бы он, зная, что пожар произошел, остановил его, то его шансы спасти «его» Миа улетучились бы, ибо произошло бы очередное разветвление временны`х линий. Так что он просто хладнокровно откинулся назад и позволил этому произойти? Если бы эта женщина умерла, это было бы по его вине. По моей вине.

И кем была ему Миа? Бывшей девушкой? Любовью всей его жизни? Матерью его детей? Он поместил все это на чашу весов против жизни алкоголички средних лет? Я настолько расчетлив?

А вдруг эта женщина сгорела заживо в своей постели в его прошлом, а сейчас он спас ее жизнь ценой всех своих амбиций? Я не был уверен в том, что хочу знать, как он поступил. Но независимо от того, что именно он сделал, было сложно воспринимать его поступки как мои собственные.

Когда мне было четыре года, я столкнул моего лучшего друга с лестницы, чтобы завладеть игрушкой, которую мы не могли поделить. Если я правильно помню, это был синий металлический трактор. От падения у Джеймса Дэйвиса выпал один из его молочных зубов. Это было одиннадцать лет назад, и я до сих пор не испытываю ни малейших угрызений совести по этому поводу. Маленькая версия меня была совершенно другим человеком. Его решения принимались в совершенно ином контексте, они были сформированы опытом, который лишь в незначительной степени пересекался с моим собственным. Так вот, эти одиннадцать лет разницы были ничтожны по сравнению с двадцатью пятью, которые отделяли меня от Димуса.

– Она хочет увидеть тебя. – Миа выглянула из-за крутящихся дверей в палату и нарушила мои размышления.

– Меня?

– Да. Тебя. Давай. – Она вновь скрылась за дверями.

Я с виноватым видом поднялся с инвалидной коляски и последовал за ней.

Так же как и Ева, мать Миа словно уменьшилась, попав на больничную койку. Она лежала, точно насекомое под микроскопом, нарушая своими тонкими, темными руками безупречную белизну простыней. На ее лицо был надет респиратор, который она сняла, чтобы обратиться ко мне хриплым шепотом:

– Если бы мой сын был здесь, я бы не разговаривала с тобой, мальчик.

– Да, мэм, – кивнул я, полностью осознавая, что я был неважной заменой ее заключенному сыну-гангстеру.

– Тот пацан. С хорьковой мордой. – Она поднесла респиратор ко рту и сделала болезненный вдох. – У него нелады с головой. – Она постучала себе по брови пожелтевшим от никотина пальцем. – Совсем кукушкой поехал.

Она кивнула. Я тоже кивнул. Это было правдой.

– Они за ним придут из-за этого. Ребята моего пацана. Хорек пожалеет о том, что родился. – Еще один болезненный вдох из респиратора. – Но пока они его не поймали. – Она наклонила голову в сторону Миа. – Ей надо залечь на дно. – Темные глаза сузились, и она посмотрела на меня, и тем самым любые иллюзии о вежливой просьбе улетучились. Это была волчица, спасающая своего волчонка. – Держи ее в безопасности, Ник.

– Обязательно. – Она знала мое имя! Миа рассказала ей обо мне!

– Хорошо. – Она устало кивнула и махнула рукой. Мне дали команду «Вольно».

– Я задержусь ненадолго, – улыбнулась мне Миа, наполовину смущенная, наполовину довольная.

Тридцатью минутами спустя она обнаружила меня сидящим в инвалидной коляске.

– Как она?

– Отдыхает. Врачи больше обеспокоены, чем она. Ну, если верить медсестрам. Я не разговаривала с врачами… В общем, угарный газ – это серьезное дело. За ней нужен особый уход, чтобы ей не стало хуже.

– Мне жаль.

– Это не твоя вина. – Лицо Миа ожесточилось. – Мы знаем, кто сделал это. И мы знаем, что он не собирается останавливаться.

Я кивнул. У большинства людей, почти у всех, есть предел, когда хватит – значит, хватит. Этот предел отличается у разных людей, но он есть. Не нужно было проводить в компании Раста много времени, чтобы понять, что у него нет предела. Он с пугающей скоростью доводит любую ситуацию до такой крайности, когда он может считать, что победил, а это значит, что его жертва проиграла. Он был не из тех людей, что строят на века. По крайней мере, не в таком обществе, где существуют законы и полиция, которая следит за их исполнением. Но он обязательно наводил шороху прежде, чем исчезнуть. В этом можно было не сомневаться!

– Итак, мы заляжем на дно. Как твоя мама сказала. И будем ждать, пока ребята твоего брата не разрулят проблему. – Я пытался не выдать того, что надеюсь на такой исход.

Миа кивнула, словно против воли.

– Но если я его увижу…

– Будем надеяться, что не увидишь. – Я кое-как поднялся. – Правда, учитывая то, что он знает, где мы оба живем, похоже, преимущество в этот раз на его стороне.

– Мы можем погостить у Элтона? – сказала Миа.

– Они там и так, как сардины в банке. У Джона больше свободного пространства.

Миа покачала головой:

– Я не думаю, что достаточно цивильна для его мамы.

– Я знаю, о чем ты. Но его папа приятный человек. Он приходил домой к Арно, чтобы извиниться за поведение своей жены и попытаться урегулировать ситуацию. Я не говорю, что это возможно. Это все равно что дерьмо из сэндвича вытаскивать. Но он хотя бы попытался. Что он еще мог сделать, не разводясь с этой женщиной?

– Ну да. Но там я остаться не могу.

– Тогда у Саймона. Ты слышала, что сказала миссис Бретт. Она фактически пригласила нас, и у них есть кладовка. – Я столько раз ночевал дома у Саймона, что у них в полу уже должна была протереться дыра в форме меня.

Миа задумчиво кивнула.

– Давай для начала воздухом подышим.

Это был типичный январский вечер, который напоминал о том, что надо ценить возможность жить в домах с центральным отоплением и теплыми постелями. Я поежился от мысли о том, что лишь дюжину поколений назад можно было бы считать, что нам повезло, если между нами и улицей была прослойка из грязи и веток, а если надо было выходить на улицу и работать на морозе, то согреться можно было, лишь собравшись кучей вокруг горстки горящих палок.

– Холод собачий. – Я обнял себя руками. Оранжевый свет уличных фонарей и белое освещение на больничной парковке словно договорились прогнать темноту в кусты, но обещанное ими тепло было ложью. Асфальт вокруг автомобилей покрылся ледяной коркой, а все уличные шумы приобрели звенящий призвук, как обычно бывает в холодную погоду.

– Может, он сейчас наблюдает за нами. – Миа стояла рядом, прижавшись плечом к моей руке.

– Что?

– Раст. Если он ищет меня, то ему достаточно узнать, в какую больницу отвезли маму. Он наверняка догадался, что я приду ее навестить. Так что ему достаточно подождать здесь и последовать за мной, когда я выйду из больницы.

– А. – Ее слова казались тревожно правдивыми. Это было очень похоже на стратегию, которой воспользовалось бы существо вроде Раста. Эксплуатация привязанности между людьми, о существовании которой Раст знал, но которую сам не понимал.

– Может, он преследует твою маму? Это же она его полоснула… А что ты ему сделала? Ты задержала оплату долга, который и так был фиктивным, по большей части.

– Я перешла ему дорогу. Мы оба. И мы видели то, что мама с ним сделала. А прошлой ночью все стало только хуже. Он из тех, кто ведет счет.

– Ты права. – Это я о нем знал. Стоило ему вкусить твоей крови, и он больше тебя не отпустит. Даже сейчас, когда шайка Мешка вела на него охоту. Его заинтересованность в Миа давно уже не зиждилась на деньгах. Может, и изначально все было не из-за денег. А она отказала ему, увидела, как его унизили, причем дважды.

– Ладно, что нам остается делать?

– Ну, к Саймону мы не пойдем. Раз уж мы согласились, что Раст может за нами следить. – Миа покачала головой. Ее дыхание было неровным.

Я вздохнул. Количество возможных вариантов неумолимо сокращалось до нескольких неприятных выборов.

– Димус сказал мне, что, как только мы раздобудем микрочип, «проблема с Растом» решится сама собой. Он также напомнил, что мы должны это сделать в течение ближайших нескольких дней или тот период времени, который попал под стирание памяти, у нас с ним не совпадет.

– Тогда все просто. – Миа не колебалась. – Мы позвоним остальным и добудем этот микрочип для Раста сегодня же. Тогда мы все будем вместе, если придет Раст, и мы будем далеко от тех мест, где он может навредить нашим семьям.

Я закусил губу и кивнул. Нам нужно было выполнить эту миссию. Хоть я и не горел желанием столкнуться с Растом под покровом ночи, это все-таки было не так страшно, когда я знал, что мои друзья рядом и что он не проникнет в мой дом в предрассветные часы, не поднимется на второй этаж в комнату матери с ножом наготове.

– Сделаем это.

21

Первым делом мы позвонили Элтону из пропахшей мочой телефонной будки, стоявшей совсем недалеко от больницы. Миа осматривала окрестности сквозь покрытые граффити стекла, держа дверь открытой, пока я пытался вставить онемевшими пальцами десятипенсовую монету в щель.

