Иван Василенко

КОНЕЦ ФИРМЫ БЕНЯЕВА

Записки следователя

Автор книги, прошедший большой путь

от следователя районной прокуратуры до старшего

помощника прокурора Украинской ССР, на интересном

документальном материале увлекательно

рассказывает о сложной и трудной работе

следственных органов и милиции.

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

Строительство коммунистического общества предусматривает дальнейшее укрепление социалистической законности, искоренение всяких нарушений правопорядка, ликвидацию преступности, устранение причин, их порождающих.

В выполнении задач, поставленных партией, по предупреждению и искоренению преступности и правонарушений большая роль принадлежит работникам правоохранительных органов, в том числе и следственному аппарату.

Быстрое и полное раскрытие каждого преступления имеет первоочередное значение для обеспечения принципа неотвратимости наказания. В этой связи В. И. Ленин подчеркивал: «Важно не то, чтобы за преступление было назначено тяжкое наказание, а то, чтобы ни один случай преступления не проходил нераскрытым».

Смысл этой идеи состоит в том, что для предупреждающего значения судебного приговора, то есть наказания, определенного судом, важно, чтобы не только сам осужденный, но и его близкие, знакомые и соседи знали, за что он осужден, так как, писал Маркс, если «народ видит наказание, но не видит преступления», то он «перестает видеть преступление там, где есть наказание».

Чтобы не забывался глубочайший смысл этих слов, нашей литературе, искусству необходимо шире популяризовать деятельность нашего суда, первого поистине народного суда в истории человечества.

Проблема борьбы с уголовной преступностью не может быть решена одними лишь мерами судебной репрессии, потому что наказание само по себе еще не решает проблемы ликвидации преступности. Эту проблему должно решать все наше общество в целом, решать разными методами и прежде всего методом широко поставленного правового воспитания народа, особенно молодежи.

Правовое воспитание народа, и в особенности молодежи, есть часть всей проблемы коммунистического воспитания.

Этой задаче и посвятил свою жизнь автор книги «Конец фирмы Беняева». Иван Иванович Василенко прошел большой путь от следователя районной прокуратуры до старшего помощника прокурора Украинской ССР.

Каких только дел не было у него в производстве, и со всеми он успешно справлялся, был всегда объективен и человечен и с виновником, и с подозреваемым, и со свидетелем.

Свое свободное время, которого у следователя очень мало, Иван Василенко отдает литературной работе: пишет очерки, статьи, печатается в газетах, журналах.

И вот, наконец, завершена его давняя мечта — книга «Конец фирмы Беняева», в которой автор показывает читателю лучшие черты советского следователя.

П. А. ОЛЕЙНИК,

заместитель министра внутренних дел

Союза ССР

ПЕРВОЕ ДЕЛО

По окончании Ленинградской школы следователей я был назначен следователем прокуратуры Васильковского района Днепропетровской области. Прокурор области, знакомясь со мной, откровенно сказал, что район большой, сложный, есть случаи хулиганства, воровства и другие нарушения социалистической законности. В прокуратуре собралось несколько нераскрытых дел, бывший ее следователь оказался человеком неоперативным, за что и отстранен от занимаемой должности. Работы хоть отбавляй.

Сообщение прокурора я воспринял спокойно, хотя на сердце и было тревожно: теперь ведь учебником моим будет сама жизнь.

Васильковка мне понравилась с первого взгляда. Несмотря на трудности и недостатки первых послевоенных лет, была она опрятная, уютная. Мощеные улицы отремонтированы, чисты, домики побелены, огорожены. Весь поселок — сплошной сад, вдоль улиц — ровные ряды акаций и каштанов. В центре — Дом культуры, двухэтажная школа, магазины, административные здания, красивый парк.

После шумного Ленинграда здесь было удивительно тихо. Тишь да благодать вокруг такая, что трудно себе представить, как здесь могут жить люди, способные хулиганить, воровать, мошенничать.

Прокуратура помещалась в старом аккуратном здании на тенистой улице недалеко от центра. Перед домом, хорошо выбеленным известью, — палисадник. В нем зеленые кусты сирени. Запах цветущего шиповника стекает за ограду, разливается по улице. Вдоль затравенелой дорожки, ведущей к крыльцу, цветут настурции, украшенные зубчатой зеленью мяты. У самого крыльца живописные грядки мальв, левкоев, душистого табака и флокс.

Встретил меня секретарь прокуратуры Петр Степанович. Был он средних лет, худощавый, очень подвижный. Сдвинув очки на самый лоб, как это обычно делают старые канцеляристы, он сказал:

— Садитесь, пожалуйста. Хорошо, что вы приехали. В том смысле хорошо, что вы — мужчина. Нам, видите ли, обещали прислать женщину, а я лично полагаю, что следственная работа — не для женщины.

Петр Степанович сообщил мне, что прокурор в качестве уполномоченного райкома партии с самого утра уехал в колхоз и поручил ему встретить меня, ввести в курс дела и попросить, чтобы я сегодня же принял от бывшего следователя дела: тот торопится с выездом, да и сами дела не терпят отлагательства.

— Если не возражаете, я сейчас же вызову Гринева, — не сводил с меня маленьких прищуренных глаз Петр Степанович.

Гринев — мой предшественник, это о нем мне говорили в областной прокуратуре.

По правде говоря, с дороги мне хотелось отдохнуть, но раз так складывались обстоятельства, я сказал Петру Степановичу, что готов.

Вскоре явился Гринев. Средних лет, угрюмый. Сухо поздоровавшись, открыл дверь кабинета, на которой висела картонная табличка с надписью чернилами «Следователь», и пригласил меня.

Кабинет был небольшой: Два окна выходили во двор, па окнах — выгоревшие от солнца занавески, следы газетных лент, которыми заклеивали щели на зиму. Форточка в одном из окон заколочена гвоздями.

В правом углу кабинета — сейф, посредине — канцелярский стол, накрытый пожелтелой бумагой, на столе — чернильный прибор, какие-то бланки, телефон. Возле стола два стула: один для хозяина кабинета, второй — для посетителя. Воздух был тяжелый, спертый, пахло табачным дымом и сухой пылью.

— Что ж, будем начинать? — неприветливо взглянул на меня Гринев.

Я понимал его состояние и не обиделся.

— Давайте, — согласился я и попросил открыть форточку.

Гринев молча подошел к форточке, отогнул перочинным ножиком гвозди и отворил ее. В кабинет ворвалась утренняя свежесть.

…На следующий день, когда мы с Гриневым уже трудились над приемо-сдаточным актом, в кабинете впервые раздался звонок телефона.

Трубку снял Гринев.

— Слушаю. Происшествие? Но я уже не следователь: передал дела новоназначенному товарищу. Да, он здесь. Пожалуйста, — и протянул трубку мне.

Звонил начальник милиции Тертышный. Он сообщил, что на большаке вблизи села Владимировки обнаружен труп мужчины. Совершен наезд автомашиной. Срочно надо выезжать.

В двух словах я передал Гриневу о случившемся и сказал, что должен немедленно ехать в милицию.

— Вот вам и первое дело для начала, — скупо улыбнулся Гринев. — Желаю успеха.

Не знаю, искренне ли желал он мне успеха, но я поблагодарил его и, предупредив Петра Степановича о том, что еду на место происшествия, вышел на улицу.

«Итак, первое самостоятельное дело, — думал я. — Да еще с убийством. Как говорится, с корабля на бал, даже устроиться не успел… Ну-ну, посмотрим, чему научился в школе».

В кабинете начальника милиции собрались все оперативные работники. Начальник, кивнув на рослого молодого капитана в хорошо подогнанной форме, обратился ко мне:

— Поедете с ним. Капитан Войный, наш опытный работник, знает свое дело, вместе разберетесь, что к чему.

Выехали пароконной подводой. Милицейский ездовой, пожилой мужчина в изношенной военной форме, то и дело погонял коней, а Войный рассказывал о районе, о том, что исколесил его за время своей работы вдоль и поперек. Из его рассказов я узнал, что в районе много маленьких хуторов, с которыми нет телефонной связи, и это утрудняет работу; что на территории района есть большой Дебровский лес, в котором в гражданскую войну околачивались махновцы, а во время Великой Отечественной прятались дезертиры. На хуторах процветает самогоноварение и воровство. Есть случаи грабежей.

Разговорились мы и забыли о времени. Не успели, как говорится, и оглянуться, как уже были на месте происшествия.

Труп лежал на проезжей части дороги, накрытый простыней. На обочине стояло несколько человек. Нас сразу же окружили, стали объяснять наперебой:

— Машина переехала… Прямо через голову…

— Выпал из кузова…

— Пьяный лежал на дороге, а шофер ночью не увидел…

Войный приподнял простыню, и я увидел изуродованную голову. В полуметровом расстоянии от нее были видны четкие следы протектора автомобиля.

Итак, я приступил к исполнению своих обязанностей. Следователь на месте происшествия — главное лицо, ему подчиняются все.

В те годы постоянного судебно-медицинского эксперта в районе не было, и для осмотра трупов приглашались врачи больниц. Прежде всего я послал нашего ездового за доктором, а сам, пригласив из толпы двух понятых, занялся осмотром места происшествия. Обошел весь участок дороги, пытаясь мысленно представить события, происшедшие здесь. Воображаемые картины менялись с быстротой киноленты. Несчастный случай? Нарушение правил движения? Убийство?

«Главное — не спешить с выводами. Сначала все взвесить, оценить, — вспомнились слова преподавателей школы. — Пропустишь какую-нибудь деталь, а она могла оказаться основным звеном в цепи раскрытия преступления».

Пока мы с Войным и понятыми занимались своим делом, решали, что и как, из села прибежала женщина, стала на колени, сдвинула простынь, наклонилась и запричитала:

— Вася! Мой Вася, Васенька, родной мой!

Присутствующие пытались ее успокоить, увести, но женщина не двинулась с места. Тогда я подошел к ней и тихонько попросил отойти от трупа, чтобы не затоптать следов, это необходимо следствию. Послушалась.

Приехала врач. Познакомившись, я попросил Галину Петровну приступить к делу.

Галина Петровна оказалась опытным врачом. Осмотрела труп и сразу же стала мне диктовать:

— Возраст погибшего до тридцати лет… Правильного телосложения… Череп головы раздавлен колесом автомобиля. На правой поле пиджака тоже отпечаток колеса автомобиля. На левой ноге отсутствует туфель…

— Автодорожное происшествие, — высказал предположение Войный.

Но когда расстегнули одежду, обнаружили на груди, у самого сердца, зияющую рану.

— Удар ножом, — определила Галина Петровна.

Я тотчас же обратился к Войному:

— Товарищ капитан, немедленно передайте в прокуратуру и милицию: срочно проверить, не был ли судим потерпевший, какой вел образ жизни. Преступник должен быть в крови. Оповестите об этом другие села.

Внимательно осмотрев труп, мы установили, что его волочили по земле. Об этом свидетельствовали следы на каблуке и на брюках.

— Труп перенесен и брошен на дорогу для симуляции несчастного случая. Убийство совершено в другом месте, — пришел я к заключению.

Галина Петровна молча согласилась со мной.

Полностью осмотр места происшествия закончили только к вечеру. Никаких вещественных доказательств, кроме следов автомашины, установить не удалось. Следы протектора я скопировал с помощью гипса. Труп отправили в морг.

Итак, убийство. «Чтобы раскрыть его, потребуется не один день, не одна ночь, — рассуждал я. — С первого шага — гордиев узел. Хватит ли сил, умения, фантазии развязать его? Кто убийца? Каковы мотивы? Главное — ничего не упустить, не сбить самому себя с толку. Для начала необходимо наметить несколько версий. При вскрытии трупа тоже нужно присутствовать».

Подъехал Войный, доложил, что все исполнил, как я велел. Потом спросил:

— Ужинать будем?

Только теперь я вспомнил, что целый день ничего не ел. Может быть, от этого стучало в висках, шумело в голове.

— Не мешало бы подкрепиться, — ответил я. — Работать будем днем и ночью. Отдыхать некогда.

Я хорошо знал, что от меня, от моей инициативы, оперативности, настойчивости будет зависеть многое. Чтобы разоблачить преступника, надо идти по горячим следам, пока они есть.

Когда мы слушали лекции в следственной школе, разрабатывали версии на практических занятиях, осматривали место происшествия на макетах, было просто, ибо ответственность не ложилась на тебя с такой обезоруживающей очевидностью. И главное сейчас — верить в свои силы, не опускать рук, не складывать оружия.

Ужинать поехали в сельскую чайную.

В чайной было людно, накурено. Мы сели за стол в самом углу. За соседним с нашим столиком сидели два старика, пили пиво. Один из них уже был под хмельком и громко объяснил второму:

— Это наш новый следователь, — указал глазами на меня. — Неопытный, видать. Вот если бы Гринев, тот… Хороший был человек Лоза, царство ему небесное. Убили его, наверное, давние дружки…

Я решил на всякий случай запомнить этих старичков и их разговор. Вдруг пригодится.

После ужина собрались в сельсовете. Нам на помощь пристали оперуполномоченного уголовного розыска райотдела Опляту.

После долгих размышлений и споров наметили план дальнейшей работы, распределили поручения, еще и еще уточняя и анализируя каждый вывод и версию. И только после этого вышли на улицу освежиться.

Ночь прозрачная, душная. Лунный свет яркий, но зыбкий, жидким серебром сочится. В воздухе — обворожительный аромат цветущей липы.

— Пойдемте к озеру, там свежее, — предложил Оплята.

На лугу подле воды дышалось вольготней. За рогозами от водной глади озера поднимался пар, тянуло сладким и пряным запахом скошенных трав.

Мы подошли к копне сена. Войный снял китель, разостлал его под копной и повалился в душистую купу разнотравья.

— У меня во дворе тоже копна сена есть, — сказал. — Бывает, приду с работы под самое утро и, чтобы не будить жену, ложусь спать на сене. А через два-три часа опять иду на работу свежим, отдохнувшим. Запах сена снимает усталость.

В озере изредка плескалась рыба, в зарослях ольхи перекликались зяблики, незамысловатую мелодию выводила пеночка.

Мы молча слушали ночные звуки.

— Если убийца из местных, то найдем его быстро. Хуже, если он залетный, — заговорил Войный.

Не хотелось говорить о деле, и я предложил часок-другой поспать, ссылаясь на пословицу: утро вечера мудренее. Оплята поддержал меня, согласился и Войный, и вскоре мы уснули.

Утром я поспешил в морг на вскрытие трупа Лозы. Меня интересовал характер ножевой раны и черепных повреждений — прижизненные они или посмертные.

В морге меня уже ждали и немедля приступили к делу. Вскрывала труп Галина Петровна.

— Края раны неодинаковые. С одной стороны острые, с другой — с выраженными гранями. Ширина раневого канала двадцать пять миллиметров, глубина — сорок, — сообщала врач, а я тут же делал соответствующую запись в протоколе.

Закончив анатомирование, Галина Петровна пришла к выводу, что рана в области сердца нанесена не ножом, а скорее всего штыком от немецкой винтовки или самодельным кинжалом. Повреждения черепа — посмертные.

Таким образом, моя догадка не ошибочна. Уже убитого Лозу бросили на дорогу.

Имея результаты вскрытия, я решил еще раз тщательно осмотреть место происшествия в более широком радиусе.

Для повторного осмотра мне в помощь дали комсомольцев, школьников и активистов сельсовета. Местность я разбил на квадраты. Участники осмотра выстроились цепочкой. Шли медленно, осматривая каждый кустик, каждый буерачек. Попадающие в поле зрения какие-либо предметы я осматривал с понятыми.

Внезапно я обратил внимание на две примятые полоски, ведущие по косогору в сторону колхозной кузницы. Присмотрелся к ним и пришел к выводу, что эти зигзагообразные бороздки — следы, оставленные обувью пострадавшего. Стало быть, труп волокли.

Сделал соответствующие замеры, записал данные в протокол и пошел дальше, куда вели меня бороздки.

Во дворе кузницы стояла двуколка с бочкой воды. С правой стороны, у самого колеса, темнела лужа засохшей крови: «Значит, труп лежал в этом месте, — начал я воссоздавать картину событий. — Преступник, очевидно, мыл руки, застирывал одежду».

Возле кровяной лужи я увидел вдавленный след от обуви с правой ноги. Кто же его оставил? Преступник или кто-то другой, причастный к преступлению?

У следователя строгое правило: все следы, обнаруженные на месте происшествия, фиксировать. Поэтому я не торопясь все записал. Приготовив гипсовую смесь, залил след. Спустя несколько минут имел в руках гипсовой отпечаток обуви. Обращали на себя внимание следы двух набоек на подошве. «Это уже хорошо, — обрадовался я. — Индивидуальные особенности есть».

Если след оставил преступник, этот отпечаток поможет изобличить его.

Окончив запись, я с понятыми пошел дальше по следам. От бочки бороздки потянулись к зарослям лесопосадки. На небольшой полянке в траве нашли левый туфель убитого, хлопчатобумажную фуражку серого цвета, пустую бутылку из-под вина. Трава вокруг вытоптана, сбита.

— Похоже, что кто-то падал, была борьба, драка… Или самооборона, — резюмировал Войный.

В моем же воображении, как на фотопленке после химической обработки, проявлялись на фоне второстепенных картин четкие штрихи главной версии. Мало-помалу я входил в обстановку, приобретал уверенность, чувствовал, что стою на верном пути.

Только теперь я по-настоящему стал понимать значимость крылатого выражения Суворова, которое любил повторять преподаватель нашей школы Иванов: «Тяжело в учении — легко в бою». Действительно, я держу бой с преступником. И победу одержит тот, кто окажется мудрее, опытнее, терпеливее…

Разные мысли путались в голове: «Сколько лиц участвовало в убийстве? Кто преступник, местный или приезжий? Почему он выпивал с Лозой? Значит, знают друг друга? Как случилось, что бутылка из-под вина оказалась возле бочки? Может, преступник допивал оставшееся вино сам?..»

Вопрос, кто совершил убийство, волновал не только меня. Ко мне подходили колхозники, советовали, подсказывали. Я прислушивался к ним и, как говорится, мотал на ус.

Из восьми выдвинутых мной версий семь ошибочны. Но каждую из них надо проверить, чтобы оставить одну — рабочую.

Бороздки местами стали исчезать. «Труп несли», — сделал я вывод.

Солнце в самом зените как бы застыло на небосводе. И греет, греет. Изнуряющая жара. Воздух, насыщенный пряным, горьковатым запахом полыни, дрожит и трепещет от зноя. Кажется, тепло испаряет сама земля.

Травы поникли, притомились, Птицы молчат. Только горлинка — певица полудня — где-то стонет на ветле, да со стороны озера доносится детский смех, плеск воды. Плюхнуться бы и себе в парную воду озера, смыть усталость, освежить мысли.

Мы медленно движемся густыми зарослями бурьяна. Волоски крапивы обжигают ноги. Снова вижу примятые бороздки в траве. Следы ведут в сторону кладбища. Я часто останавливаюсь, делаю краткие записи. Замеряю расстояние между бороздками, ширину борозды. Двигаюсь дальше. На окраине кладбища возвышалась старинная, сложенная из красного кирпича церковь. Следы привели нас к ней.

У церкви с северной стороны мы увидели вытоптанный бурьян, осколки разбитой бутылки, недоеденную закуску — колбасу, лук и хлеб. Там и тут белели клочки бумаги. У самой стены церкви — лужа крови. На кирпичной стене — кровяные брызги. Это свидетельствовало о том, что убийство совершено именно здесь. Мы пришли к единогласному мнению, что потерпевший в момент нанесения ему ранения стоял.

Я составил протокол. Осторожно собрал осколки бутылки, кусочки разорванного письма, соскоблил для анализа засохшую кровь со стены и с земли.

Свою работу мы закончили с наступлением темноты.

На следующий день приехал прокурор района Григорий Иванович Грозный.

Я коротко доложил ему обстоятельства дела. Он внимательно выслушал и предостерег: одной версией долго не увлекаться. На первый взгляд все кажется главным. Необходимо научиться обобщать свои наблюдения, постоянно анализировать собранные доказательства, проверять каждый свой шаг, каждую версию, каждый вывод, чтобы не ошибиться.

— Основа основ — ничего не упустить, — говорил прокурор. — Делайте все не спеша, взвешивайте все «за» и «против». Не принимайте на веру любую догадку, трезво оценивайте, ничего сомнительного сразу не отбрасывайте, проверяйте.

Прокурор мне понравился — деловой, откровенный человек. Завел разговор о моей семье, о том, когда думаю забирать ее в Васильковку.

— Кстати, где вы остановились? — спросил.

— Пока нигде, прямо из прокуратуры поехал сюда, — ответил я.

— Ничего, подыщем вам где-нибудь угол, пока Гринев освободит квартиру, — сказал Григорий Иванович. — О ходе расследования звоните. Будет трудно — поможем. Желаю удачи. — И уехал.

Во второй половине дня хоронили Лозу. На похороны во Владимировну я послал Опляту. Вернувшись оттуда, он сообщил:

— Меж людей идет слух, будто Лозу убил его двоюродный брат Самойленко, они часто ссорились, и тот не раз угрожал ему.

И эту версию я занес себе в план расследования.

Вечером в сельсовет пришел бригадир колхоза Науменко. Он сообщил, что вчера тракторист Назарчук рассказал ему о том, что видел в поле незнакомого мужчину. Как раз в то утро, когда нашли убитого Лозу, незнакомец, весь в грязи, без фуражки, спал у скирды. Назарчуку запомнился на левой щеке у незнакомца шрам от ожога, на брюках — бурые пятна, похожие на кровь, на правой руке — наколка: сердце, пронзенное стрелой.

— Может, это он убил Лозу? — заканчивая рассказ, спросил у меня Науменко.

— Будем искать, — пообещал я бригадиру. — А за ваши сведения спасибо, они пригодятся нам.

Через несколько дней я вызвал на допрос жену убитого Марию. Говорить с ней было почти невозможно. Женщина не могла слова вымолвить, только плакала. Лицо осунувшееся, бледное, глаза угасшие, помутневшие, губы почерневшие, запекшиеся. Когда я протянул ей стакан воды, руки у нее дрожали, зубы мелко стучали о край стакана. Немного успокоившись, она заговорила, медленна, сквозь рыдания:

— Да, мой муж был в заключении, настрадалась без него с детьми. Судили его и двух его дружков за воровство. Взяли муку из вагона на станции. Фамилий дружков я не помню. От одного из них муж не очень давно получил письмо. С тех пор Василий очень изменился, часто вздыхал, задумывался. На мой вопрос, кто прислал письмо, он буркнул: «Давний знакомый». Из дому в тот день Василий уехал на попутной машине. Вот и все, что я знаю.

На некоторые вопросы Мария вообще не отвечала, только отрицательно кивала головой. Я понимал: она в самом деле не знает на них ответа.

После допроса я вызвался проводить ее домой с надеждой узнать от нее что-нибудь в непринужденной беседе. В спокойной домашней обстановке человек больше вспомнит, будет более доверителен. Этому учит опыт следственной практики.

По дороге к дому Марии Лозы нам встретился пионерский отряд. Дочерна загорелые на солнце, в белых рубашках и пионерских галстуках ребята шли строем под звуки горна и барабана. От ребят отделился мальчик с двумя красными нашивками на рукаве и подбежал к Марии.

— Мама, мы идем в кино! — сообщил. — Уже пообедали. Купались в озере. Так что ты не беспокойся.

Я понял: это сын Лозы, отдыхающий в пионерском лагере. Знал, что есть еще дочка.

«Одной поднять двоих детей трудно ей будет», — подумалось мне.

— Вот здесь мы живем, — с грустью сказала Мария, остановившись возле добротного под шифером дома.

Чистый дворик огорожен плетнем, во дворе колодец, две копы сена, сад, за садом огород.

— Заходите, пожалуйста, — пригласила меня Мария.

Мы зашли в дом. Сидя за столом, читала книгу девочка лет тринадцати. Увидев нас, девочка закрыла книгу и поздоровалась со мной. В светлице пахло любистком и чабрецом. Ими был щедро устлан пол. Летом в селах многие хозяйки так делают.

Я попросил Марию показать мне письма, имеющиеся у нее.

— Ведь кто-то вам пишет? Знакомые, родственники.

— Да, пишут, — ответила Мария, — сейчас поищу.

— Мама, в комоде писем нет. Они на шифоньере, — подсказала ей дочь. — Я сейчас достану.

Девочка пододвинула стул к шифоньеру, вскочила на него и, достав пачку писем, перевязанную зеленой тесьмой, подала мне.

— Папа берег письма.

Мария носовым платком вытирала заплаканные очи. Сверху на пачке писем пыль. «Давно лежат письма», — подумалось мне.

Долго не спеша перебирал я конверт за конвертом, просматривая тексты, написанные разным почерком. Письма, открытки от родственников. Но интересующего меня письма не оказалось.

— Люди говорят, что мужа вашего убил Самойленко, — решился я сказать напрямик.

Мария стала возражать:

— Что вы, это неправда. Мой муж и Виктор дружили… Ссорились однажды, когда Виктор был пьян, да то было давно. Он не поднимет руки на Василия. Курицу боится зарезать. Когда к празднику режут кабана, из дому уходит. Нет, нет, не он…

Прошло три дня напряженной работы по расследованию дела об убийстве Лозы, а результатов пока не было. Меня это начало тревожить: ведь время выигрывал преступник, наверное, уже успел выстирать окровавленную одежду, спрятать оружие, подготовить себе несколько вариантов алиби.

Утром четвертого дня я решил осмотреть еще раз заросли бурьяна около церкви. Мне вдруг пришло в голову, что преступник, убегая, не мог забрать с собой штык — нести неудобно. Да и зачем он ему после убийства? Вызвать к себе подозрение?

Поднялся я рано, еще до рассвета. Взял полотенце и пошел к озеру. Вода в нем была чистая, как слеза, отчетливо отражались в ней утренняя луна и мое лицо. Я плюхнулся в воду, пахнущую осокой и тростником. Нырял и нырял в самую глубину, освежая утомленное тело.

После завтрака с двумя понятыми начал осмотр местности. Осматривали каждый кустик, каждую былинку трогали пальцами, буквально шарили руками по земле. И вдруг один из понятых, забравшись в густые заросли крапивы, крикнул:

— Есть!

Осторожно раздвинув стебли крапивы, я поднял с земли штык от немецкой винтовки. У самого обушка его засохли пятна крови, на деревянной рукоятке отчетливо виднелись кровяные следы двух пальцев. На рукоятке штыка вырезаны буквы «В. Л.».

— Василий Лоза, — невольно вырвалось у меня. Но тут же я одернул себя: не делай поспешных выводов. Подумай, почему штык должен быть его? А если его, то каким образом он попал в руки убийцы? Во время борьбы? А не мог ли таким образом потерпевший ранить самого себя? Нет, это отпадает. При таком ранении он не смог бы вытащить штык из раны, отбросить его в сторону.

И снова загадки, загадки. На всякий случай, чтобы не оставлять без ответа ни единого вопроса, возникшего у меня в течение следствия, я решил выяснить у экспертов, сколько времени мог жить пострадавший после полученного ранения, чья кровь на рукоятке штыка. Не пострадавший ли оставил отпечатки пальцев на штыке?

Вечером в сельсовете собрались все участники оперативно-следственной группы, чтобы подвести итоги работы за день. Такие итоговые совещания мы проводили ежедневно. На них мы намечали план работы на следующий день. Совместные обсуждения сделанного за день помогали нам разобраться, что сделано хорошо, а что мы упустили, недосмотрели.

Прошедший день принес нам немало: был найден штык, которым убит Лоза, некоторые сведения добыли Войный и Оплята. Войный сообщил, что связался с районным судом, и товарищи оттуда пообещали прислать нам материалы судебного дела на Лозу и его соучастников за кражу муки со станции. Войный с этой целью послал в район милиционера.

Оплята проинформировал, что занимался подозреваемым Самойленко и установил, что к убийству Василия Лозы тот непричастен.

Мне было приятно, что Мария, жена Лозы, не обманулась в своих чувствах, она ведь без всяких доказательств уверяла меня в невиновности Самойленко. Отрадным было и то, что в расследовании преступления жители Владимировки всем нам помогали.

Совещание затянулось до позднего вечера. Наконец все разошлись, остались только мы с Войным. Я открыл окна и дверь. В кабинет ворвался ночной воздух, настоянный на аромате садов, огородов, скирд…

Мы с Войным решили сложить клочки письма, разорванного на месте преступления. А вдруг оно откроет нам что-то относящееся к делу?

Усевшись поудобнее за столом, прикрыв стеклом обрывки письма, мы начали изучать их, анализировать. В первые же минуты определили, что письмо разорвано недавно, бумага не успела раскиснуть от дождей. Текст написан химическим карандашом, писал не очень грамотный человек. В письме не было знаков препинания, интервалов между многими словами.

Войный с трудом отыскивал линию разрывов и соединял кусочки. Эта работа была не из легких. Язычок пламени в керосиновой лампе трепетал от малейшего дуновения воздуха, свет мигал, от этого в глазах рябило.

За два часа кропотливой работы с помощью лупы семикратного увеличения нам удалось прочитать обрывки фраз: «Пришли тысячу шестьсот рублей… Откажешь — получишь свое! Не играй с огнем!»

— Вот тебе и мотив убийства! — обрадовался Войный.

Попробовали вообразить себе происшедшее. Лоза и автор письма встретились на станции не случайно… Шли к Лозе домой, выпили… Потом, наверное, Лоза отказался дать деньги. Неизвестный ударил его бутылкой по голове. Защищаясь, Лоза вытащил штык, который был при нем. Еще удар… и оружие оказалось в руках убийцы. Последовал удар штыком в сердце, который оказался роковым… Выбросив штык, убийца выволок труп на дорогу, чтобы навести следственные органы на ложный путь. Он думал: на труп наедет автомобиль, и дело с концом.

Вы считаете, что убийство совершено около церкви? — спросил Войный. — Тогда почему лужа крови оказалась и у бочки с водой?

— А это просто, — ответил я. — Убийца, когда волочил труп к дороге, останавливался возле двуколки с бочкой воды. Труп положил, а сам вымыл руки, допил вино, потом выволок труп на дорогу. Нам теперь остается выяснить главное — кто убийца.

Сонливость как рукой сняло. Ждали с нетерпением утра. Хотелось поскорее заглянуть в судебные материалы по делу Василия Лозы и его соучастников, чтобы сличить почерк осужденных с почерком человека, написавшего письмо, обрывки которого мы только что прочли.

Однако утром мы не получили необходимых материалов. Выяснилось, что они были переданы в областной суд. Немедля ехать в Днепропетровск не имело смысла — выходной день.

Ничего не поделаешь, довелось нам заняться иными, не менее важными делами.

— Вы установили, кто из иногородних приезжал в село в день убийства Лозы? — поинтересовался я у Войного.

— Еще не закончили проверку. Делаем опрос жителей, — ответил он.

Я попросил его ускорить эту работу, а сам решил проверить, как идут дела у автоинспекторов ГАИ. По нашей просьбе они должны были установить, какие машины проезжали через село в день убийства Лозы.

— Да, затягивается наше следствие, — вздохнул Войный. — В следственных органах бытует правило: если в течение трех суток дело о преступлении не раскроется, его считают «глухим», и расследование обычно затягивается на месяцы, а то и годы.

— Какие же мы, по-вашему, допустили ошибки? — спросил я Войного.

Он ответил не сразу. Прошелся по кабинету, постоял у окна, заметил, что собирается к дождю, — воробьи в пыли купаются. Потом обернулся ко мне.

— Ошибок серьезных не было, — сказал, как бы успокаивая. — Дело необычное, да и преступник не местный. Но мы его найдем, обязательно найдем, хоть и много еще белых пятен в деле.

Наконец-то получили объемистое дело Лозы из областного суда, но, к сожалению, образцов почерка его сообщников в нем не оказалось. Свои показания осужденные собственноручно не писали, а кассационные жалобы от их имени были написаны адвокатами. Таким образом, наша работа по раскрытию убийства Лозы снова усложнялась, хотя я кое-что из дела себе извлек, нужно было только проанализировать все.

Когда мы ломали себе головы над тем, что же предпринимать дальше, откуда начинать новые поиски, в кабинет вошел прокурор.

— Добрый день! Как успехи у сыщиков? — приветливо спросил он у нас, пожимая каждому руку.

— Сдвигов почти никаких, топчемся на одном месте, — ответил я.

— Машина наша забуксовала, Григорий Иванович, — улыбнулся с иронией Войный.

— И вы, я вижу, носы повесили, — с прищуром взглянул на нас прокурор. — Ай-яй-яй! Ну-ка, давайте пошевелим мозгами, вместе разберемся, такое ли уж безвыходное наше положение. Рассказывайте вы, — обратился он ко мне.

— Пока ни одна версия по убийству Лозы до конца не доработана. Заполучить почерк осужденных нам не удалось. Полагаю, нужно срочно запросить личные дела из лагерей, где отбывали меру наказания осужденные. Правда, версия о том, что убийство Лозы совершил один из его бывших соучастников, сейчас у меня под сомнением. Обоснованы сомнения показаниями свидетеля Назарчука, — доложил я и прочел показания Назарчука, обращая внимание прокурора на приметы человека, которого видели ранним-рано у скирды. — Когда же я знакомился с судебным делом Лозы и его сообщников, то убедился, что ни один из них шрама на лице и татуировки на руке не имел. Обращает на себя внимание еще такая деталь: при осмотре места происшествия мы изъяли серую фуражку. Пострадавшему она не принадлежала, а мужчина, спавший возле скирды, как показал свидетель Назарчук, был без фуражки. Выводы напрашиваются сами собой, — закончил я и взглянул на Войного.

Войный качнул утвердительно головой. Черты лица его отвердели, какое-то мгновение он смотрел в одну точку, как будто прислушивался к самому себе, потом стал записывать что-то в блокнот.

Григорий Иванович, внимательно выслушав мое сообщение, сказал:

— Часто случается, что та или другая версия уводит следователя в сторону. Главное — быть трезвым в выборе версии. Это у вас есть. Признавать свои ошибки вы умеете. Следствие на правильном пути.

Григорий Иванович встал, прошелся по кабинету, а затем, обращаясь ко мне, спросил:

— Предъявили ли вы на опознание жене потерпевшего и ее соседям штык, найденный на месте происшествия?

Этого я, конечно, не сделал, не успел, и почувствовал себя перед прокурором неловко.

— Сегодня же сделаю, — пообещал.

— Обязательно, — подчеркнул прокурор и тут же поинтересовался результатами дактилоскопической экспертизы по следам пальцев рук, обнаруженным на штыке и осколках бутылки.

Ответил Войный:

— Еще не получили, ждем.

— А жителям села фуражку на опознание предъявляли? — спросил прокурор.

Я ответил, что опознание проведено, но ни соседи, ни родственники убитого фуражку не опознали. К тому же при осмотре фуражки с понятыми на ее подкладке была обнаружена какая-то надпись чернилами. Прочитать мы не смогли, поэтому отправили ее на экспертизу.

— Молодцы, — похвалил прокурор. — Действуете вы правильно. Уверен, что в ближайшее время преступник будет разоблачен.

Недаром говорят, что доброе слово лечит, а злое калечит. Прокурор приободрил нас, вселил уверенность.

До сих пор мы не знали, какие автомашины проследовали в день происшествия со станции Ульяновка через село Владимировку. Не исключена возможность, что на одной из них ехал Лоза. Кто-то должен был видеть его в этот день. Решили проверить все ближайшие колхозы, МТС, заготконтору, ветлечебницу.

«Этим вопросом следовало бы заняться в первый же день расследования, — подумал я. — Здесь мы допустили ошибку, и теперь нужно ее исправить».

Кроме того, посоветовавшись с прокурором, мы передали по местному радиовещанию объявление: «Органами милиции разыскивается средних лет, среднего роста человек со шрамом от ожога на левой щеке и татуировкой на правой руке, изображающей, сердце, пронзенное стрелой. Кто знает о месте его пребывания, просим немедленно сообщить в милицию или в сельсовет села Владимировна».

Это тоже нужно было сделать раньше, и я винил себя в допущенной ошибке. Но, говорят, лучше позже, чем никогда.

Через день Войный сообщил мне, что на станции Ульяновка ему удалось найти нескольких свидетелей, которые видели Лозу с неизвестным мужчиной со шрамом на лице. Нашел Войный и водителя, который подвозил Лозу. Водитель рассказал ему, что и Лоза, и незнакомец со шрамом были пьяны. Когда слезли с машины, в село Владимировну не пошли, а остались возле церкви. Это было около семнадцати часов. Незнакомец был в серой фуражке, в руке нес авоську, в которой был газетный сверток и две бутылки — с водкой и с вином.

Сведения вызывали интерес, и я от души поблагодарил.

— Висим на хвосте у преступника, — радовался Войный.

Мы посоветовались и решили разослать ориентировку в другие области, передать приметы преступника по ВЧ в Москву.

Как решили, так и сделали.

С каждым днем работы по делу убийства Лозы я все больше убеждался в том, что всегда и во всех случаях нужно обращаться за помощью к людям, они и посоветуют, и помогут.

Прошло несколько дней. Сидел я в сельсовете, анализируя собранные нами сведения за последние дни. Возле сельсовета остановилась автомашина. Спустя несколько минут ко мне в кабинет постучали. Я открыл дверь. Вошел мужчина лет сорока.

— Вы следователь? — спросил он меня.

— Да, я, проходите.

Но он стоял на пороге, раздумывая. Лицо бледное, руки дрожат. «Какое-то несчастье у человека», — подумал я.

— Проходите, садитесь, — вторично пригласил его и сам сел за стол.

Мужчина подошел к столу, но не сел.

— Я постою. Фамилия моя Заика, Виктор Степанович. Все время меня мучила совесть. Сам пришел. Арестуйте, не могу больше… С женой и детьми я уже простился…

Только теперь я заметил, что в руках мужчина держал туго набитую продуктами сумку.