– Элтон. Мы должны это сделать сегодня же. Нет. Сегодня ночью. Я не шучу. Да. Да, она поправится. Отравление угарным газом. Останется в больнице. Нет. Нет. Да. Позвоним тебе из будки рядом с «Лошадкой». Минут через тридцать. – Я положил трубку. – Я сказал, что мы встретим его около «Пятнистой лошадки». – Паб находился недалеко от его квартиры.

После этого я позвонил Джону. Он, конечно, ныл и канючил, но в конце концов сказал, что придет. В трубке были слышны звуки работающего телевизора, а сам Джон, судя по всему, ужинал.

– Мне надо будет придумать отмазку, чтобы выйти из дома, а потом позвонить им и сказать, что я останусь у кого-то на ночь. Лучше извиниться после, чем заранее попросить разрешения и напороться на отказ!

– Отлично. Спасибо, Джон.

– Слушай, скажи будущему тебе, чтобы он раздобыл мне летающий скейтборд, и мы в расчете. Увидимся. У «Лошадки» в одиннадцать, так?

– Так. До встре…

– Слушай, стой, забыл спросить. Как мама Миа?

– Должна поправиться. Вдохнула слишком много дыма. Угарный газ.

– Хорошо. Хорошо. А несравненная Миа?

– Она пойдет с нами.

– Правда? – Он умолк. – Хорошо. Все равно от нее будет больше пользы, чем от тебя.

Я повесил трубку и покопался в карманах в поисках еще одной монетки.

– А теперь самое сложное…

Миа протянула мне десять пенсов.

– Хочешь, я попробую умаслить Саймона? – Она похлопала ресницами. – Мне кажется, я ему нравлюсь.

– Саймону? – прыснул я. – Да он девушками интересуется даже меньше, чем Элтон!

Миа ударила меня по руке.

– Можно интересоваться девушками, не планируя затащить их в постель. Мы тоже люди, знаешь ли.

– Извини. – Я потер плечо. – Воспитание школы для мальчиков. Это правда, ты ему нравишься. – Я протянул ей трубку.

Она набрала номер. Настала моя очередь держать дверь открытой. Стало холоднее, но это была цена свежего воздуха.

Половина их разговора, который мне пришлось выслушать, казалась мне совершенно бессвязной, но, когда Миа повесила трубку, проговорив по телефону с Саймоном куда дольше, чем мне удавалось за все эти годы, она улыбалась во все зубы.

– Он придет. Он скажет маме, что переночует у тебя. Сомневаюсь, что ей есть дело до того, где он будет, честно говоря. Она будет просто рада тому, что он не проведет весь вечер у себя в комнате.

Обратный путь до «Миллер-блокс» мы прошли пешком. Я сказал Миа, что это слишком далеко, но она ответила, что слишком холодно ждать автобуса. Думаю, она была слишком взбудоражена, чтобы стоять спокойно, и хотела уже поскорее заняться делом. Она шла первой, я следовал за ней, и мы не уходили далеко от больших улиц и главных дорог, не покидая хорошо освещенных и многолюдных мест. Если Раст и правда следовал за нами, то сейчас был самый подходящий момент для его нападения. Темная аллея, безлюдный парк. Черт бы меня побрал, если бы я предоставил ему такой шанс. Я несколько раз оглядывался, но в Лондоне за тобой всегда кто-то идет, поэтому целенаправленно высмотреть определенного человека в толпе было совсем непросто.

Мы пересекли Темзу по мосту Баттерси и оказались в наших родных местах к югу от реки. Четыре огромных трубы электростанции стояли под освещением на дальнем берегу. Последнюю пару лет из них уже не шел дым, и электростанция напоминала лежащего на земле вверх ногами динозавра. Интересно, что там стоит во времена Димуса? И вдруг меня осенило.

– Как он вернется назад? – Я встал как вкопанный на середине моста. Черные воды Темзы текли под нами, в футе слева ехали автомобили.

– Что? Кто? И куда? – Миа остановилась в ярде впереди меня и повернулась ко мне.

– Как Димус вернется назад в будущее?

Миа улыбнулась:

– Прям как в фильме. Ты обязан его посмотреть.

– Каком фильме?

– «Назад в будущее», глупышка. Им потребовалась молния, чтобы вернуться. Это был единственный способ получить необходимую энергию.

Я покачал головой и посмотрел на бездействующую электростанцию.

– В разряде молнии не так уж много энергии… – Я кивнул в сторону труб. – Как он говорит, даже всей энергии от той станции недостаточно. Нужно было бы все электричество в стране использовать? – Я не мог поверить, что мне до сих пор это не приходило в голову. Как он… я… собирался вернуться?

Миа нахмурилась:

– Я думаю, он все предусмотрел. Он уже взрослый. И у него было достаточно времени все обдумать, не находишь?

– Ты за него не беспокоишься? – Я почти почувствовал себя преданным.

Она пожала плечами:

– Я его не знаю. Ну, наверное, в будущем узнаю. Хочу сказать, я и с тобой только месяц как знакома. А воспринимать Димуса как тебя… Ну, это сложно. Здорово, конечно, что он ради меня пошел на все это. Но… знаешь… все равно сложно поверить, что это все реально. Этого еще не произошло. И что бы он ни говорил, а я не могу думать о будущем, как о чем-то высеченном в камне. У меня это в голове не укладывается. Как будто ничего из того, что мы делаем, не имеет значения… Так что самое главное – это то, что, как он говорит, он поможет нам избавиться от Раста, если мы сделаем то, что ему нужно.

– Наверное… – Мое гарантированное исцеление тоже было важно, но она права, это было более отдаленное, менее осязаемое будущее.

– Но даже если он каким-то образом заставит Раста забыть обо мне, я все еще не уверена, что кража со взломом – это умное решение.

– Может, это просто наименее тупое решение?

– Ладно, пошли. – Миа пожала плечами и зашагала вперед. – Тут ужасно холодно.

Она снова была права. Ветер над рекой продувал мой плащ насквозь, словно его на мне вообще не было. Я наклонил голову, стиснул зубы от боли в костях и последовал за ней. Я не знал, в чем заключался план Димуса по возвращении домой, но оказалось, что меня это особо и не волновало. Он был стар, невероятно далек от меня во времени. Я беспокоился о нем так же неопределенно, как я всегда заботился о себе в будущем, когда, например, давал себе обещания хорошо питаться (и тут же их нарушал), или когда откладывал деньги на будущее на сберегательный счет с высокими процентами, или когда прикладывал усилия и занимался день и ночь. Все остальное было личными проблемами будущего меня, ну и удачи ему с ними.

Мы прошли мимо «Миллер-блокс», приблизившись к ним достаточно, чтобы разглядеть черное пятно над окнами квартиры Миа. Пройдет еще немало времени, прежде чем кто-то еще сможет там жить. Жилищные службы их временно переселят, возможно, в далекий отсюда район.

– Ублюдок, – пробормотала вполголоса Миа.

– Могло бы быть гораздо хуже.

Все еще могло.

К тому времени, как мы достигли «Пятнистой лошадки», мы замерзли, устали и были готовы все бросить. Паб выглядел гостеприимно – теплый свет сквозь мозаичные стекла окон, гул разговоров сквозь дверь, – но я знал из собственного опыта, что нас там обслуживать не будут. Даже не дадут колы с чипсами.

– Я позвоню Элтону. – Я кивнул в сторону телефонных будок. Остальные уже должны были быть в пути.

– Вы же осознаете, что это все невероятно тупо? – Элтон застиг нас врасплох тем, что подошел со стороны торговой улицы, встал между нами и схватил нас обоих за плечи одновременно.

– Осознаем, – сказал я. – Миа все еще пытается меня отговорить.

– Ты больше не веришь этому Димусу, Миа? – В голосе Элтона звучало такое облегчение, что мне немедленно стало жаль его, когда Миа ответила:

– Я верю, что он из будущего, и я верю, что он пытается помочь. Я хочу сказать… если у кого-то есть такая сила – вернуться в прошлое и что-то изменить… Можно помочь себе самыми разными способами. Зачем тогда бы он тратил время на то, что делает, если бы это не было важно?

– Так почему ты тогда пытаешься нас остановить? – спросил Элтон и отпустил наши плечи.

– Из-за того, что ты сказал, – ответила Миа. – Это невероятно тупо. Если нас поймают, то могут посадить за решетку. Ника, Джона и Саймона могут отчислить из их пафосной школы, и они не поступят в университет. Черт, а если там есть сторожевые собаки, то они нас могут сожрать. И чего ради? Чтобы мне стало лучше, когда мне исполнится сорок? Я даже не хочу дожить до сорока. Вы можете представить меня в сорок лет? Что бы там Димус ни говорил, я не могу поверить, что все будет именно так. Меня может завтра автобус сбить. Может же. И мне до лампочки, что он скажет по этому поводу.

– Я хочу, чтобы ты дожила до сорока, – сказал я.

– Я тоже, – сказал Элтон. – Моим родителям уже глубоко за сорок. И им еще жить да жить. Не стоит мне тут задвигать, что надо «умирать молодым и красивым». – Он залез в карман и достал оттуда скомканный листок бумаги. – А еще это. – Он протянул бумажку Миа.

Она разгладила ее. Слова были написаны моим почерком. Это была та записка, которую Димус дал Элтону дома у Джона. Миа помолчала, а затем прочитала вслух:

– «Вы с ним сыграете свадьбу. Твои друзья и твоя семья придут на церемонию». – Ее глаза заблестели. – «С ним» – это с кем?