— Да вы садитесь, — предложил ему снова. — Успокойтесь и расскажите подробно, что случилось? За что мы должны вас арестовать?

Мужчина сел, снял фуражку, пригладил рукой волосы и начал рассказывать. Он шофер колхоза «За мир». Работает на машине всего два месяца после окончания шоферских курсов при МТС. В тот день он отвозил на станцию, по распоряжению председателя, двух человек из области. Возвращался обратно поздно, темно было, а фары испортились. Подъезжая к селу Владимировке, почувствовал какой-то толчок под колесами автомашины. Остановился, вылез из кабины, чтобы рассмотреться. И ужаснулся: переехал человека. Уже не помнит, как доехал домой, как поставил машину в гараж. Со страха и ночевать остался в гараже. Как сообщить?.. Дома двое маленьких детишек, пожалел. Потом не выдержал, жене все рассказал. Жена слышала, как по радио передали о том, что ищут человека. Чтобы невинный кто-то не пострадал, заставила пойти и рассказать.

— Делайте со мной что хотите. Я виноват… На следующий день после случившегося к нам приезжал участковый, смотрел машины в колхозе. Я хотел было подойти к нему и все рассказать, но струсил. Жалею сейчас, вам много лишней работы задал, — окончил свой рассказ Заика.

Записывая показания, я внимательно наблюдал за шофером. Вид у него был растерянный: руки не находили себе места, лицо красное, на лбу бисеринки пота, он смахивал их рукавом рубахи. На меня не смотрел. Сидел потупившись, повторяя одно и то же: «Человека я убил…»

— Берите свою сумку с продуктами и идите домой, — сказал я ему после допроса.

— Как домой? — вскрикнул шофер. — Я виноват, человека переехал. Мне лучше в тюрьму попасть, чем в свое село вернуться. Все уже об этом знают. Человека я убил…

Я объяснил Заике, что переехал он уже мертвого человека, тот был убит и оставлен на дороге, чтобы скрыть следы убийства.

— Вы совершенно невиновны, идите домой.

Моим сообщением Заика был поражен:

— Боже мой, какая жестокость! Но я тоже виноват. Нужно было сразу сообщить о случившемся, а я струсил. Выходит, и меня надо судить.

— Идите домой, — повторил я. — Передайте председателю колхоза, чтобы восстановил вас на работе. А если ему что-либо будет неясно, пусть мне позвонит.

— У нас председатель строгий, моим словам не поверит. Напишите ему какую-нибудь записочку, — попросил Заика.

— Хорошо, — согласился я и написал председателю, чтобы приехал ко мне завтра для беседы. Я решил поговорить с ним лично на эту тему. Живое слово пронимает глубже.

Заика ушел, а я сидел, погрузившись в раздумья. Кто же убийца?

Прошло несколько дней, как похоронили Лозу, и я решил вторично, более обстоятельно допросить его жену.

Тяжело опустившись на стул, Мария посмотрела на меня глазами, в зрачках которых навсегда поселилась горькая, как полынь, вдовья грусть, и спросила:

— Убийцу еще не нашли?

— Пока нет, ищем, — ответил я. — Вот хочу кое-что уточнить. Может, вы сможете мне помочь. Буду вас спрашивать, а вы отвечайте, пожалуйста, поподробнее.

— Спрашивайте, — сухо ответила Мария.

— Был ли у вашего мужа штык от винтовки? — задал я ей первый вопрос.

— С деревянной ручкой? — переспросила Мария. — Да, да, был. Он всегда лежал возле колодца, мы им резали свеклу для кроликов. Но совсем недавно этот нож исчез. Тогда я вам не все сказала. Знаете, не держалось в голове. А сейчас вспомнила. Вася уезжал из дому в черной шевиотовой фуражке, которую купил в Днепропетровске. Великовата была на него, мы ее перешивали в мастерской. А отпоролась подкладка, и я зашила ее зелеными нитками. Деньги были при нем, около двух тысяч рублей. Еще была у него расческа, самодельная, дюралюминиевая — подарок армейских товарищей. Кажется, на ней и надпись была какая-то. Расческу эту Вася всегда носил при себе в маленьком карманчике пиджака.

— Спасибо, — поблагодарил я Марию, записав ее рассказ в протокол, и спросил, имеются ли дома у нее еще те нитки, которыми она зашивала подкладку в фуражке.

— Кажется, есть, — ответила она.

— Сохраните, пожалуйста, они нам потребуются, — попросил я, — а сейчас придут понятые, и мы проведем с вами опознание вещей. Хорошо?

Мария утвердительно кивнула головой.

В присутствии понятых я показал Марии несколько штыков от немецких винтовок. Она сразу же указала на свой, узнав его по ручке и щербинкам, имеющимся на клинке.

Стало быть, штык, которым совершено убийство, принадлежал Лозе.

Вечером мы получили заключение криминалистической и биологической экспертиз Харьковского научно-исследовательского института о том, что на подкладке серой фуражки, найденной на месте преступления, было написано химическим карандашом слово «Толя». А на козырьке фуражки обнаружены следы крови, совпадающей по группе с кровью убитого.

— Может, Толя — имя убийцы? — спросил я присутствующих в кабинете Войного и Опляту.

— Вполне возможно, — согласился Войный, Оплята же был другого мнения:

— Разве не бывает случаев, когда мужчины меняются головными уборами?

Замечание его было резонным, и мы это учли. В нашей работе мелочей не бывает, важно анализировать каждую деталь, объективно оценивая обстановку. Главное — правильно понимать любое доказательство.

Утром следующего дня мы получили приятную новость: из спецотдела МВД СССР сообщили, что отпечатки пальцев, выявленные на рукоятке штыка и бутылках, принадлежат дважды судимому гражданину Костенко Анатолию Сидоровичу.

— Вот здорово! — обрадовался Войный. — Значит, на серой фуражке его имя. А ты что нам вчера говорил? — набросился он на Опляту.

— Один ноль в твою пользу, — сдался Оплята.

— Теперь нам остается одно — разыскать Костенко, — сказал я. — Но сделать это тоже не просто.

— Выносите постановление на розыск, я постараюсь провернуть это быстро, — пообещал Оплята.

К концу дня пришло еще одно известие. Из областного управления милиции сообщили, что подозреваемый в убийстве Костенко на пятый день после происшедшего совершил хулиганство в Кировограде и уже осужден за это к трем годам лишения свободы.

— Снова загадка, — вздохнул Оплята. — Может, Костенко и не был во Владимировке в день убийства?

— Был, — с твердой уверенностью заявил я. — Костенко — хитрый преступник. Чтобы уйти от расплаты за убийство, он решил совершить хулиганство, рассчитывая на то, что его увезут в лагерь и таким путем он уйдет от подозрений органов следствия по нашему делу.

— Хитер паря, хочет обвести нас вокруг пальца! — возмутился Войный.

Однако к единому мнению мы не пришли. Оплята сомневался относительно Костенко, утверждая, что людей со шрамом на лице в нашей стране много, тем более сейчас, после войны. Войный же был твердо убежден, что убил Лозу Костенко.

— Экспертиза по отпечаткам пальцев никогда не ошибалась! Ее заключения построены на научной основе! — горячился он, доказывая Опляте.

— Все наши сомнения развеются после того, как мы допросим Костенко, — примирил я их. — Надо ехать к нему.

На этом и порешили.

Ночью нас разбудили. Нарочный привез старое уголовное дело на Костенко.

Войному не терпелось посмотреть описание примет Костенко. Перво-наперво мы отыскали анкету на заключенного и прочли: «Костенко, выше среднего роста, плотного телосложения, волосы русые, на левой щеке — поперечный шрам от ожога… на правой руке — татуировка в виде сердца, пронзенного стрелой».

— Прекрасно! Вот он, убийца! — ликовал Войный.

— Да, все как будто бы совпадает, — согласился Оплята.

Мы узнали, что Костенко еще находится в тюрьме в Кировограде. Нужно немедленно ехать туда. Договорились, что со мной поедет Войный.

Прибыв в Кировоград, мы первым делом изучили личное дело Костенко. Он 1927 года рождения, по специальности тракторист, дважды судим — за кражу и за хулиганство. В деле имелась на него характеристика сельсовета. Из характеристики явствовало, что он, вернувшись из заключения; не работал, часто уезжал из дому.

Изучив дело, я занялся допросом обвиняемого.

— Здравствуйте, гражданин начальник, — с первых слов вел себя развязно Костенко. — Говорят, вы издалека приехали ко мне на свиданьице?

— Садитесь, — предложил я ему. — Да, приехал. Нужно с вами поговорить.

Вытянув из портфеля уголовное дело, я положил его перед собой на столе.

Костенко продолжал стоять, внимательно осматривая кабинет, решетку на окне, стол, наглухо прикрепленный к полу, сигнальные кнопки, чернильный прибор. А когда я положил на стол дело, он не отрывал уже от него глаз, теряясь в догадках.

— Садитесь, — предложил я ему еще раз, более строго.

Сам же не спеша выкладывал на стол бумагу, чистые бланки протокола допроса, авторучку, наблюдая за Костенко.

Усевшись на стуле, он как-то весь съежился, напрягся, аж побледнели виски. Видно, силился предугадать мои вопросы и заранее обдумывал на них ответы.

Чтобы оборвать течение его мыслей, я спросил как бы между прочим:

— Как дела, Костенко?

— У меня, гражданин следователь, одно дельце, пустяковое, — начал он вызывающе-молодцеватым тоном. — По пьянке заехал в рожу одному джентльмену… Недавно вышел на свободу — и снова засыпался. Печально. Но вот отсижу, и точка. Завяжу.

Именно в этот момент я вспомнил, что не осмотрел у дежурного тюрьмы личные вещи Костенко. Мысленно ругая себя за допущенную оплошность и скрывая от обвиняемого свое замешательство, я умолк. Молчание вызвало в нем недоумение. Неизвестность всегда пугает. Костенко ерзал на стуле, шарил в карманах, а затем не выдержал, тихо попросил:

— Нет ли у вас папироски?

— Есть, курите! — протянул ему пачку.

Подождав, пока он прикурил и сделал несколько глубоких затяжек, я внезапно задал ему главный вопрос, ради которого приехал и которого, по всей вероятности, он не ожидал:

— Скажите, Костенко, какое вы совершили преступление накануне последнего вашего ареста?

Костенко еле заметно вздрогнул, покосился на мои бумаги и зло прошипел сквозь зубы:

— Выдрали мне еще одно дело? Но выйдет, гражданин следователь. Никаких мокрых, дел я не совершал.

— Разве я вас спрашиваю об убийстве? — захватил я его врасплох.

— Дурень я, что ли, не понимаю, куда вы клоните? — стараясь овладеть собой, произнес Костенко.

— Ну ладно! Скажите тогда, где вы были двадцать седьмого августа? — спросил я.

— А вы помните, что ели на той неделе? — ехидно улыбнулся Костенко.

— Вопросы здесь задаю я, а вы обязаны отвечать на них, — строго проговорил я.

— Вот как! Вы меня подозреваете в каких-то преступлениях? — хитрил Костенко.

— Да, вы совершили тяжкое преступление — убили человека, — сказал я ему напрямик.

— Ха! Зря стараетесь, гражданин следователь! — продолжал хорохориться Костенко. — Не удастся вам пришить мне мокрое дело, не было его у меня.

— Ну что ж, если не было, значит, не было, так и запишем, — произнес я спокойно и стал записывать его ответы в протокол.

Мне стало ясно, что Костенко заранее подготовил себя к допросу, поэтому необходимо изменить тактику. И я задал ему конкретный вопрос:

— Сколько раз вы бывали на станции Ульяновка и в селе Владимировке Васильковского района?

— Хм, запутать меня хотите, — начал выкручиваться обвиняемый, уклоняясь от прямого ответа. — Думаете, что скажу: в тех местах не бывал. Дураки давно перевелись. Да, был на станции Ульяновка, ехал через село Владимировну. Ну и что же? Мне запрещено передвижение? А если я бывал в тех местах, то обязательно должен совершить преступление?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Есть неопровержимые доказательства, разоблачающие вас. Вы совершили убийство возле села Владимировки. Расскажите, как было.

— Нечего рассказывать, я убийств нигде не совершал, — уже тише, поубавив пыл, возразил Костенко.

— Вы напрасно выкручиваетесь. Рано или поздно об убийстве все же придется рассказать. — Я сделал паузу, долгим взглядом окидывая обвиняемого.

Костенко соскочил со стула и, весь напружиненный, как бы готовящийся к прыжку, заявил:

— У меня чистое алиби, гражданин следователь. Двадцать седьмого августа я находился безвыездно у своей сожительницы Надежды Николаевны Кисель, парикмахерши Славгородского сельпо Полтавской области. Она может подтвердить, проверьте. Вам еще придется извиняться передо мной.

«Да, действительно, Костенко голыми руками не возьмешь. Придется проверить, всякое может быть», — думал я, внимательно приглядываясь к обвиняемому.

— Мою Надю, — продолжал Костенко, — обязательно найдите, она у меня что надо. Передайте ей от меня поклончик. Если захочет, пусть принесет передачу. Вернусь оттуда и женюсь на ней. Так и скажите ей. Я люблю ее.

Выслушав обвиняемого, я спокойно сказал:

— Допрашивать вас, Костенко, придется еще не один раз. А сейчас ответьте мне на последний вопрос: куда вы дели фуражку, принадлежавшую убитому?

— Ну вот, опять двадцать пять. Никакой фуражки я не знаю. Не купите меня, гражданин следователь.

Я вышел из-за стола и подошел вплотную к обвиняемому, присматриваясь к берету, скомканному в его руке. Собственно, это был не настоящий берет, а обыкновенная фуражка, только без козырька.

— Что, беретик мой понравился? Законный! — желчно произнес Костенко, напяливая берет.

— Это же не берет, а фуражка без козырька, — спокойно произнес я, не спуская глаз с фуражки. — Скажите, Костенко, откуда у вас эта фуражка?

Костенко стоял молча, словно вдруг потеряв дар речи. Он пытался быстро придумать ответ и не мог.

— Вам что, нечего ответить? — поторопил я его.

— Ах, да, вспомнил, — медленно произнес он. — Эту вещь я выменял у одного парня на папиросы. Из заключенных паренек.

Я вызвал выводного, пригласил понятых, чтобы изъять головной убор Костенко как вещественное доказательство.

Давно поняв, что к чему, Костенко продолжал ломать комедию:

— Зря забираете, он вам не понадобится. К делу берет не пришьете… Уверяю вас, что скоро вернете его мне с извиненьицем.

Потом, схватившись за голову, воскликнул:

— Стоп! Стоп! Вспомнил! Дурацкая моя башка! Беретик-то этот, гражданин следователь, дал мне Станислав из хозобслуживания, когда мылись в баньке. Прошу занести в протокол.

— Для вас это уже не имеет значения, — ответил я.

Рассматривая с понятыми фуражку, я сразу же обратил внимание на подкладку. Да, зашита зелеными нитками. Жадность выдала Костенко. Фуражку он забрал у Лозы, и теперь она станет одним из серьезных доказательств, изобличающих его в убийстве.

Через несколько минут в камере хранения личных вещей заключенных я рассматривал с понятыми содержимое белого портмоне, принадлежащего Костенко. Среди прочих вещей нами была обнаружена и изъята металлическая расческа, на которой было выгравировано «Вася».

Изъятые фуражку и расческу я запаковал и, опечатав сургучной печатью, сдал на хранение, а сам с Войным решил немедленно ехать к возлюбленной Костенко в Полтавскую область.

Согласно логике, разумно было предположить, что Костенко побывал у своей парикмахерши после убийства Лозы, подготавливая себе алиби. Мы тщательно продумали тактику допроса этой женщины, наметили ход вопросов.

Солнце уже было за полдень, когда мы добрались до Славгородского сельпо. Надежду Николаевну застали на работе. Обождав, пока она закончит стрижку, вызвали ее в отдельную комнату.

Это была средних лет женщина, дородная, одетая в модное платье. Держала себя она непринужденно, уверенно, только накрашенное лицо ее лоснилось от пота да карие глаза выдавали тревогу.

— Сколько писем вы получили от Костенко? — задал я ей первый вопрос.

Чуть вздрогнув от неожиданности, она съежилась, а затем, растерянно вздохнув, спросила:

— От какого Костенко?

— От Анатолия, который сейчас сидит в тюрьме и сообщил нам, что вы его возлюбленная, — ответил я.

Она промолчала, потом потянулась к графину с водой. Я заметил, как задрожали в эту минуту ее руки. Мы поняли, что свое знакомство с Костенко она скрывала, возможно потому, что была намного старше его. Перед нами же волей-неволей приходилось раскрывать свою подноготную.

Напившись, она уже спокойным движением поставила стакан к графину, вытерла со лба пот и начала рассказывать:

— Костенко бывал у меня. В последний раз, приезжая за справкой, у меня ночевал. Дату не помню, но, уезжая, он на листке календаря написал свой адрес. Больше я его не видела. Несколько дней назад он прислал письмо из тюрьмы, в котором сообщал, что с ним произошло несчастье. Просил меня, чтобы я подтвердила, если надо будет, что был у меня с двадцать шестого по тридцатое августа… Ну, что еще… писал, что любит и обязательно на мне женится, когда выйдет на свободу. Письмо я сожгла в печке. Вот и все.

— Надежда Николаевна, расскажите нам более подробно, что вы знаете о Костенко, — попросил ее Войный.

— Да что я могу сказать, — пожала она плечами. — Жили по соседству. Мать у Анатолия умерла, когда ему было десять лет. После ее смерти Анатолий изменился, стал плохо учиться, начал курить. Отец тоже горько переживал смерть жены. За сыном не присматривал, стал пить. Этой семье я помогала чем могла: белила в доме, стирала Анатолию рубашки… По-всякому старалась повлиять на него, но он не слушался, часто грубил мне. Как-то, будучи в нетрезвом состоянии, совершил кражу. Судили. Отец его после этого заболел и вскоре умер.

Кисель умолкла и, наклонив голову, провела рукой по глазам, как будто бы утирая слезы. Я заметил, как настороженно и пытливо взглянула она на нас в щелочку между пальцев.

Ни словом, ни жестом мы не торопили ее. Глубоко вздохнув, Кисель продолжила свой рассказ:

— И вот он снова в тюрьме. Виноваты все мы, не помогли парню остепениться. Ведь мог бы жить у меня. Трудом загладил бы свою вину, но…

Мы поняли, к чему клонит разговор Кисель, и были уверены, что письма его она не сожгла. Редко встретишь женщину, которая сожгла бы письма с признаниями в любви.

Записав ее показания в протокол и пригласив понятых, мы пошли к ней на квартиру.

Дом у Кисель, что называется, полная чаша. И порядок во всем: выбелено, вымыто, на окнах белоснежные гардины, на кровати — гора подушек. В кухне на столе мы увидели перекидной календарь. Взяв его в руки, я предложил хозяйке найти тот листок, на котором сделал запись Костенко.

Она медленно его листала, вчитываясь в каждую запись.

— Вот он! — наконец остановилась на листке где была запись: «Толя, с. Дмухайловка, Кировоградская область». Это было двадцать восьмое августа.

— Нам нужно письмо, которое писал вам Костенко из тюрьмы. Пожалуйста, вспомните, куда вы его положили, — попросил я ее, «забыв» о том, что письмо уничтожено.

— Я же вам сказала, что сожгла его в печке, — решительно ответила она.

— Покажите нам печку, — предложил ей Войный.

— Хорошо, идемте, — согласилась Кисель.

В кухне возле стола она замедлила шаги и будто невзначай провела рукой по клеенке.

Я заметил, как в одном месте рука ее застыла на мгновение, и догадался, что там, под клеенкой, письмо от Костенко.

Подошли к плите. Кисель сняла конфорки.

— Я бросила письмо сюда, — кивнула нам головой.

Войный взял кочережку, чтобы выгрести золу из поддувала. Но золы там не оказалось…

Я попросил понятых пройти со мной в кухню. Под клеенкой на столе обнаружили письмо.

Увидев письмо, Кисель побледнела, тяжело опустилась на табуретку и заплакала.

— Нехорошо получается, Надежда Николаевна, — обратился я к ней.

Она, всхлипывая и не поднимая глаз, сказала:

— Извините, дура я! Опозорила себя окончательно!

В прокуратуре меня ожидал прокурор. Я подробно доложил ему о нашей поездке в Кировоград и Полтавскую область.

Обсудив все вопросы, мы решили доставить Костенко этапным порядком к нам. Следствие по делу об убийстве Лозы шло к завершению. Были получены последние заключения экспертизы. И расческа, и фуражка, изъятые мной у Костенко, принадлежали убитому.

Составив письмо на вызов из тюрьмы Костенко, я вышел на улицу. Был вечер. Медленно догорал закат, а тихий месяц уже робко выглядывал со стороны. Вечерняя прохлада приятно освежала лицо. Я шел, обдумывая, анализируя проделанную нами работу, намечая себе план текущих вопросов, основательно прикидывая, что к чему.

Костенко привезли в милицию и содержали в камере предварительного заключения.

Я попросил Петра Степановича пригласить к нам Марию Лозу, а сам занялся Костенко. Когда его ввели в кабинет, я объявил, что ему предъявляется обвинение в убийстве.

— Вы хотите, чтобы я признался в убийстве? — дерзко воскликнул Костенко. — Пожалуйста! Если вам это нужно, я признаюсь, а на суде откажусь. Обвинять буду вас, следователя, за принуждение, или как там у вас в юриспруденции… за нарушение законности. Это же нелогично, гражданин следователь. Зачем мне было убивать Лозу, когда я мог забрать у него деньги и дать драла, куда глаза глядят? Попробуй найди! А экспертизе вашей я не верю. Не верю! Слышите?

— Придется поверить, Костенко. Экспертиза — вещь упрямая. У вас есть возможность убедиться в этом, — строго произнес я и ушел, оставив его подумать.

В прокуратуре меня уже ждала Мария Лоза. Я пригласил ее в кабинет и попросил еще раз повторить приметы расчески и фуражки.

— Пожалуйста, — тихо начала она. — Фуражка черного цвета, из шевиотовой ткани, перешивали ее в швейной мастерской, а подкладку я зашивала зелеными нитками. Расческа у Васи была самодельная, дюралюминиевая. На расческе один зубок надломлен и есть надпись. Вот и все.

При понятых Мария опознала фуражку и расческу своего мужа.

В тот же день с экспертом, прибывшим из Харьковского научно-исследовательского института, мы сделали замеры головы Костенко. Эксперт дал заключение, что серая фуражка по размеру, объему, характеристике вмятины, деформации ткани принадлежит обвиняемому Костенко.

Эксперт графологической экспертизы пришел к выводу, что имя «Толя» на подкладке серой фуражки написано собственноручно Костенко.

На следующий день я решил еще раз допросить Костенко и ознакомить его с заключением экспертиз.

— Ну, что, начнем все сначала? — спросил я его.

— Мне все равно, хоть сначала, хоть с конца, лишь бы быстрее закончили эту волокиту. Надоело уже, — стараясь быть равнодушным, ответил он.

— Да, чуть не забыл… вам привет от Надежды Кисель.

От неожиданности Костенко вскочил, будто его что-то обожгло.

— Вы ее видели? Говорили с ней? Я, я у нее жил в то время, когда в вашем районе убили Лозу. У меня чистейшее алиби. Ваше дело — мыльный пузырь. Я вас предупреждал.

— Ошибаетесь, Костенко, вы были у нее на второй день после убийства, о чем имеется запись на календаре, сделанная вами.

Костенко стоял с открытым ртом, потеряв дар речи.

Не спуская с него глаз, я вынул из конверта письмо, которое он писал Надежде Кисель, и спросил:

— Вам это письмо знакомо?

— К-какое письмо? — еле выговорил он одеревенелым языком.

— Письмо, судя по заключению графологической экспертизы, написано вашей рукой и адресовано Кисель. Вспомнили?

Вместо ответа Костенко попросил закурить. Сделал две затяжки, посмотрел на меня и спросил:

— Что мне за это будет?

— Меру наказания определит суд с учетом ваших показаний, — ответил я.

Он помолчал, бесцельно глядя в окно, потом потушил папиросу в пепельнице и повернулся ко мне.

— Да, я окончательно влип. Пишите. Отбыв меру наказания за кражу, я приехал домой, в село. Остановился у родной тетки, решил отдохнуть месяц-два, а потом устраивать личную жизнь. Сидел дома один, слал сколько влезет, ел. Дружки завелись. Выпивали, играли в карты. Стал воровать деньги у тетки. Тетка требовала, чтобы я шел работать скотником на ферму. Я не хотел, а другую работу мне не предлагали. Уехал из дому. Хотел поступить на стройку в городе. На станции Ульяновка в буфете познакомился с Лозой Василием. В честь дружбы хорошенько выпили. Лоза посоветовал мне переехать на жительство к ним, в село Владимировку, он, дескать, поможет мне устроиться на работу. Я согласился. Еще выпили и с собой взяли на дорогу. На попутной машине доехали до церкви. Слезли, немного прошлись, выбрали, где погуще бурьян, и там решили распить портвейн. Там я прочитал Василию письмо, которое получил из лагеря, где отбывал меру наказания.

Мои дружки требовали деньги, которые я проиграл им в карты. Василий вдруг выхватил это письмо у меня из рук, разорвал на мелкие кусочки и сказал, чтобы я забыл о нем и о своих дружках, чушь, мол, это. Я рассердился и ударил Василия по голове бутылкой. Когда он упал, из кармана его брюк выпали деньги. Тогда я схватил штык от винтовки, которым перед этим Василий резал колбасу, и ударил его в грудь. Он сразу скончался. Я забрал у него тысячу семьсот рублей, схватил недопитую бутылку вина, фуражку и убежал. Сначала отсиживался в лесопосадке. А когда стемнело, решил перетащить труп на дорогу. Ночь темная, хоть глаз выколи, я предполагал, что кто-то переедет труп машиной и таким путем замету следы. На пути мне попалась бочка с водой. Я умылся, вымыл руки, застирал одежду и допил вино. Переночевал у скирды. Утром добрался до станции. С тем, чтобы окончательно запутать следы и создать себе алиби, я побывал у Кисель и в Кировограде совершил хулиганство. Да что там говорить, ведь вы и так все знаете…

Да, я это знал.

Так закончилось мое первое дело.

ДВОЕ С ОБРЕЗОМ

Ночь. Трещат на морозе деревья, гуляет на просторе вьюга, извиваясь бежит злая поземка, заметает дороги.

Старик Андрианов сидит в сторожке, неподвижно уставив глаза в окошко, за которым в свете фонаря, подвешенного у входа в магазин, мельтешат алмазными искрами снежинки.

Подслеповатые глаза его слезились, мысли путались, обрывались — хотелось спать.

«В такую непогодь все живое спит, никто носа не высунет… — подумал старик и тут же решил: — Обойду-ка разочек-два вокруг магазина и тоже немножко вздремну». Кряхтя поднялся со стула, натуго запахнул полы тулупа и вышел из сторожки.

Сначала проверил пломбы на дверях, потом, волоча длинными полами тулупа, медленно пошел вокруг магазина. Идти — не то, что сидеть, — стылый воздух обжигает лицо, ноги в заплатанных белых валенках раз за разом проваливаются в сугробах.

Андрианов повернул было уже за угол, как внезапно услышал позади себя:

— Руки вверх! Ложись!

Старик, проклиная себя за оплошность, — заряженное картечью ружье оставил в будке, — плюхнулся ничком в сыпучий, как мука, снег.

— Дед, ни звука! Не то будем стрелять! — предупредил его чей-то низкий голос.

— Хлопцы, пощадите старого, — стал проситься Андрианов.

— Давай свяжем его, — предложил второй голос.

— Дед, ты же нарушитель. Зачем оставил ружье в будке? Напишем на тебя жалобу в сельпо, с работы прогонят, — насмешливо отозвался первый.

— Пошутили, хлопцы, и будет. Отдайте ружье и идите себе с богом, — просил их Андрианов.

— Ошибаетесь, дидусь. Мы не шутим. Где деньги? Скажешь — живым оставим, а соврешь — кокнем. Понятно? — угрожающе прошипел первый.

— Не знаю, где деньги, хоть убейте, не знаю, — дрожащим голосом ответил старик.

Грабители в один миг связали его, сунули в рот кляп и пошли к магазину.

Взломав дверь, они зашли в магазин, забрали деньги — семь тысяч рублей, — пять костюмов, два тюка шевиотовой ткани, три куска штапельного полотна. Все украденное сложили в мешки и, выглянув на улицу, — нет ли случайно прохожего, — ушли из магазина, прикрыв за собой дверь. Минуя сторожку, грабители обнаружили, что связанного ими сторожа за углом уже не было.

— Развязался, гад, — выругался коренастый. — Надо было прикончить.

— После драки кулаками не машут, — обозвался второй, голосистый, высокого роста. Подмышкой левой руки он нес винтовку сторожа. — Надо удирать, пока дед людей на ноги не поднял.

А вьюга не утихала. Снег сыпал и сыпал, укрывая следы грабителей плотным слоем, наметая сугробы на улицах, у подходов к жилью.

…На место происшествия в село Демурино работники милиции прибыли только утром.

Сторож Андрианов объяснил им, что воры напали на него, когда он обходил объект, свалили в снег, забрали ружье, связали, но не стреляли. Когда грабители зашли в магазин, сторож пополз, перекатываясь через сугробы, едва не отморозив себе руки.

— Назовите приметы грабителей, — попросил его старший уполномоченный Нагнойный.

— Приметы? — задумался старик. — Я только обратил внимание, что один был высокий, голосистый, а другой — ниже ростом, коренастый, говорил басом.

При осмотре места происшествия были обнаружены отпечатки пальцев, однако найти грабителей работникам милиции Межевского района не удалось, и дело было приостановлено.

А два месяца спустя меня разбудил среди ночи телефонный звонок. Звонил Войный.

— У нас в районе «чепе». Недалеко от станции Демурино двое неизвестных ограбили нескольких человек. Грабители были вооружены и выстрелом из обреза тяжело ранили одного из них. Фамилия пострадавшего Стеженко.

— Как туда добираться? — спросил я.

— Только поездом, — ответил Войный. — Доедем до станции Демурино, а там нас встретит председатель сельсовета.

Через полчаса мы с Войным уже ехали товарным поездом. На место происшествия приехали только к ночи. Занялись сразу потерпевшими, а осмотр места происшествия перенесли на завтра. Меня интересовали прежде всего приметы преступников.

Первая из свидетелей, потерпевшая Надежда Донченко, молодая круглолицая женщина, рассказала:

— Оба преступника молодые, а вот лица их не разглядела. По-моему, один из них был в маске, в руках у него был обрез из двуствольного ружья. Второй был в буденовке, с рыжеватыми усиками, а рот и подбородок у него закутаны шарфом. У меня они отобрали триста рублей, кофточку новую, настольные часы. Анатолий Стеженко хотел выбить обрез у того, что был в маске, но не успел — тот выстрелил в него в упор.

Аналогичные показания дали и остальные потерпевшие.

Закончив допросы свидетелей, мы с Войным принялись составлять план оперативно-следственных мероприятии, начали строить разные догадки о совершившемся грабеже, предполагать версии.

То, грабители пользовались маской, наводило нас на мысль: они из местных, иначе зачем им прятать свои лица. Стало быть, искать их надо здесь, в ближних селах. А поскольку они вооружены обрезом из охотничьего ружья, мы решили узнать в милиции количество охотничьих ружей и их владельцев, чтобы путем подворного обхода проверить их состояние.

Кроме того, нужно поинтересоваться в соседнем Межевском районе, не было ли у них аналогичных случаев, закрытых или приостановленных дел. Решили направить ориентировку и в другие районы.

Но самым важным этапом расследования у нас был осмотр места происшествия. Нам нужно было обязательно найти пыжи. Там, где стреляют из ружья, всегда остаются пыжи — картонные, фабричные или сделанные из обычной газеты.

Искать их было трудно, ибо зима выпала снежная. Редкий день не посещали нас метели да вьюги. И сегодня к утру набежали с запада низкие темно-серые тучи, повалил крупными хлопьями снег.

— Что же делать? — спрашивал не то меня, не то себя Войный.

Я решил обратиться за помощью в сельский Совет. Колхоз мобилизовал людей, разбили место происшествия на квадраты и буквально руками стали прощупывать весь снег в поисках пыжей. Ведь должны же они там быть.

Место, где лежал раненый, мы сразу нашли, там в снегу проступало бурое пятно крови.

Сантиметр за сантиметром мы осматривали местность. Верхний слой снега снимали деревянными лопатами, ссыпали в корзины и в стороне просеивали его. Работа продвигалась медленно.

В это время подъехал к нам председатель сельсовета Рябоконь. Он только что вернулся из больницы. Сообщил нам, что во время операции умер Стеженко.

Во второй половине дня снегопад прекратился. Похолодало. От напряжения и яркой белизны снега резало глаза. Руки зябли. Через каждые полчаса мы поочередно бегали в бригадную будку греться. Там на «буржуйке» не переставая кипел чайник. Выпив кружку горячего кипятка, вновь брались за дело. Обработанная площадь расширялась, кучки снега увеличивались, а результатов — никаких. Войный начинал нервничать, часто возвращался к перерытому снегу, снова и снова просматривал его.

И все-таки наши старания не были напрасными. Внезапно один из понятых нашел пыж.

— Пыж, пыж! Смотрите! Вот! — закричал он, и мы все окружили его плотным кольцом.

— Шестнадцатый калибр, — определил Войный, осматривая войлочный пыж.

В это время к нам приблизился голубоглазый мужчина невысокого роста в туго подпоясанном белом полушубке.

— Здравствуйте, товарищи! Я — Нагнойный, старший оперуполномоченный Межевского отдела милиции, — представился он.

— А, Николай Иванович! Здравствуйте, дорогой! Сколько лет, сколько зим! — радостно воскликнул Войный, крепко пожимая его руку.

— Я приехал помочь вам. Ведь преступление совершено на границе наших районов, — деловито произнес Нагнойный. — Из вашей ориентировки я понял, что преступники были в масках и вооружены обрезом, сделанным из охотничьего ружья.

— Совершенно верно. Мы только что нашли войлочный пыж, выстреленный из ружья шестнадцатого калибра, — объяснил Войный.

— Точно шестнадцатый калибр? — переспросил Нагнойный. — В декабре прошлого года в нашем районе было совершено ограбление магазина. Преступники похитили ружье сторожа, двуствольное, шестнадцатого калибра. Мы их до сих пор так и не нашли. Снегом замело все следы.

— А приметы преступников есть? — спросил Войный.

— Очень скудные. Сторож Андрианов показал, что один был высокий, другой — низкорослый, — ответил Нагнойный.

— Негусто, — заметил я и предложил изучить их нераскрытое дело: может, в нем отыщется зацепка с этим происшествием.

Нагнойный согласился.

— Хорошо, я сейчас же позвоню в райотдел, чтобы привезли дело.

Продолжая осматривать местность, я наткнулся на кусок обожженной бумаги. Это был второй пыж.

— Ну-ка, дайте мне посмотреть, — попросил находку один из понятых.

Взяв пыж в руки, он тут же воскликнул!

— Так это же из «Русского языка»! Мой сын учится во втором классе, в его учебнике я даже помню эту страницу.

Я внимательно осмотрел клочок бумаги — пыжа и подробно записал в протоколе: «Нижняя часть листа из книги. 123-я страница с текстом „Дед Мазай и зайцы“. На обратной стороне клочка цветной рисунок, на котором изображена часть трактора с прицепленным плугом».

— Теперь нам остается найти книгу с оторванной страницей, и делу конец, — обрадовался Нагнойный.

— Искать книгу все равно, что искать иголку в стогу сена, — пробормотал Войный.

Он, безусловно, был прав: найти книгу с вырванным листом — дело нелегкое, но ничего не поделаешь — надо искать. Я предложил начать поиск со школы.

— А если этот лист из старой книги, по которой давно никто не учился, валялась где-нибудь дома? — спросил Войный.

— Резонно. Мы этот вопрос обсудим после, — согласился я и обратился к Нагнойному:

— Ружье у сторожа похищено с патронами?

— Да, — ответил он. — Преступники забрали ружье и два заряженных картечью картонных патрона.

— А выстрелов было шесть. Надо искать и гильзы, — пришел я к выводу.

Заканчивая осмотр, мы вдруг обнаружили под верхним слоем снега следы, оставленные на зачерствелом снегу подошвами тех, кто шел след в след.

Присмотревшись к следам, мы установили, что на одном из преступников были кирзовые сапоги, на каблуках которых имелись подковки. Мы пошли по этим следам. Сначала они вели нас в сторону лесопосадки, потом параллельно ей.

На расстоянии двухсот пятидесяти метров от места нападения грабителей на шедших со станции людей мы обнаружили в снегу две стреляные бумажные гильзы. На капсюлях имелись одинаковые следы от бойка.

— Гильзы стреляны из одного и того же ружья, — сделал заключение Войный.

Уже темнело, когда мы подошли к лесопосадке, черневшей вдоль железнодорожного полотна. Следы вели нас в глубь зарослей. Под кустом орешника мы приметили свеженасыпанный снежный холмик.

— Ручаюсь, что здесь награбленные вещи, — сказал Войный.

— А вот и следы от саночек, — сообщил понятой.

— По-видимому, сегодня преступники пытались увезти эти вещи на саночках, — присмотревшись, определил я.

И тут мы увидели те же следы с подковками.

Войный спросил, что будем делать: разроем холмик дли оставим засаду, чтобы поймать грабителей на месте преступления.

— Лучше сделать засаду, — высказал свое мнение Нагнойный.

Я был уверен, что напуганные преступники совсем не придут или придут не скоро за вещами, но не стал спорить с товарищами: пусть подежурят ночь.

Замерив при свете фонариков размеры следов, оставленных полозьями саней, и сняв с помощью гипса копию, я сложил свой следственный чемодан и поинтересовался у товарищей из милиции, как они мыслят себе организовать засаду. Ведь людей-то у нас мало, и все они безоружны, а бандиты будут с обрезом. Да и все мы устали, перемерзли.

— Ничего, ради общего дела можно еще померзнуть, — ответил Войный. — Первым останется в засаде Нагнойный, он тепло одет, а через два часа я его сменю.

— В засаде одному быть нельзя, — возразил я. — Грабители вооружены. А не лучше ли нам для этой цели мобилизовать охотников с ружьями?

— Славно придумано! — согласился Войный. — Так мы и сделаем.

В контору колхоза возвратились поздно. Там же, я конторе, все вместе и поужинали.

После ужина Войный с тремя охотниками пошел сменять Нагнойного, а я с понятыми отправился отдыхать.

Никто, как я и предполагал, в эту ночь за вещами не пришел. Я распорядился привезти вещи в контору и при понятых осмотреть.

В карманах одного из похищенных пальто я обнаружил фонарик, буденовку без подкладки, маску, два патрона, заряженных дробью, шарфик и носовой платок. Ни один из потерпевших вещей не опознал, и я сделал заключение, что они принадлежат преступникам. Очевидно, когда преступники переносили награбленные вещи, один из них набросил на себя пальто, положив в его карманы фонарик, маску, шлем, а потом забыл о них.

Теперь перед нами стояла главная задача: найти преступников. И найти как можно быстрее.

Посоветовавшись с Войным и Нагнойным, решили в первую очередь заняться проверкой охотничьих ружей и поиском тех санок, с которыми кто-то побывал в лесопосадке возле награбленных вещей.

Два дня комсомольцы и сельский актив ходили по дворам, будто бы проверяя наличие скота в хозяйствах, и интересовались в каждом дворе санками, но нужных нам не нашли.

Ничего нового не открыла нам и проверка охотничьих ружей.

Посетил я школу на станции Демурино, провел беседу с учителями, предъявил ученикам буденовку, маску и фонарик, будто утерянные кем-то, но никто их не опознал.

Итак, дело осложнялось.

Решили мы с Войным пройтись по тем дворам, где уже побывали товарищи, проверяя наличие скота.

Иду я по улице, а навстречу мне подросток тянет санки. Когда он скрылся во дворе, я в одно мгновение замерил рулеткой следы полозьев, оставленных на снегу. Размеры совпали. Это были те сани, которые мы так долго и тщательно искали. Вот так неожиданность!

Я зашел во двор, в котором скрылся мальчик. Мальчика во дворе уже не было. Сани же, перевернутые вверх полозьями, стояли у порога. Я постучал в дверь. Вышла женщина в одном платье, с черными, как ягоды терла, глазами.

— Вы к нам?

— Да, — ответил я и представился.

— А… что-то случилось? Муж уже набедокурил? Он у меня такой… стоит ему приложиться к рюмке… с тревогой в голосе произнесла хозяйка. — Да вы заходите, пожалуйста.

Я зашел в дом. Мальчик уже стоял у печки, отогревая озябшие руки.

Увидев меня, он застеснялся и ушел в спальню.

Я подошел к столу и присел на скамейку у самого окна.

— Понимаете, — начал я, обращаясь к женщине, — мне хотелось поговорить с вашим мужем. Он ведь охотник, имеет неплохое ружье…

— Мой муж охотник? — удивилась хозяйка. — Никогда он им не был, и ружья в помине у нас нет.

— Извините, меня неправильно информировали, — сказал я и поинтересовался: — Откуда у вас такие хорошенькие санки?

— Санки?.. Ах да, это Сережка притащил их сегодня от деда. Дед наш — знаменитый кузнец, — ответила хозяйка.

Я решил быть откровенным и рассказал ей, что ищу сани, следы от которых найдены в лесопосадке.

— Что вы, мой Сергей там не мог быть, — уверенно ответила хозяйка. И, немного подумав, продолжила: — Может, вас интересует мой муж Севастьян. Он сегодня в поездке. Сложная у него работа. Попробуй вести составы ночью, когда каждое живое существо хочет спать. Севастьян будет дома только завтра. А он вам очень нужен?

— Да нет, нет! — возразил я. — Мне хотелось бы поговорить с вашим отцом. Где он живет?

— Я вас проведу к нему. У меня сегодня выходной день, — засуетилась хозяйка.

— Не утруждайте себя, прошу вас, — возразил я. — Если вы позволите, пусть меня проведет Сережа.

— Сережа! Иди сюда! — сразу же позвала сына хозяйка. — Пойдешь с дядей к дедушке.

Через несколько минут мы с Сергеем шли заснеженными улицами села. Когда Сережин дом скрылся из виду, он почти шепотом спросил у меня:

— Дядя, а вы преступников ловите?

— С чего ты взял? — ответил я ему вопросом на вопрос.

— Об этом все село знает. Да вы не бойтесь, я вам помогу, если нужно, — скороговоркой выпалил Сергей. — Ведь я же пионер!

— Кто у вас в селе носит буденовку? — спросил я его.

— Так бы сразу и спросили, а то тянете, — обрадовался мальчик. — Когда мы летом играли в войну, то Митька Чугун хвастался, что у него есть буденовка с большой красной звездой.

— А где живет Митька?

— Живет он по соседству с дедом. Вон уже видно их дом под соломенной крышей, — указал Сережа и добавил: — Хвастун он и задира. В школе младших обижает, боятся его.

— А сани у него есть? — поинтересовался я.

— Не знаю. Может, и есть. Я с ним не дружу, — ответил Сергей.

Дальше шли молча. У ворот дедушкиного дома Сережа остановился и сказал:

— Здесь живет мой дедушка. Ох и нравится ему, когда я прихожу к нему в гости.

Дедушка встретил нас радушно и пригласил в дом. В комнатах было уютно, чисто и тепло.

— Раздевайтесь, — предложил он.

— Я к вам по делу, — начал было я.

— Что вы! О деле потом. Вы же у меня гость! Садитесь, будьте ласковы, к столу. Я угощу вас пирожками с парным молочком, хотите?

— Спасибо, дедушка, мы только что поужинали.

— Ну, тогда садитесь ближе к огню. Отогрейтесь…

Я не мог больше тянуть со своим вопросом и, присев поближе к печке, тут же спросил его:

— Максим Ионович, кому вы делали железные санки?

— Санки? — переспросил старик. — Да я их многим делал. Кто их только не заказывает у меня. Даже приезжали из других сел. Вчера я и Сережке сделал. Зимой сани для детей — что летом велосипед. Каждый хочет покататься с горки.

— Максим Ионович, а размеры их вы выдерживали? — поинтересовался я.

— А как же! — подтвердил дед. — Все детали для саней готовлю с лета, лежат в кузнице.

— Можно их посмотреть? — спросил я.

— Отчего же нет? Сейчас оденусь, и пойдем. Что, жалуются на меня? — поинтересовался дед.

Я не ответил, а когда вышли на улицу, сообщил ему цель своего прихода.

— Вот оно что… — задумчиво произнес Максим Ионович.

Я попросил его вспомнить, кому он делал сани в последнее время.

— Сразу всех и не вспомнишь, — вздохнул старик. — Стар я уже. Память никудышная стала. Но ничего, подумаю.

Мы подошли к кузнице. Открыв тяжелую дверь, дед пригласил меня в помещение. Пахло холодом и железом, везде — колеса, лемехи, бороны. Максим Ионович из-под верстака вытащил железные заготовки для саней.

Я быстро сделал замеры и определил, что ширина их полозьев совпадает с шириной следов, обнаруженных на месте происшествия.

— В этом году я сделал сани своему соседу Чугуну, точно такие, как у Сережки, — вспомнил Сережин дедушка.

— И размеры те же? — спросил я.

— Точно такие же, — ответил старик. — Не нравится мне он, какой-то скользкий человек. Нигде не работает. Лазит по чужим сараям, ворует фрукты, с поля тащит зерно. Я уже не раз об этом говорил нашему участковому, но пока никаких мер не принимают.

— А ружье у него есть? — спросил я.

— Было, было ружье. Он собак в прошлом году стрелял. Такой злодей, что и на человека может руку поднять, — с гневом произнес старик.

Поговорив с ним еще несколько минут, я поблагодарил его и ушел в сельсовет.

В сельсовете меня уже ждали Войный, Нагнойный, председатель и секретарь сельсовета, другие товарищи, помогавшие нам. Из их информации я понял, что за день больших успехов не достигнуто. Моей информации о санках все обрадовались, а Нагнойный добавил, что и ему один дед подобное рассказывал о Рептухе, но при проверке ничего подозрительного у Рептуха не нашли.

— Нужно у них сделать обыск, — посоветовал Войный.

— А если при обыске ничего не найдем, тогда как? — возразил я. И предложил в первую очередь проверить образ жизни Рептуха и Чугуна: где бывают, чем занимаются, на какие средства живут. — Проверку скота у них в хозяйстве уже сделали?

— Да. Проверял секретарь сельсовета Шрамко, — ответил Войный, посмотрев списки.

Я попросил Шрамко подробно рассказать о проверке.

— Есть коровы, свиньи, — сказал Шрамко. — Куры зерна не клюют, хоть ни Чугун, ни Рептух нигде не работают.

— А что еще вы заметили у них?

— У Чугуна на шкафу лежал патронташ с патронами, — вспомнил Шрамко. — Очевидно, у него есть и ружье. Когда мы зашли в дом, он как-то растерялся, побледнел, даже заикаться стал. Узнав причину нашего визита, успокоился, был очень любезен, угощал нас мочеными арбузами.

Сообщение Шрамко вызвало интерес. Я стал прикидывать в уме, как, с какой стороны подступиться к Чугуну, как проверить его тщательнее и не вспугнуть. Поделился своими мыслями со всеми.

— А что, если Рептуха и Чугуна вызвать в сельсовет под каким-нибудь предлогом и проверить их обувь? — предложил Нагнойный. — В коридоре положим тряпку, смазанную дегтем, а в комнате, у порога, расстелим белую бумагу. Вот и отпечатаются следы их обуви. Мы их сверим с теми отпечатками, которые обнаружили на месте происшествия. А вдруг…

На том и порешили.

Утром Шрамко вызвал в сельсовет Рептуха и Чугуна для сверки документов, касающихся их хозяйств. Рептуха дома не оказалось, а следы обуви Чугуна мы получили без всяких затруднений и с участием понятых.

Пока с Чугуном вел длинную беседу Шрамко, мы тщательно изучили и сверили отпечатки.

— Смотрите, те же подковы на каблуках, — обрадовался Войный.

— А теперь подсчитаем количество шипов на подошве, — предложил Нагнойный и тут же начал считать. — Всего двадцать четыре.

Такое же количество шипов оказалось и на гипсовой отливке следов, оставленных преступниками на снегу у лесопосадки. Кроме того, на подкове левого сапога отсутствовал гвоздь. Стало быть, Чугун был на месте происшествия и у кустов орешника.

И тем не менее отпечатки надо было отправить на криминалистическую экспертизу.

Войный выразил недовольство: пока эксперт даст заключение, мы потеряем много времени, преступники могут скрыться.

Я позвонил прокурору с просьбой дать санкцию на обыск.

Прокурор, подумав, санкционировал наше решение делать обыски немедленно и в одно и то же время: я — у Чугуна, а Войный — у Рептуха. Нагнойного мы оставили в сельсовете для охраны подозреваемого Чугуна.

Дом у Чугуна добротный, с большими дубовыми ставнями на окнах. Двор огорожен высоким деревянным забором, во дворе на цепи пес. Долго стучали мы в калитку, пока наконец-то нам открыли ее.

— С утра вас черти носят, — ворчала себе под нос старуха.

Я объяснил ей цель нашего прихода, напомнил понятым об их правах и приступил к обыску.

Шло время, но как я ни старался, ничего нужного мне не находил.

«Неужели ошибка?» — терзала меня мысль, и я вновь и вновь осматривал комнаты, сарай, чердак, подвал, даже собачью конуру, но ни ружья, ни дроби, ни патронташа не обнаружил.

— Бабушка, а где же ружье вашего сына? — решил я спросить хозяйку.

— Ружье? — удивилась старуха. — У нас в доме его сроду не было.

— Спрятали уже, — шепнул мне на ухо Шрамко. — Вчера патронташ лежал на шкафу.

И я продолжал искать: перекидал постель, пересыпал мешки с зерном, разгреб пепел в печи перекопал в подвале песок.

Уже было сел за стол писать протокол обыска, но что-то внутри меня одергивало. «Не спеши, не спеши». И я снова брался за поиски. Полез под кровать, вытащил оттуда старую фуфайку, калоши, валенки, брюки в заплатках и… ватную подкладку, похожую на подкладку от буденовки.

Осматривая эту подкладку, я обратил внимание на нитки, похожие по цвету на обрывки ниток на буденовке.

— Скажите, пожалуйста, на чем была эта подкладка, давно она у вас? — спросил я хозяйку.

— Не знаю, — прищурив глаза, удивленно двинула бровями старуха. — Может, сын принес. Она у нас давно валяется.

— Она все знает, не верьте ей, — шепнул мне Шрамко.

В третий раз я подошел к столу, выдвинул ящики, выбирая из них бумаги, вытряхивая все до пылинки на газету. На этот раз нашел несколько самодельных дробин.

— Домашнего производства, катанная вручную, — объявил я вслух.

— Именно такой дробью был ранен Стеженко, — заметил понятой Кондратенко.

Больше ничего нам найти не удалось, и я сел писать протокол.

Только мы собрались уходить, пришел Войный.

— Рептуха будто корова языком слизала. Обшарили все уголки — как в воду канул. Теперь ищи ветра в поле… — не находил себе места Войный.

— Вы все книги у Рептуха осмотрели? — спросил я.

— Какие книги? — словно в полусне прошептал Войный.

— А «Русский язык» для второго класса забыл?

— Мать честная! Забыл! Я сейчас… — тихо воскликнул Войный и бросился стремглав к двери.

— Обожди, пойдем вместе! — остановил я его.

По дороге к дому Рептуха я рассказал Войному о результатах обыска у Чугуна.

— Теперь он не выкрутится. — Войный довольно улыбнулся и тут же сокрушенно покачал головой. — С Рептухом дело сложнее.

— Если Рептух причастен к этому делу, то найдем доказательства, — успокаивал я Войного. — Скрыть все следы не так просто.

Дом Рептуха стоял в самом конце села. Мы быстро пригласили новых понятых и поспешили к Рептуху, чтобы дотемна произвести обыск.

Я предложил начать обыск с осмотра книг. Их в квартире оказалось немного, и мы в течение получаса перелистали все. Увы, «Русского языка» среди них не было.

— Где у вас еще книги? — обратился я к жене Рептуха.

— На чердаке валяются какие-то, — недовольно буркнула она.

Я зажег керосиновый фонарь и вместе с понятыми и хозяйкой забрался на чердак.

Кучку книг нашли у дымовой трубы. Поднял первую из них и чуть было не вскрикнул. Это был «Русский язык» для второго класса. При свете фонаря я начал медленно листать страницы.

Вот и страница 123, нижняя ее часть оторвана, сохранилась часть рисунка трактора…

Вместе с понятыми и Войным осмотрев страницу, я спрятал книгу в сумку и принялся осматривать чердак. Интуиция подсказывала, что патроны заряжались именно здесь.

Вскоре нам удалось отыскать войлочный пыж к патрону шестнадцатого калибра, крупицы дымного пороха и шомпол.

Таким образом, мы были близки к цели.

В сельсовете я коротко допросил Чугуна. Он все отрицал, даже знакомство с Рептухом. Отложив допрос на завтра, я пригласил Нагнойного снять у Чугуна отпечатки пальцев и заполнить дактилоскопическую карту.

Утром Чугуна как будто подменили: плечи еще больше ссутулились, на лбу ярче проступили рябины, рыжие усы обвисли, пронзительный взгляд серых глаз потускнел.

— Почему вы нигде не работаете? — спросил я его.

— Потому что не принимают.

— Кто конкретно отказал вам в приеме на работу? — спросил я.

— Не помню, — буркнул Чугун.

— Значит, вы и не пробовали устраиваться на работу. Воровать легче, не так ли? Не пошло вам наказание впрок. Снова в тюрьму захотелось?

Чугун жался, не знал, что ответить.

— Где обрез, из которого вы стреляли в людей возле станции Демурино? — в упор спросил я.

— Какой обрез? — поднял на меня глаза. — Мокрое дело мне не пришьете. Я мелкий воришка. Зерно носил с токов, курочкам головы откручивал. А другого греха за мной не водится, гражданин следователь.

— Мелким хищением, Чугун, вы не отделаетесь, — продолжал я наступать. — Как бы вы ни хотели замести следы, все-таки они остаются.

— Какие еще следы? — огрызнулся Чугун. — Нет за мной никаких следов.

— Есть, Чугун, есть следы. Оставили вы их и в Первомайском, и близ Демурино, в лесопосадке, — медленно и очень твердо произнес я.

После моих слов Чугун не сказал ни слова, только тяжело переводил дух. На его бледном, как полотно, лице показался пот, губы дрожали.

Я отпустил его, посоветовав хорошенько обо всем подумать.

В течение нескольких дней занимался иными вопросами: допрашивал свидетелей, объявил всесоюзный розыск на Рептуха.

Рептуха задержали в Харькове вместе с несовершеннолетним Юсуповым, которого он подговорил уехать с ним в Архангельск. При задержании Рептух пытался применить оружие, но работникам милиции удалось предотвратить это.

На допросах он отрицал свое участие в совершенных нападениях, заявляя, что обрез нашел в лесопосадке. Однако дактилоскопическая экспертиза установила тождество отпечатков пальцев, оставленных в магазине, с отпечатками пальцев Рептуха.

Кроме того, баллистической экспертизой было установлено, что дробь, вынутая из тела потерпевшего Стеженко, выстрелена из обреза, изъятого у Рептуха. Также было установлено, что нитки на шлеме и подкладке идентичны по цвету, составу волокон и изношенности.

Таким образом, цепь доказательств в отношении Рептуха и Чугуна сомкнулась, и они вынуждены были во всем признаться.

ЦИФРЫ НА ГАЗЕТЕ

Однажды ко мне в прокуратуру пришла средних лет женщина, робко назвала себя Татьяной Андреевной Сараной и сообщила, что ее обокрали. Живет она у Марии Незабудько, снимает времянку во дворе, работает в ночную смену в пекарне. Пришла сегодня с работы, вошла в комнату, а в ней все разбросано. Сундук открыт, из него все вывалено на пол. Кинулась к сундуку и не нашла спрятанных в нем денег — пяти тысяч рублей. Копить деньги начала давно, а осенью продала еще корову. Хотела купить себе дом, и вот… Кроме денег, в сундуке ее оказалось двух кофточек, шерстяного плаща и серебряных с золотой цепочкой часов, подаренных ей на память отцом.

— Кто сегодня, кроме вас, был в вашей квартире? — спросил я.

— Никого не было. Ой, да, заходила моя хозяйка, — нерешительно ответила Сарана.

Я позвонил Войному, и мы решили немедленно выехать и осмотреть квартиру заявительницы.

Времянка, в которой жила Татьяна Сарана, состояла из маленькой комнаты и кухоньки. На входной двери каких-либо повреждений мы не обнаружили. В кухне было выбито стекло, его осколки мы увидели под окном снаружи дома и в квартире. Осмотрели все осколки, однако следов пальцев не нашли.

— Стекло не выбито, а выдавлено, по-видимому, с помощью пластыря, — определил я.

На одном из осколков заметили следы горчицы. Значит, преступник был опытный.

— Вот есть и часть газеты, с помощью которой было выдавлено стекло, — обрадовался Войный. — Газета «Известия» за 17 октября. Тут еще и цифры какие-то записаны.

Я прочитал на газете цифры — 12/37. Они сразу натолкнули меня на интересную мысль: в поселке на письмах и газетах указываются только номера домов, так как все дома одноквартирные. Следовательно, грабитель из городских или же проживает в общежитии. Может, он из поселка Чаплино, там есть многоквартирный дом железнодорожников.

Устанавливая размеры выдавленного стекла, я обратил внимание на гвоздь, выступающий из пазов оконной рамы. На нем сохранились следы ткани темно-синего цвета.

— Есть еще одна находка, — похвалился Войному.

Осмотрели квартиру — никаких улик. Однако я обратил внимание на любопытную деталь: у окна, сквозь которое проник вор, на полу валялись два куска сахара. Сахар был в бурых пятнах, как видимо, чем-то подмочен.

— Это мой сахар, — сказала Татьяна Андреевна. — В прошлом году я ездила в Днепропетровск и купила там три килограмма. Держала его в сундуке в наволочке. Как-то нечаянно опрокинула бутыль с наливкой и облила наволочку с сахаром.

Значит, вор похитил не только деньги и вещи, но и сахар. Два куска случайно обронил. Мы их тоже причислили к уликам.

Работа нам предстояла не из легких, и я уже в мыслях прикидывал, с чего и как мы начнем ее. Осмотрев ограбленную квартиру и подробно выслушав потерпевшую, мы с Войным и понятыми вернулись в прокуратуру.

Составив протокол, начали анализировать состояние следствия. Войный сообщил мне, что хозяйка дома Незабудько подозревает Сарану в симуляции ограбления. Откуда, мол, у квартирантки взялась такая крупная сумма денег, ведь она мало зарабатывает.

Я сразу же отверг это. Поведение Сараны свидетельствовало о ее искренности, не могла эта женщина пойти на сделку с совестью. Да и знать-то она не могла, как выдавливают стекло с помощью горчицы и газеты.

Войный, подумав, согласился.

На следующий день я попросил товароведа райпотребсоюза осмотреть ткань, следы которой изъяли мы на месте преступления: откуда она? Товаровед был опытным, знал свое дело отлично и сразу сказал нам, что ткань массово используется для мужских костюмов.

Таким образом, нам нужно было искать вора в костюме темно-синего цвета. Это все равно, что искать иголку в стогу сена, тем не менее искать нужно.

Взвесив все «за» и «против», я пришел к выводу, что мы должны в первую очередь заняться розыском владельца газеты «Известия» с обозначенным номером дома и квартиры — 12/37. Значит, кого-то из милиции необходимо послать в Чаплино, а Войного я попросил проверить на почте, кто из жителей нашего села получает газету «Известия». Сам занялся проверкой лиц, прибывших из мест лишения свободы, в частности судимых за воровство, а также тех, кто приезжал накануне кражи к своим родственникам, знакомым, и лиц, снявшихся с паспортного учета после случившейся кражи. Помогали мне в этом участковый и работники паспортного стола милиции.

Не успел я оглянуться, как день уже позади. Вечером, как обычно, мы собрались в прокуратуре.

Первым пришел Войный. Он принес списки подписчиков на газету «Известия», которых в райцентре оказалось семьдесят девять человек. Работы ему предстояло много: найти дома под двенадцатым номером, опросить почтальонов, обслуживающих те дома.

— А не лучше ли нам предъявить изъятую на месте происшествия газету всем почтальонам с тем, чтобы сузить круг проверяемых людей? — предложил я. — Они-то свой почерк знают хорошо.

— Верно. И сделать это сегодня же, — быстро согласился Войный.

А в прокуратуре нас уже ждали Оплята и участковый Черныш.

— У меня дела неважные, — вздохнул Оплята, переступив порог кабинета. — В Чаплино есть бригадный дом, двухэтажный, но там всего двадцать пять комнат, а сам дом имеет номер шестнадцать.

Участковому Чернышу просто повезло. Он установил факт любопытный: у хозяйки Сараны Незабудько есть племянник в Днепропетровске, который часто приезжает к ней в гости. Соседи Незабудько подсказали, что был он у нее недавно, но когда именно, какого числа, никто не вспомнил.

Случайно узнали, что вечером в отделении связи проводится профсоюзное собрание, и решили с Войным немедленно ехать туда.

Никто из почтальонов запись «12/37», сделанную на газете «Известия», не узнал. Значит, газета была привозная.

И тут я снова подумал о сведениях Черныша. По-моему, это была, ниточка, за которую нужно цепляться. Завтра же надо откомандировать Черныша в Днепропетровск, чтобы занялся племянником Незабудько. Мы же с Войным и Оплятой продолжим расследование на месте.

К концу второго дня снова вся наша группа собралась вместе, чтобы подвести итоги проделанной работы. На этот раз к нам пришли начальник милиции и прокурор. Их тоже интересовало, как идут дела.

— Прошу выслушать меня первым, — попросил Черныш.

— Хорошо. Докладывайте, — согласился прокурор.

— О том, что у Сараны имелись деньги, знала Незабудько, и у меня складывается такое мнение, что она рассказала об этом своему племяннику, — начал Черныш. — Он проживает в Днепропетровске, по улице Мандриковский спуск, дом двенадцать, квартира тридцать семь. Проверкой установлено, что он подписывает газету «Известия» и получает ее регулярно через первое почтовое отделение связи. Почтальон подтвердила свою надпись цифр на газете.

— Значит, нужно немедленно произвести обыск в доме Незабудько и у ее племянника, — перебил Черныша Войный. — Одновременно! — и вопросительно взглянул на прокурора.

Прокурор поддержал его и дал согласие на обыск.

Обыск у Незабудько производил с понятыми я. В квартире мы не нашли ничего, а на чердаке обнаружили наволочку с сахаром и перчатки, выпачканные горчицей. И на изъятой наволочке, и на кусках сахара имелись следы бурых пятен, что соответствовало показаниям Сараны.

Понятые негодовали: как могла Незабудько обворовать такую же, как сама, одинокую женщину, которой каждая копейка дается нелегким трудом.

Я успокаивал их, ведь результатов обыска в Днепропетровске мы еще не знаем. Незабудько могла и не знать о готовящейся краже. Если бы это сделала она, то вряд ли стала бы прятать сахар под сеном у себя на чердаке. Скорее всего, это подлог.

Однако внутренний рассудительный голос постоянно одергивал меня: «Не спеши с выводами. Семь раз отмерь, а раз отрежь».

На допросе Незабудько повторяла одно и то же:

— Не знаю, как попал ко мне на чердак сахар. Хоть убейте — не знаю.

Потом, помолчав немного, спросила меня вкрадчивым голосом:

— А не могла эту подлость сделать моя квартирантка, чтобы спрятать меня за решетку, а самой завладеть моим домом?

— Не думаю, — ответил я резко и задал ей вопрос: — Кто к вам приезжал в последние дни?

Незабудько сперва было растерялась, но потом взяла себя в руки и ответила:

— Как будто никого не было. Разве что Сережка, когда меня дома не было. Это мой племянник из Днепропетровска, Сергей Кириченко. Но я его знаю хорошо, совершить кражу он не мог, — и опустила глаза.

На лицо Незабудько словно тень набежала. Она сидела, не поднимая на меня глаз, теребя в руках носовой платок. Не оставляя ей времени на раздумья, я снова спросил:

— Во время обыска вместе с сахаром на вашем чердаке мы обнаружили кожаные перчатки в горчице. Каким образом они оказались у вас?

Незабудько, всхлипнув, ответила:

— Соврала я вам все. Хотела пожалеть Сережку, а сама запуталась, дура этакая. Мой племянник часто приезжал ко мне в гости. Как-то мы с ним разговорились, и я рассказала ему о Саране, о том, что она продала корову, собирает деньги на дом. А позавчера, поздно вечером, приехал Сергей с парнем лет двадцати шести. Не понравился мне тот, какой-то скользкий, весь в наколках. Когда он снимал рубаху у рукомойника, заметила я, что у него даже на спине татуировка — девушка, а под ногами у нее змеиная голова. Как зовут его, не знаю. Сергей называл его Самураем. Легли они спать рано, в отдельной комнате, а когда я проснулась утром, их уже не было. Когда я узнала, что квартирантку обокрали, догадалась: их работа.

Вечером из Днепропетровска вернулся Войный. Он произвел обыск у Кириченко и изъял у него две тысячи рублей, кофточку и плащ.

Кириченко сразу же во всем сознался и назвал второго соучастника — Николая Простоквашу по кличке Самурай. При обыске у последнего были изъяты две тысячи рублей и серебряные часы с золотой цепочкой.

Оплята и Черныш обоих доставили в Васильковку.

На допросе Простокваша отрицал свое участие в ограблении Сараны, выкручивался как мог, ибо знал, что четвертая судимость — не первая, но перед лицом неопровержимых улик он не выдержал и сознался.

— Ладно, пишите, гражданин начальник. После отсидки я возвратился домой, не работал. Однажды в пивной встретил Сергея, познакомился. Несколько раз вместе пили, и как-то он рассказал мне о квартирантке, которая проживает у его тети в Васильковке и собирает деньги на дом. Я уговорил его увести эти денежки, всё, мол, беру на себя. Так и было. В окно лазил я. Деньги поделили. Часы я забрал себе, Сергей о них не знал. Вот и все.

Больше у меня к нему вопросов не было.

ЧЕРЕЗ ГОДЫ

Как правило, я работаю допоздна. Не потому, что наверстываю упущенное за день. Такова специфика работы следователя. От нас, следователей, от нашей инициативы, оперативности и умения зависит многое. Имели бы сутки не двадцать четыре часа, а тридцать шесть — все равно не хватало бы, ибо везде и всегда надо успеть: вовремя выехать на место преступления, чтобы не исчезли следы; вовремя вызвать важного свидетеля, чтобы обвиняемый не упредил нас, не подговорил свидетеля показать неправду, не сбил его с толку; до скрупулезности тщательно произвести обыск и, работая, учиться работать. Учиться у жизни, у тех, кто работал задолго до тебя, и у тех, кто работает рядом с тобой, ведь в наших руках защита советского закона, в наших руках судьбы людей.

В тот вечер я тоже засиделся дотемна, углубившись в чтение документов. Вдруг на столе резко зазвонил телефон. Вздрогнув от неожиданности, я взял трубку. Звонил прокурор, приглашал зайти к нему. Я знал: если вызывает к себе прокурор, значит, произошло что-то серьезное.

В кабинете Григория Ивановича было накурено. На столе лежала неразобранная почта, а в пепельнице дымилась недокуренная папироса.

— Садитесь, — пригласил он меня к столу, — и ознакомьтесь с этим письмом, — подал мне исписанный карандашом лист бумаги, вырванный из школьной тетрадки.

Я начал читать неразборчивые каракули:

«В нашем селе Всесвятском проживает Заруба Мария. Говорят, что она мужа убила и закопала у себя дома. Выведите на чистую воду убийцу и ее…» В конце письма я еле прочитал подпись: «Парамон».

— Это уже не первая анонимка, — задумчиво произнес Григорий Иванович. — Первой занимались работники милиции. Ничего не установили. Вторую я поручил проверить Гриневу. Через два месяца он доложил, что тоже ничего не обнаружил, и закрыл дело. Позже расследование проводил старший следователь облпрокуратуры Зинченко. Ничего не добыл. Весь двор у Зарубы буквально перепахали, а предполагаемого трупа не обнаружили. Дело вновь попало в архив. Анонимки же продолжают поступать. — Прокурор посмотрел мне прямо в глаза. — Дыма ведь без огня не бывает… Займитесь-ка вы этим. Изучите внимательно письмо, ознакомьтесь с прекращенным делом и завтра доложите свои соображения.

Первое, с чего я начал, возвратившись в свой кабинет, — изучил анонимку. Я просматривал каждое слово через лупу. Установил, что у писавшего дрожала рука.

«Кто же он, этот человек? Старый или молодой, больной или пьяный? А может, писал левой рукой? Придется назначить графологическую экспертизу», — решил я.

Установить автора анонимного письма для следователя очень важно. Бывают же случаи, когда анонимщик обольет невинного человека зловонной грязью и притаится, а честному человеку долго потом приходится отмываться.

А если и в самом деле совершено убийство? Тогда почему так случилось, что труп не был обнаружен? Без него нельзя доказать убийство.

Волновало меня то обстоятельство, что событие, о котором шла речь в письме, имело место давно, на третьем году после войны. Из-за давности следы преступления и другие доказательства могли исчезнуть. Есть ли в прекращенном деле сведения о первом муже Зарубы? Может, он и поныне живет и здравствует, поменяв место жительства?

Да, подкинул мне дельце прокурор!

Набросав на чистом листе некоторые вопросы предстоящей проверки, я собрал свои бумаги и сложил их в сейф, а сам решил пойти отдохнуть.

На следующее утро пришел в прокуратуру раньше всех, еще раз прочитал анонимное письмо, продумал несколько вариантов его проверки, а когда ровно в девять в соседнем с моим кабинете появился секретарь Петр Гаврилович, я попросил его найти мне дело о Зарубе.

— Сколько с ним можно возиться? подавая мне запыленную папку, спросил Петр Гаврилович. — Это дело вели уже все: милиция, Гринев, старший следователь областной прокуратуры, а воз, как говорят, и ныне там. Убийства так и не раскрыли.

— А вдруг мне повезет, — взял я папку в руки.

— Я не возражаю, — смутился Петр Гаврилович. — Наоборот, буду рад. Но только не верится мне, оговаривает кто-то женщину.

Потрепанная папка свидетельствовала о том, что она долгое время ходила по рукам, и я первым делом решил заменить обложку, чтобы старая не пугала бесперспективностью расследования.

Просматривая предыдущие анонимные письма, приобщенные к делу, я обратил внимание на то, что по поводу писем отмечалось в деле: авторы анонимок на территории Всесвятского сельсовета не проживают.

Мария Заруба допрашивалась несколько раз. В последнем протоколе от 13 ноября 1949 года есть ее объяснение: «Я состояла в браке с Селивановым Николаем с 1939 года. От него родились дети — Саша и Лена. Когда началась война, муж ушел на фронт и возвратился домой в начале 1945 года инвалидом третьей группы. Поступил работать на железную дорогу. Но часто болел. Потом стал пить. Подозревал меня в супружеской неверности. У нас возникали скандалы. Дошло до того, что он начал избивать меня. В июле 1946 года после очередной ссоры Николай забрал свои вещи и уехал. Куда — не сказал, но я догадалась: к своей сестре Вере в Новосибирскую область. Через некоторое время я написала ей подряд три письма. Она ответила только на одно. Из письма я узнала, что Николай действительно приезжал к ней в сентябре 1946 года. Пожил у нее двадцать дней, затем завербовался на лесозаготовки в Магаданскую область. Больше мы с ней не переписывались, и где теперь Николай, я не знаю».

О детях Зарубы, которых после исчезновения мужа она сдала в приют, в деле больше не вспоминалось, и меня это заинтересовало. Почему никто из следователей не пытался встретиться с детьми? Может, они раскрыли бы какую-то тайну в отношениях отца и матери.

В деле было много пробелов, и, честно говоря, в глубине души моей зашевелилось сомненье: справлюсь ли я с ним? Нашел в деле и письмо, присланное Зарубе Верой Селивановой. Прочитал внимательно, присматриваясь к почерку, Обыкновенный женский почерк.

Записал себе в блокнот: «Проверить». Решил направить отдельное поручение в Новосибирскую область. А вдруг там Селивановой нет и не было? Может, это анонимка? Не похоже — почерк ровный, с одинаковым наклоном. А где же конверт? Конверта не было. Снова ребус.

Во второй половине дня я пошел к прокурору.

— Ругаете меня за новое дельце? — встретил он меня, как только я переступил порог кабинета. — Хорошо с ним ознакомились?

— Многих тонкостей еще не уловил, Григорий Иванович, — честно признался я.

— Нужно уловить. — Зеленовато-голубые глаза его оживились, кожа вокруг них собралась в смешливые морщинки. — Да-да, нужно уловить, — повторил он. — А какое мнение сложилось у вас относительно Зарубы?

— Из материалов дела я заключил, что личность этой женщины проверена плохо. На нее даже характеристики нет. А в исчезновении ее мужа Селиванова есть что-то загадочное.

— Я вижу, вы взялись за дело с огоньком, — довольно улыбнулся Григорий Иванович. — Желаю успеха. Все брать под сомнение в деле нельзя. Но основные вопросы необходимо перепроверить. Как учит народная мудрость: доверяй, но и проверяй.

Вернувшись от прокурора, я позвонил Войному.

— Степан Павлович, есть для нас настоящая работенка.

— Сейчас иду, — с готовностью отозвался он.

Через несколько минут Войный был у меня в кабинете. Как всегда, энергичный, подвижный и веселый.

— Я уже два дня скучаю без настоящей работы, — широко улыбнулся он.

— От моего поручения скучно не будет, — протянул я ему через стол дело Зарубы.

С первой же страницы Войный бросил дело на стол и отвернулся.

— Старьем заниматься? Оно у меня в горле стоит. Пустая затея. Два следователя по этому делу работали, бумаги вон сколько исписали. А какой толк? Зачем время тратить на пустое дело?

— Вновь поступило анонимное письмо. Речь идет об убийстве. А это очень серьезный сигнал, понимаете? — убеждал я Войного.

— Какое там убийство?! — Войный стоял на своем. — Мы своими руками перерыли весь двор Зарубы, а трупа не нашли. Свиней колхозных загоняли на ее усадьбу. Пустая затея.

Долго я убеждал Войного в том, что именно нам придется заняться этим старым, запущенным делом, и наконец выложил ему свои соображения, которые возникли у меня после ознакомления с материалами, показал план оперативно-следственных мероприятий, одобренный прокурором.

— Как же это мы забыли о детях Зарубы? — досадливо морщился Войный, и я понял: он уже приступил к делу.

— Это еще не все, — сообщил я ему. — В деле есть ярлык с датой: 3 марта 1945 года. Он может стать серьезной уликой. Но где его взяли, из дела пока не видно.

— Это ярлык от шинели железнодорожника, — объяснил мне Войный. — Он валялся под столом в квартире Зарубы, когда мы делали у нее обыск. Неужели в протоколе не записано?

— Нет, не записано, — ответил я. — Теперь по этому вопросу придется допросить в качестве свидетелей понятых и следователя, производившего обыск.

Обсудили мы с Войным, что и как будем делать, расследуя анонимку, наметили вопросы свидетелям. Степан Павлович многое подсказал мне, на многое открыл глаза.

Начать дело я все же решил с допроса подозреваемой.