– У меня есть кое-какие подозрения. Но, в общем-то, это не самое важное, – сказал Элтон. – Я хочу то будущее, которое видел Димус.

– Тогда… мы сделаем это, – сказал я.

– Ага, – кивнул Элтон.

Джон и Саймон пришли вместе примерно через четверть часа. Как раз когда мы уже устали их дожидаться на морозе и принялись поносить за то, что они струсили.

– Так, все знают, что мы делаем? – спросил я, когда мы пошли по улице.

– Ни хрена подобного, – догнал меня Элтон. Я пытался вспомнить, ругался ли он когда-либо.

– Ну, – сказал Джон. – Не особо. Но я знаю, куда идти, и это не в ту сторону. Нам надо поехать на метро. – И он пошел в противоположную сторону.

Мы отправились в поход до станции «Клэпхэм-Саут». Я понял, что переоценил свои силы. Я сомневался, что вообще встану назавтра с кровати. Но от ходьбы я хотя бы согрелся. Немного. В общем, мне стало чуть теплее, чем если бы я стоял. Мы один раз остановились, и меня стошнило на ограду чьего-то сада.

На станции мы запустили руки в карманы, чтобы наскрести денег на проезд.

– Как-то это неправильно – платить за привилегию совершить преступление. – Джон пересчитал свою мелочь. – Ну правда, мы должны перескочить через турникеты.

Мы заплатили за билеты, как добропорядочные члены общества, и пошли на покрытую плесенью платформу ждать поезда.

Поезд был переполнен людьми, с которыми нам, возможно, придется соревноваться за право выйти в центре города поздним вечером. Поезда лондонского метро ходили достаточно поздно, чтобы заполнить все театры и ночные клубы в городе, а потом станции необъяснимо рано закрывались, когда те же люди только начинали расходиться по домам. Так как никто не приехал бы к нам на спасение на автомобиле, я убедился, что нам хватит денег на дорогу домой на такси, с их-то грабительскими ценами.

Нам надо было доехать по прямой от «Клэпхэм-Саут» до «Олд-стрит», одиннадцать остановок по Северной ветке, которая нас вновь перенесла через Темзу. У нас ушел почти час, чтобы пронестись сквозь пригородную ночь, через реку и через центр города. Мы использовали это время, чтобы, пытаясь перекричать грохот вагона, обговорить очень размытый план, который мы уже составили к тому моменту. Джон нам приблизительно описал планировку помещений и раздобыл пароли у своего отца. Саймон все это время штудировал книги своего отца, оттачивая талант извлекать из компьютера информацию без разрешения. Насколько мне было известно, Элтон ни разу в жизни не нарушал закон, но мог карабкаться по стенам, как геккон, а из рассказов своего отца о том, как не дать плохим людям проникнуть в здание, он узнал кое-что о том, как это делается. Хотелось бы, чтобы мы с Миа были просто заинтересованными наблюдателями. Мы могли бы стоять на стреме или что-то в этом духе…

– Скорее всего, мы не сможем проникнуть внутрь, и нам придется вернуться домой, – сказал Саймон.

Никто ему не возразил.

Я сел рядом с Миа, и наши руки сами нашли друг друга. Я старался не держаться за нее слишком крепко. Мы громыхали от одной станции до другой, выплевывая нескольких пассажиров на остановках, впуская втрое больше. Я смотрел на наше отражение, искаженное сглаженным двойным стеклом окна вагона. Наши образы летели, словно приведения, над проносящимися мимо щитами с рекламой сигарет, нижнего белья, автомобилей, а потом над темнотой. Я пытался представить, что мы мчались не только по стальным рельсам, которые неотвратимо несли нас в чернильно-черный туннель, но и по другим рельсам, с которых так же невозможно было соскочить, рельсам, ведущим прямиком в будущее, со стабильной скоростью шестьдесят минут в час, независимо от того, хотим мы этого или нет.

Незадолго до Рождества в качестве небольшой передышки учитель английского дал нам задание написать сочинение, в котором мы должны были придумать совет сами себе, если бы могли вернуться в то время, когда в возрасте 11 лет поступили в Мэйлерт. Или, если нам хотелось применить побольше воображения, придумать совет, который мы сами дали бы себе из будущего, если бы могли отправить весточку в прошлое, оторвавшись от своих долгих и, если повезет, успешных карьер.

Я написал много достойных советов, вроде того, чтобы быть внимательнее на уроках, затем разбавил их шуточными советами о покупке акций Atari[25]. Но прямо сейчас совет мистера Арно, «поцелуй девушку», казался очень хорошей идеей. Тем более что Димус, видимо, не узнал за будущие десятилетия ничего такого, что он счел бы достаточно важным, чтобы передать мне.

– Мы приехали. – Джон похлопал меня по плечу. Я к тому моменту задремал.

– Извини, – сначала встала Миа, потом поднялся я, покачиваясь в такт вагону, и потянулся к поручням, чтобы не свалиться.

Мы растолкали других пассажиров, чтобы выйти на платформу, затем поднялись на эскалаторе, и наконец станция изрыгнула нас на холодную улицу.

– Нам туда, пойдем. – Джон бросил взгляд на стенд с картой района и пошел первым.

– Ты уверен, что уже был здесь? – спросил Элтон.

– Однажды. Несколько месяцев назад. И я особо не обращал внимания.

Джон повел нас за собой, прочь от ночной суеты находящихся рядом со станцией пабов и винных магазинов, в сторону более темных и безлюдных улиц. Если бы мы были в пригороде, то эти места назывались бы «промзоной», но в Центральном Лондоне было слишком много истории и слишком мало свободного места, чтобы придираться к этому. Думаю, что окружающие нас строения когда-то были викторианскими фабриками, на которых дети, пытаясь не лишиться пальцев, лавировали между станками, приводимыми в движение паровыми двигателями. Теперь, наверное, в этих домах располагались магазины одежды или студии дизайна интерьера. Пройдя под угрюмого вида аркой, мы оказались около здания, которое вполне могло когда-то быть скотобойней. На табличке было написано: «Студия танцев № 44».

– Здесь. – Джон остановился там, где стена предыдущего строения уступала место высокому проволочному забору, за которым находилась толстая изгородь. Перед нами был въезд на территорию, закрытый шлагбаумом. Несколькими ярдами далее находилась кабинка контрольно-пропускного пункта, свет в которой был выключен.

– Как-то непохоже на лабораторию, как по мне, – сказал Элтон, когда мы прошли мимо.

– А как вообще должны выглядеть лаборатории? – спросила Миа.

– На табличке написано: «Моторола», – указал пальцем Саймон.

– Похоже на офисное здание, – сказал Элтон.

– Которыми лаборатории, в общем-то, и являются, – сказал я. – Они не набиты доверху бурлящими котлами и машинами доктора Франкенштейна. И кстати, вы заметили дымоходы? – Несколько длинных тонких труб устремлялись в небо с торца здания. – Вот там лаборатория. Через эти трубы выходит дым от производства с использованием полупроводников.

– Именно так, – кивнул Джон. – Вот сейчас Ник описал, и я все вспомнил.

Джон развернулся и провел нас вверх по пустой улице к главному входу. Одинокий прохожий шел по противоположной стороне улицы, опустив голову, не обращая на нас внимания.

Джон остановился около прохода.

– Кажется, что основная мера безопасности – это металлическая балка через въезд, приблизительно… хм-м-м… в трех футах над землей. Элтон, как самый титулованный атлет среди нас, сможешь нас провести внутрь?

– Идем. – Элтон проигнорировал Джона и повел нас по узкому проходу между воротами и проходной. Мы оказались около парковки недалеко от главного корпуса, пустого асфальтированного участка, освещаемого стоящими то тут, то там фонарями.

Мы встали в темном углу, который не был заметен с улицы. Элтон снял с плеча спортивную сумку, которую он принес с собой. Ее содержимое звякало и казалось тяжелым.

– Здесь должны быть сигнализации. Лучше всего будет, если я проверю пожарные выходы и посмотрю, можно ли какую-то дверь открыть снаружи. Если это не сработает, то я поднимусь на крышу и поищу там вход через люк или застекленную крышу. Как правило, они не утруждаются запереть недосягаемые входы. – Он осмотрелся. – Если появится полиция или охрана, ногами затолкайте сумку вон в те кусты, осмотритесь по сторонам и уходите. Отрицайте все.

Мы дрожали, не столько от нетерпения, сколько от холода, пока Элтон осматривал пожарные выходы. Единственное, что делало его квалифицированным для этой работы, – то, что он был в хорошей форме. Если дойдет до того, чтобы лезть на крышу, то Элтон в сто раз лучше подходит для подобного дела, чем Саймон, в пятьдесят раз – чем я в моем нынешнем состоянии, и как минимум в десять раз – чем Джон или Миа.

Минут через пять-десять, как следует поковырявшись с пожарными дверями на втором и третьем этажах, Элтон вскарабкался на перила, ухватился за край крыши и исчез за ним. Мы только и увидели, как он дернул ногами.

– Он не войдет, – сказал Саймон.