Мария Заруба явилась ко мне в понедельник, в десять часов утра. Это была средних лет женщина, темноволосая, с обильной сединой.

Пригласив ее сесть, я спросил, знает ли она причину своего вызова в прокуратуру.

— Догадываюсь. По вопросу исчезновения моего первого мужа. Но сколько можно? Ведь уже не раз проверяли! — В голосе ее чувствовалась обида.

— Люди снова пишут письма. А раз пишут, мы должны проверять.

— Да что там люди! Их просто берет зависть, что ко мне мужчины липнут! Вот и пишут, — резко повысила голос Заруба.

Я попросил успокоиться и рассказать о своих детях: где они, как живут, пишут ли ей?

Заруба вскинула на меня настороженный взгляд и замешкалась с ответом.

— Дети живут хорошо. На полном государственном обеспечении. Пишут письма…

Услышав такой скупой ответ, я сразу понял, что о детях она почти ничего не знает, и не стал больше расспрашивать, сделав вид, что удовлетворен ответом.

— А то, что пишут о вашем муже, вы отрицаете? — задал я ей следующий вопрос.

— Не только отрицаю, а и категорически протестую против вызовов сюда, — возмутилась она. — Я женщина работящая, честная. Мне из-за вас стыдно людям на глаза показываться!

— Хорошо, — согласился я. — Больше вас вызывать не будем. Вот вам бланк протокола допроса, запишите сами все то, что рассказали, и подпишитесь.

Мне был нужен ее почерк.

— Я не умею красиво… — заерзала она на стуле. — Царапаю, как курица лапой, с ошибками.

— Ничего, пишите, как умеете. Оценки выставлять не будем, — пошутил я.

— Лучше вы запишите, а я подпишусь, — стояла на своем Заруба.

— Мне нужно срочно выйти, — тут же придумал я. — Меня вызывает прокурор. А вы пишите. — Захватив с собой бумаги, я вышел.

Попросив секретаря прокуратуры присматривать за Зарубой, я действительно направился к прокурору.

— Новости принес? — поинтересовался Григорий Иванович.

— Пока никаких, — ответил я и рассказал о своем эксперименте с Зарубой.

— Хитрая, — улыбнулся Григорий Иванович. — От старшего следователя облпрокуратуры Зинченко она увернулась, не стала писать протокол.

— Попытка не пытка… — отшучивался я. — Авось напишет-таки.

Ровно через полчаса я вошел в кабинет. Заруба, облокотившись на стол, писала. Завидев меня, сообщила:

— Сейчас заканчиваю.

— Вы не спешите, старайтесь ничего не упустить, излагайте подробнее, чтобы я лишний раз вас не тревожил, — успокаивал я ее.

— Вызывайте или не вызывайте, я все равно больше не приду, — решительно заявила Заруба.

Чтобы не испортить дело, я извинился, что вынужден отлучиться на пять минут к секретарю прокуратуры, и снова вышел.

— Ну как? — поинтересовался Петр Гаврилович.

— Все в порядке, дописывает.

В эту минуту открылась дверь моего кабинета, и Заруба подала наполовину исписанный ее рукой протокол.

— Все. Хоть режьте, мне больше писать нечего.

— А почему вы его не подписали? Вот здесь, внизу? — спросил я.

— И так ясно, что это я написала, — ершисто бросила Заруба.

— Так положено. Всякие показания должны быть подписаны.

Заруба, зло взглянув на меня, молча взяла протокол, подписала тут же, на столе у секретаря, и вернула обратно.

— Мне можно идти? — спросила.

— Идите, — разрешил я. — До свидания.

Как только она ушла, я начал сличать ее почерк с почерком письма Веры Селивановой. И не поверил своим глазам: почерк совпадал.

Так вот оно что! Хитра Заруба! Ловко завела в заблуждение следователей.

Я немедленно пошел к прокурору.

— Посмотрите, Григорий Иванович, через лупу, — начал я. — Буква «д» с двойным завитком, а «ю», «п» и «т» точь-в-точь совпадают. Обратите внимание на букву «ф».

— Ну и ну! — вскочил прокурор и заходил по кабинету. — Подумать только! Обвела всех вокруг пальца.

В эту минуту, постучав, в кабинет зашел Войный. Увидев, что прокурор чем-то озабочен, робко остановился на пороге.

— Проходите, проходите, — пригласил его Григорий Иванович. — Посмотрите-ка! — жестом попросил Войного подойти к столу. — Факты, из ряда вон выходящие, установил Иван Иванович.

— Как же мы с Зинченко и Гриневым не додумались до этого? — развел руками Войный. — Ну и хитрая же бестия! Написать письмо от имени сестры мужа! Значит, исчезновение мужа — дело ее рук. Надо искать труп, — горячился Войный.

Зная некоторую горячность Войного, я решил его воздержать от поспешных выводов.

— Успокойся, это ведь только предположительные данные. А нам нужны прямые доказательства. Может, мы еще и ошибаемся. Поэтому отправим так называемое письмо Селивановой и объяснение Зарубы на графологическую экспертизу, пусть специалисты дадут свое заключение. К тому времени успеем выяснить, существует ли в действительности Селиванова. Я уже направил поручение прокурору Новосибирской области.

— Решение правильное, — поддержал меня прокурор, — а вам, — обратился к Войному, — нужно хорошенько продумать и оперативно решить вопрос о наблюдении за домом Зарубы. Думаю, это не помешает. Только сделайте все аккуратнейшим образом.

— Комар носа не подточит, — живо отозвался Войный.

— Какие ваши планы на ближайшие дни? — спросил меня прокурор.

— Решил немедленно выехать в Ростов-на-Дону и посетить детский дом, в котором живут Саша и Лена Селивановы. Их показания в расследовании дела могут быть нам очень полезны.

Прокурор прошелся по кабинету, потом остановился против меня и, улыбчиво сощурив зеленовато-голубые глаза, произнес:

— Действуйте.

В Ростов-на-Дону я выехал вечером следующего дня. В купе вагона по какой-то случайности больше никого не было, и, чтобы не скучать, я достал из портфеля письмо сына Зарубы, Саши Селиванова, отправленное матери еще в августе 1950 года, и начал перечитывать. Мне хотелось подготовить себя к встрече с мальчиком, заранее проникнуть в его характер, в его жизнь.

Письмо без единой помарочки, четко выписана каждая буковка, на месте все знаки препинания, только на последней странице местами разошлись чернила. Кто-то плакал над письмом. «Кто?» — спрашивал я себя. И не мог ответить. Плакал Саша? Не под силу было мальчику совместить в душе своей детское чувство к матери и уже недетскую боль, горечь, обиду? Или Сашина сестричка Лена, отправляя письмо, прочла его украдкой, смахивая непрошеную слезу? А может, плакала Заруба? Нет. Судя по поведению Зарубы, ей не присуще материнское чувство. Не каждая мать, переживая трудности, отправляет куда-то детей. После встречи с Зарубой создается впечатление, что у нее вообще атрофирована способность глубоко чувствовать.

«Здравствуй, мамочка! — писал мальчик. — Пишет тебе письмо твой Саша. Помнишь ли ты меня и Леночку? Мамочка, почему ты нам не пишешь? Наша учительница Валентина Петровна говорила, что ты не оставишь нас здесь навсегда. Приезжай к нам. Мы живем хорошо, нас и кормят, и одевают… Лена очень выросла, скучает по дому и на тебя сердится за то, что ты нас оставила здесь и письма не пишешь. Я перешел в третий класс, а Лена во второй.

Мамочка, я недавно видел интересное кино. Называется „Секретарь райкома“. А по воскресеньям мы ходим к братской могиле. Мамочка, я буду таким, как Павка Корчагин. У меня есть книга „Как закалялась сталь“, я ее уже прочитал два раза. Когда сплю, она со мной под подушкой лежит.

Мамочка, приедь к нам хоть один раз. Мы, наверное, тебя уже и не узнаем. В нашем классе почти ни у кого нет родных, они погибли в войну. Ну, а ты ведь живая. Приезжай. Ждем ответа. Александр».

Читал я письмо и перечитывал, а мысли уносили меня в мое детство. Великое, святое слово мать. Ее и картины детства с годами вспоминаешь все чаще и чаще. И воспоминания эти делаются настолько яркими и красочными, будто вновь все переживаешь, будто чувствуешь, видишь все сию минуту наяву. Видно, таков закон жизни. Но будет ли помнить, держать в сердце мать свою Саша Селиванов?

Почему Заруба сдала детей в детский дом и ни разу не проведала их, не написала письма? Может, дети видели то, что хотелось бы Зарубе вырвать из их памяти, чтобы не иметь лишних свидетелей?

Мысли, одна одной сложнее и невероятнее, путались в моей голове до тех пор, пока я не устал от них и не уснул под убаюкивающий стук вагонных колес.

В Ростов-на-Дону я прибыл утром и примерно через час уже сидел в кабинете директора детского дома, в котором жили Саша и Лена Селивановы. Директора звали Александр Александрович. Это был невысокий щуплый человек с прямой спиной и густыми седыми волосами, подстриженными по-мальчишески коротко, с внимательным взглядом карих глаз. Узнав о цели моего приезда, он предложил остановиться у них в комнате для приезжих. Так, мол, будет удобней, смогу ближе сойтись с детьми. Комната для приезжих была на первом этаже спального корпуса. Чтобы не терять времени, я попросил директора рассказать подробнее о Саше и Лене, а затем показать их мне.

Директор поручил это воспитательнице Наталье Сергеевне Мазорчук. Она их хорошо знает.

— Сашу и Лену Селивановых я знаю давно, — начала свой рассказ Мазорчук. — С тех пор, как они поступили к нам. Саша был хилым ребенком. Плохо ел, часто уединялся, подолгу о чем-то думал, плакал. А теперь его не узнать; вырос, окреп, веселенький такой, живой. И Лена хорошая девочка, послушная. Они друг друга любят. В прошлом году Лена простудилась и заболела. Лежала в больнице. Саша от нее не отходил. В первые годы Саша и Лена часто вспоминали мать. Саша написал ей несколько писем, но ответа ни на одно не получил. С тех нор даже слышать о ней дети не желают. Я, знаете, больше и не завожу о ней речь. Не хочу бередить детям душу. Несколько раз пыталась узнать у них про отца. Саша в таких случаях нервничал, угрюмо молчал. А один раз язвительно ответил: «Отца нет, он умер. Сам видел». Я хотела от него добиться подробностей, но не удалось. Сейчас я вам их покажу, — сказала Наталья Сергеевна. — Пойдемте в столовую, это рядом.

Мы зашли в просторное, светлое помещение. Столы застланы белоснежными скатертями. На столах столбиками нарезанный хлеб. Дежурные уже разносили кастрюли, расставляли тарелки. Аппетитно пахло супом.

— Через пять минут начнется ужин. Сядем вот здесь, в углу, — предложила Наталья Сергеевна. — Их всех хорошо будет видно.

Ровно через пять минут в столовую начали заходить дети. Впереди всех шел белокурый крепыш в пионерском галстуке с тремя красными нашивками на рукаве рубашки.

— Это Саша, — подмигнула мне Наталья Сергеевна.

— Девочки, не шумите! — услышал я голос Саши.

Из группы девочек к нему подошла щупленькая, с белокурыми косичками девочка, что-то сказала ему потихоньку, и они вместе отошли в противоположный конец зала.

— А то Лена, его сестра, — сообщила воспитательница. — Она сегодня дежурная.

Вскоре столовая наполнилась шумными детскими голосами, бряцанием ложек и вилок. Начался ужин.

— После ужина у нас вечер самодеятельности… Посмотрите? — спросила Наталья Сергеевна.

Я согласился.

Клуб детского дома был набит битком. Мне, как гостю, предоставили место в первом ряду. Рядом со мной сидели Александр Александрович и Наталья Сергеевна. Играл духовой оркестр. Через щель в занавесе было видно, как на сцене хлопотали девочки. А с ними и Саша. Он, что-то горячо объясняя, спорил.

Подняли занавес. На сцене выстроились участники детского хора. Из-за кулисы выбежала девочка в белом платье, с белыми бантами в косичках и объявила:

— Выступает хор детского дома! Песня о Родине!

— Узнали? Это же Лена, — шепнула мне Наталья Сергеевна.

Во втором ряду хора я увидел Сашу. Выделялся в хоре его сочный голосочек.

Чтобы снять показания, Сашу пригласили в кабинет директора. Я отрекомендовался и попросил подробно рассказать о себе.

Тень беспокойства легла на Сашино задумчивое личико, он опустил голову. Потом откашлялся, огляделся и взволнованно заговорил:

— Я… Мы жили в селе Всесвятском Васильковского района. Там мои бабушка и дедушка. Здесь — сестра Лена…

Саша смотрел то на меня, то на Наталью Сергеевну и все говорил о детском доме, о школе, о друзьях. О матери же — ни слова.

— Почему ты не пишешь писем маме? — спросил я.

— Маме? У меня ее нет, — дрогнувшим голосом ответил мальчик и отвернулся.

Я подошел к нему и, не говоря ни слова, положил ладонь на плечо. И почувствовал, как судорожно вздрагивали детские плечи.

Проглотив рыдания, мальчик торопливо заговорил:

— Отца моего нет. Я видел его мертвым. Мама меня предупредила, чтобы я никогда никому не говорил об этом. Потом привезла нас с Леной сюда.

Голос его постепенно выравнивался, плечи под моими ладонями уже не дрожали. Он вздохнул несколько раз глубоко-глубоко, словно только что перешагнул через пропасть.

— Скажи, Саша, — повернул я его к себе лицом. — В чем был одет твой папа в тот день, когда ты видел его в последний раз?

Саша посмотрел на меня влажными глазами и ответил:

— Папа был в гимнастерке. Я проснулся утром раньше, чем Лена. Мама куда-то ушла. Дверь была заперта снаружи. Я не мог открыть ее и стал звать папу. Но он молчал. Тогда я подошел к кровати, поднял одеяло и увидел, что папа не дышит. Лицо у него было желтое и руки аж синие.

— А крови ты нигде не видел?

— Нет, крови я не заметил.

— Ну, теперь, Саша, — сказал я, взяв мальчика за руку, — успокойся совсем-совсем и иди к Лене, она ждет тебя. Будь мужчиной. О нашем разговоре никому говорить не следует.

— Хорошо, — пообещал Саша.

После завтрака я взял Сашу и Лену в город. Покатал их на карусели, затем повел в зоопарк. Мы много говорили обо всем на свете, шутили и смеялись. Особенно неугомонно вела себя Лена. Засыпала меня вопросами, рассказывала о своих подружках.

Заглянули мы и в магазины. Я купил Лене куклу, которая умеет закрывать глаза и пищать, а Саше — сборник стихов Пушкина. В Центральном парке культуры и отдыха угостил ребят мороженым, и там, на скамейке под большой липой, нас и нашла Наталья Сергеевна.

— Ищу-ищу вас по всему городу, — присела она возле Лены. — Почему обедать не приходили? — спросила строго.

— Мы пообедали в столовой, — весело ответила Лена.

За это короткое время дети ко мне привыкли, и я без затруднений, так сказать, между делом, узнал от них все, что меня интересовало, и в тот же день решил ехать.

Узнав о том, что я должен уезжать, дети запротестовали, просили побыть с ними дольше. Пришлось объяснить им, что ехать я просто вынужден, обязывает служебный долг.

Вечером Саша и Лена вместе с Натальей Сергеевной провели меня на вокзал.

Приехал — и сразу же в прокуратуру. Теперь, когда я уверен, что Селиванова нет в живых, необходимо выяснить ряд других вопросов: получен ли ответ из Новосибирска, что написала сестра Селиванова? Как ведет наблюдение Войный?

В прокуратуре меня встретил Петр Гаврилович.

— Тут по вас все соскучились. Спрашивают, когда приедете. А вы даже не позвонили, — упрекнул добродушно.

Услышав наш разговор, из кабинета вышел Григорий Иванович, пожал мне руку и пригласил к себе.

— Ну, как дела? — спросил и, не дожидаясь ответа, сообщил, что вчера получили известие из Новосибирска. Там Селивановой нет, и никогда в тех местах не проживала.

Я в свою очередь прочитал прокурору свидетельства Саши и Лены.

— Завтра же нужно произвести обыск у Зарубы, — предложил Григорий Иванович. — Необходимо все просмотреть в ее доме. Хотя время и упущено, но всякое бывает… А теперь идите домой, отдыхайте с дороги.

Но домой я сразу не попал. По пути встретил Войного, и он меня буквально затащил в райотдел милиции и не отпустил до тех пор, пока не выжал из меня до мелочей результаты поездки.

— А что у вас нового? — поинтересовался я, окончив свой рассказ.

— За это время Заруба никуда не отлучалась, затаилась, будто чего-то ждет, — ответил Войный.

— Подумайте над тем, куда могла упрятать Заруба труп мужа. Завтра будем искать, — сообщил я ему решение прокурора.

— Работники милиции нужны? — поинтересовался Войный.

— Думаю, достаточно будет двух человек, да вы третий.

Когда я вышел из милиции, на улице уже был поздний вечер.

Рано утром мы были во Всесвятском. Но дома Зарубы не оказалось. На дверях висел большой амбарный замок.

— Убежала! — констатировал Войный.

Несколько минут молча стояли у дома. Мне почему-то не верилось, что Заруба могла скрыться. Первым заговорил понятой Моргун:

— Может, она уехала к детям? Последнее время часто вспоминала о них.

— Нет, вчера вечером я ее видел, — возразил участковый уполномоченный Бойчук. — Да вот и она, легка на помине.

— Чего так рано, мои дорогие гости? — подойдя к нам, слукавила Заруба. — Мне и угостить-то вас нечем.

— Извините за беспокойство, но мы должны сделать у вас обыск, — объяснил я ей. — Вот санкция прокурора, — протянул постановление.

— Вам все мало? — ощетинилась Заруба. — Сколько еще будете плевать в мою душу? Вызовы, обыски! Когда придет этому конец? Я буду жаловаться!

— Ваше право жаловаться, а нам необходимо исполнять свой служебный долг, — тихо сказал я и попросил открыть нам дом.

— Успеете еще все перекопать, впереди целый день, — огрызнулась Заруба, но дверь отперла.

В хате беспорядок: занавески на окнах грязные, постель не убрана, в коридоре куча мусора, в кладовой заплесневелое помойное ведро.

Я еще раньше решил начать обыск с отопительной системы. С помощью понятых снял с печки чугунную плиту и начал осторожно выгребать золу. За духовкой, в самом углу, обнаружил две наполовину расплавленные железные пуговицы и шинельный крючок.

Отчистив от золы пуговицы, мы увидели на них железнодорожную эмблему — звездочку, а посредине разводной ключ и молоток.

— И пуговицы, и крючок от железнодорожной шинели, — сразу же определил Войный.

— Похоже, она сожгла его одежду, — шепнул я ему. — А может, и труп. Посмотрим еще. Давайте вытащим и духовку.

Осматривая печку, я наблюдал за Зарубой. Она не находила себе места. Слонялась из угла в угол, опустив голову; бралась то за тряпку, то за веник, то за ведро, но ничего не делала, только изредка украдкой, потихонечку поворачивала голову в нашу сторону и исподтишка поглядывала то на меня, то на Войного.

— Неужели труп зарыла в своем доме… Ужас какой! — втихомолку возмущался Войный.

— Попробуем-ка сорвать полы, — обратился я к Войному. — Интересно все-таки, как будет реагировать на это Заруба.

— Меня одно поражает, — Войный топнул ногой об пол. — Когда делали обыск в последний раз, полы ходуном ходили, а сейчас, небось, новые доски настлала.

Однако… долго меня не оставляло сомнение: что, если трупа под полом не окажется?

Наконец таки взял в руки топор и обратился к понятым:

— Откуда будем начинать?

Увидев мое намерение ломать пол, Заруба выскочила во двор и не своим голосом закричала:

— Дом крушат! Помогите, люди добрые!

И я спасовал, о чем через некоторое время сожалел, но что поделаешь — упущенное не воротишь.

Последующие два дня я занимался допросом соседей Зарубы. Мнение соседей о ней было единогласное: опустошенный человек, до предела безнравственно ведет себя, ни с кем из соседей не ладит, устраивает у себя оргии и дебоши, покоя от нее никому нет. К детям, по мнению соседей, Заруба всегда была равнодушна, те вечно бегали голодные и оборванные. «Может, и к лучшему, что дети в детдоме, с ней пропали бы, — доверительно делились со мной старые люди, — она ведь только и знает, что волочиться за мужчинами. Да и то сказать: муха на цветы не садится… Это пчела летит к лесу, а муха к гною…»

После обыска я Зарубу больше не допрашивал, но наблюдение за ней мы не сняли.

Несколько дней спустя Войный доложил мне, что к Зарубе в гости зачастил ее двоюродный брат Степан, с которым раньше она была в ссоре.

«Что-то затевает Заруба», — подумал я и велел Войному усилить наблюдение. Сам же с нетерпением ждал результатов экспертизы.

Как и следовало ожидать, экспертиза установила, что пуговицы и крючки подвергались температурному воздействию путем открытого огня. На металлической оболочке пуговиц сохранились истлевшие частицы сукна. Стало яснее ясного, что Заруба сожгла в печке одежду мужа. Об этом также свидетельствовал и ярлык, изъятый в ее квартире.

На наш запрос одесская фабрика «Красный швейник» ответила, что такие ярлыки прикрепляются к шинелям. Согласно дате отправки, артикулу, штампу ОТК, шинель с этим ярлыком в числе, других изделий была выслана в адрес станции Днепропетровск.

Установили мы и то, что 12 июня 1946 года на складе ОРСа Селиванов получил шинель с этим ярлыком вместе с другой форменной одеждой.

— Арестовать надо эту потаскуху, — настаивал горячий Войный. — Повторить обыск и арестовать.

— Арестовать рановато, — возразил я. — У нас нет доказательств того, что она совершила убийство. А вдруг Селиванов умер естественной смертью?

— Ну и ну! — кипел негодованием Войный. — Скажите на милость, если б муж умер, зачем бы она сжигала его одежду? Не понимаю, она устраивает нам всякие козни, а мы цацкаемся с ней.

— Степан Павлович, я не согласен с вами. Заруба могла из боязни сжечь одежду, чтоб люди не подумали плохого, — начал я объяснять Войному.

— Разве мало у нас улик против нее? — покраснел от волнения Войный.

— Да, Степан Павлович, еще недостаточно у нас улик. Арестовать Зарубу сможем лишь тогда, когда найдем труп и получим заключение специалистов о причине смерти.

Переубедить Войного мне не удалось. Он стоял на своем.

В тот же день я доложил о результатах проведенной работы прокурору.

Григорий Иванович внимательно выслушал меня и сказал:

— Все правильно. Но и с обыском не тяните. Зря вы испугались истерики Зарубы. Я полагаю, что труп Селиванова зарыт в доме. Ее истерика подтверждает это. Попомните мое слово. В общем — обыск, и немедленно! — заключил он.

Когда мы рано утром подъехали машиной к дому Зарубы, в окнах тускло светилось. Я постучал. Дверь открыла хозяйка. За спиной у нее стоял Степан Заруба. Вид у них был растерянный.

Вошли. В доме остро пахло свежевыкрашенными полами.

— Вы что, сделали ремонт? Полы покрасили? — удивился Войный.

— А что, нельзя? — резко ответила Заруба.

Войный в один момент обошел всю квартиру.

— Ну и ну, милая! Так вы срывали полы в коридоре? Нам не разрешили, а сами срывали-таки. По какой такой надобности? — строго спросил Войный.

— Срывала! А что! У вас надо было спросить? — огрызнулась Заруба.

Я попросил понятых принести лом и топор.

Заруба отошла к окну, села на стул и оттуда волком смотрела на нас.

Доски в самом деле были новые, плотно подогнанные одна к другой. Видно было, что пол настилал неплохой специалист.

— Кто вам делал ремонт? — спросил Зарубу Войный.

— А зачем вам это знать? — все еще хорохорилась Заруба. — Женщина я одинокая, мало ли кто согласился мне помочь.

Когда сняли доски в коридоре, всем бросилось в глаза очертание свежезасыпанной ямы в углу подполья.

— Дальше не копать, — распорядился я, заметив четкий отпечаток лопаты на одной из стенок осевшей ямы.

Изучая его, я обнаружил, что на лопате имелись две заклепки.

— Так это же саперная лопата! — воскликнул один из понятых. — Я служил в пехоте и знаю эти лопаты, как свои пять пальцев.

Я попросил отойти от ямы, сфотографировал отпечаток лопаты, сделал замеры, а затем снял копию с помощью пластилина и гипса. Копия поможет установить особенности саперной лопаты, а следовательно, выявить ее владельца.

На самом дне ямы мы обнаружили истлевший рукав от гимнастерки, две ржавые пуговицы и рассыпавшуюся кисть руки.

Закончив осмотр, я немедленно вызвал судебно-медицинского эксперта.

Он подтвердил, что мы обнаружили в подполье дома Зарубы кисть, принадлежавшую мужчине. После лабораторных исследований получили все необходимые анализы.

В тот же день Зарубу заключили под стражу.

В прокуратуре меня ожидал Григорий Иванович. Я коротко доложил ему обо всем.

— Недаром говорят, сколько веревку ни вить, а концу быть… — произнес Григорий Иванович и тепло-тепло взглянул на меня. — А вы молодец. Сколько воды утекло, так сказать, а вы отыскали концы, распутали дело. Осталось подвести итоги.

Я сам был доволен работой, но от смущения покраснел.

Через день решил допросить Зарубу. Но ничего из этого не получилось: ругалась, плевалась, доказывая, что «вместо нее, одинокой, несчастной женщины, в тюрьму надо посадить этого умника» — то есть меня — за то, что поступаю с ней беззаконно. Так и не смог убедить ее дать правдивые показания. Пришлось прервать допрос.

Когда ее увели, я начал ломать себе голову вопросом, вытекающим из следствия: кто соучастник Зарубы? Ремонт пола, перехоронение — сама Заруба с этим не могла справиться.

С чего же начать? Как найти сообщника?

И тут я вспомнил: лопата!

Если найдем лопату, которой рыли яму, найдем и ее хозяина.

Поиски решил поручить Войному.

— Понимаете, — со вздохом произнес Войный. — Обыски у всех жителей подряд делать нельзя. Это нарушение законности. Но вот у брата Зарубы Степана — можно.

— Пожалуй, ты прав, — согласился я. — Не простая же случайность их примирила. Все в селе знают, что Мария и Степан долгое время были в ссоре, и вдруг примирились. Отчего бы?

Без прямых улик прокурор не мог санкционировать обыск у Степана Зарубы, и мы с Войным отправились во Всесвятское, чтобы обратиться к людям за помощью. Оперуполномоченный Бойчук с ходу начал информировать нас о проделанной им работе.

— А кто такой Парамон, подписавший анонимное письмо, вы не установили? — спросил я его.

— Парамонов в селе нет, — ответил Бойчук и, сделав паузу, продолжал: — Правда, одна старуха мне сказала, что у Заруб был дед Парамон, который умер еще до войны.

— А старуха эта жива?

— Да, живет на хуторе. Старая очень, но помнит все очень хорошо.

— Прекрасно! — воскликнул я. — Старушка навела нас на след! Идемте в контору! По-моему, анонимку писал Степан Заруба.

В конторе колхоза мне дали подотчетные документы кладовщика колхоза Степана Зарубы. Перелистывая пухлые папки бухгалтерских документов, я нашел акт, составленный Степаном. Анонимка и акт написаны одной рукой.

Через полчаса мы были в доме Степана Зарубы.

— Где ваш муж? — спросил хозяйку Войный.

— Вчера ушел к Кузьме, нашему куму, и домой не вернулся. Наверное, запил… У него это часто бывает… — уныло ответила женщина.

В то время как я с понятыми приступил к обыску, уполномоченный милиции Бойчук искал Степана Зарубу по всему селу.

Саперную лопатку нашел я на чердаке. Она была воткнута в щель на стыке шиферных плиток в углу. Сомнений не было, такую лопатку — с двумя заклепками и трещиной — мы искали.

А вот Степана Зарубу мы так и не нашли.

Через два дня Войный нашел Зарубу в Покровской больнице. Ему поездом отрезало ногу. После ареста Марии Степан бросился под поезд. Узнав у врачей о состоянии здоровья Зарубы и получив разрешение на допрос, я вошел к нему в палату.

Зарубу и не узнать: лицо желто-серое, нос заострился, руки худые, синюшные, скрещены поверх одеяла на груди. Когда я подошел к его постели, он посмотрел на меня тусклыми, неживыми глазами и зашевелился, пытаясь сесть.

— Лежите, не тревожьтесь, — обратился я к нему, усаживаясь на табуретку. — Я к вам на несколько минут. Как вы себя чувствуете? — спросил тихо, пододвинув табурет поближе к его постели.

Степан Заруба замер на мгновение, даже глазами не мигнет. Потом тяжело перевел дыхание и заговорил:

— Мария не убийца. Муж ее, Николай, умер своей смертью, внезапно. По глупости своей она закопала труп мужа в подполье своего дома. Жили-то они плохо, часто скандалили, дрались. Испугалась, дурья голова, что люди станут говорить, будто она его сгубила. Вот и пустила слух, что Николай бросил ее, уехал невесть куда. Я обо всем знал и, будучи в ссоре с ней, написал в прокуратуру. Началось следствие, Мария прибежала ко мне в слезах, дескать, помоги перехоронить, не чужие ведь. Пожалел ее. Перехоронили мы Николая за селом. Место приметное — старая акация там при дороге. Отмерить три шага — камень будет. Под тем камнем и засыпали мы его кости. Виноват я, что не отговорил сестру от дурной затеи, — вздохнул тяжело Заруба и закрыл глаза, давая понять, что устал говорить.

Возвратившись в Васильковку, я вызвал к себе Марию Зарубу и без обиняков спросил:

— Так где вы перехоронили останки Селиванова?

— Вы снова за свое, неужели не надоело? Оставьте меня в покое, я ничего не знаю! — завыла она.

— Эх, Мария, Мария. Зачем вы упираетесь? Ведь Степан мне все рассказал. И лопату у него на чердаке я нашел. Он назвал приметное место у старой акации. Кстати, знаете ли вы, что случилось со Степаном?

— Нет, — буркнула она сквозь слезы.

— Ваш брат под поезд бросился, — сказал я, не сводя глаз с нее. — Знаете ли вы, по какой причине ваш брат без ноги остался и чуть было жизни не лишился?

Слезы исчезли с ее глаз в один миг, словно с разбитой посуды вода. Заруба потупилась, закусив язык. Немного погодя подняла голову и посмотрела на меня будто бы незрячими глазами. Потом заговорила хриплым голосом:

— Степана я обманула. Мужа после очередной ссоры удушила сонного. Шинель сожгла в печке, а его закопала в подполье. Боялась ответа. Детей отвезла в детдом, чтоб не выдали.

Мне казалось, что и голос ее сейчас оборвется и сгинет навсегда. Ан нет, не сгинул. Заруба продолжала:

— Не жила я. Света белого невзвидела от страха. Душа истлела.

— Хватить жалеть себя, — оборвал я ее. — Поздно жалеть. Зло всегда порождает новое зло. А ответа не миновать.

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

В конце декабря выпал обильный снег, и в одно воскресенье дочка уговорила меня походить на лыжах. Прогулка так захватила нас, что мы вернулись домой вечером. Не успели переступить порог, как жена сообщила, что меня уже несколько раз спрашивал по телефону Войный и просил, чтобы я, как только вернусь домой, сразу же позвонил ему.

— Пропал человек, — сообщил мне Степан Павлович по телефону. — Пришла утром женщина в слезах: целую неделю ищет мужа и не может найти. Отчаявшись, решила обратиться к нам за помощью. Дело, видать, серьезное, — беспокойно звенел в трубке голос Войного.

Переодевшись, я поспешил в милицию.

В кабинете Войного сидела женщина средних лет с продолговатым, но полным лицом, с заплаканными глазами.

— Это следователь. Повторите ему свой рассказ, — обратился к ней Степан Павлович.

— Мой муж, Анатолий Манжула, уехал встречать Новый год к родственникам в село Грабки Синельниковского района и вот до сих пор не вернулся. Я объездила всех родственников, но ни у кого из них его не было. Боюсь я, что и в живых его уже нет. — Женщина умолкла, вытерла лицо носовым платком и снова заговорила, торопливо оглядываясь на дверь, будто тот, о ком она поведет речь, притаился где-то за дверью. — В Васильковке живет Иван Щербина, давний соперник мужа. Чует мое сердце: он убил Анатолия. Помогите, я здесь одна, как перст. С Урала Анатолий меня привез, познакомились там на стройке. Жили с ним хорошо, в мире да согласии. Кому-то наша жизнь поперек горла стала… — тоненько запричитала она.

Немного успокоившись, женщина оставила нам письменное заявление и ушла домой, а мы принялись составлять план оперативно-следственных мероприятий по розыску Манжулы.

Выехал он в гости со станции Просяная. Кто-то же видел его в этот день, а может быть, и ехал вместе с ним. Мы поручили уполномоченному Опляте отбыть на станцию, расспросить людей об этом, а также проверить образ жизни исчезнувшего, выяснить, кому он был не по нраву.

Чтобы ускорить розыск, я предложил обратиться по радио за помощью к жителям района, подробно изложив возраст исчезнувшего, приметы, в чем был одет.

Раздав поручения всем работникам милиции, мы с Войным на ночь глядя выехали в село Волосское. Там у Манжулы было много родственников. Предполагали мы, что он мог загостить у них.

Добрались до села за полночь и решили переночевать в конторе колхоза. Пока наш извозчик ходил за соломой, стелил нам постель около натопленной печки, я решил поговорить со сторожем конторы.

— Знаете ли вы Анатолия Манжулу? — спросил его.

— Знаю, — ответил сторож. — А что, набедокурил?

— Да нет, — вздохнул я. — Пропал без вести.

— Да вы что? Как безвестно? — удивился сторож.

— Уехал из дому перед самым Новым годом и до сих пор не вернулся, — вмешался в разговор Войный. — Ищем вот. К вам тоже приехали по этому вопросу. Может, кто подскажет нам что-нибудь. Каков он был, Анатолий?

Сторож начал охотно рассказывать.

— Парень он ничего, вроде бы не бестолочь, степенный. Сиротой рос. Отец давно умер, матери не стало после войны. Хлебнул горя… Что же с ним стряслось? — Маленький, сухонький, с жиденькими, белесыми, как пух одуванчика, волосенками, старик вздохнул и посмотрел на меня. — Тут неподалеку живет Анатолиева тетка, Мария Скотаренко. Мы вместе встречали Новый год, но Анатолия у нее не было…

— Есть ли у него другие родственники? — полюбопытствовал я.

— Есть, — ответил сторож, — конечно, есть. В этом… дай бог памяти… в Чаплино живет дядя по материнской линии, фамилию забыл. Не то Норенко, не то Здоренко. Моя баба его знает хорошо. Да еще в Мироновке есть у него двоюродный брат, Манжула Станислав…

Поговорив со сторожем, мы растянулись во весь рост на ржаной соломе, которая чуть-чуть пахла прелью.

Однако уснуть я никак не мог. Войный тоже лежал молча и жевал соломинку.

Утром, чуть занялась заря, уже беседовал с теткой исчезнувшего — Марией Скотаренко. Голос у тетки дрожал, глаза были полны слез.

— Анатолий — труженик и семьянин хороший. Жену свою любил, в прошлом году в отпуск к нам с женой приезжал. Больше я его и не видела. С Новым годом нас телеграммой поздравил, счастья желал, а самого несчастье постигло…

Поговорив еще с женой сторожа и получив в сельсовете характеристику на Манжулу, мы выехали в Мироновку.

Станислава Манжулы дома не оказалось. Рыбачить пошел, на подледный лов. Жена же Станислава сообщила, что Анатолий на Новый год к ним не приезжал и писем от него они давно не получали.

— Что будем делать? — спросил меня Войный.

Я предложил заехать на станцию и связаться с райотделом милиции: может, что-нибудь новое поступило от Опляты.

От дежурного по отделу мы узнали, что на станции Чаплино задержан мужчина, на одежде которого якобы обнаружены следы крови.

— Это вызывает интерес. Может, подскочим туда? — предложил Войный.

Я отказался. Хотелось поговорить со Станиславом.

Но беседа со Станиславом ничего нового мне не открыла, и я не мешкая выехал в Чаплино.

Перед отъездом связался с дежурным райотдела милиции, спросил, какие новости, не звонил ли Войный.

Новостей не было никаких, а Войный доложил, что задержан был некий Батура Сергей Никанорович. Он в стельку пьян. Толком объяснить ничего не может. На одежде действительно следы крови.

В Чаплино я Войного не застал, зато с Батурой поговорил.

Пока я говорил с Батурой, явился Войный. Еще с порога заявил:

— Батура к убийству Манжулы не причастен.

— Убийству? — не понял я Войного.

— Да, я так думаю. Хотя у меня и нет твердых доказательств, — отчеканил Войный. — Звонил Оплята. Он нашел женщину, которая по фотокарточке опознала Манжулу. Женщина рассказала ему, что видела Манжулу в поезде Днепропетровск — Чаплино, с ним был мужчина. Она ему описала приметы Манжулы и того мужчины, с которым Манжула ехал. Понимаешь, ехали вместе, и вдруг один исчезает. Что же здесь, по-твоему, может быть?

— К Батуре приметы не подходят? — поинтересовался я.

— Нет. Тот мужчина полный, а этот худой. Однако гадать не стоит. Оплята вот-вот должен быть здесь.

В эту минуту открылась дверь.

— О, легок на помине!

Оплята вошел в кабинет вместе с женщиной. Женщина остановилась у порога, поправляя прическу.

— Вот она видела их обоих в поезде. Запомнила и нарисовала, — доложил Оплята и протянул мне два портрета, сделанные карандашом на листке бумаги из школьной тетрадки.

— Вы художница? — спросил я, пригласив женщину сесть.

— Да, окончила художественное училище. Я из Донецка. Ездила в Днепропетровск, — ответила женщина сдержанно, и мне это понравилось.

— Ваша фамилия, имя и отчество?

— Пархоменко Татьяна Саввична.

— Если вы можете сообщить какие-либо сведения, идущие к делу, то… прошу вас, только подробнее, пожалуйста.

— Хорошо, — улыбнулась женщина, снова поправив свои волосы. — Тридцать первого декабря я ехала домой. Билет взяла до станции Чаплино. Решила по дороге навестить свою школьную подругу. В Синельниково ко мне в купе сели двое мужчин. Один в длинном зимнем пальто с серым каракулевым воротником, в шапке-ушанке из заячьего меха. Лицо полное, с крупными чертами. Нос широковат, глаза серые. Второй помоложе. В светлой куртке и кепке, на ногах валенки. Оба были выпивши. Толстяк рассказывал анекдоты, а второй заливисто смеялся. Я читала книгу, а потом стала за ними наблюдать. Мне захотелось их нарисовать. Вот так у меня и оказались эти портреты. А вчера, когда я ехала в Днепропетровск, в вагон зашел старший лейтенант Оплята. Я показала ему свою тетрадь. Да, еще я заметила, как эти мужчины вышли в Чаплино — и сразу же в магазин. У меня такое впечатление, что они давно знакомы. Тот, что в пальто, называл улицу Коцюбинского.

Я записал ее показания, поблагодарил и попросил остаться в Чаплино на два-три дня.

— Походим по поселку, может, найдем толстяка.

— Не могу. Детей оставила у соседки. Я могу приехать через три дня. Муж вернется домой, побудет с детьми. Ладно? — попросила она.

Я согласился. Отпустили мы домой и Батуру.

Вечером собрались вместе: Войный, Оплята, участковый Василевский и я.

— Ну, какие у кого будут соображения по делу? — спросил я.

— Главное у нас — найти толстяка, — начал первым Войный. — Без помощи общественности не обойтись. Поэтому я решил заснять карандашные наброски, сделанные Пархоменко, и раздать фотокарточки проводникам поездов, торговым работникам. Может, и найдем концы таким образом.

— Необходимо также сделать проверку на улице Коцюбинского, — дополнил я Войного.

— Поручите это мне, — попросил Василевский. — Завтра я проверяю соблюдение паспортного режима на этой улице.

— Справитесь ли вы один? — засомневался я. — Сколько там дворов?

— Восемьдесят семь.

— Я помогу, — поддержал его Оплята.

— Хорошо. Так и решим, — согласился я.

— Нам нельзя упускать и другой, не менее важный вопрос, — обратился ко мне Войный. — Нельзя оставить без надзора кинотеатр, гостиницу, ресторан, столовую. Там вечером может появиться толстяк.

— Вот вам и карты в руки — организуйте, — одобрил я его решение.

На следующий день Войный с самого утра посетил всех Норенко и Здоренко, живущих в Чаплино. Среди них родственников Манжулы не было.

— Есть идея, — предложил я Войному. — Давайте-ка мы проверим тех, кто переехал на жительство в Чаплино из села Грабки Синельниковского района. Сторож не знал ведь точной фамилии.

— Можно, — быстро согласился Войный. — Сейчас же займусь.

Немного погодя он вошел ко мне сияющим.

— Нашел родственничка. Фамилия его не Норенко, а Здоровский, и проживает он по улице Коцюбинского, тридцать семь. Оплята и Василевский еще не дошли до него.

— Значит, сообщение Пархоменко не бесполезно? — перебил я Войного.

— Да, кроме этого… — Войный запнулся. — Лучше пусть он сам, — жестом руки указал на дверь. — Здоровский тут, я приглашу его.

Вошел мужчина преклонного возраста, страдающий одышкой.

— Напугали меня до смерти, — начал он с порога. — Никак не отдышусь… Был, был у нас Анатолий тридцать первого декабря. Вечерком. И не сам, а с приятелем. Такой толстый здоровяк, круглолицый. Поставили на стол бутылку водки, попросили стакан. Хозяйка моя, конечно, нарезала сала, внесла помидорчиков. Я, знаете, водки в рот не беру, так они сами. Выпили, закусили. С полчаса не побыли. Анатолий спешил домой. Жена ему дала гостинцев — конфет детям и шалевый платочек для его жены. Вот и все.

Здоровский вытер вспотевшее лицо, сложил носовой платок вчетверо, сунул его в карман. Потом лишь медленно спросил:

— А что с ним? Что-то случилось?

— Ушел от вас и домой не вернулся, — объяснил ему Войный.

— А мужчины, что с ним был… тоже нет? — поинтересовался старик.

— Ищем обоих, — ответил я. — А мужчину, с которым был Анатолий, вы раньше не встречали?

— Нет, не встречал, — покачал головой Здоровский.

Старик больше нам ничего не сказал, тяжело поднялся со стула и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.

— Опять ниточка оборвалась! — занервничал Войный. — Обидно же, черт возьми!

— Мне думается, Степан Павлович, есть необходимость проверить поселок Чаплинский. Толстяк проживает где-то рядом.

— Поехали! — коротко согласился Войный.

Слабость Войного состояла в том, что он, когда дело заходило в тупик, всегда соглашался с любым моим предложением.

Поселок уже готовился ко сну, когда наши сани остановились возле поссовета. К нашему сожалению, председателя в поссовете не оказалось, и, удрученные этим, мы решили покурить на свежем морозном воздухе. Только вышли на улицу, а нам навстречу идет несколько мужчин, и среди них один будто бы сошел с рисунка Пархоменко.

— Вас можно на минуточку? — обратился к нему Войный.

— Пожалуйста. Можно и на две, — усмехнулся тот.

Мы зашли в поссовет, познакомились. Чмель Семен Ильич, живет здесь, в Чаплинском, работает в колхозе.

— Знаете ли вы Манжулу Анатолия? — спросил я.

— Да, — ответил Чмель коротко.

— Где же Анатолий? — спросил его Войный.

— Как где? — удивился Чмель. — Уехал домой!

— Когда?

— Да на второй же день. Жена так сказала. Мы хорошо встретили у нас Новый год, правда, я напился до чертиков и не помню даже, когда уснул. Проснулся, его уже не было. Спросил жену, а она не в духе: «Уехал твой, чтоб его больше здесь не было!»

— Видите ли, — обратился я к Чмелю, — дело в том, что Манжула от вас до сих пор не вернулся домой, и мы его ищем.

— Ну и ну! Нет, вы меня на прицел не берите! У вас против меня никаких улик нет и быть не может. — выпалил мне в ответ Чмель.

— Уже прошел обучение? — вмешался в разговор Войный.

— Да, прошел, — ощетинился Чмель. — Бывал уже в тех местах! Не застращаете! Мокрое дело мне не пришьете! Ну, чего уставились? Пил с ним! Домой привел! А куда он девался — это уж, извините, не мое дело.

— За что сидели? — спросил я.

— Губы одному расквасил и получил годок. Отсидел, сделал выводы: больше и пальцем никого не трону. Слово себе дал, — с достоинством произнес Чмель.

— Ваша жена дома? — спросил его Войный.

— Нет! — покачал головой Чмель. — Уехала с детьми на целых две недели к матери в Днепропетровск.

— Придется все-таки сделать у вас обыск, — сказал я Чмелю, а Войному жестом дал понять, чтобы организовал понятых.

— А ордер у вас есть? — спросил дорогой Чмель.

— Не ордер, а постановление, — объяснил я.

— И санкция прокурора? — домогался Чмель.

Войный разъяснил ему, что следователь имеет право в случае необходимости произвести обыск и без санкции прокурора. Закон разрешает.

В квартире Чмеля я огласил понятым и хозяину постановление на обыск, но хозяин категорически отказался подписывать его.

Во время обыска в кухне понятая Цыбуля шепнула мне на ухо:

— Утром первого января жена его стирала дорожку и белила в кухне. Тут есть что-то неладное.

Это заявление нас насторожило. Внимательно просматривая все вещи, я вскоре обнаружил в самом подпечье рулон обоев, на которых засохли брызги крови.

— Жинка курицу резала, — вздрогнул Чмель. — Под Новый год.

Немного погодя мы обнаружили в комнате шалевый платок. Расцветкой он был похож на тот, о котором упоминал Здоровский.

Продолжая обыск, я мысленно представил картину: по пьяной лавочке затеяли драку. Разгорячились, вошли во вкус… Дорожку после всего постирали, выбелили кухню… Труп спрятали. Остался платок и следы крови на рулоне обоев. Жена с детьми уехала… Так или не так? — А что не так? Не так просто убить среди белого дня, зарыть труп зимой тайком. Это почти невозможно. А если бросили в реку? Далеко же, не пронесешь такое расстояние… Нет, сдерживала меня интуиция, нельзя спешить с выводами.

Пришлось еще раз пригласить Чмеля в поссовет. Он как-то сник, уже не петушился, плечи его опустились, словно он нес на себе тяжелый груз.

— Неужели я его… Не помню… Ничего не помню, — со вздохом произнес он и подтвердил свои показания снова, подробно рассказав о том, что 31 декабря он на станции Синельниково встретился с Анатолием Манжулой, которого знал хорошо по службе в армии. Сели в поезд. Доехали до станции Чаплино. Купили бутылку водки. Решили по обычаю выпить за здоровье. Зашли к родственнику Анатолия. Потом он пригласил Манжулу к себе домой встречать Новый год. Анатолий еще сидел за столом, когда он завалился спать. Утром жена уехала…

Чмель сделал паузу, поднял голову и добавил:

— Делала ли она побелку в кухне — хоть убейте, не знаю.

Послали мы Опляту в Днепропетровск, чтобы привез жену Чмеля, а сами вместе с Чмелем вернулись в Чаплино.

Я никак не мог на чем-то сосредоточиться, лицо Чмеля, серей золы, не выходило у меня из памяти.

Допрашивая его снова, я глаз не мог оторвать от бурого пятнышка на его рукаве. «Неужели он убил Манжулу?» — стучало в голове, щемило в сердце.

Поговорил я и с председателем поссовета. Этот человек мне понравился: большелобый, с острым подбородком, глаза серые, внимательные, и в них постоянно искрится такая ласковая теплинка. Зиновий Макарович — так звали председателя — на мой вопрос рассудительно ответил:

— Да, Чмель судим. За хулиганство. Давно это было, как говорится, давно и быльем поросло. Чмель трудяга. Живет своим трудом. Характером, правда, уж больно вспыльчив, но силен. Силен, умеет себя сдержать.

— А жена его? — спросил Войный.

— И жена порядочный человек. К тому же, — Зиновий Макарович улыбнулся, — росточком махонькая. Куда ей справиться с мужчиной-то… — Поднял на меня искрящиеся глаза и вдруг спросил: — А вы к озеру не ходили?

— К озеру? — переспросил я его.

— Я вот к чему веду, — тепло взглянул на меня председатель. — Накануне Нового года была оттепель. В оттепель при обильном снеге на озере часто образовывается поверхностный водный лед — шуга. Даже в самую стужу ледяной покров на нашем озере перемежается полыньями, разводьями. Вот они осели, шугой прикрылись, как будто растеклись по поверхности. Неровен час… — Зиновий Макарович сделал паузу и долгим взглядом окинул меня и Войного. — Всякое могло случиться, тем более, если пошел через озеро пьяный.

Меня поразила такая глубокая проницательность и рассудительность. Версия председателя очевидная.

— Смотрите, — сказал председатель, глядя в окно, — в озере что-то нашли.

Мы с Войным подошли к окну и увидели парня, который шел в поссовет и нес в руке мокрую меховую шапку.

— Дядя председатель! — обратился парень к Зиновию Макаровичу еще с порога. — Это я в проруби выловил. Сделал прорубь, чтобы взять воды корову напоить. Топлю ведро, а вода не набирается. Я стал прорубь расширять. А потом лопатой раз, второй поковырял и вот ее, шапку, вытащил. Примерзла ко льду.

— В каком месте? — спросил его Зиновий Макарович.

— Напротив дома Чмеля, — выпалил парень.

В присутствии понятых и председателя поссовета мы осмотрели все вокруг и саму прорубь. Была она в пятнадцати метрах от берега, полтора метра в окружности. Учитывая то, что парню довелось ее расширять, была она настолько узкой, что бросить человека в нее было непросто. Но тем не менее мы начали шарить по дну длинным багром, который кто-то принес по распоряжению председателя поселкового совета. Озеро было в этом месте неглубокое, дно прощупывалось хорошо, но трупа в проруби мы не обнаружили.

После ужина собрались в поссовете. Войный нервничал.

— Чтобы найти труп, необходимо вскрыть весь лед на озере. Для этого потребуется несколько месяцев. Преступник за это время успеет не только замести следы, но предупредит нас во всем, подговорит свидетелей, собьет всех с толку.

— Нет, Степан Павлович, — вмешался я в его рассуждения. — Работу по розыску Манжулы мы прерывать не будем, не будем ждать, пока лед растает, дорогой мой, а будем искать, обязательно искать.

— Разве я против? — бросил он на меня вопросительный взгляд. — Хоть сейчас буду долбить лед до утра. Но зачем впустую тратить время? Нужно искать другие пути… И от Опляты ни слуху ни духу.

— Не горячитесь, Степан Павлович, — успокаивал я Войного. — Будем искать в озере, но весь лед долбить не станем. Однако пора и отдохнуть. Отоспимся, а утром…

А утром, чуть занялась заря, мы все уже были у озера. Я обратился к председателю:

— Зиновий Макарович, представьте, пожалуйста, себя на месте Манжулы и скажите, как бы вы пошли через озеро на станцию?

— Напрямик, — улыбнулся председатель. — Вон на те огоньки.

— Хорошо, — согласился я. — Давайте-ка пройдем этот путь. Вы — первый, мы — за вами.

Зиновий Макарович ступил на лед и пошел правее той проруби, в которой нашли шапку. «Это яснее ясного, — подумал я. — За десять дней не только шапку, но и труп могло отнести водой в сторону».

— Вот в этом направлении и будем искать труп, — сказал я, когда мы следом за председателем пересекли озеро.

Долбили лед и час, и два, и четыре, а результатов никаких. Люди устали, но никто не роптал. Часто менялись, чтобы передохнуть. Наконец в двенадцати метрах от берега обнаружили труп. Узнать в нем Манжулу было возможно. Я пригласил врача, и мы вместе с ним осмотрели утопленника. Никаких серьезных повреждений не обнаружили, кроме нескольких глубоких продольных царапин на лбу, смазанных зеленкой.

Труп отправили в больницу.

В больнице судебно-медицинский эксперт установил, что раны на лбу Манжулы образовались при падении, а следы зеленки свидетельствовали о том, что эти царапины кем-то обрабатывались. И главное — было установлено, что Манжула утонул. У него были сильно раздутые легкие. Эксперт обнаружил кровоизлияния во внутренние органы и наличие алкоголя в организме.

— А как же понимать кровь в квартире Чмеля? А стирка белья в новогоднюю ночь? А побелка стен? — недоумевал Войный.

— Выясним и это, — успокоил я его.

И действительно, в тот же день Оплята привез из Днепропетровска жену Чмеля, и она рассказала нам следующее:

— Когда я уложила мужа спать, Манжула с пьяных глаз стал ко мне приставать, лез целоваться. Я оттолкнула его, и он, падая, ударился головой об острый угол плиты. Я промыла ему царапины, смазала зеленкой и выпроводила из дому. Куда он ушел, не знаю. Утром постирала дорожку, забелила ободранные стены и уехала в Днепропетровск.

Вот и все. Виновным в своей смерти Манжула был сам.

СКОЛЬКО ВЕРЕВОЧКЕ НИ ВИТЬСЯ…

Весной 1952 года я был срочно вызван к областному прокурору. Этот вызов меня взволновал. И дома еще, и по дороге в Днепропетровск я непрестанно думал: «Что кроется за этим вызовом, да еще срочным? Неужели я где-то что-то упустил, не разобрался?»

Но волновался я напрасно. Вызвали по той простой причине, что я был включен в следственно-оперативную группу по поимке появившейся на территории области небольшой вооруженной банды под названием «Мертвое ухо».

Кроме меня, в группу по поимке бандитов входили: старший следователь областной прокуратуры Иван Михайлович Сомок, заместитель начальника уголовного розыска области Виктор Михайлович Бортников.

Наша задача состояла в том, чтобы в кратчайший срок обнаружить и обезвредить банду. На помощь нам были призваны работники милиции и прокуратуры тех районов, где мы должны были работать.

Изучив материалы, собранные на местах, мы выясняли, что банда имеет легковой автомобиль, вооружена автоматом отечественного производства, пистолетами иностранной марки и холодным оружием. Налеты совершает в основном ночью, на два-три объекта в одну ночь. С помощью автомобиля бандиты беспрепятственно передвигались по области. Перекрыть одновременно все шоссейные, проселочные дороги и большаки, лесные просеки и травянистые склоны, пригодные для езды автомобилем, было невозможно.

Хуже всего было то, что на месте преступлений бандиты не оставляли никаких улик.

На территории области банда начала свою деятельность кражей. Подобрав ключи, они проникли в аптеку города Синельниково и, кроме денег, забрали весь запас наркотических средств: морфий, опиум, промедол, пантопон, апикодин. Сейф открыли отмычкой. Для симуляции выбили изнутри оконное стекло.

Когда представители милиции явились на место происшествия, там уже битое стекло было убрано, а окно застеклено.

Дальше пошли грабежи и разбои один за другим. В селе Александровна банда ограбила магазин, тяжело ранив сторожа. Бандиты нанесли ему удар кинжалом в спину, похитили двухнедельную выручку из магазина — тридцать четыре тысячи рублей, рулоны мануфактуры и другие ценности. На месте происшествия — никаких следов, кроме двух пустых ампул из-под морфия, на которые никто в то время не обратил внимания.

После Александровки было совершено нападение на сторожа горбыткомбината в Новониколаевке. В сторожа бандиты трижды выстрелили, но, к счастью, не попали. Приметы бандитов старик с перепугу запамятовал.

Из горбыткомбината бандиты похитили: круглую печать, чистые бланки трудовых книжек, военные билеты на имя Дорошева, Иконникова, Габадулиева, пишущую машинку «Рейнметаллборзиг» и кассу с зарплатой рабочих — более тринадцати тысяч рублей.

Через какое-то время ящик для хранения денег нашли в лесопосадке, а рядом с ящиком обнаружили две пустые ампулы из-под морфия, которые тоже только значились в протоколе осмотра, а при деле их не было.

Затем бандиты ограбили кассира совхоза «Красный пролетарий», который вез рабочим зарплату на полевой стан. Его смертельно ранили в голову. Стреляной гильзы на месте нападения не обнаружили, но зато вблизи валялась этикетка с надписью «Апикодин».

Вскоре после этого банда совершила разбойное нападение на дежурного Лукьяновской МТС. Бандиты открыли дверной крючок конторы с помощью кинжала, связали дежурного и бросили в глубокий заброшенный колодец. Просто каким-то чудом тот остался жив.

На допросе дежурный показал: бандитов было двое — бородатый мужчина в военной форме, с автоматом, и женщина в черной маске.

Из МТС бандиты угнали полуторку, прихватив сейф, а в нем — четыре тысячи с лишним рублей. На месте преступления были обнаружены таблетки апикодина. Автомашину и разбитый сейф нашли в лесу под Новомосковском.

Из сведений о действиях банды яснее ясного вытекало то, что среди бандитов есть наркоман. Этот, на мой взгляд, немаловажный фактор должен помочь нам в поимке.

Своим мнением я поделился с товарищами. Каждый согласился со мной и в свою очередь предлагал искать другие, более существенные улики и следы.

До полуночи мы не сомкнули глаз. Да и не было ни у кого сна ни в одном глазу: спорили, предлагали, решали… Так всегда бывает, когда у следователя очень серьезное и срочное дело.

В разработанных нами мероприятиях мы предусмотрели очень многое. Принимая во внимание то, что банда имела в своем распоряжении автомобиль, мы решили обратиться ко всем автоинспекторам районов области с просьбой установить днем и ночью дежурство на дорогах и тщательно проверять подозрительные машины, предупредив, что бандиты вооружены. На помощь автоинспекторам подключить комсомольцев и охотников с ружьями. В каждом районе из работников милиции создать поисковые группы. Нам же необходимо немедленно побывать на местах нападений и грабежей и по крупице собрать вещественные доказательства, прочесать лес под Новомосковском, где, по предположениям, бандиты могли прятать угнанные машины. И главное — через сельские Советы решили обратиться за помощью к населению. Предполагалось, что если кто-то из бандитов местный, люди могли его узнать. И не только узнать, а и помочь нам задержать.

Под утро один из нас, Иван Михайлович Сомок, почувствовал недомогание — обострилась язвенная болезнь. Он прилег на диван, предлагая и нам часок отдохнуть.

Не успели мы даже приготовиться отдохнуть, как зазвонил телефон. Иван Михайлович взял трубку.

— Да, у меня, передаю, — ответил кому-то и передал трубку Бортникову.

— Слушаю, — насторожился Виктор Михайлович. — Хорошо, понял. Высылайте машину.

Мы догадались: банда.

Положив трубку, Виктор Михайлович быстро и коротко информировал нас:

— Час назад под селом Дубки совершено нападение на шофера грузовой автомашины, который остановился у реки, чтобы залить воду в радиатор. Бандиты ударили его в спину, свалив в воду, а сами сели в автомашину и скрылись. На место происшествия выехали: следователь районной прокуратуры, прокурор и сотрудники уголовного розыска.

Ивану Михайловичу довелось остаться, а я с Бортниковым уехал на место происшествия.

Когда мы приехали, осмотр уже заканчивался. Следователь Рябчик коротко доложил обстоятельства дела.

— Шофер в тяжелом состоянии доставлен в больницу. На месте происшествия, кроме ведра, которым водитель хотел зачерпнуть воды, ничего не обнаружено.

Виктор Михайлович, переговорив с оперативниками, уехал в село, чтобы организовать розыск преступников по горячим следам, а я решил еще раз осмотреть место. Присматриваясь ко всему вокруг, подошел туда, где лежал потерпевший. Изучая каждую примятую травинку вокруг, я почти у самой воды обратил внимание на еле заметный след обуви.

«След каблука женской туфли, — определил я. — Значит, при нападении на шофера присутствовала женщина».

«Кое-что для начала есть!» — обрадовался я своему открытию и тут же принялся обрабатывать след: бережно очистил его от травы, вымокал промокашкой воду, приготовил гипсовый раствор. Через полчаса слепок был готов. По нему я определил: каблук правой женской туфли тридцать восьмого размера. Самое же важное заключалось в том, что на слепке была видна примета — след от набойки, прибитой тремя гвоздиками и шурупом. Головки их были на треть истертыми.

— А я ведь тоже заметил этот след, но не обратил на него внимания, — виновато потупился следователь Рябчик.

Когда мы вернулись в Дубковский сельсовет, Виктор Михайлович встретил нас новым известием: в селе Томаковке банда ограбила магазин. Туда уже выехала оперативная группа из области.

Я предложил Виктору Михайловичу немедленно ехать туда, чтобы успеть раньше оперативников осмотреть место преступления и найти следы.

Виктор Михайлович согласился, и мы уехали.

Тридцать километров дороги одолели быстро, опергруппы еще не было, и мы с Виктором Михайловичем немедленно приступили к осмотру магазина.

В помещении царил хаос. Ящики с посудой опрокинуты, тюки дешевой ткани разбросаны по полу. Бандиты разбили керосиновую лампу и облили керосином стойки и пол.

«Готовились поджечь все, да сторож помешал», — подумал я. У самого порога на двери я обнаружил капли крови.

«Кто-то из преступников порезал руку», — мелькнула у меня мысль, и я взял эту кровь, чтобы специалисты могли определить ее группу.

Очень важной уликой были следы, оставленные на стенке деревянной веранды. Очевидно, погружая на машину вещи, преступники в тесноте ободрали краску на дереве. По-видимому, веранду красили трижды: сначала белой, потом голубой и зеленой краской. Кое-где на полу я увидел осыпавшуюся краску и подумал: «А ведь она могла прилипнуть и к подошвам обуви преступников, и даже могла попасть внутрь обуви».

У самой веранды мы обнаружили много-много колючек чертополоха. Нигде поблизости от магазина зарослей чертополоха не было. Значит, их занесли сюда бандиты.

Взяли мы образцы красок, а также выпилили кусок доски в том месте, где отпечатались следы обуви преступников.

Когда прибыла опергруппа из области, я доложил им о результатах работы, и все были довольны таким началом.

К этому времени с нашим поручением справился председатель сельсовета Слезно и явился к нам с интересными сведениями: у гражданки Заскоки несколько дней тому назад сняла квартиру женщина, которая назвалась Екатериной Сергеевной и сказала, что она новая учительница в их школе. Из вещей имела при себе большой чемодан и корзину. Молодая блондинка с крашеными бровями. Модно одета. Вчера к ней приезжал военный на мотоцикле. После обеда он куда-то уехал. Вечером и она уехала. Вернулась ночью. Сегодня утром снова к ней приехал тот военный и забрал ее с вещами. Хозяйка всполошилась, пошла к директору школы, но тот ответил, что никакой новой учительницы у них нет и не было. Тогда Заскока и обратилась к председателю.

Все это Слезко выпалил одним духом, потом подумал немного и добавил:

— Заскока говорила мне еще о том, что как будто ее квартирантка и этот военный делали себе какие-то уколы.

Сообщение председателя было ошеломляющим. Женщина и военный. Значит, и МТС, и аптека, и магазины дело их рук.

Немедленно поехали к Заскоке с обыском.

В комнате, где жила квартирантка, нашли таблетки апикодина, ампулы из-под морфия и промедола. Интуиция подсказывала мне: что-то должно быть еще. И я не уходил из комнаты. Рылся в постели, обшарил все углы. Как обычно в таких случаях, я пользовался лупой. Ползал по земляному полу, устланному соломой, присматриваясь к каждой соринке.

— Краска! Вот она! — почти выкрикнул я на радостях.

Да, это были микроскопические частички трехслойной краски, подобные тем краскам, которыми выкрашена веранда магазина. Среди соломы нашли мы и колючки чертополоха.

Перебрав всю подстилку по соломинке, мы нашли еще и бумажку, скатанную в трубочку. Развернули.

— Тайнопись! — воскликнул Виктор Михайлович и тут же прочитал: — «Зинуля! Я в Вятлаге. Готовлюсь дать тягу… Срочно привези военную форму моего размера, погоны сержанта внутренних войск… Забери в тайнике паспорт и военный билет Дворецкого. Не забудь и „мессер“. Адрес назовет податель письма». Листик не был исписан, дальше — чистое поле.

— Посмотрите лучше! — подал я лупу Бортникову.

Он тут же поднял несколько соломин, сжег их, собрал пепел и стал тереть им по чистому полю бумажки. Ожили буквы, слова…

Виктор Михайлович стал читать дальше:

— «…Есть знакомый надзиратель… Он тебе поможет. Запомни пароль: „Вы продаете беличьи шкурки?“ Он ответит: „Откуда они у меня? Я не охотник“. После этого оставь ему вещи и уезжай. Адрес его запомни. Не записывай! Уплати ему тысячу. Письмо обязательно уничтожь».

— Ну и конспирация! Почему же она не порвала письмо? — удивился кто-то из опергруппы.

— Женская беспечность, — ответил я.

— Нет, — возразил Виктор Михайлович. — Недоверие. Она решила держать своего дружка с помощью его записки в кулаке, возле себя. Видать, ревнивая.

Да, такая удача радовала нас. Половина дела, почитай, сделана, но, как гласит мудрая украинская пословица, — скажешь гоп, как перескочишь. Преступников необходимо еще поймать.

Я тут же предложил Виктору Михайловичу немедленно проверить все ориентировки о побегах из мест заключения и разыскиваемых всесоюзным розыском.

— Да, да, — поддержал меня Бортников. — Я имею это в виду. Как только вернемся в прокуратуру, займусь немедленно.

Но, к сожалению, быстро вернуться нам не пришлось. За первой нашей удачей последовала неудача, за которую каждый из нас был готов высечь себя. Мы допустили ошибку: квартиру Заскоки оставили без надзора. Утром соседи обнаружили ее зверски убитой в той комнате, где жила квартирантка.

Убийство было совершено молотком по голове. Множество ножевых ран на теле женщины свидетельствовало о том, что при жизни ее подвергали жестоким пыткам. Коленные суставы были превращены в кровавое месиво. На лице зияла глубокая поперечная рана, правый глаз выбит.

Положив чистый лист бумаги, я разжал кулак Заскоки, и из него выпал клок женских волос.

Ограбление здесь исключалось. Ни одежды, ни денег не тронуто. Вывод напрашивался сам по себе: месть. Но кто отомстил Заскоке? «Конечно, женщина», — ответил я себе мысленно. Вот и клок волос ее в кулаке погибшей. Она защищалась.

Судебно-медицинская экспертиза дала заключение о том, что смерть Заскоки наступила за пять часов до осмотра. То есть убийство совершено ночью.

Кто убил? Подозрение падает на бывшую квартирантку. И, наверное, это связано с потерянной запиской.

Еще и еще раз осматриваем квартиру, ищем свежие следы.

У самой двери на стенке отпечатки чьей-то ладони. След оказался пригодным для идентификации. На полу в крови отпечатки каблука женской туфли. С набойкой…

— Значит, она! Одна и та же женщина была здесь и в селе Дубки при покушении на шофера Гулько, — пришел я к выводу.

— Следовательно, два преступника нам уже известны: военный с бородой и женщина в маске, очевидно, жена или сожительница, — уверенно произнес Виктор Михайлович. — Кто же еще?

— А может, их только двое? — вмешался в наш разговор Климович из опергруппы.

— Не может быть, — возразил я. — Вдвоем погрузить на машину сейф трудно. К тому же не единожды…

— А шофер? Машиной кто управлял? — подключился к нам молодой член опергруппы Жбанов.

— Вести машину мог тот же военный, — объяснил я товарищам. — Ведь он приезжал на квартиру Заскоки мотоциклом, не исключено, что и машину он умеет водить.

Заканчивая осмотр квартиры Заскоки, мы обнаружили и тут следы наркотиков, а в соломе на земляном полу было полно колючек чертополоха — вот откуда они попали и в магазин.

Теперь нам остается одно: как можно быстрее найти и задержать преступников.

…В прокуратуру я возвратился поздно. У дверей кабинета Ивана Михайловича сидели двое: белобрысый мужчина и худенькая женщина с ребенком на руках. Как только я стал открывать кабинет, женщина вскочила.

— Мы к вам, — начала она нерешительно. — Примите, пожалуйста. Мы вас ждем целый день… Очень важное дело…

Я пригласил их в кабинет, предложил сесть и подошел к столу. На столе лежала записка. Иван Михайлович писал о том, что его забрала машина скорой помощи в больницу.

На руках у женщины заплакал ребенок. Пока она его успокаивала, я пристально изучал их.

Мужчина лет тридцати, ладно скроен, но какой-то растрепа: лохматый, заросший, на ногах у него запыленные кирзовые сапоги, одет в гимнастерку и галифе не по его росту.

«Неужели… тот бандит… Сам пришел с повинной?» — мелькнула мысль в голове, и я уже не спускал с него глаз.

Тем временем женщина успокоила ребенка и, обратившись ко мне, указала рукой на мужчину:

— Это мой, нашла на свою голову… Умом слаб. Занимает его у дружков своих, черт бы их побрал. Бандюги! Из-за них опозорил меня и весь наш род.

Женщина сделала небольшую паузу, вытерла носовым платком слезы и продолжила:

— Когда узнала такое, хотела руки на себя наложить, да дитя пожалела, как ему без матери-то…

Ребенок вдруг шевельнулся на ее руках, она быстрым движением вложила соску ему в рот, а затем повернулась к мужу.

— Ну-ка, выкладывай свою цацку! Наигрался, хватит!

— Будет тебе, Стеша… — посмотрел на нее мужчина виновато. — Я же сказал… Ан нет, тебе вынь да положь…

— Боишься? Глядите-ка вы на него… Я кому сказала, не то… — наступала она на мужчину.

Тот неторопливо положил на стул фуражку, вынул из левого кармана брюк горсть патронов высыпал их на стол, из правого кармана вынул пистолет системы «Вальтер», положил передо мной.

— Вот, — буркнул, — с повинной явился… Не желаю больше… — И все, ни слова больше не сказал.

— Ты что, язык проглотил? — вскинула на него жена быстрый взгляд маленьких зеленоватых глаз. — Храбрец! Рассказывай следователю!

Мужчина даже бровью на повел.

— Что сидишь, как воды в рот набрал? Мужик называется, — пристыдила его жена. — Все на меня надеешься? Ладно уж, объясню… Как-никак мужем доводишься. Фамилия наша — Задира, — обернулась она ко мне. — Его звать Степан, меня — Стеша. Познакомились мы в Харькове. Поженились. Жили дружно, душа в душу, жаловаться нельзя: честно трудился, получку исправно домой приносил, нигде не шлялся после работы. А тут, товарищ следователь, как будто его подменили… Запустил себя и хозяйство, стал неряшливый, дома не ночует… Я за него, окаянного, переживаю, не сплю. А вчера нашла его под трактором. Мотор работает, а он положил голову на колесо и задает храпака. Еле добудилась…

— Ну зачем ты это, Стеша? — Степан метнул на нее укоризненный взгляд.

— Что, не нравится? — строго взглянула на него жена. — Слушай и не перебивай. — Она наклонилась к ребенку, ловкими движениями перепеленала его и со вздохом продолжила: — Разбудила наконец-то и не выдержала… влепила ему оплеуху… раз и еще раз, аж ладони онемели. Потом расплакалась. Успокаивать стал, просить, на коленях стоял… Привела домой, спать уложила. Когда раздевался, приметила, как под подушку что-то сунул. Он уснул, а я рукой под подушку. Пистолет! Вот этот, — кивнула она на стол. — Это в нашем-то доме?! Отец мой сложил голову на фронте… За нас… А он… Растолкала его, схватила дочку на руки и кричу: «Застрели нас, но других не тронь!» Он, как вихрь, заметался по хате… Одним словом, решили мы прийти к вам… Вы уж извините, если что не так… Теперь я пойду, а вы беседуйте тут. — Она повернулась к мужу и, не глядя на него, тихо, но решительно сказала: — Расскажи все товарищу следователю, как мне рассказывал. — И, простившись, ушла.

Убрав со стола пистолет и патроны, я решил позвонить Виктору Михайловичу, чтобы пригласить его и себе, но, видно, не было его в кабинете.

Положив трубку, обратился к Степану:

— Расскажите вкратце о себе, а потом о том, что случилось.

Степан говорил, словно тяжелые камни ворочал.

…Вырос в селе. Только кончил семилетку — началась война. Отец ушел на фронт. А в село пришли фашисты. Голод, холод, издевательства… Его хотели вывезти в Германию. По дороге бежал. Скрывался. Когда Красная Армия освободила их село, пошел в военкомат. Как ни просился, в армию не взяли по состоянию здоровья. Окончил курсы трактористов. Работал в колхозе. Женился. Все шло у него хорошо. Но однажды заночевал в поле, у трактора, чтобы утром раньше начать обработку пара. Только уснул, кто-то будит. Проснулся. Рядом мужчина с автоматом. «Вставай, — говорит, — пойдем на операцию… Посты проверим». Видит Степан: военный, спорить не стал. Оделся. Военный увидел его замасленную фуфайку, махнул рукой, подожди, мол, не одевайся, и ушел в лесопосадку. Степан слышал, как он там с кем-то говорил. Вроде бы женский голос, потом дверцы автомашины хряпнули. Степан почуял неладное, но с места не двинулся. Пришел военный, бросил ему военную форму и велел быстро переодеться. Когда Степан переоделся, военный велел ему идти на Александровну и сам сопровождал его с автоматом. Следом за ними ехала легковая автомашина. Какой марки и кто вел ее, Степан не разглядел. В Александровне у магазина военный сунул ему в руку пистолет и приказал: «Никого не подпускать! В случав чего — стрелять».

Удрать Степан не решился, машиной его могли быстро догнать. Прошло не болев получаса. Неслышно подъехала машина, военный высунулся из нее, втиснул Степану в руки пачку денег. «Это тебе за труды! — шепнул. — Пистолет тоже возьми себе и вот еще патроны, — подал ему целую горсть. — Понадобишься — кликну. Только не вздумай заявить, истреблю тебя и семью». И уехал.

— Что случилось, того уже не воротишь, — Степан тяжело вздохнул, заканчивая рассказ. — Через какое-то время он нашел меня. Снова предлагал «дело прошарашить». Отказался, больным прикинулся. Потом слухи пошли: банда объявилась. Свет мне не мил стал, места себе не находил, но прийти к вам и рассказать боялся… Жена заставила. Она у меня золотой человек, душа у нее, что родниковая вода, чистая.

Я наконец-то дозвонился Виктору Михайловичу. Тот немедленно зашел к нам.

Степан сидел, низко опустив голову, охваченный чувством жгучего стыда.

Виктор Михайлович попросил его назвать приметы бандита.

— Высокого роста, худощавый, припадает на левую ногу, слегка заикается. Часто говорит «эко, парень». Больше ничего не помню, темно было.

Я пристально, с надеждой взглянул на Виктора Михайловича, и тот, поняв мой замысел, утвердительно кивнул. Степан был единственным человеком, который видел бандита, и поэтому я решил использовать его для поиска преступников.

— Помогите нам. Человек в форме военного — опасный бандит, — обратился я к Степану.

Степан, не ожидая такого, вскочил, не зная, куда себя деть.

— Я понимаю. А вы верите мне?

— Конечно, — кивнул я. — Верим и надеемся, что вы поможете.

Виктор Михайлович позвонил дежурному, и через несколько минут в кабинет вошел лейтенант милиции Лапша. Виктор Михайлович представил его Задире.