– Без молотка уж точно, – кивнул Джон. – И уж точно сигнализация сработает, что бы он ни делал. Хочу сказать, дома сигнализация включается, если ночью чихнуть. А тут, наверное, покруче система, чем та, которую мой отец дома установил?

– Готовьтесь бежать, – сказала Миа. – У полиции сто лет уходит, чтобы приехать из-за сработавшей сигнализации. Если мы услышим ее и немедленно уйдем, то все будет в порядке.

– Но что, если это бесшумная сигнализация? – пробормотал Саймон.

– Бесшумные сигнализации нужны, если хочешь кого-то поймать. – Я придумывал объяснение на ходу, но оно казалось мне логичным. – Владельцам таких мест, как эта лаборатория, хочется поскорее прогнать злоумышленников. Чем быстрее они сбегут, тем меньше они навредят. Вандалы могут тут причинить ущерба на несколько тысяч фунтов, но случайно попавшиеся на этом подростки не смогут его возместить. Лучше уж пошуметь сигнализацией и прогнать их. Мне так кажется. – Несмотря на мои доводы, убедить их мне не удалось. Я попробовал зайти с другой стороны: – Слушайте, факт в том, что Димус помнит, как «очнулся» в парке через несколько дней после сегодняшнего дня, без воспоминаний о последних двух неделях. Как по мне, это подтверждает, что мы проникнем внутрь и добудем микрочип. Благодаря навыкам ли, слепой ли удаче или же и тому и другому сразу, но это сработает, как по мне. Как еще…

– А может, у тебя пропадут воспоминания из-за того, что я огрею тебя молотком по голове? – предположила Миа.

Мой взгляд зацепился за вспышку света на верхней площадке пожарной лестницы.

– Так это…

– Это Элтон с фонариком. – Миа пошла вперед.

Вопреки всему, Элтон высунулся из двери пожарного выхода и поманил нас рукой.

Я замешкался, чтобы спрятать пакет с ободками Димуса в кустах. Их я собирался забрать позже. После этого я поспешил за Миа, а за мной пошли Джон и Саймон.

– Если бы у меня была лаборатория, я бы позаботился о том, чтобы сработала сигнализация на открытие пожарного выхода после окончания рабочего дня.

– Может, он отключил ее, – сказал Джон.

– Это Элтон, а не профессиональный домушник. Я сомневаюсь, что он в жизни хотя бы шоколадку из круглосуточного магазина свистнул.

Мы поднялись по пожарной лестнице. Наши шаги оглушительно отдавались по всей металлической конструкции.

– Тебе удалось, значит, – я констатировал очевидное.

– На стеклянной крыше не было засова. И сигнализаций наверху нет. Я спрыгнул на стол кого-то крутого. Возможно, папы Джона, – пожал плечами Элтон. – Вы уверены, что здесь хранится су-упер-се-екре-етный чип? Все кажется слишком простым.

– Давайте разузнаем. – Миа протиснулась мимо него, и все остальные последовали за ней.

Никому не пришло в голову взять с собой фонарики, кроме Элтона. К счастью, он взял целых пять, хотя два из них были фарами, снятыми с велосипедов его братьев.

– Отведи нас к главному серверу, – прошипел я.

– Почему ты говоришь шепотом? – спросил Джон нормальным голосом.

– Эм… Охрана?

– Справедливо, – прошипел он в ответ. – Но если они правда тут есть, нам кранты.

– В лаборатории такого размера могут быть один или два охранника, – сказал Элтон. – Ни одного, если нам совсем свезло. Ладно, давайте надеяться, что они смотрят телик и пьют чай в своей комнате. Но фонариками пользуйтесь поменьше. Если они патрулируют территорию, у них будут свои фонари, и вы увидите их издалека.

– Сервер, – напомнил я.

– Ну, папа показал мне комнату с кучей компьютеров… или одним большим компьютером. Кажется, на втором этаже. – Джон подошел к пересечению коридоров и медленно повернулся. – Дайте покумекать. Место довольно большое.

Саймон держался ко мне очень близко и тяжело дышал, куда тяжелее, чем стоило ожидать после взбирания по лестнице.

– Ты в порядке, Сай?

– Все супер. – Он посветил своим фонариком во все стороны на пересечении коридоров. – Жду, когда придут сторожевые собаки.

– Туда. – Джон снова нас повел.

До самого последнего момента казалось, что Джон заблудился. Я уже собирался его отчитать, когда он вдруг остановился посередине непримечательного коридора на втором этаже и уставился на свои пальцы, но он меня опередил:

– Здесь. – Он повернулся и постучал по двери.

– Ты уверен? – В отличие от больницы, в «Мотороле» явно избегали любых указателей, кроме табличек с фамилиями сотрудников, напечатанных мелким шрифтом на пластиковых карточках, которые вставлялись в прозрачные футляры на дверях.

– Он там. – Джон сделал шаг назад.

Элтон попытался открыть дверь.

– Заперто. – Он вынул из сумки гвоздодер. – До этого момента это было несанкционированное проникновение. Отныне это проникновение со взломом. Таким будет обвинение. А если мы выйдем оттуда с чем-то, что нам не принадлежит, то это ограбление. Сразу говорю, чтобы потом вопросов не было.

Мы все покивали. В свете фонарей мы выглядели как полноценные преступники. Элтон пожал плечами и принялся за работу. Рама раскололась, и дверь открылась без проблем. Он пошарился по стене и включил свет. Мы были в середине здания без окон, поэтому мы не беспокоились о том, заметят ли нас с улицы.

Компьютеры, в общем-то, были разочарованием. Долгие годы просмотра телевизора приучили меня к тому, что надо ожидать чего-то в духе Джеймса Бонда или «Предвестников бури»: ряды катушек, старательно перематывавших магнитную ленту, прерывистые переливы лампочек на панелях, намекавших на то, что производится огромное количество вычислений. Вместо этого мы увидели несколько тихо гудящих невыразительных серых коробок размером примерно с холодильники. На столе около противоположной стены комнаты стояло несколько мониторов, каждый из которых был оснащен встроенной клавиатурой.

Джон расстался с листом бумаги, на который он переписал пароли из списка своего отца, и Саймон принялся за работу. Настораживало, насколько медленно Саймон выполнял то, что должно было быть его коронным номером. Он печатал со скоростью приблизительно три буквы в минуту, бесконечно водя пальцем по клавиатуре в поисках необходимого ему символа. В результате на сером мониторе перед ним появлялись зеленые буквы и цифры. У него ушла целая вечность на то, чтобы перепробовать все пароли.

– Они не работают, – сказал он.

– Как они могут не работать?

– А вот так. – Он нажал кнопку ввода. Всплыла надпись «Неверное имя пользователя или пароль».

Саймон постучал пальцем по первой строчке списка:

– Очевидно, что это его имя пользователя… но все строчными буквами, впрочем… – Он повернулся в сторону Джона: – Там не было заглавных букв? Ни в одном пароле?

– Я… Может, и были… То есть это было важно? – робко промямлил Джон.

– Да. – Саймон вложил в одно слово впечатляющее количество пыла.

– А ты не можешь попробовать еще раз, но с использованием заглавных букв? – спросила Миа.

– Могу. – Саймон медленно выдохнул. – Но возможных комбинаций очень много.

– Сколько у тебя это займет времени? – спросил я. Саймон точно знал, сколько там комбинаций.

– Зависит от того, насколько глупо были подобраны пароли. – Он начал печатать. Медленно. – И если я все-таки войду, то мне придется много всего перебрать, и если нам очень, очень повезет, то, может быть, я подберу комбинации к одному или нескольким сейфам, и наш микрочип может быть в одном из них. Так что, если мы хотим выбраться отсюда до утра, вам лучше бы найти тот самый сейф, который нам нужен.

Он был прав.

– Будет быстрее, если мы разделимся, – сказал Джон.

– Ты понимаешь, что говоришь так же, как обреченные подростки во всех без исключения фильмах ужасов? – спросил Элтон.

Они оба были правы по-своему.

– Мы не в фильме ужасов. – Я пытался придать голосу уверенности. – И это большое здание. Нам следует разделиться и найти этот сейф. Будем надеяться, что он тут всего один.

Я повернулся в сторону двери. Кто-то повесил на ее обратную сторону стирающуюся доску, на которой написал красным маркером: «Башня иллюзий».

– Какого хера? – Я стоял и пялился на эту надпись. Что-то в почерке мне казалось знакомым. – Это же из нашей игры в «Подземелья и драконы»! Это кто-то из вас написал?

Джон подошел ко мне за спину, сопровождаемый хором их «нет».

– Точно не я. Да и все равно идиотское название для этого места. Это же не башня. Во всем здании всего три этажа.

Вопреки всем моим инстинктам самосохранения, я оказался один в темном, холодном здании, я освещал себе дорогу велосипедной фарой, осматривал безлюдные офисы и пустые лаборатории в поисках сейфа, который я мог даже не узнать, если бы нашел.

Я хотел пойти в паре с Миа, но не смог придумать, как это сформулировать, чтобы она не подумала, что я сомневаюсь в том, что она может сыграть равную со всеми остальными роль… и чтобы не показать себя неспособным. И вот он я – на цыпочках пробирающийся в каждую комнату, словно таким образом меня бабайка не заметит.