— Все, что узнаете, докладывайте Станиславу Петровичу. Теперь многое зависит от вас.

— Спасибо, я оправдаю доверие, — словно ожил Задира.

— Ну, а теперь идите. Будьте осторожны, — предупредил его Виктор Михайлович.

Уже у выхода Задира остановился.

— Деньги те я растратил. Понимаете, с горя запил… Я их верну до копеечки… Там их было триста рублей.

Прошла неделя. А у нас никаких результатов. И от Степана Задиры ни слуху ни духу.

— Напрасно доверились ему, подведет, — беспокоился Виктор Михайлович.

— Не думаю, я ему верю, — возражал я.

— И пришел он к нам, так сказать, не по своей воле. Жена привела. Это говорит само за себя.

Я не успел ответить Виктору Михайловичу. Зазвонил телефон. Трубку снял Виктор Михайлович. Звонил дежурный. Выслушав его, Бортников сердито бросил в трубку: «Эх, шляпы, упустили!» — и велел немедленно прислать машину.

Я не стал спрашивать, что случилось, он сам рассказал:

— Полчаса назад к милиционеру, дежурившему в центральном универмаге, подошел гражданин, у которого бандиты угнали автомашину, и шепнул ему, что машина его сейчас стоит возле магазина. Пока тот выяснял обстоятельства, из универмага вышли женщина с мужчиной в военной форме, сели в эту машину и укатили. Организовали погоню, милицейская машина нагнала легковушку на мосту, но бандиты дали очередь из автомата. Есть раненые. Вот такие дела.

Пришла машина. Мы с Виктором Михайловичем поехали на место происшествия.

На деревянном мосту через Днепр столпотворение. С большим трудом пробились к месту, где, уткнувшись в деревянный бордюр, стоял милицейский газик. В переднем стекле шесть пробоин. Водитель ранен в руку, один милиционер — в голову. Их увезла «скорая помощь». Второй милиционер на попутной машине бросился преследовать бандитов.

Пока мы осматривали место происшествия, тот милиционер, что догонял преступников, вернулся. Он рассказал, что за околицей у машины, на которой ехали преступники, спустила камера заднего ската, и они бросили машину на обочине. Сами же будто сквозь землю провалились.

Мы немедленно поехали туда.

В брошенной бандитами машине обнаружили пишущую машинку «Рейнметаллборзиг», самодельный кинжал, кассету-рожок к автомату с двадцатью патронами, паспорт и служебную книжку военнослужащего Филиппова Ивана Дмитриевича, паспорт на имя Дворецкого Германа Савельевича, копию предписания, отпечатанного на машинке, следующего содержания: «Сержанту Дворецкому Г. С. прибыть, согласно командировочному удостоверению, в Днепропетровскую область, в с. Краснополье, проверить, проживает ли там гр. Балковой Антон Яковлевич, и если таковой находится по этому адресу, оформить через прокурора города, согласно опознавательному листу № 89–90, арест Балкового». Подпись: «Начальник штаба Леонов, начальник следственного отдела Озеров».

— Липа, — махнул рукой Виктор Михайлович и передал документ мне.

Я тут же решил проверить, не на этой ли машинке он напечатан.

Сходство шрифта абсолютное. «Предписание» напечатали на похищенной в быткомбинате машинке.

В паспорте на имя Дворецкого я обнаружил подмену фотокарточки, поэтому предложил срочно размножить фотокарточку и вручить каждому оперативному работнику. Ведь это был действительный портрет бандита!

В багажнике автомашины нашли шкатулку с деньгами — свыше двадцати тысяч рублей, несколько пар карманных и ручных часов, круглую печать Николаевского горбыткомбината, два ордена — Красной Звезды и Славы, а также орденскую книжку на имя Филиппова. Под сидением оказалась связка ключей, отмычки, парик, борода и усы, черный платок с прорезями для глаз, носа и рта; под ковриком — шесть автомобильных номеров, в том числе два пожарных и санитарный, давно списанные милицией.

Окончив осмотр, мы собрали весь состав группы.

Я коротко доложил о последнем происшествии, отметил упущения в работе и изложил свои планы на ближайшие два-три дня.

Виктор Михайлович подробно довел до всех план розыскных мероприятий. Учитывая поступающие предложения, он на ходу корректировал план.

Но часто бывает в нашей работе, что наилучшим образом составленные планы ломаются и перестраиваются в один миг. Так получилось и теперь.

Из Улан-Удэ пришла шифровка: «Филиппов проходил службу в саперных частях, демобилизован и отбыл к себе на родину в Ильинский район Великолукской области».

Немного погодя получили еще одно сообщение: «28 октября 1949 года в реке около поселка Малаховки Московской области обнаружен труп Филиппова Ивана Дмитриевича. В области головы и спины — тринадцать колото-резаных ран, края которых обоюдоострые».

Получив такие данные, я сразу же решил лететь в Москву, чтобы ознакомиться с этим делом. Но перед поездкой вызвал к себе судебного эксперта Коршенбойма. Я знал его как высококвалифицированного специалиста.

— Илья Саввич, скажи мне, чем был убит Савочкин? Помнишь, в Александровне? — спросил его.

— Кинжалом, — тут же ответил Коршенбойм. — Я же писал об этом в заключении и размеры его указал.

Я достал из сейфа кинжал, обнаруженный в автомашине, показал эксперту.

Илья Саввич осмотрел его и сказал:

— Конечно, он. Помню даже, как ограничитель отпечатался на коже потерпевшего. А теперь дайте мне, пожалуйста, линейку. — Измерив лезвие кинжала, произнес вслух: — Ширина лезвия три сантиметра, длина — тринадцать. Такой же длины был раневой канал на трупе Савочкина.

— Илья Саввич, вы считаете, что этим кинжалом убит Савочкин? — спросил я.

— Да, — ответил эксперт. — Я в этом совершенно уверен. Видите ли, на лезвии имеются характерные задирки в виде вилочки. Если этой стороной кинжал касается кости, то на ней остаются трассы и частички металла. Помнится, у Савочкина было повреждено ребро, и я выпилил кусочек и законсервировал. Я сейчас проверю. Можно кинжал взять с собой? — попросил Илья Саввич.

— Пожалуйста, — разрешил я. — Но завтра верните, я его возьму с собой.

Минут через сорок Илья Саввич позвонил мне и сообщил, что на кусочке ребра — следы этого кинжала.

На следующий, день я вылетел в Москву, а оттуда на попутной автомашине добрался до района.

По поводу обнаруженного трупа Филиппова там было возбуждено уголовное дело, но следствие проведено небрежно и преждевременно приостановлено.

В деле имелся единственный протокол допроса свидетеля Коврыжкина, в котором записаны следующие показания: «26 октября я находился на Курском вокзале. Ожидал поезда. Рядом со мной расположились двое военных, оба под градусом. Один с погонами внутренних войск, другой, связист или сапер, был старше своего товарища. Видать, бывший фронтовик. На груди орден Красной Звезды, орден Славы и медали. Оба они ждали поезда. Под вечер военный в форме внутренних войск согласился проводить своего коллегу на Смоленский вокзал. Забрали свои чемоданы и ушли. Больше я их не видел».

Изучив дело, я пришел к выводу, что в форме внутренних войск был бандит по фамилии Дворецкий. Это он убил Филиппова, это он делает оголтелые налеты в Днепропетровской области.

Поскольку труп Филиппова забрали родители и похоронили у себя на родине, мне пришлось ехать туда. С участием местного эксперта я произвел эксгумацию трупа и, как и предполагал Коршенбойм, на позвоночнике погибшего установил трассы от кинжала. Таким образом я установил, что убийство Филиппова и Савочкина совершено кинжалом, найденным в машине, которую бросили бандиты.

Допросив родственников, изъяв необходимые документы и забрав с собой дело об убийстве Филиппова, я возвратился домой.

За время моего отсутствия появились кое-какие новости. Во-первых, были найдены место жительства Дворецкого и сам Дворецкий Герман Савельевич. От него поступило очень важное сообщение: еще в военное время у него в поезде где-то между Омском и Новосибирском были похищены документы.

Во-вторых, установлено, что из одного из лагерей бежал опасный преступник Красницкий, он же Воронцов, он же Донцов, он же Васильев Герман Александрович, 1918 года рождения, трижды судимый за бандитизм, убийство, грабежи и изнасилование.

В течение месяца оперативники охотились за Красницким, но тот нигде и никак себя не проявлял. Мы уже думали, что он покинул пределы области.

Не было сведений и от Степана Задиры. Меня уже начинали грызть сомнения: а вдруг подвел, предупредил бандита, и теперь скрываются оба.

Не знал я в тот момент, где волчье логово Красницкого. Не знал и о том, что Степан Задира сейчас один на один подбирается к этому логову.

Бандит тем временем, до бешенства разъяренный наркотиками, метался из угла в угол в чужой квартире, и перед его обезумевшими глазами, как в калейдоскопе, менялись картины… Отец, ярый кулак, с раннего детства воспитывал в нем дикую ненависть к Советской власти. Вот он вместе с ним во время коллективизации сжигает скирды колхозного хлеба, травит скот, стреляет из обреза в активистов, поджигает хаты… Тюрьма. Лагеря в Сибири. Побег. Снова убивал, грабил, мстил даже грудным младенцам. И снова тюрьма, и снова побег.

«Нет выхода. Нет, нет!..» — стучало в его голове. Как волк слышит запах металла, исходящий от капканов, так этот матерый преступник чуял безысходность своего положения. Он судорожно хватался за автомат, приставлял ствол к виску и тут же отбрасывал его в угол.

«Жить, жить, жить!» — стонал он, обливаясь потом от страха. Дрожащими руками доставал из полевой сумки ампулы морфия, шприц и колол себя в ногу… Страх уплывал, таял, как туман над озером. Наступала беспечная апатия, полнейшее безразличие ко всему. Тело его делалось легким, невесомым, голова почти нечувствительной. Он повалился в постель, смежил веки и минут пятнадцать, пока морфий не растворился в клетках его организма, лежал, не шелохнувшись, как будто прислушиваясь к себе.

«Прижившись», морфий возбудил в нем активность, желание действовать. Отравленное морфием воображение рисовало перед ним кошмары. Красницкий встал, взял в руки автомат и стал целиться в окно.

Именно в этот момент на пороге его логова и появился Задира. Зашел и с улыбкой воскликнул:

— Здорово, дружище! Не ждал? — и протянул ему руку.

Красницкий не сдвинулся с места, только наставил на Степана автомат.

— Выследил, гад! Легавая харя! Эко, паря, влип? Немедленно к стенке! Руки вверх!

— Не дури, Герман! Никто за мной не топал, не наследил я, — снова улыбнулся Задира. — Я к тебе с душой… Собака помнит, кто ее кормит. Короче говоря, куда клинья, туда и рукава. Так и я… Мне ничего не остается. С тобой ведь связан одной веревочкой.

Красницкий прервал его, выпустив очередь из автомата. Пули одна за другой сбивали штукатурку чуть выше головы Задиры.

— Говори сейчас же, кто тебя послал? — бушевал Красницкий. — Где оружие, которое я тебе дал? Брось на пол.

— Нешто не понимаешь, голова ты садовая? Куда мне деваться-то было. С работы выгнали, дома жизни нет, — шелком стелился пред ним Задира.

— Доказательства! — потребовал Красницкий.

Задира понял, что Красницкий не думает его убивать, и продолжал юлить:

— Я сам, как есть, перед тобой, такую даль тянулся, о каких доказательствах ты еще спрашиваешь…

Красницкий неожиданно опустился на скамейку и закрыл глаза. Автомат положил на колени. Видно, активная фаза действия морфия прошла, сейчас требовался сон.

Задира был в недоумении. «Что с ним? — думал он. — Плохо вдруг стало, что ли? А если…» — Он тихонечко опустил руки и неслышно переступил с ноги на ногу.

Красницкий поднял на него блеклые, словно выцветшие на солнце глаза.

— Цыц! — прошипел сквозь пену у рта.

Задира снова прижался к стенке. «Схватить за шею и… Успею ли? А вдруг кто-то войдет… С кем он здесь? Дурак, надо было понаблюдать за этим гнездом. Может, это место охраняется…»

А угнездился Красницкий в самом деле в удобном месте. Это был маленький хуторочек в Запорожской области, отрезанный от всего мира глухим простором и бездорожьем.

На хуторке было всего четыре хаты. Крайняя изба на отшибе принадлежала дальним родственникам его сожительницы Зины — неким Думало.

Здесь, в укромном местечке, Красницкий и намеревался пересидеть время его розыска, а потом перебраться на Кавказ, в горы…

О том, что уходит на хутор, он не сказал даже Зине. Почему-то в последнее время не мог положиться и на нее. И вдруг на тебе — этот гусь лапчатый нашел его.

В полусонном состоянии раздумывал Красницкий об этом, не зная, что Задиру навели на след подростки, мелкие воришки, которых Красницкий и в уме-то не держал, хотя временами и привлекал их к своему промыслу.

«Пора», — решил Задира и шагнул вперед, всматриваясь в белесые ресницы Красницкого. Грянул выстрел. Задира схватился за ногу. Сквозь пальцы струилась кровь.

— Псих ненормальный! — крикнул Задира.

— Что, боишься смерти? — хохотнул Красницкий. — Мразь этакая! Считай, что тебя уже нет на этом свете.

— Что посеешь, то и пожнешь, — огрызнулся Задира.

— Ах ты дрянь, кисляк! — ошалел бандит. В глазах у него все путалось, перекрещивалось, цвет сливался в одну массу. Он схватил Задиру за шиворот и поволок.

— Прыгай! — рявкнул Красницкий, отодвинув ржавые засовы на крышке погреба. — Тут тебя живьем крысы съедят, никто и не узнает, что был такой, — оскалил он желтые, давно не чищенные зубы.

Задира больно ударился раненой ногой о что-то острое и, еле сдерживая стон, попросил:

— Не бросай меня здесь, слышишь?! Перевяжи рану. Видишь, кровью истекаю!

— Сдохнешь скорее, — желчно заявил Красницкий и захлопнул крышку на засовы.

Стало темно. Задира зажег спичку и огляделся. Это был заброшенный земляной погреб. Стены его сплошь изрыты, покрыты плесенью.

Осмотрев рану, он успокоился. Рана не была опасной. Оторвав рукав рубахи, Степан забинтовал ее.

В погребе, кроме старой кадушки, опрокинутой вверх дном, ничего не было. Задира отодвинул ее от стенки, сел на нее и погрузился в раздумья. Что делать? Самому вылезть из погреба невозможно. Металлические засовы отсюда не сорвешь. От перенапряжения и потери крови тошнило, стучало в висках.

В темноте забегали крысы.

Задира зажег спичку и начал их считать.

— …Две… четыре… пять… восемь… десять. Пошли, пошли! — кричал он, бросая в них горящие спички.

Не тут-то было! Крысы не боялись ни голоса, ни спичек, лезли к ногам. Запах свежей крови дразнил их.

Степан вспомнил, что, падая в погреб, он о что-то острое ударился ногой, и стал шарить руками по земляному полу. Вот нащупал конец железного шкворня и с силой потянул его на себя.

Шкворень не поддавался. «Нет, во что бы то ни стало шкворень надо вытащить, — решил Степан. — Он мне пригодится и против крыс, и против Красницкого».

Задира стал расшатывать шкворень и наконец, устав до изнеможения, вытащил его. Шкворень был около метра длиной и толщиной в три пальца. Теперь можно воевать с крысами, которые к утру так обнаглели, что стали прыгать на него. Задира не выдержал, снял сапог и бросил на землю. Послышался треск и невероятный писк. Голодные крысы ели сапог, отнимая друг у дружки.

Ночь Степану показалась вечностью. Нога распухла, на нее нельзя было стать. Голова гудела, тело ныло, как побитое.

Он не мог определить, день на улице или еще ночь, поэтому вздрогнул от неожиданности, когда над головой заскрежетали засовы и в светлом проеме показалась лохматая голова Красницкого.

— Вылезай! — загремел он лестницей. — Дело есть.

Преодолевая невыносимую боль, Задира еле вылез из погреба. Увидев в руках у него шкворень, Красницкий опешил.

— Откуда он у тебя? Брось!

— Это от крыс, — еле вымолвил Задира.

В квартире Красницкий пригласил Задиру позавтракать, налил ему стакан самогона.

— Выпей — ума прибавится.

Задира взял стакан и на секунду словно оцепенел. «A что, если стаканом по голове — и за автомат?» — пронеслось в его голове.

— Пей, не бойся, не отравлю! Потом поговорим, — ехидно улыбнулся Красницкий.

Задира решился. Сделав вид, что пьет, резко повернулся и ударил стаканом Красницкого в лицо.

Тут же дюжим пинком Красницкий сбил его с ног и стал топтаться на нем. Наносил удары в живот, в голову, раненую ногу.

— Скажи, слизняк, кто тебя подослал ко мне? Признаешься — отпущу! Будешь запираться — растопчу!

Задира молчал. Он и не мог уже говорить. Изо рта и из носа у него сочилась кровь.

Красницкий сделал перерыв, принял новую дозу наркотиков и в исступлении снова стал бить Задиру, пока тот не потерял сознание. Тогда Красницкий снова бросил его в погреб.

…В тот же день на хуторе появились работники милиции, окружили дом, но Красницкого и след простыл. В погребе нашли окровавленного Задиру в бессознательном состоянии и отправили в больницу.

К вечеру домой явились хозяин с хозяйкой. Увидев работников милиции, хозяин всполошился:

— Что случилось?

Ему рассказали.

— Да что вы говорите? — возмутился Думало. — Вот подлец! Ведь это муж нашей племянницы Зины. Смотри, какой сволочью оказался…

— Скажите, есть ли у него еще родственники? спросил руководитель группы старший лейтенант Климович.

— Есть, — ответил Думало. — В Новомосковском районе живет двоюродная сестра Зины — Клавдия Кусий. Забыл только, как называется село. Вроде бы Запашное. В селе Вольные Хутора проживает мать Зины, но они в ссоре. Туда им дорога заказана.

Составив протокол осмотра и допросив Думало, Климович со своей группой собирался уезжать, когда к нему несмело подошел сосед Думало, назвался Васиным и рассказал:

— Вчера я пошел к колодцу, слышу, в доме соседа будто кто-то стреляет из автомата. Я подкрался к окну. Вижу, там военный с автоматом. Что за человек? Сосед уехал, а в доме чужой. Ну, я бегом в сельсовет. И рассказал председателю. А тот не поверил: тебе, мол, померещилось. Не такой дурак, говорит, Думало, чтобы посторонних пускать… Сегодня я вышел утром к скотине, гляжу, а тот военный вышел из хаты Думало с каким-то свертком — и в балочку. Я за ним. Но упустил. В кустах он как сквозь землю провалился. И на хутор больше не вернулся, я наблюдал.

— Покажите то место, где вы его потеряли, — попросил Климович.

Васин повел его в балку. Там под кустом шиповника они обнаружили автомат, завернутый в мешковину. На нем — следы окровавленных пальцев. Номер автомата спилен.

Захватив с собой оружие бандита, Климович попросил Думало поехать с ним в Новомосковский район к родственнице Зины Клавдии Кусий. Думало охотно согласился и даже предложил Климовичу переодеться в гражданское. Так, мол, будет надежнее.

В квартиру Кусий зашли вдвоем. Думало представил Климовича как своего соседа. Разговорились. Клавдия накрыла стол. Климович осторожно прошел в спальню. В углу заметил женские туфли. Одна туфля лежала боком.

«Набойка! С тремя гвоздиками и шурупом», — чуть было не выкрикнул Климович.

— Где же Зина? — поинтересовался Думало, уловив замешательство Климовича.

— У соседки. Увидела вас и застеснялась. Позвать? — спросила Клавдия.

— Не надо, — поняв взгляд Климовича, произнес Думало.

На комоде в квадратной рамочке Климович увидел фотографию мужчины. Взял ее в руки.

— Кто это? — спросил хозяйку.

— Муж Зины, Геннадий. Приезжал недавно, привез ее барахло, — ответила Клавдия. — А в чем дело, может, что случилось? — тревожно взглянула на него хозяйка.

— Бандит он. Мы его ищем, — объяснил Думало. — И Зину тоже.

Климович разрезал рамочку и извлек оттуда пожелтевшее фото. На обороте было написано: «Зинуле от покорного слуги Генриха».

— Теперь пора, — сказал Климович, перекладывая пистолет в боковой карман пиджака. — Ведите к соседям, — обратился к Клавдии.

— А я? — вскочил Думало.

— Сидите здесь и наблюдайте. Может, и тот бандит появится. Если махну рукой — бегите на подмогу, — бросил на ходу Климович.

Соседка Клавдии Кусий жила через дорогу, и они через три минуты зашли к ней.

— Здравствуй, Мария Филипповна! Можно к тебе? — обратилась Клавдия к соседке. — Извини, это к тебе… мой знакомый… хочет о чем-то спросить. А где Зина?

— В соседней комнате, мои вышивки рассматривает, — весело ответила соседка и позвала: — Зина! К нам гости, выходи!

Но Зина не откликнулась.

— Зина! Тебя тетка спрашивает, — позвала вторично Кривцун.

Климович догадался, что Зина выбралась через окно, и, ни слова не говоря, выскочил следом.

В конце огорода он увидел женскую фигуру, прошмыгнувшую в заросли кукурузы. Побежал следом. Женщина заметила его и бросилась к реке. Климович за ней, но не успел, Зинаида была уже на той стороне. Примерно в трех километрах от реки виднелся лес.

«Догнать во что бы то ни стало!» — решил Климович и бросился бежать изо всех сил. Расстояние между ними сокращалось. Заметив это, женщина вдруг свернула влево, к лесопосадке. Климович понял ее хитрость и побежал наперерез.

— Стой! Стрелять буду! — хотел он остановить убегающую, но та вдруг, вскинув пистолет, выстрелила в Климовича. К счастью, пуля пролетела мимо. Климович залег в рытвине. Зинаида продолжала стрелять.

— …Два, три, четыре, пять, шесть, — считал выстрелы Климович. Остался последний! «Теперь пора!» — скомандовал он себе и поднялся, чтобы бежать к бандитке. Но та вдруг выбросила из пистолета пустую обойму, достала из-за пазухи запасную и попыталась вставить ее в магазин. Увидев это, Климович со всех ног бросился к ней. Зинаида нервничала, обойма ее не слушалась, и она швырнула ее и пистолет в Климовича.

— Не подходи! Горло перегрызу! — хрипела с пеной на губах.

— Ну зачем так? Бежать больше некуда. Спокойно, пожалуйста… — приближался к ней Климович.

На помощь Климовичу подбежал Думало.

— Эх ты, сучка, доигралась!

Зинаида больше не сопротивлялась, протянула руки к Думало, и тот стянул их веревкой.

В присутствии понятых в комнате Зинаиды были изъяты туфли с железными набойками, поддельные печати, денег тридцать семь тысяч рублей, поддельные паспорта на фамилии Захарченко Зинаиды Григорьевны, Старовер Зинаиды Степановны, Донченко Геннадия Савельевича и поддельное свидетельство о смерти Красницкого Германа Александровича.

— Кого это вы похоронили? — спросил Климович, показывая свидетельство о смерти Красницкого.

— Того, кого вы ищете! Опоздали! Он уже на том свете! — вспыхнула Зинаида.

— Воскрес, — коротко бросил Климович.

— Вчера мы его видели собственными глазами, — вмешался в разговор Думало.

— Он ни в чем не виноват! — быстро переключилась Зинаида. — Все это я! Но вы из меня ничего не вытянете! Слышите? Я вам ничего не скажу!

В тот же день Зинаиду Суховей доставили в областную прокуратуру. Допрашивал я ее с Виктором Михайловичем.

Вела Зинаида себя развязно, часто вскакивала, перебивала, бранилась, а потом и вовсе отказалась давать какие-либо показания.

Получив санкцию на арест, мы отправили ее в тюрьму.

На последующих допросах Суховей старалась всеми силами выгородить Красницкого. Часть преступлений, не связанных с убийством, она взяла на себя. Зато всех родственников, у которых прятала награбленные вещи, выдала не заикнувшись.

Время шло, и следы Красницкого потерялись. В области стало тихо. Но быть спокойным невозможно, пока опасный преступник на свободе.

Мы объявили всесоюзный розыск особо опасного рецидивиста, приняли дополнительные меры по усилению охраны материальных ценностей. Мы с Виктором Михайловичем разделили область на секторы и в каждом из них вели неусыпный надзор. Оперативная служба работала четко, организованно.

И вот однажды с участковым милиции Майбородой забрался я в самый отдаленный хутор одного из наблюдаемых секторов. На этом хуторе, как подсказали нам люди, проживала дальняя родственница матери Зинаиды Суховей.

Поздно вечером добрались мы к хутору. Зашли в сельсовет. Навели соответствующие справки и решили заночевать. Уморенные длинной дорогой и полуденным зноем, собрались было лечь, когда в сельсовет пришел семидесятилетний колхозник Иван Карпович Олейник и сообщил нам, что у его соседки Бобрик, которая живет одна-одинехонька, скрывается посторонний, нехуторской человек, он у нее только ночует, а рано утром уходит в лесопосадку. «Ради него, мне думается, соседка стала раньше всех на хуторе доить корову», — заключил старик.

Это сообщение нас насторожило. Сон и усталость как рукой сняло. Начали ломать головы, как нам быть и что предпринять. Сумеем ли мы вдвоем взять бандита? Вызвать из района помощь быстро нельзя: на хуторе нет телефонной связи. Послать нарочного — упустим время. Решили брать бандита вдвоем. План у меня был прост. На рассвете, как только Бобрик сядет доить корову, мы — в дом. Красницкий не догадается, подумает — хозяйка. Мы его и накроем в постели.

— А теперь пойдем к дому, изучим обстановку, выберем место для засады, — предложил я Майбороде.

Ночь стояла темная, хоть глаза выколи. Робко накрапывал скудный дождик. Хутор уже спал. С наслаждением вдыхая ночную свежесть, тихо шли единственной хуторской улицей. Вот и крайняя хата.

— Она, — прошептал Майборода.

Обогнули усадьбу и вышли к огородам.

— Да, местечко подходящее, — тихо произнес я. — Сразу за огородом узенькая лощинка, а за ней подлесок.

— И хозяйка подходящая. Муж ее — ворюга, из кулаков. В заключении сейчас, — коротко информировал меня Майборода.

Двор Бобрик огорожен частоколом. Большой сад. На задах курятник. Возле курятника столб, к которому привязана корова. Чуть в сторонке раскосматилась бузина. Мы решили там и сделать засаду. Из зарослей бузины хорошо просматривался двор, и в избу оттуда легко проникнуть.

Майбороде довелось трижды бывать в избе Бобриков с обыском. Знал он там каждый уголок.

— Думаю, — сказал он мне, — Красницкий обосновался на кухне. Там есть лежанка, у самой двери. Оттуда есть выход в сени и отдельный — в сарай. Зайдем к нему из сарая. Я пойду первым, а вы за мной.

Я улыбнулся, поняв его: предостерегает меня от опасности.

В доме Бобрик было тихо. Дождь под утро усилился, и мы промокли насквозь. Казалось, что время остановилось и ожиданию нашему конца-края не будет.

Мало-помалу начало сереть. Близился рассвет.

Скрипнула дверь. Вышла старуха с подойником. Мы подождали, пока она уселась доить корову, и, обнажив пистолеты, поползли к дому. Зашли в сарай. Дверь в кухню плотно прикрыта. Майборода быстрым движением отворил дверь и громко скомандовал:

— Руки вверх!

Я видел, как Красницкий поднимал голову, и, опередив его, сунул руку под подушку. Миг — и пистолет был у меня.

Остальное мы сделали, как и наметили: я накинул петлю на ноги Красницкого, а затем связал руки. Когда Бобрик вошла в дом, он уже лежал связанный на полу.

На первом допросе Красницкий отказался давать показания, ссылаясь на плохое здоровье, а через два дня заявил:

— Я подданный Соединенных Штатов Америки. Разведчик. Заброшен в Советский Союз для выполнения важного задания, а поэтому прошу передать меня органам государственной безопасности.

— Чепуху несете, — рассмеялся Виктор Михайлович. — Ведь мы все знаем.

— Врать мне ни к чему, — стоял на своем Красницкий. — В войну я попал в плен к немцам, и они меня завербовали. Учился в разведшколе возле Берлина, работал там инструктором. Пришли американцы. Переманили. Теперь служу им. Можете проверить, все подтвердится…

— Все? А теперь послушайте нас, — обратился к нему Бортников. — В Германии вашей ноги не было, потому что в армии вы не служили, все время находились в местах заключения. Вот справка. Вы кулацкий сын. Вашего отца раскулачили в 1934 году. И вы поклялись мстить за это Советской власти. В войну люди проливали кровь, а вы, бежав из лагеря, грабили, занимались разбоем, отнимали последнее. Сейчас люди залечивают военные раны, восстанавливают хозяйство, рук не хватает, а вы, здоровенный оболтус, грабите их, убиваете.

— Я не грабил, я возвращал свое, — взъерошился Красницкий.

Допрос продолжался несколько дней, и Красницкий наконец все рассказал правдиво. Его показания полностью подтвердились собранными по делу доказательствами. Зинаиду Суховей он защищал:

— Она жертва. Не судите ее. Вся ее жизнь — страх… Она мне служила, как собачонка…

Но перед судом стали не только Красницкий и Зинаида Суховей. Были привлечены к ответственности и те, кто их укрывал, прятал награбленное, способствовал совершению преступлений.

Все получили по заслугам. Законы Советской власти справедливы и суровы.

ВЕРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ

Как-то в конце рабочего дня ко мне в кабинет вошел без стука мужчина лет двадцати пяти. Был он среднего роста, худощавый, курносый, одет в вылинявшую и аккуратно заштопанную робу. Серые глаза его посмотрели на меня из-под желтых соломенных бровей каким-то просящим о помощи взглядом. Нерешительно подошел к столу, медленно уселся на стул и, неотступно глядя на меня, снял фуражку.

Я понял: передо мной человек, отбывший срок наказания.

— Слушаю вас, — сказал я и в свою очередь посмотрел на него внимательно и доверительно, побуждая его к откровенности.

Мужчина порылся во внутреннем кармане робы, достал вчетверо сложенный листок бумаги, протянул мне.

— Вот, моя биография.

Развернув листок, я прочел:

«Справка. Выдана гр. Матюку Павлу Никифоровичу, 1927 года рождения, осужденному за кражи к 6 годам лишения свободы. Освобожден… и следует к избранному месту жительства в с. Павловку Харьковской области…»

— Зачем в наших краях? — спросил я.

— Вот как, и вы боитесь, что за старое возьмусь? Да, был паразитом, был, но не хочу быть, не хочу, слышите?! Все боятся. Решил кончить, завязал я! Навсегда! Крышка! — горячо говорил он. Потом, как будто спохватившись, тихо добавил: — Извините за резкость.

— Ничего, ничего, я вас понимаю. Но и вам обижаться на людей не стоит. Бороться за себя надо, — медленно и раздельно произнес я, не отводя взгляда от парня. — Может быть, закурите? — протянул ему пачку папирос.

— Охотно, — ответил парень и, затягиваясь папиросой, спокойно встретил мой испытующий взгляд. — Сидел я дважды. За кражи. Форточник я. Отбыл. Решил начать честную жизнь. Пошел в совхоз, а там не принимают. Судим. Пошел в одно управление. Не берут. Во втором отвечают: «Одного взяли на перевоспитание, хватит». Что делать? Думал-думал и решил заглянуть к вам. Вы уж извините за вторжение. Но… зима ведь на носу.

— А почему вы не едете в родные места? — перебил я его.

— Стыдно. Матери в глаза глянуть стыдно… Она меня выучила, а я в благодарность за все заботы такую ей свинью подсунул. Поеду к ней, когда искуплю свою вину трудом. Как по-вашему, правильно я решил?

— По-моему, правильно, — согласился я.

— Не подведу я, — дрогнувшим от волнения голосом произнес Матюк. — Мне бы маленько зацепиться за честную жизнь, а тогда бы я выдюжил, все осилил бы.

— А специальность у вас какая-нибудь есть?

— Трактористом могу, — заблестели глаза у парня. — Грузчиком. На ферму к лошадям. Я бы любую работу делал. Соскучился по свободе. Руки горят. Душой я понял, что не могу больше жить в болоте, хочу иметь чистую судьбу, жизнь у меня ведь, как у всех людей, одна.

— Все это так, — одобрил я его выводы. — Но скажите мне, как вы свалились в болото?

Матюк глубоко вздохнул, провел рукой по стриженой голове.

— Жил я, горя не знал. После семилетки поступил в восьмой. Мать в колхозе работала. Была у нас корова, и куры, и гуси. Кабанчика вскармливали. Полгектара огорода имели. Жили в, достатке, да с жиру беситься я стал. Ум за разум зашел. Дружков себе завел: Володьку Косоглазого, Митьку Плюгавого — шулера и негодяя, Кольку Фигуриста. Все — отпетая сволочь. Не из местных, наезжали ко мне из города, когда мать была на работе. В нашем селе жили их родственники. Сначала играли в домино, затем в карты, под интерес. С того и началось… Выпивки, кражи. Ограбили магазин. И засыпались. Отсидел я свои два годочка, вернулся домой. Мать обрадовалась. Вечером только вышел прогуляться по селу — и братва тут как тут. Тоже вернулись. Отшил их. Не тут-то было. Угрожать стали. Пойдем шарашить, и все тут. Я отказался. Побили. Заставили идти на лафу. Хотел заявить в милицию, да так и не решился. Боялся. Из дому съехать тоже не смог. Мать пожалел. Обобрали мы кассу в сельпо. Поймали нас. Снова суд, снова лагерь. Отбыл, и вот я тут. На этот раз решил твердо, — вздохнул Матюк тяжело, — да вот не получается. Помогите мне, гражданин следователь.

— Куда же вас определить? — спросил я его.

— А хоть бы куда-нибудь. Я вас не подведу.

— В совхоз пойдете?

— С радостью, — не сводил с меня глаз Матюк.

Я снял трубку, набрал номер телефона директора совхоза Боярцева.

— Степан Петрович! Вам рабочие нужны? — и объяснил, кого хочу к нему направить.

— Не нужны нам такие, — пробасил тот в трубку.

— Возьмите. Парень горит желанием трудиться, но подведет, — стал я убеждать Боярцева.

Тот долго отнекивался. Наконец согласился при условии, если я напишу письмо.

— Хорошо, — ответил ему. — Напишу.

Пока я писал письмо, Матюк о затаенным дыханием следил за моей рукой.

— Вот вам письмо, — протянул я ему запечатанный конверт, — идите сейчас же к директору нашего совхоза, он все уладит.

Матюк вскочил на ноги, засунул письмо в боковой карман робы, застегнул его на пуговицу.

— Извините. Я у вас столько отнял времени. Я буду приходить к вам. Не возражаете?

— Пожалуйста, приходите, — разрешил я.

Матюк поблагодарил и ушел, а я задумался.

Да, бывает, что люди не верят судимым за воровство и другие преступления, руководствуясь тем, что, дескать, черного кобеля не отмоешь добела, не считаясь с иной народной мудростью: вера и гору с места сдвинет. Преступниками ведь не рождаются. По-разному у людей жизнь складывается. На все есть свои причины. Часто недоверие к человеку калечит его. Преступников, которых нельзя перевоспитать, не бывает. В каждом из них в большей или меньшей степени живут светлые начала. Надо только суметь подействовать на них. Действовать неустанно и постоянно везде — на работе, на улице, на лестничной площадке. Действовать на них словом, подкрепленным делом, действовать верой, действовать человечностью. Особенно человечностью, ибо человечность всегда мудрая, а мудрость всегда человечная.

Ровно через неделю Матюк появился в моем кабинете в костюме с иголочки, в белоснежной рубашке, при галстуке. Глаза его восторженно светились. Широко улыбнувшись, он поздоровался со мной и сообщил:

— Порядочек! Пришел доложить. Как и обещал.

— Садитесь, Павел Никифорович, рассказывайте, — пригласил его.

— Значит, пришел я к директору, но его не было. Подождал. Когда он приехал, пригласил меня к себе в кабинет. Прочитал ваше письмо, положил его на стол и стал смотреть на меня, — говорил уже Матюк спокойно, с достоинством рабочего человека. — «Не подведешь?» — спросил директор строго. «Не подведу», — ответил я, тоже не сводя с него глаз. Он тут же вызвал к себе заведующего отделом кадров и приказал: «Оформляйте. На работу и в общежитие». Тот, кадровик, начал было что-то возражать, но директор посуровел: «Я кому сказал! Оформляйте! И немедленно!» — Матюк улыбнулся. — Правильный мужик директор. Первые дни работал я на ферме. Вывозил в поле навоз. Дали мне денежный аванс. Питаюсь в столовой, живу в общежитии. С понедельника сяду на трактор, буду корм на ферму подвозить. He волнуйтесь за меня. Будет порядочек.

Слушая его, я тоже радовался за него, за себя и за коллектив, в который он попал. Прошла только неделя, а человека не узнать.

Матюк же делился своими планами:

— Я был в школе, хочу сдать экстерном за десять классов. Получу аттестат зрелости и поступлю в сельскохозяйственный техникум. Агрономом хочу быть. Жаль, столько лет выброшено из жизни, — вздохнул и грустно улыбнулся. Потом начал извиняться: — Засиделся я у вас, извините меня, в библиотеку мне нужно, книги кое-какие взять, а вечером в клуб, я ведь играю на баяне. До свидания!

Я крепко пожал ему руку, пожелал успехов, попросил заходить.

— Обязательно зайду, — пообещал Матюк.

А через несколько месяцев он перебрался из общежития на частную квартиру. Каждую пятницу наведывался ко мне «отмечаться», как он обычно говорил. Я его к этому не обязывал, но, правду сказать, хотел с ним встречаться. Интересно было наблюдать, как человек рождается вторично, входит в настоящую жизнь. Честную, рабочую жизнь.

Прошло два года. Матюк стал передовиком в совхозе, поступил в техникум на заочное отделение.

Когда я уже работал старшим следователем областной прокуратуры, он нашел меня в Днепропетровске. Зашел уже не сам, а с женой и дочкой.

— Специально к вам, Иван Иванович, доложить, — улыбнулся. — Это моя жена Лиза, а это наша дочурка Света. Сегодня получил диплом агронома. Фамилию жены взял. Теперь я Сергиенко. Не знаю, как отблагодарить вас за напутствие и поддержку.

— Все то, чего ты достиг в жизни, — обратился я как-то внезапно к нему на «ты», — и есть для меня наивысшая благодарность.

КОНЕЦ ФИРМЫ БЕНЯЕВА

Не знаю, согласятся ли со мной мои коллеги, но, по моему личному убеждению, больше всего неожиданностей, к тому же самых трудных, случается в нашей следовательской работе. И, как ни парадоксально, мы сами идем им навстречу, как локаторы, внутренне настраиваемся на них, готовы пожертвовать ради них личными планами, выходными, праздниками, покоем и отдыхом своей семьи. Как ни странно, но чем больше мы отдаемся этим неожиданностям, тем больше получаем от них, совершенствуя свое мастерство, обостряя мышление, тренируя характер, обогащая душу.

…Было это в пятидесятых годах. Собрался я провести отпуск в Крыму, побродить в горах: купил билет, уложил рюкзак, выработал маршрут. Мне уже виделись крутые каменистые тропы, палатка где-нибудь на скале. Ноздри мои уже щекотал аромат картофельного супа с тушенкой, перемешанный с запахом дыма от костра.

А в день отъезда меня вызвал к себе прокурор области Иван Ильич Громовой. Я волновался: что случилось? Неужели придется отложить отпуск?

— Садитесь, — Иван Ильич указал жестом руки на стул.

В эту минуту зазвонил телефон у него на столе.

— Да, да, — сняв трубку, ответил он кому-то. — Уже у меня. Нет, только что вошел. Сейчас будем говорить. Понимаю, понимаю. Думаю, и он нас поймет. Хорошо.

Я сразу определил: случилось нечто серьезное, и не видать мне ни моря, ни Крымских гор…

Иван Ильич положил трубку и обратился ко мне:

— Так что, вершины покорять собрались?

— Да, собрался. Люблю ходить туристскими тропами.

— Это очень хорошо, — откинулся на спинку стула прокурор. — Я, видите ли, тоже, да только ноги у меня израненные. Завидую вам… И билет уже взяли?

— И билет взял, и рюкзак подготовил. Кеды купил новые…

— Все это чудесно, — побарабанил пальцами по столу Иван Ильич. — Но отпуск ваш придется отложить на будущее… Есть серьезное дело. Правда, оно уже с бородой, но тем не менее… Принимайте его к производству и начинайте. А в отпуск пойдете зимой. И зимой можно походить в горах. Не правда ли?

— Раз надо, значит, надо, — запинаясь ответил я.

— Вот и хорошо, — обрадовался Иван Ильич. — Я так и знал. Сейчас доложу.

Он быстро набрал номер и, улыбаясь в трубку, доложил:

— Мы договорились. Принимает дело… Отпуск? Отгуляет зимой. Да, мы ему поможем. До свидания.

Положив трубку, Иван Ильич сказал мне:

— Позвоните начальнику ОБХСС города, пусть принесут вам дело.

Дело принесли через полчаса. К его обложке скрепкой был прикреплен чистый лист бумаги, на котором размашистым почерком написано: «Расследовать немедленно. Прокурор области Громовой».

Просмотрев дело, я узнал, что в течение многих лет в Днепропетровске несколько раз задерживали на рынке и в магазинах отдельных граждан, торговавших обувью, изготовленной кустарным способом. Кожа из лучших сортов и выработана на государственных кожевенных заводах.

Дело это велось дважды, и оба следователя приостанавливали его нераскрытым.

«Почему же оно вновь всплыло на поверхность после того, как пролежало в архиве почти три года?» — заинтересовался я.

Позвонил начальнику ОБХСС Тутову — не ответил. Прокурор тоже ушел, и я сам начал искать ответ на свой вопрос. Решил тщательно, страница за страницей, изучить дело. И чем глубже вчитывался, тем больше возникало всевозможных догадок, острых вопросов и проблем. Их необходимо систематизировать и проверить скрупулезно, без поспешности и суеты.

Каждое дело должно иметь свою систему: начало, развитие и конец как творческое завершение мастерства следователя. Но в этом деле системы не было. Расследование велось поверхностно, без интереса и настойчивости.

Изучив дело, я стал мысленно воспроизводить картину событий.

…В самом центре города, почти напротив главного входа в центральный парк, стоит старинный особняк с мезонином. Сложен он из красного кирпича. Имеет деревянную надстройку.

В течение последних семидесяти лет особняк продавался дважды. Сейчас принадлежит Беняеву Василию Андриановичу.

Когда проходишь мимо его больших окон, в глаза бросаются дубовые ставни на окнах, увитый дикой виноградной лозой балкон, островерхая, как башня, крыша и добротные двухметровые железные ворота, выкрашенные в зеленый цвет.

Ставни на окнах днем и ночью закрыты. А когда густые сумерки подкрадываются к ставням, в доме зажигается большая хрустальная люстра. Яркий свет от нее сверкающими искрами переливается на ажурных гардинах и нет-нет да и выплеснется на улицу сквозь щели в ставнях.

По ночам осторожно отпираются тяжелые ворота. Звенит цепь, глухо лает пес. Появляются и исчезают таинственные тени.

Кто они, эти люди? Что прячут за толстыми стенами особняка?

Никто не знает.

А поутру, чуть забрезжит рассвет, со двора выходит длинный и сухой старик. Медленно движется, опираясь на трость из красного дерева. Это хозяин дома Беняев. Он идет не спеша, чтобы отдышаться, оглядеться вокруг из-под нахмуренных бровей острыми, как буравчики, глазками.

Утренняя прохлада бодрит его моложавое тело, ветерок ласкает гладко выбритые щеки и длинную шею.

У перехода всегда пропустит транспорт, пешеходов, а затем идет и сам.

Ежели на улице появляется «поливалка», он подходит к водителю, упрашивает его получше полить «его улицу», обещая поставить магарыч.

Так каждое утро вместе с псом Джигитом Беняев ходит в парк. Там у него есть «собственная» скамейка. Он удобно усаживается, подставляя лицо первым лучам солнца, и погружается в полудрему.

Ровно через час в парк приходит домработница, расстилает на скамейке полотенце и выкладывает из сумки свежие помидоры, сырые яйца, творог, кефир… Беняев аппетитно и сосредоточенно ест, а домработница держит наготове салфетку, чтобы хозяин, окончив трапезу, тут же смог вытереть губы и руки. А Джигит, зачуяв еду, поднимает лохматую морду, двигает ноздрями, встает на задние лапы, ожидая лакомого кусочка. Хозяин, конечно же, не обижает своего телохранителя.

Кто же он, этот почтенный старец? Как жил, как трудился, на какие такие сбережения сейчас живет и содержит жену, дочь, домработницу?..

Чтобы согласовать вопросы оперативной работы, я решил пойти к комиссару — начальнику областного управления милиции Петру Александровичу Олейнику. Я так делал всегда, принимая к производству очередное дело. Петр Александрович всесторонне грамотный, обаятельный человек, все вопросы умел решать разумно, оперативно, любил во всем аккуратность и дисциплинированность. Много раз мне приходилось встречаться с ним по службе, особенно при выездах на ЧП, и я всегда чувствовал себя при нем уверенно, надежно.

— Ну, прочитал дело? Есть какие-нибудь зацепки? — вопросительно взглянул на меня Петр Александрович, как только я перешагнул порог его кабинета.

— Пока многое неясно, — ответил я. — Нужна ваша помощь.

— Поможем, — пообещал Петр Александрович. — Я уже дал указание Тутову. Пять человек тебе хватит? Если мало, проси еще — не откажу. Нам необходимо в самое короткое время вывести на чистую воду расхитителей кожтоваров.

Мы вместе наметили и обсудили ряд оперативно-следственных мероприятий, выяснили все вопросы. Петр Александрович дал мне ряд ценных советов.

Тут же я позвонил начальнику ОБХСС, чтобы узнать, нет ли чего нового о деле Беняева.

Анатолий Васильевич ответил, что днями задержали с кожтоварами и готовой кустарной обувью некоего Заровского, но пока что от него ничего не добились. Твердит одно и то же: купил у неизвестных лиц. Мне в помощь Анатолий Васильевич выделил трех своих лучших оперативников: Чуднова, Коваленко и Сокуренко. Пообещал помогать и своим личным участием.

Когда ко мне пришли Чуднов, Коваленко и Сокуренко, я объяснил, что дело у нас очень сложное. Беняев хитрый и коварный. Его голыми руками не возьмешь. Нужны доказательства, веские и неопровержимые. Сейчас необходимо установить, откуда Беняев получает кожтовары. Он долгое время жил в Одессе, потом переехал в Днепропетровск. Я предложил товарищам начать поиски с Одессы — может, оттуда и тянутся эти ниточки.

— У меня есть данные, — сообщил Чуднов, — что он наведывается в Одессу. Наверное, есть у него там старые дружки.

— Если есть, то найдем, — уверенно произнес Сокуренко.

Договорились так: Чуднов едет в Одессу, Коваленко наблюдает за особняком Беняева, а Сокуренко занимается проверкой сапожников-частников.

Кроме этого, мы решили освободить из КПЗ задержанного Заровского и тоже понаблюдать за ним. Может, он наведет на след.

Расследование дела Беняева началось. Прошло десять дней, как Чуднов уехал в Одессу. За это время я поднял все материалы и дела о спекуляции кожевенными товарами, изготовленными кустарным способом. Таких дел оказалось более десяти. В делах не было установлено, откуда брались дефицитные дорогостоящие мягкие и жесткие кожтовары, кто в Днепропетровске изготовлял обувь кустарным способом.

Все, кого задерживали на рынке с поличным, в один голос твердили: «Купил, мол, у неизвестного мужчины, мне не подошли по размеру, вот и продаю».

Вывод напрашивался один: где-то существуют нелегальные обувные мастерские.

Я вызвал к себе Коваленко.

— Ну, что нового?

— Глухо. Беняев сидит, как наседка в гнезде. Заровский тоже притаился. Никто к нему не ходит.

— И ночью? — спросил я. — И в выходные дни?

— Не знаю. Ночью и в выходные дни глаз нет, — развел руками Коваленко.

Мне это не понравилось. Возможно, у них именно в это время разворачиваются события. Обводят они нас вокруг пальца. Нужно немедленно перестроиться.

— Я доложу руководству, — пообещал Коваленко.

Вечером пришел ко мне Сокуренко. Еще с порога отрицательно покачал головой.

Просидели мы с ним до полуночи. Наметили новые мероприятия, продумали новые версии.

На следующее утро я вызвал к себе специалистов и предъявил обувь, изъятую при задержании Заровского.

— Кустарного изготовления, — в один голос заявили они.

— А штамп артели «Коопобувь» на подошве? — возразил я.

— В артели штамп треугольный, а здесь круглый. Подделка, — категорически заявил эксперт бюро товарной экспертизы Менайло.

«Значит, нужно искать и круглый штамп», — подумал я.

— Это еще не все, — усмехнулся Менайло. — На подошве в торцовой части остались следы от клейма штамповочной машины. — И он показал мне чуть заметные зазубрины на подошве. — Подошва с нашей обувной фабрики номер девять.

— Может, обувь фабричная? — засомневался я.

— Ни в коем случае, — возразил Менайло. — Смотрите, подошва прибита березовыми гвоздиками полуторным витком. На фабрике же деревянные гвозди не применяются. Обувь изготовил один и тот же мастер.

— Значит, кожа похищена? — уточнил я.

— Конечно. У частников штамповочных машин нет. Они бывают только на больших предприятиях.

— Может, эту обувь изготовили в экспериментальной мастерской фабрики?

— Исключено, — твердо заявил Менайло. — Я знаю эту мастерскую. Она оснащена новейшей техникой.

Исходя из этого, я заключил, что в городе орудуют две группы преступников. Одна занимается хищениями кожтоваров из обувной фабрики, а другая из этой кожи изготавливает модельную обувь и реализует ее среди населения.

Преступные группы, представляя собой разветвленную и хорошо организованную сеть, с одной стороны, наносили большой урон государственному производству, с другой стороны, затемняли сознание множеству людей, вовлекая их в свою преступную паутину.

Вопрос серьезный и сложный. Надо предпринимать решительные меры по разоблачению преступников. Одних усилий следователя здесь недостаточно. Требовался комплекс мер, оперативных действий.

Изучив «приключения» Заровского, я задал себе несколько вопросов. Один из них — главный: почему ему в течение пяти лет прощали? Задержат с обувью и отпустят. В его объяснениях, приложенных к делам, было одно и то же: «Я инвалид войны, тяжелой работы выполнять не могу, так и перебиваюсь. Куплю, продам — и есть на хлеб. Много мне не надо…»

Почему в деле нет справки ни о его болезни, ни об инвалидности? Почему ему все слепо верили?

И я решил заняться этими вопросами сам.

Послал запрос о Заровском в военкомат. Оттуда незамедлительно ответили: Заровский в Великой Отечественной войне не участвовал.

— Вот тебе и инвалид! — воскликнул я в негодовании.

По «ВЧ» я навел справки о судимости Заровского. Вскорости получил официальный ответ: Заровский, он же Паршак, он же Иконников, был осужден как бандит в 1920 году, за мошенничество и конокрадство его судили в 1932 году, за кражи и спекуляцию — в 1941 году.

Я немедленно вызвал к себе работника ОБХСС Запару, который задерживал и отпускал Заровского, и спросил, что он может сказать о нем.

— Больной, он, инвалид войны. Рукой почти не владеет.

— Откуда вы взяли, что он инвалид войны? — строго спросил я.

— Так это все знают. Раньше он попрошайничал. Сейчас нет. Торгует помаленьку… Он и документ показывал. Вторая группа у него, — с сочувствием объяснял Запара.

Я показал ему документы, разоблачающие Заровского.

— Не может быть! — не верил своим глазам Запара. — Ведь я лично видел у него пенсионную книжку с круглой печатью.

— Значит, липовая, — твердо сказал я. — Просмотрели вы, Петр Григорьевич.

— Выходит, просмотрел, — огорченно вздохнул Запара. — Виноват.

После долгих раздумий я решил произвести у Заровского обыск. Позвонил Тутову и попросил, помимо Запары, выделить мне еще кого-нибудь в помощь. Анатолий Васильевич пообещал.

На другое утро пришли к Заровскому с обыском.

— Опять терзаете мою душу, опять моя морда кому-то не понравилась! — злобно выкрикнул Заровский.

— Чего окрысился? — оборвал его Запара. — Ну-ка, выкладывай кожтовары, обувь и документы.

Заровский сразу же резко погасил в себе желчную вспышку и квелым голосом произнес:

— Какие товары? У меня их век не было! Обувь — пожалуйста! Вчера купил в универмаге. Смотрите — фабрики «Скороход».

— Дайте ваши документы, — потребовал я.

Заровский долго рылся в шкафу, затем в комоде, наконец снял со стены икону и извлек оттуда пенсионную книжку, паспорт и справку о последней судимости.

— Где вам назначили пенсию? — спросил я.

— Там черным по белому написано, — буркнул в ответ Заровский.

— Это не ваша книжка! — медленно и громко произнес я. — Печать на фотокарточке не совпадает!

— Как это не моя? — вспылил Заровский. — Ну, оторвалась карточка, и я ее приклеил клейстером.

— Это мы проверим, — пообещал я ему.

Обыск мы производили долго, не спеша осматривали каждый уголок, каждую вещицу. Добра в большущем кирпичном доме Заровского — как меда в июльских сотах. И стены, и полы везде: в прихожей, гостиной и трех спальнях — в коврах. Импортные гарнитуры, два холодильника, старинное пианино…

— Удивляетесь? — ходила следом за нами жена Заровского. — Круглые сутки вертимся как белка в колесе. То курочку, то яичко продадим… Кабанчика выкармливаем ежегодно. Мясо и сало нам, печеночникам, не подходит, продаем.

Обыск подходил к концу, но желаемого результата пока не было.

Осмотрев дом, мы перешли в подсобные помещения, а их было немало: чулан, погреб в подвале, сарай для дров, курятник, хлев.

— Кабанчика хлебом кормите? — спросил Запара, увидев куски хлеба в корыте.

— Может, прикажете объедки в магазин сдавать? — огрызнулся Заровский.

Осматривая подвал, я обратил внимание на мешок, видимо фабричный. На нем виднелись полустертые цифры «81836».

— Откуда у вас этот мешок? — спросил хозяина.

— Не помню, — буркнул тот, косясь на жену.

— Мы заберем его. Высыпайте картофель, — распорядился я.

— Пожалуйста. Чего мне бояться. Сам бог видит: я инвалид, какой из меня добытчик и работник…

После обыска мы зашли в прокуратуру.

Запара достал из портфеля мешок, разостлал его на столе.

— Мешок багажный, много раз стираный, но номер сохранился, — обрадованно произнес. — Надо проверить на станции: а вдруг он станет нам ключиком, — вскинул на меня вопросительный взгляд Запара.

— Правильно, — одобрил я его инициативу. — Вот тебе и поручение. Завтра с утра пойдешь в багажное отделение. Надо сверить номер по книгам учета.

К полудню следующего дня Запара справился с поручением и принес мне документы.

— Цифры на мешке не случайные, это регистрационный номер поступившего багажа, — возбужденно стал объяснять.

— Кто получил товар? — поинтересовался я.

— Шофер артели «Коопобувь» Бердиев, согласно доверенности. Надо его срочно допросить.

— Допросить?! — переспросил я. — И что же? Он скажет: «Да, я получил товар и завез его в артель». Что вы будете делать в таком случае?

Запара помолчал, подумал, а потом, слегка покраснев, ответил:

— Без риска в нашем деле нельзя.

— Согласен, — ответил я, — но риск этот должен быть оправданным.

В это время в кабинет вошел Чуднов.

— Приветствую вас! Какие проблемы обсуждаете? — Краснолицый, всегда улыбающийся Чуднов сразу внес оживление в нашу атмосферу. — Я прямо с вокзала, по телефону не мог доложить, — обратился он ко мне. — Вот, полюбуйтесь. — Чуднов развязал мешок и вытащил оттуда фанерный ящик.

— Посылка? — спросил Запара.

— Так точно. И от кого бы, вы думали? — Глаза у Чуднова лукаво блеснули. — От самого Беняева! — выпалил он.

— Неужели? — смотрел я с удивлением на ящик, читая обратный адрес: «г. Днепропетровск, площадь Шевченко…»

В посылке были мягкие и жесткие кожевенные товары.

— Ну молодец! Вот и доказательства! Как тебе это удалось? — с восторгом спросил Запара.

— Удалось, — улыбнулся Чуднов. — Искал задержанных с обувью и напал на след. Установил старых дружков Беняева. Интуиция подсказала.

— И кто они?

— Прокофьев Степан, Вилиус. Беняев поддерживает с ними связь, — стал рассказывать Чуднов. — Я вышел на них и хотел допросить. Направил повестки — не пришли. Тогда я решил сам поехать к Прокофьеву. Он набычился, слова не вытянешь. Как вдруг явилась жена его, Авдотья. Увидала меня с ним за столом и набросилась: «Нового барыгу нашел? На, возьми! Это последняя! Придет еще одна — в милицию отнесу». И поставила передо мной на стол вот эту посылку. Я прочитал обратный адрес, вызвал соседей и вскрыл ящик. Вот и все. Затем Авдотья рассказала мне о связях мужа с Беняевым. Короче, ОБХСС Одессы начало дело.

— Ну, а Прокофьев? — спросил я.

— Признался. Выдал дружков. Сделали у них обыск. Нашли кожтовары и подпольную мастерскую по изготовлению обуви.

— Молодцы, а вот мы топчемся на месте, — вздохнул Запара.

— Ага, чуть было не забыл, — спохватился Чуднов. — Письмо Прокофьеву от Беняева, — протянул мне свернутый вчетверо лист бумаги. — В посылке было.

«Здравствуй, Степан! — писал Беняев разборчивым, похожим на женский, почерком. — Поклон тебе и семье! Получай очередное. Не задерживай деньги. Достану еще — вышлю. Ну, будь здоров! Не кашляй! 2200 рублей шли немедленно».

— Что же будем делать дальше? — спросил Запара.

— Нанесем визит Беняеву, — ответил я.

— А чего тянуть, основания уже есть, — поддержал меня Чуднов.

— С обыском пойдем в воскресенье утром, — уточнил я свое решение.

— В выходной день? — удивились оба.

— Да, — улыбнулся я. — Полагаю, что Беняев принимает «гостей» или ночью, или в воскресенье. Вот мы и проверим.

Два дня мы готовились к обыску. Все было продумано до мелочей, учтены все постройки в усадьбе, где могли быть ценности, возможные тайники.

Когда в воскресенье утром мы подошли к дому Беняева, там уже все бодрствовали. Сам хозяин, опираясь на трость, шел с крыльца нам навстречу.

В несколько минут все выходы из особняка мы перекрыли. Я, Чуднов, Запара, понятые и два эксперта из бюро товарных экспертиз зашли в дом.

— Что за делегация в такую рань? — деланно удивился Беняев.

Я предъявил ему постановление на обыск и арест имущества.

— По какому праву? — возмутился Беняев. — Что вы хотите у меня, инвалида, найти? Я буду жаловаться! Это произвол!

К нему подключились дочь, домработница Суховей.

Я попросил всех Беняевых собраться в одной комнате и сидеть тихонько, не мешать нам.

Беняев не стал больше спорить и велел своим домочадцам собраться в прихожей.

Начали обыск.

Ценные вещи: хрустальные изделия, фарфор, меха, ковры, ювелирные изделия — осматривали с участием экспертов. Эксперты называли артикулы и стоимость. Богатства у Беняева были несметные.

Нас интересовало одно: откуда такое баснословное богатство у этих тунеядцев? Пачки и целые пуки денег мы находили везде: под матрацами, в комоде, в вазах, среди книг в шкафу и даже в холодильнике.

— Денег, как говорят, куры не клюют, — возмущались понятые.

— О! Посмотрите, какой документик Беняев бережет, — протянул мне Запара в золоченой рамочке документ со свастикой.

«…Выдано, — переводил я с немецкого на русский, — господину Беняеву… комендатурой… на частное предприятие…»

— Папеньку силой заставили обшивать офицеров, — подскочила ко мне дочь Беняева Мальвина.

В кладовой мы обнаружили тайник, а в нем разную кожу для обуви, двести пар подошв фабричной рубки.

— Откуда это у меня? — взялся за голову Беняев.

— Не ваши? Кто же вам их подсунул? — спросил, улыбаясь, Чуднов.

— Ей-богу, не мои, сном-духом не знаю, — разводил руками Беняев.

— Странно! Вы что, дом сдавали в аренду? — вмешался в разговор Запара.

— Нет, не сдавал, — ответил Беняев.

— Нехорошо, Василий Андрианович, обманывать. Нас ведь провести трудно, — пристально посмотрел я на Беняева.

— Ну не помню, богом клянусь вам, не помню, откуда они, эти кожи, — немного изменил он свою версию.

— Придется вспомнить. Не забывайте, что чистосердечное признание суд учитывает при вынесении приговора, — подошел к нему Запара.

В это время один из понятых воскликнул:

— Смотрите, собака таскает по двору деньги!

Все бросились к окну. Действительно, Джигит держал в зубах наволочку, рассыпая вокруг пачки денег.

Мы выбежали во двор. Увидев чужих людей, собака оставила свое занятие, бросилась к нам и зарычала.

— Уберите собаку, — обратился к Беняеву Чуднов.

Через несколько минут все выяснилось: во время обыска во двор вышла Мальвина с наволочкой, набитой деньгами. Она спрятала ее в собачью будку, а Джигит, не поняв ее замысла, выволок наволочку во двор и раструсил деньги по всему двору.

В наволочке было спрятано одиннадцать тысяч рублей.

Время шло, а мы все еще не закончили обыск в доме. Большинство ценностей хранилось тут где попало и как попало: под толстым слоем пыли в углу свалены дорогие картины; старинные книги в кожаных переплетах, отделанные серебром, валялись на полу, на подоконниках, на лежанке.

В двенадцать часов дня к Беняевым кто-то громко постучал.

Открыв дверь, мы увидели Заровского.

— О, заходите, заходите. Мы вас ждем. Что у вас в портфеле? — улыбнулся Запара.

Заровский, поняв ситуацию, хотел бежать, но дверь уже была заперта. В портфеле у него оказалось двадцать пар кожаных подошв фабричной рубки.

— Откуда у вас подошвы? — спросил я.

— Нашел, гражданин следователь. Нашел, и все тут. Слыхал, Беняев принимает, вот и принес. Не думайте, что я вор. Давно завязал. Вот вам крест! — торопливо закрестился он.

Я распорядился отправить его в камеру предварительного заключения.

Не прошло и часа, как в дверь снова постучали. Явился новый слуга Беняева — Симахин из Павлограда.

С ним разговор был коротким. Симахин сознался во всем. Он сапожник. В течение трех лет покупал у Беняева мягкую и жесткую кожу. Подтверждая свои показания, Симахин выложил на стол триста сорок рублей.

Я позвонил старшему следователю прокуратуры Карпову и попросил его подробно допросить Симахина, а затем выехать с ним в Павлоград и произвести у него обыск.

Только под вечер мы закончили обыск дома Беняева. Необходимо было еще осмотреть подвал, чердак и сарай. Чтобы ускорить обыск, я решил разгруппировать участников обыска. Запару с одним понятым послал на чердаке производить обыск, Чуднова с другим понятым — в подвале, а я с третьим понятым стал осматривать сарай.

Сарай был превращен в мусорную свалку. Под самое незастекленное окно навалены кучи хлама.

— Здесь и смотреть-то нечего, — шепнула мне понятая.

— Папенька давно собирается ломать сарай, да все руки у него не доходят, — сообщила Мальвина, следуя за нами.

Я же не мог повернуться и уйти. Внутреннее чутье останавливало меня. Поднял палку и стал ковыряться в мусоре.

— Что вы там ищете? Не золото ли? — с ехидной улыбкой спросила Мальвина.

Не обращая на нее внимания, я поднимал тугие, сбитые временем пласты мусора. Внезапно наткнулся на бережно упакованный бумажный тюк. Разрезав, веревки, вытащил оттуда пачку пятидесятирублевок.

— Ха! — сверкнула на меня глазами Мальвина. — И везет же вам. Если бы я знала, давно бы этот мусор перерыла.

— А теперь нам придется вычищать ваши авгиевы конюшни, — усмехнулся я и, позвав милиционеров, предложил вытащить весь хлам из сарая. Таким образом мы еще обнаружили более восемнадцати тысяч рублей.

Обыск уже подходил к концу, и мне пришла в голову мысль еще раз на всякий случай пройдись по комнатам дома. Первым делом подошел к роялю и обратил внимание на то, что одна его ножка по цвету не совпадала с другими: была не черной, а фиолетовой.

Наклонившись, я стал тщательно ее рассматривать.

— Что, снова клад нашли? — тенью за мной ходила Мальвина.

— Клад не клад, а ножку придется отвинтить, — уверенно усмехнулся я.

— Ну, это уже безобразие! Не дам портить инструмент! — встала на дыбы Мальвина.

К ней подключился Беняев.

— Не волнуйтесь, граждане, — успокоил их Запара. — Мы все сделаем аккуратно.

Рояль подняли и повернули боком, я повернул ножку вправо, и она отсоединилась.

Мои подозрения оправдались. Фиолетовая ножка легко снималась и развинчивалась, в тайнике ее хранились золотые монеты.

— Мы и не знали, — в один голос заявили Беняевы. — Купили рояль лет тридцать тому назад. Видимо, владелец спрятал.

Из боковины рояля я вытащил связанные в рулон куски белой бумаги и газеты, которые использовались для снятия индивидуальных мерок с ноги заказчиков. Каждую мерку сопровождала фамилия заказчика.

— Доказательства сами лезут нам в портфель, — подмигнул мне Чуднов.

— Но ведь это делалось в трудные годы немецкой оккупации, — с обидой произнес Беняев.

— Что вы говорите, гражданин Беняев. Взгляните-ка на газеты! — возразил Запара.

Действительно, газеты были за последние три года.

— Что же здесь удивительного? — упирался Беняев. — Приходится подрабатывать на кусок хлеба.

— А кожтовары где берете? — спросил Запара.

— На рынке, милый человек. Там их хоть пруд пруди. Вот там бы следовало вам тряхнуть хорошенько, а над бедным стариком грешно глумиться.

— Время приспеет — тряхнем, — пообещал Запара.

Составив соответствующий документ об обыске, мы арестовали Беляева.

…В камере Беняев вел себя неспокойно: вскакивал с кровати, бегал из угла в угол, потом снова укладывался, часами лежал с закрытыми глазами, бормоча что-то себе под нос. То становился в угол и, постанывая, начинал молиться. Потом садился на кровать и, загибая пальцы на левой руке, перечислял своих старых одесских дружков, тех, кого сам обманывал, и тех, кто его обманывал.

Время шло. Стены камеры не расступались по мановению волшебной палочки, и Беняев притих, впал в задумчивость.

О чем он думал? Строил планы своего освобождения? Или вспоминал прошлое, те времена, когда ему впервые так повезло…

Только началась война, его повесткой вызвали в военкомат. Не пошел. Лег в больницу. Сумел добыть справки о болезни. Явился на комиссию жалким, корчась от боли.

— Печень у меня, — стонал, закатывая глаза.

— Хворь другая у тебя, — улыбнулся один из членов комиссии. — Но все-таки придется еще раз проверить.

Анализов проверять не довелось. Немец подступал к городу. Наши войска отошли. Город словно вымер.

А Беняев ожил. Мотался с женой по магазинам, тащил мешками соль, спички, консервы — все, что на глаза попадало.

Когда порядком подчистил магазины, принялся и за квартиры тех, кто эвакуировался. Брал все: книги, ковры, стулья, картины, посуду, меха, инструменты, обувь, гвозди…

Когда в город вошли гитлеровцы, Беняев принял на квартиру эсэсовского обер-лейтенанта и через него добился разрешения на частное предприятие, развернул обувную мастерскую. Вначале у него было два сапожника, а затем стало шесть. Сам он, конечно, не брался за молоток. Оформлял заказы, снимал мерку, определял фасон. Фирма Беняева расширялась. Деньги сначала тоненьким ручейком, а потом и рекой потекли в его карман.

Пришел конец гитлеровской оккупации. Беняев загнал свою мастерскую в подполье и притаился. Но жажда к наживе изъедала его, руки чесались заняться старым делом. А тут и время свое сыграло. Трудно было стране. Не хватало промышленных товаров, плохо было с обувью. Этим-то и воспользовался Беняев. Вновь заработала его фирма. Сапожников разместил в разных концах города. Выдавал им кожтовары, выписывал заказы. Готовая обувь поступала к тете Маше по кличке Заноза, и та ставила на них штамп артели «Коопобувь», передавала «саранче» — так называл Беняев своих сбытчиков, а те «шли в люди». Деньги за проданную обувь отдавали Занозе.

Один раз в неделю, как правило ночью, Беняев приходил к Занозе и забирал деньги. Сапожникам за работу платил сам наличной суммой.

Когда же в городе была восстановлена обувная фабрика, Беняев наладил свои связи с некоторыми грузчиками, и те, пользуясь свободным выездом на автомашинах, вывозили из фабрики похищенные стельки, подошвы, другие детали и продавали Беняеву.

На другой день, когда я приехал в тюрьму и попросил привести Беняева, вид у него был помятый, глаза мутные. Зашел в кабинет ссутулившись, поддерживая одной рукой брюки. Не поздоровавшись, сел. Отвислая нижняя губа его дрожала.

— Чего надулись? — спросил я.

— Не виновен я, — брюзгливым тоном ответил он. — Роковая ошибка. Умру в тюрьме — ответите за меня.

— А мне думалось, вы начнете с признания, — пошутил я.

— В чем я должен признаться? — вспыхнул Беняев и глянул на меня зверем. Потом, уже тише, добавил: — Даже к старости у вас нет уважения.

— Со здоровьицем у вас порядок. Вас проверял врач. Симулируете, Беняев.

— Крест даю — печень вздутая. Ночь не спал. Кильку съел — чуть было душу богу не отдал, — юлил он.

— Ладно, будет вам. Скажите, какой у вас трудовой стаж? — задал я ему первый вопрос.

Беняев не сразу ответил. Посидел, подумал, почесал мизинцем подбородок и лишь тогда промычал в ответ:

— Знаете, из памяти вон выскочило. Ну, к примеру, в двадцатые годы приказчиком был.

— Где?

— В лавчонке, — криво улыбнулся он.

— Приказчик в счет не идет, — строго сказал я.

— Еще вот вспомнил — ремонтировал сапоги красногвардейцам.

— Небось, вы тогда работали у себя дома? — поинтересовался я.

— Безусловно. Вывеска была: «Всех дел мастер».

— Вот оно как! Частником были?

— Да, да. В период нэпа. Потом нас объединили в артель. Но какой из меня-то артельщик, — остался дома, делал мелкий ремонт. Правда, клиентура слабенькая, но на хлеб зарабатывал, перебивался.

— Ничего себе перебивался, — не смог я сдержаться от возмущения. — Не перебивался, а наживался. Как клещ, высасывал чужой труд.

— Не смейте так говорить обо мне! — вздыбился Беняев.

— Эх, Беняев, Беняев, — не сводил я с него глаз. — Скажите, какую пользу вы принесли нашему обществу? Задумывались ли вы когда-нибудь над этим?

— Была польза. Обслуживал население. Платили ведь, кто сколько мог. А деньги… разве человек от денег может отказываться, — заискивающе улыбнулся Беняев.

Я встал из-за стола, прошелся по камере. Как объяснить этому самоуверенному, сжигаемому неуемной алчностью и привыкшему к паразитической жизни пауку, что он не жил настоящей жизнью и — страшно подумать — даже знать не будет, что значит жить по-настоящему, той жизнью, которую ты сам делаешь с каждым днем лучше, той жизнью, которая делает тебя самого с каждым днем лучше.

— Вы прошли мимо жизни, Беняев, — только и сказал ему с горечью. — Люди за это время страну нашу сделали передовой в мире, а вы со стороны, словно в замочную скважину, подсматривали за жизнью, дрожа в своей келии, как суслик.

— Зачем вы так? — с обидой произнес Беняев. — Я тоже жил старался как мог. Не строили же люди социализм босиком. Подавай им обувь. Вот я и снабжал их. В артель не пошел из-за болезни…

— Какой же вы больной, если систематически занимаетесь кражей кожевенных товаров на фабрике и в артели, — наступал я на Беняева.

— Вы меня поймали на фабрике?

— На фабрике не поймали, к сожалению. Но вы принимали похищенные оттуда кожевенные товары и реализовали их, а деньгами делились с теми, кто их выносил из фабрики.

— Я этого не делал, — огрызался Беняев. — Связь с фабрикой и артелью мне не пришьете. Что касается найденного у меня сырья, так я купил его на рынке. Откуда я мог знать, что оно ворованное, на нем же нет штампа. Отпустите меня, печень беспокоит. Больной я человек.

— Больной? Сейфы грузить не больной был, вспомните-ка Одессу… — оборвал я Беняева.

— Откуда вы знаете? — с недоумением уставился он на меня.

— Знаем. И о золоте, которое вы скупали у цыгана. И о бриллиантах. Дружки ваши часто вас вспоминают, — тиснул я его фактами.

— Корешков моих нет в живых. Зря меня берете на пушку, — возразил Беняев.

— Не хороните их преждевременно. Здравствуют оба: и Степан Прокофьев, и Вилиус, — не спускал я с него глаз.

— Слух прошел, что умерли, — промямлил в ответ Беняев.

— И посылки ваши с кожтоварами они благополучно получали. Правда, последнюю посылку им не довелось реализовать. Мы перехватили ее на квартире Прокофьева.

— Перехватили? Это провокация! Скажите, я посылку подписывал?

— Нет, не вы, и письмо тоже писали не вы, то есть оно под диктовку написано.

— Который час? — внезапно спросил Беняев.

— А куда вам спешить? В камере ваше место никто не займет.

— Пора обедать. У меня режим. После — часок отдыха, — деловито произнес он.

Я не стал возражать. Режим есть режим.

Беняева увели. Я тоже ушел вслед за ним.

Возвратившись из тюрьмы, я стал изучать письмо, привезенное Чудновым из Одессы. Почерк был явно женский. Я еще раз просмотрел всевозможные записи, выполненные семейством Беняевых, но даже похожих почерков не нашел. «Кто же подписывал посылку и писал письмо?» — ломал я себе голову битый час.

В раздумье я не заметил, как открылась дверь и в кабинет вошла женщина, худенькая, рыжеволосая, с веснушками.

— Здравствуйте, товарищ следователь! Я к вам.

— Садитесь, пожалуйста. Слушаю вас.

— Это правда, что Беняева арестовали?

— Да, — кивнул я головой.

— Так вот, я хочу кое-что рассказать… Моя фамилия Разумная, — невесело улыбнулась она и густо покраснела. — По просьбе Беняева я писала за него письма, оформляла и отправляла посылки в Одессу… Пошил мне туфли. Денег не взял, сказал, мол, услуга за услугу. Что там было в посылках, я не знаю. Всего шесть штук отправила. Теперь подумала: а вдруг там что-нибудь опасное было. Вот и пришла.

— На чьи фамилии отправляли посылки, помните?

— Да, конечно. Две посылки Вилиусу, а четыре Прокофьеву.

— Вы сами ходили к Беняеву?

— Нет. Он приносил посылки ко мне домой. Мой муж об этом знает. Он может все подтвердить.