Мне достался осмотр верхнего этажа. Элтон занялся средним, на котором работал Саймон. Джон и Миа поделили пополам первый. По мнению Джона, больше всего шансов было найти сейф внизу. Там размещалось много офисов старшего персонала и несколько административных помещений.

Ручной фонарь каким-то особым образом отбрасывает тени, так, что кажется, что все в комнате смотрит на тебя. Ждет возможности напасть, скрываясь в темноте всякий раз, когда луч света попадает на него. Я поймал себя на том, что я все время поворачиваюсь, свечу фонарем во все стороны, пытаясь схватить то, что преследует меня, прежде чем оно прыгнет.

Я заставил себя остановиться и продолжить поиски. Сердце колотилось, пульс учащался от каждой тени. В фильмах все сейфы были спрятаны за большими портретами. В офисах лаборатории ощущалась заметная нехватка больших портретов. И вообще казалось, что у них был строгий запрет на постеры и любые картины. В одном из больших офисов было несколько сертификатов в рамочках на стене, но сейфов за ними не обнаружилось.

Я вошел в еще одну комнату. Что-то вроде мастерской, с нависающими со всех сторон рядами полок, на которых стояли набитые доверху электроникой пластиковые коробки с выдвижными ящиками. Я вошел. Мои шаги были слишком громкими, дыхание сбивалось. Я махнул рукой с фонарем, и в его луч попал силуэт, молча стоявший в темноте в противоположном конце ряда полок. Я застыл на месте, у меня перехватило дыхание, и я так сжал в руке фонарь, что случайно его выключил.

– Ни с места! У меня… э… – Что у меня было? Нож? Пистолет? Заостренная палка? Я стащил складной нож с ближайшей полки.

Силуэт оставался неподвижным. Вне себя от ужаса, я двинулся в его сторону.

– Кто… Что?

Это был белый лабораторный халат. Он висел на вешалке для плащей и потешался надо мной. Человек, возникший в моем воображении, рассыпался в прах. Я чувствовал себя дураком и одновременно с этим испытал облегчение. Я попытался успокоиться. Они не станут держать важный сейф в кладовой. Я положил нож в карман и попятился, поглядывая одним глазом на вешалку для плащей и обитавшего на ней призрака.

Мои поиски привели меня к пожарному выходу, через который мы вошли. Я почувствовал сквозняк из двери, когда проходил мимо, чтобы осмотреть последнюю комнату в этом коридоре. Я обнял себя руками из-за холода. Элтон подложил отвертку, чтобы на всякий случай дверь оставалась открытой. Каким-то образом обнадеживало то, что она не закрылась за нашими спинами. Я обратил внимание на то, что около двери лежит что-то темное. Пакет? Внутри было что-то размером не больше, чем футбольный мяч. Я подошел поближе, направляя на него свет моего фонаря. Полиэтиленовый пакет из магазина? Я наклонил голову набок, пытаясь понять, что к чему, и подошел еще ближе.

– Я бы не стал этого делать.

Я взвизгнул, как маленькая девочка, от неожиданно прозвучавшего голоса за моей спиной.

– Спокойно. Это всего лишь я.

– Боже, мать твою! – Я схватился за грудь. Димус стоял за мной с поднятыми руками. В свете фонарика он выглядел еле живым, с бледной кожей и черными кругами под глазами.

– Какого черта ты тут забыл?

– Я хочу помочь, – сказал он. – Я пришел заранее и отключил снаружи сигнализацию.

– Если ты все равно собирался прийти, зачем тебе мы? – Я одновременно почувствовал злость и облегчение.

– Пароли, комбинации, атлетические способности. Все такое. – Он пожал плечами. – К тому же, исходя из того, что я разузнал об этом событии уже постфактум, вы все были здесь. Поэтому мне надо было, чтобы вы были здесь.

Я нахмурился, пытаясь найти изъян в его логике. Моей логике.

– Что это за пакет?

– Мешок, – сказал он.

– Пакет, – повторил я и посветил на него фонариком. – Из «Теско»[26], судя по логотипу.

– Мешок, – повторил Димус. – Тебе правда лучше не смотреть.

– Ты несешь какую-то околесицу. – Содержимое пакета казалось влажным.

– Мешок лежит в пакете. Точнее, голова Мешка. А еще молоток и лобзик. Раст оставил их тут, прежде чем войти.

22

– Этот психопат внутри здания? – Я сделал шаг назад.

– Эй, полегче. – Димус схватил меня за руку. Было странно, что я сам себя так удерживал. – Куда это ты собрался?

– Остановить его! – Я попытался вырваться из хватки Димуса. – Миа там совсем одна. И остальные…

Димус вцепился еще сильнее, его пальцы больно впивались в мой бицепс.

– Все произойдет, как должно произойти. Миа выживет.

– Что? – Я потряс головой. – Ты сказал, что не помнишь этого. Я же память себе сотру.

– Я не помню, как это произошло, но я помню последствия. Я прожил с этим больше половины моей жизни. Я никогда никого не расспрашивал, но некоторых фактов невозможно избежать.

– Последствия? – Я вновь попытался высвободиться, но он не отпускал меня. Он был столь же силен или столь же слаб, как я.

– Это Башня Иллюзий. Оттуда не спастись без жертвоприношения. – Димус отпустил меня, издав нечто похожее на крик боли, и прислонился спиной к стене. – Нужно заплатить определенную цену.

– Расскажи мне все, что ты знаешь! – крикнул я.

– Я знаю, что благодаря этому ты сможешь вернуть Миа. Вернуть ей ее прошлое и подарить ей будущее. Я знаю, что однажды это будет для тебя важнее, чем все остальное. Чем что угодно.

– Какой ценой? – Я схватил его обеими руками за полы плаща. – Какой ценой? – Фонарь от велосипеда упал на землю, и на стенах в безумном танце заиграли тени.

– Ты потеряешь друзей здесь, Ник. Я потеряю друзей. И у меня было двадцать пять лет на то, чтобы оплакать этот факт. Мои руки перепачканы кровью. Что бы я ни делал, мои руки в крови.

– Кого? Кого я потеряю? – Я впечатал его в стену.

– Это… – Он кашлянул. Что-то темное выступило на его губах. – Это важно? Это… это изменит то, как ты поступишь?

– Я… – Я попытался представить, как теряю кого-то из них. Лицо матери Саймона, когда она узнает, что ее единственный сын мертв. Лица Арно, если они потеряют Элтона. – Нет! Я не потеряю никого из них! Скажи мне, как остановить все это!

– Ты не можешь это остановить. Это жертвоприношение. Это цена, которую мы должны заплатить. Ее жизнь будет спасена. Другие потеряны. Одна или многие? Элтон уже загадал тебе эту загадку. И ты сбежал от нее. Спроси меня вновь, как это остановить, и, возможно, я скажу тебе. Но тебе надо будет принять решение. Я могу сказать тебе, где найти Раста. Одно слово. Одно слово.

– Я… – Это было как заклинание. Одно слово, и кто-то, кто мог бы выжить, умрет.

– Или позволь этому идти своим чередом. Как это уже произошло. Позволь моему прошлому стать твоим будущим. И спаси Миа.

– Миа. – Одно короткое слово, которое вызывало вихрь из сотен образов в моей голове. Я хотел ее спасти. Больше всего на свете. В этот момент – даже больше, чем выздороветь. Я освободил Димуса и отступил.

Он выпрямился, поморщившись. Изо рта у него стекала кровь. В свете упавшего фонаря у него был демонический вид, почти как у вампира, которым он когда-то показался нам.

– Я не знаю, что ты сделаешь, Ник. Я не помню этого разговора. Я помню следующую неделю. Я помню все то дерьмо, которое мне пришлось разгребать. Тела, которые надо было предать земле. Ничего хорошего в этом не было. Но оно произошло.

– Я не могу играть в эти игры. Мне жаль. – Я сделал шаг назад, наклонился и подобрал фонарь. – Мне надо отвязаться от этого будущего, отправить нас в другую временну´ю линию. Нам всем нужен шанс. Я не могу пройти твоим путем. Мне жаль. – Я бросил взгляд в темный коридор. – Твоя Миа взрослая. Ей сорок. Она свою жизнь прожила…

Димус опустил голову.

– Как легко молодые жертвуют старыми. Когда тебе будет сорок, тебе это не покажется таким однозначным. Поверь мне. Но… Помни, что ты сказал мне, что старики были ценой, которую можно заплатить.

– Я не говорил этого. – Не совсем. Но, в общем-то, я так и сказал.

Димус поднял свой правый рукав.

– У меня здесь нет шрама. – Он провел пальцем по обратной стороне ладони.

– Что? – Я не мог понять, он обезумел или пытался отвлечь мое внимание, пока Раст убивал моих друзей.

– У меня нет здесь шрама. – Он пожал плечами. – Если бы у тебя он был… то ты не смог бы стать мной. Смог бы? – Он опустил рукав на место. – Я помню, что этой ночью здесь погибли трое. Сделай все по-своему, и, может быть, погибнет больше. А может, и меньше. – Он поймал мой взгляд и зажмурился от света фонаря. – Он в твоем кармане.

Я порылся в кармане плаща, и да, он там и был, мой складной нож. Я вынул его и приложил маленькое, как бритва, острое лезвие к тыльной стороне моего запястья.

– Подумай об этом. – Димус не умолял. Я был ему благодарен за это.