— Это ваше письмо? — показал я Разумной письмо, изъятое у Прокофьева.

— Мое. Писала я, а Беняев диктовал. Что-то здесь нечистое, правда? — робко и доверительно спросила женщина.

Я промолчал.

— Меня засудят? — испуганным голосом спросила Разумная, расценив по-своему мое молчание.

— За сообщение большое спасибо. Мы вас ни в чем не обвиняем, — ответил я ей. — Если еще что-нибудь вспомните, приходите.

Утром ко мне зашел Карпов и выложил на стол мешок с кожтоварами.

— Изъял в Павлограде, — доложил. — На них штамп девятой обувной фабрики. Изъял у Семахина и Гавкуна. Через них вышел и на других перекупщиков кожтоваров.

— Значить, Беняев снабжал товарами многие города, — подводил я итоги.

— Выходит, так, — утвердительно кивнул Карпов.

В тот же день был произведен обыск у шофера артели «Коопобувь» Бердиева.

Бердиев долго запирался, выкручивался, а потом признался, что перевозил кожтовары со станции, а часто по указанию мастера цеха артели Потожана завозил товары на Лиманскую улицу и там их сгружал с грузовика и складывал в сарае. Помогал ему какой-то инвалид, фамилии его не знает.

Когда я уже заканчивал допрос, позвонил Тутов и сообщил, что в Красноповстанческой балке обнаружены три мешка с кожтоварами.

— Вблизи жилые дома есть? — спросил я его.

— Должны быть. Точно не знаю. Я туда послал Чуднова.

— Наступили мы им на мозоль, — сказал я Тутову свое предположение. — Боятся ответственности, вот и выбрасывают.

— Не Бердиев ли это сделал? — выразил свое предположение Тутов.

— Давайте оставим их на приманку. Ночью придут хозяева, и мы их задержим, — предложил я.

— Поздно. Мешки нашла одна старуха и распустила свой длинный язык… Я дал Чуднову указание доставить мешки в управление. Пригласим специалистов и осмотрим. Может, хоть какие-то следы найдем, — вздохнул Тутов.

— Хорошо, действуйте, — согласился я.

И следы нашли: на одном мешке имелась надпись «Саф. С. Т.»

Попробуй-ка угадай фамилию — Сафронов, Сафонов, Сафин…

А в это время Запара был занят Бердиевым. Водитель наотрез отказался показать сарай, в который выгружал кожтовары. Вообще Бердиев вдруг заартачился, стал показывать неправду, сбивать всех с толку.

Обстоятельства по делу усложнялись. Я собрал оперативную группу. Заслушав коротко информации ее участников, дал новые указания, и товарищи разъехались по своим местам. Со мной остался только Чуднов.

— Какие ваши планы на дальнейшее? — спросил я его.

— Прежде всего необходимо установить, кому принадлежит мешок с надписью, — начал он. — Я поручил Запаре выбрать карточки на всех Сафроновых, Сафоновых и тому подобных. Нам известны инициалы, это облегчает работу.

— Бердиев говорил, что владелец сарая — инвалид, без ноги, — вспомнил я.

— И это очень важно, — сказал Чуднов. — За несколько часов отыщем владельца мешка.

Но пришлось нам затратить на это не часы, а почти целую неделю. Мешок принадлежал некоему Сафонову, по, к нашему огорчению, сам Сафонов исчез. Его жена, отпетая спекулянтка, заявила нам: «Не знаю, куда уехал. Мы разошлись».

Объявили розыск Сафонова. Время летело, а мы снова остановились на одном месте. Меня мучила неотвязная мысль: не упустил ли я чего-нибудь самого важного для дела, самого существенного. Поэтому я снова и снова проверял каждый свой шаг, обдумывал версию, вместе с товарищами делал выводы — нет ли ошибки. В одну из таких минут и вскочил ко мне в кабинет Запара.

— Нашел! Подпольное производство нашел, — с улыбкой воскликнул он. — На Караваевской улице есть частный домик. В тот домик часто заходили мужчины, но до вечера не выходили. А вечером выходили со свертками. Я обошел домик дважды. Никакой вывески. Постучал — не открывают. Зашел с понятыми, а там — целая бригада из семи человек, сапожные столики. Обуви навалом. Я опечатал дом, а хозяина — сюда. Ожидает в коридоре.

— Пригласи, — сказал я.

Вошел мужчина лет пятидесяти, маленький, круглый, с лысой, как бильярдный шар, головой.

Я пригласил его сесть, попросил назвать фамилию.

— Кусин, гражданин следователь, — ответил басом мужчина. — Иван, по батюшке Егорович, года рождения тысяча девятьсот первого.

— Судимый? — спросил я.

— Как же, как же. Было маленько. За недостачу. Три годка отсидел.

— Чем занимаетесь?

— Днем частным делом, а вечером сторожую в бане. Просто так, не для наживы.

— Значит, вы содержите частную мастерскую?

Кусин поежился, будто его блоха укусила.

— Ну какая же это мастерская! Собратья приходят для усовершенствования мастерства. Шьем себе, но, конечно же, не отказываем и другим. Всем нужна обувь со скрипом.

— Патент имеется?

— Нет, мы же чуть-чуть. Какие у нас доходы? Полтинник в день.

— Говорите правду. Это ведь беняевское заведение, чего хитрите? — пристально и прямо глядя ему в глаза, спросил я.

Кусин заерзал.

— Да. Он тоже в нашей компании. Но он не держатель. Нет, нет. Боже упаси! Ей-богу!

Мы поняли, что раскрыли беняевское заведение, которое так долго искали, и, прекратив допрос, срочно выехали на квартиру к Кусину.

Обыск занял много времени. От Кусина мы вывезли почти целую машину кожевенных товаров, заготовок и готовой обуви. Там же мы изъяли и подложный штамп артели «Коопобувь», книги заказчиков.

Допросили всех сапожников этой фирмы, и все они в один голос заявили, что хозяином данного заведения является Беняев. Они же опознали и Бердиева, который доставлял сюда сырье.

А еще через неделю мы задержали и Сафонова. От того тянулись связи на обувную фабрику и в артель «Коопобувь».

Вскоре было установлено, что Заровский являлся основным организатором поставки кожтоваров. Сафонов — хранитель казны, Мальвина — распространитель заказов, начальник цеха артели «Коопобувь» Потожан — комбинатор, а сам Беняев, по кличке Поп, — держатель заведения.

Я решил еще раз допросить Беняева.

Прошло немного более трех месяцев, как мы арестовали его. На допросах он уже вел себя скромно, говорил тихо, слезливым голосом.

— Я много понял, да поздно. Ушли мои годы. Немощный я, боюсь, не протяну долго. И зачем мне было копить столько… Как крот, света белого не видел, ни дня, ни ночи не знал, а что толку… Конфискуют ведь все… а меня в тюрьму… Дочку жалко… Не скажете, сколько мне дадут? — вскинул он на меня глаза.

— Не знаю. Суд решит, учитывая ваше раскаяние, — ответил я.

— Возьмите подписку и отпустите на несколько дней, ну хотя бы на денечек, — жалобно юлил он.

Я отрицательно качнул головой.

— Вы совершили тяжкое преступление, причинили огромный ущерб государству и обществу и должны содержаться под стражей.

— Ущерб я возмещу. У меня денежки еще имеются… Припрятаны. Не нашли вы. Отпустите! — Глаза Беняева лихорадочно заблестели.

— Напишите записку своей жене, пусть она выдаст их нам, — предложил я ему.

— Она не найдет. Я так закопал, что сам черт не отыщет.

— Тогда нарисуйте схему, и мы сами найдем и внесем их в Госбанк, — посоветовал я.

— Не согласен, — криво улыбнулся Беняев. — Я должен это сделать сам, собственными руками.

«Хитер, бестия, — подумал я. — Ищет повод для встречи с Мальвиной? Да, пожалуй это так».

Решили все-таки доставить Беняева домой. Хоть и рискованно, но необходимо. В конвой подобрали надежных, опытных оперативных работников и в субботний день доставили Беняева домой. Он все время норовил потолковать с глазу на глаз с дочкой. А для видимости лазил под кровать, спускался в подвал, подымался на чердак. Мы ни на миг не оставляли его, ходили следом. Уже почти два часа водил он нас за нос.

— Так где же ваши деньги? — спрашиваю его.

— Выскочило из головы, родимые, — застонал Беняев. — Клянусь богом, затемнение какое-то нашло на мою голову.

— Собирайтесь, Беняев, повезем вас обратно, нечего тянуть время, — решительно сказал я.

— Ой-ой, — вдруг схватился он за правый бок. — Приступ, мне плохо, плохо… лечь надо, — открыл он рот и закатил глаза.

— Ой папенька! Голубчик! Что они с тобой сделали? — запричитала Мальвина. Все семейство Беняевых заголосило и бросилось к нему.

— Хорошо, ложитесь, — разрешил я.

— Ах, папенька мой, пожалей нас, не умирай, — стала на колени Мальвина и протянула к нему руки.

На мгновенье одна рука Беняева дернулась и застыла. В узкие щели между пальцев другой руки, которой были прикрыты глаза, он наблюдал за нами.

— Прикидывается, холера, — шепнул мне Чуднов.

— Пусть полежит. Ты же присматривай за ним. А я пойду осмотрю чулан, — распорядился я.

Следом за мной вышла Мальвина, стала жалобно упрашивать:

— Отпустите папеньку. Не дайте умереть ему в тюрьме. Пожалейте нас.

Через минуту-две выскочил ко мне Чуднов.

— Вот, Беняев хотел передать жене, — подал скомканный клочок бумаги.

Я развернул его и прочел: «Мальвочка! Сходи к тете Маше и забери пакет. На адвоката приберег…»

— Так вот почему вас тянуло домой, — обратился я к Беняеву. — Номер ваш не пройдет. Нас нельзя обмануть.

Беняева вывели к машине, он попытался что-то сказать Мальвине, но мы ему помешали.

— Где живет тетя Маша? Ее просит отец на свидание, — обратился Чуднов к Мальвине.

— Мария Петровна Лапша? — переспросила Мальвина и тут же запнулась.

— Да-да, о ней говорил отец, — подтвердил я.

— Она живет на Игрени, — наконец поверила мне Беняева. — Это папина дальняя родственница. Я могу провести вас к ней.

— Не беспокойтесь, мы сами найдем, — ответил Запара.

Мы с Чудновым сели в машину и поехали на Игрень.

Лапша копалась в огороде. Увидела нас и шмыгнула к соседке. Чуднов за ней следом.

— Петровна! Куда же вы? Мы к вам в гости! — громко крикнул.

— Милости просим! — деланно улыбнулась Лапша.

Мы зашли в дом, отрекомендовались, и я тут же предложил ей выдать нам пакет, который оставил ей Беняев.

— Какой пакет? Не давал он мне никакого пакета. Что вы выдумываете? — сделала она удивленный вид.

— Гражданочка Лапша, не годится людей обманывать! — строго, сказал Чуднов. — Ведь сам Беняев послал нас к вам.

Лапша, прищурив глаза, внимательно посмотрела на меня.

— Да, да, — подтвердил я. — И велел отдать его нам.

— Беняев мне ничего не оставлял, — все еще колебалась Лапша.

Тогда я, прикрывая часть текста, показал Лапше записку.

— Знаком почерк?

А что он пишет?

— Читайте!

«Пакет на адвоката приберег», — прочла Лапша и, как подкошенная, опустилась на стул.

— Ничего я не знаю и знать не хочу, — всхлипывая, произнесла она. — Честно жила — и на тебе, отыскался родственничек. Я с его махинациями не связана.

— Ну, где же пакет? — подступил к ней Чуднов.

— У соседки, — призналась наконец Лапша.

— Пошли к ней, — предложил Чуднов.

— Нет ее дома. — Лапша вытерла передником покрасневшие глаза. — В город уехала. Вернется поздно вечером.

— Смотрите, Петровна. — Чуднов поглядел ей пристально в глаза. — Лучше говорите правду. Иначе придется отвечать за скрытие похищенного.

— Ей-богу, правда, извините ради бога меня, глупую старуху. Побоялась сразу признаться.

Оставалось одно — ждать. Чтобы убить время, я подошел к стене и стал рассматривать фотокарточки в добротной деревянной рамке.

— Ого, какой молодец у вас здесь Беняев! — воскликнул я, обращаясь к хозяйке. Беняев был сфотографирован во весь рост у подставки с цветами.

— Да то давнишняя, — подошла и хозяйка поближе. — При немцах фотографировался. А вот, — указала на выцветшую, совсем блеклую фотографию, — из Одессы. Василий Андрианович служил там у немца. Вы думаете, он родичался раньше со мной? Где там… Когда ему наступили на хвост, тогда и меня нашел. Не хотела я брать этот чертов пакет. Деньги мне пообещал за хранение…

— Вы знаете, что в пакете? — спросил Чуднов.

— Как же знать, коли он сургучом заклеен.

— И Беняев вам не говорил, что в нем?

— Ей-богу, не знаю. Скрытный больно он. Посмотрите сами, — искренне ответила Лапша.

Соседка вернулась домой, когда уже стемнело.

Лапша, завидев свет в ее доме, не мешкая сообщила нам.

— Кого там леший принес? — спросили нас за дверью низким голосом.

— Открой, Клавдия, — попросила Лапша.

Лязгнул засов, дверь открылась.

— Клава, люди за пакетом приехали, отдай им, — сказала Лапша, представив ей нас.

— Не они мне его давали. Ты принесла, ты и распоряжайся им как хочешь, — буркнула она, сунув пакет Лапше в руки.

Чуднов пригласил понятых, и мы вскрыли пакет. Там оказалось двенадцать пятирублевых золотых монет царской чеканки, на восемь тысяч облигаций трехпроцентного займа, шесть колец с бриллиантами.

Через два дня я предъявил Беняеву фотографии всех ценностей, обнаруженных в пакете, который хранился у Лапши и на который столько надежд он возлагал.

— Вы меня ограбили! Это нечестно! Необъективно ведется следствие! Даже на кусок хлеба не оставили, обобрали до нитки!

— Не печальтесь, Беняев, все это на ваше.

— Как? Я нажил… Вот этими мозолями…

— Нажили вы, но преступным путем. Деньги, облигации, золото, бриллианты, имущество возвратим государству, а вас судить будем. А как же иначе, Беняев! Возмездие неотвратимо!

Передав дело в суд, я ушел-таки в очередной отпуск. Крымские горы ждали меня.

АВТОБУСНЫЙ БИЛЕТ

Было около полуночи, когда мне на квартиру позвонил заместитель начальника уголовного розыска областного управления милиции Александр Маркович Бандурко. Извинившись за беспокойство в столь позднее время, он сообщил, что на окраине города Орджоникидзе в кустарнике возле гаражей частных владельцев автомашин был обнаружен мужчина в крайне тяжелом, бессознательном состоянии. Кто-то проломил ему череп. По дороге в больницу он скончался. По предварительному заключению местных товарищей из прокуратуры и милиции, убийство совершено с целью ограбления. У пострадавшего вывернуты все карманы. Личность пострадавшего не установлена из-за отсутствия документов. На месте происшествия никаких следов. Товарищи из Орджоникидзе просят нашей помощи.

Я сразу же собрался ехать.

— Хорошо, — ответил Александр Маркович. Сейчас же за тобой заеду.

С Бандурко мы работали давно. С ним распутали ее одно сложное дело, и я был рад, что именно он едет со мной.

В Орджоникидзе приехали к трем часам. В городском отделе милиции нас ожидали, и мы с ходу начали знакомиться с материалами дела. Из материалов явствовало, что преступление совершено средь бела дня, удар нанесен по голове в затылочной части каким-то тяжелым предметом округлой формы и что пострадавший был пьян. Нашел его некий гражданин Степан Ильич Зимин, возвращавшийся с семьей из загородной прогулки.

Сведения, конечно, были скудные, и мы начали думать, как их расширить, с чего начать.

И пришли к выводу: перво-наперво необходимо установить, кто потерпевший, откуда он. Не оставляли надежду и на то, что, может, кто-нибудь заявит в милицию об исчезновении человека. Однако полагаться на это полностью нельзя.

Коротая время до утра, я еще и еще раз просматривал материалы предварительного расследования убийства, перечитывал протокол осмотра места происшествия. И чем больше вчитывался, тем больше он мне не нравился. Слишком уж он был кратким, без подробного описания места происшествия и прилегающей к нему местности. И главное — не бывает так, чтобы преступление не оставило следов. Следы, конечно, могут и растаять, и стереться, и исчезнуть, но не всегда и не все. Обязательно не все.

Я поделился своими мыслями с Александром Марковичем, и мы решили рано утром поехать на место происшествия и сделать осмотр.

Мучительно долго тянулось время до рассвета.

К утру небо стало белесовато-серое, с низко навислыми темными тучами. Мы боялись, чтобы не пошел дождь, — следы может смыть.

Но вот стаи туч начали багроветь, побагровело и небо — занималась заря. На травы легла обильная роса — дождя не будет, и мы заспешили к месту происшествия.

От лужи крови на земле осталось лишь бурое пятно, за ночь кровь впиталась в землю. Действительно, на первый взгляд никаких улик, никаких следов. Но я не спешил с выводами. Присел на корточки и стал внимательно рассматривать лужу крови при помощи лупы. Обратил внимание на небольшой, почти квадратный клочок бумаги, приставший к земле. Почему он здесь? Имеет ли он какое-нибудь отношение к делу? И тут же вспомнил, что у потерпевшего были вывернуты карманы. Значит, этот клочок бумаги мог выпасть из кармана, когда его выворачивали. Я бережно поднял находку, осторожно вытер: это не просто бумажка, а автобусный билет.

— Смотри, — показал я его Бандурко. — Этот билет может нам пригодиться.

— Вполне возможно, — согласился Александр Маркович.

С помощью лупы я определил номер билета — 12 431, серию — ЮП и цену — 80 копеек. Цена свидетельствовала о том, что билет был на автобус межрайонного сообщения. Это уже информация для размышления и поисков.

Теперь меня интересовал второй, не менее важный вопрос — орудие убийства. Как значилось в протоколе обследования места происшествия, потерпевшему был нанесен удар по голове предметом округлой формы. Что же это могло быть? Как найти? Во что бы то ни стало найти надо. И тут мне вспомнились данные экспертизы о наличии алкоголя в организме пострадавшего. Напрашивался вывод: накануне происшествия пострадавший пил. И пил, вероятно, не сам, а с тем, кто его убил. «Все ясно, — решил я про себя. — Его ударили бутылкой». Продолжая осмотр, я вскоре наткнулся в кустах на осколки битого стекла. На одном из осколков увидел обрывок этикетки, на котором можно было разобрать надпись «Зубровка». Я собрал все осколки и осмотрел их под косыми лучами солнца. Отпечатков пальцев не обнаружил, но под лупой увидел бурые точечки, словно высохшие капельки крови. По тому, как было рассыпано стекло, я пришел к выводу, что удары наносились лежачему человеку. Под одним кустом я заметил примятую траву. Расправив и перебрав ее по травинке, нашел там объедки: кусочек хлеба, кожуру от луковицы и кусочек сала со шкуркой. Эта улика навела нас на мысль о том, что ел здесь человек сельский, судя по пище. Автобусный билет свидетельствовал о том, что человек этот был приезжий. Стало быть, искать его нужно за пределами города.

Уже был подписан протокол осмотра, когда ко мне подошел мужчина и представился Зиминым. Это он нашел потерпевшего под кустом и сообщил в милицию.

— Товарищ следователь… я бы хотел с вами поделиться кое-какими соображениями.

Мы отошли в сторонку.

— Когда я подходил сюда, — жестом руки Зимин указал на место преступления, — в направлении гаражей бежал мужчина. Как-то не обратил я тогда на него внимания, но одну деталь запомнил: очки на нем. Даже не сами очки, а стекла, большие, что ли. В них как-то по-особенному отразились лучи заходящего солнца.

Я поблагодарил Зимина за сообщение, а он тут же предложил:

— Мне бы хотелось вам помочь. Может, я тут поспрашиваю людей, авось кто-то да видел того очкастого. Никак, знаете, не могу успокоиться. Скорее бы найти того гада, что способен на такое.

После осмотра мы собрались в горотделе. Посовещавшись, решили: я утром присутствую при вскрытии трупа, а Александр Маркович возглавит поисковую группу, которая должна побывать в домах, расположенных вблизи частных гаражей. Необходимо выяснить, кто был у гаражей в период между шестнадцатью и двадцатью часами. Кроме того, необходимо установить владельцев автомашин в этих гаражах и переговорить с ними.

Вскрытие трупа производил тот же эксперт, который выезжал на место происшествия.

— Пострадавшему был нанесен удар бутылкой, — заявил он, извлекая из раны мелкие осколки бутылочного стекла.

Таким образом, моя версия, что орудием убийства послужила бутылка, полностью подтвердилась. Кроме этого, анатомированием было подтверждено, что потерпевший накануне ел сало, лук, хлеб, а также употреблял спиртное.

Из морга я отправился в автобусный парк. Перебрав груды папок с документами — посменными отчетами кондукторов, нашел-таки интересующие меня сведения.

Два месяца тому назад кондуктору Евдокии Крисань были выданы в подотчет шестьсот билетов в рулонах. Среди них был и тот, который я нашел на месте происшествия, № 12 431. Огорчило меня только то, что Крисань после смены, не отчитавшись, уехала в Запорожскую область. Ее отпустили в связи с болезнью матери.

Медлить было нельзя, и я, узнав домашний адрес матери Крисань, сразу же уехал следом в село Медвежье. Но там Крисань не оказалось — уехала за лекарством в Запорожье. Ожидать мне пришлось чуть ли не до десяти вечера.

Вернувшись из Запорожья и увидев у дома матери меня, Евдокия Крисань испугалась.

— Что… снова что-то натворил? — еле проговорила она. — Вчера домой приполз с радиоприемником. Транзисторный. Утром участковый забрал. А тут еще телеграмма от мамы… я уехала. Ну что, скажите, мне с ним делать?

«Может, ее муж?» — пронеслось в моих мыслях, и тут же внутренний голос ответил: «Нет, навряд ли». Я объявил Евдокии о цели своего приезда, показал ей билет.

Евдокия покрутила в руках его и вернула обратно.

— Нам выдавали белого цвета, а этот… — запнулась она.

— На цвет не обращайте внимания. Постарайтесь вспомнить, где именно на линии вашего маршрута вы продали этот билет, — попросил я.

— Минуточку, сейчас я посмотрю свои черновые записи, — ответила Евдокия и вышла в другую комнату. Вскоре вернулась с блокнотом в руке.

— После каждого маршрута я записываю номер последнего проданного билета, — сказала она, просматривая записи в блокноте. — Этот билет я продала в Михайловне в восьмом часу утра.

— А скажите, пожалуйста, не ехал ли тогда с вами мужчина в военной фуражке с черным околышком? — спросил я.

Подумав, Евдокия ответила:

— Может, и ехал. В воскресный день людей ведь битком.

Проанализировав эти сведения, я пришел к единственному выводу, что личность пострадавшего нужно устанавливать в селе Михайловке.

В прокуратуре меня ожидал сюрприз. Там все уже взяли себе на вооружение версию о том, что убийство совершил Федор Крисань, муж Евдокии. Я вызвал к себе участкового Рябошапко.

— Не сомневайтесь, он на грани признания, — стал меня уверять участковый. — Только деталей не помнит… так это яснее ясного — пьян был в стельку. Необходимо срочно сделать у него обыск… И приемник у него ворованный…

— Какие же у вас доказательства? — перебил я его.

— Очевидцы имеются. Его и Суслика Николая видели у гаражей.

— В котором часу?

— Я точно не скажу… Кажется, в двенадцать. Поговорите с ним, он все расскажет.

— Хорошо, пригласите.

Через несколько минут Рябошапко зашел с Федором Крисанем.

Я попросил Рябошапко выйти, а Крисаня пригласил сесть.

— Что же вы натворили? — обратился я к Федору, как только Рябошапко закрыл за собой дверь.

— Участковый говорит, будто бы я убил какого-то мужика, — вздохнул он. — Только мне не верится. Как я мог убить человека… За что? Целые сутки ломаю голову, а вспомнить ничего не могу. Ну, был возле гаражей — не отрицаю и помню… Ну, выпивал с Сусликом… Ремонтировал ему мотор… магарыч распили… Но что было дальше, не помню, хоть убейте… Провал в памяти… Участковый говорил, что я убил… Неужели убил? — спрашивал он не то меня, не то себя, испуганно тараща глаза.

— Идите, Федор Абрамович, домой, — разрешил я ему. — И бросьте пить. Водка вас к добру не приведет.

— А что скажет участковый, он ведь меня арестовал, — остановился Крисань на пороге.

— Идите, идите! — повторил я. — Никто вас не арестовывал. Пить меньше надо.

— Это правильно, — понурившись, вымолвил Крисань. — Голову мне оторвать мало за это пьянство.

Крисань ушел, а в кабинет вскочил Рябошапко.

— Вы его отпустили?

— Да, он к делу не причастен, — строго произнес я.

— Как же? Он ведь признался, — не отступал Рябошапко.

В это время зашел Александр Маркович. Догадавшись, о чем у нас идет речь, он поддержал меня.

— Как же так? — не сдавался Рябошапко. — Возле гаражей был? Был. Пьянствовал? Пьянствовал… Разве этого мало?

— Возле гаражей-то он был. Но когда? — спросил я Рябошапко. И сам ответил: — С двенадцати до четырнадцати часов. А когда совершено убийство?

Рябошапко молчал.

— В двадцать часов. В это время Крисань уже был дома. А обнаружили потерпевшего Зимины на закате солнца. Посмотрите-ка в календарь, в котором часу это бывает, — обратился я к Рябошапко.

Тот перевернул листок календаря и прочитал:

— Закат солнца в двадцать один час три минуты.

— Поищите-ка вы лучше людей, которые в самом деле могли быть у гаражей в интересующее нас время и могли видеть кого-то на месте преступления, — сказал я Рябошапко.

Александр Маркович горячо меня поддержал.

— Слушаюсь! — отчеканил Рябошапко. — Разрешите идти?

— Вы Суслика нашли? — спросил я его.

— Был у него, но он не ночевал дома.

— Поищите еще, да хорошенько, — велел Александр Маркович.

Часа через полтора Рябошапко доставил к нам Суслика — маленького, худенького человека с острым носиком и черными глазками-пуговками. От испуга у него дрожали и руки, и губы, и голос.

— Ну, выпивал я с Федором… Сидели допоздна. Потом я закрыл гараж, и мы пошли домой… Помню, вроде к нам приставал какой-то мужик, и я его толкнул… Но бутылкой не бил… Честное слово, не бил. Ни я, ни Федор…

— Где ваш радиоприемник? — остановил я его.

Суслик скривился, почесал за ухом и ответил:

— А шут его знает… Где-то потерял.

Мы отпустили Суслика.

В конце дня ко мне в кабинет вошел Зимин.

— Я нашел хлопца, который видел у гаражей двоих: одного в очках, а второго в военной фуражке.

— Где он? — обрадовался я. — Ведите его сюда.

Мальчику было лет десять — белобрысый, курносый.

Переступив порог кабинете, мальчишка впялился глазенками в меня и быстро заговорил:

— Я гулял там, у гаражей, и видел, они выпивали и громко говорили… Один в очках, мордастый такой, а другой в военной фуражке с черным околышем. Увидев меня, тот, что в очках, сказал: «Иди, иди, чего тебе здесь надо?» Я и пошел.

Расспросив все до мелочей у мальчика, я поблагодарил его и Зимина и проводил их. На душе у меня было спокойно и тепло. Так всегда со мной бывает, когда встречаю таких людей, как Зимин, — наших добровольных помощников, соратников в борьбе со злом и преступностью.

Утром мы с Александром Марковичем собрались было уже ехать в Михайловку, как вдруг наши планы резко поломались. За завтраком мы вспомнили интересную деталь: метров за сорок от места происшествия расположена детская площадка — два колышка забиты в землю и между ними натянута сетка. Мы подумали, что мальчишки там, вероятно, играли дотемна и могли видеть тех, кто выпивал неподалеку. Решили немедленно пройти по всем дворам, прилегающим к гаражам.

И с ходу наткнулись в одном дворе на «кучу малу» — мальчишки дрались за мяч.

— Так не годится, а еще футболисты! — тихонько подошел к ним Александр Маркович.

Мальчишки вскочили на ноги, отряхиваясь и рассматривая нас. Мы представились и спросили, не играли ли они в воскресенье в футбол на своем стадионе у гаражей.

— Играли, — дружно ответили мальчишки. — С ребятами из соседнего двора. И выиграли у них с крупным счетом. Теперь они собираются дать реванш.

— Молодцы, — похвалил их Бандурко. — А теперь припомните, пожалуйста, не видели ли вы возле гаражей двух мужчин. Одного в военной фуражке, а другого в очках.

— Видели, видели, — наперебой, как птенцы, загалдели мальчишки. — Они выпивали под кустом.

— И приемник возле них играл, — подбежал ко мне самый маленький. — А когда мы шли домой, я слышал, что как раз передавали последние известия.

Показания мальчишек подтвердили нашу версию и помогли точно определить время пребывания неизвестных мужчин у гаражей и их приметы.

Мы обратились за помощью к художникам, и те со слов нарисовали портрет человека в очках, подозреваемого в убийстве.

Юные футболисты подтвердили сходство рисунка с человеком в очках, которого они видели у гаражей.

Мы перефотографировали рисунки и раздали фотографии работникам милиции, общественникам, поставив перед ними задачу: найти этого человека.

Прошли сутки напряженного поиска, но результатов никаких.

Мы решили ехать в Михайловку, расположенную в ста километрах от Орджоникидзе. Выехали рано утром и за полтора часа были там.

Михайловка — село большое старинное. На его территории два колхоза, и мы для удобства разделились на две группы. Александр Маркович с участковым райотдела милиции Волощуком вызвались искать подозреваемого мужчину в очках, а я с сотрудником уголовного розыска Прозапасом — установить владельца автобусного билета, то есть пострадавшего.

Председатель сельсовета и председатели колхозов пообещали помочь нам в поисках, выделить своих людей: активистов, коммунистов и комсомольцев.

Полдня мы с Прозапасом бродили из одного двора в другой, расспрашивая людей, кто в их колхозе носит летом военную фуражку.

Наконец-то одна старушка сообщила нам, что не в селе, а на хуторе живет тот парень, что всегда ходит в военной фуражке.

Не мешкая, мы сразу же отправились на хутор. Там было всего лишь шесть хат, и мы начали с первой от поля хаты. Хозяев не оказалось дома, дверь заперта. Пошли ко второй. Попросили воды напиться. Хозяйка предложила нам холодного молока. Мы не отказались, охотно выпили. В доме было чисто, уютно. Пахло мятой и любистком. Хозяйка пригласила нас в горницу. Мое внимание привлекли фотографии, что украсили собой всю стенку между окон.

Когда я подошел ближе, чтобы рассмотреть их, то еле сдержался от крика. На одной из фотографий увидел пострадавшего, который сидел у вазы с цветами рядом с хозяйкой. Он был в военной фуражке. Глазами я подозвал к себе Прозапаса и попросил его о случившемся сразу не говорить хозяйке. Хозяйка тоже подошла к фотографиям и стала объяснять нам:

— Это Сидор Ильич, мой муж. Погиб на войне. Только ушел — похоронка. Думала, не выживу, — уголочком белой косынки вытерла набежавшую слезу и продолжала, дотрагиваясь пальцем до стекла: — Это вот мой старшенький… Тоже погиб… Вслед за отцом… ушел и нет по сей день. Куда я только не писала, приходит один ответ: «Пропал безвестно». А это средний. — Пальцы женщины, словно шелковые, дотрагивались до холодного стекла. — Тоже не вернулся. Сложил голову на белорусской земле… Партизанил… Остался младший… Вот мы с ним, — указала она на парня в военной фуражке. — Слава богу, хоть он со мной. Одна надежда на него: старость мою присмотрит.

— А где он сейчас? — не выдержал мой коллега.

Хозяйка вдруг умолкла и посмотрела на нас какими-то невидящими глазами. Что-то думала она, что-то связывала и не могла или не хотела связать в своих мыслях.

Черты лица ее как-то стерлись, я видел только большие, очень большие глаза. Эти глаза увеличивались по мере того, как она всматривалась в нас.

— Поехал в город и, наверно, остался погостить у тетки, моей сестры, — медленно и еле слышно произнесла она. — А что случилось? — вырвалось из самой груди ее.

— Мужайтесь, Серафима Павловна! — не мог я молчать дольше. — Сына вашего нет в живых…

Женщина словно окаменела, лицо ее побледнело, как у мертвеца.

Мы помогли ей сесть, дали глотнуть воды. Наконец она произнесла:

— Вася, сыночек, и ты меня оставил…

Больше она не причитала, не голосила, молча слушала нас. Ни единая черточка на лице ее не дрогнула, только слезы бежали ручьем по сухим морщинистым щекам.

Мы оставили ее на соседей, а сами поспешили искать, немедленно искать убийцу. Душу жгли глаза этой матери. Я до сих пор их вижу — они как потухшие угольки, подернутые мертвым пеплом.

— Осталось непроверенных два человека, — сказал Александр Маркович. — Давайте вместе зайдем к ним, а потом и в сельсовет.

По дороге я рассказал о матери погибшего, настроение мое передалось всем, и мы шли молча, углубленные в себя. Никто из нас даже не заметил, как мимо прошел мужчина. Поняли это, когда нас уже догнала мелодия из транзистора. Оглянулись. Или он почувствовал наши взгляды, или так уже совпало, но мужчина тоже оглянулся.

— Смотри, он! — дернул меня за руку Александр Маркович.

Точно с рисунка, перефотографированного нами, смотрел на нас мужчина. Только очки у этого в черной оправе.

Мы вернулись к нему, остановили и представились.

Услышав, кто мы, мужчина весь напрягся, аж белки глаз покраснели, но виду не подал, только быстрым каким-то лихорадочным взглядом окинул ребенка, который спал в коляске, и еще крепче стиснул свою руку на ручке коляски.

— Как ваша фамилия? — спросил его Бандурко.

— Радченко.

— Чей у вас приемник?

— Мой. Купил в воскресенье в городе…

— А точнее? — наступал на него Александр Маркович.

— Я же вам сказал… Этого мало? Проверьте в магазине… И паспорт имеется… — проворчал Радченко.

В это время заплакал ребенок, он наклонился к нему, взял на руки.

Мы осмотрели радиоприемник.

Сомнения наши совсем развеялись — это была «Селга», тот приемник, который мы искали.

— Вы знаете, что нам нужно говорить правду? — напомнил ему Александр Маркович.

— Знаю. Признание смягчает вину, — буркнул Радченко. — Знакомо. Я ведь сидел. Но это не значит, что вы должны меня в чем-то подозревать. — Радченко бережно уложил ребенка в коляску.

— А где Василий? Вы ведь были вместе? — теперь я задал ему вопрос.

Радченко опешил. Снял очки, стал протирать запотевшие стекла. Руки у него дрожали. Лицо налилось кровью.

— Какой Василий? Никакого Василия я не знаю, — глухо ответил он.

— Ну как же не знаете? Вас видели с ним вместе в магазине и у гаражей, — напомнил Александр Маркович.

— А, Васька? Иванков? Так бы и сказали! — криво улыбнулся Радченко. — Были мы с ним в магазине вместе, потом разошлись. Я уехал домой, а он ушел к тетке… Там родственница его живет.

Мы переглянулись с Бандурко, обменявшись единым мнением, и молча пришли к выводу: преступник — Радченко, его нужно задержать. Но не здесь, на улице. Я предложил, чтобы Радченко повел нас домой и показал паспорт на транзисторный приемник.

Радченко ничего не оставалось, как согласиться.

Дома, как я и предполагал, он паспорта не нашел. Сказал, что не помнит, куда его сунул.

Тогда я объявил, что мы будем искать сами.

— А ордер у вас на обыск есть? — окрысился Радченко.

— Все есть, — успокоил его Александр Маркович.

Я, пригласив понятых, вынес постановление на обыск.

В квартире паспорта на радиоприемник мы не нашли, но зато обнаружили брюки Радченко, на которых имелись следы застиранных бурых пятен.

— Это я кроля забивал и выпачкался, — объяснил он.

— Проверим, — пообещал ему Александр Маркович. — Экспертиза все покажет.

Паспорт на радиоприемник мы нашли в туалете. Был наколот на гвоздик.

На основании вещественных доказательств мы задержали Радченко и немедленно выехали с ним в Орджоникидзе.

Радченко отказывался давать показания, пока не получили результатов экспертизы. Было подтверждено, что на брюках Радченко кровь одной группы с кровью Иванкова. Мальчишки, видевшие Радченко с Иванковым, признали Радченко.

Но и после этого он не перестал изворачиваться, лгать самым бессовестным образом, выставляя версию о том, что, дескать, Василий сам напал на него, и он, защищаясь, ударил его бутылкой.

— Вы и обворовали его, защищаясь? — спросил я.

— Я взял только приемник, на время… Думал — подержу немного и верну.

— Не думали, Радченко, — оборвал я его. — Не думали и тогда, когда вычистили карманы Василия Иванкова, не думали, когда взяли приемник, не думаете и сейчас вернуть все ему, ибо знаете, что убили его, за что и станете перед судом.

Content

Иван Василенко
КОНЕЦ ФИРМЫ БЕНЯЕВА
Записки следователя

СЛОВО К ЧИТАТЕЛЮ

ПЕРВОЕ ДЕЛО

ДВОЕ С ОБРЕЗОМ

ЦИФРЫ НА ГАЗЕТЕ

ЧЕРЕЗ ГОДЫ

ПРОПАВШИЙ БЕЗ ВЕСТИ

СКОЛЬКО ВЕРЕВОЧКЕ НИ ВИТЬСЯ…

ВЕРИТЬ ЧЕЛОВЕКУ

КОНЕЦ ФИРМЫ БЕНЯЕВА

АВТОБУСНЫЙ БИЛЕТ