– Нет времени, – и я полоснул лезвием по коже. Я несильно нажал, но кровь быстро выступила, а вместе с ней возникла и острая, тошнотворная боль. Я отвернулся, и меня вырвало. У меня теперь будет шрам там, где его нет у Димуса. Он не был мной. Его прошлое больше не было моим будущим.

– Ресторан.

– А? – Я обернулся, вытирая желудочную кислоту с губ.

– Это убивающее слово. Там ты найдешь Раста и перекроишь будущее.

Джон упомянул корпоративный ресторан на первом этаже. Я вышел в коридор.

– Идешь?

– А зачем мне? – крикнул Димус мне в спину. – Это больше не мое будущее.

Я дошел до угла и обернулся:

– Оно все еще имеет значение!

– Для тебя, возможно. – Его голос донесся из темноты, он стоял за пределами луча моего фонаря, в котором разряжалась батарейка. Воцарилось молчание. Но как только я собрался идти дальше, он сказал:

– Это было решением и твоей второй проблемы, знаешь ли.

– Что? Что было?

– В Башне Иллюзий. Кто-то должен был умереть. Вы должны были скастовать «Слово Силы: Убийство» на старика. Все бы исчезло. Достаточно было убить одного старика.

– Давай же! – и я побежал к лестнице. За мной последовало лишь молчание.

Я достиг второго этажа прежде, чем по-настоящему разнервничался. Я охотился на невменяемого убийцу в темном здании. В одиночку. Раст каким-то образом исхитрился убить и обезглавить всем известного местного криминального авторитета, а затем следовал за нами по всему Лондону с его отрезанной головой в пакете из супермаркета. Мой план состоял в том, чтобы напасть на него с моим верным складным ножом, чье лезвие, хоть и острое, было длиной от силы в дюйм.

Я выглянул в коридор из лестничного пролета и окликнул:

– Элтон! Саймон! – Я набрал воздуха в грудь, чтобы крикнуть еще раз, когда, вопреки всем ожиданиям, два фонаря показались в дальнем конце коридора и побежали мне навстречу, раскачиваясь во все стороны.

– Мы нашли его! Мы нашли его! – Элтон бежал первым и держал над головой плоскую черную коробку, явно позабыв о том, что излишний шум может привлечь внимание охранников.

– Мы нашли его! – Краснолицый Саймон, пыхтя, догнал его.

– Что нашли? – Я оглянулся, высматривая Раста.

– Микрочип, болван! – Элтон подпрыгнул ко мне. – Сай подобрал комбинацию. Я нашел сейф. Большая такая штука, словно времен Второй мировой, просто стояла в углу офиса.

– Нам надо идти. Раст здесь. Он убил Мешка, и, я думаю, он ищет Миа.

– Раст? – Элтон моргнул и сделал шаг назад. – Псих, который поджег квартиру Миа? Что он здесь делает?

– Убивает людей. Он шел за нами. Идем. – Я побежал вниз по лестнице, едва касаясь ногами земли. – Мы должны найти остальных и свалить отсюда.

Мы выбежали с лестничного прохода на первый этаж. Было темно и тихо.

– Джон! Миа! – завопил я. В прошлый раз это сработало.

Никакого ответа.

– Вы идите туда, я пойду туда. – Я обнаружил указатель со словом «Ресторан».

– Ты шутишь, что ли? – Элтон схватил меня за плечо. – Говоришь, он Мешка убил? И ты снова хочешь разделиться? – Он отпустил меня и вынул гвоздодер из сумки. – Мы завалим этого козла вместе.

– Джон взялся за одну половину этого коридора. Миа за другую. Нам нужно найти обоих. Идите! Я знаю, что делаю! – Я помахал своим маленьким ножом так яростно, как мог. Саймон и Элтон не умрут при мне. Я сам доберусь до ресторана.

– Да нет же…

Элтон осекся из-за далекого крика, донесшегося с той стороны, куда я пытался отправить их.

– Давай же! – Подняв свой гвоздодер, он убежал. Саймон покорно последовал за ним.

Я притворился, что бегу с ними, но на ходу резко развернулся и побежал в обратную сторону.

Над входом в ресторан горел свет. Я толкнул двери дрожащими руками, пытаясь не дать им заскрипеть. Я увидел перед собой закрытую ресторанную стойку. Ряды столов и стульев вели по направлению к темным окнам. В нескольких шагах от меня лежало тело в собственной крови. Черный мужчина в униформе. Охранник распластался на полу, из раны в его боку уже вытекла целая лужа.

Что-то зашевелилось в дальнем углу помещения, и я направил туда слабый свет моего фонарика от велосипеда.

Раст сидел за одним из столов около окон. Миа сидела напротив него. Клинок Раста был буквально в сто раз больше моего, полноразмерное мачете, окровавленное острие которого было буквально в паре дюймов от шеи Миа.

– Мелкий. Никки. Хэйс. – Раст сунул себе в угол рта сигарету. – Пришел поиграть?

– Ты сбрендил. – Я не мог не высказать этот очевидный факт.

Раст пожал плечами:

– Если я убью всех свидетелей, у кого на меня будет что-то, кроме слухов? – Он повернул лезвие. Кровь выглядела черной, словно нефть. – Люди говорят, что я не знаю, когда остановиться. Я говорю, что если никогда не останавливаться, то тебя никогда не поймают.

Миа смотрела на меня с мольбой в глазах. Я бы на ее месте сделал то же самое. Каждое мгновение бесконечное число миров ответвлялось от нашего, миров, где Миа лежала при смерти, миров, где она каким-то образом ударила его локтем по лицу и высвободилась, и из них всех я застрял в этом мире, где я стоял, как идиот, без какого-либо плана и тем более надежды. Димус был прав. Я мог бы спасти ее. Он знал, что она выживет. И каким-то образом, прибежав сюда поиграть в героя, я обрек ее на смерть.

– Мы ждали, когда ты объявишься, Ник, – сказал Раст непринужденным тоном. – Я хотел, чтобы ты увидел, как она умирает.

– Нет. Ты не обязан этого делать. – Я шагнул вперед.

– Ты ошибаешься во мне. – Раст поднес лезвие ближе к шее Миа. – Я хочу это сделать.

– Просто не надо. – Я сделал еще один шаг. Нас отделяли пять ярдов и полдюжины стульев.

– У тебя есть выбор, Ник. Ты можешь вернуться и включить освещение, чтобы получше все разглядеть. Если ты это сделаешь, то она проживет на шестьдесят секунд дольше. Или же ты откажешься, и я сделаю это прямо сейчас.

– Я… – Я заметил движение в темноте. Кто-то приближался к ним сзади. Должно быть, со стороны заднего хода. – Постой! Я это сделаю.

Я направлялся в сторону выключателей у входа так медленно, как мог.

– Быстрее! – Раст плашмя прижал лезвие мачете к горлу Миа. Режущая грань оказалась прямо под ее подбородком. Она в ужасе вскрикнула. – Миа умирает для того, чтобы ты смог ее рассмотреть получше.

Я расталкивал стулья на своем пути, чтобы они заскрипели по полу, тем самым я надеялся скрыть звуки приближавшейся сзади фигуры. Я потянулся к выключателям и положил на них руку.

– Опусти лезвие.

Силуэт уже стоял прямо за ними. В одной руке у него было что-то, напоминавшее огнетушитель.

– Серьезно? Ты пытаешься мне приказ…

Усмешка Раста оборвалась, когда его с размаху ударили этим предметом по голове. Я включил все лампы, прищурившись от резкого света в глаза. Ничего не видя, шатаясь и спотыкаясь обо все на своем пути, я пошел вперед.

Когда я поморгал, все вокруг перестало быть размытым и двоящимся, и я увидел Миа: она лежала на полу, опираясь на него одной рукой, другой схватившись за окровавленную шею. Раст и тот, кто напал на него, вцепились друг в друга и перекатывались по полу, раскидывая стулья вокруг. Я на мгновение потерял ориентацию в пространстве, но смог это побороть. Неожиданно я почувствовал сладкий привкус во рту, и не то издалека донеслись сирены, не то в моих ушах зазвенело.

Я взял себя в руки и побежал, чтобы схватить Раста за руки и оттащить его от нападавшего. Каким-то образом у меня нашлись на это силы, о которых я и не догадывался, и я это сделал. Я оттащил его от Димуса, и моя взрослая копия размахнулась. В его руке был молоток, и когда он опустился на лоб Раста, раздался такой хруст, которого я никогда в жизни не слышал и больше слышать не желал. Раст обмяк в моих руках, я тут же отпустил его, и он рухнул на пол, как мешок.

– Миа? – Я повернулся в ее сторону.

– Я в порядке. – Она отпустила шею. Ее пальцы были красными. – Кажется…

Порез выглядел неглубоким. Кровь не стекала рекой у нее по шее, ничего такого не было.

– Какой у тебя… красивый шрам, – кашлянул Димус. Из его рта текло больше крови, чем из шеи Миа.

– Ты… в порядке? – спросил я. Выглядел он плохо.

– Трое людей погибли здесь сегодня. – Димус опустил глаза. Я проследил за его взглядом, упершимся в рукоять мачете Раста, торчавшего у него из-под ребер. – Как я и сказал.

– Черт. Слушай, не двигайся. Я вызову «Скорую»!

Он схватил меня за запястье:

– Не надо. Не ты ее вызовешь.

Я попытался высвободиться.

– Хватит уже! Я все изменил. Помнишь? Это больше не твое время. Я даже не ты. – Я показал ему мое левое запястье, липкое от нанесенной мной же самим раны.

– Стойте! – Миа вскочила на ноги. – Так это все было напрасно?…

Димус не обратил на нее внимания. Он вытянул вперед другую руку, поморщившись, когда мачете переместилось. Он дернул левой рукой, и из-под рукава показалось запястье с бледной полосой шрама.

– Ты всегда можешь себя обмануть, Ник. Я показал тебе тогда мое правое запястье. Ты порезал свое левое. Это естественно. Трое людей погибли сегодня, точно, как я помню.

– Но… ты сказал, что я потеряю друга.

Димус кивнул в сторону тела, лежавшего у зоны обслуживания. Его бровь изогнулась в знак угрызения совести.

– Жан Арно. Ты сказал, что был готов пожертвовать кем-то «старым» ради кого-то молодого. Элтон тебя никогда за это не простит. Мне жаль. Ты потеряешь друга. Мы были всего лишь детьми, и я его не видел дольше, чем ты на свете живешь… но мне все еще его не хватает.

– Я не понимаю. – Миа повернулась в сторону тела у двери, словно только что заметила его. Она выглядела потерянной.

Я тоже не хотел понимать, но я начал делать выводы. Отец Джона пришел к отцу Элтона, чтобы извиниться за поведение своей жены. Мистер Арно работал охранником в агентстве. У отца Джона была лаборатория, которой иногда нужны были сторонние охранники, когда не хватало своих. Остальное было делом рук жестокой случайности.

Миа сделала несколько шагов в сторону тела, остановилась и обернулась в нашу сторону.

– Миа… – Димус сморгнул внезапные слезы. Он поднес руку к рукояти, торчавшей из его бока. Его голос стал еще тише. – Я не могу поговорить с ней. Но ты сможешь, Ник. Ты поймешь.

– Ты не планировал возвращаться, – сказал я.

– Нет, – прошептал он. Кровь растекалась под ним лужей. Я смотрел, как я умираю.

– Тебе надо в больницу…

Он помотал головой. Мне приходилось нагибаться, чтобы услышать его.

– Вы оба должны стереть сегодняшний день из памяти, Ник. Это важно. Тебе нельзя знать, что произошло здесь. Это отравит вас обоих.

– Но… Я умру здесь? – Внезапно сорок лет уже не казались старостью.

– Я знал, что умру здесь, но не знал, как именно. Я недостаточно храбр, чтобы сделать это все, зная подробности, и чтобы позволить этому случиться так, как ты видел. Удали эти воспоминания.

– Господи. – Миа встала на колени рядом со мной. – Ник? Ты вернулся в прошлое, чтобы сделать это… ради меня? – Она посмотрела на Димуса так, словно только сейчас по-настоящему увидела в нем меня. – Ты вернулся, чтобы умереть ради меня?

Он закашлялся и отвернулся.

– Может быть, у меня будет рецидив рака. Может быть, я узнаю после возвращения, что путешествия во времени работают только для живых организмов, но эти организмы не так уж долго живут после этого. Это тяжелое испытание. Правда в том, что никому из вас не следует знать, чем я пожертвовал и почему. Никто из вас не захочет это знать. – Он лег на спину. Его дыхание было хриплым, губы окровавлены, он ослабевал с каждым вдохом. Было так странно смотреть на собственную смерть со стороны. Это вызвало у меня дюжину разнообразных эмоций, названий которых я не знал. Его дыхание стало столь тихим, что мне показалось, что он умер, но Димус сделал глубокий вдох.

– Я дал вам то, что вам нужно. Сотрите воспоминания. Верните себе свое будущее. Живите своими собственными жизнями.

23

Мы не рассказали остальным про мистера Арно, Димуса и Раста. Мы с Миа убежали из ресторана, когда Димус сделал свой последний вдох. Мы встретили остальных, спешивших к нам по коридору, и вместе с ними мы все покинули первый этаж через пожарный выход. У меня хватило ума забрать сумку с ободками Димуса из кустов на парковке, и после этого мы перестали бежать, перешли на шаг и вернулись к станции метро и находящейся рядом стоянке такси.

Мы почти не разговаривали. Миа и я вовсе молчали. Под моим плащом не было видно пятен крови на свитере. Кровь от пореза мачете перестала течь, и Миа смахнула оставшуюся прежде, чем кто-то еще ее увидел. То, попадем ли мы в неприятности, полностью зависело от Элтона. Либо мы были свободны и невиновны, а вина пала полностью на Раста и таинственного неопознанного мужчину, либо же нам предстояло быть погребенными под горой бесконечных вопросов и обвинений, на которые невозможно было ответить.

Элтон придержал язык. Когда ему сообщили о том, что его отец погиб, и где он погиб, и когда, и как именно, он ничего не сказал. И впоследствии он больше ничего не говорил. И со мной он больше не разговаривал. Никогда. Он знал, что Димус об этом знал, но он никогда не спрашивал меня, говорил ли Димус об этом мне. И хотя я мог ему сказать, что я не знал, что его отец был там, и что я старался изо всех сил спасти всех, и что, в конце концов, я отдал за это свою жизнь… факт остается фактом: Димус знал, что Жан Арно умрет именно там. И факт оставался фактом: Димус отдал все, чтобы мы остались частью его прошлого, чтобы то, что он попросил у меня, помогло будущему его Миа. И, скорее всего, через четверть века от настоящего момента я вернусь в 1986 год, не зная, что произойдет той ночью в лаборатории, но будучи уверенным в двух вещах. Во-первых, в том, что трое из тех, кто войдет в это здание, больше оттуда не выйдут. Во-вторых, что один из них окажется мной.

Через два дня я встретил Миа в Ричмонд-парке. Она позвонила мне сама, чтобы договориться о встрече. Ей было дальше идти, чем мне, но она знала, что мне плохо, и она сказала, что дойдет пешком от дома ее сумасшедшей тетушки. Было холодно и серо, надвигался дождь, но почему-то никому из нас не хотелось оставаться взаперти. Закрытое пространство вкупе с чувством вины и невысказанными обвинениями вызывало клаустрофобию.

Она ждала меня. Края скамейки, на которой она сидела, были покрыты льдом. Она пришла без макияжа, а ее волосы без лака выглядели настолько непривычно, что на мгновение я засомневался в том, она ли это.

– Как он? – Я поставил пластиковый пакет со всем его тяжелым содержимым между нами.

– Зол, – сказала она. – Печален. Все, как можно было ожидать.

– А ты?

– Так же. – Ее губы сжались в тонкую линию. – Ты должен был сказать нам, кто такой Димус, с самого начала. Сколько горя все это принесет. Я ничего из этого не хотела.

– Я должен был сказать вам, кто он такой, сразу же, как только сам узнал, – согласился я. – Остального я не знал. – Я поднял руку в защиту. – Теперь я знаю. Я буду знать, когда вернусь… если буду. Если я с Димусом действительно один и тот же человек. Но я не смогу долго размышлять над этим. – Я похлопал пакет. – Я собираюсь удалить последнюю пару недель. Стереть себе память обо всем этом.

– Почему? – В ее взгляде не читалось ничего, кроме подозрительности. – Это ведь он хотел, чтобы ты так сделал.

Я достал один из обручей.

– Мистер Арно погиб. Я не могу его вернуть. И никто не может. Димус пожертвовал жизнью, чтобы Раст не лишил тебя твоей. И Раст мертв. И это хорошо. Я не могу об этом сожалеть. Поэтому, если я не сделаю того, о чем меня просил Димус… Если я не сделаю последнее, о чем я сам себя попросил… тогда это все было напрасно. – Я глубоко вдохнул. Если все это произошло не так, как помнил Димус, то я не Димус. Если я не Димус, то мое исцеление от лейкемии уже не гарантировалось и становилось статистически маловероятным. Если бы я сказал об этом Миа, то я оказал бы на нее сильное давление. Она была во власти спасти меня, но просить ее об этом было мне не под силу.

– Я так понимаю, что если я не сотру эти две недели из своей памяти, как это сделал он, то тогда вообще все было напрасно. Тогда ты все равно можешь пострадать спустя много лет от этого несчастного случая, а я упущу шанс помочь той, ради спасения которой я отдал жизнь.

– Я не просила…

– Я знаю.

– Я не хочу, чтобы ты возвращался в прошлое и делал это.

– Я тоже не хочу. И если я правильно понимаю, мне и не надо будет. Мы запишем твои воспоминания и используем их, чтобы восстановить твою память, если с тобой действительно произойдет что-то страшное. И кто тогда заставит меня вернуться?

– Хорошо. Не возвращайся. Не становись им. Никогда.

– Я и не стану, – сказал я, хотя это было неправдой. Если бы я не вернулся, то как бы сработали воспоминания? Как вообще все это сработает? Тем не менее я не хотел возвращаться. Я не собирался возвращаться. Нужно кого-то любить до безумия, чтобы сделать это.

– Обещаешь? – Она посмотрела мне в глаза с серьезным видом.

– У меня нет намерения возвращаться затем, чтобы Раст насадил меня на мачете, – сказал я. – И я не пытаюсь заставить тебя испытать чувство вины из-за всего этого. Если ты используешь ободок, чтобы стереть воспоминания о последних двух неделях, то вообще никто не будет знать о том, что в действительности произошло в этой лаборатории. И я думаю, что Димус был прав, когда сказал, что это хорошо.

– Получается, ты знаешь, как пользоваться этим устройством? – Она с любопытством посмотрела на ободок и на мгновение стала такой, какой была раньше, той Миа, которая раздумывала за столом «Подземелий и драконов», как обойти одну из смертельных ловушек Элтона.

– Знаю. – Я уже установил в него украденный чип и прочитал инструкцию. – И я написал для себя записку, чтобы разобраться в том, что происходит. Мне только нужно, чтобы ты заставила меня прочитать ее и не дала мне психануть. Потому что, как я понимаю, для меня это будет прыжок вперед во времени от моего самого недавнего воспоминания до текущего момента. И я могу несколько удивиться тому, что окажусь внезапно здесь, рядом с тобой на скамейке.

Миа сдержала улыбку.

– Какой период ты установишь?

– Я прицеливаюсь на момент сразу после того, как я вырубил Девиса у тебя на пороге квартиры и мы прогнали его. Тогда это будет совпадать с тем, когда закончились воспоминания Димуса.

– Ты сотрешь множество хороших моментов, как, впрочем, и плохих, – сказала Миа.

– Это да. – Я встретился с ней взглядом. – Мне придется снова учиться танцевать, – сказал я, но думал о ее поцелуях. Мне будет не хватать этого воспоминания. С другой стороны, мне не придется быть свидетелем собственной смерти, а Димус не сможет войти в то здание, зная, чем все завершится. И так должно быть тяжело знать, что ты скоро умрешь. Но сделать это в соответствии со сценарием… Подставиться под удар, понимая, что он фатальный… Это было слишком, чтобы просить об этом кого-то. В том числе самого себя.

Я надел ободок и почувствовал себя весьма неловко, хотя, не считая пожилой женщины, выгуливавшей собаку где-то вдали, вокруг никого не было. В одной руке я держал карманный калькулятор, который был подключен к ободку с помощью кабеля. В другой руке у меня были записки, которые я написал для себя самого. Там были описаны в общих чертах события, которые произошли с тех пор, как Димус подобрал нас на своей «BMW» во дворе «Миллер-блокс». Достаточно, чтобы заполнить пробелы, но с опущением подробностей. В конце было строгое указание не задавать слишком много вопросов и вообще не развивать эту тему. Мне еще надо было изобрести путешествия во времени. Не говоря уж о самих ободках.

– Слушай. Я сделал для тебя то же самое. Ты можешь выбрать, на какую дату хочешь отмотать. Просто введи дату на калькуляторе и нажми знак равенства. – Я показал ей дисплей моего калькулятора, а затем достал второй ободок. – Я и для тебя тоже написал инструкции, хотя последнюю страницу ты должна написать сама, чтобы поверить им.

Миа взяла блокнот и ручку, которые я ей протянул. Она подышала на руки и начала писать.

– Это похоже на заполнение листа персонажа. Знаешь, для «Подземелий и драконов». Я могу написать тут что угодно. Даже создать новую Миа.

– Мне весьма по душе предыдущая версия, – сказал я.

Она бросила на меня взгляд и улыбнулась, как в былые времена.

– Это забавно, но это все равно как кнопка стирания пленки. Если мы оба это сделаем, то все, что мы друг другу скажем сейчас, уйдет навсегда. Никто из нас даже не вспомнит, что мы что-то сказали, не говоря уже о том, что именно.

Миа нахмурилась:

– Это все-таки печально. Все равно что писать на песке между двумя волнами… Хотя я чувствую себя храбрее по отношению к тому, что я могу сказать сейчас. Но и… печальнее. Будет ли это вообще иметь значение, если мы оба это забудем?

– Может, и нет. – Я занес палец над кнопкой «=». – Но я все равно хочу это сказать.

Миа подняла глаза от своей записки:

– Ну давай.

Я чувствовал себя глупо. Даже сейчас слова спотыкались в пересохшем рту, наступая друг другу на пятки.

– Я не знаю, что такое любовь, Миа. Я думаю, что это что-то, что я только начал узнавать. Хотя я знаю, как она начинается. – В этот момент мы оба улыбнулись. – Похоже на то, что она растет и меняется и меняет тебя заодно. Надеюсь, что к лучшему. Я… не знаю, как это лучше выразить…

– Это самая романтическая, подлежащая немедленному забвению вещь, которую мне кто-либо когда-либо говорил. – Миа поставила подпись под последней строчкой своей записки.

– Хе-хе. – Я почувствовал, что у меня горят щеки. – Ну что ж, вот я и забываю мою половину.

Я нажал кнопку.

– Ты в порядке. Все хорошо, Ник, просто сиди смирно.

– Миа?

– Да, я Миа. Ты же помнишь меня, да?

– Я помню тебя. – Все вокруг выглядело размыто, и я пытался проморгаться. Голова болела, в ушах звенело, а во рту было подозрительно сладко.

– Мы в парке? Я… Разве мы не были у тебя дома? Твоя мама… Боже! Она порезала Раста бутылкой!

– Успокойся и прочитай это. – Она сунула мне в руки блокнот.

Я открыл его холодными пальцами. Там было несколько страниц, исписанных моим почерком. И в самом верху, между двумя звездочками:

*поцелуй девушку*

Благодарности

Я бесконечно признателен Агнес Месарос. Если бы она не читала мои черновики, то история Ника сложилась бы совсем по-другому и писать книгу было бы не так интересно. Агнес работала без устали и принимала только лучшие из предложенных мною вариантов.

Хочу также поблагодарить моего редактора Джека Батлера за то, что принял в работу трилогию и поддерживал меня в дальнейшем, как и его коллеги с Норт-Кросс-Роуд, 47.

И, конечно же, моего агента Иэна Друри и его команду из «Шейл Лэнд».

Примечания

1

Джон Макинрой и Иван Лендл – американские теннисисты. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Дайс – игральная кость, используемая в таких настольных играх, как «Подземелья и драконы», для внесения в игровой процесс фактора случайности. В отличие от других игр, у дайса может быть больше шести граней. Традиционно они обозначаются буквой «D» и числом граней (например, D6, D8, D12, D20 и т. д.).

3

«Подземелья и драконы» – настольная ролевая игра в жанре фэнтези, появившаяся в 1974 году, в которой каждый игрок руководит действиями своего персонажа, а ведущий игры («мастер подземелья») руководит действиями неигровых персонажей, моделирует происходящие события, описывает игровой мир. Случайные события определяются броском дайса.

4

Лист персонажа – документ, в котором записаны все характеристики управляемого игроком героя (имя, раса, класс, атрибуты, навыки и т. д.).

5

Кастовать – произносить, использовать заклинание в ролевой игре.

6

«New Order» – британская рок-группа 1980-х годов, основанная участниками Joy Division.

7

Спасбросок – бросок дайса на избежание некоторого негативного эффекта в игре. Например, если персонаж выпил яд, то нужно выбросить больше (или меньше) определенного числа, чтобы яд не подействовал.

8

Commodore 64 – персональный игровой компьютер с 64 килобайтами оперативной памяти, выпущенный в 1982 году.

9

Joy Division – британская рок-группа второй половины 1970-х годов.

10

«Из всех пивнушек всех городов мира почему она зашла именно в мою?»

11

Betamax – формат видеокассет, популярный в 1970-х годах, но вытесненный впоследствии форматом VHS.

12

Сьюзи Сью – вокалистка британской группы конца 1970-х Siouxsie and the Banshees, исполнявшая постпанк и готик-рок.

13

Двое, больнее, форт (англ.).

14

Евангелие от Матфея, глава 3, стих 4: «Сам же Иоанн имел одежду из верблюжьего волоса и пояс кожаный на чреслах своих, а пищею его были акриды и дикий мед».

15

«Вершина популярности» – британский телевизионный хит-парад.

16

ZX Spectrum – восьмибитный домашний компьютер, появившийся в 1982 году.

17

Motown Records – американская звукозаписывающая компания, специализирующаяся на популяризации музыки чернокожих исполнителей, знаменитая благодаря узнаваемому ритм-энд-блюзовому звучанию.

18

Американский актер.

19

«Дутый» – одно из народных названий кокаина.

20

Димус напевает строчку What you think you saw, you did not see из песни Men in black, написанной Уиллом Смитом в качестве саундтрека для одноименного фильма, в котором Смит также сыграл одну из главных ролей.

21

Звучит песня группы Pointer Sisters I’m so excited.

22

Звучат песни Chaka Khan «I feel for you», Grand Master Flash and the Furious Five «White Lines» и Frankie Goes to Hollywood «Relax».

23

Звучит песня Lionel Ritchie Hello.

24

Башня иллюзий (англ.).

25

«Atari» – американская компания, лидер по производству и изданию компьютерных игр в 1970-х годах. Серьезно пострадала во время кризиса индустрии видеоигр в 1983 году.

26

Крупнейшая розничная сеть супермаркетов в Великобритании.

Content

Марк Лоуренс
Убить одним словом

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

Благодарности

Примечания